Николай Павлович Задорнов

Война за океан

КНИГА ПЕРВАЯ

Петровская коса

Глава первая

В КАЗАРМЕ

— Подобин, на пост! — услыхал матрос сквозь сон голос унтер-офицера Салова.

Иван Подобин быстро сел на нарах, вытянул жилистые руки, напрягаясь всем телом, словно силясь что-то стряхнуть с себя. Руки гнутся плохо, и «шкура» как задубела. «Как меня нынче одолело! — думает Подобин, — не цинга ли подбирается? Прилег соснуть перед вахтой и заспался». Унтер-офицеру пришлось потрясти Ивана за плечи.

Салов — низкий и плотный, светло-русый, стрижен ежом, с маленькими карими глазами, с веснушчатым лицом в мелких, частых морщинах. Он попал в экспедицию с брига «Охотск», который разбился здесь, в заливе Счастья, осенью прошлого, 1850 года и вытащен на берег. Команда осталась в экспедиции.

Унтер-офицер не уходил, ожидая, не придется ли еще раз будить.

В казарме душно и жарко. Два светильника с фитилями в жиру освещают нары со спящими людьми.

Недавно поужинали, многие улеглись, слышен храп, а иногда стоны. Кости у людей ноют: расчищали пост, откапывали из-под снега пушки и дома, занесенные позавчерашней пургой до крыш. Вокруг поста навалили валы больше чем в сажень.

У края чисто вымытого и выскобленного ножами стола горит свеча. На чурбане сидит рослый рыжеватый казак Парфентьев в матросской рубахе и шьет себе ичиги. Казаки экспедиции одеты в морскую форму. Парфентьеву завтра ехать на реку Амур через залив и горы — прямой дорогой в Николаевский пост. Непрерывно люди назначаются ездить туда и обратно.

Подальше нары перегорожены холщовыми и цветными занавесками. За ними живут семейные.

Слышно, скрипит зыбка. Матрена Парфентьева, высокая, худая, изможденная женщина, еще молодая, со скуластым лицом и карими глазами, качает ребенка и то напевает ему песенку, то ругает и грозит выбросить собакам. Старуха мать толкует с низкорослой смуглой соседкой — женой казака Беломестнова. Иногда в их разговор вмешивается Матрена.

Еще одна женщина — Алена Калашникова, — крепкая, молодая, со скуластым румяным лицом и коротким прямым носом, домывает пол. Она полуразогнулась, чтобы перевести дух, и обтирает потный лоб сгибом голой до локтя руки, а в другой держит мокрую тряпку над ведром и поглядывает с любопытством, как мучается, не оборя сон, сосед Иван. Она выскребла пол метлой с песком. У печи на веревке сушатся портянки, а на плите рядами, один на другом, — валенки и торбаса[1], меховые чулки, ичиги, все ступнями к горячей печке.

Заметив, что Алена смотрит, Иван Подобин несколько приободрился. Салов пошел дальше.

Алена, сунув босые ноги в валенки и придерживая на груди концы накинутого на голову платка, подхватила ведро с помоями. В дверях она столкнулась с молодым матросом Фоминым, несшим полную охапку березовых дров. Фомин взглянул на Алену исподлобья. Та прыснула и кинулась в дверь.

Из-за занавески выглянул муж Алены, матрос Мокей Калашников, назначенный недавно коком. У него черные усы под толстым вздернутым носом и брови черные и мохнатые. Лицо широкое и смуглое. Спросонья Мокей самодовольно и мельком глянул вслед жене, потом перевел взор на Фомина, который, стоя на коленях, укладывал дрова у печки. Обычно суровое лицо Мокея смягчилось и приняло насмешливое и презрительное выражение.

Иван Подобин нашел на веревке свои портянки, а у печи — валенки и обулся. Надел черную суконную рубаху, а поверх нее — полушубок и подпоясался потуже.

Вдоль одной из стен — стойка с ружьями. Матрос взял свою кремневку.

— Иван! — окликнули его с нар.

Скуластое лицо матроса Конева, старого приятеля и сослуживца, появилось из полутьмы.

У Конева белесые брови и узкие хитроватые глаза. Подобин и Конев вместе вышли из Кронштадта на бриге «Байкал» под командованием Невельского, побывали в Англии, обошли вокруг Горна, стояли в Южной Америке, справляли рождество на Сандвичевых островах[2] у гавайского короля, потом пришли на Камчатку, оттуда пошли на устье Амура, искали вход в реку. Конев, идя на шлюпке, заметил первый, что из бухты несет течение, и так открыли Амур. С тех пор прошло более двух лет, и вот уже вблизи входа в огромный амурский лиман на юге Охотского моря, на песчаной косе, отходящей от материка, Подобин и Конев зимуют на Петровском посту, который ставили здесь сами в день Петра и Павла с капитаном Невельским в прошлом году летом.

Конев говорит редко, он молчалив и хитроват. Подобин тоже слов на ветер не бросает. Он прямой, бесхитростный.

— На пост? — хрипло спросил Конев.

— На пост.

— Смотри там…

— Чего смотреть?

— Пурга кончилась. Как раз пираты нападут… может, рыщут.

— Какие зимой пираты!

Конев всегда толкует про опасности, хоть сам и не робкого десятка.

Подобин присел на сырую от мойки длинную лавку и стал заряжать ружье. Он рослый, видный матрос, с высокой грудью и крепкой шеей. У него крупный нос, густые усы и бакенбарды и высокий лоб над светлыми жесткими бровями.

— А ты слыхал, Фомин сегодня к бабке Парфентьихе присватывался? — спросил Конев и осклабился.

Подобин уложил запасные заряды в сумку, надел шапку, а поверх полушубка — огромную доху.

В другом конце казармы казак Кузнецов в тулупе затягивал кушак. Подобин подошел к нему. Они пошли в дверь вслед за Садовым.

«Всем живется голодно, — подумал Подобин, — а Салов наел рожу! Жрет что попало, всякую пропастину. Говорят, собачину у гиляков пробовал!»

Конев, оставшийся в казарме, улегся поудобней, кутаясь в одеяло. С осени всем выдали шерстяные одеяла. Хорошая вещь, тепло под ним! На пост сегодня не идти, можно спать.

А Фомин не на шутку сватался сегодня к старухе Парфентьихе. Все потешаются. Конев и сам думает, что не худо бы жениться. Но не на шепелявой же бабке!

«Найдем место на Амуре с Геннадием Ивановичем хорошее, теплое, а после этого взять бы отпуск, съездить к себе в Пензенскую губернию и там жениться. И жену привезти сюда. Конев уже не крепостной человек после службы. Сказано, что здесь крепостного нет и каждый в Сибири может прожить сам! Вот бы!»

Подобин стоял на морозе у склада, который устроен в вытащенном на сушу бриге «Охотск». В вышине во мгле видны его высокие мачты. Летом на них подымают сигнальные огни. Неподалеку возле казармы конура сторожевой собаки. Чуть что, пес учует, а то и схватит любого. Вокруг поста гиляцкие деревни, они тянутся вдоль лимана и по берегам реки до самого Николаевского поста. Стоят друг от друга в десяти — пятнадцати верстах. Считается шестнадцать деревень и в них населения шесть тысяч. А в экспедиции — сорок человек.

«Но Геннадий Иванович завел с гиляками дружбу и гнет на то, чтобы все с ними обходились хорошо. Эти гиляки — личности самостоятельные, вольные и даже самим маньчжурам не поддаются. Вообще-то, занятно пожить на такой земле, насмотришься всего, если бы только посытней».

Подобин терпит, знает, что долг. Все, кто служит, терпят. На то служба!

Луна взошла. Огонек горит в доме капитана. Долго не спит Геннадий Иванович. А холодно у него во флигеле, день и ночь топить надо. Да семейный, ему легче. Вот Калашников тоже в ус не дует.

А старик Мокринский мучается, хрипит все время, дышать не может. Говорит, как поест рыбы соленой, так все внутри горит и на сердце давит… Унтер Салов всегда с улыбочкой. Алена Калашникова как-то сказала Ивану, что когда служил Салов в Охотске, то просился в каторжную тюрьму в палачи. А сам веселый. Все с шуточкой.

Собака пришла, ткнулась в полы тулупа. Тишина. Поднимешься на вышку, и видно, как снега горят. По обе стороны косы уже давно замерзло море, не шумит. Красиво… Редкая ночь. А в пургу занесет весь пост так, что приходится выбираться через чердаки, пушки искать в снегу шестами на ощупь. Капитан велит от пушек снег отгребать.

Люди на посту начинают болеть. Подобин полагает, что это оттого, что мало дают винного уксуса и водки. К весне будет еще хуже. Если уксус закончится, начнется цинга. А приказчики Боуров и Березин тайком напиваются пьяные. Уверяют, что водку достают у гиляков.

На Николаевском посту у Подобина двое приятелей — Шестаков и Веревкин, которые тоже служили на корабле «Байкал».

Шестаков недавно приезжал из Николаевского поста и рассказывал, что Веревкин объявляет всюду, что будто бы, когда шли в сорок девятом году на шлюпке с лейтенантом Казакевичем, он, а не Конев увидел Амур первый.

Среди матросов, присланных из охотской портовой команды, есть такие, что играют в Николаевском посту краплеными картами, например Сенотрусов. Поэтому, видно, капитан и отправил несколько надежных людей, в том числе и своего любимца Шестакова, на дальний пост. На своих Невельской надеяться может. Значит, капитан сразу заприметил, каких птичек прислало к нему в экспедицию охотское начальство.

«На «Байкале» ничего подобного не было. А тут народ — сброд, сбыты охотским начальством с рук не зря. Надо бы мне перемениться местами и спать рядом с Коневым. Со своим надежней. Правда, пока все спокойно».

В казарме все спали глубоким сном, дружный храп и тяжелое дыхание неслись из всех углов, когда черноусый и чернобровый Калашников при свете фонаря начал щепать лучину из высохшего у горячей печи полена.

Из-под занавески вылезла жена его Алена, зевнула, поправила волосы под платком. Поднялась и худая рослая Матрена Парфентьева, стала собирать мужа в дорогу.

Подобин и казак Кузнецов, сменившиеся в полночь, спали крепко. Едва зашлепала Алена по полу ногами, Иван проснулся.

Стукнула дужка ведра, потом подняли гулкую деревянную крышку полупустой кадушки, вода с поднятого полного ведра плеснулась обратно в кадку. Опять тяжело и быстро зашлепали босые ноги по чистому полу. Да, это Алена… Вот вода широко хлынула в котел.

Теперь послышались легкие шаги, пустое ведро стукнулось о край кадушки, снова погрузилось и опять вырвалось с водой, и опять раздались торопливые частые шаги.

Лучины занялись с треском. Калашников открыл стоявший в углу ларь, достал из него мешок с крупой, безмен, отвесил часть крупы, потом пошел в сени, при которых была кладовка с продуктами, и принес оттуда бочонок с мерзлым коровьим маслом. Он перевернул бочонок и, вывалив масло на стол, стал осторожно соскребать цвель, густой мохнатой зеленью покрывшую полукруглые стороны на кусках.

Подобин сладко уснул. На дворе еще темно. Казак Беломестнов слез с нар. Он смуглый, малого роста, чернявый. Недавно вернулся из экспедиции на Амгунь, куда ходил с офицерами. Обувшись, он ушел на мороз. Вскоре послышался стук. Казак скалывал лед с бочки, в которой возил пресную воду с речки Иски. Прежде возил штрафной матрос старик Яков Мокринский, но заболел.

Вот еще чьи-то худые жесткие ноги в ссевшихся цветных коротких портках спустились на пол. Это казак Иван Масеев, якут. У него орлиный маленький нос на широком лице с сильно набухшими скулами.

— Че, утро? — спросил он, протирая глаза, живо надел торбаса и в одной рубашке ушел на мороз.

Поднялся Парфентьев. Ему надо готовить собак и нарты. В казарме запахло дымом.

— Что это, боже мой! Опять дыма полно, — заворчала старуха Парфентьиха, как зовут тут тещу Семена, — глаза ребенку выест.

Заорал младенец Калашниковых. Алена кинулась к нему, и он сразу стих. Слышно было, как ребенок засосал материнскую грудь. Тяжело вздохнул неспавший Фомин.

Вернулся Беломестнов и поставил деревянный молоток.

Собаки завыли. Они встречают рассвет, ждут корма. Гиляк Питкен, видно, еще не напарил им юколы.

Вода в котле закипела. Калашников высыпал крупу. Алена помогает мужу, топит в миске соскобленную цвель. Ведь и в ней жир, и ему нельзя пропасть, как крупице золота.

Вошли штурманский поручик Воронин, средних лет, темно-русый, с обветренным лицом, как у гиляка, и старший унтер-офицер Козлов. Он мал ростом и щупл. У него сухое, бледноватое узкое лицо, безбровое, с маленькими глазами. От едва заметных скул по щеке падают глубокие морщины.

— Что же плита так дымит? — спросил поручик, глядя, как время от времени дым вырывается из-под котла.

Унтер Козлов заглянул в плиту.

— Да маленько камень завалился, — ответил Калашников.

— Неужто погода опять переменится, — беспокоится Матрена. — Однако пурга не схватит ли тебя в дороге? — говорит она мужу.

— Стройся! — раздался голос младшего унтера Салова.

Воронин и Козлов назначали людей на работы.

Глава вторая

КАПИТАН

…мне мои гуси всегда кажутся лебедями.[3]

Чарлз Дарвин

— Подобин, к тебе дружок приехал, — появляясь в полдень в дверях, сказал казак Беломестнов. За ним вошел молодой гиляк с румяным лицом.

— А-а, Таркун!

Иван летом выменял у Таркуна шкуру лося за несколько старых гвоздей и кусочек листового железа. Он подстилает шкуру на нары и берет с собой в дорогу, когда предстоит ночлег в лесу. А Таркун из железа сделал наконечники для стрел и подстилку под ступни на лыжи, это он сам придумал. Его лыжам теперь завидуют все гиляки.

Подобин перекладывает в углу топку. Гиляк присел на краешек нар, глядя на разломанную плиту. Кто-то ткнул его в спину, он оглянулся и увидал Мокринского, дрожащего от гнева.

— Куда ты, погань, лезешь? Вшей-то по нарам трясти.

— Что значит погань, — заметил Подобин, — он такой же человек.

— Нехристь! Тьфу! — плюнул старик.

Таркун отпрянул и присел на корточки у двери.

— Что это ты? — укоризненно спросила Алена, обращаясь к Мокринскому.

— Даром их нечего приваживать! — заметил Беломестнов.

— Закурим, — доставая кисет, сказал гиляку Подобин. — Сиди, сиди, никто не тронет. — Матрос пригласил гиляка на свое место на нарах, но тот не пошел. — Вот печку перекладываем…

В сенях раздались стук, голоса. Вскоре появились матросы в полушубках. Они с острова Удд привезли две нарты досок. Там еще по осени разобрали корпус разбившегося брига «Шелихов».

— Эка грязи сколько развели! — со злом сказал курносый матрос Фомин, видя разломанную плиту, глину и камни, но тут же усмехнулся, заметив в висевшем на стене зеркале красивое лицо Алены.

— Становись с мутовками! — раздалась команда Салова.

Получив порцию рыбных щей и хлеба, люди подходили к столу и садились на лавки. Молодые ели, держа мутовки на столе, а некоторые пожилые, желая, видно, чтобы во время еды к ним никто не привязывался и не нарушал наслаждения, отворачивались от общего стола и хлебали варево, жадно заедая хлебом.

Алена дала и гиляку мутовку, объяснила, чтобы становился в ряд. Муж ее налил гиляку щей. Матрена Парфентьева подала гостю кусок хлеба и показала, чтобы сел к столу, но гиляк устроился на полу подле нар, поджав под себя ноги, и тоже стал быстро есть.

— Мяса нет, все рыба ржавая, — жаловались за столом.

Таркун немного понимал по-русски.

— Разве мяса нет? — тихо спросил он сидевшего рядом Ивана Масеева по-гиляцки.

— А где же оно? — отозвался тот.

Казак Иван Масеев, живя на посту, быстро выучился понимать по-гиляцки. Поговаривали, что он и прежде бывал тайком в здешних местах с богатыми якутами-торговцами и поэтому язык легко дался ему. Масеев и гость о чем-то поговорили между собой тихо.

— Таркун лося убил, да вывезти не может, — через некоторое время заметил Масеев как бы между прочим.

Все стихли.

— Хорошо, что ты к нам на праздник приехал! — вдруг сказал Беломестнов, наклоняясь к Таркуну. — Ведь завтра праздник, царский день! Эх и хороший же ты парень.

— Что же сидишь там, иди к столу! — сказал Фомин, теснясь на лавке. Сразу весь ряд подвинулся, давая гиляку место.

— Так где, говоришь, это мясо? — спросил Салов.

Таркун молчал, делая вид, что не понимает. Он знал: искайские гиляки уверяют русских, что лоси ушли, как только стали подходить суда и стрелять из пушек.

— Ну а что же ты мясо не довез? Может, съездить за ним? — спросил боцман Козлов.

Рослый казак Андриан Кузнецов, молодой, с широким свежим лицом, с толстыми ногами и огромной спиной, раньше всех управился и со щами, и с кашей. Помолился на икону, подошел к кадушке, зачерпнул полный ковш воды и выпил до дна.

— Вот водица хороша, — сказал он, утирая рот и прокуренные пегие усы ладонью. — Спасибо, Кирша!

— Пейте, ребята, на здоровье, — сказал Кир Беломестнов. Он сегодня привез полную бочку пресной воды. — Пока речка Иска поит. А вот, однако, скоро лед накатит с моря, и эту речку до весны не сыщешь.

Пресную воду трудно добывать, как и тепло для людей, как корм для скота. В колодцах вода солоноватая, а часто и совсем соленая.

— Бывает же такая вода вкусная! Прямо совсем несоленая! Хорошо водой обед заглушить! Спасибо, казак! — подтвердил матрос Конев, тоже управившийся с обедом, принимая полный ковш из рук подобревшего Андриана Кузнецова.

Вечером оленья парка[4] Таркуна лежала горой на нарах, а его новые торбаса валялись под столом. Гиляк босой сидел у вновь сложенной печи. Он сходил в тайгу с Коневым, Калашниковым и Беломестновым. На нартах притащили тушу зверя.

— Пусть остается ночевать, — говорили в казарме.

— Надо дозволение от поручика Воронина.

— Сегодня баня. Пусть помоется.

— Можешь спать тут на нарах, места хватит, — стараясь сгладить свою вину, говорил больной старик Мокринский. — Сходи в баню, хорошо там! Для своего удовольствия!

Подобин пошел к капитану просить от имени команды позволения помыть гиляка и оставить его ночевать в казарме.

…В бане душно. Жар пышет от раскаленных камней. Подобин плеснул ведро ледяной воды на каленые камни. Зашипело. Пар хлынул белой пеленой. В клубах его Подобин, Фомин, Конев. Таркуна потянули туда же.

— Ты совсем разденься, штаны-то сними, не бойся. Не стыдись.

— А теперь плесни на него горяченьким. Не бойсь, Таркун, смотри, мы уважение завсегда сделаем. Да ты не кричи как резаный.

Таркуна вдруг принялись хлестать вениками.

— Чего дерешься? — заорал гиляк, понимая, однако, что ему стараются угодить.

— Ну и меня вениками, пожалуй! Ну-ка возьми и сам хлещи теперь меня, — сказал Подобин, давая гиляку веник.

Гиляка опять окатили из ведра.

— Ты что? — не на шутку разъярился Таркун.

Подобин нагнул ему голову и намылил лохматые волосы. Кто-то поливал, потом ветошью терли спину.

«Такое баловство с кипятком! — думал гиляк. — Можно заживо свариться».

— Давай с дресвой, а то не берет…

— Белеет уж, белеет…

— Домой приедешь, баба на тебя не налюбуется, — сказал Иван. — Не признает, скажет: чей такой молоденький?

— А ты, Ванька, волосатый, как медведь, — надевая подаренное новое белье, отшучивался Таркун в предбаннике.

«Зимой вымылся! Этого еще не бывало, — удивлялся он в душе. — Так терли и мыли, боялся, что сдерут кожу, зато теперь легко».

На другой день после молебна и пальбы из пушек и ружей солдаты и матросы прошагали по расчищенному месту около казармы перед капитаном, потом стали и разошлись. Парад окончился.

«Капитан какой молоденький, — думал Таркун, — и ростом небольшой. Если начальник — старик должен быть обязательно, как у маньчжуров. Старый — умный, а молодой — еще дурак!»

Бывая тут и видя издали Невельского, Таркун всегда хотел с ним познакомиться.

Присутствовавших гиляков пригласили в казарму на угощение. Гиляки садились вперемежку с русскими за большой стол, сложенный во всю длину казармы из досок. Всем подали мутовки с кашей, а детям — леденцы и сухари. Тут же сидел рядом со стариками сам капитан и тоже ел кашу.

— А как пушки, всегда у вас заряжены? — спрашивал Ивана Масеева какой-то гиляк.

— Или как ружье — заряжается, когда надо стрелять? — приставал другой.

— По уставу! — отвечал Масеев.

— Что такое устав?

Устав нашелся у молодого солдата. Боцман Салов на днях велел ему выучить раздел: «Нижние чины и лошади».

Капитан после ужина позвал к себе некоторых гиляков.

Влезгун — патлатый, сутулый искиец лет семидесяти, с соловыми глазами, торговавший в зимнем стойбище водкой, — остался в казарме. Сидя рядом с Таркуном, он вспомнил Джонку-китолова, что придет летом и привезет много рому, тогда будет веселей, и что с Джонкой он кашу не ест. Матросы позвали Таркуна в свою компанию.

— Сыграем в дурака, — тасуя колоду, сказал Подобин.

Таркуну хотелось пойти к капитану. Но он сел играть в карты.

Четверо казаков взяли ружья и оделись в тулупы. Они выстроились перед казармой, и коренастый боцман повел их. У пушек сегодня двое часовых, у склада — один и у флага, где молились и стреляли, — тоже часовой. Часовые время от времени меняются. Все выпили по чарочке, но пьяных нет. В казарме у стойки с ружьями тоже стоит часовой и никому не позволяет трогать оружие.

Иван Подобин стал собираться с Таркуном к капитану. По дороге гиляк доказывал, что валенки — дрянь, а не обутки, ноги в них преют и от этого болят; ступню надо заворачивать в траву, и мороз не застудит. Есть такая теплая трава. Тогда обутки можно носить легонькие.

Вошли в сени к Невельским, очистили метелкой ноги. Вышла Дуняша, служанка Невельских. Шея у Таркуна вытянулась, стала тонкой, голова задрожала. За дверью слышны голоса. Сильно пахло табаком. Дуняша позвала капитана.

Быстро вышел Невельской. Распахнул боковую дверь в кухню, где горела свеча и где кто-то маленький, седой и курчавый, возился с посудой. Дуняша прошла туда же, пособлять.

— А-а! Милости просим, — сказал капитан, обращаясь к Таркуну.

— К вам, Геннадий Иванович, приятель мой, — пояснил матрос.

Невельской обнял гиляка и поцеловал в обе щеки. «Верткий и ловкий сам, как соболь, — решил Таркун, — лапы цепкие!» Капитан поблагодарил Подобина и отпустил, а гиляка повел в большую комнату.

Стол там сдвинут к стене. На полу, посреди комнаты, поджав ноги, сидели старые гиляки в нерпичьих шкурах. Капитан подвел Таркуна и предложил садиться. Лохматые старики потеснились. Таркун робко опустился. Капитан устроился на низком табурете. Рядом с ним Ездонок, важный старик из стойбища Пуир на устье Амура, неподалеку от деревни, где живет Таркун.

Все с трубками, дым валит клубами. То и дело руки тянутся к коробке с табаком.

Ездонок продолжал рассказывать. Переводил узколобый, горбоносый гиляк Питкен, здешний, из стойбища Иски. Большие верхние зубы у него выдались наружу так, словно он всегда смеется. Он служит в экспедиции. По левую руку капитана — лицом в один цвет с гиляками — Воронин. Таркун знал его немного. Вчера по его приказанию приказчик выдал Таркуну белье.

Ездонок на куске бересты рисовал ножом какие-то горы и берег моря с заливами, потом тропы.

Таркун, глядя на его большую круглую коричневую лысину, подумал, что не будет ничего хорошего, если придется просидеть весь вечер среди стариков, где считаешься глупей всех, рта не раскроешь при таких злых медведях. Он решил при удобном случае убраться отсюда потихоньку в казарму к Ваньке Подобину, где можно опять сыграть в дурака.

Вошла та самая маленькая русская в шелестящих одеждах с цветами и с седыми волосами, которая возилась за дверью у плиты с девкой. Таркун испугался, но заметил руки молодые и нежные, держащие поднос с чашками. Он сообразил, что это, видно, жена капитана. «Зима, а на ней цветы, еще совсем молоденькая, а волосы как седые. Такие волосы у русских бывают даже у детей».

— Знакомься с гостем, Катя, — обратился к ней капитан. «Так, правильно, это Катя! — подумал гиляк. — Я угадал!»

Екатерина Ивановна расставляла чашки. Одну она поставила перед Таркуном и, подвинув себе низкий табурет, присела подле мужа.

Она прекрасно знала, что открыто экспедицией и что еще следует открыть, куда направлены поиски. Она знала карту края и представляла, что означают ее необъятные белые пятна. Муж не раз говорил: «Главное, это гавани на юге. Они находятся южнее Де-Кастри и тянутся одна за другой до корейской границы».

Когда муж найдет средство разорвать путы, наложенные Петербургом на его руки[5], он откроет их. Он говорит, что со временем там будут цветущие города и отличные порты, там теплей и людям удобно жить. Туда явятся к нам все флаги со всего мира по океану. Именно о тех далеких бухтах, которые почти не замерзают, рассказывает сейчас Ездонок. Поэтому так светел взгляд мужа и он так бережно берет куски бересты из рук старика.

Да, у экспедиции есть цели дальние, только достигнув которых муж сможет считать свое дело исполненным. Он говорит: в будущем Сибирь — не ледяной мешок, не каторга, не проклятая страна, а преобразованный трудом и наукой цветущий край, преисполненный благами жизни, заселенный сотнями миллионов людей. Во льдах и снегах, в самом гнилом и туманном месте Охотского моря, где его держали петербургские чиновники, он мечтает и трудится для будущего. Одновременно экспедиция достигает целей ближних, не менее важных и кладущих основу для достижения целей дальних.

В то время как на посту стараются сберечь людей и установить доброе соседство с гиляками, лучшие офицеры и служащие экспедиции — ее цвет и надежда — стремятся к этим целям. В чудовищные морозы они бредут среди лесов и снегов, по горам и замерзшим рекам, чтобы совершить необходимые открытия. С ними смелые проводники — казаки, уроженцы Охотского побережья и преданные туземцы. Каждая экспедиция из двух-трех человек. Описываются реки. Ищутся пути по краю, идет торговля.

Ездонок поманил Катю, показал на свою трубку и на опустевшую коробку табаку. Катя принесла другую коробку, раскрыла и набила старику трубку. Ездонок в знак благодарности потрепал своей тяжелой рукой маленькое плечо хозяйки.

Вошла Дуняша с блюдом горячих лепешек. Это любимое кушанье гиляков. Берестяные карты убрали. Появился горячий чай. Разговор переменился.

— Я очень рад, что ты зашел, — обратился капитан к Таркуну. — Откуда ты, из какой деревни?

Молодой гиляк широко улыбнулся и подсел поближе. Оказавшись рядом с Катей, он покосился на цветы, украшавшие ее платье, почувствовал запах цветов. Но не может быть сейчас цветов. Это все так сделано, и даже запах русские подделали.

Гиляк ответил Невельскому, что живет на острове Лангр, неподалеку, объяснил, что от материка идет эта длинная песчаная коса, где стоит пост, потом узкий пролив и очень длинный узкий остров Удд, как продолжение косы, потом опять пролив и остров Лангр в лимане реки. Невельской это сам знал. Таркун снова посмотрел на цветы на платье.

Екатерина Ивановна заметила его любопытство и спросила:

— У тебя есть жена?

Питкен перевел.

— Да, есть жена, — ответил Таркун.

— А ты любишь свою жену? Она красивая? — чуть клонясь к Таркуну, вдруг спросила Катя на чистом гиляцком языке.

Гиляки остолбенели. Старый Ездонок закашлялся, как бы поперхнувшись. Таркун был поражен и вытаращил глаза, морща лоб. Катя смотрела ожидающе, а глаза ее цвета морской воды становились все нежней и мягче, но, кажется, это притворство, она подсмеивалась над мужчиной.

— Красивая! — гордо ответил Таркун. Его открытое и смелое лицо вспыхнуло; оно понравилось Кате выражением достоинства.

— Но почему не скажешь, любишь ли ее?

— Конечно люблю! — решительно ответил гиляк, зная, что позорит себя перед стариками.

— Тогда возьми для нее вот это. — Маленькие руки Кати быстро откололи одну из веток искусственной сирени, что присланы были фирмой Герлен в Иркутск из Парижа еще к прошлому осеннему сезону вместе с платьями, тафтой и выкройками.

Таркун взял цветы на обе полураскрытые ладони, но смотрел не на цветы, а на Катю.

— Почему ты не привез свою жену? Разве вы не берете с собой жен, когда едете в гости? — продолжала Катя, с трудом подбирая слова и обегая взглядом стариков, как бы приглашая их участвовать в разговоре. Но это был солидный народ, что-то вроде отставных генералов, уволенных с мундиром и пенсией.

— Берем! — неохотно ответил Ездонок.

— Конечно берем! — выручая мрачных деловых людей, сказал Таркун.

— Ведь ей скучно без тебя. Она красивая и тебя любит, — продолжала Катя по-гиляцки. — Не правда ли? В следующий раз, прошу тебя, привези ее с собой, — добавила она по-русски, и Питкен снова все перевел.

…Было поздно, когда гиляки дружески простились, обнимая и целуя хозяина и хозяйку.

За окнами был ветер. Стужа на дворе все сильней. Дуняша только что закрыла печи, и от них пышет жаром. Девушка укладывалась на кухне, на кровати за пологом. Под окнами ходил часовой.

— А в Петербурге сегодня парад, балы, торжество! — сказал Невельской, проверяя на ночь свои пистолеты. — А ты, мой друг, подавала чай моим приятелям и набивала гиляцкие трубки!

Но Екатерина Ивановна счастлива и не скучает о далеких балах.

Жизнь гиляков ужасна! Она уже рассказывала мужу, что у гилячек бывают странные обычаи. Оказывается, женщины в казарме давно знают об этом. Второго мужа гилячек они называют «половинщиком». Говорят, что этот же обычай знаком им прежде, он существует у народов Охотского побережья и на Аляске.

У жены гиляка Питкена половинщик — брат мужа. К одному из гиляков напрашивался в половинщики казак Андриан Кузнецов, обещая построить избу.

Геннадий Иванович тоже слыхал что-то подобное от миссионера Иннокентия, когда встречал его в Аяне.

А из казармы доносится пение хора. Там женщины одеты празднично, в белоснежных платочках… Прибежала худая веселая Матрена Парфентьева в платке. Она в сарафане с расшитыми белыми рукавами и нарумянена. Стала рассказывать, что гиляки пришли от капитана очень довольные и гуляют, а Иван Подобин учит Ездонока танцевать камаринского, и вся казарма помирает со смеху.

— Идем, Катя, посмотришь! Да и сама спляшешь.

Через некоторое время в обмерзшую дверь вошла Алена Калашникова, румяная, в седых висках и ресницах: видно, надышалась на морозе. Она под пуховой шалью, в красном сарафане.

— Катя, идем! — сияя от радости, сказала она. — Да и вы, Геннадий Иванович, погуляете с нами в праздник. Закрывай избу, айда, — сказала она Дуняше, — споете с Иваном-то, Геннадий Иванович, порадуйте команду… Да и на кадрель нам кавалеров не хватает! — бойко глянула она на капитана.

Геннадий Иванович и сам не прочь был. Он живо накинул полушубок. Кадриль так кадриль!

— Айда, Алена, да зови Харитину Михайловну.

За дверью кто-то говорил с часовым, видно провожатый Алены, вот и надышалась она, что ресницы закуржавели…

Утром гиляки разъезжались.

— А ты тут один хозяин или еще, кроме тебя, есть купцы? — спросил старый Ездонок у Невельского.

— Тут все купцы. Мы торгуем порознь. Но товар держим вместе, — ответил Невельской.

— А-а! Ну это хорошо!

Глава третья

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЧИХАЧЕВА

— Николай Матвеевич приехали, — всплеснув руками, воскликнула на кухне Дуняша. — И Алексей Петрович с ними! И Афоня! Все живы-здоровы!

Екатерина Ивановна кинулась к протаявшему на солнце кружку на окне. Невельской схватил шапку и выскочил на мороз. Вскоре он вернулся с приехавшими.

— Здравствуйте, Екатерина Ивановна… — говорил, энергично поворачиваясь всем корпусом, высокий бородатый худой юноша офицер. Нос у него прямой, немного вверх, от этого выражение лица несколько гордое и заносчивое. Губы детские, пухлые, голову он держит гордо. Приказчик Березин живо скинул доху, а Чихачев не мог.

Дуняша стала помогать Николаю Матвеевичу раздеваться, стаскивала узкие, заиндевевшие, словно приросшие, рукава тулупа. Геннадий Иванович отдавал распоряжение унтер-офицеру и приказчику Боурову принять привезенные меха и устроить каюров.

— Простите… Я сам… — сказал Николай Матвеевич, заметив, что Екатерина Ивановна хочет помочь. Не позволяя ей принять тулуп, Николай Матвеевич положил его на руки служанке.

Мичман Николай Матвеевич Чихачев, рослый, пышущий здоровьем, осенью поступил в экспедицию с крейсера «Оливуца». Сейчас он заметно осунулся, лицо обросло густой темной бородой и пожелтело, щеки запали. Его синие, когда-то веселые глаза кажутся больными, куртка на нем висит как на вешалке. Входя в комнату, он стал неловко расстегивать сумку одеревеневшими от холода руками. Его спутник Алексей Петрович Березин мало переменился. Только лицо в светлой бороде опухло и почернело. Это от морозов или, быть может, от копоти очагов и костров.

— Полтораста штук соболей и шестьдесят четыре лисицы, Геннадий Иванович! — воскликнул приказчик, поглядывая на стол, куда Невельской уже поставил графин. — Но трудно с маньчжурами тягаться! Ничего не скажешь! Я их еще по Кяхте знаю. Они водкой действуют!

Из кухни доносился треск дров в плите, там забулькали, падая в кипяток, мороженые пельмени.

— Вот карты, Геннадий Иванович! — Чихачев вынул пачку бумаг, развернул одну из них на столе. Он стал рассказывать.

Вошел проводник Афанасий, коренастый тунгусе суровым выражением лица и быстрыми глазами.

— Жаль, что я прерываю вас, господа, но теплая вода готова, и сейчас будет обед, — выходя из кухни, сказала Невельская, обращаясь к Чихачеву. — И я тоже хочу слышать ваши рассказы, Николай Матвеевич!

Чихачев почтительно склонился, втайне вспыхнув от этих слов. Он даже щелкнул унтами один о другой так, словно на них были каблуки.

Екатерина Ивановна поставила две тарелки с тонко нарезанными ломтиками соленой рыбы и холодного мяса.

— Где же вы это ездили? — расспрашивала на кухне Дуняша умывающегося мичмана. — И что это вы так похудели, Николай Матвеевич?

— Были там, Дуняша, куда Макар телят не гонял, — с удовольствием умываясь, ответил Чихачев.

Березин захватил пальцами уголек в плите, закурил трубку и дал закурить Афоне. Когда вернулись в комнату, на столе уже дымилась большая миска с пельменями.

— Не помереть бы нам с непривычки от такого обеда, — заметил Березин. — Как думаешь, Афоня?

Тунгус ел молча, только глаза его сверкали от удовольствия.

Николай Матвеевич был в ударе, рассказывал все со спокойствием и знанием дела. Он объяснил, что достиг селения Кизи на берегу протоки, ведущей из Амура в озеро Кизи, и описал часть озера и протоку.

— А до Де-Кастри не удалось?

— Нет, сил не стало, продуктов не хватило!

По сведениям, полученным от туземцев, подтверждается, что озеро Кизи находится очень близко от морского залива Нангмар, который, очевидно, и есть залив Де-Кастри, описанный Лаперузом. Гиляки утверждают, что этот залив освобождается ото льда гораздо раньше, чем залив Счастья, и замерзает на полтора месяца позже его.

От стола с лежащими на нем черновыми картами Невельской перешел к большой карте на стене, куда заносился каждый вновь открытый пункт. Эта карта в большей своей части бела.

Геннадий Иванович снял ее с гвоздей, продетых в ушки, и положил на письменный стол, стоящий в углу. Карандашом быстро и слабо, как художник, делающий первый эскиз, стал набрасывать протоку и берег озера Кизи, потом изгибы реки и деревни с названиями. Целая цепь их потянулась вниз, — видно, не терпелось скорей заполнить белое пространство. Он умело соблюдал масштаб, так что Чихачев и Березин любовались: верно получалось.

— Одна деревня только не на ту сторону попала, Геннадий Иванович, — заметил приказчик.

Невельской спросил, кого из знакомых встречали и хорошо ли гиляки в тех местах принимали. Березин сказал, что на озере Кизи живут гиляки иного племени и называют себя мангунами[6], у них почище дома и сами полюбезней.

— А выдавали вы себя за самостоятельного купца?

— Как же, Геннадий Иванович! Николай Матвеевич был особый купец, и у него товар свой, а я сам по себе. И товар держали мы порознь, и друг у друга старались покупателей перебить. Все было как вы велели. Да с ними иначе и нельзя.

— Проводники не проговорились, что товар казенный или компанейский[7]?

— Ни боже мой! Они были наши приказчики, и я рассказывал гилякам, что у меня товар лучше, хоть и меньше приказчиков, чем у Николая.

Невельской чувствовал, что Березин все его распоряжения исполняет с охотой и даже с энтузиазмом.

— А угощали покупателей?

— Как же! Это уж как принято. Но тут водки много не идет на угощение. Туземцы приучены пить из маленьких чашечек. Маньчжуры напаивают их допьяна и берут меха дешево. Мы водки не давали, но угощали и дарили подарки и норовили продать ситец и железо, сукно, чтобы они поняли разницу нашего товара с маньчжурским. Николай Матвеевич даже в одном месте лепешки пек. Где это было, да не на самом ли Кизи?

— Совершенно верно!

— На это мы не скупились!

— А встречали маньчжуров?

— Как же… Да только, по правде сказать, — хитро прищурился Березин, — купцы из нас, если сравнить с ними, оказались неважнецкие.

— Чем же? — встревожился Невельской.

— Товару маловато! Уж я гиляков удивлял красным сукном! Живо отбил покупателей от маньчжуров, и те сами прибежали смотреть, схватились за кусок руками, кричат, мол, отдай.

— Отдали?

— Как же! Но не все! Часть! Остальное — гилякам. Да хватило только на три деревни. Один из маньчжуров крепко обиделся на нас и затаил зло.

— Кто же такой?

— Зовут его Мунька, а правильное имя — мне его товарищ сказал — Чжан Синд или Чжан Син. Настоящий маньчжур, породистый, с рыжими усами. Китайцы черные все, а этот белобрысый. У него резиденция обычно в деревне Вайда, неподалеку от нашего Николаевского поста, но он приезжает из Маньчжурии и ездит далеко. У него работники с собой, и в кабале держит он много должников. Гиляки — народ горячий, чуть что — за ножи, но он умело обходится с ними! Соболя возьмет чуть не даром, но побрякушек даст в подарок и угостит — мол, это сверх цены, — и гиляк доволен, про нож забыл и валится пьян. Бывает Мунька и здесь, у него должники на Удде, совсем рядом, и с искийскими он прежде торговал. Но мне сказал: мол, разве вам мало, если вы торгуете на Иски, зачем же пришли торговать сюда? А как увидал, сколько мы товару даем за соболя, так чуть не лопнул от злости.

— А вы?

— Я продал и ему товару. Мне мало важности! А потом он разошелся и стал бузить, так я чуть ему не поднес кулак к носу. Спасибо, Николай Матвеевич вовремя удержал меня. Как же Муньке не серчать, когда ему разорение: так дурить гиляков больше ему не приходится, как прежде.

— Значит, товар наш берут хорошо?

— Смотрите по соболям! Да вы сами, Геннадий Иванович, торговали здесь, знаете. На Тыре вас помнят. Даже слишком наш товар хорош для гиляков.

Березин бывал на Кяхте, встречался и с китайскими торговцами, служил у купцов в Иркутске, потом торговал в Якутске в компании, торговал и в городе, и вразвоз, бывал на факториях.

Приехав в Петровское на службу в компанейскую факторию, он поразился, как умело ведут дела некоторые маньчжурские торгаши на Амуре. И еще тем, какие распоряжения отдал ему Невельской и как он стал торговать компанейским товаром по своему усмотрению, вопреки всем инструкциям, и того же требовал от Березина. Приказал всем офицерам в разъездах называть себя самостоятельными, независимыми от фактории торгашами.

Березин понимал, что маньчжуры — опасные соперники и что у них есть козырь — водка, чего нет у нас. Соперничать с ними можно, лишь торгуя товаром хорошим. Но дурак и хороший товар отдаст и в дураках останется! Еще нужно и умение. И Березин постарался, и Чихачева учил, как лучше действовать. Невельской доволен. Соболей привезено гораздо больше, чем предполагалось.

Недаром обсуждали всю осень, как торговать. Немало помог своими советами пятидесятилетний прапорщик Дмитрий Иванович Орлов, который прожил среди гиляков два года и еще прежде бывал тут у них. Теперь и он путешествует в качестве купца по тайге, торгует и делает опись. Как-то у него идут дела?

Вошел боцман Козлов.

— Что тебе? — спросил капитан.

— Баня готова… Да, каким мылом прикажете каюров мыть, ваше высокоблагородие?

— То есть как — каким мылом?

— Да приказчик Боуров спрашивает, мол, казенным или компанейским? А если, мол, компанейским, так чтобы я прислал письменное требование.

— Вот видели, Николай Матвеевич, какую мы бюрократию продолжаем здесь разводить, — обратился Невельской к Чихачеву. — Да это не просто бюрократия: Боуров в бюрократии видит проявление патриотизма! А ну, Боурова сюда. Это все протест против меня. Разве я не понимаю. Эх, компанейские питомцы!

Козлов, уходя, похлопал дверью, которая не закрывалась, почистил ее чем-то и наконец притворил.

— Служащие Российско-американской компании в Аяне с Кашеваровым во главе все время внушают своим приказчикам, — тут Невельской кинул строгий взгляд на Березина, — что не лавка для экспедиции, а экспедиция для лавки!

«Если это в мой огород, то совсем напрасно, — подумал Алексей Петрович Березин, — что я и доказал! Очень уж пылок наш Геннадий Иванович».

Пришел приказчик. Невельской принялся отчитывать его. Березин обернулся к двери и хитро подмигнул Боурову.

Когда ушел приказчик, Невельской сказал, что новая экспедиция должна из бассейна Амгуни перевалить через хребты в бассейн реки Горюн… И он заговорил про такие далекие и глухие места, о которых Николай Матвеевич слыхал только мельком.

«Ему легко строить подобные планы, — с обидой подумал мичман, идя от Невельских. — Но что все это значит? Не меня ли Геннадий Иванович в новую экспедицию собрался послать? Нет уж, довольно! Неужели он не понимает, что я устал!» Не раз Чихачев проклинал себя, что ушел с «Оливуцы» и остался на берегу, и давал зарок, что никогда больше не пойдет в сухопутные экспедиции. Еще сегодня он как-то постеснялся свои претензии выразить. Екатерина Ивановна восхищалась, слушая его рассказы, и он почувствовал при ней себя героем.

После бани Николай Матвеевич и Березин отдохнули у себя в офицерском флигеле, отдали белье в стирку. Вечером снова были у Невельских.

Пришла Орлова, темно-русая, совсем молодая женщина в пуховом платке и в ватной телогрейке. Она из якутских мещанок. Муж ее, Дмитрий Иванович Орлов, ищет каменные пограничные столбы, якобы поставленные маньчжурами под Становым хребтом[8]. Об этих столбах идет спор в науке, в Географическом обществе, в министерстве у Нессельроде, а гиляки, когда их об этом расспрашиваешь, смеются и говорят, что ничего подобного не существует.

Пришел штурманский поручик Воронин, как всегда серьезный и скромный. Он в ватной куртке и валенках.

А вслед за ним появился доктор Орлов, однофамилец Дмитрия Ивановича. Доктор только что вернулся из селения Коль, куда ездил лечить гиляцких детей.

К чаю Екатерина Ивановна успела испечь пудинг из риса, который привез Березин от маньчжуров. Орлова принесла сибирское кушанье собственного приготовления — сбойны — давленные ядрышки кедровых орехов.

К вечеру ударил сильный мороз. Екатерина Ивановна тоже надела ватную куртку. В комнате прохладно, в такую погоду почти невозможно натопить дом. В казарме, где живут сорок человек и непрерывно топятся два чувала, гораздо теплей. Простой народ умеет согреться и приспособиться. Там топят всю ночь, стены завалены снаружи снегом, казарма как бы закутана.

Слушая своего начальника, Березин хитро щурился.

«Но на кого же Геннадий Иванович рассчитывает? — думал Николай Матвеевич. — Кто будет исполнять все эти неисполнимые планы? Там, куда Невельской метит, нет ничего — безлюдье, пустыня лесная. По Амуру ехали, так хоть в деревнях ночевали, и то еле живы, а в тайге с голоду погибнешь».

Екатерина Ивановна заметила, что Чихачев чем-то недоволен, но не догадывалась о причине и по-прежнему смотрела на него с восхищением.

Вдруг Чихачев заметил выражение ее лица. Как электрический ток прошел по нему. Он взглянул на себя ее взором и подумал, что, быть может, действительно для него нет ничего неисполнимого, ведь это только иногда кажется, что не выдержишь. Малодушие какое-то! Мысль эта воодушевила Николая Матвеевича. Как и каждый молодой офицер, он втайне не раз мечтал совершить подвиг.

— Но снабжение и снаряжение нашей экспедиции, Геннадий Иванович, — смело заговорил Николай Матвеевич, показывая, что не желает сдаваться сразу, — поставлено было из рук вон плохо. Мы торговали и угощали, а сами вернулись голодные и еле живые.

Незаметно для себя Чихачев в этот вечер оказался втянутым в рассуждения о планах нового похода и даже стал развивать мысли, что и как лучше сделать.

— И нельзя брать с собой в такую дальнюю дорогу большой груз товаров и продуктов.

Невельской желал послать две экспедиции: одну — через горную область, другую с тремя-четырьмя нартами товаров и с продуктами — по Амуру.

— Первая будет исследовать, — говорил он, — а вторая — производить расторжку и мену и будет обозом первой. Чтобы видели: страна наша, мы все время ездим по краю, заботимся о безопасности жителей! Для этого взять с собой вооруженных казаков. Одного, посмышленей, назначим вторым купцом, и будто бы вы, Алексей Петрович, путешествуете с ним в компании, но опять товар порознь. Назначить пункт, где встретитесь с Николаем Матвеевичем, когда он выйдет из тайги. Вот вам и не придется, Николай Матвеевич, тащить с собой на Амгунь и оттуда через хребты груз товаров и продуктов. Получите пополнение от Алексея Петровича на Амуре и дальше пойдете вместе в Де-Кастри, снабженные вполне!

«Он уже назначил меня и Березина в начальники экспедиции и маршрут придумал!»

Невельской пошел к карте и стал говорить, что это только начало и он пошлет еще одну, третью экспедицию — на Сахалин.

— К рождеству вернется Дмитрий Иванович. Бошняк будет нашим гостем. Мы, господа, соберемся все вместе, наши представления о крае станут полней, и мы отдохнем и повеселимся. Заодно и решим, обсудим все сообща, куда и кто пойдет.

«Вот бы куда мне! На Сахалин! — подумал Николай Матвеевич. — Рядом Япония! Роскошный, как слышно, остров!»

— Я бы на Сахалин с удовольствием!

Екатерина Ивановна тут заметила, что хорошо бы приготовить на праздник домашний спектакль, разыграть комедию.

— Да, — согласился Невельской, — теперь начинается самое трудное, пуржливое время года, и раньше чем через месяц после рождества никто никуда не тронется.

У Чихачева на душе отлегло. Право, стоит, как Екатерина Ивановна предлагает, разучить «Женитьбу» или еще лучше сцены из «Ревизора» и тем временем обдумать все хорошенько.

«А Геннадий Иванович хитер, хоть и запальчив, — думал Березин, — знает, чем приманить нашего брата». Похоже было, что все экспедиции Невельским давно обдуманы.

Глава четвертая

ТОРГОВЛЯ

Утром Невельской пошел в магазин. Светало, и снега косы, залива и моря слились в сплошной синеве. Нынче зима снежная, и вся коса выросла аршина на три.

Пост раскопан, как открытый разрез с ходами на руднике, и на дне его — дома. Местами укатаны съезды для нарт и лыжников. Внизу тихо, не страшен ветер, когда подует с моря, и мороз не так бьет людей. Над снежным городком торчит вышка с флагом и часовым.

«От снега теплей!» — говорят казаки.

К старому, вытащенному на берег бригу «Охотск» ведет ход в сугробах. Вокруг — завалы снега, а за ними вдали — заструги по всей косе.

На судне каюты, в том числе и капитанская, разгорожены, переборки между ними сняты — образовалось обширное помещение. С потолка, как огромное меховое одеяло, свешивается сплошная мохнатая стена из полномерных лисиц. При свечах работают приказчики. Тут же двое гиляков.

Березин и Боуров рассматривают на прилавке каждую шкурку, сортируют соболей. На небольшом столе стопка бумаги, чернильница, счеты и большая книга. Боуров время от времени записывает число и сорт принятых шкурок.

Тепло. Топится железная печь. По стенам — полки с товарами. В соседнее помещение открыта дверь, там, в бывшей жилой палубе, виднеются бочонки и шкуры больших зверей: медведей, лосей и тюленей. В трюме тоже полно звериных шкур.

Гиляки — соседи, приехали с острова Удд. Они соблюдают порядок и с любопытством смотрят и ждут, когда приказчики закончат дела и займутся ими.

Когда вошел капитан, они поднялись и обняли его по очереди. Таков гиляцкий обычай. Геннадий Иванович строго его придерживается, что нередко вызывает насмешки некоторых его подчиненных.

Торг на посту ведется компанейским товаром, и от Компании присланы приказчики «в распоряжение начальника экспедиции», как просил Муравьев.

Магазином и всем торгом заведует Дмитрий Иванович Орлов. В правлении Российско-американской компании в Петербурге, а также в Аяне, где находится важная фактория и склад для пушнины, прибывающей из Аляски, считают, что в Петровском главное — магазин, а не экспедиция. А экспедиция только для охраны торга. Но Невельской подчинил магазин экспедиции, отстранил Орлова от управления торговыми делами и занимается ими сам, требует от приказчиков полного и беспрекословного подчинения. Цены он меняет и твердит, что всю ответственность берет на себя.

— Когда приехали? — спросил капитан у гиляков.

— Вчера, — испуганно ответил добродушный, толстый Момзгун.

— Вчера на магазин ходили, — сказал, как бы оправдываясь, другой гиляк, Хурх.

Он тоже невысок ростом, лохматый, черный, как жук, с редкими усиками и с пристальными глазами, черными как угли.

— Как раз магазин закрывали, — добавил он, кивая на Боурова, — наша не попали!

— Ночевали деревня! — пояснил Момзгун.

— Имя в охотку! Сами рады поглядеть и у нас пожить, — сказал черноусый молодцеватый Боуров.

Невельской покосился на приказчика.

— Дивные меха привезли, вашескородие!

— А ты опасался, что товар зря транжирили. Вот теперь напиши в Аян, что не даром хлеб едим.

— Завсегда напрасно укоряете, Геннадий Иванович. Я ведь человек подневольный.

Боуров, несмотря на все распоряжения Невельского, оставался верен своему долгу и пытался, сколь возможно, отстоять то, что требовалось данными ему от компанейских служащих инструкциями.

— Глядите, Геннадий Иванович! — воскликнул Березин, растягивая перед огнем черную шкурку. — Глядите, какой мерный! Тигр, а не соболь! Вот зверина! Черный… А посмотрите, какая ость. — Березин дунул в мех, который открывался воронкой под струей воздуха, обнаруживая густой волос. — Какая-то мамзель, купчиха ли напялит на себя! Как полагаете, Геннадий Иванович? Куда этого соболя вывезут? Этот сорт называется у нас «баргузинский». В верховьях Амгуни, говорят, высокие горы со снегом! Там в холоде родятся такие, в хребтах.

Невельской присел на табуретку, угостил гиляков табаком и сам закурил трубку.

— Твоя лавка? — спросил свирепый Хурх.

— Моя.

— Богатый! — похлопал Момзгун по плечу капитана. — Хозяин?

— Хозяин.

— И он тоже хозяин? — кивнул гиляк на Боурова.

— Тоже хозяин!

У гиляков был такой вид, словно им чего-то надо от Невельского. Он догадывался, дело обычное.

— А как ты нерпу зимой бьешь? — спросил капитан Хурха.

— Копьем!

— И стрелой. Или такой штука тоже есть, такой маленький, потом есть еще большой… — сказал Момзгун.

Видя, что капитан на этот раз угощать их не собирается, гиляки стали поглядывать на полки.

— Покажи вон тот красненький, — сказал Момзгун.

— Боуров, снимите для них сукно.

— Они надоели мне, Геннадий Иванович! Сами не понимают, чего хотят, — ответил приказчик. — Красное сукно ему брать не на что, это товар не по нему-с. А что я ему предлагаю — он не берет. Чуть ли не весь магазин для него перерой, а мне некогда, сами видите, — добавил он с раздражением.

Невельской поднялся, и не успел Боуров опомниться, как уж он достал с верхней полки кусок сукна и кинул его ловко, так, что оно частью развернулось по прилавку. Гиляки поднялись и с серьезным видом стали трогать сукно.

— Только зря замарают! — как бы оправдываясь, пробурчал приказчик. — У тебя не на что это покупать, — вразумляюще сказал он гиляку. — Вот миткаль, это по тебе!

Боурову казалось, что Невельской зря хвастается и упрекает его, выказывая себя заправским торгашом.

Березин мотнул головой, подмигнул товарищу, как бы предостерегая его. Но Боурова трудно остановить.

Капитан стал кидать драдедам[9], а потом плис, ситец. Волны материи бушевали на прилавке.

— Позвольте уж я, — засуетился Боуров.

Гиляки достали двух лисиц из мешка, и торг состоялся.

— Запишите все, Боуров!

Капитан повел гиляков к себе. Момзгун и Хурх после обеда укатили домой.

— Как же можно этак обращаться с покупателями! — говорил Невельской, явившись к приказчикам. — Да вы в своем уме? Маньчжур при торге непременно угощает их, одаривает мелочами и всячески ухаживает. Вы-то, Алексей Петрович, знаете это отлично.

Алексей Петрович Березин молчал, показывая, что тут дело не его и он вмешиваться не собирается. Он — разъездной торгаш. Лавка — дело не его.

— Так мы отгоняем от себя покупателей!

— Я не могу разорваться. Какой прок в их лисах, пока вон сколько товару надо убрать. Да и лисы их не так уж хороши! — возразил Боуров.

— Да разве дело в лисах! Умейте взять хорошие меха, но умейте и на риск идти. Ему нужно — дайте, он отплатит в другой раз. Но не оскорбляйте! Как мне вам в голову вбить, что экспедиция не может ограничить свою деятельность извлечением прибылей для Компании. Поймите раз и навсегда: каждый, кто приходит к нам, должен уйти нашим другом. В этом смысл.

— Я этот смысл не могу послать вместо отчета в Аянскую факторию! — раздраженно ответил Боуров. — Товары все на мне в этой лавке, и я ими распоряжаюсь!

— Я здесь капитан, как на судне среди океана, и распоряжаюсь всем я и могу отстранить вас и судить военным судом! И отвечаю за все я! Извольте подчиняться! Извольте не портить мне отношений с туземцами, не знакомить их с вашим отвратительным компанейским бюрократизмом!

— А если, может быть, являются те, кому не на что купить?

— А вам-то какое дело? И в этом случае извольте шевелиться, все показать добросовестно. И я буду следить и взыскивать с вас, если мое распоряжение не выполните. Извольте угощать их, на это средства вам указаны, и я представил вам мое письменное распоряжение! Каюрская изба к вашим услугам, и не посылайте их ночевать в деревню, они наши гости. Это их обычай, мы должны его придерживаться. За нами такая сила, как наш товар, не сравнимый ни с чем для них! Так умейте воспользоваться выгодой, отбросьте раз и навсегда эту надутую важность, гиляк такой же человек, как вы! И как я! Верно, Алексей Петрович?

— Это как вам будет угодно, Геннадий Иванович, — отвечал Березин.

— Вот так-то, господа! Поймите, что мы и Компанию вашу не оберем, так как соболя тут слишком дешевы и мехов много. Но дайте народу избавление от маньчжурских купцов и не уступайте им, а то на этом сыграют, и нам может прийтись плохо.

— Поначалу малая была торговля, — говорил Невельской, придя к себе домой, — а теперь все больше, и мы весной отошлем с первым судном большую партию отличных соболей. Подло это, как подумаешь, что трудимся для акционеров Компании, да что поделаешь… Гиляки очень довольные уехали, а Боуров — бюрократ, вчера даже разговаривать с ними не стал и не пустил в магазин! Проклятые нравы! Гиляка надо понять, для него торговля — отрада. Но ему хочется иметь свободу выбора, он то к одному купцу пойдет, то к другому и тоже ищет выгод. Поэтому они боятся сговора купцов, то есть монополии, которая им ненавистна, и они хоть и дикари, но отлично понимают, что это такое. Они у меня всегда спрашивают, кто у нас хозяин, кто работник, почему, мол, ты говоришь, что вы друг другу чужие, а товар у вас лежит вместе. Видишь, до чего они додумались! Они знают, что в верховьях реки маньчжурские купцы составили компании, поделили речки между собой и закабаляют гольдов, так что тем и некуда уйти, если бы и захотели. На них из Китая движется опасность, и они это понимают и боятся, не с тем ли и мы приехали. Они уже говорили мне, что маньчжуры устанавливают цены общие и между ними, видно, здесь готовится тайный сговор, но гиляки им не хотят поддаваться, грозят ножами и стращают, что перестанут маньчжуров пускать в свою землю! Не хотят монополии, которой боятся, как огня, хотя и не читали газет. Только бы мы с умом действовали и торговля налаживалась бы у нас и с ними, и с маньчжурами.

Невельской рассказывал жене, как в сорок девятом году впервые сошелся с маньчжурскими купцами и еще в то лето наблюдал их торговлю.

— Первое их преимущество — водка. Действуют беспощадно, угощают покупателей, при продаже разводят ее или что-то добавляют, отчего пьющий совсем дуреет. Второе — знание гиляцкого языка и обычаев. А у нас ты единственная во всей экспедиции, кто добросовестно учит его… Еще Иван Масеев.

— Да Дмитрий Иванович знает.

— Но без тунгусов или Чумбоки и он никуда. Хорошо, что соседи наши сами быстро выучиваются по-русски. Как действуют маньчжуры? Купец придет в гости, рассказывает новости: о богдыхане, о войнах, о торговле. Тут потом в ход идет все: и сплетни городские, и небылицы, и все, что делается в соседних державах, и как бы о военных маневрах! Гилякам это нравится, дает пищу воображению. Купец дарит им разные мелочи, уверяет, что привез для них из Китая нарочно подарки, не забудет жену, детей. Еще угощает… Меха скупает по дешевке. Но если надо — дает в долг и понемногу закабаляет. Он становится необходим. Как такому откажешь? Позь мне много рассказывал и Чумбока тоже. Тягаться трудно, если будем действовать как бюрократы! И куда только маньчжуры не добираются! Мунька ездит на Коль, на Сахалин. Но у них есть способы, которые нам трудно перенять. Туземцы страдают от них, но без них не могут. Трудно нам тягаться, но я добьюсь своего.

На другой день прикатил с Удда Тятих, такой же маленький и толстый, как Момзгун. Явился прямо к Невельскому, поцеловал его, попил чаю и попросил показать тот товар, что вчера покупали его товарищи.

Невельской послал за приказчиком, и вместе пошли в магазин.

— Да он не возьмет ничего! — сказал Боуров, показывая то один кусок, то другой.

— Не наше с вами дело! Обязаны показать все, что просит.

Тятих заставил снимать сукно с верхних полок, щупал и потом сказал, что брать ничего не будет.

— У меня на них есть нюх, Геннадий Иванович, — сказал Боуров с гордостью.

— Возьми в долг! — сказал Невельской гиляку.

— И в долг не надо!

— Если бы не ваше приказание, Геннадий Иванович, хоть вы меня завсегда упрекаете, — сказал Боуров, видя досаду на лице капитана, — то я бы дал ему такого пинка, что он бы летел через трап и еще на три сажени в снег вошел.

— Не смейте!

— Разве я не понимаю, Геннадий Иванович! Я завсегда все понимаю, и даже политичность ваша понятна, и обхожусь поэтому с ними ласково, а совсем не так, как они заслуживают. Вот вы сравниваете торговлю нашу с маньчжурской. Да разве можно! У маньчжуров нет ничего хорошего, кроме шелков и дабы синей. Крупа? Да грош ему цена, их пшену! А мы даем ситец, сукно, скобяной товар, инструмент! Эх ты! — с презрением сказал он Тятиху. — Так ничего не берешь?

— Не-тю! — ответил, свирепо хмурясь, одутловатый широкогрудый гиляк и поспешно улыбнулся.

— А ведь считается у них богачом! — сказал Боуров. — Вон и шапка отделана соболем, и хохотунчик из выдры. Они ведь, как маньчжуры, ценят выдру дороже соболя.

Гиляк, улыбаясь, поцеловал и приказчика, и Невельского и уехал.

— Вот, видели его! Перерыл всю лавку, да и был таков. Но я бы не посмотрел, что он богач! И как вы, Геннадий Иванович, благородный человек, позволяете себя целовать дикарю?

На другой день явились гости издалека. Во главе их старик Чедано, знакомый Невельского с лета прошлого, пятидесятого года. Этих пришлось угощать как следует. Их поместили в каюрской. Там теперь поставлен еще один очаг, сделаны нары, столы, табуретки, есть котел для приготовления пищи. Питкен там топит печку, хозяйничает и готовит гостям пищу.

Чедано привез подарки: свежее мясо оленя, меховые торбаса Невельскому и рукавички его жене.

Невельской водил Чедано с его приятелями в магазин. Боурову пришлось опять все показывать. Невельской отдарил гиляка табаком, бусами и материей.

Чедано плохо говорил по-русски, поэтому пришлось вызывать казака Масеева. Обычно переводит Позь, умный и грамотный гиляк, который сейчас путешествует с Орловым.

Чедано остался ночевать в каюрской. Ужинать гиляки пришли к Невельским.

— Алексей твой помощник? — допытывался Чедано.

— Мой товарищ.

— А Николай?

— Тоже мой товарищ.

— А почему у них нет своих лавок? Где их товар?

— Товар мы держим все вместе, в магазине.

— А-а! А не ты главный у них?

— Я по службе главный. А они торгуют сами по себе.

— Ты сегодня только свой товар показывал?

— Да…

— Пусть придет Алексей и мне свой товар покажет. Он у нас ездил и очень хорошо торговал. У него товар дешевле, чем у тебя. Его все хвалили. Но я его не застал.

Послали за Березиным. Тот принес сарпинки и солдатского сукна. Живо вошел в роль, хвалил свой товар, хвастался, щелкал языком, принес свою водку. Чедано был в восторге и полез в мешок за оставшимися лисами и соболями.

— Мы любим торговаться, — признался он. — Если у одного купца нужный мне товар плох, идем к другому. Каждый купец хочет нас обмануть, и мы его тоже обмануть стараемся.

— А удается?

— Конечно! А вот если купцы сговорились, то я кругом попался! А у вас сговора нет? — вдруг с испугом выкатил глаза старик.

— Наоборот, я запрещаю по одной цене продавать!

«Эх, Геннадий Иванович, проговорился!» — подумал Березин.

— Вот это хорошо! — успокоился Чедано и поскреб лысину ногтями. — А маньчжуры про вас говорят, что у вас одна компания и вы хотите их совсем выгнать. Это правда разве?

— Нет! Но почему ты так беспокоишься? Ведь ты сам знаешь, что они вас обманывают. И обижают. А ты их защищаешь.

— Вот и я говорю! Обманывают обязательно! И обижают сильно… Но, капитан, не гони их, пусть они торгуют! И они и вы! Ладно?

— Пусть. Мы им не запрещаем, а напротив — объявляем всюду, что будем охранять их торговлю и жизнь. И сами готовы торговать с ними. Только пусть вас не обманывают. Ведь ты сам был со мной, Чедано, на Тыре, когда я впервые встретил маньчжуров. Я не прогнал их и объявил: пусть честно торгуют.

— Да, это верно, от них бывает и горе. Но выгонять их не надо. Они торгуют плохо, но зато подарки дают. И мы их товар тоже любим. У них такие красивенькие легонькие вещицы есть. И вкусные тоже…

— Согласен с тобой.

— А теперь очень много про вас разговоров всюду.

— Эти слухи пускают про нас из зависти сами маньчжурские торгаши.

— Может быть! — согласился Чедано. — Говорят, что вы хотите все захватить, тогда цены будут единые и никто не сможет от вас убежать, и тогда, не имея соперников, вы будете у нас все брать даром. Верно?

— Нет, не верно!

— А ваш магазин всегда охраняется? — спросил Чедано.

— Всегда! Там человек ночует.

— Вот это хорошо! И хорошо, что вы с пушками. А магазин ведь это ваш корабль, и он дырявый, можно стрелять через дырки. Вы его можете оттолкнуть в воду и плыть, чтобы торговать? Хорошо, у тебя много товарищей. Я тоже так хотел бы! Тебе жить не страшно! И ездить всем вместе хорошо, компанией. Торговать! Да и как нам ссориться с маньчжурами? Ведь ты, если захочешь, уплывешь на своем магазине. А нам некуда плыть. Мы тут остаемся.

— Нет, мы никуда не собираемся. Будем всегда защищать вас.

— А вот у нас был случай на Амгуни, ехал твой парень, который живет в Николай-посту, сам Николай…

— Бошняк?

— Так, конечно! И ехали маньчжуры. Один маньчжур обманул, давно еще, у нас дядю, и наши гиляки решили его убить. И схватили за руки и за ноги, встретив на дороге. И как раз ехал Бошняк. Выскочил из нарты, услыхав крик. И сильно бил наших гиляков, ударил по лицу и в грудь и сказал, что человека убивать нельзя. И вместе с маньчжуром поехал дальше.

— Я это знаю. А почему тебе это не нравится? Если маньчжур виноват, то пусть жалуются, и мы заставим вернуть его все, что он взял незаконно, а убивать человека нельзя.

— Разве нельзя? — с невинным выражением лица спросил старик. — Дядя тогда сказал, что плохо, если русские и маньчжуры познакомятся. Пусть бы лучше ссорились.

Гиляки задымили весь дом, после них остался запах собачьих и звериных шкур.

— Не зазнавайтесь, господа! — сказал Невельской своим офицерам и приказчикам, которые присутствовали при этом разговоре. — Вы видите, как желают сохранить они торговлю с маньчжурами. И те не глупы! И нам надо стараться торговать с маньчжурами. Они могут стать нашими друзьями, быть может, и оптовыми поставщиками нужного нам продовольствия.

Все разошлись. Пришлось студить избу, открывать дверь, проветривать. Печь топилась, и в трубу тянуло.

— Торговля идет бойко! — говорил Геннадий Иванович, садясь в углу за письменный стол. — Но и хлопот много. Опять грязь и тебе неприятности.

— Не беспокойся, Геннадий! Я всегда рада твоим гостям!

— Я знаю, что надо пользоваться, если они охотно идут. Но всех водить к себе мы с тобой не можем. Мне тогда все бросить надо и только ими заниматься. А мне все же придется отчеты составлять, следует написать в правление, что мы тут делаем! — Он показал на кучу бумаг. — В каюрской теперь столы и котел, и я велел, чтобы приказчики там сами всех угощали или назначали бы вместе с боцманом людей для этой цели. А я туда буду ходить на «говорки»!

Глава пятая

РОЖДЕСТВО

Ночью Николаю Бошняку — двадцатилетнему начальнику Николаевского-на-Амуре поста — часовой доложил, что видно северное сияние. Николай Константинович так устал и так ждал рассвета и часа отъезда, что даже не вышел из юрты и не захотел взглянуть. Не верилось, что на рассвете — в путь, а вечером — у Невельских!

Позавчера проезжал Дмитрий Иванович Орлов. Он, возвращаясь из командировки, заночевал у гиляка Ганкина в стойбище Вайда, в семи верстах от Николаевского поста, где его застала ночь и непогода, и явился утром. Привез массу новостей. Но хотел засветло в тот же день попасть домой, в Петровское, где его ждали к празднику, посидел в юрте у Бошняка час, попил горячего чая с лепешками и помчался дальше. Хоть и спешил, а много интересного успел рассказать о своей поездке.

— Нашли пограничные столбы на Становом хребте? — спросил его Бошняк.

— Никак нет! Их нет, а груды камней, про которые идет толк, — места для ярмарок.

— Слава богу… А я нынче тоже был в экспедиции, ехал по Амгуни в нартах и все смотрел на горы, думал о вас, что непременно увижу в трубу Дмитрия Ивановича.

— Мы с Позем очень далеко были от Амгуни, Николай Константинович.

В командировку Орлов выехал из Петровского на север, через Коль и озера направился к хребту, считавшемуся пограничным, проехал вдоль его подножия, свернул на Амгунь и вернулся с юга.

Надо бы ехать было с ним в Петровское, да Бошняк еще не собрался. Но приезд его сильно подстегнул Николая Константиновича.

Теперь Орлов все подробности расскажет. Чихачев вернулся тоже. У Невельского много новостей: может быть, почта пришла.

Бошняк эти дни работал, как рядовой, с топором в лесу, старался разделить со своими казаками и матросами их тяжелую долю. Заготовляли строевой лес. С осени был приказ Невельского: построить к зиме теплые помещения для людей, баню и сделать засеку.

Баня готова, срублена из сырого леса. Готова и засека. Для команды вырыто жилье в земле. Стоймя поставлены бревна, снаружи обложены дерном. Сделаны нары, грубые столы и табуретки. Пол земляной. Крыша крыта дерном.

В таком помещении с земляными стенами живет на нарах более двух десятков людей, двое семейных с женами и детьми здесь же. Бошняк понимает, что это мука, а не жизнь. Духота, теснота, стоит смрад от светильников с тюленьим жиром. И от сырости, от плохой пищи люди болеют.

Такая же землянка, но поменьше — у Бошняка. С ним живут приказчики и горный штейгер Попов — невысокий, сумрачный человек, прослуживший добрый десяток лет среди каторжников на рудниках Забайкалья. В душе Николай Константинович недолюбливает этого штейгера.

На зиму казаки насолили черемши; из Петровского доставили бочки с капустой. Рыбы насолили и навялили, стоят с ней самодельные долбленые ушаты.

Осенью прибыли из Охотска две женщины — жены казаков. Вся команда их встретила с радостью, убирали к их приезду казарму. С их прибытием команда подтянулась.

Жены нижних чинов готовили пищу, содержали помещение в чистоте, стирали, ходили за двумя коровами, для которых тоже выкопано и крыто жердями с дерном помещение.

Вечерами обязательно — песни, пляски, чтобы народ не чах и не зяб.

Каждую неделю — баня. Бошняк полюбил простую баню. И отдых, и удовольствие. Потом — по чарке водки.

День и ночь пушка наготове, как велено; при ней часовой, и в любой миг по тревоге все станут в ружье.

Николай Константинович иногда думал, что и в подобной жизни на далеком посту есть своя поэзия. Но вот получил приглашение на праздник в Петровское, и появилось такое чувство, как будто из тюрьмы отпускают в родную семью. Только сейчас понял, как надоело жить в сырой землянке и все эти караулы, рубка леса, черемша и капуста, перевесы и дележка порций, счет продуктам, свечам и салу…

С рассветом Бошняк пошел в казарму. За Николая Константиновича на посту оставался присланный недавно из Петровского бойкий и разбитной унтер-офицер Салов. Старый унтер Тихонов из команды «Байкала» заболел и отправлен в Петровское. Приказчик Березин по делам задерживается там же.

— Не беспокойтесь, ваше благородие Николай Константинович, будет все в порядке, — сказал Салов. — Людей я знаю всех еще по Охотскому порту и вижу их насквозь. Я их не обижу, но и спуску не дам. Для вас все готово. Аносов едет на праздники в Петровское, сейчас подаст упряжку, только вот собаки маленько заморенные.

— Что это у тебя с носом, Шестаков? — спросил Бошняк, обращаясь к высокому красивому матросу.

— Кто тебе морду погрыз? — усмехнулся Салов.

— Крысы! — печально ответил Шестаков.

«В самом деле, ему обидно! — подумал Бошняк. — Матрос из команды «Байкала», один из лучших был на судне, любимец Геннадия Ивановича».

Вдруг все стали смеяться.

— Глянь, робя, Шестакова крыса за нос укусила!

— А Замиралова за ногу!

— Вон как, ваше благородие, — показывая завязанную ногу, сказал старик Замиралов.

— Искусала — значит, спишь крепко!

— Летом построим казарму, и крыс в ней не будет! — сказал Бошняк.

— Слыхали? — добавил Салов, обращаясь к казакам. — Теперь уж недолго!

— Да вот на них ловушки лажу; пока вы ездите, Николай Константинович, может, всех переловим, — сказал худой смуглый матрос Веревкин.

Собаки вихрем помчали Бошняка. Чуть отъехал от поста, и не стало видно строений, все снегом занесло, лишь торчат трубы. Подумал: «Нелегка жизнь ради идеи. Известность можно приобрести и в Петербурге, не подвергая себя подобным лишениям». Он понимал, что еще придется возвратиться сюда, и от этого являлись обидные мысли. В Петербурге не очень желали осуществления замыслов Геннадия Ивановича, даже государь запретил распространять влияние экспедиции, а Невельской уж после этого опять рассылал объявления, что страна наша. «Боже, чем все это кончится?» Бошняку тоже пришлось побывать с казаком Беломестновым в одной из непродолжительных экспедиций. Но казалось, что его, как самого молодого из офицеров, да еще родственника своих костромских знакомых, Невельской бережет и в трудные экспедиции не отправляет и что успех первой экспедиции зависел не столько от него, как от Беломестнова, который теперь в Петровском ждет новой экспедиции, а пока возит воду.

…Собаки хороши и мчали быстро. Аносов каюрил не хуже любого гиляка. После полудня между сопок завиделось море во льду, на косе дымили трубы. Николай Константинович глазам не верил, что подъезжает.

Вот и Петровское, слава богу! Снег, слепящее солнце, крепкий мороз, и такое чувство, как будто явился домой в Кострому. И там сегодня ждут звезды! Сочельник! А после рождества — святки, все это так торжественно! Может быть, Геннадий Иванович разрешит и святки пробыть в Петровском…

Невельская в шубке и Геннадий Иванович в форме вышли на улицу встречать Колю. Тут же Чихачев, доктор Орлов, Воронин, знакомые казаки и матросы. Крики радости, объятия и поцелуи без всяких чинов. Всплескивает руками невысокий Беломестнов.

— Здравствуй, брат Кир! — обнял его Николай Константинович. Подошел пожилой рослый и плечистый мужчина с густым загаром и черными бровями.

— Доехали, Дмитрий Иванович? — обрадовано воскликнул Николай Константинович.

— Как видите! — отвечал моложавый старик. Широкой, большой ладонью схватил он руку Бошняка.

Тут и Позь — рослый худой гиляк с большим лбом, и жена Дмитрия Ивановича Орлова — молодая, красивая, с выражением спокойного достоинства на смуглом лице.

Почты, оказывается, еще нет. Что делается в Петербурге, в Иркутске и в Костроме — неизвестно.

Орлов — старый штурманский офицер. Был под судом за убийство из-за женщины. В ссылке жил в Охотске и в Аяне, служил в Компании, был нужен, его не держали в тюрьме. Он женился. В прошлом году Муравьев выхлопотал ему прощение и чин штурманского прапорщика. Орлов считается заведующим торговой лавкой в Петровском зимовье, состоит на службе в Компании и отвечает перед заведующим ее Аянской факторией капитаном второго ранга Кашеваровым за все товары.

Во время поездки душа его болела, как тут Невельской распоряжается товарами и как идет торговля. Какие бы приказы Невельской ни отдавал, но в конечном счете придраться смогут к Орлову, и даже обязательно придерутся.

Возвратившись в Петровское, Дмитрий Иванович даже не пошел в первый день в магазин, не ожидая увидеть там ничего хорошего. Явившись к Невельскому, он доложил с подробностями о поездке и, представив карты, пошел отмываться и отсыпаться.

Вечером в тот же день рассказывал Невельским о поездке, о том, что про пограничные столбы никто в тех краях даже не слыхал.

Выехав из земли гиляков, он держал путь на запад, к хребту. При встречах Орлов понимал негидальцев и других туземцев. Он отлично говорил по-тунгусски. Встречался он на реке Горюн с самогирами и с гольдами. Потом был на озере Удыль. Более всего поразило его, что в стойбище Пуль, напротив этого озера, где жили главные и самые богатые маньчжуры, он был принят очень радушно. Пришлось остановиться в их доме. Вслушавшись в маньчжурскую речь, он почувствовал, что понимает и их. Он прожил в Пуле два дня, толковал без переводчика и расстался с купцами по-приятельски. Гиляк Позь удачно сменял маньчжурам лакированную посуду, привезенную им самим с Южного Сахалина от японцев, и орлиные хвосты на шелковые халаты.

На другой день утром Орлов пошел в магазин и был поражен, сколько тут наторговали мехов. Но Боуров недоволен, жаловался, что Невельской объявляет настоящую войну Компании, ругает ее правление; товары все продаются по разным ценам, так что невозможно составить отчет. Одна надежда: скуплены меха в большом числе. Но как уверяет Боуров, упущены большие барыши, которые составили бы здешней лавке славу, а служащие получили бы вознаграждение. И все идет прахом из-за политики Невельского.

— В такой мороз, сами знаете, Дмитрий Иванович, покупатель водки просит и отдаст за нее все, — говорил Боуров. — И торговать с водкой легче. А Геннадий Иванович насчет водки строг: она, мол, нужна к весне для команды, когда начнется цинга. Да можно завалить весь пост соболями при водке и с нашим товаром! Обратно — произвести оборот: на хорошее сукно этой же водки скупить у маньчжуров. Мы держим для дикарей гостиницу и пластаемся перед ними в каюрской, когда его чаем не нагреешь и печка не поможет, если он отмахал полдня нартами. А дай ему полуштоф, он зальет в глотку, и ему не надо угощений и всех разговоров, он отдаст меха сам. А мало, что гиляка накорми, — дай его собакам юколы, если у него своя вышла.

Дмитрий Иванович понимал всю эту политику.

— Наплюйте на Компанию, Дмитрий Иванович, — говорил ему в тот же день Невельской. — Я написал, что беру всю ответственность на себя и имею на это основание, облечен особыми полномочиями. Помните, у нас тут как свое государство, не зависимое ни от какой бюрократии. И выполнять мы с вами будем лишь разумные и приемлемые распоряжения. Если явится чиновник вас арестовывать, то прежде я его сам арестую.

— Почему же почты нет? — спросил Бошняк, входя в дом к Невельским.

— Ждем! Губернатор обещал нынче сплыть по Амуру к нам с флотилией. Он сдержит слово! Мы готовимся, будем весной пахать… Торгуем, карту большую делаю, к приезду Николая Николаевича все надобно в порядок привести.

Невельской пошел с Чихачевым на водосвятие, а Бошняку велел отдыхать на диване, и тот заметил, что, пока не был в Петровском, на большой карте над столом появилось много новых пунктов. Он прочитал: «Озеро Кизи», «Река Амгунь», «Селение Керби» и разные другие.

Вечером со звездой сели за стол.

На ночь Николая Константиновича уложили на диване в большой комнате. Геннадий Иванович снял со стены карту, разложил ее на большом столе. Вооружившись циркулем и карандашом стал наносить какие-то пункты с карт, которые привез Дмитрий Иванович Орлов.

— На юге много хороших гаваней есть! — сказал Невельской не оборачиваясь. — Поэтому занятие Де-Кастри не решает дела! Надо еще южнее идти. Гиляки тут рисовали мне ножами на бересте. Их сведения всегда верны. Они прежде рисовали путь по Амуру, например, и всегда масштаб соблюдали. Не так уж велики оказались их ошибки, когда Николай Матвеевич и Орлов все засняли и определили. Конечно, гиляцкие берестяные карты не могу прилагать к отчетам, но они еще ни разу не обманули нас. А на юге, говорил мне один старик, есть прекрасная, почти незамерзающая гавань! На бересте представил целые атласы. Жил тут три дня, пил и ел, и мы ухаживали за ним, как за богатым дядюшкой. Да вот я вам покажу, они в ящике, — сказал Невельской, становясь на колени и заглядывая под диван. — Вот как раз она сверху лежит! Видите, какая гавань. В форме рога. Туземцы называют ее «Палец».

Он отдал бересту Николаю Константиновичу, встал, подошел к большой карте и повел ладонью по нижней ее части.

— Пожалуй, вот здесь! А? Возможно, южнее Крыма… Как вы думаете, Николай Константинович, неужели и она льдом покрывается?

— Почему вы меня туда не пошлете, Геннадий Иванович?

Дверь скрипнула. Вошла Екатерина Ивановна.

— Что вы, господа, не спите? — Она остановилась над картой и стала смотреть, облокотясь.

…Утром явился Орлов. Густые волосы Дмитрия Ивановича напомажены. Он в новом мундире и чисто выбрит. Усы коротки, и виски выстрижены так, что не видно седины.

— Сегодня сразу десять человек производим в унтер-офицеры, — сказал Невельской. — А как вчера на водосвятии, я не ошибся? — обратился он к Орлову.

— Все благополучно, Геннадий Иванович, — ответил тот. — С праздником, Екатерина Ивановна. Уж утро, Геннадий Иванович. И гиляки съехались. Новых много. Чем угощать будем?

— Кашей, как всегда. И хлебом!

— Слушаюсь…

Нынче, когда Дмитрий Иванович путешествовал, его проводник Позь заболел и отстал. Орлов, оставшись один, выпил в дороге, что с ним редко случалось, и пьяный проехал дальше, чем надо было. Потом пришлось составлять карту со слов гиляков, речь и объяснения которых он без переводчика плохо понимал. Возвратившись, Орлов ничего не сказал об этом Невельскому. Геннадий Иванович и так к нему иногда придирался с тех пор, как прошлой весной Дмитрий Иванович не рискнул разогнать толпу гиляков, не разрешавших ему ставить Николаевский пост, как это велел Невельской, уезжая в Петербург. Пост по его же приказу на прошлую зиму был снят, так как только весной нужно охранять устье от иностранцев. Да и помещения не было.

Большую карту Орлов теперь недолюбливал, так как на ней красовалась река, которой на самом деле, кажется, не существовало…

— Пора на молебен, Геннадий Иванович, — осторожно сказал он капитану.

— Вот экспедиция! Даже попы в ней служить отказываются! — с досадой молвил Невельской. — А кто у вас, Николай Константинович, служит?

— У меня фельдшер. Он же писарь и священник.

После обедни объявлено было о производстве десяти человек в унтер-офицеры, остальным розданы награды и к обеду всем по чарке водки.

В казарме рядом с большим столом — елка. Офицеры, нижние чины и гиляки-гости вперемежку уселись за общий стол. Обедали в три очереди.

После обеда подали десяток собачьих упряжек.

— Едем, господа, кататься! Едем, братцы! — объявил Невельской.

— Эй, Канцлер! — весело крикнул Березин на свою черную тучную собаку.

Подобин выехал на упряжке, которую одолжил у гиляка-приятеля.

— Вот у меня пес Канцлер, — говорил капитану подъехавший Березин, — так ведет упряжку, что никто не перегонит. Право, не вожак, а министр!

— И не упряжка, а правительство! — сказал Невельской. — И наоборот.

— Этого пса я издалека привез, — продолжал Березин.

— А ну давай, Алексей Петрович! — предложил Иван Подобин.

— Давай сгоняемся!

Поехали к торосам. Оттуда пустили псов по ровному снегу залива к селению. Гиляки и русские махали руками и орали в голос.

— Та-тах… та-тах… — раздавались крики погонщиков.

Подобин пришел первым.

— Канцлер проиграл! — воскликнул Невельской.

— У-у, Нессельроде! — со злостью сказал Березин и дал пинка своему вожаку. — Подвел!

Екатерину Ивановну наперебой вызывались катать и нижние чины, и офицеры. Бошняк, попридержав собак, стал говорить ей, что, несмотря на то что он не только глубоко уважает, но даже боготворит Геннадия Ивановича и преклоняется перед ним, он в то же время не может удержаться и не выразить свои чувства. И что это его глубокая тайна, и что он просит ее сохранить навсегда…

Только что ее просил сохранить свою тайну на своей упряжке Николай Матвеевич. «О, мужчины! Неужели и мой муж был столь же легкомыслен? Неужели и он так пылко ронял свои тайны?»

Вечером гиляки разъехались. Опять в казарме хор и танцы.

У Невельских офицеры за столом. Все в мундирах, Екатерина Ивановна в голубом платье, а смуглая темно-русая Харитина Михайловна Орлова — в розовом. На столе бутылка вина и остатки пудинга. Бошняк читает стихи Лермонтова. У края стола Коля Чихачев очень картинно, гордо держит голову, закинув нога на ногу, и курит трубку. Орлов хмелен, взор его чуть заметно играет, и видно, что это еще мужик-огонь, несмотря на то что ему пятьдесят. Его сильно трогают стихи. Молодая жена чуть заметно облокотилась на его крепкую руку.

Дмитрия Ивановича зовут тут стариком. Он смугл от загара, у него суровое лицо с крупным носом, густые волосы с сединой и густые черные брови. Долго искал он окаянные пограничные столбы, забрался туда, где, кроме тунгусов, никто не бывал. Только будь проклята эта река, которой все же, кажется, на самом деле нет, хотя она и попала на карту к Невельскому.

И снился мне, сияющий огнями,[10]

— декламирует Николай Константинович, —

Вечерний пир в родимой стороне.

Меж юных жен, увенчанных цветами…

Екатерина Ивановна чувствовала в этих стихах что-то очень похожее на то, что переживали все вокруг нее. Она испытывала странный подъем; казалось, ей открылся дар предвидения.

«Что ждет вас, господа? — хотелось бы спросить ей своего мужа и его молодых офицеров. — Неужели и вы падете здесь с свинцом в груди? Как это странно все и страшно…»

И ей представлялся пир в родимой стороне: сестра, дядя и тетя.

И снилась ей долина Дагестана.

Знакомый труп… лежал… —

прерывающимся голосом читал Бошняк, —

…в долине той…

Катя желала сказать молодым офицерам, что они должны верить ее мужу, он знает, чего хочет и куда ведет всех…

Березин после декламации принес большую бутыль маньчжурского спирта, попросил не стесняться, уверяя, что это он выменял на свои личные средства у знакомых купцов. Налил немного спирта в стакан, зажег и выпил с огнем, к ужасу Орловой и к изумлению Екатерины Ивановны, а потом быстро запил все водой.

— А я сладкое люблю, — говорил Бошняк, протягивая руку к жженому сахару с орехами.

— Я сама собирала орехи в стланике, — отвечала Екатерина Ивановна.

Чихачев молча курил, пуская дым к потолку.

Березин заиграл на скрипке камчатскую кадриль. Он перевернул скрипку, ударил по ней пальцами и защелкал языком. Чихачев улыбнулся величественно и поднял руку с бубном, который всунул ему в руки приказчик. Невельской щелкнул каблуками и вылетел танцевать с Харитиной Михайловной. Бошняк пригласил Екатерину Ивановну. Дмитрий Иванович Орлов подхватил Дуняшу…

Боуров сидел смирно и вдруг тоже осмелел. Когда Чихачев пошел танцевать, он бил в бубен, потом сам танцевал легко, играл на скрипке.

— Где ты этому всему научился? — удивленно спросил его Орлов.

— Торгаш должен все уметь! — хлопая по плечу товарища, сказал Березин.

— Губернатор дал мне слово, — говорил Геннадий Иванович, — что весной по Амуру спустится сплав, доставит людей, продукты и товары. Надо ждать! Это требует крайнего и полного напряжения сил. Мы полны надежд и благодарности его величеству государю императору и его высочеству великому князю Константину Николаевичу. Нам обещан крейсер для сторожевой службы! Для описи южных гаваней — паровое судно с паровыми катерами для промеров лимана… Инструмент и оборудование для кузницы, и понемногу начнем здесь судостроение.

Но, господа, может случиться, что для нас ничего не будет сделано. Поэтому я сам составлю чертеж ботика, который начнем строить, как только позволит погода. Ничтожность средств, которыми мы располагаем, очевидна. Между тем, не дожидаясь ничего и не надеясь ни на кого, мы собственными силами должны продолжать исследования. Ваши открытия, господа, это начало всех начал. Дмитрий Иванович разрешил пограничный вопрос, в этом основа, фундамент будущего. Мы держим устье в своих руках крепко. Кто сунется — рыло разобьем. Теперь исследовать, а потом и занять Де-Кастри, Кизи, Сахалин. И юг! Гавань Палец! Амур наш, земли по нему исконно наши! Но я не смею принуждать вас совершать действия, которые мне, как начальнику экспедиции, запрещены и не соответствуют воле правительства. Каждый из вас имеет формальное право отказаться… Погодите, погодите, господа. Дайте договорить… Ваш патриотизм и доблесть, выказанные вами в предыдущих исследованиях, дают мне надежду…

— Я прошу вас, Геннадий Иванович… — пылко воскликнул Бошняк.

Все поднялись…

«А я, в то время как другие делают великие открытия, — думал Бошняк, — воюю в казарме с крысами и считаю пайки и порции водки…»

— Цель еще далека, — говорил Геннадий Иванович. — Условия, в которых мы находимся, тяжелы, но остановиться нельзя. Наперекор мнениям ученых и ложным взглядам высшего правительства, которое ставит нам препятствия и глава которого — наш канцлер — готов и желал бы уничтожить нас, — он заволновался, чувствуя, что не должен был так говорить, — и, не считаясь ни с какими ложными предубеждениями, мы будем бесстрашно идти вперед, доказывая истину… Я говорю вам это потому, что дух наш неизбежно будет падать и мы должны воодушевлять друг друга и наших людей. Я, не задумываясь, отдал бы жизнь, но дело требует, как я вам тысячу раз говорил не глупой смерти…

— Господа…

На улице раздался выстрел. Все встрепенулись. Воронин быстро вышел.

Послышались голоса, дверь отворилась, и с Ворониным вместе появились гиляк и казак Парфентьев, ездивший только что в Николаевск. Невельской узнал Чумбоку, старого знакомца, своего проводника.

— Письмо от унтер-офицера Салова, — сказал штурман, подавая пакет капитану. — Под Николаевском восстание гиляков, хотят уничтожить наш пост…

Все вскочили.

— Спокойствие, господа! — по-юношески вспыхнув, сказал капитан.

Глава шестая

ВОССТАНИЕ

Чумбока рассказал, что из стойбища Новое Мео он собрался в Петровское на праздник. С ним хотел ехать гиляк Ганкин из деревни Вайда, но почему-то не заехал, как обещал. Чумбоку это беспокоило, тем более что Ганкин сам все задумал. Чумбока решил, что с ним что-то случилось, и поехал в Вайду.

Явившись туда, он увидел, что у Ганкина гости и сам он жив и здоров, но пьян. На вопрос Чумбоки, почему он не едет на праздник к русским и почему все вайдовские гиляки перепились, Ганкин отвечал, что приехали маньчжуры во главе с богатым Мунькой и всех угощают.

Чумбока спросил Ганкина, почему он не едет на Иски к старшему русскому джанги в гости на угощение. Тот ответил, что на Иски больше не поедет и что нечего знаться с русскими, маньчжуры сказали, что скоро отрубят им головы и, пока не поздно, надо дружбу с ними кончать. Чумбока ответил, что не так просто русским отрубить головы и что дурак тот, кто верит в такие выдумки.

Другие гиляки говорили, что у них сговор идти на Николаевский пост, там много товаров и можно будет все взять, а русских вырезать, и звали с собой Чумбоку, обещая с ним поделиться, если он поможет.

— Но как же мы возьмем пост, — ответил тот, — когда там засека и пушки, день и ночь ходят часовые, а в казарме живут сорок человек с ружьями и еще идут туда сто?

Пьяные гиляки ответили, что толком ничего не знают и что если на посту так много силы, то, может быть, русских лучше не трогать. Но говорят, будет беда, весной придут по реке войска маньчжуров, а до сих пор этого не бывало.

— Поедем к маньчжуру, — звали гиляки, — он тебе сам все расскажет. И ты скажи ему, в чем опасность и как у русских устроена крепость. Хотя и у нас есть люди, которые часто бывают на посту, но мы так хорошо, как ты, всего не знаем.

— Там несколько пушек! — сказал Чумбока.

Гиляки остыли при упоминании о пушках, но тут же добавили, что сверху войско придет тоже с пушками. Сами гиляки признавались, что боятся пушек и не хотели бы идти на пост, к русским вражды не питают, но до весны их надо вырезать, а то будет поздно.

— Пойдем, я сам с ним поговорю! — сказал Чумбока.

Пришли к маньчжуру. Тот подтвердил, что летом приплывет из Сан-Сина многочисленное войско.

— А почему же войско сейчас не пришло? — спросил Чумбока.

— Потому что очень холодно.

— А летом очень жарко, — ответил Чумбока, — и много комаров. На собаках могли бы приехать!

Маньчжур нахмурился и сказал, что за такие разговоры может приказать вытянуть Чумбоке язык и проколоть булавками. Чумбока заявил, что совсем он не друг русских и никто не смеет ему портить язык. Тогда маньчжур похвалил его и сказал, что в таком случае ему бояться нечего.

— Ну а что ты хочешь сделать и как? — спросил Чумбока.

— Это я хочу от тебя услышать, чем ты можешь помочь, если явился.

— По-моему, прежде чем нападать, надо подождать пушек из страны маньчжуров.

— А тем временем русские будут продолжать нас всех обманывать? — показывая и на толпу, и на себя, сказал маньчжур. — Да ты знаешь, чего они хотят?

Гиляки слушали молча, со вниманием и страхом.

— Русские хотят продавать только свои товары, у них один ум и общий сговор. А когда они вытеснят торговлю маньчжуров, то вы окажетесь в полной их власти, и тогда они вас уничтожат, вы им не нужны.

— А вот это неверно! — заговорил вдруг старик Чедано, который ехал из Петровского и по дороге задержался в Вайде. — Русским тоже нужны соболя и разные меха, и они скупают их охотно. Если они нас убьют или напугают, кто им добудет меха? И они честно торгуют.

— Это пока мы здесь, дедушка, они меха скупают честно! — возразил маньчжур. — Они так торгуют, только чтобы нас уморить с голоду. Да иди сюда, садись со мной, я тебя давно хочу видеть. Где ты был все время?

Так, разговаривая ласково, маньчжур усадил Чедано за маленький черный растрескавшийся лакированный столик и угостил его водкой.

— Я тебе привез подарок! — сказал маньчжур, — Все время помнил тебя и хотел отблагодарить за прошлое гостеприимство. — Мунька достал серебряное сияющее кольцо, потер его о шерстяную туфлю и подарил старику.

— Хороший человек! — сказал Чедано и поцеловал маньчжура. Но видно, помнил, как прежде Мунька был жесток и груб. Маньчжур своим подарком заронил в душу Чедано сильное подозрение. Старик покрутил кольцо в пальцах, не надевая. Он понял, что ценой подарков маньчжур хочет получить от Чедано одобрение делу, которое затевалось.

— Да, гиляки больше всего боятся, когда купцы сделают между собой сговор и будут торговать по одной цене! — сказал Чедано. — Как это и делается у вас, маньчжуров, но у русских этого нет, и там каждый торгует по-своему. На, возьми свой подарок, — вдруг сказал он. — Я сам видел, как капитан защитил людей на Тыре.

— Значит, ты врешь! — крикнул Чумбока в самое лицо маньчжуру.

— Они, купцы, друг другу чужие, и каждый торгует своим товаром, — продолжал Чедано, — они защищают вас, Николай спас твоего товарища, когда его хотели убить.

— А мы знаем от их же людей, которые живут на посту и недовольны своими хозяевами, что у них компания одна! И что они вырежут нас. И знаем, что у них нет товара, — закричал Мунька. — Нам таких купцов тут не надо! Да еще с пушками!

— Верно! — дико подхватил Ганкин, желавший еще выпить.

— И зачем они пришли, не можем понять?! — стали кричать вайдовские гиляки.

— Среди них воры, которые все крадут! — сказал старик, сосед Ганкина.

— Воришки! Совсем не должны были маньчжура спасать, когда его давно убить надо!

— Возьмем их пост и заберем все товары до ледохода! Ты говорил, что ждать весны? — обратился маньчжур к Чумбоке. — Не знаю, верно ли ты так думаешь, как говоришь. Ведь ты служил у них… Как же ждать весны, когда придут их корабли и подмога? Нет, схватить сейчас. Все их товары я разделю между вами. У них есть люди, которые помогут нам. А если ждать весны и нашего войска, то и все товары достанутся войску, а не нам. Будет поздно. А наши солдаты грабители. Их сюда лучше не пускать… Но если мы уничтожим русских, то все обойдется благополучно, и, может быть, тогда солдатам сюда не надо приходить! Я попрошу амбаня, и он не отправит сюда свои войска.

— У капитана много товарищей, — доказывал Чедано, — и они все честно торгуют и заботятся о гиляках так же, как о маньчжурах.

Маньчжур так и не взял кольца от него обратно. Чедано еще повертел подарок купца в руках и положил на столик.

— Вы сами видели, что они нас боятся, — уверял маньчжур, — и делают поэтому вид, что хотят с нами дружить и будто бы заступаются за нас. Николай, их начальник на Николай-посту, бил вас за моего товарища. Но нам не надо их защиты!

Чумбока не стал больше спорить. Он вернулся с Ганкиным домой и стал потихоньку уверять, что маньчжур врет. Собрались гиляки. Чумбока осмелел и сказал, что русские не дают Муньке обманывать покупателей, и поэтому он все это затеял, и что он обижен на русских, что заступились за его соперника маньчжура. Гиляки отвечали, что может быть, все это и так, но они боятся и теперь поздно отказываться.

Чумбока стал уверять, что, пока не поздно, надо все бросить и, как только стемнеет, идти в дом богача, кинуться всем разом на маньчжуров, связать их и тут же удавить, как будто нечаянно, в горячке. И что никакое маньчжурское войско не в силах что-либо поделать с русскими…

В это время пришли пьяные должники Муньки, которым было сказано, что они больше ничего не получат в долг, если не помогут хозяину. При виде их слушатели Чумбоки сразу переменились и стали ругать русских и его заодно, а когда Чумбока попытался вывернуться, пьяницы — должники маньчжура начали его бить, разорвали на нем шапку и халат, и сам Ганкин делал вид, что ударяет его. Чумбока еле вырвался и на своей упряжке бежал на пост. Там он предупредил, что маньчжуры отрежут всем языки и уши. Салов привел гарнизон в боевую готовность, а Чумбоку немедленно послал с только что прибывшим казаком Парфентьевым в Петровское за подмогой и распоряжениями.

— Вот моя был праздник! — заключил свой рассказ Чумбока, снимая шапку и показывая висок, на котором была запекшаяся рана.

Бошняк, выслушав этот рассказ, покраснел до ушей. С Николаевского поста в самом деле люди ходили с его разрешения делать промены в соседние деревни. Но, оказывается, они крали. Ничего подобного Бошняк не знал. Все это преувеличено, быть может, но нет дыма без огня. Он, только что с таким воодушевлением читавший Лермонтова, не знал, куда деться от стыда. И кто-то предавал своих, разбалтывая все гилякам. Как? Кто?

— Господа, я виноват… Я не установил должных добрососедских отношений с жителями Вайды. Я не наблюдал… Я пренебрегал вашими указаниями, Геннадий Иванович! И я готов немедленно отправиться и подавить восстание!

— Погодите, Николай Константинович! — сказал Невельской.

— Надо изгнать отсюда маньчжуров! — сказал Чихачев. — Удалить их вообще!

Офицеры все, как один, вызывались немедленно отправиться на усмирение.

«Юноши мои, рыцарски благородные! — подумал капитан. — Но не вас туда надо».

— Позвольте, Геннадий Иванович, мне! — сказал Березин. — Мы с Мунькой Чжан Сином знакомы, и я его возьму. Он будет у меня помнить, как мне грозить!

— Выберите из матросов пять человек самых удалых, Алексей Петрович, возьмите Ивана Подобина, Калашникова, Конева, Фомина да на Николаевском посту Шестакова. Вооружите каждого саблей и пистолетом для рукопашного боя. С вами пойдут Позь и Чумбока. Боуров, приготовьте к утру тулупы и продовольствие, собак лучших, три упряжки; сейчас же поднять Питкена…

Через три дня Березин привез Муньку.

— Господа, Муньку привезли!

— А ну каков он? Идемте…

Все селение сбежалось.

С нарт подняли нестарого человека, рослого, сухого, с жестоким выражением лица и с рыжеватыми жесткими усами. Когда с него стянули белую баранью шубу, руки его оказались связанными. С ним вместе другой купец, маленький, с худым лицом, в белой шапке.

— Подкатили на всем скаку, спрыгнули с нарт — и в юрту! — рассказывал Березин. — Они опомниться не успели. Вот этот купчище? — кивнул он на маньчжура.

Один заряд из двуствольного пистолета Березин, войдя в юрту, где сидел Мунька, сразу влепил в потолок. Матросы держали сабли наголо. Гиляки стали на колени. Маньчжуров тут же перевязали и отвезли на Николаевский пост.

Березин устроил там допрос, забрал Муньку и одного из его товарищей с собой, остальных оставил на посту под охраной.

По обеим сторонам маньчжура — вооруженные казаки.

— Зачем ты подговаривал гиляков?

Маньчжур сказал, что русские мешали ему торговать.

— Николай, — тут он показал на Бошняка, — не велит собирать долги с гиляков.

— А ты знаешь Николая?

— Знаю.

— А вы его, Николай Константинович?

— И я знаю.

— Почему же ты именно теперь начал? — спросил Невельской.

Мунька ответил, что узнал про русский праздник и решил, что на посту перепьются. От матроса Сенотрусова гиляки проведали, что Бошняк с Николаевского поста уехал. Через гиляка Влезгуна стало известно, будто бы на Иски у капитана половина команды больна.

— Кто тебе сказал, что у русских один хозяин?

— Никто.

— Почему ты сказал, что тебе передал это наш человек?

— Я сам придумал.

— Правда, будто бы был у тебя один русский с поста, кто обещал подговорить товарищей побить своих офицеров?

— Нет, это я тоже сам придумал.

Купцы признались, что решили действовать, пока зима и русские подмоги по морю получить не смогут. Мунька сказал, что сан-синские чиновники недовольны, но войска в низовья реки не собирались присылать. Они обещали поддержку только в том случае, если торговцы поднимут гиляков и если будет просьба от гиляков прислать войска, хотя сами не уверены, что Пекин разрешит послать солдат в чужую землю.

Маньчжура увели.

— Они сыграли на наших промахах, господа! — сказал Невельской. — И еще на страхе гиляков перед ненавистной им монополией! Урок нам! Гиляки боятся попасть между двух жерновов.

Через два часа маньчжура вывели на площадку у мачты с флагом. Гарнизон поста выстроился с ружьями. Ударил барабан.

Мунька прежде любил смотреть на разные наказания, особенно когда палач рубил головы. Полшеи отрубит, а остальное допилит, жертва дергается, а Мунька в восторге. В городе торговцы и чиновники старались не пропустить ни одной казни. Женщин наказывали бамбуковыми палками по бедрам. Тоже любопытно! После этого всегда хотелось в веселый домик. А сейчас Мунька в ужасе. Это не забава! Идешь на казнь сам! Все глядят и будут радоваться! Как Мунька, бывало, отрубленным головам!

Маньчжура повалили на тулуп, он забился, в ужасе глядя по сторонам, ему задрали рубаху, и не успел он приготовиться к смерти, как двое матросов заработали розгами.

Выпороли быстро, но здорово. Муньку подняли, он не понимал, что же дальше. Испуганное лицо его в поту и пятнах.

— Теперь тебе придется пожить здесь и поработать, перетаскать с берега к казарме кучу бревен, — сказал Позь.

На маньчжура накинули шубу и повели его в юрту.

— Маловато всыпали, Геннадий Иванович, — заметил Березин.

В доме Невельских, за обедом, начался горячий спор.

— Не лучше ли, Геннадий Иванович, в самом деле, как советует Николай Матвеевич, уничтожить гнезда маньчжурской торговли, — заговорил Бошняк. — Так мы честно поступим в отношении туземцев и раскрепостим их от кабалы. А то мы вечно будем жить среди них, как на пороховом погребе… Может быть, постепенно, в случаях насилия купцов над туземцами, запрещать одному за другим торг здесь, уничтожить не сразу, а гнездо за гнездом.

— Легкий путь вы желаете избрать, господа! — ответил Невельской.

— Что же тогда делать, по-вашему? — спросил Чихачев.

— Делать то же, что и делали.

— До следующего восстания?

— Зависит от нас! Наш долг — снаряжать экспедиции! Исследовать и торговать! Стараться заинтересовать маньчжуров торговлей с нами! У них есть к нам интерес, у некоторых — симпатия!

— А как же восстание?

— Восстание — доказательство, что мы были правы! Гиляки соседних деревень не поднялись. Восставшие, если их так можно назвать, вынуждены кабальной зависимостью от маньчжура. Восстание готовилось в деревне, близкой к посту, где наиболее страдали выгоды и преимущества торговца, он не выдержал конкуренции и схватился за оружие. Мы дали поводы, — видимо, каждый проступок наш и наших людей гиляки примечают! Маньчжуры не смогли сыграть на ненависти туземцев к монополии. Я сам не меньше гиляков ненавижу эту распроклятую компанейскую монополию. Компания губит целые народы, держит взаперти земли, которыми владеет. Поэтому мы, формально поставленные под власть монополии, должны сознавать ее вред. Я стараюсь этот вред устранить, отметая все формальности прочь и провозглашая единственным законом нашей жизни любовь к отечеству и здравый смысл, господа! Наш долг — пресекать разбои и обманы маньчжуров. Уничтожать их насилия, но не их самих! Надо стараться гиляков сблизить с нами, принять все меры к сохранению и удовлетворению их материального интереса. Вот основа! Мы нарушаем ее, изгнав маньчжуров! Вы спросите меня, господа, прочно ли то, что мы затеваем? Как долго удастся гилякам избежать эксплуатации? Это, господа, будет зависеть от нас и от наших преемников. И от того, какие формы примет общество в государстве. Но мы со своей стороны обязаны сделать все, что в наших силах, и наметить будущее! Мы ради их удобства установим цены разные, сообразуясь с расходами, издержками в пути, с наймом проводников! Продажа дешевле цены — долг наш во многих случаях! Для чего? Да для того, чтобы приучить их к хлебу, к нашей одежде, к сукну и шерстяным изделиям, которых они не знают. Приучать их к нашему образу жизни! Дарить хлеб, крупу, угощать и приглашать к себе! Надо выработать потребности… Слыхали, Боуров, что было на Вайде? Если не хотите, чтобы гиляки зарезали вас по наущению маньчжуров, поймите меня да напишите об этом в Аянскую факторию, а в Петербург и в Иркутск я напишу сам, господа! И несколько десятков розог Муньке поэтому вполне достаточно. Это лишь форма наказания, формальность. Он должен будет теперь подчиниться нам или уйти отсюда прочь!

…А у юрты, где обычно Питкен готовил корм для собак, столпились у окна гиляки и русские. Там виднелась спина торговца в шубе и затылок в теплой шапке. Дверь была приперта колом. Ходил часовой и время от времени отгонял зевак. Гиляки упорно допытывались, будут ли пороть второго маньчжура или ему все сошло с рук.

Глава седьмая

САКАНИ

Рослый казак, Андриан Кузнецов, стоявший на часах у мачты с флагом, заметил, что со стороны острова Удд через пролив мчится какая-то упряжка. Он доложил капитану. Невельской вышел, надев шубу. Каюр погонял собак, оглядываясь на рыжую чащу кустарника на белом валу острова, словно ожидая погони.

— Таркун несется, вашескородие, — узнал седока Кузнецов.

Вскоре нарта подъехала. За спиной у Таркуна сидела молодая гилячка.

— Что же ты так торопился? — спросил Андриан.

— Жена замерзла, что ли? — осведомился маленький черноглазый Аносов.

Таркун не стал отвечать. Невельской повел молодую чету в дом.

— Вот, Катя, моя жена Сакани, я привез ее к тебе. — Таркун подвел гилячку к Невельской.

Катя ласково обняла ее. У гилячки пылкий взор и чистое, нежное лицо.

— Пусть она поживет пока у Кати. Никуда ее не отпускайте. Только на тебя могу надеяться.

— Да что случилось? — спросил Невельской.

— Ее хотят у меня отбить! — с горечью воскликнул Таркун. — Помнишь, у тебя был Момзгун? Так не он обидчик, а его богатый дядя — Тятих. Он даже был тут и подарки от тебя взял. Он набрал людей, напали на мой дом и меня били, хотели увезти Сакани.

Таркуну помогли соседи. Тятиха выбросили из юрты. Тот, лежа на снегу, поклялся отомстить. Долго грозил…

Выслушав гиляка, Невельской стал советоваться с офицерами. Сакани слушала со вниманием. Умные глаза ее, казалось, готовы были выскочить из орбит. По тону и выражениям лиц она пыталась понять, о чем между собой говорят русские.

С тех пор как Екатерина Ивановна рассказала мужу о своих наблюдениях за гиляцкой жизнью, Невельской стал обращать внимание на семейные отношения гиляков. И у них бывают трагедии любви, бушуют страсти. Но сейчас дело было не только в этом.

— Неужели гилячка будет жить у вас? — тихо спросил Чихачев у Екатерины Ивановны.

— Да, я пригласила ее!

Николай Матвеевич покачал головой. Видно, Екатерина Ивановна еще не представляла, что значило ввести в дом такое сокровище. Невельской приказал Воронину, чтобы часовые не спускали с Сакани глаз, пока дело не уладится.

— Чтобы не получилось, господа, как с Бэлой, — обращаясь к офицерам, заметила Екатерина Ивановна.

— Мы все будем смотреть за ней! — воскликнул Бошняк.

— Николай Константинович, — сказал капитан, — отправляйтесь утром на остров Лангр, привезите сюда Тятиха.

— Простите меня, Геннадий Иванович, — заявил Чихачев, — но стоит ли нам вмешиваться в семейные дела гиляков? Люди утомлены. Всем предстоят тяжелые и далекие исследовательские экспедиции, о которых мы только что говорили. А ведь все это дело с женой Таркуна далеко не политическое, и оно может затянуться.

Офицеры экспедиции открыто высказывали свое мнение, им разрешалось опровергать своего начальника. Он сам требовал говорить все прямо.

— Как же вы предлагаете действовать?

— Я полагал бы, что это все решится со временем само собой, будет достигнуто средствами просветительскими. А мы должны действовать в главном направлении и не разбрасываться.

— Как бы ни были хороши средства просветительские, Николай Матвеевич, но положиться лишь на них я не могу-с. Я облечен властью и несу ответственность. — Невельской стал заикаться от волнения. — Одной баней ограничиться не с-смею! Мы их б-будем мыть и дарить им белье, — он взял мичмана за пуговицу, — крестить, д-давать рубахи, а их будут избивать, рвать наши подарки и красть у них жен? Слыхали его рассказ, почему разорвали на нем русскую рубаху? Именно политическое действие!.. Посягательство на семью дружественного нам гиляка.

— За такие разбои… — заговорил Бошняк, но его перебили.

— Видят в Таркуне нашего друга! Увезти у него жену! Себе приятно, а ему позор и вред! Я их отучу за ножи хвататься и резать моих приятелей, — с яростью заявил Невельской. Он вспомнил, как у него самого хотели отбить невесту. — Мы будем защищать таких, как Таркун. Да еще посмотрим, кто стоит за спиной Тятиха. Николай Константинович, завтра в путь… Схватить его — да на бревна, вместе с Мунькой.

Вечером, возвратившись из бани, Сакани сняла меховой халат. На ней подарок Кати — платье в голубых и красных цветах.

— Да она почти красавица! — сказал Николай Матвеевич, вставая от карты, которую чертил. — Вот что значит одеться со вкусом…

— Нет, она и собой хороша, — ответила Екатерина Ивановна.

Николай Матвеевич стал убирать чертежи.

— За что, Екатерина Ивановна, такая немилость, такое горе — гилячек отмывать, — пожаловалась Дуняша. — У них печки коптят и сажа в кожу въелась. За что такое несчастье?

— Мила, очень мила, ничего не скажешь, хоть и скуластая, — заявил Бошняк, явившись к ужину. Он ласково взял гилячку за руку. Она опустила голову и потупила взор.

Пришел Невельской. Все сели за стол. Катя объяснила гилячке, что у русских кушают все вместе. Жены не ждут, пока наедятся мужья. Она показала, как держать вилку и ножик. Сакани сразу поняла. Явился Таркун. От ужина он отказался: его только что накормили в казарме.

— Капитан, что у тебя за маньчжур работает? — спросил гиляк.

— Это торгаш из Вайды. Он провинился и наказан.

Таркун затянулся и пустил дым.

— Че, был бунт?

— Был.

— И пороли?

— И пороли.

— А-а!

Таркун опять помолчал и попыхтел трубкой.

— По-русски наказывали?

— Да.

Таркун покачал головой, показывая, что смешно.

— Мы его знаем маленько. А теперь купец бревна таскает?

— Да.

— Ему как на плечо бревно положат, он качается. На ногах плохо стоит.

— Он не привык работать!

Таркун сегодня подходил к маньчжуру. «Таскаешь?» — спросил он. Тот не ответил. «Тяжело тебе?» — «Сам попробуй». — «А тебе так и надо! Хорошо наказали тебя! Может быть, ты не только бунтовал, но и еще чего-нибудь делал?» И Таркун замахнулся кулаком. Маньчжур съежился в ожидании удара. «Эй, эй!» — крикнул часовой, делая знаки, чтобы Таркун отошел прочь.

— И часовой там ходит? — с невинным видом спросил Таркун у капитана.

— Да, охраняет… Послушай, Таркун, а что это у тебя за пуговица? — вдруг спросил Невельской, наклоняясь к кафтану гиляка. — Из чего она сделана?

— Это воронов камень.

Капитан повертел пальцами пуговицу.

— Продай ее мне, — быстро сказал он.

— Возьми даром! Я знаю место, где из этого камня стоят целые горы. И разбросанные куски валяются вот с этот дом.

— Горы? Где же?

— На острове, который ты называешь Сахалин…

Гиляк оторвал пуговицу и отдал капитану. Невельской поднес ее к горящей свече.

— Э-эй! Она сгорит! — воскликнул Таркун.

— Смотрите, мои друзья, — обратился Невельской к жене и офицерам по-французски, — это каменный уголь!

Таркун поразился, как долго и горячо в этот вечер капитан со своими товарищами толковал о его пуговице. Пуговицу раскрошили, жгли кусочки и спорили и опять расспрашивали, где стоят горы из такого камня.

На ночь Таркун ушел в казарму. Сакани спала на кухне. Дуняша больше не досадовала на гилячку. С вечера она помогла ей расчесать волосы. Дуняше самой нравилось обучать чему-нибудь гилячек. Рано утром Сакани услыхала, как русские уезжали на Лангр. Сакани сидела на табуретке, смотрела, как топится плита, как моется посуда, какие тряпки, полотенца, кастрюли.

Екатерина Ивановна стала стирать белье. Приятно, когда прозябшие за ночь руки чувствуют горячую воду и мыльную пену, а жар от плиты, казалось, гонит прочь промозглую сырость. Утром холод иногда забирается даже под одеяло. Мужу никогда не бывает холодно, от него всегда пышет жаром, словно у него какая-то особенная, повышенная температура. Но бывали утра, что и он старался закрыть голову одеялом, а потом оказывалось, что ночью замерзли чернила, а в бочке — лед на воде. Теперь в доме теплей, — видимо, бревна сохнут. Какое наслаждение стирать, согреваясь от движений и горячей воды. Верно, ни одна купальщица в южном море не испытывает ничего подобного.

Екатерине Ивановне многое хотелось расспросить у Сакани. Она глубоко сожалела, что еще мал ее запас гиляцких слов. Этот язык, оказывается, здесь нужней, чем любой европейский. Екатерина Ивановна с увлечением изучала его, часто поражаясь своеобразным формам. Это удивительно, как строятся выражения! Как обрадуются тетя и сестра, когда она поделится с ними сведениями о своих необычных исследованиях!

— Есть ли у тебя дети, Сакани?

Оказалось, Сакани недавно замужем.

— Какой ужас! Ты слышишь, Дуня? Они только что поженились, и эти негодяи на них напали. Их медовый месяц был омрачен! А братья у твоего мужа есть? — спросила Екатерина Ивановна.

Сакани затараторила так быстро, что Екатерина Ивановна не могла ничего понять. Это ужасно! Надо учиться. Екатерина Ивановна еще раз почувствовала, что она ничего не сделает тут, если не будет знать язык как следует. Небольшим набором выражений не обойдешься там, где важно каждое слово. Сакани объяснила, что ее хотят украсть, она боится. Каждый заходит к ней в юрту и заговаривает ласково. Это пугает ее.

Екатерина Ивановна поняла примерно так, что Сакани не хочет терпеть домогательств братьев мужа и знакомых, когда Таркуна нет дома и не хочет доставлять неприятностей своему мужу. Катя поражалась ее уму и такту, хотя при этом Сакани сморкалась прямо на пол и вытирала нос полой халата, и пришлось тут же подарить ей носовой платок и учить сморкаться.

Пришла жена Питкена и уселась у двери. Она длиннолицая, сухая, молодая. Сегодня она оживленна.

— Что веселая? — спросила Дуняша.

— Охотники ушли за нерпой… Когда мужики уйдут — лучше! — ответила Лаола.

С помощью ее и Дуни, которая, не зная по-гиляцки, кое о чем догадывалась быстрей Екатерины Ивановны, наконец стало понятно, что Таркун не хочет уступать младшим братьям свою жену, чего по гиляцкому закону они требуют, пока он в отъезде.

Зашел Позь. Он тоже уселся на полу в ожидании капитана. Сакани продолжала рассказы.

— У русских только одному на жене жениться можно, и поэтому Таркун за русских, — перевел Позь ее слова.

«Значит, и гиляк человек, — подумала Екатерина Ивановна. — И он чувствует, как мы! И он понимает, что такое единственная любовь!»

— А тебе нравятся его братья?

— Уй! Нет! Зачем они мне?..

— Нет у нее половинщика! — заметила Дуняша.

У Екатерины Ивановны окончательно отлегло от сердца. Невельской застучал у крыльца, околачивая лед с валяных сапог.

— Маньчжур сегодня пришел в магазин, — стал рассказывать он, входя в кухню. — Стоял, смотрел и спросил, что это за товары у нас. Обещал привезти шелков, леденца и риса. А этот бюрократ Боуров не стал с ним разговаривать и заявил, что, мол, это не твоего ума дело. Хорошо, что я тут и застал его. Я спросил маньчжура, что бы он хотел купить. Обещал, как только он закончит сегодняшний урок, повести его на склад и показать все, что у нас есть. Из наказанного человека можем создать себе друга верного. Но как мне из компанейских дураков и мерзавцев друзей сделать! Сколько раз я им говорил, что с маньчжурами надо дружить. Боуров опять ждет каких-то директив из Аяна, твердит, что не смеет снижать расценки и не может позволить мне распоряжаться товарами по моему усмотрению, что должен запросить об этом письменно Кашеварова. А Кашеваров ничего не может сделать без решения Петербурга. А у меня руки чешутся… В экспедицию на Сахалин пойдет Бошняк! И я решил идти с ним до Дуэ, посмотреть выходы угля. Что ты скажешь об этом? Вот привезут Тятиха, выпорем его, Мунька отбудет наказание, и я поеду. Я еще сам по дороге припугну торгашей!

Бошняк привез Тятиха. Его наказали и поставили на работу вместе с маньчжуром таскать бревна.

— Имя теперь не скучно! — говорили казаки.

Вечером Тятиха и Таркуна мирили.

А еще через несколько дней Николай Константинович и Невельской отправились в путь. Позь вел их по бескрайним снегам к далекому синему острову. С ними идет казак Семен Парфентьев, рослый, со светлой бородой.

…Бошняк отстал. Собаки с трудом тащили его тяжелую нарту. Иногда он давал им отдыхать. Они хватали куски снега горячими, парившими пастями. Вокруг — торосы и снежные заструги. Бошняк смотрел на переднюю удалявшуюся нарту, впереди которой, размахивая руками и оживленно разговаривая, брели друг за другом по лыжне Парфентьев, Невельской и Позь. Вот они исчезли, перейдя заструг величиной с хороший корабль. Через него надо перебраться и Бошняку…

«Да, его жизнь была полна благородного служения делу, — продолжал он мечтать про самого себя в третьем лице. — Его судьба… Его судьба…»

Он завяз в гребне заструга, который вдруг растрескался и осел под лыжами. Бошняк поехал вниз… Невельской и Позь ждали его. Казак с нартой шел впереди.

— Геннадий Иванович! Кавказ — это то, чего нам не хватало! Странные очертания гор, вечные чистые снега, созерцая которые делаешься возвышенней и благородней!

Смотрели грозно сквозь туманы[11]

У врат Кавказа на часах

Сторожевые великаны!..

Где-то среди синих полос появилось солнце и вспыхнуло на горных вершинах Сахалина.

И дик и чуден был вокруг

Весь божий мир, —

декламировал Бошняк.

Но гордый дух

Презрительным окинул оком

Творенья бога своего… —

весело отозвался Невельской, закуривая трубку.

Бошняк шел с трудом, но чувствовал в себе такие душевные силы, что готов был презирать все и всех на свете, даже Кавказ и горные хребты Сахалина были ничтожны по сравнению с тем, что он чувствовал. Но он сознавал, что до сих пор его силы были никому не нужны. И от разрыва между тем, что он мог сделать, и тем, что с него требовали, образовывалась пустота. Из миллионов своих душевных сил, ему казалось, он тратит лишь единицы. До сих пор было так. Здесь, у берегов Сахалина, рядом с Невельским, он понимал ничтожество своей прежней жизни.

Но вот ноги, кажется, натерты… Невельской до сих пор оставался для Бошняка привлекательной тайной, все время хотелось быть с ним.

Он мысленно читал стихи и с болью думал, что никому не будет сниться его труп, занесенный холодными снегами, только одна Екатерина Ивановна вспомнит! Она единственная и мать, и сестра, и от этого плакать хотелось. Он знал, что Екатерина Ивановна любит его, как брата. Иногда казалось, что ради нее он готов на любой подвиг. Он представлял себе картину: вот он вернулся в Петровское. «Уж ночь. Все слушают, и я долго говорю. И чай такой вкусный, лепешки! Огонь трещит в плите. Как хорошо у них!»

В кругу юных жен и девиц ни в Костроме, ни в Петербурге никто не вспомнит о Коле Бошняке, никому нет дела, что он молод, нежен и так страстно желает любви, что даже сейчас, в пургу, думает о ней, а не об опасностях и не о том, что ноги болят. Не о пурге, не о полудохлых собаках. Ему горько, что его никто не любит, а не оттого, что болит нога.

Ветер подхватывает льдинки и бьет ими в лицо.

— Та-тах… та-тах… — кричит Семен, видно заметив что-то, предвещающее отдых.

— Че, Николай? — обращается к мичману Позь. — Живой, нет ли? Однако приехали.

Видны юрты, нарты, палки. Это стойбище на острове Удд. Невельской уже в юрте. Видно, целуется там с хозяевами…

Глава восьмая

ПЕРВАЯ ПОЧТА

— Алена, что ты делала, когда была в положении? — спрашивала Екатерина Ивановна.

— Да меня, Катя, и не тошнило, — отвечала жена матроса.

— Капусты соленой поешь, — говорила рослая старуха Парфентьиха. — У Боурова разве нет? Есть, есть у него.

Теперь капуста и рассол каждый день на столе. Еще хочется яблока. Хорошо бы чаю с вишневым вареньем! Сладкого хочется как-то особенно. Но ничего этого нет. А звериное мясо и вяленая рыба опротивели. С почтой из Николаевска изредка присылают несколько свежих осетров. Там стали ловить их подо льдом.

Кате часто кажется, что она обделяет маленькую жизнь в своем чреве, не давая ей ни яблока, ни сахара. А «ей» ужасно хочется всего этого. Но как быть? Кате и больно, и жалко и себя, и своего ребенка. «Это нервы, — старается она успокоиться. — В эту пору женщины тревожны. Так говорили еще там, в обществе тети. Приедет Геннадий, и я успокоюсь. А то я могу передать ребенку свои расстроенные нервы. Да, надо взять себя в руки».

Еще недавно Катя чувствовала себя молодой, здоровой и сильной. Она с увлечением танцевала и веселилась на праздниках. «А теперь такая перемена! Я выгляжу ужасно. Без Геннадия становится невыносимо скучно!»

Кажется, муж стал ей еще ближе. Она видит в нем будущего отца, и чувства к нему нежней и серьезней. Она несколько стыдится, что так подурнела. Геннадий сразу заметит. Но почему он не возвращается с Сахалина, куда поехал открывать каменный уголь? Нашел ли он то, что хотел?

Катя прекрасно понимает, сколь важен уголь. Развитие Англии, блестящее и беспримерное, произошло не только по причине доблести и трудолюбия ее жителей, но и оттого, что там в земле уголь и руды. Она об этом читала.

Как важно открыть уголь для нашей экспедиции, для будущего России. Если бы это в самом деле удалось! Как бы обрадовались в Петербурге. Уголь у самого побережья, выходы его открыты, это удобно, дешево добывать! Каменный уголь для будущего тихоокеанского флота! Какой переворот создаст это в умах тех, кто еще не понимает великого значения деятельности мужа и его сотрудников! Тогда осуществится его мечта о постоянном пароходном сообщении между устьями Амура и Штатами.

Ей всегда неприятны мысли о том, что в Петербурге многие не хотят понимать мужа. Но император милостив к нему! Великий князь Константин ему покровительствует. Чего же еще?

Отрадно подумать, что есть на свете Петербург, величественный и справедливый. Со временем муж ее будет возвеличен там, признан как герой, его подвиги станут очевидны. Каким драгоценным вкладом в умственную жизнь общества будут его открытия! Даже Катины слабые и наивные попытки изучать языки местных племен и внедрять просвещение и человечность будут там приняты с сочувствием. Там, конечно, поймут, что она пошла за мужем на край света и старается трудиться, как проповедует Жорж Санд. Как бы желала она явиться в Петербурге с сыном, рожденным на берегах Охотского моря!

И есть на свете блестящий Париж, в котором Катя никогда не была, но она мечтает быть там. Это затаенное желание, конечно, исполнится.

Ее бывший жених — француз, блондин, тонкий, высокого роста, ловкий… Да, это яд! Как он танцевал, какие руки! Он неглуп, прекрасно воспитан. Теперь ей многое неприятно вспомнить… И Франция — страна разума, света, великих мыслителей, артистов, художников, революционеров, великолепной промышленности и артистического умения жить. Хотелось бы видеть торжественные бульвары Парижа, суету блестящего города, из которого на весь мир идут не только туалеты, духи и искусственные цветы, но и великие идеи, где сами страдания бедняков осмысливаются на пользу будущему человечеству.

— Катя, гилячка пришла, — говорит Дуня.

У Лаолы в руках дочерна засаленный берестяной туес с мороженой клюквой. За полу ее халата держится маленькая дочка с заиндевевшими кудрями. Гостья отдала клюкву Екатерине Ивановне.

— Муж не едет?

— Нет.

— Хорошо! Я люблю, когда мужиков нет! Одной хорошо, правда?

— Да… — нехотя отвечает Катя.

— Черт бы их побрал, моих мужиков, как надоели! А ты все болеешь? Ой, худо, худо! — Гилячка придала кислое выражение своему лицу.

Лаола сама в положении. Мучения Кати заботят ее. Катя берет ее дочку на руки, подбрасывает, потом кружится с ней по комнате, поет: «Ах вы, сени». Маленькая гилячка смеется. Взяв ребенка за ручки, Катя хлопает ее ладошками.

— Приходи к нам, — говорит Лаола на прощанье.

Катя садится за работу. Она научилась кроить и шить солдатское белье. Еще совсем недавно она смотрела на все восторженно — и на гиляков, и на этот бревенчатый дом, на путешествия своего мужа, на шитье грубого белья и даже на нехватки и голод. Казалось, она читала увлекательный роман. Все происходящее с ней было необычным, как затянувшийся маскарад. В последнее время она стала тревожиться и ее взгляды стали реальнее. Муж не возвращался. Ее охватывал страх за него, за себя и за будущего ребенка.

Пришла Алена Калашникова. Лицо у нее в синяках.

— Что с тобой?

— Ах, Катя, Мокей мне с самого рождества покоя не дает. То тычка даст, то толкнет, все норовит задеть побольнее, обидеть.

— Да ведь вы же так дружно жили?

— Да вот катал меня на праздниках сосед, а Мокею моему что-то померещилось, и он покоя не дает.

— Неужели из-за Фомина?

— Ах, нет, Катя, не из-за него. Из-за Ивана Подобина. Он меня на упряжке лихо мчал. А теперь они с мужем зверями смотрят друг на друга. Не дай бог что случится.

Катя знала Подобина. Это серьезный человек, один из самых лучших и надежных в экспедиции.

Алена стала рассказывать, что с тех пор как муж произведен в унтер-офицеры, он стал важничать. Сегодня он пришел со склада, принес муку. Алена мыла пол в казарме. «Что это ты расставилась-то? — толкнул он ее сзади. — Не видишь, унтер-офицер пришел». — «Эка! — усмехнулась Алена. — Теперь все унтера, работать кто будет?» — «Какое имеешь право не оказывать уважение? Что ты рот разеваешь, а?» — злобно спросил муж и ткнул ее кулаком.

Катя замечала, что Мокей после производства в унтеры стал зазнаваться. Он просил Невельского дать ему помощников обед варить и за это получил «распеканцию».

…Ночью Катя проснулась. Она думала о том, что же теперь с Аленой. Потом полезло в голову, что в такую вот ночь могут подобраться маньчжуры, устроят резню. Правда, Геннадий говорил, что ничего подобного быть не может. Но на всякий случай учил Катю стрелять и свой лучший двухзарядный пистолет оставил ей. Он ночью всегда лежит рядом на столике.

«Но почему Геннадий не едет? Он должен был вернуться. Неужели его больше нет? Господи, не погуби моего мужа!» — страстно молилась она.

Иногда в тишине вдруг отчетливо послышится топот рысаков и шелест шин по торцовой мостовой. Это Невский проспект, музыка столицы.

Она жила в Петербурге, запертая в Смольном монастыре. Умственная жизнь лишь в отголосках доносилась за толстые стены.

…А вот кто-то тихо перебирает в тишине клавиши рояля. Послышался Шопен. Это музыка в мозгу. Мозг отдавал свои давние впечатления среди тишины вдруг замершего Охотского моря. «Я соскучилась по музыке. Может быть, моя крошка просит этих звуков, полных чувства? Единственно, что мы можем здесь слушать, это простые песни наших добрых людей и церковный хор, когда муж исполняет обязанности священника».

Утром, выйдя из дому, при блеске солнца, заливавшего все вокруг, она смотрела то с гребня косы, то с вышки на юг, в сторону лимана.

Теперь уж это торжественное ледяное безмолвие, эта сверкающая красота не восхищали ее, не казались необычной живой декорацией, театром природы. Ледяная равнина оказалась далеко не так безобидна.

Природа, временами злая и всегда безразличная и беспощадная, могла погубить Геннадия. Неужели он лежит где-нибудь среди этой равнины и его заносит снегом и никогда и никто не найдет сугроб, под которым самое дорогое для нее на свете? Неужели замерзло его горячее сердце в то время, как стало биться сердечко его ребенка?

Теперь она понимала, что природа может быть страшным врагом. Пурга, мороз, огромные просторы губят человека. Все это далеко не предметы для любования.

Дома, в большой комнате, письменный стол мужа. И опять больно, словно мозг колет игла. Тихо, опустел его маленький столик, маленькое поле, где происходили великие битвы и набрасывались великие планы. А на обеденном столе с убранной скатертью лежат куски грубой белой материи. Сейчас придет помогать Алена… Она рада убраться из казармы с глаз долой.

Под вечер Катя шла в стойбище. Гиляки теперь перестали казаться ей экзотическим племенем. Она понимала безрадостную судьбу этого маленького народа с его вечным существованием на грани смерти.

Она лечила детей, записывала гиляцкие слова, показывая на предметы и спрашивая их названия у взрослых. Гиляки стояли или сидели на корточках и молча слушали, о чем она говорит с их детьми. Иногда в их взглядах скользнет тревога.

Дома ее ждал Таркун.

— Катя, писку тебе привез!

— Что с Геннадием? — испуганно спросила она, но лицо у гиляка такое спокойное и доброе, что она поняла все, еще не читая.

Записка по-французски. Он целует ее, умоляет не беспокоиться, важные исследования задерживают его. А следом за «пиской» через день явился сам Геннадий, почерневший, весь в снегу, но полный энергии.

В постели теперь так тепло и уютно и таким жарким стало большое ватное одеяло, под которым она не могла согреться в одиночестве. А теперь при свете ночника его часто приходится откидывать. Геннадий нежен и осторожен. И целую ночь разговоры шепотом. Она никогда не подумала бы, что ей так много надо сказать ему, ведь жизнь ее была совершенно пуста, скучна, без впечатлений.

Утром его стол опять превратился в арену битвы. В комнате накурено. Воронин, доктор Орлов, боцман Козлов, казак Беломестнов, Конев и Подобин обсуждают с капитаном, когда и как приступать к постройке палубного ботика.

Прошлым летом погибли два судна — «Охотск» и «Шелихов». «Шелихов» разбит вдребезги, но доски удалось спасти. Они годны в дело. Целую зиму возили их с острова Удд на собаках.

Послышался звон ботал.

— Почта! Геннадий Иванович! Олени! — вбегая, вскричал часовой.

Катя тоже вышла из дому и увидела несколько рысивших оленей. Неужели письма от сестры, от тети? А кругом море в страшных сугробах и торосах, но теперь все опять не страшно. Геннадий был с ней, почта шла, ужасные картины потускнели.

Муж вышел на мороз в одном мундире. У него редкое здоровье. Только напрасно шапку забывает снимать в доме.

Нанесло туман. Ботала звенели, а оленей не стало видно. Временами казалось, что почтари забрели куда-то в сторону. Вдруг прямо напротив пакгауза появился на льду всадник на олене, за ним — другой…

Вскоре Антип, тунгус, привезший почту, седоусый, сероглазый, с широким лицом, сидел в комнате на табуретке. Из большой кожаной сумки появились сразу две почты. Антипа наскоро расспросили про Аян и отпустили. Началось распечатывание пакетов.

— Катя… Вот от Варвары Григорьевны и от Саши, — сказал муж.

Екатерина Ивановна с благоговением взяла письма и ушла в спальню. Были письма Орловым, Березину, всем офицерам, нескольким нижним чинам и целая куча писем Невельскому — с орлами и без орлов.

Все разошлись. Капитан начал с главного — с писем генерал-губернатора.

Глава девятая

ПОЧТАРЬ АНТИП

Невельской готов был рвать на себе волосы.

— Право, обо всем этом невозможно судить трезво, пойти облиться ледяной водой. Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его! Экие бестии и подлецы! Экие мерзавцы! Из Петербурга — сплошь подлости, за каждую следует по виселице, — сказал он, входя с пуком бумаг в руке в спальню, где Екатерина Ивановна сидела у ящика, заменявшего столик, и перечитывала письмо сестры. — Один Николай Николаевич к нам расположен и верит. Но что же за известия! Он без дела не сидит, но сплава по Амуру в этом году не будет, людей нам в экспедицию для пополнения не дадут! Крейсер не придет! Все откладывается до будущего года. Предписывается: исследования ограничить землей гиляков. Почему? На Кизи и в Де-Кастри постов не ставить. Пишет: «Собрал и обучил в Забайкалье двадцать две тысячи войска»! Но мне вместо двадцати двух тысяч надо сто пятьдесят человек здоровых и крепких работников с топорами и исправным оружием для охоты и пять офицеров, суда паровые для исследований, товары, продовольствие! И с китайцами столкуемся! Что он двадцать две тысячи собрал — слава богу! Пригодятся и в случае войны с англичанами. Пишет: «Держите Сахалин в узде из Петровского…» Как держать Сахалин в узде, когда у меня сорок человек, часть из них — больные, а езда на Сахалин на собаках, собак нет и корма нет, и некого было туда послать, кроме Бошняка!

А вот из правления Российско-американской Компании… Винят меня, будто бы я виноват, разбил корабли. Бумаги адресованы даже не мне, а Орлову, и он именуется «начальником экспедиции»! Ему прислано предписание, чем должна заниматься экспедиция: торговать с выгодой для Компании! Целая кипа бланков для отчетности. Если заполнять как требуется, то и мне, и всем офицерам надо все бросить и засесть в канцелярии. Требуют, чтобы я нашел гиляцких князей и установил с ними дружественные отношения. Дальнейшие исследования прекратить! Куда конь с копытом, туда и рак с клешней — Кашеваров из Аяна сообщает, что ему предписано обращаться в бумагах только к Орлову. Чья это рука, все эти мерзости?! Кто же я, по их понятиям? Начальник караула, охраняющего их торговлю? Кашеваров пишет, что не знает, когда сможет отправить продовольствие! Требует отчетности, беречь товары. Отговаривается, что формально не может исполнить ни одного из моих требований. Не здесь осиное гнездо, не у Муньки, а в Петербурге!

Вот мы с тобой почты ждали! Верен наш путь, и дело наше глаза им колет, и поэтому тяжек наш крест. Что же я скажу офицерам, когда они вернутся из экспедиций? Что я Николаю Матвеевичу напишу? Как я заставлю офицеров исполнять то, что запрещено правительством?.. Вот тут и для тебя приписка от Екатерины Николаевны и Николая Николаевича.

Она взяла письмо Муравьевых, а ему дала свое, от сестры из Красноярска, и другое — от тети, из Владимира, куда дядя назначен губернатором.

«Ребенок мой, бедный и нежный, только тебя жаль, что я тебя привязал к кресту своему. Катя, ангел мой и друг! За что я тебя гублю?»

Муравьевы писали Екатерине Ивановне кратко, но очень ласково.

— А ты знаешь, мой друг, если Варвара Григорьевна и Саша приглашают тебя, то ведь, может быть, стоит уехать на год-другой, — сказал Невельской, прочитав ее письма.

— О нет… — Она улыбнулась снисходительно.

«В наших делах много влияния имеют дела европейские, теперь же все там устанавливается к спокойствию, поэтому есть надежда, что и у нас не будут так трусливы…» — нетерпеливо читал он другое письмо.

— Нет, в Петербурге как были трусы, так и останутся! Надо думать не о том, что все устраивается к спокойствию, а видеть, что дело идет к войне! Европа сошлется на подлость и преступления нашего правительства, а мы еще тысячу раз сами дадим им в руки козыри. Причину найдут. А в случае мира и спокойствия в Петербурге отлично знают, что надо делать: ехать в Париж за удовольствиями. А вот что будет, если мы захотим выйти в мир, на океанские просторы? Из-за одного этого Англия начнет войну. Они никогда не захотят уступить нам морей.

Он присел рядом с женой.

— Но тебе надо уехать отсюда!

— Я никуда не уеду от тебя, мой дорогой! — сказала она по-французски и обняла его.

— Не отказывайся так быстро… На следующий год, я это чувствую по бумагам, будет еще трудней. Они попытаются взять нас голодом.

— Но разве ты не победишь голод? Ведь ты же говоришь, что мы тут как маленькая независимая республика. Богатства моря и лесов — наши! Не правда ли?

— Если бы это было на самом деле! Но мы живем не для себя. Мы должны непрерывно исследовать и думать о будущем, а не только о прокормлении себя. Я не могу поставить казаков на добывание пропитания, когда не исследован лиман. А цинга уже началась, сегодня Овчинников слег.

— Может быть, не надо так щедро угощать гиляков?

— Мы угощаем тем, чего у нас более или менее хватает: хлебом и крупой. А для больных нужна свежая пища, рыба, которую мы не можем сейчас достать, хотя ее множество, также водка, нужен винный уксус.

Ночью он написал управляющему делами Компании Этолину, что по получении его распоряжений, а также распоряжения Кашеварова, адресованных Орлову, как ответственному тут от Компании, он вскрыл эти бумаги, пригласил к себе Орлова, прочел ему эти приказания и тут же приказал не исполнять их ни в коем случае.

— Я заведу здесь огород! — сказала ему утром Екатерина Ивановна. — И мы не умрем с голоду… Алена и женщины давно говорят об этом.

Он сел писать Муравьеву, что не согласен с его приказаниями и с его осторожностью, доказывал, что имя Николая Николаевича принадлежит истории, если он будет действовать решительно, молил о помощи, сообщал, что на свой страх и риск поставит посты на озере Кизи и в Де-Кастри во что бы то ни стало. Откровенно написал про голод, про болезни и проступки нижних чинов и приказчиков. Несколько дней письма исправлялись. Доктор Орлов, исполнявший обязанности секретаря, переписывал их начисто.

Тунгус Антип сходил в баню, спал в каюрской на нарах, пил чай, играл в карты с гиляком Питкеном. Олени, разгребая снег в тайге, добывали себе белый мох.

Утром в назначенный день еще затемно олени загремели боталами под окнами домика начальника экспедиции. Антип сидел на табуретке в столовой. Сын его устроился у двери на корточках. Офицеры и приказчики были в сборе. Заливались каплями пылающего сургуча последние пакеты.

— Провизии у тебя хватит до Аяна? — спросил Невельской у Антипа.

— Как же, — отвечал тунгус.

Старик встал, снял парку и меховую рубаху, надел на шею и пристегнул ремнями к телу кожаную сумку, в которой упакованы письма, и снова оделся.

— Тяжелая сумка!

Невельской заставил почтарей проверить свои ружья и пистолеты. Вскоре ботала зазвенели, и всадники на оленях медленно тронулись.

— Ну и слава богу! — сказал Невельской, стоя в толпе провожающих. — Теперь за дело!

За завтраком Геннадий Иванович рассказывал, что стапель для постройки палубного ботика почти готов.

— На ботике попытаемся исследовать лиман.

Екатерина Ивановна радовалась, что муж ее опять спокоен. Он стих, как океан в отличную погоду.

— Огород нужен. Будем заводить свое хозяйство и не надеяться на присылку продовольствия! Я советовался с Дмитрием Ивановичем и казаками. Можно и нужно из охотников составить артели для боя зверей. Мы в самом деле должны стать тут маленькой независимой республикой, только так сможем сделать то, что нам надо, а не то, что приказывает Петербург. Мы будем открывать гавани, занимать их, объявлять об этом иностранцам. А наказать нас? Попробуйте, господа! Руки коротки! Шпионов вздумают прислать? Я приказал все письма частные представлять мне на просмотр. Захотят выморить нас? Но мы осенью мяса впрок наморозим, и сало будет. Но как ловить осетров? Никто не умеет! И гиляки не умеют как следует. Я написал в Иркутск и в правление Компании, прошу, чтобы прислали опытного рыболова из Астрахани, где осетров такое же множество, как в нашем лимане и на Амуре. Доказываю, что будет Компании доход от вымена и продажи осетрового клея и хряща маньчжурам.

Катя вспомнила, как в свое время о нем говорили, что он маленький, некрасивый и рябой. Сегодня такое яркое солнце и ясно видны все его рябины. Но боже мой, он такой богатырь, такой великий герой, и он так красив! Огонь всегда в его глазах. Этот огонь, а не рябины обращали на себя внимание; что смотреть на его рябины… «Но не правда ли, — спрашивала она себя, — ведь рябины очень редки?»

— Не дают судов — сами построим! Ботик мой для России будет дороже девяти стопушечных кораблей на Балтийском море! — твердил он. — Доски с «Шелихова» очищены от гнили, дерево «вылечили» так, что любой хирург позавидует. А мне опять служить, нужны молитвы к этому случаю.

Он не раз бывал при закладках кораблей, но как-то не обращал внимания, что читает священник. Со стапеля Невельской пришел расстроенный.

— Час от часу не легче! Приехали гиляки из старого стойбища с жалобой. Андриан Кузнецов и Фомин избили пожилого гиляка и отобрали мешок с мясом. Я услыхал и чуть не заплакал с досады! Приказал Козлову немедленно послать на Орлов мыс за Фоминым и Кузнецовым, они там лес рубят! Экие негодяи… И болезнь косит моих людей. Я стал служить в шлюпочном сарае. В это время на глазах у меня свалился Агафонов и не мог встать. Овчинников совсем плох. Я приказал уксуса давать двойную порцию и всей команде снова по полчарки вина в день.

Екатерина Ивановна заметила, что Фомин с Андрианом, видно, были голодны, если отобрали мясо.

Сама она терпела. Муж утром и вечером съедал по кусочку хлеба и пил чай.

— Это мародерство! Учим гиляков, виним маньчжуров в разбоях, порем маньчжуров, а сами? Я им покажу…

За обедом он почти не ел ни супа, ни рыбы. Пришел Козлов, сказал, что матросов привели.

— Не будь суров! — попросила Екатерина Ивановна. — Расследуй все. Гиляков можно отдарить чем-нибудь, извиниться. У них существует обычай — за преступление пострадавшему дают выкуп — вещи, это, по их мнению, серьезное наказание, так как они могут приобрести что-либо лишь ценой тяжкого труда. Воспользуйся этим обычаем и не наказывай строго своих людей! Команда будет благодарна тебе.

Невельской, казалось, не слыхал ничего…

Рослый белокурый казак в полушубке и ссутулившийся Фомин, держа шапки в руках, стояли перед ним во флигеле, где была контора и за перегородкой жили офицеры. Тут же гиляки, Воронин, Орлов, Козлов, Позь.

— Андриан, ты отнял мешок?

— Взял, Геннадий Иванович!

— Что было в мешке?

— Мясо.

— Зачем это сделал?

— Не знаю, Геннадий Иванович, пьян был.

— Пьян? Где же ты взял вино?

— Гиляки угощали.

— Кто дал им вина? — обратился капитан к гилякам. — Кто посмел поить моих матросов?

Гиляки молчали.

— Влезгун?

— Нет, он не поил, — ответил Позь.

— Кто же? Ты ведь, Влезгун, водкой торгуешь?

Влезгун молчал.

— Бабы их поили! — сказал Позь.

— Какие бабы?

— Гилячки! — ответил переводчик.

— Еще что за новости? Какие гилячки вас поили?

— Не знаем, пьяные были! — мял в руках шапку огромный Андриан.

— Так ты мясо отобрал и не помнишь? И как у гилячек был, тоже не помнишь?

— Плохо помню.

— А ты?

— А я помню! — признался Фомин со вздохом. — Нас угощали!

— Выпорю за это! И весной вышлю в Охотск или в Камчатский порт в штрафную!

— Ваше высокоблагородие, помилуйте, ведь гилячки бабы глупые! — взмолился Андриан. — Сами навязались.

— Тем более! Ведь они замужние, семейные женщины.

— Девок, что ль, хватать?

— Никого не трогать!

— Как же быть?

— Женись!

— На гилячке?

— Да.

— Я с радостью! Сосватайте, ваше высокоблагородие. Я ей дом построю, я плотник, и тестю дом поставлю. Мне это по сердцу.

— А пока сосватаю тебя с розгами!

— Это нам мало важности. Только в Камчатку не отсылайте.

Матросы и казаки обступили капитана и стали просить за товарищей.

— Аносов, вместо хлопот бери розги в руки!

— Как-то совестно, ваше высокоблагородие, товарища хлестать!

— И меня в свое время пороли!

— Разве? В ученье? Дело казенное.

— Да, и мне приходилось! Такое время! Всем приходится. А ну, живо! Костей не переломит, это не шпицрутены.

— Соизволь, Андриаша, лечь как следовает! — с важностью сказал Аносов. — Когда, может, меня отблагодаришь.

— Молчать! — рявкнул Козлов.

Ударил барабан…

Гиляки столпились.

— Из-за вас, сволочей, своего порем! — сказал им Аносов.

Невельской велел отвести обоих поротых в избу, где Питкен готовил юколу, и приставить часового.

— Казачишки развращены, привыкли, что у инородца можно отнять все, что хочешь. Меня эти нравы сибирских торгашей в бешенство приводят! — говорил Невельской, придя домой и волнуясь. — Команда просила за виновных! А я собрал гиляков и объявил им, что мы и впредь за всякий проступок будем наказывать беспощадно как маньчжуров, так и их и своих людей! Не делая различия. А у нас находятся философы в казарме, которые говорят, мол, гиляки нехристи! Но я неумолим, и пусть знают мою железную волю! И суд мой краток! Они смотрят, что гиляк — собака. Бей его, рви с него. Нет, вот, получай! Теперь будут знать, как обкрадывать гиляков. Христианами себя считают, негодяи! Это развращение глубокое!

— Ведь Андриан славный, работящий! — сказала Екатерина Ивановна.

— Значит, за грех не считают, как зайца ободрать, — как бы оправдываясь, говорил Невельской, усаживаясь на диван и набивая трубку.

Катя знала, что в команде есть очень порядочные и сердечные люди, они прекрасно относятся к гилякам. Но есть там и несколько бывших торгашей и преступники…

Утром пришла Лаола, жена Питкена.

— Катя, наши из старого стойбища приехали. Можно им к тебе войти? — спросила она по-гиляцки.

Но, не дожидаясь позволения, в дверь уже ввалились две здоровые молодые гилячки. Катя обрадовалась.

— Ай-ай, Катя, Катя! — тараторила Лакха, бойкая женщина. Щеки у нее тугие и красные как кумач.

В одной руке у Лакхи туес с мороженой ягодой. Другой она держит за руку маленького мальчика. Ее товарка Пойха высокая, с мешом в руках.

— Ой, Катя, Катя, такая беда! — жаловалась она, целуя щеки хозяйки и гладя ей плечи.

— Геннадий, к тебе депутация! — сказала Екатерина Ивановна.

Невельской вызвал Позя и сказал, что украденное мясо будет оплачено вещами из магазина, а виновные уже наказаны.

Но гилячек это известие, кажется, не обрадовало.

— Фомку и Андриашку жалко, жалко! — кривясь и показывая, что вот-вот готова заплакать, заявила по-русски толстая Лакха.

— Вот мы им гостинцы принесли! — сказала высокая Пойха застенчиво и грустно.

— Кому?

— Фомка, Фомка.

— И Андриашка! — добавила Лакха. — Которых пороли!

— Они наказаны за дело, за то, что обижали вас.

— Ой-ой! Нас совсем не обижали!

— Чего дядю жалеть! — закричала вдруг Пойха. — Дядя сам виноват, он у них взял табак даром!

— Зачем, капитан, Фомку и Андриашку так били? — с сердцем спросила толстая гилячка.

— Что же ты хочешь?

Гилячки сказали, что привезли для Фомки и Андриашки гостинцев, а часовой не принял, и они пришли просить.

— Отпусти их! — сказала Лакха.

— Не бей! Не будешь?

— Больше не буду.

Гилячки повеселели. Пойха рассказала, что Фомин и Кузнецов возили лес и по дороге заехали с пустыми нартами в зимнее стойбище. Лакха достала у Влезгуна спирта. Вместе с Пойхой она угощала русских. Все были довольны и весело провели время. Матросы ночевали в доме, в тепле, и хорошо вели себя, и утром поехали дальше, встретили дядю Пойхи и отобрали у него мешок, но в этом виноваты не они, а сам дядя. Он не любит русских и не дает им мяса. Мужья Лакхи и Пойхи в этот же день явились с охоты и рассердились на дядю, узнав, что произошло, и обвиняют его во всем случившемся, и еще придут на него жаловаться.

— Ой, жалко, жалко Фомку и Андриашку! — приговаривала Пойха.

— Неожиданное милосердие! — с удивлением заявил Невельской, когда пришли Орлов и Воронин. — Послушайте-ка их!

— Какие дамы сердобольные! — сказал Воронин, приняв подарки для поротых и проводив гилячек.

— Позаводили себе любовников из нашей экспедиции и пришли хлопотать за них. Да этого мало! Еще мужей, говорят, пришлют за этим же! Нет, дисциплина и на любовников распространяется! А за разврат, объявите это команде, Дмитрий Иванович, любой будет порот и выслан!

— За этим, Геннадий Иванович, трудно усмотреть! — заметил Воронин.

Орлов молчал, не зная даже, что тут и сказать. Конечно, капитан был прав…

«Тут с ума можно сойти, если всех слушать! — подумал капитан. — Вот я женю Андриана на гилячке».

Послышался звон ботал.

— Что это? — спросила Катя.

— Видимо, опять почта… — воскликнул Невельской.

— Быть не может! — удивился Орлов.

— Почта идет! Из Аяна, — входя, сказал довольный доктор. Он ждал посылку с лекарствами.

— Тунгус вернулся! — разочарованно вымолвила Дуняша.

— Вот не было печали! — Невельской, Орлов и Воронин вышли из дому.

К магазину, верхом на олене, подъехал Антип. Он слез с оленя и уселся на трапе, но сразу же опять вскочил, заметив капитана.

— А ну поди сюда! — крикнул Невельской. — Почта где? — спросил он.

Тунгус медленно приблизился.

— На дереве! — отвечал Антип.

— Как ты смел ее бросить?

— Я не бросил. На сук повесил, — возразил старик.

— Там документы, письма секретные!

— Ну кто в тайге возьмет, капитан, — с ласковой улыбкой сказал Антип. — У меня табаку мало, на дорогу не хватит…

Невельской покачал головой:

— А ты знаешь, что тебе за это полагается?

— Нет, не знаю, — отозвался Антип.

«Хитрец, сумку в тайге оставил, боится, верно, что запорю. А без него и сумку не найдешь».

— Выдайте ему, Дмитрий Иванович, табаку сколько надо, — сказал капитан.

Через час снова послышались звуки ботал.

— Поехал наш почтарь! — сказала на кухне Дуняша.

Невельской, попыхивая трубкой, мрачный, сидел за рабочим столом над бумагами.

Глава десятая

ЧИХАЧЕВ НА АМГУНИ И НА ГОРЮНЕ

Выехав из Петровского поста, Чихачев и тунгус Афоня к вечеру того же дня прибыли в Николаевский пост.

Березин тут уже давно временно замещает Бошняка и торгует в своей лавке с гиляками и маньчжурами. Невельской велел ему присмотреть за бывшими штрафованными матросами, но приказал рук не распускать, зная такой грех за Алексеем Петровичем.

Как только Бошняк вернется с Сахалина на Николаевский пост, Березин отправится с обозом из трех нарт и с вооруженными казаками вверх по Амуру торговать с гиляками и повезет запасы для Чихачева, который к тому времени должен выйти из тайги на Амур.

Решено, что они встретятся у озера Кизи и там Березин передаст Николаю Матвеевичу продукты на все время весенних исследований. Если же встреча не состоится, Березин постарается узнать, где он, и пойдет ему на выручку, сообщив об этом в Петровское.

Чихачеву предстояло исследовать совершенно неизвестную область: подняться вверх по Амгуни до стойбища Керби, свернуть в дремучие леса и по замерзшим ключам дойти до полулегендарного Самогирского озера, а затем по реке Горюн спуститься до Амура и уж не вверх, а вниз по Амуру идти на соединение с Березиным. Но с прибытием в Кизи исполнится только часть дела. Главное — впереди.

Конечно, экспедиция Бошняка на Сахалин очень важна, и дай ему бог успеха, но Николаю Матвеевичу кажется, что на его долю пришелся неизмеримо более трудный маршрут.

В свои родные места вместе с Чихачевым и Афоней из Николаевского поста отправился и Чумбока. Ему впервые предстояло побывать там после бегства.

Через две недели маленькая экспедиция приближалась к Самогирскому озеру.

Ветер крепчал. Шум шел по тайге. С ветвей сыпался снег так обильно, словно лились сплошные потоки. Казалось, они зальют собак, нарты и путников. Удивительно, сколько снега накопилось на деревьях.

Решили остановиться.

Важные великаны кедры растут поодаль друг от друга, не теснясь толпой. Такого же достоинства полны молодые деревья. У стариков — могучие шапки с черными кистями из густой хвои. И вокруг, как детвора, множество маленьких деревьев в снегу.

Налетел порыв ветра, рассеял снежные потоки. С шапок кедров ввысь поднялись снежные облака и вихри. Внизу было тихо, и только снежная пыль падала и падала, засыпая одежду, собак и палатку, которую ставили трое путников. По вершинам деревьев прокатился нарастающий грохот. Послышался вой метели, ее хлопки и тяжкие стоны стволов.

Ветер налетел низом и чуть не вырвал из рук Чихачева край палатки, к которому он привязывал конец. Грянул грохот, и какое-то черное облако начало быстро падать по направлению к палатке. Когда столбы снега разнесло, стало видно, что упал, вывороченный с корнями и с мерзлой землей на них, старый кедр. Целую тучу желтой шелухи, игл, шишек и сучьев, сшибленных с соседних великанов, нанесло на палатку.

— Если бы на нас попало, что бы было? — спросил Афоня, покачивая головой. — Однако мы бы помирали!

Тайга бушевала всю ночь. Упавший кедр полузанесло. Вздымались лишь черные корявые корневища, да мохнатые ветки кое-где торчали из сугробов. На другой день стихло. С перевала видна стала белая равнина.

— Самогирское озеро! — показал проводник.

Начались заросли белой березы, осинника, елей и тополей.

Чем ближе к озеру, тем ниже сопочки. Одна из них так мала, что уместилась под черным вытянутым плащом древнего однорукого кедра. На другой сопке, похожей на белый курган, в разные стороны клонились редкие черные деревья с узловатыми стволами. Оказалось, что это липы и дубы. Чихачев приказал остановиться. Надо сделать обсервацию.

Иногда думалось, что вот он бредет на лыжах в глубоких снегах, по лесной пустыне. Сегодня ловил на себе вшей, ел бельчатину, перегрызая тонкие кости, как голодный волк. А ведь не хотел больше ходить ни в какие экспедиции. Возвращаясь прошлый раз в Петровское, проклинал себя, что впутался в такое дело, твердо намеревался заявить Невельскому, что никто не смеет заставлять его совершать исследования в нечеловечески тяжелых условиях. И вот опять в пути, тяготам конца не видно. Что впереди — неизвестно. Продуктов — в обрез.

«Конечно, это долг мой… Но как я поддался! Глупо!»

На другой день переехали залив озера, лесистый мыс и спустились к Самогирскому озеру. Черный лес полосами оттенял огромную снежную равнину. Солнце еще не всходило, а с правой стороны за озером проступал хребет, освещенный его лучами. Он казался ближе других. На нем видны ущелья, лес, скалы. Все выглядит призрачно. Горы слева скрыты в тени, таинственно синие и сиреневые, очертания их волнуют и манят.

Солнце взошло. Нарты быстро ехали мимо тальниковых зарослей, которые казались пучками сухой травы или засохшими букетами, воткнутыми в сугробы. Долго тянулись по берегам эти редкие тальники.

— Быстро едем! Самогирское озеро переехали! — сказал Чумбока. — По Желтой речке едем, которая из озера вытекает.

У Чихачева в руках планшет с компасом и карандаш. И горы, и реки, и мысы он наносит на карту.

— Скоро будет деревня Кондон! — восклицает Чумбока.

Лицо гольда осунулось. Горбатый нос стал еще острее. Он всматривается в даль.

— Я тут женил! — вдруг воскликнул он, показывая на сугроб, утыканный голыми тальниками. — Это остров, как раз тут! И на деревне свадьбу играли! У-ух, большая, красивая деревня, как город! У-ух, какой остров красивый!

Афоня, холостяк, пьяница и враг женщин, презрительно усмехается. Наступает вечер. За поворотом виднеются старые кедры с широкими черными лапами. Синие тени деревьев падают на заструги речного льда и на тропки зверей. Повсюду на снегах голубые крестики звериных следов. Большая деревня, «красивая, как город», оказалась десятком лачуг, наполовину врытых в землю. Лицо Чумбоки сияло.

— Вот вы меня звали, и я приехал! — говорил он, сидя с Чихачевым и Афоней в юрте среди своих родичей. — А это Николай — приятель капитана. Как дедушка Никола-святой, только борода маленькая. Николай у нас главный.

В сборе все родственники Чумбоки: тощий дядюшка Дохсо, лысый сын его Алчика, лохматый дедушка Иренгену, долговязый Кога с бородой из нескольких длинных седых волосков. Только Игтонгки нет. Он с охотниками ушел в высокие хребты.

Опять ночлег в юрте, дым, копоть, зыбки с детьми, больные дети, гноящиеся глаза собеседников, то жар, то холод, голодные собаки, скребущиеся в дверь. Николаю Матвеевичу все знакомо и надоело. Он устал очень, но знает, что этого нельзя показать. Чумбока старался услужить ему, расспрашивал у стариков про направление хребтов. Гольды с трубками тоненькими голосами отвечали на вопросы. Чихачева временами брала тоска, и ничего не хотелось спрашивать, но спрашивать надо. А Чумбока ждет, сам знает, что надо узнать, и тут же толково переводит ответы. Назойливость энергичного Чумбоки раздражает Чихачева, но, как дисциплинированный, аккуратный офицер, он исполняет свои обязанности, втягивается в разговор, очень добросовестно расспрашивает обо всем сам, просит стариков чертить ножами карты на бересте и все перерисовывает, постепенно увлекаясь и обретая интерес.

Но едва люди улеглись спать, он остался наедине с думами о своей судьбе и о другой жизни, которую он, возможно, напрасно бросил. Все же очень обидно в двадцать два года оказаться в таком положении! Утром он обязан сделать местным жителям объявление от имени правительства.

— Кто посмеет обижать вас или обманывать или станет вам грозить — будет наказан. Я отдаю вам эту бумагу, — сказал он собравшимся горюнцам.

Чихачев невольно старался говорить так же твердо и с таким же решительным выражением, как Невельской. Разговаривая с дедушкой Иренгену, взял его за деревянную раскрашенную пуговицу и стал ее вертеть, но не так ловко, как Геннадий Иванович, и чуть не оторвал.

Чумбока с утра обсуждал с родственниками семейные дела. Они поклялись друг другу, что старая вражда забыта. Время от времени в их компании раздавался дружный смех.

Афоня вошел с постромками в руках. Сегодня на нем все обязанности по хозяйству. Тунгус накормил собак, исправил нарты и сейчас сел чинить ремни. Он слушает, что говорят горюнцы, иногда вставляет насмешливое словцо в общий разговор.

Чихачев решил, что теперь остается срисовать хребет, видимый с реки, но для этого придется забраться на какой-нибудь холм. Он взял бумагу и вышел вместе с Афоней и с мальчишками, которые взялись найти ему место, откуда хорошо видны горы.

— А что он кушает такое, грызет крепкое как камень и мочит водой? — спросил дядюшка Дохсо у своего племянника Чумбоки, едва за Чихачевым закрылась дверь.

— Это сухари! — ответил Чумбока.

— И ты кушаешь?

— Как же!

— А нельзя ли нам попробовать? — осведомился долговязый Кога, поднося нос к мешку.

Чумбока развязал мешок и дал родичам по сухарю. Прибежали дети из соседних юрт, а за ними женщины и мужчины. Все хотели сухарей. Пришлось дать и им. Самары ели, а Чумбока расхваливал все русское.

Через час, когда Чихачев и Афоня вернулись, тунгус заметил, что мешок с сухарями опустел более чем наполовину.

— Это ты родичей угощал? — спросил он гольда.

— Да…

— Разве ты не знаешь, что Николай не может жить без сухарей? Это ты можешь жрать одну юколу! Обрадовался, что к родственникам приехал, начал их угощать! Зачем ты сухари роздал? Что ты будешь теперь делать, если Чихачев помрет от голода, что скажем капитану?

Они говорили с Чумбокой по-гиляцки. Присутствовавшие в юрте не понимали их, но заметили что-то неладное.

— Вкусное какое угощение! — сказал вошедшему Чихачеву дядюшка Дохсо, показывая на огрызок сухаря. Тут и Чихачев увидел опустевший мешок и все понял. На душе у него вскипело. Первой мыслью было выпороть мерзавца, но тут же вспомнил про обычай местного гостеприимства. Чумбока не раз говорил, что маньчжуры, приезжая, угощают всех водкой, а у Чихачева водка была только на случай болезни. А цвелые морские сухари привели тут всех, кажется, в восторг. Может быть, и в самом деле стоило угостить… Чихачев подумал, что надо сдержаться и нельзя выказывать досаду. В нем с детства вырабатывали умение скрывать свои чувства, быть сдержанным. Но тут их очень трудно скрыть! Все-таки очень досадно! Он пересилил себя, улыбнулся и сказал хозяевам, что ему очень приятно, если угощение понравилось.

— Вот видишь! — обрадовался Чумбока, обращаясь к Афоне, хотя у него и скребло на душе. Он с опозданием сообразил, что наделал.

Афоня молча завязал и убрал мешок подальше. На другой день, когда двинулись вниз по Желтой реке и вышли на Горюн, тунгус всю дорогу корил Чумбоку. К вечеру снова началась пурга. Слышался шелест снега, несущегося по сугробам, и грохот невидимой в его потоках тайги.

У Чихачева пальцы застывали.

— Сюда, сюда! — кричал Чумбока, хватая вожака за хребтину и постромки и поворачивая его к берегу.

Где-то во мгле послышался собачий лай. Вскоре подошли к стойбищу. Собаки оживились и, напряженно упираясь задними лапами, потащили нарты по обледеневшему берегу куда-то вверх. К удивлению путников, едва вошли они в юрту, как с кана, из-под одеяла, вылез и поднялся во весь рост знакомый долговязый, сухой старик с бородой из нескольких длинных седых волос.

— Дедушка Кога? Ты как сюда попал? — удивился Чумбока.

— Я торопился, чтобы рассказать тут новости, — отвечал старик, — что едете вы, что надо хорошо встретить! Протоками раньше проехал. Только немножко замерз.

Когда сели за столик и собрались почти все жители стойбища, Кога потихоньку сказал Чихачеву:

— Все здешние люди сухари очень любят!

Чумбока испуганно глянул на Николая Матвеевича, Афоня с гневом — на Чумбоку, тот — на Когу.

Чумбока стал уверять старика, что сухарей больше нет.

— Нет, надо их угостить! — сказал Чихачев, догадавшись, о чем речь. Он развязал мешок сам и роздал всем по сухарю.

Через неделю приближались к устью Горюна. Ехать на нарте нельзя, снег рыхлый, велики сугробы, собакам трудно, приходится помогать. У Чихачева сбиты ноги. Сухарей осталось десятка два. Афоня отказался от своей порции.

В одной из деревень остановились отдыхать на два дня. Чумбока, желая искупить свою вину и пополнить запасы продовольствия, сходил с хозяином на берлогу и убил медведя. Теперь есть свежее мясо, но зверь царапнул Чумбоке ногу, она болит.

Надо спешить. Еще неизвестно, когда доберешься в Де-Кастри. Чихачев помнит приказ: там надо весновать, сделать опись залива. Могут появиться иностранные суда. Невельской твердит, что весной можно ждать описной эскадры у этих берегов. Дело свое Чихачев исполнил на Горюне и на Амгуни добросовестно. Но часто приходило на ум, что все это выше сил человеческих. Мешок пуст. Вокруг на тысячи верст ни горсти муки, ни единой пекарни. Опять метет пурга. Вовремя, вероятно, не выехать из этой деревни. Разбирала досада на Невельского.

Наконец все прояснилось, ветер стих, солнце засверкало на снегу. Путники снова побрели, пробивая упряжке дорогу своими лыжами.

Вечером опять ночлег в деревне. Тут почти устье Горюна. У одной из юрт стоят широкие нарты, на них — тюки и сверху красная дуга. Сытые, рослые собаки залаяли басами на приехавших.

— Пистолеты у тебя, Николай, заряжены? — спросил Чумбока.

— Заряжены.

— Маньчжуры тут. Это их собаки.

Чихачев не боялся. Он устал и так раздражен, что готов хоть сейчас драться и стрелять. Напади только маньчжуры, он бы им показал! Но он понимает, что надо терпеть, не драться, а завязывать дружбу, договариваться о торговле, как велено.

Вышли маньчжуры с косами и в шапочках. Они сами испуганы и усиленно кланяются. Один из них, Тин Фа, румяный толстяк, улыбается широко.

— Знакомая компания! — воскликнул Чумбока.

— Встречал их прежде? — спросил Чихачев.

— Встречал. На Тыре, когда там был капитан. Они купцы, путешествовали вместе, знакомы с Геннадием Ивановичем. И Афоня их знает.

Чихачев почувствовал, что тут надо держать ухо востро.

— Так ты из Иски? Капитана приятель? Ое-ха! Пойдем к нам в гости, будем тебя угощать, — говорил худой усатый маньчжур в длинном черном ватном халате.

В юрте на столике водка и табак. Николаю Матвеевичу подали горячие паровые пампушки, кашу с маслом. Ургэн — высокий усатый маньчжур в черном халате — велел работнику достать в одном из мешков и разморозить курицу.

«Какая роскошь!» — думал Чихачев, невольно проникаясь симпатией к новым знакомым. Маньчжуры путешествовали с комфортом, у них было все. А у него нет ничего, он голоден, товары почти все распроданы и раздарены. Надо как-то заинтересовать маньчжуров, убедить, что с русскими меняться выгодно, что у них есть нужные для маньчжурских купцов вещи.

Чумбока расспросил здешних жителей, которые тоже приходились ему родственниками, ругают ли эти маньчжуры русских. Гольды ответили, что маньчжуры про русских ничего не говорили. Чумбока прекрасно понимал маньчжурский язык, который знал с детства. Он оказался отличным переводчиком, передававшим все оттенки речи.

— Капитан обещал нам на Тыре выбрать хорошее место, где мы могли бы с вами съезжаться для торговли и размена товаров, — говорил Чихачеву худой Ургэн. — Почему же до сих пор это не сделано? Мы видели ваше красное сукно и ситец. Они очень хороши. Капитан говорил, что вы могли бы привозить нам моржовый зуб. Где все это? Если ты приехал торговать, то где же твои товары?

— Мы уже все распродали, — пустился Чумбока на выручку своего начальника.

Маньчжуры смотрели с некоторым недоумением. Чумбока догадался, что они заметили пустые мешки. Если бы продались товары, в мешках были бы меха.

— Мы все давали в долг, мехов не брали, — пояснил гольд.

Тин Фа сказал, что так и с ним бывало: раздавая товары в долг, он возвращался с пустыми нартами, сам голодный. Именно в это время, весной, когда почти все лучшие меха уже скуплены! И Тин Фа прелюбезно улыбнулся.

Сказано это было с таким выражением, что не поймешь, всерьез он поверил или с очень большим тактом помог Чихачеву выйти из затруднительного положения, оставаясь, однако, при своем мнении.

Но на случай встречи с маньчжурами у Чихачева было красное сукно. Оно извлечено сейчас из мешков, к восторгу покупателей.

— Что тебе надо, Николай, за это, какой товар? — спрашивал Тин Фа.

— Соболей и водку!

Маньчжуры сказали, что все это есть у них.

От вина у Чихачева горели щеки и уши. Маньчжуры наперебой выказывали ему дружбу. Они сказали Чихачеву, что готовы выручить его и отдать ему часть своего продовольствия в долг. Чихачев отказался, заметив, что навстречу ему идет целый обоз нарт со всеми припасами.

Маньчжуры знали про восстание на Вайде и уверяли, что Чжан Сину не сочувствуют.

— Он настоящий хунхуз! — сказал Тин Фа.

Чихачев не особенно доверял собеседникам. Однако было очевидно, что ссоры они не хотят. Он рад был, что встретил их. «Но что же мы срамимся! — думал он. — После всех наших обещаний и заверений, что край наш, что мы тут торгуем и всех защищаем, являюсь я, полуживой от голода… Что же думает Невельской? Нет, он должен был предвидеть. Стыдно!»

Чихачев старался не показать купцам, что голоден, ел немного и как бы неохотно. Купцы напились, обнимали его, подарили ему веер, трубку, кольцо и серебряную монету. Уговорились, что весной русские приедут с товаром на устье одной из верхних рек.

У маньчжуров с собой оказались книги и пекинская газета, вся заполненная официальными распоряжениями, которую они, видимо, недавно получили, так как несколько раз вытаскивали ее, показывали друг другу и обменивались мнениями. Оказалось, говорили с энтузиазмом о каком-то новом богдыханском указе.

Чумбока и это перевел.

По всему видно, купцы — грамотные люди. Дело ведут умело и умно. Но жестоки и беспощадны с туземцами.

— При русских, — уверял Чумбока, — это скрывается, а на самом деле относятся к гилякам, как к собакам, или еще хуже.

«В самом деле, — думал Чихачев, — гиляки и гольды должны страшиться их».

Утром, желая освежиться, Чихачев вышел из юрты, разделся до пояса и натер грудь снегом. С утра подвыпившие маньчжуры вышли следом. Увидев его голое тело, Тин Фа стал хватать Чихачева, пытаясь щекотать грудь, и завизжал от удовольствия. Николай Матвеевич оттолкнул его, но маньчжуры спьяну лезли как безумные. Ему надоела их назойливость, и он, рассердившись, но как бы шутя схватил самого рослого за плечи и с размаху кинул его плашмя в сугроб, а за ним в кучу полетели и другие.

Прикатил еще один маньчжур с работниками. Он рослый, с широким лицом, с колючими усами.

«Опять знакомое лицо!» — подумал Чихачев, войдя в юрту.

— Николай! — воскликнул маньчжур. Глаза его сверкнули странно, он тут же погасил их блеск и широко улыбнулся.

— Вот так встреча! Как ты здесь?

— Ох-ха! — воскликнул маньчжур подобострастно. — Торгую русским товаром, который наменял у вас на Искае. Всем хвалю.

Это был Мунька. Когда его отпустили из Петровского, Невельской сказал, что разрешает по-прежнему торговать всюду, где он захочет, но чтобы не смел обижать больше никого. Маньчжур опасался, что это хитрость. «Буду ждать», — решил он. Однако он был очень рад, что остался жив и здоров. В лавке у русских он набрал товара в обмен на свои меха, которые привез ему приказчик, предполагая, что русские потребуют выкуп.

Маньчжуры тут же попросили Муньку показать русские товары. Они зашумели, рассматривая сукно и фланель, ножи, топоры.

Вечером усатый маньчжур Ургэн рассказывал Чихачеву, что в верховьях реки уже тепло, что там прошел лед, что у Сан-Сина чистая вода. А еще выше все цветет, и крестьяне посеяли рис и пшеницу.

— А у вас, в Иски, очень плохое место. Там еще долго будет зима.

В свое время он это же говорил Невельскому.

Чихачев сказал, что согласен, русские сами виноваты, что до сих пор не выбрали место для торговли. Он обещал, что все передаст Невельскому и что поедут из Петровского и Николаевского все купцы на общий торг. Потом полушутя спросил Муньку, будет ли тот опять бунтовать. Маньчжуры громко засмеялись над Мунькой, но иногда Чихачев перехватывал их серьезные и косые взгляды. На всякий случай и у него, и у проводников оружие было наготове и на ночь сговорились по очереди не спать.

На другой день, дружески простившись с купцами и сказав, что ему надо спешить за товаром, Чихачев выехал на Амур и по дороге, накатанной нартами, поехал вниз, по направлению к озеру Кизи. Он испытывал такое чувство, как будто ехал по знакомым и родным местам, хотя никогда тут прежде не бывал. Каждая черная точка, видимая вдали, казалась ему нартой из обоза Алексея Петровича, посланной навстречу.

Глава одиннадцатая

ПУТЕШЕСТВИЕ БЕРЕЗИНА

«А на посту людишки что-то затевают!» — возвращаясь мысленно на Николаевский пост, думал Березин, мчась в нарте мимо сверкавших на солнце торосов и кутаясь в свой белый бараний тулуп, который он выменял у маньчжура.

Березин сдал пост Бошняку, возвратившемуся с Сахалина, и выехал с топографом Поповым, взяв с собой для охраны трех надежных казаков, один из которых — якут Иван Масеев — знал по-гиляцки, а другой — Парфентьев — был силачом.

Дорога знакомая, Березин ездил тут нынешней зимой. Во всех деревнях у компанейского человека друзья и знакомые, и все рады его приезду.

Геннадий Иванович желает, чтобы непрерывно, в разных направлениях ездили приказчики и офицеры, производили съемку и торговали, показывая этим, что край наш, что мы защищаем туземцев, и он твердит: «Их надо приучать к русским товарам, хоть это и в ущерб казне и Компании…»

Все бы ладно, да сами голодаем! И на посту дела неладные творятся. Бошняк вернулся с Сахалина хворый, непривычен к таким поездкам. Он не усмотрит за варначьем, которое есть в постовой команде. А у Березина глаз наметан.

В Николаевске такая же казарма, как в Петровском. Кругом лес порублен, сделана засека. Стоит часовой, пушка, вышка… Снаружи все хорошо, а вот что внутри…

«Я стреляный воробей, меня на мякине не проведешь! — Березин побыл начальником поста недолго, но многое учуял. — Непонятный человек Салов. Мне кажется, нечист, хотя и ни в чем не замечен. А сердце мое чует! Дал промашку Геннадий Иванович, пустил щуку в воду, назначил Салова в Николаевск, а тот сразу согласился и лыжи навощил. Что там будет? Не свернут ли они птенцу голову? Да и птенец-то хворый. А люди вокруг него лихие».

Березин осторожно открыл свои подозрения Бошняку, но что толку! Тот слышать не хочет и говорит про людей, что они герои-великомученики!

Березин отправился в поездку с большой охотой. Встретить Чихачева и побывать с ним в Де-Кастри — это ли не дело! Березину нравится, что залив называется по-французски — Де-Кастри. Правда, есть натуральное наименование — Нангмар. Ах, господа-птенчики любят стрекотать по-французски. Леший его бей, побывает Березин и в Де-Кастри!

У Алексея Петровича есть с собой спиртик, по дороге встретятся друзья, маньчжуры, и, если удастся, наменяет еще. Муньку бы встретить! Магарыч с Муньки! А с Мунькой можно подсыпаться к гилячкам. Но пока Березин крепится и помнит заклятие Невельского — не пить.

Лучший лес в Николаевске когда заготовлен? При Березине. Лучшая партия рабочих в Петровском чья? Березинская! Кто начал торг с гиляками? Березин. Ни с гиляками, ни с иностранцами, ни с самими маньчжурами Березин никогда еще не оплошал и рылом в грязь не ударил.

Среди матросов есть балованные и даже порченые. На рубке леса они роптали, почему, мол, над ними поставили командовать простого мужика. Это им лес рубить не хотелось. Березин понял их недовольство, и хоть он мужик, а не офицер, но с матросами не церемонился. Где надо — давал им тычка в зубы; мало важности, что они бывали в Англии, а он мужик, — попробуй березинского кулака! Это же кобылка — охотские штрафованные!

Был там один матрос с «Байкала». Невельской его всегда хвалил и ставил в пример. Геннадию Ивановичу по душе, что матросы на воде смелые, моря не боятся. Правда, так. Но лучше бы они боялись моря. И Геннадий Иванович не знает, что его любимец Шестаков снюхался с охотскими. Не знает ничего Геннадий Иванович, а известить его нельзя. Да он и не поверит, так как нет никаких доказательств! И у Березина не было времени проследить как следует. Он сказал Бошняку, а тот — в амбицию: не может, мол, быть.

А в Николаевске быть бунту похуже маньчжурского. Люди есть недовольные, и хотя они все сохраняют в тайне, но Березин не гуран, видит насквозь и еще, как говорится, под землю на два аршина, и от него ничего не утаишь. «Уж по одному взгляду я, Геннадий Иванович, знаю, что человек задумал», — представлял он себе будущий разговор с Невельским. «Ну как вы, Алексей Петрович, можете по взгляду? — слышался укоризненный и недовольный ответ Невельского. — Не так ведь легко в нашей экспедиции, — продолжал воображаемый капитан, — на людей ложится вся тяжесть». — «А вот посмотрите, как они эту тяжесть с себя снимут. Скинут ее в море, как лед пройдет!» Березин на них еще не доносил. Да пока лед, никто ничего не осмелится. А будет бунт в Николаевском — будет и в Петровском. Вот когда вспомнят о Березине!

Вчера в канун отъезда слыхал опять разговоры матросов, что где-то живут русские на Амуре, никого над собой не знают. А охотский матрос Сенотрусов с товарищами Сокольниковым и Дайноковым — с ними был Шестаков — прямо спросили Березина, правда ли, что Орлов ездил в экспедицию и узнал, что есть селение беглых русских. Толковали, что селение русских есть в теплой стране, в верховьях Амура, а другое — на Сахалине и что там наши беглые живут вместе с англичанами, а те женаты на японках.

Шестаков удалой и смелый. Сокольников тоже не уступит ему. Летом был на шлюпке загребным, с мичманом ходил на китобоя. Было это еще в Петровском, до того, как направили его в Николаевск. Пришел с китобоя и говорит, как, мол, славно живется людям у американцев. И он этого до сих пор не забывает и вспоминает в казарме. Мол, у американцев, наверно, хозяева добрые. Он и с китобоями лопотал, говорят, что-то. А Невельской все хвалит его за способности. На все руки, мол!

Березин нынче сам слыхал, как Сокольников в лесу сказал товарищам с досадой:

— Мы, воинские, должны знать ружье, а не топор. А какое право имеет мужик заставлять нас рубить лес? Да еще тыкать кулаком в зубы! Почему нас морят голодом, а за наш счет кормят гиляков?

Березин подозревает, что разговоры про селение беглых русских на Амуре ведутся для отвода глаз. А селение англичан, женатых на японках, — сказочка, а на самом деле метит эта компания совсем на другое.

Дисциплина в экспедиции, как и всюду в армии и на флоте, должна быть строгая. А офицеры-птенчики слабы. Невельской больше грозит, чем порет. Другой бы драл команду как сидоровых коз, а держал язык за зубами. Катя его нежно просит людей не наказывать. Но такие разговоры, какие есть между людьми в Николаевском посту, по уставу не полагаются. А люди ведут их и смущают других. Березин дал тычка одному, другому, но и он не хочет за других стараться и лезть в петлю. Приходится быть осторожным, хотя при случае он перетряс бы всю николаевскую команду, как старый тюфяк. А Салов что? Он увертлив. Словно и не видит и не слышит. А услышит, когда ему прямо в рыло говорят, — покричит, погрозит, но сделает вид, что не понимает, куда дело клонится.

С такими мыслями Березин ехал из Николаевска.

В нарте у Березина — миткаль, китайка, бязь, фланель. Невельской велел скупать соболей как можно больше, товара не жалеть, чтобы перебивать у маньчжуров торг. Верно, черта ли в этом товаре, если он лежит без толку на складе! Из магазинов выскребли последнее. Невельской хочет доказать гилякам, что мы торгуем честней, чем маньчжуры, пусть, мол, гиляки, привыкают к нам и к нашему товару. А вот Кашеваров, начальник фактории и порта в Аяне, смотрит на это формально и, основываясь на распоряжениях из Петербурга, велит ни в коем случае, как он выразился в бумаге, отправленной осенью заведующему факторией Российско-американской компании и начальнику экспедиции Орлову и приказчикам Березину и Боурову, под строгую ответственность не растранжиривать товар и совершать все операции с наибольшей коммерческой выгодой. Вот и поди! А Невельской — «не жалеть товара». И Березин между двух огней!

— Не скупитесь, Алексей Петрович, — говорил Невельской, провожая его из Петровского месяц назад. — Вы поймите, что я хочу. Не бросайтесь, конечно, нашим товаром. Но поймите: из всего, что мы делаем для гиляков, важней всего торговля. Она — главный нерв. Мы должны соблюдать материальный интерес инородцев.

Березин так и поступает. Миткаль и бязь гиляки берут охотно и несут соболей, которых прежде чуть не даром за водку забирали у них маньчжуры.

Березин смеет действовать вне повелений и ответственности не боится. Миткаль еще не так пойдет, как бязь, и соболя будут перехвачены у богатых купцов вроде Муньки.

«Березин не слушает бюрократов и ради престола и отечества не жалеет ничего! Всякий из приказчиков на моем месте, получив от хозяина наказ и разрешение продавать товар дешевле цены, не гнался бы за барышами, а в лепешку разбился, но уж наменял бы соболей себе. Привез бы их и в валенках, и за пазухой. Барыш тут сам в карман просится, только не зевай. Но Березин хоть и мещанин, но не хуже мичманов и лейтенантов понимает идею и еще не прикарманил ни единой шкурки, а скупил их дивно!»

Вот и деревня. «Это Тыр знаменитый, где Геннадий Иванович геройствовал с шестью матросами «вне повелений» — испугал полсотни маньчжуров!»

Вовремя приехали. Вечереет. Берег надвигается все выше, за ним тонут, скрываются дома деревни. Сиреневая мгла. За деревней лес, побелевший от мороза. Пошли к знакомому гиляку. Дом просторный, с двумя очагами и с теплым каном. Вкусно запахло звериным салом и вареной юколой. Женщины возились у очагов. Часть дома отгорожена — там собаки. Туда понесли ведро с пареной юколой.

Березин снял тулуп и только сейчас, в тепле, почувствовал, как замерз. Казалось, насквозь промерзли и этот тулуп, и полушубок под ним, и суконная куртка, и вся одежда и обувь. Он все стянул проворно и в одной рубашке уселся на горячий кан. Березин роздал подарки — всем по куску хлеба. Моложавая гилячка засмотрелась на него, потом, улыбаясь, видно понимая, как это будет приятно гостю, подала чашку горячего жира с кусочками юколы и с насыпанной туда мороженой ягодой. Попов и казаки, так же проворно раздевшись, подсели к столику. И им подали по чашке. Рыжеватый ушастый Парфентьев поражал гиляков своим ростом и цветом волос.

Березин глотнул жирку и почувствовал, как славно жить на свете, где бывают такие перемены. Грудь сразу согрелась. Давленая брусника такая вкусная!

Березин в былые годы торговал от Компании разным товаром, в том числе и водкой. Сам всегда мог выпить и, бывало, выпивал. Но пристрастился не к выпивке, а к книге. И сейчас у него с собой водка. Но есть и книга «Отечественные записки», дал Бошняк. Там новый рассказ Тургенева, несколько раз перечитывал его Алексей Петрович. Водка с собой на случай болезни и также для угощения. А со скуки, может, и напьешься, хотя Березин умеет греться и без водки. Захмелеть в такой поездке, да еще после того, как усмирял маньчжуров и гиляцких их прихвостней на Вайде, — не дай бог! Тыр — место, посещаемое маньчжурами.

Пришел старик в лохматой шапке. Снял ее. Он лыс.

— Афони нету? — спросил старик по-русски.

— А-а, Чедано!

— Алексей!

Чедано поздоровался со всеми.

— Нет Афони! Он скоро придет сверху.

— Почему сверху?

— Пошел Амгунью на Горюн, оттуда пойдет обратно. Он ведет купца Николая.

— А-а! Эй, да ведь я первый дорогу вам на Амгунь показал!

— Что же ты не откроешь свой товар? — спрашивали Березина гиляки.

Березин уже отошел от усталости, но торговать не стал. Ему хотелось разжечь любопытство гиляков.

С охоты пришел сын хозяина, достал из мешка мерзлую рысь. Околевший язык торчит из ее пасти узким красным треугольником, на окаменевших ушах — кисточки. Гиляк стал широкой спиной к сидящим на кане, подвесил рысь под крышей.

— Правда, что они маньчжурам не позволяют с пьяными торговать? — спросил он Чедано.

Рысь оттаяла. С нее стала капать кровь.

Вечером менялись, играли в карты и рассказывали сказки.

Легли спать, как полагается, ногами к стене.

Невельской много раз предупреждал каждого уходящего в экспедицию, чтобы не нарушали никаких гиляцких обычаев, огонь из юрты не выносили, спать головой к стене не ложились.

— Мы среди многочисленного вооруженного дикого народа, — говорил он. — Помните, что, только уважая обычаи этого народа, мы сдружимся.

«Всех обычаев никто из нас не знает, может, я сам, не замечая, уж нарушал их тысячу раз! — думал Березин. — Почему головой к стене у них спать нельзя? Однако крысы по стене бегают, поэтому… Может, и в самом деле началось с крыс и вошло в обычай…

Действительно, деревня большая, гиляки — народ свирепый, прирезать человека и отобрать у него товар им раз плюнуть. Но что-то держит их, слушаются, покоряются, если скажешь, что, мол, у нас вот такое-то правило есть, водкой, мол, не спаивать… Впрочем, угостить еще придется».

Трое казаков по очереди караулили всю ночь.

Утром топограф Попов проснулся рано и долго тер глаза. Потом он сидел, о чем-то думая. Незаметно, однако, чтобы он был расстроен.

— Весна идет! — сказал он наконец и спросил: — Вы какой местности уроженец, Алексей Петрович?

— Я? — удивился Березин. — Из Сибири.

— В вашей местности хороших коров держат?

Попов мал ростом, вынослив, терпелив. Никогда никаких разговоров, кроме как о деле, никто от него не слышал.

— В вашей местности сметана бывает хорошая? — спросил он опять.

— Как же!

Попов рассказал, что видел во сне сметану и масло сливочное. Он вологодец, вырос на молоке.

— Да, но тут только во сне бывает сметана да свежее сливочное масло. А у нас на Охотском море никто и никогда не видел масла незаплесневелого.

— Масленица уж, видно, прошла, — заметил Попов и стал собираться. — Солнце светит, надо делать обсервацию. Разные сны снятся.

— И женщины?

— Как же!

— А мне нет, — соврал Березин.

В дом собрались гиляки. Начался торг. Тюки раскрылись, и казаки подавали куски товара.

— Вот миткаль! Сукно! Фланель!

Отдохнувший и повеселевший Березин распродавал кусок за куском. Появились соболя. Приходилось опять меняться, гиляки денег не знали.

Вечером Березин заставил гиляков рассказывать про залив Де-Кастри. Один из присутствующих, по имени Захсор, седой крепкий старик с гноящимся правым глазом, бывал там часто. Захсор не тырский, он мангун из деревни Аур.

Березин и прежде наслушался о заливе Де-Кастри, видел карту описи Лаперуза у Невельского и слыхал предположение, что там отличнейшая гавань, которой, однако, никто из экспедиции еще не видел.

Захсор брался провести Березина прямо в Нангмар.

«А что, если махнуть? «Вне повелений»? Чем я хуже?»

Березин подумал и утром объявил Попову и казакам, что решает идти в Нангмар.

«Где-то наш Чихачев, мичман, который скоро будет лейтенантом? Как-то у него идет съемка? А Березин тем временем явится в залив Де-Кастри! А Николай Матвеевич еще пока-то будет. Совсем недурно!»

Захсор оказался проводником говорливым и бойким. Выслушав предлинную легенду, которую Захсор рассказывал чуть не полчаса, казак Масеев передавал ее в трех словах.

— Что же ты ленишься? — замечал ему Березин. — Он рассказывать старается, а ты буркнешь два слова.

— Это к съемке не касается, — отвечал Масеев.

— Как не касается? Должен все передавать. Научился у наших чиновников и стал бюрократом!

На сопках лес в черных пятнах. Березин знал: это кедрачи. Одна из таких сопок, пониже других, но тоже с кедровой чернью, похожа издали на груду свежевскопанной земли. Как будто кто выворотил две-три лопаты и бросил тут же. Вокруг лес рыжий, густой, березовый и лиственничник без иглы. Сопка вдруг оборвалась, за ней стала открываться белая площадь широкой протоки. Навстречу тянется пологий склон другой сопки и остров. На ближней стороне протоки виден ряд домишек.

— Вот деревня Кизи и вход в озеро Кизи, — рассказывал Захсор.

Объехали полукругом сопку и поднялись на берег со стороны протоки. Отсюда видна вся площадь озера. В деревне у входа в озеро у Захсора родичи и друзья, у Березина покупатели и знакомые. На острове посреди Амура тоже видно несколько домишек. Утром, оставив товары у хозяина под охраной казаков, Березин и Попов с Захсором пустились на двух облегченных нартах по озеру Кизи. Собаки, отдохнувшие за эти дни, мчались во всю прыть. Белая равнина. Кругом синие зубцы. Пошел снежок. Захсор говорит, что озеро мелкое. Местами снега на льду нет. Лед растрескался, и кажется, что едешь по бескрайней площади, которая выложена десятисаженными плитами серого и зеленоватого камня.

Ночевали в палатке, поставив внутри нее маленькую печку из листового железа. Березин всегда возил ее с собой.

Утром, перевалив низкий хребет, ехали по лесу. К вечеру во мгле добрались в Нангмар. Виден край залива во льду и снегу. Даль темна, и всюду лед, как будто нет никакого залива.

— Что же тут за народ? — спросил Березин, присматриваясь к низкорослым нангмарцам.

Дом из жердей. Тюленьи пятнистые шкуры на ветру. Их множество, они с красной мездрой, видно, недавно охотники пришли с промысла.

— У-у! Я — Еткун! А вот мой товарищ — Араска! — Маленький чернолицый нангмарец обнимал Березина. — Капитан мне приятель! Ты из Иская? У-у-у! Ну я знаю! Ну конечно, от Иски! Я — Еткун. Еткун — имя. Слыхал когда-нибудь?

— Я тебе подарки привез от капитана, — сказал Березин. — Вот нож, это бусы твоей жене.

Березина, Попова и Захсора угощали тюленьим жиром и мясом.

— В море ходит корабль! Большой! — рассказывал седоусый лохматый старик Араска.

— Чей же корабль?

— Рыжий! У-у-у! Страшно. Корабль ходит-ходит, потом шлюпки пойдут к берегу…

— Корабль хочешь видеть? Иди вон на эту сопку, — сказал Еткун. — Как раз увидишь. Ходит там. Мы с охоты шли, видели. Он далеко еще не ушел, Он туда-обратно ходит.

«Если корабль ходит, об этом надо послать донесение Геннадию Ивановичу», — подумал Березин.

Утром, позавтракав тюлениной, Попов на лыжах отправился с Араской на сопку. Возвратившись, он рассказал, что в самом деле в трубу ясно видно: в море ходит трехмачтовое судно.

— Долго будешь у нас? — спрашивал Еткун у Березина.

— Нет.

— Почему?

— Придет другой человек, тоже капитана приятель, будет жить у вас. Он хочет посмотреть, как залив вскрывается.

— Когда он придет?

— Скоро!

— А вот у меня что есть… — сказал Еткун. Он ушел и вскоре принес разорванный свиток бумаги, на которой был нарисован орел и было написано по-английски, по-французски и по-русски.

По-русски написано, что извещается от имени Российского правительства: все побережье до Кореи принадлежит России и что никто не смеет обижать туземцев.

— Где ж ты взял эту бумагу?

— Капитан на Тыре дал.

«Отчаянный же Геннадий Иванович! Ему не разрешают дальше шагу ступить, а он раздает дикарям такие бумаги. «Вне повелений!» — вот его закон!»

— Че, плохо написано? — спросил Еткун, видя, что Березин насупился.

— Нет, хорошо, — спохватился Алексей Петрович. — Только почему в такие клочья изорвана?

— Не знаю. Наверное, маленько крысы ели.

— Пусть Чихачев к нам приезжает, — говорил Араска. — Мы его примем, накормим, а будет больной — вылечим. У нас старики — лекаря. Как доктор из Иски. Мы слыхали. И у нас трава есть лечебная.

«А где-то наш Николай Матвеевич? Из благородных, а идет пешком несколько тысяч верст. К счастью Геннадия Ивановича, его помощники себя не жалеют. Но у Чихачева проводник хороший, он его ведет. Чумбока — уроженец Горюна. С ним ли не идти!»

Глава двенадцатая

МОРСКОЙ ЦАРЬ

На Амуре тепло.

Сегодня солнце печет, в полдень такая жара, что хоть снимай полушубок. На душе легче, что именно по Амуру идешь, да еще вниз.

Голод дает себя знать. Медвежатина, добытая Чумбокой, кончилась. Всю тушу с собой не взяли, половину оставили хозяину, с которым Чумбока ходил на зверя. По дороге делились всюду, где ночевали. Сухарей осталось очень мало. Приходится иногда сухарь заменять пластиной собачьей юколы. Грызешь ее в пути, чтобы не срамиться перед мангунами, чтобы не видели, как русский ест собачий корм.

Мерцал теплый воздух. Кругом горы, и чем дальше, тем становятся они все выше. Величественно. Южные скаты сопок быстро чернеют. Вода бежит из распадков и, проедая лед, убегает под его толщу. В такую погоду усталость быстро дает себя знать.

Амур все забирал и забирал в себя потоки вешних вод, но заберегов не выпускал. Лед, провисший в зимнюю убыль, все еще не выровнялся. Что огромной реке все эти ручьи! Судя по всему, настоящая весна еще далеко.

— У Амура нынче силы нет! — говорит Чумбока.

Чем ниже спускались по реке, тем холоднее становилось.

На пятый день пути по Амуру до стойбища Кизи, где должен ждать Березин, оставалось, по словам Чумбоки, верст двадцать. Шел сорок второй день похода.

Тут похолодней, снег еще не таял, сопки совершенно белы.

Николай Матвеевич старается не думать, что сегодня-завтра повстречает Березина, опасно зря обольщаться. Алексей Петрович должен доставить нарту с продуктами, лекарства, водку. Может быть письмо от Невельского, известие о том, что делается в Петровском. Если была аянская почта, есть письма из России. Ну, даже если всего этого нет, то просто с Алексеем Петровичем встретиться!

За мысом, в снегу, лежат рыжие крыши стойбища. Обогнули мыс. Открылся тесный ряд бревенчатых юрт.

На берегу какой-то человек малого роста, в полушубке и валенках, смотрит в подзорную трубу.

«Ведь это меня ждут!» — подумал Чихачев. Сердце его застучало. Он соскочил с нарты и пошел, обгоняя заморенных собак.

Человек в полушубке пошел навстречу. Николай Матвеевич узнал его, это топограф Попов, присланный летом из Иркутска.

— Здравствуйте! Как я рад… А где же Алексей Петрович? Вы с ним?

— Алексей Петрович в деревне Кизи дожидается вас, Николай Матвеевич, у входа в озеро!

— Есть у него продукты?

— Как же! Есть. Немного. Он для вас все время берег.

В юрте Попов передал письмо Березина и рассказал новости. По его словам, когда уезжали из Николаевска, о почте еще не было никаких сведений.

Более всего Чихачева поразило известие, что Березин и Попов, не ожидая его, успели побывать в заливе Де-Кастри и сделать там кое-какие съемки.

«А я-то рассчитывал, что это будет мое открытие!»

Попов добавил, что в заливе за льдами ходило трехмачтовое, видимо, иностранное судно и похоже было, что оно ожидает вскрытия льдов, чтобы войти в залив.

«Час от часу не легче!» Усталость сразу стала еще сильней.

— А что говорят туземцы? Долго будет залив во льдах?

— Вот Захсор уверяет, — кивнул Попов на своего седого проводника, — что на этой неделе лед разойдется и море будет чисто.

— Тогда мне надо спешить туда поскорей…

Чумбока перевел слова Захсора о том, что из этой деревни есть прямая дорога в залив Нангмар. Дорога эта зимняя, надо успеть проехать, пока не начнется таяние снегов. Захсор добавил, что за два куска фланели соглашается провести Чихачева.

— И у меня все готово! — сказал Попов.

— Но вам не придется ехать сейчас со мной.

Николай Матвеевич думал, что можно будет день отдохнуть, подкормить собак, подкупить юколы, найти надежного проводника. Но теперь нечего об отдыхе думать, надо спешить, если, как уверяют, в море ходит иностранное судно и ждет вскрытия залива, а дорога в Нангмар вот-вот может испортиться.

Еще неприятность: Березин не прислал никаких продуктов, кроме сухарей. Водки очень мало, а идет весна, самое сырое, опасное время.

Попов сказал, что в деревне Нангмар на берегу залива живут два туземца, дружественные русским — Еткун и Араска, которые знают Невельского, они встречались с ним на Тыре. Березин и Попов останавливались у них. У Еткуна хранится объявление, данное ему Невельским. Оба считают себя гиляками, они своими рассказами расположили все население к русским.

Чихачев достал клок бумаги и, сидя на кане, стал писать, держа его на планшете на коленях. Он сообщал Невельскому, что благополучно прибыл в деревню Оди, откуда прямая дорога в Де-Кастри, что немедленно идет туда, так как в море ходит иностранное судно.

«Я был на Амгуни и Горюне, всюду расспрашивал о направлении Хинганского хребта, и, по сведениям, полученным от жителей Горюна и Амгуни, как и от маньчжуров, это и есть Становой хребет, из него берут начало Бурея, Амгунь. Хребет этот перекидывается через реку Амур и уходит к Корее. Народы, обитающие к востоку от него, видимо, ясака не платят».

Он писал, что встретил маньчжуров и договорился с ними о торговле. Они просят моржовый клык, мамонтовый зуб, сукно, ситец, железные изделия. «Я исполнил все, как вы велели. К августу нам быть на ярмарке, на устье Уссури».

Он писал, что запасы кончились, и убедительно просил немедленно возвратить Березина с распоряжениями и запасом провизии. Написал, что спешит в Де-Кастри, умоляет скорей прислать какой только возможно будет провизии, целует руку Екатерине Ивановне.

Он свернул бумагу вчетверо и подал топографу:

— Вам немедленно следовать в Кизи к Березину, пусть он сколь возможно быстрее отправляется в Петровское с этим письмом. А вы забирайте у него сухари и все, что он может мне отделить, и, пока нет распутицы, спешите с нартами ко мне через озеро Кизи в залив Де-Кастри, где мы вместе будем производить съемку.

Он написал еще одно письмо — Березину. В тот же день Попов с Афоней отправились в Кизи. Попов отдал все свои сухари Чихачеву.

Николай Матвеевич, размачивая их, ел жадно, с мясом и ягодой. Он выпил араки и улегся спать на кане между Захсором и Чумбокой. Спал крепко, во сне видел, что лето наступило, все цветет, видел сад, в котором стоит родной дом в Новгородской губернии.

Проснулся — жарко от очага. Чумбока кричит за дверью, кормит собак. Мангунка качает зыбку. На дворе опять ветер, стужа. Тяжко проснуться после такого сна, очутиться в юрте, опять возиться с собаками и становиться на лыжи…

А через два дня он с Еткуном и Чумбокой стоял на утесе на берегу волнующегося ярко-синего моря. Огромные волны шли на каменный мыс. В море ни паруса. Кое-где нагромождены льдины на берегу, с косы прибой сбивает, рушит их. А на берегу они, видно, еще долго пролежат. Волны бушуют торжественно и грозно, завивают вихри, родной вид их волнует сердце Николая Матвеевича, уж немало поплававшего в свои двадцать два года.

Этот прибой — как торжественная симфония, гул волн и величественный шум в самом деле странно походили на музыку.

Он вспомнил, как Екатерина Ивановна рассказывала, что иногда по ночам в тишине ей слышится музыка, словно кто-то играет на фортепьяно. Геннадий Иванович однажды сказал, что это морской царь играет на ее утонувшем инструменте. Мол, наделенные особым слухом натуры слышат это. И добавил, что ему самому черт знает что тут мерещится, но только не музыка.

И вот теперь Николаю Матвеевичу в шторм самому слышится. И это страшно и прекрасно, и как-то утоляешь себя этими звуками, становится легче, забываешься.

Он с гордостью думал, что вот он здесь, на берегу залива Де-Кастри, успел и сюда вовремя. Один этот последний переход через хребет сам по себе подвиг. Невельской все твердил об этой гавани, и она мерещилась ему, как в горячке. Чихачев на берегу ее стоит, на мысе, у входа в океан. Прекрасная гавань, и море открытое и свободное. Он уж не досадует на Невельского, он благодарен ему и особенно Екатерине Ивановне, а на душе больно, больно и сладко, и верится во что-то прекрасное, что начинается тут. И всего этого не можешь охватить умом и не можешь понять, но чувствуешь, и это так волнует, что, право, совершенно не жаль, кажется, себя.

Глава тринадцатая

ЧИХАЧЕВ В ДЕ-КАСТРИ

Прошло три недели, прежде чем наступила настоящая весна. Чихачев жил в Де-Кастри, ожидая, когда разойдутся льды. Время было Березину возвратиться из Петровского, а его все нет.

Не удалось повидаться с Алексеем Петровичем из-за проклятого иностранного судна! И надежды на пополнение продовольствия не оправдались. Немного привез ему Попов, отвозивший в Кизи письма. Опять разобрала досада. Геннадий Иванович такие планы развивал, так пылко говорил, что Березин послан будет с целым обозом для снабжения, повезет продовольствие и товары, а на деле оказалось — нет почти ничего. Так всегда у Невельского. На словах — одно, на деле — другое.

Чихачев только что вернулся из поездки в соседнюю бухту. В тайге слякоть, он промочил ноги. Его обувь — мангунские улы с загнутыми вверх носами — сушилась, а сам он отдыхал, грея ноги. Опять оброс густой бородой.

В заливе лед посерел и протаял, ветер и волны разбивали его и перегоняли от берега к берегу. Вдали, у мысов, море давно чисто и сверкает по-летнему, как и в тот день, когда впервые пришел сюда Николай Матвеевич и, стоя на скале, отыскивал на горизонте в трубу чужое таинственное судно.

«Но где же Березин? Ведь сейчас весь край залило водой на тысячи верст. Озера стоят на амурском льду. Сможет ли он перебраться через Кизи в такую распутицу? Сухари опять идут к концу, юкола и все эти туземные кушанья осточертели. Неужели что-нибудь случилось в Петровском? Нет сил ждать, я поеду ему навстречу».

Дверь отворилась, в юрту, нагнувшись, вошел Попов с инструментами, поставил их в углу. Он в полушубке, оброс бородой. Следом за ним вошли Чумбока и хозяин дома Еткун.

Николай Матвеевич, лежавший на кане, приподнялся.

— Описали островок! Все закончено, — сказал ему Попов.

— Слава богу! — Офицер спустил босые ноги с кана. — А я, знаете, промерз, так валяюсь.

Попов развернул карту.

— Ну давайте сложим все вместе… Полюбуемся на труды. — Чихачев оживился.

Попов, исхудавший и насупившийся, блеснул глазами. Он полез в ящик, где хранились документы, и достал другие листы. Сдвинули подушки в сторону и на соломенной циновке сложили карту залива с островами и полуостровами.

С риском для жизни на лодке и по льду Чихачев и Попов добирались в самые отдаленные пункты с помощью Еткуна и Араски. Оба мангуна с любопытством смотрят на карту. В ней и их труды. «Если бы не они, еще месяц нам пришлось бы возиться, да и так хорошо не сделали бы», — думает Чихачев.

— Наш залив! — говорит Еткун, показывая себе на грудь, потом на карту.

— Настоящий Нангмар, — подтверждает седой и важный Араска, прозванный еще в прежние годы «адмиралом».

Он похлопал Чихачева по плечу.

— По этому случаю надо заварить свежего чая, — объявил Николай Матвеевич.

Жена Еткуна умела заваривать чай, чайник был, и вскоре вся компания расположилась на кане с чашечками.

«А сухари кончаются», — с беспокойством думал Попов, развязывая мешок.

Еткун безвозмездно кормил своих постояльцев юколой и жиром. В последние дни появилась свежая рыба. Нерпичье мясо было все время. В еде недостатка нет, но все опротивело, и без хлеба чувствуешь себя голодным. Попов и Чихачев сначала ели по четыре сухаря в день, теперь — по три.

«Наше время суровое, всем трудно, — думал Попов. — Одно слово — эпоха Николая Павловича!» Когда-то Попов гордился, что живет в такую эпоху, а теперь проклинал и эпоху и себя, что не вовремя родился.

Чихачев сказал, что решает ехать встречать Березина, да и надо узнать новости. Он полагал, что если в Петровском случилось что-нибудь, то узнает об этом в Кизи от знакомых туземцев. До прихода Попова он лежал и думами растравил себя. Противно сидеть тут со связанными руками. Его энергичная натура требовала нового дела.

— Чумбока, — обратился он к проводнику, — готовь собак и нарты, завтра едем с тобой встречать Алексея Петровича…

— А Василий?

— Василий Алексеевич останется тут, будет наблюдать за морем и судами.

Попову стало жаль, что Чихачев уезжает. Но все же это лучше, чем самому ехать. Очень тяжело было, когда Чихачев послал его в прошлый раз к Березину. Конечно, встреча с приказчиком, который везет провизию, приятна. Чем скорее встретишь, тем лучше. Но пусть уж сам Чихачев едет. Он помоложе. Да и весна — самая трудная пора…

И в то же время как-то жаль мичмана, привык к нему. Он славный малый. Тут один останешься — слова не с кем сказать. «А если с Чихачевым что-нибудь случится, тогда я совсем один, тем более если что-то неладно в Петровском».

Чихачев и Попов об этом между собой не говорили, но такая тревожная мысль была у обоих.

Вечером кипело в котле, сильно пахло нерпичьим мясом. За маленьким столиком Чихачев, Попов, Чумбока и мангуны играли в китайские карты. Чихачев уже постиг все тонкости игры и отлично разбирался в рисунках.

— Постой, брат, ты же ходишь неверно, — вдруг схватил он Еткуна за руку.

Тот резким рывком отдернул свою тонкую сухую руку и, мгновенно переменив карту, сунул на стол другую.

— Ты что? — выкрикнул Чихачев, меняясь в лице.

— Обман! Обман! — подтвердил Араска и выхватил карты у Еткуна.

— Тебе какое дело? — разъярился Еткун.

— Я же видел! Зачем жульничаешь! Нет, брат, без передержек, ты же талию ломаешь, — объяснял Чихачев, забывая, что его никто не понимает, кроме Попова. Сородичи кричали на Еткуна, тот на Чихачева, и Чихачев на него, и все по-своему. Кроме Чумбоки, слов никто не разбирал. Но все спорили так, словно отлично понимали друг друга. Чихачев разволновался, словно он не был наследником миллионного состояния, словно игра шла на большие деньги, а не на пуговицы, которые, правда, тут на вес золота. Чихачев доказывал про талию, а Еткун ссылался на каких-то злых духов, драконов видимо, как понял Чихачев.

В этот вечер карты долго щелкали о лакированный столик и долго не мог успокоиться косившийся на Николая Матвеевича хозяин. Игра кончилась, уже ели нерпу, а Чихачев пригрозил Еткуну:

— Смотри, я тебя отучу жульничать…

Но проигранные пуговицы отдал. А прошлый раз он выиграл собаку, очень хорошую.

Утром Николай Матвеевич и Чумбока выехали. Едва вошли в лес, как Чихачев увидел, что дорога совсем плоха. Чумбока зол. Он сам хотел бы домой, в стойбище Новое Мео. Иногда он думал, что вообще охотно бросил бы Николая. Только совесть не позволяет, а то поехал бы к своей хозяйке. Если бы ехать домой — Чумбока спешил бы. «А то ведь пойдем в Кизи, а потом опять обратно. А разве плохое питание — нерпа и рыба?» Чумбока прекрасно мог обходиться и этим. Он не разделял беспокойства Николая Матвеевича. Он еще вчера несколько раз говорил ему, что дорога плохая.

— Надо ехать, надо ехать! — твердил Чихачев.

«А зачем ехать? — думал Чумбока. — Пока лед пройдет, можно отдыхать и никуда не торопиться. Хозяева хорошие, дом теплый, живи в свое удовольствие. И Невельской не может нам ничего приказать и никуда не может послать». Чумбока надеялся, что, когда кончится съемка залива и настанет распутица, можно будет отдохнуть. Но вот Николай опять затеял новое дело. Опять все из-за сухарей! Конечно, плохо, что у него сухарей нет. Но разве без сухарей жить нельзя? «Вот как русские разбалованы — без сухарей обходиться не могут…»

— Тебе надо сухарей, ты бы сам и ехал, а зачем надо меня тащить и собак мучить? Без меня ни на шаг! Искал бы без меня дорогу на озеро, — ворчал Чумбока по-гольдски, так, чтобы Николай не понял.

В душе гольд догадывался, что не из-за одних сухарей Чихачев пустился в путь. Но в Петровском тоже ничего плохого случиться не могло, и не только в Петровском, но и в Аяне, и всюду в тех местах, где бывал Чумбока, в эту пору никаких происшествий не случается.

Собаки затащили нарту на сопочку и стали. Всю дорогу снег глубокий, мокрый, собакам трудно. Вчера Чихачев ездил по берегу моря и не дал им отдохнуть. Чумбока кричал и, ругая Чихачева, ударял собак палкой. Но они ни с места.

Собаки везли лишь палатку с печкой, оружие и небольшой груз. Напрасно Чумбока пытался поднять их. Собаки залегли. Им дали по куску юколы. Вожак поднялся и с большим трудом стал карабкаться дальше. Одна из собак путалась в постромках и висла на них. Чумбока ударил ее, но она не поднималась. Он выпряг ее. Она жалобно выла, отставая и глядя вслед медленно уползающей нарте и уходившим людям.

Ноги у Чихачева промокли. Плохо дело. Возвращаться нечего и думать.

Вчера, вернувшись из поездки, он так проголодался, что, не согревшись, необтерпевшимися, застывшими зубами схватил горячее мясо. Страшно грызть мороженое мясо, но еще страшней морожеными зубами схватить горячий кусок. Сначала ничего, а потом весь вечер зубы ныли. Вечером боль стихла, а теперь опять. Грудь дышит глубоко, подъем пологий, идти трудно, погода сырая, мерзнешь хуже, чем в мороз, грудь заложило, спирта так мало, что жаль тратить последнее, да и самое трудное впереди.

— Чумбока! — крикнул он. Хотел спросить, пройден ли перевал, но проводник идет впереди и не отвечает. Через некоторое время остановились, опять дали собакам по ломтю юколы. Посидели на нарте, съели по куску нерпичьего жира.

— Перевал прошли! Вот как раз тут перевал, — сказал Чумбока, показывая пальцем на землю. Он притворно закашлялся.

— Ты болеешь?

— А что же! Конечно болею!

Дальше идти стало легче. На стоянке бросили еще одну собаку.

«А много наблюдений полезных делаешь, — думал Чихачев. — Да бог знает, кому они нужны. Если бы я мог писать! Но таких романов вообще нет на свете. Сам Купер[12], видно, не имел представления ни о чем подобном». Чихачев вспоминал прочитанные книги и думал, что если они написаны правдиво, то очень сухи, как Геннадий Иванович говорит, что-то, мол, вроде шканечного журнала[13]. А занимательные романы — вранье ужасное, так как придумывают то, чего на самом деле не бывает, и всякие приключения приукрашиваются. Чихачев и не собирался ничего писать. Он лишь желал знать, сколько миль от перевала до озера, и, если бы ему удалось вставить эту цифру в рапорт — это для него было бы дороже всякого романа, если бы он даже и мог сочинять. «Черт бы их побрал, этих романистов!» Чихачев идет и считает шаги и следит по часам. Чумбоке велено идти прямо, не сворачивая. «Надо только сухарей и провизии, чтобы были силы поскорее закончить все и убраться в Петровское. «Убраться», конечно, с умом, сделав все как следует, а не кое-как, лишь бы сбежать».

Вечер. Собаки еле живы. Чумбока стал разводить костер, он разулся и жалуется, что вспухла нога.

А вокруг много любопытного. «Вот солнце заходит и просвечивает сквозь мхи, висящие на деревьях. Ветер качает мхи… Все интересно в лесу, как и на море… А какими страшными глазами смотрит усталая собака, когда ее бросают».

Утром Чумбока опять жаловался на ногу, злился. Чихачев рассердился на него и, когда вышли на берег озера, где стояла одинокая юрта, сказал:

— Знаешь, оставайся-ка ты тут с собаками, я дальше пойду один.

Чихачев видел — дальше нарту везти нельзя, все собаки передохнут. Их всего три осталось.

Чумбока подумал, что Николай шутит. Тот достал высохшие за ночь у костра запасные ичиги, переобулся, уложил в котомку оставшиеся сухари и кусок жира.

— Николай… А Николай! — заговорил смущенный Чумбока.

— Нет уж, ты не хотел идти, так оставайся! — отрезал Чихачев.

Проводник заморгал.

— Да ведь знаешь, я не со зла, суди сам, зачем потащимся вдвоем, — примирительно сказал Чихачев и вышел.

На озере вода и слякоть, все размякло. Но есть путь по берегу озера. Надо пройти тридцать верст.

«Хорошо, что прошел я сам через перевал. Теперь не со слов туземцев, а сам могу объяснить Невельскому все. Перевал протяженностью верст восемнадцать, не больше двадцати во всяком случае, низкий, не выше ста пятидесяти футов на водоразделе». Эти мысли придавали бодрости Николаю Матвеевичу.

Он сам удивлялся, как до сих пор все переносил. Он ел сухую пищу, невкусную, а желудок работал отлично. Спать научился в любой юрте и в нартах. «Но, боже, лягу ли я когда-нибудь после бани на всем чистом? Когда все это будет?» Он часто вспоминал мать, особенно на сон грядущий, когда читал «Отче наш», и помнил всегда, как она его обучала молиться. Одно трудно — грязь, вши. И тех бить научился ногтями. Много чему тут научишься, что в романы не идет и чего у Фенимора Купера не вычитаешь…

А навстречу кто-то брел пешком. Видно, какой-то туземец ехал, а вот Чумбока уверял, что сейчас ни один из здешних жителей не пойдет. Встречная нарта исчезла в ложбинке. Николай Матвеевич зашагал быстрее и вдруг лицом к лицу столкнулся с высоким светлобородым человеком в тяжелых рукавицах, в огромной рыжей шапке.

— Алексей Петрович!

— Николай Матвеевич!

— Сухари?

— Сухари и водка!

— Невельской жив?

— Все благополучно! Письма из Новгорода и Петербурга и от Геннадия Ивановича. Да вот еще…

— Что это?

— Крест.

— Как?

— Нательный крест свой послал вам Геннадий Иванович… — Чуть заметная усмешка мелькнула в глазах Березина, но он тут же сдержался, видя волнение Николая Матвеевича. — Благословение… Больше, мол, послать нечего! И запасы все, какие были. Вот письма. В Петровском много больных цингой.

Чихачев взял крест, поцеловал и, расстегнувшись, надел на шею. Потом дрожащими руками стал ломать печати и рвать конверты. Через некоторое время он успокоился и присел на нарту.

— Есть у вас что-нибудь? Я ужасно голоден. У меня осталось два гнилых сухаря, зеленых.

Березин развязал мешок. Николай Матвеевич стал жевать сухарь и глотать кусочками сливочное масло и снова перечитывал письма.

— А где же Бошняк? — вдруг спросил он.

— Тоже в экспедиции. С казаками Парфентьевым и Беломестновым и гиляком Ганкиным прошел мимо Кизи, отправился вверх на озеро Удыль.

К вечеру вернулись в одинокую юрту.

— Эй, Чумбока! — грубо закричал Чихачев, подъезжая.

Заспавшийся проводник испуганно выскочил из юрты.

— Распрягай! Провизию привезли!

На другой день Березин отправился обратно в Кизи. Невельской дал ему приказание измерить глубину протоки в озеро Удыль. Чихачев понимал, чего хочет Невельской. «Невельской ищет мест на озерах, удобных для устройства судостроительных заводов. У него, как всегда, планы великие, и он целит далеко в будущее. Пока что без Еткуна с Араской, Захсора, Ганкина и Чумбоки мы тут ни на шаг». Но, как бы то ни было, Чихачев отчетливо представлял, что план Невельского смелый и вполне выполнимый, и он только удивлялся, как Геннадий Иванович, сидя у себя на косе, посредством малых сил, трех-четырех офицеров и приказчиков, ухитряется находить все, что ему надо. «Он видит все так, словно вырос в этом краю. Чтобы расположить к себе туземцев, он растранжирил все, что было в лавке и на складе, гиляки от него без ума, а заведующий факторией в Аяне и правление Компании в Петербурге — в бешенстве, что он у них корабли поразбивал, товары все раздарил, а самих их иначе как мерзавцами и подлецами не называет и сообщает им, что приказаний их велит не исполнять».

Все это понял Николай Матвеевич из письма Невельского.

«А ведь вообще-то, конечно, он два судна разбил. И что у него будет к августу, даст ли ему товар фактория и сможем ли съехаться с маньчжурами для размена, с которыми условлено и дано русское слово? Трудно сказать!»

Березин уверял, что Геннадий Иванович был без ума от радости, узнав из письма Чихачева, что тот договорился о встрече с маньчжурами для торга.

По словам приказчика, Геннадий Иванович не только не чувствует себя виноватым перед правлением, но все время пишет в Петербург к губернатору, требуя уничтожить зависимость экспедиции от Компании. И в то же время Березин уверяет, что Невельской сам хочет сесть в Петербурге на место председателя правления Компании, но для этого ему надо сделаться адмиралом. «Березин, как всегда, привирает, конечно, хочет удивить своей осведомленностью. Умен, а слабости детские. Надо же такую чушь пороть!»

Доволен был Невельской и сведениями, которые сообщил ему Чихачев о направлении гор. А Чихачев и сам не знает толком, как идут хребты и сколько их, но явно — один протянулся к югу. Очень возможно, что Невельской и тут верно предугадывал многое, как предугадал он и пролив у Сахалина.

Геннадий Иванович требовал идти на лодке от Де-Кастри до Петровского, описать побережье. Попова оставить в Де-Кастри на лето, чтобы объявил иностранцам, если явятся, — край наш.

— Смена ему будет летом, — на словах добавил Березин, — придет на зимовку целый отряд с одним из офицеров.

Березин предполагал, что дело поручат ему или Бошняку.

На обратном пути, поднявшись на перевал, Чихачев остановился. Плакать хотелось от сознания того, что не одинок, что в этой огромной стране, кроме него, несколько человек таких же, как он, по месяцам лишенных возможности не только слово сказать друг другу, но и снестись письмами, так дружно делают одно и то же дело.

«Вот грязь, вода, собаки дохнут, а я иду, и где-то идет Коля Бошняк, и Березин идет своим путем, и Геннадий Иванович… И Екатерина Ивановна ждет всех нас. «Как можно скорей», — пишет Геннадий Иванович. И ее приписка в письме: «Ждем вас…» Боже, счастье какое! А я думал, что вот еще недавно был другим, даже слышался мне Бетховен в плеске волн, а теперь завшивел, весь в болячках, оборванный, из-за карт с туземцами чуть не в драку лезу…»

Получив письма и поговорив с Березиным, он почувствовал, что еще вернется в свой круг, и, как знать, может быть, победителем, и, верно, далеко пойдет!

…В Де-Кастри лето совершенное. Бухта очистилась. На берегу трава, цветы. Араска тащит из тайги пучок лесного лука. Угостил Чихачева и Чумбоку, которые, сложив лыжи на нарты и налегая на ременные петли, помогали собакам тащиться по грязи и песку.

Чумбока разулся.

— У-у! Какая земля тепленькая. Николай, бросай обутки.

— К нам гости приехали, — объяснил Араска. — Хорошие люди из залива Хади[14]. Это большой залив, не очень далеко. Они как раз остановились у Еткуна, где живете вы с товарищем. Познакомитесь и будете друзьями… Спроси их про залив, я знаю, тебе это надо. И Невельской жадный на это дело.

Глава четырнадцатая

КАЗАК ПАРФЕНТЬЕВ

Вернулась экспедиция с Сахалина. Бошняк болен, у него опухли ноги. На обратном пути, в пургу, половина собак передохла. Проводник — гиляк Позь — после болезни ослаб и еле шел. Семену Парфентьеву пришлось тащить вместе с тремя оставшимися собаками нарту с больным офицером.

Привезены карты, образцы угля, руд, много интересных сведений о Сахалине. Бошняк и Парфентьев — пока единственные знатоки Сахалина и уголь видели сами. Парфентьев первый поднял его кусок. Потом на стоянке, пока Бошняк в юрте бинтовал больные ноги и читал на память стихи, Семен лазил на гору, рубил уголь. Узнав, что есть жила в обрыве, Бошняк послал его туда. Николай Константинович, перебинтовав ноги, полез в гору и повидал все сам.

Невельской же не был на Сахалине. Он задержался на островах, пытался зимой определить, где фарватер, но из этого ничего не получилось. Но любопытнее всего несколько листков из русского молитвенника, привезенные с Сахалина.

«Мы, Иван, Данила, Петр, Сергей и Василий, — написано на заглавном листке еле разборчивым почерком, — высажены Хвостовым в селении Томари[15] и потом перешли на реку Тымь».

Невельской не выпускает листков из рук.

— Где вы их достали?

— За три аршина китайки Семен у старухи выменял, — говорит Бошняк.

Лицо у него бледно и обросло черной бородой.

— На Сахалине, на реке Тымь, Геннадий Иванович, местами население состоит из потомков тунгусского племени, переселившихся с материка.

Позь в это время болел, оставшись в деревне у гиляков. Но оказалось, что Семен Иванович прекрасно понимает по-тунгусски. Сначала он о чем-то очень долго говорил с хозяйкой, она разволновалась, потом достала эти листки, которые, кажется, берегла, как драгоценность.

— Туземцы показали нам места, где жили русские. Остались фундаменты изб. Видно, что у них были огороды. Последний из русских недавно умер, но не в этой деревне.

Бошняк рассказал, как к нему подошел в одной из юрт, где они обосновались, голубоглазый мальчик, потомок русских.

— А по-русски не понимает ни слова. Взял меня за руку, прижался щекой. На другой день, когда мы уезжали, он пошел провожать нас и долго держал меня за рукав. Потом попрощался и побежал домой.

Казак Семен Парфентьев считается тихим и молчаливым. У него худое длинное лицо в светлой бороде, большие, сильные, широкие в кости руки.

Он стесняется своего выговора при «российских», но он на хорошем счету в экспедиции.

— Оставайся обедать! — сказал ему капитан.

— Шпашибо, Геннадий Иванович. Нынче уже накормили нашу экшпедицию дошита.

— Чем же?

— Шобачиной-то! — ответил Семен.

— Как это?

— Да так, двух шобак шъели, опоганилишь!

— Оставайся обедать.

— Нет, шпашибо, — повторил казак.

— Рассердился Семен не на шутку! — сказал капитан.

— Он с характером, — ответил Бошняк.

— В Охотске лучшим лоцманом считался для ввода судов в устье Кухтуя. Я удивился, что Завойко его ко мне прислал.

Парфентьев ушел в казарму, там жена его Матрена приготовила мужу обед из свежего оленьего мяса, которое заморожено у нее давно. Нашлась и припасенная для мужа арака. Вечером после бани Парфентьев опять пил араку, потом пошел пройтись и встретил у магазина сходившего с трапа капитана.

— Вот тебя бы на Шахалин. Там еще шнег холодно шкрипит.

— Зачем же мне на Сахалин?

— Штобы жнал! А то шам не жрешь и другим не даешь! На чем душа держитшя! Дворянин, людьми можешь торговать!

Невельской взял его крепкой рукой за рубаху, а другой хотел схватить за бороду. Парфентьев захватил его руку своей огромной ладонью и покачнулся.

— Ну так, паря, это ково же! Ты наш швоей рукой крепко не хватай. Мы жахотим — уйдем! Шкажи шпашибо, у наш швой ум ешть!

Алена Калашникова в это время вбежала в казарму и сказала Матрене, что Семен с капитаном у магазина дерется.

— Да что же это он, на виселицу захотел! — испугалась Матрена. Пока она бежала к магазину, Невельской и казак некоторое время о чем-то говорили, держа друг друга за руки, и потом мирно разошлись.

— Ты что, дурак, камчадал проклятый! — стала бить Семена жена кулаками по голове. — Ково же ты лезешь, дурь ты собачья! Ах ты, тварь!

— Мы штараемшя, они думают — от штраха. Нет, их можем перевешать и уйти. Наш любой джонка вожмет.

— Это ты сказал ему?

— Шкажал! Он всех порет, а шамого Невельшкого надо бичом жа такие экшпедичии!

— Ты и это сказал?

— Шкажал! А он: мол, я, Шемен, отдал вше, што было, штаралшя… «Тебя бы, — шкажал я ему, — шобачину жрать жаштавить!»

— Замолчи! Дурь ты собачья! Куда ты нас теперь денешь?

— Вот и говорю, што терпим, а ково же морят! Ражве мы не понимаем, жачем экшпедичия. Да ты не деришь… Шмотри-ка, мешяц-то какой, это шолнышко его ушшербляет, ден-то шветлее, длиньше, к вешне дело пошло.

— Нагулялся! — объявила Матрена, втолкнув мужа в казарму. «Слава богу, если никто не видал».

На другой день не садились завтракать. Невельской прислал боцмана за Семеном.

— Че, шуд? — спокойно спросил Парфентьев, придя к капитану и стоя в дверях.

— Нет. Садись чай пить… Я тебя должен в новую экспедицию назначить.

— Куда?

— Вверх по Амуру, на Удыльскую протоку. С Николаем Константиновичем.

— А че его нет? Он же у ваш штолуетшя?

— Он еще отдыхает, болен. Но идти не сейчас, через две недели. Ты понимаешь, зачем производим исследование?

— Я вчера шкажал, што понимаю, Геннадий Иванович!

Невельской достал карту.

Парфентьев стал объяснять, что надо не так снаряжать экспедиции, как до сих пор.

— Офицеры, бочмана ли, откуда они жнают тайгу! Ну так это ково же! Штрой — знают. А имя тайга — мачеха!

— А ты понимаешь?

— Как же!

— А зачем наша экспедиция, понимаешь?

— Я не понимал бы, так эти лиштки бы штарухины брошил бы, штарухе бы оштавил!

— Я это вижу!

В этот день Невельской так обсуждал с Парфентьевым предстоящую экспедицию, словно казак был назначен ее начальником.

— Конешно, надо мешто большие корабли штроить! — соглашался Семен. — Ешли хорошее мешто, надо пошмотреть.

— Вот и надо исследовать протоку, соединяющую озеро Удыль с Амуром. Остановитесь в деревне Ухтре и будете ждать весны. Будешь наблюдать, покроются ли водой берега протоки, можно ли выбрать там место для завода. Если глубина хороша и берега ее не затопляются, то, может быть, место окажется удобным для эллинга.

Невельской велел ему взять под расписку товар, отдельно на себя и на Бошняка, и торговать отдельно.

Парфентьев к этому отнесся серьезно. Он уже знал, что Чихачев встречался с маньчжурами из стойбища Пуль и что был голоден и стыдился этого.

Парфентьев потребовал разных товаров.

— Второй раж подряд покажать им наш голод и ошрамитьшя нельжя, Геннадий Иванович!

— Это верно! Вот и постарайся не ударить лицом в грязь. А ты слышал разве что-нибудь?

— Про что это?

— Ну, когда шли и у гиляков ночевали. Они что-нибудь про нас говорят?

— Как же!

— Что мы бедней маньчжуров?

— Нет, не про это. Я вот жапамятовал, кто… Кажетшя, штаруха гилячка на Удде говорила: жачем, мол, капитан у ваш вшех порет и ешть не дает? Такая, говорит, жаража на ваш навяжалашь. Его бы, мол, шамого бы бичом выпороть. Мол, у ваш люди ходят как тени.

— А что еще эта старуха говорила?

— Да пока больше ничего. Я их плохо понимаю. Вот no-тунгушшки я могу. Это шамый хороший народ — тунгушы. Ш рушшкими нельзя шравнить. Даже ш гиляком и то нешравнимо! Тунгуш — чештный, не обманет, пошледним поделитшя, ш голоду умереть не дашт!

Глава пятнадцатая

ДЛЯ СУДОСТРОИТЕЛЬНОГО ЗАВОДА

Николай Константинович сидит у входа в мангунский зимник, строенный из тонких, стоймя вкопанных жердей со столбами. Все это обмазано яркой глиной, крыто ладной крышей, крайние жерди не отпилены и украшены резьбой, поэтому низкий желтый дом как бы с огромными рогами.

Окна все на протоку, и в них цветная бумага. Рядом с Бошняком сидит хозяин Куйча в красном ватном халате с отделкой в три разноцветные полосы по расхлесту.

Небо ясное; на берегу, над широкой, как река, протокой, чащи леса красны в лучах раннего солнца, и красные отблески видны по лужам, натаявшим на льду.

Весна и на душе у Бошняка, какое-то ликование, оттого ли, что света так много и тепло, оттого ли, что выздоровел и чувствует себя хорошо или что попал в этот новый мир, к другому народу, гостеприимному, так разнящемуся от гиляков. Те, как моряки, суровы, чуть что — за ножи, одежда их — тюленьи шкуры, желтые, как бархат, и собачьи шкуры, да изредка лишь носят по праздникам покупные вещи.

А мангуны все в ярком, видно перекупленном у маньчжуров. Они нарядились, ждут весны. На протаявшей, без единой льдинки или сугроба, сплошь галечниковой отмели приготовлено множество лодок, и каких тут только нет: берестяные, дощатые, долбленые.

Бошняк и Семен едва успели доехать. Спешили по Амуру; Невельской велел все время следовать вдоль левого берега, так что справа день за днем тянулись обрывы, и чащи, и поймы, а правый берег синел слева, как далекая загадочная страна.

Мангуны в стойбище все дома, охота у них закончилась, встретили приезжих радушно. У них тут не только собаки, но и свиньи, коротконогие, черные, со щетиной на хребтине, как у диких кабанов. У хозяина есть кошка…

Куйча — скуластый, белолицый, пожилой, безбровый, с умным взором. Его дочь, стройная, в красном платке и синем халате, стоит вдали на камне и смотрит туда, где протока сливается с Амуром.

Куйча рассматривает секстант, которым Николай Константинович производил съемки. Бошняк объясняет. Семен переводит и тоже объясняет. Верно советовал ему Орлов: «Вслушайся и будешь понимать по-мангунски». Мангунский язык в самом деле похож на тунгусский, который Семен знает с детства, отец еще дружил с тунгусами. И Семен чувствует себя так, словно приехал к своим.

Вдруг Куйча вскинул обе руки и раскрыл рот.

— Понял! — сказал он, как бы сильно испугавшись.

Целая орава стариков и мальчишек в расшитых длинных и коротеньких, чуть ниже пояса, халатах пришла в восторг.

Куйча знал, что такое часы и зачем они. Но секстант дался ему трудней. Гости долго и терпеливо объясняли. Семен бывал с офицерами в экспедициях. Он умел, как и многие нижние чины экспедиции, производить съемку.

Объяснив все, гости покорили любознательного ульчу более, чем подарками и платой.

Пролетела стайка уток.

Парфентьев обрадовался, открывая солнцу ряд крупных зубов, и воскликнул, показывая рукой на воду:

— Это шилохвоштки! На хвошту два шильча, как у лашточки.

Удалой мальчишка ударил из лука. Утки поднялись и улетели.

— Самая первая летит ворона, — говорит Куйча. — Ее первую слышно. Лед пройдет, тут много птицы полетит. Сразу много рыбы будет. Уже сейчас на заберегах люди ловят. Как лед начнет ломать, рыба кинется к берегу… Потом под водой пойдет трава, сохатый придет.

Красноносый сынок Куйчи принес убитого острогой тайменя, двух сазанов и черно-золотистого амура. На берегу бьют рыбу, собаки бегают по берегу и тоже ловят на мелях.

Утром похолодало.

— Лед будет рашходитьшя, — говорит Семен.

Куйча подтверждает.

Тут между матерыми берегами ширина реки с островами и поймами, по зимней съемке Чихачева, двадцать пять верст. Матерые берега крутыми сопками в густых лесах стоят над огромной площадью вод, пойм и травянистых островов. Видно, как с одной из сопок туман поднимается тремя косыми столбами, словно там курятся в ее вершине три огромных костра. Несмотря на то что забереги выступили, и начался лов рыбы, и лед покрыт водой, люди на нартах ездят по реке и протоке.

— Собаки веселые, — объясняет Куйча, — быстро бегают. Знают: скоро будет много еды.

— Шейчаш время рубить леш на мелкие поделки! — говорит Семен хозяйственно. Ему скучно без дела. Он взялся ладить хозяину столик, но нет нужных инструментов.

Бошняк попросил женщин показать вышивки и праздничную одежду.

— Лебедь прежде был девкой, — говорит Семен, строгая палку.

Хозяйка принесла халат из бордового китайского шелка, вышитый ярко-синими птицами и цветами. Маленький старик с тонкой переносицей и птичьим лицом, скаля зубы, сказал:

— У меня тоже халат есть, да крови нет, не греет.

Все засмеялись.

На девичьем халате искусно вышиты змея, дракон, бабочка, утка и цветы. У зеленой змеи язык красный, утка зелено-желтая, а глаз тоже красный, цветы подобраны умело, со вкусом.

«Уйма вкуса! — думает Бошняк. — Вот тебе и на! Нет, это не дикарки!»

Появилась девичья шапка, расшитая белым бисером.

…Сейчас нельзя искать удобное место для судостроительного завода.

Невельской говорил: «Оставляя за Николаевском всю важность крепости, защищающей вход в реку, необходимо приискать место, более удобное для постройки судостроительных эллингов, в то же время вблизи берегов Амура, чтобы можно было пользоваться вековыми лесами, в которых есть все нужные для судостроения породы».

Протока из Амура в огромное озеро глубока, широка, удобна. Леса — рядом. В них и дуб, и ясень, и — показывали туземцы — орех, вроде грецкого, и на сопках — кедр, сосна преотличнейшая. Место — удаленное от побережий, скрытое от врага. Но Семен говорит, что тут высоко вода в Амуре подымается, судя по следам на деревьях, все топит, кроме холмиков.

Невельской дал в эту экспедицию лучшие свои инструменты: пелькомпас и новый секстант, хронометр… Военное поручение!

Если в самом деле место здесь окажется неудобным, что делать? Бошняк расспрашивал у Куйчи, где еще есть озеро глубокое, соединенное с Амуром и при высоких берегах.

— А зачем тебе? — спросил маленький старик с тонкой переносицей.

Куйча обстоятельно объяснял, что такие хорошие места есть напротив деревни Мылки вверх по реке, на озере Додьга, там очень высокие берега в лесу и без леса.

Куйча подарил Бошняку свой нож в ножнах из кусочков дерева, перевитых плотно ремешками. Николай Константинович отдарил кинжалом в оправе, усыпанной яркими стеклами.

Вечером приехал сын хозяина и рассказал, что был далеко на Амуре, заезжал к маньчжурам в стойбище Пуль, и они там до него узнали, что в Ухтре проехали русские. Маньчжуры собираются сюда.

— Пронюхали!

Куйча плюнул с досады и стал браниться.

— Это не беда! — остановил его Парфентьев. — Мы их ждем и хотим видеть. Они наших нынче выручили. Надо нам их отблагодарить и угоштить как шледует.

Водка с собой была. Бошняк согласился, что нельзя осрамиться. Решили угостить маньчжуров обедом.

Куйча показал белую баранью шубу, которая называлась бальды. По его словам, такие шубы в большой цене всюду.

— Их покупают у маньчжуров, и маньчжур же их портит! Приедет собирать албан — так прежде было, — и если не дашь соболя за каждого мужика и мальчишку, он возьмет ножницы и срежет с бальды шерсть! Купец богатый так же сделает, если не отдаешь долги.

— А у тебя бальды штрижены? — спросил Семен.

— Нет. У нас выдр много, и я всегда отдавал долги выдрами. Это вы, русские, цените соболя. А маньчжур хорошую выдру ценит дороже. У них выдра идет на одежду амбаням… Видишь, маньчжуры как всполошились, когда вы приехали. Они все хотят узнать, зачем вы на нашу протоку приезжаете.

Куйча согласился за хорошую плату зарезать одну из своих свиней.

На заберегах мальчишки наловили рыбы. Водка, мука и масло были. Семен готовил обед. Женщины помогали ему. На сковородках жарились лепешки.

— Маньчжур берет юколу даром почти, — говорил Куйча, срезая шкуру с убитой свиньи, — а весной, когда охотники вернутся из тайги, если у них нет мяса на корм собакам, купцы продают по двадцать пластин юколы за соболя!

— Николай Конштантинович! Дров тащи, — велит Семен. — А то мне от тешта не оторватьшя.

И Бошняк шел, рубил лесину на поленья, ломал хворост.

Но вот на прогоне видны нарты, красные, широкие, как кресла. У передней собаки — дуга с колокольчиками. Из нарт вылезли Ургэн и Тин Фа. Из других нарт еще трое. Бошняк и Парфентьев обнимали их по очереди и приглашали в дом.

— Скоро начнется большой перелет. Очень большой, — говорил за обедом тощий усатый Ургэн, — потому что наш государь выпустил гуся. Этот императорский гусь с золоченым клювом полетит первым, подавая пример от имени императора… Давая правильное направление…

Мангуны ели свинину, кашу, пили вино и слушали, тая дыхание.

«Маньчжур, как и всякий обманщик, всегда рассказывает что-нибудь очень любопытное», — думает Куйча.

Ургэн рассказывал Бошняку, что у него и у Тин Фа по пять приказчиков, что они служат на паях, держат деньги в деле, что своих лавок ни у кого нет. Купцы останавливаются в юртах у знакомых, которые известны давно.

— Приезжай к нам в гости обязательно. Будем играть в карты, научим тебя в наши карты. Еще у нас есть игра в кости. Бабу положим с тобой молоденькую и твоему товарищу дадим по вкусу.

— У нас это не делается! — гордо ответил Бошняк и густо покраснел, услыхав от Семена перевод.

— Твари они, — заметил Семен по-русски. — Вон Куйча и то плюетшя!

Вдруг, к удовольствию торговцев, Семен развернул плис, красное сукно, потом достал моржовый зуб, кость, шапки казанской работы.

— Ое-ха! — в восторге вскричал Тин Фа.

Даже суровый Ургэн вскочил и хлопнул себя руками по бедрам. Впрочем, на Парфентьева это мало действовало, он знал, что тут не столько восторгов, сколько желания соблюсти вид и вежливость. Потом опять пили вино, ели леденцы, хлеб, сладкое печенье на свином сале, которое настряпал Парфентьев.

Маньчжуры заночевали, утром Семен и Бошняк опять их угощали. Николай Константинович поблагодарил их за помощь Чихачеву, раздал подарки — ножи, сигары, кошельки с отделкой. Довольные маньчжуры взяли слово с Бошняка и Семена, что приедут в Пуль. Купцы укатили на собаках, звеня колокольчиками.

Через день Бошняк, Парфентьев и Куйча отправились.

Стойбище Пуль стояло над Амуром на высоком берегу.

Маньчжурам отведена половина у богатого гиляка в длинной фанзе, у них свой отдельный очаг, свой повар. Снова начался пир, разговоры.

Приехал красивый старик купец, большого роста, с белокурыми усами, в белой шубе, в такой же бальды, как у Куйчи. Маньчжуры встретили его с почетом, познакомили с гостями. Всего собралось семнадцать маньчжуров. Они веселились, играли в карты, проигравшие пили водку; один из маньчжуров-приказчиков проиграл несколько раз и был мертвецки пьян. Все смеялись над ним.

Старик ласково беседовал с русскими. Кто он такой, никто не говорил. Бошняк помянул про англичан; старик смутился, вынул платок, вытер вспотевший лоб. Он быстро овладел собой.

«Много же их тут, — думал Семен. — И старые, и больные, и вороватые».

В обратный путь ехали почти все время по воде. Лед почернел. Торосы оттаяли и сверкали как зеркала. Бошняк думал, как сумеет Невельской достать товар для будущей торговли. Маньчжуры просили приходить чаще, назначили дни и места, где бывают торговые сборища вроде ярмарок.

— Если китаец услышит, где поймали черную лису, — рассказывал дома Куйча, — хоть неделю ему ехать — явится. Бегают по Амуру, ищут.

— А как охотитесь?

— Молимся!

Разговор зашел о шаманах. Куйча уверял, что надо молиться и тогда будет удача.

— Он шаманит, — пояснил Семен, — и на тот грех ему лучше даетшя.

— Кури, Кури! — ласкал Куйча вбежавшую собаку; у нее почти желтая шерсть, хвост не лохматый.

— Хорошая шобака! — заметил Семен.

Куйча сидел на нарах, поджав под себя ноги с черными пятками. Бошняк взял в руки его улы из рыбьей кожи.

— Гиляки легковешные, — заметил Семен, — поджарые, им хорошо в таких, а мне эти обутки на один день.

Амур ночью грохотал и быстро, в два дня, прошел. Над всем пространством очистившихся вод, над лесами и затопленными островами, словно по громадной трубе, как бы в несколько слоев летели птицы.

«Где тут императорский гусь?» — думал Бошняк, удивляясь хитрости торгашей.

— Чирки-то, чирки… — говорил Семен, держа ружье в руке.

Кулики прилетели, уселись на перевернутые лодки. А на протоке вода кишит, вся в пузырях от множества рыбы. Жена Куйчи пришла из тайги, принесла охапку сухого орешника, а дочь — пучки тоненьких побегов дикого лука и жесткой черемши. В тайге уже много белых цветов. Мальчишка с красным носом поймал сазана. У очага готовится строганина, женщины режут лук и рыбу.

— Сейчас самая вкусная дикая капуста! — говорит Куйча.

Утки стаями носятся над протокой. Летят бакланы, правильными, волнующимися черными косяками двигаются гуси. Их косяк похож на громадного тонкокрылого гуся.

В глубине неба, над всей этой массой птиц, идут белые лебеди, и кажется, что кричат девичьими голосами: «Ой-ой… ай-ай-ай».

— Лебеди прежде были людьми, — говорит Куйча, — они летят и жалуются…

— Лебедя за шею подымешь — ноги на полу, — говорит Семен. — Его бить — грех!

По протоке лодки идут в тайгу за клюквой, черемшой, дикой капустой.

Летит крохаль с длинным, зубастым, совсем не утиным носом, в полете — белобрюх, лапы — багровые. Мчатся маленькие нырки и рассыпаются по воде. Чайки кричат, как дети. Летят дикие голуби.

Уж вялится рыба: чебаки, щуки и разная мелочь — на шестах и прутиках, продетых под жабры.

Подул ветер. Волны пошли с Амура в протоку, бьют в берег, перехлестывают через лодки. Нагнало тучи. В лодках полно воды. На берег вытаскивают лодки, переворачивают, выливают из них воду. Бошняк заметил, что у молодых побегов ясеня острые верхушки черны, как наконечники червленой стали.

— Вон… Вон… — кричит Куйча.

Какой-то хищник с пегими крыльями поймал рыбу. Она забилась, вырвалась из клюва и упала. Он метнулся, норовя ухватить на лету. Но не удалось. Пролетел, зло крича, со стоном, виден был его горбатый нос и жесткие крылья с нежным изжелта-зеленым брюхом.

Бошняк сходил за ружьем. Низко летели гуси. Когда раздались выстрелы, гуси сбились, задние пошли быстрее, перегнали передних. В их вытянутых шеях — испуг. Один полетел обратно.

Семен принес сбитую птицу. У большого гуся оранжевые лапы и помутившиеся белесые зрачки. Поперек пепельно-серых крыльев коричневые полоски в красную крапинку.

Волна прибила к берегу огромного мертвого сома с выеденным брюхом.

— Шом погиб, — с сожалением сказал Парфентьев, — его выдра ела.

Река все прибывает. Надо оттаскивать лодки от воды. Семен смотрит на тальники. Вода пока еще не дошла до следов прошлогоднего наводнения.

— Пошлушай, Куйча, — говорит он, — а у ваш шамая большая прибыль, видно, бывает не вешной?

— Конечно! — ответил мангун. — Ведь по деревьям видно.

— Мешто удобное, а жатопляетшя, — сказал казак Бошняку. — Однако нельзя тут штроитьшя!

По слухам, на озере были высокие места. Куйча согласился проводничать за десять аршин китайки и за два топора.

Ранним утром подняли парус и пошли по протоке между ровных зеленевших берегов. Предстояло описать озеро Удыль со всеми впадающими в него речками и все осмотреть и промерить. Куйча не спрашивал, зачем допытываются, затопляет ли эти места вода. Ясно, что тут хотят поселиться. Он радовался этому, никто не будет стричь бальды и продавать юколу за соболей.

— А не нарушим мы, Семен, жизнь этих людей? — спросил Бошняк. — Не обидим их?

Семену и самому было жаль мангун. Построится завод, эллинги, нагонят сюда каторжных, кобылку, прощай все гиляцкое раздолье.

Бошняк замечал — казак умен, живой, все видит.

Николай Константинович все больше привязывался к нему, признавался в душе, что спокоен, только когда Семен рядом. Николай Константинович счастлив, что судьба послала ему такого спутника. Недаром Невельской говорит, что ему и Беломестнову доверяет не меньше, чем офицерам.

В этот вечер, после промеров и черчения карт Бошняк ставил палатку, а Куйча с Семеном ловили неводком рыбу. Принесли сазанов, сома, косаток, верхоглядов, лещей.

— Тут не только шеткой, можно багром ташкать, — сказал Семен. — Рыба хорошая, не моршкая… А ветер дует в палатку, неверно поштавлена! — заметил он. — Придется перештавлять.

— Видел три выдры, — рассказывал Куйча.

— Не стреляли их? — спросил Бошняк.

— Нет! Нам не надо сейчас.

— Прыгает, как колонок, — рассказывал Семен, — ижвиваетшя, как жмея. Ножки короткие. Животом так и борождит. Жрет рыбу.

— Она зимой живет подо льдом, где пустота, — объяснял Куйча, — на пропаринах. Есть теплые места на речках. У нас живет черная птичка — ойфо. Выдра налима любит, саму рыбу не кушает, а выгрызает из нее максу. Сейчас у нее шкура худая.

— А как выдра плодится у вас?

— Два-три детеныша, — отвечал Куйча. — Маньчжурам на курмы[16] хватит.

— Это я видел, у них хохотунчики иж выдры, — сказал Парфентьев.

Глава шестнадцатая

ОГОРОДЫ

На Петровской косе весна наступала медленно. Начался июнь, а в море все еще льды. Залив скован почерневшим льдом. Местами на нем синие озера.

Около шлюпочного сарая, на стапеле, строится палубное суденышко. Бимсы[17] скреплены со шпангоутом[18], и весь ботик кажется издали скелетом кита с белыми ребрами, которого прибуксировали и ободрали на косе.

На море лед разбило, ветер и течение гоняют его мимо кошки то в одну, то в другую сторону. Там, где нет льда, видны черные в тени головы сивучей и их туши, стоймя вытянутые из воды чуть ли не на треть. Кажется, что по всему морю вылезли монахи в капюшонах и молятся, обращаясь к небу.

Снова приехал Березин. Доложил, что доставил продовольствие Чихачеву, привез от него письмо, новые карты. Березин вымылся в бане, напился пьян и после этого пришел к Невельскому и стал уверять, что всю дорогу не пил, а теперь решил отвести душу и просит простить, но сказал, что в Николаевске будет бунт и хваленый Шестаков на самом деле не образец матроса, а прохвост. А матросы там в сговоре с маньчжурами и гиляками перейдут на службу в гвардию богдыхана, о чем тот им писал лично.

Все это была такая чушь, что и слушать не стоило.

Березин получил «распеканцию» и пошел спать во флигель. Наутро Невельской послал за ним. Они поехали на речку Иски, которая давно вскрылась. Алексей Петрович как-то уверял Невельского, что там есть золото. Самодельный лоток в экспедиции был. В тот же день Невельской и Березин брали пробы песков. Как заядлые приискатели, мутили они руками воду в лотке и радовались каждой мельчайшей желтой крупице.

— Отовсюду идут сведения: весна наступила, уж все реки вскрылись, вон какая в Иски вода теплая, — говорил Геннадий Иванович, выплескивая желтую муть из лотка. — По Амуру на лодках разъезжают торговцы! Уж вскрылся Амур. На устьях у Лангра чисто, лед прошел в лимане, а наша Петровская коса затерта со всех сторон. Никакое судно не может подойти. Мы связаны по рукам и ногам, как в карцере сидим, а весь край открыт для любого смелого пришельца. Входи в реку — пожалуйста. А мне запрещено идти дальше этого распроклятого места. Я, как тать под фуркой у купца, прячусь в самом гнилом углу края.

— Вот тут земля-то получше, — говорил Иван Подобин, выворачивая лопатой комья песка и гальки.

— А ты уверен, что будет расти? — спрашивала Екатерина Ивановна.

— Как же! Картошка-то… Место чистое — не болото, посадим, так и вырастет.

— Но ведь ты, Подобин, моряк, а не пахарь, как ты можешь знать, что тут растет? Ты уроженец не здешний.

— Это мало важности!

— Тут все вырастет, Катя, — говорит высокая старая Парфентьиха. — В Охотске картошка растет на дресве. Промеж гальки есть же песочек, и она корнями схватилась. И какая ладная родится!

Екатерина Ивановна улучила миг, когда Подобин оказался подле нее.

— Ты вчера опять с Калашниковым побранился?

Брови у Подобина дрогнули, но он смолчал. Он никогда не говорил о причине своих ссор с Мокеем. Невельской, узнав однажды, что Калашников и Подобин чуть не подрались, пригрозил высечь Ивана, но тот и тогда не вымолвил ни слова. Казалось, он молча готов лечь под розги.

— Гиляки говорят, что тут, мол, ничего не родится, — заметил Конев. Сегодня и он на огороде.

Конев загорелый, худой, с костлявой грудью, выпирающей сквозь рубаху, и с жилистой, дочерна закопченной солнцем шеей.

— Мало ли что они говорят! — ответил Подобин. — Их послушать, так и землю копать грех. Отец Питкена вчера шел, увидел, что огород мы стали у казармы копать, и говорит мне: «Не копай, Ванька». — «А что?» — «Худо!» — «А что худо?» — «Помрешь!» Право!

Геннадий все твердил, что здесь самый отвратительный гнилой угол Охотского моря. Кате больно слышать это. Да, для моряков здесь плохо, им неудобно, их суда могут сесть на мель, им нет простора деятельности, трудно пресекать хищничество иностранцев. А ей иногда кажется, что тут милое и счастливое место. Тут она живет с мужем, текут месяцы ее беременности. Она никогда не забудет этих печально склоненных стелющихся кедров, этих очень нежных весенних ростков травы, редких солнечных дней и робкого сверкания утихшего моря, всей этой северной, нежной и скромной, но по-своему страстной и как бы стыдливой весны.

А пески шелестят под ветром. Сошли снега, и все ветер и ветер. На гребне косы заросли стелющегося кедра дрожат, сдерживая порывы ветра. На море льды редки, под берегом — пена, засохшая желтеющей каймой. На грудах водорослей, напоминающих черное гниющее сено, разбросанное повсюду, и морские звезды, и дохлые, расклеванные рыбы. Гомон чаек. Прилетевшие стаями кулики носятся над заливом, словно проверяя, не застроены ли тут их гнездовища. И рады, что все пока цело, кричат восторженно.

В отлив льды вынесло из залива. В несколько слоев песчаное дно покрыто темными, в цвет песка и ила, живыми пластинами. Это камбала.

Где-то Италия, Франция, Средиземное море с их кидающимися в глаза южными пейзажами, с контрастами ярких красок, с живописными лохмотьями толп в портах. Кате предназначено было жить там. Она должна была уехать в Париж, куда стремятся за радостью и наслаждениями со всего мира.

Пехтерь умел радоваться жизни и понимать ее прелесть, несмотря на то что был молод. Но он лишь блестящий ученик цивилизованного мира. Он оказался бы беспомощным там, где Геннадий величествен. Невельской обнаруживает неумение там, где он соприкасается с «обществом», чиновниками, традициями, становится суетлив, постоянно страдает. Иногда кажется, что он не может решить что-нибудь. Но его планы необычайно ясны. Исполняя их, он выказывает поразительную энергию и ясность ума. Он один из тех, которые создадут новую, еще более величественную цивилизацию. Он всему учится. Ради великого будущего, в которое еще никто не верит, он открывает огромную и прекрасную страну. И в нем есть что-то такое молодое, что он кажется иногда юней благородного, разумного и всегда с восторгом принятого обществом Пехтеря. Геннадий мог очаровательно петь и танцевать, и у него есть вкус, но он губит свой блеск и вкус ради своей цели. Теперь на первый взгляд в нем все может показаться тусклым. В браке с ним нет Парижа. Но Катя знает, что муж велик, и нет ничего удивительного, если со временем все красоты мира откроются ей. Это так естественно. Но не в красотах этих счастье!

Ни Париж, ни Средиземное море никогда не будут ей так милы, как эти нежные картины слабо пробуждающейся природы севера, среди которой она любила. Она сама выбрала Геннадия, Петровскую косу, труд во имя будущего.

Весна! Как оживились гиляки! Они уже возвратились из зимнего стойбища в летнее, на косу. Зимой тут жили всего три семьи. Все время ездят по заливу на своих лодках и бьют тюленей. Лов рыбы в разгаре. Целые выставки из музея естественной истории у каждого гиляцкого дома. В залив зашла белуха. Несколько лодок перед отливом загнали ее на мель. Гиляки добивают ее копьями и ножами.

— Наш Андриан с ними! — говорит Конев. — Вон какой заметный.

У Андриана дружба с гиляками, он намерен жениться, нашел себе невесту, сватается.

Белуху подтянули к берегу. Это большое, толстое животное с маленькими ластами, похожее, по мнению Кати, на рыбу. Шкура бела и без шерсти и, кажется, покрыта чем-то белым, как замазкой. Ее не могли вытащить на берег. Конев подбежал, схватил багор и воткнул в широкую рану белухи, гиляки взялись за ласты, и все вместе потащили.

Коневу нравится тут жить. Хотя холодновато, но богатства велики. Он видел, как народ живет в Финляндии, места — камень, сосны — бедней здешних. На камнях — мох, как на хребте Джугджура. А как эти финны стараются, все разработали. И не жалуются, что им холодно, а зимой у них самое веселое время. На лыжах ходят — куда тебе! Конев решил твердо: здесь жить, окорениться после службы, жену привезти с родины. «Я бы тут развернул дело, — думает он. — Сколько тут леса, сколько рыбы, ей никто названия даже не знает».

…А в казарме умер старик Мокринский. Другие больные цингой поправляются, их спасают свежая рыба и дикий лук.

Утром на другой день появились на огороде Питкен с Лаолой.

— Почему птиц еще мало? — спросила гиляка Невельская.

— Еще не приехали! — ответил Питкен.

— Ну, на, покопай, Питкен, — сказала Екатерина Ивановна, давая гиляку лопату.

Он был услужлив и никогда не отказывал ей в помощи. Но на этот раз он взял лопату с растерянным видом.

— Копай! — сказала кареглазая худая, быстрая на работу Матрена Парфентьева.

Питкен ухмыльнулся. У него узкое лицо, покатый лоб, горбатый нос.

— Грех! — нерешительно сказал он.

— Что за грех? — воскликнула казачка. — Землю копать грех? Эх ты! Сам-то ты грех! — Она быстро стала копать землю около его ног, с силой разбивая лопатой комья.

— Бери, не бойся. — Конев стал показывать, как держать лопату. Питкен взглянул на жену и увидел, что лицо ее выражает и страх, и надежду. Он понимал, что не зря она позвала его сюда. Конечно, она хочет копать. Этот взор окончательно заставил Питкена переступить страшную черту закона. Он поставил лопату так, как это делали русские, и изо всей силы нажал на нее ногой. Дело пошло. «Страшно! — подумал он. — А ловко получается».

Через некоторое время тихо подошел высокий, худой, мрачный гиляк. Он остановился поодаль и смотрел на работающих исподлобья.

— Эй ты, грех! — обратилась Алена Калашникова к Питкену. — Это кто пришел?

— Это брат!

— Чего же он стоит? Эй, брат-половина, иди-ка сюда, бери лопату в руки. Да вон корни надо выдрать, — обратилась она к Питкену.

— Половина! — ухмыльнулась молодая Парфентьева.

— Он боится! — ответил Питкен.

— Что же мы, звери?

— Пусть и он поработает! — ухмыльнувшись, сказал Конев.

Лаола не обращала внимания на этот разговор. Долговязый гиляк быстро взял лопату в руки и стал старательно копать. Изредка он косился на Екатерину Ивановну.

«Теперь важно узнать, — подумал Питкен, — умрешь ли, если огород копаешь? Не может быть, что умрешь. Старики любят ходить к русским кушать картошку, но садить ее не умеют. Капитан тоже сказал — глупости. А Катя говорит — заведи, Питкен, огород».

— Дай-ка я покажу тебе еще раз, — сказала Матрена.

— Ну, еще не помер? — спросила, смеясь, красавица Калашникова.

— Нет…

— А то смотри помрешь, — с любопытством поглядев в лицо гиляка, сказала она. — Вот, давай дери куст. Видишь, как навострился, не хуже казака работаешь.

Рослая, сухая, с тяжелыми плечами, мать Матрены легко работала лопатой. У нее крупные черты свежего лица, седые волосы опрятно подобраны под платок.

«Лучше молодых баб управляется, — думал Конев. — И из-за нее не грызутся, и порядок знает лучше молодых. Она и больного может вылечить лучше фершала».

Тут и жена казака Беломестнова, маленькая ростом, бойкая и ловкая, но молчаливая. «Это тоже хорошо. Иначе можно погубить всю казарму. Счастье Геннадия Ивановича, что у нас такие бабы».

Ребятишки тоже на огороде, помогают матерям.

Питкен вскоре утомился. Екатерина Ивановна велела ему принести со склада картофель.

— Через залив гребет до самого Лангра — не пристанет, — а тут устал, — удивился Конев.

Как только сели отдыхать, долговязый гиляк сразу ушел, желая, видно, показать, что знает отношение жены капитана и компании портить не желает.

В кедровом стланике кое-где снег. Кедры давно уж подняли свои склоненные головы из самых больших сугробов. Теперь сугробы совсем опали и ушли в землю. Только кое-где под ветвями тех самых стланцев, что так долго придавлены были этими сугробами, приютились их остатки, спасаясь от солнца.

Под прикрытием леса, на поляне, маленький белый цветок.

— Подснежник! — воскликнула Екатерина Ивановна.

— Вот и весна! — сказал Геннадий Иванович. — Если бы не проклятые льды. Опять вон тянутся. Судно не сможет подойти.

— А ты забудь о своих льдах!

Легко сказать — забыть льды. Только в эту минуту можно их забыть! Лицо Кати в веснушках, румяно от загара, солнце светит в ее глаза: они добры, нежны и застенчивы.

— Какая прелесть, не правда ли! Я поставлю их в воду.

Он хотел сказать, что нашел золото, правда крупицы мелкие, но при виде белых подснежников смолчал.

— Как ты думаешь, можем мы Питкену дать картофеля?

Невельской на миг нахмурился.

— Дать придется, — сказал он. — Слава богу, что нашелся гиляк, который решается переступить предрассудок глупый. Почин дороже денег!

Вышли из стланика. Невельской снял куртку и взял лопату.

Вечером Невельские, Дуняша, казачки, Конев, Питкен с женой и братом ужинали свежей ухой у костра на огороде. Подобин куда-то ушел. Мрачный Калашников принес ложки, чашки и мутовки. Стемнело, и над половинкой луны, похожей на золотую чашу, в черном небе звезды — как огненные брызги.

Было уже поздно, когда Невельские шли домой.

— Ты не голодна? — спросил он.

На ужин к ухе получили все по небольшому куску хлеба.

— Нет. Я люблю уху. Свежая рыба — прелесть.

В домике тихо и тепло. Дуня затопила печь. Катя зажгла свечу. Она старательно расставляла в стакане подснежники.

— Бог знает, что мне ответят из Петербурга!

Он со дня на день ждал прихода судна, почту, людей, товаров и новых неприятностей. Он готов был к ним, но в глубине души надеялся, что будет много и хорошего. Ведь не тунгус приедет с письмами, а придет военный корабль. При мысли о том, что об экспедиции где-то заботились, теплое чувство согревало душу. Надежды пробуждались: весна идет, все копают землю, костры горят, рыба ловится… «Как прекрасно, если бы все доставили. Мы могли бы продолжать исследования, лишнего я не просил, только чтобы нам с голоду не умереть, не хворать, не унижать русского имени, обнаруживая перед всеми страшную нищету… Николай Николаевич даст отпор нашим противникам. Может быть, разрешат мне идти вверх по Амуру. Он поможет».

Катя заставила его в этот вечер рассказывать. Когда-то он поразил ее своими рассказами о Чили, Бразилии и о шторме в Тихом океане. Но она никогда не предполагала, что у него множество подобных историй. Сегодня он говорил про Венецию. Она лежала в постели, а он сидел рядом и говорил об итальянцах, о древних улицах, дворцах и каналах.

Ей казалось, что эти картины видит не только она, но и то слабое существо, что у нее под сердцем… Эти сильные впечатления отзовутся и на нем, отец баюкает и радует его своими рассказами.

Весной Кате вспоминались балы, спектакли, праздники и веселые прогулки, которые она совершала когда-то вместе с родными.

— А ты знаешь, может быть, все-таки тебе уехать? — вдруг спросил он.

— И осенью ты будешь сам копать картофель и вспоминать меня? — спросила она.

— Да… — Он поцеловал ее руку. — Путь, конечно, тяжек. В твоем положении нелегко совершить такое путешествие. Но что делать! Пока еще не поздно, я мог бы послать с тобой кого-нибудь из офицеров, все равно придется кому-то ехать к губернатору и все рассказывать. Всего не напишешь. Впрочем, посмотрим, что будет с судном…

…Утром Дуня сказала, что Питкен и Лаола копают огород, а вокруг собрались все гиляки и смотрят. Старики ругают Питкена, но долговязый брат заступился за него и чуть не подрался. Пришла старуха Парфентьиха и подсобляет им, указывает.

Через залив шла лодка. На берег вышел высокий бородатый мужчина в изорванной куртке, из которой вата лезла клочьями.

— Николай Матвеевич! — вскричал Невельской, кидаясь ему навстречу. Чихачев прибыл на лодке из Де-Кастри, прошел Татарским проливом и дальше берегом лимана и все время производил опись.

Чихачев, завтракая у Невельских, объяснял у карты свои открытия, совершенные по пути в Петровское.

— Но есть одна из ряда вон выходящая новость, которую я узнал в Де-Кастри перед отъездом сюда. Я услыхал от туземцев, гостивших в Де-Кастри, в доме у нашего приятеля Еткуна, что они прибыли из залива Хади, или Хаджи, который находится в нескольких днях пути на лодке к югу от Де-Кастри. Я постарался расспросить их. Оказалось, что это замечательная бухта, которой, судя по рассказам ее обитателей, видимо, нет равной не только на этих берегах, но и вообще мало где найдется что-либо подобное… Закрытая со всех сторон от ветров, с приглубыми берегами, — говорил Николай Матвеевич, все чаще обращаясь к Екатерине Ивановне. — Что-то поразительное! Я не поверил сначала. «Верно ли то, что они говорят?» — спросил я у Еткуна. «У-у! Это большое озеро, — ответил Еткун, — не как Кизи, не с Амуром соединяется, а с морем. Как наш Нангмар, только больше! От нашего Нангмара идти туда семь дней на лодке. Или пять! Там не один залив, а пять штук, все глубокие, вход в Хади глубокий, в скалах, широкий, и с моря его незаметно». Я спросил: «Бухта больше, чем Нангмар?» — «У-у! Больше! Каждая из пяти бухт больше. Десять, двадцать раз такая, как Нангмар! Да ты послушай сам их, они тебе еще расскажут. Я им рассказал, что ты мой приятель. Они зовут тебя к себе. Если хочешь, поезжай с ними». — «А берега? — спросил я. — Глубоко ли под ними?» — «Очень глубоко, любой корабль подойдет прямо к берегу». — «Похоже на сказку», — подумал я и спросил у Чумбоки: «Не врут они?» — «Однако, не врут». — «А спроси у Араски, он раньше слыхал про Хади?» — «Конечно, слыхал, — ответил Араска. — Да мало ли на побережье разных заливов и заливчиков. Мы не знали, что тебе надо про все говорить». Так все подтвердили мне, что залив действительно грандиозен и удобен.

— Ну и что же теперь?

— Первой моей мыслью было немедленно отправиться туда, написав вам об этом рапорт. Но когда я подсчитал все мои ресурсы, то мне оставалось лишь горько разочароваться.

Невельской закусил ус.

— Я очень хотел пойти туда, Геннадий Иванович, но, как вы видите, я не мог этого сделать. Я был в отчаянии и часто думал, что неужели мне не суждено стать самостоятельным открывателем! Или мне на роду написано всю жизнь лишь исследовать то, что открывают другие? Такая встреча! Такая бухта! — восклицал он, перебивая Невельского, который стал было уверять его, что открытия, совершенные им, и так велики, что история их оценит…

— Я был измучен, — продолжал Чихачев, — и сухарей у меня мало оставалось. А идти в Хади — значит, сидеть на сырой рыбе и без хлеба. Поэтому не пошел. А мог бы, послав вам письмо с Поповым или с кем-нибудь из гиляков. Да кажется, если бы там был не вход в Хади, а ворота в рай, и то у меня не стало бы сил. Опись от Де-Кастри до Петровского потребовала огромного напряжения, но это хоть по пути домой.

Я дал людям из залива Хади объявление на французском языке, что они находятся под покровительством русского царя и что весь край до Кореи принадлежит России. Раздал им подарки и обещал, что летом будущего года к ним придет русский отряд. А сам на другой день с компасом и карандашом в руках сидел на корме гиляцкой лодки, держа курс на Петровское. Попов остался в Де-Кастри следить за судами иностранцев.

Николаю Матвеевичу в пути все время хотелось лечь на дно лодки, смотреть в небо и ни о чем не думать. Или мечтать о том, что когда-нибудь на большом корабле пойдет он в те далекие южные гавани, о которых наслышался за эти дни от туземцев. А может, тогда уж будет построен там порт и город…

Пока что пошли на огород, и Невельской дал ему лопату.

Вечером подул ветер, похолодало, повалил снег. Птицы исчезли. Зверей в море и тех не видно. На косе бушевали вихри. Утром пашни были покрыты снегом. Днем все стаяло. Льды за кошкой опять исчезли. До горизонта море чисто. Под вечер видно было парусное судно, направлявшееся к Петровскому.

Глава семнадцатая

«ОЛИВУЦА»

На рейде — корабль. Это долгожданный крейсер «Оливуца». «Слава богу, Иван Николаевич Сущев прибыл. Гора с плеч моих долой», — думал Невельской, стоя со своими офицерами на берегу и поджидая шлюпку с судна, которая ныряла в волнах, направляясь ко входу в залив Счастья.

— Что-то уж очень далеко они бросили якорь, — заметил Чихачев, которому хотелось вглядеться в черты родного корабля. Он трепетал от нетерпения увидеть своего командира и офицеров, с которыми прошел кругосветное плавание и сдружился, у которых так уютно и приятно на корабле и которые, конечно, не подозревают, как прожил их товарищ эту страшную зиму, что он увидел и открыл… — Так далеко на якорь стали, словно боятся нас, — шутливо заметил он. — Ведь у нас не чума и черного флага нет. — В его голосе был оттенок обиды.

Невельской тоже заметил, что корвет стал на якорь уж очень далеко от берега. Где же это рейд у них? Чего Иван Николаевич опасается? На него не похоже.

Шлюпка вошла в залив. На ней убрали парус и пошли на веслах.

«Сейчас все узнаем!» — подумал Николай Матвеевич.

Невельской чуть не побежал под обрыв, когда шлюпка пристала и из нее вышел молодой статный мичман Овсянкин. Он вытянулся и отдал честь.

— Здравствуйте, Алексей Иванович! — раскидывая руки и как бы желая обнять его, воскликнул Невельской. — А где же Иван Николаевич?

— Иван Николаевич Сущев погиб, — строго, официальным тоном отчеканил румяный чернобровый Овсянкин.

— Не может быть… — изумился Невельской, отступая на шаг. — О боже… — Он схватился за голову.

— Право, так, ваше высокородие. Он утонул… Катался на вельботе в Авачинской губе и перевернулся, — добавил мичман помягче. — Теперь корветом командует лейтенант Иван Федорович Лихачев[19].

«Какой ужасный удар!» — подумал Невельской.

— Мы доставили груз, почту и посылки. Да вот письмо лично вам от Ивана Федоровича.

— А груз?

— Груз четыре тысячи пудов здесь.

«Лихачев… — подумал Невельской, ломая печать. — Что же он сам не съехал?»

— Да что же стали чуть не у Сахалина? — Невельской стал читать письмо.

Быстро подошли офицеры.

— Овсянкин! Здоров, брат! — воскликнул Николай Матвеевич.

— Чихачев! — просиял мичман. — Ты ли? Как я рад, Николушка! Ну, цел? А у нас только и разговоров о тебе… Но ты знаешь, — делая скорбный вид, добавил он, — Сущев утонул…

Чихачев переменился в лице.

— Где же это он? Ведь плавал отлично. Вот судьба…

Чихачев на минуту задумался.

Новости были неприятны, но разговор живой и радостный, и Овсянкин держался с Чихачевым куда проще, чем с Невельским.

Геннадий Иванович кончил читать. По выражению лица его Чихачев понял, что письмо не содержало приятных известий.

— Комедию они собрались разыгрывать, — проговорил Геннадий Иванович. — Да что вы, мичман, со мной дурака валяете! — вдруг грозно сказал он. — Строите из себя бог знает что. Извольте говорить ясно, что за филькину грамоту прислал мне ваш лейтенант Лихачев?

— Мне приказано сказать, что к этому письму, — опять принимая официальный вид, отчеканил Овсянкин, со страхом глядя на Невельского, — сказать ничего не имею, ваше высокоблагородие!

— Николай Матвеевич! Что же это? Лихачев пишет, что офицерам и матросам запрещено сходить в Петровском и сноситься с нами. Да что вы, нам войну объявили?

— В самом деле, что это, Алексей Иванович? — спросил Чихачев.

— Мне приказано сказать, что ничего не имею добавить…

«Видно, сильно настроили тебя против нас, — подумал Невельской. — Такой славнецкий малый, лихой моряк, а смотрит букой. Да, видно, немало извели на нас бумаги за зиму! Ну, малый, я из тебя и из твоего Ивана Федоровича попытаюсь этот дух выветрить!»

— Пишет, что прибыл груз в четыре тысячи пудов и что я должен немедля выгрузить его своими силами. И что мне на службу доставлено два офицера. Это все! Я ждал, что командир русского корвета, прибыв на пост, где люди с нетерпением ждали корабля так долго, съедет сам, и рад был бы ему несказанно. А вместо этого вы привозите краткое письмо, из которого неясно, получу ли я груз. У нас сил нет выгрузить четыре тысячи пудов. Да прислан ли корвет в мое распоряжение или только вы доставили груз?

— Так точно, в ваше распоряжение до первого августа.

«До первого августа, когда сегодня восемнадцатое июля».

— Да что за официальности, господин мичман? Да что вы, мичман, смотрите букой? Не сметь здесь разыгрывать передо мной парламентера, вы не во вражеском стане! Говорите все прямо и откровенно. «Мы в отчаянье! У нас голод! Последняя корова забита!» — хотелось сказать. — Почему вы прибыли с корветом и стали на таком расстоянии, как будто тут вражеская страна и вот-вот вас начнут бомбардировать? Что же вы молчите? И почему Иван Федорович сам не съехал? Или он тоже боится утонуть? Так не надо было становиться за пять пушечных выстрелов.

— Он, как командир судна, не обязан…

— Я знаю, что он не обязан… — строго и холодно перебил Невельской. — Но ведь мы ждали… Мы все… Целый год, господа… — Невельской разволновался. — В прошлом году вы так много сделали для нас, это давало надежду!

Чихачев стоял насупившись, внутренне теряясь, как человек, два приятеля которого ведут разговор к опасной и серьезной ссоре. Он не понимал причины, почему действительно так ведет себя командир судна.

— Уверяю вас, Геннадий Иванович, если бы Иван Федорович и захотел съехать, то не смог бы… — краснея и сбиваясь с официального тона, ответил Овсянкин.

— Ну что ты говоришь!.. Я думаю, что тут нечего считаться, — с укоризной заговорил Николай Матвеевич, принимая сторону Невельского. — Ведь у нас тяжелейшее положение, голод, болезни, дух у людей падает. Подумай сам. А вы так себя ведете.

Овсянкин покраснел еще гуще.

— Именно не мог бы! — твердо и решительно заявил он. — По инструкции, которая вручена ему… — Овсянкин снова сбился. — Оставлять судно, находясь здесь, в Петровском зимовье, он… ну… словом, не смеет этого делать.

Глаза Невельского удивленно расширились.

— В инструкции это сказано? Кто же составил такие дурацкие инструкции?

— Губернатор Камчатской области, его превосходительство генерал-майор Завойко.

— Делать ему было нечего! Что же, Завойко мне войну объявил? Боится, что я, как вождь краснокожих, в плен возьму вашего командира? А тот послал вас во вражеский стан для переговоров? Или Завойко боится, что Иван Федорович увидит до какой степени нищеты и позора довела Компания и расподлейшая ваша камчатская бюрократия всю нашу экспедицию…

— Я не могу этого передать, ваше высокоблагородие! — пугаясь, отчеканил Овсянкин.

— А что же вы стали на рейде чуть ли не у Сахалина? Тоже инструкция?

— Так точно, ваше высокоблагородие!

— Так и это инструкция? Благодарю вас, мичман! Да в уме ли ваш командир, что он эту инструкцию не выбросил за борт или не кинул в лицо генералу!

— Не могу знать, ваше высокоблагородие. Иван Федорович приказал, если у вас будут сомнения, то объявить, что корвет по инструкции не должен приближаться к берегу и входить в залив, так как здесь погибли в прошлом году «Охотск» и «Шелихов» и сам корвет однажды уж подвергался опасности…

— Ну что же, раз так, то будем играть в комедию! — сказал Невельской. — Нам нечего тут обмениваться любезностями, прошу вас, мичман, пожалуйте на пост, где мы будем с вами официально разговаривать.

Мичман вытянулся и отдал честь.

Невельской тоже откозырял и, повернувшись, пошагал к строениям. «Затеем переписку! — думал он. — Этого не хватало».

По дороге Овсянкин рассказал, что на судне идет в Камчатку ученый Дитмар[20] из Петербурга, который тут съедет на берег для исследований. Он хочет познакомиться с новым заселением, пока стоит судно.

Невельской смягчился. «Может быть, живой человек приехал…»

— Попросите его, пожалуйста, съехать. Скажите, что я буду очень рад.

Через час мичман отправился на шлюпке с ответным письмом Невельского к Лихачеву.

В канун отхода «Оливуцы» из Петропавловского порта командира корвета Лихачева пригласил к себе генерал Завойко и сказал ему:

— Так я приказываю вам к зимовью близко не подходить и на берег людей ни в коем случае не спускать, а то Невельской захватит их в свою экспедицию. Вы не знаете, что это за человек. Он забирает себе все суда. Он «Шелихова» забрал и погубил. Поэтому приказываю вам быть на корабле и ни под каким видом не съезжать к нему на берег.

— Слушаюсь, ваше превосходительство. Но как я объясню это Невельскому?

— А вот слушайте меня дальше, я уж знаю, как вы объясните. Как в прошлом году «Оливуца» чуть не села на мель на баре, то мы про то можем сказать, что она подверглась опасности. Так объясните: раз она подверглась, то подойти я не имею права, а выгрузку на рейде произведем, но силами Петровского зимовья! У них для этого есть гребные суда, баркас Геннадий Иванович у вас отнял в прошлом году.

— Да, он взял у нас баркас с обещанием вернуть.

— Боже мой! Ох, не вовремя затеяли всю эту канитель с Амуром! Амур режет и душит меня, и я не могу здесь служить со всеми этими заботами. Невельской все суда обчистил. Это же настоящий пират! Он забирает товары где хочет, людей забирает. Из-за него я не могу исполнить того, что требует от меня долг службы и мое положение губернатора новой области, которую надо развивать. Так вы потребуйте, Иван Федорович, этот баркас обратно, чтобы ему неповадно было пиратствовать в другой раз.

— А если там война?

— Боже мой, с кем там может быть война?

— С гиляками или с маньчжурами. В прошлом году, когда мы были там, гиляки волновались.

— Там — я вам прямо скажу — нет ничего подобного! А если есть война, то только у капитана с молодой бабой в теплой избе!

— Ну если…

— Ну уж если, то тогда нет иного от меня приказания, как защищать всеми средствами Петровское зимовье и действовать с его гарнизоном заодно, до последней капли крови исполняя долг свой перед престолом и отечеством. И тогда посылайте команду на берег с ружьями… И подчиняйтесь старшему по чину.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

— Невельской поймет, почему я вам дал такой приказ. Я губернатор! Фантазиям верить не могу. Открытый им залив Счастья на самом деле есть залив несчастья, если в нем гибнут все суда и к нему нельзя подойти из-за мелей, как и к самому Невельскому из-за дурного характера, как к уросливому жеребцу. Вот поэтому он не может придраться, когда «Оливуца» станет от берега далеко. И он поймет, что не сможет захватить ее и не может отнять у вас гребные суда, а может только кусать локти. А чтобы он не покушался на ваши гребные средства, заявите, что вы требуете с него тот баркас, который он забрал с «Оливуцы» по доброте Сущева в прошлом году, а товары пусть он выгружает сам. Но на самом деле не забирайте у него баркас. Да он и не отдаст, это не такой человек. Пусть он увидит, что его повадки знают. Так вот: идите в Аян, берите груз и почту, какие приготовлены для Петровского зимовья Кашеваровым, не вдаваясь в подробности, что это за груз. И берите почту, если готова, оставляя все это на ответственности Кашеварова, немедля отправляйтесь в Петровское. И можете две недели исполнять приказания Невельского, однако не позже первого августа. Соблюдайте все, что я вам приказываю. А если из Петровского будет в Аян обратная почта, заберете ее и, подойдя на вид Аяна, отправите на шлюпке. И сразу сюда — на Камчатку. Чтобы быть тут пятнадцатого августа.

А если Невельской будет придираться, вы скажете, что потому не велено людям съезжать на берег, что есть подозрения, что в экипаже «Оливуцы» пять человек заболели французской болезнью и что мы заботимся о самом же Невельском и его экспедиции и потому зараженных людей, которые есть под подозрением, не пускаем на берег. А то, если увидит матросов, это такой человек, он их сразу схватит и заберет к себе в экспедицию, так как матросов ему надо и у него их нет. Завтра вы получите конверт с приказом и с богом отправляйтесь.

Екатерина Ивановна была довольна. Пришли французские журналы, «Отечественные записки», «Северная пчела», «Петербургские ведомости» сразу за полгода и куча писем от родных с разными новостями.

— А вот от графа Гейдена… — сказал муж.

Они вдвоем сидели за столом в большой комнате напротив друг друга.

Еще в прошлом году Невельской обращался к начальнику инспекторского департамента морского министерства всесильному графу Гейдену, который ведал всеми назначениями, повышениями и наградами. Он писал, что покорнейше просит за брата своей жены Николая Ельчанинова. Тот желал оставить университет и во что бы то ни стало отправиться на Восток, поступить на службу в Амурскую экспедицию. Граф Гейден очень обязателен, он сразу отвечает. Он всегда благоволил к Невельскому. Он исполняет его просьбу, и Ельчанинов на одном из кораблей, отправляющихся вокруг света, будет в ближайшее время на Крайнем Востоке. Затем граф Гейден в нескольких добрых и сердечных выражениях обращается к Невельскому. Он пишет: «Не пора ли вам в Петербург, не надоело ли?»

— Какая радость! Колька будет с нами! Николенька! — в восторге воскликнула Екатерина Ивановна.

— Да, это очень хорошо… Будет у меня друг и товарищ! — Но глаза Невельского так и тянулись к письму. — Меня другое удивляет: как просто в Петербурге представляют все, что мы тут делаем. Ты не чувствуешь, что граф как бы спрашивает осторожно, не пора ли мне отсюда в Петербург? Бог знает! Не хочу быть излишне подозрительным, но при всей доброте графа и при том, что он брата Колю пришлет сюда, скажи помилуй, что же это за письмо! Что за намеки в нем читаются? Как он обращается ко мне, как будто здесь самое распроклятое богом захолустье, из которого каждый мечтает вырваться. Как это обидно! Ведь он тогда не отличает меня от всех приближенных к великому князю. Да понимает ли граф Гейден, при всем его расположении всегдашнем ко мне, зачем я тут и смею ли я исходить из личных соображений, надоело ли мне или не надоело…

Она тоже заметила, что как-то странно выражал граф свою милость к мужу… Неужели столь высокий и умный человек не представляет себе сути дела?

— «Отдохнуть в Петербурге»! Нет, тут не до отдыха… Кажется, плохой признак такие советы!

Невельской знал: Гейден свой человек с Врангелями и с Компанией. А казалось бы, сочувствовал… И так понимал все, что желает великий князь Константин! Невельской снова стал рыться в бумагах.

— Но самая поразительная новость в письме Николая Николаевича — ответ на все загадки. Муравьев сам возмущен петербургскими интригами, жалуется, что ему там вставляют палки в колеса. А верил в умиротворение по причине европейского спокойствия. А вот теперь пишет, что в самом лучшем случае сплав по Амуру придет к нам, вероятно, в пятьдесят третьем году.

Послушай, друг мой, как он объясняет это. «Я должен предупредить вас, что возмущение в Китайской империи продолжается[21] и распространяется, и, может быть, нынешняя династия не удержится, а потому неловко иметь вам людей далеко вверх по Амуру, а надобно, чтобы все они были ближе к морю, к Николаевскому посту». Вот в чем, оказывается, собака зарыта! Революция в Китае, как бы наши люди не насмотрелись да не набрались. Там везде и всюду, во всем политическая причина… Это не Николай Николаевич революции боится, а в Петербурге!

Утром Невельской опять пересматривал бумаги и реестры товаров, обсуждал с офицерами дела.

Нужных для торговли материй, сукна, моржового зуба, мамонтовой кости — всего, что просили привезти маньчжуры, нет. Правление Компании из Петербурга опять обращается не к Невельскому, а к Орлову, именуя его начальником экспедиции. Еще в одном письме извещают Орлова об отправке маленького парохода. А парохода нет… Требуют сообщить подробно, кому что из товаров продано, сколько, в рассрочку или в долг, по какой цене куплено, если мена, то как исчисляется стоимость мехов.

— Что они, с ума сошли? Отчетность им нужна! Из Компании упреки опять: разбил «Шелихова», тридцать шесть тысяч убытка, кто будет покрывать! Израсходовал все средства уже за пятьдесят четвертый год, а сейчас только середина пятьдесят второго! Требуют отчетности и прислали образцы бланков. Надо привезти чернил из Петербурга и всю экспедицию вооружить перьями и всем нам писать ответы и отчеты с утра до ночи. Сегодня же отдам Дуняше все эти бланки на растопку или матросам на козьи ножки…

Он небрежно смял их и кинул на пол.

— Наглее всех письмо Кашеварова. Он уж не знает, как выслужиться… По всем признакам, нам объявляют войну не на жизнь, а на смерть. Вот с кем война страшна! Катя, ангел мой, собирайся и уезжай. Будущая зима предстоит тяжелая, нас будут брать измором… И не губи дитя. Я выйду с тобой на «Оливуце», провожу до Аяна и все устрою, пошлю письма и объяснюсь.

— Теперь об этом не может быть и речи! Я ни за что не покину тебя! — твердо сказала Екатерина Ивановна. И воскликнула весело: — Коля плывет! Братец Колюшка! А от тебя я никуда, никуда! Ах, милый, милый мой! Мы проживем, у нас будет такой прекрасный картофель, и такая рыба наморожена на зиму, и соленая черемша. И мы не умрем!

— А дитя? Катя… Не губи дитя.

— Нет-нет! Об нем не может быть и речи!

Быстро вошел Чихачев.

— Геннадий Иванович, беда!

— Что такое? — вскочил капитан.

— Гонец от Бошняка. Вот письмо. В Николаевске сбежали матросы, обокрали денежный ящик, угнали вельбот.

— Что вы говорите!.. — Невельской побледнел, взял дрожащими руками письмо. — И вельбот, подлецы, украли! Это охотские. И Шестаков с ними? О боже! Мой Шестаков! Как мог он с ними уйти? На своих байкальских я всегда надеялся. Может быть, его убили? А ну, Березина сюда!

Глаза Невельского забегали.

— Березин, вернувшись в пьяном виде, уверял, что в Николаевске будет бунт, а я значения не придал.

Приказчик живо явился.

— Что вы говорили о бунте в Николаевске? А теперь так и случилось. Что было вам известно и откуда?

Березин усмехнулся, но сразу же сделал серьезное лицо и рассказал, что толком сам ничего не знал, слышал лишь разговоры, в которых проскальзывали намеки…

Вошел часовой и сообщил, что идет баркас. Екатерина Ивановна вышла. Через некоторое время явился молодой белокурый офицер невысокого роста. Невельской знал его по прошлому году. Это мичман барон Розенберг, родственник помощника управителя колонии на Аляске. Лихачев почему-то послал его вместо Овсянкина. Розенберг привез ответ командира на вчерашнее письмо Невельского. Лихачев благодарил Геннадия Ивановича за присланные карты залива, но сообщил, что воспользоваться ими не может, так как корвету воспрещено входить в залив. Он сообщил, что ему приказано давать команду на берег только в крайнем случае, если потребовалась бы она для защиты с ружьями, поэтому он не может дать людей для разгрузки и что к первому августа он должен непременно быть свободен, а распоряжения может исполнять лишь до этого. «Офицеров, прибывших на службу в экспедицию, я отправляю», — писал он.

Невельской поднял взор.

— Честь имею явиться. Мичман Петров[22], — отрапортовал рослый, высокий офицер с широким умным лицом. Он понравился капитану с первого взгляда.

— Мичман Разградский[23]! — громко и с сильным украинским выговором произнес его товарищ, тоже славный и видный, коренастый, румяный и черноволосый. — Прибыл в распоряжение вашего высокоблагородия для прохождения службы во вверенной вам экспедиции.

Невельской перевел взор на спокойное и самодовольное лицо Розенберга, потом на письмо Бошняка, затем на Чихачева и опять на вновь прибывших офицеров. Капитан был взбешен и письмом Лихачева, и известием из Николаевска.

Он уставился на груду бумаг на столе, забыв подать руку прибывшим офицерам. Нервы его были напряжены до крайности. Он не мог не думать об этой куче оскорблений, лежавших у него на столе. И как результат голода в экспедиции — бунт, бегство. Уставшие, измученные за зиму люди не выдержали. Слишком велики были тяготы, взваленные на них. Казалось, и сам вот-вот рухнешь под этой ужасной тяжестью. А офицеры, прибывшие для службы в экспедицию, молоды, полны сил, улыбаются до ушей.

— Нечего улыбаться, господа, — вдруг грубо сказал Невельской. — Да сбросьте ваши мундиры, — повелительно и грозно добавил он. — Прочь их! Здесь форма не нужна. Вы здесь должны будете уметь делать все, как простые казаки. Каюрить, то есть управлять собаками, — пояснил он, заметя вытаращенные от удивления глаза Петрова. — Ходить на лыжах, грести, спать на снегу, в нарте… Да, да! Забудьте все ваши дворянские привычки! Вы тут такие же, как все! Понятно? Николай Матвеевич, — вдруг обратился он к Чихачеву, — немедля выстройте всю команду перед казармой да пересчитайте всех. А я сейчас явлюсь.

Николай Матвеевич понял, что Невельской опасается, нет ли у николаевских бунтовщиков сношений и заговора с кем-нибудь из здешних людей и не бежал ли кто-нибудь отсюда. Березин только что сказал, что корни могут быть и тут.

— Под страхом смерти, чтобы весь гарнизон стоял в строю. Строить без оружия!

«Боже мой милосердный, — подумал Разградский, — куда мы попали?..» Он переглянулся с товарищем.

Невельской замолк и уставился на офицеров.

Петров, видя, что ни о каком деле речи нет, и не понимая, отчего такая суматоха, спросил с холодной неприязнью у Невельского:

— А где же нам поместиться, ваше высокоблагородие?

Невельской глянул на него со злом, распахнул окно и показал вдаль на одинокое дерево.

— Вон, под елкой!

— Что же, мы должны помещаться на открытом воздухе, под тем деревом? — спросил Разградский.

— Да, так точно!

Невельской вызвал Орлова.

— Поместите господ офицеров под елкой. Да объясните им все.

«Вот ад! — подумал Петров. — И что мы тут можем ожидать хорошего…»

Орлов представился, пожал руки и повел офицеров к себе. Выйдя на улицу, он сказал, стараясь выручить Невельского, что даст палатку, которую и надо разбить под елкой, и что именно это имел в виду начальник экспедиции.

Тут Орлов добавил с улыбкой, что капитан очень хороший, но есть причины, по которым нынче он не в духе, и что они привыкнут и сами убедятся. А сейчас неприятности.

«Ну и ад! — подумал упрямый Петров. — Что же тут может быть хорошего! Куда нас занесло!»

А капитан доказывал Розенбергу, что ни один порядочный человек не смеет действовать так, как Лихачев, если у него даже и есть такая инструкция, и что командиру «Оливуцы» придется со временем нести ответственность, что об этом сообщено будет генерал-губернатору и в Петербург князю Меншикову и великому князю Константину и что пусть Лихачев, если он затеял переписку и желает обелить себя, представит немедленно копию инструкции, которая дана ему от Завойко.

Вернулся Чихачев. Невельской увел его в соседнюю комнату и долго говорил о чем-то. Вскоре они вышли. Чихачев с Розенбергом отправился на шлюпке на корвет объясняться с Лихачевым.

Невельской и Орлов пошли к казарме, где был выстроен гарнизон. Вид у людей живой и веселый, и сразу видно, что про николаевский бунт и бегство матросов никто ничего не знает. Все рады, что пришло судно, что прекратится голод. Все готовы идти на выгрузку товаров и продуктов. Невельской успокоился и приказал команде разойтись.

Когда с корабля возвратился Чихачев, Невельской собрал военный совет. Решено было немедленно действовать, в помощь Бошняку отправить Березина с четырьмя самыми надежными людьми. Поедут Подобин, Конев и двое казаков. Подобина при всяком удобном случае Невельской старался посылать в командировки.

Орлов на только что спущенном ботике отправился в лиман искать беглецов. Бошняку было написано краткое письмо. Он должен объявить гилякам, что за поимку беглецов назначается награда.

Во второй половине дня шлюпка несколько раз ходила с берега на судно. Переписка продолжалась.

Наконец Лихачев уступил и согласился помочь при выгрузке, посменно поставить на работу сто человек своих матросов.

На другой день выгрузка началась. Работали экипаж «Оливуцы» и гарнизон Петровского.

Чихачев снова поехал на судно с новой просьбой. Лихачев снова уступил настояниям старого своего товарища и согласился сходить в Аян за недостающим грузом, взять почту оттуда и доставить все в Петровское. Разгрузка шла полным ходом. В полдень на берег съехал Дитмар, молодой ученый из Петербурга, желающий ознакомиться с новым заселением.

Глава восемнадцатая

ПРИЕЗД УЧЕНОГО ДИТМАРА

Дитмар — коренастый, плотный блондин с темно-русой бородкой и свежим цветом лица. Ему лет тридцать пять — сорок, трудно определить по виду. Это довольно известный молодой ученый. Он рассказал в беседе с Геннадием Ивановичем и Екатериной Ивановной, что послан на Камчатку Географическим обществом с одобрения правительства. Должен ради науки совершить это тяжелое путешествие и представить добросовестную картину мест, которые, как он выразился, никогда основательно не исследовались.

Перед его отъездом в Петербург много было разговоров о предстоящем изучении Камчатки. В Российско-американской компании много было сказано Дитмару о деятельности Василия Степановича Завойко, которую надо подкрепить средствами науки. Об этом в письмах на имя родственников своих, известных ученых, просили как жена Василия Степановича, урожденная баронесса Врангель, так и сам он.

Кроме того, Дитмару дано еще одно поручение. Про Невельского и его экспедицию в Петербурге высказывалось очень много противоречивых мнений. Компания и ее управляющий Этолин давно желали, чтобы нашелся человек, который мог бы проверить Невельского на месте. Необходимо составить мнение, ложны ли его исследования, о чем есть сведения в Компании, или же он просто брульон.

Известно было, что Дитмар не сможет посетить самих устьев реки Амура и не побывает в проливе, отделяющем якобы Сахалин от материка, о существовании которого докладывал Невельской. На Камчатке дела важней. Но в правлении Компании очень довольны, что Дитмар хотя бы увидит Петровское.

Для самого Дитмара очень важно было сначала выяснить, как относится Невельской к авторитетам науки и к видным ученым в Петербурге, которые давно занимаются проблемами Великого океана. В Петербурге ходят слухи, что Невельской очень много мнит о себе. Он уж сделал большую подлость, замахнулся опровергнуть достопочтенного Крузенштерна и даже самого Фердинанда Петровича Врангеля… Очень, очень прыток.

Невельской с восторгом принялся рассказывать про все, что тут сделано. Главное: край богат. Есть места для судостроительных заводов, можно строить корабли, есть дуб, железная руда, уголь для пароходства.

«Но я пока не вижу ничего подобного», — думал Дитмар, любезно улыбаясь. Радушный прием и отсутствие у капитана и тени подозрительности к нему, петербургскому ученому, вышедшему из среды немецких ученых кругов, в глубине души возмутили Дитмара.

«Что же, он меня за своего союзника принимает?» — думал ученый, слушая восторженные речи Невельского.

А тот радовался случаю выложить все и открывал все карты в упоении своими планами.

Долго сидели за большим столом, Невельской говорил о будущем края.

«Да он совершенно неуравновешенный фантазер! У него, как послушаешь, все есть в этом краю обетованном. Что за бессмыслица, ненаучная и безграмотная! Откуда это золото может быть на Амуре?» — с раздражением думал Дитмар. Неприятен и смысл речей Невельского, и тон, и его радушие. Так и хочется сказать: «Ну нет, голубчик, гусь свинье не товарищ, и не думай, пожалуйста, что тебя с распростертыми объятиями вот так и примут в наш круг».

Чем больше слушал Дитмар этого восторженного и необузданного моряка, тем больше убеждался, что он, конечно, не ученый. Уж такому, какие бы он великие открытия ни сделал, памятник в Петербурге никогда не поставят. Ни за что!

А Невельской водил гостя по зимовью, потом возил на лодке по заливу, побывал с ним на устье речки Иски и все рассказывал, радуясь, что наконец-то догадались прислать к нему настоящего ученого, который слушает все так внимательно.

С речки Невельской повел Дитмара пешком через лес, по косе. Он уверял, что здесь во всех речках много золота.

«Заморыш, лысеет, губит жену-красавицу!» — думал Дитмар.

Кое-что было очень интересно. Могло пригодиться, тут есть, конечно, простор для будущей научной деятельности, для солидной петербургской экспедиции.

За столом Дитмар был очень любезен с Екатериной Ивановной.

«Хорошенькая дамочка, но, верно, очень скучает с дураком мужем».

— Вам не тоскливо? — спрашивал он Екатерину Ивановну.

— Как тут можно тосковать, когда так много дела, — казалось, откровенно ответила Невельская. — Некогда тосковать!

— Но здесь так однообразно.

— Весна наступила, море зашумело, или, как мы по-здешнему называем, кошка зашумела. Своя прелесть в этом есть!

— Ну что же тут хорошего? — ласково заметил Дитмар.

— А небо, а песок? Он так чист! И море прекрасно.

— Ах, человек! — воскликнул Дитмар. — Куда его ни закинь, он всюду найдет себе утешение!

Вечером Дитмар отправился на «Оливуцу». Он составил себе определенное мнение о качествах Невельского. Прежде всего он решил, что этот знаменитый Геннадий Иванович не может быть настоящим ученым. Очевидно, что у него нет никакого уважения к корифеям современной науки. Он только твердит все «я», «я», «этот край!», «великое будущее России», «выход к океану». Неважное, ох неважное впечатление. Единственное светлое пятно — хорошенькая госпожа Невельская, с маленькими пухлыми ручками, но и те в мозолях. Бедняжка, бедняжка! Конечно, море иногда красиво, но уж муженек у нее ой-ой!

Разгрузка закончилась. «Оливуца» ушла.

Невельской был доволен, что у него побывал Дитмар. Казалось, заинтересовался всем, что услышал и увидел. Катя избегала говорить о Дитмаре. Муж в восторге от его визита, а ей кое-что не понравилось. Но она призналась себе, что может ошибаться. Она молчала, когда муж, вспоминая Дитмара, надеялся на его помощь. Не хотелось рассеивать его счастливого заблуждения. Иногда она упрекала себя: «Быть может, я не увидела то, что ясно моему мужу?»

Пришли письма от Бошняка и Березина. В соучастии с бунтовщиками подозревался матрос Сенотрусов. Березин в своем письме уверял, что обо всем знал боцман Салов, но выяснить это пока не удается. Похоже было, что Бошняк и Березин по-разному судят и что между ними есть разногласия.

— Придется ехать мне самому, — решил Невельской. — Я с Салова шкуру сдеру, с подлеца. У Березина есть нюх!

Невельской взял с собой Чихачева и казаков. Отправились в путь на оленях.

Глава девятнадцатая

ХОД ЛЕТНЕЙ КЕТЫ

В тайге трава поднялась уже высоко, местами скрывая оленей с всадниками. Тут душно и жарко. Чем дальше забирались в горы и чем ближе подъезжали к Амуру, тем сильнее чувствовалось лето, настоящее, континентальное, не охотское. Конец июля — самая лучшая пора в этих местах, ветры начинают дуть с суши, на море конец туманам.

Невельской и Чихачев с двумя казаками и тунгусом пробирались на оленях прямой дорогой в Николаевск.

— Растянулась наша конница, — сказал Чихачев, привставая в седле, вытягивая шею и поглядывая на рога, плывущие над травой на порядочном расстоянии друг от друга. «Дальше болото, потом переправа через речку. Надо всем идти вместе».

Невельской задержал оленя, поджидая остальных, потом заложил пальцы в рот и свистнул.

— Уж надо говорить не конница, а оленница! — заметил он.

Поехали рядом.

— Бегство матросов на руку Компании, — говорил Невельской. — Они за это ухватятся, как за крушение «Шелихова», чтобы обвинить нас. А ведь они довели людей до бунта, до того, что бегут и мрут. Шестаков убежал, а ведь он в свое время учился у меня, астрономией занимался. В Иркутске вы объясните Николаю Николаевичу, что мы гибнем и гибнет великое дело. Россия лишается великого будущего. Христом-богом просите Николая Николаевича переменить взгляд. Расскажите ему все без утайки, и эту историю о беглых. Быть не может, чтобы Лихачев на пути в Камчатку не согласился выйти на вид Аяна и высадить вас в шлюпке.

Невельской послал с «Оливуцей» губернатору письмо, в котором сообщал, что осенью отправит в Иркутск мичмана Чихачева, одного из самых преданных своих помощников.

Чихачев долго упирался. Стыдно как-то было Николаю Матвеевичу оставить на зиму своих, а самому отправляться в Иркутск, жить в прекрасных условиях. Сейчас вместе ехали в Николаевский пост производить расследование. По возвращении Николай Матвеевич отправится в Аян, как офицер, который сам был при следствии.

— Им глаза застит европейская политика! Откройте глаза Муравьеву. Сахалин нужен нам для будущего. Войны не избежать, как бы ни уверял он меня, что дела идут к спокойствию. Европейская война отзовется здесь, и для будущего наш выигрыш или проигрыш здесь будет иметь большее значение, чем там. Объясните не стесняясь, хоть вы мичман, а он генерал, все что нам нужно, о чем мы тысячу раз говорили. Сахалин нужен, южные гавани. Мы тут неуязвимы, пусть англичане нас блокируют, лишь докажут этим, что край наш. Да. Поезжайте обязательно в Петербург, как будто погостить к родным на зиму. Раскройте и там всем глаза. Представьтесь великому князю. Объясните ученым… Вам поверят, дядя Чихачев поможет.

«Я повидаю родных и буду в Петербурге, когда мои товарищи останутся здесь в самых тяжелых условиях, когда грозит голод, и Екатерина Ивановна здесь останется. Но, конечно, заманчиво! Уж я себя не пожалею».

Родные у Николая Матвеевича — люди со связями.

— Камчатская областная канцелярия вторит Петербургу. Придумывает глупости. Я их письма не могу читать. Всех этих требований не счесть — от отчетов до комиссаров. Но, слава богу, что мы живем сами по себе, здравым смыслом. Отношения наши с «метрополией» из рук вон плохи. Но, между прочим… посмотрите, Николай Матвеевич, как вокруг хорошо. Давно мы с вами не бывали летом в лесу! А нуте, давайте забудем, что есть на свете Компания и ее правление и даже сам Петербург. Это ведь они думают, что без них ничего на свете не делается. Вот растет черемуха, — сказал он, подъезжая на олене к дереву. — Да, смотрите, какая вымахала, какой ствол, толстый, каковы ветвищи, сколько на ней цвету было, сколько будет ягод. Такой и в Европе не бывает! И все это без разрешения Петербурга. Так и мы живы, несмотря на все ужасы бюрократии, что сыплются на наши головы. Все, что мы делаем, делаем сами, как независимые, поэтому не протухли заживо, несмотря на все запреты и попытки нам руки связать. Мы идем, открываем. Вот в чем преимущество новых земель, и нельзя удержать — руки коротки. И трудно заставить действовать по инструкции — далеко. Морить нас тоже надо осторожно, так как мы кусаемся и у нас есть немало сочувствующих повсюду. И мы идем вперед. А они — «то не смей», «это не смей», «дальше не моги», «революция в Китае! Бойся!» А мы, пока подлецы душат нас, воспользуемся тем, что дело у нас в руках, и все, что возможно, опишем, пока в оправдание Миддендорфа не нагрянула экспедиция из Петербурга. И все представим государю через великого князя! Вы были в четырех командировках, описали то, что дает вам право на бог знает какую честь и славу. А вернулись голодный, в рванье, больной. И каждый так! Где взяли силы? Вот молодые офицеры прибыли. Петров на меня зверем смотрел, когда я ему сказал: мол, ночуй под елкой. А он поночует под елкой, сходит раза два на баркасе из Петровска в Николаевск и откинет всю спесь. И у него крылья вырастут, забудет и мундир, и дворянство. А будь мы под носом у Петербурга — не пикнули бы. Вот я еще думаю, что надо составить артели — охотничью и рыболовецкую на каждом посту… Я уж просил губернатора, чтобы выписали из Астрахани рыболова. Надо гиляков научить ловить осетров как следует, ведь они не умеют.

Солнце шло к закату, когда в лесу послышался стук. На Николаевском посту строили дома. Вскоре видна стала река. Справа, там, где когда-то основан был пост в палатке, высились стропила не покрытой еще крыши новой бревенчатой казармы, тут же вышка и окружавшая строения засека — груда беспорядочно сваленных бревен, через которые ни пройти, ни проехать. В воротах — пушка.

Сейчас тепло, и рядом с казармой расставлены палатки. Сушится белье, женщины носят воду. Из кустарников выскочила целая ватага ребятишек. У одного солдатский картуз на голове. Он откозырял Невельскому. У другого все лицо в расчесах, а на спине маленькая девочка лет трех. Он пустился с ней вприпрыжку к казарме, а за ними — вся орава.

Вышел Бошняк в парусиновой куртке. Невельской и Чихачев слезли с оленей, и все пошли на пост. Подошел Березин.

— Команда еще на работах. Простите, караула не выстроил, — заговорил Бошняк.

— Я заждался вас, Геннадий Иванович, — сказал Березин. — Много товару привезли?

— Тридцать аршин драдедаму, — отвечал Невельской.

— Славно! Скупим на это пол-Китая! А ус?

— Сами с усами!

— А кость мамонтовая?

— Ничего нет! Судно ничего не доставило.

— А как же быть? Маньчжуры ждут к первому августа нас в гости. Дано русское слово.

— Вот мы и приехали сюда смотреть, что можно послать.

— На складе у нас одна соль, только ее беглые не украли.

— Мичман Петров идет на баркасе, кое-что доставит. Ну, удалось ли открыть преступников?

— Сегодня я нашел в дупле узел и в нем деньги, — сказал Березин.

— Вы нашли? Чьи же?

— Деньги из нашей казенной кассы — двести рублей ассигнациями: серебро беглецы взяли с собой, а ассигнации, видно, отдали своему человеку. Подозреваю Салова в соучастии.

— Салов знает, что вы эти деньги нашли?

— Никто не знает, кроме Николая Константиновича. Даже мог бы себе взять — никто бы не узнал.

Невельской вошел в казарму и приказал вызвать с работы Салова и матроса Сенотрусова.

Сенотрусов — худой, с изможденным лицом и с голубыми глазами; они бегали вправо и влево, как маятник часов. Он в рабочей рубахе из синей китайской дабы и в стоптанных сапогах. Гаркнул, захрипев от волнения:

— Здравия желаю, вашескородие!

— Ты дружил с Дайноковым и Сокольниковым?

— Знал… Как же…

— Где познакомились?

— В Охотске.

— Ну говори прямо, предлагали тебе бежать?

— Да прямо — нет. А вроде… намекали.

— А ты понял их намек?

— Понял.

— Почему же не донес?

— Они убить меня грозились.

— Куда же они пошли?

— Этого не знаю.

— А куда они тебя звали?

Сенотрусов стал рассказывать, что намеревались идти вверх по Амуру, туда, где жилые места. Но иногда говорили, что надо в море искать иностранное судно и наняться на него.

— А точно — куда идти?

— А в точности не сказали. Таились!

Невельской помолчал с мрачным видом. Он приказал взять Сенотрусова под караул.

— Николай Константинович, — обратился капитан к Бошняку, — нельзя быть таким маменькиным сынком. Я нянчусь с вами, как с маленьким ребенком. Где у вас глаза были? Есть у вас голова на плечах?

Бошняк сидел понурившись. Он мог бы сказать, что молод, верил людям, жалел их. Березин терпеливо ждал.

— Салова сюда, — подойдя к двери, крикнул Невельской.

Вошел стриженный ежом Салов, вытянулся. Его колючие глаза зорко и смело смотрели в лицо капитану.

— Говори, Салов, как могло быть, что взломан ящик, украдены деньги, взят вельбот?

— Я ничего… вашескородие… Как перед истинным.

— Я прошу тебя! Беглецов надо поймать во что бы то ни стало. Это позор… Я убежден, что ты знаешь все. Ты не дурак и умеешь держать язык за зубами. Но настала пора один раз тебе открыться. Я знаю — ты соучастник. С тобой они делились деньгами, говори все толком, а то будет худо.

— Как перед истинным! Ничего не знаю!

Он стал сбивчиво рассказывать, как бежали люди, что сам удивлен… Невельской долго слушал и наконец не выдержал. Он подал знак Алексею Петровичу.

— А ну, Николай Константинович, — меняясь в лице, крикнул он, — выстройте пять человек с ружьями. Салова — под расстрел!

Унтера схватили и вывели из казармы. Невельской вышел следом.

— Привязать его, мерзавца, к дереву. Дух из тебя вышибу. Ты отвечаешь за все! Отвечай или сейчас же…

— Это же твой платок, — сказал Березин. — Вот ассигнации!

— Деньги были в этом платке! Ты в сговоре с ними.

— Вашескородие… Ваше… — закричал побледневший Садов. Его прикрутили веревками к дереву. — Что знаю, все скажу. А чего не знаю, то не знаю…

— Куда бежали, где они? Только две дороги есть — на море и по Амуру.

— По Амуру.

— Толком говори! Рассказывай все! Мало им, что вельбот украли, негодяи, — ящик взломали, украли деньги! Шестаков бежал!

Офицеры перешли в землянку. Невельской не мог успокоиться:

— Какой предатель оказался! А как я надеялся на него, как его любил! Если поймаем, придется судить, чего я не хочу и не умею. Надо их поймать! Напишу Муравьеву, что сбежали люди лучшие, грамотные, разумные! Да пусть Николай Николаевич подумает об этом. Вы объясните ему: у людей не хватает терпения. Подло ставить нас в такие условия! Люди поддаются влиянию негодяев, забывают долг. И это те, которые еще недавно были верны!

Подавленные, офицеры молчали.

Капитан знал, что у него еще есть очень преданные и смелые люди: Козлов, Иван Подобин, Конев, Веревкин, Алеха Степанов, казаки Беломестнов, Парфентьев, Аносов, урядник Пестряков, якут Иван Масеев. Есть еще люди в экспедиции и другие — грамотные и разумные.

— Ну, господа, что делать?

Решено было дать знать маньчжурам, что бежали опасные преступники.

— Можно к вам, Геннадий Иванович? — сказал, появляясь у входа, Иван Подобин.

— Войди!

С ним Веревкин, который прежде служил на «Байкале» у Невельского, а зиму провел в здешней команде.

— Вот он знает, Геннадий Иванович. Скажи…

— Они говорили — в Америку… — замялся матрос.

— Зачем? — спросил капитан.

— Мол, царя нету и нет помещиков… Это Шестаков…

— Кто это сказал — нет царя? — испуганно спросил Невельской и поглядел на офицеров.

— Как нет? — так же испуганно отозвался Чихачев.

— Не знаю, так будто они говорили, — сделанной насмешкой продолжал Веревкин и боком глянул на Подобина. — Выборная там власть, мол, и виноград растет, и апельсины, и золото моют…

— Может быть, они про Калифорнию говорили?

— Скорее всего, что про нее. А вот я вспомнил, ваше высокоблагородие… Про Калифорнию!

— Ну?

— Хотели на китобое. А не удастся, так до будущего лета хотели прожить на Сахалине на теплой стороне. Говорят, на Сахалине благодать местечко, теплые воды есть.

— Почему же ты раньше не сказал?

— Да я запамятовал…

— А ну еще Салова сюда.

Ввели боцмана. Он только что после сильной порки. Лицо его в отеках.

— Ну, ворона, теперь будешь говорить? — спросил Невельской. — Говори толком все, что знаешь. Куда пошли они? На иностранное судно наниматься? А ты молчал! Видно, брат, недаром ты был палачом. Теперь сам пойдешь в Охотске под суд.

После увода преступника Невельской сидел на земляной скамье прямо, как аршин проглотив, шея вытянута, глаза горят. Тяжко было ему творить расправу, наказывать людей.

— Их нельзя винить, господа, — вдруг сказал он. — В чем причина?

— Геннадий Иванович, — Бошняк был смущен и бледен, — мне все кажется, что мы обречены! Два восстания за один год! Дальше будет хуже. Вы сами говорите, что эту зиму мы прожили только благодаря тому, что «Шелихов» разбился и мы сняли с него груз товаров, назначавшийся в Аляску. Нас ждет голод и неминуемо новый, более ужасный бунт. Наша команда очень дружна с гиляками, и они, объединившись, совершат общее восстание и перережут нас…

«Он — сумасшедший! — подумал Невельской. — Что он порет!»

— Оружие у команды на руках, — продолжал Бошняк. — Есть сорвиголовы. Нас — офицеров — горсть. Что мешает команде перебить нас и уйти куда угодно, тут весь мир перед ними открыт.

— Но почему они не делают этого? Ведь все не пошли?

— Вот этого я не могу понять.

Чихачев нервно рассмеялся:

— Этого быть не может. У людей есть чувство долга…

Но мгновениями и его взор выражал тревогу. Казалось, он утешал сам себя.

— Горькая наша доля, господа! — сказал Невельской.

— Воронья слепота орлу не указ, Геннадий Иванович, — заметил Березин, — но вот вы толкуете с каждым казаком и матросом и объяснить желаете, какая тут будет благодать и, мол, рай земной в южных гаванях. А зачем ему знать об этом? Его дело — лопата, топор, весло! Они наслышались да и ушли в южные гавани. Вот Николай Константинович знает, что говорит, — все туда уйдут и там выберут себе президента…

Березин любил пуститься в рассуждения о невероятных событиях. Казалось, ему приходили в голову всевозможные несбыточные проекты или смешные подозрения. Но это как-то не вязалось с его умной практической деятельностью. Сейчас он занят был расследованием проделок Салова и все страшные предположения делал исключительно для того, чтобы поддержать офицерский разговор и припугнуть «птенчиков», посмотреть, как у них бегают глаза. Да и Геннадию Ивановичу нечего морить голодом команду. Какое дело матросу — он казенный человек, его корми, а он за харчи должен умирать за веру, царя, отечество… Извольте, вашескородие, расхлебывать все сами! За счет цинготных много не опишешь и цивилизацию отсталым народам не внедришь!

Невельской знал хитрость своего лучшего помощника.

— Ну, если восстанут и захотят идти в теплые гавани, и я восстану и пойду туда вместе с ними, — шутливо сказал он, угадывая настроение Березина. — Бросим тут все и пойдем!

— Но это в крайнем случае? — тревожно спросил Бошняк.

— Да! Займем юг, а потом, как покорители Сибири, пошлем в столицу сорок сороков соболей и ударим челом, подведем землицу под государеву руку! Нет, господа, эти времена прошли. А пока, — грозно сказал капитан, сжимая кулак, — железная дисциплина! Откинуть прочь все предрассудки! Надо немедля вам, Николай Матвеевич, в Иркутск! Требуйте! До-би-вай-тесь! И в Петербург! Если Муравьев будет вас держать, вырвитесь, заболейте! Но отправляйтесь к его высочеству. Я шлю бумаги! Это позор нам! Меня надо, как Салова, расстрелять у лесины! Лучшие люди сбежали. Я дважды подчеркнул это в письме к генералу. Пусть Николай Николаевич поймет!

— Наш баркаш идет, — входя, сказал казак Парфентьев.

— Слава богу! Петров прибыл благополучно, и ваш пост, Николай Константинович, теперь с мукой, крупой и маслом! Не стыдно будет людям в глаза смотреть.

Через час в землянке вместе с офицерами пил чай высокий светлый Петров. Почувствовался свежий человек, чуждый всем здешним наказаниям и «следствиям».

Руки у него сбиты, сам греб, но он их прячет, видно из гордости, сам в рубахе без мундира. «Кажется, во все поверил, что я ему сгоряча напорол!» — думает Невельской, несколько смущаясь. Он с удовольствием слушал рассказ мичмана о его путешествии.

После чая Петров вышел из землянки с Бошняком и спросил его тихо:

— Где у вас отхожее место?

Бошняк, при всей своей гордой выправке, поднял плечи изумленно и выкатил глаза:

— Такового не имеем.

— Это безобразие! — сказал Петров. — Я всю дорогу не мог оправиться как следует из-за мошки и надеялся, что тут у вас человеческие условия и приведу себя в порядок.

Возмущенный, он повернулся круто и отошел.

— Мичман Петров обиделся на меня, — сказал Бошняк подошедшему капитану, — что у нас отхожего места нет.

Невельской, в свою очередь, поднял плечи и раскрыл глаза удивленно. Он не подумал даже ни о чем подобном. А право, безобразие, ведь была же яма.

Через день Чихачев уехал на оленях, повез под охраной Салова, а Невельской отправился домой на баркасе с Петровым и его четырьмя матросами, прихватив арестованных, а также двух казаков — Беломестнова и Парфентьева — и своих матросов.

— Рыба-то идет, Геннадий Иванович! А? — говорил Конев. — Гляди! — Матрос ударил веслом прямо по рыбе. — Глупая, мешает грести!

Хотел бы сказать ему Невельской: «Иди к черту со своей рыбой!» — так мучили его неприятные мысли, но сдержался, и ему время от времени мешает грести кета. Какая масса рыбы! Из воды торчат ее хребтинки, вода вокруг темнеет. Идет какой-то особенный косяк.

— А чудовища-то! — говорит Фомин.

Всюду видны головы нерп, то и дело выныривают, как огромные яйца, овальные спины белух, идущих за рыбой и хватающих ее. На руле сидит Подобин и трясет головой от изумления.

Невельской гребет в паре с Коневым. Загребной — Петров и с ним Фомин. Все в белых рубахах, босые. Жарко. Надо бы мачту поставить, хотели идти под парусом, да ветра нет.

Подобин командует, чтобы налегли. Многовесельный баркас с дружной командой из казаков, офицеров, арестантов и матросов тяжело рубит тучу идущей на нерест, упрямой, толкущейся кеты.

— Из нее котлеты, как из свинины, — толкует Конев. — Щи не хуже свиных. Мясо — как телятина. Вот на привале непременно угощу вас, вашескородие!

«Издевательство над солдатом и матросом в России — дело доходное для командиров полка и капитанов, старая истина, — думал Невельской. — Экономию дает. Но уж так морить, как нас…»

— Геннадий Иванович, рыба-то! — не унимался Конев.

— Видишь, какую ты реку открыл!

Петров садится за руль, Подобин — на греблю. Александр Иванович держит к берегу, под красную скалу, тут рыбы меньше, баркасу легче идти. Прошли еще две тучные сопки, мыс и еще сопку с утесами, за ней пристали к берегу ночевать.

— Вот японцы говорят, — рассказывал Беломестнов, раскладывая костер, — что их особо создал бог, и не сам, а дочь, что ли, богиня. Я спросил: «Дева Мария?» Не знают! Так мы с имя не сговорились. А вот как у нас дворянство, с откудова оно произошло? От людей же?

Петров слушал. Он сам не столбовой дворянин, из штурманов, с понижением переведен в офицерский чин. В нем и мужицкая кровь, и чухонская. Но он молчит, здесь он офицер.

— Вот окончу службу, Геннадий Иванович, и хочу тут пожить, — говорил Конев, сидя после обеда вдвоем с капитаном. — Экая благодать. Эта рыба, я видел в Питере, дорогая. Пошла бы по рублю.

— Да как ты ее туда доставишь?

— Я тут сам бы ее ел да икру солил. Детей бы вскормил! Как вы думаете, Геннадий Иванович? Ел бы каждый день досыта! Да помнил, что в Питере такая икра рубль фунт. Между прочим, — таинственно добавил он, — послушайте матроса, вашескородие. Расстреляйте собаку Салова! Пока не поздно. Зачем вы его пожалели? Не слушайте своих мичманов! Ведь Салов был палач.

— Салова я отправлю в Охотск, пусть его судят. Я руки марать не хочу.

— Там ведь у него, верно, свои. И он вас же оклевещет. Вот вы хотите десять человек воров туда отослать. Они и пойдут нести на нас. Кашеварову это только и надо. Так мы удобных портов долго не заведем с вами, Геннадий Иванович.

— А как быть?

— Право у вас есть. Вы — капитан в океане, сами стреляйте — не жалейте. А воров — в тяжелую работу.

Вечером у костра казак Беломестнов сказал:

— Давно, Геннадий Иванович, толкуете, мол, нужна артель рыбу ловить. Мичмана, что ль, будут у нас артельными?

Петров поразился новой наглости казака. Но молчал, в душе возмущенный. «Я тут должен ко всему привыкать! Но что же дальше будет? Что я еще услышу?» Он знал крепкий свой характер и решил, что цыплят по осени считают. Кто другой смог бы быстро доставить на голодный и ограбленный пост провиант: свежее мясо, свиней живых и обмундирование?

Петров прятал сбитые в кровь греблей руки при Невельском из гордости, не желая показать ему, как выполнял его приказание, чего это стоило.

— Николай Константинович плавает очень хорошо, — заговорил Парфентьев. — Да как-то ловко. Я так не умею. А как шъемку чишто ведет! Мы дружно ш им жили. Я поварил. «Это тебе не шынок?» — шпрашивали гиляки.

— Рыба не ждала — пошла. Вон как ее слыхать! — воскликнул Конев.

— Все в командировках! И бочек у нас нет, — ответил Невельской. — Как мы ее будем хранить? На ветру вялить?

— Мало важности, что мичмана и поручик в командировках! — сказал Подобин.

— Соль у нас есть. Можно в кадки долбленые, — заметил Кир.

— Пусть бы Парфентьев артель составил, — продолжал Конев, — матрос будет грести на лову, а как закидывать — не знает. Привык к казенному пайку.

— Послушайте нас, Геннадий Иванович! — подтвердил Конев.

Невельской подумал, что в самом деле его отважные мальчики-офицеры бессильны без Кира, Семена, Березина и матросов. И люди эти не только исполнители, но, по сути, тоже хозяева дела. Все чаще они присутствовали при принятии важных решений и свободно подавали свой голос. Никогда не говорили лишнего, советы их верны, точны, они привыкают к здешней жизни быстрей офицеров. Бошняк — прекрасный юноша, смелый и энергичный. Но если бы не Семен, что бы он сделал на Ухтре?

— А как вы Николаевский пост нашли? — спросил капитан у Петрова.

— Нужника нет, — отвечал офицер. — За одно этого мерзавца Салова наказать надо! С Николая Константиновича спроса нет, он дитя.

— Вы находите?

— У вас в Николаевске заведено, ваше высокоблагородие, что команда по вечерам пляшет и веселится, а живут как? Пляшут, а женщины ходят в мороз сорокаградусный… Какое этот мерзавец право имел! Рук нет? Двадцать человек! Помещение отвратительное — сырость. И как новую казарму строят, мне не по душе.

— А вы взялись бы построить здесь город, если бы я назначил вас начальником поста?

— Во всяком случае, таких безобразий у меня не было бы. Вот вы просили прямо подавать свое мнение. Извольте!

Утром Конев зашел голый в реку, бил кетин и выбрасывал на берег, порол, ел икру и угощал товарищей.

— Большое богатство, Геннадий Иванович!

Завтракали икрой, ухой из кеты и кетой, жаренной на вертеле кусками.

— Из нее, как из свинины, обед. Правда? Сытно!

— Вон еще идет… Давай живо! — вскочил Подобин, оба матроса, босые, побежали на мель с палками. Кета пошла, вышибая столбы брызг, вилась, толкаясь тучной тушей о песок.

— Хрясь! — с восторгом кричал Конев.

Он думал, что хорошо бы женить Андриана на гилячке, завести кумовство с гиляками.

…В лимане шли под парусом, когда завиднелась военная шлюпка.

— Воронин с Сахалина идет! — узнал Подобин.

Шлюпка подошла. Алексей Иванович перешел на баркас. Он и Невельской сидели на банках друг против друга. Воронин докладывал:

— Беглецов нет, и никто не видел их.

— Но где они? Где? Как их поймать?

— На шлюпке идти на их поиски бесполезно, — продолжал Воронин. — Ветры в проливе сильные, волнение непрерывное.

— Уголь?

Воронин просиял. Он редко улыбался. Углем он занимался как следует. Со шлюпки подали образцы. Матросы на обоих суденышках товарищи между собой, переговаривались дружески, пока стояли борт о борт.

— Это ш Черного мыша или ш Кривой жилы? — спросил Парфентьев у Воронина.

— С Кривой.

— Ш нее, пожалуй, ломать удобней будет. Подальше от берега, но жила толще, легче брать, и, видать, уголь как-то жирней, что ль. Я жег, так ш Кривой лучше горит.

В свое время, вернувшись с Сахалина, Семен говорил: «Вот бы туда ученых мичманов, Геннадий Иванович, пошлать».

— Пароход-то нам пришлют? — спросил Конев. — Угля много, жги!

— А на Черном мысу может быть большая разработка, — говорил Воронин. Он представил рисунки сопок с отмеченными выходами пластов угля.

— А где Дмитрий Иванович? Прошел он в Татарский пролив? Может быть, счастливей нас и захватит беглецов.

— Ботик плох, Геннадий Иванович. Его заливает, он не смог идти. Рысклив и руля не слушается.

— Где же Орлов?

— Отошли двадцать миль от Петровского, и вернулся обратно.

Известие было ошеломляющим. Невельской даже написал в Иркутск, что этот ботик — первенец местного судостроения, что он важней больших кораблей. Предполагалось, что ботик под командованием Дмитрия Ивановича после пробного плавания пойдет на открытие гавани Хади.

— Может быть, команда плоха?

— Нет, Калашников и Козлов. И молодые: Алеха Степанов…

«Какая досада! Кто же теперь пойдет в Хади? Как мы ее откроем?»

Воронин и Невельской перешли на шлюпку. Подняли парус и пошли, обгоняя тяжелый баркас.

— Это не корабль, а плашкоут[24]! — сказал Орлов на другой день, когда в доме Невельских толковали о делах.

— На нем, Геннадий Иванович, через реку людей перевозить, — добавил Козлов.

Тут самолюбия не щадили.

— Я думал, ботик пойдет на открытие в Хади. Если первые плавания будут удачны! Что же теперь делать?

— Надо зимовать в Де-Кастри, — посоветовал Беломестнов.

— Зачем же? — недоуменно спросил Орлов.

«Но Дмитрий Иванович заведует лавкой, послать его на зимовку нельзя», — подумал Невельской, догадываясь о смысле совета казака.

— Мы пойдем с Семеном, — предложил маленький скуластый казак, теребя черные усы. — Да пусть с нами Николай Константинович!

«Отличная идея!»

— Николай Константинович — начальник зимовки в Де-Кастри?

— Конечно, он же офицер! А мы с Семеном уж дом построим. Лодку надо взять у гиляков, Геннадий Иванович.

— Это верно, у них хорошие лодки, — подтвердил Подобин. — Ходят по морю далеко, видели вы, Геннадий Иванович?

— А ты, Подобин, хочешь в Хади?

— Своей волей ни за что!

— Ходки лодки, — сказал Парфентьев. — Я видел у гиляка одну, что и борта прикрыты, и волна не жальет. Вжять такую — и мы жа шемь ден иж Декаштра будем в этой Хадже. А ботик надо жамешто парома перегнать в Николаевшк. Пушть людей череж реку перевожит. Может, гиляки когда мяша привежут.

— Как лед разойдется, тогда только идти из Де-Кастри, — сказал Кир.

— Там же жнакомые. Еткун живет, у них шперва штанем. Они и лодку найдут, и шкажут, когда выходить. От них лочмана примем.

— Пожалуй, верно! — согласился Орлов. «Навострились люди, что придумали!»

— Мне денек можно отдохнуть? — спросил Кир у капитана.

— Отпуск тебе и Семену два дня! Объявите приказом, Алексей Иванович!

— А нам? — спросил Конев.

— Они семейные! Кир, задержись. Надо об артелях столковаться. Мало у нас народу, господа, но делать нечего. Нужны рыбаки и охотники.

…Петров и капитан обедали вместе.

— В Петровском все преимущества цивилизации! — говорил Петров. — А там боцман торговал, крал, обсчитывал команду. Он — жулик!

— То есть как он торговал?

— Скупал меха, рыбий клей, перепродавал маньчжурам.

Невельской не слыхал ничего подобного.

— Мне об этом сказали мои матросы, когда я еще не был в Николаевске, — заявил Петров. — Допросите Салова, он сам подтвердит.

Глава двадцатая

КОКОСОВЫЕ ОСТРОВА

Идет дождь. На море — легкие волны. Пришла «Оливуца». На рассвете было слышно, как во мгле громыхнула якорная цепь.

В залив идет шлюпка. «Судя потому, что послали Овсянкина, — думает Чихачев, — новостей хороших нет. А то старался бы приехать Розенберг».

— Где же пароход? — спросил Невельской, когда мичман выбрался на песок.

— Не могу знать, ваше высокоблагородие! — ответил Овсянкин.

— Разве в Аян не пришел пароход? Мне сообщает об этом правление Компании.

— Никак нет, ваше высокоблагородие!

Опять куча писем. Командир «Оливуцы» сообщает, что грузов в Аяне было две тысячи пудов, но он взял только часть, так как по требованию Кашеварова на судно «погружен груз для Камчатки».

«Опять начинать переписку?!» — в досаде подумал Геннадий Иванович.

Семь человек арестованных привезены в Петровское. Трое подозреваются в кражах у гиляков. Двое уличены в попытке совершить насилие над гилячкой.

— Взял их с собой, чтобы были перед глазами, — объяснил Невельской.

Сюда же привезен Салов.

Веселый блеск карих глаз боцмана исчез.

Невельской решил очистить экспедицию, выслать всех неизлечимо больных и всех в чем-либо подозреваемых и уличенных, которых он назвал «чающими движения воды». Всего с Саловым набралось десять человек.

Сенотрусов обещал исправиться, и его решено оставить.

Невельской сказал Овсянкину, что обо всем этом напишет командиру корвета официальную бумагу.

— Но как же вы могли продовольствие оставить в Аяне?

Пошли домой. Пока Невельской писал, мичман Овсянкин в разговоре с Чихачевым признался, что сам возмущен — продовольствие для Петровского не взято, а погружены какие-то старые якоря для Камчатки. По словам мичмана, даже Лихачев недоволен. На этот раз настоял Кашеваров.

Невельской написал командиру «Оливуцы», что очень просит его на пути в Камчатку зайти на рейд Аяна, необходимо отправить Чихачева курьером в Иркутск и послать важные письма, что высылает десять человек негодных людей и одного уличенного в преступлении и взамен их умоляет оставить из своей команды десять матросов.

Ветер крепчал, и в этот день Овсянкин не вернулся с ответом. К утру «Оливуца» подняла якорь и ушла в море. Начинался шторм. Пока море бушевало, Невельской писал бумаги в Петербург и губернатору.

Муравьеву он сообщал, что посылает Чихачева нарочным.

Опять писал о побеге матросов и о розыске, который произведен в Николаевске; о том, что при формировании экспедиции в нее из Аяна и Охотска сбыты многие подозреваемые в преступлениях. Завойко и Кашеваров отделались от них. Сообщал о посылке официальной бумаги в правление Компании, в которой пишет о своем отказе от полуторатысячного годового оклада, который Компания ему платит. «Отказываюсь, лишь бы не иметь с Компанией дела и не посылать глупых отчетов, которые с меня требуют». Писал то гневно, то с мольбой, то ругал правительство, то клялся в верности ему. Под конец приписал: «За веру, царя и отечество!», чтобы не оставалось никаких сомнений в его патриотизме, чтобы и Муравьева не подвести по нынешним временам.

Шторм бушевал два дня…

Стихло, солнце выглянуло, подошла «Оливуца» и снова бросила якорь… С судна доставили письмо Лихачева, что десять матросов оставить не может. Берет ли он негодных, зайдет ли в Аян — ответа не было.

Между тем началась выгрузка. Невельской сам поехал на «Оливуцу».

Лихачев — молодой, полный, рослый. Служака до мозга костей. Невельского встретил любезно, согласился взять больных и порочных и сдать их в Аяне, а также оставить там почту и высадить Чихачева. Но просил тут же написать официальную бумагу и указать в ней, что в письмах, отправляемых в Иркутск, содержится сообщение о весьма важных государственных делах.

— Если это будет указано, то я, не вдаваясь в подробности, могу подойти на вид Аяна… Только тогда оправдаюсь перед Василием Степановичем Завойко.

Десять матросов он наотрез отказался оставить.

Едва Невельской написал бумагу и с Чихачевым вернулся на берег, как шлюпка, отвозившая их, снова пришла. Прибыл мичман Розенберг с ответом Лихачева на бумагу, только что написанную Невельским на борту «Оливуцы». Геннадия Ивановича дома не было, он ушел на верфь. Розенберг расшаркался, поцеловал руку Екатерине Ивановне…

За Невельским послали. Он сразу явился. Лихачев официально извещал бумагой, что согласен идти на вид Аяна и просит прислать почту. Уверял, что понимает тяжелое положение экспедиции и просит сообщить Геннадия Ивановича, не нужно ли ему что-нибудь. «Для экспедиции будет оставлено в Петровском все, что возможно, из собственных запасов, имеющихся на корвете». Он также сообщал, что баркас может оставаться в экспедиции.

Розенберг сиял, как будто он сам все это выхлопотал для Невельского.

— На этот раз Иван Федорович благородно поступил! — сказал Невельской, когда мичман отправился на судно.

На другой день Чихачев попрощался с Невельским на берегу. Вельбот ждал его. Рослые матросы в шерстяных рубахах сидели наготове с веслами.

— Всех «чающих движения воды» сдайте в Аяне и объясните Николаю Николаевичу, что это за дрянь! — говорил Невельской.

«Дрянь» — замеченные в кражах, в попытках насилия, в картежничестве, обмане товарищей, многие уж не раз поротые, — грузилась на баркас.

А время не ждет. Ветер опять крепчает. Вон видно, на баре грохочет огромная волна, завивает вихри. Трудно пройти будет вельботу.

— Твердите Муравьеву: парохода нет! Золото и каменный уголь есть, но Компания сообщает, что им не нужны. Не верят, что есть уголь. Товаров для торговли нет! Позоримся перед маньчжурами! Говорите Николаю Николаевичу тысячу раз: нельзя потерять Сахалин, смерти подобно.

Поцелуи. Объятия. У Екатерины Ивановны слезы на глазах. Быстро пошел по заливу командирский вельбот «Оливуцы». Тронулся баркас. Грустно было на душе, что Николай Матвеевич уехал.

— Я так и написал, что отчетов, как требует Компания, посылать не буду! — говорил Невельской, ведя под руку Екатерину Ивановну и направляясь к дому. Он старался говорить о деле.

— Вон Николай Матвеевич машет, — заметила Екатерина Ивановна. Она сняла платок и махнула в ответ.

«Он будет в Иркутске, а потом в Петербурге. В Красноярске побывает у сестры Саши…»

— Воронин пойдет крейсировать в южный пролив, — продолжал Невельской, невольно останавливаясь и оглядываясь на вельбот, который входил в полосу прибоя.

А ветер воет. Пески кругом шуршат. Сегодня Кате так грустно видеть все это.

«Оливуца» ушла, а в море, кренясь до рей, мчится какое-то судно. Очень отважный шкипер. Невельской занимается за столом, встанет, посмотрит в трубу — и опять за карту.

«Дальше озера Чля не велено нам ходить! А Березин пойдет рубить просеку в Де-Кастри. Петров — на Кизи и построит там пост. Теперь мука у нас есть… Рыба — в воде. На Амуре занимаем Кизи, на море — Де-Кастри, и все без страха перед китайской революцией. Чем сможем, будем торговать с маньчжурами…»

От Муравьева он потребовал в письме занятия Сахалина, устья Хунгари, устья Уссури, двух пароходов… Просил отказаться от действия под флагом Компании, а действовать от имени правительства. И теперь старался представить, как прочтет все это Муравьев.

…А китобой, убрав часть парусов, прошел бар и уже скользил по гладкой и тихой воде залива.

— Не боится! — заметил Невельской. — Этому только дай карты, он не откажется, как Иван Федорович!

Пришла шлюпка.

— Где домик губернатора? — спрашивали на берегу приехавшие по-английски.

— Американцы прибыли, Геннадий Иванович, — сказал Воронин, входя. Следом явился Орлов с гостями.

— Вот, желают видеть губернатора, — сказал Дмитрий Иванович. — Старый наш приятель.

Долговязый шкипер улыбался. Матросы несут два ящика мандаринов, мешок кокосовых орехов, бананы.

«Какая прелесть!» — подумала Катя.

В прежнее время Невельской наотрез отказался бы принять. Сейчас вспомнил он, как запрещал китобоям промышлять в Охотском море. Немного лет прошло. Теперь он понимает, что сначала надо решить многое другое. И вообще надо действовать не так. Голод учит.

«Но ведь это…» — хотел сказать он и посмотрел на жену. Она уже сдержалась. И по ее виду ни о чем нельзя догадаться. Он понял, она готова к отказу.

— Спасибо, мистер Шарпер, — сказал Невельской и приказал принять фрукты и орехи.

И он заметил, как засияли глаза Екатерины Ивановны.

В тот же день на судно послали свежей рыбы, зелени с огорода и мешки свежего хлеба.

Шарпер за обедом у Невельских разговорился. У него на судне свежие газеты. Новости, которые в них содержатся, придут сюда из Петербурга на будущий год.

Шарпер говорил, что мечтает завести свой пароход.

— И когда тут у вас на устье реки будет порт, я буду привозить товар.

Говорили об Америке, о жизни там, о семье Шарпера.

— У вас есть дети? — спросила Екатерина Ивановна.

— Да… Две девочки.

Шарпер признался, что у него есть сбережения и он мог бы купить пароход и привозить сюда из Америки все, чего не хватает русским.

На другой день Невельской, Екатерина Ивановна, Орловы и задержавшийся Воронин были на борту у китобоя. Екатерина Ивановна для дочерей Шарпера сделала кукол — двух русских баб в сарафанах.

— Очень тронут, очень обязан.

Шарпер прослезился.

«Слезы льет!» — удивился Воронин. Он только сегодня видел, как шкипер своей сухой костлявой рукой бил наотмашь матроса.

— Эти куклы будут напоминать мне о русских, которых я очень люблю!

Шарпер рассказывал, что кокосовые орехи он привез с Кокосовых островов.

— Есть несколько кокосовых архипелагов. Орехи зреют там круглый год… Я очень, очень тронут, — повторял американец, беря в руки кукол и жалко морща большое, желтое от загара лицо.

У него на столике фотография молодой женщины.

Шарпер отдал кипу газет. Он рассказывал, что в Штатах решились наконец отправить экспедицию в Японию. Ее будет возглавлять коммодор Перри[25], очень смелый военный моряк, герой войны с Мексикой. Но тут же Шарпер добавил, что сам терпеть не может военных моряков.

Он предложил Невельскому купить у него продуктов. Конечно, подразумевалось, что платить следует, как и обычно при торге с китобоями, серебром.

Возвратившись на берег, Невельской приказал всем офицерам и матросам сдать серебро в обмен на ассигнации. У Невельского долго толпился народ, на столе набралась куча монет, всего рублей около четырехсот…

В этот вечер Екатерина Ивановна легла рано. Ей запомнились рассказы Шарпера про Кокосовые острова.

«Для них открыты все океаны… Да, Кокосовые острова! А мужу не позволяют занять удобной гавани. Но кто из американцев согласился бы годами сидеть на Петровской косе, как мой муж? Впрочем, у них, видимо, свои подвижники…»

Сквозь приоткрытую дверь она с жалостью смотрела на ссутулившуюся спину своего молодого мужа, который вместе с Ворониным и Орловым считал на столе рубли, четвертаки и пятиалтынные.

— Да, ты права, — сказал Невельской, вставая из-за стола и входя в ее комнату и, видимо, отвечая каким-то своим мыслям. — Нельзя нам жить дальше так, надо плавать и на Кокосовые острова, видеть мир, его просторы. Как ни ужасно наше Петровское, но сюда уже донесся ветер с Кокосовых островов… Я не собираюсь захватывать ни Японию, ни Кокосовые острова, но завести общение с миром, не сидеть за семью замками…

Он понимал — нужно терпеливо и долго трудиться в самых гнетущих, тяжелых условиях на берегу, во льдах, в лесах, среди болот. Сегодня в самом деле донесся свежий ветер. Он заметил, как рассказы шкипера взволновали его любимую жену. Через нее эти впечатления передались ему. Он чувствовал в себе необычайную энергию и еще ясней понимал, как страшно время, в которое он живет, страшен жестокий палочный режим, тюрьма умов, застой.

Ветер широкой жизни, набежавший из далеких тропических краев, волновал людей на этом сыром и холодном берегу. Быть может, в свое время и отсюда побегут волны и подуют ветры, которые взволнуют обитателей тех земель?

Глава двадцать первая

НЕОБЫКНОВЕННАЯ ОСЕНЬ

Октябрь на дворе, а еще тепло.

Николай Николаевич Муравьев по привычке встает чуть свет и после прогулки и завтрака отправляется на весельном катере в город.

Во дворце к его приезду открыты окна. Все вычищено, выметено, вымыто, натерто. В кабинете свежий воздух, сад под окнами, Ангара перед другими, за ней берег, а в сосновом лесу красная крыша дачи. В приемной — лимонное дерево со спелыми плодами. Стража стоит. Адъютанты в новеньких мундирах. Лакеи почтительны. Все делается бесшумно. Сверкают пуговицы.

Еще рано. У подъезда нет экипажей. Начнется через час. Муравьев потребует чиновников, как погонщик поднимает бич, сразу все зашевелится, из сонных улиц покатят коляски. Муравьев не раз думал — дали бы ему власть и волю, он оживил бы всю Россию, как Иркутск.

Муравьев — легкий на ногу, крепкий, стройный, отдохнувший за лето. Он чуть рыжеват, у него тот оригинальный цвет волос, который называется «бланш».

«Надо быть особенным человеком, чтобы любоваться природой в моем положении, чувствовать ее, когда потоки неприятностей сыплются на голову. Зависть, интриги — вот что чувствуется в каждой бумаге, идущей из Петербурга. Вчерашняя почта ужасна. Ужасные новости!

Перовский, родственник, друг и покровитель, больше не министр внутренних дел. Написал дружеское трогательное письмо, даже жалоба слышится. Какие времена! Какие дубы ломаются! Даже всесильный министр внутренних дел жалуется! Право, похоже на сатиру! Трагикомедия, да и только! Второй удар: «Вследствие объяснений канцлера Нессельроде государь император согласился, что Кизи и Де-Кастри занимать нельзя…» Нельзя и нельзя! Так мне и твердят все время. Что же это было за «объяснение», желал бы я знать сам. Невельского бы спустить на них с цепи за это «объяснение». Он там чудом держится, бог знает как! Пишет, чуть не плачет, обещает прислать Чихачева для личного доклада».

…Государь велел прибыть Муравьеву в Петербург этой зимой. Муравьев быстр и в действиях, и в мыслях. Но если почувствует, что спешить не надо, то найдет тысячу причин и прежде времени не тронется. Он сожалеет, что нет больше покровителя Перовского. Но теперь Муравьев сам сидит крепко. Ехать надо! Но ехать так, чтобы там победить! Только! Хотя и быть готовым, что вместо ангарских вод придется ехать за границу на минеральные. Но мутные, из полустоячих рек Муравьев больше пить не будет. Он познал кристальную родниковую чистоту Ангары и свободу, хотя бы для себя одного, и готов сменять Ангару только на Неву, а туда сразу не пускают.

Муравьев не сидит без дела. В жару, в самое знойное лето был в Забайкалье. Двадцать две тысячи войска приготовлено там. Из них две тысячи конных казаков, великолепно обученных и готовых к бою, целая армия. Батареи артиллерийских орудий! Мало того, требует у правительства, чтобы с уральских заводов прислали тяжелых крепостных орудий. Все это удары по «объяснениям» канцлера. Амур нужен! Невельской пока один, сидит как филин, держит все в своих руках. «Но я займу Амур». Муравьев решил составить из бурят — великолепных наездников — конные войска. Нынче же летом буряты в отличном строю встретили его на учении. Лихие наездники, они, казалось, сбрасывали с себя тяжкую и скучную долю инородцев и являлись во всем своем воинственном великолепии. Из двух тысяч всадников теперь половина буряты. Двадцать две тысячи пехоты и кавалерии! А ведь когда Муравьев приехал в Иркутск, в Забайкалье войска не было. Границу охраняли казаки в кожаных рубахах и ичигах, только в Кяхте небольшой отряд носил форму. Было время, его сердце радовали маленькие отряды на ученье в Цурухайтуе. Горсть была, а теперь двадцать две тысячи — радость для государя!

Невельской прислал из Петровского письмо с «Оливуцей». Уверяет, что палубный ботик, который он выстроил, важнее десяти стопушечных кораблей на Балтийском море и что несколько факторий и полторы сотни солдат-рабочих во главе с приказчиками и офицерами сделают для упрочения нашего влияния больше, чем любая армия. Торговля, конечно, двигатель! Но без силы мы ничто. Государь и время наше так судят!

Муравьев никогда не согласится, что двадцать две тысячи войска, выпестованного им, одетого, вооруженного, созданного из ничего, — все это зря.

И Геннадий Иванович обязан радоваться, он русский офицер, и его сердце должно быть преисполнено гордости. Создание войска в Забайкалье означает, что оно со временем будет двинуто на Амур. Кулак собран. Угроза нам может быть. Но и мы погрозим.

На Невельского получен донос. Прислано письмо из Якутска, писано человеком полуграмотным, но почерк прекрасный, писарской. И другой тоже на него же, оттуда же, этой же рукой, шел в Петербург, но перехвачен и никуда не пойдет. Геннадия Ивановича винят, что, собирая своих офицеров, говорит им крамольные речи и подбивает не повиноваться распоряжениям высшего правительства и составить на устьях Амура независимую республику, в которой мечтает объявить себя президентом, что проповедует социализм, ругает канцлера России и называет подлецом. «И надо думать, — пишется далее, — что все проистекает от непочтительности и неуважения к особе его императорского величества».

«Не думаю, чтобы он государя поносил, — решил Муравьев, — не так он неосторожен. А правительство наше в самом деле пестро и неумно, а Нессельроде — подлец! Невельской не ошибся, а просто повторяет мои слова. Надо мне помнить! Верно, и на меня пишут…» Далее доносчик сообщает, что часть людей Невельской отправил на иностранном китобое для установления сношений с некоей заокеанской республикой в целях свержения законного строя. «Бог знает что за глупость!»

В Петербург написано, что Невельской наносит ущерб Компании, продавая товары по произвольным ценам, а приказчики распропагандированы им в духе социализма и подчинились ему вполне. Кроме того, Невельской не составляет и не посылает никому отчетов, а губернатор в Иркутске его покрывает. «Вот и меня помянули! В самом деле, грех велик! Отчеты он не хочет по форме составлять, а требует права присылать их в весьма упрощенном виде. Что с ним сделаешь!»

Муравьев готовится к отъезду в Петербург. Письма Невельского в правление Компании, где он громит правление и требует одновременно товаров, Муравьев задержал. Слава богу, что тот догадался прислать распечатанными. Если переслать их — будет скандал. «В Петербурге я сам все выясню». Об этом уже послано Невельскому: «С вами согласен, но писем не отошлю, так как они «сердитые». Это как бы добрая шутка, но Геннадий Иванович поймет…

Невельской все твердит свое. Дай ему солдат «с топором», снабженных теплой одеждой и продовольствием, и с ружьем, но не для убийства. Дай ему суда для промеров! Но кто их даст, когда тут же канцлер представляет «объяснение» о том, что Кизи и Де-Кастри не нужны. Амур не нужен, пролив не существует и все потому будто бы, что в Китае революция. А на самом деле — бог весть что за причина! Нессельроде — интимный приятель английского посла в Петербурге. Вот и суди их! Вот и готовьтесь к войне, господа!

Колокольцы слышны. Быстро едет кто-то по Большой. Аянской почте быть рано. Все слышней колокольцы, обогнули угол. Экипаж выехал набережную и остановился. Муравьев подошел к окну. Офицер стремглав выскочил. Кони машут головами, отгоняют злых осенних мух. Слышны шаги. Чихачев — рослый, дочерна загорелый, с тугими щеками и маленькими бакенбардами — вошел и представился.

Муравьев обнял его и поцеловал.

— Положение экспедиции очень тяжелое, ваше превосходительство, — пылко заговорил Николай Матвеевич. — На зиму нет продовольствия, все лежит в Аяне, грозит голодная смерть. Геннадий Иванович и все воодушевлены, и не отступим! — Тут Чихачев гордо вскинул голову. — Геннадий Иванович Невельской решил ныне занимать Кизи и Де-Кастри, а в будущем году стать в гавани Хади. Это залив — равного нет в мире! Как начальник экспедиции, он убедительно просит вашего разрешения занять Сахалин. Там превосходный уголь, вот образцы. У нас в экспедиции нет товаров для торговли с маньчжурами, обещано им, но не везем. Геннадий Иванович Невельской говорит, что позорим русское имя! Компания не дает медикаментов для лечения туземцев… Нет паровых средств произвести промеры лимана. Геннадий Иванович считает, что рано или поздно война неизбежна, надо быть готовыми и занять южные гавани.

«Боже! Неужели у всех офицеров экспедиции такая же каша во рту, как и у их капитана, — подумал Муравьев, — или считают хорошим тоном подражать Геннадию Ивановичу?»

— Успокойтесь, Николай Матвеевич! Я не дам экспедицию в обиду. Вот вам моя рука на отсечение. Дорогой Николай Матвеевич! Я много слышал о вас и благоговею перед вашими подвигами! Геннадий Иванович писал, и я сам знаю! Всегда следил за вашей деятельностью. Глубоко восхищен!

— Письмо его высочеству великому князю… вот в правление Компании… адмиралу Гейдену, еще в Географическое общество. Вот письмо Екатерины Ивановны к вашей супруге Екатерине Николаевне.

Муравьев взял все.

— Тяжко, конечно, в экспедиции! — сказал он серьезно.

Длинное послание Невельского придется еще не раз перечитывать. Чего тут только нет! И обмеры, и проливы, и требования! Опять просит разрешения занять целый ряд пунктов. Опять про суда. Ужасная новость про беглецов. Так вот откуда доносчик взял сведения! И как все перевернул!

— Геннадий Иванович — герой, смелый и достойный. Я уж представлял государю, что надо занять Сахалин и бухты… Что за гавань Хади?

Чихачев стал с восторгом пересказывать все, что слышал от туземцев.

— Когда вы с ними встречались?

— В апреле, в Де-Кастри.

— Вы сами слышали?

— Да, ваше превосходительство! Гавань не имеет равных.

— Так Хади — ваше открытие? — изумленно воскликнул Муравьев.

Чихачев густо покраснел. Как он мог считать Хади своим открытием! Он только мечтал побывать там. Но теперь в Хади пойдет другой.

— Невельской должен быть обязан вам! Это счастье — иметь таких сотрудников! Я поражен тем, что услышал! Ни о чем подобном не читал в рапортах вашего начальника. Вы говорите, вам было трудно? Врангель открыл таинственный остров, не видя его, а вы — залив!

Чихачев умолк. Теперь поражен он. Он сам читал в рапортах о себе, о Бошняке, сам эти рапорты переписывал, когда Невельской не успевал управиться. Похоже, что похвалы Муравьева — лесть. Хотя в то же время очень, очень приятно внимание и такой восторг генерала. Думалось — да, возможно, он не обратил внимания, читая рапорты. Хотя в то же время что-то неприятное шевельнулось в душе. Почувствовалось, что здесь дворец, а не наше простое зимовье, где все начистоту и режут в лицо друг другу, где работают сами все. А тут везде капканы, каждое лыко в строку. Интриги, мир светской жизни. На миг подумал: не зря ли его приезд, может быть, напрасны и письма и мольбы Невельского? Здесь все это пустят по той линии, как надо тому, кому в руки попадет. А делу не будет оказано ни на йоту большей поддержки, чем понадобится губернатору. Но нет! Чихачев знал, что Муравьев — благороднейший человек, глава всего дела. Однако, соврав в мелочах, человек терял ценность в глазах Чихачева. Отец, бывало, порол детей за малейшую ложь, так как малая — начало большой. Чихачев хмурился, не в силах понять, что же происходит. Его глаза забегали.

Муравьев, улыбаясь, всматривался в лицо офицера. Кажется, неглуп и уловил фальшь. Но сфальшивил, Николенька, — не подавай вида, хвали снова.

Невельской писал, чтобы Чихачеву была предоставлена возможность поехать в отпуск в Петербург.

«Но нет! В Петербург ему — ни в коем случае!»

— Вы расстроены нервами, — ласково заговорил Муравьев. — Условия у вас были тяжелы. Но вы совершили беспримерный подвиг, о чем я представлю государю.

«Да, губернатор прав, я стал нервным, то есть немного сумасшедшим, таким же, как мы все, — подумал Чихачев. — «Отпетые» — называл нас Геннадий Иванович. Он об этом написал в письме, что сейчас тут, перед губернатором. В самом деле они нас тут отпели, похоронили».

Муравьев вызвал дежурного офицера и приказал поместить Николая Матвеевича во дворце, в трех комнатах нижнего этажа.

— Отдыхайте, сегодня поедем к жене на дачу за Ангару. Мы будем целые дни вместе, и я не устану расспрашивать вас об экспедиции, о Невельском и о ваших собственных подвигах. Интересней всякого романа.

Льстить даже подчиненным надо смело, не бояться. Чередовать лесть и «распеканции», когда что придется. Но в Петербург, конечно, его не пускать. В Петербург пусть едет полковник Ахтэ. Он об экспедиции Невельского ничего толком не знает, но был на Становом хребте и убедился, что никакой границы там нет, что земли там ничьи, что за хребтом «инородцы» маньчжурам дани не платят. Вот он и поедет на днях в Петербург. Кстати, у петербургских немцев он свой, ему поверят. Иногда и немцы дела не испортят.

Вошел Миша Корсаков. Ему двадцать семь лет, но он уже полковник В недалеком будущем предполагается устроить в Забайкалье самостоятельную область. Миша будет там губернатором и командующим войсками. Всеми двадцатью двумя тысячами, в том числе и бурятской конницей.

Корсаков — гладкий, с легкой полнотой свежего лица, которая в сочетании с властной строгостью взгляда сразу, еще до того как взглянешь на погоны, говорит о чине. Но едва Миша вошел, как это выражение властности исчезло, на лице проступило добродушие. Толстые щеки и подбородок обмякли. Он почтительно поклонился генералу и легко кивнул головой Николаю Матвеевичу. Быстро, еще не позабытой адъютантской походкой, подошел к столу.

Муравьев заметил, как холодно и неприязненно блеснули чистые голубые глаза Миши, когда он здоровался с Чихачевым. Губернатору захотелось подразнить своего любимца.

— Каков молодец Николай Матвеевич, какая отвага. Вот тебе, Миша, живой герой! Имя его принадлежит истории! Невельской от него без ума, но наш Геннадий Иванович не понимает, что во многом ему обязан.

Муравьев хитро улыбнулся и помолчал, глядя на обиженное лицо своего двадцатисемилетнего полковника.

— Вот куча писем Невельского. Но откровенно скажу тебе, Миша, — сказал губернатор, когда, щелкнув каблуками, откланявшись и гордо вскинув свою темно-русую голову, Чихачев повернулся и ушел с дежурным офицером, — я не могу дочитать. Перепиши и оставь главное, суть. А то: «Христом-богом», «молю вас», «я в отчаянии». Что за слезливость и нервность! И почерк ужасный! Вот его письма и рапорты в министерство написаны сдержанно, ясно, совсем другим языком и писарем переписаны. Он прислал их распечатанными, чтобы я прочел и послал дальше. Я прочел и вижу, что смело можно посылать. А мне он считает себя вправе писать откровенно, так как любит меня и готов утопить в потоках своего откровения. Он воображает меня святым существом, которое ему все простит и все вытерпит. И мол, раз ты родной и покровитель, так, мол, нате дохлую ворону с грязью вместо соуса, как в сказке. Он все валит на меня, и упрекает, и божится, и выражает любовь. Что-то вроде письма ревнивого любовника. Убери, Миша, весь этот соус, оставь суть, что он хочет и чего требует, о чем рапортует. И представь мне завтра без этой грязи, которую он валит на меня от излишней любви. Не желаю выслушивать его излияния! И почерка не могу разобрать. Не деловые бумаги, а какие-то найденные в бутылках манускрипты. Он слишком рассчитывает на мое терпение. Письма его в Компанию я просто не отправлю, как те, что были с прошлой почтой.

Корсаков взял бумаги. Почерк у него отличный. Он прекрасно понимал желание Николая Николаевича. Ему очень понравилось, что даже Невельскому генерал спуску не дает. Вот что значит человек в силе и уверенно сидит на своем месте.

— Мешай дело с бездельем — с ума не сойдешь, Николай Матвеевич. Едемте к жене на дачу. У нее беспорядок ужасный, она упаковывается, вы простите нас, мы с ней люди простые, — говорил губернатор. Он повез Николая Матвеевича на весельном катере через реку.

— Плавание по Ангаре — прелесть! Смотрите, какая чистейшая вода, все время видно дно, до единого камешка. Даже неприятна такая прозрачность, как по воздуху движемся! Чувствуешь всю рискованность своего положения, — пошутил Муравьев. — На Байкале еще страшней, там целые скалы растут из глубины. Какое торжество природы! А какой чистейший воздух, какая ясность неба, какое солнце яркое! А ведь уж время быть холодам.

За живой изгородью с облетевшей листвой видны красная крыша дачи и застекленные крыши оранжерей.

Из дверей вышла стройная, темноволосая молодая женщина с высоким лбом, выдающимися скулами и римским профилем. Она в коротком пальто, у нее сильное выражение лица, открытый взгляд, узкая, длинная и энергичная ладонь.

Она держится царственно-просто и приветливо. Женственная улыбка, немного кокетства, но всего в меру. Чихачев млел втайне. «Парижанка сразу видна! Очень хороша, может быть не совсем красива, как на чей вкус. Но француженки всегда прекрасны, держаться умеют, как красавицы, хоть и собой не всегда хороши! Невольно поддаешься обаянию».

Екатерина Николаевна спросила про Екатерину Ивановну. Николай Матвеевич слегка покраснел. Губернаторша с интересом взглянула в его красивое лицо, словно стараясь прочесть на нем больше, чем он говорил.

Обеденный стол накрыт на террасе. За обедом Чихачев рассказывал.

Потом Муравьева показала ему свои оранжереи. Садовник, старик итальянец, и его помощница, толстая румяная русская девушка с большими черными глазами, несколько похожая на бурятку, очень довольная, как показалось Чихачеву, но застенчивая, приносили горшки с цветами.

Зимой Муравьевы собираются в Петербург, и если разрешат, то потом к родным в Париж. Поэтому Екатерина Николаевна все приводит в идеальный порядок. Цветы отправляются на зиму во дворец.

— Вот это, конечно, знакомо вам, — улыбнувшись, говорит молодая губернаторша, показывая Чихачеву в комнате с камином чучела птиц.

Николай Матвеевич не сразу понял.

— Ну как же! Ведь это амурский филин! — воскликнул губернатор. — А это орел! Хвосты орлов гиляки очень ценят.

«Да, хвосты орлов я видел, кажется, да не как следует, не до того было…»

Оказалось, что Екатерина Николаевна отправила несколько чучел амурских птиц и зверей в Париж к родным и там все поражались и в восторге от амурской фауны.

Это упоминание про амурских птиц и про Париж очень неприятно. Почувствовал, что, оказывается, как следует не знает Приамурья. Вот что значит люди высшего общества! Они знают все. А он там жил. «Мало все-таки я обращал внимания на все из-за голода и тягот». Ему стыдно стало, что он жил там совсем другой жизнью, все заботился больше о сухарях.

Много говорили о политике, об Англии и о событиях во Франции. Екатерина Николаевна поразила Николая Матвеевича, назвав современных французских политиков во главе с их императором[26] «бестиями».

В ее словах проявилась неподдельная неприязнь. Можно было предположить, что у ее семьи какие-то свои счеты с Наполеоном… «Видно, старинный род! Графиня!» — подумал Николай Матвеевич, оставшись один и чувствуя, как он сегодня высоко вознесся. Похоже, что Екатерина Николаевна сама не раз видела Наполеона и чуть ли не знала его прежде.

Николай Матвеевич ночевал в застекленной беседке на диване. Утром Муравьев увез его в город. В корму катера погрузили горбатые сундуки, обитые клетчатой материей, портпледы, кожаные чемоданы, все какое-то особенное, модное, английское и французское.

Миша переписал письмо начисто. Ночь сидел, а сделал, молодец полковник!

В это же утро Муравьев написал в морское министерство и канцлеру, что Невельской сообщает — иностранные суда были у входа в Де-Кастри. От себя добавил, что флаги у судов нельзя было рассмотреть. Они были, кажется, синие.

«Пусть схватятся за голову! Только ложь и действует на правительство, как на глупцов — лжеромантика. Реализм дуракам непонятен. Дикарям, тупицам и чиновникам тоже. Видят в реализме подвох, крамолу, правда на них не действует, на наше правительство. Ври, Николенька! Синий флаг! А вот это подействует, все флаги пересмотрят по картинкам, какой синей».

Редко, но случалось, что Муравьев писал в рапортах небылицы, и всегда удивлялся, как хорошо это действует и как все терпят эти ничтожества. «А больше всего боятся иностранцев, как будто Россия существует не как самостоятельное государство, а только напоказ, для них, чтобы знали, мол, что у нас все не хуже, чем у них! «Подлецы», как величает их мой Геннадий Иванович».

Откуда-то с Байкала легкий ветерок приносит струю чистейшего горного воздуха.

«Какая природа, как мог бы жить человек в таком раю! А вот я стою, дышу, а думаю о подлецах… Невельской в ужасных условиях. Но мне не легче, чем ему, я уверен. Он все твердит — нужны суда паровые. Если бы его высочество великий князь Константин не был дитятей, то понял бы, что означают мои обращения. Компания ненавидит Невельского. А он их до того, что и тысячу пятьсот рублей жалованья не пожалел, отказался! Каков! Действительно, не маковое зерно!

Невельской велик в глазах Чихачева! Он хочет идти в Кизи? Пусть! На свой риск. Он пойдет, конечно. Он о двух головах. Я не разрешал, но если обойдется — отлично. Он самостоятелен. Исполать! Он — там, я — против Петербурга. Без меня он ноль. И он это отлично понимает. Он хитрый костромич, как мужик».

Сильные люди, с замечательным терпением всегда пробуждали у губернатора какое-то чувство, похожее на жестокость. Как ни бей, ни мори их, прямо, косвенно, они все вывертываются.

«Все живет, и меня хвалит, и клянется в любви. Может быть, такое же чувство испытывает наше полунемецкое правительство к русскому народу. Но к сожалению, народ не всегда выдерживает, чахнет, слабеет, теряет богатырскую силу».

Чихачев работал, писал письма, голова затяжелела, он снял сапоги, лег на диван и уснул. После целого года непрерывных разъездов и ночью и днем спалось особенно сладко. Проснулся и вспомнил, как спал в юрте, как ловил вшей на себе, шел сутками без куска хлеба.

Екатерина Николаевна уж несколько дней как переехала с дачи, вчера играла новые пьесы на рояле, и Николай Матвеевич был растроган.

Вчера опять расспрашивали его о Де-Кастри, и Муравьев название этой бухты произносил как-то особенно, с удовольствием. А Невельской еще не знал, какое название сохранить за заливом, французы назвали Де-Кастри, а туземцы зовут — Нангмар. Говорил, надо бы Нангмар, но придется Де-Кастри, так как будет напоминать в Петербурге об иностранцах. А ведь у нас согласятся продолжать лишь то дело, которое начали иностранцы. Похоже, тут его мнение сходится с муравьевским. А если иностранцы не начинали бы, то и нам незачем. Так и решили: Де-Кастри! Это, по словам Геннадия Ивановича, закон русского правительства. А тут все же названо по-французски, именем французского морского министра, назвал французский мореплаватель. Вот, мол, и останется у дураков на карте имя французского министра, и будут все и всюду, как вороны, повторять. Невельской уверял, что и южные гавани не дают занимать потому, что их еще англичане не описали. А вот когда опишут, тогда и мы схватимся. А кого будем винить? Кого? Да Невельского! Он упустил! Вали с больной головы на здоровую.

Как ни прекрасно в Иркутске, а все же многое, о чем говорил Геннадий Иванович, крепко засело в голове молодого офицера, и он не может, как прежде, оставаться безмятежным. Но в то же время чувствовал Чихачев, что перед ним открыта новая, широкая дорога и что он, кажется, может сделать блестящую карьеру. Но что будет в таком случае с экспедицией? А тут атмосфера очень, очень приятная… и общество… и обстановка! Почет какой! Дворец, да и только! А какие обеды, кушанья! Сколько хлеба! Какая обстановка, мебель, гобелены, цветы, адъютанты, чиновники, лакеи. Лимон растет. А если бы кто-нибудь знал, как иногда до сих пор есть хочется. Уж наешься, а все хочется, так бы и ел и ел, особенно хлеб. И сколько, верно, здесь еды выбрасывается, всю нашу экспедицию прокормить можно. Страшно подумать, что Геннадий Иванович только раз в день ест плотно, за обедом, а утром и вечером — по куску хлеба, правда, бывает, что и мяса съест вдруг фунта три. Екатерина Ивановна обходится без всяких деликатесов! Как она, чувствует ли это? Понимает ли ужас своего положения или нет? Кажется, и я не понимал там всего, хотя и тяготился очень. По Екатерине Ивановне незаметно даже. Голод ведь постепенно подобрался. Там не замечаешь этого, постепенно привыкаешь и слабеешь. Но Муравьев уверяет, что теперь у них все есть. Так ли? Может быть! Дай бог! Он честный человек. Так хочется набрать хлеба тут в мешки да и насушить сухарей, чтобы куски не пропадали. Неужели так трудно прокормить их?

Чихачев задумался и опять уснул.

Его кто-то будил, чья-то сияющая физиономия явилась и доложила, что Николай Николаевич ожидают. Но Николай Матвеевич ничего не понял.

Опять пришел лакей, сказал что-то и ушел, потом приоткрыл дверь, заглянул и опять притворил.

Вдруг вошел губернатор. Николай Матвеевич вскочил с дивана, извинился и признался, что который день не может выспаться.

«Он почти дитя», — подумал губернатор.

Глава двадцать вторая

НОВОЕ ПОРУЧЕНИЕ

— Зима, Николай Матвеевич! Снег валит вовсю, — сказал губернатор.

«Вот почему я спал так крепко», — подумал Чихачев.

Он взглянул в окно. Там бело. Николай Николаевич, видно из вежливости, отвернулся, пока Чихачев надевал сапоги. Неловко перед генералом и вида своего заспанного стыдно. И в то же время очень лестно, что генерал почтил посещением.

А были в этих казенных комнатах нижнего этажа, о которых слышал Николай Матвеевич и прежде, уют и своя привлекательность. Большие окна хороши, и изразцовые печи тоже, тепло, простая, но чистая и строгая обстановка, удобная кровать с накрахмаленным бельем, большой письменный стол с круглыми, точеными ножищами, цветы на лесенке — забота Екатерины Николаевны.

В этих комнатах жил когда-то Геннадий Иванович, он в Иркутске потом женился так удачно. Николаю Матвеевичу сейчас казалось, что ему тоже предстоит пережить тут что-то особенное, может быть, и его ждет свое счастье. Корсаков тут жил, и у него судьба сложилась отлично — в двадцать семь лет полковник.

Оттого, что снег на улицах, в комнатах особенно светло.

— Не только погода переменилась, но и политика! — сказал Муравьев, оборачиваясь. — Прискакал курьер!

«Неужели я колокольцы проспал?»

— Идемте, — дружески сказал генерал, беря Чихачева под руку.

Поднявшись по узкой лестнице с позолоченными рельефами-полубалясинами, Николай Матвеевич услыхал голос Екатерины Николаевны в комнатах левого крыла. Она оживленно разговаривала с прислугой.

— Курьер «из Петербурга… с секретным поручением», — полушутя сказал Муравьев в кабинете. — Предстоит исполнить высочайшее повеление. Мне нужен герой для отважного подвига.

Курьер приехал еще вчера, и Муравьев уж многое обдумал. О многом думал он и прежде, до прибытия курьера.

— Из Кронштадта вышла в Японию эскадра адмирала Путятина для заключения трактата о мореплавании и торговле! Вот вам поразительная весть! Пока идет один фрегат «Паллада». В Англии адмирал купит паровое судно. По прибытии в Восточный океан эскадра должна быть усилена двумя судами: транспортом Российско-американской компании «Князь Меншиков» — он должен пойти на соединение к ней из Ситхи — и вот главное, что касается нас, — нашим крейсером «Оливуцей». Место сбора — Сандвичевы острова.

Мне приказано приготовить для отсылки на эскадру курьера. Но курьеру пока не ехать, а ждать почты на имя адмирала из Петербурга. Пока «Паллада» в Англии, ей могут слать бумаги туда, но когда она уйдет, то почта будет послана через нас. К этому времени могут поспеть важные новости. Видимо, в Петербурге ожидают политических событий и все настороже и начеку. А по получении бумаг из Петербурга — с богом, через хребты и пустыни мчитесь зимним путем на Камчатку. К марту быть там во что бы то ни стало, взять крейсер «Оливуцу» и на нем — в плаванье к Сандвичевым островам.

— Кроме бумаг из Петербурга, — многозначительно сказал Муравьев, прищуриваясь и тычком выкидывая палец, — на имя адмирала пойдут бумаги от меня, в которых я постараюсь объяснить его превосходительству всю суть и огромное значение амурско-сахалинской проблемы. Но на бумаге всего не скажешь. Я решил воспользоваться случаем и отправить курьером человека, который сможет великолепно объяснить все адмиралу на словах. Такой человек у меня теперь есть. Это — вы! Да, мой выбор падает на вас. Вы знаете все не хуже меня и Невельского и, кроме того, вам знаком край и плавание в тех морях. Вы объясните адмиралу все: об Амуре, Сахалине, о проливе, объясните, почему необходимо описать лиман, пролив и фарватеры. Вы сможете быть лоцманом наших кораблей. Надо склонить адмирала к быстрейшему посещению эскадрой лимана и устьев.

Отдавая «Оливуцу» адмиралу Путятину, мы лишаемся нашего единственного военного судна. Но мы должны настоять на том, чтобы вся эскадра послужила нашему делу, чтобы Путятин продолжал то, что начато нами, и занимался бы не только дипломатией с японцами, но и исследованиями у наших берегов. У меня есть сведения, что адмирал Путятин принадлежит к партии графа Нессельроде в Петербурге, он друг канцлера Нессельроде, поэтому, возможно, недостаточно верит в открытия, совершенные вашей экспедицией. Но он прекрасный моряк и благонамеренный человек. Постарайтесь убедить его и доказать истину.

Только вы, с вашим опытом, сумеете за короткий срок добраться зимой до Петропавловска. Итак, вы должны готовиться и ждать почты здесь и с ней и моими бумагами отправиться на Камчатку, взять там «Оливуцу», идти к Сандвичевым островам на соединение с судном Компании, которое к тому времени прибудет туда из Аляски. Будете ждать прихода на Сандвичевы острова эскадры.

От посещения эскадрой Японии, возможно, ожидают выгод акционеры Российско-американской компании. Я убежден, что они хотят открыть новый рынок, чтобы торговать мехами из Аляски, найти им сбыт, так как порты Китая закрыты и возить меха через Кяхту накладно. Конечно, и они не без головы и в будущем, после заключения нашим правительством выгодного трактата с Японией, надеются продовольствовать все фактории Компании, в том числе и Амурскую экспедицию, которую они считают лишь обычной своей факторией, из Японии. Они желают открытия Японии из своих соображений. Об этом разговоры шли давно. Но никто с места до сих пор не трогался. Видимо, произошло что-то, дан какой-то толчок извне! Хотя главный толчок — открытие Амура!

Вы объясните адмиралу, что у нас настоящая торговля с Японией будет, когда присоединим Амур и на берегах разовьется промышленность и землепашество, когда все будет подкреплено по-русски, как следует, своим куском хлеба. В этом — главное. Суть в развитии богатейшей Сибири, из-за чего наш Геннадий Иванович и все вы, его сподвижники, так благородно жертвуете собой.

Чихачев примерно эти мысли о будущем развитии Приамурья уже слышал от Невельского и сам читал в его бумагах, которые не раз переписывал. Разница в том, что генерал говорит лишь о берегах реки, а Геннадий Иванович видит будущее не только на Амуре, но и в южных заливах.

— Невельской будет держать устье, — продолжал губернатор. — Я ободрю его, он воспрянет, когда узнает, что эскадра идет к нему на помощь, и я поддержу его всеми моими средствами. Вы действуйте на эскадре, а я отправлюсь в Петербург и тоже не стану сидеть сложа руки. Вам будут награды и чин!

«Конечно, нелегко в зимнее время добраться до Якутска, а потом в Петропавловск. Но поручение важное, надо постараться. Потом Сандвичевы острова, Япония, — думал Чихачев, — шутка ли! Может быть, в Китае придется побывать. Тропические страны снова!»

И вдруг Николай Матвеевич покраснел. Он вспомнил косу у залива Счастья. Там уж зима, все снегом замело, Екатерина Ивановна все так же жарит рыбу, у нее, верно, ребенок. Геннадий Иванович, может быть, опять ничего не дождался, сидит в ватной куртке за чертежами и картами терпеливо, или бежит на лыжах по лиману, заменяя заболевшего офицера, или опять с топором работает в сарае, строит новое судно. Дмитрий Иванович даже как-то съязвил, что, мол, не на Петра ли Великого хочет походить… Голод, верно, все тот же в экспедиции, свежего ничего нет, если китобои не привезли. Впрочем, нынче, верно, рыбы запасли, составили артели, как Парфентьев говорил. Где же Коля Бошняк? Неужели он в Де-Кастри зимует? Был ли он в Хади? Если не ехать в Петербург, то надо возвращаться в экспедицию!

— Николай Николаевич, — горячо сказал Чихачев, краснея до корней волос, — честь очень велика, каждый охотно отправился бы. Но я желаю вернуться в экспедицию!

— Как? Я поражен.

— Мой долг быть там. Ваше поручение охотно исполнит любой из офицеров.

— Николай Матвеевич, — с ласковой укоризной сказал губернатор, — это ваш долг! Кроме вас, не может никто. Вам неловко перед товарищами по экспедиции? Напрасно! Именно для них вы сделаете больше, если добьетесь содействия Путятина. Эскадра может сделать все описи и промеры и поможет экспедиции. У адмирала будут паровые средства. Надо эту эскадру к нам! Помните: в случае, если они подойдут к нашим берегам, то поступают в мое ведение. Поймите меня верно. Ваша помощь экспедиции будет неоценима! Мы должны с вами указать этой экспедиции верную основу. Кто может это сделать? Конечно, ваше поручение желал бы исполнить каждый. Но никто не сможет! Только тот, кто сам геройски жертвовал собой! Вы один из тех, чьи имена принадлежат истории. А вы хотите обратно на устье! Вот теперь, по всем признакам, в Европе ждут войны! Поэтому все осторожности! Экспедиция пошла, несмотря на это! В канун войны можно ли поручение мое к адмиралу сравнивать по значимости с разъездами на собаках по приказанию Невельского к гилякам и маньчжурам, как бы важно и трудно это ни было! Невельской там прекрасно управится, хоть и трудно ему без вас. Я еду к государю! Вы — третий, кто все решит. Об экспедиции я позабочусь. Я пошлю туда продовольствие любыми средствами. Я поддержу Невельского при первой же возможности. У меня двадцать пять тысяч войска. Я строю пароход на Шилкинском заводе. Это сила, и при первой возможности я пущу ее в ход.

— Но как можно послать продовольствие? Ведь сейчас зима.

— Для губернатора не существует невозможного! — с пылом ответил Муравьев, вскидывая руку над головой, хотя отлично понимал, что теперь уж поздно. — Стада оленей погоним из Аяна! И вы со спокойной душой отправляйтесь на подвиг, на большие океанские пути! В этом — великий смысл появления эскадры. Я не оставлю экспедицию. В Петербурге ударю во все колокола! Подниму на ноги всех. Повторяю: мы должны дать эскадре свою цель! Вы — спаситель Японской экспедиции. Я уверен, что в бумагах, которые я жду из Петербурга, мне будет прислано предписание дать лоцмана адмиралу Путятину.

«Если в самом деле Амурская экспедиция будет снабжена, то я смею отправиться, — думал Чихачев. — Командировка, предложенная Муравьевым, во всех отношениях очень заманчива».

— Будет время, вы еще вспомните меня! В ваши годы такое поручение дается не зря! Помните, что великие адмиралы и морские министры тоже были когда-то мичманами. Кстати, со дня на день я жду бумаги, и вы — лейтенант!

— Скажу откровенно, ваше превосходительство, — снова вспыхнул Чихачев, — я бы охотно. Но мне стыдно перед Геннадием Ивановичем и товарищами.

— А вам не стыдно будет перед Россией?

Очень лестно! Да беда, Николай Матвеевич замечал, что и у Муравьева на словах одно другому иногда, кажется, противоречит. То губернатор хотел повернуть неверную политику правительства на верный путь и для этого слал его к Путятину, то говорил, что за каждым шагом Чихачева будут смотреть из царского кабинета, — значит, это как бы желание государя.

А Муравьев стал говорить, что, конечно, заключить трактат с Японией важно для России и что одно другому не помешает, он сам восхищен, что русские высадятся в Японии.

— Вы сумеете объяснить! Никто другой! Вы выстрадали Амур! А что касается Геннадия Ивановича, то он будет ждать Японской экспедиции, как манны небесной. Ваши же товарищи поблагодарят вас!

Екатерина Николаевна вывела отличные нарциссы. Они впервые зацвели.

Она вела мужа по домашней оранжерее, и каждый из них говорил про свое. Она — про цветы, он — про политику. Оба слушали со вниманием и не перебивали друг друга.

— Про Путятина говорили, что ханжа, узкий человек, приятель с Нессельроде, потому, верно, и послан. Если бы Путятин мог взять в свои руки то, с чем не справляется Геннадий Иванович! Ведь экспедиция Невельского почти обречена.

— Ты сказал это Николаю Матвеевичу перед отъездом? — отвлекаясь от цветов, спросила Екатерина Николаевна, хмурясь, и слегка скуластое лицо ее приняло сильное выражение, как бы побуждающее мужа к энергичным действиям.

— Конечно, не старался его разочаровать слишком, — уклончиво ответил он. — Пусть обрушится на адмирала со всей страстью и надеждой! Геннадий Иванович займет Сахалин, Путятин станет перед свершившимся фактом.

Чихачев уехал успокоенный и умиротворенный. Муравьев перед отъездом показал ему бумаги с приказаниями о снабжении экспедиции Невельского.

В пути он часто думал, что увидит Японию, проведет суда в устье реки, явится перед Геннадием Ивановичем и Екатериной Ивановной. Постарается объяснить все адмиралу.

Страшная нынче зима, в самые трескучие морозы приходится ехать, но у Чихачева одежда отличная, продовольствие с собой и вино, всего взято с избытком. Проводники отличные. Упряжки меняются часто, и все время едешь на свежих собаках. А впереди — океан, тропики. Он помнил, как океан ревет и мечет алмазные тучи.

Зимними вечерами, сидя у себя в кабинете после прогулки, не раз думал Муравьев о том, что положение экспедиции на устье Амура в самом деле тяжелое.

«Матросы бежали к китобоям. Чихачев уверяет, торгаши распространяют слухи, будто бы придут маньчжуры и всех вырежут, очень упрямо это держится среди наших команд, и что те, кто чем-либо недоволен, всегда твердят об этом. Ужасное положение у Геннадия Ивановича. С женой, с ребенком, людей горсть… Вокруг — гиляки».

Муравьев очень основательно выспросил Чихачева о каждом пункте письма Невельского, переписанного и разбитого на пункты трудолюбивым и дельным Мишей.

Чихачев был доведен до такого состояния, что под конец стал совершенно откровенен. Это далось нелегко. Он настоящий ученик Невельского, и тот может гордиться. Клялся, что все, о чем пишет Невельской, — истинная правда.

Муравьев решил сказать государю на аудиенции, что канцлер Нессельроде, пресекая действия Амурской экспедиции и ослабляя ее, сам внушает маньчжурам то, чего нет. Он провоцирует их. Конечно, все это надо изложить в соответствующей форме, но суть остаться должна!

Муравьев написал Невельскому, что едет в Петербург, что в пятьдесят третьем году сплава войск и снаряжения по Амуру быть не может и что надо быть готовым к этому, но что в пятьдесят четвертом году сплав будет обязательно.

Главной силой, которая лучше всех транспортов с провизией и людьми должна была подкрепить железную волю Невельского, будет известие о том, что к нему идет эскадра. Муравьев не писал, что она идет в Японию. «Я не имею официального известия о подробностях назначения этой эскадры», — написал губернатор, но сообщал, что решено определенно, что она войдет в Амур с юга, через пролив, что в составе ее паровая шхуна, которая присоединится к эскадре в Англии. А уж он сам должен понять, что эскадра будет в пятьдесят третьем году, и если нынче осенью не напали на их экспедицию, то теперь она спасена. Придет эскадра, будет и охрана, и средства для описи, и все, все, что желает Невельской.

«Я ожидаю самых благоприятных последствий от путешествия адмирала», — писал он.

В канун отъезда Муравьева в Петербург пришла почта из Аяна. Опять письмо от Невельского. Оно начиналось: «Невозможно выразить на бумаге, что с нами делают. Писать — значит раздражать ваше превосходительство. Бог с ними и господь с нами!»

«Ужасное письмо! Но, слава богу, никакого на них нападения! Продуктов на зиму не хватит, парохода нет… Все это я предвидел и об этом представлю государю. Пока ничего нельзя переменить».

Наутро Муравьевы уезжали в Петербург. Николай Николаевич был очень мрачен.

— Я уж не вернусь больше сюда служить, — как бы по секрету сказал он еще три дня тому назад Бернгардту Струве — своему чиновнику.

Екатерина Николаевна, высокая, оживленная, со здоровым цветом лица, вышла из дворца на снег сияющая и счастливая, в легкой собольей шубке. За два месяца, что прошли с тех пор, как государь повелел мужу быть зимой в Петербурге, ее Николай не раз говорил: если в столице не согласятся на все, что он потребует, то, испытав все средства борьбы, он уедет из Иркутска. России служить честно нельзя! Тогда — в Париж! А если все благополучно будет — обещал исхлопотать отпуск с правом выезда за границу.

На возке огромная труба, и она дымит. Эта карета зимняя, на полозьях, длинная, спальная, в ней широкие скамьи, как диваны — ложись и спи, как дома. Труба от печи так высока, что искры не падают на кожаный верх. Правда, он сделан мехом внутрь. Это целый домик для Екатерины Николаевны и Николая Николаевича. Даже есть маленький туалет, как в вагоне.

Струве тут же, суетится, помогает усесться. Муравьевы едут в трех экипажах. С ними адъютант, повар, слуги.

— С богом! Счастливого возвращения, Николай Николаевич.

— Вряд ли! Вряд ли я вернусь… — обнимая Струве, повторил ему на ухо генерал.

Чиновники и офицеры толпились на снегу.

— Прощайте! — Сияющее лицо Екатерины Николаевны появилось за стеклом. Видна маленькая ручка в перчатке и милая улыбка, локоны. «Как она величественна», — думает Струве. Бернгардт собирался жениться. Его будущая жена — баронесса Розен, она во всем будет брать пример с Екатерины Николаевны, так решил Бернгардт. И сам Струве во многом подражает Николаю Николаевичу и теперь выглядит совершенно русским барином.

Снег заскрипел, возки тронулись. Труба дымит, словно идет паровоз.

Муравьев сидит рядом с женой. Вчера он пил вечером ромок… Почти не спал всю ночь. «Скажите милостиво, что это значит? — писал Невельской. — Я, право, не постигаю… Я теперь замолчал и более ни строчки…» — «И дерзко, и грубо. Обидно получить такое письмо. А что я могу сделать, когда кругом воры, негодяи, когда воруют, моих распоряжений никто не исполняет под тысячью предлогов…» Муравьев достал письмо из кармана, куда спрятал его, как школьник, получивший строку от возлюбленной… «Научите меня: что и как делать?» — «Чему я могу его научить! Я ответил правильно: «Терпение и спокойствие прежде всего!» Пишу в конце письма, что великий князь Константин ныне товарищ министра и управляет, по сути дела, морским ведомством и что я еду туда, что я не забуду, я спешу… Сам же Невельской виноват: нельзя же без конца все строить несбыточные планы и требовать невозможного».

Глава двадцать третья

ТРОПИКИ

Странный остров: ни долин, ни равнин, одни горы.

Там ожидали нас: корвет из Камчатки, транспорт из Ситхи и курьеры из России…

И. Гончаров. Фрегат «Паллада»[27]

«Рай тут земной, особенно после года, проведенного в Амурской экспедиции. Послал же бог счастье и отдых! — думал Чихачев, глядя на гористые берега островов Бонин-Сима с борта «Оливуцы». Когда зимой прошлого года в один из длинных январских вечеров в домике у Невельских зашел про эти острова разговор, не думал Николай Матвеевич, что самому придется вдруг тут побывать. — Как тут легко и просто жить!» Вспомнился разговор, что адмирал Литке советовал снабжать Камчатку всем необходимым отсюда, устроить здесь фермы, разводить скот, сеять. «Вот планы были! Геннадий Иванович иначе как с бранью их не поминал, хоть и уважает своего учителя. Место благодатное, да как отсюда снабжать во время войны, когда кругом англичане? Да и зачем это, когда из Сибири сможем привезти все необходимое, если разрешат плавание по Амуру. Чего бы проще, казалось! Так нет: мечтали устроить для кормления Сибири фермы на островах Бонин-Сима! Вот и бранит Геннадий Иванович ученых!

Впрочем, может быть, есть какие-то иные, высшие соображения, почему и Путятин идет сюда, а не на Гаваи. Неужели он хочет здесь нашу колонию со временем образовать? Скорее всего, не рискнул идти вокруг Горна. «Паллада» — судно старое ведь и гнилое».

Скалы с пышными лесами полукругом обступили бухту. Под ними раскрылась веером широчайшая ровная отмель. Бухта ограждена от океана тянущейся с мыса на мыс проредью больших и малых камней, накиданных природой. Зеленые волны, почти невидимые вдали, подходя, на камнях вдруг поднимаются во весь рост, выскакивают с бешенством, все в пене, и перемахивают в бухту вместе с облаками брызг.

Весной, когда льды разошлись в большой Авачинской губе, губернатор Камчатки Василий Степанович Завойко, желая ускорить ход дела, поставил команду порта прорубать канал во льдах ковша для вывода «Оливуцы».

Вскоре Чихачев плыл к югу в обществе старых своих сослуживцев… Встреча с кораблями Путятина назначена была на Сандвичевых островах. Туда же для усиления эскадры должен подойти с Аляски транспорт Российско-американской компании «Князь Меншиков», с тем чтобы адмирал явился в Японию не с двумя судами, а с целой эскадрой.

Но на Гавайских островах эскадры не оказалось. Получено было от Путятина письмо из Англии. Он шел вокруг мыса Доброй Надежды и назначал свидание в порту Ллойд на островах Бонин-Сима.

На «Князе Меншикове» прибыли с почтой курьеры из Петербурга. По случаю ожидаемой войны следовали они через Америку. Лейтенант Кроун оказался знакомым Николая Матвеевича.

Американский коммодор Перри с эскадрой из четырнадцати судов, из которых чуть не половина пароходы, уже прошел к берегам Японии, чтобы потребовать там заключения трактата о мореплавании и торговле и открытия японских портов для всех европейских наций. Среди шкиперов и торговцев только и разговора было, что про эту эскадру. О ней пишут во всех газетах.

Курьеры также сообщали об этой армаде любопытные сведения. Американцы провожали ее с энтузиазмом, и по всей стране происходили патриотические манифестации.

Второй курьер, дипломатический чиновник Федор Николаевич Бодиско, — совсем еще молодой человек, как и сам Чихачев. Оказалось, сын бывшего русского посланника в Вашингтоне, вырос и воспитан в Америке и сам поэтому производит впечатление совершенного американца, в хорошем смысле слова. Держится просто, с достоинством. Тому, что Чихачев рассказал про действия в Приамурье, придал, кажется, какое-то особое значение. Вид у него был такой, словно его осенило, как будто вдруг для него решилась задача, с которой он давно не мог справиться. Задал несколько вопросов, но сдержанно, словно не желал прежде времени обнаруживать интереса. Либо беспокоился, не дутое ли это все, может быть знал, как у нас дела делаются. Вообще с ним невольно чувствуешь себя как с иностранцем.

«Красив и молод!» — думал Чихачев, возвратившись на «Оливуцу» после первой встречи. Хотелось бы подружиться. Впрочем, неудобно это выразить. Николай Матвеевич и сам держался с достоинством и сразу не сходился, как бы ни нравился ему человек.

Право, американец, но не похож на тех, что шляются у побережий Охотского моря. Там само слово это понимается как пугало.

Черноволос, высок, голубоглаз, кровь с молоком, пышет здоровьем. В нем чувствуется дух республиканский во всем, какие бы ни были его убеждения. Видно по человеку, что вырос в иных условиях, смотрит прямо, просто, с оттенком трезвой смелости. Чиновник, а нет в нем ничего чиновничьего. Один вид его — пропаганда республиканских идей, да и только. Жизнь, конечно, совершенно не так сложилась, как у Николая Матвеевича, таких тягот он не испытал, да и не знает, каковы они. Тем не менее никакой неприязни к себе он не вызывал.

Встречался еще с ним Николай Матвеевич и заметил, что Бодиско в восторге от Америки, может быть влюблен в нее, но предан России искренне и горячо, желает в душе чего-то, что сказать неудобно, либо… несбыточно.

Говорил много о торговле и о промышленности в Америке, о том, что большое будущее принадлежит акционерным обществам. Все запоминалось. Говорит всегда так спокойно, холодновато даже, но серьезно и значительно. Про Амур только один раз спросил, установлено ли сообщение по реке с устьями, и, узнав, что нет, более не поминал.

«А что-то на нашей косе? — думал Чихачев, оставаясь один и глядя на волны, что бьются во время прибоя на рифах. — Дочь или сын у Геннадия Ивановича и Екатерины Ивановны? Екатерина Ивановна хотела дочь. Доставил ли Кашеваров для экспедиции продовольствие осенью? Были ли еще суда? Как зима прошла? Пошла ли экспедиция в гавань Хади?»

Сами мысли эти не вязались с той роскошью и благодатью, которая была разлита вокруг в природе и такое влияние имела на всех окружающих, за исключением матросов, которых школили и тиранили, как обычно, не давая им опомниться, заставляя делать зачастую ненужные дела: драить без конца палубу или медь, только бы не сидели без дела.

Чихачев не представлял себе, что за личность адмирал Путятин и как он встретит. Как-то странно адмирал действует! Ведь американцы уже пошли в Японию. Зачем же наши ходят в Манилу, на Яву и еще куда-то? Не зря ли теряют время? Знакомятся? Ждут, что американцы первые явятся, да и покажут себя во всей красе? А мы пойдем с целями более гуманными, и разница будет видна. Если так, то, во всяком случае, эскадра должна прежде всего пойти туда, где самое важное: к Геннадию Ивановичу, на Амур, помочь там и, основываясь на открытиях, совершенных экспедицией, продолжать ее дело, описать свои гавани, изучить фарватер. Одновременно действовать в Японии. Снестись с Муравьевым и действовать сообща. Как, верно, обрадуется адмирал, узнав о наших открытиях. Но неужели и тут скажутся отзвуки той ужасной интриги, что ведется в Петербурге между партиями?

«Торговля и договоры с Японией нужны. Это счастье, если с ней и с Китаем у нас будут естественные и правильные отношения.

Но прежде всего надо свои позиции укрепить. Это важней, чем знать, какие силы у европейцев на Яве и Маниле. А у нас в Приморье вот-вот все может на волоске повиснуть».

Но вот в море видны очертания двух судов. Какой вид торжественный! Да, волнуешься, ожидая. Опытный глаз сразу различает: фрегат и шхуна. Идут гордо и величаво, под всеми парусами. Сердце застучало у Николая Матвеевича, когда стих грохот якорей и цепей в бухте и пришло время отправляться на «Палладу».

Хотелось бы с Федором Николаевичем кое о чем посоветоваться, да не следует выказывать себя неопытным. С «Оливуцы» отправились Чихачев и Назимов[28], с «Князя Меншикова» — капитан Фуругельм и оба курьера — Кроун и Бодиско.

На «Палладе», как кажется Чихачеву, вид у матросов бравый, рослые все, плечистые, один к одному. Офицеры обступили прибывших. Объятия, расспросы. Выстроился караул, оркестр из четырнадцати трубачей. Вышел адмирал…

«Паллада» и шхуна «Восток» только что из Сингапура и Гонконга. В каютах у многих — обезьяны, попугаи и еще какие-то птицы. Масса китайских безделушек. Чучела черепах, змей и разных экзотических зверей.

Офицеры были очень благодарны всем трем курьерам, что с разных сторон привезли письма. С большим интересом слушали новости.

Политические новости более чем полугодовой давности, привезенные Николаем Матвеевичем из Иркутска через Камчатку, давно устарели. Еще на Сандвичевых, едва он выложил их, раздались веселые замечания. Но с тех пор события в Европе пошли еще дальше. Никто из курьеров, например, ничего не слыхал о неудаче чрезвычайного русского посольства в Турции[29]. Князь Меншиков, оказывается, взял обратно свои грамоты и покинул Турцию. Английская печать резко винит Россию в желании властвовать на Ближнем Востоке. Английский флот стоит в проливах. Тучи сгущаются, и вот-вот может вспыхнуть всеевропейская война.

После Англии «Паллада» побывала на островах Зеленого мыса, на Мадейре, на Капском мысу, в Гонконге, Шанхае. Офицеры всюду съезжали на берег, жили в лучших гостиницах, обедали в лучших ресторациях, с лучшими винами, ездили на загородные прогулки в отличных экипажах, привыкли к изобилию всяческих благ земных, к обществу благородных английских дам и девиц… Насмотрелись на цветных красавиц…

Несмотря на показавшуюся Чихачеву склонность палладских офицеров к сибаритству, тут все приведено в боевую готовность, это сразу заметно. И все эти молодые люди, конечно, готовы будут сражаться с отвагой.

— Что дальше? — спрашивали офицеры Чихачева. — Что будем делать в случае войны? Вы говорите, в Амур?

Чихачеву обидно. Русские офицеры с такой холодностью судят о том, что должно составлять предмет их гордости. Каково видеть скуку, которая охватывает этих отважных молодых людей при одном упоминании об Амуре!

«Легко сказать Муравьеву, чтобы я убедил адмирала!»

Курьеров пригласили к адмиралу. Как только Бодиско, задержавшийся несколько на палубе с капитаном «Паллады», лысым, молодым еще человеком, вошел в адмиральский салон, все невольно посмотрели на него.

И его ловко сшитый красивый темный костюм, подчеркивающий рост, стройность, красоту сильных ног, и лакированные туфли с обрубленными носами, и его многочисленные брелоки на жилете на обводной цепочке, а главное, спокойное, сытое, тонкое, но сильное лицо с густыми черными бровями, пышный шелковый шарф под белоснежным большим воротником, черные кудри, свободно вьющиеся, — все обращало на себя внимание и было необычным для чиновника. При всем том он был безукоризненно вежлив со всеми и почтителен с адмиралом. За обедом, разговаривая с ним, смотрел прямо, ровно, без тени подобострастия. Путятин — с усами по углам рта, прямые волосы зачесаны на сторону на пробор и чуть завиты.

Знаменитый писатель Гончаров, который в качестве секретаря посольства идет на «Палладе», что-то не появился. Говорят, у него нога болит.

Рассказы Федора Николаевича живо захватили всех. Бодиско быстро овладел за столом всеобщим вниманием.

«Америка и Америка, — подумал Чихачев. — Все про нее!»

Федор Николаевич серьезно и обстоятельно рассказывает подробности об эскадре Перри, о нем самом, о его офицерах, об энтузиазме, с которым американцы отправляли эскадру. Говорит веско, спокойно, без тени угодничества или восторга от присутствия адмирала.

«Но, господа! — хотелось крикнуть Николаю Матвеевичу. — Не будьте слепы. Что Америка, когда у нас есть своя Америка! Поглядите на Сибирь! Каков климат там, каков народ! Что за прелесть будут порты, да надо бухты исследовать, побережье занять. Займитесь этим, Христа ради! Разве это непонятно? Что же восхищаться Америкой, а пренебрегать тем, что есть у нас. Ведь все с малого начинается. Неужели вы не в силах увидеть в нашем зародыше — в экспедиции — великое дело? Ведь сам Бодиско, кажется, просветлел, как я ему сказал…»

Федор Николаевич ни словом не упоминал о Приамурье, не сказал: «Господа, обратите внимание на все, что скажет вам лейтенант Чихачев, присланный из Сибири. В руках экспедиции, в которой он служил, ключи к нашему будущему. Американцы уже теперь более, чем вы, заинтересованы будущим развитием на нашем побережье…»

Но Бодиско не сказал ничего подобного, может быть, имел в виду в будущем сказать.

У Николая Матвеевича вспыхнуло какое-то чувство, похожее на ревность. «Мы там старались в тяжелых условиях… Впрочем, кому тут до этого дело, и поминать нельзя, это непонятно».

«Ах, он сын посланника?» Николай Матвеевич в стороне скромно держится, но ведь он сын богатейших родителей, наследник одного из крупнейших в России состояний. Он вспомнил это сейчас с гордостью.

«Мое богатство я могу поставить себе на службу не хуже любого американца».

Он почувствовал себя членом этого общества, откуда его желали вытеснить, а он совсем не желал уходить. Он понял — нельзя позволить наступать себе на ногу, надо постоять за себя. И что он отстал, конечно, почувствовалось сейчас, но при желании мог бы ни в чем не уступать этому блестящему молодому человеку.

Опять слушая рассказы Бодиско, он подумал вдруг: «Да разве я не могу составить акционерного общества для разработки богатств Сахалина? Да, я могу своими личными начинаниями пробудить край. Надо бы с Геннадием Ивановичем посоветоваться. Что бы он сказал об этом?» Но на другой день, когда срочно пригласили к адмиралу, он почувствовал, что уж идет туда не в прежнем боевом виде, а ослабленным. Боевого духа, с которым он намеревался доказывать все адмиралу, не было, и это поразило Чихачева. Он подумал: «Неужели я безволен?»

Он подумал, что сегодня, видимо, адмирал заинтересовался письмом Муравьева, желает поговорить с курьером. Решили посвятить ему время и позаниматься как следует, после того как сначала перечли главное — петербургские бумаги. Решительная минута настала. Николай Матвеевич взял себя в руки.

Прибыв на фрегат, он услыхал в салоне адмирала пение священника, потом хор.

— Это у нас каждый день! — шепнул Николаю Матвеевичу молоденький мичман, заметив его расстроенный вид.

Чихачев вошел осторожно, как в детстве в церковь. Все офицеры и сам адмирал — с постными лицами, совсем не похожие на вчерашних. Служил иеромонах. Пел хор из матросов. Офицер управлял им.

Когда обедня закончилась и все разошлись, адмирал ушел отдыхать.

Чихачев отправился к себе. Под вечер, солнце еще не заходило, его снова вызвали на фрегат.

Глава двадцать четвертая

ПУТЯТИН

За длинным полукруглым столом целый военный совет.

— Отправляя эти бумаги, в Петербурге, конечно, не могли знать о происшедшем позже почти полном разрыве с Турцией и об угрожающей близости войны. Его высочество предписывает нам воспользоваться сведениями, которые доставлены ему из Восточной Сибири, о доступности устьев Амура с юга, из Японского моря. В случае возникновения опасности наша эскадра, по этим сведениям, может быть введена в реку. Нам предлагается установить там связь с нашими постами.

Так говорит адмирал Путятин, обращаясь то к командирам своих кораблей, то к своему секретарю, писателю Ивану Александровичу Гончарову.

Чихачев посажен прямо напротив Путятина и может разглядеть всех как следует.

Путятин сидит прямо в широком кресле, во главе большого стола. За его спиной угол с иконами.

По правую руку сидит капитан Константин Николаевич Посьет[30], такой же сухощавый, как адмирал. Чихачеву вчера сказали, что Посьет — знаток голландского языка, а японцы знают по-голландски, так как в Нагасаки у них голландская фактория, единственное поселение европейцев по всей стране.

Рядом с Посьетом знаменитость — писатель Гончаров, широколицый, с густыми черными бровями и светлым взором.

Лысый краснолицый капитан «Паллады» Уньковский[31] сидит на другом конце стола. Рядом с ним командир паровой шхуны Воин Андреевич Римский-Корсаков, высокий, с открытым лицом, видно лихой моряк. Это старый приятель и сослуживец Геннадия Ивановича. Он так и ест Чихачева глазами. Еще вчера подумалось, что так смотрят, когда желают поближе познакомиться.

За этим же столом командир «Оливуцы», на которой прибыл Чихачев, — лейтенант Назимов, и командир «Меншикова» лейтенант Фуругельм.

Адмирал стал расспрашивать Чихачева. Николай Матвеевич сразу заговорил с жаром.

Путятин иногда сухо покашливал, выражение лица его менялось, он слушал с таким видом, словно хотел посторониться, как будто неслись и пылали скачущие кони и надо было переждать, перетерпеть пыль.

— А-а, так вы сами служили в Амурской экспедиции у Муравьева? — спросил адмирал.

Вопрос и небрежный тон, которым он был задан, обдали Чихачева как холодной водой. Казалось странным, что адмирал так спрашивает, ведь в бумагах, только что им прочитанных, губернатор просит адмирала посетить и по возможности описать устье Амура. Посылается офицер для проводки судна, знакомый с лиманом. Когда, явившись на судно, Чихачев с Назимовым представились на юте адмиралу и потом на обеде, Путятин был довольно внимателен к тому, что говорили.

Чихачев отбросил чувство неловкости, помня, что от того, как он поведет себя, зависит судьба его товарищей.

Путятин заерзал в кресле. Скуластое лицо его выразило беспокойство, и взор, до того мягкий, вялый и довольный, стал колюч и зол.

Путятин и прежде не раз слыхал, что порты наши должны быть соединены надежным путем по рекам с развитыми внутренними областями России.

Теперь он получил приказание великого князя установить связь с Амурской экспедицией, что необходимо особенно на случай войны, — и принимал его как должное. Конечно, очень удобно укрыть эскадру в лимане. Но это только временное укрытие. А все планы Муравьева и радужные надежды его сподвижников, прозябавших, видимо, на неудобных устьях, адмиралу казались недостаточно основательными.

Японскую экспедицию, значение которой всемирно велико, Муравьев желал впутать в свои губернские дела.

Путятин прибыл с важнейшим поручением. Он должен открыть Японию для русских. Во время переговоров с японцами он намекнет, что в случае беды и опасности от американцев Россия подаст помощь. Японцы в свое время закрыли двери под носом у посла Рязанова[32].

Нужна гавань на побережье вблизи Японии и Китая. Эту сторону деятельности Амурской экспедиции адмирал из очень многих, одному ему известных обстоятельств мгновенно понял и принял, а, как можно понять из рассказов Чихачева, Муравьев ее еще не принимал. А Путятину она как раз представлялась единственно полезной.

— Уголь нашли? — вдруг тонким голосом спросил адмирал, вытягивая руки.

— Да, ваше превосходительство!

Судя по тому, что говорил курьер о Невельском, у которого он служил, и что пишет о нем Муравьев, из этого капитана тщатся раздуть важную особу. Конечно, и тут рука Муравьева!

— А вы знаете, — перебил адмирал Чихачева, — что Невельскому не очень доверяют в Петербурге? И вы не очень доверяйте, когда он станет доказывать, что у него уголь и золото! Уголь! Конечно, хорошо бы… Но…

Чихачев был в том задоре, который еще не успели тут укротить.

— Ваше превосходительство! — ответил он, слегка улыбаясь. — Как же я могу не доверять капитану Невельскому, когда я сам видел уголь.

— Вы видели угольные пласты?

— Я видел бухту, где уголь лежит на отмелях. А также видел уголь, привезенный оттуда, и сам слышал от мичмана Бошняка и его казака, который повсюду находил уголь. Позже я слышал подтверждение всего этого от поручика Воронина. А потом я сам рубил этот уголь на Сахалине.

Писатель Гончаров быстро взглянул на адмирала и чуть заметно улыбнулся, как подчиненный, когда давно досаждавшего начальника невзначай, но больно уязвит кто-то посторонний. В то же время во взгляде Гончарова все время были та самостоятельность и высота, которой нет у подчиненного чиновника. Рассказы Чихачева он слушал с большим интересом и проницательностью, как бы посылая ему взором безмолвное одобрение.

— Ну, что вы! Какой там уголь! — коротко махнул своей длинной рукой адмирал.

— Уверяю вас, ваше превосходительство. Целые скалы. Отличный. Не хуже кардифского. Будучи на Сандвичевых островах, я прочел в американской газете, которую я доставил сюда, что на Сахалине есть уголь. Американцы знают об этом, заинтересовались этими залежами, и, по сведениям, которые открыто и публикуются, коммодор Перри часть эскадры отделяет для обозрения берегов Сибири и Сахалина.

Адмирал замер, подняв брови. «Ах, в американских!» — как бы говорило выражение его лица.

— Ваше превосходительство, Сахалин не принадлежит Японии.

Тут голова у Путятина затряслась.

— Я сам знаю, что не принадлежит!

— Я был на Сахалине. Японцы, конечно, постараются захватить его и…

— И? И? Ну, и? — замахал руками и завизжал Путятин.

Путятин молча несколько раз махнул рукой, как бы предваряя попытки Чихачева снова заговорить. Потом адмирал встал. Лицо его стало строгим и серьезным. Кивком головы он дал знать присутствующим, что этот разговор окончен и он отпускает всех. Взглянул на Чихачева, как бы показывая, что прощает его.

С адмиралом остались Посьет и Гончаров.

«Комик какой-то», — выходя, подумал Чихачев.

Чихачеву не удалось сказать всего, что надо было.

А уже наступила ночь и кругом темь. Чуть отделяются горы на фоне звездного неба. Бонин-Сима, теплое море, тепло — все потеряло прелесть, так грубо поступил адмирал…

Подошел Римский-Корсаков. Чихачев почувствовал, как он в темноте радушно улыбается. Протянул руку и пожал крепко.

— Я очень рад, Николай Матвеевич, услышать все ваши рассказы! Отлично! Так пойдемте в кают-компанию… Разве вы никогда ничего не слыхали про нашего адмирала? — весело спросил он, спускаясь чуть впереди Чихачева по трапу.

Чихачев почувствовал, что отношение к нему переменилось. Видимо, смело держался и на него обратили внимание.

— Ваша экспедиция Амурская, — заговорил Римский-Корсаков, — очень меня занимает. Ведь даже начальника вашего я прекрасно знаю, служил с ним на «Авроре» и учился с ним одновременно.

Римский-Корсаков почувствовал в симпатичном курьере из Иркутска человека с убеждениями и достоинством и решил заговорить.

В кают-компании ужин великолепный, подали очень вкусное легкое вино.

Расспросы и рассказы продолжались. Пришел адъютант барон Криднер[33] и сообщил Римскому-Корсакову, что Чихачев назначается к нему на судно, а лейтенант Шлиппенбах переводится со шхуны на «Палладу».

— Хороший признак! — сказал Римский-Корсаков. — Я так и знал! Ведь если идти для установления связи с экспедицией Невельского, то мне со шхуной придется!

Криднер присел, сказал, что японки, говорят, особенно хороши, и со вздохом предупредил Чихачева, что при адмирале на эту тему приходится держать язык за зубами.

Чихачев понимал, что и здесь людям нелегко. Вон какой штормище перенесли, фрегат плох, опасно их плавание. Была у них и цинга, и холера, на днях двух матросов похоронили.

— Я откровенен буду с вами, — говорил по-французски Корсаков, идя с Чихачевым на вельботе к себе на шхуну. — Вы пытались заинтересовать адмирала. Но это трудно. Однако когда он все увидит, то сам поймет. Расскажите откровенно, что такое Амур? Как живет там Геннадий Иванович?

Вельбот пристал к борту паровой шхуны.

Офицеры поднялись на палубу. Вещи Чихачева унесли.

— Пойдемте в мою каюту. Я очень, очень рад, что вы будете у меня служить.

Корсаков был очень воодушевлен предстоящим открытием Японии, придавая этому огромное значение, и уверял Николая Матвеевича, что с Японией разовьется торговля.

— Камчатка, Аляска, Охотский край оживут необычайно. Адмирал все прекрасно знает! Ведь на эскадре штурмана Халезов и Попов[34]…

— Позвольте…

— Да, да… Александр Антонович Халезов был старшим штурманом Геннадия Ивановича на «Байкале». Он и Лев Попов производили описи устья реки и лимана. Адмирал многое знает от них. Получив ныне почту и распоряжение великого князя, сразу же пригласил Халезова. Я познакомлю вас. Халезов прозван у нас Дедом за то, что бывал всюду. А Лев Попов переводится ко мне на шхуну. Значит, готовится экспедиция в лиман, и вы одержали победу!

На другой день Чихачева снова пригласили к адмиралу. Командиры судов и Римский-Корсаков уже там.

— Великий князь пишет, что следует установить связь с Амурской экспедицией на случай войны, — сказал адмирал. — Для промеров надо послать шхуну. Об этом же просит и Муравьев. Если действительно есть уголь, то мы это исследуем!

Чихачев заметил перемену. «Чье это влияние? Или сам одумался?» Путятин сказал, что окончательно с посылкой шхуны все решится в Японии.

— Не будем, господа, загадывать! Дайте сначала прийти в Нагасаки! Как бог даст!

«Кажется, он в самом деле все обдумал», — решил Чихачев. Путятин сказал, что прочел газеты, привезенные с Сандвичевых островов.

— Если вход в реку есть, то честь Невельскому! — сказал Путятин, отпуская офицеров.

«Умри, Денис, лучше не напишешь!»[35] — подумал Римский-Корсаков, выходя из каюты адмирала и натягивая фуражку покрепче.

Чихачева познакомили с Халезовым. Коренастый, сухощавый офицер. Он был очень сдержан при упоминании о Невельском, словно об этом ему запрещено говорить.

Чихачев и Корсаков вернулись на шхуну. Воин Андреевич становился откровенней.

Чихачев замечал, что, кажется, тут принято острить по адресу адмирала.

— А как вам Гончаров? — спросил Чихачев. — Вот этот, я думаю, все опишет. Мог бы разобрать все по косточкам! В том числе и адмирала.

Римский-Корсаков не ответил. Если про адмиралов можно говорить что хочешь, то с художником, полагал Воин Андреевич, надо осторожнее, это нежный, сложный инструмент…

Перед обедом Путятин в каюте, залитой по полу солнцем, сидел за столом в приятной тени в халате, надетом на голос тело, прямой, сильный, рослый, и быстро писал.

Голова его чуть наклонена на сторону, а на лице хитрейшее выражение. Он делал этой бумагой тонкий ход, хотя пишет пока начерно.

Перед отъездом Путятина из Кронштадта в Англию решено было, что экспедиция наша будет поддерживать самые дружественные отношения с американцами и действовать в согласии и контакте с Перри, о чем он будет поставлен в известность и прямо Путятиным, и через Вашингтон.

Но в то же время следовало проводить независимую твердую русскую политику, которая в основе отлична и противоположна американской, и дать это понять японцам.

Подчеркивать, что русские пришли как добрые соседи, и, не хуля американцев, доказать на деле разницу действий их и русских и так уравновешивать влияние. Американцы пойдут в Иеддо[36], в столицу, куда иностранцам доступ воспрещен, то есть они идут на риск и на оскорбление. Русские, уважая традиции и обычаи страны, шли лишь в Нагасаки.

Путятин решил во всем проявлять благорасположение к японцам и терпение. Осторожно внушать японцам, что русские ставят себе совершенно иную цель и действуют иными способами, не трогают обычаев страны.

Конечно, американцы делали очень смелый шаг и отставать от них не следует, но это особая статья. Нам нужны открытые порты, договор о торговле, но не для захватов в Японии, а для того лишь, чтобы американцы не захватили Японию и не стали угрозой нам. В этом Путятин уверен твердо.

Путятин должен не только открыть Японию в согласии с американцами.

Это секрет политический. Сердце православного и верноподданного радуется, что предначертания государя начнут скоро воплощаться, хотя на эскадре о тайной цели экспедиции никто точно не знает.

Итак, Путятин писал, но не японскому правительству, а Невельскому.

Главное в письме — просьба пока не распространять влияние Амурской экспедиции.

Он также сообщал, что посылает шхуну.

Пока что деятельность на Востоке адмирал начинал с того, что своих надо осадить, чтобы не мешали.

Он написал и стал молиться.

Когда-то Путятин был тяжело болен и поклялся пойти в монахи, если бог дарует исцеление. Но не пошел. Он стал богобоязнен и все с тех пор молится и других заставляет. Он надеется, что совершит христианский подвиг на Востоке, приведет здесь народы в соприкосновение с православием.

Помолившись, Путятин вызвал Посьета и Уньковского. Он назначил отплытие на утро.

У борта «Паллады», задумчиво глядя на воду, в которой грациозно танцевали огромные медузы, то распуская, то сжимая розовые и голубые зонты, стоял Гончаров.

В плавании он все время чувствовал себя отлично, «оздоровел», окреп, особенно после того, как пошли из Англии к югу. Виды на будущее — отличные. Намеревался после плавания, скопив деньги, отправиться на воды за границу.

На его обязанности — составлять деловые бумаги. На первых порах Гончарова обучал этому искусству сам Путятин. Кроме того, Иван Александрович вел дневник экспедиции. Была и «своя» работа, писал в Петербург друзьям, да впечатлений так много, что увлекаешься и получаются целые отчеты.

Кроме того, писал очерки путешествия — это уже для печати, тоже в виде писем, все более о нравах и жизни людей, о природе и быте разных стран и, сколь возможно, чтобы ухо не резало, кому не следует, — о том деловом движении, что происходит в мире. Русская публика должна об этом знать и не обольщаться могуществом своего воинства и парадами. Наступало иное время, век машин и торговли. Жестокостью и жадностью все двигалось вперед. В Маниле фабрики оснащены новейшими машинами.

Гончаров своими очерками открывал русской публике широкое окно в мир. Писать же о служебных делах нельзя — все секретно. Да они и не представляют особого интереса.

В жару трудно работать, но Иван Александрович заставлял себя, и дело шло. Выглядел он щеголем, отрастил маленькие дипломатические бакенбарды «котлетками», обзавелся обводной цепочкой на жилет с самыми модными брелоками.

Все шло как нельзя лучше, да в Китайском море попали в страшный тайфун. Гончаров прекрасно переносил качку, но тут началась вдруг рожа на ноге, он слег. Теперь почти поправился, выходит из каюты. А во время болезни обычно собирались к нему офицеры.

Помимо деловых бумаг, личных писем и очерков, мысли Ивана Александровича заняты Обломовым. Фигуру эту находил он очень важной. Путешествие убедило его в этом еще более.

Вокруг, казалось, не было почти объектов для наблюдения по этой «статье». Но Иван Александрович и тут вышел из затруднения. Прежде всего он сам из себя старался произвести характер, подобный Обломову, и наблюдал за ним. Другие замечали, что Гончаров по временам ленив не в меру, и объясняли это тем, что он хандрит и скучает, и еще набалованностью: с ранних лет не прошел он суровой жизни в корпусе.

Часто писатель создает характер, знакомый по себе, но противоположный своему, то есть тому, который получился из-за развития одних, а не других качеств человека.

Гончаров чувствовал в себе полную противоположность Обломову и в то же время находил в себе его качества. Более того, он даже старался иногда рисоваться перед окружающими обломовскими свойствами, как бы в поисках резонанса, чтобы и другие приоткрылись.

Из самого себя он делал как бы лабораторию, в которой изобретался Обломов. И Иван Александрович энергично и внимательно, как настоящий ученый, изучал свое изобретение трезвым взором.

Вот в мире великое движение происходит, англичане пробуждают ударами своего бича Африку, всюду англичанин — холодный, расчетливый и жестокий, в черном фраке и круглой шляпе.

Гончаров желал бы видеть и в своей стране развитие. Но без этого зверства, жадности.

Право, в сравнении с англичанином Обломов кое в чем выигрывает. Он честен до глубины души, благороден. Натура у него чистая, высокая. Много, много хорошего в нем. Если при этих качествах развивалась бы в нем энергия! Может ли это быть?

Все это изучалось на окружающих и проверялось в собственной лаборатории.

В Обломове предстояло изобразить русскую натуру, милую и родную, честную до мозга костей, но часто беспомощную.

Рисуясь, что ленив и не может двигаться иначе как в паланкине, Гончаров, когда надо было, вскакивал, однако, на коня, набивал себе зад, но терпел и учился ездить и потом скакал отлично, хотя прежде совсем не умел. Шел по бурному морю в лодке с китайцем, чуть ли не хунхузом. В Гонконге, как бы невзначай, забрел в английскую крепость, посмотреть, что она собой представляет. И это не для отчета Путятину, а лишь ради эксперимента.

В то же время целые дни проводил, лежа на диване. Даже в бурю любопытно не идти наверх и пролежать, когда все старались быть на ногах и на воздухе.

Словом, он не стеснялся показать себя человеком сухопутным, «натуральным», полной противоположностью энергичным и дисциплинированным морякам и среди них был заметен. Содрогался от мысли, что толстеет, и чувствовал к себе отвращение за это, и в то же время любопытно было, как от этого и мысли становятся тяжелей, неповоротливей.

«Прочь эту тяжесть!» — решал он, удостоверившись, в чем желал, и, когда надо, бывал смел, быстр. И все время работал.

Адмирал не видел всего этого и не понимал, хоть и посол и командующий, а ведь и ему это не скажешь. Он все толкует по-своему и, кажется, не совсем доволен Гончаровым. Чего-то еще хочет?

Путятин — человек дельный, старательный, хотя и ограниченный, потому что подражает англичанам в привычках. Он судит о России, как будто бы и она — остров.

Адмирал хотел от Ивана Александровича чего-то своего. «Да нет, хватит с него и того, что делаю. На казну за жалование тружусь честно. Веду дневник и записки, хватит и этого в такую жару. И так сижу за столом, как зимой в Петербурге».

Встречи на Бонин-Сима оказались интересней сверх всяких ожиданий. Бодиско с его видом, брелоками и рассказами уж очень хорош! Гончаров увел его вчера в свою каюту; нашлось много общих тем.

«Любопытно, что и мы через Амур выходим на берега океана по пути наиболее удобному! Значит, и у нас началось движение!»

Вчерашние рассказы Чихачева Гончаров слушал с интересом. На далеких берегах Сибири люди старались что-то сделать. Но от рассказов о всех этих подвигах в лесной и ледяной пустыне в то же время повеяло знакомой сухостью нашей жизни. Почувствовалось, как безмерно трудно сделать в России что-нибудь. Не лед, не пустыня страшны, а мертвенность бюрократической жизни, застой. Что смогут сделать участники нашей голодной экспедиции?

Почему у нас на Руси глухо, когда есть и умы и таланты?

Следовало бы многое честно описать, но это не для очерков путешествия. Писать надо так, чтобы ударить в самую сердцевину, обнаружить причину всех причин. Но для этого придется изображать не странности и заблуждения Путятина.

Многое, очень многое приходит на ум такое, что придется выразить не в очерках, а в ином, совсем ином сюжете. А пока Гончаров благодарен судьбе, что видит мир.

Глава двадцать пятая

В ЯПОНИИ

Эскадра идет бейдевинд[37], левый галс, восемь узлов[38]. Видны берега Японии, сказочной, таинственной, закрытой для европейцев страны. Римский-Корсаков так мечтал побывать здесь! Заманчиво увидеть наконец Японию! Вот счастье!

Офицеры наверху рассматривают берег в трубы, переговариваются.

— Горы такие же, как и всюду!

— Господа, вот эта гора, слева, прямо как на японской гравюре! — восклицает краснощекий лейтенант Зеленой.

— Да, совсем неплохо бы арендовать тут порт! Стоять эскадре круглый год в подобном климате. Общество прелестных японок!

— Ну, вы, барон, еще не видели ни одной японки! Раненько… — ворчит штурман Халезов.

Море светло-зеленое, иногда накатит волна в слабой пене как искрящееся шампанское.

От берега навстречу эскадре пошли японские лодки.

На «Палладе» подняли сигнал.

На брам-стеньгах[39] всех четырех судов эскадры сразу же взвились белые значки, на каждом красная надпись по-японски: «Русское судно».

Японские лодки приближались. Гребцы на них медно-красные от загара, совершенно голые, у каждого только узенькая повязка под пахом. Гребут стоя, ловко, в каждой лодке по шесть человек, седьмой на корме и правит и помогает грести. Одна из лодок подошла к фрегату, другая — к шхуне. Видно стало, в кормовой будке сидят какие-то японцы в серых халатах. Один из них встал и подал на длинной палке письмо. Матрос принял, голые японцы дружно затабанили веслами, лодка отошла. Матрос отдал письмо капитану. Офицеры столпились.

— О-о! Господа, по-французски письмо написано! — воскликнул Воин Андреевич. — Много вопросов. Прекрасный французский язык! Соблюдаются все правила дипломатии! — Он перевернул бумагу. — А вот те же вопросы по-английски! «Имя и флаг судна. Цель прибытия. Имя командира. Какой груз».

— А мы предполагали, что они говорят только по-голландски!

— Вот так японцы! Да это, господа, то же самое, что в любом из европейских портов! — воскликнул молодой инженер Зарубин.

Римский-Корсаков подумал, что это уж очень походило на готовность общаться с европейскими нациями. Кажется, наши представления о японцах и Японии не совсем верны. Он пожалел, что смотрел на палку, когда лодка подходила, а не заметил выражения лица у того, кто письмо подавал. Он читал вопросы дальше: «Нет ли спасенных от крушения японцев?» Это уж совсем замечательно. А говорят, они не принимают своих, спасенных иностранцами.

За фрегатом плыли японские шлюпки с медно-красными гребцами. За шхуной — тоже…

Ветер менялся. Эскадра лавировала, не входя в бухту. Путятин честно следовал своему плану — ничего не делать без согласия японских властей.

Под вечер к фрегату подошла большая лодка. С «Паллады» просигналили: «Прибыл чиновник с разрешением от губернатора войти в бухту».

Фрегат пошел вперед под всеми лиселями[40], там вызвали наверх музыкантов. Их трубы ярко сверкали в лучах склонившегося солнца. Оркестр грянул «Боже, царя храни».

На юте фрегата стоял адмирал, окруженный множеством своих офицеров.

На шхуне тихо. Машина не работает, идут под парусами.

— Посмотрите, господа, на острове нижняя батарея поставлена с соображением и со знанием дела, — заметил Римский-Корсаков, обращаясь к своим офицерам. — Она обстреляет суда на подходе — вдоль, а на проходе — поперек!

— На каждой по шести орудий! — заметил Чихачев.

— Несколько медных, тяжелого калибра, на корабельных станках, — отходя от острова, не отрываясь от подзорной трубы, говорил Воин Андреевич.

Эскадра прошла узость и острова, вошла в бухту среди гор. Суда отдали якоря.

— Воображаю, как адмирал торжествует, — говорил Римский-Корсаков, — получил чуть ли не приглашение от японцев — войти к ним в бухту! Явная победа!

Кругом масса японских лодок с живописными фигурами в ярких и серых халатах, с голыми гребцами. Возвышенности берега отлично обработаны, как укрыты листьями зеленой бумаги разных оттенков, дальше — масса садов… На обвалах берега почва красноватая, видно, глинистая. «Мы в Японии, она кругом нас, со всех сторон, явилась вдруг!»

«Вход в Нагасакский рейд легок, ибо нет нигде скрытых опасностей и везде берег приглуб, — наскоро записал в своем дневнике Римский-Корсаков, собираясь на фрегат. — Так что можно входить без особенных стараний о пеленгах и курсах, держа карту в руках, как бы гуляя по городу с планом».

Воин Андреевич отправился с рапортом на «Палладу». Там множество японцев. Одних угощают, другие ходят по фрегату и все рассматривают.

Один рослый горбоносый японец шел и называл пушки:

— Карронада[41]! Еще карронада!

«И не ошибется!» — подумал Воин Андреевич.

На другой день с раннего утра он со шхуны рассматривал цветущие берега, цепи лодок, перегородивших бухту, и батареи.

День прошел без толку. Японцы приезжали на фрегат, уезжали, опять являлись.

На третий день Воина Андреевича вызвали на фрегат. Туда явились чиновники от губернатора. Посьет вел переговоры с ними. Римский-Корсаков оказался нужен «для свиты».

Слушая переговоры, он сразу почувствовал, что японцы ведут дело ловко, никакого желания отвечать толком и по существу дела не имеют и что, несмотря на вежливость, готовы сопротивляться.

Посьет попросил прислать зелени и живности. Один из чиновников, вдыхая в себя воздух и кланяясь, ответил, что сначала надо решить дело о том письме, которое привезено из России для императора Японии.

— Но зачем же одно письмо, — сказал он, — везли на четырех судах?

«Срезал Посьета!» — подумал Римский-Корсаков.

День за днем приходилось ему являться на фрегат и присутствовать при переговорах.

«Сижу без дела! Японцы и на берег нас не пускают. Долго ли все это продлится? А Чихачев бесится, говорит, что промедление смерти подобно».

В кают-компании за столом офицеры острили. Поговаривали, что японцы не считаются с нашей вежливостью, что англичане, верно, действовали бы решительней, в таком случае и американцы не станут церемониться. Адмирал говорил:

— Терпение, терпение и терпение, господа! Пусть японцы увидят разницу!

Но и его раздражала уклончивость и медлительность японцев, и он, как и его помощники, советовал Гончарову описать все их церемонии и увертки.

Гончарова самого выводила из себя политика японцев. Он заранее знал, что так должно быть, но часто раздражался против них, как и против адмирала, который вел дело под стать японцам.

«У японцев нет, видно, буржуазии, все чиновничество, и все омертвляется от этого. Неинтересно в Японии пока что. Вельможи их смешны!»

Капитана потребовали к адмиралу.

Час ранний. Японцев на фрегате нет. «Зачем бы?» — подумал Римский-Корсаков, поднявшись на палубу.

Его провели к адмиралу.

— Запаситесь пресной водой и утром поднять пары, выйти из бухты, чтобы японцы видели работу машины. Отправитесь к устью Амура с письмами Невельскому и Муравьеву! — приказал Путятин. Он улыбнулся и добавил, что надо произвести промеры фарватера, ведущего в амурский лиман из Японского моря. — Отпускаю вас на пять недель.

— Но, ваше превосходительство…

— Только на пять. Спешите. Помните, на устье Амура может быть почта с известиями о войне!

Путятин видел, что японцы будут тянуть переговоры и придираться ко всякому пустяку. Он решил, что надо срочно все объяснить Невельскому. По возвращении с Амура шхуна пойдет в Шанхай, возьмет там почту для эскадры и передаст письма адмирала, которые сухим путем пойдут через Китай, Монголию и Сибирь в Россию.

Адмирал дал наставления Римскому-Корсакову, как держать себя с Невельским, объяснить все и настаивать на своем.

— Сахалин наш! Когда трактат будет заключен, я сам исследую и займу Сахалин, — сказал он. — С богом! Собирайтесь! Явитесь вечером проститься и за письмами.

«Передать я все передам, — подумал Воин Андреевич, — и письма, и на словах, но уж уговаривать Невельского — увольте! Да Геннадий Иванович и сам не такой дурак, чтобы поддаваться!»

— На Сахалине, даст бог, угля наломаем и запасемся, — говорил Воин Андреевич, осматривая в этот день с инженером Зарубиным запасы топлива.

Пока что шли на американском угле[42]. Адмирал выказал большую ловкость в Шанхае, раздобыл через консула Штатов для шхуны «Восток» восемьдесят тонн угля из тех запасов, которые с большими затруднениями доставил туда для своей эскадры адмирал Перри и запретил наистрожайше тратить. И на этом угле пошли мы в Японию «уравновешивать» влияние американцев.

— Перри узнает, волосы себе вырвет, — говорил Римский-Корсаков. — Потеха! Единственно, что сделали в Японии, — выморили клопов из всех кают и помещений.

— Зачем нас держали?

— Как же! Нельзя отпустить единственное паровое судно! Пусть японцы увидят! А то у американцев пароходы, и мы не хуже!

К ночи шхуна была под парами. Дым с искрами валил из трубы в темноте южной ночи. Масса огоньков цепями окружала эскадру. Это поперек бухты и по ее берегам протянулись ряды дежурных японских шлюпок, выставленных нагасакским начальством. А на носах у лодок круглые бумажные фонари. Впрочем, бог знает, все ли круглые. Наверное, есть разные…

Римский-Корсаков все эти дни ждал, когда же адмирал пошлет его к устью Амура.

И вот сейчас, когда он получил желанное приказание, почувствовал страх и робость, как ему представлялось, от сознания всей важности и огромности тех задач, что были перед ним. Да, это счастье, конечно! Но и ответственность-то какова!

Глава двадцать шестая

ЗАПАДНЫЙ БЕРЕГ САХАЛИНА

…корветские офицеры, с маленькими камчадалами, певчими, затеяли серенаду из русских и цыганских песен. Долго плавали они при лунном свете около фрегата и жгли фальшфееры.

Скучновато: новостей нет и занятия как-то идут вяло. Почиваем, кушаем превосходную рыбу ежедневно, в ухе, в пирогах, холодную, жареную, раков тоже…

…а шхуна? Вот уже два месяца, как ушла… А ей сказано, чтоб долее семи недель не быть[43].

И. Гончаров. Фрегат «Паллада»

Ясный, теплый день 29 августа.

Воин Андреевич с большим интересом рассматривает в трубу сахалинские горы и долины.

— Первое впечатление от этого острова очень приветливое и заманчивое, — говорил он, обращаясь к своим офицерам, лейтенанту Чихачеву, и мичману Анжу, и инженеру Зарубину.

Тут же, у входа в рубку, штурман — подпоручик Попов. Он чувствует себя именинником.

Пейзаж непрерывно сменяется. То выступят скалы, то откроется пожелтевший луг, похожий на скошенную ниву, то опять пойдет хвойный лес на сопках. Некоторые сопки остроконечны, а вершины их наги и желты. Погода тихая, солнце в зените, берег и море залиты лучами, палуба блестит.

Донесся запах пихтового леса, которого давно на шхуне никто не слышал. Запах нежен, свеж и напоминает о родине.

— Как не радоваться, господа, — говорит Римский-Корсаков, — когда идем в край неизведанный, по следам Лаперуза, Браутона и Крузенштерна, людей известных в истории мореплавания! И сам чувствуешь себя этаким Воином Андреевичем Лаперузом!

На месте Воина Андреевича, отправившись в такую командировку из Японии, другой проклял бы судьбу. А у него было такое настроение, словно он наконец дорвался до настоящего дела.

Бюрократическое правительство даже здесь, в далеком плавании, заставляло нести тяжкий лишний груз, который всегда и всюду дает себя чувствовать русскому человеку. Это проклятие, в виде правительственной опеки, отправляется за русским кораблем в любое странствие. Путятина не любили, избегали, старались не думать о нем, как и о неприятностях, которые он приносит. На первых порах забыть все это было легко. Но с течением времени становилось все трудней. Терпеть больше всех приходилось капитану «Паллады» Уньковскому. Он иногда горько шутил и упрямствовал, чем приводил в бешенство Путятина. Он противился адмиралу в пустяках, делал это нарочно, так как ему надоело терпеть.

После Уньковского вторым мучеником на эскадре Воин Андреевич считал себя. Командир «Паллады» не раз отводил с ним душу.

— Боже мой! — говорил Уньковский про адмирала. — Да в той голове, право, пусто, мякина. Вот на крамолу у него нюх поразительный! Он всюду ее ищет, за всем смотрит. А куда плыть, когда отплывать, сам решить не может.

Много обидных и злых мыслей являлось и в голову Воина Андреевича. Теперь он очень ждет встречи со своим старым товарищем Геннадием Ивановичем.

Попов кинулся с юта в рубку с видом охотника, заспешившего за ружьем. От мыса Крильон — южной оконечности острова — он ведет съемку. «Для проверки Лаперуза и для практики», — как сказал капитан.

В сорок девятом году, когда шлюпки с «Байкала» нашли вход в лиман, Попов был с Невельским на промере южного пролива. Теперь ему предстоит войти в лиман тем же фарватером, но с юга, и описать все заново.

«А Невельской, говорят, теперь женился, командует экспедицией, настроил в этих краях постов. Что-то там у них?» — думал он.

На берегах всюду виден отличный лес.

— На Сахалине уголь. А ведь теперь уголь возят в Китай и на Сандвичевы острова из Европы и продают по тридцать долларов за тонну. Япония откроется — тоже потребуется уголь, — рассуждал вечером в кают-компании Чихачев. — Я уверен, что если бы на Амур и на Сахалин переселить сто тысяч народу, то через десять лет богатство жителей исчислялось бы многими тысячами. Пока это мечты несбыточные. Но вот я кончу походы и непременно составлю капитал на акциях для разработки природных богатств Сахалина и Приамурья!

Римский-Корсаков знал, что Николай Матвеевич — наследник большого состояния. Он, конечно, мог мечтать о компании. Видно, Бодиско заразил его.

— Такая компания могла бы устроить пароходное сообщение между Россией и Америкой!

— И я пожертвую однотретное жалованье и куплю одну акцию вашей будущей компании! — полушутя заявил командир судна, чувствуя себя в этот момент как бы зависимым от своего богача лейтенанта.

Римский-Корсаков когда-то дружил с Геннадием Ивановичем, но у каждого были свои замыслы. Невельского привлекали открытия, а Воина Андреевича — машины и конструкции судов. Теперь Невельской требует машин, он без них бессилен. А Римский-Корсаков рвется к открытиям, он увлечен, воодушевлен подвигами Невельского, ему тоже хочется внести свою лепту в общее дело. И он вносит ее, и это радует, освежает душу, словно он сам совершает что-то очень важное. Да и в самом деле! Как подумаешь, ведь он ведет в лиман Амура за всю историю реки первое паровое судно.

На другой день судно бросило якорь в небольшой бухте. На берегу видны строения. Корсаков, Чихачев и доктор Вейрих на двух шлюпках с вооруженными матросами пошли к берегу.

Их встретили чернобородые и лохматые айны в рубахах из травяной рогожки. Началась меновая. Айны отдали Корсакову пуда два свежей лососины за нож.

— Хватит, ваше благородие, на четыре варки! — приговаривал, сбрасывая тучных рыбин в корму шлюпки, усатый и чернобровый боцман Асаян.

Один из айнов принес кусок каменного угля.

— Гладкий и твердый в изломе! — удивился Корсаков.

— Настоящий антрацит! — сказал Зарубин.

За строениями по долине — высокая трава. По склонам гор — пихта, ель, дубняк, клен. У ручья — дубы и огромные ясени.

— Здешний климат, видно, не так суров, как наш петербургский! — заметил Воин Андреевич. — У нас в Петербурге ясень растет только посаженный, а здесь — в естественном состоянии. А вот тополь, ольха, пробковый дуб!

Вошли в жилище айнов, познакомились с женщинами. Корсаков и Чихачев ходили со стариками в горы.

Ледяная вода в ручье, кругом много дубов, русские березы. И на морском берегу, и на отмелях у речек — золотистый песок. Масса родников! Тут же заросли бамбука.

«В Японии никого на берег не пустили, так хоть тут бамбук посмотреть. Растительность густая, мощная. Почва только ожидает обработки!» — думал Воин Андреевич.

Айны объяснили, что зимой бухта эта не замерзает.

…На следующий день горы на берегу стали выше. Их кряж подошел к самому морю. Повсюду крутые каменные отвесы, а выше — остроголовая россыпь пихт. С гор падают по камням белые от пены потоки воды. Один низвергался прямо в море огромным водопадом, другой, падая с высокой скалы, рассеивался, превращался в дождь. Аромат пихтового леса сегодня особенно густ.

— Вон черные потеки на скалах, — сказал инженер Зарубин, — это от угля.

— Неподалеку должен быть мыс Дуэ, около которого, по глазомерной карте Бошняка, находятся главные залежи каменного угля, — объяснял Чихачев.

Среди моря видны три скалы под берегом…

— Вот и мыс! Залив Жонкьер! — воскликнул Николай Матвеевич.

После обеда капитан с Чихачевым и доктором Вейрихом съехали на берег.

У первого же утеса Вейрих заметил узкий, в палец толщиной, слой каменного угля.

«Трудно представить себе, как мы были обрадованы таким открытием, — писал вечером в дневнике Римский-Корсаков, — с каким рвением пустились дальше в горы и по берегу отыскивать драгоценный камень. Я думаю за других, а за себя даже и ручаюсь, что открытие золота не могло бы порадовать нас больше».

Офицеры и матросы расползлись по скатам гор. Чихачев на высоте ста пятидесяти футов нашел жилу каменного угля, идущую косо, через весь холм.

На следующий день опять весь экипаж искал уголь. Чихачев, идя по берегу моря, нашел два богатых пласта.

— Идут вертикально, — следовательно, удобно брать.

Попов на шлюпке отправился обследовать устье речки.

— Для таких судов, как наше, — доложил он, возвратившись, — речка доступна в высокую воду!

— Следовательно, — заключил его рассказ Воин Андреевич, — в ловких руках, по соседству с такими залежами угля, место это со временем может стать бойким, торговым и благоприветливым портом!

Чихачев в поисках угля дошел до селения и возвратился с целой ватагой гиляков.

— Невельского знаем! — заявил по-русски один из них, почтенный на вид, с проседью в лохматых волосах, одетый в шубу из черного медведя.

Тут же его товарищи, кто в тюленьей шубе, кто в русской рубахе. Все босые.

Римский-Корсаков поразился, услыхав из уст этого народа имя своего старого товарища.

Утром матросы ломали уголь, набирали его в мешки и относили к шлюпкам.

— Даром, ваше благородие! — радостно говорили они капитану. — Бери сколько хочешь!

— Какая благодать! Прямо всюду уголь!

Вся команда перемазалась углем. Свезли котлы и стали греть воду. Вечером в палатке устроили паровую баню.

— Зайдем сюда обязательно на обратном пути! — говорил Корсаков.

На судне жгли уголь в топке.

— Горит отлично! Не хуже валлийского! — говорил Зарубин.

— Даром, Воин Андреевич! — приговаривал пожилой кочегар. — Пять тонн нагрузили! Вот богатеющие места!

Римский-Корсаков только дивился в душе, чему радуется команда. Разве им есть какая-то выгода от того, что уголь берем даром?

Попов не выпускает из рук инструментов.

Появился Татарский берег. Он угрюм, скалист, похож на берега Скандинавии.

Сахалинский тоже становился суровей. Местами на нем сплошные пески. А вдали лесистые возвышенности.

Оба берега начинают сближаться. Горы пошли ниже. Местами на обоих берегах сплошные леса хвои и березы.

Шхуна не раз садилась на мель, приходилось возвращаться.

«И то просто, когда есть уголь! Какая прелесть — судно паровое!» — думал Чихачев.

Но и это судно временами так садилось, что приходилось часами работать, прежде чем удавалось стянуться.

Вечереет. Впереди бушует бурун.

— Возможен риф! — говорит Римский-Корсаков. — Против такого чиновника нечего храбриться.

Отдали якорь и стали ждать утра.

Солнце всходило, когда между двух мысов вошли в лиман.

— Хорошо, что я вчера вовремя остановился! — говорил капитан, очень довольный тем, что наконец убедился сам и может теперь доложить адмиралу, что фарватер существует.

«Итак, мы теперь в лимане Амура, к которому проложили путь сами, и я благодарю бога за то, что он дал мне довольно смелости, чтоб предпринять и вполовину кончить такое дело, которое может иметь влияние на судьбу этого края и тем принести пользу России. Стараюсь заставить молчать свое тщеславие, но едва ли хватит на это хладнокровия, — записал в свой дневник Воин Андреевич. — Стали мы на якорь в самый полдень, а после обеда я съезжал на берег к селению Уаспо и с удовольствием прогулялся по лесу, сбирая бруснику. Это сбирание ягод пахнуло на меня какою-то свежестью, чем-то молодым, беспечным. Что может быть соединено с подобным занятием, как не идея полного досуга и отдыха! После вчерашних и сегодняшних напряжений внимания и предприимчивости мне эта мелочь доставила очень отрадное чувство».

Глава двадцать седьмая

В УСТЬЕ АМУРА

Огромный амурский лиман, который гиляки называют Малым морем, оказался, как и предупреждали Чихачев и Попов, усеянным мелями. Шхуна часто садилась на них.

Лиман местами глубок. Ветры дуют тут почти беспрерывно. Погода переменчива. Под темными высокими тучами прибрежные горы иногда кажутся огромными и грозными. То горы скрыты, низкий слой рыжего тумана мчится при сильном ветре. Туман негуст, где-то близко солнце, оно просвечивает временами и вдруг брызнет сквозь разрывы, и зажелтеет вокруг мутная, взбитая на мелях вода. Далекой полоской синеет на горизонте Сахалин.

Гиляк-лоцман, взятый в одной из прибрежных деревень, вместо помощи чуть не погубил шхуну, крепко посадив ее на лайду. Гиляку подносили кулаки к носу, ругали его наперебой, делали страшные физиономии. Он курил свою трубку и молчал с невозмутимым видом.

— Предполагает, что шхуне так же просто стянуться с мели, как и его лодке! — с досадой говорил Римский-Корсаков, когда шхуна стала крениться на обсыхавшей в отлив мели. — На счастье, тихая погода!

С подъемом воды снялись с мели, отошли на глубину.

Утром шли по лиману под парами. День ясный. Сопки близки и ярко-зелены. Отчетливо видны красные скалистые обрывы и остроголовые вершины темно-зеленых елей. Небо яркое…

Шхуна вошла в устье реки. Это как бы огромный раструб между широко расступающихся скалистых мысов. На скалах — леса. В одной из зеленых тихих бухт бросили якорь.

Гиляк-лоцман поставил шхуну так, что она укрыта пятифутовой отмелью, на случай, если будет ветер с моря. Гиляку больше не грозили, он получил обещанные десять аршин шертинга[44] и, довольный, отправился восвояси.

Шхуна в безопасности. Глубина — три сажени.

Чихачев радовался, что близко Петровское. Он рассказывал в этот вечер об Екатерине Ивановне, как ее любят все, даже гиляки, как она учит их детей, лечит. Как тянет вместе со всем гарнизоном, с мужем и матросами канат под дубинушку, когда приходится вытаскивать суда на берег, и как матросы всегда этому рады и кричат: «Катя идет!» — и налегают изо всей силы, дружно. Все зовут ее просто «Катя»… Она красива, как ангел, очаровала такого зверя, как немецкий шкипер китобоя.

Римский-Корсаков слушал внимательно и с интересом, но все время думал о своем.

— А вы знаете, Николай Матвеевич, нам не придется идти в Петровское, — сказал он. — Нельзя рисковать! Лиман усеян мелями. Мы сделали все, что в наших силах. К тому же слишком долго провалялись мы на мелях!

Собрали офицеров и стали совещаться. Римский-Корсаков объявил, что не рискует вести шхуну через северный бар.

Решили, что инженер Зарубин займется ремонтом машины, Римский-Корсаков на баркасе завтра же отправляется в Петровское, но не морем, а по заливу Счастья, где гораздо спокойней. Одновременно Чихачев на гичке[45] идет в Николаевский пост. Так сведения о положении Амурской экспедиции будут собраны быстро, и шхуна сколь возможно скорее отправится в обратный путь. Команда тем временем будет приводить все в порядок, красить.

Жаль стало Чихачеву, что не побывает он в Петровском и не повидается с Невельскими. «Ну, да ничего! — старался он утешиться. — Ведь может случиться, что Геннадий Иванович как раз в Николаевске, и мы встретимся, тогда вместе прибудем на шхуну. Если же он в Петровском, то, наверно, прибудет сюда с Воином Андреевичем, — захочет видеть первое паровое судно в Амуре. Обидно только, что не удастся встретить Екатерину Ивановну. Впрочем, еще все впереди, даст бог, вся эскадра войдет в Амур».

— У Невельского в экспедиции теперь, надо полагать, гораздо лучше стало, — говорил Чихачев капитану. — Когда год назад я уезжал, было очень тяжело. Муравьев дал слово, что нынче пришлет людей, паровое судно, товары для продажи маньчжурам, оружие, продовольствие.

— Вот посмотрим, что там теперь! Судя по вашим рассказам, Муравьев — благородный человек, — отвечал Римский-Корсаков. — Надо полагать, если он дал слово, то и постарается исполнить. Но парового судна в лимане что-то не видно.

Римский-Корсаков оглядывал на рассвете пустынные воды огромного лимана. «Может быть, пароход в северной части делает промеры?»

Воин Андреевич замечал, что его лейтенант расстроен. Но что поделаешь! Только он мог идти в Николаевск. Не посылать же мичмана Анжу или доктора.

Готовили к спуску баркас.

«Ну что же, — утешал себя Чихачев, стоя на палубе, — такова, видно, судьба! В самом деле, не идти же шхуне! Северный бар еще опасней южного. Течения разные, река капризна. Ну что же, что же… Пора мне в путь».

Из открытых люков доносился лязг и стук металла. Там уже начали ремонт.

Берега Амура сегодня опять очень хороши — ярко-зеленые, со скалами. Очень походит на Скандинавию. Уж начался сентябрь, а желтизна в лесах только кое-где видна. На правом берегу — огромный купол какой-то сопки кажется голубым, прозрачным. Все время летают утки и гуси и множество разной другой дичи. Вдали местами море от нее черно, слышится сплошной гомон; кажется, миллионы птиц там кричат. Все хорошо. Жаль, что ветерок начинается.

Подходит туземная лодка с темным рыбокожим парусом. Она давно была замечена, шла к шхуне со стороны Лангра.

— Николай Матвеевич, вы по-гиляцки, пожалуйста, поговорите с ним, — попросил Римский-Корсаков.

— Николай, здорово! — подымаясь, заявил по-русски гиляк, подходя к борту.

И доктор Вейрих, и Зарубин, и мичман Анжу, и штурман Попов — все поспешили на палубу, желая видеть, с кем это встретился тут Чихачев. Матросы столпились у борта.

— А-а! Таркун! — узнал гиляка Николай Матвеевич.

В лодке стоял молодой рослый, видный гиляк в новой нерпичьей юбке, как из золотистого бархата. Молодая ловкая гилячка в русском, умело сшитом ситцевом платье убирала парус. Другая, старая гилячка с младенцем на руках и двое парнишек смотрели с любопытством. Молодая гилячка бросила из-за плеча живой взгляд, лукавый и застенчивый.

Поднявшись на палубу, Таркун хотел подать руку Чихачеву, но тот обнял его, и они оба одинаково поцеловали друг друга в щеки.

После этого Таркун спросил, кто капитан, и подал руку Римскому-Корсакову, а потом всем офицерам и матросам.

— Невельской где? — спросил Чихачев.

— Невельской, однако, уже дома.

— А где он был?

— Куда-то ходил морем.

— Знаменитый гиляк, Воин Андреевич, — сказал Чихачев. — Он, господа, первый указал месторождение сахалинского угля. Приятель Геннадия Ивановича Невельского… Постой, да ведь это Сакани у тебя в лодке. Сакани — любимица Екатерины Ивановны, господа.

— Пригласите ее сюда, Николай Матвеевич, — сказал капитан.

Чихачев рассказал, как Сакани была спасена.

— Сакани, поднимайся сюда, пожалуйста. Братцы, пособите ей. А это чьи ребята?

— Это наши деревенские.

— Так что нового на посту?

— Огород стал большой. Еще избы построили.

— А пароход пришел?

— Пришел! Только плохой, не ходит!

— А товар привезли?

— Товару много.

— А людей много?

— Много, однако, двадцать еще пришло.

— И это все?

— Все.

— Да ты давно там был?

— Как льды ушли!

Сакани поднялась на палубу, глядя исподлобья и закрываясь краешком платка. Чихачев подвел ее к офицерам, и она поздоровалась с ними за руку.

— У Екатерины Ивановны сын? — спросил Чихачев.

— Нет, девка, — ответила Сакани.

— Еще другой капитан пришел, у него тоже жена, — добавил Таркун.

— Спросите свого приятеля, Николай Матвеевич, не сможет ли он нам рыбы доставить на засол.

Таркун охотно согласился.

— А ты, Николай, куда собрался?

— В Николаевск. А капитан — в Петровское.

— Ветер будет сегодня, не ходи!

Гиляков провели по палубе, открыли и показали им наполненные угольные люки.

— Все это взято на Сахалине. Там, где ты сказал, есть пласты!

Таркуну объяснили, что уголь сжигается в топке, кипит вода и как пар толкает крышку на чайнике, так он и в машине толкает поршень. Гиляк все это уже слыхал.

— А почему сейчас труба не дымит? — спросил он.

— Починяем машину! — ответил Зарубин.

— Это машинный джанги-хозяин! — представил его Чихачев.

— Как тебя зовут?

Инженер ответил.

— Машину покажешь?

— Покажу.

— Хорошо! — ответил Таркун. — Стучишь, рыбу нам не пугаешь? — пошутил он.

— Починим, затопим, и труба задымит!

— И пойдет?

— Да.

— У-у! Без ветра! И мы слыхали — свистит. Мы с Лангра заметили, корабль идет, труба дымит, ходит туда и сюда. Я тебя, Николай, давно ждал! Невельской сказал — ты придешь. Я увидал — лодка с трубой, однако, Николай пришел.

Чихачеву и Римскому-Корсакову пришлось задержаться. Гиляков пригласили к завтраку.

— Скорей починяй шхуну, — сказал Таркун инженеру. — Мне охота посмотреть, как пароход ходит. А Тятиха ты, Николай, помнишь? Ух, он увидел: труба — боялся!

— А помнишь, Таркун, как все началось с твоей пуговицы? Невельской еще говорил тебе, что очень она для нас дорога.

— Как же!

Таркун вызвался сопровождать Чихачева. Но Николай Матвеевич сказал, что важней позаботиться о снабжении шхуны рыбой и, если можно, мясом.

Простившись с гиляком, Николай Матвеевич с матросами пошел на гичке в реку. Через некоторое время уехали и гиляки. Темный их парус быстро удалялся.

Пока Римский-Корсаков отдавал последние распоряжения, ветер стал свежеть. Предсказание гиляка сбывалось. На отмель выбегали огромные волны. Гребцы в байковых куртках были готовы.

В баркас погрузили ящики с фруктами, консервами и сахаром и мешки с белой мукой. Все куплено Чихачевым и Римским-Корсаковым на Бонин-Сима у европейских торговцев или добыто на эскадре.

«Если бы знать раньше, многое можно бы приобрести для Невельских в Гонконге и Сингапуре! Какое там множество товаров всевозможных из Европы!» Об этом Воин Андреевич и Чихачев не раз сожалели. «Но Николай Матвеевич хоть консервы закупил на Сандвичевых!»

Баркас пошел на мыс Пуир — красновато-желтую скалу, видневшуюся на другом берегу. У встречных гиляков купили рыбы.

Лавируя против ветра, вошли в залив Счастья между материком и островом Лангр.

На острове видна деревня, в которой жил Таркун. Лангр тянется к северу, а дальше, по карте, низкий остров Удд, а за ним длинная Петровская коса. Между этими островами и материком — залив Счастья, мелководный, похожий на огромное озеро. Кругом пески и вода.

Начался проливной дождь с ветром. Из залива шло сильное течение. Темнело. На материковом берегу залива, в густом еловом лесу, разбили палатку, развели костер и стали варить лососей.

Тайга шумела все сильней, дождь холодный…

Глава двадцать восьмая

ПЕТРОВСКОЕ ЗИМОВЬЕ

Всю ночь лило. Лес стонал под сильными порывами ветра. Повеяло осенью.

Утром небо опять затянуло тучами. Стихать стало после полудня. Баркас пошел по заливу, время от времени чертя килем по отмелям. Слева виднелись сопки материка, справа — песчаный остров Удд. На нем гиляцкая деревня, лодки, собаки. Гиляки ловят рыбу неводом.

Воин Андреевич, кутаясь в плащ, невольно думал о том, что место тут суровое и нелегко приходится Невельским. Он с нетерпением ждал встречи со старым товарищем. Вспомнилось, как на «Авроре» в сорок шестом году были в Плимуте. Тогда еще Геннадий Иванович говорил, что у России нет настоящего выхода в океан.

Погода сумрачная. Ветер опять крепчает. Хорошо, что волны невелики: залив мелководен.

Римский-Корсаков вспомнил цветущие берега Сахалина, какие там бухты, прекрасные леса, яркое южное море, тепло. Да, в невеселом месте приходится сидеть Геннадию Ивановичу из-за петербургских бюрократов!

Но где же наш пост? Кругом пески.

В эту пору темнеет рано. Огней не видно. Только за кормой мерцает огонек в гиляцкой деревеньке на самой оконечности острова Удд.

На траверзе пролив, отделяющий остров от Петровской кошки. А огней зимовья нет как нет. Впереди темень, мгла. Сильное, видимо отливное, течение вдруг подхватило баркас и понесло его прочь от залива. Налегли на весла.

Вернулись к гиляцкой деревне и взяли проводника-мальчишку. Он бойко говорил по-русски, сидя на корме рядом с Римским-Корсаковым и показывая, как править. Быстро пересекли течение и пошли под берегом косы. За черным бугром открылись огни. Подошли к берегу.

Какой-то человек шел по отмели, Мальчик окликнул его. Оказался гиляк.

— Невельской есть? — спросил его Римский-Корсаков.

— Нету.

— Где же он?

— Сахалин пошел!

«Вот новость!» — подумал Корсаков.

Баркас пристал там, где горел огонь на мачте. На песке виднелись вытащенные шлюпки и перевернутые гиляцкие лодки. Часовой заметил баркас давно, и на берегу собралась толпа. Тут и матросы, женщины, дети, гиляки, У некоторых фонари в руках.

Подошел флотский офицер.

— Доктор Орлов.

Римский-Корсаков представился, сказал, что он от адмирала Путятина, начальника Японской экспедиции, прибыл из Нагасаки с письмом к Невельскому.

— Невельского нет. Он отправился на Сахалин ставить посты, — ответил Орлов.

Немного волнуясь, доктор добавил, что капитан-лейтенант Бачманов[46], назначенный сюда начальником команд, отбыл в Николаевский пост и что вообще никого из офицеров на посту нет, все в командировках. А он, доктор, временно совмещает обязанности командира зимовья. Казалось, Орлов, в свою очередь поражен, что офицер явился сюда из Нагасаки.

Доктор тут же послал боцмана сообщить супруге Невельского, что прибыл офицер из эскадры Путятина с письмом на имя Геннадия Ивановича. Римский-Корсаков попросил распорядиться, чтобы гребцы были помещены и напоены чаем.

Тем временем матросы экспедиции обступили гребцов и приглашали их к себе в казарму.

— Самоварчик сейчас будет! Чайку-с!

— Мокей… Алена… постарайтесь-ка для гостей.

— Да что чайку! Блинов! — сказала Алена.

Радостные, веселые лица обступили прибывших. Были тут и смуглые, и русые, рослые.

— Идите, братцы! — сказал капитан. — Располагайтесь.

Баркас подхватили десятки рук и живо вкатили на косу. Матросы затянули его брезентом и, забрав часть вещей, пошагали куда-то во тьму.

— Свои приехали! — кричали мальчишки.

Орлов повел гостя к себе в офицерский флигель. Разговаривая, вошли в маленькую избу, разделенную надвое побеленной дощатой перегородкой. Орлов зажег свечу. У него лицо с усами и бакенбардами, сизый нос. Он рассказал, что Невельской, уезжая, оставил пакет на имя командира русского военного судна.

Не успел Орлов приказать денщику об ужине, как явился матрос и доложил, что Екатерина Ивановна просит к себе господ офицеров.

Воин Андреевич с нетерпением ожидал встречи с Невельской и надеялся, что хоть от нее добьется толку. Орлов разговаривал очень официально, натянуто, нерешительно. «Жаль, что нет Невельского, что так все получилось. Ну да что же, по крайней мере я познакомлюсь и поговорю с его супругой, о которой так много слышал, и посмотрю завтра пост».

— Вы и письмо передадите Екатерине Ивановне, — сказал доктор.

— Я только хочу повидать сначала моих гребцов, — сказал Римский-Корсаков, выходя из флигеля.

— Да это по пути.

Во тьме горят сигнальные огни. Казарма оказалась рядом. У входа — часовой. Едва офицеры вошли, как раздался крик дневального. Все встали и вытянулись.

— Вольно! — скомандовал доктор.

— Пожалуйста, присаживайтесь, ваше благородие, — предложил один из матросов, рослый и широколицый, подавая Римскому-Корсакову и Орлову табуретки и вытирая их.

— Спасибо, братец Конев.

Гребцы Воина Андреевича мылись, причесывались, усаживались за длинный, чисто вымытый стол. В плите пылал огонь; несмотря на поздний час, что-то варилось и жарилось. На столе появился хлеб на деревянных блюдах, чашки, холодное мясо, лук. Шумит самовар. Прибывших приглашают садиться, угощают наперебой. Около них хлопочут женщины. Тут же дети. Видно, что все рады. «А мои гребцы, кажется, — больше всех. Вот уж подлинная Русь. Русским духом пахнет!»

— Для семейных у нас теперь отдельная казарма построена, — пояснил Орлов. — Это только по случаю встречи гостей все сюда собрались.

— Разве хорошо в Японии? — спросила Алена матросов со шхуны.

— Ладно, что к нам добрались, — говорил Конев.

Матросы и сами думали, что тут лучше, чем в Японии. Да как скажешь об этом?

— Вот тут сразу видно — жизнь настоящая, — сказал своему капитану один из гребцов. — Люди как люди, бабы как бабы.

— Тут бы вам и служить, — ответила матроска.

— Нет, нам опять в Японию эту!

— Тут еда какая хорошая! — потихоньку говорил гребец другому.

На балках потолка сушилось несколько звериных шкурок.

— Что, ребята, охотитесь? — спросил Римский-Корсаков.

— Как же! — отвечал бойкий немолодой матрос со сморщенным желтым лицом. — Уж сентябрь, шерсть добрая, позволяет. Скоро снег пойдет.

— Чем же ловите зверей?

— Головой, ваше благородие!

— Как же это головой?

Матрос — это был Аносов — показал ловушку, которую он устроил.

— На какого зверя?

— Какой попадет, ваше благородие, — уклончиво отвечал матрос. — На рысь, на выдру…

— Картошка, ваше благородие, — с восторгом сказал один из матросов, прибывших с Римским-Корсаковым. — Редька!

— У нас все охотники и рыбаки! Если бы мы сами не добывали рыбу и мясо, что бы сталось? — говорил доктор, выходя из казармы. — Ведь большинство нашей команды — казаки и солдаты, коренные сибиряки, но с прибытием в экспедицию зачисляются в матросы и получают морское обмундирование. У нас и капканы, и всякие приспособления для охоты, и ружьями бьют морских зверей не хуже, чем гиляки, есть невода, рыбу ловим. Охотские казаки огородничать не очень любят, но Невельской заставляет, и нынче много собрали.

У Невельских такая же изба, как офицерский флигель, но побольше.

— Милости просим, господа! Заходите! — встречая гостей, сказала высокая молодая женщина.

Орлов представил Римского-Корсакова, называя даму Елизаветой Осиповной. Доктор и тут толком ни о чем не предупредил. Воин Андреевич догадался, что это, видимо, жена вновь прибывшего в экспедицию капитан-лейтенанта Бачманова. Широколицая девушка, улыбаясь, стояла в дверях кухни, держала в руках свечку.

Бачманова — со свежим цветом лица, белокурая. У нее сильная рука, энергичный профиль. Одета скромно, очень строго, в суконной юбке.

Оставив фуражки в маленьком коридоре, Римский-Корсаков и Орлов вошли следом за Бачмановой в большую комнату, где горели свечи.

Обстановка чистая и скромная, те же бревенчатые стены, что и в казарме. Белоснежная скатерть на столе. В углу письменный стол и над ним огромная карта Приамурья.

Бачманова извинилась, что хозяйка занята с ребенком, и предложила садиться, когда дверь отворилась и быстрой походкой вошла Невельская.

На ней светло-серое платье, отделанное гипюровыми прошвами. Платье модное, нарядное, но скромное. Римский-Корсаков мало понимал в дамских туалетах, но тут ему как-то сразу вспомнился Париж, видно, сшито там. Даже при тусклом свете свечей заметно изящество линий и тщательность отделки.

Голубые глаза Екатерины Ивановны смотрят живо, с настороженным интересом и чуть с гордостью. Лицо свежее, видимо вспыхнувшее. Но оттенок гордости и настороженности исчез при виде Воина Андреевича, словно она готова была к худшему и успокоилась. Кажется, с первого взгляда посланец адмирала произвел на нее хорошее впечатление.

Воин Андреевич почувствовал себя необычайно легким, сильным и молодым. Хотя он и в самом деле молод, но командование судном, постоянные придирки адмирала и его ошибки давили, иногда Воин Андреевич чувствовал себя, словно немало пожил.

Это чистое, оживленное лицо, просто убранные прекрасные волосы, благородная осанка, искренний интерес, светившийся в глазах, — все поразило его. Такая женщина, царственно прекрасная, среди бревен, лодок, гиляков, матросов, рядом со странным доктором! У нее был сильный, воодушевленный взор.

Орлов представил гостя.

— Неужели вы прибыли из Нагасаки на баркасе? — спросила Екатерина Ивановна.

— Нет, Екатерина Ивановна, я прибыл на паровой шхуне «Восток», которой имею честь быть командиром! — не улавливая смысла ее вопроса, ответил Воин Андреевич и поклонился с оттенком шутливости.

Интерес в ее взоре вспыхнул с новой силой. Ей пришлось чуть прищуриться, чтобы не выдать себя.

— Где же ваша шхуна?

— Моя шхуна стоит в устье реки Амур!

— Вы вошли южным фарватером?

— Да.

— Моему мужу упрямо не доверяли, что фарватер существует! — холодно сказала она, в то время как хотелось пожать руку этому молодцу, обнять его, поцеловать — такую горячую благодарность она почувствовала. «Как обрадуется Геннадий! Гора с плеч долой». — Ваше плаванье — разведка?

— Да.

— И вы произвели опись?

— Да, Екатерина Ивановна! Я привез копии карт для Геннадия Ивановича.

— Теперь за вами следом к нам войдет эскадра?

Римский-Корсаков почувствовал, что краснеет, чего давно с ним не бывало.

— Нет, адмирал еще задержится в Японии. Он требует заключения трактата о мореплавании и торговле, — с воодушевлением заговорил Воин Андреевич, искренне гордясь в этот миг, что он прибыл с эскадры, открывающей Японию, и как бы глядя на себя глазами своих собеседниц. — Я привез Геннадию Ивановичу письмо от адмирала. Вот оно! В пакете также бумага для пересылки генерал-губернатору. — Римский-Корсаков подал и поклонился.

— Садитесь, господа, — сказала Невельская. Она взяла пакет и передала Орлову.

— Вскройте его, доктор, и прочтите вслух!

Обычно добрая и сердечная, она, почувствовав неладное, невольно принимала повелительный тон.

— Прошу вас, читайте! — сказала Невельская, нервно сжимая руки.

Адмирал излагал кратко цели своей экспедиции и, обращаясь к Невельскому, просил ни в коем случае не распространять далее влияния экспедиции. Он просил сообщить все последние события, происшедшие в Европе.

Екатерине Ивановне вспомнилось, как, впервые узнав из письма Муравьева, что в Тихий океан идет «Паллада», муж прослезился и назвал это известие светлым праздником. Как он радовался! Но потом столько сомнений. Он догадывался, что Путятин идет в Японию. И вот его худшие предположения оправдались. Эскадра не к нам, это лишь Японская экспедиция! «Откроем Японию, захотим облагодетельствовать ее, а потом еще какие-нибудь страны дальше Японии! — говорил он. — А что же Сибирь? Кто подумает о ней?» Длинная, голодная весна прошла после этого без всяких известий.

— Но есть высочайшее повеление занять Сахалин под флагом Русско-американской компании, — сказала Невельская. Она приняла письмо из рук доктора и говорила, держа его.

Римскому-Корсакову хотелось объяснить, что он сам восхищен и готов согласиться с Невельским и даже гордится, что Геннадий Иванович так настойчиво добивается цели. Он готов был открыть свои взгляды, но чувствовал, что как-то нехорошо, впервые встретив людей, бранить своего командующего. Как жаль, что нет Геннадия! С ним можно было бы говорить откровенно!

Закричал ребенок. Екатерина Ивановна извинилась и вышла в спальню.

Елизавета Осиповна, желая несколько сгладить острые углы, весьма спокойно спросила, как понравилась Япония.

Вошла Дуняша, внесла посуду на подносе. Елизавета Осиповна расставила чашки, тем временем девушка принесла самовар.

Вышла Екатерина Ивановна.

— Геннадий Иванович отправился на Сахалин на трех кораблях, — сказала она, — на транспортах «Байкал» и «Иртыш» и на компанейском корабле «Николай». Всю зиму на Сахалине будут работать экспедиции и производить исследования. Богатства этого острова неисчислимы, и климат его мягок. Наша цель, к которой мы всегда стремились, — поиски на его берегах удобных, незамерзающих гаваней и установление дружбы с туземцами, в чем мы преуспели за два года. Но Геннадий Иванович находит, что восточный берег не столь удобен, как западный, с его незамерзающими гаванями, а особенно южная оконечность острова с заливом Анива. Он давно стремится туда, считает, что бесполезно занимать какие-либо другие пункты на острове, как того требует высочайший указ, если нами не будет занят главный пункт. Поэтому еще до получения высочайшего повеления он, не будучи уверен, что разрешение будет дано, но сознавая, сколь важно нам утвердиться на Сахалине, ранним летом нынешнего года твердо решил занять залив Анива на свой страх и риск. В июне, когда муж на «Байкале» уходил на осмотр гаваней Сахалина, он поклялся, что отступления быть не может. Он вторично обошел остров, вошел через пролив Лаперуза из Охотского моря в залив Анива, встретился там с жителями и выбрал место для нашего поста. Он готов представить правительству объяснение, что действует по той причине, что идут американцы и надо занять фронт. Планы его идут гораздо дальше этого объяснения, но оно наиболее понятно правительству. По возвращении он получил высочайший указ.

Римский-Корсаков был удивлен, слыша все это из уст юной женщины.

Она подошла к столу и достала из ящика пакет с надписью: «Командиру русского военного судна».

— И вот другое письмо — для адмирала.

Невельской писал, что оставляет незапечатанное письмо для Путятина с просьбой оставить шхуну на осень для промеров, что на случай войны надо изучить лиман, в экспедиции нет средств произвести все это, присланный пароходик оказался негоден, машина испорчена.

Римский-Корсаков стал объяснять Екатерине Ивановне и Орлову, что сделал все возможное, но адмирал отпустил его лишь на семь недель, так как грозят события, ожидается война и надо идти в Шанхай за последними известиями, чтобы эскадре не быть захваченной врасплох.

Воин Андреевич тут же передал копии карт южных фарватеров.

Екатерина Ивановна улыбнулась, лицо ее просияло.

— А теперь давайте пить чай, господа, — сказала она и стала наливать чашки. Казалось, она вполне удовлетворена тем, что описан фарватер, и успокоилась.

Римский-Корсаков спросил про известия об ожидаемой войне. Поговорили о турках, о святых местах, об англичанах. Новости примерно были одни и те же здесь и на эскадре.

— А как наш Николай Матвеевич? — спросила Невельская. — Где он?

— Он у меня на судне, вчера послан в Николаевский пост.

— Как жаль! И он не побывает у нас? Мы с мужем очень любим его.

Римский-Корсаков был уверен, что Геннадий, конечно, не послушает адмирала, и это уже не его, Римского-Корсакова, дело, если на то пошло. Откровенничать не хотелось, но сам Воин Андреевич всей душой был с Геннадием Ивановичем, хотя в то же время опасался, что Невельской по своей запальчивости и задиристости может хватить лишнего.

«Какие женщины оригинальные, — думал Римский-Корсаков про Невельскую и Бачманову. — Такие были бы и в Петербурге редкостью, украшением любого общества. И как их занесло сюда?..»

Разговор с войны перешел на Японию, а потом на кругосветное путешествие «Паллады». Римский-Корсаков почувствовал общее внимание, и особенно интерес Екатерины Ивановны, увлекся, заговорил об Африке, Индии, Сингапуре и опять о Японии, рассказывая смелей и подробней об этой стране, с восторгом, сам не заметил, как расхвастался и стал преувеличивать, сказал, что есть мысль даже занять порт в Японии под стоянку русского флота, чтобы иметь теплую незамерзающую гавань, открытую круглый год.

Екатерина Ивановна слушала его с тем же восторгом, как в девичестве Геннадия, когда он рассказывал о своем кругосветном. Вообще, кажется, с тех пор она питала слабость ко всем рассказам о кругосветных путешествиях.

Но вдруг ей пришло на ум, что этот рассказ совсем не вяжется с реальным взглядом на будущее. Мысль, что, видно, на эскадре не понимают сути дела, поразила ее как громом…

Опять закричал ребенок.

Она, хмурясь, быстро вышла. Слышно было, как она пыталась убаюкать ребенка.

За это время Бачманова сказала, что дочь у Невельских болеет, это началось зимой, когда экспедиция голодала.

«Неужели Невельские до сих пор разделяют все лишения со своей командой?» — подумал Римский-Корсаков.

Тут только он обратил внимание, что угощенье на столе более чем скромное: чай, белый хлеб и сахар.

Екатерина Ивановна вышла с ребенком на руках, покачивая его.

— Вот наша Катя, познакомьтесь! — сказала она.

Римский-Корсаков встал, вытянулся, щелкнул каблуками, как будто перед ним была взрослая девица. Он наклонился и узнал знакомые черты. Девочка была светла, как мать, но что-то в ней и отцовское, такой же острый взгляд.

— У ее мамы нет молочка, но теперь нам привезли коров, и мы кушаем! — сказала Екатерина Ивановна, поправляя соску.

Покачивая ребенка, она взяла свечу и поднесла ее к огромной карте, висевшей на стене.

— То, что вы рассказали, глубоко тронуло меня, — сказала она, — но… посмотрите на эту карту, каждый пункт ее нанесен на основании исследований, произведенных офицерами экспедиции и нашими добрыми людьми. Вы говорите, что адмирал желает открыть Японию, торговать с ней, занять порт, чтобы получить удобную стоянку.

— Да. Теперь, обладая устьем Амура, мы смеем мечтать, — заговорил Римский-Корсаков, полагая, что надо как-то попытаться оправдать адмирала.

— Устье Амура… — повторила она.

— Это давно желанный выход в океан!

— Нет, Геннадий Иванович говорит, что одно устье Амура, как бы ни была велика и прекрасна эта река, не составит для России необходимого ей выхода в океан. И не к такому выходу в океан, как это принято думать, он стремится. Его пока не понимает никто, даже генерал-губернатор. Муравьеву нужно плаванье по Амуру для снабжения Камчатки, которая, по его мнению, будет главным портом на океане. Этого же взгляда придерживаются в Петербурге. Но наша экспедиция представляет себе, что России нужен иной настоящий выход. Это, конечно, устье, лиман, весь остров Сахалин, без которого у нас нет выхода, так как устье заперто этим островом. Выход в океан — это, конечно, и река, но нужны гавани южнее устья. На свой риск и страх муж этим летом занял две лучшие из тех, что нам известны. Вот они! Это гавань Нангмар, которая была названа Лаперузом в честь своего морского министра Де-Кастри, и южнее ее — гавань Хади, роскошный залив с приглубым берегом.

— Так они уже заняты?

— Да, туда отправлены отряды, там наши посты, подняты флаги и строятся здания. В Хади, вероятно, будут зимовать наши суда, которые сейчас высаживают десанты. Больше того, муж говорит, что южнее Хади есть еще лучшие гавани, их надо в следующую навигацию занимать, гавани, имеющие сообщение с рекой Уссури. По мнению Геннадия Ивановича, главная стоянка нашего флота со временем будет там, это не умаляет значения территорий, уже занятых и описанных нами, и самой реки Амур. Это все вместе и есть выход в океан. Вместе с Камчаткой, с Курильскими островами, со всем тем, что принадлежало России всегда.

Она поправила соску во рту своей дочки, покачивая ее, и снова обратилась к карте. Римский-Корсаков слушал с восторгом.

— Кстати, в свое время, когда муж говорил о реке Амур, ему бросили упрек в коммюнизме… — как бы между прочим вспомнила она. — Петрашевцев подозревали, что они хотят воспользоваться Амуром для своих целей. Из-за этой нелепой выдумки мужу не доверяют и теперь. Если бы мой муж знал о письме адмирала и о целях экспедиции, о которых вы сообщили, то, я глубоко убеждена, он сказал бы, что цели, поставленные адмиралом, очень мелки по сравнению с тем, что необходимо исполнить для истинного величия России. Мне странно слышать от вас о стоянке флота в порту Нагасаки, когда огромная и прекрасная страна у наших ног. Геннадий Иванович просит об исследовании южных гаваней. Это составило бы честь и славу экспедиции адмирала Путятина. В письме к вам он просит ознакомиться с незапечатанным письмом к адмиралу.

Ребенок стих и уснул, и Екатерина Ивановна унесла его в спальню.

Елизавета Осиповна разговорилась с Римским-Корсаковым про здешнюю жизнь. Доктор временами дремал. За ставнями выл ветер.

Римскому-Корсакову хотелось оправдаться. Он с нетерпением ждал выхода Невельской, решив сказать ей все откровенно.

Когда Невельская вышла, лицо ее было радостно, она приветливо смотрела на Римского-Корсакова.

Воин Андреевич сказал, что сам вполне разделяет многое из того, что услышал. «Впрочем, зачем все это? — думал он. — Слышать им пустые мои похвалы». Он сказал, что единственно полезным делом со времени выхода из Кронштадта считает опись лимана и фарватера.

Она снисходительно улыбнулась. Она потому и говорила откровенно, что много хорошего слышала об этом офицере от мужа и теперь увидела сама, что ему вполне можно доверять, что он неглуп, видно, что сочувствует и разделяет ее взгляды. Но зачем это подчеркивать? Еще многое хотелось бы сказать ему.

Было уже поздно. Она пригласила офицеров завтра на обед.

— В полдень я отправлюсь обратно на шхуну, — поднимаясь, ответил Римский-Корсаков.

— Только после обеда, — сказала Невельская. — Я прошу вас!

«Как она его разнесла! Вот это называется «ассаже!» нашему адмиралу! — подумал Римский-Корсаков, выходя с доктором. — Действительно, он мямлит и тянет. Кое-что подобное толковал Чихачев на Бонин-Сима».

Ветер и темь…

«Да, ветер воет, холод, но настроение в тысячу раз лучшее, чем в самых роскошных тропиках. Что я услышал, какие новости?! Хади и Де-Кастри заняты! Залив Анива!»

Римский-Корсаков спросил доктора, кто же начальник главного поста на Сахалине.

— Майор Буссэ. Он произвел тут впечатление шпиона, подосланного следить за Невельским, — вдруг откровенно сказал доктор. — Вместо того чтобы отпустить его в Иркутск, Геннадий Иванович заставил майора Буссэ идти на Сахалин и приказал там быть начальником зимовки.

«Э-э, этот доктор не так прост, — подумал Римский-Корсаков. — Они, кажется, все крепко держатся за Невельского… Но неужели у Геннадия такая разница во взглядах с Муравьевым? И в коммюнизме его обвиняли! Боже! И шпионов подсылали! А говорят всюду, что Геннадий Иванович — правая рука Муравьева, чуть ли не его наперсник! Исполнитель его воли».

Вошли во флигель, Римский-Корсаков разделся и сразу уснул как мертвый.

Утром он вышел из офицерской избы. Дул холодный ветер, небо было чистое. Пески чисты, вокруг бревенчатые крепкие здания из лиственницы, лодки, старое судно, вытащенное на берег. А на близких сопках вокруг залива березы желты.

«О-о! Здесь уж осень! Настоящая Россия! — подумал он. — Право, повеяло Русью от этих бревен и от берез. Единственное место на всем океане…»

Доктор утром ходил к Невельским смотреть больного ребенка. Он вернулся, попили чаю и вместе пошли на осмотр Петровского. Римскому-Корсакову надо было проведать своих людей, отдать приказание боцману, снести подарки Невельским и готовиться к отплытию.

У флигеля встретили Елизавету Осиповну. С ней молоденькая миловидная женщина в платке. Госпожа Орлова — супруга здешнего знаменитого штурмана, однофамильца доктора. Ее муж тоже в командировке.

— Ну, как вам вчера наша капитанша? — с каким-то акцентом спросила Бачманова.

— Следует только преклоняться перед ней!

— Она вам еще многого не сказала, — ответила Елизавета Осиповна. — Зимой был голод, нам ничего не дают в экспедицию и теперь. Так мы ждем вас к обеду. Мы обедаем по-морскому, в двенадцать.

Глава двадцать девятая

РОДНАЯ ОСЕНЬ

Зашли в казарму. Женщины там опять что-то пекут и жарят. Матросы, здешние и приезжие, оживленно беседуют. Один со шхуны диктует письмо писарю. Другой — молоденький — прыгает, держа на спине мальчишку лет трех-четырех. Римский-Корсаков велел своему боцману готовиться к отплытию.

— В час отваливаем!

— Сегодня? — воскликнули женщины.

— Да, сегодня!

— Что уж вы, ваше благородие, погостить молодцам не даете, — стоя у плиты, говорила белокурая Алена. — Мы им сегодня уж и блинов, и пельменей. Видно, у нас не нравится?

— Очень нравится, я и сам бы погостил, да нельзя.

— Не испробуете ли наших блинцов, ваше благородие? Присядьте, покушайте.

Римский-Корсаков и Орлов подсели к столу и съели по паре блинов, жаренных на зверином сале.

— Благодарю тебя! — сказал Воин Андреевич, обращаясь к Алене.

— Да чайку, самовар уж шумит.

— Нет, спасибо.

— Нет уж, верно не понравилось вам у нас, что рано уходите, — говорили женщины.

— Оставались бы зимовать, ваше благородие. У нас весело!

— Маленько бы и молодцы-то твои усохли, — сказала под общий хохот рослая старуха.

Римский-Корсаков попрощался с женщинами, а своим наказал к полудню закончить все приготовления и пообедать. Он заметил, что в казарме чисто, амуниция у людей в порядке. Народ выглядит весело. Он взял из стойки одно из ружей и осмотрел. Оно чисто.

— Ученья бывают, стрельбы?

— Да у нас все время стрельбы, ваше благородие! — отвечал матрос.

— Сейчас перелет дичи. А зимой по морскому зверю, на пропаринах, — сказал доктор. — Сегодня на обед наши дамы приготовят разные деликатесы из дичи. Есть теперь охотничья команда.

Он опять помянул, как плохо снабжается экспедиция.

«Неужели Муравьев обманул? — подумал Римский-Корсаков. — А ведь он уверял Николая Матвеевича, дал слово».

Воину Андреевичу стало стыдно за свои подарки. Но в Японии ничего не купишь. На Бонин-Сима приобрели, что возможно, но и там ничего особенного нет.

Доктор сказал, что здесь всем принято делиться друг с другом, офицеры и матросы получают равные пайки, и молоко делится всем детям поровну.

Пошли по берегу. На другой стороне залива полукругом стояли сопки материка. Они в черной зелени елей и в яркой желтизне берез. Вчера ничего не было видно, а сегодня яркое солнце. Как на ладони видны широкие пласты перепаханных огородов на кошке, пески, лес кедрового стланика. На песках бревенчатые дома. Доктор показал казарму для семейных, заглянули в маленькую больницу, прошли мимо дома священника, видели сарай для трех коров и юрту для кормежки собак. Гиляк парил юколу в котле. По заливу на лодках матросы везли сено.

Зашли на склады, в баню, видели навес для гребных судов, колодец — все новое, из свежего леса, основательно построенное. Вдали бревенчатые юрты гиляцкого стойбища.

На самом берегу наклонно лежит на пузе бриг «Охотск» с невынутыми мачтами и с вантами.

— На этом старом судне у нас магазин.

На флагштоке полощется флаг Компании. Доктор рассказал о неладах между Компанией и Невельским.

— Чем же недовольна Компания? — удивился Римский-Корсаков. — Если принять в соображение, что все, что я вижу, сделано за два с половиной года, то надо удивляться энергии Невельского. Без основания Петровского, за которое Россия обязана Невельскому, тут ничего не было бы предпринято.

Доктор рассказал, что в речках всюду есть золото. Невельской уверяет, что в крае есть железная руда, что на Сахалине гиляки находят горючую жидкость, видимо, нефть.

Подошли к батарее. Из амбразур выглядывают четыре маленькие пушки.

— И это вся защита?

— Да, это пушки с брига «Охотск». Да и ружей у нас современных нет. Ни одного штуцера… Идемте смотреть пароход, который прислала Компания. Трубы все проржавели. Мы в своей кузнице пытаемся отремонтировать. Посмотрите и кузницу.

Доктор полагал, что Римский-Корсаков, как командир паровой шхуны, понимает толк в машинах и поможет механику дельным советом.

— Что же ты смотрел, когда отправляли пароход? — спросил Воин Андреевич у механика.

— Я говорил. Меня не слушали, — отвечал тот.

После осмотра парохода проехали вдоль берега на лодке с гребцами, на ней же возвратились обратно. Пошли к Екатерине Ивановне пораньше, как и были приглашены.

Невельская поблагодарила за подарки.

— Табак такой Геннадий Иванович очень любит! — сказала она.

— К сожалению, фруктов свежих не было. Японцы нам лишь лук, морковь да гнилые арбузы доставили.

— Лук и морковь у нас свои. И капуста, и картофель, брюква, свекла.

— Все растет?

— Да.

«Как это приятно слышать!»

Гостей принимали четыре дамы: Невельская, Харитина Михайловна Орлова, Елизавета Осиповна и еще новенькая.

— Москвичка наша, Ольга Ивановна, супруга священника, — сказала Орлова.

Римский-Корсаков немедленно был представлен. Он уже слышал от доктора, что это жена священника отца Гавриила, молодого человека, который тоже в командировке, послан требы совершать и заодно делать опись какого-то озера. У Невельского и доктор, и приказчики, и священник, и толковые матросы, видно, исполняли поручения, которые сделали бы немалую честь любому офицеру. Отец Гавриил, сын знаменитого Иннокентия Вениаминова, тоже миссионер. «Тут, кажется, знаменитостей выйдет не меньше, чем на нашей эскадре!»

Оказалось, что в прошлом году на ботике, тут построенном и потом переделанном, штурман Воронин произвел весьма тщательную опись берегов южного пролива, делал промеры. Он также описал западный берег Сахалина и его незамерзающие гавани.

«А наши офицеры на «Палладе» ждут, что имена их будут увековечены на географической карте, если удастся описать новые берега. Но Японию, кажется, не придется описывать. Ну, а если опишем те гавани на юге, о которых просит Геннадий Иванович адмирала, то уж, конечно, и Посьет, и Фуругельм, и Криднер, и мой Шлиппенбах, и сам Путятин навеки запечатлят свои имена на карте, как благодетели России. Впрочем, остается же имя Де-Кастри. Чем же они хуже?»

Жена отца Гавриила — пухленькая белокурая женщина, скромная, румяная, на вид нежная и очень аккуратная, судя по тому, как она помогала хозяйничать Екатерине Ивановне.

— Вы видите, Воин Андреевич, все наше дамское общество. Мужей наших нет, мы одни и очень рады вам! — сказала веселая сегодня хозяйка. Ее дочке получше, и она рада.

За обедом дамы рассказывали, как они тут живут, как лечат, крестят, как учат гиляцких и русских детей, как шьют на команду, стряпают, как сами ходят на лыжах и ездят на собаках, когда надо, как ждут мужей из командировок и как, оставаясь одни, терпят страх, как веселятся и устраивают тут праздники, балы и танцуют, и дают домашние спектакли, и какие тут трагедии любви в казарме, пришлось женатых отделить, построить для них отдельную казарму. Были и бунт, и воровство, и драки из-за ревности. И самого лучшего своего матроса Ивана Подобина пришлось Геннадию Ивановичу забрать на судно «Иртыш», так как он не ладил с мужем красавицы Алены.

— Это та, русая, что блины пекла и нас сегодня угощала, — пояснил Орлов.

Бывают ли трагедии любви в офицерском обществе? Никто не говорил об этом. «Но не из-за этого ли мой Николай Матвеевич так томится?»

Римский-Корсаков спросил о маньчжурах, где их посты и селения. Оказалось, что маньчжуры привозят дамам сарацинское пшено[47], сласти, орехи, пряности, китайский шелк.

— Вы видите, мы, дамы, одни и не боимся нападения маньчжуров, которых так опасается правительство в Петербурге! — сказала Екатерина Ивановна.

— У нас есть и китайцы среди знакомых маньчжуров, — заметила госпожа Орлова.

— Первое время было страшно, происходили трения, купцы восстанавливали гиляков против нас. А теперь все стихло и маньчжуры наши друзья.

— Вы можете передать адмиралу, чтобы он не опасался из-за маньчжуров приблизиться к нашим берегам, — с холодной иронией сказала Бачманова.

Дамы подтвердили, что Муравьев не снабдил экспедицию как следует. Он уехал в Петербург и шлет письма, в которых целует ручки Екатерине Ивановне.

Римский-Корсаков стал уверять, что Чихачев честно исполнил свой долг, он хлопотал, старался, какой бой выдержал с генерал-губернатором.

— Мы в этом не сомневались, — ответила Екатерина Ивановна.

— Муравьев ему все обещал, и Николай Матвеевич уверен, что пост снабжен всем необходимым.

— Но губернатор прислал лишь часть того, о чем мы просили. А вы видели наши пушчонки с брига «Охотск»? Были еще две, они отправлены — одна в Николаевский пост, а другая — в Де-Кастри.

Римский-Корсаков думал о том, как нехорошо, что Муравьев дал честное слово, а ничего не сделано, парохода нет. И при всем этом Геннадий Иванович исследовал Сахалин и ушел туда с десантом. На карте явилась масса новых пунктов. Пока наша эскадра стоит в Японии, тут — по карте видно — жизнь далеко ушла вперед. Он понимал, каких трудов стоило занять каждый новый пункт.

— А какое впечатление у вас от нашего Петровского?

— Прекрасное! Я уж говорил доктору, что это единственное место на океане, где англичанами и не пахнет! Здесь все очень основательно сделано, и молодцы ваши производят отличное впечатление.

Она думала: «Все это так. Но идет зима, а у нас нет запасов сахара, масла мало, нам опять предстоит питаться ржавой рыбой, хлебом из старой муки и звериным мясом, к которому начинаешь чувствовать отвращение».

— Да, это так! — произнесла она. — Мы обстроились, и у нас все есть… Но какова будет зимовка на наших новых постах? В Де-Кастри и Хади? Какие там отношения с туземцами? Вы не хотите посетить эти посты на обратном пути в Японию?

— Я…

— Вы ограничены временем и спешите в Японию?

— Нет, это ничего не значит! — вспыхнул Римский-Корсаков и подумал: «Черт побери! В самом деле, долг мой зайти в новые бухты, какую бы я ни снес за это ответственность. Мало ли что там могло случиться». — Я бы прежде всего хотел встретить Геннадия Ивановича и откровенно объяснить ему все. Я сам считаю требование адмирала Путятина недостаточно верным.

— С Сахалина он возвратится в Де-Кастри и высадится там, чтобы следовать вниз по Амуру.

— Я непременно зайду в Де-Кастри. Адмирал ограничил меня временем, так как он опасается, что начнется война, известия о ней могут быть в Шанхае, и по прибытии в Нагасаки шхуна немедленно пойдет в Шанхай за ними. Но судьба новых постов заботит меня, и я непременно постараюсь посетить и Хади, и Де-Кастри. Даже если мне не удастся увидеть Геннадия Ивановича, то я увижу, что делается на этих постах, и постараюсь, чем возможно, помочь…

Ее чистый взгляд был полон благодарности.

— Муж запаздывает, и я очень сожалею, что вы не увидите его здесь. Да, вам надо повидаться. Конечно, проще надеяться на встречу в Де-Кастри. Если его там не будет, вы сможете, ожидая его, зайти в Хади. Вы объявите адмиралу, что у вас не было иного выхода узнать истинное положение вещей с Сахалином, как встретить самого Невельского, так как никто ничего не знал, вы застали в Петровском лишь дам под начальством доктора. Это уважительная причина. Вы искали его, желая исполнить приказание адмирала.

Римский-Корсаков почтительно склонил голову. Заговорили о Хади.

— Муж назвал его именем императора Николая. Это Императорская гавань. Он говорит, что это в самом деле царь-гавань, как существует царь-пушка.

Екатерина Ивановна заметила, что в Хади не бывают маньчжуры, туда даже не заходят китобои. Они не знают ее. Поэтому там нельзя приобрести продовольствия.

— Ведь иностранные китобои иногда помогают нам. Но они требуют за свои продукты серебро или меха. Сначала мы не знали и опасались их и даже стремились запретить им посещение края. Но теперь американцы, как и маньчжуры, которых так опасаются в Петербурге, не раз выручали нас. Если это не было бы запрещено законом и у нас были бы люди, мы могли бы мыть золото на наших речках и таким образом добывать себе пропитание, которого нам не дает правительство.

Много нового услыхал на этом обеде Воин Андреевич.

«Медлить нельзя, — решил он. — Надо спешить скорее навстречу Невельскому. Ну и досталось мне за адмирала!»

Явился боцман и доложил, что все готово.

«Какое счастье, что посланцем от адмирала явился именно Римский-Корсаков, — думала Екатерина Ивановна. — Что было бы, если бы явился кто-то вроде Буссэ? Но того Геннадий взял в железные рукавицы. Да, Воин Андреевич все понял».

— Так будет война, Воин Андреевич?

— Очень возможно! А как здесь в таком случае?

— В случае войны мы все уходим в Николаевский пост. У нас есть об этом распоряжение Геннадия Ивановича. Разве доктор не сказал вам?

— Нет.

— Геннадий Иванович говорит, что рано или поздно война будет. Но он говорит: Турция — предлог, а проливы — глупость. Он уверяет, что где-то на юге тут есть свой Босфор и свой Золотой Рог[48] и что эти проливы будут наши, но не в Турции, где они нам не нужны, а здесь, на Востоке, где они необходимы нам и для России важней.

Римский-Корсаков поднялся, попрощался с дамами. Они перецеловали его, вышли проводить. По случаю отъезда гостей вся команда отпущена с работы.

Опять погода сумрачная. Орлов и матросы собрались на берегу. Едва баркас отошел на два кабельтовых, как все разошлись, видимо по работам.

Ветер, окрестные сопки занесло мглой. Залив слегка зашумел, а на море, за островом, настоящий шторм.

Слева долго тянулись унылые пески.

Ветер становился все сильнее. Пошел дождь. Следовало бы высадиться на берег и ставить палатку. Но Воин Андреевич спешил. Он был как наэлектризован всем, что услыхал от Екатерины Ивановны. Прежде, даже при всем сознании долга, он не рискнул бы переваливать Амур на ночь глядя, когда крепчает ветер и хлещет сильный дождь. Но когда такая женщина переносит в тысячу раз худшее стоически и безропотно, стыдно задерживаться. Казалось, сама родина говорила с ним ее устами. И на шхуну хотелось добраться поскорее. Там сухо, тепло, почувствуешь себя дома, все можно обдумать, записать, впечатления привести в порядок и грога горячего выпить, согреться.

«В Хади? В Де-Кастри? С радостью! Пусть адмирал бранится, волосы рвет на себе, отстраняет меня от командования, но я исполню свой долг и все, что я смогу, отдам из своих запасов на новые посты. Задержусь под предлогом, что ищу Невельского. Да, от такой умной и прекрасной женщины куда приятнее получить приказание, чем от адмирала!»

А про Невельского всегда какие-то слухи пускают! В чем только его не обвиняли!

Вдруг западали снежинки. Ударил сильный порыв ветра, рванувший паруса. Их пришлось рифить[49]. Никогда не думал Воин Андреевич, что мелководный залив может так разыграться. Пошли порядочные волны.

Шли гораздо быстрее, чем сюда. Вот и прошли Лангр. Сразу все вдруг запенилось, загрохотало. Амур бушует, как море. Тяжелый баркас подняло на вершину волны. Смутно виден близкий берег. На нем ни зелени, ни красных скал. Черные, как железные, скалы. Сумрак, мгла.

А далеко-далеко за кипящими волнами под сопками другого берега мерцает огонек. Это шхуна.

Амур кидает баркас, валит его, плещет, окатывает гребцов и рулевого. Через час начались отмели, но и около них грохочет. За большой отмелью стало тише. Потом опять прошли через волны: видимо, была глубина. Ночью, мокрые до нитки, подошли к шхуне. Тут за большой отмелью совсем тихо.

Чихачев встретил Воина Андреевича. Он узнал в Николаевском посту все новости.

Римский-Корсаков обрадовался своей шхуне, своей каюте, переоделся во все сухое. Он собрал офицеров, объявил им, что есть важнейшие соображения, по которым непременно должно искать встречи с Невельским. Шхуна пойдет в Де-Кастри и Хади.

«Да, нелегок путь открывателя, — думал он. — Быть моряком-офицером на южном море или плавать между европейскими портами, рисоваться перед женщинами и ухаживать за ними на берегу или, особенно, на пассажирских судах, где флирт неизбежен, — это ли не занятие для бездельников, именующих себя моряками? Ведь на берегу чуть не каждого моряка считают подобной тварью, охочей до удовольствий».

Хороший урок дала ему Екатерина Ивановна. «А я со всеми офицерами нашей эскадры до сих пор тоже считал себя чуть ли не героем. Нет, право, полезно на родине побывать после роскошных портов и европейских колоний, и познаешь ты, как еще много и много должен трудиться для того, чтобы сметь называться русским. А матросы довольнешеньки, что побывали в России, у своих, и надолго пошли теперь рассказы в жилой палубе».

На другой день под парами к вечеру вышли из лимана.

— Обратно по знакомому, как по-писаному, — шутил Воин Андреевич.

Холодало. Грозным и черным было море вокруг. Черные, как железные, скалы Татарского берега. Берега расходятся, все шире расступается бурное море, как бы давая полный простор шхуне.

На другой день утром Корсаков заметил, что сопки Сахалина ярко-сини, а вершины их белы. Снег в горах. Днем шел дождь со снегом, потом всю ночь валил снег. Утром засияло солнце, было тепло. На прибрежных сопках лес из голых лиственниц, как иглы дикобраза.

Вошли в Де-Кастри. Бухта в горах, на сопках все желто. На берегу маленький пост, два бревенчатых домика. Шестеро матросов под начальством фельдшера заканчивают постройку. Фельдшер временно заменяет начальника поста. Он сказал, что Невельской еще не приходил с Сахалина, должен еще зайти в Императорскую.

Начальник поста в Де-Кастри, мичман Разградский, которого Чихачев знал по весне и лету прошлого года, уехал по делам через перевал, на озеро Кизи, к своему товарищу Петрову, который строит пост на берегу Амура, у входа в протоку, ведущую к озеру.

Николай Матвеевич вспомнил, как явились с «Оливуцы» эти молодцы и как Невельской огорошил их своим приемом, велел спать под елкой. Теперь оба освоились, и Николай Матвеевич с оттенком зависти подумал, что они с успехом обходятся без него. Два важнейших новых поста под командованием этих молодых новичков: Кизи — у Петрова, Де-Кастри — у Разградского.

На посту Чихачев встретил знакомцев.

— Еткун! Араска!

— Колька!

Чихачев перецеловался с туземцами и прослезился от радости, забывая в этот час, что он богат, и снова становясь простым человеком.

— Ты, Колька, теперь на китобое? — спрашивал Еткун.

— Нет.

— Че пришел? Иди, Колька, кушать рыбу и матросов своих зови. Это твой капитан?

— Да, знакомься.

Еткун повел гостей в юрту.

— А где Афоня? — спросил Чихачев.

— Он оленей завел и живет на озере Чля. Обедает вкусной олениной. Давай, Николай, опять в карты играть. Ты тогда пуговицу у меня неправильно выиграл. Ты сказал, я обманываю? Неверно, ну, давай сыграем.

«Неужели это был я?» — думал Чихачев.

— Колька у тебя на шхуне? — спрашивал Еткун у Римского-Корсакова. — Он хитрый! Ты с ним в карты не играй, обманет! Нас обманывал, говорил, я пуговицу неправильно выиграл. Вот такую, — подергал гиляк медную на мундире капитана. — Не хочет опять играть! Ты капитан? Играй ты за него. Давай, чего смотришь? У тебя столько пуговиц хороших. У меня Невельской приятель, тоже со мной играл в карты, не обманывал!

— А где Чумбока?

— Чумбока пошел с Невельским на Сахалин. Он бывал еще давно в Аниве и все там знает.

Утром чуть свет Римский-Корсаков, оставив письмо на имя Невельского, отправился к Сахалину за углем. Днем темно, бушует море, грохочет, пенится, временами валит снег, на палубах сугробы, потом хлещет дождь, и все обледеневает.

Воин Андреевич подолгу сидел у себя в каюте. Был у него любимый брат, девятилетний Коля[50]. Воин Андреевич писал домой письма из Африки, Индии, Японии, зная, что мальчик станет слушать чтение их с волнением. Коля бредил путешествиями, мечтал побывать в разных странах.

Римский-Корсаков начал письмо о путешествии в Петровское. Он писал, как на берегу океана посетил единственный пункт, где и не пахнет английским духом, где в тяжелых условиях живет и трудится горсть русских. Каждую строку, он знал, прочтут Коле, и желал, чтобы тот гордился, что он русский, чтобы с детства чувствовал величие России и знал о великих целях, что стоят перед его народом.

Коля — необыкновенный мальчик. У него редкие способности к музыке. Воин желал дать его воображению пищу, которой ум Коли так жаждал. Он знал, что его письмо произведет сильное впечатление на мальчика. Пусть узнает, как после Англии, Индии и Японии рады были мы нашей суровой родине, бревенчатому селению, добрым и отважным людям и много прелести нашли в маленьком Петровском.

Воин знавал немало умных, даже, казалось бы, гениальных, смышленых, способных ребят, ум которых жадно впитывал те интересы, которыми жили взрослые, окружающие их. Но из них получались чиновники или дельцы. Воин Андреевич не желал брату своему Коле такой участи.

Оставив на Сахалине Чихачева с матросами, чтобы заготовляли уголь, шхуна «Восток» снова вернулась в Де-Кастри.

Оказалось, что Невельской высадился и сразу поехал на Амур. Он спешил до ледостава спуститься по Амуру. Оставил письмо Римскому-Корсакову с кратким описанием того, как занят был Сахалин. И другое письмо, для адмирала.

Торопился, как всегда, очень сожалел, что не повидал Воина Андреевича, и очень, очень, благодарил его. Между прочим, сообщал, что на юге Сахалина еще совсем тепло.

— Жаль и мне, что не повидал я старого товарища, — говорил Воин Андреевич. — Он как молния сверкающая проносится; энергия его неисчерпаема. Не дай бог, сломится. Бога надо молить, чтобы дал ему силы и здоровье.

Шхуна снова шла к Сахалину. Вдали отчетливо видны горы в снегу. Теперь за углем, а потом — в Хади, надо узнать, как просит Геннадий Иванович, прибыл ли на зимовку транспорт «Иртыш» и остался ли там «Николай» — большое судно, принадлежащее Компании.

«А потом — на юг! В Японию! С отчетом адмиралу! Представлю ему все. Опять, верно, придется мне сидеть на дипломатических переговорах!»

Пока вокруг ветер, холод, опять снег несет с дождем, сопки на обоих берегах в снегу, леса голы, листья опали.

Грозная, родная осень. И уж не за горами зима.

КНИГА ВТОРАЯ

Амурский сплав

Глава первая

НОЧНОЙ ВЫСТРЕЛ

…Русская дипломатия, которая опаснее русского военного искусства, снова принялась за работу…[51]

К. Маркс

В ночной тишине оглушительно грянул ружейный выстрел. С вечера термометр показывал сорок два градуса — температура редкая для здешних прибрежных мест. В такой мороз каждый звук слышится отчетливо.

Невельской, откинув одеяло, вскочил и зажег свечу.

Последовал второй выстрел.

— Тревога? — приподнявшись на локте, с испугом спросила Екатерина Ивановна. Она опустила ноги на шкуру лося, служившую ковром. Сквозь сон, меживший веки, на лице ее являлось выражение силы и энергии, руки невольно протянулись к маленькой кроватке, где спал ребенок. Екатерина Ивановна в чепчике, ночном капоте. Она взяла заплакавшего младенца и прижала его к груди.

Невельской оделся, взял пистолет и вышел. Сквозь морозную мглу тускло светила половинка луны. На снегу виднелись черные силуэты людей и оленей.

— Почта, вашескородие! Антип приехал, — доложил боцман Козлов.

Боцман в полушубке и большой мохнатой шапке, почти скрывающей лицо. Тут же двое часовых с ружьями и тунгусы.

— Почему стреляли?

— Обознались, вашескородие! Мчатся вдруг из-за бугра без колокольцев. Да вон их сколько!

На этот раз тунгусы приехали втроем и оленей было больше.

— Шибко гнали, — говорил старый тунгус Антип. — День и ночь гнали! Война с турком!..

Боцман крякнул от удивления:

— Началось, значит!

— Война-а? — переспросил один из часовых.

Невельской повел нарочных в дом.

— Слышишь, Катя, Антип приехал, — сказал он, приоткрывая дверь спальни. — Привез важные известия. Война с Турцией началась. Сейчас прочту, что Николай Николаевич пишет.

Антип скинул шубу на пол, задрал меховую рубаху и отстегнул кожаную сумку, висящую на груди. Сын его, рослый, румяный детина, разговаривал с боцманом.

Невельской открыл сумку и вынул пакеты. Он велел боцману отвести тунгусов в избу для приезжающих, дать по чарке водки, накормить и выдать табаку.

Когда все ушли, боковая дверь приоткрылась.

— Можно к тебе? — спросила Екатерина Ивановна.

На дворе февраль. За зиму это первая почта. Она ждала ее с нетерпением.

— Зайди, мой друг. Да мы тут выстудили, оденься потеплее.

Она вернулась, накинула шаль и снова вошла. Из-за плеча мужа смотрела на бумагу. По телу ее пробежала нервная дрожь.

— Какой подлец Кашеваров! — сказал Геннадий Иванович. — Пишет, что на наше с тобой имя пришли в Аян письма из Петербурга. Под предлогом, что не смеет получить сам, шлет повестки, чтобы мы расписались и прислали доверенность на его имя. Носит же земля таких бюрократов. Вот единственное письмо тебе от Саши.

— Что же, в самом деле война? — нервно поводя плечами, но несколько успокаиваясь, спросила Катя.

— Послушай, что пишет Николай Николаевич.

— Из Парижа?

— Нет, из Петербурга.

— Так он вернулся?

Муравьевы лето и осень отдыхали во Франции у родственников Екатерины Николаевны.

— От двадцать шестого октября… Он тут мне упреки и укоры делает: «Вы неуместно писали мелочные и необдуманные бумаги в главное правление… Не увлекайтесь огромными своими предприятиями, которые исполнены быть не могут и к существу дела не ведут».

Что ты скажешь, ангел мой! Я у тебя и мелочен, и в то же время с пустыми огромными предположениями. Это южные гавани, значит, по его мнению, пустые предположения и не могут быть нами заняты!

«А постарайтесь только приготовить лес для размещения трехсот человек, которые к вам в течение июля должны прибыть».

Дай бог, если это так! Но вот…

«Затем обращаюсь к политическим делам. Объявлена война с Турцией. Англия и Франция заключили союз и вступаются за турок. Со дня на день здесь ожидается разрыв с этими державами и всеевропейская война».

Опять пропуская какие-то служебные подробности, Невельской прочел дальше:

— «Война уж началась на Дунае, и первыми были в бою канонерские лодки и отличились».

Губернатор писал, что и на восточных берегах теперь надо быть в готовности и привести все в порядок, что союзники явятся и туда, что англичане уже ввели свой флот в Мраморное море и что «все эти обстоятельства имеют непосредственное влияние на наши амурские дела».

— «Я располагаю всеми средствами, чтобы с открытием навигации быть у вас, может быть, даже и прямым путем по Амуру в Николаевский пост. Вы сами отлично понимаете, что все это значит».

Прочитав эти слова, Невельской перекрестился:

— Дай бог! Если он наконец прибудет с войсками, это счастье!

«Вы сами можете заключить, любезный Геннадий Иванович, что теперь нам надо дорожить всеми средствами и думать не о распространении и заселении наших владений, но о защите их и беречь казну государственную…»

— Опять понес! — воскликнул Невельской с досадой. — Уж я ли казны не берегу! — И подумал: «И людей и семью заморил!» — Легко им в Париже да в Петербурге в палатах решать амурские дела!

— «Жена не поспеет писать Екатерине Ивановне, — продолжал он читать, — но со следующей почтой непременно напишет, а потом вместе со мной и сама к вам приедет. Покуда обнимаю от всего сердца Екатерину Ивановну. Я целую ее ручки и вашу малютку-гилячку. Убедительно прошу племянницу мою удерживать перо своего мужа, который все прекрасно делает, но многое портит своим пером».

Невельской улыбнулся, словно губернатор польстил ему. Геннадий Иванович не раскаивался в душе, что «портит многое своим пером».

— Я мало еще им писал! Тысячу раз надо было сказать, что они подлецы. Вся их политика ничтожная! Теперь погонят людей на бойню, расходуют средства, которым счета нет.

Екатерина Ивановна пошла к детям. Тяжко болеет маленькая «гилячка», как называл Муравьев старшую дочь Невельских, полуторагодовалую Екатерину. Она без молока, как и только что родившаяся Ольга. Позавчера от бескормицы пала последняя корова.

«Как знать, — думал Невельской, глядя куда-то вдаль, сквозь обмерзшие окна, — может быть, это к лучшему, война все переменит, рухнет наша восточная политика. Буря очистит все. Ну, господа, накликали вы беду на свою голову. Правда, говорят, нет худа без добра. Вот теперь правительство разрешает плыть по Амуру. Конечно, будь у нас голова на плечах, все могли бы сделать без войны».

— Меня не слушали, так война их заставляет, — сказал он, входя в комнату жены с бумагами в руке. — Теперь я верю, что Николай Николаевич прибудет к нам. Хорошо, что мы на Николаевском посту вовремя стали готовиться к этому.

Катя при свете огарка, который тускло озарял бревенчатую стену с кое-где намерзшим льдом, разбирала на листочке милый почерк сестры.

Саша писала о себе, о своем муже. Мазарович после женитьбы назначен командиром казачьего полка в Красноярск. Сообщала про последние моды, тут была масса милых и приятных подробностей из жизни сестрички, описывалось красноярское дамское общество.

Невельской присел подле больной дочери. Он сидел тяжелый, словно с грузом на своих покатых плечах. Большой белый лоб его, казалось, стал еще больше. За последний год чуть поседели виски.

— Только бы Коля Бошняк перезимовал благополучно. Бог знает, дошли олени или нет.

С начала зимы из залива Императора Николая не было никаких известий. В ноябре из Мариинского поста с озера Кизи приезжал Александр Иванович Петров с донесениями и требованием товаров. Но и он про зимовку в Хади ничего не слыхал. Когда в октябре, после занятия Сахалина, Невельской, проезжая из Де-Кастри через Кизи, сказал Петрову, что придется позаботиться о зимующих в Императорской гавани, тот возмутился: «Мало еще у меня обязанностей: я начальник и Николаевского и Мариинского постов. Только мне не хватало еще заботиться об Императорской!»

Но сейчас оказалось, что он честно исполнял наказ Невельского и все это время пытался узнать у туземцев, что делается на новом посту. Но те и сами ничего не знали. Они уверяли Петрова, что в Хади можно проехать зимой по замерзшим речкам и через хребты и будто путь недолог — дней десять.

Невельской и Петров посоветовались и решили, что надо Александру Ивановичу туда ехать самому.

— Так с богом, — сказал Невельской. — Но помните, вы нужны. Если по дороге встретите гонца оттуда, возвращайтесь обратно.

Петров отправился на двух нартах, груженных продовольствием.

Десятого января, в самые страшные морозы, вдруг явился Дмитрий Иванович Орлов. Невельской оставил его осенью на южной оконечности Сахалина искать гавань для зимовки «Иртыша».

На Дмитрии Ивановиче лица нет, он худ и бледен, как мертвец, с огромной седой бородой.

— Боже мой, что с вами? — спросил Невельской.

— Беда, Геннадий Иванович.

— Да что такое?

— Вот рапорты из Императорской. Я оттуда. Там зимуют «Николай» и «Иртыш». Голод, и люди мрут. «Иртыш» не пошел на Камчатку. Поздно ушли с Сахалина. Пришли без руля, с повреждениями. Руль потеряли в шторм. Для зимовки не осталось никаких запасов.

— А Буссэ? Ему же дано было мной приказание на этот случай. У него есть все!

— Мало ли что, да нам он перед уходом с Сахалина ничего не отпустил.

— Как ничего не отпустил?

— Я сам шел на «Иртыше» с Сахалина. Да вот, пожалуйте, в рапорте командир «Иртыша» все пишет.

— А ведь я все запасы продовольствия оставил этому прохвосту Буссэ. Только бы он не трусил на Сахалине и увереннее себя чувствовал. А он…

— Не только не дал, но снял все последнее с «Иртыша», будто надо ему для зимовки.

— Отнял запасы? Как он смел? Да что же вы смотрели?

— Да я прибыл в Аниву, когда с «Иртыша» уже было все снято.

— Так вот он каков, Буссэ. А я было надеялся на него!

«Но каков Дмитрий Иванович! — думал Невельской. — Бесстрашный путешественник, а с бюрократами бессилен, бумаг и доносов боится. Пуганая ворона! Из-за боязни ответственности он в пятидесятом году гиляков струсил. В страхе перед штемпелем и кокардой! Ярыг боится!»

— А что же командир «Иртыша» Гаврилов?

Дмитрий Иванович развел руками.

Рапорты от Бошняка, Гаврилова и Клинковстрема были один другого тревожнее. У Гаврилова один умер и пять больных. И это еще в конце ноября, а теперь январь. Что же там сейчас?

В Хади Орлов пришел на «Иртыше» после исследования Сахалина. Оттуда через горы сухопутьем отправился на Амур. Но путь оказался не на десять дней, как уверяли туземцы. Орлов пробирался целый месяц. Съел собак, остались две, и те не шли. Силы покидали его. Лежа у костра, он умирал с голоду. Ночью его нашел Петров, шедший с огнем в руке.

— Где Афоня? — спросил Невельской, обращаясь к своим офицерам.

— Кочует с оленями на озере Чля, — отвечал поручик Воронин.

Невельской велел немедленно послать за ним.

— Да он здесь, в лавке, сегодня приехал.

— Цингу можно лечить свежим оленьим мясом? — обратился Невельской к доктору.

— Конечно! — отвечал доктор Орлов.

Явился Афоня.

— Сколько у нас оленей?

— Сколько надо?

— Штук восемь можешь перегнать в Императорскую гавань?

— Надо маленько подумать.

— В Императорской — цинга повальная!

— Немало пройдет времени, олени далеко, — сказал Афоня.

Невельской приказал Разградскому, который только что прибыл вместе с Орловым, немедленно возвращаться в Кизи. По сведениям, доставленным осенью Петровым, неподалеку от Мариинского поста, в горах, кочуют тунгусы. Невельской велел немедля искать их и уговориться, чтобы тем же путем, которым проехал Орлов, они скорее гнали оленей через горы в Императорскую. Исполнив это поручение, Разградский должен ехать в Императорскую на трех нартах с грузом продовольствия, но совсем другой дорогой: несколько сот верст вверх по Амуру, до устья реки Хунгари, которая вытекает из хребта, отделяющего среднее течение Амура от океанского побережья, и по реке Хунгари подняться вверх. По рассказам Чумбоки и его брата Удоги, там есть перевал через горы в верховья другой речки, которая приведет к гавани Хади. Разградскому даны всевозможные предметы и отрезы материи на подарки туземцам-проводникам, которых предстоит нанимать. Велено найти Удогу; он доведет до Хунгари, поможет нанять там гольдов, которые доставят грузы в Хади. Если это все удастся, то Данила Григорьевич может возвратиться.

Гаврилову, Клинковстрему и Бошняку были написаны письма в Мариинский пост, а Петрову послано приказание возвращаться в Николаевск к исполнению обязанностей начальника поста. Николаевский пост надо приводить в порядок, готовиться к севу и строительству.

Вскоре Разградский уехал, и в тот же вечер с озера явился Афоня с оленями. Он получил в магазине табак, водку, продукты и наутро отправился дальше. С тех пор прошло больше месяца, новых известий от Бошняка нет, и нет ничего от Разградского.

…Из Николаевского поста прибыл капитан-лейтенант Александр Васильевич Бачманов. Он замещал Петрова, который строил летом и осенью пост на Кизи и там же провел часть зимы. Теперь Петров возвратился на свой любимый Николаевский пост. Он мечтает построить на его месте город Николаевск-на-Амуре.

Бачманов возвратился исполнять должность помощника начальника экспедиции. В штатах он числится командиром парохода «Надежда».

Александр Васильевич — сухощавый, темнобородый. Очень дельный, аккуратный офицер. Ему еще нет тридцати. Как многие молодые офицеры того времени, понимая, что время парусного флота прошло, он изучал двигатели для судов и недавно представил на рассмотрение ученого комитета модель оригинальной паровой машины собственной конструкции. Модель оказалась хороша. О ней доложили государю. После того как на механическом заводе в Петербурге по чертежам Бачманова была построена паровая машина, он был награжден царским подарком — изумрудным перстнем.

Но обстоятельства сложились так, что он попросил о зачислении его в 46-й флотский экипаж в Петропавловск, откуда и попал в Амурскую экспедицию. Далеких краев ни он, ни жена его не страшились.

Бачманов полагает, что судит он обо всем трезво, без пристрастия, свойственного Геннадию Ивановичу. Тем ясней представляется ему вся суть преступлений, совершаемых в Петербурге по отношению к Амурской экспедиции и ее начальнику.

У Бачманова к Петербургу есть собственные претензии. В судьбе Невельского он видит свою судьбу и свои неудачи и поэтому вполне ему сочувствует. Он знает, что многие там были бы рады, если бы открытия Невельского не подтвердились. В том числе вся семья Врангелей, так как Фердинанд Врангель в свое время был повинен в том, что устье Амура признано недоступным.

Бачманов все свободное от служебных обязанностей время проводит за чертежами. Он изобретает новый двигатель, чем Невельской очень интересуется.

Елизавета Осиповна Бачманова ездила в Николаевск вместе с мужем. Она вместе с другими женщинами вычистила казарму. Они все перестирали, перетрясли, даже для крыс и мышей сделали особые ловушки, придуманные Бачмановым.

Елизавета Осиповна — высокая, белокурая, с чуть вздернутым носом, веснушчатая, тонкая, но не худая, крепкая, с сильными руками. Она старше мужа на пять лет, но выглядит гораздо моложе его.

Екатерина Ивановна очень привязалась к Елизавете Осиповне, и, несмотря на разницу лет, они приятельницы. Только между собой они могли говорить по-французски. Кроме них, никто из дам экспедиции языков не знал.

Дочь купца-англичанина, выросшая в Петербурге, Елизавета Осиповна вышла замуж за русского. Она легко переносит путешествия, разбирается в чертежах и помогает Александру Васильевичу чертить. Иногда, если ей общество не нравилось, Елизавета Осиповна начинала говорить по-русски с акцентом или демонстративно спрашивала про какое-нибудь слово, что оно означает.

Тем, кто замечал, что Бачманова нерусская, Невельской обычно не говорил, что она англичанка, а уверял, что француженка. «У губернатора тоже жена француженка. Придирок и подозрений быть не может!» — смеясь, пояснял он.

Кроме Невельского и Бачманова в комнате у стола с картой, в клубах дыма, молчаливый Воронин и доктор Орлов.

Дмитрий Иванович Орлов с неизменной трубкой сидит чуть поодаль, на табурете. После тяжелой поездки он понемногу приходит в себя. Где только он в жизни не бывал, каких тягот не сносил, но такие, как в эту зиму, выпали ему впервые.

— Каковы же наши силы, господа? Чем мы можем встретить врага? — говорил Геннадий Иванович, обращаясь к своему военному совету. — Положение экспедиции, занимающей огромную территорию края, таково: в Петровском — двадцать пять человек с двадцатью пятью кремневыми ружьями и пятью двухфунтовыми пушками, из которых стреляют лишь три. На Николаевском посту тридцать человек и тридцать таких же ружей. Три пушки, а стрелять можно из двух. В Мариинском — восемь человек и восемь кремневок. В Де-Кастри — десять человек, десять ружей да одна исправная пушка. Пороху во всей экспедиции два пуда и по двадцать пять картузов на орудие. Все наши запросы и представления в течение четырех лет об усилении экспедиции остались гласом вопиющего в пустыне. Из письма Николая Николаевича, которое я вам зачитал, можно не только предположить, но и вывести заключение, что у высшего правительства явилась наконец необходимая решимость. По всей видимости, генерал-губернатору разрешено плыть весной по Амуру. Несмотря, что в Китае революционное брожение продолжается, от чего они до сих пор старались сторониться. Угроза войны заставляет всех взяться за ум! У Николая Николаевича на реке Шилке выстроены суда, в том числе и паровые, о чем он мне уже сообщал и о чем вы, господа, знаете. Вот и значит, что вся эта армада тронется к нам вслед за льдами. Прибудут весной свежие войска, артиллерия, снаряжение и продовольствие в изобилии, теплая одежда, инструменты, то есть все, без чего мы жить не можем.

— Губернатор требует заготовить лес на постройку жилья для трехсот человек, — заметил Бачманов. — Где мы будем производить заготовку? Где остановятся эти люди? Где они разместятся?

— Под елкой! — блеснув глазами, сказал Невельской. И добавил, смягчаясь: — Мы будем заготовлять лес в Николаевске. Люди, которые явятся к нам, сами будут вооружены топорами и лопатами. Мы еще не знаем, где станут эти войска, куда они предназначены и что будут делать. У губернатора план на этот счет, конечно, есть, но мы со своей стороны постараемся представить свои соображения. Я буду просить губернатора занимать новые пункты на Амуре и на побережье. Там свежие люди сами нарубят лес за лето и сами построят себе казармы… А мы должны, первое, заготовить всюду, где только возможно, проводников для флотилии, спускающейся вниз по Амуру. Второе — послать распоряжение всем начальникам постов. В случае появления англичан действовать партизански. Третье — разбить огороды на служебных постах. Четвертое — заготовлять лес. Пятое — достроить пристань в Николаевске к прибытию грузов.

Воронин заметил, что сейчас не будет толку ехать и договариваться с гиляками и гольдами и нанимать их для проводки барж: все мужчины ушли на зимнюю охоту и вряд ли кого застанешь в стойбищах. Ехать надо в конце марта или в апреле.

— Как быть с лопатами, Геннадий Иванович? — заговорил стоявший у двери боцман Козлов. — Старые худы. Да и у Александра Ивановича никуда не годятся. Он приезжал, говорил, огород ими не вскопать.

— В Николаевске обязательно разбить огород, — ответил Невельской, — да так о нем позаботиться, чтобы видно было, что тут все растет, что это не бесплодный север, а плодородная и благодатная земля. До открытия военных действий мы переведем в Николаевск все население нашего Петровского поста. Надо будет кормить людей.

— Чем же будешь огороды копать, Геннадий Иванович? — спросил Козлов.

— А у нас старые якоря лежат без дела. Ерема мог бы перековать…

Военный совет долго рассуждал о семенах, лопатах, сошниках, где, что и когда сеять. Позвали кузнеца Ерему.

— А гвозди? — спросил боцман.

— А гвозди никуда не годятся! — отвечали враз и кузнец, и Воронин.

— Прислали восемь пудов обойных гвоздей для продажи гиляцким князьям! — сказал Невельской, обращаясь к Бачманову. — Вот каковы, оказывается, гиляки, по понятиям управителей Компании. Для обивки мягкой мебели гиляцких князей каждый год шлют нам гвозди!

— А о войне? Как же войну вести? — вдруг спросил до того дремавший доктор Орлов. Надвигалась война, и совет был военный, а о войне совсем перестали говорить. Кстати, доктору нужны были медикаменты.

— Но ведь планы — одно, а потом все получается другое. Вертись по солнцу, Невельской! Вот что от меня требуют. Я говорил, писал, умолял и еще раз скажу Николаю Николаевичу: пока не поздно, с Камчатки надо все убрать, кроме партизанских отрядов, а занимать Приуссурийский край. Здесь — под прикрытием сопок, мелей, лесов — мы неуловимы.

— Так, значит, Геннадий Иванович, от южных гаваней не собираетесь отказываться? — спросил Бачманов.

— Ни боже мой. Со сплавом прибудут войска для Камчатки и в Николаевск — триста человек. Не спать же им под елками, надо строить новые посты. Ставить маленькие отряды, которые будут в условиях этого края неуловимы. Начальники постов должны искать пути от бухт к рекам. Пароходы пойдут на промер фарватеров лимана.

С военного совета все пошли в кузницу. По морозу доносился веселый перестук молотов, синий дымок метался по ветру из трубы.

— Но если англичане займут Камчатку, а затем совсем отберут ее? — спросил Бачманов.

Невельской остановился и взял Бачманова за пуговицу.

— С Камчаткой они ничего не сделают. В тайге и там будут наши отряды. Временно англичане могут занять порт. Но что же поделаешь? Москву сдавали, когда надо было! Так пусть англичане постоят в ковше и полюбуются на Авачинский вулкан и на тайгу, куда им не сунуться. А мы людей сбережем и приобретем бескровно огромный край для будущего… Займут Камчатку? За Камчаткой стоит Россия, и чтобы Петропавловск совсем отобрать, надо Россию победить, а это бабушка надвое сказала. Никто еще у нас не отбирал портов, и англичане не знают, куда суются.

Невельской отпустил пуговицу, вздохнул и осмотрелся вокруг, как бы впервые увидев все. Сияло солнце, сверкали снега. Тишина. Далеко за заливом, на Орловом мысу, слышны голоса. Там гиляки с казаком Андрианом Кузнецовым рыбу ловят.

Было уже поздно, когда быстрые шаги послышались по снегу. Кто-то шел к дому.

— Приехал гиляк из Императорской! — доложил Воронин, входя в комнату.

— Капитан, здорово! Я — Еткун! Узнаесь?

— Откуда ты? Здравствуй, брат Еткун.

Гиляк схватил Невельского за ворот и стал целовать.

— Да я ходил на охоту и был в Хади, видал Николая! Худо, ой худо! Там люди помирают. Ой, как помирают! Он писал тебе писку.

Еткун достал конверт из-за пазухи.

Невельской быстро разорвал конверт и поднес бумагу к свече.

«На вверенном мне посту все благополучно. Здоровых нет, — писал Бошняк. — Цинга свирепствует, пять человек уже умерло. Командир «Иртыша» при смерти. Я ожидал этого, иначе и быть не могло, потому что сюда, где приготовлено все для зимовки на десять человек, вдруг собралось семьдесят пять, и половина из них без ничего… Я, впрочем, удивляюсь, что смертность мала… люди, высаженные в пустыню и принужденные в морозы жить в сырых избах… Я очень сожалею, что Н. В. Буссэ, отправивший без продовольствия «Иртыш» в пустыню, не видит всех последствий своей эгоистической ошибки. Он задался какими-то политическими воззрениями, здесь неуместными и гибельными… Надежды на бога и на скорую помощь от вас…»

Утром снова собраны были на совет офицеры, когда к дому подкатили нарты.

— Разградский! — воскликнул Невельской.

Данила Григорьевич ехал с устья Хунгари через Николаевский пост. Не снимая дорожной одежды и лишь скинув доху, с шапкой в руках, он докладывал:

— Хунгари прекрасная река; по ней в самом деле путь вверх до хребта. Там перевал и путь по речке почти до Императорской гавани.

Данила Григорьевич нанял на устье гольдов, которые взялись доставить нарты с продовольствием в Императорскую и сейчас, наверное, уже там.

— Что с оленями? — спросил Невельской.

— Нашли на Кизи тунгуса с четырьмя оленями, который согласен идти в Императорскую, но отправить его туда из Мариинского поста нельзя, в горах рыхлый и глубокий снег, и тунгус говорит, что надо ждать марта месяца.

— А где Афоня?

— И он застрял.

Надо было срочно гнать оленей и спасать людей. Кто мог это сделать?

— Придется, Дмитрий Иванович, браться за дело вам, — сказал капитан, обращаясь к Орлову.

«Да, без меня, видно, и так не обойдется дело», — подумал Орлов, отлично представляя, какой крест придется ему нести.

«Иртыш» теперь выбывает из строя, — думал ночью Невельской. — Бошняк если и сможет весной пойти на юг занимать Самаргу, то только на «Николае». В июне я приду к нему на моем «Байкале». Его пришлет Завойко. Когда же явится вражеский флот, юг будет занят. Но если Бошняк заболеет? Кто его заменит? Надо мне самому ехать встречать Муравьева и объяснить все. На юг! Там — ключ ко всему краю!»

В голове теснились планы и долго не давали сна и покоя.

Глава вторая

СМОТР

Кому из сослуживцев придется побывать на этом месте тяжелых испытаний моей молодости — того прошу не забыть… почтить память моих несчастных товарищей-страдальцев[52].

Николай Бошняк

Чуть слышно завыли собаки в соседнем стойбище, что означало приближение рассвета, и Бошняк, словно по сигналу, проснулся и быстро поднялся с постели. Николай Константинович спал, как всегда, крепко. Видел он неприятный сон, опять снился недавно умерший помощник командира «Иртыша» Чудинов…

Бошняк вышел из офицерского домика. Было темно. Над сопками небо еще не побледнело. Далеко в стойбище у орочон собаки выли все громче. Николай Константинович пошел в барак. Там дотлевают головни в чувале. Матросы спят вповалку. Николай Константинович подкинул дров и растолкал Ивана Подобина, своего лучшего и верного помощника, одного из немногих, кто не болел.

— Все благополучно, ваше благородие! — ответил тот, вскакивая и протирая глаза.

…Бошняк пробрался в угол, где лежал умирающий Веткин, и наклонился к нему. Матрос еще хрипел. Вечером Бошняк исповедовал его и принял все распоряжения.

— Ваше благородие! Ваше благородие! — испуганно шептал Веткин. — Христом-богом…

— Я, Андрей Кузьмич! Ну вот видишь, дело на поправку пошло.

Матрос утих.

— Рядовой Веткин! — вдруг заговорил он. — Сорок седьмого флотского… Рядовой Веткин! Вашескородие, помилуйте, пощадите!

«Что ему представлялось? Смотр? Наказание? За двадцать лет службы привык к окрикам начальства и при первом требовании отвечал «есть!». Называет все время фамилию. Говорят, лет пятнадцать назад его сильно пороли. Не порка ли снится ему перед смертью? Даже в бреду все служба. Смотры… Рапортует… Безропотный, святой человек наш солдат. Товарищи мои родные и дорогие. Тысячу раз я скажу всем, что русский солдат — святой! — размышлял Бошняк. — Но, боже, какой ужас, какой ужас! Мне все время приходится видеть смерть, принимать последние распоряжения. За что все это?»

— Зябну… согреться бы… — жаловался другой матрос.

Бошняк взял топор, Подобин — лом, оба вышли из барака. Бошняку предстояло рубить дрова для камина. Все — и лейтенант Гаврилов, и боцман, и матросы — лежат и ждут смерти, и она не спеша берет их по очереди. Совершенно здоровых, кроме Бошняка и Подобина, не осталось.

Были еще двое крепких казаков, уроженцы Охотска: Беломестнов и Парфентьев. Те отправились на охоту в тайгу, чтобы добыть мяса. Но уж очень глубоки здесь снега.

Командир «Иртыша» Петр Федорович Гаврилов больной ходил стрелять ворон. Это было единственное «освежение» стола, как он выражался. Но Петру Федоровичу теперь плохо, он почти не встает, да и ворон нету, напуганные улетели. Финны с «Николая» ходили, но возвратились с пустыми руками.

Ни о каких исследованиях и поездках по краю, о которых мечтал Бошняк, и речи нет. У всех одна забота — остаться в живых. С тех пор как все слегли, Николай Константинович топил печи и один раз в неделю — бани, ездил на ключ за водой, варил обед. Подобин долбил мерзлую землю, копал могилы для умиравших товарищей.

— Зачем же сегодня могилу рыть? — спросил Бошняк.

— Я про запас… для себя, — полушутя ответил Подобин, взял лом на плечо и пошагал не торопясь, но, остановившись, сказал серьезно: — Пока погода позволяет.

С судна «Николай» пришли двое матросов ухаживать за больными, в числе которых были их товарищи, отправленные Клинковстремом на берег. Бошняк велел им идти рубить дрова.

Очертания сопок появились на востоке. Небо бледнело. На нем еще видны угасающие звезды. Сегодня редкий тихий день. Снега глубокие. Море замерзло мили на две от берега, но дальше все синее. Погода странная, температура то 30 по Реомюру, то поднимается чуть ли не до нуля.

Бухта скована крепким толстым льдом. Старики орочоны из стойбища говорят, что не помнят такой свирепой зимы. Их шаман сказал Бошняку, что духи тайги и моря не хотят, чтобы здесь жили русские.

Под берегом во льду темнеют два судна. Одно из них побольше — «Император Николай», компанейский корабль из Ситхи. Видно, как на нем дымит труба. Там в жилой палубе топят камин. Команда зимует на судне. Другое — казенный транспорт «Иртыш», из Камчатской флотилии. Вся команда его на берегу, в бараке, еле живая.

…Вот уж со всех сторон видны сопки, обступившие безмолвную, скованную льдом и заметенную снегом бухту, одну из пяти, составляющих великий залив Хади, названный теперь именем Николая. На гранитных обрывах стоят безмолвные леса. Левее поста, на мысу, четыре креста. Среди них черная фигура Подобина, то поднимающего, то опускающего лом.

Отсюда сотни верст до Петровского и Николаевского, которые в воображении Бошняка теперь представляются чуть ли не столичными городами.

Орлов поехал туда в октябре с известием о положении, в котором очутился вновь поставленный пост. И до сих пор неизвестно, добрался ли он. Знает ли все Невельской? Хочется, как Остапу, крикнуть; «Батько! Где ты? Слышишь ли ты?»[53] Тяжек путь сюда по бесконечным сопкам. Когда пришлют подмогу? Да жив ли Орлов?.. Если он добрался в Петровское, то, верно, не раньше середины января. Сейчас февраль на исходе, а ответа нет. Помощи просить, кроме как у Невельского, не у кого. С туземцев в маленьком стойбище взять нечего. Они сами голодны. Бошняк никогда ничего у них сам не просит и запрещает своим людям попрошайничать.

Бошняк наколол дров, затопил плиту, сварил похлебку и роздал больным лекарства. Стало совсем светло.

— Зябнем… Водки бы хоть чуточку, сразу бы пошли на поправку, — говорил матрос Сенцов.

Раскрасневшийся Подобин пришел с мыса, сел за похлебку. Первым в экспедиции умер Чудинов, молодой штурманский поручик с «Иртыша». За ним один за другим скончались три матроса.

— Пойдем, Подобин, на «Николая», — сказал Бошняк, когда матрос вымыл посуду. — Попросим…

Иван взял пустой мешок. Лейтенант с матросом отправились.

…В первых числах октября, когда корабль «Николай», оставив Невельского в Де-Кастри, пошел в Императорскую гавань, шкиперу Клинковстрему, человеку рослому, сильному и редко хворавшему, занеможилось. Болела грудь, и ныли суставы в плечах. Его помощники и команда тоже жаловались, что кости болят.

— Ревматизм в плечах — болезнь, приобретенная нами, видимо, вследствие свойств здешнего климата, — объяснял Клинковстрем.

В эту навигацию грузиться и выгружаться приходилось на открытых рейдах, в любую погоду. Но как быть теперь? Где зимовать? Желательно было бы Клинковстрему поменьше ответственности брать на себя.

Кашеваров приказал Клинковстрему: «По окончании плавания на Сахалин имеете остаться с вверенным вам кораблем там на зимовку и быть в зависимости от капитана первого ранга Невельского. Но ежели с наступлением зимы признаете вы невозможным остаться там по причине опасного положения корабля от неимения пристани для зимовки… или по болезням людей ваших, то, испросив от его высокоблагородия дозволения, отправиться вам на Сандвичевы острова».

«Легко сказать, на Сандвичевы! — думал Клинковстрем. — А что я буду там делать?»

Невельской много толковал с Клинковстремом о предстоящей зимовке и еще в Аниве отдал распоряжение зайти «Николаю» в Императорскую, высадить там Бошняка. А если туда «Иртыш» не придет, то остаться на зимовку. Но если «Иртыш» придет в Хади, то действовать «по своему усмотрению».

Итак, Клинковстрем пошел из Де-Кастри в Императорскую.

Наступила бурная осень. Противные ветры держали судно в море. 7 октября «Николай» в тумане вошел в Императорскую гавань. После обильных ливней со снегопадами и штормов люди совсем выбились из сил. «Иртыша» в гавани не было.

— Я решаю здесь зимовать, Николай Константинович! — объявил Клинковстрем.

Бухта нравилась ему. С какой радостью даже его бывалые люди смотрели на ее гладь, на заснеженные горы, на густые леса, чем-то напоминающие родные края.

Начальник поста Бошняк любит книги и шахматы, рядом с ним можно спокойно провести зиму. Здешний пост снабжен отлично, — значит, запасами с «Николая» делиться не придется, да и Николай Константинович никогда не попросит — очень порядочный человек.

Клинковстрем не прочь был оказать весною будущего года посильную помощь Сахалинской и Амурской экспедициям. Может быть, доставить Бошняка на юг, на устье Самарги, куда намеревался отправить его Невельской, а если потребуется, то и южнее? Только, конечно, говорить об этом сейчас еще не время.

— Почему бы не зимовать? — спросил капитан у Бошняка с выражением удовольствия на своем широком лице.

На судне — запасы водки, уксуса, продовольствия. Хватит на зиму и на весну, а может быть, и на лето. Матросы — финны, привыкшие к морозам. Некоторые из них охотники, и почти все рыбаки.

Клинковстрем объявил решение команде и приказал тянуться ближе к берегу, благо глубина позволяла. Положили три станковых якоря и стоп-анкер[54], завезли на берег концы и закрепили за деревья.

В ночь с 7 на 8 октября был сильный мороз. Гавань за мысами покрылась тонким слоем льда.

Клинковстрем гордился втайне тем, что его судно первое зимует в этой гавани. Предстояло превратить корабль в жилой дом. Он был лично знаком с известными английскими и американскими полярными исследователями и подробно расспрашивал их в свое время о том, как они зимовали.

Строить барак и свозить команду на берег Клинковстрем не собирался. На берегу лишь выкопали погреб и свезли туда порох. Бошняк приставил караул. Решили, что на всякий случай надо укрепиться. Один борт «Николая» разоружили, пушки поставили на берег. На острове, у входа в бухту, чтобы беда не застала врасплох, выкопали землянку и поселили караульных. Остров назвали Маячным.

Бошняк в своем бревенчатом домике устраивался на зиму с некоторым комфортом. Тут и печка, сложенная из наломанных у пристани камней, скрепленная глиной, и маленькая железная печурка. Казак Парфентьев сделал полку для книг, стол для занятий. Целыми днями топился камин, просушивая стены, сложенные из сырого леса.

Бошняк звал в компанию к себе Клинковстрема, но тому не хотелось покидать прекрасную капитанскую каюту.

— Все равно переберетесь, — говорил Бошняк. — Холодно ведь на судне, как ни топи!

— Ну посмотрим! — с улыбкой отвечал Клинковстрем.

По первому зимнему пути Бошняк намеревался отправиться в горы в новую экспедицию для обследования перевала через хребет, оттуда — в верховье речки Хунгари, с тем чтобы найти удобный путь из залива Хади на Амур. Двое местных орочон и казак Парфентьев будут сопровождать его. Все готово, и нарта с собаками куплена в деревне. С проводниками договорились. А летом Бошняк пойдет к югу, на Самаргу, а потом, может быть, найдет гавань — Палец… Бошняк мечтал найти эту таинственную бухту, куда, по рассказам туземцев, китайцы приходят из Маньчжурии ловить трепангов.

Невельской твердил, что управление краем должно быть на южном колене Амура, а главный порт — в южной бухте, которая не замерзает. Бошняк перезнакомился с орочонами в стойбище и часто расспрашивал их обо всем.

Но вот однажды утром с Маячного острова просигналили: «Идет судно». Часовой на посту принял сигнал и доложил своему начальнику.

Бошняк и Клинковстрем вышли из домика, где они играли в шахматы, и навели трубы. Из-за острова над низко лежащим на воде туманом показались паруса. Самого судна некоторое время не было видно. Но вскоре открылся трехмачтовый транспорт.

— Да это «Иртыш»! — воскликнул Бошняк.

Судно было какое-то странное. Ползло как черепаха. На нем делалось все очень медленно. Наступил полный штиль. На «Иртыше» отдали якорь. Судно стало у входа в бухту. «Иртыш» и прежде был известен как корабль «плохоход».

— Ну, слава богу, нашелся «Иртыш»! — сказал Бошняк.

Клинковстрем хмурился и даже, как показалось Николаю Константиновичу, озаботился.

— Поздние гости, — заметил он.

Офицеры отправились на шлюпке на судно.

— В нашем полку прибыло, — говорил довольный Бошняк. Но тут он вспомнил, что Геннадий Иванович разрешил Клинковстрему до 15 октября выход в море, если «Иртыш» останется в Хади. А ведь сегодня 11 октября. Николай Константинович знал, что казенные суда Камчатской флотилии снабжаются очень скупо, лишь по день возвращения в Петропавловск. Им всего дают в обрез, так как на Камчатке никогда не хватает продовольствия.

Поднялись на борт. Офицеров встретил командир «Иртыша» Петр Федорович Гаврилов, молодой человек с болезненно желтым лицом. Взор его блестел, но без оживления. Тут же Дмитрий Иванович Орлов с седой бородой и с выдавшимися скулами.

«Что они как из госпиталя?» — подумал Бошняк.

Гаврилов стал говорить, что на «Иртыше» половина команды больна, что гавани на Сахалине нет, на Камчатку возвращаться поздно, поэтому пришли сюда.

— А какое у вас снабжение? Есть ли запасы? — спросил Бошняк.

— У нас никаких запасов нет, Николай Константинович, — разведя руками, сказал Гаврилов, — мы голодали. Буссэ не только не снабдил нас, но еще и у нас отнял последнее продовольствие, узнав, что я иду сюда на зимовку. Он сказал, что здесь есть все и Невельской приготовил тут склады с продовольствием для будущих экспедиций. Поэтому я не мог отказать.

Гаврилов с надеждой посмотрел на Бошняка.

Николай Константинович почувствовал, что от ужаса и гнева у него волосы зашевелились на голове.

— Боже мой! — воскликнул он. — Да здесь у нас запасов только на десять человек! Как же Буссэ посмел так поступить? Ведь он все знал!

— А почему вы отдали свои запасы? — с холодным пренебрежением спросил Клинковстрем. — Вы же знали, что Муравьевский пост снабжен в изобилии?

Гаврилов смутился.

— Буссэ прекрасно знал, что мы здесь очень ограничены продовольствием! — продолжал Бошняк.

— Как же я мог не отдать продовольствие, — отвечал Гаврилов, — когда майор Буссэ приказал мне именем генерал-губернатора выгрузить все, что у меня есть?

— А вы, вы, Дмитрий Иванович, что же смотрели?

— Что я! Я пришел поздно, Николай Константинович! Уж все забрано было, судно отошло, выстрелили, чтобы меня забрали. Да и Буссэ в самом деле уверял, что здесь все есть, что Невельской будто завез для экспедиций будущего года, которые пойдут на южное побережье.

— Почему же командир Муравьевского поста майор Буссэ хоть больных не взял с судна на берег? — запальчиво спросил Бошняк.

— Что я с ним мог поделать! — с досадой ответил Гаврилов. — Он отказался наотрез!

— Это очень неблагородно с его стороны, — заметил Бошняк и подумал про начальника Муравьевского поста: «Он порядочный эгоист. Отпустить в море судно, когда половина команды больна. Это же преступление!»

— Почему же он не оставил судно на зимовку на своем посту?

— Гавани нет. В заливе Анива зимовать суда не могут.

— Ну что же, будем делить что есть! — сказал Бошняк.

«Теперь все эти казенные голодные люди сядут на мою шею», — подумал Клинковстрем.

Клинковстрем только удивлялся, какой бестолковый народ здешние морские офицеры.

Бледный скуластый штурманский поручик Чудинов с лихорадочным румянцем на щеках вдруг сказал Гаврилову с досадой:

— Вот я вам говорил, Петр Федорович! Надо было не уступать!

— Молчать! — перебил его Гаврилов. — Смотрите вы у меня! — Из растрепанного и вялого он в обращении с подчиненными превращался во властного и строгого. — Запрещаю вам такие разговоры!

«Какая растяпа! Тряпка», — подумал Бошняк.

— Времени терять нельзя, — вдруг решительно сказал Гаврилов и приказал свистать всех наверх. Он, казалось, преобразился. На палубе появились больные и здоровые. Начали тянуться к берегу.

Бошняк и Клинковстрем попросили остановить работы и вызвали свои команды. Больных сразу же отправили в шлюпке на берег.

«Иртыш» медленно двигался. Якоря завозили на шлюпках, они тянулись. Когда прошли половину расстояния до берега, вдруг лопнул канат. Оборвался стоп-анкер и ушел в вязкий ил. Его искали на шлюпках, но найти не могли. Пришлось завозить кабельтов[55] на берег, закреплять за деревья. На двух якорях «Иртыш» стал на зимовку.

Согласно инструкции Невельского в случае прихода «Иртыша» Клинковстрем мог поступать по своему усмотрению. Теперь можно было уходить в Гонолулу, как предписывал Кашеваров. Невельской разрешал выход в море до пятнадцатого октября, а сегодня двенадцатое. Очень заманчиво. Зимовка на Гаваях. «Но… прежде всего, если я уйду, то команда «Иртыша» будет обречена на верную голодную смерть. Но как я перед правлением Компании оправдаюсь, что остался здесь, когда там известны будут распоряжения, данные мне, и что я до пятнадцатого имел право выйти в море?»

Клинковстрем ничего не сказал о своих колебаниях Бошняку. Это было бы непорядочно. «Ни в коем случае мне отсюда при таком положении уходить не следует», — полагал он. В памяти Клинковстрема ожили все возражения против зимовки в Гонолулу. Ему и прежде не нравилось, что Кашеваров хочет его туда отправить. Лучше бы прямо в Ново-Архангельск, но теперь и об этом нечего думать, поздно! Все же объясняться с Бошняком придется.

— По инструкции я должен теперь идти на Сандвичевы, — сказал Клинковстрем, явившись на другой день на «Иртыш» к начальнику поста, который отдал свой домик для больных, а сам переехал на судно к Гаврилову, — но отменять своего решения я не буду и остаюсь зимовать!

Бошняк вскочил, крепко пожал руку шкипера:

— Вы благородный человек!

Бошняк ждал этого разговора, он помнил, что Клинковстрем теперь может уйти.

— Хотя нам всем будет очень тяжело, — продолжал Клинковстрем, — и правление Компании может возвести против меня обвинение в неисполнении предписания… Но вот я заготовил черновой рапорт, где объясняю главному правлению, что в Гонолулу сейчас идти было бы неблагоразумно.

«По приходе в порт какого-либо государства, как известно главному правлению, — писал шкипер, — я должен был бы в таможне предъявить свои бумаги и под присягою показать, зачем, куда и откуда иду… Со своей стороны думаю, что открыть и распространить известие о занятии Сахалина и прочих мест никоим образом не следовало бы».

Да, знаете, Николай Константинович, ведь война близка, и, конечно, иностранцы не упустят раздобыться от нас новостями, нужными для них. Шутка ли, простоим всю зиму! А то получится, что в Петербурге от нас — исполнителей дела — еще ничего не знают, а уж иностранные газеты раструбят на весь мир о наших открытиях. Люди мои могут разболтать, а упрек мне.

«Вообще приход наш в Гонолулу мог подать повод ко многим различным подозрениям, — продолжал он читать, — и иностранные консулы не упустили бы случая собрать все возможные сведения о распоряжениях и действиях нашего правительства в сих краях. Кроме того, у меня нет векселей, которые я сдал за ненадобностью, и хотя кредит в Гонолулу я, конечно, получу, но и это вызовет подозрения».

— Пишу, что придется за этот кредит платить порядочные проценты.

«Славный он человек, честный и настоящий товарищ, — подумал Николай Константинович, — и основательно составил рапорт».

— Еще пишу, что погода в эти дни штормовая, — продолжал шкипер.

Он не забыл упомянуть и советы Невельского, и болезнь плечевых суставов у всей команды.

— Тут нашла коса на камень, — самодовольно сказал шкипер, — я все написал, как следует в таких случаях, и придраться ко мне нельзя! На это письмо правлению возразить будет нечего!

Клинковстрем в главном правлении на отличном счету, отношения его с младшим Врангелем и с Этолиным хорошие. Клинковстрем вне подозрений. Но он согласен с Невельским, что правление присылает ошибочные распоряжения и действует в этом краю недальновидно. Клинковстрем шел с неохотой на Сахалин. До него доходило много разных слухов о Невельском. Но теперь он составил свое мнение и даже чувствует, что сам увлечен тем, что делается тут.

В этот день в кают-компании «Иртыша» созвали военный совет. Обсуждали, как зимовать, что строить, чем кормиться. Клинковстрем видел — все поглядывают на него. Он заявил, что предоставляет часть продовольствия в распоряжение начальника поста, но просит назначить пайки и строго все рассчитать. Наотрез отказался делиться своими запасами вина и добавил, что сможет отпускать вино лишь в случае крайней необходимости.

…Однажды вечером, обходя расставленные посты, Бошняк услыхал, что кричит Парфентьев:

— Ваше благородие! Пароход идет.

Бошняк на своих сильных ногах как тигр кинулся к берегу мимо строившегося барака. Он взбежал на бугор.

Над бухтой и лесами растянулся черный дым. Что-то торжественное было в том, как пароход входил в безмолвный залив. Над гладью вод и молодого льда, среди ровных черных стен прибрежного камня и вековых лесов загудел пароходный гудок. Шла долгожданная шхуна «Восток»!

«Первый гость в этих угрюмых местах! Да еще не простой корабль, а винтовой, — с радостью и гордостью думал Николай Константинович. — На нем служит Чихачев, друг и товарищ по многим тяжким скитаниям в тайге…»

Бухта до половины в тонком льду, поэтому шхуна стала поодаль. В тишине раздался отчетливо слышимый звук рухнувшего в воду якоря.

Бошняк, Орлов, Клинковстрем и Гаврилов сели в шлюпку. Гребцы стали пробиваться сквозь тонкий лед. Их встречал командир шхуны Римский-Корсаков, высокий офицер с узким лицом и закрученными тонкими усами. Тут же Николай Матвеевич Чихачев, загоревший, как мулат, и все офицеры шхуны. Приготовлено угощение из свежего мяса только что убитого матросами сивуча…

— Николай Матвеевич! Боже, счастье какое! Удалось повидаться!

Оказалось, что шхуна снова была в Де-Кастри, письмо Невельского получено…

Бошняк остался ночевать на судне, чуть не до рассвета шли разговоры.

Шхуна прогостила в Хади два дня.

Римский-Корсаков предложил Бошняку из своих запасов шесть ведер вина. Для строившегося на берегу барака он приказал из люков шхуны вынуть стекла, какие только возможно.

— Но как же вы сами! Ведь вам предстоит…

— Пустяки! — успокаивал Бошняка молодой капитан-лейтенант. — Мы идем в теплую страну!

— Ах, как я благодарен вам! — восклицал Бошняк.

Клинковстрем и Гаврилов послали на шхуну на своих баркасах пресную воду. Бошняк велел казакам напечь для команды «Востока» свежего хлеба. 23 октября в сумрачный, ветреный день шхуна уходила. Она шла в Японию на соединение с эскадрой адмирала Путятина. Накануне крепким восточным ветром в бухте переломало весь лед и вынесло в море. Бошняк и Гаврилов на вельботе отправились провожать. Долго держались они под веслами, глядя вслед уходившему пароходу. Дым долго еще тянулся над лесом.

Офицеры вернулись на «Иртыш», где Бошняк в эти дни жил в каюте вместе с Гавриловым. На «Иртыше» холодней и неуютней, чем на «Николае». Но Бошняк чувствовал, что по многим причинам должен быть именно тут. С каждым днем Гаврилов становился проще и естественней. Оказалось, что он довольно отважен, трудолюбив, сам работает на берегу, как простой плотник, и, кажется, любит трудиться, умеет владеть топором.

На берегу матросы построили из сырого леса большой барак. Туда должна перейти береговая команда и экипаж «Иртыша». Офицеры поместятся в домике, где сейчас больные. А больные пойдут в «старую» казарму, где постовая команда.

Так начинали жить в гавани Императора Николая I в октябре 1853 года. С тех пор прошло почти четыре месяца.

На палубе корабля «Император Николай I» высокие сугробы. Осенью, когда команда «Иртыша» вместе с постовыми казаками ставила барак на берегу, Клинковстрем приказал своим матросам рубить хвойные ветви и застилать ими палубу в несколько слоев. На груды ветвей навалили снега. Под второй палубой в жилых помещениях поставили камины. Топка не прекращалась ни днем, ни ночью. Теперь корабль весь в снегу, как ледяной дом. Лишь у части иллюминаторов оставлены просветы, как бойницы в стене.

Бошняк и Подобин поднялись по трапу, лежавшему на сугробе между крутых, аккуратно утрамбованных стен снега, как по узкому коридору. Старательные финны настелили хвою и на эти стены, — идешь, как по аллее. У трапа стоял матрос с деревянной лопатой и другой матрос с метлой. У обоих вид нездоровый, мутные глаза. Встав навытяжку, они отдали честь лейтенанту. Проходя палубу, Бошняк и Подобин встретили смертельно бледного матроса, который, держась за переборку, с трудом шел с помощью своего товарища и что-то бормотал по-фински. Подобин направился в жилую палубу, а Бошняк — к капитану.

В капитанской каюте топился камин. Клинковстрем чувствовал себя неважно. На плечах у него полушубок. Настоящего тепла на корабле нет. За последние дни как-то особенно давала себя знать усталость. Капитану все время хотелось согреться и спать. Клинковстрем знал, что это значит. Он старался не поддаваться. Он опасался, что, если сам заболеет, это сильно подействует на команду. Климат тут отвратительный, температура все время меняется. Кости ломит все сильней. Каждый вечер старик боцман натирает спину своего капитана каким-то составом.

Как и Бошняк, Клинковстрем старался занять людей. Днем рубили лес, пилили дрова. Вечерами первое время обе команды и судовая, и та, что зимовала на берегу, — вместе собирались в бараке, пели песни и плясали финские и русские танцы, устраивали горы для катанья.

Теперь на «Николае» многие больны. Трех тяжелых Клинковстрем отправил в барак, решив, что там им потеплей и лучше. Здоровых Клинковстрем посылал на берег помогать постовой команде.

Клинковстрем — высокий, худой. Он оброс светлой, пышной и окладистой бородой. В душе он всегда рад Бошняку. Находил его человеком образованным, смышленым и приятным. Но за последнее время этот молодой офицер часто огорчал его. Каждый приход Бошняка на судно — какая-нибудь новая просьба. То Бошняк просит прислать людей на какие-нибудь работы — а людей здоровых на корабле и так мало, только-только хватает управляться со своими делами, — то попросит провизии сверх нормы, то вина. «Я и так отдал все, что мог, — думал Клинковстрем. — Компания, как всегда, кормит всех. А у казны все в беспорядке, везде голод, болезни.

Когда с поста приходят за пайком, экипаж недоволен. Холодные, чуть выпуклые, с отблесками, глаза капитана с неприязнью взглянули на вошедшего. Клинковстрем не умел скрывать своих чувств.

Бошняк тоже похудел, щеки его запали. Синие глаза его с такими большими зрачками, что кажутся черными. Бошняк чувствовал всю нелепость и унизительность своего положения. Он понимал, как тяжело Клинковстрему отрывать запасы от своей команды. Но надо считаться с обстоятельствами: люди мерли, и дальше нельзя было этого терпеть. Смерть за смертью… Сердце молодого лейтенанта обливалось кровью. При смерти лежали Веткин, Сушков и двое финнов-матросов. Парфентьев пока не уходил на охоту, варил хвою и давал им пить. Но матросы, привыкшие к вину, плохо верили в какое-нибудь другое средство. «Нужна чарка в день, — полагал Бошняк, — и тогда все спасены будут, кого еще можно спасти. Ведь на «Николае» большой запас вина».

— Здешний климат, я думаю, соответствует в зимнее время семидесяти градусам северной широты, — заговорил Клинковстрем. — Я сам никогда бы не поверил, что на сорок девятом градусе может быть такая зима. И это мы переносим при обычных условиях.

Он опять помянул, что знаком лично с капитаном Коллисоном и доктором Андерсеном, которые зимовали два года в знаменитой экспедиции с капитаном Россом[56]. Клинковстрем видел суда полярной экспедиции, они были хорошо оборудованы, утеплены и снабжены.

— И медицинские средства были. Совершенно неожиданно мы попали в худшие климатические условия, чем они. Знакомство с участниками полярной экспедиции дало мне возможность принять некоторые меры, рекомендованные ими.

Бошняк иногда ловил себя на чувстве ненависти к капитану «Николая». Он старался подавить это чувство в зародыше. Он отчетливо представлял себе, что начальник поста должен быть трезв и не поддаваться раздражению. Он мог бы потребовать от Клинковстрема, чтобы тот отдал вино, но не хотел этого делать далеко не из малодушия.

— Веткин еще жив, — сказал Бошняк. — Руки распухли, синюха на лице, сыпь на теле. Запас вина, что был на посту, закончился давно. Вино, оставленное Корсаковым, тоже все. Бог знает, скольких спасло оно от смерти.

Клинковстрем молчал. Он понимал, куда гнет гость, и терпеливо слушал. Потом медленно стал объяснять, что запас вина у него строго ограничен, что расходовать его не может, что с ним он не смеет расстаться, так как не знает, куда судно должно пойти по окончании зимовки, поэтому вряд ли где-либо сможет пополнить запас.

Нервы обоих собеседников были напряжены.

— Какая речь может быть о том, что будет после зимовки? — резко сказал Бошняк. — Беречь продукты и вино для плавания в Ситху, когда гибнут люди! Да как вы пойдете, если и ваша команда перемрет! Мертвым вы бережете, а для живых жалеете. Право, я не стал бы скупиться на вашем месте!

Клинковстрем удивленно поднял свои густые и жесткие белые брови. Такое выражение лица обычно очень спокойного и выдержанного Клинковстрема показалось Бошняку дерзостью, и он вспыхнул.

— Вы, кажется, готовы взять пример с господина Буссэ, — сверкая глазами, сказал он сквозь зубы.

Много обидного мог бы еще сказать Бошняк. «Возьми, ваше благородие, у них силой, — на днях сказал Бошняку один из умиравших матросов, — не дай остальным погибнуть».

Клинковстрем ссутулился, сжал виски пальцами большой своей руки и остался в глубоком раздумье. Эта Амурская экспедиция делала великие открытия. Но право, снабженному судну нельзя быть рядом с ней, так говорили ему все — и Завойко, и служащие Российско-американской компании. Они видели в экспедиции голодного бездельника-нахлебника, говорили, что она ненасытна.

Бошняк сидел и ждал ответа. Клинковстрем молчал, не меняя положения. Вдруг Бошняк резко встал и вышел. Слышно было, как он окликнул своего матроса и они отправились по трапу на берег.

Клинковстрему стало не по себе. Не раз Николай Константинович, с тех пор как построен барак и от больных освободился офицерский домик, уговаривал его переехать к себе. Впервые говорили об этом в тот день, когда команда «Иртыша» переселилась на берег со своего опустевшего судна.

Клинковстрем понимал, что на берегу в домике гораздо лучше, теплее. Но он не хотел оставлять своего судна. Люди тоже не хотели на берег, питаться там пришлось бы наравне со всеми. Но вот теперь болезнь стала косить и команду «Николая». Видя страдания своих матросов, Клинковстрем становился как бы сговорчивей. На судне в такие страшные морозы очень холодно. Он сознавал, что долг обязывает его делиться с береговой командой, что он не смеет перед лицом голодной смерти экономить лишь для своих. «И как знать, — думал он, — не придется ли мне пойти к ним на берег и попросить их приютить мою команду».

Бошняк кликнул Подобина и сбежал по трапу.

— Таков же гусь, как Буссэ! — говорил он. — Ну так пусть пеняет на себя! В конце концов я могу и приказать ему!

— Стыдно, ваше благородие, с пустыми руками идти к товарищам, — заметил Подобин, сойдя на берег. Он пошел в барак.

Бошняк направился к себе. Гаврилова не было. Несмотря на болезнь, он взял ружье и, видимо, опять поплелся за счастьем — стрелять ворон. Постели на деревянных досках свернуты. Солнце светило сквозь стекло. Николай Константинович присел за стол. «Получил ли мое письмо Невельской? Доехал ли Орлов?» — думал он. Хотелось что-то делать, чем-то помочь людям, но чем?

В двери появился Подобин.

— Что такое?

— Сушков помер, ваше благородие. Обмыли его и вынесли.

Бошняк был религиозен и суеверен, но в эти дни часто думал, что, если бы бог существовал, он не допустил бы всего этого. Странно как-то видеть величественную бухту, снега которой сверкают на солнце, торжественный лес на суровых и спокойных гранитных скалах, огромное чистое небо, а среди этой здоровой, чистой, девственной природы мучается маленькая кучка людей, словно рок над нею тяготеет.

«Не я ли виноват? — задумывался он. — Все, с кем мне приходилось соприкасаться, страдают и рано или поздно гибнут. Я это и прежде замечал. Неужели… Может быть, хорошо, что я от Невельских уехал… Господи, пощади его и Екатерину Ивановну! Странно, очень странно, вот на «Николае» есть все, а люди умирают. Неужели и это из-за меня? Я сам совершенно здоров, хотя ем мало и день и ночь работаю. Впрочем, возможно, что Буссэ все отобрал нарочно. Это явно… Впрочем… Прочь! Что за мысль! Я не смею поддаваться… Буссэ, конечно, негодяй и подлый шпион. Клинковстрем и так делится всем, сколько может. Кажется, я вспылил с ним напрасно».

За дверью послышался скрип снега и тяжелые размеренные шаги. Бошняк вскочил. Дверь отворилась. Вошел Клинковстрем. При ярком солнечном свете на его лице видны синие пятна.

— Николай Константинович, — сказал этот большой и тяжелый человек, переступая порог и нерешительно, робко протягивая обе руки, как бы не то прося прощения, не то желая обнять Бошняка. — Я ведь понимаю всю тяжесть создавшегося положения, весь ужас его, и я готов… Я согласен поделиться вином. Но только для больных.

— Теперь уж здоровых нет, кроме меня, Подобина да двух казаков. Гаврилов еле ноги волочит, и тот пошел стрелять ворон. Теперь все больны и нельзя делать исключений, — горячо заговорил Бошняк.

— Но пока ведро…

— Я благодарю вас! Но я прошу вас помнить, что потребуется еще. Напоминаю об этом как начальник поста! — вдруг резко сказал он. — При всем моем глубоком к вам уважении я, если мне будет нужно, потребую от вас. Я не могу согласиться, когда люди мрут у меня на руках, делать какие-то смешные разграничения и беречь ваши запасы только потому, что они принадлежат Компании. Долг человеческий…

Клинковстрем слушал молча и покорно. Он все это знал сам. Чуть заметный румянец слабо оживил его бледные щеки. Бошняк умолк.

— Можно ли мне к вам переехать, Николай Константинович? — вдруг спросил Клинковстрем.

— Конечно! — воскликнул тот по-детски восторженно. — Вы же знаете, что я буду очень, очень рад! И все будут рады!

Бошняк только сейчас заметил, что капитан «Николая» едва держится на ногах.

Опять неприятная мысль пришла Николаю Константиновичу. Он остро взглянул в глаза Клинковстрему, как бы что-то вспомнив. Клинковстрему так тяжело, что он не придал значения взгляду.

«А что, если и с ним что-нибудь случится? — подумал Бошняк. Неприятная мысль эта отравляла всю радость. — Очень может быть, что это возмездие». Бошняк с детства стыдился, что один из его близких был шпионом, подосланным в среду декабристов.

Заболевший Клинковстрем остался на берегу. Матросы перенесли его вещи. На другой день умерли двое: казак и матрос с «Николая». Двое финнов, взмахивая ломами, долбили на мысу мерзлую землю. К вечеру там прибавилось еще два креста.

По трапу с «Николая» скатили бочку. Но это было не вино, а солонина. На бочке надписи по-немецки. Куплена в Гамбурге. Бошняк и Подобин разбивали бочку.

— Что он так скупится вином? — говорил Подобин.

Возвратившись домой, Бошняк вымыл руки под рукомойником и сказал, вытирая их полотенцем и обращаясь к лежавшему на койке больному Гаврилову:

— Возим солонину из Гамбурга! Как наша Компания заботится о процветании колоний на Тихом океане!

— Да что солонину! Все продукты берут в немецких портах! — заметил Гаврилов.

— И с немецкими продуктами идем открывать и благодетельствовать Японию. Вот наша политика — наплюй на своих!

Клинковстрем лежал на спине, закрыв глаза, и не возражал. Он не был офицером флота, как другие капитаны компанейских судов. Он давно служил в Компании, он наемный шкипер. Но он честно служит. Он привык исполнять и слушаться приказаний правления. Он вообще привык исполнять приказания. Офицеры вот говорят, что дурно покупать мясо в Гамбурге. Ведь он брал продукты там, где ему было приказано и где вообще их брали все суда. Что бы делали мы, если бы не запаслись в Гамбурге? Зачем это самолюбие сейчас? Будет время, и все тут будет свое. Клинковстрем верил в это. Но сейчас надо считаться с обстоятельствами.

Подул ветер с моря. Ночью началась оттепель. Чуть свет Бошняк пошел в казарму. Мела такая метель, что, казалось, вся земля бежит навстречу. В бараке голодные, исхудавшие люди по очереди грелись у печки, иногда спорили из-за места. На нарах вповалку лежали больные. На работу они давно не выходили.

— Здравия желаю! — кричит умирающий.

— Кричит, как на смотру, — заметил Подобин.

— Ваше благородие! Согреться бы…

Прахом пошли все замыслы Невельского. Он ставил тут пост, чтобы искать отсюда внутренние пути на Амур и угодья, брошенные древними земледельцами на реке Самарге. Вдоль берега моря идти весной и занимать южные гавани. Но теперь никакие исследования невозможны. Приказания и мечты Невельского забыты. Цель одна — как-нибудь дожить до весны.

С «Николая» принесли на носилках еще троих. А пурга воет не переставая. В такую погоду всегда прибавляются больные. Приехали Парфентьев и Беломестнов. Они ничего не добыли. Нет и ворон — нечего стрелять. Остается лишь бочка гамбургской солонины. Клинковстрему стало хуже, он не встает. Бошняк, Подобин и финн-матрос рубят дрова, укрывшись за бараком от ветра.

— Проклятое полено, поставишь его, а ветер валит, — ворчал Подобин.

А как мечтал Николай Константинович о Самарге, ему наяву мерещились поля, забытые и заросшие, с прекрасной почвой!

Бошняк удивлялся, как сам он не заболел до сих пор. Ради больных отказывал себе во всем, в чем только возможно, уменьшал свои порции сахара, хлеба брал поменьше. Часто голод мучил его, тогда он съедал всю порцию, а потом чувствовал себя виноватым перед умирающими. Ему казалось, что он съедает чужое, что человек мог бы не умереть, отдай он ему свой кусок. Иногда Бошняк набирался духу и терпел, отдавая половину своей порции кому-нибудь из самых тяжелых.

Теперь, когда последние силы покидали людей, когда в мороз и в многодневную пургу они, как приговоренные, не двигались никуда от печки, вся их надежда была на своего лейтенанта.

Близилась весна, самое страшное время для цинготных. Бошняк знал закон Амурской экспедиции — не давать людям падать духом, выгонять их на работу, заставлять трудиться и веселиться, занимать ум и руки. Он долго и честно соблюдал это правило. Но теперь люди так изголодались, что приказания и окрики бесполезны.

На себя Бошняк надеялся. Он был уверен, что с ним ничего не случится, что раз на него наложены иные наказания, то раньше времени бог смерти ему не даст. Он не щадил себя. И в самом деле все обходилось благополучно.

— Ваше благородие! — заговорил Подобин. Матрос бросил топор и стоял, тяжело дыша. — Скажи, ваше благородие… Почему у компанейских на «Николае» все есть… а у нас на казенном «Иртыше» нет ничего? Казна, что ль, бедна?

— Потому, что о нас позаботился Буссэ. А он хочет насолить, братец, Невельскому, чтобы показать, что капитан твой ни на что не способен и что у него команда мрет.

Подобин вздохнул и как-то странно поморщился. Казалось, он не совсем верил в это объяснение или желал какого-то иного, быть может утешительного, ответа. Он нагнулся и взял топор. Бошняк поднял свой, и поленья снова стали разлетаться в стороны. Вышел маленький матрос Стукалов и сказал, что хочет пособлять. Он тоже больной, но покрепче других.

Занося в барак очередную охапку дров, Бошняк сказал, что сегодня опять все получат по чарке водки. Люди оживились. Двое больных вызвались пилить дрова. Все с любовью и надеждой смотрели на своего офицера. Они видели в нем молодого, сильного, быстрого и отзывчивого человека с необыкновенным здоровьем. Вот кого не берет ни мороз, ни голод. Все удивлялись: какой на вид неженка, а ловкий, подвижный, не боится черной работы. Взгляд у него всегда горячий. «Где он силы берет?» — не раз думал Подобин.

— Значит, есть у них вино, — раздался чей-то голос из глубины барака. — Что же они жалели, ваше благородие! Вон помирать-то к нам идут, а ведь у них бочки стоят, я сам видел. Сдохнут на вине.

«Мерзавец Буссэ, — думал Бошняк. — Играет этими святыми жизнями. Они для него как фигуры в шахматной игре! Сколько смертей будет в экспедиции, столько минусов Невельскому, столько шансов на его уничтожение! Он, верно, надеется, что уж теперь Геннадий Иванович будет опозорен. О люди, люди мои! Неужели все они умрут у меня на руках?»

Пурга пробушевала неделю. Наступили солнечные дни. Вино и солонина ненадолго приободрили людей. Однажды Подобин взял ружье и отправился стрелять ворон и появившихся белок. Не дойдя до опушки леса, он повернул и пошел обратно. Когда матрос подошел к бараку, Бошняк, случайно вышедший ему навстречу, заметил, что матрос бледен. Подобин прошел в барак и лег на нары. Ночью Бошняка разбудили.

— Что случилось?

— Иван просит вас к себе, ваше благородие, — сказал казак Беломестнов.

В бараке тускло горела лучина. Воздух душный, спертый и сырой.

— Я помираю, Николай Константинович, — прошептал Подобин. — Вот деньжата. У меня есть семья… дети…

— Да ты не умрешь! — сдерживая отчаяние, воскликнул Бошняк.

— Помираю, — тихо ответил Подобин. — И скажи, как будешь в Петровском…

Утром Бошняк сам долбил ему могилу.

Он видел, что солдаты и матросы помирают молча, без протеста, как бы понимая, что выполняют долг, без ропота.

«Я больше не могу, не могу, — в отчаянии думал Бошняк, держа в руке лом и глядя на полосатую черно-белую стену глины и перегноя, — видеть гибель этих святых людей! Боже мой! — Он зарыдал, бросил лом и присел, закрывая лицо руками. — За что? Ведь мне только двадцать три года!»

Вокруг лес, скалы, снег. Бухта — как равнина, окруженная гранитной стеной. Вид холодный, угрюмый. Корабли в снегу. На «Николае» дымятся трубы.

«Экипаж «Иртыша» погибает, — думает Бошняк. — Гибнут герои многих походов».

Идет Парфентьев, рыжеватый и высокий. Он бледен, полушубок у него расстегнут, он как-то странно невосприимчив к морозу. Казалось, никакая стужа не может охладить его широкую грудь. Это человек необыкновенной силы. Как люди севера, он переносит все невзгоды безболезненно и угрюмо.

— Никак, с рыбой?

— С рыбой, ваше благородие! Маленько поймали сегодня, нашли местечко!

«Слава богу, рыба свежая будет. Есть Парфентьев и Беломестнов — два здоровых человека в экспедиции», — думал Бошняк.

А ночью его опять будили.

— Христом-богом! Христом-богом! — бредил умирающий. — Помилуйте, ваше благородие, за что же! Исповедоваться не дают. Косых, матрос… Здравия желаю…

«Покойный Подобин говорил, что умирающие кричат, как на смотру. Да, они все на смотру. Смотр смерти». Бошняк держал умирающего за руку.

А наутро из тайги вышли тунгусы на оленях. Бошняк увидел знакомое лицо.

— Афоня?

Да, в самом деле, это был тунгус Афоня.

— На тебе письмо! Невельской писал. Оленье мясо кушаешь — и сразу будешь здоровым! — сказал Афоня.

Из барака выбирались изможденные люди встречать приехавших.

— Теперь ни черта! — кричал им Афоня.

Беломестнов тут же повел одного из оленей за барак на убой. Тунгусы вошли в казарму. Афоня, видя, что там происходит, качал головой:

— Ай-ай…

— Кровь пить, ребята! — закричал довольный Парфентьев, забегая за ведром.

Афоня стал рассказывать Бошняку, что шли от Николаевска полтора месяца сначала по Амуру, а потом по горам, через хребты, что сзади идет с другой партией оленей Дмитрий Иванович Орлов.

— Значит, есть дорога через перевал? — спрашивал Бошняк.

— Как же! Конечно! — спокойно ответил Афоня.

Бошняк обрадовался, гора с плеч долой, но неприятные мысли нет-нет да скользнут. «Олени оленями, и мясо есть, и кровь пить можно, а бог знает, чем все это кончится».

Глава третья

ПИСЬМА И ПОДАРКИ

Из Николаевского поста приехал на олене казак Замиралов, привез письмо от своего начальника Александра Ивановича Петрова.

— Да вот приказано, ваше высокоблагородие, передать супруге вашей Екатерине Ивановне, — сказал он, стоя на ярком солнце между столом с бумагами и оттаявшим окном и вытаскивая из-за пазухи бутылочку молока. — Вторая была, да лопнула на морозе, а эту я, видите как довез.

«Как это кстати!» — подумал Невельской.

— Да как же она лопнула! Не надо было полную наливать!.. Вот тебе молочка к празднику, — сказал Невельской, поспешно входя в комнату, где на кроватке играла его бледная маленькая дочь. Жена с младенцем на руках сидела рядом. — Смотри, Катюша, молоко прислал Александр Иванович. Но какая жалость, одна бутылка лопнула! Вот уж казаки охотские, на медведя знают как идти, а как обращаться с молоком, даже не представляют. Замиралов эту спас, у тела вез.

Екатерина Ивановна и Дуняша затопили плиту, стали кипятить молоко.

Казака оставили обедать. Екатерина Ивановна спросила его, счастливо ли живет молодой матрос Алеха Степанов, недавно обвенчавшийся со своей возлюбленной. Степанов совсем молодым вышел на «Байкале» из Кронштадта. Он женился на дочери казака, перед постом приезжал венчаться в Петровское.

— Алеха просил тебя, Катя, — вспомнил казак, — прислать им ниток хоть катушечку.

С каждой оказией между Николаевском и Петровском идет обмен нужными вещами, а также книгами и газетами. Невельские выписывали «Современник», «Отечественные записки» и «Северную пчелу». Сестра Саша присылала Кате французские и русские романы. По прочтении книга за книгой отсылалась Петрову, а тот все аккуратно возвращал. И на этот раз Замиралов привез несколько книг, завязанных в тряпицу.

Казак сказал, что Александр Иванович беспокоится, как быть с часовней к приезду генерала. Об этом же Петров писал в письме, которое только что прочел Невельской.

— Готовитесь к приезду губернатора?

— Как же! Александр Иванович строю учит.

Курица закудахтала на кухне. Екатерина Ивановна поднялась и ушла. Через некоторое время она вернулась, держа в руках яичко…

— К пасхе послать Александру Ивановичу хоть два-три яичка, да кулич испечь надо, — сказала она. — Да Тургенева новый рассказ в журнале.

Вечером Невельской писал Петрову, чтобы на берег от пристани построил лестницу, да без затей, нехитрую, самую простую. Часовню покрыть крышей, но крыльца не строить — и так хорошо. Самое главное — прочная пристань для выгрузки барж. На первый день пасхи он разрешал, как просил Петров, устроить угощение для гиляков за казенный счет, написал, что можно израсходовать продуктов на двадцать два рубля серебром. На нескольких листах расписал свои хозяйственные соображения, сообщал, что посылает лопаты, кузнец сковал из старых топоров.

Писал, что около того места, где в прошлом году сеяли овес и пшеницу, надо весь лес свалить на двадцать сажен. «На следующий год все выжжем и запашем. Как только стает снег, надо готовить землю под капусту и вовремя высадить рассаду, навоз вывозить на поля заранее. Пни жечь надо сейчас, а летом опасно».

В этом письме сообщал, что дочь нездорова. Что другая родилась — Александр Иванович уже знал.

«Маленькая Катенька просит прислать еще бутылочку молока, если пошлете нарту, то есть если будет возможно. Прощайте, любезный друг мой, остаюсь преданный вам Г. Невельской».

Он подписался с грустной улыбкой и, с мыслью о больной дочери, о том, что она голодна, пошел в спальню.

— Я посылаю Петрову лопаты, петли оконные, семена пшеницы, овса, ячменя, гороха, конопли и котел, — говорил он утром, возвратившись со склада. — Ты, Катя, можешь кулич и яйца положить в котел и все обвяжем, а то Замиралов и яйца по дороге подавит. Пусть Александр Иванович вспомнит пасху. Ему приятно будет!

Все утро Невельской с приказчиком и Замираловым отбирали семена, а также драдедам и фланель для торга с маньчжурами. Он все помнил, что делается на всех постах, что покупается и что продается, кем и у кого. Компания ничего не обещала прислать с открытием навигации. Напротив, торговлю собирались сворачивать.

— А маньчжуры прокормили бы нас, — говорил Невельской. — За изделия нашей промышленности вся экспедиция могла быть сыта, были бы и мука, и рис, и овощи. Имей мы мануфактуру, моржовый зуб и мамонтову кость — мы бы со своими приятелями наторговали Компании, как Березин уверяет, десять тысяч соболей и не знали бы голода.

С японцами также начался торг. Гиляк Позь ездил в южную оконечность Сахалина с русскими товарами два-три раза в год. Там айны — друзья русских. Японцы приходили туда ловить рыбу. С ними заводились регулярные сношения.

Утром Невельской вышел из дому чуть свет. С юга дул теплый ветер. Гиляк Питкен нес двух уток.

— Где ты стрелял?

— На море! — крикнул гиляк и пошагал дальше. Потом он остановился, оглянулся, посмотрел на капитана, подошел к нему.

— На тебе… — сказал он, отдавая одну из уток.

— Спасибо. Иди отнеси сам Кате, она даст тебе табаку.

Гиляк обрадовался и поспешил к дому Невельских.

«Уж утки прилетают, скоро надо ехать встречать Муравьева… а дочь больна… — думал Невельской. — Байдарка в Николаевске. При ней Ванька-алеут — специалист незаменимый, талант и мастер своего дела».

В каждом письме, с каждым нарочным Невельской напоминает Петрову, что байдарку надо держать в образцовом порядке и наготове. На Амуре скоро лед тронется.

С утра в кузнице слышались удары молота, там идет работа.

Невельской направился в избу для приезжих гиляков, прошел мимо сугроба, из которого уже протаял нос парохода. Опять вспоминались старые обиды на Компанию. Пароход этот с машиной в двенадцать сил испорчен, трубы все проржавели, его надо привести в порядок. Бачманов в мастерской ремонтировал машину.

…Невельской чувствовал, что за последнее время в нем вновь разгорается ненависть к тем, кто «сидит в палатах», кому незачем и некуда торопиться, кому там тепло и сытно.

А из правления Компании требуют составлять формуляры на всех офицеров и служащих, присылать отчеты о расходах средств, рапортовать, почему, на какие поездки, на какие угощения, подарки, кому, по какому праву производились расходы. Приказывали не ездить далеко с торговыми целями, чтобы не оказаться в опасности и таким образом не понести убытки. Требовали избегать торговых связей с маньчжурами. Даже губернатор твердил об экономии…

По косе ехал человек на олене.

«Это же нарочный, — подумал Невельской. — Гонцы из Аяна в одиночку не ездили и всегда вели с собой запасных оленей. Этот, конечно, из Николаевска».

— Есть известия из Императорской? — нетерпеливо спросил Невельской, когда казак Волынкин подъехал и слез с оленя.

— Ничего нет. Письмо вам от Александра Ивановича да две бутылки молока…

«Какой благородный человек Александр Иванович, — подумал Невельской. — Он свое дело делает и, кажется, хочет помочь мне спасти мою маленькую Катеньку».

Кузнецы вышли, обступили казака. Невельской тут же вскрыл письмо и стал читать. Из залива Хади не было никаких известий, живы они там или уж вымерли, дошло к ним продовольствие и медикаменты, добрался ли туда Орлов со стадом оленей — ничего не известно.

Петров писал, что все меры приняты, байдарка исправлена, два пуда лучшего мяса из мякоти послано нашим голодающим казакам на новый пост, на озеро Кизи. Разградский опять уехал вверх по Амуру нанимать проводников, чтобы летом проводить суда: маньчжуры ждут торга и требуют товаров. Праздничный обед для гиляков готовится.

«Завтра светлый праздник, и у доченьки моей есть молочко», — подумал Невельской и велел казаку отнести гостинцы Екатерине Ивановне.

Когда он вернулся домой, жена и Дуняша стряпали кулич, красили яйца, делали пирожное из риса. В комнатах светло, везде, как паруса на просушке, пеленки.

…Всю пасхальную неделю залив стоял скованный льдом. Волынкин ускакал в Николаевск, увез два яйца. Гиляки привозили дичь, но перелет еще не начинался.

В понедельник, после окончания пасхальной недели, на пост пришли пешком Антип с сыном, принесли сумку с письмом от генерала.

«Письмо из Петербурга, а по времени генерал должен быть в Иркутске», — подумал Невельской, ломая печать.

Муравьев писал, что «плыть» дозволено, около двух тысяч войска на ста судах и лодках двинутся весной вниз по реке и что сам он будет во главе их; требовал подготовить план, как и где разместить эти войска. Ожидается неизбежная война с Англией и Францией, вот-вот будет разрыв. Соединенный флот союзников, безусловно, нападет на наши черноморские посты, а также на наши поселения на Восточном океане. Губернатор сообщал, что со дня на день выезжает в Иркутск. Экспедиция Путятина идет к устью Амура, о чем ей посланы распоряжения.

«Глазам не верю», — подумал Невельской.

— Слава богу, Катенька! Из Забайкалья придет сплав с двумя тысячами солдат и артиллерией. Прибудет сам Николай Николаевич! Великий князь послал распоряжение в Шанхай, чтобы эскадра Путятина шла из Японии сюда! Ну а за нами дело не станет. Николай Николаевич просит проводника для сплава подготовить. Разградский уже послан. Я еду сам ему навстречу! Необходимо доказать, что надо занять устья рек. Идти на Самаргу! Катя, друг мой! — И он стал излагать жене свои планы: — Теперь трудно, очень трудно рассчитывать на Николая Константиновича и его людей. Силами, что прибудут с Муравьевым, мы сможем занять южные гавани. На байдарке я поднимусь до устья Хунгари, узнаю, что с Бошняком, от него уже должны вернуться проводники-гольды, доставлявшие нарты в Хади. Если Бошняк не сможет идти к югу, я буду просить Николая Николаевича дать мне своих офицеров. Силы, которые он ведет, — огромны. Можно занять в одну навигацию все южные гавани, основать посты. Необходимо занять устья рек Уссури и Хунгари, чтобы держать в своих руках внутренние пути.

Пришло письмо с речки Тумнин от Орлова. Привез Араска, сопровождавший Дмитрия Ивановича. Орлов сообщил, что оленей в Императорскую пригнали.

— Слава богу, олени дошли, — говорил Невельской, обсуждая донесение с Бачмановым, — но сил, конечно, там теперь не будет на лето.

А через неделю из Аяна прискакал курьер, пожилой казачий офицер. Для этого и олени хорошие нашлись, и он их не жалел. А тунгус Антип, не доезжая Петровского, оставил своих на ягельниках, чтобы зря не маять, а сам с сыном шел пешком.

Муравьев писал уже из Иркутска. Новые требования и распоряжения посыпались на голову Геннадия Ивановича. Видно было, что Николай Николаевич отдохнул в Европе, добился своего в Петербурге и с новой энергией взялся за дело. Очень может быть, что и взгляды его теперь переменятся в лучшую сторону.

Муравьев просил выехать ему навстречу.

У Невельского к отъезду все готово. Он решил поступить так, как и просит Муравьев. Это необходимо. Но надо объяснить ему весь план во всем объеме. Никто другой не объяснит. Сказать прямо, что нельзя губить дело полумерами. Иностранцы немедленно схватят южные гавани, как только сюда явится их флот. Война увеличивает опасность. А над мерзавцем Буссэ требовать военного суда. Повесить его на рее или расстрелять на палубе в назидание всем бюрократам и прохвостам, пусть не морят ради своих интриг честного солдата.

На Амуре, в низовьях, еще лед, уже ненадежный, а выше — ледоход, но пока рано ехать. Дочь больна, жизнь ее в опасности. Невельской решил тянуть до последнего и отправляться в Николаевск, лишь когда там пройдет лед.

Залив Счастья все еще в почерневших торосах и сугробах. А уже 1 мая! В Европе 12 мая! Самая лучшая пора! Да и в России в эту пору все цветет.

И здесь, на юге, все давно в цвету, и на Амуре и Хунгари леса, говорят, распустились.

Присланы бумаги для адмирала Путятина с приказанием немедленно отправить их в Де-Кастри, куда должна прийти по распоряжению великого князя наша Японская экспедиция.

«Путятин в Де-Кастри идет! Вот когда они вспомнили о наших берегах. Гром не грянет… Но сейчас и в Де-Кастри не проедешь. Надо ждать. Еще бумаги для Завойки, их приказано отправить на Камчатку с первым же судном тоже из Де-Кастри. У меня нет судна, чтобы делать опись, а губернатору — подай первое же — распоряжения развозить!» — размышлял Невельской.

Не было ни гроша, да вдруг алтын! Звенят ботала. Снова олени. Опять почта пришла. Куча новых планов и распоряжений.

Войска и артиллерия пойдут через Кизи и Де-Кастри на Камчатку, на подмогу Петропавловскому порту. В низовьях будет занято большими силами селение Кизи. Из Японии весь флот идет к нашим берегам. Из Кронштадта на подмогу вышли суда. Идет «Аврора». Родное судно! Сердце Геннадия Ивановича забилось от радости. Когда-то были в Плимуте, там англичане писали про нашу «Аврору», что она «wrong»![57] Кратко, без всяких объяснений: «wrong», и все! Поди ж ты! Дай бог, «Аврора» еще себя покажет!

Весна в горах, в море, реки пошли, скоро ледоход в низовьях Амура, предстоит путь по реке в лучшую пору… И на сердце могла бы быть весна. Если бы не горе в Императорской и не болезнь маленькой Кати. И большая Катя очень плоха, кашляет, бледна. А у маленькой Кати животик все болит и болит. Страшными глазами смотрит она на отца с матерью.

Пришла награда — орден Владимира. Муравьев исхлопотал в Петербурге. Николай Николаевич, кажется, все препятствия сломил. Пакет для Путятина. Нарочный — молодой офицер, свежий, веселый — привез массу новостей. Письма от дяди, от Саши, от матери, от родных из Костромы, от друзей из Петербурга, от Литке короткое письмо, одобрение из правления. Но вот новость!

— Катя… Его высочество…

И Орлов, и Воронин, и Бачманов замерли. Писал Головин, секретарь генерал-адмирала русского флота, великого князя Константина Николаевича, сын знаменитого мореплавателя.

Великий князь просил сообщить, что поздравляет своего сослуживца и товарища Геннадия Ивановича с наградой — орденом Владимира. Его высочество просил передать супруге Невельского Екатерине Ивановне… Его высочество считает себя восприемником всех детей Геннадия Ивановича от купели, обнимает, со временем рад будет приезду в Петербург, ждет от него известий, благодарит. В подарок Екатерине Ивановне посылает на кругосветном корабле, выходящем из Кронштадта, мебель и пианино, так как он узнал, что ее пианино погибло во время кораблекрушения.

Щедро и торжественно, чувствуется размах, сердце и царственная рука. Утешение в горе! Величайшая похвала, какой только могли желать морской офицер и его юная жена, воспитанная в Смольном в преклонении перед императорской фамилией. Бачманов, Воронин, Орлов потрясены…

А надо ехать… Сборы сегодня пришли к концу. Снег тает, и все тает. Олени пригнаны с ягельников и ждут…

— Да, это прекрасно! — сказала Екатерина Ивановна, оставшись с мужем наедине.

Но, прислушавшись к голосу сердца, она чувствовала, что даже эта великая щедрость радует ее не в полную силу. Этот торжественный свет не сияет со всей яркостью. Великий князь — восприемник от купели! А что же моя Катя? Муж горд и благороден, он понесет свой крест и доведет дело до конца. Но ему так тяжело… В своем подвиге он бесконечно высок, прекрасен, мой муж! И это наконец поняли! Его дело торжествует. Но сердце ее с болью сжимается, ей казалось, что ему еще предстоят жестокие и горькие разочарования.

Дело мужа она считала святым, ради него терпела, работала как простая мужичка. Он прав во всем, он так создан, что не может быть не прав. Он видит и знает все гораздо лучше тех, чьему вниманию он так радуется.

Награда и честь велика. Подарок великого князя. Пианино. Как это прекрасно! На миг она вспомнила свой последний концерт в Смольном, платье и это чувство восторга, когда смотрела и слушала императрица, великие княжны… Но смерть, смерть людей наших… Гибель экспедиции в Хади… Страдания ребенка. И поездка мужа, которому так тяжело, она видела это, как бы он ни скрывал. Она смотрела на все вокруг без пылкого восторга от похвал и наград. Она не сожалела о своей судьбе. Вот здесь, в этой комнате, все, что она смогла… для мужа и для России. И тут две девочки, одна из которых тяжело больна. Тут записки о гиляцком языке и о гиляках и об огородничестве в этом краю. Ее огород, эта комната и вся ее жизнь — все ради него.

— «Аврора» идет к нам, «Аврора», на которой я служил, — пылко говорил Геннадий Иванович, расхаживая по спальне. — Пароход по Амуру! Николай Николаевич едет! Главная квартира будет в Кизи или в Николаевске… Неужели наконец все решится и руки наши будут развязаны?

Глава четвертая

ВОЙНА

…туман в низовьях Темзы, где он, утратив свою чистоту, клубится между лесом мачт и прибрежными отбросами большого (и грязного) города[58].

Ч. Диккенс

Шестерка лошадей мчала дорожную карету Муравьева по кругобайкальскому тракту. За ней следовало пять экипажей со свитой губернатора. Казаки скакали впереди. В первую ночь не останавливались. Перепрягли коней и помчались дальше. Жертвовали отдыхом, желая быстрее прибыть в Кяхту, оттуда в Шилкинский завод, где генерала ожидали войска и флотилия, приготовленные для спуска вниз по Шилке и Амуру. К тому же спать негде, в домишках на тракте не отдохнешь. Разбивать палатки некогда.

По европейскому календарю сейчас почти середина мая, прекрасная пора, но на берегах Байкала еще прохладно. Справа при свете луны видны скалы, громоздящиеся над ними высочайшие обрывы и в глубине светлого ночного неба — каменные венцы и пики. А по левую сторону — обрывы вниз к воде и чистая, блестящая, как вороненая сталь, бескрайняя гладь моря. Только кое-где вдали что-то белеет, кажется — еще льды. И все это при торжественной тишине, какая бывает только в Сибири.

После путешествия по Европе с ее фабриками, железными дорогами, пароходами, дилижансами и необычайно живой торговлей и бурной городской жизнью Муравьев с наслаждением любовался сибирской природой.

В Европе Муравьев отдохнул, много путешествовал и теперь чувствовал в себе необычайные силы. Он долго лечился в Мариенбаде, потом в По.

— У меня два врага, — бывало, говорил он. — Внутренний — печень и внешний — англичанин.

Печени он дал в Мариенбаде битву, взял реванш за все эти годы. Немцы — прекрасные лекари, теперь можно поесть в свое удовольствие.

Муравьевы прожили несколько месяцев в Париже. Там милые родственники, умные французы, их общество было очень внимательно и сердечно с Николаем Николаевичем. Как просто и удобно с ними жить! Сами политические события, очень сложные и имеющие такое огромное влияние на весь мир, кажется, переживаются ими проще и осмысливаются ясней, чем какие-нибудь мелкие служебные дрязги нашими чиновниками в Петербурге, уж не говоря о провинции.

Муравьев из Парижа ездил в Мадрид, Барселону, Валенсию. Муж и жена, чтобы не наскучить друг другу, ненадолго разлучались и назначали встречу то в каком-нибудь маленьком городке в Испании, то на юге Франции. Будто молодость переживалась заново со всеми радостями и страстями. Жаль только, конечно, что печень иногда давала о себе знать.

И вот война! 15 марта Англия и Франция объявили ее. Все парижские родственники стали теперь как бы врагами. Но Муравьев глубоко уверен, что французы не враждебны России, и он не скрывает этого мнения. Он говорит: Наполеон — ставленник англичан и пляшет под их дудку. Ради их выгод затеял интригу, толкнувшую Францию к войне. К тому же ему необходим успех, реванш. Это его эгоизм.

Все, что Муравьев видел в Европе, сильно раздражало его против политики русского правительства. Оно не умело как следует противопоставить Россию европейским державам. Не умело развить силы своей страны. Он втайне считал себя в оппозиции правительству.

«Эта поездка, — писал он Мише Корсакову, — была чрезвычайно полезна для меня не только физически, но и нравственно. Ты знаешь, я продолжаю действовать по пословице: «Век живи, век учись».

Разговоры с французами, из которых Муравьев не замечал и тени желания взять реванш в войне с Россией за поражение в двенадцатом году, еще более убеждали его, что французы лояльны. По своим родственникам он видел, что во Франции нет каких-либо значительных сил, враждебных России. Да, Францию вынуждали плясать под английскую волынку. Во Франции вообще все казались ему так покорны, так скромны, так почтительны к своему правительству, что он в письмах в Россию выражал удивление, как тут мог быть сорок восьмой год[59].

В Испании Муравьев смотрел бой быков. Через Пиренеи отправился на юг Франции в Марсель. Дорога там лежит по берегу моря, кругом виноградники. У дороги — кактусы на скалах; в маленьких городках тихо, кое-где пальмы, а в уютных бухтах великолепные винодельческие заводики. И все это при сверкании вод, меняющих оттенки и окраски, с прибоем светло-зеленых волн в пене.

Из Франции Муравьев собирался в Англию, но ждал, когда закончатся каникулы и вновь соберется английский парламент.

«Путешествие рассеивает меня, заставляет забыть служебные неприятности и оставляет лишь необходимое для службы, то есть твердое намерение употребить все силы на пользу государя», — так писал он Мише Корсакову, в каждом письме подчеркивая свою глубокую ненависть к англичанам и на всякий случай верность престолу, хотя в то же время Муравьев интересовался, что делают русские эмигранты-революционеры и как предполагают они изменить политический строй в России, как хотят сбросить крепостное право и какие силы придут к власти, если в России рухнет монархия.

Но сильнее всего его беспокоили и интересовали англичане. И он поехал в Англию, желая видеть эту страну и все, что там происходит. К тому же у него были некоторые особые намерения.

На берегу Темзы недавно построено новое великолепное здание парламента. Муравьев любил слушать бой часов на его огромной стрельчатой башне. Многое нравилось ему в этом городе. Да, здание парламента с белокаменными украшениями и множеством лепки между стрельчатых окон было величественным и отлично выражало дух мировой империи.

В городе строилось много зданий. Все подчеркнуто нарядные, с украшениями и колоннами. В архитектуре этих вычурных домов как бы выражалась надменность и властность господствующего класса страны, его претензии на мировое владычество. Этот стиль как-то не соответствовал тому отважному, честному и прямому характеру английского человека, что рисовали Диккенс, Теккерей, Вальтер Скотт. Их герои тоже англичане, но они просты, естественны в своих чувствах и благородны в поступках. Казалось бы, такой же должна быть и архитектура в столице великого народа. Но это были какие-то холодные и гордые дома, в которых жили подобные же люди. Честная английская литература низводила их с пьедестала, сомневалась в их достоинстве, возбуждая в народе отвращение к ним. На другой почве, но примерно то же, что и в России, у них только все более осознанно! Хотя и у нас знают, кому и за что подпустить красного петуха!

С архитектурой города необычайно гармонировал памятник Нельсону[60]. Колонна в самом деле грандиозна. На ней, как новый бог, стоял Нельсон. Но это был не бог и не мифический герой, а совершенно реальный английский адмирал, в современном мундире. Он как бы поднят на недосягаемую высоту. Этот памятник символизировал морское могущество державы. В нем слава и честь Англии — хвала и память морскому герою, угроза врагам на морях, призыв к нации владеть миром. В этом городе как бы чувствовалось дыхание всего мира. И не только потому, что на Темзе была масса кораблей, а в доках кипела работа. Нет, сам Лондон был мировым городом — воплощением гордости и могущества империи, и Муравьев, стоя перед памятником Нельсону, чувствовал, что не только изучает англичан, но и завидует им.

Муравьев — невысок, невзрачен в штатской одежде, но в его взоре необыкновенная живость. Никто, конечно, не чувствует в этом невзрачном человеке необычайную силу, которая в нем кипит. А ведь во власти Муравьева огромный край, в его распоряжении смелые люди. Они исполняют сложные и трудные предприятия. Еще настанет время, и Муравьев выведет Россию на берега Восточного океана во всем ее величии.

На Темзе большая вода. С моря ветер, и между берегов, высоко взятых в камень, река вздулась. Едва заметно течение, а за рекой, вдали, все в дыму. Там темные дома и трубы фабричных зданий.

В городе много бедноты, уставших пожилых и молодых, плохо одетых людей. Мимо них спокойно проходят из экипажей в роскошные подъезды деловые люди. Казалось, они очень спокойно относятся к тому, что в народе много бедняков. Странно… Кажется, что все захваты и торговля ведутся во имя величия нации…

Муравьев побывал в парламенте. Депутаты судили о деятельности правительства резко, независимо, самоуверенно, а некоторые — нагло. Говорили о восточных делах. Собрание дышало ненавистью к России. В парламенте эти спокойные и надменные люди оживали, временами стоял крик.

Муравьев полагал, что надо учиться у англичан не только умению вести политические интриги и дискуссии, но главное — противостоять их политике их же средствами.

Иногда ему жаль было, что англичане не знают и не понимают того, что происходит в России. Но убеждать некогда. Гроза надвигалась, и нельзя раздумывать. Он покидал Англию с чувством глубокого презрения к русскому правительству, которое не видит огромных сил своего народа. Здесь приведены в действие все ресурсы, все возбуждено, обучено, каждому дано дело. А Россия мирная, сонная, но в ней силы в тысячу раз больше. Кто видел русского в поле, в море, в бою или в тайге, тот знает, какая сила в нем. Пока что русские видны лишь в миг опасности, когда поднимаются по приказу. «Нам войн не надо, но если царь повелит…» Было горько за то положение, в котором находится Россия, но приятно сознавать, что будущее за нами.

Эти мысли, родившиеся у Нельсоновской колонны и на заседаниях парламента, не оставляли Муравьева и у берегов Байкала. По пути к Кяхте, а оттуда к Шилке он часто думал о том, что отрубит когти врага на берегу Тихого океана, нежданно и негаданно явив врагу силу сибирских батальонов. Он даст врагу кровавый бой!

Стало светлее. Подул ветер. Огромная береза проплыла над каретой, а над ней быстро неслись золотистые облака в синем предрассветном небе.

В Англии Муравьев был недолго, но он успел схватить живым своим умом многое. Англичане весьма интересуются не только делами на Ближнем Востоке, но и тем, что происходит на Тихом океане. Они широко осведомлены обо всем, что делается на всех морях.

В Лондоне Муравьев узнал, что Хилль благополучно вернулся в Англию и пишет книгу о Восточной Сибири.

— У них даже шпионы книги пишут, поди попробуй придерись к нему! — говорил он жене. — Докажи, что он шпион!

Муравьев понимал, что Хилль по-своему действовал очень добросовестно. Он — трудолюбивый шпион, а не шпион-чиновник, который, чуть найдет «крамолу», сразу сделает донос! И все! Хилль прожил в Иркутске почти полгода, сжился с обществом, присмотрелся ко всему, проехал в Охотск и тоже действовал не торопясь, заводя знакомства. Потом жил на Камчатке. Конечно, англичане получили от него обстоятельную информацию.

В одном из лондонских журналов Муравьев прочел отрывки из книги Хилля. Почувствовалось, что Хилль как бы понимает величие России и ее народа. Ни одной насмешки над русскими, с искренним уважением описан Муравьев. Но Хилль подчеркнул, что канцлер России Нессельроде депешу с приказанием губернатору Восточной Сибири оказывать Хиллю всяческое содействие прислал не самому губернатору, а ему, английскому путешественнику, на почту, в Иркутск.

И очень метко сказано об офицерах в Охотске; это он о болтуне Лярском, и Поплонском, и Гаврилове, Григорьеве, но не называл фамилий. Что строят фантастические планы, а сами пьют, и что вряд ли русские разовьются, если будут так пьянствовать.

Метко! Муравьев сам это знал и разогнал давно эту компанию.

Как оказалось, Хилль даже прочитал в Лондоне публичную лекцию о Восточной Сибири.

Муравьев решил встретиться с Хиллем, тем более тот в свое время говорил, что рад был бы видеть его у себя в Лондоне. Конечно, Хилль о своих намерениях не проболтается. Он будет продолжать выдавать себя за писателя и исследователя, но Муравьев недаром держал под своим наблюдением полтораста важнейших государственных преступников. У него выработалась особая наблюдательность. «С Бестужевым[61] и Трубецким справляюсь прекрасно, другом их и покровителем считаюсь! Неужто с англичанином сплохую? Эти декабристы опасней любого из них!» — рассуждал он.

В штатском платье, легкий, сытый, оживленный, радующийся встрече, Муравьев явился к Хиллю. Вообще Николай Николаевич чувствовал себя в Лондоне как рыба в воде.

У Хилля особняк с застекленными террасами. В комнатах масса мелких китайских безделушек и больших деревянных резных фигур. Множество цветов и в саду, и в горшках. Некоторым цветам Муравьев и названия не знал. Это какие-то редкие экземпляры, вывезенные из экзотических стран.

Муравьев пожаловался, что покидает пост губернатора Восточной Сибири, что очень огорчен ходом дел, ничего не удается осуществить. «Не посрамлю графа Льва Алексеевича Перовского — моего наставника и учителя. С декабристами я революционер, а со шпионами и сам…» — думал Муравьев, глядя, как Хилль, кажется, принимает все его жалобы и очень осторожные намеки на недовольство русским правительством за чистую монету.

Желая расположить к себе Хилля, Муравьев, как бы в припадке дружеской откровенности, выболтал ему один-другой незначащие секреты о Сибири.

Но Хилль сам собаку съел на таких делах. Однако, когда Муравьев сказал, что дело с Камчаткой не движется ни на йоту, что все планы по этой части остались пустыми декларациями, выражение надменности и самодовольства прорвалось на сытом и светлом лице Хилля. Он словно хотел сказать: «О вы, русские! Зачем вам досталась такая большая и прекрасная страна!»

«Смотри, смотри, — думал Муравьев, — цыплят по осени считают!»

Хилль не очень доверял Муравьеву. Он слыхал, да и сам убедился, что это хитрый человек, и держал с ним ухо востро. Да Муравьев и не надеялся выведать у него какие-нибудь секреты. Он лишь старался уловить общий дух времени, взгляды англичан, знающих проблемы Восточной Сибири. У Муравьева были свои понятия о том, как надо узнавать намерения врага. Иногда достаточно просто поговорить о посторонних предметах, чтобы о многом догадаться. У Муравьева уже складывался в голове доклад о поездке в Англию, который представит он государю. Со всей энергией человека, вооружившегося тысячами фактов, которых никто в России не знает и знать не хочет, он толкнет на основании лондонских разговоров амурское дело вперед. Да, у нас знают, что надо сведения о России привозить из-за границы! И эти сведения ценят в тысячу раз больше. Скажи это же самое свой русский — грош цена. А чуть только заикнется иностранец — сразу спохватятся. Право, стоит свое мнение выдавать за иностранное.

Прибыв в Петербург, Муравьев начал энергично действовать. Он был принят великим князем Константином, а потом и наследником. Он излагал сыновьям царя все свои соображения о великом будущем России на востоке, просил содействия амурскому делу, благодарил за оказанное покровительство и поддержку на прошлых комитетах по этому вопросу и этими осторожными похвалами заложил своей рукой, как он полагал, краеугольный камень. Муравьев дал понять и Александру, и Константину, что уйдет в отставку, если ему не разрешат занять Амур. И он много говорил об Англии и англичанах.

Теперь, по дороге в Кяхту, и потом — в станицу Бянкино, что стоит на реке Шилке, в ее верховьях, выше Шилкинского завода, Муравьев с удовольствием вспоминал и свое путешествие по Европе, и как он потом со всей энергией встал на защиту амурского дела в Петербурге.

Теперь есть высочайшее повеление. Вперед! Построено сто барж. Ждет тысяча людей. Готова артиллерия, конница. Все сформировано из сибиряков. А в Иркутске известие о том, что государь разрешил плыть по Амуру, получено было до приезда Муравьева. Слухи распространились. Вся Сибирь пришла в движение. Подъем духа, кажется, не столько вызван войной, сколь движением на Амур.

Когда Муравьев вернулся, его встречали в Иркутске, как царя. Купечество по всей Сибири подносило ему хлеб-соль, читали стихи, устраивали молебны за успех амурского дела.

Сдвиг был явный! Но кто дал толчок всему этому?

Глава пятая

НА КИТАЙСКОЙ ГРАНИЦЕ

Казак Карп Бердышов, огромного роста, седой, с длинным скуластым лицом, высоколобый, голубоглазый, косая сажень в плечах, приехал по делам в Усть-Стрелку. И зашел к приятелю своему кузнецу Маркешке Хабарову. Тот маленького роста, сероглазый, смуглый.

— Ты слыхал, Маркешка, война объявлена.

— С кем?

— С англичанами и французами.

— А турок куда?

— И турка с ними.

— Объявлена, так воюй! А я отставленный. А Забайкалья еще никто не достигал, никакой неприятель.

— Видишь, что теперь затеялось. А у тебя, Маркешка, овчины есть продажные?

Карп — изрядный плотник. Два года работал в Шилкинском заводе на верфи, строил барки. Потом отделывал пароход. Вместе с ним работали пятьдесят человек из соседних деревень. Прежде были все мужиками, но шесть лет, как перечислены в казаки. На верфи за работу платили мукой, крупой и деньгами. А в своем хозяйстве от этой работы большой ущерб. Но приходится исполнять казенное дело. Раз казак — терпи.

Карп живет в станице неподалеку от Усть-Стрелки, там дом, семья. А сам он два года на заводе. Весь вечер рассказывал Маркешке, как снаряжается в поход войско, какой флот приготовлен.

— А теперь из плотников составлен хор, будут песни петь губернатору. Он сам воевать поехал. Говорят, на море англичане ходят, с ними надо схватиться, побить ли их, ково ли…

— Что же ты не остался? У тебя голос хороший, — насмешливо спросил Маркешка. — Если хор составляют, губернатор заслушался бы. Знакомый твой, дружок.

— Это правда, голос у меня красивый!

— Че же ты домой поехал?

— Обносился. Да на праздник останешься, еще пропьешь все.

Казаку на этот раз сильней хотелось домой, чем увидеться со старым своим знакомым.

— Обносился! Поедешь воевать, так одежду дадут, в чем помереть. Это дома ободранными ходим. А тамока…

— Я уехал. Думаю, Николай Николаевич суетливый, опять начнет привязываться!

— Че ты мне объясняешь, какой он? Я сам его знаю! — сказал Маркешка.

Карп ночевал у Хабаровых и уехал утром на лодке, забрав выменянные у Маркешки овчины.

Маркешку разбирала досада. Снаряжалась экспедиция. Он первый когда-то бывал на Амуре, и за это его чуть не посадили в тюрьму. «Я — главный амурец, — ворчал он, — остаюсь в стороне. Не у дел! А кто у меня все расспрашивал, прежде чем занять Амур? Сам этот капитан… И Муравьев меня же просил…»

Из Усть-Стрелки многих казаков брали на войну. Сосед и приятель Маркешки, его товарищ по странствиям на Амур Алешка Бердышов, давно уже на Шилкинском заводе. А про него забыли. Ему остается только заниматься хозяйством. Но у Маркешки есть отрада — кузница, где он делает малопульки. Все охотники хвалят его ружья.

У Хабарова на избе дощатая крыша сгнила и обросла зеленым мхом. Она больше похожа на дерн, чем на дерево. Весна на дворе, снег сошел, все пашут и сеют. Отсеялся и Маркешка. Он приехал с пашни, хотел дыры забить на крыше, но она стала трескаться и отваливаться пластами даже под его легкой ногой. Надо браться за крышу как следует, всю ее менять.

От сборов Маркешка отставлен. Но сам-то он знает, что здоров, хотя в прежние годы объявлялся больным. Он это делал только от обиды. Сердце никак не забудет издевок и придирок, которые пришлось снести за то, что ходил на Амур.

«А теперь они ходят и называют, мол, это «открытие». Делов-то! Какое «открытие», когда вода сама в ту сторону течет. Садись в лодку да плыви. А вот как мы зимой его сквозь прошли? За это объявили, что Маркешка бандит и ходил за границу, таскал контрабанду».

Аргунь прошла, травка подросла. За рекой покосы хорошие. Вся станица ездит после Петрова дня косить. А говорят, по тому случаю, что составляется экспедиция, могут все это запретить. «А нам мало важности, что там Китай. Китайцы сами продают нам покосы за что придется, за железо охотнее всего».

Все приятели и друзья Маркешки — казаки — вызваны на службу. Поедут нынче на баржах. За что прежде наказывали, нынче обещают кресты и награды.

Однажды вечером Маркешка сидел в гостях у своего приятеля контрабандиста Михаилы Бердышова, пили китайский спирт. Закусывали диким луком. Михайло угощал двух приезжих полицейских.

Маркешка подвыпил.

— Мне крестов не надо, — заявил он. — Я ходил на Амур не за кресты. Я знаю и фарватер, и все тропки в воде, могу провести хоть баржу, хоть пароход, который строился на Шилкинском заводе. Правда, дальше Улус-Модона реку знаю хуже, но все же и там провел бы.

— А ты видел, какой построили пароход? — спросил один из полицейских.

— Это мало важности, какой пароход! Пароход, пароход! Это же не черт, а машина! Человек придумал. И человек с ним управится. Я сам механик по ружьям! А теперь бросил свою кузню. Давно горна не разжигаю.

Тут Маркешка врал, так как к нему иногда придирались за то, что он делает ружья, и он решил скрывать, чем занимается.

— Я парохода не видал, но мог бы провести его. Могу показать. Кроме меня, никто не знает. Но не пойду! А без меня сплав разобьется. А я могу один провести, но не пойду! Думаешь, я больной? Нет, врешь, зараза! Я крепче вас, хоть и маленький. Руки и ноги у меня здоровы.

Михайло Бердышов, кусая рыжий ус, нахмурился до свирепости, подмигивая Маркешке. Но тот, казалось, ничего не понимал.

— А станичный атаман знает, что ты здоровый? — спросил пожилой стражник с нашивками на погонах.

— Конечно! — воскликнул Маркешка. — Он у нас знает все, но своих не выдаст. А вот я прямо говорю, что притворяюсь. Но меня тронуть нельзя.

— Ты скажи, Маркел, что, мол, я шутю, — ссутулясь и как бы опасаясь, что его схватят за ворот, произнес Михайло Бердышов.

— Ничего подобного! Я совсем не шутю.

— А почему же тебя нельзя тронуть? — спросил полицейский.

— А потому, что ничего из этого не выйдет, меня знает сам губернатор, генерал Муравьев. И мы с ним приятели. А если тебе жизнь не мила, попробуй тронь меня.

Стражник с лычками на погонах посмотрел на Маркешку с опаской и подлил ему спирта.

— А если ты все знаешь, так почему же сплава не ведешь?

— А я отказываюсь, как больной.

— Верно, я тоже думал, что ты больной, но посмотрел, как ты раз пахал, и подумал, что тебя за рост на службу не берут. Да, я видел, маленький, а прешь, как муравей!

— Паря, землеройка! — заметил молодой стражник.

— А почему ты такой малый ростом?

— Малое-то дерево растет в сук да в болону… — отвечал обиженный Маркешка.

— А зачем прикидываешься?

— Это объяснять я не желаю! — сказал Маркешка, выпил остатки спирта, надел шапку и пошел вон, ни с кем не прощаясь.

— Какой ферт! — заметил стражник, который был когда-то писарем при штабе отряда, охранявшем пограничную линию. Теперь он назначен на Усть-Стрелку для наблюдения за поведением населения. Сейчас велено смотреть строго, чтобы ни одна живая душа не перешла Аргунь. В Китай разрешили ездить из Усть-Стрелки одному Михаиле. Он считался контрабандистом, а значился лазутчиком, имел друзей в Китае и доставлял через них сведения, что там делается, и заодно таскал спирт оттуда. За сведения ему платили гроши, а спирт пили у него даром. Но Михайло не жаловался.

— А вот мы посмотрим, можем тебя тронуть или нет, — заявил вслед Маркешке бывший писарь.

— Ты человек у нас новый, послан для наблюдения и должен знать, что Маркешка заслуженный. Его губернатор признал. Вот сейчас приедет в Шилкинский завод и первое дело спросит, где Маркешка Хабаров. И другой у него есть приятель из наших казаков — Алешка Бердышов, мой сродственник. Тот уже с ружьем и с саблей на месте.

А Маркешка, выйдя от Михаилы, ругался вслух:

— Сколько дармоедов нагнали! Своих не хватило, так какие-то с Расеи приперли. Будто свои казаки при границе сохранить ее не смогут.

Утром, проснувшись на полной белой руке Любавы, своей жены-красавицы, Маркешка вдруг прижался к ее груди.

— Любава, что я наделал!.. — посмотрев в ее глаза, начал он свой рассказ.

Выслушав его, Любава вспыхнула, оттолкнула мужа и поднялась. Босая побежала за дровами.

Она ходила темнее тучи. Для Маркешки верный признак — что-то будет. Он признавался, что хотел схитрить, но когда схитрил, сам не стал рад.

— Могут счесть тебя дезертиром и намылить шею, — говорила Любава.

Как кнутом подогретая лошадь, Маркешка проворно взялся за дело. Он починил гужи, подладил хомут и поехал на заимку, где у него хранился тес для крыши. Он не столько желал покрыть крышу, как убраться с глаз долой, побыть на вольном месте, где не шляется полиция, затоптавшая, как ему казалось, весь берег Аргуни чуть не до Цурухайтуя. Сколько их нагнали! Только к нам сразу двух человек! Запакостят все!

С мужем поехала на заимку и Любава. Они прожили там спокойно два дня. Любава сохой подняла кусок целины. На мужа она не могла нарадоваться. Он переменился, стал хозяйничать старательно.

В станицу привезли тес, и Маркешка полез утром на крышу, закинув туда сначала несколько плах. Забраться на крышу ему было нелегко. Он подскакивал несколько раз, прежде чем улегся брюхом на ее край. Оперся на позеленевшую гнилую доску, потом уперся коленкой. Едва очутился он на крыше, как вдруг почувствовал, что кто-то крепко схватил его за ногу и тянет назад. Маркешка поехал на брюхе по гнилой доске и подумал: «Какая-то тварь так балуется? Не Алешка ли на побывку приехал? У него такие шутки! Хорошо, что крыша гнилая, а то бы все брюхо иззанозил».

Он свалился, как мешок, на землю и откинулся назад, упершись ладонями в траву. Перед ним в полной форме, в папахе и с саблей на боку стоял Алешка Бердышов. Он рослый, с пшеничными усами.

— Что, паря, за шутки? Не потеха. Ударю тебя по морде!

Маркешка вскочил и со злом замахнулся, но тут какой-то другой казак, незнакомый, тоже обвешанный оружием, схватил его за руку.

— Паря, тебя арестуем! — сказал Алешка. — Живо пойдем в станичное управление.

— За что?

— Старое за то, новое — заехало!

Маркешка, как был, пошел со двора в своей старой и выцветшей неподпоясанной рубахе из синей китайской дабы.

— Худо не будет. Смотри не заплачь, — насмешливо сказал Алексей. — Ты шибко плакать любишь.

— Я знаю, за что меня забирают, — ответил Маркешка спокойно. — Я хотел крышу починить, пока не забрали. Да проститься со своими. Детям будет отца жалко.

— Тебе дадут проститься. Еще награду выдадут.

По Алешкиным шуткам не похоже было, что в самом деле грозит беда. Алешка хороший товарищ.

— Не пужайся только, сейчас тебя возьмутся мутить!

— Кто?

— Вот я тебе скажу… Мы стояли на Шилкинском заводе. Ожидали губернатора. Капитан второго ранга Казакевич Петр Васильевич, его высокоблагородие, который строил пароход, как-то узнал про тебя, что ты обиженный и притворяешься, и велел немедленно тебя доставить. Проводников по Амуру мало. Ищут людей, которые там бывали. А ты говорил кому-нибудь, что притворяешься? Скажи слава богу, что тебе даром обойдется, хотя мне и не велено это говорить.

В станичном правлении Маркешку ожидали атаман и пожилой офицер в казачьей форме, лысый, с крестом на груди. По-русски говорил он плохо, видно из немцев. Маркешка только подивился в душе, чего не натворит начальство. Немец как-то попал в казаки, сидит, зараза, с лампасами.

— Ты че, ваше благородье, наш хорунжий?

— Да, сынок, я сабайкальский касачий войско хорунжий!

«Пьяница, наверно», — подумал Маркешка.

Немец оказался добрым, сказал Маркешке: назначаешься на сплав проводником. Получишь жалованье и обмундирование. Пока зачисляешься в пехотный казачий батальон.

— Ваше благородие, ведь я страдаю… Паря атаман, — обратился Маркешка к станичному.

— Молчать! — рявкнул станичный атаман Скобельцын, ужасаясь, что хорунжий из немцев увидит, каковы тут отношения между офицерами и простыми казаками, что даже атамана называют не «ваше высокоблагородие», а «паря». — А то будешь изменник веры, царя и отечества! — пригрозил Скобельцын. — Форма тебе доставлена. Штаны маленько надо приукоротить. Оденешь и, однако, завтра же явишься сюда.

— Дохвастался, — сказала Любава, когда Маркешка возвратился домой.

— А я и нахвастался и пьян напился нарочно, — старался оправдаться муж в глазах любимой жены. — Какая же радость, я старался, а другие получат награды?

Любава перешила одежду, выданную мужу. Укоротила штаны с лампасами. На другой день Маркешка оделся в полную форму казачьего пехотного батальона. Тяжело было Любаве отпускать мужа. Но и во взгляде и в голосе ее была и ласка, и затаенное любованье.

— Что же я при бабах останусь в деревне? Вот и я отрекся от болезни.

— Нет, ты пьяный сболтнул по глупости.

— Я нарочно, почем ты знаешь, может, я истосковался.

— А что же ты утром умом тряхнулся и плакал у меня на груди, как дите?

— Утром-то, конечно, страшно было. Но ты, Любава, не казак и не можешь знать, что есть подвиг и как к нему стремишься.

— Казак! — с усмешкой сказала Любава и так толкнула Маркешку, что он полетел к кровати во всей форме и со всем снаряжением. А она стала его целовать.

— Так-так, дави его, топчи, хозяйка! — крикнул вошедший Алексей.

Он весь день прогостил у Маркешки.

Наутро в назначенный час Хабаров явился в правление.

— Что, Маркешка, теперь выздоровел? — спросил его атаман.

— Теперь выздоровел, — браво ответил Хабаров.

— Паря, пойдем на войну, — подсмеивался Алексей. — Это тебе не с нойоном царапаться.

— Какая война, откуда у нас турки!

— Француз опять поднялся. И Англия! Со всех сторон… Ты че, разве не слыхал?

Последний вечер казаки провели дома. Пили мало.

Утром ждали баржу с верховьев Шилки, на которой Алексей и Маркешка с отрядом пеших казаков должны были плыть вниз по Амуру. Но баржа что-то не шла. Одна баржа придет или вместе со всем сплавом — тоже пока никто не знал толком.

Через несколько дней пришла на лодке почта. Бердышова и Хабарова вызывали в свой батальон на Шилку.

Глава шестая

ПЕРЕД ОТПЛЫТИЕМ

…казак Пешков… тот именно, который, будучи совсем почти неграмотным, сложил песню, которую и до сих пор поют на Амуре и в Забайкалье.

Р. К. Богданов. Воспоминания амурского казака[62]

А романтики любили в старине по преимуществу глупые, пошлые, вредные стороны…

Н. Чернышевский[63]

Экипажи губернатора уже подъезжали к Бянкино. Вдали, среди холмов на берегу Шилки, маленькая черная деревушка. Шилка, по берегу которой шел тракт, быстрая, чистая река, вобравшая в себя ключевые горные воды, и сама как быстрый горный ключ. В ней есть что-то от Ангары, хотя с той ничто вообще не может сравниться в целом мире, — это не река, а чистейший алмаз!

Сегодня 7 мая, по-европейски конец месяца, поля забайкальских крестьян посеяны, всходы повсюду, как озерца среди березняков, трава быстро растет на лугах. В эту пору весенняя вода еще не спала, да и в убыль Шилка поднимет баржи и лодки, как показали тщательные многолетние промеры, которые по приказанию Муравьева и по собственному почину Казакевича делались все эти годы, глубина всегда достаточная, чтобы пройти баржам с войсками, артиллерией и припасами.

Несколько лет тому назад, когда Невельской еще не исследовал устье Амура и на Шилке ничего не было построено для сплава, не только пароходов, — но ни единой порядочной баржи не имелось, ни одного весельного катера с пушками, а промеры уже велись. Сколько раз Муравьев приходил в отличное настроение, получая сведения о глубине реки. Он даже готов был петь казачью забайкальскую песню, что «Шилка и Аргунь, они сделали Амур». В самом деле, Шилка — мать Амура, а Аргунь — его отец.

В прошлом году он приказал сделать промеры и на Амуре, сколько было возможно, не возбуждая подозрительности у маньчжуров.

На Шилкинском заводе — центр всей подготовки к сплаву. Тут начальствует Петр Васильевич Казакевич, умнейший, спокойнейший человек, дельный и аккуратный. Петр Васильевич был у Невельского старшим офицером на «Байкале» во время кругосветного перехода.

Делая промеры на реках, Казакевич посылал казаков на Амур из Усть-Стрелки и Горбицы. Теперь суда готовы, пароход построен. При деятельном участии Миши Корсакова сформированы войска, есть артиллерия, тяжелые крепостные орудия привезены на быках с Урала. Предначертания Муравьева исполнены.

Муравьев катил в экипаже с сознанием, что сплав, какого еще не бывало в истории человечества ни на одной реке, ждет своего полководца, ждет, когда он выйдет из шатра и, как Петр, кликнет клич: «На Амур, орлы!» — и все заколышется.

А пока воды Шилки совершенно пустынны. В нескольких верстах от деревни Бянкино губернатора встречали верхами Миша Корсаков, горный инженер подполковник Разгильдеев и целая кавалькада офицеров и горных чиновников. Свита Муравьева в этот день отстала, он умчался вперед.

Губернатор вышел из кареты. Вскочил на подведенного к нему коня.

— А где ж пароход «Аргунь»? — отчеканивая слова, спросил губернатор у Корсакова, который держался верхом подле своего генерала.

— Пароход «Аргунь» не смог подняться от Шилкинского завода вверх по реке до селения Бянкино по причине большого прибытия воды и сильного встречного течения, — несколько смущенно и с мягким поклоном, почтительно и негромко, как бы показывая, что не следует губернатору обращать на это внимания или высказывать досаду и огорчение, полупрошептал Миша Корсаков, держась на коне ближе к своему покровителю.

Муравьев вспыхнул, но сдержался. Он хотел явиться к своим войскам на пароходе, с блестящей свитой, стоящей на палубе.

— А где же Петр Васильевич? — тихо, но гневно спросил он.

— Петр Васильевич отправился на Усть-Стрелку, на самую границу, чтобы произвести лично разведку и новые промеры… Баржа для вас, Николай Николаевич, прекрасно оборудована, — меняя тон, радостно заявил Миша Корсаков, и восторженное выражение появилось на его лице, как всегда, когда он говорил об удобствах, приготовленных для генерала. — Я сам следил. Мебель доставили из Нерчинска, ту летнюю парижскую, что привезли в пятьдесят втором году… Обивка роскошная… Право, жаль, что Екатерина Николаевна решила не ехать. Премилая у вас каюта. Кабинет для занятий, спальня и салон. Обшивка африканским дубом, как в капитанской каюте на «Иртыше».

Муравьев потребовал объяснений от инженеров и моряков.

Один из морских офицеров стал почтительно докладывать, держась верхом на коне рядом с губернатором, что пароход «Аргунь» не может подняться против течения по причине слабости своей машины… Этот резал прямее Миши Корсакова. Между тем вся кавалькада всадников, цокая подковами коней по сильно каменистой дороге, двигалась великолепными местами над скалами, у подножия которых кипела вздувшаяся Шилка.

«Подлецы! — думал губернатор. — Что же они выстроили!»

Но не стал никого разносить. Пароход «Аргунь» был его любимым детищем, первенцем амурского кораблестроения. Муравьев прилагал все усилия к тому, чтобы явиться на Амур с современным паровым судном. Тут и вид, и удобства движения, и необходимость иметь пароход там, где сотня барж, которые еще придется не раз стаскивать с мелей. Кроме того, он желал показать китайцам, что у русских есть паровой корабль.

Въехали в деревню. Гребной катер, вооруженный маленьким фальконетом[64], стоял у пристани. Губернатор решил не ждать свиты.

— Да нет ли легкой лодки? — спросил он.

Уж если нельзя было явиться на пароходе со свитой, с блеском, то надо брать другим, по пословице — не мытьем, так катаньем. Запросто, на маленькой лодчонке, — по-военному, по-солдатски!

— Я с удовольствием в лодке, — говорил Муравьев.

Когда подали большую лодку, Муравьев ее забраковал, велел подать поменьше. Он оставил при себе только двух гребцов. Это казаки в белых рубахах.

— Ты что так на меня смотришь? — вдруг спросил губернатор высокого казака с крупным, длинным лицом.

— Простите, ваше высокопревосходительство…

— Нет, смотри, пожалуй! — сказал Муравьев.

Муравьев взял с собой Мишу Корсакова и Разгильдеева. День был жаркий. Когда отвалили, Николай Николаевич снял мундир и снова разговорился с казаком.

— Ну, как там пароход у вас? — спросил губернатор.

— Хлестко ходит, ваше высокопревосходительство! Дым идет, вода в речке гремит, как пароход тронется, — говорил казак тонким голосом. А сам детина здоровый.

Муравьев ссутулился. Пароход расстраивал его. Надежный инженер делал, а пароход ходить не может. Да, река быстрая, да еще разлив.

— А как твоя фамилия? — строго спросил губернатор.

— Пешков, ваше высокопревосходительство!

Завиделся завод — улица деревянных домов. Среди них какие-то большие, тоже деревянные здания. На видном месте на самом берегу какие-то ворота. Ба, да это триумфальная арка! Видно, выстроили для встречи губернатора. Черт возьми!

Муравьев надел мундир, а когда стал подходить к берегу, поднялся в лодке и, заложив руку за борт, стоял с видом задумчивости.

Завод на левом пологом берегу реки. Он похож на большую деревню с безлесыми окрестностями, без садов, с сухими улицами, такую же тоскливую на вид, как Бянкино.

Перед деревней — широкие галечниковые отмели. Жаль, что в наших сибирских деревушках ни деревца, только кое-где под окнами боярка. Сибиряки не любят оставлять тайгу поблизости, от нее мошка, комарье. Для сибиряков отрада — пашни, росчисть, огород. А леса что беречь! Леса тут сколько хочешь.

Река расступилась пошире, за мысом открылся целый плавучий город со множеством мачт и ярких флагов. Пушки и оружие поблескивали там. Какие-то шлюпки быстро ходили от судна к судну. Видно, как с силой, энергично гребут опытные гребцы. Новенькие светлые баржи с палубными надстройками и рубками сверкали стеклами на солнце.

Лодка губернатора обогнула мыс. Несколько лодок и барж длинной вереницей стояло у самого берега. С каждой перекинут на берег трапик. В одном месте суда как бы расступились, и среди реки стоял дымивший пароход.

И как-то так получилось, что арка, которую видно было еще с другой стороны, из-за мыса, оказалась тут же рядом. От нее в глубь деревни, словно на радость Николаю Николаевичу, скучавшему по садам, тянулась березовая аллея. Роскошные березы! Но ведь это чистый обман. Просто улица обставлена березами, видно, вырубили в тайге и устроили как на троицу, а через два дня это все засохнет и будет опять улица пустая и вытоптанная.

На правом берегу, за Шилкой, над обрывом — палатки. Там часовые видны, сверкают штыки. Там играет горн, слышны крики, войска строятся, видна кавалерия, плотные ряды пехотинцев. Там, под обрывом, баржа, вооруженная пушками.

При приближении губернатора весь огромный лагерь пришел в движение.

На этой стороне, на пристани, у берега стояла огромная толпа народа — местные обыватели и рабочие, строившие несколько лет всю эту массу судов. Тут же, верно, и те, кто возил все и заготавливал лес, и мастера с железного завода. Грянула музыка, раздался благовест в заводской церкви, народ закричал «ура».

Муравьев косился на пароход, стоявший посреди реки.

«Так и поглядывает на самоход, — думал казак Пешков. — А глаз вострый, гневный, косит из-под бровей».

Берег, заполненный огромной разноцветной толпой, шумел все сильнее. Оркестр играл. Пехота, выстроившись перед триумфальной аркой, взяла на караул.

Муравьев почувствовал, что огромная толпа ждет его и что поэтому он должен принять такой вид и стать таким, каким желает видеть его народ, выстроивший ему эту триумфальную арку и натыкавший на улице рубленые березы. Губернатор картинно облокотился на золотой эфес сабли и гордо поднял голову.

— Ур-ра! — закричали на берегу.

И вдруг из-за реки грянули пушки.

Лодка подошла к берегу. Духовенство и депутация шилкинских рабочих встречали Муравьева хлебом-солью. Губернатор стал обходить почетный караул.

Потом купец, отбывающий в Шилкинском заводе каторгу и заведший тут торговое дело, читал свои стихи. Он сравнивал Муравьева с Петром Великим.

«А стихи для малограмотного человека в самом деле прекрасны, — подумал губернатор. — Умный у нас народ, но еще неразвитый и необразованный, а в общем все сделано очень хорошо, может быть, даже не хуже, чем на каких-нибудь карнавалах в Европе, где тоже болтается много всякого тряпья, и все украшают разной дрянью, и мишуры достаточно! Но ведь здесь Забайкалье, каторга! Конечно, может быть, этот стихотворец и пройдоха порядочный, и кровосос, рожа его мне не совсем нравится».

После обеда в Шилкинском заводе Муравьев отправился на другую сторону. День отличный. Генерал обошел ряды солдат. Он всматривался в их бесстрастные, спокойные и сильные лица. «Все это забайкальские казаки, потомки землепроходцев. Чем полны их души? Что они думают? По внешнему виду русского солдата никогда об этом не догадаешься. Распоряжения он готов исполнять, а что у него на душе, черта с два узнаешь. Дайте ему волю, он еще высмеет. Это не французы, и никакого энтузиазма тут не видно. Хотя народ, видимо, буйствует от восторга искренне! Ведь я исполняю извечное желание сибирского народа, а казачества в особенности!»

Оркестр грянул. Войска стали маршировать. Часть из них вооружена новыми ружьями. После марша Муравьев проверял, как из этих новых ружей стреляют забайкальские казаки.

На другой день губернатор явился на пароход. Молодой инженер Сгибнев в форме морского офицера, капитан парохода, стал объяснять, что судно хорошее и против течения может идти. Но Казакевич не желал посылать его в Бянкино, так как на Шилке быстрое течение и перекаты, и не хотел рисковать бессмысленно. Инженер — молодой человек, но говорил твердо и уверенно, и чувствовалось, что он отлично знает машину. Сгибнев представил губернатору свою жену, молодую темноволосую даму. Она шла с мужем на пароходе.

В течение двух дней Муравьев проверял загрузку кораблей, обмундирование, артиллерию. Все было в должном порядке. Пока он ездил во Францию, Испанию и Англию, здесь тысячи людей не сидели сложа руки. Это чувствовалось во всем. Четыре года все Забайкалье и Восточная Сибирь тщательно готовили этот сплав. Зимой и летом свозили сюда снаряжение и материалы. По станицам формировали отряды. Муравьев понимал, что это результат трудов целого края. Но он был горд, что эту энергию в народе пробудил сам. Только так он представлял себе все, что происходило. И он был снисходителен к тому, что народный восторг по этому случаю проявляется с такой традиционной наивностью. Все те почести, над которыми Муравьев обычно иронизировал, когда они выказывались другим лицам, он сейчас принимал как должное, с большим удовлетворением.

Но вот все готово. Исторический час приближается. Вечером Муравьев со свитой возвратился на левый берег.

На завод съехалось еще больше народа. Чуть ли не со всего Восточного Забайкалья и всех соседних заводов и станиц прикатили купцы, мещане, казаки. Тут множество офицеров и военных чиновников, отбывающих со сплавом, а также остающихся здесь, прибывших на проводы и работавших по снаряжению экспедиции. Всюду мундиры: армейские, флотские, артиллерийские, казачьи, инженерного ведомства.

Утром крестный ход. Множество духовенства. Несли образ чудотворной Албазинской божьей матери.

Разгильдеев, начальник горных заводов, могучий и на вид добродушный толстяк, так постарался. Он согнал на Шилку чуть ли не всех каторжников с окрестных рудников и заводов, приодел их в красные рубахи, составил из них хоры, которые всюду встречали губернатора пением. Муравьев уже знал, что на каторге всегда есть художники и поэты, им представилась возможность развернуться, выказать свои таланты и этим заслужить смягчение наказания.

Еще арки! Всюду горят плошки, огромная иллюминация. Тут уж больше вкуса: кроме огней, еще и цветы искусственные! А вот целый парк из лиственницы, березы, багульника, сосны… Муравьев был так тронут выражением всенародного подъема духа и любви к себе, что на этот раз даже не вспомнил о том, что этот парк бутафорский, хотя до того не раз приходило в голову, как хорошо было бы, если бы на Шилкинском заводе в саду на самом деле росли березы и сосенки. Он уж не думал о том, сколько тут лести и лжи. В глубине души он знал это, но ведь так и надо, пусть. Народ видит, а это главное. И главное, очевидно, что все рады и Сибирь всколыхнулась.

На транспаранте среди огней и цветов с большим умением и вкусом нарисован рыцарь. Он стоит на стрелке, где сливаются Аргунь и Шилка. В руках — щит и меч. Тут же нарисовано устье Амура, в воздухе — орлы, в море — киты, тут же соболи и тайга.

Да, по всем признакам, сплав готовили основательно.

На пирамиде позолоченными буквами написано, когда и какие важнейшие исторические события произошли на Амуре. Миша, неотступно следовавший за генералом, как бы невзначай обмолвился: «В ваше царствование…», но поперхнулся и тут же поправился…

Среди людей, устроивших этот праздник, были весьма образованные люди, дельные, годами трудившиеся, готовившие сплав, инженеры, офицеры, моряки, люди честные, многие из них с развитым вкусом, но в ожидании прибытия Муравьева все, видно, как ополоумели и подчинились привычке безропотно раболепствовать и подчиняться. Здесь чествовали Муравьева, как государя.

Но вот и щит с вензелем государя. Тут выстроены войска, народ кричит «ура». Вспыхнули, засверкали, заискрились бенгальские огни…

Хор каторжников, одетых в яркие рубахи и шапки, чтобы не видно было бритых голов, запел:

Как за Шилкой за рекой

В деревушке грязной

Собрался народ толпой,

И народ все разный…

…Тут складские торгаши

С ихними женами…

К Муравьеву подвели высокого седого казака. Генерал узнал его, это Карп Бердышов.

— Карп Иванович! — воскликнул генерал. — Я рад тебе, братец.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство.

— Что ты тут делаешь?

— Да вот стараюсь.

— Это ты наш корабельный плотник?

— Как же, я сызмальства с отцом лодки делаю.

Карпа из родной деревни, едва он туда явился на побывку, атаман взял с собой на праздник.

— Я очень рад, — сказал Муравьев, — да почему же ты не с войском?

«Вот не было печали, — подумал Карп, — а ну как заставят».

— Годами вышел, ваше высокопревосходительство.

— Недолго исправить беду. Я скажу только, и выдадим форму, и чин урядника получишь. Год-два прослужишь, — громко говорил Муравьев, чтобы слышали столпившиеся вокруг простолюдины. — Проведешь сплавы, и сделаю тебя офицером. Для меня ведь нет разницы — простой народ или благородный.

— Премного благодарен, да здоровье не то. Теперь молодые пойдут со сплавом. Они и обучены, как воду мерять. А ведь наш стариковский промер какой — шест и все. Сын у меня в казачьем батальоне. Только что взят, от хозяйства оторван. Сплавщиками идут амурцы Алексей Бердышов и Маркешка Хабаров, ведь вы их знаете, ваше высокопревосходительство.

Муравьев вспомнил Алексея Бердышова. Вспомнил он и невысокого Маркешку, которого когда-то возили в деревянной клетке на верблюде через всю Монголию из Китая, куда он попал после того, как был захвачен маньчжурами на Амуре в плен.

— Да я вас всех тут знаю! А тебе, братец Карп, очень благодарен. Ты лучший плотник… Будешь награжден! Я всегда отмечаю лучших.

Муравьев обнял и поцеловал при всех Карпа.

— Я очень рад, что Бердышов и Хабаров послужат у меня сплавщиками. — И подумал: «Хабаров! Одна фамилия чего стоит! Жаль только, что казачишка годен под стол пешком ходить. Лучше бы уж Карп был Хабаровым, тогда бы я его обязательно взял с собой, каким бы ни был его возраст». — А у тебя, братец, мать не урожденная Хабаровых? — спросил он.

— Никак нет. Она — Косых, — со страхом ответил Бердышов, до привычке опасаясь подвоха со стороны начальства.

А по ночной реке уже поплыли лодки с фейерверками.

Наутро снова служили молебен. Потом стальная щетина штыков потоками полилась на суда. Войска грузились на баржи. Опять раздался звон колоколов. Икону Албазинской божьей матери провезли перед строем кораблей. Священники, стоя на баркасах, святили суда и кропили их святой водой. Муравьев на берегу принял благословение и поцеловал крест. После этого он явился на свое судно и приказал отваливать.

Стали поднимать якоря и отдавать концы. Оркестр грянул «Боже, царя храни». Сплав тронулся. На переднем судне на мачте полоскался генеральский флаг.

Новая эра в истории наступила. Сплав пошел. Муравьев на лодке отправился по баржам. Поднявшись на головное судно, он увидел маленького смуглого казака.

— Эх, братец, так это ты?

— Здравия желаю! — отчеканил Маркешка.

— Э-э, брат, я тебя знаю. Ты Хабаров. В Цурухайтуе рассказывали мне, как ездил в ящике по Китаю.

— Точно так, ваше высокопревосходительство!

— Я слышал, тебе славно жилось с тех пор. Почет был.

— Как же, ваше высокопревосходительство! Даже шибко!

— Ну вот видишь! А теперь вместе с тобой идем по Амуру. Ты потомок Хабарова. И я, губернатор, горжусь тем, что ты у меня на сплаве. Я возьму тебя своим проводником.

— Премного благодарен, ваше…

— Вы все такие же молодцы! — громко обратился генерал к товарищам Маркешки.

— Здравия желаем…

— А как я? Постарел? — спросил генерал у Маркешки, помня, что тот за словом в карман не полезет.

— Нет, шибко молодой! Девки еще полюбят.

— А ружья делаешь?

— Нет, запрещено, ваше высокопревосходительство.

— Как же так ружья делать запретили? Кто посмел? Я разрешаю. Делай.

Тут Маркешка, вопреки уставу, развел руками и поглядел по сторонам, как бы показывая, что о чем же, мол, толковать.

— Вернешься и делай ружья, — продолжал губернатор. — Записку дам.

— Рад стараться, — ответил Маркешка.

— А видишь, я слово сдержал, идем на Амур. Какой флот построили! — с гордостью показал генерал на двигающиеся караваны судов. — Возьму тебя на свое судно!

…Казаки, отправляясь на сплав, преследовали и собственную выгоду. Пока на Шилке гремели выстрелы и толпа кричала «ура», они запасались товаром для мены с гиляками и тайком погрузили все, что можно было. Алешка набрал всякой всячины. «Вот герой, — думал Маркешка, — казак так и есть казак».

К вечеру прибыли в Усть-Стрелку. На губернаторское судно поднялся Казакевич — плотный, коренастый, со светлыми усами и с усталым независимым взглядом. Он проклинал в душе Усть-Стрелку, в которой столько бестолочи, и с радостью покидал эти каторжные места. Три года прошли тут. Он жил как простолюдин, возился с неумелыми людьми, обучал их всему. Это он устроил празднество, чтобы порадовать губернатора, народ и самого себя.

Он доложил Муравьеву, что все благополучно, промеры произведены. Лодки с проводниками пойдут вперед. На другой день в два часа утра суда тронулись. Трубачи заиграли гимн. На всех судах стальная щетина штыков. На берегу толпа, там снимали шапки и крестились.

Складские торгаши с женами на собственных лодках нагрянули сюда. У некоторых с собой прихвачен товар. Все завидуют двум иркутским фирмам купцов Кузнецовых и Трапезниковых, которые по совету Муравьева и Сукачева снарядили со сплавом лавки-баркасы.

…Карп Бердышов с сынишкой Ванькой провожали сплав взорами.

— Вот наши-то купцы глядят завидущими глазами, — говорил отец. — Их бы на Амур пустить, вот бы зацаревали. Там раздолье и соболей дивно.

Ванька — парнишка острый и смышленый. Он уж давно приглядывался, как все собираются. Он и сейчас мотал на ус слова отца. Он сам с завистью смотрел на молодых парней — иркутских приказчиков, проплывавших мимо на лавках-баркасах.

— Эх, диво! — восклицал мальчик. — А ведь дядя Алеша говорил, что на Амур и на лодке можно сплыть.

— Вот подрастешь и узнаешь, каково это! Легко сказать! — отвечал отец.

«А вот подрасту, тятя, так увидишь», — думал Ванька.

На берегу Любава плакала, глядя на судно, где в ряду казаков исчез ее любимый. Его не видно, хотя Любава знает, где он, на каком судне. Маркешка ухитрился выпросить себе отпуск на день, съезжал на берег.

…Хабаров стоял на барже, не видя вокруг лиц людских. «Столько мундиров! Одни мундиры заместо людей! Сколько знакомых, и будто нет никого! И не скажешь слово. В мундиры все затянуты, рты у них позаткнуты, людей как нет. Одна амуниция на этой барже, начальство, сам генерал, а мы при нем — как резьба при коньке».

Иногда, взглядывая на лица своих шилкинских знакомых или казаков из Горбицы и Усть-Стрелки — все они приходились ему дядьями, братанами или другими родственниками, — Маркешка замечал, что все как-то переменились, стали важней, глядят не по-своему. «Вот их умурыжили. Морды одинаковые стали, словно им болваны приналажены на плечи заместо своих голов».

Любава плакала на берегу и думала о муже, что он хоть мал ростом и в строю его не видно, но он с талантом и собой огонь! Ох, шоршень!

— Братцы и товарищи! — громко заговорил Муравьев перед слитной массой вооруженных людей на судах, идущих вокруг его баржи. — Свершилась извечная мечта. Горячо бьется русское сердце! Мы входим в Амур!

Он поднял бокал с амурской водой, выпил его и поздравил всех.

Оркестр заиграл «Коль славен».

Судно за судном входило в амурскую воду.

Легкая, похожая на острую лодку баржа губернатора быстро пошла вперед.

Вдруг Корсаков заметил, что их догоняет какая-то маленькая лодка с незнакомым офицером.

— Николай Николаевич, курьер из Петербурга! — тревожно сказал он, подходя к губернатору.

Муравьев переменился в лице и пошатнулся. Бог знает что! На миг представилось, что, может быть, интрига. Одним движением из Петербурга в момент может быть зачеркнуто все. Почести-то царские, но он не царь… И этот торжественный праздник, и «Храм славы», и бенгальские огни, и сама суть дела — пароход, баржи, сплав, все великое будущее — все может быть в мгновение перечеркнуто и сплав остановлен.

— Сюда его! — сказал Муравьев с горделивой шутливостью.

На палубу поднялся молодой офицер, представился и подал пакет.

— На чем же вы?

— На ветке, ваше превосходительство.

Муравьев поговорил с офицером, не вскрывая пакета. Потом не торопясь разорвал и прочитал. У него отлегло от сердца. «Опять петербургские пустяки. Напоминают о таких глупостях. А я тоже хорош. Вот уж истинно, пуганая ворона куста боится».

Губернатор поднялся на мостик. За то время, пока он принимал курьера, баржи подошли ближе. Вокруг сияли штыки. Люди закричали «ура». Грянул оркестр.

«Коль славен наш господь в Сионе, — тихо подпевал Муравьев, — велик он в небесах на троне». И от радости, что день так прекрасен, что великое событие совершилось и что сам он так здоров, хотелось прищелкнуть шпорами, словно заиграли мазурку, а не гимн, похожий на молитву.

Глава седьмая

НАВСТРЕЧУ АМУРСКОМУ СПЛАВУ

В последнюю ночь спали тревожно, обнявшись и прильнув друг к другу. В пять часов утра — было еще совершенно темно — Невельской поднялся. Он высек огонь и засветил свечу.

— Ты едешь? — встрепенулась Катя, проснувшись, и присела. Она схватилась руками за лицо, как бы приходя в себя или ужасаясь тому, что наступило, и опустила руки. В глазах ее был испуг.

Огонек слабо освещал маленькую комнату с бревенчатыми стенами, двумя койками и детскими кроватками. Повсюду пеленки и одеяла. Проснулась маленькая Катя. Отец подошел к ней и наклонился. Катя, кажется, опять больна. В ее глазах усталость, испуг и надежда. Она смотрела на отца, как взрослый человек, и, казалось, хотела спросить: «Почему же ты, большой и умный, не можешь мне помочь, ведь я маленькая, у меня нет сил, я ничего не знаю и не умею, мне очень больно, помоги мне, я тоже хочу пожить, папа… А ты зачем-то уезжаешь!»

Екатерина Ивановна смотрела холодно, даже жестко, еле сдерживалась, ее небольшая голова гордо поднята. Ее не оставляло ощущение, что маленький ребенок в последний раз видится со своим отцом.

И он понимал, как все плохо. Встав на колени перед ребенком и припав на миг лицом к ее ручке, он как бы глушил в своей груди что-то, чтобы не вырвались слезы.

— Бог милостив, — сказал он, подымаясь и не сводя зоркого взора с ребенка. — Бог милостив, — виновато повторил он, оборачиваясь к Кате, и обнял ее. В комнате было тепло, в ней запах жизни, семьи, любви.

«Мне больно», — сказал отцу отчаянный прощальный взгляд ребенка.

А олени уж звенели боталами. С вечера все приготовлено к отъезду. На Амуре лед прошел или заканчивает идти, путь открыт, пора. Губернатор и войска идут навстречу!..

«Великий князь обнимает! Смешно, странно и страшно даже!» — думал Невельской.

— Право, но есть что-то высшее, ради чего мы трудимся, может быть, очень далекое, — сказал он. — Прощай, Катя… Прощайте, дети.

Светил огонек в казарме. Темнели силуэты оленей. Ночь теплая, редкая погода. За последние дни очень потеплело, все тает в тайге, а сопка уж вся открыта солнцу.

Невельской поговорил с Бачмановым. С ним обо всем заранее условлено. С уходом льдов Бачманов едет в Де-Кастри заведовать постом. Там важнейший пункт. Вчера весь вечер делали разные предположения. «Будет война или нет, трудно сказать. Мы в вечном напряжении и все ждем ее. Она может грянуть неожиданно. Детей и женщин в случае чего — в стойбище и дальше под охраной в Николаевск. Самим действовать смотря по обстоятельствам».

— Ну, у тебя все готово? — спросил Невельской тунгуса.

— Готово! — отвечал Антип. С началом распутицы он задержался на косе и теперь на своих оленях вез капитана в Николаевский пост.

Невельской перецеловался с Бачмановым, офицерами и матросами. Тунгус подал капитану костыль, и тот, опираясь, полез на оленя.

— До рассвета как раз доберемся до зимнего стойбища, — сказал Невельской, наклоняясь к жене и пожимая ее руку. Он еще раз поцеловал ее в голову.

Тунгус, не придававший значения последним вздохам, крикнул, и олени пошли. Невельской чувствовал, что может разрыдаться. Он готов был проклинать тот час, когда совершил открытие. На него нападали изредка приливы душевной слабости, и он не скрывал их.

Рассвело, когда доехали до старого стойбища. Над сопками шли тучи, цепляясь за ели и березы. В тайге сплошные болота. Где казалось сухо — стоило ступить на размокшую глину, как она ползла.

— Худо! — приговаривал ехавший впереди Антип. — Дорога-то плохая.

Через некоторое время он остановил оленя.

— Однако не проедем! — сказал он капитану, когда тот оказался рядом. — Дорога худая. Придется обратно.

— Как это не проедем? — вспыхнул Невельской.

— Видишь, капитан, кругом вода. Как ехать? Однако, сильно замочишься.

Антип мало знал Невельского; только во время приездов в Петровское встречал его и полагал, что он такой же начальник, как и все чиновники, хоть и получает «писки» от самого губернатора и даже от царя. Он, видно, занят тем, что читает важные бумаги и отдает приказания, и уж, конечно, не его дело лезть в грязь. Он, верно, не меньше, чем аянские чиновники и служащие Компании, уважает себя.

Невельской в этот миг готов был ударить тунгуса костылем по голове. «Как это возвращаться? Да ты в своем уме, что же ты прежде думал?» — хотелось закричать на него.

— Нет, нам обязательно надо быть завтра в Николаевске, езжай! — сдержанно сказал он.

— Лучше бы ехать, когда просохнет!

— Конечно! Это всякий знает! Но… «Тогда и тебя и меня повесить остается!»

— Вперед! — приказал капитан и пустил своего оленя.

Антип-то за себя не боялся. Он тронул с места своего оленя. Казак и второй тунгус поехали следом. Олени пошли по болоту.

Стоило Антипу сболтнуть такую чушь, как вся душа капитана пришла в движение, и он уже рвался вперед, как всегда, когда его пытались задержать.

Мокро. Олени вязли в воде и размокшей глине. Потом вязли в глубоком мокром снегу, резали ноги о наст, превратившийся в ледяную корку. За два часа прошли не больше двух верст. Наконец олени стали по брюхо в грязи. «Худо!» — хотел было сказать Антип. Он слез с оленя прямо в воду и потянул повод. И тут он увидел, что Невельской уже в воде и, сильно зашагав по грязи, потянул оленя за повод.

— А ну! — сказал старик, приободряясь и чувствуя, что с ним не белоручка-барин.

Старик зычно крикнул на оленя, страшно взмахнул костылем, сделал зверскую рожу и с большой силой быстро потащил животное за собой. И Невельской невольно закричал на своего. Оленей потянули, но сами вязли, спотыкались. Груз свалился с одного из оленей в воду.

Через час, когда вылезли из болота и еле поднялись, Антип сказал, что дальше дорога будет лучше. Он советовал посушиться у костра и отдохнуть. Невельской не чувствовал мокрых ног и одежды. Тело его горело, и глаза были как у лихорадочного. Однако остановились. Разожгли костер. Ночь капитан просидел почти без сна, стараясь высушить одежду.

Еще затемно стали складывать котомки. У капитана с собой смена белья, мундир и немного продуктов. Антип удивляется, как мало ест этот человек. Утром и вечером отрежет ножом несколько тонких ломтей белого хлеба и этим сыт. Только в обед вчера ел солонину. Редко приходилось видеть, чтобы взрослый человек обходился таким малым количеством еды.

Едва рассвело, тронулись и опять залезли в такое болото, что, казалось, никогда не выбраться. Вся тайга стояла в воде. Олени вскоре выбились из сил. Они еле несли груз — продовольствие, теплую одежду, палатки, и нечего было думать ехать верхом.

Невельской мял грязь, вытаскивая одну ногу, увязая другой, кричал на оленей и опять тянул своего верхового за повод.

— Черт знает! — ворчал Антип. — Капитан по грязи лазает!

Сегодня на всякий случай Невельской уложил самое нужное в котомку и нес ее за плечами. Выбрались на сухое, обдутое ветром место с горелым лесом. Невельской шагал задумавшись. Он ступал ровным, спокойным шагом, легкий и стройный. В этот утренний час в голове его складывался будущий разговор с Муравьевым. Губернатора надо встретить как можно выше, как можно дальше от устья и поговорить с ним вовремя, не упустить случая, чтобы и он не ошибся, не поступил по пословице: «Укоротишь — не воротишь». Как ни широк взгляд Муравьева, а Петербург имеет ни него свое влияние.

«Сохранять всеми средствами подходы к Амуру, — с воодушевлением думал Геннадий Иванович, шагая своим военным шагом впереди оленей. — Если мы сосредоточим все наши силы на занятых нами постах, то англичане бессильны. Мы прикрыты лайдами и банками. Леса — наши союзники. Лишенный поддержки корабельной артиллерии, неприятель столкнется с войсками, которые прибудут из Забайкалья, и неизбежно окажется разбитым, так как через банки артиллерию не потащишь. Да англичане и не пойдут на это никогда, им нет смысла этого делать, они не станут бросаться людьми, и ни один адмирал или капитан не рискнет своим добрым именем и не пустится в неизвестную страну очертя голову. Если бы Николай Николаевич принял мой план! И не надо бы было перебрасывать Охотский порт на Камчатку, где теперь над нами нависла смертельная угроза. Все средства порта были бы у нас в руках, было бы продовольствие и снаряжение, боевые припасы! Мы бы дошли уже до южных гаваней!

Необходимо оставить пост на Хунгари и на устье Уссури. По этой реке, поднявшись в верховья, можно достигнуть великолепной гавани, которую Ездонок рисовал в виде рога или пальца. Там множество других гаваней, целая россыпь драгоценностей на теплом море. Да, там густосоленое, теплое, синее море с роскошной растительностью на берегах. Глубокие бухты одна за другой врезаются в лесистую громадину материка. Заветная страна! Там будут порты, города, сейчас там пусто, лишь кое-где, как говорят, маленькие селения ловцов трепанга, приходящих из Маньчжурии и переправляющих свою добычу в города Китая, где трепанг — излюбленный деликатес богачей. В этих же местах кое-где живут охотники. Земли там тучны, леса изобилуют дичью, зверем. Там все прекрасно растет».

Годы Невельской мечтает о южном побережье. Но руки связаны. Запрещено Петербургом, Муравьев сам заклинал тысячу раз не сметь идти туда, ни шагу дальше, хотя все понимают, что там пусто. Теперь к нашим берегам придут англо-французские эскадры. Они увидят эти гавани. Опишут ли их к этому времени корабли Путятина? Или мы признаем их только после того, как там побывает какой-нибудь английский коммодор и гордо объявит миру, что он и тут опередил русских?

С устья Уссури надо немедленно посылать экспедицию на поиски гавани Палец. Это может показаться губернатору несбыточной фантазией. Но на реке Уссури, конечно, есть туземцы, которые прекрасно знают все пути. Общее расположение коренных жителей края к русским очевидно. Недаром столько упреков от правления Компании за напрасные якобы траты товаров, предназначенных для коммерчески выгодной торговли. Хорошие товары Невельской не жалел для местных жителей. Все эти годы он защищал их от притеснения пришлых купцов, лечил, охранял. Из самых дальних стойбищ к нему на Петровскую косу приезжают люди с просьбой прийти и защитить. Надежные союзники наши! Они укажут все! Только бы губернатор согласился…

Опять мокро, глина всюду ползет под ногами, сейчас жара, и все размякло. Хоть падай и плачь, бейся головой о камни — никто не услышит. Тайга чуть шумит от ветра, видно, шторм на море. На заливе Счастья — льды, а на Охотском море — сплошные поля плавающих льдов. А тут жара. И в это время южный фарватер у Сахалина открыт! А мы, как чучела, стоим в Петровском и не можем тронуться с места.

Минутами он старался сдержать вдруг вспыхивающий гнев. «Зачем все эти муки, зачем страдания моего маленького ребенка? Ведь это только потому, что меня не хотят пустить туда, где мы должны быть. Нас нарочно держат в самых тяжелых условиях, в гнилом углу Охотского моря. Есть прекрасные места в крае. Но нет, запрещено. Страдай, сдохни, но не смей касаться тех мест, которые могут дать толчок к процветанию страны».

Эти неприятные мысли забывались, когда глина становилась такой скользкой, что трудно было удержаться на ногах. «Да, в такую грязь никто не приедет из Николаевска, не привезет молочка моей бедной доченьке. Плачет ли она, жалуется ли на животик? Что с ней будет? Увижу ли я ее еще?» — с грустью думал Геннадий Иванович.

Вышли на гарь. Тут тоже мокро, но не так, как в тайге. Развели костер. Развьюченные олени устало бродили среди кочек, лениво разыскивая белый мох. Тунгусы сварили похлебку из двух уток, которых убил сын Антипа.

В обратный путь тунгусы отправятся на лодке. Олени останутся в Николаевске на убой. Антипу за них заплачено. А домой в Аян он пойдет на корабле. Под Аяном в горах у тунгусов большие стада оленей.

Когда вышли из леса, увидели реку, ярко-синюю, как морской залив. На ней ни льдинки, Амур прошел. Тут совсем тепло. В лесу на деревьях лопаются почки и пробивается листва.

К вечеру были в Николаевском посту. Александр Иванович Петров с нетерпением ждал Невельского.

— Вот вам надежное оружие против англичан, — говорил Геннадий Иванович, показывая на лопаты. — Будет огород с овощами, будет пашня с хлебом, гречихой и коноплей — нужно и для продовольствия, и для того, чтобы люди видели, что тут все растет! И чтобы генерал видел, что мы можем прокормить сами себя. Со временем не только от гамбургской солонины откажемся, но и забайкальского хлеба не надо будет, вырастет свой. В этом — наша сила здесь!

— Будет ли война, Геннадий Иванович?

— Откуда же я могу знать, Александр Иванович?

— Вы должны знать больше нас. Вы наш губернатор!

— По всей видимости, будет. Помните ли вы такое время, когда не говорили бы, что война вот-вот начнется? Может быть, и обойдется поэтому. Но рано или поздно будет. Теперь для войны больше вероятностей, чем когда-либо.

Петров сказал, что об Екатерине Ивановне и детях он позаботится и дом для Невельских почти готов.

Всю ночь проговорили, что будет и как сопротивляться, если враг придет на шлюпках. Подмоги ждали с двух сторон: от Муравьева и от Путятина. Мечтали, что наступит конец голоду.

Утром Ванька-алеут показывал байдарку, бегал на ней по реке. Потом Петров ходил с Невельским, смотрели новые дома, выстроенные в ряд над крутым берегом.

— Это ваш дом, Геннадий Иванович, вот сюда и поместим Екатерину Ивановну.

Все, что ни поручи Петрову, он делает очень основательно. Это человек крепкий, спокойный. В нем никакой нервности, он нетороплив, но, если надо, бывает быстрым.

У него коровы целы: правда, здесь иной климат и для коров есть корм. Александр Иванович позаботился и о лошадях. У него и рыбы запасы; строится часовня.

— Ну что же мы сделаем для встречи генерал-губернатора? — спрашивал Петров.

— Что же надо делать? Пусть он видит то, что есть, приукрашивать не будем. Только по глине этой забираться на берег — мука. Так для встречи, как я вам уже писал, сделайте лестницу удобную. И все! Больше ничего не надо. А то в самом деле трудно карабкаться. Но самое главное — начинайте строить причал. Придется разгружать баржи. Нам пушки придется принимать.

Спустились вниз, искали место, где удобнее забивать сваи и сделать на них настил. Петров в душе не совсем был согласен с Невельским. Ему хотелось, чтобы его пост выглядел понаряднее и поопрятнее, кое-что хотелось показать в лучшем виде.

— А как, Геннадий Иванович, крыльцо бы к часовне? Что же, генерал будет ногу поднимать, если захочет зайти помолиться?

Когда-то в Иркутске Невельской слыхал, что Муравьев не верит в бога. Сам Невельской был верующим человеком.

— Ведь он непременно зайдет в часовню!

— Крышу часовни покройте, а крыльца строить не будем. Прежде всего — причал и лестница, чтоб людям было удобно подниматься. И хорошо, что людей поставили на росчисть и на огород. А кто молиться захочет, для того порог в вашей часовне невысок, и генерал перелезет!

Такие рассуждения Петрову понравились.

— А может быть, все-таки какую-нибудь арку соорудить, Геннадий Иванович? — полушутя спросил он. — А то разгневается на нас Николай Николаевич…

— Бог знает! Мало ли какая дурь им в голову в палатах взойдет. А зачем нам с вами арками заниматься, когда люди мрут с голоду? Бог с ними! Лестницу на крутой берег, ну, перила сделайте, да уж не напоказ, а чтоб в самом деле были крепкими, чтобы люди могли подниматься. Для ваших же женщин пригодится, а то сколько им, бедным, сил приходится тратить, по вашей тропе карабкаясь. Да, очень хорошо, что вы начали росчисти. Главное — огороды.

Невельской сказал, что садить капусту надо вперемежку с коноплей, тогда ее червь не съест. А пни жечь и корчевать — сейчас, пока сыро.

В госпитале Невельской толковал с цинготными, объявил, что олени пригнаны на убой для поддержания здоровья команды. Пошли в амбар, смотрели семена, запасы продовольствия. Ходили на скотник. Остаток дня ушел на осмотр лодок.

Вечером Невельской разговаривал с матросами и казаками, выслушивал их жалобы, объяснял, зачем нужен Амур, раскладывал карту, толковал, почему может быть война. Сходили к молодым: недавно сыграли две свадьбы. В семейной казарме Невельской поздравлял рожениц, дал им подарки. Трое младенцев родились за весну.

«У них тут куча ребятишек — и мал мала меньше, — думал капитан, сидя вечером в гостях. — Но у Петрова молоко есть…»

Вечером пел хор. Играла скрипка, гремел бубен. Женщины и девицы веселились и плясали.

Чуть свет явился Чумбока.

— Да, брат, давно не видались!

Чумбока сияет. Он одет по-гольдски: в расшитом халате и берестяной шляпе. Геннадий Иванович повторил Петрову, что делать в случае нападения, куда идти, как сопротивляться. На мгновение он задумался, его очень беспокоила судьба Бошняка и его команды. Он надеялся узнать подробности на устье Хунгари.

Невельской впервые ехал вверх по Амуру. Все эти годы посылал туда офицеров, представлял, что там делается, но никогда не разрешал себе радости и удовольствия побывать самому. Он должен был ради дела все время оставаться в гнилом углу края, там, где соприкасаешься с иностранцами и с глупостью нашей бюрократии, чтобы вовремя отвечать на каждую бумагу из Компании или из Иркутска, чтобы не упустить ни одного шанса в пользу экспедиции. Но вот теперь дело требовало от него поездки в верховья. Все бы хорошо, да дочь больна. Нет настоящей радости от путешествия!

Геннадий Иванович взглянул в светлые холодные глаза Петрова.

— Если будет хоть какая-нибудь возможность, пошлите молочка, — тихо сказал он. — Ну, прощайте. — Он пожал руку и, схватив Петрова за шею, нагнул его.

Через минуту два малых суденышка — байдарка с алеутом и Невельским и лодка с Чумбокой — отвалили от берега.

— Брат мой Удога теперь живет не в Онда, как раньше, он теперь живет в Бельго, — держась подле байдарки, говорил Чумбока. — Мы зайдем с тобой к брату, вот он самый хороший проводник. Обязательно возьми его. Он лучше меня фарватер знает.

Глава восьмая

У СТЕН АЙГУНА

16 июня 1853 года Муравьев[65] возбудил в Пекине ходатайство о разграничении областей, оставшихся неразмежеванными по Нерчинскому договору; он… во главе многочисленной флотилии проник 18 мая в воды Хейлунцзяна[66], закрытые для русских судов в продолжение двух столетий.

Лависс и Рамбо. История XIX века

Суда Амурского сплава приближались к устью реки Зеи. Уж недалеко до города и крепости Айгун. До сих пор на берегах была лесная пустыня. Теперь стали попадаться маньчжурские деревеньки с полями и огородами. Караван стал на ночевку. На одном из островов заиграла военная музыка.

Вечером Муравьев вызвал к себе чиновника министерства иностранных дел Свербеева и капитана Сычевского — переводчика маньчжурского языка. Сычевский — знаток Китая. Он не раз рассказывал Муравьеву о современном положении маньчжурской династии и о революционном движении в Китае.

Айгун — главный пункт маньчжуров на Амуре. Здесь у них, по слухам, флотилия и войско.

— Сейчас же на лодку и под покровом ночи — в Айгун, — приказал губернатор Сычевскому и Свербееву. — Вот лист для передачи начальнику города. Проводника я вам нашел, из тех маньчжуров, что приезжали сегодня слушать музыку. У моих казаков нашелся приятель. Кроме того, в числе гребцов с вами пойдет мой Хабаров, потомок знаменитого Ерофея, дружок проводника-маньчжура. К утру вам быть в Айгуне. Мы тут делаем обычную ночевку и ни на час не задержимся более чем обычно. Поэтому для вас остается ночь. Постарайтесь успеть, а утром в обычное время мы снимаемся. До нашего прихода в Айгун лист должен быть передан начальнику города и прочитан им. Вам, видимо, скажут, что сами ничего не смеют ответить и должны запросить Пекин. Но помните, вы обязаны соблюсти долг вежливости и сделать все, что в наших силах… Я предполагаю, что тут может быть и что они станут делать: по их обычаю — тянуть и толком ни о чем не говорить. Старайтесь прибыть не рано и не поздно, чтобы зря не выслушивать их придирки и соблюдать достоинство. Потом откланяйтесь и обещайте передать ответ мне.

Чиновники сели в лодку. Гребцы уложили туда мешок с мелким серебром, ящики с винами, фруктами и закусками. «Ешь — не хочу, — думал Алексей Бердышов, который также шел в этой лодке гребцом. — Нам-то не отломится!» Маньчжур Арсыган в халате уселся на носу лодки.

— С богом! — сказал губернатор.

Лодка пошла в темноту.

Ночь была ясная, тихая и теплая, и все огромное звездное небо отражалось в черном зеркале великой реки. Вскоре последние сторожевые суда русских остались далеко позади. Небо и река слились, и все вокруг было в звездах, и сигнальные огни сплава в глубокой дали казались новым созвездием. Неподалеку, видимо на одном из островов, слышался заливистый свист.

— Соловей! — сказал до того молчавший Маркешка.

— Быть не может, чтобы соловей! — ответил Свербеев. — Это какая-то птичка. В Сибири соловьи не водятся.

— Амурский соловей! — подтвердил Бердышов.

— Эх, дивно поет! — подхватил Хабаров. — Из-за одних соловьев сюда бы!

Казаки затеяли разговор с Арсыганом. Сычевский спросил маньчжура:

— А почему в деревне у вас не осталось ни единого жителя, а все убежали при подходе судов?

— Боятся русских!

— А у тебя же есть приятели русские. Разве ты прежде бегал от них?

— Нет, от них зачем же я буду бегать!

— Так почему же теперь убежал? Ведь ты тоже убежал?

— Как же я бы не убежал, когда всем велели бежать? Да говорили, что русские, мол, всех будут сгонять и станут мстить за то, что когда-то в старое время у них будто вырезали тут деревни. Мести, говорили, русских надо бояться. А кто бы не поверил — голова долой.

Арсыган рассказал, что военные люди со сторожевых постов в верховья реки приезжали еще весной с известием, что русские построили, говорят, какие-то лодки и собираются плыть вниз. Слух этот и прежде часто доходил через орочон-охотников и тайно торгующих с русскими купцов.

— Мы совсем не собираемся никого убивать, — стал объяснять Сычевский, — и мстить не думаем. Это нарочно вам говорят, чтобы вы не разговаривали с нами и не узнали бы правду. Чиновникам выгодно внушать вам зло к русским, они боятся, что вы подружитесь с нами и перестанете слушать свое начальство. Как думаешь, Арсыган, правильно я говорю?

— Конечно! Разве врешь! Однако, верно, похоже… Но если мы будем слушаться тебя, а не своих властей, то нам головы отрубят. Как ты думаешь, верно я говорю?

— Да, пожалуй, и это верно! — подкрутив ус, ответил Сычевский. — Но ведь у вас много голов рубят зря. А мы хотим, чтобы все узнали, что русские вам не враги, а друзья и что с нами можно жить хорошо. А уж когда об этом все узнают, то чиновник-джанги ничего не поделает. Всем головы нельзя отрубить.

— Да, если всех убить, то работать некому будет! — согласился Арсыган.

— А как же ты и твои товарищи рискнули подойти к нам?

— Услыхали, — ответил Арсыган, — думали, свои: труба ревет. Думали, может, богу молиться. Еще видали знакомых, они размахивали красным. Мы поняли, что хотят подарки давать.

Арсыгана знакомые казаки привели к офицерам. Он польстился на выгодную плату и обещал помочь русским.

— Ладно, пойдем! — сказал он самому Муравьеву, взял подарки и часть платы вперед, придумав, как действовать и что делать, чтобы не лишиться головы.

Забрезжила заря. Видна стала деревня на берегу. Лодка шла близко.

— Вот сюда пойдем! — показал Арсыган.

Он стал что-то кричать. На берегу появилось несколько человек. Они не выказывали страха или беспокойства, видимо узнали знакомого. Вскоре лодка подошла вплотную к берегу. Собралась толпа удивленных маньчжуров и китайцев. Арсыган заговорил сними.

— Я сейчас пойду и начальника позову, — сказал он, — и тогда дальше вместе с ним поедем.

Арсыган слез с лодки, потолковал с людьми, взял какого-то коня, вскочил на него и вдруг опрометью поскакал мимо деревни по берегу, видимо прямо в Айгун.

— Он за нойоном поскакал, — объяснил Маркешка. — Сейчас вернется. Ему тоже с нами явиться в город нельзя без дозволения.

Казаки разговорились с маньчжурами, узнали, что сейчас приедет начальник, что ждать недолго, до Айгуна четыре версты. Маркешка хотел сойти с лодки.

— На берег пустить не можем, — сказал ему рослый маньчжур.

— Продайте зелени.

— Нет, мы вам ничего не можем продавать. Это запрещено. Да и не знаем ваших денег.

Маркешка достал горсть серебра. Подошли купцы, стали рассматривать монеты. Казаки наконец сошли с лодки. Маркешка куда-то исчез. Сычевский, вышел на берег и разговорился. Через некоторое время из толпы появился Маркешка с каким-то узелком и поспешно забрался в лодку.

— Что это ты принес? — спросил его Свербеев, сидевший в лодке.

— Ходил в лавку, — ответил казак и с удивлением взглянул на Свербеева. — Водки взял!

— Сменял?

— Нет, они мне за рубль дали. Мне губернатор, его превосходительство Николай Николаевич, дал рубль, так я ходил к китайцам, взял у них вина. Как Айгун пройдем и сменимся, так выпьем с товарищами, если ваше благородие позволит, — продолжал Хабаров с невозмутимым видом. — Тут водка дешевая. И вот еще сдачи взял, — показал казак горсть меди и серебра. — Этих дырявых медяшек в нашем рубле они считают тысячи две ли, три ли. А вот эта — как двугривенный. Тут вот дальше еще деревушка будет, а потом город, там нынче ярмарка, дабу продают. Я хочу у Ванюшки дабы в Айгуне купить, ежели дозволите.

Свербеев понял, что казак называет Ванюшкой какого-то китайского купца.

Из-за холма вдруг появился конный отряд. Во главе его два офицера и Арсыган. Толпа зашумела и стеснилась. Русские уже успели раздать подарки. Всех занимал предстоящий разговор. С лошадей слезли два офицера в синих куртках, с шариками на маленьких шапочках.

— По этим шарикам, как по погонам, отличают чин, — объяснил Маркешка.

Оба маньчжура поклонились почтительно, Сычевский и Свербеев подали им руки, которые те пожали. Один из маньчжуров приказал отогнать народ.

— Это у них полиция! — пояснял Маркешка, показывая на плохо одетых людей.

В руках у полицейские длинные палки; взявши их за середину и держа перед собой поперек, полицейские давили на толпу, осаживая ее без всяких церемоний. Тем временем Сычевский пригласил офицеров в лодку. Чиновники предъявили свои визитные карточки, писанные по-китайски и по-маньчжурски. Один из них, черноусый, с грозными мохнатыми сросшимися бровями, по имени Илунга, оказался ротным командиром, другой, румяный, молодой, — Фындо, видимо китаец, — младшим офицером. Они уже знали, что прибывшие русские говорят и по-маньчжурски, и по-китайски.

Сычевский стал объяснять, что должен повидаться с начальником Айгуна и передать ему письмо от генерал-губернатора, который плывет сзади.

— Этого нельзя сделать сразу, — улыбаясь ответил грозный Илунга, — сначала надо испросить позволения. А вы должны оставаться в этой деревне и ждать.

Под навесом в лодке уже было приготовлено угощение. Маньчжуров пригласили к маленькому столику. Оба офицера охотно выпили вместе с русскими и стали быстро закусывать.

— Сколько же ждать?

— О! Очень быстро! Дня два-три, не больше.

— Нет, мы сегодня должны закончить все обязательно У нас на судах есть военные люди, они идут на устье реки, чтобы защитить там наши поселения от врагов.

Илунга стал объяснять, что бывал у русских, производя осмотр границы, доходил с отрядом стражников до Усть-Стрелки и видел там лодки и один раз даже видел самовар. Оба офицера раскраснелись от вина и говорили без умолку о разных пустяках. Время шло. Сычевский стал объяснять, что ждать нельзя и что лист надо вручить сегодня утром, как можно скорее.

— Мы посланы нашим начальником генерал-губернатором, управляющим пятью областями.

Лодка быстро пошла вниз. Вскоре из-за мыса стал появляться город, похожий на деревню. Крыш становилось все больше и больше. Видны стали большие лодки на реке и глинобитная стена на берегу.

«Так вот каков Айгун», — думал Свербеев.

Он — молодой человек, недавно закончил университет и прислан в Иркутск. Муравьев там обзаводится чуть ли не своим министерством иностранных дел, с тех пор как государь дозволил ему сноситься с Китаем, минуя графа Нессельроде. Свербеев сошелся в Иркутске с обществом, бывает у Трубецких, ухаживает за их дочерью.

Казаки пристально вглядывались. На берегу поднималась глиняная стена, за ней видна гнутая позолоченная крыша с резьбой на коньке.

Вдоль берега, как и предсказывали чиновники, стояла военная флотилия — большие, темные от времени лодки, разукрашенные равными знаками по бортам и на мачтах. Казаки заметили и показали Сычевскому и Свербееву на некоторые лодки, что стояли не на воде, а на отмели. Другие едва касались кормой воды. Алексей Бердышов объяснил, что большинство маньчжурских военных кораблей, предназначенных для крейсирования по реке, видно, насквозь прогнило. Суда могли стоять только у берега. Над всем этим кладбищем пестрели яркие торжественные флаги. На берегу — большая толпа. Как бы ровняя ее ряды, разъезжали конные стражники.

— Это войско их, и нойоны выстраивают своих солдат, — сказал Хабаров.

На песке стояла батарея из десятка закрытых чехлами пушек, обнесенная веревкой на колышках.

— Гарнизон, что называется, в ружье! — молвил Сычевский.

— Что, Маркешка, боязно? — потихоньку спросил кто-то из казаков.

— Чего боязно? Я их и прежде не боялся!

— А как тебя трепали тут, помнишь?

— Нынче не приходится Айгун обходить стороной, — с достоинством отвечал маленький казак.

Он сидел у руля и смело правил прямо к пристани, туда, где нойоны строили солдат и где развевались флаги. Не раз приходилось Маркешке проходить мимо этого города. Тут жили сборщики дани. Когда-то попался Маркешка в руки здешних стражников, побывал в Айгуне, посидел в яме. Но нынче чувствовал Маркешка с гордостью, что его никто не тронет. Он уже не одинокий охотник, собравшийся с товарищами на дедовы земли, а теперь за его спиной стоит Русь. Затронь Маркешку старые враги — она ударит по Айгуну.

— Китайцы сами этих маньчжуров ненавидят! — сказал Маркешка.

Лодка пристала к берегу, Свербеев и Сычевский вышли из нее. Алексей Бердышов, Маркешка и двое казаков сопровождали их. Маркешка волновался, опасаясь, что господа могут оказаться нетверды с айгунцами. Он с гордостью оглядывал всех вокруг. Все пошли вверх по холму, в глубь Айгуна, куда когда-то везли Маркешку, связанного и избитого. Полукругом выстроилось маньчжурское войско, а он теперь шагал смело и открыто, с оружием, в полной форме, там, где его и его друзей считали самыми смертными врагами, шел по этому запретному городу, и сердце его ликовало.

Вот и войско, вооруженное палками, копьями и луками. Навстречу вышли пятеро чиновников. Тут и недавние знакомцы — Илунга и Фындо. После кратких переговоров они согласились вести русских в крепость.

Живо были поданы маленькие мохнатые лошаденки с огромными мягкими удобными седлами. Кавалькада всадников помчалась по запруженной народом улице, орава опрятных удалых конников мчалась впереди, разгоняя толпу палками и криком.

Войско, пушки и флот остались на берегу, в боевом порядке, видно, для того чтобы не пропускать русскую флотилию.

«А я вот в эти ворота ездил один, — вспомнил Маркешка, проезжая под низкими широким и холодным глинобитным сводом. — Завезли меня сюда, и я подумал, что больше уж никогда мне этих ворот с наружной стороны не видать». Вспомнил, как он сидел тут в одиночестве, в яме, думал, что только голову его вывезут отсюда и выставят на потеху в городе, подвесят ее, как они делают, в клетке к столбу или к дереву. «А я живой, каков есть, и сам сюда явился!»

Маркешку только разбирала сильная досада и на Свербеева с Сычевским, и на самого Муравьева за их вежливость — они, видно, собирались тут разводить церемонии и не понимали, какие тут у власти люди страшные: палачи и злодеи, и надо их разбить и разогнать, и дать здешнему народу вздохнуть.

В маленьком дворе крепости два одноэтажных здания с деревянными столбами, поддерживающими галереи. Все слезли с коней. Чиновники попросили Свербеева оставить вооруженную свиту у входа. Все поднялись на широкое деревянное крыльцо. Русских провели в комнаты, застланные кошмовыми коврами. Тут чисто и тихо.

В одной из комнат в кресле сидел старик амбань в халате и шапочке с шариком. У него сухое приятное лицо и живые, но колючие глаза. Сычевский, высокий, статный, в казачьей шапке, в мундире с орденами и оружием, и Свербеев, в форме чиновника, вошли и встали посреди комнаты. Казаки приостановились у дверей.

Амбаня окружали чиновники в халатах. Сычевский на чистом маньчжурском языке сказал, что передает поклон амбаню от главнокомандующего русскими войсками в Сибири, губернатора пяти губерний, и что он сейчас спускается на судах вниз по реке, и что известие о письме его к начальнику Айгуна было послано сегодня утром, и что они передают само письмо.

Амбань взял пакет.

— Четвертого апреля наш губернатор Муравьев писал в Пекин, в трибунал внешних сношений, и предупреждал, что наши суда будут отправлены по реке с войсками для защиты от англичан, с которыми у нас война, наших портов на берегу моря, а также устьев этой реки, где теперь наши селения. Мы не смеем позволить, чтобы англичане вошли в реку.

Свербеев и Сычевский стали объяснять, зачем идет сплав, что извещение об этом послано дружеское, для сведения, и что генерал, идущий с флотом, желает видеться с амбанем и иметь с ним переговоры.

Амбань при этом стиснул зубы и несколько раз обмахнулся небольшим деревянным ажурным веерном и щелкнул им несколько раз, то складывая его, то раскрывая, потом едва заметно мелко и быстро пошевелил коленями под гладким и чистым шелком халата, он пружинил об пол ногами в ботинках с загнутыми носками на белоснежных толстых войлочных подошвах.

Амбань сказал, что ему странно слышать такие речи.

— Если генерал Муравьев спускается по реке, чтобы защитить вход в нее от англичан и этим охранить север нашей империи от вторжения иностранцев, то совсем не следует ему так об этом беспокоиться. Вы сами видели наше войско и флот, — продолжал амбань, опять семеня коленями, — у нас это лишь малая часть выставлена. Мы имеем достаточно силы, чтобы защищаться.

Он сказал, что ни о какой встрече с Муравьевым не желает и слышать и что если бы даже это и было настоятельно необходимо, то могло бы произойти только с ведома и разрешения Пекина.

Амбань стар, ему около шестидесяти, но он подвижен и считает себя еще совершенно молодым человеком. Некоторые соперники амбаня винят его в вольнодумстве, они говорят, что он даже коленями всегда шевелит, когда этикет предписывает быть подобным неподвижному изваянию во время деловых переговоров.

Но амбань ничего с собой поделать не мог и за дрыганье коленками был откомандирован из столицы на Амур и отчислен от руководства департаментом. Так легко он отделался благодаря сильным покровителям.

Он был честный человек и первое время пытался навести в Айгуне порядок, запрещал красть деньги, назначенные на ремонт флота, и пытался кормить войско как следует. Но на него посыпались в Пекин доносы, винившие его бог знает в чем.

Пришлось смириться с тем, что флот сгнил и войско получало лишь треть того, что полагалось. Все пришло в негодность. Деньги, отпускаемые на ремонт, исчезали в рукавах халатов. Если исправлять все — надо испрашивать особые средства, — значит, надо объяснить, почему все в негодности уже давно, значит, надо разоблачать своих предшественников. А они в Пекине, у них родственники. Да и ему они знакомые.

В душе амбаню очень хотелось бы встретиться с Муравьевым, о котором он слышал. Его сосед амбань в городе Урге не раз писал про Муравьева. Амбань разговаривал охотно с русскими. Вообще за последние годы пришельцы возбуждали все больший и больший интерес в Китае.

Переговоры затянулись. Свербеев и Сычевский подтвердили еще раз все требования генерала и стали откланиваться, как им приказано было, сказали, что передадут ответ своему генералу.

В это время в раскрытые двери вбежал высокий пожилой маньчжур в халате с саблей на боку и, упав на колени перед амбанем, сказал:

— Генерал, по реке, как туча, движется множество русских лодок и больших кораблей. Наши сторожевые посты сначала так и подумали, что идет где-то задержавшийся лед.

Глава девятая

ДВА ГЕНЕРАЛА

Советник… представил доклад, где в прямых и резких выражениях объяснил превращение кур в петухов тем, что власть перешла в руки женщин и евнухов. Читая доклад, император сильно огорчился.

Логуань-чжун. Троецарствие[67]

Подали коней. Свербеев, Сычевский и казаки поскакали обратно за ворота в сопровождении конных маньчжуров. На улице была суматоха. В разные стороны бежали люди. Некоторые торговцы закрывали лавки.

На реке виднелись плывущие суда. Среди барж и лодок появился пароход и, оставляя за собой арку черного дыма, направился к городу, гулко шлепая плицами. Вскоре он шел уже подле берега, давая оглушительный гудок.

Муравьев видел переполох, который произвело в городе появление его флотилии, поэтому приказал судам держаться дальнего левого берега и стать там на якоря, в отдалении, но напротив города.

Илунга просил Свербеева и Сычевского передать просьбу амбаня губернатору Муравьеву. Начальник города и крепости Айгуна просил объявить, что, как приказано ему из Пекина, он разрешает русским плыть вниз, но просит их пройти мимо как можно скорее, чтобы не волновать народ.

Начались переговоры. Лодки ходили с судна на берег, и сразу же конные скакали в крепость к амбаню.

А пароход ходил и гудел. Лодки маньчжуров подошли к берегу, где стояли русские суда, у казаков нашлись знакомые, в городе ползли слухи, что русские раздают серебро из мешка и подарки, что у них очень хорошие пушки, нет ничего поддельного, все настоящее, что хорошая одежда, у солдат отличные лошади, что людей там кормят несколько раз в день, но что начальники громко кричат.

Амбань послал на берег чиновников и велел передать ждавшим там русским офицерам, что согласен на встречу, но требует, чтобы генерал Муравьев съехал на берег первым и ждал его. Свербеев ответил, что об этом и речи быть не может, чтобы генерал Муравьев ждал. Пусть явится на берег амбань и ждет генерала… Заодно объяснили, что парохода не следует бояться. Много еще было разговоров о том, как должна произойти встреча, кто первый подъедет, а кто будет ждать. Наконец решили, что никто ждать не будет, что с обеих сторон солдат будет поровну. Амбань просил, чтобы с судов много не высаживалось. Маньчжурские войска выстроились вдоль улицы и у крепости.

Амбаня вынесли из глиняных ворот в паланкине. Его многочисленная свита шла и ехала за ним. Пароход подвел на буксире вооруженный гребной катер генерал-губернатора. Хор трубачей грянул марш. Солдаты взяли на караул.

Муравьев сошел по сходням, укрытым красным сукном, а за ним появилась свита, составленная чуть ли не из всех офицеров, собранных с барж. В это же время амбань появился из опущенного на землю паланкина. Генералы увидели друг друга.

Старик амбань, как человек старый и опытный знал, что восхищаться чужим да еще дать заметить народу превосходство чужого над своим значило потерять должность да, чего доброго, и голову. Поэтому старик живо взял себя в руки и приосанился. Он с большим достоинством и надменностью шагнул вперед.

Муравьев тоже приблизился. Лицо его засияло. Он распростер объятия. Казалось, он так рад амбаню, так восхищен этой встречей, что более приятного для него ничего не существует. После обмена приветствиями и любезностями оба генерала, как и было условлено, отправились в палатку в сопровождении своих ближайших помощников и переводчиков.

Муравьев сказал о глубоком чувстве, которое император России и его подданные всегда питали к императору Срединной империи…[68] Потом он сказал о войне, что возникла у России с Англией и Францией, и помянул, что эти враги России являются и старыми врагами Китая.

Подали закуску, вино, потом обед. Муравьев объяснил, куда и зачем идет сплав. Амбань выслушал его со вниманием.

— И это все против англичан?

— Да, это против них.

— И пушки, и порох?

— Да.

— У них тоже есть пароходы.

Муравьев твердо заявил, что Россия не потерпит английских попыток завладеть побережьем или устьем Амура и что на судах идет лишь часть войска, а что в Забайкалье осталась огромная армия с мощной артиллерией и что для поддержания связи со своими постами на море русские и впредь будут плавать по Амуру так, как это необходимо.

Муравьев решил, что откровенность будет кстати и лучше всякой дипломатии.

После обеда чиновники и офицеры вышли. Присутствовали лишь переводчики.

— Судите сами! — воскликнул Муравьев. — Китай и Россия — великие страны и соседи. А вы чуждаетесь нас. Ваша приверженность старине и обычаям хороша, но надо знать, что делается в мире. Вы даже сплав наш не хотели пропускать, тогда как мы идем, чтобы отбить нападение общих наших врагов. А что, если они войдут в Амур? У вашей великой страны много врагов, а вы на это закрываете глаза и чуждаетесь друзей. Что было бы, если бы мы вовремя не вошли в устье Амура? Мы вам продадим все, что надо для защиты вашего отечества.

Амбань опять слушал с интересом. Сейчас он больше чем когда-либо чувствовал, что в душе согласен с Муравьевым.

— Да, это верно, что вы говорите, — сказал старик и добавил тихо: — Но в Пекине этого знать не хотят.

Муравьев был удивлен. Сказано очень смело и откровенно. Как видно, амбань многое понимает.

— Но все же я прошу только об одном, — сказал старик, — пусть поскорее пройдут ваши суда. Не надо, чтобы наш простой народ видел силу иностранцев. А то народ может выйти из повиновения.

— Отлично понимаю! — воскликнул Муравьев. — Как генерал и сам царский слуга я прекрасно понимаю ваше положение…

Сейчас он готов был войти во все огорчения амбаня, как в свои собственные.

— Нельзя позволять народу думать и говорить лишнее. Тут нужна строгость. И если бы у меня люди осмелились противиться, я бы немедленно повесил несколько человек.

Муравьев чувствовал, что во многом недалеко ушел от амбаня, что оба они, каждый по-своему, занимая важные должности, действуют одинаково и делают вид, что верят в одни и те же истины, в душе, кажется, иногда тяготясь этим.

«Да мы, право, оба легитимисты», — подумал он и решил, что в Иркутске в обществе «красных» не преминет это рассказать.

Амбань был тронут вниманием и любезностью. Вообще он уж давно не видал такого приятного и обходительного человека, как Муравьев. А как много плохого о нем говорят!

Муравьев сказал, что и англичан можно разбить!

— И мы можем помочь Китаю и подавить мятеж, который поднят, и отразить нападение англичан. Мы соседи, и в такой помощи нет ничего плохого.

— Нет, мы в этом не нуждаемся, — ответил гордо амбань, но в душе предложение ему понравилось. Он подумал, что как бы было хорошо, если бы русские действительно разбили англичан, если бы всю эту их силу, плывущую мимо Айгуна, обрушить на англичан.

— Я понимаю, что вы сами тоже сильны, — сказал Муравьев, — но от помощи русского великого государя я бы не советовал отказываться.

— Граничить с областями, которыми управляет такой знатный, образованный и приятный человек, — истинное счастье! — не остался в долгу амбань.

— И я хотел бы вот так запросто и откровенно встречаться и говорить с вами всегда. Был бы счастлив дружить с вами, — ответил Муравьев. Он сказал, что русские всегда считали реку Амур своей, что тут были русские города и никогда русские не откажутся от своего права тут плавать.

— Да… — Амбань несколько смутился. Он и сам это знал. Все ждали, что русские рано или поздно придут сюда.

— Но все же вам следует поспешить и скорее идти. Это лучше и для меня, и для вас. Вам тоже не надо задерживаться. Англичане могут напасть на устье реки. Если вы говорите, что у вас на море четыре больших корабля, то вы врага легко отобьете.

Муравьев предложил амбаню покататься на пароходе. Старик несколько смутился, но тотчас же живо овладел собой. Он поблагодарил и отказался.

— Напрасно! — сказал Муравьев. — Ведь недалеко то время, когда всюду вместо парусных судов будут паровые. Пора и Китаю заводить такие суда. Тут нет ничего сверхъестественного. Работает машина.

Пригласили инженеров, и амбаню вкратце объяснили устройство парохода.

— Так едем вместе? — сказал Муравьев, видя, что тот все, кажется, понимает.

— Нет, нельзя!

— Но почему? Ведь это надо знать.

Амбань долго отнекивался и наконец признался, что он должен был бы попросить об этом в Пекине позволения, а там никогда этого не разрешат, так как на это есть причины очень глубокие.

— Да, у нас много недостатков, — сказал старик.

— Но ведь причины эти вы знаете? Их две. Одна — внутренняя, вызвавшая смуты. Другая — иностранцы.

— Да…

Генералы еще некоторое время угощали друг друга и разговаривали.

Наконец Муравьев стал прощаться.

— А пока мы поможем вам тем, что отразим нападение наших общих врагов, — сказал он.

— Это хорошо, что против англичан идет такая сила, — ответил амбань.

На прощанье Муравьев снова твердо и торжественно объявил амбаню при свитах, что плавание по этой реке русские считают своим правом.

Муравьев обнял амбаня, добавил, что ему жаль расставаться, пожелал счастья и посоветовал передать в Пекине все, о чем шел разговор.

Амбаню подали паланкин. Поезд его отправился в крепость. Заиграли горны. Губернатор взошел на палубный катер и торжественно махнул рукой. Грянул хор трубачей. Загудел пароход. Гребная флотилия с артиллерией наготове прошла мимо пристани. Но вскоре все суда снова стали.

…Амбань возвратился в крепость. Тут все было по-старому. Ветхие глиняные стены, крыши, крытые черепицей, с головами драконов и животных на коньках. Те же столбы с цветными флагами. Амбань глубоко задумался.

— Русская флотилия осталась на ночлег и утром уйдет, — доложили ему.

Глава десятая

АМУРСКИЙ СПЛАВ

С одной стороны, мы слышали и читали, что с приобретением Амура мы сделались обладателями великолепнейшей реки в мире… С другой стороны, напротив, раздавались уверения, что мы из Амура не можем извлечь ни малейшей пользы…[69]

Н. А. Добролюбов

Каждое утро Муравьев вставал в пять часов и садился за работу. Свежий воздух, меняющиеся пейзажи, девственная природа на берегах реки — все располагало к деятельности. Сплав был подчинен железным законам дисциплины. Казакевич следил, чтобы распорядок дня исполнялся неукоснительно. Чуть свет поднимались якоря, и караван судов трогался. Муравьев в своей каюте сидел за составлением рапортов, которые он, прибыв на устье реки, намеревался отправить в Петербург через Аян. Следовало отлично составить деловые бумаги.

Дежурный адъютант и секретарь неотлучно находились при губернаторе. Если требовался кто-нибудь из чиновников или офицеров, того немедленно вызывали в рупор, или сигналами, или посылалась лодка. На барже генерала часто бывают Казакевич, начальник канцелярии полковник Бибиков, Миша Корсаков, Сычевский, Свербеев.

Да, теперь было о чем писать в Петербург. Все предположения дипломатов о том, что по причине Амурского сплава возможен конфликт с Китаем, полетели прахом. Сплав благополучно прошел мимо Айгуна, и встречи с маньчжурскими чиновниками показали их полное расположение к России и русским. Они не только не сожалели, что идет флотилия к устью, но, напротив, с восторгом слушали рассказы Муравьева о том, что русские воюют с англичанами и что эта мощная сила будет защищать от них вход в реку.

…Но теперь все это позади. Сплав уже прошел Хинганские Щеки, где река зажата среди отвесных скал и течет как бы в огромном каменном коридоре. Дальше места пошли вольные, широкие. Где-то близко устье Уссури.

Муравьев непрерывно обсуждает со своими помощниками планы ведения войны, а также дела повседневные. Иногда на баржу вызывается инженер Мровинский. Он и капитан второго ранга Арбузов[70] по прибытии сплава в низовья будут отправлены с частью войск на Камчатку.

Мровинский чертит планы батарей, которые он построит в Петропавловске. Муравьев знает рельеф местности, он сам лазал когда-то по Сигнальной сопке и выбирал места для установки орудий и поэтому со знанием дела и с удовольствием вносит поправки.

…В перерывах между занятиями Муравьев выходит на палубу. Казак Маркешка сегодня стоит у руля.

— Ну как, Хабаров, скоро ли устье Уссури? — спрашивает у него губернатор.

— Однако, еще не скоро, ваше высокопревосходительство! — отвечает маленький казак.

— Нет, братец, теперь уж скоро. Теперь и до моря недалеко! По карте Азии видно, что прошли три четверти пути.

Муравьев добр, как посмотришь. А на сплаве у него большие строгости, и Маркешка держит язык за зубами. Лишний раз не пошутишь! Водку дают людям. Но и лупят!

Целыми днями на судах слышатся строгие окрики офицеров-унтеров. Этих унтеров Муравьев выкопал где-то, не в Петербурге ли? Привез их из гвардии для обучения забайкальских войск. С их помощью весь народ зажали как в тиски. Людям не всегда разрешают находиться на палубах, часто держат в трюмах. Маркешка не все время идет на генеральском баркасе. Он работает тут в очередь с другими своими товарищами. На отдых отправляется к себе, на этой барже места нет для спанья казаков. А на своей барже тоже строгости. Казалось, ведут не людей, а зверей или собак на травлю и выдерживают их, как на цепях. Вчера на одной из барж наказывали казака. Временами от всего этого Маркешку разбирает тоска, но он терпит.

Все в страхе, прикажи — каждый не пикнет, умрет за Муравьева. Все наготове к бою, и все подчиняются начальству с полной покорностью. А кто не подчиняется, того тут же пороть!

Люди работают, изнуряя себя, отдыхают молча, вскакивают по команде, не смеют даже товарищу пожаловаться, что жарко, что болят сбитые руки, так как на генеральской барже запрещается разговаривать.

Стирали, работали, ели, спали, ходили в гальюн, как теперь велено называть отхожее место, все делали быстро и без разговоров. Люди жили как огретые с раннего утра нагайкой. Иногда придет приказ на баржи — петь песни и плясать. И поют и пляшут по команде.

«Вот мурыжат народ!» — думает Маркешка.

По обе стороны генеральской баржи огромные острова — луга без конца и края. Лесов и гор не видно. Только временами во мгле, где-то далеко-далеко, открываются хребты, и там, конечно, леса, а здесь страна лугов и травы. Целыми днями суда идут вблизи травы, масса мошки кидается на человека, едва сойдешь на берег. Жар, духота. Вода идет на прибыль, острова топит. Местами и тальниковые леса стоят в воде, только вершины видны над водой. По всем признакам, места раздольные.

Справа над тальниковым лесом появился хребет. Он голубой, крутой и прозрачный. Вдруг острова окончились, и хребет выступил поближе. Под ним леса, а еще ниже — широчайший простор голубых вод. А по левому берегу вся река зеленая. Это затопленные луга стоят в воде. Густая трава в полтора роста человека колышется там вместе с волнами, и кажется, что вода зеленая. Все протоки, сбежавшись из-за островов, слились. Справа на берегу видны домишки туземного стойбища.

Муравьев велел приставать к левому берегу, чтобы зря не пугать население. Надо было узнать, что за место, как называется. Около домов видны люди, и даже удивительно, как смело себя ведут… Туда пошел на лодке Сычевский разузнавать все и знакомиться с населением.

Часть судов стала посередине реки, несколько барж — у правого берега. Одно за другим подходили и становились в разных местах на якорь отставшие суда.

А на берегу люди не разбегались, как до сих пор случалось повсюду, где проходил сплав.

Коней сводили пастись на острова.

Вот уже на лодках отправились косцы искать незатопленные места на возвышенностях — релках. Через некоторое время на лугах забелели их рубахи. Одни косят, другие сгребают свежую траву, накладывают ее в лодки. На баржи с лодок подают траву вилами.

— Хороша ли тут трава? — спрашивает губернатор у Алексея Бердышова, который сменил Маркешку, отправившегося на свою баржу.

— Трава тут быстро зреет, в дудки идет, — отвечает казак.

— Ну а что нового у вас, казаки?

— Всем довольны, ваше высокопревосходительство! — отвечает Алешка. Подумав несколько, он добавляет: — Пешков у нас песню сложил. — И, беззвучно усмехнувшись, Бердышов тряхнул головой.

— Что же это за песня? — спросил губернатор.

— Шибко хорошая песня, ваше высокопревосходительство.

— Ну спой мне ее.

— Я и никогда-то не пел, у меня голоса нет. Только складывать помогал Пешкову.

— Что это, Пешков, значит, у вас поэт?

— Это уж как вам угодно, Николай Николаевич! — ответил казак настороженно.

— Ну что же за слова?

Алешка хитро сощурился и почесал ухо. Он один, кажется, из всех товарищей не стеснялся разговаривать с губернатором, считал генерала своим старым знакомцем и уверен был, что тот зря не обидит.

— «Плыли по Амуру долгие версты, сбили у рук-ног персты, считаючи версты…» — сказал Алексей.

Теперь прищурился Муравьев. Кажется, песня критического содержания. Он решил, что надо будет послать к казакам адъютанта, пусть спишет эту песню, проверит, что этот Пешков сочинил, что за содержание. А если хороша, может быть, не запрещать ее, а, напротив, приказать, чтобы пели по всем судам! Народный подвиг должен быть изображен в народной песне. «Каковы герои! Среди них у меня и певцы, и поэты!»

Баржа губернатора пошла к правому берегу и стала там на якорь. Видно, как цветет жасмин над обрывом. С берега приехал Сычевский и сказал, что яблонь множество, целый лес из яблонь.

— Это Крым и Италия! — категорически заявил губернатор.

На обед к нему, как обычно, съехался весь штаб.

— Там, за островами, река Уссури, — значит, население уже гольды, хотя сами себя они так не называют, — сказал Сычевский.

Губернатор и офицеры, окружавшие его, стали смотреть туда, где было устье реки. Сегодня все устали. День был очень жаркий.

— Это стойбище называется Буриэ. Гольды говорят, что ждали русских.

— Так скоро конец пути, господа? — спросил Муравьев.

Еще солнце не садилось, когда к губернаторской барже подошла лодка. В ней сидел рослый молодой парень. Корсаков подошел к борту.

— Господа, он о чем-то спрашивает! — обратился Михаил Семенович к штабным офицерам.

Подошел Сычевский.

— Что тебе? — спросил он по-маньчжурски.

— Мне надо начальника русского сплава, — ответил туземец.

— Ты кто такой?

— Надо начальника отряда, — вдруг повторил гольд по-русски.

— Зачем тебе начальник отряда?

— У меня есть к нему письмо.

— Письмо? — изумился Сычевский. — Что за письмо? От кого?

— От капитана Невельского, — ответил гольд, внятно и точно произнося чин и фамилию.

Все переглянулись в изумлении.

— Поднимайся сюда, — сказал Сычевский.

Гольд спокойно поднялся на палубу. У него серьезное и сильное лицо, умные серые глаза, толстая коса, шляпа. На нем синий халат, расшитый по краям. Он достал из-под халата пакет и передал его Сычевскому.

На конверте написано: «Начальнику русского отряда, спускающегося по Амуру». Сычевский повертел письмо в руках и передал Корсакову. Тот пошел доложить губернатору.

— Как твое имя? — спросил Сычевский у гольда.

— Удога!

На палубе появился Муравьев. Невельской писал, что отправился навстречу сплаву и посылает вперед надежного и энергичного человека с письмом, чтобы он застал сплав на устье Уссури.

«Устье Уссури, — сообщалось далее, — важнейший стратегический пункт, ключ ко всему краю и в будущем может стать центром русских заселений. Устье Уссури поэтому непременно должно быть занято несколькими взводами казаков, о чем молю вас, Николай Николаевич! Это надо, непременно надо».

Далее он сообщал, что весной Бошняк на корабле «Николай» отправился из залива Императора Николая искать южные гавани и в лучших из них поставит два поста, что и сам отправится туда же на корабле «Байкал». Для того чтобы эти посты были подкреплены изнутри, также необходимо занятие устья Уссури. По реке Уссури до южных гаваней близко, от ее верховья есть туда тропы. Видимо, там нет больших горных перевалов, расстояние невелико. Гавани там не замерзают, и они составляют главную цель в деятельности экспедиции в этом краю.

Муравьев поморщился. Присылать такие письма, когда по высочайшему повелению приведен в действие план, подготовлявшийся генерал-губернатором в течение многих лет… Когда идет сплав…

«Требование это по меньшей мере странное! — подумал генерал. — Как может Невельской заявлять, что самое главное сейчас — южные гавани? О нет! Главная цель деятельности — снабжение Камчатки по Амуру, которая и есть главный наш порт на Восточном океане».

Муравьев, пребывавший в отличном состоянии духа, после того как флотилия прошла Айгун, впервые столкнулся с неприятным противодействием. Дерзость своего рода предлагать какую-то новую цель, тогда как он ведет к устью реки войска, артиллерию, тогда как все приведено в боевую готовность для защиты устья и поддержания Камчатки. Муравьев решил не придавать значения письму Невельского и, конечно, не оставлять поста на устье Уссури. Это никому не нужно, хотя бы даже и прав был Невельской.

Но вот что явился гольд, говорящий по-русски, — это важно. «Тут надо отдать должное Геннадию Ивановичу. Теперь понятно, почему мы впервые за все плавание увидели стойбище, население которого, завидев наш сплав, не разбежалось».

Гольд отвечал на вопросы ясно и держался с губернатором просто, с достоинством. Изредка, когда Муравьев говорил с окружающими, он с любопытством оглядывал офицеров.

— Ты долго ждал нас в этой деревне?

— Два дня…

— Как же ты доставил письмо?

— На оморочке!

— Спешил?

— Да, шибко торопился!

— Такая отвага и преданность, господа!

Оказалось, что Удога крещен, что он прежде знал Невельского, бывал у него в Петровском, что там служит брат Удоги. Все это гольд объяснил частично по-русски, а большей частью с помощью Сычевского. Он звал губернатора на берег.

— Мы редко съезжаем в деревни, — ответил губернатор. — При нашем приближении люди разбегаются.

— Тут люди тебя ждали, — отвечал гольд.

«Я награжу его, — подумал Муравьев. — Если Невельской доверил этому гольду такой важнейший документ, значит, он заслужил его доверие!» Муравьев убеждался, что тут начинается сфера влияния Амурской экспедиции.

— Им известно было о сплаве! — воскликнул губернатор. — Русских никто не страшится! Нас ждали!

У Муравьева был глаз на людей. Много было случаев, когда дельных людей он быстро переманивал к себе на службу. Так произошло с Завойко. Этот гольд, конечно, не Завойко, масштабы иные, но Муравьев живо сообразил, что при всей незначительности своего положения сейчас гольд может стать очень значительной фигурой в будущем и оказать Муравьеву неоценимые услуги. Он умен, есть вид, рост, лицо европейца! Муравьев всегда желал иметь в простом народе своих людей. Такие люди были у него и в Иркутске, и в Забайкалье, и на Шилке, например Карп Бердышов. И здесь на сплаве — Алексей и Маркешка Хабаров. Конечно, такие же люди, свои, надежные, должны быть у губернатора среди туземцев.

Удога смотрел с любопытством и все запоминал. Люди, которых он встретил сейчас во главе с Муравьевым, были для него свои, долгожданные. В них он всегда верил, их ждал и он, и его близкие и знакомые. Поэтому он и чувствовал себя с ними совершенно свободно, как с братьями, с которыми был лишь разлучен.

— А ты не из этой деревни? — спросил у него Муравьев.

— Нет, я сверху. Моя деревня называется Бельго. Теперь я поеду домой.

Сычевский объяснил гольду, что губернатор доволен им, благодарит за доставку письма и что им для сплава нужны проводники, глубины реки неизвестны, а баржи можно вести только по глубоким местам, и поэтому губернатор просит Удогу быть проводником и помочь провести сплав.

Удога был тронут. Он сказал, что согласен. Ему дали кошелек с серебряными рублями.

— Мне не надо, я не за деньги сюда ехал, — ответил Удога.

Муравьев заметил, что это человек с большим достоинством. Офицеры были удивлены. Всяких по дороге видели, но такого в первый раз. Все туземцы, с которыми приходилось встречаться, торгашили и рады были любой подачке.

«Видно, Невельской воспитывает их тут на свой лад, — иронически подумал Муравьев. — Где-то Геннадий Иванович и гольдов подыскал по себе».

— Хорошо, — сказал губернатор, кладя руку на плечо гольду. — Если ты не хочешь брать серебро, то я награжу тебя по-другому. А кошелек все-таки прими, это тебе плата за работу. Мы даром проводников не берем. Такой у нас закон. А как живет Невельской? — спросил губернатор.

— У него продуктов мало, он голодный, и маленькая девка у него болеет, и баба тоже болеет.

— Так о сплаве знают в деревнях у вас?

— Все знают. Все люди знают, что идет Муравьев.

Губернатор был польщен. Он твердо решил наградить Удогу. Кивком он показал, что беседа окончена.

Гольда послали обедать на баржу к казакам. Сычевский поехал с ним.

— Это Муравьев? — спросил гольд у Сычевского.

— Ты знаешь Муравьева?

— Да, слыхал, Геннадий Иванович говорил.

— Ты говорил с Муравьевым, — торжественно сказал Сычевский.

Гольд помолчал, потом спросил:

— Муравьев генерал?

— Генерал!

Гольд кивнул.

— А ты знал, почему надо было доставить письмо? Почему ты здесь нас ждал?

— Я ждал здесь потому, что тут нужно оставить ваш отряд. Оставит Муравьев тут людей или нет? Ты скажи ему, что я бы лучше остался тут с вашим отрядом, а вам нашел бы других проводников. Я был бы тут нужней.

Гольд стал рассказывать, почему надо оставить здесь отряд, и сетовал, что сразу не сказал об этом губернатору, при встрече. Потом он сказал, что ему уже несколько дней назад известно было, что сплав благополучно прошел мимо Айгуна.

— Кто же тебе сказал об этом? — спросил Сычевский, изумляясь, как могли прийти об этом сведения раньше сплава. Видно, тут какой-то туземный телеграф.

— Мне сказали об этом маньчжурские торгаши, которые проплывали на лодке.

— А что говорят о нас маньчжуры?

— Они говорят, что вы дали в Айгуне взятку, мешок с серебром, и амбань за это пропустил вас.

Гольд хотел добавить, что маньчжуры утверждают, будто русские вообще всех подкупают и всем дают серебро, но смолчал, так как не хотел обидеть Сычевского, который только что вручил ему кошелек с серебром. А то будет походить на айгунского амбаня, будто Удога такой же, как он.

Эти маньчжуры пронюхали, что Удога ждет русских и хочет им что-то передать, и стали допрашивать его. Удога ничего не сказал. А когда они пытались его схватить, он раскидал маньчжуров и еще пригрозил им ножом. Потом пришлось убираться. Удога жил два дня на протоке у дяди, скрываясь. Никто не выдал.

Лодка подошла к барже. Сычевский велел казакам накормить гольда, вымыть и дать ему форму.

— А потом доставьте его ко мне…

— Это ты? — сказал Удога, увидя Алексея Бердышова. Гольд даже не особенно удивился. Правда, он очень давно встречал этого русского. Но так естественно было, что тот пришел сюда.

Алексей не любил распространяться о своих таежных походах и поэтому не подал виду, что обрадовался. Но гольд занимал его. С безразличным видом, но с тайным любопытством Алексей как бы нехотя с ним поговорил.

— А как вы по Амуру проехали мимо Айгуна? — спросил Удога у Бердышова, желая знать все доподлинно. Он не верил, что дело решило серебро. — Ведь там город и крепость, и они говорили, что русских не пустят.

— Они увидели пароход, за ним — сто барж и лодок. А мы, знаешь, все шлюпки еще спустили, чтобы больше было.

Гольд задумался. Он был рад. Исконные враги его струсили. Теперь им конец. Самые светлые надежды Удоги ожили.

Никогда и никто так не кормил Удогу, как на этой барже. Его угостили мясом и очень вкусными щами и кашей с маслом, дали чарку водки перед этим, а после обеда — чай с сахаром. Накормили как раз тем, что Удога особенно любил, бывая в Петровском. Все сразу дали. Потом выдали белье и форму. Удога знал, что перед тем, как надевать белье, надо вымыться.

На одной из барж — баня. Удога съездил туда.

…Когда капитан приехал в Бельго, он очень просил скорее доставить это письмо. Удога обещал дойти до Уссури за три дня, если будет хорошая погода. Так быстро еще никто и никогда не проходил такое большое расстояние вверх по реке. Но ведь и гребца такого сильного, как Удога, нигде нет.

А Невельской с Чумбокой и с алеутом Ванькой шли гораздо медленней. Кроме того, капитан хотел задержаться на устье Хунгари, чтобы дождаться известий с моря из залива Хади, где люди зимой голодали и умирали.

Удога знал, что надо постараться: если Муравьев получит письмо, то оставит пост на Уссури, и тогда уж никогда больше маньчжуры не будут хозяйничать в низовьях реки и грабить и насиловать.

Как он спешил! Как горело все тело, как болели руки! Он не спал, шел день и ночь. Явился в деревню близ устья и узнал, что сплава еще не было. Лег спать в доме у знакомых. Вдруг его разбудили. Над ухом раздался тревожный голос: «Торговцы!» Только теперь можно быть спокойным.

На рассвете, солнце еще не вставало, Удогу вызвали к генералу. Едва гольд поднялся на палубу, как навстречу ему вышел Сычевский и сказал, что генерал решил съехать на берег. Удогу провели в каюту и посадили за стол с генералом и его офицерами. Муравьев заметил, что в форме гольд выглядит сущим красавцем.

Подали завтрак. Взошло солнце, когда генерал с Удогой, Сычевским, двумя офицерами и казаками съехал на берег. Губернатор разговаривал со стариками. Он убеждался, что русских в самом деле ждали и не только не боялись, но видели в них избавителей от гнета и террора маньчжуров!

Удога хвалил место, рассказывал, что отсюда путь и по Уссури, и по Амуру, и по Сунгари. Здесь бывают все торговцы, и Невельской обещал присылать сюда товары для размена с маньчжурами, только обещал охранить от них население.

«Сумасшедший Невельской! — думал Муравьев. — Ему уже мерещится, что здесь будет центр управления краем. Но с гольдом я поступил смелей его!»

Муравьев поднялся на утес. Вид вокруг великолепный. Река необычайной ширины, слева за ней — хребет, вдали — луга и острова. Губернатор стоял скрестив руки, потом посмотрел в трубу на устье Уссури. Место в самом деле отличное. «Как знать, может быть, со временем…» Губернатор спустился с утеса, сел в лодку, вернулся на баржу и приказал каравану отваливать. Пароход загудел…

Удога был удивлен, почему не оставлен пост. Он думал, что сегодня Муравьев съезжает на берег, чтобы выбрать место, где поставить палатки и пушку.

Невельской с горстью голодных людей все время занимает новые места, везде защищает людей. А важный, богатый генерал с большим войском, даже с огромным, со множеством пушек… И войско у него сытое, и в Айгуне их сразу пропустили, А он ничего не сделал. Удога объяснял губернатору, что по Уссури удобный путь к морю, что Невельскому нужны заливы, где вода не замерзает, чтобы зимой могли заходить корабли, Невельской про это расспрашивает, он восторгался и целовал Удогу, когда тот рассказывал про южные заливы.

Поэтому Удога немного сумрачен, хотя и очень рад, что на нем форма.

«На Хунгари, наверно, Муравьев поставит пост», — думает он.

— Алешка, — обратился гольд к Бердышову, — а ты помнишь, как на Мылке заезжал к купцу? Тот купец теперь еще жив.

Сычевский услыхал, о чем говорит гольд с казаком.

— Откуда ты его знаешь? — строго спросил он, внезапно подходя.

— Встречались, ваше высокоблагородие, — ответил Бердышов и, подумав, добавил нехотя: — Я еще его отца знал.

Казаки стыдились того, что бывали здесь, и скрывали это. Они привыкли, что за все преследуют и наказывают.

…На берегу видно стойбище. Суда проходят вблизи. Но и тут никто не разбегается. Подъезжают туземцы на лодках. Привозят рыбу, икру в туесах, ягоду и передают на баркас. За это их приходится одаривать материей, крупой и разными железными вещами.

«Мы вступаем в край, как бы принадлежащий России, — думает Муравьев. — Значит, близко озеро Кизи».

— Близко ли озеро Кизи? — спросил он у гольда.

— Да, близко! — ответил Удога.

— Сколько ж?

— Десять дней плыть.

— Не может быть!

— Так! — сказал Удога.

На этот раз гольду никто не хотел верить. Он, — видимо, предполагал, что тяжелые баржи идут очень медленно, или не понял вопроса.

Алексей, видя, как господа волнуются и как им скорее хочется в Кизи, решил их успокоить.

— У них, однако, что ни озеро, то Кизи, — сказал он, кивая на гольда. — Так что толком у них не узнаешь.

…А вода все прибывала, она уже затопила острова, залилась в луга, и Амур разлился сплошным морем до очень далеких гор. И волны плещут в зеленой траве, и кажется, что это не Амур, а само море. Конечно, тут уж где-то близко и устье, чувствуется по могуществу реки, по расступающимся берегам, по силе течения.

Глава одиннадцатая

ПЛЫВУЩАЯ ГУБЕРНИЯ

На континенте от Лиссабона до Москвы и Казани, и, пожалуй, хоть до Амура, обычаи, в сущности, одни и те же у всех образованных сословий.[71]

Н. Чернышевский

Петр Васильевич Казакевич помещался на отдельной барже. При нем походная канцелярия. Здесь главный штаб управления сплавом. Начальники всех воинских частей обязаны представлять сюда рапорт о каждом происшедшем случае. Если никаких случаев не произошло, рапорт также должен быть представлен о том, что ничего не случилось. Поэтому утром, перед отвалом, а иногда после того, как караван уже пошел, офицеры то и дело подъезжают на лодках к барже, поднимаются по трапику в канцелярию Петра Васильевича, рапортуют и получают распоряжения. Здесь же происходят совещания, тут же Петр Васильевич устраивает «распеканции».

Каждую ночь сплав стоит на якорях. Каждый вечер выясняется, что штормы и мели нанесли ущерб судам. Заболевают люди. Происходят встречи с местным населением. Суда требуют ремонта, скот и лошади — фуража, люди — продовольствия. По всем статьям походной жизни есть соответствующие начальники. Если вопросы сложны, они являются к Петру Васильевичу.

Караван судов — это плывущий город, вернее целые улицы двигающихся по воде учреждений и казарм. Служба на них идет как следует, происходят наказания, раздаются награды, похвалы, отдаются распоряжения.

Самого Муравьева зря не беспокоят. Но у губернатора есть приемные часы. Это те же утренние часы, что и в Иркутске. Для решения важных дел Казакевич отправляется к самому губернатору. Если происходит какое-то недоразумение или спор между военными чиновниками и Казакевич не в силах его разрешить или бывает событие мелкое, но приятное для генерала, то заинтересованным лицам разрешается явиться к генералу. Считается, что Муравьев очень доступен, прост, обходителен, что он настоящий демократ. Но не каждый получает сюда доступ, особенно после Айгуна, где все важнейшие дипломатические вопросы генерал разрешил с таким блеском.

Если предстоит важное событие, как, например, встреча с маньчжурскими чиновниками, весь штаб приглашается к губернатору, и он идет на своей барже или на катере, окруженный свитой в мундирах и эполетах.

Сегодня утром опять был Мровинский с исправленными планами крепостей Камчатки.

— Да, я был там, и, по-моему, надо так! — говорил генерал.

— Так я и сделал, — отвечал инженер.

С Мровинским толстый, низкого роста капитан Арбузов. Уехали будущие камчадалы, и явился с очередным докладом Казакевич.

— Сорок пятая баржа потерпела крушение, — доложил он губернатору. — Мы вынуждены оставить ее на починку. Она отстанет.

— Что с ней?

— Ударило плавучим деревом, и теперь придется исправлять.

— Оставьте при ней мастеров и надежную охрану. Не стоять же из-за нее всем!

— Капитан Матохин просит дать ему на эту баржу нашего гольда. А то он боится, что, оставшись один, на мель опять сядет. А гольд знает фарватер.

Муравьев знал сорок пятую баржу и ее начальника капитана Матохина. Баржа эта с тяжелым грузом, с артиллерийскими орудиями. Жаль отпускать Муравьеву расторопного гольда, который отлично вел караван. Впрочем, теперь на сплаве не один Удога. В деревнях взяты и другие проводники-туземцы.

— Хорошо, возьмите гольда, — сказал губернатор.

Подошла лодка. На палубу поднялся человек в клеенчатом дождевике и в сапогах, в черном картузе без всяких кокард, бритый и седой, моложавый на вид.

— Можно ли к вам, Николай Николаевич? — спросил он.

— Милости прошу, Петр Алексеевич, рад дорогому гостю.

Петр Алексеевич Кузнецов — совладелец известной иркутской фирмы «Кузнецов и сыновья». Он отправился с Амурским сплавом на собственной барже, которая представляла собой магазин со всевозможными припасами и товарами. Петр Алексеевич вел бойкую торговлю, скупал соболей. Изредка он заезжал к Муравьеву, радуя того своими рассказами. «На берегах великой реки началась русская торговля! — думал Николай Николаевич. — Развивается частное предпринимательство!»

Губернатор принимал сегодня посетителей, сидя на складном стуле у складного, но прочного столика на корме своей баржи, под легким парусиновым тентом…

— Николай Николаевич, маленькое прошеньице, — любезно говорил купец. — Сорок пятая баржа отстает от каравана. А здесь, говорят, много мелких деревенек гольдских. Полный расчет и мне задержаться! Не сделаете ли божескую милость, не дозволите ли?

— Пожалуйста, Петр Алексеевич. Рад вам служить. Охрана на барже надежная.

— Премного благодарен… Да вот Петр Васильевич рассказывал мне, что есть у вас необыкновенный проводник — гольд здешний. Не дозволите ли вы мне его услугами воспользоваться? Право, кажется мне, что, найди я человека, который знает здешние места, соболя потекли бы ко мне сотнями. А то мы часто теряемся в сношениях со здешними туземцами. Как без языка.

— Да, этот гольд Удога знает немного по-русски. На ваше счастье, он остается лоцманом при сорок пятой барже, так вы сможете воспользоваться его услугами.

— Вот и отлично! Пока баржа будет починяться, мы вокруг поездим с ним.

— Обойдитесь с ним ласково. Эти люди для нас с вами, Петр Алексеевич, неоценимые помощники!

— Непременно, Николай Николаевич. С превеликой благодарностью.

— Только каждый раз, — заметил Казакевич, с которым Кузнецов, видимо, уже переговорил предварительно, — когда пойдете в лодке или отстанете от баркаса, извещайте капитана Матохина, чтобы он знал. Вы тоже в экспедиции, и мы отвечаем за вас.

Муравьев уже знал, что и у Кузнецова, и у другого торговца, который шел при сплаве с двумя своими баркасами, за последние дни, как говорится, глаза разбежались. Пошли места соболиные, леса на берегах. Купцы, кажется, готовы всех снабдить тут товарами. Правда, товар у них добрый. Петр Васильевич сам проверял, чтобы не было взято ни завали, ни гнили.

— Что ж, благодетельствуйте местное население. Наша подмога будет. Не надо ли еще вам особой охраны?

— Что вы, Николай Николаевич. У меня ведь молодцы, у всех ружья, пистолеты. Да и баржа с солдатами рядом будет.

Купец уехал на лодке к себе домой, в магазин. Сычевский приказал доставить Удогу к губернатору.

— Я даю тебе важное поручение, — сказал гольду Муравьев. — Одна из наших барж получила пробоину и чуть не затонула. Мы ждать не можем. А баржа отстанет, пока не будет исправлена. Сможешь ли ты постараться для меня и в безопасности провести эту баржу вниз по реке и догнать нас как можно скорее?

— Да, — ответил Удога.

— Собирайся, и с богом!

Удога объяснил, что Амур тут разбивается между островов на рукава и что он знает короткий путь и быстро проведет по нему баржу. Оказалось, что Кузнецов уже познакомился с Удогой.

На другой день погода хмурилась. Стало холоднее. Местность снова изменилась. Хребты, подернутые туманом, все выше поднимались над левым поемным берегом. Подъезжали гольды на лодках. Некоторые из них знали русские слова.

— Хороший признак, — заметил губернатор.

К обеду почти весь штаб в сборе у генерала.

— А где же Александр Степанович и Софья Климентьевна? Я их давно не вижу!

— Александр Степанович и Софья Климентьевна приглашены и будут, — отвечал Казакевич.

— Хотя бы супругу отпускал! — воскликнул вертлявый маленький и смуглый Бибиков.

— Кизи близко, господа! — уверенно говорил Казакевич.

В салоне губернатор рассматривал карту.

— А где же устье Горюна? — спрашивал его Бибиков.

— Видимо, мы прошли его за островами! — сказал Казакевич.

— Ваш гольд что-то путает, ваше превосходительство, — говорил Бибиков.

— У меня проводники казаки, так один из них подтверждает, что не только устье Горюна, но даже Мылки не прошли. Он бывал тут. Уверяет, что озер Кизи много, — заметил губернатор.

— Но каков Невельской! — говорил Бибиков. — Даже не потрудился офицера выслать навстречу. Подходим к Кизи, а он хотя бы озаботился встретить нас.

— Неужели европейские карты неверны? — раздавались голоса.

Река топила не только луговины на островах, но и возвышенности, на которых местами виднелся черный хвойный лес. Несло множество кустов и деревьев по воде. К губернаторской барже подошел пароход. На кожухах его колес стояли матросы с шестами, отталкивали плывущие деревья, которые могли изломать лопасти.

На капитанском мостике — невысокий офицер. Рядом — молодая темно-русая смуглая дама, тонкая и стройная, в клеенчатом плаще.

Это капитан парохода Александр Степанович Сгибнев и его супруга Софья Климентьевна, первая русская женщина, совершающая путешествие по Амуру.

Сгибневы спустились на палубу и перешли на баржу.

— Редкие гости! Милости просим! — встретил их Муравьев.

— Ах, Александр Степанович! Если вы презираете штабных, то могли бы Софью Климентьевну отпускать для украшения нашего общества! — воскликнул Бибиков.

— Нам некогда! — любезно ответила Сгибнева.

Подали закуску… Обед начался.

Сгибнев рассказывал, как трудно производить сегодня промеры. Подошел дежурный офицер и доложил, что впереди видны два судна, видимо маньчжурские.

— Ну вот, господа, а нам доказывают, что маньчжуры не спускаются в низовья и тут никакого влияния не существует, — раздались голоса, когда губернатор вышел со свитой на палубу.

— Но что-то оснастка не маньчжурская, — заметил Казакевич.

Офицеры стали смотреть в трубы.

— Господа! Да это наши суда! — вдруг воскликнул Петр Васильевич. — Это же сорок пятая, которая вчера отстала. И магазин Петра Алексеевича.

— Довольно странно, — заметил Сычевский. — Как они могли очутиться впереди, когда вчера еще сорок пятая отстала и ей посылали людей на помощь.

— А ну, — заявил Муравьев, — Александр Степанович, прикажите, чтобы «Аргунь» взяла нас.

Шлепая плицами по воде, пароход развернулся и взял на буксир генеральскую баржу. Пароход прибавил ходу и пошел к судам, черневшим у дальнего конца острова.

— Эй, на барже! — крикнул в рупор капитан.

— Николай Николаевич! Петр Васильевич! — появился на корме высокий Кузнецов. Рядом с ним капитан Махотин и казачий урядник.

— На барже все благополучно, больных нет, — прокричал в рупор усатый капитан. — Пробоина заделана, груз спасен.

— Вот видите, как мы вас перегнали! — весело говорил Кузнецов и сошел по веревочному трапу в лодку. Вскоре он поднялся на палубу генеральского баркаса.

— Недаром, недаром, господа, взяли мы с собой гольда, — говорил довольный купец. — Он нашел краткий путь между островов.

Подул ветер. Баркас начало раскачивать, как на море. Слуги пытались разлить суп, но он расплескался по скатерти и по мундирам штабных офицеров. Вдруг ветер яростно засвистел в снастях. Все выскочили из-за стола. Казаки забегали по палубе, и Алешка Бердышов, не стесняясь присутствия губернатора со свитой, яростно ругался. Сгибнев, ловко перепрыгнув на пароход, дал полный вперед, держа баркас генерала на буксире.

Новый шквал налетел со страшной силой. Канат лопнул, и генеральский баркас понесло. На глазах у губернатора несколько барж выбросило на огромную отмель. Ближняя из них легла так, что палуба ее составляла с отмелью угол в сорок пять градусов.

«Боже, какой ужас! Это настоящее бедствие!» — подумал Муравьев, стараясь сохранить спокойствие.

— Куда ты, куда ты, распроязвило бы тебя в душу… — кричал Бердышов на товарищей.

Глаза у него горели, как у коршуна. Он сам схватил рулевое колесо. Казаки по приказанию Казакевича сели за огромные весла и стали налегать на них. Все офицеры помогали подымать парус. Баржа пошла против ветра, галсами, но ее било на волнах так, что вся посуда полетела со стола в салоне и повар, как пьяный, бежал туда, держась за поручни.

Быстро подошел пароход, снова отдали и закрепили конец. Пароход повел баржу генерала за остров.

Появилась низкая туча и, заволакивая все небо, пошла над рекой. Лохматые пряди ее свисали, казалось, к самым волнам. Ветер бил порывами, и десятки барж несло к острову. Люди боролись как могли… В течение получаса весь огромный караван судов был разметан по реке. Некоторые баржи, выброшенные на мель, захлестывало огромными волнами.

К вечеру стихло. К губернаторской барже потянулись лодки с рапортами и докладами. Оказалось, что человеческих жертв нет и ни одна баржа не потоплена. Но более десяти выброшены на берег, многие получили пробоины, часть грузов подмочена, все надо выгружать, сушить. Муравьев был в отчаянии. Придется стоять здесь несколько дней и приводить все в порядок.

— Вижу вельбот под парусами! — доложил дежурный офицер.

День был ясный, солнечный, сегодня река голубая, а берега ее ярко-зелены, все вокруг тихо, спокойно и величественно. Иногда налетает легкий ветер, и по реке идут волны, начинаются белые барашки. Сплав все еще стоит и залечивает раны.

На вельботе шел русский морской офицер в полной форме.

— Ну вот и посланец Геннадия Ивановича! — сказал Муравьев своим спутникам, которые сегодня опять все, кроме Сгибневых, на генеральской барже.

— Откуда вы? Из Кизи? — крикнул губернатор.

— Да, ваше превосходительство, можно сказать, из Кизи, — отвечал офицер.

Коренастый, чернобровый, смуглый, он почти вбежал по трапу на палубу и представился губернатору.

— Мичман Разградский! Явился… Честь имею. — У него сильный украинский выговор. Муравьев знал, что он из простых, из штурманов. Теперь мичман. — Ваше превосходительство, вам письмо от Геннадия Ивановича Невельского.

— А где Невельской?

— Да его нет.

— Как нет?

— Они ушли!

— Куда ушли?

Разградский сразу не говорил, новости важные. Вообще, какие бы штабы и генералы ни являлись, но важней того, что тут сделано, не сделаешь.

— Его высокоблагородие Геннадий Иванович Невельской отбыли в Кизи.

— Сколько же осталось до Кизи? — с нетерпением спросил Муравьев.

— Точно неизвестно, ваше превосходительство, — отвечал мичман медлительно. — Но, по приблизительным расчетам, никак не менее… — Он замялся, как бы желая подобрать цифру поточнее.

— Не менее пятидесяти? Ста?

— Да нет, ваше превосходительство, — спокойно отвечал Разградский. — Не менее пятисот верст до Кизи!

Губернатор невольно посмотрел на своих спутников, и Разградский заметил на их лицах разочарование.

«Ну уж я в том не могу вам помочь, что Амур длиннее, чем вам того хотелось бы, — подумал Разградский. — А вы должны быть благодарны, что вас выехали встречать так далеко, а не за пятьдесят верст, как вам кажется. Но то дело не мое, и не я эту реку вытягивал».

Несколько недовольный таким приемом, Разградский, который от Невельского уже наслышался, какие нелепые претензии часто предъявляет к Амурской экспедиции начальство, добавил:

— Да от Кизи до моря тоже еще порядочно, ваше превосходительство…

И Муравьеву, и его спутникам плавание осточертело.

— Да где же тогда Геннадий Иванович? Зачем он ушел в такую даль?

— Он шел встречать вас, ваше превосходительство, и остановился неподалеку отсюда на устье реки Хунгари и ждал, но был вызван нарочным обратно в Де-Кастри, куда из Японии пришла шхуна «Восток» с известием от адмирала Путятина о том, что произошел разрыв с западными державами и началась война.

— Разве у вас неизвестно?

— Никак нет.

— Где же адмирал Путятин?

— Да надо полагать, что зашел в Императорскую гавань.

— Слава богу!

Посыпались расспросы. Тут уж начались совсем другие разговоры. Почувствовалась близость океана. Офицер привез известия о Японской экспедиции, отрывочные, правда. Да, хотя до Кизи и пятьсот верст, но донеслось дыхание иного, широкого мира.

Муравьев стал читать письмо. Невельской писал, что очень ждал, но уходит встречать эскадру и готовиться на устьях к военным действиям, просит занять устье Хунгари постом, благодарил, в надежде, что устье Уссури занято.

«Ему легко, — думал Муравьев, — оставить посты! А у меня на хвосте висит Нессельроде и сует палки в колеса! Он Кизи и Де-Кастри не позволял занимать, не то что Уссури!»

Невельской объяснял, что устье Хунгари необходимо для поддержания связи с Императорской гаванью, где зимовка оказалась в очень тяжелых условиях. Писал, что Разградский сообщит некоторые подробности. Муравьев приосанился.

— Ну что ж, господа, вперед! — сказал он.

По каравану был отдан приказ отваливать.

— Пятьсот верст — это, пожалуй, десять суток ходу, — заметил Муравьев.

— В пять дней дойдем, — отвечал Разградский. — Начиная от устья Хунгари у нас всюду приготовлены проводники. Так что кое-где сможем идти ночью.

— Горунга, — сказал мичман своему спутнику-гольду, — поезжай в Торгон, скажи Бомбе и Кирбе — пусть живо сюда едут. Скажи, Муравьев пришел и надо скорее проводников.

Муравьев видел: Разградский чувствует себя тут совершенно как рыба в воде. Кузнецов, присутствовавший при этом разговоре, попросил разрешения отправиться вместе с гольдом на своей лодке в Торгон и торговать там, пока проводники будут собираться.

Баржа за баржей поднимали якоря и шли.

— Осмелюсь сказать, ваше превосходительство, что Геннадий Иванович просил беспременно пост оставить на устье Хунгари, где вы завтра будете. С той реки путь в залив Императора Николая. Где нынче зимовали…

— Нет, пост на Хунгари я поставить не могу!

— Осмелюсь сказать, ваше превосходительство, что, ей-богу, пост необходим.

Своим упрямством Разградский сильно раздражал Муравьева. Муравьев чувствовал, что в Хади что-то случилось. Он не желал говорить об этом при штабных среди которых есть и прохвосты, и шпионы. Когда весь караван пошел и все разъехались по баржам, Муравьев позвал Разградского в каюту и спросил, что произошло в Хади.

Разградский, чтобы прежде времени не чернить дела, сказал, что есть сведения, что там смертность.

Муравьев пришел в сильное раздражение.

— Как это могло случиться? Сколько умерло?

— Про то я не могу знать, ваше превосходительство! Капитан Невельской доложит точно, но и у него нет сейчас сведений.

— Молчать! — закричал губернатор. — Отвечать ясно! Вам поручено было доставить продовольствие? Я вас в порошок изотру!

— На то ваша воля, ваше превосходительство, — спокойно отвечал Разградский, глядя недобро.

«Штурмана бывшие! Из грязи в князи — и зазнался! Что же смотрел Невельской?»

— Прошу вас изложить мне все! Как вам это стало известно… Все с самого начала.

Удога думает, что бесстрашные и свирепые маньчжуры недаром пропустили такой великий караван. От гудков парохода, говорят, весь город разбежался.

— Верно, Алешка, ты говорил когда-то, что полон Амур придет народа.

— Да, вот и тряхнули маньчжуров! — отвечал Бердышов.

Вечером казаки вспоминали, как проходили Айгун. Ко многому они там присмотрелись. До сих пор предполагали, что маньчжуры могущественны. Все привыкли к тому, что они злобны и надменны. А в Айгуне присмотрелись к их жизни, оказалось, что там гниль, беднота. Казаки заметили, что китайцы маньчжуров не любят.

— Как же, начальство!

— Я вам это и прежде говорил, а мне никто не верил, — замечал Маркешка.

— Мы верили! Да вот довелось и самим посмотреть! — сказал Пешков. Он последнее время невесел.

Ему никто не ответил. С тех пор как его песню генерал потребовал к себе, казачьи офицеры и урядники настрого запретили ее петь и самому Пешкову грозили разбить всю морду, если он затеет еще что-либо подобное.

— Ты весь пеший батальон срамишь! И родную станицу нашу позоришь! Как тебе не стыдно! — корил его Скобельцын.

Ждали неприятностей и обдумывали, как лучше их избежать. «Песни складывал и попался! Однако не тюрьма ли за это?» — потихоньку говорили между собой казаки, не знавшие прежде Пешкова. Теперь едва Пешков открывал рот, как все умолкали.

— Если маньчжура разбили, то с англичанкой и делать нечего! — заметил урядник Скобельцын, двоюродный брат станичного атамана в Усть-Стрелке.

— Ну-у! Много ли их! — подтвердил русый пожилой казак Балябин с хитрым, улыбающимся лицом в рябинах.

— У них машины! — возразил Маркешка.

— Кто это сказал? — строго заметил Скобельцын. — Что значит машина? Вот русская сила! — похлопывал он по шашке. — Да еще кулак и штык! Разобьем!

— Расплющим! — подтвердил подвыпивший Алексей Бердышов.

Общее хвастовство и на него подействовало. Пешков молчал угрюмо.

Удога заметил: устье Хунгари прошли не задерживаясь.

Оттуда пришли лодки под парусами. Депутация хунгарских стариков разыскала и догнала баржу генерала. Муравьев принял гольдов и разговаривал ласково, но не останавливая баржи. Старики привезли подарки — рыбу — и просили оставить пост на Хунгари, уверяли, что русским выгодно тут жить, удобно возить грузы на море по речкам.

— Если бы у нас жили русские, то мы получали бы за работу муку, — говорили они, — и маньчжуры нас не трогали бы, мы не платили бы им. Ведь они боятся теперь притеснять гиляков.

«Не Невельской ли подучил гольдов? Это он добивается занять все устья рек».

— Осмелюсь, ваше превосходительство, — заговорил Разградский, присутствовавший тут же, — что пост необходим… и еще не поздно…

Стариков отдарили и отпустили. Между прочим, и они помянули, что в Хади перемерло много народу. Муравьев чувствовал, что там произошло что-то очень неладное.

«Интриги тут развели!» — с возмущением думал Муравьев, когда Разградский пытался винить Буссэ…

Муравьев втайне озабочен. Могут раздуть, скомпрометировать все. Дойдет до врагов, до Нессельроде!

А суда все идут и идут. Ночью по-прежнему стоят на якорях. Вот уж и видна деревня Бельго. Губернатор со свитой и с Удогой перешел на катер. Удога увидел своих сородичей. Дедушка Падека стоял с маленькой Ангой, дочерью Удоги. Она узнала отца. Муравьев уже знал, что несколько лет назад была оспа, что мать и жена Удоги умерли, а сам он переселился сюда, основал здесь новое стойбище.

Суда стали приставать к берегу. Муравьев со свитой сошел на пески. Старики поднесли ему лосиное мясо, шкурки соболей, берестяные туеса с икрой. Муравьев пошел с Удогой посмотреть, как он живет. Генерал подарил маленькой Анге серебряную ложку, вилку и ножик, ожерелье и сережки. Он брал ее на руки. Он целовал гольдских детей, ходил из дома в дом.

— Вот и пришли русские! — говорил Удога своим сородичам. — Свершилось то, чего ждали наши старики! Теперь маньчжуры не посмеют нас обижать.

Толпа сияющих, восторженных гольдов повсюду ходила за губернатором. Повар с подошедшей губернаторской баржи выбросил консервные банки. Гольды живо подобрали их.

— Серебро? — удивлялись они. — Серебра много!

Когда Муравьев, стоя на отмели и любуясь восторженной толпой, хвалившей богатство и силу русских, собрался было уж прощаться и обвел взором рогатые крыши фанзушек и лес могучих лип и ясеней на возвышенном берегу, вдруг из толпы выступил и подошел к нему подслеповатый сутулый китаец. Удога был неприятно поражен. Неужели хитрый купец Гао Цзо что-то придумал? Невельской когда-то пригрозил его повесить, если он будет издеваться над гольдами. С тех пор Гао стал осторожней. Но он опять опутывает всех долгами.

Гао Цзо кинулся в ноги губернатору. Двое взрослых его сыновей также пали ниц. Они выложили перед Муравьевым свои подарки — отрезы шелка. По приказанию Гао Цзо, который, чуть приподнявшись, искоса подал взором знак, из толпы вышли двое молодых гольдов и преподнесли Муравьеву двух огромных осетров, только что выловленных. По приказанию Муравьева Сычевский спросил Гао Цзо по-китайски, что ему надо.

Гольды замерли.

Гао Цзо поднял лицо. Чуть приоткрылись его черные лукавые глаза. Они еще были молоды, очень молоды. Гао Цзо все знал: и те споры, которые шли об этих землях, и те порядки, которые хотел ввести тут капитан Невельской. Но сейчас, когда пришли высшие русские власти, он живо догадался и еще кое о чем.

— Я прошу позволить мне торговать на этой русской земле, — говорил Гао Цзо, показывая пальцем на песок.

Это было очень приятно для Муравьева. Купец называл эту землю русской и просил у него позволения торговать тут. И это перед лицом гольдов сказано подданным богдыхана. Он выражал полное уважение, признание и покорность. Лучшего нельзя желать. Муравьев приказал передать купцу, что разрешает ему беспошлинно торговать на этой русской земле и жить тут. И добавил на всякий случай, зная, что тут может быть подвох:

— Но чтобы торговал честно и никого не обманывал! Слышишь?

— Да, да! — кивал Гао Цзо.

— А то я слышал, что иногда купцы обижают здесь население. Об этом мне писали бумагу мои подчиненные. Так ты будешь исполнять все наши правила?

— Да, да!..

— Я очень рад! Я разрешаю тебе торговать.

Гао видел: времена менялись. Сегодня, когда из-за мыса появился огнедышащий пароход, а за ним чуть не сотня кораблей с массой вооруженных солдат, он прекрасно понял, что все, что говорили русские, — чистая правда. Ясно, что они тут все займут. Надо успевать завязывать с ними дружбу и расположить к себе их начальство. Гао Цзо был очень рад, что успел получить от Муравьева разрешение на торговлю. И это слыхали все гольды. Очень хорошо.

Желая еще больше расположить к себе губернатора, Гао стал жаловаться на маньчжуров, что они его всегда притесняли, советовал их гнать отсюда без церемоний. Он брался сделать большие поставки для русского войска, пригнать целые баржи с мукой и крупой в низовья реки.

Губернатор простился со стариками, перецеловал их, обнял купца и отправился к себе на баркас.

Гольды были несколько смущены расположением, которое выказал Муравьев к купцу, сделавшему им столько зла. Но тут опять полетели две белые банки, выброшенные с баржи человеком в белом колпаке. Там готовили обед.

Удога простился с дочкой и со всей родней, уехал с губернатором на баркас. Караван пошел мимо Бельго. Уж поднимали якоря, и судно за судном шли вниз по реке. А главная масса вообще не задерживалась, даже якоря не отдавали, а вереница их непрерывно шла и шла с утра мимо стойбища.

Гольды на берегу не знали, у кого спросить, что это за белые банки. Все понимали, что это серебро, но почему русские так швыряются им?

— Серебряную посуду бросают! И хорошая посуда, — так говорил дедушка Падека, вертя в руках белую жестяную консервную банку из-под фруктов.

А караван уходил все дальше. На фарватере напротив Бельго проходили последние баржи и баркасы. На мачтах у них полоскались флаги. Где-то далеко-далеко загудел пароход.

Глава двенадцатая

ДОЛГОЖДАННАЯ ВСТРЕЧА

Таким образом совершилась самая смелая, лихая и блистательная экспедиция, какая, я полагаю, только известна в истории мореплавания[72].

В. А. Римский-Корсаков

Ночь светлая. Хотя луны нет, в черной воде отражается звездное небо, множество огней от идущих судов и прибрежные скалы с лесом на вершине. Никому не спалось в эту ночь. Путь по Амуру заканчивался, утром должны прибыть в Кизи. Еще вчера пароход оставил караван и пошел прямо туда. Люди на баржах повеселели. Кони и те бьют копытами.

«Чуют, что конец пути», — думает Алексей, покуривая трубку.

— Эй, автор и сочинитель песни, — приказывает унтер-офицер Росляков, гвардеец Семеновского полка, приставленный обучать пеших забайкальцев, — затягивай!

— Запевай, Пешков! — говорит урядник Разгильдеев. Пешков хрипло и неохотно начинает:

С Усть-Стрелки отплывали…

С полными возами, —

подхватывает хор:

В Кизи приплывали

С горькими слезами.

Губернатор — враг цензуры — решил помочь народу и давно уже, узнав о сложенной песне, поручил добыть текст Михаилу Семеновичу Корсакову. Тот приказал доставить автора к себе, велел ему тут же продиктовать песню писарю, но не сказал зачем. «Узнаешь после!» — с важностью объявил молодой полковник.

Казачьи офицеры и урядники знали, что стихи и песни дело опасное и к добру не ведут, особенно когда их прочитает и послушает начальство. Да и Корсаков, все знали, строг, не шутит.

Загадочное молчание начальства продолжалось. Ждали, что Пешкова накажут. Страхи росли. На Пешкова смотрели как на опального или зачумленного. Постепенно всех казаков стали разделять на «певших», то есть виновных, и «непевших», то есть более благонадежных.

Пешков порвал свои бумаги и бросил их на ночевке в костер, дав слово больше не писать.

Наконец у губернатора дошли руки до местной поэзии. Вдруг на все баркасы прислали переписанный текст песни с приказанием: всем разучивать и петь хором.

Офицеры постарались живо исправить свою оплошность. Скобельцына перевели в артиллерию, а вместо него поставили Разгильдеева. В тот взвод, где был Пешков, стал чаще являться гвардеец Росляков для бесед. Нижним чинам велено: пешковскую песню знать, как «Отче наш».

«Это наша песня! Наша, дурак! Пойми! Пой, сволочь!»

Так объясняли. Велено петь даже тем, кто сроду не пел. Заставляли петь по многу раз в день. До этого многие жалели, что хорошая песня запрещена, а теперь они же кляли ее и злобились, что заставляют учить насильно и петь, когда не хочется.

Но даже несмотря на то, что песня теперь часто пелась по приказу и обязанности, в этот ночной час она трогала сердца, и все пели ее охотно, голоса лились дружно и согласно.

Пешков, кстати, дописал про Кизи, хотя озера этого еще никто не видал.

Плы-ыли — и по Амуру

Долгие версты-ы-ы… —

доносилось с соседней баржи. И там пели пешковскую.

Сбили у рук, у ног персты,

Считаючи версты, —

грянул могучий хор.

С других барж доносились разные песни. Где-то грянули плясовую, и слышно было, как по далекой палубе бьют дробь кованые солдатские сапоги.

Удога в эту ночь стоял на корме генеральского баркаса. Шли мимо скал Великие камни. Угрюмое место. Удога помнил, как плыл когда-то давно здесь с братом в лодке. Буря была, холод. Чумбока бежал от преследования маньчжуров. В тот год была оспа, почти все деревни, вымерли. Осень стояла свирепая. Место тут безлюдное, дикое, суровое. А вот пришли русские, во всю ширь реки горят огни, и люди так стройно и складно поют, и так хорошо, что самому тоже хотелось бы петь с ними. Кажется, что сама река поет на разные голоса, так много по ней несется песен: что ни баркас, то, слышно, поют.

Утром суда придут в Кизи, на Мариинский пост, и его дело на этом закончится. Удогу отправят домой. Так решил Муравьев. А Удоге не хочется уходить. Он уж привык к этой огромной семье. Он желал бы жить с этими людьми и работать, водить суда или что-нибудь еще делать. Даже и на войну пойти согласился бы. Мог бы пешком ходить не хуже, чем на лодке ездить.

Удога заметил много и такого, чего не ожидал, — плохого. Он думал, что у русских жизнь справедливей. А тут строгости большие. Но как-то не думается об этом сейчас.

Вот теперь всем русским весело, путь их кончается. Только Удоге надо возвращаться туда, где маньчжуры бывают, куда может нагрянуть злодей Дыген. Муравьев все-таки маньчжуров не прогнал, посты не поставлены, как просил Геннадий Иванович. Обидно как-то, что хитрость Гао Цзо удалась. Он, кажется, при русских хочет еще лучше жить, чем при маньчжурах.

И в то же время Удога радовался и с удовольствием вспоминал, как поразились все в Бельго, а китайцы особенно, когда Удога сошел на берег, одетый в русскую суконную форму, только без погон. Старики даже стали заискивать, кланялись первые. Друзья и родственники обнимали Удогу с опаской. Только дочка не смутилась новой одежды отца. Ей жалко было отпускать его. Удога надеялся, что жизнь у нее будет счастливее, чем у него, с приходом русских другие наступят времена.

Все бельговцы расспрашивали Удогу о русских с жадным любопытством. Все говорили, что теперь ему никто не страшен, маньчжуры не посмеют его тронуть. Удога думал сейчас, что он не вернется в форме, как этого желает Муравьев, а снимет ее, зачем зря пугать людей. Удога не хотел отделяться от своих. Спасти самого себя или возвыситься не трудно, важно вызволить из беды всех людей, живущих на Амуре.

Генерал вышел из каюты. Он тоже не спал. Поход заканчивался, и хотя Муравьев отлично понимал, что, может быть, самое трудное еще только начинается, но и у него было чувство усталости и глубокого удовлетворения.

Все это время он гнал людей, двигал сплав вперед. Приходилось понуждать, наказывать, командовать. Людей жгло солнце, беспокоила мошка, они гребли, косили сено, чистили коней, ставили и убирали паруса, боролись со штормами, выбивались из сил, а он их ругал, разносил, запугивал. Таково уж, как он был убежден, устройство жизни, и его обязанность, как высшего начальника, — гнать, наказывать, а не только творить благодеяния. Муравьев был уверен: если бы не он — ничего не было бы. Народ идет потому, что ему приказывают.

Но сегодня, в ночь окончания пути, Муравьев почувствовал другое. Люди устали, но никто не спал. Все словно сознавали, что совершено великое дело, подвиг. Все довольны. Нет, это не рабы! «Сбили персты», но не сдаются!

В эту ночь войско как бы почувствовало себя хозяином реки, по которой с таким трудом пройден великий путь. Голос войска громко раздается над рекой. Забыв усталость, люди торжествовали победу своего труда. И пешковская песня с жалобой на тяготы и страдания была не протестом, хотя на первый взгляд так могло показаться. Нет, не надо ее запрещать! Она тоже часть подвига. Лучше петь ее, чем что-то вроде «Эй, ей, казаченьки удалые, гей, гей! Всех мы порешим, порубим, гей!».

А он, Муравьев, в эту ночь, казалось, не нужен никому. Солдатские песни напоминали ему былые походы по Кавказу и Балканам. Там тоже пели. Но там пели всегда. А сейчас он был несколько придавлен этой вдруг обнаружившейся силой и бодростью тысячи окружающих его людей, о которой он до сих пор как-то и не подозревал. Оказывается, тут было еще много сил, в этом народе.

— Наш-то чего-то притих, присмирел, — поговаривали казаки, сидевшие на корме.

Муравьев подумал, что всю эту здоровую и крепкую силу, удаль и бодрость народа он еще обрушит на гордых, замкнутых и самоуверенных англичан. Славная получится потасовка! Эта мысль вернула ему хорошее настроение. Ему искренне захотелось поговорить с гольдом…

— Ну что, Удога, прибываем? — спросил он гольда, как бы становясь с ним на равную ногу. — Скоро придем?

— Да, конечно, — ответил Удога. — А почему, генерал, все-таки ты меня не хочешь взять с собой? Ведь мой брат служит у вас и всюду ходит с капитаном?

У Муравьева было много соображений, почему он не хотел взять Удогу. Главное из них — Удога нужнее в своей деревне. Пусть явится туда. Пусть только кто-нибудь из маньчжуров попробует его тронуть. Он слишком умен, деятелен и энергичен, чтобы брать его простым солдатом. Людей и так достаточно. Нет… Муравьев решил всех проводников сплава отправить по домам, предупредив их, чтобы держались смело, всюду бы говорили, что Амур занят русскими и что если хоть один волос упадет с их голов, то обидчика постигнет наказание.

Муравьев сказал, что надо подготовить народ к переменам и пусть узнают маньчжуры, что их власти конец.

Удога слушал с грустью. Он отлично понимал, чего хочет генерал. На долю Удоги опять выпадал тяжкий труд. А ему тоже хотелось бы подвигов и походов. Опять все не так получается, как самому хочется.

Муравьев часто становился с нужными ему людьми на равную ногу, но потом так же артистически ставил их на свое место.

«Дело есть дело, власть есть власть! Положение обязывает», — полагал он.

Назидательно поговорив с гольдом, он ушел спать. Завтра — трудный день, встреча с тяжелым и всегда преисполненным замыслов Невельским. По приказанию Муравьева пароход пошел вперед на Мариинский пост, а Невельского велено срочно вызвать нарочным из Де-Кастри, куда он уехал встретить шхуну «Восток». Геннадий Иванович будет поражен, он еще не знает, что сплав прибыл благополучно, и по своей привычке, верно, терзается в ожидании.

На рассвете Муравьев снова вышел. Сменялась вахта. Перед уходом с дежурства Удога все-таки сказал Муравьеву, что Гао Цзо лжец и обманщик.

— Что же ты прежде мне этого не говорил? — ответил генерал с удивленным видом.

Удога, не простившись с губернатором, сел в шлюпку с казаками и отправился отдыхать. На баркас заступила новая вахта.

Муравьев и прежде заметил недовольство гольда. Но что поделаешь! Из дипломатических соображений надо было именно так поступить. Умный китаец, и сказал отчетливо: «На этой русской земле!» Это надо поощрять. И все слышали! А что торгаш прохвост, так это ясно как день божий. «Первыми, — полагал Муравьев, — к новому часто примыкают не только недовольные, но и прохвосты. В Европе — тоже… И у нас есть личности — согласны на что угодно ради выгод. Так что меня этим не удивишь, и я не могу рассуждать, как туземец».

Тишина. Голубые зубцы далекого берега поднимались из-за плывущих по реке облаков. Река бледнела, облака поднимались и уходили в ясную синь неба. Муравьев с бравым видом прохаживался по палубе. «Пароход, наверное, еще вчера пришел в Мариинск», — думал он.

— Вельбот идет, — доложил адъютант, в то время как губернатор смотрел с кормы назад и думал, сколь далеко растянулся караван и где теперь отставшие суда. Впереди генеральского баркаса река светла. Дул свежий морской ветерок. Берега реки, казалось, отступили. Весь штаб в сборе. Генерал и офицеры столпились у правого борта. Навстречу мчался парус по светлой и широкой поверхности реки.

— Встречают! — заметил Казакевич.

— Невельской! — торжественно сказал Муравьев.

Через несколько минут Геннадий Иванович был на палубе генеральского баркаса. Муравьев крепко схватил его в свои объятия, и они трижды поцеловались.

— Радость-то какая!

— С благополучным прибытием, — отвечал растроганный Невельской.

Все с интересом смотрели на этого быстрого человека с необычайно острыми глазами. Сам губернатор и все офицеры серьезно-торжественны, как у заутрени.

— Дорогой Геннадий Иванович, было время, когда я ждал вас в Аяне, — воскликнул губернатор, — а вы шли ко мне на «Байкале». Нынче мы переменились ролями. Вы ожидали меня целых три года! И вот я явился, о чем рапортую вам, мой дорогой и неоцененный! Вот все, что я мог сделать! Семьдесят шесть судов прибыли благополучно в ваше вновь открытое царство…

— Ваше превосходительство…

— Нет, позвольте, позвольте… На этот раз уж не вы, а я вам буду рапортовать. Люди все живы и здоровы, ваше высокоблагородие. Две батареи конных казаков и девятьсот человек пехоты во главе с генерал-лейтенантом Муравьевым явились в ваше полное распоряжение…

Невельской даже растерялся от такой встречи. Слезы навернулись у него на глаза. Губернатор чуть ли не всерьез рапортовал ему. Он, кажется, шуткой прикрывал свое искреннее волнение.

— Николай Николаевич. — Невельской стал заикаться и схватил губернатора за пуговицу, чтобы хоть немного успокоиться. — Ваше превосходительство, позвольте вас… Я честь имею поздравить с открытием плавания по реке Амуру после стошестидесятилетнего перерыва… Вы… Неоцененный подвиг, ваше…

— Дорогой мой!

Снова начались объятия. Офицеры из свиты губернатора стали поздравлять Невельского, жали ему руки…

— У нас был слух, что маньчжуры собрали войско, чтобы не пропустить вас.

— Да, нас пугали, что через Амур цепи под Айгуном.

— Я не верил, но вы так задержались.

— Амур гораздо длинней, чем предполагалось. Какая огромная и роскошная река! Какая страна! Великолепное приобретение.

— Здравствуй, Петр!

— Здравствуй, Геннадий!

— Как же в Айгуне?

— Да все обошлось благополучно, и с амбанем расстались друзьями!

— Китайцы пропустили нас прекрасно! — заметил Миша Корсаков.

— Китайцы готовы всячески поддержать нас в борьбе против англичан, — серьезно сказал Муравьев. — Амбань мне так и сказал, что англичане их заклятые враги и что тут, мол, у нас цель одна и ум один. Очень благодарю вас, Геннадий Иванович, за подготовку лоцманов. От устья Уссури мы шли как по родной стране, нас всюду встречали, как своих. Россия вам будет вечно благодарна. От устья Уссури мы оказались как бы в России. Это поразительно, горсть у вас людей, а за три года при вашей бедности, крайней нехватке в средствах произведено такое влияние на такой огромной территории…

— Я сам не мог встретить. Узнав о прибытии эскадры и что война объявлена и не имея сведений от вас…

— Где эскадра?

— «Паллада» в Императорской гавани, ваше превосходительство, паровая шхуна в Де-Кастри и ждет…

«Отлично! Шхуна нужна!»

— …чтобы с вашими распоряжениями идти в Императорскую.

— «Оливуца»?

— Пошла на Камчатку с вашими распоряжениями. Транспорты «Двина», «Иртыш» и «Князь Меншиков» в Де-Кастри ждут прибытия сплава, чтобы везти войска.

— На Камчатку пойдет триста.

— Не могу без гнева вспомнить, ваше превосходительство. Путятин снял все посты на Сахалине! Буссэ исполнил беспрекословно и явился на шхуне в Де-Кастри.

— Николай Васильевич здесь?

— Да. Николай Николаевич! Вы получили мое письмо на устье Уссури? Гольд жив?

— Да, да, но об этом после! Я ведь в вашей власти, и ошибка может быть исправлена. Сейчас не до того. Надо отправлять войска в Камчатку, подкреплять, а не рассеиваться. Пост я не поставил.

После общего сумбурного разговора Муравьев увлек капитана в свою каюту.

— Не гневайтесь на меня, Геннадий Иванович, но я не мог и не должен был оставлять пост, — серьезно добавил Муравьев.

— А на Хунгари?

— Нет!

— Да вы все дело портите, Николай Николаевич! — кажется пользуясь тем, что они были одни, резко сказал Невельской.

Лицо его вытянулось, заметны костлявые надглазницы. Чувствуется, что утомлен до крайности, ему не до торжества, для него решается вопрос жизни и смерти.

— Идут американцы. Эскадра Перри…

— Успокойтесь, Геннадий Иванович.

— Как мы добивались с вами, чтобы Сахалин занять, сколько вы хлопотали! Я узнал — чуть волосы не вырвал! Что же это, помилуйте, за что? Какое имеет право адмирал? Уничтожить все труды, зачеркнуть. Подло! Где честь у майора Буссэ?

— Видимо, были у адмирала какие-то соображения.

«А невыдержан Невельской, — подумал генерал, — чуть не испортил историческую встречу».

— Но как вы, Геннадий Иванович, могли не снабдить зимовку в Императорской? — раздраженно сказал губернатор. — Ведь это бросает пятно на все наше дело. Эти смерти теперь будут вечным упреком и вам, и мне. И так бог знает что говорят про экспедицию в Петербурге.

Невельской стал объяснять. Муравьев, казалось, был расстроен.

— Кстати, гольд, доставивший ваше письмо на устье Уссури, исполнил все молодецки. Он поразил меня. Это совершенный герой. У вас есть глаз на людей. Он служит у меня на сплаве, и я буду хлопотать о награждении его медалью.

Муравьев сказал, что уже приказал доставить Удогу на свое судно, чтобы гольд повидал капитана, как он просил.

— А теперь отпразднуем встречу, Геннадий Иванович! «Свитские» ждут! И сегодня же соберем военный совет.

Невельскому еще хотелось объяснить очень многое…

На военном совете и до совета в беседе с генералом в присутствии Казакевича и Корсакова — совершенное поражение! Отвергнуты все планы! Отказ полный. Не приняты ни проект занятия южных гаваней, ни план партизанской войны. Категорически отвергнуто предложение — все снять с Камчатки и вести бескровную войну, заставляя врага блокировать берега нового края и давая ему убедиться, что страна наша.

— Окститесь! — сказал Муравьев при Казакевиче и Корсакове. — Вы предлагаете убрать все с Камчатки, когда само плаванье по реке Амуру разрешено государем и открыто для снабжения и подкрепления Камчатки. Теперь, когда государь повелел «плыть!», обнаружится, что мы не в силах стоять на Камчатке!

Тысячи доказательств готов был выложить Геннадий Иванович, но все тщетно.

Перед советом Муравьев познакомил Невельского с инженером Мровинским и сказал, что у него планы великолепные по части обороны Камчатки.

— Орудия я отправлю на «Двине», — сказал Муравьев.

На совете все офицеры подтвердили полное согласие с планами Муравьева. Губернатор даже сдерживал «свитских», когда критиковали, и некоторые довольно едко, предложения Невельского.

…Пароход стоит на протоке, ведущей в озеро Кизи. Всюду снуют лодки. Слышно, где-то играет горн. Пароход дал приветственный гудок, подошел и взял баржу на буксир, повел ее в протоку.

Через, час генерал со своими ближайшими помощниками Корсаковым, Казакевичем, Невельским, инженером и адъютантом — съехал на берег для осмотра места. Поднялись на холм.

— Здесь будет батарея! — сказал Муравьев. Он стал давать указания. Сверху видно, как одна за другой прибывают баржи и пароход вводит их в протоку, ставит в назначенные места.

На другой день Мариинский пост стал неузнаваем. Со всех сторон холма — и на протоке, и на реке — стоят суда. На берегу разбит лагерь. С барж солдаты на руках по трапам стаскивают орудия и затягивают их лошадьми на вершину холма. Делается обширная вырубка — человек пятьдесят солдат и казаков валят лес. На холме, на островах забелели рубахи косарей, идет заготовка сена на зиму. Выгружаются конные казаки. С другой баржи с предосторожностями мягко катят бочки с порохом. Рядом сгружают муку.

К Невельскому подошел урядник Пестряков.

— Требуют с меня и того и другого, Геннадий Иванович, а где я возьму, уж сегодня два раза по морде получил от офицеров. Давно этого не бывало!

После двухдневного отдыха отряды пеших забайкальский казаков на лодках переправлены были через озеро Кизи. Конные казаки шли на баржах, которые тянул пароход «Аргунь». Перевалив озеро, войска высадились и на другой день двинулись в Де-Кастри.

— Паря, теперь нас на корабль и на Камчатку! Никогда по морю не плавал, — приговаривал Алексей Бердышов, шагая подле приятеля своего Маркешки. Оба они произведены в унтера и поэтому шагают рядом. А то Маркешке всегда приходилось идти в последнем ряду.

Конные казаки спешились, прорубают дорогу топорами, чтобы можно было провезти артиллерию. Конница остается здесь, а пехота будет отправлена на Камчатку. Зашагали просекой.

— Кто-то тут уж рубил, старался!

Вокруг тайга. На душе у Маркешки спокойно. И люди стали как люди. Начальства больше нет. «А то выдерживали нас, как зверей в клетках». Люди, заглушённые и безмолвные на баржах, теперь ожили. Солдаты поднимаются по склонам сопки. Ноги тонут во мхах. Вокруг теснятся низкие стволы берез и лиственниц. У вершины лес стал редеть, и вдали открылась яркая, серебрившаяся синь. Пахнуло свежестью, и Маркешке показалось, что в душу его повеяло чем-то таким, чего он отродясь не испытывал. Никогда не видал он такого огромного синего простора. За вершинами деревьев поднималась набухшая синяя стена, прямой чертой отсеченная от яркого неба.

— Сине море! — воскликнул Алешка Бердышов.

Солдаты оживились. Они быстро поднимались на перевал и, забывая про усталость, в молчании замирали, всматриваясь в даль. По этому морю предстояло им идти в далекое плавание.

Все новые и новые отряды бегом взбегали на вершину. Слышно было лишь позванивание котелков да тяжелое дыхание. Среди белых берез стеснились красные, запаленные солнцем и изъеденные мошкой лица. Полузакрытые белым тряпьем глаза солдат устремились вдаль, к морю, о котором с детства слышал каждый. Да, это было море. Казалось, оно набухло, поднялось вровень с хребтами. И радостно и страшновато, как подумаешь, что плыть по нему.

— Все же добрались, — заметил стихотворец Пешков.

Через два часа отряд спустился к бухте. Несколько домиков лепилось у горы. Море стало низким и не таким синим. Но теперь видны волны, набегающие на чистый песок, на берегу множество водорослей, как мокрая накошенная трава. Повсюду валяется рыба. Летают чайки и еще какие-то птицы.

Выстроены бревенчатые домики поста. Тут же начали разбивать лагерь. Подошли вьючные кони. Вскоре длинные ряды палаток забелели среди зелени. Запылали костры под артельными котлами. Соком и смолой заблестели на солнце срубленные пеньки. Смола и кровь от разрубленной свежей оленины смешались на пеньках.

По команде сотни людей бросают топоры и лопаты. Отдых. С треском кидаются люди через кустарники и завалы деревьев, прыгая через пеньки, толкая друг друга и подбадривая криком и свистом. Все бегут к морю.

— Вот оно! — Алеша на ходу скинул рубаху, расстегнулся и живо сбросил форму на ракушки и на сухую морскую траву, бултыхнулся в воду. — Соль! — заорал он, оборачивая мокрую голову к товарищам.

Голые тела потоком устремились в море.

— Сибиряки дорвались до моря! — стоя у палаток, говорил чернобровый и краснощекий капитан-лейтенант Арбузов, начальник отряда, назначенного следовать из Де-Кастри на транспорте «Двина» на Камчатку.

С ним рядом новый начальник поста Де-Кастри капитан-лейтенант Бачманов.

А уж некоторые отчаянные сорвиголовы далеко от берега. По голубой глади залива, как черные букашки, расползлись головы пловцов. Алексей, размахивая руками, шел вперед. Тело его, истомленное переходом, просило воды. Он любил купаться, но никогда еще не купался с таким удовольствием. Вода была невиданная, прозрачная, свежая, какая-то чудо зеленая, теплая, но без мути и желти, сама держала Алешку, и плыть по ней легко. Руки так и несли его в голубую даль.

— Дай нырну! — кричит Пешков.

Казак исчез. Когда он появился, то долго фыркал.

— Ну как?

— Диво! На дне зелень, как капуста, и сено какое-то черное, вода зеленая, но видно хорошо.

Бачманов стоял на берегу и радовался. Эти сибиряки на широких и быстрых своих реках подготовлены хорошо, могут стать моряками. Заиграл горн. Солдаты стали выходить и одеваться. А уж обед поспел. После обеда Маркешка подошел к Арбузову. Он объяснил офицеру, что желал бы, чтобы его зачислили в артиллерию.

— Ты мал ростом и слаб. Для артиллерии не годен.

— Зато у меня глаз, и я расчет могу делать.

— Ты служил раньше в артиллерии?

— Нет.

— Откуда же знаешь?

— На пробу стреляли на заводе, я все понял. Я оружейник, делаю ружья сам и стреляю без промаха. Я к пушкам приглядывался.

— Пока рано говорить об этом, а придем на Камчатку, там обратишься ко мне.

На другой день погода отличная. Отряды погрузились на «Двину». На берегу идут работы — возводятся казармы и рубится просека. По всей бухте — суда. Их стройные мачты оживляют вид когда-то пустынных просторов великолепной бухты. Тут «Иртыш», «Двина», «Князь Меншиков», «Восток».

День ясный; видно, как от скал по воде в даль моря уходят потоки белых искр. Из северной бухты показался вельбот.

С интересом ожидал Воин Андреевич Римский-Корсаков прибытия генерал-губернатора. Тут же начальник поста Бачманов, офицеры, Буссэ, капитаны судов, в их числе Николай Чихачев, ныне командующий «Иртышом».

«Большую отвагу надо было иметь Муравьеву, чтобы спуститься с войском по неизведанной реке, — думает Воин Андреевич. — Счастлив Геннадий Иванович, что служит с такой великой личностью!»

Из вельбота легко выпрыгнул человек средних лет, крепкого сложения. Лицо его с первого взгляда Римскому-Корсакову не понравилось, и это его насторожило. Муравьев принял рапорт Бачманова и ласково поздоровался со всеми.

— Рад, Николай Матвеевич, видеть вас! — сказал он Чихачеву. — Вот где свиделись! Помните, как вы не хотели покидать экспедицию? А? Хорошо было у нас на даче, за Ангарой? Кто же был прав? Вы все поручения прекрасно исполнили. Я представляю вас к награде.

С Буссэ он поздоровался спокойно, как со своим.

Подошла вторая шлюпка. Из нее вылезли Невельской и Свербеев. Невельской с ненавистью посмотрел на Буссэ: «Сытая морда…»

Все пошли в домик начальника поста.

…После совещания с губернатором остались Свербеев и Буссэ. Невельской уехал с Римским на шхуну и пожаловался, что все идет не так, как надо. На шхуне готовили каюты для генерала и его спутников.

Римский-Корсаков не совсем понимал, чем так расстроен Геннадий Иванович. В одном он совершенно согласен с Невельским в том, что гаваням на южном побережье принадлежит будущее.

— Мы пособим вам, Геннадий Иванович, — сказал он. — Я буду говорить в пути генералу и доктора Вейриха подговорю. Мы сделаем все возможное.

Вечером Муравьев прибыл на «Двину». Триста забайкальцев, идущих на Камчатку, погрузились с утра. Заканчивалась погрузка орудий. Муравьев держал перед солдатами речь. Он благословил их, поцеловал правофлангового, обнял Арбузова, Мровинского, Гаврилова и капитана.

Утром шхуна была под парами. Генерал брал с собой Сычевского. Буссэ среди штабных чувствовал себя как рыба в воде. Невельского все хвалили, что открыл и занял вовремя Де-Кастри, но его плечи ссутулены и вид расстроенный.

— Тут настоящий порт. И эта картина — столько судов стоит! Я еще не видел устья Амура, но нахожу ваши действия отличными! Благодарю вас! — сказал генерал.

Вот и прощальный гудок. А Невельской стоит на берегу и думает, что делать, как теперь быть. Чумбока подходит к нему.

— Едем, капитан?

— Да… — встрепенулся Геннадий Иванович.

В тот же день Невельской со своим неизменным спутником Чумбокой плыл по озеру Кизи. Затемно он был в Мариинском посту. Урядник встречал его. Вид у Пестрякова мрачный.

«Что-нибудь случилось?» — подумал Невельской и спросил тревожно:

— Есть почта?

— Письмо вам из Петровского, Геннадий Иванович.

Невельской быстро взял пакет, разорвал и прочел письмо при свете фонаря. Жена извещала, что старшая дочь после нескольких тяжелых приступов умерла.

— Я немедленно еду в Петровское, — сказал Невельской. — Чумбока, — обратился он к гольду, — у меня дочь умерла.

— Я поеду с тобой, капитан, — сказал Чумбока.

Глава тринадцатая

НА КАМЧАТКЕ

— А Завойко должен сражаться и принять удар на себя. Только с чем я должен сражаться? Со старыми шестифунтовыми пушками, что привезены из старинного порта Охотска? Да еще есть у меня два бомбических орудия! Вот и вся наша артиллерия! Вот что есть. Камчатский порт, о котором так заботится три года Муравьев! Вот с чем мы встречаем врага! Нет, это не забота, Юленька, а насмешка! И стыдно мне не за себя.

Так с яростью, досадой и возмущением говорил Завойко своей жене, вернувшись после военного совета, в котором состояли командиры двух мелких судов Камчатской флотилии, полицмейстер, офицеры и чиновники и который созван был по случаю получения писем от русского консула из Сан-Франциско и от гавайского короля Камехамехи. В этих письмах, доставленных американским китобоем, сообщалось о разрыве России с Англией и Францией. А из Петербурга и от Муравьева не было ничего. Нет никаких кораблей. Завойко решил, что надо действовать, не дожидаясь официальных бумаг, которые по случаю штормов могли прийти бог знает когда.

Король Гавайских островов сообщал о том, какие английские и французские корабли уже находятся в Тихом океане.

— Если бы у нас были силы, то мы, верно, воспользовались бы этими сведениями. Король потому и пишет мне так дружески, — с удовольствием сказал Завойко, на миг забывая свою досаду, — что сам ненавидит англичан и французов и желает, чтобы я уничтожил их флот, который гнетет каждого человека на свете. Но король не знает, что я как прикованный цепями к Авачинскому вулкану, и над моей головой вот-вот посыплется пепел, и полетят раскаленные камни, и польется лава, Юленька, а у меня руки скованы и положение хуже, чем у мифического героя[73]. Король думает, что Россия велика и богата и что, может быть, со временем я помогу ему, как он мне ныне! Король обманывается жестоко, и он не знает, что у нас прорех гораздо больше, чем думают наши враги. Но враги не знают одного — на что способен русский человек, когда его заденут за живое и когда он пожелает отстоять свою честь и гордость. И я переверну всю Камчатку, но, ей-богу, не отступлю перед врагом…

Сегодня я видел, как у моих чиновников забегали глаза, когда я объявил, что мы будем обороняться и если потребуется, то все умрем. Я знаю их! Никто из них не хочет умирать за Камчатку. Гоголь прав, они бестии и канальи, как и те купцы![74] Они приехали из Петербурга, чтобы ухватить на Камчатке лишние чины и пенсион за то, что несколько лет проживут без балов. Я сказал ясно, что теперь всем придется забыть свою корысть и каждый должен сражаться насмерть, хотя им того не хочется и не за тем ехали они из Петербурга на Камчатку. Верно, Юленька, ты знаешь, про кого я говорю. Здешние же, камчатские, напротив, рады случаю отличиться, хотя и не верят, что их Камчатку кто-то может поколебать, кроме вулкана. Нет, они тоже заблуждаются и не знают, что у Камчатки есть друзья, но есть и враги страшнее вулканов. Вулканы не могли за сотни лет искоренить жизнь, и того не могут и враги! Только мы сами сможем это сделать своими бумагами и глупостями. Все это так обидно, что я предпочитаю молчать. Дай мне ужинать, я так проголодался… Где канал для окружения англичан? Где все эти планы, которые составлял Муравьев, лазая в сорок девятом году по Никольской сопке? Прошло пять лет, а что сделано? И жаль, что на всей Камчатке у меня нет своих людей и только твой двоюродный брат Дмитрий Петрович Максутов[75] служит на «Оливуце». Но и того я не взял к себе. Нет, служить надо так, чтобы собрать всех своих, и хорошо, что на «Авроре» придет Коля Фесун[76], и тогда я смогу написать сестре, что сердечно рад родственнику.

— Но что все-таки решили? — серьезно и озабоченно спросила Юлия Егоровна, когда служанка, пожилая Харитина, русская молоканка с Украины, которую тут называли хохлушкой, принесла галушки в сметане и варенец.

Завойко снял и отдал ей мундир, повязался салфеткой и уселся за свои любимые кушанья.

— Что я сделал для Камчатки, не забудется никогда! — не слушая жены, продолжал он. — Кто до меня подумал, что можно завезти триста коров на Камчатку? Если бы даже половина этих коров передохла при перевозке, и то бы никто не удивился и не упрекнул меня! Даже Камехамеха взволнован таким обстоятельством. Дядюшка Фердинанд Петрович в изгнании производит на заводе эстляндский спирт и требует, чтобы я торговал им на Камчатке. Я ему не отказывал, хотя душа моя не лежит к тому, чтобы спаивать народ. Но я дядюшке доказал, что могу дать людям не водку, а молоко и вот эти галушки со сметаной, которых на Камчатке не знали.

Юлия Егоровна терпеливо слушала своего мужа. На этого практичного и на редкость работоспособного человека иногда находили припадки разговорчивости и хвастливости. Может быть, потому, что его никогда, никто в жизни не хвалил. Он много лет прожил в далекой глуши, безропотно трудясь и постоянно вывертываясь из разных неприятностей. С него лишь требовали, зная, что он все вытерпит.

Лишь она, понимая, каково ему приходится, добрым и ласковым взором выражала свою признательность, и то изредка. Похвалы мужу были не в ее характере. И вот он, как видно, сам восполнял то, чего не давали ему окружающие. Иногда он начинал жаловаться на свою жизнь, бранить Петербург, иркутского губернатора, становился груб и резок. Он в речах был так же неукротим, как и в делах. Припадки разговорчивости за столом иногда заканчивались бранью по адресу родственников жены и всех баронов вообще. В таких случаях от его резкого языка доставалось и самой, но она выслушивала его с неизменным спокойствием.

— Харитина! — крикнул Завойко.

Аппетит у него был превосходный. Он потребовал еще тарелку галушек.

— Не много ли на ночь? — спросила Юлия Егоровна.

— Я не могу больше терпеть и волноваться, — ответил ей муж, — а еда успокаивает меня. Мы не так тощи, как те англичане, что худобой хотят превзойти все народы. А попробуй им, Юленька, задать на ночь по нескольку тарелок полтавских галушек, так они к утру передохнут, как воробьи в Николаеве, когда вдруг ударил мороз. Они не знают, что не в нашей натуре скупиться, чтобы прокормить себя и детей. А вот когда дойдет до драки, то посмотрим, кто кого победит. Ест, Юленька, тот, у кого есть аппетит, а значит, у кого потребность!

О военном совете он все еще ничего не говорил по какому-то странному упрямству. Потом вдруг стал бурно рассказывать о том, что произошло, изображать всех участников военного совета в лицах, как хороший актер. Представил страх и глупость одних и напыщенность других.

— Да, Юленька, теперь мне надо нести крест за всех. Так завтра я велел собрать перед церковью народ и при попах объявлю все, и сравню нашу долю с той, что выпала в смутное время нижегородцам, и покажу, что нам гораздо труднее, но мы не смеем нигде об этом говорить, кроме как у себя на Камчатке.

— Но что же теперь будет с нашей фермой? — спросила Юлия Егоровна, когда он немного успокоился и принялся за варенец.

— А наших с тобой коров, Юленька, лучше съесть самим, чем отдать англичанам.

Из коров, привезенных на Камчатку, супруги Завойко отобрали двадцать голов и устроили собственную молочную ферму. Юлия Егоровна с любовью ухаживала за животными. Она стала на Камчатке первой предпринимательницей, стараясь подать пример всем, как надо жить. Муж всегда твердил, что на Камчатке прекрасные травы и что тут следует разводить скот, а также кабанчиков, чтобы народ не ел одну рыбу. В позапрошлом году еще не прибыли транспорты с коровами, а уж солдаты косили траву и свозили сено на лодках и волокушах в Петропавловск. По всем камчатским селениям посланы были чиновники или нарочные с приказанием заготовлять сено и строить хлева для скотины. Чиновники определяли, кому из жителей даны будут коровы. Когда прибыли суда со скотом, большая часть коров была оставлена в Петропавловске, остальные распределены по близлежащим селениям.

Теперь многочисленная семья Юлии Егоровны была с молоком, маслом, сметаной, творогом, самыми лучшими, каких, верно, не было нигде на берегах океана. В нынешнем году на губернаторском столе появилась превосходная телятина вдобавок к той кабанине, что шла к столу с нового свинарника.

Завойко меньше всего стеснялся, что его и жену могут упрекнуть в том, что они извлекают выгоды из своего предприятия. Он говорил, что делает все возможное, чтобы накормить вечно голодную Камчатку. Он гордился тем, что его жена стала первым камчатским животноводом, и посылал ей в помощь солдат. Впрочем, он и сам иногда трудился на ферме как простой плотник и скотник.

За полтора года Юлия Егоровна превратила ферму в цветущее предприятие, дающее большой доход. Ей нужны были средства. На жалованье мужа жили три семьи: своя на Камчатке, семья покойного отца Юлии в Питере, которую никак не могли взять на себя ни Врангели, ни Юлин старший брат Гилюля, и третья семья — осиротевшая после смерти одного из братьев Василия Степановича на Украине. Всем надо было помочь, все рассчитывали на камчатского губернатора и хотели получать от него больше.

Ферма расположена на речке, среди цветущей долины, у подножия вулкана, в пятнадцати верстах от Петропавловска. Скот там охраняется от зверей. Он надежно укрыт и на случай прихода врагов. Василий Степанович по этому поводу говорит, что еще ни один англичанин не отходил в Сибири дальше чем на полверсты от своей лодки или корабля.

Часть коров у Юлии Егоровны оставлена в Петропавловске. Молоко, масло, творог, сыр продавались петропавловским чиновникам, которые, по выражению Завойко, не так воспитаны, чтобы ради своих детей научиться ходить за коровой. Кроме того, продукты сбывались на заходившие в порт торговые и китобойные суда иностранцев. Круглый год потребителями продуктов обеих ферм оставались американские купцы, постоянно жившие в Петропавловске. Домик и склады их построены на высоком месте на берегу бухты.

Юлии Егоровне жаль, что может разрушиться предприятие, начатое с такой любовью. Первоначально она заводила все для детей, чтобы на ночь и утром было у них по кружке молока. Как радовался муж всему этому! Теперь может погибнуть все, что было создано с таким трудом. Она знала, что, если будет какая-нибудь возможность, муж постарается сохранить ферму, хотя и не пожалеет коров, если понадобится забивать их для питания солдат или чтобы они не достались врагу.

— Подумай, Юленька, — говорил он, — мы с тобой первыми должны подать пример и пожертвовать всем, что имеем.

— Но помни о детях!

— Боже мой, да я всегда о них помню! И ты знаешь, что я служу, и поэтому государь после моей смерти в бою позволит учиться им и не забудет!

Потом он заговорил об артиллерии. Ведь камчатские пушки будут стрелять по врагу, но не нанесут ему никакого вреда, англичане из своих дальнобойных могут уничтожить все наши батареи, но его и это не остановит, и он даже с этими камчатскими пушками надеется нанести урон врагу.

Все это очень тревожило Юлию Егоровну. Положение во всех отношениях ужасное. У нее на руках большая семья, малые дети. Муж, кажется, готов первым подставить свою грудь под пулю. Она понимала, что он готов исполнить свой долг, втайне боялась этого и в то же время гордилась. Чувство долга и чести с необычайной силой выражалось в нем сейчас. Она готова была простить ему все его былые ошибки.

— Так, Юленька, — сказал Василий Степанович, вставая из-за стола, — мы должны действовать быстро и без промедления, если не хотим опозориться и наверняка погибнуть.

Он вытер салфеткой усы и отбросил ее.

— Но скажи, почему нет подмоги от Муравьева? Где обещанные мне пушки и мука? И где адмирал Путятин? И с кем он будет воевать теперь на своей эскадре? Вот и приходится мне отдуваться за то, что меня сделали губернатором. Ну, так я буду действовать быстро и сделаю то, что невозможно, как учил Суворов своих простых солдат, в которых видел главную силу! Если бы не ночь, я бы, кажется, сам пошел сейчас рыть и строить…

Он в самом деле был полон силы, несмотря на то что за плечами оставался тревожный день. Она сидела в кресле опустив голову, он присел на ручку, кресла и обнял ее:

— Я знаю, что тебе тяжело, душа Юленька… Правда, во всех магазинах у нас нет ни фунта лишнего провианта и все отослано на Амур. Но бог милостив, и прокормить людей мы с тобой поможем. И еще нет такой блокады, хотя бы англичане поставили весь свой флот, чтобы кижуч, чавыча и красная не пришли бы в наши речки на икромет и не прокормили бы Камчатку, даже если бы лорды загородили весь океан своими кораблями. Да, рыба и мясо прокормят нас, и сама королева хотя и умная женщина, но бессильна против природы во всех отношениях. Пойми, Юлечка, и поверь.

Они долго еще говорили в столовой, а потом в спальне. Когда муж был с ней добр и ласков, она чувствовала себя слабой перед лицом этих грозных бед.

Чуть свет Завойко сидел за столом, составляя воззвание к населению Камчатки.

— Надо составить в словах простых и понятных, как можно проще, — говорила Юлия Егоровна, выслушав его сочинение.

— Ах нет, Юленька, я прошу тебя не упрямствовать! Надо сказать так, чтобы сердца волновались, и выразить всю высокую торжественность минуты, и ты не меняй всего, а только подправь. Это не письмо к дядюшке, и солдата должно хватить за сердце. И он должен понять, за что ему придется умирать. Тут надо помянуть всю тысячу лет нашей истории, а также силу и славу России и государя императора во всем полном блеске и величии. Но вот я начал, а теперь дальше не получается. Ты садись и пиши, а я буду тебе диктовать. Так я волнуюсь, что не могу держать перо и владеть рукой, хотя она и не дрогнет у меня, когда будет надо. И ты, Юленька, это знаешь и простишь меня.

Вбежал старик молоканин, служивший в доме.

— Василий Степанович, с Бабушки сигналят: судно идет. Видно, «Оливуца» подходит.

Завойко вскочил из-за стола и надел мундир. «Вспомнили о нас, бисовы дети!» — подумал он.

Через полчаса он был на Сигнальном мысу и смотрел в трубу. В самом деле, шла «Оливуца», первое русское судно в этом году.

«Так на ней еще не может быть никаких известий! Она идет бог знает откуда. Ведь «Двина» была послана мной с Камчатки сразу после зимовки за десантом, но ее нет, а значит, нет ничего, что обещал Муравьев. А идет «Оливуца» с посулами, а «Двина», верно, стоит и ждет в Де-Кастри. Но на «Оливуце» идет Дмитрий Петрович Максутов, и он от меня ничего не скроет и будет откровенен».

Глава четырнадцатая

ПРИХОД «ОЛИВУЦЫ»

Полагают, что английский… полк не может удирать. Это ошибка.[77]

Редьярд Киплинг

Поднявшись на борт «Оливуцы» и прочитав в каюте ее командира лейтенанта Назимова пришедшие бумаги, Завойко ударил себя по лбу. Этого даже он не ожидал.

«Это же насмешка, а не приказание губернатора!» — подумал он, но сдержался.

— А где Муравьев? — спросил он и ответил сам себе, не давая раскрыть рта Назимову: — Того никто не знает. «Авроры» еще нет, и неизвестно, где она, но Муравьев требует, чтобы я ее немедленно снарядил и поскорее отправил к устью Амура, в гавань Де-Кастри.

«А-а! Так она, наверно, к нам придет, если он беспокоится», — подумал Василий Степанович.

«Аврора» эта знаменита тем, что на ней служил великий князь Константин, когда был юношей. Еще тем, что англичане в своих газетах писали о ней в сорок шестом году, будто это судно никуда не годится и содержится в беспорядке. Еще тем, что на ней служил Невельской.

Назимов, рослый молодой человек, рассказал о том, что было в Японии и какие известия о войне получены в Китае, что за встречи были у адмирала Путятина и у Римского-Корсакова в Шанхае, а также какие церемонии устраивали адмиралу японцы в Нагасаки. Сказал, что ныне вся эскадра пошла к своим берегам по случаю предстоящего разрыва с западными державами, который, верно, уже произошел по той причине, что русский флот под начальством адмирала Нахимова[78] поздней осенью прошлого года вдребезги разбил весь турецкий флот в Синопской бухте, что заодно вместе с турецкими кораблями там под горячую руку сожгли и пустили ко дну несколько английских торговых и что английский пароход, бывший в составе турецкой эскадры, поспешно бежал. Англичане, конечно, этого не стерпят, и, видно, начнется заваруха. Экспедиция же Путятина заходила в залив Хади, там всю зиму люди голодали. Умер поручик Чудинов, и перемерла половина экипажей «Иртыша» и «Николая». Гаврилов очень болен. На устье Амура ждут сплав, Муравьев спускается с войсками по реке, а у Невельского в экспедиции тоже голод.

— Так я вас слушаю с охотой и удовольствием, — резко заявил Завойко, — и вижу, что у вас новостей множество! Но они мне не нужны. Оставьте их при себе, так как я послал пятьсот кулей муки для Невельского на «Двине» и еще целый транспорт, то есть «Байкал». Да! А ваши новости только оскорбляют меня! Ваше дело явиться сюда с флотом на защиту порта и принять бой! А вы занимаетесь не тем, чем надо. После этого глупы распоряжения вашего адмирала, о чем и прошу прямо передать ему, так как не вижу смысла в том, зачем он плавает тут два года!

Назимов остолбенел.

— И Муравьев в бумагах пишет мне про Синопский бой.

Но Завойко давно это слыхал от американцев и предполагал, что англичане никакой победы русских на море не потерпят и будут собирать силы для ответного удара, который, конечно, нанесут не сразу.

«Шлют ко мне на судне из Японии, — с возмущением думал Завойко, — те бумаги, что писаны чуть не год назад! Боже мой! И еще завезли людей на голодовку, и они мрут как мухи на всех новых постах под начальством своих образованных командиров, которые ищут славы и не могут сами себя прокормить!»

— Все, что вы привезли, для нас не новость! И только за тем можно было не приходить. Мы ждем, и нам нужны до зарезу люди, снаряжение и оружие. Где «Двина»?

— Стоит в Де-Кастри, ждет.

— Ваши известия о войне неофициальны. Откуда узнал о ней адмирал? Из английских и американских газет! Так надо знать, как в тех газетах пишется у них все, люди наняты за деньги и могут написать, что человек умер, когда он жив. Или война началась, когда ее нет. Где императорский указ, я вас спрашиваю? Как вы смели явиться в порт, отстоящий от Петербурга за четырнадцать тысяч верст, без императорского указа?

— У нас у самих нет, ваше превосходительство, — растерянно отвечал Назимов.

— Так вы могли не приходить, когда не знаете, зачем идете. У меня же есть новости, которых ваш адмирал не может знать. Вот письмо короля лично ко мне.

— Какого короля? — удивился Назимов.

— Я переписки с врагами не имею! Нет, это дружественное послание сторонника России и моего друга короля Камехамехи. Он меня извещает о том, о чем вы не можете, и когда я вам скажу эту новость, то представьте ее Муравьеву и своему адмиралу: война началась!

— Так это те же сведения, ваше превосходительство.

— Как вы смеете так говорить! Король мне сообщает, где и какие суда у англичан и французов, куда идут, и я все знаю, весь океан у меня как на ладони. Он собирал сведения, желая спасти Россию от позора, чего не может сделать ваш адмирал, который, вместо того чтобы выходить в океан и смело нападать на врага и уничтожать его торговлю, идет с военными судами в гавань.

«Если бы пришла из кругосветного «Аврора», то я бы ее ни за что не отпустил, — решил Завойко. — Муравьев сулит мне прислать шестьсот человек. Но лучше синичка в руках, чем муравьевский журавль в небе, за которым еще надо эту синичку посылать, и лучше обученный экипаж фрегата, чем шестьсот муравьевских мужиков. Да еще неизвестно, как тот журавль доплывет до устья Амура и не пощиплют ли ему по дороге перья. А я за ним пошли «Аврору», которой у меня нет. Слава богу, что англичане еще не знают всех наших глупостей!»

Муравьев писал, что в Петропавловск будет прислана артиллерия, а также инженеры для постройки укреплений.

«А придут они под осень, в августе, — рассуждал Завойко. — А зачем мне осенью инженер, если я в ожидании его должен оставить Камчатку беззащитной. Как можно писать такие распоряжения! Как будто Завойко будет сидеть сложа руки».

Но Василий Степанович совсем не собирался отказываться от помощи, которая в самом деле могла подойти по реке. Суда уже в Де-Кастри. Муравьев спать не будет, зная, что на Камчатке пусто, ведь он придумал, чтобы тут была область и главный порт. Так пусть выворачивается, а то ляжет позор на него, а не на Завойко!

Василий Степанович поговорил с офицерами. Лейтенант Дмитрий Максутов особенно огорчен, что «Аврора» еще не пришла. На ней служит его родной брат Александр. Дмитрий пришел сюда в пятьдесят первом году на «Оливуце» и был принят в доме Василия Степановича, как свой.

В Петербурге Завойко почти не знали этих родственников. Юлия видела их мельком, когда лет десять назад еще кадетами они явились однажды на праздник. Теперь одному из братьев двадцать шесть, а другому двадцать семь.

Их отец, старик князь Максутов, — уроженец Урала. Уже забыто, что он потомок башкирского князя, отатарившегося в древние времена, а потом крестившегося и обрусевшего. С тех пор Максутовы всегда женились на русских.

Старый князь женат на Яковкиной, родной тетке Юлии Егоровны, сестре ее матери. Старик Максутов живет в Перми и до сих пор служит управляющим палатой казенных имуществ. В той губернии много казенных заводов, и эта должность очень значительная.

Дмитрий рассказал Василию Степановичу, что Гаврилов был при смерти и вылечился только благодаря медицинским средствам, имевшимся на «Оливуце».

— Я говорил Гаврилову, чтобы он боялся Невельского, — отвечал Завойко. — Невельской — пират и губит все суда и людей. Теперь Петр Федорович сам в этом убедился!

Завойко знал, что Гаврилов хоть и бывший подручный Лярского, но моряк хороший, дело знает, он из солдатских сынков, выучился в Кронштадте. Нужен был бы теперь такой, да некстати свалился. Но «Иртыш» или «Двина» должны скоро прийти, видно, явится сюда и Петр Федорович.

…Василий Степанович, съехав на берег, воспрянул духом, хотя, как он полагал, мало, очень мало практического толка было от прихода «Оливуцы», и сама она должна немедленно идти обратно.

— Что же от губернатора? — спросила Юлия Егоровна.

— А от губернатора пакеты и посулы, Юлечка. О чем бы ты думала? Да о том, что предстоит разрыв с державами! Они уж который раз заботятся известить меня об этом. Нет, Юленька, оборонять этот край из Петербурга нельзя. Тут надо иметь свою голову и плюнуть на все наше высшее правительство. Вот клянусь тебе, что если бы не Камехамеха, у которого я когда-то хотел купить часть коров и который это помнит, враги бы пришли прямо к нам, а мы бы не знали, что с ними делать, и приняли бы их как дружественную державу, когда на самом деле война уже началась… Я не мог поговорить как следует с твоим кузеном и узнать про всех, так как толкался народ. Но после молебна ты увидишь его за обедом. Все офицеры будут у нас, и ты приготовься.

…Священник отслужил молебен. Несколько десятков солдат, среди которых были и молодые, но большинство пожилых, многие дослуживали двадцатипятилетний срок, двадцать гребцов портовой команды и две стройные шеренги матросов с «Оливуцы» стояли перед церковью. Тут же собралась сотня камчатских обывателей со своими детьми, все чиновники и торговые служащие, американцы, а также многие камчадалы, которые в эту пору приезжают в Петропавловск за товарами.

Священник окропил святой водой войска и обывателей.

Завойко сказал о Синопском бое, о победе русского флота, о том, что грядет война.

— Война с Англией и Францией, по моим сведениям, уже наступила.

Он стал читать свое воззвание:

— «Воодушевленные победами русского оружия, всюду, где враг попытается напасть на нас, мы не посрамим, братцы, нашего Петропавловска, разобьем и прогоним англичан!

Непобедимая слава и сила России есть достояние всего русского народа, который веками укреплял ее православной верой, беззаветной любовью к своему царю, к своей родной земле и преданностью заветам и преданию старины».

Читая все это, Завойко заволновался, руки его, державшие лист, поначалу задрожали, но он быстро овладел собой.

— «В тяжкие годины нашествия врагов весь русский народ поднимался как один человек и выступал на защиту своей родины, а старики и женщины несли на площадь свои пожитки и припасы, чтобы сдать и накормить воинов!»

В толпе раздались крики. Купцы стеснились вокруг губернатора. Низкорослый камчадал Аким Тюменцев тоже норовил протолкнуться поближе к генералу. Ему нравилось, как говорил Завойко.

— Отец! Отец! — восторженно кричал приятель Акима, старик Дурынин, рослый, с маленьким скуластым черноватым лицом, вытягивая смуглые руки с жесткими сухожилиями. Дурынин — русский, хозяин общественной избы в казацком селении Начики. У Тюменцева много родни, чуть ли не во всех деревнях по эту сторону хребта, и среди камчадалов, и среди русских казаков. Многие русские женаты на камчадалках, у других матери и бабушки камчадалки. Есть казаки — потомки камчадалов, женившихся на русских.

Аким живет в тайге неподалеку от деревеньки Коряки, на берегу речки, на высоком холме, лес на котором вырублен, но все же холм в летнюю пору зарастает шеломайником, превысокой камчатской травой, так, что избы не видно. Речка богатая, быстрая, по ней поднимается с моря ходовая рыба. Дальше лесные заросли. В них медведей много, их мясо — любимое лакомство Акима, как и всех здешних жителей. А над избой и над тайгой высится громада Коряцкого вулкана[79].

Аким живет ближе всех к огнедышащей сопке, но все же до нее далеко, добираться до вершины пешком пришлось бы суток двое. Иногда вулкан трясет землю и часто сыплет пепел прямо на крышу Акимовой избы, на белье, что сушится на веревке, на сети и огородик… Но этого пепла никто не боится, надо знать, как с ним обойтись, бери одежду и стряхивай. Приезжие городские начнут чиститься и одежду свою дорогую замарают. Городских теперь наехало множество, явились новые купцы из Охотска вместе с переведенным сюда портом.

Вулкан опасен лавой, но до Акима далеко, недольет. А трясения земли Тюменцев не боится. Волна морская в двадцать сажен высотой сюда тоже не доходит. Она достигает только устья реки Камчатки, но это на другом конце земли, отсюда далеко. Тут случается, в бухте поднимется вода, но не бушует, а потом тихо сама уйдет.

Тюменцев — зверолов. Василий Степанович сегодня утром встретил его, да так и сказал, что теперь на таких, как Аким, должна посмотреть вся область и даже государь император в Петербурге узнает о подвигах своих верноподданных на Камчатке. Он просил Акима поднять камчадалов на защиту. Но вот похоже, что купцы, которые гребут все меха задарма, хотят показать сейчас, что они спасут Камчатку. Акиму приятно видеть, что старик Дурынин им не уступает и всех отталкивает и кричит; лицо у него в поту, как, верно, не бывало и на медвежьей охоте.

— «Вот почему Россия никогда еще не теряла ни единой пяди своей земли, — продолжал читать Василий Степанович, — и эта слава не должна померкнуть перед наступлением второго тысячелетия России! Сюда, на самый отдаленный край родной земли, заброшена небольшая горсть русского народа. Мы не можем ожидать помощи ни от кого, кроме милосердного бога, и только можем помнить, что мы русские люди и что родина требует от нас жертв. Мы положим свою жизнь, а кто из вас имеет какое-нибудь достояние, то пусть принесет его сюда в пользу воинов, у которых нет продовольствия».

Завойко уже давно объявил, что на Камчатке продовольствия нет, хотя у него, как у хорошего хозяина, про запас мука была. Но он все время говорил, что отослано пятьсот кулей на Амур и Камчатка гибнет и обречена, так как обязана кормить нахлебников. Он желал, чтобы купцы раскошелились, чтобы население не надеялось на одну казну и знало бы, что губернатор никаких претензий не собирается принимать. Он знал, что запасы хлеба есть у торговцев и что они жмутся. Так пусть отдадут хлеб казне, пусть сначала они откроют свои амбары, алтынники, а за казной дело не станет.

— Мы все идем за тобой, отец наш! — в восторге кричал старик Дурынин.

Камчадалы знали, что Василий Степанович куда проще и радушнее с людьми, чем былые начальники, и что только он один купцам воли не дает.

— Мы все готовы умереть за славу и честь русского царя и его воинства! — закричал в толпе кто-то, видно из грамотных.

— Братья и сестры, — заговорил тронутый Завойко, — так скажите прямо, кто и чем может помочь делу?

Юлия Егоровна первой выступила из толпы. Она гордо оглядела купцов, офицеров «Оливуцы» и весь народ.

— Я приношу в жертву святому делу все свое хозяйство! — заявила она. — И обязываюсь отдать на убой, если потребуется, всех моих коров.

— А мы с мужем отдаем свои запасы и будем печь из своей муки хлеб, — сказала похожая на монахиню высокая худая купчиха. По лицу ее пошли красные пятна, и она поджала губы, ни на кого не глядя, как бы от злости.

Тогда жена губернатора добавила, что каждый день будет привозить на работы несколько самоваров и поить чаем всех, кто трудится, возводя укрепления, и будет делать заварку.

Купцы не оставались в долгу. Обещали белье, одежду, посуду. Один толстяк сказал, что отдает двадцать ружей, приготовленных на продажу. Купца этого Аким знал. Он два года как приехал из Охотска, а уж ездит всюду и даже за Ганальские Востряки, за цепь скалистых гор, поодаль от Коряцкой. Эти Востряки похожи на продольную пилу голубой стали, поставленную острыми неровными зубцами вверх.

Конечно, купчине нельзя уж теперь держать ружья в магазине, если враг идет, а людям нечем стрелять. Аким подумал, что если записаться добровольцем, то, может, дадут новое ружье. У Окладникова ружья очень хорошие, и Аким полагал, что после войны этого ружья можно не отдавать, особенно если постараться и воевать хорошо.

— А теперь пойдемте все туда, где огонь наших пушек будет поражать ненавистных супостатов земли русской! — сказал Василий Степанович и крупным шагом поспешил вниз. Народ повалил за ним. Солдаты шагали строем.

Обошли бухту. У входа в ковш от каменистых утесов Сигнальной сопки отходила каменистая же отмель. На ней остановились. Тут когда-то была батарея. Перед глазами открылась огромная бухта, серая в этот сумрачный день. За ней Вилючинский вулкан в мохнатой шубе облаков.

Священник стал святить место. Завойко объявил, что тут решено строить батарею, надо привезти сюда бревна, нарубить и навязать фашинника. Василий Степанович сам полез на сопку и стал рубить кустарник. Руки у него большие, хваткие. Он забирал большие охапки фашинника[80], вязал их мягкой корой и сбрасывал вниз к подошедшей подводе. Вокруг стоял треск ломаемого кустарника. Все камчатские жители взялись за дело. Команда «Оливуцы» также принялась за работу.

— А вас сегодня я прошу ко мне на обед с господами офицерами, — сказал Завойко, обращаясь к Назимову, спустившись вниз с горы. — Не обессудьте нас, простых людей.

…Через день «Оливуца» уходила, увозя рапорты Василия Степановича Муравьеву, а также в Петербург в морское министерство.

Назимов, глядя с мостика на черный обрыв камчатского берега, не мог отвязаться от мысли о том, какая тяжелая участь ждет оставшихся здесь. Он решил рассказать обо всем, что видел на Камчатке, писателю Гончарову. Тот очень болезненно переживает все, что пришлось увидеть, когда эскадра подошла к русским заселениям. Ему обидно за свое, да так обидно, что он, видно, хочет что-то написать об этом. «Я расскажу ему про Петропавловск, до чего нас довела тут небрежность и беззаботность правительства».

В то же время Назимов чувствовал, что люди здесь крепки и сдаваться не собираются. Что из этого получится — бог весть.

А скалы Камчатки отходили все дальше и дальше. Все выше поднимались вулканы, сливаясь с небом, то являясь, то исчезая, то снова проступая. Черный обрыв берега наконец стал так низок, что совсем скрылся между волн и склонов сопок. И только неполное очертание огромных усеченных гор напоминало о том, что Камчатка близка. Дул злой ветер, холодало.

В канцелярии губернатора с утра толпился народ.

— А ты куда, дедушка, тебе надо на печку! — обращаясь к Дурынину, сказал полицмейстер Губарев.

Губарев — поручик ластового экипажа[81], а еще недавно был штурманским помощником. Теперь Василий Степанович назначил его в полицмейстеры, как человека бойкого, молодого и распорядительного, который за губернатора пойдет в огонь и воду. Завойко полюбил его за то, что Губарев «сирота», то есть что у него нет никаких покровителей, кроме самого Василия Степановича. Семье Губарева покровительствует Юлия Егоровна, и ее старший сын играет и учится вместе с маленьким Губаревым.

— Гляди-ко, — отвечал Дурынин, волнуясь. — Я еще не одного супостата прикончу.

— Да у тебя уж руки трясутся! — весело и уверенно заговорил Губарев, который в эти дни почувствовал, что быстро идет в гору. — Вытяни! Ну-с…

— Руки-то трясутся, — оправдывался Дурынин, — а палить — так не дрогнут. Я нынче весной трех медведей взял… Поди, и супостата — в глаз намечу, в глаз и возьму.

Молодые чиновники, получившие новенькие ружья, хлопали Дурынина по плечу, хвалили его. Вскоре чиновников построили в шеренгу, и офицер увел их к Мишенной сопке на стрельбище.

— Имя как на гулянку, — сказал Дурынин. — А вот палить-то начнут!

На весь Петропавловск запахло свежим хлебом. Поленница дров из сухой каменной березы быстро убывала у пекарни. Злая купчиха, на радость Завойко, рассталась со своим запасом, а казенный пока стоял… Оказалось, что в Петропавловске и у других жителей стояли амбары с мукой. В это голодное лето купчины держали хлеб про запас, надеясь нажиться. Недаром в свое время Завойко, встретив одного из них в Коряках, ударил кулаком по морде… Теперь перед лицом смерти все открыли свои запасы.

На подступах к городу строили батареи. Гарнизон и обыватели работали от зари до зари. Губернаторша привозила самовары и поила солдат чаем. Укрепления росли, и по вечерам Василий Степанович чувствовал себя бодро от сознания того, что дело движется.

Однажды утром в кабинет Завойко прибежал Губарев.

— С Бабушки сигналят, Василий Степанович, идет судно.

Завойко, работавший в этот ранний час за столом, вскочил. «Ждешь и не знаешь, что будет, — подумал он. — И неизвестно, кто идет, свои или враги?»

Завойко гневно глянул на молодого полицмейстера.

— Сколько раз я вам говорил, чтобы вы докладывали по форме! — с расстановкой, медленно заговорил Василий Степанович. — Что же вы так обеспокоены? Может быть, вы струсили? Идет судно! Так извольте сейчас же собрать команды и объявить, что, быть может, враг, и выдать всем ружья и надеть чистые рубахи, как перед боем. Да и добровольцы пусть оденутся чисто. Сегодня земляных работ не будет, если подходят англичане, а что значит чистые рубахи, то поймет каждый без объявления. Взять все картузы[82], какие только готовы для пушек, и строем, с песней на батарею Сигнального мыса, куда и я прибуду. Живо! С богом!

Губарев щелкнул каблуками старых своих сапог. Завойко задержал его и отдал еще несколько распоряжений.

Через полчаса заиграл горн. Отряд за отрядом, в белых рубахах, с ружьями и без ружей пошагали по берегу бухты. Из магазина вышли американцы в шляпах. При виде Василия Степановича они почтительно поклонились. Нападение врагов на город не сулило и хозяину лавки Ноксу ничего хорошего. Могла пострадать лавка. Вряд ли Завойко сможет отбиться от нападения англичан и французов.

— Действительно ли идет иностранный фрегат, ваше превосходительство? — спросил Нокс.

— Еще в точности неизвестно, — ответил Завойко с достоинством. — Но мы к тому готовы.

Нокс заметно волновался. Полное бугроватое лицо его побледнело. Небольшие карие глаза помаргивали, уставившись на губернатора.

— Неужели вы, ваше превосходительство, намерены встретить врага ядрами? С этой недостроенной батареи? — спросил американец с некоторым раздражением. Он желал бы объяснить Завойко реальное соотношение сил. Но, кажется, поздно облагоразумить губернатора — «ведь враг силен и прекрасно вооружен, чего нельзя сказать про нас».

«А что же мне еще делать? — мог бы ответить Завойко. — Так посмотрите, как мы того не боимся, что враг сильнее нас и что у нас нет оружия».

Мимо проходил отряд добровольцев в белых рубахах. Во главе их, тоже в простой белой рубахе, шагал Губарев. Видя губернатора, беседующего с американцами, он решил не ударить лицом в грязь.

Ах вы, сени мои, сени, —

запел Губарев во весь голос, чтобы Василий Степанович видел и радовался и мог бы гордиться перед иностранцами, какой отчаянный русский народ.

Сени новые мои, —

подхватили добровольцы.

Ударили в ложки, бубен. Губарев пустился на ходу вприсядку.

— Эким он фертом крутится! — с удовольствием сказал Завойко и снисходительно посмотрел на американцев.

Американцы снова почтительно склонили головы. Отряд за отрядом — в каждом по двадцать — тридцать человек — проходили мимо, и сейчас казалось, что Петропавловск в самом деле располагает надежным войском.

— В России люди идут на явную смерть с таким видом, словно на пир, — сказал Нокс, отчасти отдавая должное общему подъему, но в то же время напоминая Завойко о всей серьезности положения.

А Губарев в простой белой рубахе, с ружьем в руках, под удалую песню, под ложки и бубен так и плыл вприсядку перед строем.

— В России еще не было примера, чтобы солдат сошел со своего поста перед неприятелем! — назидательно ответил Василий Степанович американцам и пошел.

Те, как бы отдавая долг этой готовности пожертвовать собой, оставались со склоненными, непокрытыми головами до тех пор, пока не минула последняя шеренга. А впереди уже раздался зычный голос Завойко и россыпь белых рубах бросилась на гору. Отряд за отрядом, словно на штурм, взбегали на мыс.

Хмурое ветреное утро. С Бабушки сигналили: «Судно идет под русским флагом».

— Ружья в козлы! Ура, братцы! Идет наше судно! — крикнул Губарев.

«Христос воскресе!» — хотелось крикнуть Завойко. Он обнял и поцеловал Губарева.

Глядя на него, все стали обниматься и целоваться.

— Рубахи долой! — закричал Василий Степанович.

Вскоре в воротах завиделось парусное судно. Завойко сразу узнал его.

— Ура, братцы! — объявил он. — Пришла «Аврора», наш фрегат.

«Так, теперь может генерал Николай Николаевич написать, сколько он хочет, бумаг, но этого судна он никогда не получит. Он хочет взять «Аврору» себе, но ему на ней не придется добыть себе славу!»

Губарев уже готовил катер с гребцами идти навстречу фрегату. С собой брали зелень, свежее мясо.

«Теперь другой разговор», — думал Василий Степанович, глядя на великолепное судно с распущенными парусами. Казалось, оно стоит в воротах между сопками, но он опытным взором определил, что «Аврора» идет быстро к Петропавловску.

— На сегодня шабаш, братцы! — скомандовал губернатор. — Можно отдохнуть! Сейчас все по домам, берите корзины и ступайте собирать ягоды. Берите ягоды, молока и черемши и выходите встречать наших дорогих гостей не с пустыми руками! О чем я вас прошу и приказываю! «Аврора» пришла из Южной Америки и находилась в открытом океане, и люди там устали и месяцами не видели свежего…

«Теперь мы еще посмотрим, кто кого», — думал он. В голове его являлись новые смелые планы.

Глава пятнадцатая

ФРЕГАТ «АВРОРА»

…и сами полегли за землю Русскую…

Слово о полку Игореве

Фрегат «Аврора» все ближе подходил к Петропавловску. На нем стали убирать паруса. Видны были люди на огромных реях, на вантах и на палубе, офицеры на юте, шлюпка с Губаревым, подошедшая к борту.

Завойко пошел домой переодеться.

— Слава богу, Юлечка, — сказал он, входя к жене в полной форме с орденами. — Вот теперь посмотрим, как придут англичане и французы. Всякий другой на моем месте, имея такой гарнизон и эту «Аврору», то есть одно судно да нехватку продовольствия, схватился бы за волосы от мысли, как придется обороняться. А я говорю: слава богу, так как идет судно. Не болтуны и сумасшедшие, а только Завойко будет за всех отдуваться и воевать, к чему я готов, хотя я и не говорю громких слов и не делаю великих открытий. Я готов сложить голову, и дети пусть не стыдятся отца, если его после смерти упрекнут.

— Почему же упрекнут? — насторожилась Юлия Егоровна.

Ее беспокоили подобные рассуждения мужа. Казалось, он старался оправдаться, отвечая своему какому-то внутреннему голосу.

— Нет, Юлечка, — сказал он упрямо, — я не чувствую себя ни в чем виноватым и могу умереть спокойно, и ты можешь не тревожиться. Так я иду на «Аврору». Слава богу, что она пришла. И когда голому дали одну только рубаху, он чувствует себя одетым, а богачу мало дюжины, и он хочет отнять последнее у соседа! Я чувствую себя, словно обут и одет. Да не забудь, что теперь пришел мой родной племянник, ныне мичман Николай Фесун, и я этому очень рад, хотя все, кто на ней прибыл, мне родные!

Юлия Егоровна также рада. Фесун — сын мелкопоместного дворянина с Украины — с помощью дядюшки Фердинанда Петровича поступил в свое время в морской корпус и учился отлично. Юлия Егоровна себя чувствовала до некоторой степени благодетельницей этого мальчика.

Завойко пошел, но остановился в дверях и, повернувшись, снова заговорил горячо:

— Но, Юленька, я, как Кутузов, скажу, что враги не на того напали. Я не сдамся и подниму всех камчадалов, и мы устроим тут войну, от которой врагу не поздоровится. Англичане еще не рады у меня будут!

Зная, что все население Камчатки состоит из природных охотников, прекрасных стрелков, Завойко повсюду разослал своих чиновников, даже и за хребет, в долину реки Камчатки, с приказанием всем вступать в добровольцы.

— И теперь такая подмога! Фрегат! На нем четыреста человек команды!

А Юлия Егоровна думала о том, как кстати теперь ее молочная ферма. Муж часто бранит родственников, а ведь если бы не они, если бы не родственные связи, то многое и многое не удалось бы сделать. Ведь если бы не дядя, не его имя, то и правительство, верно, никогда бы не дало мужу средств для покупки скота. Муж при всей его нечеловеческой энергии вряд ли смог бы исполнить все так быстро, если бы тут на помощь ему своими средствами и судами не пришла Компания. В то же время она отлично понимала что, не будь здесь ее мужа, никакие средства и суда Компании не значили бы ровно ничего. И она снова гордилась своим «старым мужем», как называла Василия Степановича.

…Между огромных вулканов, вершины которых местами в снегу, а склоны в густых раскидистых лесах, залегла широчайшая Авачинская бухта. Звонкие речки с прозрачной водой сбегаются к ней по широким лесистым долинам.

За грядой низких сопок, отошедшей от матерого берега, — ковш — внутренний залив, то есть бухта малая в огромной бухте. На берегу ковша примостился Петропавловск. Он совсем походил бы на малую камчадальскую деревушку, если бы не дом губернатора с березами в саду. Наискосок — церковь, старая, деревянная, потемневшая от дождей, внизу — пакгауз и причалы. Чуть подальше, там, где ковш уткнулся в берег между перешейком и материком — склад и новая казарма. В стороне — магазин американца.

«Аврора» вошла в ковш. Лодки с обывателями окружили ее. На борт подавали ведра и кувшины с молоком, зеленью и ягодой.

— Блестящее судно! — говорили столпившиеся чиновники.

Губарев вернулся на шлюпке, отозвал в сторону губернатора. Вид у него был смущенный, и он о чем-то долго шептался с Завойко. Василий Степанович живо сел в шлюпку. Гребцы налегли на весла. Через несколько минут он поднимался по трапу на фрегат.

Вскоре с этого блестящего судна стали спускать в шлюпки носилки с людьми.

Командир «Авроры» капитан второго ранга Иван Николаевич Изылметьев[83], с угрюмым взглядом серых глаз, полузакрытых от усталости и болезни, долго рассказывал Василию Степановичу, что произошло с «Авророй».

На судне почти все больны цингой. Одни тяжело, другие легче, но совершенно здоровых людей почти нет. Сам капитан также чувствует себя неважно.

Его фрегат, обойдя мыс Горн в самое бурное время года, не пошел в Вальпараисо, как было приказано. Капитан, зная, что там стоит английская эскадра, пошел в порт Кальяо, на южноамериканском побережье. Но в Кальяо как раз и оказалась целая соединенная франко-английская эскадра, ожидавшая из Панамы по сухому пути известий из Европы о начале войны с Россией, которые через Атлантический океан должен был доставить почтовый пароход.

— Мы не ждали и напоролись! — рассказывал Иван Николаевич. — Но и в Кальяо о войне ничего не было известно!

— Так нигде и ничего не известно! — сказал Завойко.

Англичане и французы обрадовались приходу русского корабля. Прибудь через перешеек известие о начале войны — фрегат «Аврора» сразу стал бы их добычей.

Изылметьев пустился на хитрость. Он велел своим офицерам дружески встречаться с английскими и французскими офицерами, говорить, что у нашего судна серьезные повреждения, придется его основательно ремонтировать и что судно это вообще плохое, напрасно послано в такое далекое плавание, что еще в 1846 году английские газеты в Плимуте предупреждали об этом, когда на «Авроре» прибыл в Англию великий князь Константин.

Англичанам и французам очень лестно было захватить в свои руки фрегат, на котором воспитывался когда-то сын царя. Хотя они были уверены, что это и в самом деле никуда не годная гнилая посудина.

Офицеры союзников ездили на «Аврору» с визитами, русские, в свою очередь, бывали у них. Казалось, и те и другие очень рады, офицерская молодежь со всех судов отправлялась вместе на гулянья. А в это время тайком англичане и французы наблюдали за тем, что делается на русском судне. А все, кто оставался на «Авроре», тоже тайком, лихорадочно готовили судно к огромному переходу через Тихий океан. Иван Николаевич спешил, торопил людей, искусно притворялся при встрече с иностранцами, что у него все в беспорядке, даже затеял переговоры с представителями одной из фирм в Кальяо о починке фрегата, для чего сам съезжал на берег. А на рассвете другого дня, когда до приезда представителей фирмы оставалось несколько часов, на фрегате подняли паруса и с попутным ветром быстро вышли в море.

— Еле ушли из Кальяо, — рассказывал Изылметьев, сидя в своей каюте напротив Василия Степановича и вытирая лоб платком. Словно он только что сам убежал от врага.

— Дальше — шестьдесят шесть тяжелых и полуголодных дней перехода через океан…

— Так у меня не лучше, Иван Николаевич, и тоже нет продовольствия, хотя на сопках растет черемша и ходят медведи, которых мы убиваем. И хотя у нас нет муки, но мы духом не падаем, а черемшой и молоком поставим на ноги всю вашу команду. И забьем для вас несколько бычков и кабанчиков! А теперь скажите, что известно вам, какие суда врага придут на Камчатку? Скоро ли? Где та эскадра, что стояла в Кальяо?

По словам Изылметьева, союзники ждали подкрепления других кораблей. Все эти вопросы обсуждались в каюте капитана, а потом на берегу, в кабинете губернатора.

А от «Авроры» одна за другой отваливали шлюпки… Нездоровые, уставшие, полуиссохшие от голода, но надушенные, в новеньких блестящих мундирах, юные офицеры съезжали на берег, направляясь на обед в дом губернатора.

Потом опять пошли шлюпки с больными и умирающими. Их ждали на берегу солдаты с носилками.

— Вот чего дождались! — говорили в толпе обыватели.

На берегу царило мрачное молчание. Изредка слышались стоны и вздохи.

Печальная вереница носилок потянулась к городку. Больных велено было класть в домах обывателей, и Губарев уже ходил и назначал, кому и сколько.

Разговоры в кабинете Василия Степановича продолжались.

— У меня уже есть план, как вылечить всю вашу команду, а затем как общими силами оборонять Петропавловск.

— Но судно должно следовать в Де-Кастри.

— Вот я и хочу сказать вам, что «Аврора» никуда не пойдет из Петропавловска. Я, как губернатор и командующий всеми морскими силами, приказываю вам остаться здесь и вместе с гарнизоном города принять меры для защиты от неприятеля!

Иван Николаевич, чуть привставая, почтительно поклонился, как бы показывая, что спорить не собирается и принимает приказание как должное и согласен с Завойко не только как с губернатором, но и по сути дела. Конечно, мало радости одному судну выдержать бой с целой эскадрой. Но он понимал, что у Завойко нет иного выхода, как отдать такой приказ и обороняться до последней капли крови. Изылметьев понимал также, что не смеет настаивать на уходе своего корабля в Де-Кастри не только потому, что обязан исполнять приказание, отданное так твердо и решительно. Долг и честь обязывали его не покидать город и порт, которые Завойко с такой решимостью и отвагой готов оборонять.

— Но если будет приказ от Муравьева? — спросил Иван Николаевич.

Завойко смолчал. Он считал себя вправе скрыть, что такой приказ уже есть.

— «Аврора» никуда не пойдет! — сказал он решительно. — Ответственность я беру на себя.

Он еще добавил, что уход «Авроры» был бы равносилен гибели города, а потом стал объяснять план обороны Петропавловска. Завойко намеревался теперь построить новые укрепления. Изылметьев расспрашивал подробности. Завойко сказал, что придется построить не менее пяти батарей. Обсудили, какими запасами будет располагать гарнизон города. Завойко спросил, сколько ружей, пороха и пушек на «Авроре».

— Но для того, чтобы выстроить укрепления, — сказал Изылметьев, — нужны прежде всего здоровые руки. А команда… — Он развел руками, выразив растерянность на своем лице.

Он как бы хотел сказать, что теперь все зависит от того, какова Камчатка, сможет ли она дать здоровье людям.

— Так я знаю, как поставить на ноги всю вашу команду в несколько дней.

— К сожалению, нет таких средств, Василий Степанович!

— Так вы не знаете тогда Камчатки! И вы не можете мне так говорить. В сорока верстах отсюда есть Паратунка, и там целебные воды. Я уже послал приказание камчадалам свозить туда своих коров. И когда больной матрос будет купаться в горячей целебной воде и пить молоко, то при здоровье русского человека он очень быстро встанет на ноги. Неподалеку от этой Паратунки на речке Аваче находится собственная молочная ферма моей жены. Все, что возможно, будет с моей фермы предоставлено вашей команде. Пока мы подкрепим людей здесь, а через два дня на шлюпках и на бортах перевезем их на Паратунку. Там будет молоко, целебные источники, черемша, и люди поправятся так, как нигде и никогда не поправлялись, и еще будут славить Камчатку по всему свету…

Изылметьев был человеком с большим достоинством, которому, однако, чуждо было ложное самолюбие, и поэтому он обычно спокойно подчинялся любому разумному приказанию начальства, умея показать, что это не задевает его достоинства даже в том случае, если смысл приказа противоречил желанию Изылметьева.

— Но кто же будет охранять судно и город, если, как вы говорите, все население будет перевозить больных.

— А на этот случай я заставлю вступить в добровольцы всех своих чиновников, поставлю их к пушкам и дам им в руки ружья. На Паратунке люди выздоровеют быстро. Мы идем на риск, но, как говорится, риск — благородное дело.

Изылметьев согласился, что план Завойко хорош и что это единственный выход. Пошли обедать. В гостиной были почти все офицеры фрегата. Завойко представил жене мичмана Фесуна. До этого генерал видел его на судне, где покрасневший до ушей племянник чуть не кинулся на шею дядюшке.

— Да, это мой родной племянник, — объявил губернатор, — и поэтому, — сказал он, обращаясь к капитану, — прошу вас, Иван Николаевич, требовать с него вдвойне, чтобы он знал службу.

Голубоглазый румяный Фесун сиял от счастья, что все видят, каков с ним губернатор, и что разговор про него. Он уже шаркал перед тетенькой и ручку целовал.

— Вот где привелось нам встретиться, — сказал ему Василий Степанович. — Может быть, вместе придется умереть за веру, царя и отечество!

За столом Юлия Егоровна сидела подле Александра Петровича Максутова — высокого красивого смуглого офицера.

— Брат Дмитрий мне так много писал о вас! — говорил он кузине.

Юлия Егоровна любезно улыбнулась:

— Да, он у нас частый гость.

— Как жаль, что я не увижу его.

— Так вы его еще увидите! — решительно сказал Василий Степанович. — В чем я порукой!

«Мои кузены, кажется, болезненно любят друг друга! Я не раз замечала, что такая любовь — предвестник каких-то трагических событий», — подумала Юлия Егоровна.

Наутро Завойко и Изылметьев, взяв с собой Губарева и Максутова, пошли на осмотр местности. Решено строить всего, с уже начатыми, шесть батарей. Один борт «Авроры» разоружить, пушки поставить на батареи. Вторым бортом «Аврора» будет палить по противнику, ставши за косой, что тянется почти через всю малую бухту.

— И будет она за этой косой полузакрыта от ядер и бомб, как за самым наилучшим бруствером, — сказал, стоя на песчаной косе среди Ковша, Василий Степанович.

Изылметьев и на этот раз слегка склонил свою лысеющую голову.

— Да, поставим судно в гавань, как плавучую батарею, — говорил Завойко.

— Главное не пушки теперь, а люди, — заметил Иван Николаевич. — Лишь бы они поскорей поправились.

Сходили в госпиталь, проведали тяжелых, потом заходили в дома обывателей, где размещены легкобольные. Многие матросы почувствовали себя на берегу гораздо лучше.

— Генерал обещает молоком кормить! — говорили больные аврорцы своему командиру.

— Я не держу всего запаса в одном месте, — пояснял Завойко. — Половина коров у меня в городе, а половина — на ферме, и там у меня как крепость. Городскими коровами мы поправим людей здесь. Обыватели отдадут им все, что возможно.

…В березовом саду, за низкой изгородью Юлия Егоровна обсуждала с молодыми офицерами, какую пьесу избрать для любительского спектакля.

— Война на носу, а молодежь собирается веселиться! — воскликнул Завойко, войдя в сад с Изылметьевым. — Право, тут время и место устроить балы, когда господа офицеры вернутся с Паратунки. Эти балы будут получше лекарств и черемши для молодых людей, что я знаю по себе, так как сам был молодой.

На другой день целые вереницы шлюпок и камчадальских лодок под парусами отваливали от берега, увозя больных на Паратунку.

Глава шестнадцатая

МУРАВЬЕВ В ЗАЛИВЕ ХАДИ

…мы входили в широкие ворота гладкого бассейна, обставленного крутыми, точно обрубленными, берегами, поросшими непроницаемым для взгляда мелким лесом — сосен, берез, пихты, лиственницы. Нас охватил крепкий смоляной запах. Мы прошли большой залив и увидели две другие бухты, направо и налево, длинными языками выдающиеся в берега, а большой залив шел сам по себе еще мили на две дальше. Вода не шелохнется, воздух покоен, а в море, за мысами, свирепствует ветер[84].

И. Гончаров. Фрегат «Паллада»

Шхуна «Восток» на всех парах шла к югу.

Муравьев спешил. Он желал осуществить свой план концентрации всех морских и сухопутных сил в одном месте. Для этого необходимо видеть адмирала Путятина и объяснить ему лично, что не следует возводить укрепления в заливе Хади.

Муравьев также желал видеть эту, по словам Невельского, «царь-гавань».

И надо было знать, какова «Паллада», сможет ли она пойти на Камчатку с десантом и каковы планы Путятина. Судя по тому, что Евфимий Васильевич строил батареи, он не собирался воевать на море. Он, видимо, не хочет уходить далеко от Японии. «Он выбрал место подальше от меня и поближе к Нагасаки».

Адмирал Путятин, как говорит Римский-Корсаков, решил, что здесь все суда предполагают свести под его командование. Он бы, конечно, забрал и «Аврору», и «Диану», и «Наварин». Придется его разочаровать. Флот у берегов Восточной Сибири будет подчиняться одному лицу, но не Путятину, а только губернатору.

У Муравьева на руках повеление великого князя, предписывающее все суда ввести в Амур, в том числе и «Палладу», после того как она исполнит поручения и доставит десант на Камчатку, если это окажется возможным. Собрать флот и сберечь его! Не желай этого сам Муравьев, не было бы и повеления. Только сначала «Паллада» и «Аврора» должны доставить мощный десант на Камчатку. Отправлять людей на других судах опасно: малы, неходки и беззащитны. Но вот «Авроры» нет. Где она? Бог весть! Завойко послано строгое приказание немедленно выслать «Аврору» в Де-Кастри, если явится в Петропавловск.

Идет война, и на шхуне «Восток» приняты все меры предосторожности. В любое время может быть неожиданная встреча с врагом. Орудия заряжены, вахтенные смотрят в оба, командир и офицеры начеку. В сознании этого Николаю Николаевичу покойно и приятно путешествовать.

Каковы бы ни были неожиданности и неприятности, но ничто не сможет развеять ощущения успеха, владеющего генералом. Совершен сплав, небывалый подвиг! В русской истории это запишется.

Но как встретит Путятин, бог весть! Муравьев знал, что Путятин дружок и ставленник Нессельроде. Этот Евфимий Васильевич хитрый, до мозга костей консервативный человек, англоман. Качества опасные. Упрется, пожалуй. К тому же еще и посол… Как взять такого зверя?

Когда открытиями занимается личность вроде Невельского — полбеды. Но если монархист и консерватор, реакционер берется за новое дело и воображает, что служит идее прогресса, бог знает что он может натворить. Тут держи ухо востро.

Муравьев не собирается задерживаться в Хади. Конечно, Путятин не ждет. Муравьев свалится на него как снег на голову и будет действовать быстро, энергично, осторожно, выказывая при этом глубокое уважение и отдавая должное значению экспедиции в Японию. В Хади вообще следует сделать все быстро, постараться условиться обо всем, что нужно, и сразу же возвращаться в Де-Кастри, потом идти в лиман и дальше на устье Амура в Николаевский пост, где предстоит свидание с Невельским. Отправлять новые подкрепления на Камчатку! А потом — в Аян и в Иркутск. Посылать рапорты в Петербург. Это, может быть, самое важное. Не так важно дело, как важно, каково оно на бумаге.

…Паровая шхуна «Восток» великолепно снаряжена всем, что необходимо для плавания: вина, живность, консервы. Все это из запасов, доставленных сплавом.

Команда вооружена до зубов. Небольшие, но вполне современные пушки пристреляны. Римский-Корсаков наломал на Сахалине превосходного угля. Какие богатства! Сегодня утром оставили там десять матросов во главе с мичманом Савичем заготовлять уголь впрок.

— Имея под боком такие угольные ломки, — говорит капитан шхуны, — могу держать пары.

Светлое лицо Воина Андреевича улыбается, и голубые глаза с радостью смотрят на губернатора.

Воин помнит обещание, данное Геннадию Ивановичу.

— Побережье у гавани Хади так же сурово, как здесь, — говорит он. — Но дальше, к югу, природа совершенно меняется, страна производит впечатление цветущей, и земля повсюду плодородна.

Несмотря на все заботы, настроение у Муравьева превосходное. Плавание на паровой шхуне — одно удовольствие. Сознаешь, что в пустынных морях началось движение.

Так думал Муравьев, стоя на юте и глядя в каменные стены и зеленые бугры материка с черными лысинами скал и с обрывами, падающими в плещущееся синее и белопенное море, и в то же время с интересом слушая молодого моряка.

— Геннадий Иванович очень основательно развивает мысль о том, что там должны быть лучшие наши порты.

Постоянное упоминание про Геннадия Ивановича резало ухо Муравьеву. Но иногда в голову закрадывалась мысль — не прав ли Невельской, в самом деле, не на юг ли пора двинуться? Геннадий Иванович упрямо доказывал, что надо занимать оба берега реки и побережье до корейской границы. Да, Камчатка далека. Как мы с ней выпутаемся из беды? Сознавая, что Невельской, быть может, прав, генерал именно от этого испытывал лишь большую досаду.

«Но план войны, предложенный им, никуда не годен. Невельской хочет привлекать неприятеля повсюду, где возможно, и доказывать его бессилие! Он предлагает план войны пассивной, воображает себя чем-то вроде Кутузова. Ну нет! Не врага бессилие мы докажем здесь, а наше. И англичане еще не вошли, как французы в двенадцатом году, а им еще надо дать бой. Бой! Без боя, прячась по лесам, мы ничто! И в Петербурге не погладят нас по головке! Заявить врагу, что у нас здесь сила нешуточная!

Надеяться надо не на сопки и болота, а на богатырскую нашу силу. Кровь прольется? Но лес рубят — щепки летят. Зачем же я войска готовил, артиллерию? Сюда шли войска, чтобы действовать, а не прятаться в лесах. Мы не исследователи, а солдаты. Все собрать в кулак и грянуть, если враг сунется».

В Татарском проливе погожие дни редки. По целым неделям на море стоит туман и часты штормовые ветры. Николай Николаевич недолго любовался роскошным видом побережья. Подул ветер и развеял волнение, похолодало. Туман закутал сначала разлоги между сопок, а вскоре закрылся и весь берег. Шхуна стала отходить от него.

Машина стучала, напоминая о том, что судно надежно, идет, не сбавляя хода, и без попутного ветра. От этого на душе становилось приятно, ощущение уюта овладевало всем существом, особенно когда усядешься в кают-компании и видишь вокруг себя лица милых молодых людей, которые так и смотрят, так и ловят каждое слово.

После первой рюмки еще молчишь, чувствуешь в запасе силу и энергию, как-то особенно ясно сознаешь, что идешь по краю света, по Японскому морю, вокруг, может быть, тысяча опасностей, что впереди неизвестность, но что такова наша военная жизнь, полная ежечасного риска и опасностей. По сути дела, это сплошной подвиг и титанический труд. Иногда подобные мысли приходится отгонять прочь, чтобы чересчур собой не залюбоваться. Возбужденный вином, сознанием успехов, Муравьев еще некоторое время глубокомысленно молчал, в то время как вокруг все желали говорить с ним, но осмеливались лишь, краснея, при его превосходительстве коротко переброситься между собой.

Несколько остроумных фраз, брошенных генералом, разогрели общество. Сразу явился интерес ко всему, о чем бы ни поминал Николай Николаевич. А ему было о чем рассказать. Он всюду бывал. Знает Европу как пять пальцев. О чем же и говорить здесь этим юнцам, тоскующим среди туманов Востока, у неприступных скал на краю материка!

Вчера губернатор рассказывал про встречи с китайскими вельможами в Айгуне. А сегодня про Францию. Это всем ближе и приятней. Такой разговор отраден, отдыхаешь.

Муравьев рассказывал о самых обыкновенных предметах. Иногда он касался политики и своей смелостью приводил в восторг слушателей. Но более всего говорил о пустяках, а такой разговор, право, наилучший отдых. Такие вечера не забываются. Это была откровенная беседа, и каждый из офицеров старался запомнить мысли, высказанные бывалым человеком. Каждый гордился, что все это сам слыхал от генерал-губернатора.

На другой день входили в Императорскую гавань. Низкие и ровные каменные стены ее обступили судно. В предвечерней тишине гулко отдавался шум винта и стук машины. Верхняя кромка лесов на скалах походила на неровный частокол, и такой же частокол, но вверх ногами, змеился под скалами в темно-зеленой воде, на волне, бежавшей от винта.

— Поразительная тишина! — сказал губернатор.

Жаркий воздух неподвижен. Ни плеска волн, ни злого пронзающего ветра. Действительно, гавань прекрасная, жемчужина! Но Невельской, понятно, судит только как моряк, увидел хорошую бухту и не берет в расчет многое другое. «Он все задает мне слишком срочные задачи!»

Геннадий Иванович стал сейчас значительнее для генерала, словно он стоял где-то здесь, за сопками, скалами и лесами. Из мелкой сошки — начальника небольшой экспедиции, чиновника особых поручений — он превращался в гиганта, самовластного, диктующего и неумолимого. «Нельзя оставлять такую прекрасную гавань, — звучал над головой губернатора его твердый голос, подобный грому. — Россия не может существовать без удобных гаваней на побережье. Посмотрите, Николай Николаевич, вперед трезво, есть ли на свете что-либо подобное?»

Да, то, что открывалось взору, было поразительно. Тот, кто попадет сюда, волей или неволей проникается уважением. В самом деле, что же это?

Открывалась еще одна бухта. И вдруг стало видно, что эти берега не безлюдны, всюду дымы костров, шалаши, белеют ряды палаток, строятся дома, кипит работа. Да, здесь место уже занято. На склоне горы огромный черный огород. У берега стоят суда. Из них выделяется высокая «Паллада». На другой стороне бухты — тоже костры и дым. И там рубят лес, и там росчисть — маленький огород.

— Фрегат поставлен бортом ко входу в губу. С левого борта, обращенного к берегу, сняты шестнадцать орудий. По обе стороны фрегата строятся две батареи, — обращая внимание генерала и показывая все, говорил Римский-Корсаков, — каждая из восьми орудий. Кроме того, несколько пушек предполагается поставить на той стороне. Таким образом, вся бухта будет простреливаться огнем сорока восьми орудий. Позиция довольно крепкая.

«При виде этого еще крепче должна быть моя позиция, — думал Муравьев. — Все это я должен взять и разрушить без выстрела».

Стояла самая лучшая пора лета, знойные, совершенно южные дни, и ничто не напоминало о страшной зимовке.

Римский-Корсаков сказал, что тут ягод масса, малинники и смородинники.

Поразительно, как среди такой благодатной природы могли умирать люди с голоду, как может этот край вдруг так меняться, что человек не выдерживает!

— Где здания, в которых произошла трагедия?

— Справа казарма, ваше превосходительство! В ней зимовала команда. Теперь там пекарня, и туда от горной речки проведен водопровод длиной семьдесят сажен. А когда возводили бруствер, рыть приходилось в камнях, которые всюду содержат железную руду.

«И водопровод! И железная руда! И все растет! Что мне делать с моими открывателями? — думал Муравьев. — Путятин ухватился — Япония близка!» Ложные представления посла предстояло вежливо разбить. Да так, чтобы у адмирала и сомнений не оставалось. Он воображает, что флот под его командой будет действовать сепаратно. Не тут-то было!

Как только бросили якорь, Муравьев отправился на берег на вельботе в сопровождении Воина Андреевича. Путятин, взлохмаченный, широкогрудый, сухой, высокий человек, встретил его, выйдя из флигеля, где было что-то вроде штаба и где он, видимо, только что занимался какими-то хозяйственными делами. Кажется, все эти постройки и огороды очень увлекли его, и он похож на петербургского барина, который попал в деревню и почувствовал удовольствие от занятий хозяйством.

Путятин сказал, что очень, очень рад… Далее следовали огорчения. Муравьев выказал ему восторг и восхищение Японской экспедицией, но тут же рассказал об Амурском сплаве и добавил, что есть распоряжение великого князя — флот ввести в Амур, поэтому отсюда придется все убрать.

«Мой адмирал, кажется, взъерошился», — подумал губернатор, видя неудовольствие на лице Путятина. Беседа продолжалась в бывшем офицерском флигеле, превращенном в служебное помещение.

— Мы не смеем оставить здесь суда, когда не прикрыта Камчатка, ваше превосходительство, — уверял Муравьев, — это означало бы разбрасываться, распылять силы. Желание его высочества…

Под напором энергичного Муравьева адмирал несколько растерялся. Тем более что доводы губернатора были подкреплены приказом его высочества. Но в одном адмирал оказался очень стоек и требователен. Во-первых, он прямо заявил, что корпус «Паллады» ненадежен и поэтому не выдержит перехода на Камчатку и обратно. И добавил, что в гавани Хади удобно было находиться потому, что при первой возможности он должен снова идти для заключения трактата. Но лучше сменить «Палладу» на один из новых, идущих сюда фрегатов, на «Аврору» или «Диану».

Путятин подчеркнул, что японцы выдали ему письменное обязательство. Согласны заключить трактат о торговле и дружбе. Трактат торговый, откроет все возможности.

Муравьев предложил Путятину компромисс. «Паллада» вводится в лиман, ее команда используется на разных работах. Это после попыток убедить Путятина, что «Паллада» должна идти с десантом. Сговорились, что когда придут «Аврора» или «Диана», то после исполнения ими всех поручений Путятину предоставится один из фрегатов. Если же фрегаты не придут, то Путятин возвратится сухим путем в Петербург.

Еще так недавно адмирал устраивался на зимовку, чувствуя тут себя хозяином. А Муравьев сказал, что пока еще рано здесь обосновываться.

Тут Путятин возразил, что Невельскому надо отдать справедливость… Муравьев меньше всего желал бесконечно отдавать ему справедливость. Адмирал со вздохом заметил, что гавань жаль оставлять: уж очень хороша. Муравьев сказал, что согласен оставить здесь пост из десяти человек.

Адмирал согласился снять все укрепления и уходить из Хади. Немедленно были отданы приказания о прекращении работ. Пошли на кладбище. Муравьев опустился на колени и помолился на могилах умерших в прошедшую зиму.

— Я тут церковь собирался построить, — сказал адмирал, — на костях наших великомучеников. Вот, как видите, уже привезли бревна и камни.

Муравьев согласился, что со временем тут надо построить храм.

У кладбища почти готова батарея. Работы уже оставлены. Повсюду груды свежей земли и бревна. У палаток шеренгами построились матросы в рабочей одежде. Путятин представил офицеров.

Муравьев видел, какой огромный труд положен зря. Не ждал он от офицеров и экипажей Японской экспедиции, что после южных экзотических стран они так возьмутся за эту мокрую таежную землю. Видно, люди потрудились с охотой. Русский дух из них еще не выветрился.

— Все, все надо убрать, господа, снять эти батареи! — сказал Муравьев офицерам, сожалевшим о своих трудах. — Сейчас война, не время занимать бухту, как бы прекрасна она ни была.

Орудия, которые с таким трудом сняты с «Паллады», предстояло снова подымать.

— Брустверы разрушить! — приказал Путятин. — Останутся лишь здания…

— Разрушить недолго, ваше превосходительство! — заметил рослый молодой офицер Зеленой.

Зашли в лазарет.

— Можете быть откровенны со мной, скажите, почему все вы оказались жертвами? — спросил Муравьев, оставаясь наедине с Гавриловым.

— Ваше превосходительство… — заговорил Петр Федорович.

Муравьев помнил этого офицера с круглым и смуглым солдатским лицом. Но теперь оно исхудало и побледнело до неузнаваемости, только густые черные брови остались.

— Вина майора Буссэ… Он обрек… — Гаврилов заволновался при виде недовольства Муравьева.

— Мне кажется, вы ошибаетесь, виноват не майор Буссэ.

— Уверяю вас, ваше превосходительство. — Гаврилов стал сбивчиво рассказывать историю зимовки.

— Вы говорите не свои мысли, — резко сказал Муравьев.

— Как же? — растерялся Гаврилов. — Да спросите Геннадия Ивановича. Невельской беспристрастно судит. Все дело — как его дитя… И он скажет, что Буссэ!

«Отец? У него тут школа? Питомцы?» Все как попугаи повторяли одно и то же. Генерал обнял Гаврилова и поцеловал, сказал, что наградит, берет его с собой на шхуне в Де-Кастри и первым же судном отправит домой на Камчатку, а дома стены лечат.

Поднялись на росчисть, где несколько человек в белых рубахах почему-то продолжали копать огород. С лопатой в руке к генералу подошел бывший начальник поста лейтенант Бошняк. Он числился больным и поэтому находился в отпуске и не представлялся со всеми вместе.

— Я много слышал о вас, — сказал губернатор, — и премного вам благодарен за все, что вы совершили так отважно. Вы открыватель этой гавани. Вы представлены мной к награде. Государь знает о вас.

Муравьеву уже доложили, почему Бошняк нездоров и в чем это выражается.

— Почему вы продолжаете работу, когда уходим отсюда?

— Труд доставляет мне удовольствие и отдых, ваше превосходительство, — ответил Николай Константинович, а глаза его холодно смотрели в лицо губернатору. Взор без выражения и неподвижен. — Кроме того, огород здесь необходим. Тут должен остаться пост.

— Своими подвигами вы превзошли самого Невельского, — продолжал Муравьев. — Они беспримерны, и я всегда помню о них.

Труд в самом деле успокаивал Бошняка. К тому же он выработал в себе взгляд, что труд является обязанностью каждого человека. Он полагал, что ничем не смеет отличаться от окружающих.

— Я работаю, как учил меня Геннадий Иванович…

Бошняк сказал, что все офицеры Амурской экспедиции этим не гнушаются.

«Он в самом деле странен».

Муравьев сказал, что завтра идет в Де-Кастри, а оттуда в лиман и в устье и что на шхуне есть свободная каюта, он охотно берет с собой Николая Константиновича, просит быть на борту сегодня же.

— Вместе отужинаем!

— Если есть свободная каюта, ваше превосходительство, то, может быть, лучше поместить более нуждающихся… Вот мои лучшие учителя и товарищи, — сказал он, подходя вместе с губернатором и адмиралом к краю огорода, у которого навытяжку стояли двое казаков в белых рубахах с лопатами в руках. — Им я обязан жизнью.

— Парфентьев! Ты ли, братец? — воскликнул Муравьев.

— Ждрав желаю, ваше вышокопревошходительштво! — гаркнул рослый рыжеватый казак.

— Здра-ав-ав… — тонко прокричал коренастый Кир Беломестнов.

— Помнишь, Парфентьев, как ты снимал меня с мели в Охотске, я на «Иртыше» не мог в море выйти?

— Довелошь вштретитьшя, вашевышпрештво! — прослезившись, произнес Парфентьев.

— А где же семья твоя? В Охотске?

— Никак нет, у наш — в Петровшком.

— А у тебя?

— Там же и у нас, уже третий год доживают.

— Рад вас встретить, братцы! Я много слышал о вас. Тебе, Парфентьев, предоставляю отпуск, пойдешь со мной на шхуне домой, к семье! И ты, Кир, тоже!

— Отпускают нас?

— Здесь снимается все. Суда уйдут. Пока оставляем эти места. Довольно сушить болота костьми православных!

— Ваше превосходительство, — вдруг сказал Бошняк. Глаза его странно блеснули. — Посмотрите, место обживается… Как соскучились матросы Японской экспедиции по труду крестьянина… Пашут, строят… Берега приглубы…

— Мы снимем тут все до более счастливых времен, Николай Константинович…

Бошняк угрюмо насупился. Он стал кусать губы.

— Прошу вас сегодня же на шхуну, — повторил губернатор. — А завтра вечером мы уходим с вами, Николай Константинович. Вы рады будете повидать друзей?

— Он тяжко болен, его нервы совсем плохи, — сказал Путятин, когда все пошли, а Бошняк и казаки снова стали копать.

— Я предложу ему отпуск с поездкой в Россию. Я уж сказал, что труды его не забудутся.

— Вот дожили мы ш тобой, Кир, — сказал Парфентьев, обращаясь к своему товарищу.

Беломестнов ничего не ответил. «Домой! К семье!» — радостно подумал он. Даже не верилось. Да еще на паровой шхуне!

Шкипер компанейского корабля Клинковстрем представлен был генералу на берегу вместе с офицерами фрегата. Путятин уехал на судно. Вечерело. Муравьев беседовал с Клинковстремом наедине в бывшем офицерском флигеле, при свете свечей. Он просил выложить все, быть откровенным, объяснил, что начинает расследование причин гибели экипажей.

— Я этого не потерплю, и виновные будут наказаны.

— У творца в материальном мире, ваше превосходительство, порядок и связь, — тщательно выговаривая окончания слов, начал Клинковстрем, а глаза его от сдерживаемой ярости казались совершенно белыми, — но провидение должно быть и в управлении разумными существами…

«Что за тирада? — подумал Муравьев. — Что он хочет сказать? Не в мой ли огород камень? Неужели тоже сумасшедший?»

— Я прошу вас высказаться ясно!

Клинковстрем ответил твердо и медлительно, что он всегда и все говорит ясно.

— Лейтенант Гаврилов, — продолжал он, — зимовал в Охотске, Камчатке и Аяне, а также в Анадыре, но нигде, по его словам, нет такого странного климата и такой суровой зимы, как здесь!

— Что это означает?

— А это означает, ваше превосходительство, что правление Компании и высшая администрация Сибири должны были все предвидеть. Я говорю вам прямо: нельзя, ваше превосходительство, терзать людей безнаказанно! Я служу в Компании пятнадцать лет, и никто никогда не смел упрекнуть меня! Но я весной написал письмо в правление Компании о том, что мне не с кем было выйти в море и управлять парусами!

Клинковстрем сказал, что судит обо всем так, как предписывает закон, и не может найти оправдания

— Начальство, где бы оно ни находилось, должно отвечать за то, чем оно заведует и что находится под его ответственностью.

— И что же тут за странности климата? — перебил Муравьев.

Клинковстрем прекрасно понял, что его хотят сбить с толку. Но он мог ответить и на этот вопрос, не упуская главной мысли.

— На середине бухты в декабре и январе в двенадцать часов дня в среднем тридцать пять градусов, в то время как на берегу тридцать два и в лесу — тридцать. Неожиданно температура повышается до нуля и снова падает до тридцати с лишним.

И Клинковстрем добавил, что он всегда верил, что власть и управление поручаются наиболее честным и предусмотрительным лицам в государстве, как и в частных компаниях, и если эти лица, ведающие учреждениями, так осквернили святые понятия долга, то и должны понести заслуженную кару.

— Будучи много лет безупречным по службе, я заявляю вам, ваше превосходительство, что и вы как бы далеко вы отсюда ни находились в то время, но должны были предвидеть. Также и правление Компании, и ее управляющий господин Этолин.

— Я благодарю вас, господин Клинковстрем, за честно поданное мнение! Я не забуду вас!

Муравьев пригласил шкипера на завтра на обед и пожал ему руку.

Клинковстрем вышел в большом волнении, как бы чувствуя себя глубоко оскорбленным и одураченным. Его заставили в прошлом году идти на Сахалин, оставили зимовать, отняли продукты, переморили команду, судно требует основательного ремонта! И еще требуют с него честного мнения!

Глава семнадцатая

НА ФРЕГАТЕ…

…литература, за исключением крупных талантов, была челом подозрительным. За писателями признавалось их значение, когда они достигали видного положения в обществе путем службы[85].

И. Гончаров

В кают-компании «Паллады» собралось к ужину большое общество. Тут не то, что на шхуне «Восток»: роскошная отделка, отличная мебель, сервировка, яркий свет свечей. Развешаны и разложены подарки, полученные русским посольством в Японии. Муравьева принимают с не меньшим почетом, чем японских губернаторов. Здесь привыкли к дипломатическим встречам, к приемам важных иностранных гостей и в грязь лицом не ударят.

Губернатору был представлен Путятиным секретарь посольства Иван Александрович Гончаров. Заметно было, что при этом адмирал смотрел кисло, должно быть в службу ему попался крепкий орех. Генерал поздоровался с Гончаровым сдержанно, но любезно, что и было выражено пристальным взором.

Еще на шхуне «Восток» и в Де-Кастри и даже в Кизи губернатор не раз слышал восторженные разговоры о том, что на «Палладе» прибыл автор «Обыкновенной истории». Многие офицеры почитали за счастье познакомиться с ним. Вся образованная Россия с удовольствием прочла его роман, говорили о тонкости обрисовки характеров, независимости суждений и прочили автору большую будущность.

Николай Николаевич отчетливо представлял опасность от присутствия в этих краях в такую пору писателя с именем. Он и тут все мог так же тонко подметить… Правда, говорят, что писатель на хорошей должности не опасен. Да бог весть, захочет и уйдет.

Нет, право, нельзя честного писателя разиня рот подпускать к такому сложному делу. Подлец, тот все расхвалит, что ни вели, но и похвалам его грош цена. Иное дело, если порядочный человек вдохновится! Предстояло взять быка за рога. Муравьев охотно записал бы гостя в свои союзники. Но писателю с именем, человеку самостоятельному и, видимо, самолюбивому, опасно льстить, да еще после того, как он явился на пост, где половина людей с голоду перемерла. Ведь ему не скажешь, как лейтенантам: «Много слышал о вас, представлю вас к награде!» С этим следует осторожно нащупать ахиллесову пяту.

До сих пор Муравьев умел очаровать любого, когда хотел. И он почувствовал возбуждение, как перед опасным турниром или как сердцеед в присутствии новой прекрасной дамы.

— Но почему же наш герой отсутствует? — спросил он за столом адмирала.

Не все в кают-компании поняли, о ком говорит губернатор. Кто еще может считаться героем, когда губернатор тут и тут адмирал и посол?

— Где же открыватель этой гавани Николай Константинович Бошняк?

Кинулись за Бошняком. Все заулыбались. Генерал дал новое направление общим мыслям.

— Лейтенант Бошняк еще не прибыл на фрегат, ваше превосходительство, — доложил через некоторое время адъютант адмирала, тонкий белокурый барон Криднер.

Губернатор отдал дань подвигу адмирала и «Паллады». Сказал, что идет война за океан, за открытие великих путей. Но, между прочим, он почувствовал, что, помянув о Бошняке, произвел весьма благоприятное впечатление.

За ужином Муравьев несколько раз сказал, что со временем этот край с его гаванями, как бы созданными самим богом, оживет и послужит для будущей России. Он вспомнил Америку, Канаду, Австралию, как там начинали, было еще хуже, и сейчас еще местами тяжела жизнь. Но эти края со временем станут такими же заселенными, как губернии Великороссии, особенно после того, как в России произойдут реформы, что нигде в мире нет такого прекрасного сочетания метрополии и новых земель, как у России с Сибирью и Крайним Востоком… Иногда он очень внимательно, с оттенком почтительности смотрел в глаза Гончарову и обращался прямо к нему. Но как раз в этом Иван Александрович готов был видеть попытку некоторого давления. «Я не историк!» — мог бы предупредить он губернатора.

Гончаров редко встречал людей, которые не походили на какие-то прежде известные ему типы. Судя по ужасной картине, которая открылась, когда пришли в Императорскую гавань, Гончаров ожидал от встречи с губернатором худшего.

Николай Николаевич оказался весьма своеобразной личностью, его стоило послушать и понаблюдать. Но… не утомителен ли он будет со своей необычайной энергией? Что-то тонкое, слабо фальшивое улавливало иногда чуткое ухо Гончарова в умных и в меру аффектированных речах генерала. Хотя если он и рисовался, то делал это приятно и умно, да это и неизбежно.

Впрочем, чем дальше, тем ясней было — у Муравьева слова с делами не расходятся. Он все более разогревал слушателей, мысли его свежи. Уж тут ничего не скажешь — за три года вперед начали строить на Шилке целый флот, все было готово заранее, неоднократно докладывал царю, средства нашли на месте, золота намыли. Ну, это, право, не скучно, стоит слушать! Калифорния какая-то. Как он осмелился! В наше время — и такая предприимчивость! Янки впору!

Генерал остроумен. По временам раздавались взрывы смеха.

Самым привлекательным для Гончарова было то, что генерал совершенно почти не говорил о том, что он мечтает совершить, а лишь о том, что сделано.

Сказал Муравьев и о том, что в Петербурге некоторые весьма влиятельные лица совершенно не понимают, что тут следует исполнить, и сибирскому делу они не сочувствуют и при всяком удобном случае вставляют палки в колеса. «Смело! — подумал Гончаров. — Причины гибели людей во время зимовки, оказывается, не так просты! Лишь покровительство государя дает надежду Муравьеву на успешное завершение начатого».

За его рассказами незаметно прошел ужин. Генерал был внимателен не только к адмиралу и к Гончарову. Когда все поднялись, он спросил Посьета, понравилась ли ему новая гавань, названная его именем.

Путятин отблагодарил Посьета за верную службу, назвав лучшую из вновь открытых гаваней его именем.

Константин Николаевич Посьет всегда охотно идет к Гончарову, когда тот пригласит в каюту желающих да выложит пук исписанных листков и начнет чтение про Илюшу, Илью Ильича, на излюбленную свою тему, с которой возится он все это время!

«Может же Гончаров, — думает Константин Николаевич, — совмещать служебные обязанности с писательским трудом?» Посьет полагал, что и он будет скромно трудиться в литературе, без претензий. Но получается все очень коротко. Посьет и тут смотрит на все ясно, просто, без излишних раздумий.

Он понимает, что писательского таланта у него нет, и с интересом, внимательно ловит ход мысли Ивана Александровича, когда тот читает наброски. Иногда не совсем ему нравится, что пишет Гончаров, хотя положения ах как остры, картины ярки и знает Иван Александрович таких типов. Это уж его сфера!

…После ужина Гончаров, укладываясь у себя в каюте, думал о том, что в жизни у нас много бесплодной трескотни и многие способные люди превращаются в кисель, не умея взяться за дело.

Обязанности секретаря — штука немаловажная для него, не способного к этому человека, увлекающегося своими замыслами. Он не придавал особенного значения положению на службе и двигаться на дипломатическом поприще не собирался, не по нем однообразие, ограниченность в мыслях, оскорбительная временами. Но именно поэтому обязанности свои старался он исполнять с совершенной аккуратностью.

Кругосветное путешествие прекрасно само по себе и позволяет экономить, потом можно уехать за границу, на воды, лечиться и заканчивать скорей роман, который в набросках, на клочках, объехал с ним вокруг света. Кроме того, обществу нужны очерки о путешествии. Муравьев своими рассказами дал сильный толчок размышлениям Ивана Александровича о собственной жизни и об обществе в России.

В то время как Иван Александрович так рассуждал, в салоне при каюте адмирала, за картами, которые раскладывал штурманский офицер, сидели Муравьев и Путятин, похожие в этот час на коршуна и сову.

— Мы посетили великолепный порт, — говорил адмирал. Речь шла о том, где есть незамерзающие гавани.

— А что же все-таки северней корейской границы? — интересовался Муравьев.

— Безлюдье… Страна никому не принадлежит.

— А залив Посьет?

— Видимо, замерзает ненадолго.

Муравьев попросил о зимовке в Петербург не докладывать в подробностях и добавил, что ужасная катастрофа — плод нераспорядительности аянских служащих Компании, а также начальника Амурской экспедиции, но все это результат все тех же «палок в колеса». Велика вина петербургской бюрократии!

Путятин сказал, что немудрено, если в таких ужасных условиях отличные офицеры сходят с ума. «Кажется, ответный упрек…»

Глава восемнадцатая

ЦАРЬ-ГАВАНЬ

На другой день Муравьев и Путятин отправились на весельном катере осмотреть залив. Бухта за бухтой, одна другой обширней и удобней, открывались взору. Совершенная тишина, вход в залив удобен. Берега всюду приглубы. Любое судно швартуйся, как у мола. Залив разделяется примерно на пять бухт, языками ушедших в глубь материковых лесов.

«И эта драгоценность лежала до сих пор пренебреженная и никому не нужная! Право, это одна из лучших гаваней мира», — думал Муравьев.

Полный впечатлений, с необычайно возбужденным воображением, он взошел после поездки на борт фрегата. Предстояли торжества. На судне все сияет, строится хор трубачей, в парадной форме экипаж. Молебен, обед…

— Ваше превосходительство! — доложил Сычевский. — Лейтенант Бошняк ждет вас и просит принять по важному делу.

Бошняк в форме. Лицо его возбуждено.

— Ваше превосходительство! Простите. Я пришел сказать, что передумал. Я не поеду с вами…

— Почему?

— Вчера, когда мы говорили, я совсем забыл… о главном…

— О чем?

— О Самарге, ваше превосходительство!

— Что такое Самарга?

— Это небольшая река, к югу от залива Императора Николая. К югу от нее гавани еще более удобные. Я дал слово Геннадию Ивановичу…

— Это не имеет значения, я отменяю экспедицию на Самаргу.

— Вы так думаете, ваше превосходительство? — подозрительно спросил Бошняк.

— Вы герой, Николай Константинович. Я представлю вас к повышению и ордену! Но мне кажется, что виной всему ошибки Невельского. Он нелогично действует, он увлечен и вас увлекает на ложный путь.

Муравьев продолжал засыпать Бошняка похвалами и обещаниями. Бошняк стоял понурив голову, высокий, стройный и как бы застенчивый. Лицо его рдело все сильнее. Наконец он поднял взор. В нем были боль и горький упрек и даже насмешка.

— Нет, ваше превосходительство, — сказал он горько. — Виноват майор Буссэ…

— Майор Буссэ только мой адъютант.

— Адъютант? О нет! Он трус и негодяй! И я готов его вызвать на дуэль.

— Не шутите дуэлями, Николай Константинович, — ласково ответил Муравьев. — Мне кажется, что Николай Васильевич не-ви-но-вен!

Бошняк вспыхнул. Разговор, казалось, потерял для него всякий смысл. Но вдруг гнев охватил его.

— Если вы считаете, что Буссэ невиновен, оставив нас на голодную смерть… Впрочем, кровь не только на нем, ваше превосходительство.

— Но на ком же?!

— На мне! И… есть еще один человек…

«Он сумасшедший», — подумал Муравьев.

— Я умоляю вас, послушайте, ваше превосходительство, надо идти на Самаргу.

Когда Муравьев отпустил Бошняка, тот съехал на берег и, словно пьяный, спотыкаясь, пошел вверх по горе, потом сел на пень на краю росчисти и закрыл лицо руками.

Муравьев вызвал Сычевского и велел послать офицера с вестовым, чтобы помочь Бошняку собраться и немедленно доставить его на судно. В это время к Николаю Константиновичу, сидевшему на пне, подошли двое казаков с сундучками и с чемоданами. Видимо, они уже собрали и свои вещи и его и шли на судно. Они стали разговаривать с лейтенантом.

Муравьев поднялся на палубу. Команда фрегата была выстроена слитными рядами, сверкающими оружием. Сияли парадные мундиры многочисленных офицеров и трубы оркестра.

Путятин торжественно объявил о спуске по Амуру русской флотилии и поздравил генерал-губернатора. Иеромонах отслужил благодарственный молебен в ознаменование благополучного сплава.

Матросы разбежались по реям. Грянули салюты. «Паллада» приветствовала и поздравляла генерал-губернатора с величайшим событием. Гремел оркестр.

Клинковстрем оказался за столом вблизи генерала. За обедом, после речей и официальных разговоров, Муравьев попросил его рассказать о личном знакомстве с известными арктическими путешественниками. Клинковстрем не ожидал, что это может быть известно генералу, и был весьма польщен. Вчера он сильно переволновался, но сегодня начал понемногу отходить. Он охотно, коротко и ясно рассказал о знакомстве с полярными исследователями и заметил, что здешняя зимовка по праву должна быть более знаменита, чем подвиги Росса и Франклина, не говоря уж о его знакомом докторе Андерсене.

«Чем знаменита? — подумал Муравьев. — Что людей переморили?»

Через некоторое время губернатор обратился к Гончарову и сказал, что ему, право, стоит посетить Иркутск и задержаться там.

— Город прекрасный. Правда, дворянства нет в Сибири, да есть купцы образованные, имеют библиотеки, ведут обширнейшую торговлю, запросто ездят за многие тысячи верст, ворочают миллионами. Типы характернейшие! Есть у нас театр и институт благородных девиц, гимназия. А какая река! Вы не видели и не увидите нигде ничего подобного нашей Ангаре! Может быть, есть что-то такое в Южной Америке. Чистейший родник величиной с Волгу. Ни одна европейская река не идет в сравнение. Могучее течение, пятнадцать верст в час! А Байкал! Куда там Женевское озеро! В России не знают и не представляют, какими драгоценностями владеем мы в Сибири. А как радовалось бы сибирское общество вашему приезду!

Гончаров весьма занимал Муравьева. Деятельных, чем-либо отличавшихся людей он переманивал к себе всеми способами. Завойко оставил службу в Компании, преосвященный Иннокентий улыбнулся Аляске… А в Иркутске — Струве, бурят с высшим образованием Банзаров[86]! А Миша Корсаков, а камер-юнкер Бибиков! Декабристы были советниками генерала. Петрашевскому он давал возможность проявлять свои таланты по службе, да тот не стал. Личность с норовом, и Николай Николаевич зол, терпеть его не может. Но и без него сила могущественная, нет ничего подобного ни в одной губернии!

— Все руды для будущей промышленности, скот, земли, леса, какое население отважное, прилежное и практическое, не знающее помещичьего угнетения! Вас, российского человека, поразит Сибирь! Поэтому, господа, мы с вами и трудимся здесь, открывая путь России через Сибирь к Тихому океану!

Генерал стал прощаться, энергично пожимая руки.

Вельбот подан. Адмирал шел провожать.

«Настоящий янки!» — подумал Гончаров, глядя, как быстро сбежал по трапу Муравьев.

«Теперь, кажется, не страшно оставлять Гончарова, — думал Муравьев. — Однако боже упаси подпускать его одного к устью Амура! Там Невельской со своей братией! Могут начинить его порохом! Нет, уж я сам буду его проводником! Так понадежней!»

Гончаров смотрел с борта «Паллады», как на шхуне подымали якорь. «Я рад буду видеть вас в Иркутске», — звучали в его ушах последние слова Муравьева.

Когда «Паллада» впервые вошла в Императорскую гавань и тихо двигалась вдоль ее крутых лесистых берегов, все были поражены таким чудесным открытием. Но вдруг представилась страшная картина — кладбище умерших за зиму. Дорого заплачено.

Гончаров был вне себя от гнева и ужаса. После двухлетнего путешествия пришли на русский пост и увидели все то же — тут злодейски морили людей. Вспоминались ужасы русской жизни, от которых отвыкли, подобных, кажется, нигде нет, даже в Африке.

Никогда бы так ясно Гончаров не представлял себе замысла своего «Обломова», если бы не объехал вокруг света. Верен замысел! Даже еще ужасней должен быть изображен Обломов. Ты, русский барин, — размазня, сущий в каждом чиновнике и помещике, живущий трудом крепостных, из-за тебя здесь гибнут герои, из-за твоей лени. У нас государственными делами ворочают карьеристы-иностранцы! Молчать нельзя!

Правда, обломовщина, как ни удивительно, есть и в англичанах, и в других народах! Да ведь иначе бы и слов «лень», «лентяй», «праздношатающийся» не было бы в их языке. Но нигде эта обломовщина так не видна отчетливо, как в русском дармоеде на шее своего народа. Нельзя более терпеть крепостного права!

Гончаров ходил по берегу в сильном раздражении и даже адмиралу ответил на какой-то вопрос так грубо, словно тот был виноват.

Скучным местом показался ему этот пост. Даже от природы повеяло мертвящей душу казенщиной. Кочки, лиственницы… Тунгус Афонька шлялся по берегу. Гончаров разговорился с ним. Афонька, видя, что барин славный, попросил у него «бутылоську», чем окончательно расстроил Гончарова. И он темней тучи вернулся к себе.

Он больше не съезжал на берег, не желая расставаться с фрегатом, — так легче. Ему хотелось скорее уйти отсюда. Но Путятин решил оставаться. Начиналась война, и могло быть нападение, и Гончаров намеревался разделить с товарищами все опасности.

Но вот явился Муравьев! Очень он оживил все мысли Ивана Александровича, так смело говорил о крепостном праве! И все вдруг предстало в ином свете.

«Муравьев совершил чудо, отрицать нельзя! Может быть, в самом деле надо заканчивать это впечатляющее и все же расслабляющее путешествие. Впечатлениями сыт по горло, так, что больше не хочется. Может быть, то, что здесь происходит, очень важной интересно, да, так; но, право, смотреть не хочется. Созрел замысел, и все, что мешает ему, как бы велико ни было, уж так не тронет душу, может быть, поэтому и очерки мои получаются поверхностными. Пора в Россию! Тем более фрегат вводится в реку и в военных действиях участвовать не будет. Я не офицер и вахты не несу… В самом деле, следует уехать, заканчивать очерки путешествия и браться как следует за Обломова».

И тут же пошли совсем иные мысли: что и Муравьев, право, утомителен все же, что, видно, не готовы мы воспринимать такие пламенные речи… И успевать за такой деятельностью. Если долго его слушать, то и он будет действовать на нервы. И так уж минутами Иван Александрович чувствовал, как охватывает какое-то раздражение, вернее утомленность.

Да, кажется, и он ловок, осталось и такое ощущение, поддаваться нельзя, ужасы есть ужасы, как он их ни оправдывай, и нельзя закрывать на них глаза. И мокрая почва этого края, и тяжелые условия жизни очевидны. Никакие разговоры Муравьева не могли рассеять впечатлений. Много, очень много еще должен человек сделать, чтобы тут сносно жилось. Пока есть в коренной России обломовщина, есть она, верно, и в Сибири. Невозможно, пожалуй, и здесь ничего сделать как следует, какой титанической энергией ни обладай Муравьев!

«Фрегат гнил… Нехватки даже на «Палладе», кроме круп и сухарей, нет ничего, да и во мне самом есть, кажется, тоже обломовщина, как я ее ни вытравляю».

Вот и шхуна пошла, и так захотелось идти на ней, ступить на твердый берег, уехать в Россию, в привычный круг людей, да заодно посмотреть свободную Сибирь. Пора в кипучий котел, где пробуждается жизнь, где войной, верно, все приведено в движение. Чувствуются перемены! Неизбежно явятся в обществе новые силы, которые должны уничтожить обломовщину прежде всего. Надо им дать карты в руки, глаза раскрыть. Не государственная протекция нужна русскому капиталисту…

«Обломов — крайность, да общество наше заслужило подобный упрек. Стыдно путешествовать, встречаться с людьми, когда у нас народ — раб и все это подчеркивают нам.

А о Сибири, может быть, стоит помянуть в очерках путешествия. Не беда, что «Паллада» не доходит до Иркутска, да все одно путешествие. Право, стоит, как послушаешь здешних людей!»

Адмирала при виде отходившей шхуны тоже потянуло в Россию. Вельбот еще немного постоял с поднятыми веслами, потом адмирал дал знак, лейтенант у руля скомандовал опустить весла на воду, и вельбот пошел широким разворотом.

Семья далеко, жена жила все это время в Париже, слава богу, ей там не скучно было, теперь она переехала в Петербург, да нет писем, ждал нынче с устья Амура, — видно, она европейской почтой послала опять на Шанхай. Каково-то ей, бедняжке, после Парижа!

И адмиралу бывает тяжело. Но когда у тебя четыреста человек под командой да офицеры, фрегат, надо обо всем позаботиться, то и времени нет рассуждать. А теперь полная эмбаркация[87] предстоит! Впрочем, у моряка дом всегда с собой. Грустно, конечно. Да вот шхуну отобрали паровую. Очень бесцеремонно поступил почтеннейший гость и чувствует себя как ни в чем не бывало! Отвык Путятин от подобных поступков. Это только в России! А без шхуны как без рук. Муравьев шхуну даже и не собирается отдавать. Говорит, что она нужна ему крайне. Гусь этот Муравьев, везде успел!

Дружба, кажется, наметилась у Гончарова с губернатором, и это тоже расстраивало Путятина.

Казак Парфентьев стоял на баке с изумленным детским выражением на лице. Ему немного жаль было покидать место, где он похоронил столько товарищей, но выжил сам. Потрудился так, как нигде в другом месте. И радостно, что впервые в жизни идешь на пароходе, да еще домой. Тут сразу подняли якорь — и поше-ел!

— Вот, ваше благородие, какая штука! — сказал он стоявшему рядом Николаю Бошняку.

— Мы еще вернемся сюда! — мрачно ответил тот.

Машина заработала, крутился винт, и легко, просто, свободно шло судно прочь из бухты без всякого ветра. Поплыли сопки, брошенные теперь огороды, недостроенные казармы и домики и неоконченные батареи. Солнце клонилось к сопкам.

— Теперь все бросят как есть, — сказал Беломестнов, показывая на берег.

Подошел Муравьев. Он гулял от юта до бака.

— А ты думаешь, можно тут жить? — спросил он у Парфентьева.

— Почему же нельжя? Харчи будут, так что не жить.

— Еще лучше, чем в Охотске! — вмешался Беломестнов. — Тут, сказывают, недалеко охота хорошая.

— Ну да! Но теперь вы домой?

— Шлава богу, ваше вышокопревошходителыитво. Премного благодарны.

— Вот так-то, брат Парфентьев!

Как Путятин, войдя в Хади, увлекся этой гаванью и поддался восторженным речам Бошняка и восхищению своих офицеров, так и Муравьев, побывав тут, сильно озаботился. Казаки судили очень едко, если вдуматься в смысл их слов. Странно, конечно, что все, кто перенес эту страшную зимовку, отзываются о здешних местах с похвалой. Конечно, они правы, можно жить и тут. Но разве в этом дело! Эта бухта произвела на него впечатление. Но в то же время у него было такое чувство, что он меньше всего желает смотреть на нее из рук Невельского, который всюду тычет свои планы. Все совершится, но не по Невельскому! Теперь Муравьев сам тут был, сам все видел, и обо всем у него складывалось свое собственное, совершенно правильное мнение.

Николай Николаевич привык, что и в Иркутске, и в Петербурге считают его главным деятелем Сибири. Перед государем и наместником, перед великим князем и правительством он ходатай по делам Амура и зачинатель всех действий в этом краю. «Без меня и Невельского давно бы съели. Лишь я его спасаю!»

Бошняк говорил, что отсюда есть путь через перевал на Амур, со временем, может быть, будет тракт или чугунка, что, имея такой порт, флот пойдет на открытие новых портов на юге, и только тогда будем мы владеть Востоком. Муравьеву казалось, что он как попугай повторяет Невельского. Генерал решил отпустить Бошняка в Россию, пусть едет к себе в Кострому и отдыхает у родных. Там живо все забудется!..

«Я очень рад, что Парфентьев и Беломестнов с нами идут, — думал Бошняк. — Кир о семье скучал, все, бывало, рассказывал, какие у него дети, как работать стараются. Как я боялся, что они с Парфентьевым не выживут!»

Бошняк сегодня ходил прощаться с могилами своих матросов и Чудинова, отнес им лесных цветов…

Утром у берега Сахалина догнали большую гиляцкую лодку с каютой из шкур, с парусом и с грудами тюков и японской посуды на корме. На борт шхуны поднялся рослый, плечистый гиляк. Лоб его высок, орлиный нос, открытая шея, черная от загара, голову он держит гордо и независимо. Из-под морского клеенчатого плаща у пояса видны кинжал и пистолет.

— Позь! — сказал Бошняк и протянул гиляку руку.

Они поцеловались.

Николай Константинович представил знаменитого гиляка Муравьеву.

— Зачем, генерал, бросил Сахалин? Худо! — резко сказал Позь и вдруг сощурился, лицо его приняло хитрое выражение, он улыбнулся. — А японцы спрашивают: где русский, почему убежал? Говорил, остров его, нас будет защищать, а сам убежал.

— У тебя есть знакомые японцы?

— Нету, что ль? Ну да, есть!

Оказалось, что Позь уже давно ходит раза два в год на южную оконечность Сахалина, доставляет туда разные товары, прежде возил с отцом маньчжурские изделия, перекупал их у торгашей, а также меха, хрящ рыб, орлиные хвосты… Теперь берет еще и чугуны, топоры, сукно.

— У Невельского тоже есть японцы приятели. Он со мной всегда свой товар японцам посылает. Наша фактория торгует с ними давно. И офицеры и приказчики бывали со мной у японцев. Капитан и сам там был. Ты знаешь! Он шел на своем «Байкале». Японцы боятся чужих, а нас не боятся. Они приходят туда рыбу ловить. Напрасно, генерал, ушли с острова, мне чуть всю торговлю не испортили. А придет американский командор и скажет: «Вери гут, вери гут бэй, вери гут айлэнд!» Че тогда? Нет, ваше превосходительство, надо скорей обратно пост ставить.

— Зачем американцам Сахалин?

— Генерал! На Сахалине лес, бревна повезут отсюда. Уголь. В Японии нет леса.

Муравьев знал, что этот гиляк был проводником Невельского, что он участник событий на Тыре, а до того был проводником Миддендорфа.

…Сахалин перетянул, как на весах, и чуть совсем не ушел под воду, с другой стороны моря поднялся материк с сопками, и к вечеру шхуна, оставив Позя, прибыла в Де-Кастри. В гавани суда. «Оливуца» стоит. Прекрасно! Она возвратилась с Камчатки.

При тусклых свечах в маленькой каюте Муравьев беседовал с Буссэ. Николай Васильевич отлично себя чувствует. По его словам, весь штаб ждет с нетерпением генерал-губернатора. И камер-юнкер Бибиков, и Казакевич, и все… Они недалеко отсюда — в Мариинске. И ждут дальнейших распоряжений. С быстротой могут явиться сюда или отправиться вниз по реке.

— А где же Геннадий Иванович? — удивленно спросил генерал.

Буссэ как бы вспомнил и сказал. Известие было очень неприятное. Несчастье может повлиять на Геннадия Ивановича, а пока что он еще очень нужен. Без него как без рук! И «Паллады» не введешь!

«Так я пойду прямо в Петровское, к нему и к Катерине Ивановне, — молниеносно решил Николай Николаевич. — Кстати, сразу же с рапортами, шхуну отправляю в Аян, пусть Миша скачет побойчей в Петербург. Отвезет радостную весть государю».

Муравьев резко сказал, что все обвинения, которые Буссэ выдвигал против Невельского, оказались ложны.

— Я все проверил на месте! Геннадий Иванович и не мог дать ничего для зимовки! Он и сам, видно, голодал, немногим лучше было ему, чем экипажам судов в Императорской!

Шлюпка подошла. В полутьме в дверях появился лейтенант Назимов. Муравьев вскрыл письмо Василия Степановича.

— Я его в порошок изотру! Как он смеет? Да вы знали, что он мне послал! Как вы могли?

— Помилуйте, ваше…

— Это ослушание! Вы — на войне! Военным судом судить! Немедленно изготовиться к плаванию, и утром отправляйтесь. В шесть часов вам будет вручена бумага. Да не будьте трусом! «Аврора» немедленно должна быть отправлена сюда! Потребуйте исполнения. Помните, я с вас взыщу! Да возьмите с собой лейтенанта Гаврилова. Он здоров и возвращается.

Не подавая руки, генерал отпустил командира «Оливуцы».

— Что мне с Завойко делать? «Аврору» не отдает! Ну, я ему покажу.

Он приказал Буссэ немедленно сообщить штабу, чтобы шли все в Николаевск, там оставить пароход «Аргунь», а самим — в Петровское. Всем!

Муравьев написал Василию Степановичу. Потом походил по каюте, подумал, вышел на палубу, вернулся и переписал сам начисто, резко, но без крайностей.

Утром «Оливуца» ушла. За ней из бухты вышла шхуна.

— Прямо в Петровское, сахалинским фарватером. Запаситесь углем! У Невельских горе, и я хочу разделить его! — Так сказано было капитану. — Их горе — мое горе.

Весь день губернатор просидел за составлением рапортов в Петербург. А вечером он рассказывал в кают-компании историю любви Невельского. Сказал, что в Иркутске говорили, будто они не пара и что Екатерина Ивановна якобы не любит Геннадия Ивановича. Это будто бы он, Муравьев, заставил ее выйти за Невельского ради долга… Черт знает, что наплели! А какая это прекрасная, идеальная любовь!

Бошняк, шедший на этом же судне, едва Буссэ начал говорить, встал и ушел, его не было в кают-компании. Римский-Корсаков выходил и снова появлялся. Шли к чихачевской ломке за углем. Утром стали на якорь вблизи берега Сахалина. На море туман и совершенная тишина. На отмели видны шлюпка и часовой. Значит, где-то тут мичман Савич с унтер-офицером и матросами ломает уголь.

Губернатор съехал на берег. С ним в шлюпке Римский-Корсаков, Парфентьев, Беломестнов и подшкипер Воронкин с двумя матросами. Подошел мичман Савич и матросы. Губернатор поговорил с ними и пошел вдоль берега. За мысом матросы ловили рыбу неводом. Огромный краб медленно шевелил своими щупальцами.

— А ну, братец Парфентьев, возьми этого подлеца!

Краб живо очутился на отмели. На берег вытащили еще несколько крабов.

— Я вижу, тут есть устрицы, брат Парфентьев, — сказал губернатор, рассматривая одну из раковин. Он снял мундир и стал выбирать добычу из невода. Вскоре целая гора раковин была у ног Николая Николаевича.

— Как же это вы здесь, господа хорошие, ухитрились голодать? — говорил губернатор Бошняку, возвратившись на шхуну. — Тут прекрасная палтусина, раки морские, каких нет во всем мире, устрицы. Да это роскошней, чем где-нибудь в Перпиньяне или Авиньоне.

Повар Мартын был вызван к губернатору.

— Устрицы, Мартын!

— Так точно. — Мартын уже знал, что тут море полно всякой снеди. Он бывал с барином в Европе, прекрасно знал и русскую, и английскую, и французскую кухни.

— Вот я сам поймал! Забирай. И подашь их! Да крабов приготовь. Их надо сварить, как раков, но поварить покрепче. Видишь, какая громадина.

Матросы и казаки удивлялись: неужели губернатор все это ест, как гиляк? Губернатор сам пошел на кухню.

— Ты возьми вот этот большой котел, да не ломай им щупальца, вари краба целиком. Вот так бери его!

Тем временем матросы поймали небольшую акулу на крючок и вытащили на палубу. Они разрубили ее.

— Э, отойди! — говорил один другому. — Смотри, ведь это акула, а не Акулина!

Муравьев еще раз поехал на берег вместе с Римским-Корсаковым, показал ему заросли морской капусты в воде. На берегу масса дохлой рыбы, раков. Множество раковин, в том числе и устричных, выброшено, и все гниет, гибнет, расклевывается птицами.

— Ну, как идет погрузка? — спросил генерал перемазанного углем подшкипера Воронкина.

— Слава богу, ваше превосходительство. Даром берем! — с радостным лицом говорил подшкипер.

— Уголь, за который всегда платили англичанам, уголь, в котором была их сила, — вот он! И оказывается, наш, и можно его брать даром! Это приводит в восторг и моего Воронкина, и всю команду, — говорил Воин Андреевич. — А сколько хлопот бывало с этим углем в Кронштадте! Его возят туда из Англии.

— Сколько тут этого угля? — спросил генерал.

— Целые горы! — отвечал подшкипер.

— Сколько угля — все бесплатно, и все бери даром! — говорили матросы.

Бошняк стоял и смотрел на берег, на черные скалы с углем и вспоминал, как он сам все это открывал. И как Невельской нашел у Таркуна пуговицу из угля.

Обед был превосходный. Мартын все приготовил как нельзя лучше. Была икра, устрицы, как в лучшем ресторане, появилось шампанское. Суп из черепахи, рыба великолепная, крабы в соусе.

— Вы, ваше превосходительство, учите нас жить со вкусом и пользоваться благами природы! — говорил Буссэ.

— Господа, — перебил его Муравьев, — в этом краю каждый может сделать открытия сообразно своим способностям и целям. Я внес в общее дело посильную лепту! Вот мое открытие на столе. Это, господа, крабы! Я сам ловил их, своими руками. Так я открыл новые богатства. Не шутите. Умный предприниматель может извлечь тут миллионные доходы. Но, господа, среди нас открыватель угля на Сахалине, наш дорогой Николай Константинович Бошняк. Благодаря ему мы теперь с углем! Это наш, русский уголь! Честь вам и слава, Николай Константинович!

За Бошняка был провозглашен тост. Потом принялись за закуски, и все чудеса, открытые Муравьевым, пошли в рот. Начался общий бурный разговор.

Римский-Корсаков никогда не предполагал, что на его шхуне может быть задан такой роскошный обед. Даже Бошняк ел с аппетитом. У Муравьева, видно, особенная способность всюду найти средства, чтобы пожить в свое удовольствие, даже там, где, казалось бы, их нет. Он и тут, на пустом угрюмом берегу, нашел такие утонченные удовольствия, о которых никто не подозревал. Надо отдать ему справедливость: такой человек приятен, оживляет общество. С ним и дело кипит, и отдых приятен. Наглядный урок, как надо пользоваться богатствами края, извлекать радости из жизни, не жить здесь, как в ссылке. Муравьев всюду живет, куда бы ни закинула его судьба. Другие рассчитывают все на привозную муку и на солонину из Гамбурга. Римскому казалось, что, оставь Муравьева на зимовку на Сахалине, он и там будет устраивать себе обеды из деликатесов и еще японцев научит, и у них научится.

Миновали пролив Невельского. И шхуна, часто садясь на мель, пошла по лиману. На одной из мелей сидели целые сутки. Снявшись, пошли тихо. Иногда Николаю Николаевичу казалось, что он так никогда не доберется до Петровского.

— Канала так и нет! Что делать? Воин Андреевич, — говорил он, — как введем «Палладу»?

Глава девятнадцатая

ПЕТРОПАВЛОВСК УКРЕПЛЯЕТСЯ

— Проклятая дыра! — обращаясь к своему товарищу, артиллерийскому прапорщику Николаю Можайскому, восклицал толстощекий, коротконогий лейтенант Пилкин, отдыхая на небольшой каменистой площадке, на которую только что с большим трудом едва затащили пушку с «Авроры».

Дождь после землетрясения сеял как из сита. Мгла кутала Вилючинский вулкан за губой. Три величественных вулкана за Петропавловском уткнулись головой в мягкие тучи и совсем не видны.

— Вашбродие, казенный-то магазин съехал ночью с берега, потеха! — сказал матрос Данилов. — А я спал и ничего не слыхал! Ничегошеньки! Ах, анафема!

Ночью на вулкане была вспышка, часовые видели, как огонь горел в небе, заметен был зубчатый ровный край жерловины.

— Капитан идет, — сказал артиллерийский прапорщик.

Изылметьев подошел:

— Здорово, братцы!

— Здравия желаем, вашескородие!

— Коров у Завойко не так много, вашескородие, как он говорил, — стал рассказывать артиллерийский кондуктор Петр Минин.

— Но ведь вы все поправились?

— Это мы сами по себе. Куда же, в самом деле, прокормить такую ораву! Мы-то разохотились, но шалишь: лишнего и там не дали.

— Что же ты, лишнего захотел?

— По чашке молока в день на брата — и все! Кому — утром, кому — вечером.

— Не по чашке, а по мутовке прямо, — сказал Егоров, рыжий усатый канонир с бакенбардами.

— Молочная вахта была?

— Истинно, вашескородие!

— Привезли нас в тайгу, и собирай, ребята, лук и корневища, — добавил долговязый Алексей Данилов, — лови сам рыбу!

Капитан считает, что это все хорошие, старательные матросы. На работы их он отпускает, но совсем с фрегата на батарею не отдает. Нижним чинам, судя по их рассказам, и в санатории пришлось рубить лес, расчищать место, чтобы поставить палатки.

— Вот все и выздоровели! — сказал боцман Спылихин. — Ключи горячие, диво, вашескородие!

— Да, ключи действительно здоровые!

Изылметьев сам на ключах купался. Но ему и офицерам отказа и в молоке не было.

Строили бруствер и бревенчатую батарею, ломали и отвозили камни на тачках, подвозили землю, затаскивали орудия, снятые с «Авроры».

— Эта батарея очень страшная, вашескородие! — сказал боцман Спылихин.

В самом деле, на голом мысу, выдавшемся от гряды гор в залив, на камнях под скалой строили укрытие.

— Как он даст ядрами в скалу, — сказал Минин, — все осколки посыплются.

— Не дай бог, — подтвердил Данилов.

— А что вы скажете, прапорщик Можайский? — спросил Изылметьев у молодого артиллерийского офицера.

— Очень невыгодная позиция, — ответил румяный тонкий рослый офицер.

— Да-а… — Изылметьев вытер лысину.

«Верная смерть тому, кто сюда станет. Жаль… Кого сюда? Жребий придется кинуть. Завтра военный совет и будут назначаться командиры батарей».

— Вашескородие, казенный-то магазин съехал ночью с берега, потеха, вон видать отсюда, как он весь развалился. И все запасы открылись! — заговорил Данилов. — А я и не слыхал.

На Бабушке грянул выстрел.

— Тревога?! — воскликнул Пилкин.

— Сигнальщик! — скомандовал капитан и поднял подзорную трубу.

— Есть, сигнальщик! — вскочил матрос.

— Что же это? Судно идет? Тревога? — раздались голоса офицеров.

С Бабушки передавали: «С моря идет корвет «Оливуца»». С Сигнального мыса новость немедленно передали в город. Матросы в рабочих рубахах уже принялись кайлить и долбить пешнями скалу, когда подошел вельбот и на батарею поднялся губернатор. Он подозрительно оглядел офицеров, как бы догадываясь, что они что-то обсуждали тут неблагожелательно.

— Идет «Оливуца», ваше превосходительство! — поспешно сказал Изылметьев.

— Да, идет «Оливуца»! — произнес раздосадованный Завойко. — Но с чем она к нам идет? А того никто не знает!

— Вот, Сашенька, ты и дождался! — сказал Пилкин, обращаясь к Максутову.

Александр Петрович с нетерпением поглядывал на «ворота» между скал, где должна была появиться «Оливуца».

— Слава богу! — с мягкой улыбкой ответил он.

Все знали, что Максутов очень сожалел, что не застал брата Дмитрия в Петропавловске.

— А вы знаете, Иван Николаевич, — обратился Завойко к Изылметьеву, помня смущенное выражение лица, которое застал у него, когда явился и, видно, прервал разговор, — что эта батарея историческая?

— Чем же, Василий Степанович?

— Да тем, что перед моим прибытием на Камчатку китобои в насмешку над русским флагом высадились тут и разобрали эту батарею на дрова. Да! Так было! Поэтому я не могу ее убрать, а поставлю сюда того, кто прославит эту дровяную батарею подвигами и сотрет это название. Да, были на Камчатке и такие времена, и не удивляйтесь, будьте ласковы. Но они теперь переменились!

— Как же это могло произойти? — спросил Максутов. — А часовые?

— А где были часовые, я спрошу вас! Часового нашли утром связанного, так как дело было ночью. Это произошло при моем предшественнике Ростиславе Григорьевиче Машине, который теперь начальник Астраханского порта, и если желаете знать подробности, то обратитесь к нему и спросите, как это он допустил. Хорошо, что на Каспийском море нет американцев, а то и Астраханский порт разобрали бы на китоварку для котлов.

В воротах появилось парусное судно.

— Депеши генерал-губернатора доходят до меня, как на волах, но на этот раз «Оливуца» быстро обернулась, — воскликнул Завойко. — Видно, губернатор прибыл на устье Амура! Так я знаю, с чем и зачем она идет!

Завойко велел сейчас же убрать людей с батарей, да так, чтобы с судна их не было видно, сел в шлюпку вместе с Губаревым и сам отправился навстречу корвету.

— Так я и знал, — сказал Завойко, прочитав письмо губернатора. — Повторяю вам то, что говорил в первый раз. Путятин — адмирал, а он прячется от войны! Надо «Палладу» прислать сюда и дать тут бой всей эскадрой, а не отнимать у меня «Аврору»! Слышите! — закричал он на командира «Оливуцы». — Молчать! Не смейте мне возражать! Дайте мне суда Японской экспедиции! И вы увидите, как я встречу врага. А с меня требуют «Аврору», а взамен дают вашу «Оливуцу». Но «Аврора» не выйдет! На ней нет команды, все больные, лечатся на Паратунке на целебных ключах! А по уставу Петра Великого нельзя отпускать в военное время в море военное судно, не укомплектованное обученной командой. Где же я возьму команду? Видите — порт пуст! Где люди? Я вас спрашиваю, извольте отвечать! Так я и напишу губернатору ответ, и вы извольте с рассветом немедленно отправляться. Да приказываю вам команду свою на берег не списывать, так как у вас могут быть больные венерой, о чем я получил рапорт еще в позапрошлом году. И нечего вашим людям делать на берегу. Утром вы получите приказ. А пока прошу вас и всех господ офицеров ко мне на обед. И это насмешка — просить у меня «Аврору», да чтоб еще я и «Оливуцу» возвратил.

— Но мне велено…

— А я вам приказываю и не заикаться и согласиться. Иначе погубите себя, если не объясните генералу, что команды «Авроры» не существует.

— И еще… Прибыл в ваше распоряжение лейтенант Гаврилов. Он не совсем здоров.

— Я его уже видел и рад! Он у меня поправится быстро!

Дмитрий Максутов знал о тяжелом положении города. Он горячо любил брата Сашу и прекрасно представлял, что ожидает тут его родных. Он винил себя, что своими письмами пробудил у Саши огромный интерес к Востоку и увлек его сюда. «Саша подставит грудь под ядра, а я буду в безопасности?»

— Мы с тобой оба артиллеристы и оба будем защищать город! — сказал он брату.

На обеде у Завойко стало известно, что «Оливуца» получила распоряжение немедленно возвращаться в Де-Кастри. После обеда, в саду, братья обратились к Василию Степановичу.

— Дмитрий Петрович желает перейти в ряды защитников города, — сказал Александр Максутов. — Не могли бы вы, ваше превосходительство, способствовать ему?

— Вы хотите этого?

— Да. Но командиру нежелательно отпускать его.

— Я тронут вашим желанием. И даже сам хотел вас просить об этом. Так я могу ответить вам, еще не говоря с командиром «Оливуцы», что капитан-лейтенант Назимов согласен! И еще передайте ему, что я восхищен вашим самоотверженным поступком. И еще, что надо быть дураком и изменником, чтобы не отпустить артиллерийского офицера в Петропавловск в канун прихода врага!

Оставшись одни, братья продолжали разговаривать, сидя на скамейке под большой березой.

— Послушай, Митя, я хочу спросить тебя, — говорил Александр, — что за человек Василий Степанович? Ты, верно, уж знаешь его больше меня. Что же до меня, то он рядом с кузиной производит странное впечатление, хотя, признаюсь, и он мне симпатичен.

— Он не светский человек, но честен, умен, трудолюбив. Он не получил образования и не говорит по-французски, но это человек с железной волей.

— Но грубоват.

— Должен сказать тебе, что такие генералы были во время войны за освобождение и у американцев. У них был генерал, который не мог подписать фамилии на приказе, ставил чуть ли не кресты или какие-то значки, а вдребезги разбивал в сражениях образованных генералов-аристократов. А эти вышколенные столичные неженки презирали американцев. Завойко по-своему замечательная личность, и на его слово можно положиться. Поверь мне: при всех своих несуразностях он может стать великим человеком, и имя его не забудется.

— Я заметил, что он не любит Невельского.

— Это ахиллесова пята Завойко. Василий Степанович считает себя открывателем Амура, это его слабость, и он не может простить Невельскому, что тот описал реку. Завойко — человек горячий… Невельской, впрочем, и мне несимпатичен, может быть, потому, что со мной он насторожен всегда, зная, может быть, что я родственник Юлии Егоровны.

— Да, сила Василия Степановича иногда может обрушиться на что-нибудь зря, куда не надо, но она же может выразить себя в таком виде и с такой силой, что все будут потрясены.

— Во всяком случае, — сказал Дмитрий, — он трезв, и все, что я вижу тут, что он честно готовится к бою, и наш с тобой долг довериться ему вполне!

Утром Назимов явился к генералу.

— Первое, — заявил Завойко, — приказываю списать артиллерийского офицера Дмитрия Максутова, который должен обучать волонтеров стрельбе из орудий. Второе — имеете объяснить главнокомандующему, что «Аврору» выслать не могу. Да извольте подтвердить все, что я пишу вот в этом письме! Третье — извольте объяснить ему, что у вас на корвете пушки короткие, а у неприятеля, как мне точно известно, новые, длинные и ядро в сорок восемь фунтов. Стало быть, если «Оливуца» останется у меня вместо «Авроры», то неприятель уничтожит вас и пустит ко дну, не получив от вас царапины. А значит, корвет ваш тут не нужен. Если губернатору угодно оказать помощь, то пусть взамен вашего корвета пришлет транспорты с людьми, которые с ним спустились по Амуру. И может посадить на те транспорты вашу корветскую команду, если вам хочется принять участие в смертельной схватке. А ваш корвет без команды может оставаться на устьях Амура, и там он сохранится в целости. Вот вам мой приказ, где эти же самые слова написаны на бумаге. А за сим, дозвольте, ваше высокоблагородие, пожелать счастливого пути.

И в тот же день «Оливуца» ушла…

А на другой день с Бабушки сигналили, что идет купеческий бриг «Святая Магдалина» под гамбургским флагом.

— Слава богу, ребята! — объявил Завойко, работавший в нижней рубахе вместе с матросами и солдатами на мысу под утесами Сигнальной сопки. — Собирайтесь в кучу и становитесь на колени, молитесь богу. Это идет заказанный мной корабль с хлебом, ромом и прочими продуктами. А неприятель, очевидно, прозевал его. Но теперь у нас есть припасы и будет хлеб, и мы не пропадем.

Он решил, однако, что сначала надо отдать на пекарню старый запас муки, пролежавший года два на Камчатке, а свежую надо будет поберечь и кормить лучшим хлебом людей, когда начнутся бои.

О том, что на складе есть еще мука, на днях узнали все обыватели, когда было землетрясение и магазин, съехав с горы, развалился и пришлось носить муку на новый склад на глазах у всех.

«Где может случиться что-либо подобное? — думал Василий Степанович. — И при прошлых землетрясениях съезжали с горы то лавки, то казармы, о чем я писал в Петербург без объяснения причин, пусть догадываются сами и знают, что за земля Камчатка! А что прибыл Гаврилов, это хорошо. Он человек простой и без связей, но он солдатский сын и стоек, хотя все думают, что он вял, и хотя он друг моего врага Лярского, но лучшего командира на батарею я не желаю, и я найду ему место, где он будет героем и окажется незаменим!»

Глава двадцатая

СИЛА ЖЕНЩИНЫ

Екатерина Ивановна в черной кружевной шали, закрывавшей плечи и спину, шла под руку с мужем по гребню косы над прибоем. В июле месяце погода солнечная, но холодноватая и ветреная, как в Сибири в апреле. Вдали на кошке дотаивают черные льдины. Ветер метет песок через тропу, едва заметно натоптанную по высокому гребню. Так в пургу переметает снег через дорогу. Только волна морская, по-летнему веселая, бурная, могучая, время от времени накатывает снизу на отмель и затопляет ее, несется, разливаясь, вся в пене и ударяется в обрыв гребня, разнося по ветру водяную пыль и крупные брызги.

Сюда, на морскую сторону косы, ходила смотреть на прибой и слушать его шум Катя, когда была беременна. Теперь и это место, и шум, и вид прибоя, и волны, а может быть, со временем и само море будут напоминать о горе.

Вдали виднелся парус. Геннадий Иванович приостановился. Он давно заметил это судно. Из футляра, всегда висевшего у его пояса, он достал подзорную трубу и стал смотреть. Екатерина Ивановна ждала. Вид ее спокойный и кроткий. Лицо сильно осунулось, похудело и пожелтело. Глаза стали больше, и в них выражение недоумения. Катя знала, что муж ждет появления врага.

— Дай и мне посмотреть, — оживляясь, сказала она, когда Геннадий Иванович опустил трубу. Легкий румянец побежал по ее щекам. Как прилежная и умная хозяйка знает сад и дом, так и она знала все, что делается вокруг: море, течения, движение льдов, время хода рыбы, охоты на морских зверей, прилета и отлета птиц, колебания температуры, смену ветров, время прихода кораблей, прихода и ухода китобоев, их нравы. Ум ее запоминал все, чем интересовался и о чем говорил ее муж, она привыкла к здешней жизни и постигала ее, как бывает в те лучшие молодые годы, когда начинаешь жить. Она во многом разбиралась не хуже моряков. Живя на косе и постоянно бывая среди гиляков, она невольно усваивала некоторые их взгляды и привычки, находя их вполне пригодными для себя, как и многие образованные люди, попадавшие в среду туземцев. — А ведь это мистер Шарпер, мой друг, — сказала она по-французски, получив трубу от мужа, — я узнаю его по клотику[88]…

И тут же по ее лицу пробежала тень. Она вспомнила апельсины и кокосы. Как, бывало, радовались старику Шарперу! «Бедняжка наша так и не дождалась. Она любила апельсиновый сок с сахаром…»

— Ольге тоже понравятся апельсины, — сказала она через некоторое время, беря мужа под руку и как бы утешая его.

После смерти ребенка она терпеливо ждала приезда Геннадия. Муж — сильный, всегда стремящийся вперед, вдохновенный до самозабвения. Она готова была жертвовать собой его делу и ждать еще, несмотря на горе и нездоровье, мучившее ее после смерти дочери. Она верила, что он утешит ее, что события, которых он участник и свидетель, окажутся столь значительны, что ее горе, как бы велико оно ни было, отступит. Прибытие сплава всегда и всем в экспедиции представлялось заветной целью, а также избавлением от голода и опасностей. Катя ждала привычного общества, а с ним как бы возврата к дням юности, что провели они с сестрой в Иркутске в доме дядюшки после окончания Смольного института.

Геннадий явился сегодня чуть свет. Сплав прибыл! Николай Николаевич со своими образованными сотрудниками в стране, открытой ее мужем. Свершилось то, чего все ждали. Край занят и спасен! Морские пути открыты для больших плаваний. Муравьев и его товарищи говорят: «Амур — дорога в мир будущего!»

И вот они с мужем идут по гребню косы, где снова бурно и страстно грохочет прибой и где так часто гуляли они в первое лето своей совместной жизни, преисполненные чувства счастья и любви друг к другу, веря в свои цели, в людей и в будущее. Теперь они идут тихо к могиле своего ребенка, рожденного тут. Муж всю дорогу рассказывает о сплаве. Но жаль, что не прибыла Екатерина Николаевна. Правда, Николай Николаевич ничего подобного и не обещал. Но Кате казалось, что Муравьева не оставит мужа в таком путешествии. Это так прекрасно — проехать по всей великой реке! Впрочем, нельзя же обижаться, что Муравьева не приехала к Кате, муж объяснил, что опасались открытия военных действий, не представляли совершенно, что происходит на реке.

Но, оказывается, пост, который Геннадий осенью поставил с таким трудом на Сахалине, больше не существует. Его уничтожили не англичане! А наша эскадра…

А он так радовался, заняв Аниву! С каким восторгом рассказывал ей про айнов!

Она знала, что муж часто бывал недоволен Муравьевым, но в то же время боготворит его, не раз поминал, что, не будь Муравьева, и он бы ни минуты не служил тут. Геннадий очень озабочен. Его план войны не принят, но ведь он ждал этого. Исследования и движения к югу запрещены. Посты не оставлены.

Муж сух и жесток. Это клубок нервов и мускулов. Только он мог, изнемогая то от жары, то от холода и ливней, пройти на байдарке более тысячи миль навстречу сплаву против течения. Как он иногда носится на байдарке, гребет с темпераментом, как настоящий алеут! Но он может быть на ней неподвижным, как изваяние, только его железные руки работают методически, подобно машине. Она плавала с ним не раз, и бывало страшно. Они ходили когда-то в тихую погоду смотреть звериные лежбища.

У Геннадия рабочие руки — в рубцах и мозолях. Как любит она эти руки, и как она соскучилась по ним! И эту вечно тревожную голову, и этот мальчишеский взгляд, и эту живость и веселость взора, пылкость суждений. Слушая его, все невольно поддаются и увлекаются. Или — ненавидят.

Как он был обрадован, ступив сначала на палубу шхуны «Восток», а потом почти в тот же день, на борт великолепной губернаторской баржи. Муравьев явился с целой флотилией в сопровождении отличного войска. Да, этому можно позавидовать! Да, мы отвыкли от всего этого!

Но почему каждый его новый замысел сначала встречает сопротивление? Разве люди не могут его понять так хотя бы, как понимает она? Сразу, и поверить. Почему Николай Николаевич не принял его новых планов? И как теперь будет действовать моя «огненная голова»?

Геннадий странно сдержан. Он утаивает горечь. Но разве женщину обманешь? В самом деле он был сдержан. Говоря о несогласиях с губернатором и его штабом, он невольно восхищался виденными кораблями. Ему всегда удавалось донести к Кате свежесть своих лучших впечатлений, и он до сих пор был под влиянием бравых солдат, блестящего штаба, свежих, здоровых людей и тех огромных средств, которые сюда доставлены.

Он не согласен с губернатором и высказал это резко, грубо. В те дни он был подавлен, разбит. Наконец, эта ужасная весть. Когда он возвращался сюда, на душе было тяжело. Но с приездом домой настроение его вдруг переменилось. При виде ее лица, нежного и страстного, ее ясных глаз он неожиданно обрел силы. Ее поддержка была не только в преданности, доброте, заботе, в знании дела, которому он служил, но и в ее силе, власти над ним. Ее близость всегда возбуждала в нем необычайную жажду жизни. Она прекрасна, ради нее стоит трудиться, даже если бы все пришлось начинать сызнова. Даже если бы он был совсем разбит и опрокинут! Он более не чувствовал себя уставшим и подавленным, и он взглянул на дело и на себя ее глазами.

Все шло вперед, этого нельзя отрицать. Он почувствовал себя непобежденным. Он увлекся, рассказывая. Да, были ярые противники и помехи, но он их сломит. Все смолкнет и отступит перед истиной! С ним прекрасная женщина, добрая и умная.

О смерти дочери, о том, как с немой мольбой день и ночь смотрели ее почти несмыкающиеся глаза, все было сказано в первые минуты встречи. Шли прощаться с ней. Свое глубокое горе старались не бередить, оно и так подразумевалось во всем.

— Прости, мой друг…

Невельской осторожно опустил ее руку и своей мальчишеской походкой быстро подошел к обрыву и снова навел трубу на судно.

— Да, это Шарпер! Как это хорошо! — вдруг пылко воскликнул он, видимо уже воодушевляясь какой-то мыслью. Он — огонь. Право, жажда жизни в нем неистребима. Он и сейчас, у могилы ребенка, что-то задумал. Как заострились его глаза!

К Шарперу все привыкли на косе. Часто бывая здесь, встречая добрый прием и ласку, свирепый китобой, кажется, и сам подобрел. Он помнит, кому и что надо привезти. Екатерина Ивановна всегда посылает подарки его жене. Как это необыкновенно, посылать в Новый Свет кукол, коврики и безделушки, сделанные гилячками. Геннадий уверяет, что американские индейцы — родня гилякам, по крайней мере орнаменты на одежде у них, оказывается, одинаковы.

Нынче Шарпер раньше обычного явился. Море свободно ото льдов. Еще недавно целые громады двигались вдоль косы, защищая селение от врагов. Теперь лишь кое-где пройдет по морю ледяная глыба, как плавающий остров. Да еще есть льдины, на берегу; в сильный ветер прибой, добегая до них, размывает и разламывает их.

…Вот и маленькая могилка Кати, на самом высоком месте косы, на песке, рядом с могилами матросов, умерших в экспедиции. Белые восьмиконечные кресты окружают детскую могилу, словно старые моряки несут здесь постоянную вахту.

Невельской снял фуражку, он сгорбился, и как-то сразу стало видно, что этому живому и быстрому человеку уже сорок лет и у него горе. Он медленно опустился на колени, тихо и часто покачивая головой.

Невельской поцеловал землю и стал молиться. Она стала рядом. Шумел ветер. Внизу волна с силой ударила в льдину, и брызги долетели на гребень и обдали кресты. Невельской вытер слезы и брызги и поднялся, держа в руках фуражку.

Он был светел, казалось, отдохнул и притих, словно встретился с ребенком, как с живым. Он даже улыбнулся отрадно, словно и могила дала ему силы.

Екатерина Ивановна тихо тронула его за руку.

— Мне Ольгу кормить, — застенчиво сказала она.

Невельской закрыл лицо руками. Ему стало жаль и этой могилы, и жены, и себя, и матросов. Он подошел к могиле недавно умершего Конева, стал быстро и виновато креститься: «Прощай, брат Конев, я, верно, бывал зря строг с тобой. Я помню, как ты говорил, что хочешь выписать своих после службы и тут поселиться. А потом и ты отчаялся. Прости, брат».

— Конев шел на шлюпке с Казакевичем и первый увидел Амур! — сказал он, когда отошли от могил. — Потом в такой же тихий день, при таком же накате с моря ходили с Орловым и Позем как раз здесь, выбирая место для зимовья. Не знал он тогда, что его тут ждет…

А парус стал ближе и виден ясней. Шарпер идет тихо, видно убил кита и буксирует к берегу.

За стланцами виднелись на песке бревенчатые домики Петровского, вышка, баркас и вельбот, старый остов «Охотска» и льдина толщиной футов в двадцать, выброшенная на берег со стороны залива Счастья. Тут все по-прежнему. Тишина, гиляки садятся в лодку около амбара. Собаки линяют. Всюду разбросаны нарты. Когда шли мимо стойбища, вышла Лаола.

— Катя, Катя! — приговаривала она ласково и стала гладить Невельскую по плечу. Потом она вынула трубку изо рта и сунула ее в зубы Кате; та затянулась, морща лоб и глядя искоса, как настоящая гилячка.

Невельской спросил Лаолу, где ее муж.

— Пошел рыбу таскать на другую сторону.

— Они здесь не сушат нынче, — сказала Катя, отдавая трубку.

— Если рыжий придет, мы пойдем в лес. Поэтому рыбу сушим в старом стойбище!

Пошли дальше. Геннадий чем-то опять воодушевился. Это написано на лице. Он разговорился сам с собой. Его губы шевелились. Он переживал заново всю сцену встречи с Муравьевым. Ему хотелось бы отвязаться от неприятного осадка, найти хоть просвет, и он заново все перебирал и переговаривал, выискивая повод для надежд.

С женой он говорил спокойно. Его мысли были ясны и планы тоже. Негодование на ошибки Николая Николаевича выражалось не так, как при встрече с ним. Конечно, и он желал победы в Петропавловске, раз туда отправлены войска. Неприятно, что при Муравьеве и его штабе он растерялся. Правда, трудно не растеряться, ведь радость была безгранична, расчувствовался. А потом как обухом по голове. И суетился, и быстро вспыхнул, заволновался, стал спорить нервно, догадываясь, чувствуя, что все рушится. А тут еще Буссэ, его интриганство, все одно к одному. Не мудрено! Еще никогда, кажется, так не досадовал и не чертыхался… Неужели его как-то невидимо поставили опять на «свое место», на место служащего и ретивого офицера? Поэтому он и шевелил губами, заново сдержанно доказывая все губернатору.

«С Катей всегда спокойней и веришь в себя, чувствуешь, что у тебя железная воля и верны планы. Николай Николаевич не понимает? Но жизнь подвела его к тому, что я говорил, он сам не рад, но не выдаст себя, что зря затеял с Камчаткой — послушал петербургских адмиралов! Жизнь и остальное ему докажет. Важно под предлогом войны занять край. Это будет важней любых кровопролитных побед! Ну как, как это объяснить, когда все привыкли думать, что самое важное — драка!»

Глава двадцать первая

МИСТЕР ШАРПЕР

…и никогда еще наш родной язык не был мне так мил, как в устах англичан в этом далеком краю[89].

Марк Твен

Китобойное судно бросило якорь на рейде. В залив пошла шлюпка. Из нее вышел на берег рослый американец в шляпе, с белокурой бородой. В это время от стойбища к посту шла Елизавета Осиповна Бачманова. На ней темная юбка и кофта из белого сукна. Гиляки привезли рыбу — только что начался летний ход кеты. Елизавета Осиповна очень любила эту рыбу. Она отобрала к обеду несколько штук и велела доставить на кухню. Сегодня за обедом смотрит Бачманова.

Белокурый китобой что-то хотел ее спросить, но она шла, не обращая внимания на него, однако лицо ее, обычно открытое и ясное, стало строгим. Тогда американец неуклюже, как обычно, когда человек долго не ступал на землю да еще в своих тяжелых сапогах, пошел наперерез и окликнул ее погромче. Она остановилась, и он что-то сказал ей.

Все это было видно из открытого окна Геннадию Ивановичу и Екатерине Ивановне. Невельской, зная, что за народ китобои, встревожился.

— Это помощник Шарпера, — сказал он.

— Это бывший его гарпунер, — подтвердила Катя, — который убил в пятьдесят втором году вместе с Позем кашалота у нашего поста, и они тогда рассорились из-за жира.

Невельской помнил этот случай. Гиляки тогда взялись за ножи и хотели вырезать экипаж Шарпера.

Тем временем Елизавета Осиповна повернулась и подошла к китобою, глядя открыто и спокойно. Она что-то говорила. Потом так же спокойно, но с силой ударила его по лицу, немного подождав, ударила еще так крепко, что, если бы не прибой, шлепки, верно, слышны были бы на посту.

Когда Невельской выбежал из дому, Елизавета Осиповна, как бы исполнив нужное дело, пошагала дальше.

— Сегодня будет прекрасный обед, Геннадий Иванович! — сказала Бачманова, встречая капитана на крыльце.

Американец, который ни слова не возразил ей, повернулся к своей шлюпке и разговаривал там с товарищами.

— Что случилось, Елизавета Осиповна? Что он себе позволил?

— «Эй, ты» — спросил он меня по-русски. Я ответила по-английски и надавала ему по щекам!

Рука у нее длинная и тяжелая, глаза ясные, чистые. Елизавета Осиповна прошла на кухню и занялась делом. Гиляк принес туда две огромные рыбины.

От судна отошел вельбот. На нем сам шкипер. Шарпер все видел и тоже встревожился. Невельской и Воронин пошли встречать его. На берегу они крепко пожали руку шкипера.

— Зная, что у вас объявлена война, я не посмел без вашего позволения идти в залив и сначала послал помощника засвидетельствовать вам свое уважение. И заодно взять воды в колодце, если вы позволите. Ослаб такелаж, надо все тянуть, очень, очень тяжелый был переход.

— Пожалуйста, мистер Шарпер, входите!

— Боб хотел спросить у этой дамы, где колодец.

— Да, да, все, пожалуйста, — сказал Воронин.

— И жироварка?

— Конечно!

— Рассчитывайте на этот раз задержаться здесь, — сказал Геннадий Иванович, — у меня к вам может быть дело.

— Ах так? Я очень рад буду вам служить.

— И я рад, что вы прибыли.

— Был в этом году кто-нибудь из американцев?

— Эвауэль стоял недолго. Взял воду.

— А Девль?

— Девль не был.

— Так можно топить жир на острове?

— Да, как всегда.

Тем временем из шлюпки выгружали ящики с апельсинами. Шарпер отдал распоряжение белокурому буксировать кита к острову, свозить котлы и ставить жироварню.

Шлюпка осталась брать воду, а вельбот пошел к судну.

Невельской пригласил Шарпера к обеду. Мистер Шарпер заметил траур Екатерины Ивановны. Он прослезился и вытащил платок из кармана. Он вспомнил своих детей. Нет, пора стать более солидным человеком! Ему уже более пятидесяти, есть небольшой капитал. Они живут в хорошем домике, с садом, в чудном городе!

Эмилия-Шарлотта прислала Екатерине Ивановне — Шарпер не стал говорить этого — и ее дочери двух индейцев с перьями, тряпочных, но искусно сделанных. Она очень, очень благодарит Екатерину Ивановну за внимание к мужу.

Пригласили к столу.

— Английские китобои в это лето не вошли в Охотское море, чему я очень рад! — снова помянул Шарпер и сморщил в лукавой улыбке свое желтое от загара лицо. — Но на Камчатку направляется английская военная эскадра и в ее составе пароход.

Шарпер продолжал про разные события в Бостоне и Сан-Франциско, когда вошла Елизавета Осиповна.

Мистер Шарпер сразу сник, словно его поймали за ворот. Он поднялся и ссутулился, забормотав приветствие. Бачманова ответила по-английски и заговорила так свободно, что шкипер совсем растерялся. Таких еще он тут не встречал.

— Кто эта дама? — когда Бачманова отвернулась, потихоньку спросил американец Воронина, с которым был в свойских отношениях.

— Супруга капитана Бачманова, помощника нашего губернатора.

— Она англичанка?

Воронин, казалось, не слыхал вопроса.

За обедом Шарпер чувствовал себя неловко. Говорили о пустяках. Шарпер рассказывал про разные мелочи личной жизни. Но ему хотелось бы знать о здешних делах.

— Какие новости? — наконец спросил он.

— Здесь — порто-франко! Есть повеление нашего государя. — И Невельской налил Шарперу водки. — За порто-франко!

— Солидно сказано: «порто-франко»! Будем тянуть такелаж. Ясно! Стоит постоять.

— Наш губернатор спустился по реке Амуру с войсками на ста судах. Мы занимаем гавани на юге до корейской границы.

— О-о!

— Он будет здесь, и я хотел бы представить ему вас.

— Я был бы рад и счастлив!

— А кто эта свирепая дама? — спросил Шарпер у Невельского, когда дамы ушли. — Она прекрасно говорит по-английски. Она не англичанка?

— Она русская!

— Я сразу догадался, что она англичанка! У нее все выходки английские! Мы их знаем! Да по тому, как она держится. И вот что я вам хочу сказать, — тихо, чтобы она не услышала, но с воодушевлением заговорщика продолжал шкипер. — Я бы мог дать вам хороший совет. Если, как вы говорите, по Амуру пришли войска и у вас здесь будет японская эскадра, то вы могли бы здорово насолить англичанам…

И он изложил свой план.

Ничего Шарпер так не желал, как уничтожения английской торговли и промыслов на Тихом океане.

«Право, стоит его свести с Николаем Николаевичем!» — подумал Невельской.

Шарпер сам потомок англичан, но не любит их. Геннадий Иванович спросил его когда-то, почему так. Шарпер ответил, что как англичане считают американцев порочными и беглыми, какими-то испорченными англичанами, хотя и признают их быстрое развитие и возвышение, так и американцы считают англичан зверскими скрягами и вымогателями, от которых пришлось уходить в свое время и которые насилуют и портят всех на свете. Кроме того, они высокомерны и спесивы.

При всей их взаимной вражде — знал Геннадий Иванович — англичане и американцы всегда могли быстро столковаться, и что скажешь американцу — живо может стать известно англичанину. Конечно, знакомые не в счет, хотя и тут надо ухо держать востро.

Шарпер сказал, что у него теперь будет два китобойных судна и что он хочет нанять шкиперов и, может быть, сам купит пароход.

Снова вошли дамы. Шарпер покосился на Бачманову. Он не подозревал ее в шпионстве, но, право, полагал он, уж тут англичане ни к чему! И куда только они не лезут! Даже в стан собственных врагов. Но везде у них своя важность сохраняется и этот противный требовательный тон, как будто тебя посадили в полицию, а не за столом беседуешь.

На другой день судно Шарпера вошло в залив. Плотники застучали на нем. Шкипер с любопытством наблюдал, как тунгусы пригнали на пост оленей, на которых Геннадию Ивановичу предстояло ехать в Николаевск.

Шарпер, завидя Орлова у кузницы, приехал с просьбой кое-что отковать. Заодно спросил его, что слышно о приезде генерал-губернатора. Орлов отвечал, что тот вряд ли будет раньше, чем через две недели. Шарпер подумал и решил, что можно подождать. Сегодня боты с гарпунерами ушли, так что промысел пойдет своим чередом, а фонтаны есть всюду в Сахалинском заливе.

Шарпер пошел к Невельскому, сказал, что просит доложить губернатору про тот план уничтожения англичан в океане и их торговли, который он изложил вчера. С помощью губернатора очень легко все осуществить. Кроме того, он хотел бы знать, чем может быть полезен. Если прибыло много людей и начнут строить города, он мог бы доставлять все, что угодно. Об этом он также просит помянуть в разговоре с губернатором, и что у него есть еще сигары, апельсины, и лимоны, и кокосы, и что он готов все это уступить очень дешево, так как нынче какое-то особенное лето: влажная жара, и фрукты портятся гораздо быстрей обычного. Но, кроме фруктов, у него есть винтовые ружья, которые он мог бы уступить, можно продать и порох. Всего этого привезти можно сколько угодно.

Невельской вспомнил, как у петрашевцев допытывались, не хотят ли они по Амуру доставлять оружие, купленное в Америке для революционеров. И его имя поминали. На миг Геннадий Иванович охладел к своему плану, словно испугался.

А Шарперу хотелось ему кое-что подарить, но он знал, что Невельской не примет, если не сможет отдарить. Поэтому приходилось скрывать свои добрые чувства и ссылаться на неотвратимые силы природы, на грозящую фруктам гибель. «Янки есть янки!» — думал он, сам удивляясь своей изобретательности.

— А губернатор обязательно приедет?

— Да, он очень желал видеть Петровское.

— Так вы его видели? А его жена знает вашу супругу?

— Они дружны, — ответил Невельской.

Шарпер в восторге выкатил глаза. Это для него важно, надежней всяких ручательств. Он угодил! «Да, я знаю, нос — как у хорошей собаки! Я догадался, что мадам Невельская принадлежит к высшему обществу. Англичанка с ней любезна! Черт возьми, русские любят жениться на нерусских! Наверно, очень скучная жизнь у них в середине России! Жена у губернатора — парижанка! Конечно, каждый хотел бы этого!»

Шарпер сказал, что на его ботах люди следят и, если англичане появятся, немедленно сообщат…

Вечером Невельской отдал последние распоряжения остающемуся на посту Воронину. Утром в сопровождении Антипа и Питкена он выехал на оленях в Николаевск. Ему приказано было ждать возвращения генерала. По его расчетам, генерал вот-вот должен прибыть со штабом в Николаевск. «Как-то они прошли лиманом? Верно, уж кляли меня!»

Шарпер, взором проводив капитана, занялся на берегу делами.

Воронин пришел обедать и сказал Елизавете Осиповне, что удивлен, как это англичане и американцы недолюбливают друг друга.

— Англичане относятся к ним, как к богатому и беспутному брату, за которым приходится смотреть. Или как военный относится к штатскому, которым занимается не армейское начальство, а полиция.

Екатерина Ивановна с удовольствием слушала необычайные парадоксы своей любимицы. Елизавета Осиповна очень беспокоилась о муже. Он моложе ее. Он казался Елизавете Осиповне совершенно неопытным.

«Как он теперь командует постом в Де-Кастри? — тревожилась Елизавета Осиповна. — Бог знает! Проклятые французы могут его погубить!»

Через два дня, поутру, Екатерина Ивановна увидела дым со стороны лимана. Вскоре виден стал пароход, похожий на блюдце со свечкой. Пришел Орлов и сказал, что, по всей вероятности, идет шхуна «Восток». Видно, губернатор прислал ее с распоряжениями.

— Жаль в таком случае, что Геннадий Иванович уехал! — сказала она.

Пришел Воронин.

— На всякий случай надо быть готовыми к встрече с неприятелем! — сказал он. — Может быть, английский пароход.

Он отдал распоряжения. На посту ударили тревогу. А по заливу тоже шли какие-то суда. Два баркаса, в них полно народа, все офицеры в блестящих мундирах. Эти появились из-за мыса. Вскоре баркасы подошли, и Екатерина Ивановна разглядела в трубу сияющее лицо Миши Корсакова. Друг Геннадия, свой человек в доме дядюшки, любимец генерал-губернатора.

Орлов с вышки рассмотрел, что на шхуне губернаторский флаг. Он проворно спустился и сказал, что прибыл генерал.

Глава двадцать вторая

ЛЕЙТЕНАНТ БОШНЯК

…Бошняк, литератор, натуралист, многократно осужденный за всякие провинности и преступления, потом выпущенный… и получивший в секретном порядке чин… Он хорошо говорил чуть ли не на всех языках, сумел втереться в разные тайные общества, и он сообщал графу Витту секретные сведения о заговоре.

Адам Мицкевич[90]

— Петровское зимовье, Николай Константинович! — сказал Римский-Корсаков, завидя вышедшего на палубу Бошняка. — День-то какой сегодня — прелесть! Вон видите, что-то похожее на батарею, а это, кажется, мачты «Охотска». Узнаете?

— Как же!

Прекрасный день. Именно в такой же солнечный день приехал сюда Бошняк. Сейчас ему с болью вспоминалось то время. И хотелось плакать от радости, что он сейчас увидит Екатерину Ивановну и Невельского, и, верно, ему будет снова совсем хорошо, как прежде. Нервы его успокаивались, и являлось такое ощущение, словно он начинал жить заново. Бывало, наговоришься с Невельскими, расскажешь им все, все выложишь, что на душе, и уйдешь к себе во флигель, ляжешь с какой-нибудь отрадной мечтой и уснешь сладко и спокойно. Казалось, и сейчас будет так же.

Он только чувствовал себя виноватым перед своими верными спутниками Парфентьевым и Беломестновым. Во многих передрягах бывал он с ними. В Де-Кастри вместе провели почти всю позапрошлую зиму, потом с ними же открывал залив Хади. Это честные и самоотверженные люди. Теперь он отделен от них, находится в отличной офицерской каюте, столуется в кают-компании вместе с генералом, у которого великолепный повар и готовятся разные деликатесы. А Парфентьев с Беломестновым помещены внизу, в жилой палубе. А когда умирали вместе с голоду, они отдавали последний кусок, спасали его в беде, вытащили однажды Бошняка из воды, когда он в море бил тюленей, чтобы добыть пропитание для умирающих, и провалился. «Всем делились, жили, как братья, и вот теперь я как бы чуждаюсь их. Странно устроено человеческое общество! Я не могу сидеть вместе с ними за столом. Зачем все это? Да они по многим своим качествам выше меня».

Первые дни Бошняк часто ходил к казакам в жилую палубу и проводил с ними гораздо больше времени, чем в кругу офицеров. Временами чувство своей вины и стыда особенно усиливалось. Но чем дольше продолжалось плавание, тем больше Бошняку хотелось проводить время в одиночестве, размышлениях, и поэтому он реже бывал у своих приятелей. Ему хотелось бы вообще избегать людей, но на судне это невозможно. Смех Муравьева и громкий смех вторившего ему Буссэ так и стояли в его ушах. Ему неприятно встречаться с губернатором. К Буссэ он испытывал чувство отвращения. Конечно, спокойней всего беседовать с казаками. Но Бошняку казалось, что очень они унижены, только не подают вида.

Плавание затянулось. В лимане все время садились на мель. Хотели было идти в Николаевск на соединение со штабом, но раздумали из-за этих же мелей. Но вот и Петровское.

В то время как Римский-Корсаков приветливо обратился к Николаю Константиновичу, тот увидел, что на баке появились его приятели-казаки. Бошняк не стал разговаривать с капитаном, повернулся и отошел.

— Как, брат Парфентьев, подходим?

— Да уж Орлов мыш видать! — ответил скуластый казак. Ветер треплет его отросшие светлые волосы.

— Слава богу! Вот и мучения наши оканчиваются.

Бошняк мысленно входил в интересы своих спутников, как им приятно будет возвратиться в семьи. Хотелось верить, что они счастливы. «А вот я думал, что все мои близкие испытывают неприятности оттого, что я рядом».

— Я виноват перед тобой, Парфентьев.

— Что вы, ваше благородие!

Казаки уже знали, что их Николай Константинович «не в себе» и что с ним надо обходиться помягче и поласковей.

— Нет, право! Я твои благодеяния всегда помню. Вот я тебе рассказывал про Россию. Знаешь, когда закончится война, я возьму вас обоих туда. Могу даже и сыновей ваших взять. Ведь я богатый человек. Поживете в имении, увидите, какая там жизнь, посмотрите, что такое яблоневые сады.

— Премного благодарен вам, Николай Конштантинович, — ласково, как с маленьким, говорил казак.

Подошел Беломестнов. Николай Константинович достал табак, и все закурили. На душе у Бошняка сейчас стало спокойно. «Мне так хорошо! — думал он. — Даже плакать хочется от этой душевной тишины. Как хорошо!»

Сколько было переговорено с этими верными товарищами в долгие зимние вечера, сколько они ему порассказывали о здешней жизни, учили ходить на лыжах, разводить костры, охотиться! Все это очень важно в жизни. Никогда и никому он так не был обязан, как им. Всю зиму боялся, как бы с ними чего не случилось. Оба выжили благополучно, он мысленно благодарил за это бога.

Берег приближался.

— Накат! — сказал Парфентьев, кивая на тяжелые волны, время от времени валом рушившиеся на берег.

На палубу вышел Муравьев. С ним Буссэ и офицеры. Донесся запах дорогих сигар.

— Обратите внимание, ваше превосходительство, какая льдина, — заметил Римский-Корсаков, показывая на белую громадину, видневшуюся на отмели острова Удд. — Я думаю, футов тридцать вышиной.

— Так в залив не пойдем? — подходя, спросил Бошняк.

— Да, встанем на рейде и будем на шлюпках высаживаться.

— Как подумаешь, что ночью можешь встретиться с таким мореходцем! — сказал Римский-Корсаков, глядя на ледяную гору. — Бр-р… — повел он плечами.

— Холодно еще тут! — сказал губернатор. — И это второе июля!

«А каково нам жилось здесь все эти годы!» — подумал Бошняк.

Загрохотал якорь. Судно стало в полумиле от песчаного вала, над которым видны были крыши и мачты. Муравьеву хотелось знать, тут ли Невельской.

— В такое волнение через бар пройти нельзя, ваше превосходительство, — сказал капитан. — Придется оставаться на рейде.

Муравьев знал, что такое местный накат. На море не очень заметно, а на берег рушится большая волна. Плавание вообще оказалось на редкость неудачным, шхуна так часто садилась на мель. Фарватер, не обставленный знаками, утеряли. В лимане бушевали штормы.

В Николаевске следовало решать вместе с Невельским и Казакевичем, где строить батареи, склады, как укрепить вход в реку, где и как расквартировать людей, которые останутся зимовать.

Волнение некстати, Муравьев хотел бы немедленно съехать на берег. Римский-Корсаков обратился за советом к Бошняку, не рискуя высаживать генерала при таком накате.

— У нас на судне Парфентьев, — ответил Николай Константинович, — он лучшим лоцманом считается и может дать гораздо более дельный совет, чем я.

Вызвали Парфентьева.

— Возможна высадка при такой волне? — спросил губернатор.

— Конешно, ваше превошходительство!

Парфентьеву приходилось высаживаться и не при таком накате.

Посоветовавшись, решили, что в шлюпке с гребцами отправится адъютант губернатора Сычевский. Он передаст начальнику поста письмо для срочной отсылки Невельскому, если тот уехал в Николаевск.

Бошняк сказал, что желал бы на берег вместе с казаками. Доктор Вейрих посоветовал генералу не задерживать его на шхуне. Бошняку, по его словам, будет значительно спокойней на берегу, в кругу близких ему людей, о которых он скучает.

Спустили шлюпку. В нее сели матросы, Бошняк, Парфентьев, Беломестнов и Сычевский. Вскоре шлюпка отвалила. Волны то подымали ее высоко, то опускали низко, но не заплескивались, ни единая капля воды не попадала на гребцов. На корме рядом с унтер-офицером сидел Парфентьев.

Вот и берег. Он все ближе, вот он пляшет вверх и вниз, желтый, голый, нагоняющий тоску на любого приезжего, но желанный для Бошняка, который видит в нем отраду и прекрасное зрелище. Это родной берег. Бошняк высаживался тут много раз.

Гребцы налегли на весла, шлюпка пошла быстрей. Вдруг налетел сильный ветер. И то не беда. Теперь дома, а дома ничто не страшно. Черт возьми, настоящий шквал! Поздно возвращаться на судно, берег близко, надо выбрасываться. Унтер-офицер приказал навалиться.

Высокий пенистый гребень подбросил шлюпку. И вдруг совсем близко поднялась и понеслась вверх песчаная коса. Бошняк вспомнил, как, бывало, читал Лермонтова, когда плыл сюда впервые. Весело звучало у него тогда в ушах: «Играют волны, ветер свищет…» Волна рухнула прямо в шлюпку. Сам не понимая, как это могло случиться, Бошняк очутился в воде. Быстро отхлынула волна, вокруг все кипело от пены. Он увидел, что люди барахтаются в воде, и вдруг ощутил под ногами песок. «Слава богу, мы на берегу», — подумал Бошняк. Парфентьев что-то кричал, взмахивая руками. Сзади несся огромный вал, весь в пене. Вдруг коса пошла вниз, песок под ногами исчез. Бошняк плавал прекрасно. Он видел, как Парфентьев выбежал на мель и пустился к берегу, но вал с черневшими обломками шлюпки догнал и рухнул прямо на казака. Неподалеку от Бошняка в воде что-то чернело. Это голова Беломестнова. Бошняк сильными взмахами пошел к нему. Волна ударила снова, вокруг все опять закипело, и все исчезло. Бошняк опять достал ногами дно и побежал по мелкой воде. Гребцы уже были на берегу, они кричали, показывая на воду.

Сбежались люди из селения. Казаков не было.

— Где же они? — спросил Николай Константинович.

— Оба утонули! — сказал смертельно бледный усатый унтер-офицер.

— Шлюпка обо что-то грохнула — и в щепы…

— Льдина… — говорили матросы.

— Какая льдина — камень.

— Парфентьева шлюпкой убило!

Бошняк смолк, быстро вскинул свой мешок на плечи и пошагал к зимовью. Навстречу ему шли какие-то люди, кажется офицеры.

— Здравствуйте, Николай Константинович, — обратился один из них.

— Здравствуйте, здравствуйте, дяденька! — небрежно ответил Бошняк. — Ха-ха-ха!

— Что случилось?

— Да товарищи мои такие чудаки!

— Вы не узнаете меня? Мы только что прибыли. Я Корсаков Михаил Семенович. Весь штаб Николая Николаевича прибыл. Как Николай Николаевич себя чувствует?

— А-а! — ответил Бошняк, и взор его прояснился и стал серьезным. — Так это вы?

— Мы все его ждем с нетерпением.

— Но какая неприятность!

Кто-то жал руки Бошняку. Он долго не мог опомниться.

— Как жаль, что Геннадий Иванович уехал, — услышал он чей-то голос.

— Невельской разве тоже уехал? — с испугом спросил Бошняк.

— Да, он уехал в Николаевск. А мы — сюда, но не на пароходе «Аргунь», а на шлюпках. Весь штаб Николая Николаевича собрался здесь. А мы только что прибыли. Да вот и Екатерина Ивановна…

Бошняк, увидя Невельскую, кинулся к ней и зарыдал.

— Что с вами, Николай Константинович? — спросила она, обнимая и целуя его.

— Екатерина Ивановна! — воскликнул он. — Только что при высадке погибли Парфентьев и Кир Беломестнов.

— Успокойтесь, Николай Константинович! — властно сказала она.

— Еще шлюпка отходит от судна.

— Это сам генерал! — раздались голоса.

— Он, видимо, все заметил и решил немедленно высадиться.

— Отважно!

— Он на гичке…

Бошняк, кусая губы и щурясь, зорко всматривался в идущую к берегу шлюпку, словно опасался, что и с ней что-то случится. Екатерина Ивановна заметила необычайную пристальность его взгляда.

— Да где Геннадий Иванович, скажите, ради Христа? — обратился к ней Бошняк.

— Он три дня как уехал в Николаевск, — ответила Екатерина Ивановна.

— Боже мой, боже мой! Парфентьев погиб, Екатерина Ивановна, и Беломестнов. Что мне теперь делать! Право, я в отчаянии, Екатерина Ивановна, утешьте меня, мозги мои горят, что мне делать?..

Миша Корсаков взял за руку Николая Константиновича.

— Что вы делаете, лейтенант? — тихо, но резко сказал он. — Зачем вы расстраиваете Екатерину Ивановну? Сдержитесь. Как вам не стыдно!

— Что? — растерянно спросил Бошняк, не понимая, отчего с ним так говорят. Он пристально стал вглядываться в красивое лицо молодого полковника.

— Вы забываете, что у нее ребенок умер только что, — тихо сказал Корсаков, несколько оторопев под безумным взглядом Бошняка и отводя его за руку в сторону.

— Как вы сказали?

— Да разве вы не знаете, что у Невельских умерла дочь? Ее на днях похоронили.

— Маленькая Катя? А ведь я ее нянчил…

Бошняк вдруг схватился за голову и с криком кинулся бежать вдоль берега. Он что-то дико кричал, вздымая кулаки к огромному ясному небу, которое, казалось, было раскалено ярким солнцем. Ветер ударами бил с моря.

— Держите его, господа! — крикнул Корсаков.

Офицеры и матросы пустились вдогонку за Бошняком.

— Какой ужас, какой ужас! — словно сквозь сон говорила Екатерина Ивановна.

С ней остался низенький, смуглый, черный, с плоским маленьким лицом начальник канцелярии генерал-губернатора камер-юнкер Бибиков. Тут же высокий молодой человек, стройный, с тонким лицом, в форме казачьего урядника. Это Михаил Раевский, сын декабриста, бывшего князя Волконского. Он взят в поход в этом чине в качестве переводчика английского языка.

Мать желала спасти его от мести царя, записала на свое имя, так как под фамилией отца ему служить невозможно. Это изобретение Николая Николаевича. Под фамилией матери он записал юношу в казачье сословие, а не в крестьянское, куда повелел царь записывать всех детей знатных ссыльных.

Бибиков и Волконский старались утешить Екатерину Ивановну.

Между тем шлюпка с губернатором благополучно прошла через бар и вошла в залив.

Бошняка схватили на берегу. Он с яростью ударил Мишу Корсакова так, что тот упал на песок. Калашников и Веревкин — здоровенные матросы — схватили Бошняка под руки. Но безумие придавало ему такую силу, что и эти здоровяки полетели прочь. Где только бралась она в сухом мускулистом теле Бошняка! Матросы снова схватили его, на этот раз смелей, и держали крепко. Миша Корсаков стал уговаривать его, подошел Сычевский.

С поста прибежал поручик Воронин.

— Николай Константинович, что с вами? — сказал он. — А ну, отпустить его, — приказал он матросам. Он взял Бошняка под руку, потом обнял и дружески повел его на пост. Временами Бошняк припадал к его плечу и начинал рыдать.

Муравьев выскочил из шлюпки и быстрой, легкой походкой подошел к Екатерине Ивановне.

— Дорогая Екатерина Ивановна! — сказал он, обнимая ее и целуя в лоб. — Боже мой, боже мой! Я спешил к вам. Ваше горе — мое горе! Я привез вам благословение императора… Его величество приказал передать вам…

Екатерина Ивановна вдруг всхлипнула, слезы потекли по ее щекам, но она с отчаянным усилием старалась подавить их.

— Николай Константинович плох! — сказала она, кривя лицо, как простая баба.

— Да… А где же Геннадий Иванович? Ах, он уже уехал! Жаль так! Боже, какое горе! Я прикажу немедленно известить его. Вы женщина высокого благородства! Перед вашими подвигами бледнеет все… Все прославленные героини…

На берегу слышались отчаянные крики и причитания женщин.

— Это рыдают семьи погибших, — с глазами, полными слез, сказала Екатерина Ивановна. — Сейчас при высадке погибли два наших лучших товарища — Парфентьев и Беломестнов. Мы провели с ними все эти три года… Их гибель подействовала на Николая Константиновича, и он расстроился…

— Ах, вот в чем дело! — мрачно пробормотал губернатор.

Муравьеву еще на шхуне сообщили о гибели казаков.

Сычевский подошел и стал докладывать. Муравьев сделал ему знак, чтобы молчал.

— Пойдемте отсюда, Екатерина Ивановна, прошу вас, — сказал Николай Николаевич.

Ведя ее под руку, Муравьев шел по направлению поста. Свита в блестящих мундирах, молчаливая и расстроенная, следовала за ними. Подошел Миша Корсаков и сказал, что Николаю Константиновичу лучше, он успокоился, встретив Воронина, но только плачет все время и просит, чтобы к нему никого не допускали, говорит, что очень сожалеет, что расстроил Екатерину Ивановну, и просит прощения.

Ей было приятно внимание генерала, но странно, что он уводит ее с берега. Да она видела много подобного…

Екатерина Ивановна пригласила генерала в дом. Обед был почти готов, губернатора ждали. Предусмотрительный Муравьев помог и здесь, и Мартын живо отправлен был на кухню. Матрос принес ящик с винами, с консервами и со всяческими закусками.

— Вы повар? — спросила Мартына хлопотавшая на кухне Бачманова.

— Жаль, жаль, что Геннадий Иванович уехал, — говорил Муравьев. Он, как всегда, полон энергии. — Михаил Семенович, немедленно пошлите за ним гонца в Николаевск, мы ждем его здесь. Мы все его гости и хотим разделить его горе. Он герой, ваш муж! Я вызываю его по делу. Но в то же время и к вам, чтобы он побыл дома. «На ней лица нет… Как она переменилась!»

Отданы были приказания ставить палатки на берегу для губернатора, для штаба и охраны. Разбивался целый лагерь.

— Господа! — торжественно заговорил Муравьев. — Его величество государь император повелел мне передать благословение Геннадию Ивановичу и Екатерине Ивановне. Его высочество великий князь Константин посылает вам, Екатерина Ивановна, вот этот перстень.

Катя поклонилась и присела, принимая открытую коробку, оживление мелькнуло в ее глазах, но она закрыла коробку, словно не смея радоваться.

Офицеры в мундирах плотно теснились в маленькой столовой, там, где, бывало, на полу, рассевшись кружком, гиляки углем чертили реки и тропы, по которым прибывали теперь эти люди во главе войска.

Муравьев достал еще один подарок — ожерелье, которое передавал Екатерине Ивановне бывший министр внутренних дел граф Перовский.

Как вместе с мужем ждала она когда-то всего подобного! И как мечтали они о том дне, когда будут принимать у себя на Петровской косе дорогих гостей! Из года в год! Каждую весну… И вот они приехали. Приехали на… похороны! Как-то не по себе принимать подарки, когда дочь в могиле, у Матрены муж утонул.

Все стали поздравлять Екатерину Ивановну. Она не желала выказывать чувств, которые владели ею. Все это странно и страшно. Былой безмятежной радости больше не могло быть никогда. Но все-таки где-то в глубине души она была тронута и очень благодарна. Эти люди пришли утешить ее в горе.

— Жизнь прекрасна, и мы постараемся рассеять ваше горе, милая путешественница, и все исправить, — сказал Муравьев. — Вся Россия гордится вами!

В коридоре появились еще двое офицеров, один — лысоватый, с красным лицом.

«Господин Буссэ», — изумилась Екатерина Ивановна. Ей захотелось бежать, скрыться. Она содрогнулась от мысли, что он сейчас подойдет к ней и станет говорить, поздравлять.

Николай Васильевич Буссэ уже приготовил фразу: «Примите и мое глубокое соболезнование, дорогая Екатерина Ивановна…»

Но между ним и губернатором встала высокая Бачманова.

— Простите, генерал! — сказала она по-французски, делая знак Екатерине Ивановне отойти. — Я должна просить вас… — она перешла на английский, так как этого языка никто почти не знал, — не ставить нас в ложное положение. Ее великодушие…

— Простите, Елизавета Осиповна, — любезно перебил ее генерал, — простите меня. — И он обратился к Буссэ: — Я совершенно забыл, Николай Васильевич! Прошу вас, отправляйтесь сейчас же на шхуну. Да разыщите черновик. Чтобы к утру… — и тихо добавил: — Понимаете — чтобы к утру все было готово. Раньше не возвращайтесь!

Буссэ был сильно смущен, но вышел с осанкой и, кажется, с камнем за пазухой. Муравьев глянул ему вслед. «Урок тебе!» — подумал он.

— Почему ушел Николай Васильевич? — заговорили у стола.

Муравьев сказал, что дело неожиданное, извинился, что задержал, и все стали садиться.

«Видно, наша королева Елизавета попросила генерала дать поручение мерзавцу, — думал поручик Воронин, — а то, мол, господин Буссэ может, как китобой, получить по физиономии».

— Происшедшее несчастье, — сказала Бачманова генералу, — так как очень горячий воздух…

— Атмосфера! — подсказал Муравьев.

— О да!

«Адский темперамент у этой дамы, — подумал Муравьев. — Тут, кажется, особые нравы, чувствуешь себя, как в чужом государстве… Как с ней живет Бачманов и еще не запил!»

— Этот суп из кеты, — поясняла генералу Елизавета Осиповна. — Рыба породы лососей. Мой отец смолоду был путешественником. Он объехал весь мир. Он рассказывал мне, что в Канаде про этот вид лососей в народе говорят: «A little of chicken, a little of pork and a little of fish!»[91] Вы понимаете это, генерал?

Муравьев знал, что у Бачманова из-за жены были неприятности. «Он знаток паровых машин и отличный, опытный офицер. Но у нас рассудили проще: не в Кронштадте же его держать с женой-англичанкой, у нее пол-Англии родня, — и петербургские родичи уехали к себе перед войной».

Муравьеву для экспедиции нужен был офицер, знающий пароходы, и он охотно согласился взять в экспедицию Бачманова. «Сколько я их таких собрал в Сибири! Не сносить тебе головы, Николаша, когда-нибудь!»

Конечно, Екатерина Ивановна могла бы быть поснисходительней, сделать вид, что не замечает Буссэ. Или они тут так опростились, что собой не владеют? Натура в них развилась против цивилизации?

Обед был скромен и продолжался недолго, но много доброго чувства было выказано Екатерине Ивановне. Все понимали, что не время развлекаться, но и Екатерину Ивановну необходимо было рассеять. О ней все время говорили. Она начинала бояться, что может совершенно поддаться общему восторженному настроению. Эти люди явились сюда, как шквал. Вид у них знакомый, родной с детства. Общество привычное, отдающее родным дядиным домом, так напоминающее былую ее жизнь! К такому обществу долго тянулась ее душа, пока жили здесь, в пустыне. Она истосковалась по этим людям.

Муравьев стал рассказывать про Екатерину Николаевну, потом про сестру Сашу и ее мужа. Такие рассказы лучше всяких похвал, они лечат душу.

Но почему нет Геннадия? Он так нужен был бы сейчас. Она чувствовала, что как ни приятны утешения, но ведь надо, надо, и именно сейчас, сказать генералу главное, а это некому сделать. Она готова была не слушать даже про сестру и готова была проклясть себя за то, что слаба, что не мужчина.

— Как вам не страшно здесь, Екатерина Ивановна! — воскликнул черноусый узколицый полковник князь Енгалычев.

Мягким, добрым взором смотрел на нее Свербеев.

— А если оказалось бы, что подходят англичане? — спросил Бибиков. — Ведь они могут подойти?

— Да мы ждем их все время.

— Что же тогда?

— Мы — женщины — уйдем в тайгу.

— И там?

— А там с гиляками пешком в Николаевск.

— Вы — пешком? А ваша дочь? И как вы не боитесь гиляков?

— Дочь я возьму на руки. А гиляки — наши друзья.

Она почувствовала, что им это может показаться неправдой.

— Я вижу, господа, что вы совершенно не представляете нашей жизни здесь и нашей деятельности, — тихо, но гордо сказала Невельская. — Это касается не только мелочей. Мы выработали свои взгляды, и у нас есть своя стратегия и своя политика.

— Не произносите этого слова, Екатерина Ивановна, — шутливо воскликнул Муравьев, которому не понравилось направление разговора. Он уже успокаивал Екатерину Ивановну, объясняя, почему были нехватки, уверял, что теперь приняты все меры и что у Невельских с переездом в Николаевск жизнь переменится в самую лучшую сторону.

Но Екатерина Ивановна, кажется, не смогла бы остановиться, если бы даже захотела. Что-то так и рвалось из ее души. Ум ее протестовал, как бывает в девичестве или в ранней молодости, когда видишь явные несправедливости.

— Да, это так, Николай Николаевич! Мы были поражены, например, когда узнали, что экспедиция адмирала Путятина не окажет нам той помощи и содействия, без которых мы задыхались. Больше того, мы узнаем о действиях, разрушающих то, к чему стремились мы…

— Дорогая Екатерина Ивановна…

— Я еще и хозяйка здесь, господа, и простите за то, что я смею, но это мой долг… Стоящий выше нас политический деятель исходит из своих убеждений и политических интересов, но он должен знать, что существуют еще коренные интересы родного народа, и он должен в своей деятельности стараться совместить то и другое. Не правда ли, господа?

— Боже, какая хорошенькая женщина! И какая скучная философия! — на ухо Корсакову шептал камер-юнкер.

— Она всегда считалась умницей, — назидательно ответил Миша. — И Екатерина Николаевна Муравьева очень высоко ставит ее.

— Муж, возвратившись с южной оконечности Сахалина осенью прошлого года, сказал мне, что он был поражен и удивлен, встретившись и познакомившись там с японцами. Заочно мы давно знакомы с ними, и наши отношения, не закрепленные никакими договорами и лишь основанные на честном слове, развивались всегда дружески. Наши друзья гиляки торговали с ними, бывали у них. Были случаи, господа, когда и эти гордые японцы стремились к более тесным сношениям с нами и, покидая свои селения, добирались на лодках, чтобы купить наш товар. Они очень любознательны. И вот в то время, когда прибывают дипломаты, они вместо того, чтобы закрепить своим трактатом существующие отношения, уничтожают их, совершая всем вам известные действия.

«А-а, так вот почему майора Буссэ отсюда убрали в два счета, — подумал с удовольствием Миша Корсаков. — Вот в чей огород камень».

Корсакову тоже не нравились действия Путятина на Сахалине.

— В то же время это изоляция нашей экспедиции и непризнание достигнутых ею успехов. Нас, обреченных на голод и лишения, которых я не могу вам описать, не поддерживают, нас сторонятся, как бы подчеркивая нам, что наша цель мелка и низка по сравнению с грандиозностью целей, ради которых совершаются иными, высшими лицами новые действия. Не поражает ли это вас, господа, в то время, когда вы сами видите край, усеянный костьми наших солдат и офицеров…

— Адмирал желает облагодетельствовать Японию и весь ее народ, просветить их! — заметил Муравьев как бы в оправдание Путятина.

— Нам приходится думать не о своей чести и гордости, а о тех коренных интересах, которым нельзя не отдать тут предпочтение перед лицом будущего. И только им! Вот наше убеждение, ради которого и мы, женщины, беремся за швартовы[92] и тянем канаты, гребем в лодках и готовы идти пешком по тайге десятки верст. Уже все уложено у нас в маленькие узелки, все остальное будет брошено или сожжено.

Всем было неприятно и тяжело слышать это.

А она чувствовала себя гордой, и не только высочайшим вниманием. Она также горда была тем, что ее муж герой и что он страстно и нежно любит ее, что он сильный и умный человек. Ему может лишь позавидовать каждый из здесь присутствующих. Они, конечно, не знают его! Он уехал недавно, и она полна впечатлений и так прониклась всем, что он делал и говорил, что даже себя как бы чувствовала им самим, Невельским, его частью.

— Мы прозябали во льдах и среди туманов этих сырых углов… когда под предлогом соблюдения высших интересов нам не разрешали занять цветущие, но пустующие гавани юга, где все растет, где зима коротка и льды не опасны и не длительны. И в то же время эти гавани, в которых могли бы выжить наши дети, из тех же отвлеченных соображений остаются открытыми и незащищенными и могут в любой миг стать добычей смелого пришельца. И сейчас, когда из-за войны опасность увеличивается, в любой из них может быть поднят вражеский флаг!

Муравьев хотел отшутиться, но не нашелся, понимая, что все это гораздо серьезней, чем можно предположить.

Бачманова вдруг разрыдалась и вышла в спальню.

«Они, видно, хотят взять генерала в свои руки», — подумал Бибиков.

В это время вошел адъютант и доложил, что волнами выбросило на берег тело Беломестнова.

— А тот… второй… Парфентьев?! — озабоченно спросил Муравьев.

— Пока нету, Николай Николаевич. Народ стоит у моря. Семья ждет, не выбросит ли.

Муравьев приказал сообщить вдовам, что будет немедленно выдано пособие и назначена пенсия.

— Впрочем, я сам пойду! — сказал он. Офицеры поднялись. — Я все сделаю, дорогая Екатерина Ивановна.

Еще так недавно Матрена Парфентьева утешала Катю в горе, а теперь у самой муж погиб! С Екатериной Ивановной остались Миша и Бибиков. Камер-юнкер оказался пылким, говорливым. С лицом, покрасневшим от вина и возбуждения, он, желая развлечь Екатерину Ивановну, действовал по-своему. Поток столичных сплетен полился на нее. Ни одного человека не поминал он без того, чтобы не сказать остроумной колкости. Маленького роста, плотный, блестя глазами, он краснел, подпрыгивал, размахивал руками.

Под вечер Муравьев с офицерами побывал на кладбище. Матросы со шхуны сплели венки из таежных цветов. Губернатор заказал молебен. Он стоял на холме с обнаженной головой.

Когда возвращались, он вел Екатерину Ивановну под руку. Штабные отстали. Муравьев говорил, что вполне все понимает, что разделяет вполне взгляды Геннадия Ивановича и его товарищей и дает слово, что исполнит планы ее мужа. Но противные действия так сильны, что не все удается…

Утром к Екатерине Ивановне пришли Воронин и Бошняк.

— Я должен признаться вам, Екатерина Ивановна, — сказал Николай Константинович. — Простите, но я должен вам сказать все откровенно… Я пришел проститься.

Он попросил Воронина оставить его наедине с Екатериной Ивановной.

— Екатерина Ивановна, я хотел бы сказать вам все. Вчера, когда я увидел наши печальные, согретые солнцем пески, наше холодное море и чистое небо, ко мне явилась последняя надежда. Я решил признаться вам во всем. Я чувствую себя глубоко несчастным и виноватым…

— Боге вами, Николай Константинович. В чем же вы виноваты?

— Я? Я виноват в том, что мои предки были шпионами, предававшими, уничтожавшими революционеров. На нашем роду кровь. Бошняки были палачами. Я за это наказан. Я замечаю давно: каждый человек, который мне близок или приятен, неизбежно гибнет. Или он становится несчастным, гибнут его дети… Простите меня, Екатерина Ивановна. Но ведь это я виноват в гибели вашей дочери. Простите. Я проклят за грех предков. Мысль эта никогда теперь не оставляет меня. — Он зарыдал. — Это проклятие!

Она почувствовала, как холод пробежал по ее плечам. Этот большой ребенок действительно был сломлен. Она обняла его.

— Не трогайте меня! — вскричал он. — А то и с вами произойдет несчастье!..

Вошел Воронин, но Николай Константинович, казалось, не видел его.

Он взял руку Екатерины Ивановны и странным взором рассматривал ее, словно это был совершенно незнакомый ему предмет. Потом он посмотрел в ее глаза и улыбнулся чисто и нежно. Он взял ее другую руку. Они стояли, как дети, изуродованные судьбой, занесенные на край света и случайно повстречавшиеся там после долгой разлуки и несчастий, но не осмеливающиеся радоваться.

— Николай Константинович, — тревожно и ласково сказала она.

Остекленевший взгляд Бошняка ничего не говорил. Потом он быстро взглянул в ее глаза с необычайной проницательностью.

«Не может быть того, что я подумал». Ему стало стыдно. Сильное смущение охватило его. Ему захотелось поскорей уйти, чтобы не чувствовать себя виноватым перед Екатериной Ивановной и отвлечься от подозрений.

Он вдруг схватил ее за руку.

— Я люблю вас, Екатерина Ивановна, — сказал он. — И я буду вечно, до гроба, боготворить вас… — Он желал выразить все свои затаенные чувства и радовался, что подавил все подозрения. — Но чтобы не приносить вам несчастий, я никогда больше не увижу вас…

Екатерина Ивановна знала: шхуна уходит в Аян с частью офицеров свиты Муравьева. С ними же отправляется и Бошняк. При нем будет доктор. Губернатор остается здесь. Шхуна вернется за ним.

Бошняк поцеловал руку Екатерины Ивановны, поклонился и вышел. Воронин шел с ним рядом, заговаривая на разные темы и стараясь рассеять его. К ним подошел Орлов.

— Хорошо, что я не сказал ей всего, что я думаю, — задумчиво произнес Бошняк. — Да, я уеду, а то вы все погибнете. Ведь вы все несчастны из-за меня. Да не троньте меня, Дмитрий Иванович, — сказал Бошняк, обращаясь к Орлову, который хотел его взять за руку. — Пустите, я вам говорю! — резко крикнул он.

Он вдруг замахнулся и хотел ударить Орлова по лицу, но Воронин и тут поспел. Бошняк опять смутился.

— О боже, простите меня, господа! Я наказан, господа!

Глава двадцать третья

УХОД ШХУНЫ

Муравьев недоволен вчерашним днем. Однако прежде всего — отправить рапорты, почту и курьеров. Шхуну придется задержать, подождать Невельского.

В соседней комнате слышались шаги, скрипели двери: Миша вставал рано по примеру генерала, знал его привычки.

После завтрака Муравьев остался с Мишей Корсаковым с глазу на глаз. Долго и подробно, не в первый раз, говорили, как держаться в Петербурге. Представят наследнику и — весьма вероятно — государю. Миша понимал: события, о которых он доложит, очень значительны.

— И смотри, Христа ради, за Бошняком. Пусть до полного излечения он останется в Иркутске.

Миша понимающе поклонился.

— Да, еще я хотел тебе сказать. При встрече с декабристами в Иркутске будь осторожен. Не проговорись, что отряд с Сахалина снят. У Волконских будешь — упомяни, что отряд стоит, но есть опасность от англичан. Остановишься у Якушкина в Ялуторовске — тоже не забудь сказать! Но, мол, опасно их положение!

Муравьев очень дорожил мнением декабристов по многим соображениям.

Миша просиял от таких наставлений. Он любил генеральские хитрости, именуемые «дипломатией».

Вызвали Воронина.

— Есть у вас где-либо поблизости свежие олени?

— Никак нет, ваше превосходительство.

— Я намерен весь штаб отправить в Николаевск.

— Всех оленей увел Геннадий Иванович, так как предполагал, что он встретит ваше превосходительство со штабом в Николаевске…

Сначала Воронин подумал, не на мясо ли надо оленят.

— Тогда приготовьте баркасы и гребцов, отправьте штаб на шлюпках.

— Баркасы вчера загружены, ваше превосходительство.

— Почему? Чем?

— По случаю войны мы все грузы отсюда переправляем на гребных судах в Николаевск. Баркасы для этого и шли сюда.

Муравьев поднял брови:

— Нашли тело второго казака?

— Так точно, ваше превосходительство. Море вчера вечером выбросило.

— Я буду присутствовать на похоронах!

Подошла шлюпка со шхуны, стала напротив лагеря, у палаток. Прибыли Буссэ, Римский-Корсаков. Вскоре у губернатора собрались все отъезжающие. Муравьев сказал, что задерживает шхуну, сегодня день в их распоряжении.

Римский обрадовался, сказал, что кое-что надо исправить. «У винта течь. Все время приходится людей держать у помпы. До одурения качаем!» Он поспешил в кузницу.

— А что вы скажете про вчерашние разговоры да про нашу прекрасную Екатерину Ивановну? — спросил Бибиков, когда шли от генерала.

Николай Васильевич улыбнулся загадочно.

— Жорж Санд, да и только! — заметил полковник князь Енгалычев.

— Но если посмотреть на ее талию и на очаровательные плечики, то скорее вспоминается Поль де Кок, — заметил Буссэ. — А Невельской, господа, пет-ра-шевец[93]! Да, да! — воскликнул он. — Его избавили от суда, так как оказался в плаванье и взять его было нельзя. И некем было тут заменить, никто не желал. Ему нельзя было возвратиться, поэтому он и пошел на открытие устьев, чтобы искупить вину, желая избегнуть кары. Вот почему и совершено открытие! Никто бы не полез голову ломать по своей воле! Что оставалось делать! Он на все был согласен. Потом он и компанию подобрал себе под стать! И они жили тут независимо и творили, что хотели. Вот судите сами, что за личности. Матросы и казаки у них штрафные. Часть людей от таких порядков убежала к американцам… Тут можно много сказать, но я не хочу придираться. Как тут не пожалеть бедняжку красавицу!

— Но как же Николай Николаевич это терпит? — воскликнул пораженный князь Оболенский.

— Уверяю вас, господа, между нами… Но Николай Николаевич при первой же возможности уберет всю эту компанию. Это мое предположение, только мое. Но… вспомните этот разговор!

Из кузницы быстро шел Римский с двумя матросами и мастером. Несли инструменты и тряпки.

— Господин Буссэ, идете ли на шхуну? — спросил Воин Андреевич, зашагивая в шлюпку.

— Да… Извините, господа! — сказал Буссэ. — У меня дела! — Он с холодностью попрощался со всей компанией общим поклоном.

Все знали дружбу Римского с Невельским, и никто больше ничего не сказал.

Муравьев дописал письмо жене и опять задумался о делах. Неприятные мысли лезли в голову. Камчатка далека, выдвинута вперед, плохо вооружена. Поздно разрешили все подвезти по Амуру! «Если бы в позапрошлом году, как я хотел и как просил Геннадий Иванович!» Англичане могут захватить порт и потопить «Аврору» в гавани. Тогда — позор! Сколько лет шли разговоры, что надо укрепить Камчатку!

Муравьев и сам был не рад, что связался с Петропавловском. Но, как ему теперь казалось, он в свое время сделал это лишь ради Амура, нарочно учредил там область. Не будь Камчатки и шума о ее будущем, правительство не разрешило бы плыть по Амуру. Камчатка — приманка. И вот теперь может быть расплата за хитрости. Но Амур все же занят. Хотя бы спасти «Аврору»! Завойко стоек, может оказать сопротивление, но отступить ему, верно, придется.

Поражение на Камчатке означало бы, что ко всем планам Муравьева в Петербурге могут отнестись с подозрением. Поэтому он хотел скорее отправить рапорты о том, что Амур занят и сплав закончен. Какая речь может быть сейчас об Императорской гавани или о южных бухтах! «Попробуй я пошли туда людей, а в это время Камчатка окажется разгромленной! Зачернят и дело мое и имя! Как, скажут, посмел! Разбрасываешься! Ложные фантазии! А Камчатку не спас?»

Муравьев прошелся по комнате. Он вспомнил Лондон, памятник Нельсону, как бы выражавший воинственный дух нации, заседания парламента, массу судов на Темзе, постройки в городе. Все кипит там, каждый знает место и цель. Держава в зените славы и могущества. Англичане все делают с расчетом, продумав. Удар их может быть страшен и меток. Силы у них на океане есть. Они могут перехватить подкрепления, посланные на Камчатку. Не он придумал эту Камчатку. Мысль царя и всех адмиралов, знающих Тихий океан, они твердили: главному порту быть на Камчатке! Он лишь воспользовался… Да теперь уж поздно. Неужели безнадежное положение? Можно сослаться, что Камчатка — дробь, мелочь, какое она имеет значение, когда в Крыму бог знает что! Наши силы — на устье Амура, и они велики и неуязвимы! Устье заперто, ни в Россию, ни в Китай враг по реке не пройдет.

Впрочем, посмотрим. На Камчатке сделано многое, и впадать в крайность нельзя. Суда пошли, артиллерия и стрелки отправлены. Наши еще постоят за себя, и дорого могут заплатить враги…

Невельская прислала предупредить, что обед в двенадцать.

Муравьев вышел погулять с Мишей. Он предупредил, что очень осторожным надо быть в Петербурге при разговорах о Камчатке… Послышался звон ботал. Через некоторое время на косу въехала группа всадников на оленях. Это были Невельской, Казакевич и тунгусы.

— Очень рад, господа! Очень рад, Геннадий Иванович! Петр Васильевич! — говорил генерал, здороваясь. — Примите мое соболезнование глубокое… Ваше горе — мое горе… Екатерине Ивановне получше. Мы постарались рассеять ее. Дочка Ольга у вас — прелесть.

У Невельского вид посвежей, чем в Де-Кастри, смотрит просто и открыто. Кажется, искренне доволен. Впрочем, как ему быть недовольным, если вызвали обратно, к молоденькой и хорошенькой жене. «А когда еще я свою графиню де Ришемон увижу. Как там она, в Иркутске?.. Плетут там про нас бог знает что!»

— Как, капитан, довольны ли вы теперь своим старшим офицером?

— Вполне доволен!

Невельской и Казакевич дружески переглянулись. Все пошли домой. Невельской в самом деле рад. И губернатор тут, и самому хочется побыть в семье, а главное, Катеньку утешить. Генерал с обществом прибыл, которого она так ждала; слава богу, что удалось ее рассеять. И ей приятно. Генерал стал как-то ближе, родней, побывал в семье, доченька ему понравилась.

— Да вот беда, Геннадий Иванович!

Муравьев рассказал о случившемся.

— Бог мой! Как же это? Ведь Парфентьев плавал отлично. Я пойду туда… — засуетился Невельской.

— Не нервничайте, душа моя Геннадий Иванович. Мы только что с Мишей заходили к вдовам. Сегодня похороны, и встретиться успеете.

В старом, протертом до «зубов» мундире муж показался Кате милым и дельным. И Казакевич такой же, одет просто, по-дорожному, поцеловал ее руку, просто держится, чувствуется, что радушен. Послали за Бошняком. Пока приехавшие приводили себя в порядок, Бачманова принимала собиравшихся офицеров.

Невельской на кухне сидел на чурбане и снимал портянки. Под окном Дуняша вытирала травой его огромные болотные сапоги.

— По сведениям от китобоев, Николай Николаевич, союзников в Охотском море нет. Значит, все их внимание направлено на Камчатку. Я вам представлю все подробно… Вон в заливе стоит, — показал в окно Невельской, — американец. Он пришел в канун моего отъезда и сообщил, что на Камчатку пойдет союзная эскадра, и в ее составе пароход…

— Что он еще говорит?

— Он очень занятный человек. От него мы узнаем все новости в тысячу раз лучше, чем из газет. Шкипер этот — мой знакомый. Я ему сказал, что вы будете здесь, и он очень хотел встретиться с вами. По-моему, может быть нам полезен. Да я и сам просил его задержаться до вашего прибытия.

— У вас дружба с их шкиперами?

— Все есть! И дружба, и вражда! Но боже мой! Как жаль мне Кира и Парфентьева! Удар ужасный! Николай Николаевич! Ведь они были, как члены семьи нашей. Мы в таких опасностях всегда и все вместе. У нас и нижние чины, и офицеры работают одинаково.

— Кстати, Геннадий Иванович, мне бы надо штаб отправить отсюда в Николаевск, а вы оленей увели.

— А на баркасах?

— Так они загружены.

— Какие господа ваши штабные! Так пусть идут на груженых. Как же я сам гребу всегда при переходе на шлюпках, и все мои офицеры с грузом путешествуют в Николаевск и обратно?!

Предложение Муравьеву понравилось.

— Быть посему. Так утром с божьей помощью отправим их.

На кухню вошла Катя. Заглянул Миша Корсаков. Невельской сказал жене, что флигель в Николаевске отстроен и скоро можно будет туда переезжать.

Пришел Бошняк. Невельской не подал вида, что слыхал о его болезни, и стал весело рассказывать, как Александр Иванович Петров, начальник постав Николаевске, построил собственный дом, хочет жениться и сватается к дочери казака. Позь тоже строит дом и лавку в Николаевске, мечтает стать старостой при новой церквушке. Бошняк развеселился и выглядел сейчас вполне здоровым.

— А вы завтра в Аян…

— Да… правда, я чувствую себя гораздо лучше… Как я хотел бы на Самаргу…

— Идемте на люди, господа, а то у нас тут кухонная партия составилась, — сказал Муравьев.

После обеда Муравьев и Невельской говорили в маленьком кабинете капитана.

— Ваше намерение познакомить меня с китобоями весьма кстати. А вы уверены в шкипере?

— Да, мы знаем его давно.

— Каков он с англичанами?

— Говорит, что терпеть их не может.

— Это не притворство?

— Не может быть. Поражение англичан им выгодно.

— И как китобои здесь себя ведут?

— С нами они смирные. Гиляков мы им не позволяем обижать, но не всегда усмотришь. Ведь тут собираются десятки их судов. У меня матросы и гиляки научились говорить по-английски…

— Так можно доверять вашему американцу?

— В очерченных пределах!

— Только сначала штаб надо спровадить отсюда.

— За чем же дело стало? Я уж отдал приказание. Утром пойдут.

— И вы уберите, Геннадий Иванович, всех, кого только возможно. Дайте поручение доктору, священнику и разошлите по командировкам офицеров. Чем меньше тут людей останется, тем лучше. Теперь о делах иных…

Речь зашла о вводе «Паллады» в устье реки.

— Это историческое судно! Его важно спасти. Престиж, и не дать англичанам похвастаться, что флагман нашей эскадры схвачен или потоплен. О судьбе ее печется великий князь.

— Для ввода «Паллады» нужна шхуна паровая. Не посылайте ее с рапортами, Николай Николаевич! Сейчас время, вода большая, можно ввести.

— Ни в коем случае!

Невельской не стал настаивать, сказал, что если вводить в двадцатых числах, то опять будет высокая вода, но только тогда уж обязательно нужна шхуна и пароход «Аргунь».

Вечером у могилы выстроились команды. Тут же гиляки и американцы с китобоя.

Генерал поднялся на холм, сказал слово.

«Вот ты чего удостоился после смерти-то», — думала Матрена, вытирая свои черные глаза.

Тут же священник, отец Гавриил. Невельской вспомнил, что не был на похоронах дочери, подумал, как Катя была одна, и разрыдался от всего вместе.

С похорон генерал и Невельские зашли на поминки в семейный барак, посидели на скамейках у бревенчатой стены с казаками и матросами, каждый из которых старался подойти к генералу и поговорить. Тот всех благодарил и целовал. Пили водку. Генерал хвалил кушанья, уверял, что давно таких не ел.

Поздно вечером шли по берегу моря. Екатерина Ивановна рассказала мужу о вчерашнем разговоре. Невельской понимал все. Он решил не поминать больше про свои планы движения на юг. Не время, право! Генералу могли быть большие неприятности. Сейчас настаивать на своем бесполезно и зря раздражать человека.

В глубине души его уже шла новая работа. Гибель дочери, болезнь Коли Бошняка, гибель казаков — все это висело над ним, напоминая, что он не смеет превращаться в приказного бюрократа или лишь в ретивого исполнителя.

Муравьев рассказывал, что жена осталась на даче, за Ангарой, что она восхищена подвигами Екатерины Ивановны, ставит ее всем в пример, сама хочет на Амур, но это возможно лишь в следующем году. Помянул про поездку в Европу, рассказывал о театрах и писателях. Все интересно, слушаешь и отдыхаешь, пища есть уму, да сердце болит.

Дошли до дома. Муравьев простился с Екатериной Ивановной.

— Простите, Николай Николаевич, — вдруг сказал Невельской, когда дверь закрылась. — А Буссэ все же надо расстрелять! Судить и расстрелять!

— Не так просто, Геннадий Иванович, расстрелять Буссэ! Он — петербуржец. У него там…

Муравьев сказал это, как бы соглашаясь в душе, что расстрелять надо, хотя еще недавно весело проводил время с Николаем Васильевичем.

— Вот и… Пусть в Петербурге схватятся за головы, каков их питомец.

— Об этом можно говорить только в шутку или для отвода души! Путятин объяснил мне все. Он якобы не мог иначе поступить. А если строго судить, то стрелять надо и вас за зимовку в Императорской, и меня заодно.

— Римский сказал мне, что адмирал хотел послать шхуну вдогонку за своим распоряжением на Сахалин, отменить снятие поста. У Буссэ были мои инструкции…

Они дружески расстались. Генерал ушел во флигель. Римский-Корсаков съехал со шхуны, долго сидел у Невельских. Он рассказывал, как обмотал вал, и надеялся, что теперь течь будет меньше.

Утром шхуна ушла. Все еще спали. Невельской с генералом постояли на берегу. А через два часа на гребных судах отвалили и штабные.

Глава двадцать четвертая

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

Наша компания чувствовала, что… представляет не американское правительство, а американский народ, и потому постарались не ударить в грязь лицом[94].

Марк Твен

Вечером на полупустынную косу, по которой разгулялся ветер, заметавший песок, высадились трое американцев. Двое в плащах и в русских шапках, а третий, высокий и сухой, выше Шарпера, в куртке и в шляпе, с черной бородой, которая называется стрелкой. У него маленькие глаза под острыми и почти безбровыми надглазницами. Даже Невельской видел его впервые.

Американцы разделись в коридоре. Они в черных пиджаках и белых рубахах с крахмальными воротничками, при галстуках и в высоких сапогах.

Другой помощник Шарпера, с белокурой бородой, глянул с опаской через портьеры, как бы предполагая встретить свирепую англичанку. Но вместо нее он увидел улыбающуюся и нарядную Екатерину Ивановну.

— Милости просим, господа.

Шарпер раскланялся, поцеловал руку хозяйке и тут же представлен был генералу. Муравьев и Казакевич в штатском. Здесь же Невельской и Воронин.

Шарпер потихоньку сказал, что долговязый — его лучший советчик и помощник: надежный парень, умеет молчать, умен. Он тут бывал не раз, никогда не сходил на берег, всегда занят, очень любит судно и хозяина. Никогда никому в голову не приходило, что Шарпер нуждается в советчиках! Видно, вроде Николая Николаевича, взял себе свиту.

На столе скатерть и прежде всегда блестела. Но нынче тут стоит водка в графинах, какое-то хорошее французское вино. Подобных удовольствий Шарпер себе никогда не позволял. Он знал напитки попроще, а теперь вообще больше читает библию.

В душе сильно смягчившись, он почувствовал себя в высшем обществе и подумал, что надо будет, чтобы клинобородый, знавший по-французски, запомнил марку, можно потом рассказать Эмилии, чем угощали. По-французски Шарпер знал несколько фраз, но ведь русские поймут. А-а! Надо просто взять бутылку в руки и прямо спросить, как произносится название, то есть поступить по-американски, тем более что во всем свете американцев считают за неотесанных мужиков!

— Благодарите, господа, генерала! Он исхлопотал у нашего государя порто-франко для всех этих земель!

Все американцы почтительно поклонились, а клинобородый даже прищелкнул каблуком.

«А до того, значит, они у меня тут контрабандой занимались?» — подумал генерал.

За ужином шкипер осторожно начал с того, что он обдумал многое и хотел бы доставлять для жителей новых русских заселений на этом океане все необходимые жизненные припасы, но что не уверен, как пойдет торговля, и хочет узнать у губернатора, скоро ли будут построены порты и города и на что можно рассчитывать. Что он мог бы это сделать давно, но пока нет настоящих потребностей и русским нечем бывает платить, и что он может доставить все, все, что только может понадобиться… У него есть средства, он мог бы даже купить пароход. С кем можно было бы договориться о торговле? Он готов, даже если можно, в рассрочку, но гарантии должны быть.

— Вы можете доставить все, что нам сейчас надо?

Американцы поговорили между собой.

— Да, можем! — сказал по-русски Шарпер.

Муравьев помолчал.

— Я слышал, у вас есть великолепный план, как Америка может помочь нам в этой войне?

— Да, your excellency! — Шарпер не мог выговорить по-русски «ваше превосходительство».

— Изложите этот план мне.

Шарпер просиял:

— С радостью, генерал! Но простите, что сначала я задам вам несколько вопросов.

— Пожалуйста.

— У вас в этих водах большие фрегаты с многолюдными и хорошо обученными командами. Так ли это?

Разговор пошел по-английски.

— Да, это так. И еще большие фрегаты идут сюда…

— Да, я это слыхал! Так у вас есть экипажи. Оставьте свои фрегаты в гаванях, а команды пересадите на быстроходные суда, которые в океане будут неуловимы. Паника охватит английских торгашей. Известия об этом восхитят всех в мире! Их суда кинутся спасаться. Их военные крейсеры безуспешно будут пытаться поймать ваши клипера в океане. Английская торговля за короткий срок будет уничтожена. Их купцы струсят.

— А где будут снабжаться наши суда?

— В нейтральных портах. Можно поднимать не свой флаг. О снабжении мы, американцы, позаботимся. Мы вас поддержим.

— Где купить эти суда? У вас есть?

— Вот мой помощник, — кивнул шкипер на клинобородого. Тот привстал и поклонился.

— Он свой человек в Сан-Франциско. За три-четыре месяца мы найдем столько судов, сколько вы захотите! И таких быстроходных, что не догонит ни один англичанин. Я буду посредником. Должен вам сказать, что это не только мое мнение и мой план.

— Да, это же говорят офицеры всех наших военных судов, — подтвердил клинобородый.

— План ваш хорош, — сказал Казакевич, — но как мы будем узнавать о движении вражеских судов? Тут нам нужны люди, которые согласились бы помогать.

— Все, что будет угодно, сэр!

— Можно найти людей во всех портах, и все будем знать, — подтвердил советник.

— План каперства[95] отличен! — сказал наконец Муравьев. — Но выгоден для Америки больше, чем для нас. Не так ли?

— Да…

Генерал помолчал, наблюдая, так ли действует «ассаже» на янки, как и на своих чиновников. Кажется, так же!

Теперь надо было снова оживить сморщившееся желтое лицо загорелого в морях шкипера.

— Не взялись бы вы доставить на будущий год к устью Амура продовольствие, а также другие предметы, которые нам нужны?

— О-о! С охотой, your excellency! Я об этом мечтал.

Разговор пошел о подробностях.

— Могли бы вы перевезти наших людей на своих китобойных судах? — спросил Невельской.

— Надо подумать…

— Когда? — спросил белокурый.

— В этом году.

— Судно невелико. Но если сойдемся и условия будут выгодны, мы все выгрузим. Солдат можно перевезти без особого комфорта.

— Сколько могли бы взять?

— Сто человек, — сказал клинобородый.

— Для солдат придется брать и продовольствие на всю зиму, господин губернатор, — ответил Невельскому шкипер, догадываясь, о чем речь.

— Мы могли бы найти, по крайней мере, еще два судна. Думаю, что и другие не отказались бы, — сказал советник с бородой клином.

Шарпер взглянул на него:

— Да, в море промышляют наши товарищи.

— Об этом можно договориться и с чужими. Деньги свое дело сделают, — сказал клинобородый. — Но риск очень большой, вы понимаете, your excellency! И вы, господин губернатор, — обратился он к Невельскому.

— Пока этого не требуем, — сказал Муравьев.

— О да! Но заранее надо знать!

— Весной у вас в Штатах будет мой агент по закупке продовольствия для этого края, — сказал Муравьев. — Могли бы вы встретиться с ним и помочь зафрахтовать суда?

— О да! Кто же будет?

— Поедет русский купец. Да, придется зафрахтовать большой пароход и сюда с товаром на будущий год. И кое-какое вооружение, и порох.

Шарпер даже языком прищелкнул.

Он между прочим осуществил свое намерение и в разгар деловых переговоров взял бутылку и спросил, как называется вино.

«Я выведу в люди этого труженика моря», — подумал Муравьев, прощаясь с ним.

Рослый морщинистый Шарпер протянул руку генералу запросто.

«Какой американец нахальный», — подумал Казакевич.

— Вы хороший моряк, — сказал клинобородый Невельскому в коридоре.

Отложив свою куртку, он внезапно, как бы спохватившись, вернулся в столовую.

— Вы моряк! — подмигнул он вошедшему за ним Невельскому, налил себе из графина стакан и осушил его.

В коридоре никто, казалось, не обратил на это внимания, но когда американцы пошли к шлюпке, то клинобородый заметно покачивался.

«Видно, пьяница», — подумал Геннадий Иванович.

Воронин проводил их, вернулся и сказал, что, когда американцы сели в шлюпку и отвалили, Шарпер очень сильно ударил своего советника. Тот прикрыл голову рукой. Но тут сзади его ударил белокурый. Он молчал, видно, привык к этому. И били его молча, с обеих сторон, а когда он пытался закрыть голову, то хватали за руки или ударяли в грудь. Так тихая шлюпка ушла во тьму.

Рассказав эти новости, Воронин отправился к себе.

— Давайте и мы, господа, напьемся один раз за упокой всех усопших! — сказал Невельской и налил всем по полному стакану.

Муравьев, отправив штаб, адъютантов, повара и вестовых и оставшись ночевать у Невельских, имел в виду это же самое, хотя и не предполагал поминать умерших. Надо же хоть раз со времени выезда из Иркутска! Ромок понемножку пить приходилось, да что толку. Надо же душу отвести.

— Ну что вы скажете об американском плане, Геннадий Иванович?

— План смел.

— Но кто же пойдет в каперство? Где у нас капитаны? Кто годен в корсары?

— Каждый из наших офицеров охотно возьмет судно. У всех есть практика.

«У Бошняка, например», — подумал генерал.

— Дайте мне крейсер, Николай Николаевич, и я пойду! — сказал Невельской. При этом кулаки его сжались, а лицо стало мальчишески юным.

Муравьев оглядел его тонкую плечистую фигуру. «Бог знает, может быть, и на войне он не маковое зерно. Во всяком случае, в смелости ему не откажешь».

Эта готовность идти и сражаться в океане понравилась генералу. «Вот тебе, сам же опровергнул все планы бескровной войны! Будешь топить суда, команды захватывать — в трюм их! Англичане поймают, придерутся к чему-нибудь и повесят. На рее вздернут по всем правилам. Завойко еще три года назад уверял, что Невельской — пират, захватывает суда у Компании и бьет их».

— Как будто мы этого без американцев не знали, Николай Николаевич!

— Так что же вы не сказали прежде?

— Зная, как у нас любят мнение иностранцев, я хотел, чтобы прежде все это вам сказал американец.

— Зачем вам идти в каперство, Геннадий Иванович? Или вы о двух головах? Сидите тут.

— Да чтобы доказать! Ведь это океан. И что на нем у нас уже есть гавани! Что открыты для нас большие плавания! И мы неуязвимы здесь. На Балтийском море мы заперты и бессильны, и ловить там некого, и в Атлантический океан нас не пустят! А тут океан! Поймите, Николай Николаевич! Наш! Наши рейды в океане привлекут внимание всего мира, газет, а затем и нашего ленивого правительства, которое должно когда-то проснуться.

Муравьев ударил себя по лбу:

— Так и победа на Камчатке привлечет внимание всего мира к нашим силам на берегах этого океана!

— А еще больше — действия в океане! Они посеют панику! Это разнесется. Решайте, Николай Николаевич! Хоть в эту навигацию и на всю зиму. Я найду нейтральные порты! И не ради удальства, а доказать, как этот край нужен России.

«По мне, лучше пусть Завойко докажет», — подумал генерал.

И вдруг Муравьева осенило. Он отставил стакан с водкой и взглянул в синие глаза капитана с подозрением.

«Э-э! Дай ему крейсер да отпусти в океан, а он пойдет в свои обетованные земли на открытие незамерзающих гаваней, и тогда ищи ветра в поле! Не мытьем, так катаньем хочет свое взять! Сухой, маленький ростом. Я всегда удивлялся, за что Екатерина Ивановна его полюбила. У женщин все же есть чутье… Экий живучий! И так про него говорят бог знает что. Купи ему в Америке крейсер, а он его разобьет, а команду высадит и расселит по всем гаваням и подымет всюду флаги. А мне отвечать? Он с такими лоханками, как «Байкал» и «Иртыш», бог знает что наделал».

— Пошлите агента в Америку! Купите мне, Николай Николаевич, быстроходную шхуну. Я выйду на ней.

— С паровой машиной?

— Да! Но главное, чтобы она под парусами шла отлично!

— И сколько матросов?

— Пятьдесят человек. Я подберу сам!

— Я думаю, вам пятидесяти мало. Ведь дела-то много!

— Что вы, Николай Николаевич! Вполне достаточно. Только нужны орудия современные и штуцера[96].

— Лучше купить вам пароходокорвет.

— Не шутите, Николай Николаевич! Будь я богатый человек, я сам мог бы купить шхуну. Мне пригнали бы ее прямо сюда, к косе. Хотите, напишу матери, попрошу заложить имение и с жалованьем в придачу купил бы шхунешку. Ведь в других странах вооружают на каперство частных владельцев.

— А у нас прежде всего не героизм, а полиция, красный воротник, как говорит Завойко. Сунься с такой романтикой, попробуй, и вам и мне ижицу пропишут!

«Бог знает — чужая душа потемки. Не хватало мне его в каперство отпускать. Морякам, конечно, раздолье! А мне скажут — петрашевца выпустил! Мало на меня доносов пишут! Однако здешних офицеров вообще ни в какое каперство нельзя пускать. «Палладских» — пожалуй. Да адмирал об этом меньше всего думает. Конечно, у Невельского и его братии все китобои знакомые, и они в океане чувствовали бы себя как дома».

По многим причинам смелый проект не нравился Муравьеву. Хотя ничего не скажешь — будь возможность, насолили бы… «А американцам найдем дело. Пошлю надежного человека».

— Вот и видно, что вы сами, Геннадий Иванович, рветесь в бой. Вы — офицер, Геннадий Иванович. А говорили чушь — прятаться в тайге…

— Каперство совсем иное дело! Купцы уже сейчас, когда у нас нет в океане ни одного крейсера, кроме «Авроры», по слухам, всюду в тревоге, даже в Гонконге была тревога, русский крейсер ловили. Англичане прежде всего хозяева хорошие и коммерсанты и губить товар не желают. А если бы мы выпустили десяток судов? Вот это был бы престиж и слава. Ловить в океане трудно. Это бы уж была не дробь, а бомба из огромной пушки! И напрасно, Николай Николаевич, не договорились со шкиперами о переброске десантов на Камчатку. Они бы за неделю собрали целый флот. За деньги они бы до прихода врага перевезли туда еще пятьсот человек!

— Я послал на «Оливуце» дополнительно, что мог… офицеров, оружие…

«То он бранит Камчатку так, что у меня душа немеет и я не рад, что с ней связался, то требует, чтобы я слал помощь Завойко».

Муравьеву казалось, что Геннадий Иванович хитрит. «Не столь же он наивен, чтобы предполагать, что я буду нанимать иностранцев для перевозки войск. Он испытывает меня?»

— Нет, русский генерал, такой, как Василий Степанович, должен выстоять сам! А силы на устье ослабить нельзя. И без позволения нашего нессельродовского Пекина, Геннадий Иванович, ничего подобного сделать не могу!

— Вас оплата тревожит?

— Ни боже мой! Политика! И нельзя оставлять устье слабозащищенным. Ну так за дело! Вечная память! — Муравьев поднял стакан.

— Вечная память!

Утром на оленях генерал, Невельской, Казакевич с тунгусами выехали в Николаевск.

— А не хотели бы вы, Петр Васильевич, в Америку под чужим именем? — спросил губернатор, всей фигурой поворачиваясь на олене к Казакевичу.

Казакевич не ожидал этого.

— Через Петербург прямо в Вашингтон. Вам сделают документы, и действуйте в Америке по своему усмотрению. Шарпера можно взять, если захотите, он уже свой, знакомый. Впрочем, сами решите. Можно найти других, а можно Шарпера в люди вывести, и будет верный человек.

— Он уже и так по-русски понимает! — сказал Невельской.

— Неизвестно, сможем ли мы все сплавить в будущем году по Амуру. И надо нам привлечь американцев к торговле, приучить.

Казакевич солидный и молчаливый. Он подготовил Амурский сплав. Он теперь не прочь и в Америку.

— Вы, Петр Васильевич, знаете английский язык. Отращивайте себе усы и бороду…

— И брюхо! — добавил Невельской.

— Как ты думаешь, Геннадий? — обернулся Казакевич.

— Исполать! — ответил Невельской. — А я бы в каперство пошел, чем тут сидеть без дела.

КНИГА ТРЕТЬЯ

Петропавловская оборона

Глава первая

СОЮЗНИКИ

Эта история должна быть изложена от первого лица по многим причинам…[97]

Редьярд Киплинг

Корабль «Президент» шел при полной парусности, огромный и белый. Английский адмирал Прайс, рослый, сухой и сильный человек, с большими усами, бакенбардами и сутулой спиной, немного задумчивый и угрюмый, стоял на юте, глядя на китобойное судно, проходившее примерно в восьми кабельтовых под углом в тридцать градусов к курсу союзной эскадры, направлявшейся к берегам Камчатки. Все двигалось: море, воздух, корабль, китобой, и все в разные стороны.

Прайс давно охотился в океане за русским фрегатом, что ушел к своим берегам, видимо на Камчатку. Он желал составить представление о порте Петропавловске, о том, какие там силы и укрепления. Адмирал, опытный и дельный моряк, сведения о русских силах и о корабле «Аврора» собирал где только возможно. Он полагал, что должен все рассчитать и схватить врага мертвой хваткой в его берлоге.

— Пожалуйста, остановите китобоя! — приказал Прайс своему флаг-капитану Бурриджу.

Победа обычно подготавливается трудами. Через шпионов узнаются силы противника. Потом собираются превосходящие силы. Врага разбивают стрельбой из орудий и новейших ружей. Людей пускают в дело, когда враг почти сломлен. Отличное вооружение дают заводы острова. Империя богата. Есть средства и на шпионов. Когда надо, подкупаются ханы, царьки, мандарины, министры, князья, офицеры, торговцы.

Воюет Томми, но ему помогают банки и плантации. Английский солдат и матрос — как рабочие промышленности, в которую вложены большие капиталы. Матрос вербуется из народа поголодней и поотчаянней, чтобы рад был сытой жизни. Не все идут на фабрики, находятся искатели приключений. Из простонародья есть любители роскошной жизни, которую обещают картинки с надписями, призывающими наниматься в королевский флот.

У системы, которой Прайс держался, как и Непир[98], как и многие английские адмиралы в эту пору расцвета и могущества, когда нельзя рисковать престижем и славой, была одна слабость. Эта система побеждать требует подготовки, то есть времени. Неизбежно побеждаешь при встрече с врагом, но долго ждешь этой победы, ищешь слабое место врага, долго доискиваешься сам, а врага изучаешь и подкупаешь. Уходят и время и деньги.

После ухода «Авроры» из Кальяо за ней долго гонялись и не могли поймать. Отчаявшись, адмирал решил составить превосходящие силы и тогда идти прямо на Камчатку, где могла укрыться «Аврора» и где воевать придется не только с ней, но и штурмовать крепость.

В одном из портов Прайс долго ждал подхода подкреплений. Наконец составилась эскадра из шести судов. На ней две с половиной тысячи людей.

Все это побудило некоторых офицеров заявить, что во времена Нельсона так не действовали, что они теряют время и дают русским укрепиться.

«Но это очень наивные рассуждения! Очертя голову теперь никто не смеет действовать. Теперь время явного нашего превосходства. Сведения о Петропавловске противоречивы. Шпиона туда не пошлешь. Подкупать там некого».

…В кильватерной колонне шел французский фрегат «Форте». На нем французский адмирал Де-Пуант, очень милый, остроумный, тонкий, дельный, едкий и, кажется, завистливый старичок, который очень много внимания обращает на то, чтобы французский флот не потускнел рядом со своим английским союзником. У него постоянно наготове шпильки для английского коллеги. Но смешно обращать на это внимание! Прайс не из тех!

Корабль «Президент» — прекрасный ходок. В открытом океане при попутном ветре он ведет пароход «Вирейгоу», что означает «бой-баба». Пароход прекрасный, с отличной машиной, — это очень важный ресурс эскадры в предстоящих сражениях. На носу парохода огромная пушка. Гром этой леди возвестит врагу его гибель. Но со своей машиной пароход очень отставал, не в силах был выгрести с такой быстротой, чтобы не отставать от кораблей, когда дул попутный ветер. Поэтому Прайс распорядился вести пароход на буксире, чтобы не задерживал.

Французский адмирал уверял Прайса, что в Петропавловске русские укрепили порт и там придется принять серьезный бой и штурмовать. Время упущено. Французы напуганы русской погодой. Коллега травит душу адмирала Прайса упреками, что «Аврора» без припасов, с уставшей и больной командой не могла бы далеко уйти. Надо было сразу за ней. Де-Пуант уверял, что он слышал кое-что о Камчатке еще в Париже. Прайс тоже слышал о Камчатке у себя в Лондоне. Там собраны сведения и очень скептически отзывались о состоянии русской обороны в портах Восточного океана. Но как бы то ни было, Прайс, человек серьезный, отлично понимает, что готовиться надо тщательно. На Камчатку, видимо, пойдет русская эскадра Японской экспедиции. А это уже опасней.

Де-Пуант тоже представлял ожидавшее эскадру сопротивление. Он слышал, что командующий всеми русскими силами поставил дело серьезно, и крепости его хороши. Однако все удобно свалить на медлительность Прайса. Де-Пуант очень высоко оценивал ресурсы союзной эскадры и особенно рыцарски благородную смелость и отвагу французских моряков.

Помимо сведений, которые получены были от своих адмиралтейств, очень многое пришлось узнать уже в океане. Американцы, торговавшие на Камчатке, и китобои, охотившиеся в русских морях, разнесли повсюду, что мистер Завойко, которого многие шкиперы знали лично как очень дельного и основательного хозяина, назначен губернатором на Камчатку, что там строится крепость, туда идут суда, войска. Как всегда в таких случаях, дело не обошлось без прикрас.

Так слухи, пущенные Муравьевым и Завойко с разных концов материка, попадали в уши адмиралов на середине Тихого океана. Как бы то ни было, нельзя было пренебрегать ни единым сведением о Камчатке.

Грянул выстрел. На мачте взвился сигнальный флаг. Китобой остановился. «Президент» шел под всеми парусами. Только когда от шхуны отвалила шлюпка и пошла к адмиральскому кораблю, на нем стали убирать часть парусов.

Прайс внешне спокоен, но он нервный и мнительный человек. Было время, когда он оставлял морскую службу, увлекался коммерцией. Во время войны снова поступил на службу. Неудачи огорчают его. Но он с неутомимостью охотника идет по следу.

Когда-то, будучи молодым человеком, Прайс ради молодечества забрался на купол собора св. Павла в Лондоне. Желая показать товарищам, что для него не существует невозможного, он поднялся на самый крест и укрепил там свой платок. Все это было давно. А теперь, как у всякого столичного человека, у него в Лондоне есть друзья, но есть и сильные враги. Ему тем труднее бороться с ними, что он честен, прям и благороден, а главное — горд. Этим и славна английская аристократия, что не чуждается реальной деятельности и не уступает позиций буржуазии, как получилось у французов.

Прайс теперь уже не тот, что в юности. Жизнь многому научила его. Он не представлял службу на Тихом океане чем-то вроде ссылки. Он предполагал, что и здесь найдет себе купол по своему возрасту и снова удивит всех, поднявшись на него. Нужно было разгромить врага и взять его корабли. Это, конечно, не решит войны. Но это все-таки очень важно, поскольку Тихий океан — грандиозная арена торговли и мореплавания. Это важно лично для Прайса. И это важно очень для его спекуляций. Адмиралу необходима была победа, и он страстно желал ее, больше, чем кто-либо из окружающих мог предполагать.

Несмотря на мрачную задумчивость, кажущуюся холодность, которую можно принять за выражение удовлетворенности, Прайс очень любит жизнь. Победа нужна ему до зарезу!

Имя адмирала-победителя лучше всяких вкладов в любое коммерческое общество, даже в такое, куда нелегко проникнуть. Любой пост в колониальной администрации будет предоставлен герою, если он захочет покинуть метрополию. А на таких должностях капиталы сами приходят. Адмирал воспитывал сыновей в духе высокого благородства и преданности короне. Пусть они будут детьми героя.

Аристократу трудно соперничать с буржуа и теми молодыми выскочками, что гребут золото, не брезгуя ничем.

Прайс предпочитает быть там, где адмиралу приходится думать о битвах, а не о служебных интригах, как на Западе. Здесь адмирал относительно свободен. Прайс не желает быть адмиралом на бумагах. Он седеет, но еще очень крепок. Душа его ищет настоящей деятельности, плаваний, подвигов.

Он желает подать пример сыновьям. Они еще учатся. Но Прайс знает: за ошибку или проступок одинаково беспощадно будет наказан любой, даже самый высший офицер, вплоть до командующего. Были случаи — беспощадно расстреливали офицеров и адмиралов за оплошность, которую можно истолковать как неумение или трусость. Слава обязывает. Русский фрегат «Аврора» ушел дважды из-под носа. А этот фрегат знаменит. Судно теперешнего генерал-адмирала русского флота великого князя Константина. Поймать «Аврору» — значит, дать изрядный щелчок по носу молодому флотоводцу, сыну царя. И, конечно, венок победный тому, кто это совершит.

Прайс считает, что напрасно в свое время английские газеты, по привычке быть пренебрежительными к иностранцам, напечатали оскорбительную для «Авроры» статью, когда она гостила в Плимуте. Нет, не так плохо судно. Он видел его отлично на стоянке в Кальяо. Есть на нем и умелые моряки.

Прайс — моряк старой школы. Иногда он думает: неужели в век грядущего либерализма и во флоте разведется либеральная гниль и страх перед расстрелом на палубе исчезнет? А ведь есть что-то благородное в том, что за провинность, за трусость или просто за ошибку или поражение расплачиваешься жизнью своей на палубе перед лицом подчиненных и матросов.

О Прайсе плетут бог знает что, будто бы он коммерсант более, чем моряк. Да, он участник коммерческих предприятий. Да, он уверен, что это необходимо благородному человеку. Да, нельзя власть над миром отдать в руки буржуа. Но как только началась война, он снова при первых звуках военных маршей на службе.

Капитан Никольсен, командир фрегата «Пик», был бесценным помощником Прайса. Он неутомимо собирал сведения о противнике для своего адмирала. Кроме того, отличный артиллерист. Он приглашен сейчас на «Президента».

Вахтенный офицер подошел к капитану и доложил о прибытии на шлюпке американца. Адмирал вместе с Бурриджем и Никольсеном вышел из каюты. За ним капитаны, адъютанты и еще один офицер.

Перед адмиралом — пожилой шкипер. Он мнет шляпу в руках и низко кланяется. Шкипер китобоя смугл, лицо его морщинистое, седая небритая борода клочьями лезет.

Адмирал задает несколько обычных вопросов. Он любезен, но взор его строг.

— Ваше имя?

— Шарпер, сэр…

— Были на Камчатке? — как бы между прочим спрашивает адмирал.

— Да, сэр, — отвечает Шарпер.

— Давно?

— Да… уже год. Или, кажется, больше…

— Сильны ли там укрепления?

— Какие там могут быть укрепления! — небрежно отвечает американец.

— Но все же?

— Не знаю точно, я не интересовался подробностями. Не мое дело. Но кажется, нет ничего. Русские разводят коров и свиней. Пока у них нет даже порядочных огородов. Но они стараются. Там новый губернатор мистер Завойко.

— Вы знаете Завойко?

— Да, это мой добрый знакомый. Китобоев он никогда не обижает. Он снабжает их водой! А в последнее время продает молоко и масло. Человек с сильным характером.

Прайс кивнул головой. Это означало, что вопросов больше нет.

— Так вы приятель с русским губернатором? — придирчиво спросил американца Никольсен, когда адмирал удалился.

Шарпера пригласили в каюту.

— Хотите хорошо заработать?

— Да, сэр. Но я спешу во Фриско.

— Пойдете в Петропавловск. Узнаете все точно.

— Нет, сэр. Я болен, и у меня жена умирает…

— Что у вас на судне? — вдруг грубо спросил Никольсен.

Бурридж послал офицера с вооруженными матросами произвести досмотр на шхуне, не везет ли она запрещенных товаров, не занимается ли контрабандой, не снабжает ли оружием своих русских приятелей. Шарпер понимал, что это делается для острастки. Он честный китобой, занимается промыслом. Но если теперь придется заняться чем-нибудь другим, он не такой дурак, чтобы попасться, да еще когда война и в море рыщут наглые англичане. Пока производили досмотр, шкипер оставался на борту «Президента».

Шлюпка вернулась со шхуны, там не нашли ничего предосудительного. Американцу сказали, что он свободен. Но Шарпер не уходил. Его разбирала досада на этих бульдогов.

На мачте появились сигналы. Адмирал приглашал французских капитанов на военный совет. Письменное приглашение Де-Пуанту было послано с адъютантом Прайса.

Вот француз шагает по трапу. Хитрый старичок, очень и очень, видимо, недовольный, что командует соединенной эскадрой англичанин. Ох эти великие нации, потерявшие могущество, сколько в них зла и спеси. Очень самолюбивы французы. Они еще не скоро привыкнут, что их былое величие утеряно!

Пока что война не с русскими. Ее осторожно ведут между собой адмиралы. Несмотря на всю сдержанность и благородство, Прайс всегда относился к своему французскому коллеге со скрытой иронией. Он прекрасно помнил иные времена, иных французов, чудовищный их национализм, спесь, надменность, их расстрелы и виселицы, когда они расправлялись с завоеванными народами, их угрозы, их намерение поставить Англию на колени. Нельзя не испытывать гордости, когда теперь во всех соединенных эскадрах впереди идут корабли с британским флагом…

Через два дня показались берега Камчатки. Это чистое железо, а не берег! Черное, без ржавчины. Созданная богом неприступнейшая из крепостей. Никакая высадка невозможна на таком побережье. А высадка на пологом восточном берегу Камчатки бесцельна. Посмотрим, как русские воспользовались этим преимуществом.

Прайс, как и многие англичане, считал, что все русские шпионы, что они ездят в Англию только для того, чтобы что-нибудь перенять или выведать какой-нибудь секрет. В то же время он признавал, что в этой нации рождаются талантливые люди и что это народ будущего. В его уме жили самые противоположные понятия о русских. На войне как на войне! Тут высокие понятия о будущем великой нации, против которой воюешь, не имеют никакого значения.

Впереди берег из сплошной скалы. Под ним огромнейшие волны бухнут и бухнут и опускаются вниз. Громоздятся горы. За ними — вершины в снегу, с тучами на склонах, и на вершинах конусы вулканов. Некоторые вершины окутаны белой шубой облаков. Ниже — горы в густых лесах. Все темно, ветер холодный. Вот каков август на Камчатке! Море почернело, масса птиц на каждой волне, как куры на фермах под Лондоном.

Где-то среди этой ленты камня вход в Авачинскую бухту. Укреплен ли порт? Войти в бухту — начало всех начал. Китобои уверяют, что вход в бухту не был укреплен до последнего времени. Неужели? За этим железным берегом, среди гор угрюмого вида, должна быть роскошная бухта. Планы Авачинской губы лежат перед адмиралом на штурманском столе.

— Мы на траверзе у входа в губу, — говорит штурманский офицер. — Видны скалы, которые называются «Три Брата».

Хлещет дождь, довольно противная погода. Но стрелка барометра обещает прояснение. Виден вход в бухту, ворота. И тут по обе стороны железные скалы. Вход довольно широкий. Прайс представлял, в какой перекрестный огонь можно попасть в этих воротах, если вершины по обеим сторонам укреплены. Он и тут представлял худшее, хотя, по сведениям, на воротах не поставлены батареи. Это не под силу русским. Тут нужны мощные ресурсы, сильная промышленность, тяжелые дальнобойные орудия.

Погода плохая. Адмирал приказывает уходить в море.

Солнце ярко светит с утра, вершины вулканов видны отчетливо. Сегодня вся Камчатка зеленая от густых роскошных лесов. Даже видно, что железный берег не сплошной, на нем повсюду трещины в зелени скользящих с гор лесов.

На ночь эскадра отходила в море, сейчас опять приблизилась к берегу. Жаль, что нет нигде русского судна. А надо бы добыть «языка».

Де-Пуант удивляется предосторожностям Прайса, уверяет, что, мол, если русской эскадры нет, то русские не смогут тут сопротивляться. Войдет эскадра в губу, и они поймут всю обреченность своего положения. Может быть, не сразу, но их надо принудить артиллерийским огнем.

Нужна разведка. Прайс сказал, что пойдет в разведку сам, и объяснил, как он это будет делать.

Де-Пуанту приходила в голову мысль воспользоваться нейтральным флагом для разведки. Но поскольку ее высказал коллега Прайс, старый моряк категорически запротестовал. Он нашел это неблагородным.

Прайс сказал, что берет ответственность на себя.

Подали шлюпку. Прайс, спокойный, довольный и сосредоточенный, быстро спустился. Через четверть часа он был на пароходе. Подняли пары заранее. На море штиль. Какая прелесть сегодня Камчатка! Чудесная акварель.

Это нельзя считать неблагородным! У кого есть шпионы и кто знает все через них, тот может не прибегать к подобным способам. Но здесь нет шпионов и подкупить некого, а надо знать, что делается в бухте. Таким образом, разведка под чужим флагом необходима.

Прайс приказал поднять на пароходе «Вирейгоу» американский флаг и полным ходом вперед, прямо в ворота. Он решил увидеть сам, укреплены ли они. Русские не осмелятся стрелять по нейтральному флагу. Он уверял Де-Пуанта, что хитрость пройдет незамеченной, что русские знают об эскадре коммодора Перри и ждут американскую эскадру к своим берегам.

Никто из офицеров не представит адмиралу той картины, которую он увидит сам, войдя на пароходе в ворота Авачинской губы. Адмирал с любопытством смотрел на приближающиеся скалы. Ну, посмотрим, что это за новые, тщательно возведенные их инженерами крепости, о которых говорил француз. Нет, все девственно тихо. Торжественная первобытная красота. Пароход загудел в воротах, скалы широко расступились и открыли блестящую от солнца, всю обставленную зелеными горами со снежными вершинами вулканов в небе Авачинскую губу. Вон сразу три вулкана с классическими формами конусов. В глубине бухты видны какие-то избушки. Да, вон и корабли. Офицеры и Прайс навели туда трубы.

— Вот все их укрепления, — сказал Прайс, показывая на маленькую деревянную батарею у подножия одной из скал. — Оставить такие ворота неукрепленными!

Теперь предстояло выяснить, как же защищен сам Петропавловск. На что же надеются здешние командиры? Под Москвой у русских вся сила в мужике. Но что может сделать несчастный мужик здесь против современного оружия?

Прайс понимал, почему не укреплены ворота. У противника очень слабы ресурсы, нет дальнобойной артиллерии, видимо, немного людей, они не хотят разъединять силы, расставляя их по разным пунктам. Собрались все воедино и приготовились стоять насмерть. «Рано мой коллега Де-Пуант стал мечтать вслух о белых флагах, которые тут выкинут».

Адмирал велел держать прямо на Петропавловск. Он хотел подойти как можно ближе, увидеть внутренний ковш и рассмотреть его как можно лучше. Гористый мыс отходил на сторону, открывая внутреннюю бухту.

— «Аврора» здесь, — торжественно сказал капитан «Вирейгоу».

««Аврора» здесь, — повторил про себя Прайс. — Свершилось! «Аврора» найдена! Теперь ее надо взять».

Прайс с вниманием рассматривал каменистые сопки. Если не укреплены ворота, то здесь, видимо, сделано все, что возможно. Что же они решили? А, черт возьми, вон они где еще батарею выстроили… Ого, и между двух гор тоже. Да еще и на косе? Фрегат вооруженным бортом выглядывает из-за косы. Довольно искусно обложили они все подходы к городу своими батареями. Они, кажется, не сидели сложа руки.

Но Прайс чувствовал себя более сильным и готовым здесь все взять. Уничтожив гарнизон Петропавловска, взяв в плен суда и губернатора, он отведет от себя обвинения в промедлениях. Русской эскадры Путятина нет! Слухи о ней идут из Гонконга! И еще эти янки! Уверяли, что у русских дюжина судов в океане.

— Ковш виден! Фрегат здесь! — повторял капитан парохода. — Еще судно под американским флагом! Еще небольшое — русское, и еще одно под гамбургским!

Ресурсы порта ничтожны! Но кто бы мог подумать, что они так укрепятся. Придется штурмовать и разрушать.

Глава вторая

ЗАЩИТНИКИ

Здесь кстати заметить всю верность взгляда цесаревича Константина, что война портит армию[99].

А. Герцен

В торжественной тишине пароход «Вирейгоу», стуча машиной, подходил по огромному зеркалу Авачинской бухты к Петропавловску. Утро прохладное и ясное, какие часты в августе на Камчатке. Солнце только что взошло. Казалось, сама природа, море, вулканы — все замерло и притихло в предчувствии того, что сейчас начнется. И этот стук машины, и гул винта, и огромный, еще не виданный в Петропавловске пароход, и неизвестность — враг ли это или нет, — все занимало и волновало людей.

Весь Петропавловск ждал, затаив дыхание: и матросы, и казаки, и офицеры, и добровольцы — чиновники и мещане, вперемежку, но дружной и единой массой стоявшие на судах и батареях, и женщины, уходившие вместе с детьми в этот час в горы, и старики, угонявшие коров и смотревшие с вершины горы на дымящееся судно, и камчадалы — все две тысячи жителей и защитников города.

Еще вчера с Бабушки просигналили, что в море видна эскадра из шести судов. В Петропавловске все было приведено в боевую готовность.

«Вот и недаром так выли собаки. Уж я ли собачьего воя не слыхал, но так, как камчатские собаки воют, — никогда не доводилось. Уж они надрывались! Дня три выли. Камчадалы твердили, что это верный признак — идет враг. Хотя в море еще ничего замечено не было. Неужели правда, что перед приходом судна в Петропавловск дня за два-три воют собаки? Видно, чуют звери, по воде, что ли, до них доносится. Вода ли соленая запах в себя не берет, его несет ветром к Камчатке. Да, говорят, что еще никогда так собаки не выли, как нынче! А офицеры смеялись, — мол, случайность. Вот и досмеялись. Вот и гости к нам. Пароход идет, а за воротами, сигнальщик сказывает, — еще пять кораблей», — так думал, стоя на батарее Сигнального мыса у своей пушки, забайкальский казак Маркешка Хабаров. Он вместе с товарищами благополучно совершил небывалое путешествие и, прибыв на Камчатку, назначен в артиллерию на первую батарею. Место опасное. Само начальство знает, что когда враг начнет палить ядрами по этим скалам, то с них посыплются камни.

Есть тут и аврорские матросы, и двое мещан. Всего на этой батарее пять орудий — мало, на других по десятку и больше. Из казаков в наводчиках один Маркешка. Остальные артиллеристы здешние или с «Авроры», здоровенная матросня, все с лычками на погонах, — значит, заслуженные. Но Маркешка нынче и сам унтерцер!

Командир батареи Петр Федорович Гаврилов тут же, ходит спокойный и веселый, словно враг не идет. Гаврилов заговаривает со всеми по-свойски, как нижний чин, важности нету! Откудова такого взяли?

Маркешка как-то не думает о том, что камни посыплются на него при первом же залпе вражеских батарей. На миру и смерть красна. Но Маркешка еще повоюет. Он приладил свою пушку, хотя не выпалил из нее ни разу; пороха в Петропавловске мало, всего по тридцать семь зарядов на пушку на всю войну. Завойко доверил Маркешке наводить орудие, узнав, что казак Хабаров — природный мастер стрельбы. А у Завойко чинов нет, он это сам говорит. Он обрадовался, когда узнал, что Маркешка оружейник и по праздникам стрелял на заводе из пушки.

«Пришли англичане», — думал Александр Максутов, распростившись с братом Дмитрием, спеша в этот ранний час на свою батарею.

Оба брата командуют батареями, и у каждого по десять орудий. В руках братьев главные ключи к обороне. Батарея Дмитрия на берегу в городе, чуть не рядом с «Авророй», и с ней вместе составляет как бы внутренний защитный пояс самого города. «Аврора», конечно, еще сильнее его батареи. Она — основа артиллерийской силы. Изылметьев — старый боевой конь, охулки на руку не положит!

Батарея Александра на внешнем поясе, она на седловине, на вершине хребта между двух сопок — Сигнальной и Никольской. Сюда втащены корабельные орудия большого калибра.

Да, сомнений не было. Это англичане. Кто еще? Американская эскадра из Японии? Вряд ли! Отброшены прочь все предположения, что враг сюда не пойдет, а с ними вместе как рукой сняло и скуку.

«А вот Пилкин не верил, что враг явится, и мечтал о жуировании в экзотических портах», — думал бежавший на батарею Сигнального мыса вместе с губернатором лейтенант Федоровский, прикомандированный к нему своим капитаном.

Впереди, где-то за скалами ворот, далеко в море теперь стоит целая вражеская эскадра. Надвинулась туча, начиналась война, может быть, каждого из защитников города ждет смерть. Начало войны каждый почувствовал в этом стуке и гуле приближающегося парохода. И казалось Федоровскому, что только один Завойко, этот упрямый человек, не боится, что он все ждал врагов и наконец рад, что дождался. Он все предвидел, и на него была надежда в беде, как на отца.

Завойко исполнил свое обещание. Он пришел на первую батарею, поздоровался с командой и с Петром Федоровичем и встал с трубой в руках на скалистом косогоре, чуть повыше площадки с батареей, среди переломанных кустарников. Одна нога у него съехала вниз по осыпавшейся щебенке, а другая была согнута, но он не замечал неловкого своего положения.

«Бесовы сыны, выкинули американский флаг, чтобы нас обмануть, — думал Завойко, глядя на идущий пароход. — Быть не может, чтоб явилась дружественная эскадра! Вот наконец и началось…»

Несмотря на то что Завойко целое лето делал все возможное, что в силах человеческих, чтобы встретить врага с честью, он только сейчас почувствовал, что и в его душе, кажется, была надежда, что чаша сия минет его. Ну что же, теперь Завойко не захнычет, он должен встретить врага грудью.

— Дальше нечего ему идти, бесу! — сказал Завойко и стал спускаться вниз к отмели. Офицеры следовали за ним. У песка стоял дежурный портовый бот с шестью гребцами. Молодой офицер Самохвалов стоял на берегу около большого камня и, облокотившись на него, рассматривал в трубу пароход. Заслышав шаги, он вытянулся.

— Прапорщик Самохвалов! — подходя к нему, сказал Завойко. — Отправляйтесь сей же час на своем боте навстречу пароходу. Это англичанин занимается обманом и хочет у нас все высмотреть. Не давайте ему подойти, живо. А то он думает, что будет, как дама в лорнетку, смотреть и ездить тут, как в карете по Одессе или Феодосии, и рассматривать, что мы тут настроили, — добавил Завойко, шутливо обращаясь к окружавшим его офицерам.

Самохвалов вспыхнул. В то же время сердце его застучало, а душа заныла. Он понимал, какое важное поручение ему дается, он первый встретит врага лицом к лицу. Он был готов. Завойко сам сошел с ним к шлюпке, кратко поговорил с матросами и всех быстро перекрестил.

— Не теряйте времени! С богом, вперед! — сказал он Самохвалову.

Баркас пошел вдоль отмели, с ним вровень пошел по берегу Завойко. Баркас вышел из ковша, а Завойко — из-за скалы и остановился под ней на самой оконечности отмели, на виду у подходившего врага.

Матросы навалились, и баркас быстро пошел навстречу пыхтевшему пароходу, который вдруг остановился.

На укреплениях и в городе тоже заметили, что наш баркас смело пошел навстречу. Александр Максутов подумал, что, видно, офицер, назначенный туда, должен быть очень горд и что его, Максутова, как артиллериста, никогда не пошлют ни с каким подобным поручением. Долг артиллеристов иной, они не на виду. А от них зависит все. Это труженики. Артиллерия теперь не та, что прежде. Но в артиллерию идут с неохотой, тут не покрасуешься на параде, а ведь как раз артиллерист — самая главная и благородная из военных профессий. Отец Александра и Дмитрия советовал детям поступать в артиллерию, говорил, что у нее будущее. Ну вот, как раз нынешняя война покажет, что значит артиллерия. И, может быть, найдется еще поэт-артиллерист. Прославит свой невидный труд. Пушки эти с Урала, чем-то родным отдает от них, горными заводами.

А Самохвалов в полной форме стоял в боте рядом с рулевым, гордо держа голову. Теперь уж душа его не ныла и сердце не страшилось. Он вышел под пушки врага и отчетливо сознавал, что его могут прикончить первым же выстрелом с парохода. Самохвалов, как и Завойко, был уверен, что это англичанин поднял чужой флаг, но сам тоже, как Завойко, полагал, что надо действовать открыто и поначалу выказать уважение американскому флагу.

Приказание идти к пароходу возвышало его чувства и мысли. Отходя от мыса, Самохвалов заметил, что и сам Завойко стоял открыто и с таким видом, что, кажется, не будь он губернатором, сам бы пошел на баркасе под выстрелы.

Завойко поднялся наверх, на батарею. Там все стояли, затаив дыхание. Маленький весельный баркас быстро шел к остановившемуся, пыхтевшему пароходу. На баркасе подняли фок и разрезной грот. Чем дальше баркас отходил, тем ничтожнее становился по сравнению с черным, задымившим чуть не полгубы пароходом.

— Ну, сейчас понужнет, — промолвил стоявший рядом с губернатором казак. Это был Маркешка. Замечание вырвалось у него невольно. И он посетовал на себя, опасаясь, что его сочтут трусом. Но никто не обратил внимания на слова казака.

— Не посмеет, — спокойно сказал Гаврилов, хотя думал примерно то же самое.

На пароходе, на капитанском мостике, чернели фигуры нескольких человек. Изредка на палубе или на мостике появлялись еще одна-две такие же длинные черные фигурки, сгибаясь и как бы собираясь присесть, и исчезали. Видно, трапик был узенький.

— Чей же пароход? — переговаривались тихо казаки.

— Сейчас узнаем! — слыша эти разговоры, ответил Завойко.

Вдруг пароход дал свисток, стал медленно поворачиваться и, застучав машиной, пошел прочь от баркаса. И сразу же вся его палуба заполнилась множеством людей.

— Смотри, паря, поворачивает! — раздались голоса на батарее.

— Пошел обратно! Чужой! — воскликнул Маркешка, радуясь и тому, что пароход уходит, и тому, что есть же у нас такие смелые люди.

— Да, видать, попер обратно, — говорил казак-стихотворец Пешков, стоя в строю в резервном отряде стрелков. Всех, кто порослей и покрепче, отобрали в партии для штыкового боя.

— Сперло его! — подтвердил Алешка Бердышов. Он тоже в стрелках. — Наши выехали на баркасе, я думал, он выпалит из пушек и расшибет весь баркас. А он повернулся и пошел.

— Он хотел обманом взять, — стал объяснять Гаврилов.

— Это действительно, ваше благородие, понятно, обманом хотел войти и все пронюхать, — подтвердил канонир-аврорец.

— Попер, попер! — все еще кричал Алешка Бердышов, глядя вслед уходившему судну. — Ничего, однако, не рассмотрел!

На баркасе подняли весла. Через некоторое время и баркас поворотил и пошел к Петропавловску.

— Ну, так погодите! — потряс кулаком Завойко. Он обратился к матросам и казакам: — Видели, братцы, это англичанин входил под чужим флагом. Враг идет на подлость, а мы будем биться честно и, если придется, честно умрем. Постоим, братцы?

— Р-рады стараться! — гаркнули десятки голосов.

Маркешка чуть не плакал от радости, что губернатор в такой миг и так просто обращается. Он уже слыхал разговоры офицеров, что главная война не здесь, а в Расее, там схлестнутся сотни тысяч наших с их сотнями тысяч. И Маркешке обидно, что главное дело решается там, а не тут. А ему казалось, что главное дело должно решаться здесь. Вообще, как аврорских офицеров послушаешь, так, что тут ни делай, все, по их мнению, пустяки и дробь, а главное в Расее, там все делают лучше и по-настоящему. Так, между прочим, всегда говорили и Маркешке, когда он показывал приезжим свои ружья. «А здесь все даже очень уважают мою систему, — думал тогда он, — и Китай признал ее, и не просто по соседству, а уж есть десятка два китайцев, что моими винтовками бьют зверей».

Вот с ними приехал капитан Арбузов, расейский, и с ним инженер, и объявили они Завойко, что он очень глупо собирается воевать и портить свою армию, размешивая матросов с солдатами и мужиками да еще с дикарями из тайги. И что здесь вообще дело мелкое… На это им генерал сумел ответить.

Но что теперь делать, если их мало и врага еще не сотни тысяч? А Маркешка чувствовал все так, как будто именно здесь сошлись главные борцы. «Это мало важности, что нас мало. Если кто мне не нравится, то я могу с ним драться один на один и то для меня это будет самое главное».

Маркешку привезли на берег океана, он прошел по трем морям, видел Японию, Сахалин, пришел сюда, стоит на берегу под скалами у пушек, кругом бухты и вулканы, и это все Расея, и, видать, земля здесь богатая, не просто камень, но и всякая благодать, но более ее в воде, так как море полно рыбы и зверей, и сюда шибко поглядывают все кому не лень, ухватиться бы тут лестно! Он сам видел в море многочисленные суда китоловов, и что ни флаг, то другой. И вот пришел сюда флот и даже пароход, так как же, как же это дело не главное?!

«Ведь и Забайкалье наше навозные из Петербурга хулят: мол, место дикое. А золота из этого Забайкалья в Петербург везут караванами. Что было бы там с ними в столице без нашего-то золота. Эх, говорки! А забайкальцам объясняют: мол, ваше дело не главное, и Забайкалье, мол, земля для государства убыточная. И ружья, мол, делать не умеете как следует!» Маркешке так обидно, хотя он и знал за собой грех — ему всегда что-нибудь обидно, если не за себя, то за кого-нибудь другого.

Завойко попрощался с прислугой на батарее и ушел вместе со свитой в город. Казаки и прислуга батареи рассаживались покурить.

Алексей Бердышов долго не мог успокоиться. Того, что произошло, он никак не ожидал. Казалось бы, сильный должен хлестануть слабого. А пароход вроде благородный. Но на самом деле, была бы его сила, он бы не постеснялся.

Вот уж видно, как пароход вошел в проход между скал и, казалось, постоял в просвете, а потом вдруг совсем скрылся. Что-то снова засигналили с Бабушки, и на берегу на Сигнальном посту сигналы повторялись и передавались в город.

У людей настроение переменилось к лучшему, хотя все знали, что главное впереди. Казаки заговорили громче. Было что-то ободряющее в том, что баркас весельный так смело вышел к пароходу, а тот больше не посмел обманывать и повернул. Во всем этом был залог нашей правоты, и похоже было, что можно на самих себя надеяться.

— Не знаю, много у них силы за воротами? — спрашивал Маркешка.

— Паря, за воротами струны балалайки настраивают и, пожалуй, полезут к нам всей компанией в избу… Будем с имя плясать схватимшись, — отвечал урядник Скобельцын, родня усть-стрелкинского атамана.

— На море эскадра из шести судов! — говорил инженер Мровинский, сидевший на бревне и размышлявший о своей нелепой судьбе. Он очень оскорблен. Едва ступив на берег и осмотрев укрепления, он, желая помочь, заметил, что батарея на Сигнальном мысу не прикрыта, ядра будут бить в скалу и осколки посыплются на людей, утроят силу действия вражеской артиллерии. Завойко разнес Мровинского, отверг все планы, присланные Муравьевым; Арбузова, который хотел его тоже учить, губернатор вообще уволил, чтобы не мешал.

Теперь на батарее номер один работы шли день-деньской, люди кайлили, обрубали скалу, оттесняли ее. И сейчас надо поднимать всех на тяжелую работу. Но враг уже пришел, и теперь нет возможности что-либо сделать. Убрать отсюда батарею — Завойко слышать не хочет. А ведь она обречена… «И все эти мои спутники-казаки, с которыми шел я на «Двине», тоже обречены». Мровинский решил все же делать, что возможно.

— Если шесть судов, не знаю, много ли пушек, — толковал Маркешка. — Как он саданет нам в скалу, паря, и дождик пойдет каменный.

Большие суда подошли или малые — никто не знал. Федоровский, задержавшийся на батарее, стал объяснять Мровинскому, что он был на «Авроре» в Кальяо и какие суда видел там, высказал предположение, что они, верно, и пришли.

Маркешка уж не первый раз слыхал, как офицеры разговаривают между собой про англичан, и понял, что они со многими английскими офицерами знакомы и даже где-то вместе выпивали. «Где это было? Паря, черт знает. Где-то далеко! Не в Америке ли! Как драться будут? Знакомые, вроде анда[100], а надо драться! Ну что же, и так бывает. Бывает, что и с родней схватишься, и с женой поцарапаешься», — так думал Маркешка, утешая себя. Но он испытывал неприязнь к этим щеголеватым морским офицерам, которые не скрывали ни от кого, что знакомы с противниками, водили с ними дружбу и вроде была у них одна компания. В Усть-Стрелке тоже так бывало: с монголами с той стороны реки дружили-дружили, а потом дрались. Ездишь на ту сторону в Китай, косить и охотиться, а потом когда и подерешься. Но там же простая жизнь, необразованность, нет настоящих понятий, люди прощают друг другу, если после драки сделаешь угощение за обиду. «А тут же офицеры, и они нами командуют и учат нас ненавидеть врага и велят умирать». А на «Двине» Маркешка слышал разговор, что все цари и короли между собой родня и что война для них потеха. Получается, играют людьми, как пьяные богатые старики в бабки. Неужели так?

И вот лейтенант Федоровский, оставленный тут адмиралом при сигнальщиках, рассказывает, захлебываясь, про вражескую эскадру, как она хороша, как все на ней ладно устроено и матросам-то легче живется, чем у нас, но что надо все же их побить. Как-то одно с другим в его разговорах не сходится. И если там лучше живется, то зачем же они обманывают нас чужим флагом? И вообще за такие разговоры Маркешка, если бы он был горным начальником, отправил бы сопливого лейтенанта в рудники. В Акатуй бы его… Маркешке не терпелось увидеть теперь весь этот флот, о котором так рассказывали офицеры.

— Как даст по нас! Паря, дело наше горбуша! — приговаривал Алексей. — Нас выкатили вперед.

…Уставший и проголодавшийся Завойко шел домой с офицерами. Неподалеку от изгороди его встретили американцы.

— Мы очень возмущены, господин губернатор, тем, что только что увидели, — сказал толстый мистер Нокс. — Бесстыдство англичан превзошло всякую меру! Использовать флаг Штатов с такой низкой целью!

«Так у вас заботы есть, наверно, поважнее, чем использование врагом вашего флага», — подумал Завойко.

— Мы в чрезвычайно неприятном положении, — продолжал американец. — «Нобль» не выйдет из гавани… Все наши запасы, только что доставленные на корабле, в опасности, а значит, и снабжение населения Камчатки может быть прекращено.

— Следовало бы скрыть наши товары понадежней, — заметил американец.

Завойко отмалчивался, он знал, что им надо. Губернатор должен им дать людей для укрытия товаров. Им хочется, чтобы Завойко увез все их запасы куда-нибудь подальше в тайгу, а они будут сидеть сложа руки… А тут еще приехал ученый Дитмар и надоел Завойко хуже горькой редьки. Он привез письма от дядюшки Фердинанда Петровича. Завойко встретил его по-родственному. А теперь этот Дитмар все время ноет — дай ему людей для ученой экспедиции. Ноет и доказывает!

«Какой немец нахальный. Неужели мои дети такие же нахалы будут, если у них мать баронесса. Так нет, того не будет, как педагоги говорят, все зависит от воспитания, а в моей Юлии нет ничего немецкого. Я ее переродил, так как я не тот дурак муж, который сам перерождается под образец своей жены и тем предает свою нацию.

Враг у ворот, на носу, а Дитмар заявляет, что он ученый. Хоть ты и ученый, а родина-то есть у тебя! Хоть ты и прибалтийский немец, но в России служишь, так жалованье свое хоть оправдывай. А то дай ему солдат и матросов… Дитмар уже выпросил трех человек и, узнав про объявление войны, убрался в тайгу. А шел бы этот Дитмар лучше сам в добровольцы и мог бы быть сегодня с нами. Так нет, он смотрит на нас с вулкана, как в театре, как мы будем убивать друг друга. Вот как он видит всю нашу войну! Вот какие есть люди на свете и как они терзают мое сердце родственными подозрениями. А тут еще эти торгаши-американцы!»

Завойко сам привлекал американцев к торговле на Камчатке. Они привозили в Петропавловск продукты, одежду, отлично снабжали Камчатку товарами и фруктами. И сам Василий Степанович, и его жена очень дорожили этими купцами. Но сейчас перед лицом опасности Василий Степанович никаких послаблений делать им не желал.

— Ваши товары, — сказал он американцам, — можете спасать своими силами. Я вам матросов дать не могу. А если у вас есть у самих матросы, то, пожалуйста, выберите в лесу место, я для этого дам вам офицера, который проследит, что вы будете там делать. — Завойко кивнул головой и пошел своей дорогой. Отойдя несколько шагов, он остановился и обернулся, добавив на ходу: — И сами тоже можете поработать. Моя жена, дети и я сам — все работали на возведении укреплений! И я долбил камни ломом и таскал пушки. Вот смотрите: идут дети. Это пошел становиться к пушкам десятилетний Харламов — сын кантониста и с ним Вася Петров. Вася и Ваня! Идите ко мне.

Губернатор обнял обоих ребят.

— Они будут подавать картузы! — сказал он. — И мой сын попросился в добровольцы, не знаю, есть ли такой пример в вашей истории или нет? Так, пожалуйста, заметьте себе это сами и не приставайте ко мне больше с тем, чтобы я за вами ухаживал.

— Как же вы с ними обошлись! Ведь это иностранцы, — заметил командир «Авроры» Изылметьев, слыхавший разговор. В душе ему понравилось, как Завойко говорил. Действительно, что же они думают, когда каждый человек в городе на счету!

— Да мне мало важности и дела до того, что они иностранцы, — ответил Завойко.

Завойко и Изылметьев довольно дружны.

Фрегат «Аврора» стоял, укрытый кошкой, как бы превращенный в плавучую батарею. Один борт его вооружен. Коса, как парапет, укрывает фрегат от огня. Орудия с другого борта частью взяты на батареи. Но часть оставлена и заряжена картечью на случай, если враг подойдет сушей.

Часть экипажа влилась в ряды защитников города. Они были основой всей обороны. Завойко это прекрасно понимал и на них-то главным образом и надеялся.

Сам Изылметьев, скромный, твердый и спокойный, очень нравился губернатору. Плотный, широкоплечий, с суровым взглядом, обычно молчаливый Изылметьев принадлежит к числу тех командиров, которые никогда не предполагают в будущем ничего, кроме победы, и на которых можно положиться как на каменную гору. В победу он не просто верил, а готовился к ней со всей опытностью старого служаки. При всей своей молчаливости и кажущейся неподвижности Изылметьев был человек быстрых и решительных действий. Он был неподвижен, потому что привык неподвижно стоять на юте и как бы чувствовать себя частью корабля, но зато его корабль был очень подвижен и проделывал чудеса, исполняя краткие и лаконичные приказания своего капитана. Корабль был вертким, что и доказал в это плавание дважды, уйдя из-под носа преследовавших его союзников.

Сегодня Изылметьев стоял на юте «Авроры», когда на город шел пароход, и в обычном своем молчании уже все обдумал и представлял примерно, что будет и как развернутся события.

Завойко и Изылметьев вытерли ноги о мокрый мешок, который расстелила на крыльце Харитина, оставшаяся за хозяйку, и вошли в дом. Харитина знала, что на обед будут приглашены офицеры, и готовила на всех. И знала, что пол заследят сапожищами, экая ведь жара, пылища, а на сопках сыро, глины натащат. А хозяйка Юлия Егоровна любит чистоту, и сама Харитина опрятная. Да и перед генеральшей не хочет ударить лицом в грязь и, пока хозяйничает за нее, ни в чем ей не уступит.

Со всех постов и батарей собрались на обед офицеры. Обсуждались события дня. Офицеры говорили, что люди преисполнены энтузиазма, готовы умереть и рвутся в бой. Между прочим, высказывалось сожаление, что не успели укрепить Бабушку, что затащили туда лишь единственную пушку. Завойко это не понравилось.

У офицеров был вид возбужденный и оживленный, и казалось, все изрядно поработали сегодня, и настроение было такое, как будто выиграли первую стычку.

— У меня все как братья, — говорил генерал, — и офицеры дружны с матросами и солдатами! Что и возмущает заядлых бюрократов, они видят в этом порчу армии и ее дисциплины!

Фесун петушился, опять колол Мровинского, намекнул ему, что планы его сомнительны.

Изылметьев сидел по правую руку хозяина и слушал со своим обычным суровым видом, что говорят другие. Он ждал, когда подадут кушанья. Капитан зверски проголодался и думал сейчас лишь о предстоящем обеде.

Он раскраснелся после первой рюмки, вытер вспотевшую лысину большим цветным платком.

— Здорово проголодался сегодня! — проговорил он и подтолкнул локтем сидевшего рядом мичмана Фесуна, здорового детину, быстрого, шустрого и верткого, показывая, какой кусок еще положить ему в тарелку. Офицер, зная, что тучному Ивану Николаевичу не так легко встать в такой тесноте, немедленно и с охотой исполнил его указание.

Изылметьев никогда ни с кем не спорил, он и с Завойко, казалось, действовал в полном согласии, хотя иногда подавал очень важные советы и твердо, но спокойно настаивал на своем.

Однако, несмотря на его благорасположение к Завойко и кажущееся согласие, Иван Николаевич считал себя главной пружиной всего происходящего, душой дела и главным защитником Петропавловска. Поэтому он позволял себе молчать за столом, когда тут шли такие пылкие разговоры.

«Если бы не «Аврора», что бы вы делали, господа», — хотелось ему спросить у губернатора и его чиновников. Эта фраза весь день была у него в голове. Он повторял ее мысленно с глубоким возмущением, так как, на что бы он ни смотрел, он замечал, как все здесь сделано наспех и несравнимо с тем, каким все должно быть в настоящей морской крепости. Но упрекать кого-либо, спорить не следует. Может быть, даже никто тут и не виноват. Нечего делать, будем стоять, служить царскую службу!

— Еще кусочек, мичман… Да нет, не туда… Да вы слушайте, а не философствуйте. Ну что вы тычете вилкой, как безглазая баба! Выберите вон тот, поподжаристей… А-а! Вот-вот… Мерси.

Для него никакого значения не имело, что Фесун племянник хозяина. Тучный капитан поправил салфетку, опять вооружился ножом и вилкой.

— Американцы, господа, возмущались тем, что их флагом осмелились прикрыться! — снова громко заговорил мичман Фесун, накладывая гарнир в тарелку капитана и косясь на дядюшку.

В саду послышались голоса. Через открытую дверь видно стало, как между берез шли Дмитрий и Александр Максутовы. Они опоздали к обеду, разбирая какие-то неполадки в одном из орудий батареи младшего брата Александра.

«Да, свой стол, что ни говори, давно надоел на «Авроре», — думал Изылметьев. Он охотно столовался у гостеприимного Василия Степановича, признавал его замечательным хозяином и был очень благодарен.

За всяким советом Василий Степанович вынужден обращаться к нему. Лучшие мастера, артиллеристы, матросы были на «Авроре», на ней же — запасы пороха и ядер. Хотя Изылметьев и младше чином, не адмирал, но весь сок, как он выражался, у него. Иван Николаевич выпил еще рюмку, и ему вдруг захотелось поговорить.

— Любопытно! — воскликнул он. — Тут ли «Президент»?

Изылметьев искренне желал посмотреть в бою своих знакомцев по Кальяо.

Александр Максутов вошел и остановился у рояля. Юлия Егоровна играла на нем каждый вечер. Вчера она тихо пела:

Ты помнишь ли тот взгляд красноречивый,

Который мне любовь твою открыл?

Он в будущем мне был залог счастливый…[101]

Максутов почувствовал сейчас, как ему дороги были минуты встреч с кузиной, как освежала она все тут. Право, она мать восьми детей, а очень, очень хороша…

«А ведь меня, наверно, убьют», — вдруг подумал он.

— Кушать пожалуйте, — сказала Харитина.

«Как оживает она иногда, какая добрая улыбка является на ее лице, какая она становится, временами разговорчивая».

В тот светлый миг, одной улыбкой, смело, —

звучало в ушах молодого офицера, —

Надежду поселить в твоей груди.

Какую власть ты надо мной имела —

Я помню все…

Дмитрий Максутов расстроен. Его, старшего брата, артиллериста более опытного, генерал поставил на внутренний пояс обороны, Александра — на внешний. Как ни просил Дмитрий, все без толку.

— Вы мне нужны тут, и на вас вся моя надежда! — сказал Завойко.

После обеда все разошлись на работу. Всюду слышались то унылые, то бодрые песни трудившихся солдат и матросов. За городом канцеляристов учили целиться, но стрелять не позволяли, чтобы зря не тратить зарядов.

Обыватели запирали дома и на лодках или пешком, угоняя коров, уходили на речку Авачу. Место там за горами, и считается чуть ли не землей обетованной. Там тише, нет ветров, теплей, все растет, и не дойдет туда враг.

На батарею номер один еще прислали несколько камчадалов и матросов. Один из аврорских, седой, с усами и бакенбардами, назначенный канониром, осмотрел скалу, которую в это время обследовала целая комиссия из офицеров.

Старый матрос попросил дозволения обратиться к Гаврилову и сказал:

— Надо парус растянуть, и осколки будут падать в парус.

Гаврилову это понравилось, и он объявил комиссии.

Офицеры толковали, ссорились, кричали, что будет вид нехорош, так не принято.

«Но мы зато живы останемся», — думал Маркешка.

— Тебя как зовут? — спросил он нового канонира.

— Кузьмой! Кузьма Логвинов!

— Зачем такой сарай для пушек? — спросил камчадал Аким Тюменцев.

— Это батарея.

— Худо, однако!

— Почему? — спросил Мровинский.

— Э-э, да что он, вашескородие, понимает. Дикарь, одно слово, — сказал казак Суриков.

— На зверя охотишься — прячешься, чтобы нас не видел? — спросил камчадал. — Так и с врагом надо.

«Умный человек», — подумал Маркешка.

— И стрелки в цепь ложатся, прячутся, когда надо, — объяснял Гаврилов.

— А почему пушку нельзя спрятать? — спросил Тюменцев.

— В лес?

— В лес ли, куда ли в траву. Трава у нас большая. Зачем показываться.

— Стратегия! — глубокомысленно ответил Гаврилов.

Всю ночь в городе не спали, ожидая нападения. Весь берег усеян был часовыми. Дозорные смотрели в оба. Ночь прошла спокойно. Утром на поверхности бухты не было ни единого судна, ни лодки.

Василий Степанович получил от жены письмо. Она благополучно добралась до заимки накануне к вечеру. Дети здоровы. Она благословляла мужа, молилась за него, желала победы. Письмо доставил командир отряда камчадалов-добровольцев.

Утро было еще яснее и спокойнее вчерашнего, но к полудню подуло, и Вилючинский вулкан закутался в облако, и вершина его опять стала походить на киргизскую войлочную кибитку, поставленную поверх полосы туч на небе. С Бабушки просигналили, что эскадра идет к воротам.

Вскоре из прохода повалил дым. Видно, ветер тянул в бухту. Следом за дымом из-за скал появился вчерашний трехмачтовый пароход. За ним под парусами шел большой красавец корабль. Это был «Президент».

На Бабушке выпалили из пушки. Этим выстрелом били по врагу и одновременно подавали сигнал тревоги. Ядро, пущенное с такой высоты, видно, не могло сделать никакого вреда врагу, так как его суда шли под скалами. Один за другим огромные белые фрегаты входили в Авачинскую губу. Пароход пошел прямо на Петропавловск.

— Паря, вот это сила! — с восхищением сказал Алешка.

— Да, это «Президент», — говорил Федоровский, стоя на батарее и показывая на подходившее большое парусное судно и обращаясь к командиру батареи Гаврилову. — Мы в Кальяо вместе стояли и очень весело время проводили.

«Опять про то же, — думал Маркешка, — хоть забыл бы пока».

— А вон и другой наш знакомец — «Пик»…

— Здоровая баржа! — заметил Хабаров. — Зараза, как хлестанет из всех жерл!

Суда подходили все ближе и ближе. Пароход брал их на буксир и расставлял по бухте. Казалось, они обкладывали город со всех сторон.

Как и на каждой из батарей, на Сигнальной горел бивачный огонь. Тут и трубку можно раскурить, и даже чайку попить, который все время закипает то в одном чайнике, то в другом. Бивачный костер — отрада и для нижних чинов, и для офицеров как родной очаг. Он тянет всех к себе в минуту затишья.

Вражеские суда долго становились в позицию, но якорей не бросали.

Маркешка подбежал к костру закурить трубку от уголька и хотел было задержаться, как вдруг услыхал, что его окликает командир батареи Гаврилов. Скомандовали всем по местам. Маркешка отложил дымящуюся трубку и стал присматриваться. Подбежали к своим пушкам Логвинов и еще двое аврорцев. Прислуга на местах. Мальчишки готовы носить картузы.

«Близко подошел, зараза. Сейчас распушит! Что бы сделать, как бы моей маленечко пасть поднять», — думал Хабаров про свою пушку.

Картуз запасной наготове, банник[102] в руках у третьего номера. Маркешка — наводчик. Это не в белку стрелять.

— Первая! — скомандовал Гаврилов, стоя с обнаженной саблей в руке.

Гром первого выстрела прокатился над гладкой водой залива. Русские били первыми. Торжественный и грозный гул пронесся над бухтой. Открывалась неравная дуэль. Гаврилов волновался. Он знал, что поставлен вперед. Но кому-то надо стоять и здесь! Новый грохот донесся с другой береговой батареи, как бы извещая, что город не сдается перед лицом грозной эскадры.

— Вторая! — снова закричал Гаврилов.

Вот теперь выпалил и Маркешка. Пушка дернулась… Слава богу!

«Эх, не достает, — с досадой подумал Маркешка. Ядро упало близко. — Чего бы придумать?..»

Слышно было, как наверху, на горе, опять загрохотало, но это разорвалась вражеская бомба.

«Моя пушка не достает…» — думал Маркешка.

Раздался ужасный грохот, куда сильнее всех остальных. На борту парохода появился белый клуб, ядро перелетело через батарею и через всю сопку и бултыхнулось прямо в ковш.

«Вот это дал!» — подумал Хабаров. Он разглядел на пароходе огромную пушку.

Другое английское ядро ударило в скалу над батареей, дождь каменных осколков посыпался сверху в парус. Его рвало, но на людей осколки не попадали. Под седыми бровями Логвинова гордо сияли острые стариковские глаза.

«Хотя и некрасиво, но живы зато!» — думал Хабаров.

А комиссия долго спорила. Все решил Завойко: велел растягивать парус, не стыдиться.

Ухнула бомба прямо по батарее, полетели вверх земля, бревна, костер с дровами сдунуло, как пушинку… Вражеская эскадра дала еще несколько разрозненных выстрелов, и вдруг одно за другим суда стали трогаться. Союзники отошли и стали в двух милях от берега. Еще раз грозно ухнула огромная пушка парохода. «Вирейгоу» все время на ходу и всюду поспевает, как настоящая бой-баба. Суда противника стали в линию и отдали якоря. Канонада стихла.

Маркешка ломал голову, как бы так устроить, чтобы пушки били подальше. Ядро с парохода, перелетевшее через его голову и чуть не угодившее в город, сильно его озаботило.

Глава третья

ВОЕННЫЙ СОВЕТ

В конце стола, в своем постоянном кресле, положив на стол большие руки, сидел сутуловатый и широкоплечий Прайс. Огонь с двух сторон освещал его узкое лицо с седыми волосами и крупным носом. Властный и холодный вид. Глаза синие, в старческих мешках, смотрят как бы поверх всех, и не потому, что адмирал выше всех ростом, это, кажется, невольно выраженное сознание духовной высоты, словно окружающие еще дети, а не надменные и важные офицеры, из которых ни один не походит на другого. У каждого своеобразно закручены усы, пущены бакенбарды, сбиты волосы и зачесаны лысины. Каждый по-своему горд, выражение достоинства в этот миг, когда началось заседание, на всех лицах. И кажется, каждый полон отваги и готов ринуться на врага.

И каждый разнится то манерой одеться, то кольцами на руках, то часами и цепочками или очками, даже манерой сидеть, смотреть, все очень вежливы друг с другом и беспрекословно почтительны с адмиралами.

Собрались капитаны шести кораблей. Французы и англичане, офицеры двух лучших в мире флотов, принадлежащих воинственным нациям, богатым и цивилизованным. Люди, смолоду находившиеся в особенном, привилегированном положении, наделенные властью, уважением и любовью общества, привыкшие к преклонению окружающих.

Но находившиеся здесь французы терпеть не могли сидевших рядом своих союзников — англичан, хотя и прощали своему правительству проанглийскую политику, поскольку она позволяет Франции взять реванш.

Там, где так много гордости и выражения достоинства, там всюду и уколы самолюбия… Прайс все это знал, знал он и взаимную антипатию флагов, знал и презрение англичан к союзникам, и их веру в собственную непобедимость и превосходство, знал он также, что некоторые его офицеры недовольны им. Он видел это по их лицам и взглядам.

Заканчивалась перестрелка с русскими. Сейчас за столом начинался «бой» с французами. Взаимных претензий, как всегда, у союзников немало.

Руки адмирала на столе. Они сильны. И вид у них такой, словно он сейчас крепко возьмет всех и как настоящий английский адмирал даст каждому дело и цель. Так и было. Он так решил.

Прайс стал излагать диспозицию предстоящего штурма. Он развернул карту бухты и города. У врага по флангам — две батареи. Одна у кладбища, другая выдвинута вперед на Сигнальном мысу. Это обнаружено. Для этого велась перестрелка. Позиция этой второй батареи выбрана неудачно. Задача соединенного флота союзников — уничтожить обе эти батареи. Для этого пароход берет два фрегата и подводит их к Сигнальному мысу. Сильным огнем уничтожается первая батарея. Прайс называл ее Шаховой батареей. Так называлась она на старых картах. Затем пароход берет еще два судна и ведет их к кладбищенской батарее. Артиллерийским огнем и эта батарея уничтожается. Так обе батареи, закрывающие вход в город, оказываются уничтоженными.

С фрегатов к разгромленной кладбищенской батарее направляются шлюпки с десантом. Десант высаживается и преследует отступающих русских по берегу. Отряды врываются в город. За это время суда переносят свой огонь в глубь ковша и бьют по стоящему за кошкой фрегату «Аврора».

Как только он перестанет сопротивляться, десантные отряды двигаются на шлюпках со всех фрегатов в глубь ковша, высаживаются на побережье в трех пунктах. Десантный отряд, двигавшийся к кладбищенской батарее, поднимается в атаку, и начинается общий штурм города.

Нужно точно определить, какой отряд захватит губернаторский дом, какой — склады. Отряды, взявшие кладбищенскую батарею, должны будут двигаться вдоль видимой опушки леса по склону горы, отрезая русским путь к бегству в леса.

Так говорил Прайс. Но в самой глубине души этого владеющего собой человека были сомнения. Однако никто не видел слабости своего адмирала. Прайс чувствовал, что время упущено, русские успели укрепиться. Здесь будет битва, будут потери. А где-то ходит эскадра Путятина. После боя здесь надо иметь силы для встречи с ней в море.

Началось обсуждение. Атмосфера была наэлектризованной. Все только что видели, как русские укрепились, они палят со всех батарей. Все в душе винили Прайса за промедление. Зачем он ждал, не шел сюда сразу за «Авророй»?

Каждый из этих гордых и отважных людей готов был в бой. Почти все желали и надеялись отличиться, была блестящая возможность. Никто прямо не упрекнул адмирала, особенно вежливы были французы. Щекотливость положения очевидна, но нечего разбирать старые грехи.

«Мы стоим перед лицом врага и должны с честью сражаться», — так, слегка кивая головой, когда говорили французские офицеры, думал их адмирал Де-Пуант.

Никольсен — командир фрегата «Пик» — упрекнул прямо своего адмирала. Но сказал резко. Англичане вообще грубее и проще.

— Очевидно, что за три недели, прошедшие с прихода сюда «Авроры», русские укрепились очень основательно.

Очень злой и дерзкий выпад.

Никольсен в своей жизни не раз высаживал десанты. Всюду и всегда враг страшился англичан. Все знали их энергию, отвагу, умение сражаться, их хорошее оружие. За последние годы в Китае, Индии и во многих колониях были блестящие победы.

Французский адмирал Де-Пуант не стал возражать против диспозиции, но заметил, что желательно было бы, чтобы французы вышли на берег первыми.

Де-Пуант отлично понимал, что здесь может найти коса на камень. В душе он полагал, что благоразумнее было бы стрелять, а не кидаться на берег. Стрелять — день, два, три, если понадобится — неделю, разрушать вражеские батареи. Наше превосходство в артиллерии очевидно. Но высказать этот взгляд означало дать повод упрекам, и не только со стороны англичан, но в первую очередь со стороны своих же французских офицеров, которые рвутся в бой. Вообще вся эта диспозиция не очень нравилась Де-Пуанту. Он соглашался, но говорил о ней без восторга. «Ну что ж, попробуйте…» — как бы слышалось в его голосе.

Никольсен задает тон сегодня. Молодые капитаны всех судов смотрят на него с восхищением, а на своих адмиралов — с опаской, неприязнью и даже с презрением.

«О люди!» — думает старый француз.

Прайс несколько оживился, видя всеобщее воодушевление. Казалось, капитаны судов готовы все исполнить с блеском. Но неприятны намеки. Никольсен груб, но прав. Прайс горд, но в душе ему стыдно. У флота есть свои законы. Да, он знал это давно. Его упрекали. Они рвутся в бой. Их боевой дух захватывал адмирала. Ему казалось, что все же тон на эскадре очень тонко задавали французы. Уже давно их насмешки настраивали английских офицеров против своего адмирала. Даже на Нукагиве, где эти французы так жадно предавались наслаждениям, они не упускали случая упрекнуть адмирала в бездействии и напустить в атмосферу яда.

Несмотря на взаимные колкости и упреки, военный совет сегодня был единодушен, как никогда со времени соединения эскадры. Все соглашаются, что русские успели укрепиться. Слово «успели» очень оскорбительно, кажется, по самой своей природе.

— Их батареи, по крайней мере батареи внешнего пояса, — сказал английский адмирал, — были сегодня видны нам. Враг сам открыл их. Мы имели возможность их наблюдать.

На большом листе посередине стола очень хорошо исполненный план Петропавловска: коса, бухта, город, церковь. Офицеры, штурманы, матросы эскадры — это все герои. Сколько стран, островов видели они, описали, сколько глубин промерили и сколько берегов нанесли на карту. Сколько раз высаживались они с оружием на чужие берега, часто совершенно неизвестные.

Диспозиция принята с некоторыми поправками. Сначала офицеры малых французских судов очень обижались, что их командам не представляется возможности участвовать в бою. Главную роль собирались разыгрывать большие фрегаты. Но они добились, что десант на кладбищенскую батарею, ядро его, будет состоять из команд двух французских бригов.

Однако все же главное — фрегаты. Решено: пароход ведет фрегаты и ставит их на шпринге[103], напротив Шаховой. Огонь, уничтожение Шаховой, уничтожение кладбищенской, фланги врага обессилены, ворота раздвигаются, огонь по ковшу, по «Авроре» — и вперед! Путь открыт! Батареи на флангах уничтожены. Пароход ставит суда в новую позицию. Десант идет по берегу и врывается в город. Суда бьют по «Авроре». Подкрепления непрерывно свозятся на гребных судах к кладбищу и на Шахов мыс.

С рассветом гребные суда идут на промер глубины. Бриг и корвет остаются в резерве, прикрывая тыл на случай появления русского фрегата «Диана» у входа в гавань. Опасность может быть. Где-то по океану рассеяно десять или двенадцать русских судов, где-то ходят «Паллада» и «Диана». Проклятые американцы твердят, что у русских двенадцать фрегатов. Вдруг? Да, опасно нападать и обессиливать свою эскадру, имея в тылу таинственную эскадру Путятина.

Со штурмом надо спешить. Петропавловск должен быть взят немедленно. В противном случае союзная эскадра может оказаться в ловушке и вход в губу — не подвиг для нее, а несчастье. Поэтому нельзя без конца бомбардировать.

Что будет, если подойдут русские суда и блокируют выход из бухты? Тут нельзя быть небрежным и отделываться саркастическими замечаниями, как старик француз, который делает вид, что очень сомневается в том, что русские предпримут какие-то ответные действия. Прайс считает, что надо спешить. Удар должен быть решительным. Штурмовать! Да и близится время штормов.

Все расходились с чувством облегчения. Во тьме вельботы повезли капитанов к своим кораблям.

Де-Пуант задержался. Наедине он резко сказал Прайсу, что поражен, сколь ужасны последствия сделанных упущений. Прайс вспыхнул. Он готов был ответить этому старому болтливому французу резко и многословно, но Де-Пуант не принял боя. Он почтительно пожелал спокойной ночи.

Прайс не успокоился в эту ночь. Все говорили одно и то же… О нет, Прайс — воин, и он не боится. Он чувствовал, судьба гонит его в бой, а злые языки за его спиной как штыки. Он готов был сражаться. Чувство чести, гордости заговорило с особенной силой.

Чуть свет он прошел по палубе, приободряя матросов перед боем.

«Кажется, они тоже недовольны», — подумал он.

Британские матросы столь же оригинальны, как и офицеры. И у них бакенбарды, усы, величественный вид, мундиры, хорошие ружья. Некоторые уже старые, лысые, есть в очках. «Волосатые дикари», «рыжие» — называли их в Китае. Но грамотные воины, отлично владеют оружием. Удар таких войск страшен. Это сталь, о которую все разобьется.

Бледнеет небо. Пора шлюпкам идти на промер. Чуть слышно опуская весла, пошла первая… Вот и вторая… Пасмурно, тихо. Чудное утро…

Глава четвертая

ТЯЖЕЛЫЙ ДЕНЬ

Батарея № 1 более других вредила фрегатам.[104]

И. Барсуков

На Сигнальном барабан ударил тревогу и взвились ракеты.

— Смотри, — говорил Маркешка приятелю своему Алексею, подходя к брустверу и наслаждаясь сознанием собственной безопасности. — Промер делают, видишь, лот кидают.

— К нам сегодня не хотят. На кладбище метят, — отвечал Бердышов.

Маркешка молчал, подумав, что орудие он «изладил» как следует, но теперь надо проверить.

— Они всю ночь промеры делали, — заметил седой аврорец Логвинов, слышавший разговор казаков. — По всей бухте шлюпки ходят.

— Не знают, где отломится, — заметил Бердышов.

На далекой шлюпке какие-то матросы делали все нехотя и неловко, как всегда и всюду в такое тяжкое сумрачное утро. Да еще спросонья. Сейчас бы рыбу ловить хорошо!

— Им бы не лот дать, а сетки, как раз поймали бы!

— Осьминога-то, — добавил Алешка, — рака ли…

— Я вчера посмотрел, Хрюков бежит и тащит чудовище, я спрашиваю: кого это? Молчит… Однако сам не знает, кого поймал. «Что торопишься?» А как же, мол, не торопиться, он вот-вот клешшами-то ушшемит.

— Тут, паря, в воде кого только нет.

Шлюпки шли медленно… С нашей батареи от кладбища выстрелили. Ядро упало, перелетев первую из шлюпок. Запыхтел пароход, пустил дым.

— Паря, застучало у него в хвосте и поехал! — сказал Алешка. — Нам бы с тобой на нем в Усть-Стрелку.

Пароход подошел к шлюпкам. С нашей батареи от кладбища снова дали выстрел. Пароход выпалил в ответ из своей огромной пушки, установленной на носу. На берегу в кустах опять закурились белые дымки, там грохнуло раз-другой. И снова ухнуло в ответ с парохода.

Подошел командир батареи лейтенант Гаврилов.

— Ну, братцы, по местам!

— Рады стараться, ваше благородие! — прокричали матросы и казаки и стали расходиться к орудиям.

— Первая!

Орудие дернулось, и ядро со свистом понеслось с горы над морем и шлепнулось в воду между шлюпок.

— Вторая!

— Пошло, — сказал Маркешка.

Одно из ядер легло у самого парохода. Оттуда ответили. Огромное ядро ударило в гору. Град камней посыпался на батарею. И сразу задним ходом пароход ушел за скалу. Пушка на нем огромная. Он снова вышел и бухнул и опять пошел задним ходом.

— Заряжается!

— Огонь! — крикнул Гаврилов.

На этот раз все ядра легли в воду, не долетая шлюпок, а пароход опять успел уйти.

— Что же ты, братец, — обратился Гаврилов к Маркешке. — Дай-ка я сам.

Загрохотали орудия сзади на кошке. Это била вторая батарея. Теперь по появившемуся пароходу и по шлюпкам били сразу три батареи. Пароход забрал шлюпки на буксир и повел их обратно к своей эскадре.

— Не фартит ему! — заметил Алексей.

Пароход отходил, и ядра не достигали его. Вторая батарея вскоре стихла, берегли заряды, да и пароход стал не виден с кошки. Отсюда видно, но не достать, и Гаврилов не пытался догнать его своими ядрами. С этой горы, выдвинувшейся в море, как с птичьего полета, видна вся губа и сама вражеская эскадра кажется близкой.

На судах, стоявших на рейде, началось движение. Там поднимали якоря. Одно судно разворачивалось само собой, видимо морским течением заносило корму. Пароход подходил к своим судам. Еще одно ядро легло возле него в воду. Это ухитрился Александр Максутов. На английском фрегате виднелись матросы, суетившиеся на палубе.

Маркешка установил свое орудие так, что повыше поднялось дуло, и заложил побольше пороху. Он еще вчера предлагал заряжать пушку по-своему.

— А ну еще разок попробуй, — сказал Гаврилов. — Куда ни шло…

Гаврилов с интересом наблюдал, как Хабаров выверил прицел. Маркешка целился в большое адмиральское судно.

— Вторая! — махнув саблей, крикнул Гаврилов. Орудие дернулось.

— Пошло, — небрежно проговорил Маркешка, махнув рукой, как бы не ожидая ничего хорошего.

Вдруг на большом адмиральском судне показался взрыв.

— Припечатал! — закричал Бердышов.

Маркешка побледнел от неожиданности. Все, кажется, произошло лучше, чем он предполагал.

Тем временем пароход сделал круг по бухте, потом вернулся, подошел к одному из фрегатов и остановился. Он постоял некоторое время. Потом из трубы повалил дым гуще, пароход свистнул и пошел, но на этот раз вместе с фрегатом, он потащил у себя на боку огромное судно, которое было чуть не в два раза выше его.

— Как муравей! — сказал Бердышов.

— Первая! — крикнул Гаврилов.

Ядро легло, не долетев до вражеской эскадры.

— А ну еще!

На батарею прибежал красный, запыхавшийся адъютант губернатора.

— Генерал приказал пальбу пока прекратить! Пусть фрегаты подойдут ближе. Его превосходительство приказал беречь заряды, а то ядра наши не долетают. Его превосходительство на вершине горы, наблюдает сам.

— Кажется, одна наша бомба разорвалась на судне, — радостно волнуясь, сказал Гаврилов.

— Да, мы тоже что-то заметили. Генерал очень доволен. Но пока берегите заряды, они, видимо, готовятся к десанту.

Пароход подошел к большому адмиральскому судну, по которому только что стреляли, и как бы хотел его взять на другой борт, но не взял, а прошел мимо.

— Промахнулся!

Вдруг пароход и первый фрегат, что был у него, как приклеенный, сбоку на буксире, расцепились. С этого фрегата пошла шлюпка, направляясь к адмиральскому фрегату. Офицеры всматривались. Заметных повреждений у неприятеля не было видно. Меж судов противника заходили шлюпки.

— Что-то у них стряслось!

Пароход пошел вдаль, к выходу в океан. С Бабушки выпалили по нему, он отвечал из пушки. Вскоре пароход повернул обратно. Он ходил по бухте как пьяный.

— Работать не хочет, а только пыхтит.

Полчаса ждали. Очевидно было, что неприятельские суда хотели подойти к берегу, но почему-то раздумали. Похоже было, что враг нынче отменил штурм, что-то случилось.

— Не ты ли, Маркел, им все нарушил? — спрашивали Хабарова.

На горе послышался барабан. Били отбой.

— Шабаш, ребята! — воскликнул Алешка Бердышов, вылезая из укрытия и подсаживаясь к костру.

На батарее долго говорили о том, что могло случиться. Обсуждали, как стреляли, предполагали, что Маркешка угадал в корму большого фрегата. Другие отвечали, что не Маркешка попал, а что это был выстрел оттуда, а нам показалось, что наша бомба лопнула. Скобельцын не верил, что Маркешка попал. Но в то же время очень похоже было, что Маркешкина бомба долетела. Логвинов и Силаев — канониры-наводчики с «Авроры» — хвалили его.

Целый день ждали нового нападения, Но неприятель не подавал никаких признаков. После обеда где-то в стороне Тарьинской губы появилась шлюпка. За ней тянулся какой-то плоский предмет.

— Эй, паря, мотри-ка — че такое?

— Не плот ли?

— Кто это? — оживились на батарее и стали собираться у бруствера.

— Не наши ли?..

— Наши! — сказал матрос сорок седьмого камчатского экипажа. — Это Усов с Тарьи кирпичи везет. Да прямо на эскадру правит! Не с ума ли сошел?

— Усов — унтер-офицер, должен бы иметь понятие. Он там долго жил на кирпичном заводе.

— Че ж, в самом деле. Как бы его упредить…

Сигнальщик уже передавал в город, что с Тарьи идут шлюпка и плот.

На английских судах тоже заметили приближение плота и шлюпки. На одном из фрегатов забегали люди, и вскоре от него отошли две шлюпки, а за ними еще пять шлюпок отвалили от эскадры. Усов, видно, разглядел вражеские флаги. Оставив плот, шлюпка стала быстро убегать.

— Кого же теперь! Поздно спохватился!

— Ну поперли за им! Как хлестко гребут!

— Уходит…

— Нет…

— Уйдет, уйдет!

— Ну да, куда он уйдет, смеешься…

Все пришли в сильнейшее возбуждение. На шлюпке выгребали изо всех сил. Но англичане шли быстрее.

— Гляди, там баба с имя. Человек десять наших…

— Это с Тарьи. Они там кирпич выжигают. Усов и шестеро с ним… Они!

— Да это не Усова ли жена?

— Она в то воскресенье с ребятами гостить поехала к Усову.

— Паря, настигают!

— Беда!

— И там Удалой с имя!

Каждый желал бы что-то сделать, как-то помочь, но что сделаешь, когда за Усовым гонится семь шлюпок и расстояние все сокращается. Между батареей и этими шлюпками залегла эскадра из шести кораблей. А пушки наши до эскадры достать не могут.

— Да что он, дурной, неужели пальбы не слыхал?

— Жена гостила…

— Одурел старик, как олень на гону.

Казалось, что уходившая шлюпка была уже у берега.

— Вот теперь попался! — сказал матрос.

— Готово! Весла наши подняли. Схватили наших!

Английские шлюпки окружили плот, а французские — шлюпку и повели ее к эскадре. Вскоре все шлюпки скрылись за судами.

— Как он не видел!

Этот случай долго обсуждали на батарее. Почувствовалось, что враг не шутит. Сразу столько шлюпок отвалило, пошли друг с другом наперегонки и схватили.

— Им, видно, «языка» надо, — заметил Скобельцын.

— Ну там имя дадут пить теперь!

— А ребятишек тоже будут терзать? — с испугом спрашивал Ваня, мальчик, сын солдата, обязанный подносить картузы.

Никто не ответил ему. И Скобельцын из желания возбудить ненависть к врагу и для порядка, для правильного суждения, стал объяснять, что будут наших пытать и терзать, потребуют сказать, сколько войска в городе, где стоит, какие начальники и сколько пушек.

— Не позволяется терзать пленных, — заметил аврорский матрос.

— Да что они скажут! — вмещался матрос сорок седьмого экипажа Сивцов. — Они же давно из города.

Общее мнение было, что Усов ничего не знает, он давно из города и ничего с него и с его товарищей не возьмешь. Но настроение у всех стало тревожней. Под вечер опять несколько шлюпок пошли от эскадры делать промеры, но они держались далеко, так что стрельба с батарей не могла причинить им никакого вреда.

— Дознались, нет ли? — говорил Маркешка и думал: «Если узнали, сколько чего у нас, и пошли делать промеры, то ночью полезут на берег…»

Гаврилов ходил и все проверял, как и что делается. В душе он недоволен Василием Степановичем. Как казалось Гаврилову, тот всю свою заботу выказывал третьей и второй батареям, которыми командовали братья князья Максутовы, а к Гаврилову он давно придирался, еще в пятьдесят первом году устраивал ему «распеканции», считал его наперсником Лярского.

Казаки и матросы докапывали землянку, делая укрытие. Тут же «починялись»: латали одежду, ичиги.

Шлюпка с эскадры пошла к берегу. У одного из орудий все время стояла прислуга. Шлюпка приближалась. Гаврилов долго следил за ней. Прогремел выстрел. И сразу по этой же шлюпке ударили с четвертой батареи. Шлюпка с англичанами в красных рубахах шла, не обращая внимания на ядра. Правили прямо к кладбищу как ни в чем не бывало.

— Паря, храбрые!

— Они туда гнут! — говорили на батарее. — Однако туда и станут нападать.

Со второй батареи дали по шлюпке три выстрела.

— Они все прилаживаются, завтра туда надо ждать гостей.

— Ну что, не попали?

— Нет…

— Завтра начнется, — сказал Маркешка.

Не доходя до берега, шлюпка повернула и так же с промером пошла обратно. Офицер стоял на корме во весь рост на виду.

— Завтра начнется, — повторил Маркешка.

Алексей невольно посмотрел на скалу, высившуюся над батареей. Гаврилов снова выпалил. Ядро пролетело над головой английского офицера.

— Сшибить бы его! Стоит, зараза, как бурхан! Хотя бы поклонился…

Все это были неприятные предвестники грядущей битвы. Похоже, что враг этот спуску не даст и ядер не страшится. Это приободрило и Гаврилова.

В душе каждого сильно тревожил вопрос: что-то завтра? Как ночь пройдет? Деваться тут некуда. Над головой скала, вокруг море. А враг обложил со всех сторон. Тучи то густели, то расходились. Погода стояла теплая, и на ночь никто из часовых не надевал полушубка.

Ночью где-то за Никольской сопкой раздавалась ружейная стрельба. Видно, там тоже ходили шлюпки с промерами.

На батарею пришел офицер, что-то говорил Гаврилову.

Всю ночь на эскадре слышался плеск весел и стук топоров. Там тоже готовились.

— И плотничают, починяются, имя тоже без ущерба не обошлось.

Многие не спали в эту ночь. Маркешка тоже часто просыпался, подходил к берегу, смотрел на море. Звезд не видно было, тучи, тепло. Уж осень близка. А лета не видали.

Глава пятая

ШТУРМ

Утро. Вражеская эскадра начала двигаться. Воздух тихий. Из города доносится молитва, пение, голос попа. Это на второй батарее служат молебен. С Сигнального мыса видны отряды, стоящие там с примкнутыми штыками. С вражеского парохода выпалили. Ядро пронеслось над горами и, перелетев их, шлепнулось в бухту. Пароход с фрегатом на буксире вышел вперед. Запыхтело, задымило. Вражеские суда, казалось, шли, чтобы палить по второй батарее и туда, где «Аврора», где служили молебен, стояли войска, чиновники и сам губернатор. Снова выстрелила вражеская пушка.

— Ур-ра! — загремело в утренней тишине на всех русских батареях. Начали где-то у «Авроры». Что-то гордое и торжественное было в этом крике, так что хотелось жертвовать собой. Маркешке горло сжало.

— Ура!.. Ура!.. — перекатывалось с сопки на сопку.

Много ли у нас людей! Казалось, кричат леса, сопки и вся наша земля.

Петропавловск объявлял, что он не сдается. Вот снова покатилось «ура», его начали там, в сердце порта, у «Авроры» и у второй батареи, первыми грянули матросы и вот уже подхватили на четвертой…

— Ура, братцы! — крикнул Гаврилов.

— Ур-ра! — подхватил Маркешка вместе с товарищем. «Слушай, эй! — хотелось крикнуть пароходу. — Не сдаемся, паря!»

— Ура-а-а-а!.. — гремело на батарее под скалой.

Слышно было, как подхватили у Максутова на седловине и где-то далеко еще, — это, видно, на пятой, у Карла Газехуса.

«Прощай, Любаша!» — подумал Маркешка, вспоминая свою жену. Не так жаль было помирать, как жаль, что Любаша достанется кому-то. Разве она во вдовах высидит? И при живом-то муже ей от мужиков отбоя нет! «Уж я ли не муж, сама говорит — удалой, охотиться ли, пахать ли, ружье производить, плясать ли, еще ли чего… Что мордой желтоват да кривоногий — она про то мне завсегда говорила, что ей это все равно, что у нее ко мне расположение души, а на морду не заглядывает. «У тебя, говорит, зато глаза».

Но, как замечал Маркешка везде и всюду, если мужик маловат ростом, то бабы его не очень любят… И тут под ядрами, перед лицом смерти, маленького Маркешку временами начинала разбирать ревность. «Неужели Любаха грешит, пока мы тут за веру, царя и отечество льем кровь?..»

Английский пароход подхватил два огромных фрегата, как под ручки, и потащил их. А в хвосте тащится третий. Это как Любава идет и ругается на мужа.

«Пароход маленький, а с тремя управляется. Вот что значит машина! А люди, мол, машина, машина, глупости, мол, это черт, нечистый, анчихрист… Эх, заразы… Паря, умирать приходится молодым. Че мне? Сорок годов? А я еще ростом мал, а малая собачка до старости щенок: когда забирали в поход, то не признали моих лет, велели мне года снизить, объявили меня совсем молодым, и вот теперь буду помирать. Этот пароход и в прошлый раз также хотел два корабля подхватить. Да не удалось ему. Мало каши ел! Теперь подкормился, прет! Но, заразы, я вам тоже еще раз припечатаю», — думал Маркешка, стоя наготове у орудия.

Он был твердо уверен, что вчера во время боя попал из своей пушки во фрегат. Но как-то никто об этом не говорит, офицеры этого даже не признают, как будто ничего и не было.

А пароход, как богатырь, шел, тащил медленно, но верно, он свое дело знал, тащил на себе корабли. Потом отдал буксир, и один из фрегатов стал прямо против батареи Сигнального мыса со всеми пушками, наведенными прямо на Маркешку. Там было на борту их множество. У нас пять штук, а у них не полсотни ли? Другой вражеский корабль стал рядом с первым.

Вдруг весь пояс укреплений Петропавловска заговорил, всюду закурились дымки, и ядра забултыхались около вражеских судов. Англичане становились на шпринге, видно, решили на близком расстоянии биться крепко.

— Первая! — скомандовал Гаврилов.

Пошло первое ядро. Перешибло у них снасти.

И вдруг весь борт вражеского судна охватило как пожаром. Раздался дробный грохот, как в сильнейшую грозу. Ядра взрыли землю. Земля полетела на бруствер и за него. Бомба ударила в мешки с землей. Рослому матросу Сивцову из сорок седьмого экипажа ядро хрястнуло в самую грудь. Другое пронеслось над головой Маркешки. «А говорят, высокому хорошо. Будь я чуть повыше…» — подумал он. И тут же его как обожгло по спине и по голове. Это хлестнуло целым градом осколков со скалы. Парус прорешетило, подняло, как в ветер, сорвало и — филькой его звали… Снова полыхнул борт английского фрегата. Били по батарее и по мачте, на которой слабо полощется гюйс[105] — крепостной флаг.

Гаврилов, красный, с перекошенным от ярости, а может быть, от испуга лицом, сам прицелился и выстрелил из орудия, около которого пал канонир Логвинов.

Борт английского фрегата опять запылал сплошным огнем.

— Вторая! — крикнул Гаврилов.

Маркешка выпалил.

«Пошло! А меня не так легко сшибить, ты попробуй попади в меня», — с яростью думал он.

Но уж батарею сносило огненным смерчем. Столбом поднялась земля, камни. Упал мальчик, сынок солдата. Два орудия сбили, прислуга — казаки братаны и матросы валялись. Лег матрос Силаев. Кровь у кого на голове, у кого на рубахе. Один куда-то пополз. Другие стонали, корчились, один лежал мертвый ничком…

— Вторая, Хабаров, вторая! — чуть не в ухо ему кричал Гаврилов. Англичане опять грохнули, опять хлестнули камни. Маркешка ложился на время и вскакивал, когда проносился каменный шквал.

По батарее бьют два фрегата сразу. Все разбито. Пушки лежат на боку. Вдруг вбегают аврорцы. Впереди рослые белобрысые богатыри матросы Хайбула Халитов, Сайфула Хасамутдинов и Бинбах Тухтаеров. Это из казанских татар, где товары для Кяхты делают. С ними коротконогий белокурый Петр Минин, писарь Кувшинников тоже прибежал. Вот и Васька Егоров, что строил эту батарею. Этим отрядом командует прапорщик Николай Можайский, знакомый. Прямо под ядрами стали исправлять батарею. Матросы — здоровые крепыши, как медведи, сопят, не ругаются. Гаврилов тоже возится с ними. У него рука в крови.

И вот уж один из матросов приладил пушку, приложился и бьет. И еще одна пушка наша исправна.

Англичане, видно, тоже передохнули, перевели дух.

По земле ползет казак Суриков, у него все лицо черно от крови, затекло.

— Ур-ра! — кричит, подымая саблю, Гаврилов.

— Ур-ра-а-а!.. — подхватывают на батарее.

Но снова вспыхивает английский борт. Опять все ложатся.

Англичане бегут толпой прямо по палубе на другой борт, кренят судно, жерла пушек подымаются выше, опять огонь. Кажется, их ядра летят в город.

Гаврилов, с искривленным лицом, надсеченным осколком камня от виска до подбородка, как разрисованным красным карандашом, стоит, не гнется, не прячется, с саблей наголо в здоровой руке.

По тропе сбегает молоденький юнкер.

— Генерал приказал заклепать орудия, спустить гюйс и перенести все в город…

Набегают люди, это стрелки из резервной партии. Они поднимают убитых, берут раненых. И снова летят ядра.

Гаврилов и юнкер не прячутся, как бы вызывая друг друга гордо стоять.

— Пошел гюйс! — кричит Гаврилов.

Алешка перебирает снасть.

— Хур-ра!.. — вдруг гремит на английском фрегате дружный торжествующий крик сотен глоток. Они торжествуют!

«Да, батареи нашей уж нет… Все! Снесли ее! Враг орет! Побили нас!» Гаврилов заклепывает последний ствол. Маркешка помогает ему.

— Маркешка, уматывай отсюда живей! — кричит Бердышов.

Новый залп врага. Упал Гаврилов.

— Их офицер убит! Хура! — раздалось на английском фрегате. — Ху-ра! Хура!

И снова по вражеским судам покатился победный крик. Опять англичане бегут толпой к другому борту, качаются, как на качелях, и опять их ядра летят через сопки, в город, дальше, чем можно!

Маркешка, перескакивая через сбитые пушки, спускается в мать-тайгу, в чащу родную… Ядро свистит над головой. Маркешка догоняет стрелков.

— С имя бы сойтись вплотную, — говорит Бердышов, — посмотреть, — что за народ.

Сзади стихло. Английский фрегат исполнил, что хотел. А по тайге несут убитых и раненых. Но часть стрелков залегла в тайге на случай, если пойдет десант. Вот теперь слышно, какая пальба идет у Красного Яра, у кладбища, справа от Маркешки, возвращающегося в город. Туда пароход отвел два фрегата, и они палят по нашей батарее. Что там? Земля перепахана уже, верно. Но вот через ковш стала бить по вражеским фрегатам «Аврора».

Гаврилов тяжело ранен. Вот и его несут…

— Эй, не зевать! — вдруг тихо, но грубо крикнул он на Маркешку.

Это приободрило Хабарова. Оказывается, порядок еще был и начальство не померло, требовало. Значит, не все пропало. Гаврилов, видно, будет жить.

Шлюпка ждала их. Переправились через ковш.

«Аврора» палила все чаще, дружно, гулко, и борт у нее пылал, как у английского фрегата, таким же пожаром. Это была сила нешуточная, и рядом с ней грохотала батарея Максутова-старшего. А стрельба у Красного Яра все усиливалась.

Подошел Завойко с офицерами. Он перекрестил Гаврилова и трижды поцеловал его, что-то тихо сказал ему, потом обнял, подошел к правофланговому стрелку Бердышову и тоже поцеловал.

— Спасибо, братцы! — сказал он. — Вы герои. С пятью пушками сражались против целой эскадры. Теперь вас всех в стрелковую партию. Вы видели врага и уже не побоитесь его. Так бейте его штыками, не давайте ему пощады, помните, что они, — тут Завойко показал туда, где шла пальба, — русского штыка боятся.

Под обрывом горы стояли свежие отряды стрелков. Слава богу! Нет, еще не все пропало, как показалось Маркешке, когда он уходил сегодня с разгромленной батареи. Еще была «Аврора», еще были нетронутые войска, целы еще другие батареи. Завойко тверд как камень и сказал, что в штыковом бою будет наш перевес.

Вдруг стрельба справа стихла. Завойко поднялся на возвышение и посмотрел туда. Один из его офицеров побежал к «Авроре». Через некоторое время с «Авроры» спустился отряд матросов и бегом, с ружьями наперевес, побежал вдоль берега.

— Французский флаг на четвертой батарее! — сказал один из морских офицеров, подходя к отряду стрелков, к которому присоединились люди Гаврилова.

— Враг высадил десант! Сейчас, братцы, очередь за нами. С богом!

Маркешка бежал по кладбищу в цепи других стрелков. Пули шлепались в кресты и деревья. На кладбище хорошо, место чистое. На скале, где была батарея, развевался какой-то флаг.

Маркешка не понимал, зачем и почему так охотятся за этими флагами. Англичане одурели от радости, что наши спустили гюйс на Сигнальном. Теперь офицеры все говорят — французский флаг на четвертой!

Маркешка видит французов. Вот они, близко. Че, стрелять ли, нет ли? Не знает. Спросить не у кого. Маркешка лег, прицелился, выстрелил. Один француз споткнулся, но не упал, а поплелся обратно.

— Ура! — грянуло в тайге слева. И видно было, как кучно побежали матросы с «Авроры». Как черти все черные, по косогору выскочили враз. Вот как красиво! Татарин Хайбула — отчаянный, бежит и стреляет. И попадает.

Стрелки на кладбище подхватили, все враз поднялись, пуля щелкнула о камень, взвизгнула. Сразу французы побежали к шлюпкам. Много же их!

С «Авроры» выпалили. Одна бомба ахнула возле шлюпок. Два фрегата, как две соборные церкви, стояли поодаль от берега. Другая бомба попала в один из фрегатов; огромный кусок мачты отвалился и перепугал всех на палубе.

Шлюпки отходили от берега одна за другой. По ним били. Матросы «Авроры» уже лезли на утес, содрали французский флаг. Проворные эти матросы, умеют лазать.

На душе у Маркешки отлегло.

— Ну куда там имя! Они тайги боятся! — подходя, говорил запыхавшийся Алешка. — Их надо в тайгу заманивать. Они все собираются в кучу и стоят на ровном месте.

У Алексея было такое чувство, что не дали додраться. Еще оставались и энергия, и желание биться. Разбирали зло и досада, что враг уклонился от боя. Как они увертываются! Себя берегут.

— Надо было бы заманить! Офицеры не умеют. Понаставили мичманов, мальчишек. А где старики? Где этот старый капитан с лысиной? А то: «Умрем! Умрем! Ур-ра! Флаг! Флаг!» Черта во всем этом, — говорил Алешка. — Надо замечать и бить на выбор. Прятаться по кустам надо, а не лезть напоказ. Камчадал говорил: зачем для пушек сараи, гореть с имя вместе? Живой этот камчадал?

— Живой.

— Они боя не принимают, а все же вылезли на берег, а мы их упустили! А заманить бы их, так они бы уж разлеглись, как сивучи. А тут мальчишки кричат — вперед, мол, флаг…

— Беда с этими флагами, — согласился Маркешка. — Но имя все же обидно, что ихний мы тоже содрали. Теперь квиты.

— Надо их не злить, а уничтожать! А то они нас из-за этих флагов поедят. Мало тебе было на Сигнальном!

— Эй! — вдруг крикнул матрос-аврорец.

Ядро свистнуло над головами. По стрелкам били с брига.

Маркешка признавал, что Алексей действительно воин, ему только бы в штыки ходить, стрелять и сражаться. «А как я в штыки пойду? Англичане вон какие здоровые, и французы не мелюзга».

А пароход опять пыхтел и то отходил задом, то появлялся из-за Сигнального мыса и ухал. Вдруг, едва он вышел, «Аврора» загрохотала всем бортом. Это толстый капитан, старик лысый командует. Старый, не промахнется.

Ударила вторая батарея, теперь все били по пароходу. Он сразу развернулся и ушел за мыс. Потом большим полукругом прошел по всей бухте, приблизился к фрегатам с другой стороны, опять взял их на буксир и оттащил в глубь губы, подальше от берега. Время от времени на фрегатах раздавался одинокий выстрел, и ядро пролетало над головами.

Англичане свои суда валили на борт и попадали бомбами в город, били в бухту, норовили попасть в «Аврору».

— Пушек у нас, нет таких, чтобы имя по пробоине сделать. А то где бы имя чиниться, — говорили казаки.

Пароход поставил так фрегаты, что от «Авроры» их скрывал Сигнальный мыс. Иногда они наугад посылали ядро или бомбу через горы.

Ударили барабаны. Стрелки строились по отрядам. На телеге подвезли котел со щами, мешок с хлебом, самовары, заварку чая. Стрелки располагались на обед.

На вражеских судах, видно, тоже обедали. Стрельба совсем стихла.

— Эй, смотри, пароход-то! — крикнул Алексей.

— Что такое?

— Косит!

— Подшибли, подшибли! — закричали стрелки, вскакивая.

Пароход шел, кривясь на один бок. Пока он вел суда, этого не замечали. Теперь он шел один.

— Холку ему набили, не сидит на седле…

— Кособочит!

— Паря, они не надеются нас победить! — вдруг сказал Маркешка с куском во рту.

— Почему так думаешь?

— Они бы надеялись, так лезли бы не так. Я поначалу думал, хуже будет.

— Погоди еще, — ответил один из старых матросов.

— Нет! Надежды у них нет.

— Как ты можешь рассуждать! У них свои адмиралы! А ты, Маркешка, хлебай щи, а то тебе не останется. Тут, брат, проголодались.

Вечером Завойко пришел на «Аврору». После боя он весь день возился с починкой батарей и с людьми. Хоронил мертвых, убирал раненых, насмотрелся на переломанные и перебитые кости, на тела, разорванные в клочья, на кровь, и у него было такое ощущение, что он сам ранен.

Изылметьев встретил его, как всегда, спокойно и любезно.

— Так как же вы обедали, Иван Николаевич? — спросил Завойко, зная, что это главный вопрос для Изылметьева.

— Да ваша Харитина обед мне принесла сюда, — ответил старый капитан, вытирая платком лысину.

— Моя Харитина, так это же не кухарка, а камчатская Жанна д'Арк и героиня! Я был поражен, когда она носила обед под самыми страшными залпами. Я уж всюду объявил на всех батареях людям, что даже женщина не боялась огня, выполнила свой долг, накормив офицеров.

Они спустились в капитанскую каюту. Завойко снял фуражку и устало сел.

— Боже мой! — сказал он, впервые чувствуя себя за этот мучительный день не губернатором, а простым, измученным человеком. Сейчас ему хотелось пожаловаться от души. Как, бывало, жаловался жене. — Иван Николаевич, я вам исповедуюсь, потому что вся моя надежда на «Аврору».

Изылметьев был вполне спокоен. Он весь день простоял на своем фрегате. По натуре он был спокойнее, чем Василий Степанович. Крепок как скала, и даже в тот момент, когда все увидели надвигающуюся смерть, он, разряжая общее напряжение, напомнил о том, что за участие в битве всем будет по Георгиевскому кресту.

Но сейчас, когда Завойко пришел к нему и стал жаловаться, что дело плохо, Изылметьев тяжело вздохнул. Он сказал, что велел закопать все: документы, коды, денежный ящик. Церковные драгоценности — на груди у иеромонаха. А в случае если враг ворвется, Изылметьев взорвет «Аврору» и уйдет с матросами в сопки.

— У меня все готово к взрыву.

Пушки с «Авроры» — на батареях. Командиры почти всех батарей — аврорские артиллерийские офицеры. Пояс укреплений чуть не наполовину состоит из офицеров и матросов «Авроры». Аврорцы во главе стрелковых партий, они же в пожарном отряде, в ожидании, что враг зажжет город. Изылметьев держит у бочек шесть-семь человек. Аврорцы исправляют разгромленные батареи.

Что было бы, если бы не пришла «Аврора»? Ведь это случайность, что она здесь. И тут досада разбирает Изылметьева на всех, кто придушил этот Камчатский порт как главный центр России на Тихом океане. «Рано еще так решать!»

Но в то же время Изылметьев теперь понимал, что, не будь Завойко, погибла бы и «Аврора», и вся ее команда. Никто не мог возглавить так оборону, как Завойко. Для гарнизона он — отец. Изылметьев знал, что Завойко любят, верят ему. «Аврора» и эта гряда сопок, отделяющая город и внутреннюю бухту от губы, — вот их надежда. И люди!

— Но есть у нас люди ненужные и чужие в городе, — говорил Завойко.

— На кого же вы думаете?

— Да на иностранцев. И не только на наших постоянных. Вот стоит бриг «Нобль» и «Магдалина».

— Разве им приятно то, что происходит?

— Да, им страшно, но они уж не верят, что у нас хватит сил отбить англичан и французов. А не видели американцы, как вы закапывали казенное имущество и секретные бумаги?

— Нет, ночью было.

— Я уж приказал всем жителям не выходить из домов, пока не смеркнется. Я больше всего опасаюсь подвоха. Вот представьте, Иван Николаевич, что мы с вами будем делать, если кто-нибудь из иностранцев подошлет на батарею человека с приказанием, будто бы от меня, оставить батарею? Или — вернуть стрелков… Так я сегодня же объявил всем, чтобы мой приказ слушать через Губарева или Литке[106] или если я передам собственную записку с нарочным. Были бы все свои в городе — было бы все проще. Американцы ведь грамотные по-русски. Вот сегодня я узнал, что двое бродяг, которые тут жили у них, выброшенные с китобоя, оказывается, в Тарье рубят дрова. Это безобразие! Кто им позволил идти в Тарью и лес рубить?.. Знаете вы, что масса негодяев на всем свете объявляет себя американцами, принимает их подданство, чтобы наживаться самыми бесстыдными способами. Да и в самой Америке нет недостатка в негодяях… Я уж так взволнован, что всех подозреваю…

Так Завойко жаловался Изылметьеву, а тот кое в чем пожаловался ему. Излив душу, оба стали успокаиваться. Генерал и капитан перешли в салон, где уже собрались офицеры с «Авроры».

— Вы мне не говорите, господа, я сам видел, а вы не видели и вы не можете говорить! — горячо объяснял им Завойко. — Да, я сам видел: не менее чем сто пятьдесят человек убитых у одних французов! Враг разбит сегодня! И я уже благодарил солдат. Там есть такие, что сразу положили по пять французов и англичан в бою у Красного Яра. Ведь это присланы сибирские войска, а они природные охотники и страха не знают. А больше всех, господа, отличились матросы с «Авроры». И надо помнить, господа, что англичане и французы в тайге сражаться не могут, а меткостью боя и готовностью ударить в штыки мы всегда их превосходили.

«А каналья Михайло Федоров два ведра утопил, и Малафей Суриков утопил одно. На них не напасешься… Где я тут возьму новые ведра? — вспоминал Изылметьев подробности сражения. — Надо бы их наказать, но вели себя героями, нельзя. Они под ядрами и бомбами бегали по палубе и заливали из этих брезентовых ведер огонь и просто на палубу лили, так как все раскалилось. «Аврора» выстрелила сто двадцать четыре раза… А враг, оказывается, бил по первой батарее двухпудовыми ядрами».

Догадливый мичман Фесун, видя, что генерал похвалил сибирских стрелков, заметил, что позавчера выстрелом второго орудия с Сигнальной батареи разбита корма адмиральского фрегата у англичан.

— А это не фантазия Гаврилова? — спросил Завойко.

Фесун подумал, что сделал, может быть, неудачное замечание, однако в глубине души остался при своем и хотел бы убедить дядюшку.

Было уже поздно, когда Завойко вызвал канонира с разбитой Сигнальной батареи.

Маркешка явился на «Аврору». Его расспросили, как он стрелял.

— Ты попал в адмиральский фрегат?

— Однако не знаю… Вам лучше знать, ваше превосходительство.

— Этого не может быть! — заявил поручик Губарев. — Это стрелял Александр Петрович.

Маркешка уклончиво ответил, что, пожалуй, и в самом деле не он попал. Однако он хорошо помнил, что в это время никто, кроме него, не стрелял.

Глава шестая

АДМИРАЛ И ОФИЦЕРЫ

Квартирмейстер Усов, немолодой человек, заведовал в Тарье обжигом кирпичей. Он мастер на все руки и влиятельная персона в Петропавловске в солдатских кругах. Маленький, с моложавым лицом, кареглазый.

Пленных заставляли работать, и кормили их так же, как своих матросов. Усов сегодня шил паруса, в то время как наверху гремели пушки. Он многое замечал, видел, что привезли мертвых и раненых. Видно, наши дали им как следует.

— Ну как, русский? — спрашивали его французские матросы.

Подошел переводчик-поляк.

— Спрашивают тебя, видел ли ты когда-нибудь прежде французов? — спросил поляк.

— Как же! — отвечал Усов. Он полукамчадал, быстрый, живой, ловкий и очень любознательный. — На Камчатке французы раньше бывали.

— Когда это было? — заинтересовались матросы.

— Да вот в тот год… Сколько же это? Вроде года четыре, как спасли мы судно французское.

— А ты спасал? — спросил переводчик.

— Как же! И я!

— Он говорит, что четыре года тому назад был в команде русского судна, которое спасло французский корабль.

Матросы сразу сбились тесней.

— Ты спасал французское судно? — удивились французы.

— Когда же это было?

— Говорит, что пять лет назад!

— Когда?

Поляк разгладил усы и приосанился.

— Ну? Ну?

— Когда на Камчатку… Хм… приезжала знаменитая французская… Хм… черт возьми…

— Да ну не тяни, пан!

— Знаменитая французская артистка[107]…Он не помнит имени.

— Она пела?

— Нет, она играла… И пела тоже? — спросил он у Усова.

— Ах вот, она играла! Видимо, скрипачка… Как она играла?.. Ах, не так, а вот так! Так он сам слыхал, она и на корабле играла. Она вот так играла? А! Значит, виолончелистка!

— Кто бы это мог быть, ребята? Какое судно?

— Мало ли какие чудеса бывают на свете! Похоже на вранье: виолончелистка на китобойном судне!

— Не-ет, он говорит, что она приезжала с русским губернатором и с его женой, тоже француженкой.

— Я знаю китобоя, который тут погиб, — вмешался один из матросов. — Ребята, на «Облигадо» есть парень из той команды.

— Кто бы могла быть эта знаменитая артистка?

— Да! Она с губернатором приезжала, и говорит, что все ходили ее послушать и он слушал и что в тот год…

— Если бы англичане нас не подвели, мы сегодня бы взяли Петропавловск, — проходя, говорил молодой лейтенант старшему офицеру.

— Да, но где-то в этих водах у русских ходит эскадра с пароходом! Нельзя действовать опрометчиво, — видимо стараясь оправдать адмирала, сказал старший офицер.

Они остановились и поинтересовались, о чем люди беседуют со вчерашними пленниками. Матросы поговорили о русском, а потом стали жаловаться на сегодняшнюю неудачу.

Старший французский офицер поднялся после беседы наверх и поспешил передать адмиралу, что матросы винят в сегодняшней неудаче союзников — англичан. Он знал, что адмиралу это понравится.

Адмирал Де-Пуант всегда утверждал, что надо прислушиваться к мнению матросов. На этот раз команда говорила именно то, что и адмирал думал. Может быть, только немного преувеличивают матросы. Но виноват покойный Прайс! Диспозиция была ложно составлена. Теперь надо уходить. В неудаче виноват он.

Тем временем в другом месте жилой палубы толпа окружила жену Усова с двумя ее детьми. Французы предлагали детям кусочки сахара, брали их на руки. Молодой француз подхватил на руки двухлетнего ребенка и делал вид, что танцует с ним вальс. Все рады детям, некоторые наперебой стараются услужить матери.

Пелагея Усова — плотная и смуглая женщина, просто, но опрятно одетая, в чистом платке. Она уже несколько освоилась на французском фрегате. Тут все любезны и смотрят на нее с интересом. Даже офицеры, торжественно и величаво прохаживающиеся с деловым видом по жилой палубе, всегда ласково кивнут ей, иногда дадут сладкое детям, заигрывают с ними.

Такие славные, веселые, оказывается, эти французы. Ребятишкам такие рожи забавные делают. Ребята тоже привыкли, идут к ним на руки. Но Пелагея все время помнит, что она не в гостях и что муж-то в плену.

Поэтому Пелагея сдержанна и не очень отзывается на любезности окружающих, хотя временами так ее рассмешат, так позабавят, что и она в душе улыбнется и извинит себя тем, что матросы-то ведь что у нас, что у них — подневольные. Что им велят, то и делают. И какие есть забавные люди на свете!

Еще вчера, когда взяли в плен, Пьер пришел из камбуза, принес кашу для ребятишек. Сразу человек десять матросов уселись и смотрели с удовольствием, как ребята уплетают за обе щеки.

На этот раз военный совет собрался на французском фрегате. Усталые, но возбужденные и недовольные офицеры явились с намерением решительно заявить свое мнение. По тому, как поднимались по трапу, как поглядывали любезно, но остро, встречаясь друг с другом, можно было догадаться, что сегодня быть буре. Англичане недовольны французами, а те — англичанами, капитаны кораблей недовольны друг другом, офицеры — матросами, а матросы — офицерами и опять-таки адмиралом.

Никольсен, капитан английского фрегата «Пик», прошел твердым шагом. Он намерен потребовать, чтобы принят был его план, хочет объяснить всю ничтожность распоряжений французского командования. Адмирал не способен руководить. Бой показал это! Да, Никольсен постарался, чтобы это было видно всем. Он обратился за приказанием. И адмирал в нужный момент растерялся. Настало время объявить об этом и взять все в свои руки.

Но атаку неожиданно начал сам старый Де-Пуант. Никто не ожидал, что этот любезный старичок так строг и властен. Оказывается, он знал, что делал.

— Почему вы, — сказал он Никольсену, — располагая абсолютным превосходством в артиллерии и стерев Шахову батарею с лица земли, остановились?

Эскадрой командует Де-Пуант. На английской эскадре теперь старший Никольсен. Вопрос, обращенный к нему, — это вопрос ко всем англичанам.

— Уничтожив батарею, надо было высадить десант и немедленно занимать мыс. Почему этого не было? А фрегату следовало идти на сближение с «Авророй». Вы видели, что мы в жарком бою уничтожили кладбищенскую батарею. Надо было сжимать тиски. Фрегаты «Пик» и «Президент» великолепно вооружены и могли вступить с «Авророй» в поединок и решить дело.

Но этого-то и не хотел Никольсен. Вступить в поединок с «Авророй»! Она в своем порту! А можно ли рисковать фрегатом в тысячах миль от порта, где можно исправить повреждения? А время осеннее. Вот-вот начнутся штормы. К тому же эскадра Путятина где-то за спиной.

— Вы заслужили наше преклонение перед доблестью славного «Пика», — продолжал адмирал. — Но не забывайте, что против всех орудий вашего фрегата была пятипушечная батарея, а вы, уничтожив ее, успокоились и остановились, не воспользовавшись плодом своей победы!

Так твердо и категорически говорил Де-Пуант — новый командующий эскадрой, сменивший Прайса, который вчера утром, при начале им же самим назначенного штурма, застрелился у себя на «Президенте».

— С таким же успехом два фрегата под командованием вашего превосходительства, уничтожив кладбищенскую батарею, могли вступить в единоборство с «Авророй», — очень резко ответил Никольсен. Он был крайне раздражен и не желал этого скрывать. — Полагаю, что мы должны были действовать вместе, не могу принять мнения вашего превосходительства и вижу главную причину неуспеха в нераспорядительности высшего командования! Был упущен момент, когда победа была близка, из-за этого понесены потери, суда повреждены.

Де-Пуант, блестя черными глазами, спокойно слушает. Теперь командует он, его, а не гордого Прайса, который, как видно, все это предвидел и поэтому пустил себе пулю в грудь, обвинят во всем, что бы ни произошло, хотя тысячу раз виноват мертвый Прайс, гроб которого завтра со всеми почестями будут опускать в могилу в одной из дальних бухт. Не хоронить бы его с почетом, не допускать до самоубийства, а судить и расстрелять надо при всех экипажах, на палубе! Из-за этого гордеца и труса приходится все расхлебывать… Почему застрелился Прайс — из англичан никто толком не знает. Скрывают подробности.

Де-Пуант внимательно слушает возражения Никольсена. Но он еще будет властно командовать. Поэтому он терпеливо выжидает, когда в лицо друг другу будут брошены все обвинения, когда, доходя до грубостей, офицеры и капитаны выскажут все упреки друг другу и адмиралу.

Дело дошло до криков, до хвастовства, до упоминания о том, что никому не дозволено оскорблять…

Особенно усердствовали капитаны французских малых кораблей «Эвридика» и «Облигадо».

Вчера утром, когда сражение еще только началось и одна русская бомба попала в пароход, а другая разорвалась на корме адмиральского фрегата, Прайс своим тяжелым торжественным шагом отправился к себе в каюту. Он еще в юности отличался необыкновенной смелостью и достоинством, этот тяжелый, но подвижный человек, с сильными, крепкими руками и с сильным характером. Он видел, что его считают трусом.

Гордый Прайс больше не желал жить. Он понимал, что русские будут отважно защищать Камчатку. Он не верил в победу. Он видел очень многие ошибки, которые припишутся и уже приписываются ему.

Прайс спокойно вынул пистолет и выстрелил…

Никольсен был возмущен до глубины души.

— Это удар по духу, по дисциплине! Еще одна, последняя подлость Прайса! Нож в спину! Так оскорбить нас всех…

Тело Прайса на «Президенте» ожидает погребения. Фрегат с мертвым адмиралом подходил сегодня к берегу и сражался.

Де-Пуант знает больше, чем кто-либо, о смерти Прайса. Его тоже немедленно вызвали на «Президент». Умирая, Прайс сказал ему, что берет всю вину за все ошибки на себя, что надо избежать кровопролития и эскадрам уйти отсюда в Сан-Франциско.

Но вчера же Де-Пуант торжественно объявил капитанам, что диспозиция, принятая Прайсом, будет исполнена на другой день в точности. Ничто не изменяется! Отступления быть не может. «Чтобы отступать, надо и мне стреляться! Самоубийство Прайса, очень милого и деликатного человека, к сожалению, никого не спасает!»

Иное дело — сегодня! Бой был, жертвы есть, враг лишь частично разгромлен. Трусость англичан очевидна. Теперь можно уходить отсюда и прекратить бессмысленный и безнадежный штурм. Де-Пуант совершенно откровенно и твердо объяснил все ужасные ошибки. Пользуясь положением, он мог сделать это без всяких обиняков.

Он еще раз сказал Никольсену, что был поражен его бездеятельностью.

— А я был поражен полной бездеятельностью командования, — ответил Никольсен. — Я жаждал приказания, когда мои матросы, разгромившие батарею, рвались в бой.

Лицо Де-Пуанта выразило любезное удивление.

— Когда сражаются равные и достойные союзники, один флаг не приказывает другому, — с видом мягкости ответил Де-Пуант. — Это дело чести, господа!

«Или уловка, на которую идут, чтобы подвести союзников, или хуже — трусость, — думал Де-Пуант. — Но как объяснить это? Англичанин делает вид, что не понимает таких простых вещей».

Никольсен поднялся и сказал пылкую речь о том, что Петропавловск должен быть взят во что бы то ни стало. Его горячо поддержали капитаны французских судов «Эвридика» и «Облигадо». Против французского адмирала составлялась сильная оппозиция с участием французских капитанов. Они требовали немедленного десанта и вызывались со своими экипажами идти на штурм города. Поддерживая Никольсена, они в то же время желали подать пример англичанам, как надо воевать.

Атмосфера накалялась.

«Благодаря англичанам кампания проиграна», — так мог бы сказать Де-Пуант, если бы тут были одни французы. Но англичане и так все поняли. Они не так хорошо острят, как французы, язык у них подвешен хуже, но отлично понимают остроты и намеки.

Английский адмирал, конечно, кругом виноват, хотя его можно понять. Главная его вина в том, что он упустил время. Он сделал это не из трусости, конечно. Теперь англичане готовы оправдывать Прайса: он ждал подхода судов, желая увеличить свою эскадру и усилить количество ее артиллерийских орудий. Поэтому стояли на Нукагиве и на Гавайских островах. Прайс слыхал много версий, как Камчатка укреплена.

Так Прайс ждал подкреплений. Получив их, он пошел на Камчатку, не будучи уверен, что этот порт может быть укреплен так основательно. Хилль, посланный сюда пять лет назад, представил доклад о том, что здесь пусто.

Но сейчас и английские офицеры и французские, виня друг друга, одинаково желали битв и победы. Никольсен утверждал, что можно зажечь город зажигательными бомбами из гаубиц, бить через горы, а потом высадить десант.

Де-Пуант твердо стоял на своем: поход неудачен, и нечего губить людей. Все свалено на англичан, так как вина их. Он твердо объявил, что решает идти с эскадрой в Сан-Франциско, сразу как будут исправлены повреждения.

Снова вспыхнули споры, но адмирал был непреклонен. Одни не думали ни о чем, кроме чувства чести — надо смыть пятно! У других предстоящая битва связана с надеждой на получение наград.

И Де-Пуант, и возражавшие ему капитаны кораблей энергично ссылались на матросов, чье мнение, как оказывается, совершенно совпадало с их мнением. Если послушать их, то матросы обеих эскадр желали драться. И англичане заявляли, что позор надо смыть. Теперь французские офицеры были возмущены своим адмиралом еще сильнее англичан.

Никольсен был в бешенстве. «Это пятно! Это позор, небывалое событие в английском флоте! О нем разнесут повсюду. Французам безразлично, они привыкли получать пощечины, у них революции, сумятицы. Но в Англии этого не прощают. С нашим адмиралтейством шутки плохи. У нас не французские понятия. Флот — это лучшее, что есть у каждого англичанина, его святыня».

Никольсен озаботился: неужели будут упущены выгоды положения, в котором он очутился после смерти Прайса? Он действительно пустился на хитрость, выжидал, что будут делать французы после взятия кладбищенской. Он полагал, что они должны идти вперед и оттянуть на себя лучшую часть русских сил, и тогда — вперед, англичане! А они не захотели таскать каштаны из огня для союзников и показали врагу спину… Никольсен теперь понимает, что надо союзников приободрить. В самом деле нужен десант на Шахову батарею, чтобы овладеть горой, а судам идти на сближение с «Авророй». Черт возьми, это риск, а Де-Пуант не взял на себя ответственности, прекрасно понимая, что русские не сдадутся, что придется драться. Рисковать кораблями опасно, а чинить их негде. Вот он и болтает о том, что там, где сражаются два флага, один не приказывает другому. Теперь Никольсен в ужасно неудобном положении. Прайс мертв, но ему и мертвому не простят, не простят и Никольсену, а Де-Пуант постарается все изобразить в желательном ему свете. И теперь надо идти в Сан-Франциско и нести ответственность за чужие грехи.

«Нет, еще мы не ушли, — сказал себе Никольсен. — Еще посмотрим!» Он решил поднять всех капитанов английских и главным образом французских судов, которые сегодня так недовольны своим адмиралом. «Так просто не отступают, есть средства и силы у эскадр, и наш боевой порыв не развеялся». Все существо честолюбивого капитана поднялось против решения адмирала.

Никольсен полагал, что надо найти «языков», заставить пленных говорить, нечего с ними церемониться. А французы посадили их на свой фрегат и за ними ухаживают.

…Вечером на фрегате у Никольсена побывали все капитаны. Все выражали полное сочувствие тому, что Никольсен говорил на совете. Казалось, и англичане, и французы никогда не были так единодушны и объединены. Все полагали, что отступать нельзя. Никольсен почувствовал, что он тут должен сделать как бы маленькую революцию, довести дело со всеми офицерами эскадры до победного конца. Капитаны и офицеры опытны, храбры, не раз отлично показали себя в колониях, в Индии, в Индокитае, на южных островах, на Мадагаскаре, в Вест-Индии. Старик должен уступить — решил Никольсен.

На завтра назначены похороны Прайса. Одновременно на судах начнутся ремонтные работы. Никольсен решил, что после похорон Прайса он потребует военного совета. Французские капитаны обещают поддержать.

Весь вечер он обсуждал со своими офицерами план атаки Петропавловска. Новый план штурма составлялся пока втайне от командующего. Это был настоящий заговор, молодые силы не мирились с пассивной политикой старых адмиралов, которых правительства отправляют на Тихий океан, видимо, как в ссылку. Но капитан Никольсен и его товарищи далеко не чувствовали себя в ссылке. Он знал, сколь важна торговля в этих морях.

Де-Пуант хитер, осторожен, коварен, он задумал дьявольский план и хочет улизнуть, свалить все на англичан. Подчинить себе эту старую лису не так легко. Но можно! Нужно только действовать, но не устаревшими способами, а современными.

Утром Никольсен поднялся на палубу, как всегда, чисто выбритый, свежий. Он поехал на «Президент». Там взвод морской пехоты в белых гетрах выстроен на палубе. Тут же трубачи. Торжественная тишина. Приспущены флаги. Все тихи и скорбны. Откуда-то снизу доносятся траурные звуки фисгармонии.

…Шлюпка с гробом адмирала и баркасы с гробами убитых в бою матросов и солдат морской пехоты пошли к Тарьинской губе. Еще рано утром Никольсен послал туда шлюпку с вооруженным десантом. Ведь позавчера из Тарьи пришла шлюпка и плот с русскими. Чего доброго, несмотря на уверения пленных, там может оказаться засада. Десантом командует опытный моряк, служивший в Гонконге на судах китайской эскадры, немолодой лейтенант Вуд. Он должен высадиться в Тарье, осмотреть окрестности, поставить караулы, прежде чем прибудет гроб, эскорт, пастор и начнутся похороны.

Глава седьмая

В ТАРЬИНСКОЙ ГУБЕ

Тарья — тихое место. В воде тут множество крабов, каких-то морских чудищ, разная живность. На берегу бухты — леса из кривой каменной березы. Тут обычно заготовляют дрова для торговых и китобойных судов. Завойко не позволяет рубить лес вблизи города и гонит всех в Тарью. Тут же нашли хорошую глину и устроили небольшой кирпичный завод, где готовят кирпич для печей.

Бухта закрыта от ветров горами. Поверхность ее была зеркальной, когда на рассвете вошел баркас с двадцатью английскими матросами.

Лейтенант Вуд вдруг заметил, что из маленькой избушки, неподалеку от берега, выбежали два человека. Матросы немедленно высадились и пустились за ними. Вскоре беглецы были пойманы.

Через два часа, когда подошли баркасы с гробами, пленных подвели к капитану Никольсену.

— Это русские? — спросил он.

— Никак нет, сэр, это два американца! Но они жители Петропавловска!

— Ах, вот как! — удивился Никольсен. Известие было приятным. Еще вчера и позавчера Никольсен требовал от Де-Пуанта, чтобы у русских пленных были получены сведения о том, как удобнее подойти к Петропавловску, где высаживать десант, где скрываются резервы и где у них батареи. Никольсен требовал добиться, чтобы у пленных развязались языки. Де-Пуант категорически не соглашался. Переводчик к тому же уверял, что эти пленные так давно из города, что даже не знали, что началась война, и поэтому совершенно не представляют того, что в Петропавловске.

Американцы присутствовали на церемонии, когда опускали гроб и гремели залпы.

Похороны окончились. Никольсен вошел в избушку, где еще недавно жили рабочие кирпичного завода, взятые позавчера в плен. Привели американцев.

— Почему вы очутились здесь? — строго спросил их капитан.

— Мы заготовляли дрова для судна.

— Какое судно?

— «Нобль».

— Откуда пришло? Зачем пришло судно? Какой груз? — посыпались вопросы.

Американцы видели, что капитан строг. Тарья — место глухое, и капитан предупредил, что за малейшую ложь здесь же вздернет на виселицу. Да, тут, в Тарье, будешь раскачиваться!

— Давно ли вы в Петропавловске?

— Мы жили там с прошлого года.

— Очень хорошо! Будете нам нужны.

— Чем сможем служить — постараемся! — ответил пожилой рослый и худой американец.

Никольсен взглянул подобрей.

— Что у русских в городе? Вот карта. Покажите дороги, ведущие с берега в город.

К избушке подошла группа офицеров во главе с адмиралом Де-Пуантом. Они задержались у могилы Прайса, в то время как для Никольсена похороны закончились и он раздобывал тут важные сведения.

— Ваше превосходительство! Мои люди задержали двух американских матросов, которые в прошлом году бежали со своего судна и жили в Петропавловске. Вот они. Согласны помочь, утверждают, ваше превосходительство, что есть еще обходная дорога, по которой мы можем ворваться прямо в город.

— Прекрасно! — ласково улыбаясь, сказал Де-Пуант. Ему приходилось делать хорошую мину при плохой игре. Сегодня и он провел бессонную ночь, чувствуя, как опасно идти наперекор общему мнению.

Де-Пуант посмотрел на часы. По-здешнему — семь утра.

— Так ты говоришь, что есть дорога? — спросил французский адмирал.

— О нет, нет, тут не такое место. Это не Китай и не Индия, — ответил молодой американец. — Тут никаких дорог никуда нет. Есть какая-то ферма, кажется у губернатора, так и туда ездят на лодках.

— Есть дорога к озеру от берега и оттуда в город, совсем недалеко, на полмили, — утверждал пожилой американец.

— А правда, что меха еще не вывезены из Петропавловска? — спросил капитан «Эвридики».

— Да, все здесь, — ответил пожилой.

— И много?

— Огромное богатство, ваше превосходительство, полные амбары черных соболей.

— Так ты говоришь, что есть ферма у губернатора? Что же там?

— Коровы…

Американец сказал Никольсену:

— Я могу провести вас обходной дорогой в город через озеро. Но просил бы о вознаграждении.

— Деньги?

— Да.

Когда над гробом Прайса был насыпан могильный холм, адмирал отошел к берегу и закурил сигару, любуясь тремя вулканами на другой стороне губы. Отсюда они видны очень хорошо. Природа прекрасна… Прайс похоронен, бой окончился, два русских батальона разгромлены, и эскадра спокойно может уплыть, пока нет штормов.

Де-Пуант ласково обратился к Гикелю, своему молодому любимцу, старшему лейтенанту с «Облигадо», который на похоронах заменял своего якобы больного капитана, оставшегося на борту корабля:

— Почему вы так угрюмы сегодня, мой друг?

— На это есть глубокая и горькая причина, мой адмирал, — ответил Гикель. — Матросы рвутся в бой. Если мы уйдем отсюда, не уничтожив эту подлую ловушку, расставленную русскими, мне стыдно будет явиться на родину. Матросы воинственны, это настоящие французы.

Гикель вчера совещался с товарищами, и они решили, что он должен отправляться вместо капитана на похороны Прайса и, пользуясь расположением адмирала, сказать ему все прямо.

— Я не один такого мнения. Теперь, когда американцы показывают, что есть дорога, я полагаю, что падение Петропавловска зависит только от нас.

Адмирал неприятно поражен. Он заметил: все окружающие слушали Гикеля с явным сочувствием, их лица прояснились.

В избушке Никольсен, не стесняясь присутствия адмирала, на ходу продолжал допрос в нужном ему духе.

— Какая дорога, вы говорите, дает возможность нам обойти врага и ворваться в город там, где он нас не ждет? Чертите, — велел Никольсен.

Американец стал объяснять.

— Есть тут укрепления? — спросил Никольсен, показывая на карту.

— Нет, кроме четырех пушек на берегу под горой.

— Их можно сбить?

— Да, стрельбой в упор по прислуге.

— Откуда ты это все знаешь? Ты служил в каком-нибудь флоте?

— Нет… — уклончиво ответил пожилой американец и ухмыльнулся. — Только слыхал, как служили другие.

«Видимо, дезертир, заработать хочет», — подумал адмирал, чувствуя тут себя чуть ли не посторонним. Говорилось все для Де-Пуанта. Никольсен давал ему бой. Стыдно сейчас старому адмиралу. Он чувствовал, что все эти офицеры рвутся в бой и видят в нем помеху. Но Де-Пуант умел владеть собой. Он сам стал расспрашивать американца. Потом он приказал:

— Отправьте их ко мне на фрегат.

Де-Пуант поблагодарил Никольсена. Все оживились. Кажется, успех…

Прибыв на фрегат, Де-Пуант потребовал к себе капитанов на военный совет.

Он объявил, что обстоятельства переменились и, как только на судах все будет исправлено, начнется новый штурм Петропавловска.

«Но ничего хорошего быть не может, — думал адмирал. Его задели за живое, и он решился. Он тоже солдат и готов умереть. — Жалкие мальчишки, не хочется им носить головы на плечах. Но теперь я буду строг с ними, больше никаких церемоний».

Никольсен очень рад. Он только этого и желал.

Он предложил свой план.

Утром Де-Пуант приказал привести к себе русскую женщину.

— Я отпускаю тебя с детьми на берег, — заявил он.

— Батюшка милостивый! — кинулась Пелагея адмиралу в ноги.

Де-Пуант смотрел, как она кланяется, велел поднять ее, еще раз сказал, что отпускает вместе с детьми. Но она не уходила.

Переводчик снова объяснил ей все. Она тупо смотрела на адмирала. А адмирал как-то выжидающе смотрел на нее.

— Ну что же тебе еще? — спросил он.

— А мужа-то? — сказала Пелагея.

— А муж, как пленный, останется у нас.

— Аи, да что же это! — закричала женщина. — Да я одна не пойду, отца у детей отнимаете.

Она заголосила, слезы лились из ее глаз.

— Ну что тебе твой муж?.. Ну, успокойся, кончится война, и он вернется, — улыбаясь говорил адмирал.

Но Пелагея не хотела слушать. Де-Пуант приказал привести Усова.

— Я еще вчера решил освободить твою семью, — сказал адмирал, когда ввели матроса. — И вот она свободна.

— Премного благодарен, ваше превосходительство.

Усов взглянул в глаза Пелагеи. Старый француз встал между мужем и женой.

— Ну вот она говорит, что не хочет идти на берег одна, — подмигнул старому квартирмейстеру адмирал. — Что ты скажешь?

— Что же я скажу, ваше сиятельство… Милости прошу, отпустите ее.

— Я слыхал, ты вчера рассказывал команде, что участвовал в спасении французского китобойного судна?

— Так точно.

— Благодарю тебя! Французы всегда помнят благородные поступки… Ну вот твоя жена рыдает и не хочет идти на берег и говорит, что кинется в воду, если я тебя не отпущу. Разве она так любит тебя? Ведь ты старик, такой же, как я, а она молодая.

— Не могу знать, ваше сиятельство.

— Сколько тебе лет?

— Третьего года рождения, ваше сиятельство.

— Пятьдесят один год, ваше превосходительство, — перевел поляк.

— Ну, еще опасный враг, — сказал адмирал переводчику.

— Твое счастье, что твоя жена так любит тебя! — обратился он к Усову. — Я уступаю просьбе любящей жены и молодой матери, которая желает сохранить отца своих детей, — строго и серьезно сказал адмирал, показывая, что шутки окончены. — Я отпускаю тебя. Но за это ты должен будешь исполнить мое поручение.

Он встал, перешел к столу и достал конверт.

— Подойди сюда, передай вот это письмо твоему адмиралу Василию Завойко. Передай ему лично в руки.

— Рад стараться, ваше сиятельство!

Адмирал улыбнулся:

— И передай всем твоим товарищам на берегу, что когда мы возьмем Петропавловск, то сразу отпустим всех пленных к их семьям, как и тебя.

— А Киселев тоже семейный, и у него ребятишки есть, — заговорила Пелагея и стала просить адмирала за Киселева.

— И ты знаешь его? — спросил адмирал у ее мужа.

— Как же, даже очень хорошо знает, — ответила Пелагея.

— Это не тот молодой и красивый парень со шрамом на скуле? — спросил Де-Пуант.

— Да, вот именно, — подтвердила Пелагея.

— Что же ты за него беспокоишься? Тебе мало, что я отпускаю мужа, так ты хочешь, чтобы я отпустил тебе и друга?

Адмирал, ласково улыбнувшись, кивнул, и пленных вывели. Через полчаса французская шлюпка под белым флагом доставила Усова с его женой и детьми и Киселева на берег.

Никольсен был возмущен. Русские были на эскадре, все видели, вокруг них все время толпились болтливые матросы фрегата. Они расскажут про смерть адмирала, про похороны, про неисправности на судах, причиненные бомбардировкой. Все это следовало скрыть. И держать их надо было не в жилой палубе, а в карцере, отделить совершенно от людей на судне.

Но Никольсен ничего не сказал адмиралу. Он лишь заметил кратко, что могут быть доставлены на берег сведения об эскадре.

Де-Пуант держался иного мнения. Он желал утишить ярость защитников города. Пусть знают, что пришел благородный противник, который бесстрашен в бою, но щадит тех, кто сдается. Это им сбавит пыла и затруднит русских офицеров, которые всегда, как говорят, рассказывают своим солдатам басни о врагах, изображая их страшилищами. «Отправка женщины с детьми на берег послужит на пользу и в случае победы, и в случае неудачи», — предполагал Де-Пуант.

«Очередная глупость и ошибка, — думал Никольсен, — и исправлять все это придется опять англичанам».

Он поехал с двумя офицерами к себе. Три англичанина с большими лицами, как три лошади в мундирах, сидели на корме. Матросы гребли.

А Де-Пуант курил сигару и прогуливался по юту. Его офицеры довольны, что их адмирал переменил решение.

Глава восьмая

ВТОРОЙ ШТУРМ

Битва началась так, как и желали того молодые офицеры союзного флота, требуя решительных действий. Утро — необычайно чистое, и вообще такие дни, как в это лето, — редкость на Камчатке. Горы и заснеженные вершины вулканов видны отчетливо. Близка осень.

Матрос Джон Слэйв, с утра умывшись, привел себя в порядок, помолился, вычистил мундир, ружье вычищено еще вчера. Патроны, кинжал с собой. Ремень затянут плотно. Джон — лихой моряк, смел в штыковом бою, стрелок отличный, грамотен, работал когда-то на заводе у машины. Пастор сегодня сказал матросам хорошие слова. Дело предстоит очень серьезное. Джон готов стрелять и колоть. Грабить он не собирается. Это не по его части. Но интересно посмотреть, что в городе! Паркер окликнул его:

— Приказано взять с собой кандалы. Положи их в ранец.

— Слушаюсь!

— Когда крикнут «кандалы», немедленно явишься ко мне.

— Слушаюсь!

На фрегате «Президент» лейтенант в черном мундире с саблей наголо командует огнем. Матросы, назначенные в десант, тихо ждут. Разрешено сидеть, но некоторые не могут от волнения, хотя скрывают это. Рядом с «Президентом» на шпринге фрегат «Форте». Оба фрегата бьют в упор по русской батарее на седловине горной цепи. Уже сметены все деревья вокруг батареи, перепахана земля. Принят был тот же способ, что в первом бою при уничтожении Шаховой. Теперь батарея на седловине уничтожается двумя фрегатами сразу.

Неравная схватка, какая-то беспощадная молотьба по берегу. Там все летит вверх. Люди падают один за другим. Но еще держатся, упорные! Английские артиллеристы, рослые или низкие, но плотные, с бакенбардами, с усами, действуют сегодня с большим воодушевлением. Они работают, как на заводе у печей. А между тем уже подняли и начинают строить десант. Там много рослых, видных матросов.

Командует лейтенант Паркер. Вот уже с примкнутыми штыками солдаты морской пехоты и матросы ждут сигнала к посадке в шлюпки…

«В прошлом бою мы чуть не потерпели поражение, — думает Паркер, — но это была лишь генеральная репетиция». У Паркера была знакомая артистка в Плимуте, и он слыхал, что если генеральная репетиция неудачна, то спектакль будет иметь успех. Возможно! Люди, испытавшие неудачу, так насторожены, так полны сознания опасности, что в решительный миг силы их удваиваются.

Это ощущение сознания опасности было написано на лицах и офицеров и матросов. Матросы сильные, умелые в бою, прекрасно обращаются с новейшим оружием, знают цену себе; в штыковом бою, видимо, будут смелы, освоили все приемы. Достоинство и гордость не позволяют им бежать. Выкормлены хорошо. Бекон и порридж — утром, на обед — тоже мясо и уксус. И их очень мало в лазаретах. Почти все глубоко религиозны, на корабле масса Библий разного формата. Немного, но есть у многих собственные книги по разным отраслям знаний, есть и развлекательные. Почти все хотят стать унтер-офицерами. Для этого надо служить честно, лучший случай выдвинуться — бой. Хотя те, кто служит давно, не рвутся в бой. Раздается команда. Сердце у Джона немного екнуло и забилось сильней. Право, не хотелось бы лечь в могилу в чужой земле. Впрочем, раз нанялся — отвечай кровью… Хочешь денег — расплата. Деньги и хорошая жизнь требуют своего. Чувствуешь себя не совсем ладно. Это до первого выстрела. Потом приходит остервенение.

— Теперь они узнают нас, — сжимая штуцер в руке, сказал Вилли, коротконогий парень, первый силач.

— Сбили батарею? — спросил Джон.

— Нет, еще держится.

Десант уже рассаживался в шлюпки за фрегатом. Но еще не выходили из-под прикрытия. Сотни весел стоят стоймя. Словно дикари на своих пирогах с копьями. За французским фрегатом такая же щетина из весел. Грозная армада сейчас двинется из-за пяти судов сразу. Кажется, русскую батарею уже добили. Но нет, слышна еще пальба оттуда.

«Нет, брат мой любимый, ты не постыдишься меня! — думал Александр Максутов в эту минуту страшного испытания. — Ты чувствовал себя виноватым, что я сюда поставлен. А надо гордиться. Нет большего счастья, как умереть за отечество!»

Максутов видел все вокруг до мельчайших подробностей, отдавал приказания, все помнил. Бруствер разбит, повсюду ничком и на спине валялись убитые. Он сам заменял наводчика. Александр отлично понимал, что, чем дольше продержится батарея, чем больше залпов примет она на себя, тем легче будет защитникам города… Вот уж действуют из десяти только два орудия. Пот заливает красное лицо Александра. Мундир его промок и почернел от пота.

Залп. Снова земля, осколки. Уж слишком силен этот удар. Видимо, пятьдесят или шестьдесят орудий пристрелялись, цель им ясна, она обнажена, лес и кустарник вокруг уничтожены.

Максутов подхватил зажженный фитиль из руки упавшего солдата. Орудие выстрелило, но Максутов почувствовал глухой удар, что-то тряхнуло и отбросило его. Боли не было, было какое-то ужасное потрясение. Он увидел, что рука его оторвана вместе с рукавом. Но не та, что держит фитиль.

Максутов очень крепок. Его тело привыкло к постоянному напряжению и к гимнастике, у него великолепное, сильное сердце. С оторванной рукой он кидается к орудию. Выстрел, и бомба рвется на фрегате «Форте». «Какое это счастье». Это уже не первая из пущенных сегодня самим Александром.

Но больше нет сил, приливает тошнота, темно в глазах… «Брат мой милый, я сделал все… Чем больше ядер я принял на себя, тем легче тебе и всем вам. Может быть, я спас тебя…» Темно…

— Упал! — закричал матрос с ведром на английском фрегате. Этот офицер держался так долго, что привлек внимание всех. Он сам наводил орудие, его бомбы прилетали сюда. Он возбуждал восхищение и ненависть на обоих фрегатах. Сейчас, когда он упал, все поняли, что разгром батареи завершен.

— Хур-ра! — дружно грянуло на английском фрегате, грянуло без всякого приказания офицеров, от сознания успеха.

И этот крик услыхали на всех русских батареях и в городе.

— Что такое? — спросил Завойко, стоявший неподалеку от фрегата «Аврора» вместе с полицмейстером Губаревым и юнкером Литке. Тут же офицеры стрелковых партий.

— Убит Максутов, — сказал, подбегая, лейтенант Федоровский.

— Дорого они ценят его, если так кричат. Торжествуют враги. Но я ценю его еще дороже! Так они еще не рады будут сегодня тому, что так рано с утра кричат свое «хура». Поднять тело лейтенанта Максутова и доставить сюда!

Лейтенант Федоровский с партией стрелков быстро побежал по кустарникам вверх на гору, чтобы занять позицию, принять убитого Максутова и его погибших солдат.

Когда Усов, его жена и матрос Киселев прибыли в Петропавловск, им чуть не до вечера пришлось отвечать на разные вопросы адмирала и офицеров, а потом матросов и солдат, своих знакомых, товарищей. Их рассказы разнеслись по городу.

Все судили и гадали, кто мог попасть в адмиральское судно и почему. А Усов уверял, что английский адмирал убит. Все оживились. От жены Усова узнали, что эскадра хотела уходить, но что французы решили оставаться и дать бой. Сначала уверяли ее, что уходят и что она увидит страны, где нет зимы, а потом сказали, что остаются. Эскадра в самом деле не ушла. На всех судах слышался стук.

— Починяются! — говорили в городе.

Всех занимало, будет ли новое нападение или все-таки суда уйдут. К вечеру стук стих, но эскадра не уходила. Опять стали ходить шлюпки с промерами. Кажется, Усова была права. Предстоял новый штурм, и все поняли, что он будет решающим. Завойко объявил всем защитникам города, что адмирал вражеской эскадры убит нашей бомбой, пущенной с батареи.

— Это постарались наши славные аврорцы, — говорил он на «Авроре», — а также с седловины метко бил лейтенант Максутов.

Александр Максутов подумал, что очень лестно, если бы его бомба убила адмирала. Но он помнил, что тогда его орудия не стреляли.

— Я от такой чести отказываюсь! — сказал он адмиралу.

— Больше того, скажу, что в самом деле у меня есть сведения, — говорил Завойко, — что тот адмирал не убит, а застрелился сам, видя всю безнадежность своего положения. Поэтому, господа, ясно, что сила на нашей стороне, и пусть они только высадятся на берег, и мы их тут же встретим как полагается.

До Маркешки Хабарова, который был теперь в стрелковой партии, дошли слухи, что девятнадцатого числа на английском фрегате бомбой был убит адмирал. На батарее аврорские офицеры говорили, что это какая-то случайность, что, возможно, у них своя бомба разорвалась или адмирал застрелился.

«Так это, наверно, я его убил», — подумал Маркешка.

— Как думаешь, не я ли его убил? — спрашивал он Бердышова.

— Нет, куда тебе, — отвечал Алексей. Он не завидовал никогда товарищу, но тут бы не хотел верить. «Зачем бы Маркешке лезть в такие герои! Хотя похоже. Может быть, Маркешка изловчился и ловко припечатал. Хорошо, что он молчит об этом».

И вот опять бой. Самый разгар его. Опять гром. Не конец ли, земля трясется.

Враг приготовил десант. Идут шлюпки. Сразу с пяти судов. Англичане направляются к Озерной батарее. Шлюпки врага подошли к берегу, их колонна лезет на седловину, где уничтожена батарея Максутова. Таковы были доклады, которые получил Завойко.

Там, где кончается Никольская гора, — крутые каменистые обрывы из сырой глины между камней. Обрывы подходят к берегу моря. Внизу только узкая отмель. Правей Никольская гора более пологими обрывами опускается в лесистую низину. У леса отмель пошире. Под обрывом высаживали десант французы, а у леса — на отмель — англичане.

Рослые английские матросы отважно ринулись из шлюпок к берегу прямо по воде. А от фрегатов еще отходили баркасы, полные народа. Страшное зрелище — щетина штыков и, как сильные щупальца, как лапы черепахи или клешни краба, — мощные ряды весел. Большая шлюпка идет совсем пустая, на ней лишь гребцы, два человека на корме, и адмиральский флаг полощется. Это адмирал союзной эскадры пошел брать город.

— Паря, как за товаром поехал — и место в лодке оставлено, — говорил Алексей. — Не грабить ли собрался?

Лейтенант Паркер, с саблей наголо, кричал своим бегущим вперед матросам, чтобы задержались. Высадка еще не совсем закончена. Он требовал построиться рядами, но его никто не слушал. Английские матросы и солдаты морской пехоты сегодня рассвирепели. Матросы свое дело знают. Иногда не надо слушать офицеров. Теперь за дело, надо добивать врага! Сегодня все рвались в бой!

Вот он, берег, его скалы, глина, камни, деревья, аромат земли и цветов… Черт возьми, кажется, неплохо. Но это все потом! Все это так долго было запертым, закрытым огнем вражеских батарей. Паркер командует — вперед! А вот и батарея из четырех орудий, скрытая под горой. Американец не обманул. Она уничтожена. Там пепелище. Теперь путь к городу свободен. Вперед! Сметать все с пути, сжигать город!

— Матросы, вперед!

Богатырь Джон, белокурый красавец, с ружьем наперевес ринулся вперед. Рядом Вилли и Том. За ними — целая россыпь красных мундиров.

А вот медленно, как на параде, идут четверо матросов. Худой и высокий Пити Херт, уверяющий всех, что он сын герцога, но не может это доказать из-за коварства родственников, парень действительно с аристократической внешностью. Его шея обвязана платком. Рядом, припадая на ноги, идет Булль. Коренастый, низкий, с толстым задом, обтянутым штанами, он идет гордо, кажется, рад, что идет с такими рослыми молодцами и с герцогом.

Но вот Том остановился, как бы вдруг в чем-то разочаровавшись, отвел руку с ружьем, вдруг ослабевшую, открыл врагу грудь, ружье вдруг выпало, упала рука, и сам Том повалился навзничь. Рядом с ним кудрявый Хеллоумэн опустился на колени. Пуля попала ему в голову.

«Откуда бьют?»

— Не бойтесь этих ос! Вперед! — на этот раз грозно скомандовал Паркер.

Матросы и так смело и твердо шли вперед. Это было лишь минутное замешательство, когда от пуль пали два товарища. Враг бил метко, и черт знает откуда он бил, кругом лес и скалы. Но замешательство прекратилось.

А сзади подходили все новые и новые шлюпки, и в одной из них стоял французский адмирал с саблей наголо.

— Ну, французам мы покажем, ребята, как ходить в атаку, — закричал Вилли.

Сотни людей волнами шли вперед. Торжественно, красиво и страшно, именно так началось, как мечтали молодые офицеры.

— Теперь сюда, налево, за мной! — весело кричал пожилой рослый американец, одетый в английский мундир, показывая налево с видом человека, который затевает выгодное дело. Пули русских шлепались в деревья. Это происходило непрерывно. Казалось, пошел очень крупный дождь. Но где они, эти стрелки? Боятся, скрываются.

— Эй, вы, выходите!..

Пятьсот матросов и солдат на дороге и вокруг нее. Это та дорога, что показал американец, обходная. Ее защищала батарея, которая теперь уничтожена. Путь свободен. Но идут не только по ней — повсюду… Пятьсот матросов и солдат — невиданная на Камчатке сила.

Еще триста лезут, как черти, по скользкой глине и камням на седловину, туда, где разгромлена большая батарея, засыпают цветными мундирами все щели в скалах. Там слышны крики. Это французы. Вот они уже поднялись на разбитую батарею на седловине. Быстро перескакивают через трупы и разбитые орудия.

А вот и здесь, в лесу, англичане нашли разбитую батарею. Английские матросы тоже перескакивают через разбитые орудия и трупы.

Казалось, препятствий нет, путь к городу свободен. Кто может устоять против такой силы? Этот кулак подносится к самому носу. Но вот там, где, казалось, нет ничего и все разбито, вдруг вспыхнули огни, целая цепь. Грянул грохот орудий прямо в лицо, картечь хлестнула по рядам. Величественные парни, шедшие в первых рядах, изувечены и перебиты, дико вскрикивают. Надо бы прятаться за деревья, ложиться. Но другие идут вперед. Достоинство не позволяет. Новый залп картечью. Что это? Предательство?

Рослые ребята падали рядами, дисциплинированно, как по команде, отправлялись на тот свет.

Это заговорила шестая батарея, до сих пор тщательно скрываемая и неизвестная врагу. Завойко поставил ее поодаль от той, что под обрывом, и вообще подальше от берега, чтобы враг разбежался как следует, разохотился и уже схватился бы в мыслях за город, как за горячие пышки или вареники в сметане. На эту батарею назначен был командиром инженер Карл Гезехус.

— Огонь! — скомандовал он, раскуривая сигару.

Вот тут уж пришлось ложиться. И град пуль… Это стрелки: забайкальцы и камчадалы. Но они воюют по-своему. Они не нанимались за деньги, их мало, они люди семейные, мундиры врагу не собираются показывать.

А с фрегата ударили по новой батарее. Дым, земля поднялась столбом. Упали деревья. Батарея стала виднее. Но она цела. Англичане дружно закричали свое «хура» и стали подниматься и выходить из-за укрытий, из-за стволов, валег и кустов…

И пушки шестой батареи снова били, они били беспрерывно. Матросы-аврорцы у этих пушек.

— Назад! — закричал лейтенант Паркер. — Не брать батарею в лоб. Держите правее. На гору!

Паркер решил, что надо занимать гору: «Оттуда увидим город. На высоте будем господствовать». Матросы быстро побежали по лесу, некоторые подымали убитых и раненых и, пригибаясь, оттаскивали их к баркасу. А те, что ушли вправо, полезли, сгибаясь, по сопке; россыпь из сотен красных мундиров ринулась теперь на Никольскую, спины видны хорошо между кустов и на обрывах. Это было бегство от страшной засады и в то же время отважное наступление вперед. Шли решительные минуты. Все происходило очень быстро.

А сзади высаживались и подходили новые отряды, и все это поднималось на гору. Вот наконец русские! А хитрые стрелки! Есть в форме, обмундирование в порядке. Это солдаты.

— Ну померяемся!

Джон кинулся вперед. Удар штык в штык, лязг, и казак-забайкалец падает с проколотой грудью. Ничего особенного, кажется, в этих врагах. Опять стрельба, падают английские и русские солдаты…

«Вот мы и на вершине. Виден ковш, суда, город, все это у наших ног… Но русские еще идут навстречу. Теперь их много. О, на них тоже красные рубашки!»

— Сейчас дрогнут! Вперед! — командует Паркер, уверенный, что они не выдержат такого удара.

«Черт возьми, но они все бегут вперед, — кажется, хотят отбить взятую нами высоту… Но их будто меньше, чем нас».

— У-у! — дико зарычал Алешка Бердышов, тоже штык в штык ударяясь с английским матросом. Тут же вместе с солдатами и матросами лезут на сопку камчадалы. Залязгали штыки. Рукопашная началась.

Откуда-то сбоку стреляли. Солдаты английской морской пехоты стали падать один за другим. А русские лезли на седловину и иногда стреляли на ходу и бежали, бежали со штыками. И трупы русских везде, вся батарея завалена.

— Черт возьми, они ловки в штыковом бою!

По всему гребню горы англичане стали осторожно отходить.

— Ур-ра! — загремело по лесу. Сейчас как будто весь лес превратился в русские штыки. Их, кажется, очень много. Кто-то из них все еще стрелял откуда-то, может быть с деревьев. Теперь красные мундиры падали чаще, чем русские рубашки.

«Но, черт возьми, земля такая тяжелая. Это страшно, — мелькнуло в голове Паркера. — Видимо, я отвык ходить по горам. Уже забыто, какова земля, это не в порту и не на бульваре. Какая огромная и тяжелая, неуклюжая эта гора. Какие отвратительные скользящие мелкие камни в глине, какие цепкие кустарники, чащи леса. Черт возьми, я, кажется, падаю — нет сил…»

Мертвого Паркера подхватили и понесли на руках. Сшиб его старик Дурынин. Перезарядил ружье и подстрелил одного из несших офицера. Другой крикнул товарищам. Вернулись еще четверо, не побоялись, под градом пуль подняли лейтенанта и раненого матроса, обоих понесли бережно. Дурынин меткий стрелок. Он опять целился. Но один из англичан уже заметил его, приложился. Старик опустил простреленную голову в траву.

А снизу набежала новая волна русских. Матросы. Белокурые рослые красавцы, они шли плотным строем.

И вдруг по всему гребню горы англичане дружно побежали. Хлынули и французы. Массой, отстреливаясь, они кидались со скал. Иногда штыками и выстрелами сбивали наиболее удалых преследователей.

— Не зарывайтесь слишком! — кричали русские офицеры. — Дружно, ребята! В штыки их! В штыки!

Но офицеров никто не слушал, вся разномастная масса стрелков-добровольцев, камчадалов, матросов с «Авроры», забайкальских казаков движется неудержимой лавиной вперед. Еще один английский офицер пал с простреленной головой.

— Прыгай, ребята, — кричали англичане. Но не так легко прыгать: есть пологие места, а есть и скалы, обрывы.

А сзади кричат «ура» и стреляют и колют штыками. Гибнут один за другим солдаты морской пехоты.

— Ур-ра!.. — несется внизу, там где лес. Там хлещет батарея Гезехуса. Слева тоже слышится «ура», там идет штыковой бой за разбитую батарею на седловине. Там еще сопротивляются французы.

Угрюмо стоят огромные фрегаты и молчат. Бить нельзя. Идет рукопашная. А в шлюпке стоит адмирал, размахивающий саблей. Он что-то приказывает. Вперед или назад? Никто ничего не знает, но отсюда надо убираться, ребята!

Сверху все еще прыгали английские матросы и солдаты. Невероятно, сколько их, оказывается, было там. Некоторые тут же гибли от пуль.

— Стой, ребята! Убит Джо, — кричит маленький англичанин. Что-то кричит офицер без фуражки с лысиной и пышными бакенбардами.

Несколько английских матросов под пулями быстро кидаются на обрыв, стаскивают со скалы тело убитого товарища. Оказывается, он жив. Один из англичан взваливает его себе на спину. Тот стонет.

— Ты еще жив, дружище. Ничего, крепись, сейчас будем дома. Крепись!

И под пулями живой с умирающим спешит к шлюпке. А за ними с тремя ружьями их товарищ.

Не желая оставить тела товарищей, они прыгают, держа мертвых и раненых у себя на спине. Этих сверху не бьют. Но тех, которые россыпью кидаются к лодкам, бьют на выбор.

«Они товарищи хорошие!» — думает Алексей Бердышов. Казаки на всех скалах и стреляют без промаха.

Выбежал Маркешка.

— Стреляй! — кричал он, показывая на шлюпки, переполненные англичанами. В некоторых шлюпках и англичане и французы, все перепуталось.

Маркешка так кричал, словно это была дичь и сейчас она разлетится, надо успевать. Слева грянуло «ура». Погнали французов с погибшей батареи Максутова. Вот и они появились из лесу, бьются штыками на скалах, поскакали со скал. Один хромает, бежит. Вдруг Маркешка увидел, как без ружья несется за французами озверевший Алешка Бердышов. Как, откуда он выскочил — неизвестно.

Два француза тоже без ружей прыгнули со скалы, и Алексей прыгнул прямо на них. Набежали матросы и добровольцы. Тут же камчадалы. От этих пощады не жди. Одного француза тут же прикололи. Другого Алешка давил, держал крепко, а колоть не давал.

— Живьем! — орал он, желая видеть, каков этот человек. Бердышов вообще хотел знать, что это за люди, познакомиться с ними. Он дрался с ними наверху, друг у друга повыбивали ружья. Алексей поднял француза, пошарил у него за поясом, отнял нож и табакерку.

Скалы и косогоры были усеяны редкими цепями русских стрелков. Стреляли по лодкам. Со шлюпок посыпался град пуль по спустившимся на отмель матросам «Авроры». Враг считал их самыми опасными.

Ванька Растяпов, коренастый и плотный матрос, тщательно целится со скалы. Но не стреляет.

— Давай знамя сшибем у них, — говорит он Маркешке.

— Это верно! А то все кричат: флаг, флаг, знамя ли… черт знает… А мы имя подсечем.

Растяпов выстрелил, и знаменосец, бежавший к шлюпке, упал. Сразу знамя подхватил другой, но того сшиб Маркешка.

В это время из леса появилась упряжка. Выехало единственное конное орудие.

— Э-э, так это наш усть-стрелкинский казак Размахнин! И с ним — Токмаков!

Казак с отмели навел пушку и ударил по баркасу. Там крики, люди валятся в море с обоих бортов.

— Бей их!

На всех шлюпках отстреливаться сразу перестали. Все шлюпки пошли хватать людей с разбитого баркаса. Гребцы подавали им весла. Видно было, как умело и быстро плывут матросы, не успевшие сесть в шлюпки. Повсюду плыли и барахтались люди. Про знамя забыли. Кто-то из аврорских поднял его.

Попадав в воду, англичане бросали ружья. На отмели валялись мешки, шинели, кивера, фуражки. Маркешка нашел кандалы. Бердышов — другие.

— Знакомо дело! — побренчал он кандалами.

«Дивно этих ружей теперь по тайге раскидано, — подумал Хабаров. — Надо посмотреть, какие системы. Говорят, они хорошие ружья делают. И ребята собой видные и не дураки, а затеяли такое дело. Жаль было стрелять! Но приходилось. Теперь, однако, до свиданья!»

Маркешка пошел по тайге посмотреть, нет ли где ружей. А там уже бродили камчадалы. Эти охотники выискивали себе, что получше. А кругом убитые — вот лежит Размахнин Сашка, вот братан Пешкова, из первого взвода. Проходивший офицер предупредил, что ружья будет собирать особая команда.

— Паря, а солнце-то как высоко, — удивился Маркешка, выйдя из тайги.

Оказалось, что битва продолжалась почти четыре часа. Но в пылу ее время шло быстро.

Пароход отводил фрегаты. Заметно было, что два фрегата сильно потрепаны. И пароход опять кренит.

Перед домом губернатора строились отряды.

— Взяты пленные, флаги, гаубица, ружья, сумка с документами, — громко говорил Завойко. — Убито десять офицеров врага. Так вот теперь мы знаем, когда надо кричать «ура» — сначала или под вечер. Так закричим «ура» громко и покажем врагу, как мы его победили.

Поднесли носилки. В них лежал мальчик. У него оторвана рука. Он помогал на батарее Максутова.

— Максутов из своих пяти пушек расстрелял два фрегата, — сказал Завойко офицерам. — Недаром они кричали «ура», когда он пал.

Адмирал подошел к Дмитрию Максутову.

— Ваш брат, Дмитрий Павлович, умер от ран…

Завойко обнял Дмитрия Максутова. Спадало нечеловеческое напряжение, которое он сдерживал так долго. Что-то дрогнуло в его железной душе. «Но еще враг тут, — сказал он себе, — у врага еще около двух тысяч людей, и я не смею рыдать».

Отовсюду несли убитых и раненых. Подошли американские купцы.

Привели пленных.

Раненый матрос Петр Минин, отстранив охрану, дал им закурить. Подошла Пелагея Усова. Во время боя она не уходила из города. Пелагея варила обед. Она тоже пришла посмотреть пленных вместе со всеми. Пронесли казака с перебитыми ногами.

Двухлетняя дочка Пелагеи протянула руку к сухому длинноносому французу в мундире и обрадовалась.

— Это ты что? — смутилась Пелагея.

А девчонка настойчиво просилась к французу. Пьер — матрос с французского адмиральского фрегата. Его взял в плен Алешка Бердышов. Он узнал и Пелагею, и ее девочку, потом оглянулся на толпу, в глазах его мелькнула радость. Он мельком, но остро и с интересом взглянул в лицо Пелагеи. И почувствовал, что ему легче, ужасов плена нет, не так уж страшно. А то ждал чего-то, сам не зная, — не то смерти, не то чего-то худшего — тупого, бесконечного, чем, по рассказам, опасна эта страна.

Люди заметили, что ребенок обрадовался. Все знали, что семья Усова была в плену.

— Ну пусть, пусть идет! — сказал Минин. — Не съест.

Но толпа молчала.

— Это она помнит, как ее там баловали. Француза по мундиру узнала, — подходя, заметил Усов.

— По мундиру ли, по морде ли запомнила! — удивлялись забайкальцы. — Приметливые же камчатские ребятишки.

— Паря, а французы какие красивые! Чем-то на камчадалов смахивают! — заметил Маркешка. — На японцев ли? Такие же сухощавые. Вроде меня. Только ростом повыше.

— Паря, говорят, девки у них красивенькие, облепиха! — подтвердил Бердышов.

Пелагея взглянула на пленного поласковей. Она помнила, как Пьер хлопотал, таскал ей кашу и возился с ребятишками, в то время как муж ее сидел в кандалах. И потом как провожали ее с детьми матросы с французского фрегата, когда она уезжала на шлюпке, Пьер только улыбался ей во всю рожу.

«Кавалер нашелся», — с презрением подумала она тогда.

Несмотря на строгую и даже жестокую дисциплину и на беспрекословное, казалось бы, подчинение матросов капитану и офицерам, на английских кораблях существовало сильное общественное мнение.

Офицер мог послать матроса на смерть, поставить под пули и ядра и приказать не прятаться, мог покарать его, выпороть или посадить в карцер, отдать под суд, заставить исполнять любую тяжелую работу. Но никто не смел нарушать традиций, сложившихся на корабле, или пытаться изменять привычки экипажа, хотя это и не оговорено никаким законом.

Матрос готов был отвечать своей жизнью, кровью и боками только за то, на что он нанялся, продал себя.

Но никто не смел посягать на обычаи экипажа: всегда должно подаваться то, к чему матрос привык. И если бы повар задумал изменить сложившиеся традиции, то так или иначе матросы нашли бы способы подействовать на него. Если бы лицо, ведающее хозяйством, задумало бы урезать у матросов что-то от их стола, то есть обворовать их более, чем обычно, или, имея возможность позаботиться, как всегда, пренебрегло бы своими обязанностями, вспыхнул бы бунт, и тут не помогла бы никакая порка, даже расстрел.

Несмотря на строгие законы, никто не мог запретить матросу грабить на берегу, после победы, когда город занят, но грабить умело, не позоря чести корабля. Про убийство мирных жителей никто не говорит, это дело зависит от общего настроения после боя, еще от вкуса и характера каждого в отдельности и как позволяет совесть и вынуждают обстоятельства. Ведь матрос и сам всегда может быть убит из-за угла, с этим приходится считаться. Битва ведь разжигает. Но излишние жестокости не делают чести. Насилия также, это унизительно, хотя если все сделано чисто, никто не донесет.

Существуют целые легенды о благородных подвигах офицеров и матросов именно этого корабля. Существуют рассказы попроще, но тоже очень занимательные, о посещениях кабаков, о встречах с публичными девками и о драках.

Но на «Президенте», например, по традиции экипаж не переносит офицеров, которые кричат. Крикунам оказывается молчаливое, но единодушное сопротивление. Приказания должны быть отданы вежливо. В противном случае они исполнялись, но с таким видом, как будто матросы — сыновья лордов, а офицер — парвеню. Крикун наконец понимал, что его ненавидят, а это всегда и везде опасно.

— Ну, черт возьми, это не война! — заявил Пити Херт, что означает «жалостливое сердце», возвратясь в кубрик.

Все тяжело дышали и еще не могли прийти в себя после разгрома. Своих убитых только что стащили в мертвушку, а раненых — в лазарет. Раненные легко тут же их сами перевязывали, доктору некогда. Что у него делается! Там пилят пилой кости, и человек терпит, позеленев от боли и ужаса.

— Туда надо было послать попов, а не матросов, — продолжает Сердобольный.

— Да, это я тоже заметил, что тут дело нечисто и было какое-то колдовство! — серьезно и с возмущением сказал Джон. — Не могло быть, чтобы русские нас разбили!

— Русские — христиане? Ты не знаешь? — спросил кто-то.

— Черт их побери! — отвечал раненный в ногу.

— Явно тут нечистая сила! — продолжал худой и долговязый.

— Вот это верно! — подхватил молоденький матрос. — Я не знаю как, но в самый нужный момент так получилось, что у меня исчезло ружье.

— Ты, парень, шутишь! — оборвал его матрос постарше. — Или ты из молодых, да ранний?

— А где твое ружье? Что же, ты сам его потерял?

— Я бросил свое в воду, и оно не достанется врагу. Я не мог плыть. А ты бежал с пустыми руками.

— Что спорить? Явное колдовство! Я сам видел ведьму и хотел ее подстрелить. В руках у нее был горшок в тряпке. Полагая, что это леди, я бил по ногам, кажется, прорешетил ей всю юбку, но ей хоть бы что!

— А мы стали отстреливаться, когда на нас бежали русские, — говорил согнувшийся белокурый матрос, перевязывавший ногу товарища, — и вдруг все переменилось. Оказывается, на нас бегут свои, в красных мундирах, и они стали нас же колоть. Это так поразило нас, что мы бросились бежать.

— Вот видите, — подхватил Сердобольный.

— Это глупости!

— Какие глупости, — вмешался в разговор старый матрос, — когда мне все время кто-то заворачивал дуло, когда я целился. Это бывает, есть такие места, говорят, на Мадагаскаре.

— Мне тоже не понравилось тут с самого начала, когда еще подходили. Кажется, сам черт раскинул шатры на этой Камчатке.

— Мне еще один американец все это предсказывал во Фриско и уверял, что лучше не ходить, хорошего ничего не получится. Но я ответил, что все-таки пойду, — говорил Сердобольный с таким видом, словно он был капитаном «Президента» и все решал.

— Что же ты, отдал бы приказание.

— Да, по рождению я должен быть в больших чинах, если бы не клевета, которой я до сих пор не могу опровергнуть!

— Еще наши тупые и безмозглые офицеры! Совсем не так надо было!

Джон очень сожалел о товарищах и о корабле. Так обидно и жалко свой экипаж и свой фрегат! На палубе лужи крови, она пробита в нескольких местах. У борта все обгорело, есть пробоины. А какой был красавец фрегат! Как, бывало, всех других превосходил он…

Джон — дельный, толковый, грамотный. Он работал на фабрике, пожелал видеть свет, уж слишком был сильный, красивый и способный ко всему, жаль было похоронить себя навеки в угольной пыли!

На флоте не оказалось того, что обещали на своих картинах вербовщики. Там матросу сулили путешествия, веселую жизнь с бокалом в руке и с девицей на коленях! О нет! Вместо девиц какие-то стервы, которые обгрызают тебя, как волчицы. Понемногу Джон свыкся, втянулся в службу. У него был престиж в матросском обществе. Но тяжела служба. Да еще вдобавок такой разгром, когда из истории известно, что английский флот не терпел поражений и не может быть разбит. Как все это случилось? Столько мертвых, переломанных костей, крови, порчи судов, погибших, потерянных хороших вещей! Знамя потеряли! Паркер убит. А почему Прайс застрелился? Явная чертовщина.

Общественное мнение определенно говорит, что воевать тут больше нечего, да и не из-за чего. Там нет ничего у них в городе. Какие там меха? Нечего воевать с ведьмами и нечистой силой. Пусть лезут в десант попы и офицеры. Пастор что-то объяснял после боя, но его слушать никто не хотел, и все проходили мимо. Поздно он спохватился! Это предатель, а не пастор! Да еще надо приниматься за работу, все исправлять, доков здесь нет, а русские могут совсем переломать все, если офицеры столь глупы! Некогда слушать басни!

Завойко приказал явиться к себе попу и дьякону и задал им «распеканцию».

— Я сам молился о ниспослании победы и благодарю бога, что он услышал молитвы, но запрещаю вам объяснять победу тем, что впереди стрелковых партий летели ангелы. И это я говорю вам потому, что этого не может быть, и еще потому, что враг потерял шестьсот человек, а мы триста, и не можем убрать убитых, которые повсюду, и их надо хоронить с почестями, как подобает героям, и, не глумясь над телами врагов, с честью похоронить их! Значит, у врага еще есть много войска и мы должны ждать третьего приступа. И солдат должен надеяться на себя и на свою силу и верить в бога, но не рассчитывать, что вылетит из-за сопки ангел и поразит того, кого он сам должен застрелить или заколоть штыком.

Собраны были все брошенные противником штуцера и патроны к ним. Наутро нашлись охотники, которые ныряли в воду и смотрели, где же утопленные ружья. Некоторые доставали штуцера, а один — офицерскую саблю, выброшенную в воду вместе с сумкой и мундиром.

С утра съезжались вдовы и дети убитых из деревень Коряки и Авача. Всюду слышались рыдания, вопли.

Маркешка стоял на часах у лагеря.

На вражеской эскадре спозаранку стук — починяются. У нас к вечеру под Никольской сопкой выросло два холма братских могил.

На четвертый день утром на эскадре подняли паруса, и один за другим корабли стали уходить в ворота.

— Не стрелять! — приказал Завойко. — Пусть спокойно уходят…

В городе молебен. Завойко снова держал речь. На другой день похоронили князя Максутова.

Заговорили про награды. Но про Маркешку никто не вспомнил. Он и сам стал думать, что не он попал в адмиральский фрегат. Маркешка был счастлив, как каждый, кто сегодня жив и рад исходу дела: «Да и кто я? Гуран и гуран! Все мы гураны!»

Спорят, кто отличился, кто убил, кто попал во фрегат. Да не все равно кто? Сейчас уж, право, все равно. Горы мертвых и своих и чужих… А врагу не удалось… Так думал Маркешка, глядя вслед уходившим кораблям.

Завойко хвалил аврорцев и говорил их капитану, лысому толстяку, которому в бою ничего не сделалось, что напишет государю и попросит всем наград.

Маркешка даже прослезился. Алексей тоже доволен. Аврорцы — ребята видные и бывалые, им стоит дать награды! Они помогли. На сопке уже было совсем плохо, как они набежали и вызволили из беды.

Забайкальцы восторгались. Но об их геройстве Завойко не упомянул ни в одном из рапортов. Он сделал это из своих соображений. Во-первых, потому, что они плыли по Амуру, который открыт Невельским, и прислал их Муравьев, которого он терпеть не может. И еще много разных соображений.

В порт вошло судно. Пришло известие, что война объявлена.

Завойко собрал народ, построил войска и зачитал высочайший императорский указ о том, что начинается война против англичан и французов. Опять служили молебен.

— Поздно же сюда вести доходят, — говорили солдаты.

— Уж мы отвоевались! А бумага только что пришла.

— Что было бы, братцы, если бы мы ждали этого указа, — говорил Завойко, — и не думали сами, что война началась. А мы начали готовиться уже давно!

— Вот был расчет Муравьева, — говорил жене Завойко, — победить врага эскадрой и войском на устье Амура, для чего он и собрал все корабли и тысячи людей. И он требовал туда «Аврору». Расчет был таков, что лучше нельзя. А Невельской тянул на юг и говорил, что все решится там. Путятин тоже все рассчитал, что он благословит Японию и займет всю Азию православным крестом. Они решали великие проблемы, а судьба сложилась так, что победил Завойко. Те враги, что громко кричали «ура», когда пал наш герой князь Максутов, теперь побиты! И как они дойдут и куда — неизвестно.

Юлия Егоровна в трауре. В трауре и другие женщины, жены чиновников и офицеров… От пленных узнали, что эскадра должна идти в Сан-Франциско… Завойко думал, что к весне надо опять все укреплять. Пока придется переписывать начисто рапорты в Петербург и губернатору.

Глава девятая

ВВОД «ПАЛЛАДЫ»

Кажется, что тут конец света и что дальше уже некуда плыть. Душой овладевает чувство, какое, вероятно, испытывал Одиссей, когда плавал по незнакомому морю и смутно предчувствовал встречи с необыкновенными существами[108].

А. Чехов

В лимане Амура при ясном небе разыгрался шторм. «Паллада» всей своей тяжестью, глухо, но с силой ударилась о песок. Никто не ожидал, и ветер, казалось, не так крепок. Затрещали переборки, захлопали дверцы кают, раздались свистки дудок, загремели крики в рупор, по трапам люди высыпали на палубу, как из муравейника. Новый удар. Угрожающе заскрипели мачты.

Гончаров с отцом Аввакумом[109] перебежали к другому борту, поглядывая вверх.

— Каково, Иван Александрович? — спрашивает барон Криднер.

— Страшновато! — спокойно отвечает Гончаров. При каждом новом ударе «Паллады» о дно он покачивает головой, не поймешь со стороны, не восхищается ли, как вестовой его Фадеев, когда глядит на порку товарища.

«В самом деле, — думает барон, — может быть, писателю любопытно посмотреть, как этак, знаете, фрегат начнет разваливаться, рухнут мачты. Картинно писать потом можно кораблекрушение. Воображаю!»

Вода вокруг не шумит, а ревет. Адмирал взъерошен. На Уньковском лица нет. «Боже мой, — как бы говорит он, — ну, ваше превосходительство, что тут делать?»

Опять удар о песок.

— Вот это поддало! — с восхищением говорит Фадеев, вестовой Гончарова. — Иди-ка в каюту, ваше благородие!

— Отстань, братец. Там еще опасней.

— Как могло случиться? — начинаются разговоры, пока нет новых ударов.

— Предполагали, что идет на прибыль. А оказалось, вода большая. И стала убывать.

Эти дни фрегат едва двигался на буксире гребных судов. Впереди шли шлюпки с промером, разыскивали глубины. Все время в ходу футштоки[110] и лотлини[111].

Накануне, тоже в ветер, пароход «Аргунь» сломался и ушел в Николаевск под парусами. Невельского еще прежде губернатор вызвал к себе, прислав вместо него поручика Воронина, как, говорят, очень знающего. Но и он твердит то же, что все здешние офицеры: «Для ввода «Паллады» нужен пароход!», то есть шхуна. На фрегате недовольны, что Муравьев ее угнал.

К вечеру фрегат оказался в безопасности, его вывели на глубину. Шторм стихал.

— Такой опасности, как сегодня, еще не бывало! — сказал Уньковский, обращаясь к Гончарову.

«Если бы эти четыреста человек занимались полезным делом все время, — думает Гончаров, глядя на уходивших вниз матросов в черных от пота рубахах, — можно бы было выстроить город, порт, открыть бог знает что. Какие матросы здоровяки, а труд исполняют бесцельный. Боже, хвалить парус могут только бессердечные и безграмотные романтики. Твердят, что от паруса никогда не откажутся, стыдно, мол, ходить на самоварах и коптилках, профессия теряет благородную привлекательность».

Флотские офицеры — народ на редкость выносливый, это Гончаров заметил еще по выходе из Кронштадта, когда по неделе ветер держал на одном месте, даже обратно относил, а им хоть бы что, как будто главное — провести определенный срок на корабле, а не двигаться вперед. Такое терпение, пожалуй, не достоинство, похоже на лень. У Гончарова такого терпения нет. Ему хочется домой, тоскливо смотреть на все, что происходит, жаль людей, и судна, и бесцельно текущего времени.

Впрочем, за последние дни даже терпение моряков не выдерживало.

Плохо писалось в тропиках, непривычен климат для литературных занятий, хотя Иван Александрович и там трудился. А тут повеяло холодком, иной ветер, почувствовалось что-то родное, потянуло работать. Двухгодичное знойное лето заканчивалось, хотя на дворе июль. Пора домой! Уж несколько раз просился у адмирала, да все без толку, то отпускает, то не отпускает. Сегодня хотел объясниться решительно, но шторм помешал. Адмирал готовится к отплытию в Японию. Шлюпки ежедневно ходят на «Диану» и обратно, идет перетасовка полная. Путятин частично заменяет команду и офицеров «Дианы» своими, палладскими.

С Уньковским охотно расстается.

Гончаров еще до прихода «Дианы» просил отпустить его в Россию. Адмирал мнется и толком ничего не говорит. Это все очень раздражает Гончарова. Ощущение такое, что ему вяжут руки, когда они рвутся к делу.

Моря у нас есть, а интереса к морям нет, вот в чем причина, и Гончаров это заметил давно. А причина этого, в свою очередь, в корне… все та же!

Если бы, к примеру, описать и объяснить все, что тут происходит? Трудно Петербург заинтересовать Татарским проливом. Да и все, что тут делается, секретно, оглашению не подлежит.

Если бы и можно было, то, пожалуй, только вред сделаешь правдивым описанием. Правительство возмутится. У нас любят лесть, похвальбу, реляции победные. Узнав, что тут, сделают вид, что поражены, да и взыщут с того, кто трудится, накажут не тех, кто виноват, и дело погубят в зачатке.

Парохода не было, экспедицию, говорят, обманывали, не присылали ничего, обещаний не исполняли, люди мерли от голода. Дорого приходится расплачиваться морякам за лень господ петербуржцев.

Да, причина не здесь, где собрались люди редкой энергии и сам Муравьев ею пышет, а в глубине России. Нет, нет у нас интереса к морю! Может быть, теперь после Нахимова появится. Как опишешь отчаяние, владеющее всеми, когда фрегат тянут, бессмысленно надрываясь бог знает зачем, и сердцу больно, когда смотришь со стороны. Сказать прямо нельзя. Смягчить — значит все испортить. Не сказать, не намекнуть даже — подло, право, подло.

Рассказы Муравьева и подвиги его офицеров произвели на Гончарова сильное впечатление, хоть и ложились они на память, переполненную картинами виденного.

С какой мукой исполняют тут порядочные люди свое дело! Дело, к которому и он, Гончаров, старался пробудить интерес в обществе. Он желал открыть своей книгой вид на огромный мир русскому читателю; это то же самое, что тут делали моряки, только совсем иным способом.

Опять пошли мысли, что он — официальное лицо, секретарь дипломатической миссии и не должен лезть, куда ему не следует, не смеет Путятина поставить в неудобное положение, ведь пришлось бы намекнуть на совершенные им ошибки.

Так что лучше не писать. «Да я и не собираюсь, и так дела по горло, и это все в очерки кругосветного путешествия не идет».

Но стоило так решить, как мысли опять не давали покоя, не оставляли, находили разные лазейки. Вспомнилось, что впервые обратил он на всю эту бестолочь внимание не тут, а давно, как только плавание началось. Едва вышли из Кронштадта, как ветер держал и держал. Гончаров совсем не был восхищен всем, что увидел во время перехода в Англию, и даже хотел бросить это путешествие, возвратиться из Портсмута. Потом забылось, когда увидел сказочные картины новых стран. В тропиках и ветер держит — не обидно, и штормом, бывает, залюбуешься. Сейчас в Татарском проливе ожили картины и настроение первого перехода, и самочувствие такое же. «А что, если так и начать очерки путешествия? Право, вот открытие, дельная мысль! Ведь главный враг — парус, от него вся беда, и нелюбопытство, неподвижность общества нашего. Из-за этого и парус не заменен — причина всех бед. Из-за паруса, может быть, и с трактатом неудача!

А что, если взять и описать ту картину вместо этой, куда более важнейшая глава получится. И Петербургу ближе и понятней! Взять и описать все впечатления, но на примере другого перехода! Пойти на хитрость!»

Утром, желая привести на свежую голову мысли свои в действие, Иван Александрович сел за стол. Работа пошла, прохладой как прочищает мозги! День ясный, с сахалинского берега ветерок… Так и начал: с Балтийского моря. А новые впечатления рвутся в описание, не удержишь. Вот что значит сел за стол. Не здесь бессильны, не в Татарском проливе — боже упаси об этом, а всюду! И это понятней будет и подействует лучше.

Начал писать и ожил совершенно. Перо, казалось, само пошло. «Пошла писать губерния!»

Двадцать суток шли по Немецкому морю, где все изучено, и ветры и течения, есть и карты, и лоции. Помилуйте, господа, да там разве лучше было, чем здесь? А на парусном судне столько тащились! Но ведь там Англия рядом! Что же пенять нам на Амурскую экспедицию и на ее офицеров! Обратитесь-ка на себя!

Иван Александрович бывал и остер и гневен и чувствовал в этот миг, что с другого боку, но крепко бьет все того же ленивца.

И тут и там одинаково бессилен человек без пара и машины. Нищета и лень — основа. Не описывать же торжество нашей дипломатии и заключение трактатов. Вот и получайте вместо торжеств, хоть и без торжеств книгу нельзя оставить.

Устала голова — придется пройтись, подняться на палубу, да кстати посмотреть, как идем.

Сегодня в лимане тишина. Разоруженный фрегат движется среди просторных водяных полей. Желтые пятна мелей просвечивают сквозь поголубевшую в тишине воду. Видны оба берега: сахалинский в тени и материковый с лесами и белыми скалами, освещенный утренним солнцем.

— Как глубина? — спрашивает Иван Александрович у капитана. Ему разрешается задавать подобные вопросы. И многое еще разрешается. Каждому известно, что сочиняется книга о плавании человеком не морским, приходится объяснять.

— Под килем три фута, — отвечает Уньковский. — Отлив. — Капитан благосклонен к Гончарову за одно то, что с адмиралом его мир не берет, хотя по виду отношения у них ровные. А кошка между ними пробежала!

Пустынно на горизонте. Паровая шхуна не идет, и «Аргуни» нет, видно серьезно повреждена.

— Заварили мы кашу с этим вводом! — жалуется Уньковский. — Не знаю, кто ее будет расхлебывать! Жаль фрегата!

Вполне согласен с ним Гончаров. Прекрасное, красивое существо этот фрегат.

— Умница, как руля слушался! — продолжает капитан. — Что с ним теперь будет!

«Право, жаль, — думает Гончаров. — Как тут не согласишься!»

Иван Александрович вернулся в каюту, перечел наброски, подумал, с какой легкостью позволяют у нас клеветать на своих героев. А они — под секретом, оправдаться им трудно. А ведь здесь все сделано не руками колониальных рабов, а своими силами, с англичанами и их деятельностью несравнимо. Край усеян костьми русских.

«А мы являемся с тремя парусными судами и лишь одной паровой шхуной! Американцы снарядили в Японию целый паровой флот. Мы снарядились по понятиям прошлого века, а не нынешнего. И вот итог — среди мелей. Кажется, не войдем в устье. Надо было в пятьдесят первом и втором годах думать, когда экспедиция снаряжалась, и здесь готовиться, исследовать. Кто, почему мешал? Компания была обижена? Врангель? Муравьев уверяет, что тысячу раз требовал паровых судов. А Муравьеву за это палки в колеса!

И опять выручает матрос, простой человек… Вот опять поехали завозить верп. Крик, рев в трубу… Опять что-то оборвалось! Кстати, и это описать! И это было в Балтийском море!»

Опять писал долго, потом прочел и подумал:

«Что же я конспирацией занимаюсь, так далеко отбежал от истинных событий, что и понятно не будет, к чему моя критика относится… А не обозначить ли, где писано? Право! Вот где отгадка! «В Татарском проливе». Так и напишу, как закончу!

А еще много работы с этой главой. Сообщу, что писал об этом прежде, из Балтийского моря, да письмо пропало; кстати, одно из писем, посланных из Англии, пропало в самом деле. Вот и соблюсти невинность!»

Иван Александрович так и решил: свалить все на пропажу письма. Описать все будто бы заново. Да и высечь адмирала и высших лиц империи, объяснить, как они спустя рукава дело начинали и на что обрекали экспедицию. Намеками, конечно. Высечь и за старые и за новые позоры, которым по лени своей подвергают Россию ныне во всех частях света.

А на «Палладе» опять все успокоились. Шторм встряхнул ненадолго. Время идет, сроки надо тянуть. Гончаров вспомнил, как вчера кто-то из офицеров сказал на палубе, что это, мол, редкая неудача.

Да редкая ли это неудача? А гибель гарнизона в Императорской гавани от голода? Тоже редкая неудача? А разве нельзя было знать заранее, куда ведешь «Палладу»? Нет, что-то сделано спустя рукава, где-то плясано, пито, переспано лишку, переболтано без меры. Здешних ли винить? Нет, господа, здесь люди голодные, но дело знают. И слава богу, что есть в России личности, которые делают чудеса.

«Но, право, больше мне нечего тут делать, и на «Диане» я не пойду, не изменю своей «Палладе», и войны я тут не дождусь. Видимо, вот-вот генерал будет отправляться, нельзя пропустить удобного случая. Надо наконец с духом собраться и заявить адмиралу решительно, без обиняков. И пусть он ясно ответит».

«Паллада» стала опять. Казалось бы, хорошо тут среди затихшего моря, сверкающего серебром, на фоне девственной природы. Тихо, чисто и торжественно! Виден Сахалин, а с другого берега — материк с горами. Да какая сейчас цена всей этой красоте, если человек ее и не видит, он только страдает тут, она ему, может быть, только в будущем пригодится.

Глава десятая

О НЕ ПОДЛЕЖАВШЕМ НАБЛЮДЕНИЮ

Из ограниченного круга предметов, подлежавших наблюдению, автор обратил исключительное внимание на то, что влекло его к себе… как человека и поэта народного по преимуществу, начиная от природы… и кончая простым матросом, костромским парнем…[112]

Н. Добролюбов

Побывав на устье Амура, Путятин почувствовал, что без его участия и прежде подписания трактатов с Китаем и с Японией об открытии их портов для русской торговли Россия сама по себе вышла на берега Тихого океана по местам более удобным, чем Охотск и Камчатка. Торговля завязалась без договоров, по способам русского простонародья. В этом Невельской преуспел.

Китайцы, как он утверждает, брались пригонять целые баржи с товарами и продовольствием, дай им только моржовый зуб, казанские изделия и серебро!

Это и огорчало, и подбадривало адмирала. Надо спешить. Конечно, до заключения трактатов на эту торговлю можно ссылаться как на зачаток и требовать условий для ее развития.

Путятин с взлохмаченными, поредевшими за эти годы волосами сидит и думает. Уньковского не следует к награде представлять. А вот кого стоит представить к ордену, так это отца Аввакума. Путятин доволен им и как переводчиком с китайского, и человек он скромный, и пастырь, прекрасно служит, сколько с ним бывает бесед приятных и поучительных!

Гончарова поощрить? Да он совершенно не заслужил! Не понимает значения происходящих событий! И так ему много послаблений делается.

Очень деликатен с ним адмирал и прямо никогда ему ничего не говорит. Но и эту деликатность Иван Александрович встречает в штыки. От него желают практического толка, чтобы и его цель была достигнута, и его дело доведено до конца, и о русской литературе болела душа адмирала. Взяли Гончарова не просто в качестве секретаря, не только деловые бумаги составлять, это и без него сумели бы, а имелось в виду создать фундаментальный труд. Но уж очень Иван Александрович непрактичен. Бог знает, что за создание русский человек! Давай — не берет. Его крести, а он — пусти! Гончаров, кажется, сам для себя цель и предмет наблюдений, собой занят и чуть ли не хочет свою персону описать как некий идеал.

Просился домой под тем предлогом, что устал, впечатлений много, долга воинского не выполнит, так как военных действий не увидит, а что без смысла не хочет оставаться и соскучился, и новые планы у него. Муравьев ли его пленил, переманивает ли к себе на службу, но вряд ли, так как Гончаров не захотел идти на вельботе в Николаевск к Муравьеву, когда все шли. Путятину непонятно, что у него за фантазии, как может человек так разбрасываться, не доведя своего дела до конца. Теперь «Диана» пришла, можно идти в Японию, а он все тянет в другую сторону. На днях опять был с ним разговор. Но нельзя же в самое важное время покидать посольство!

Разве мы не скучаем? Нет, право, не моряк он, не человек дела и дисциплины. Суша, а не море тянет его к себе!

Адмирал желал бы создания верной, богатой событиями, многообразной картины жизни на эскадре, изображения во всем величии движения вперед науки и русского мореплавания. Японцы дали Путятину в Нагасаки письменное обязательство, что трактат с Россией будет заключен. Это первый такой документ в истории Японии, и Путятин получил его прежде американцев, прежде всех. Разве это не тема? Зибольд написал в боннской газете, что честь открытия Японии принадлежит Путятину.

А Гончаров оказался сухим секретарем, заурядным чиновником, в свои писания почти не посвящал адмирала, а это очень оскорбительно. Не хочет быть доверчив, часто держится особняком, если и читал раз-другой наброски, так они интереса для адмирала не представляли, все мелочи какие-то и к делу настоящему отношения не имели. Оскорблением счесть можно. Нужно увековечить все, ведь не шутка — посольство, в Японии после перерыва в пятьдесят лет, и цель важна! Получается, что писатель пренебрегает временем и людьми, стоящими во главе, а уж это не может вызвать к нему симпатии. И не ради себя тревожится Путятин, а ради юношества, мог бы быть пример поучительный.

Подающий надежды писатель, оказалось, изжил весь свой талант одной книгой. Ничего больше не может сделать.

Книга Гончарова, полагал Евфимий Васильевич, могла бы быть талантливо схваченными их подлинной жизни картинами и в то же время как бы художественным отчетом его величеству государю императору о первом русском путешествии в Японию, совершенном по высочайшему повелению.

Кое-что адмирал пытался подсказать Ивану Александровичу. Да почтеннейший как только может выворачивается.

Говорят, пишет он роман, да герой его будет не энергичный деятель. Лодыря героем нового романа выбрал. Да разве лодырями сильна Россия? Ее страшится весь мир, флот, армия могучи, а он носится с залежавшимся помещиком, с байбаком! Нет, надо попытаться ему объяснить.

— «Аргунь» идет, Иван Александрович, — раздался у трапа голос Зеленого. Слышно, как Гончаров поспешил наверх, видно, оставил свои бумаги…

Вдали — видно в трубу — из волн идет дым, а может быть, не дым, не то кит фонтаны пускает, не то стая касаток.

— Да нет, что вы, это «Аргунь», в трубу же видали, это она на мгновение в волнах зарылась… Вон… Вынырнула.

— Опять какое волнение развело…

Должна решиться судьба Ивана Александровича. А ужас разбирает, как подумаешь, что адмирал не отпустит, а шхуна с Муравьевым уйдет. Итак, предстояло объяснение с Путятиным. «Опять он начнет мяться».

Гончаров понимал, почему недоволен им Путятин, чего желал бы. Еще в начале плавания он предупредил, о чем не следует писать. Многие предметы не подлежали наблюдению, а тем более описанию. Гончаров, закрой глаза! Сие не твое дело! Не мое так не мое, что же поделать, раз так!

Если слушать адмирала, то получается, что ни о чем нельзя ни писать, ни думать, кроме подвигов и славы нашего флота. Жалкая картина современного плавания сохранилась бы для потомства. Даже о сильных штормах, в которых трещал подгнивший фрегат, и об опасностях, из-за этого пережитых, прежде как лет через двадцать, видно, ничего не опубликуешь.

Иван Александрович не хуже Путятина понимал, что надо писать о современной жизни, о том, что тревожит общество. Именно за эти два года окреп и утвердился у него замысел «Обломова».

Так получилось по разным причинам. И еще потому, что родина далеко и ее беды особенно горько вспоминать здесь, в отдалении, в иных странах, в ином климате. Могли бы гордиться своей Россией с гораздо большим основанием! Много, много хорошего, свежего, чистого, трудового в русском народе, а все подавляется и портится, и это нестерпимо обидно, оскорбительно. Надо вызвать чувство достоинства в обществе. Надо возмутить общество!

Думал он про Обломова и потому, что выражение обломовских свойств видел в окружающих, в тех, кто считал себя героями, и в самом адмирале.

…Пароходик оказался вдруг ближе, чем предполагали. Маленький и черный, прыгая на волнах, он старался, как бы присматриваясь, где ловчее пристать, подойти к борту. Адмирал появился на юте. С «Паллады» стали кричать, спрашивать, какие известия с театра военных действий. Отвечали в рупор, но ветром отнесло, никто ничего не понял.

— Шхуна пришла?

— Шхуна пришла и уходит.

Теперь ясно слышно, что кричит Сгибнев. Все вздохнули облегченно, — значит, и письма из России, и газеты должны быть, раз шхуна пришла.

— А где Невельской?

— Геннадий Иванович уходит на шхуне с губернатором.

— В Аян?

— Нет, в Петровское зимовье, за семьей… Есть пакет вашему превосходительству от губернатора.

Ветер подул с огромной силой, пароходик стало относить. Да, ветер такой, что «Аргунь» никак не подойдет, уносит ее, машина слабая, не выгребет. Пошла куда-то отстаиваться с письмами и пакетами.

Глава одиннадцатая

ПРОЩАНИЕ

Странно, однако ж, устроен человек: хочется на берег, а жаль покидать и фрегат! Но если бы вы знали, что это за изящное, за благородное судно, что за люди на нем, так не удивились бы, что я скрепя сердце покидаю «Палладу»![113]

И. Гончаров

Гончаров быстро вышел от адмирала, сбежал по трапу и с силой захлопнул дверь своей каюты. Через несколько минут к нему прибежал адъютант адмирала:

— Я не желаю с вами разговаривать! Ступайте от меня! — закричал Гончаров, да так, что слышно было повсюду.

Через собственную неприятность Гончарову вдруг как-то стала ясна вся политика Путятина. В это время брошенная на произвол судьбы Камчатка, может быть, истекает кровью. И нашел же что сказать: «Как же вы покидаете экспедицию в самое важное время? Ведь вы не увидите самое главное — как документ подписывается! У вас и книги не может без этого получиться!»

Тут взорвало Ивана Александровича. И дипломатический чиновник, дисциплинированный петербуржец, встал и вышел, не желая больше объясняться.

Весь тут Путятин, весь век наш бумажный. Глушим живое, уничтожаем человеческие чувства! Расчленяем являющиеся общие интересы народов, а документ зато подпишем! Нужен трактат, слов нет, кто же станет отрицать? Да противно, как это все понимается.

Гончаров знал за собой раздражительность, когда в мыслях создаешь себе картину, быть может куда более ужасную, чем есть на самом деле. Может быть, это свойство художника, да какое кому до этого дело! А в жизни приходилось себя сдерживать. Поэтому часто, очень часто Иван Александрович, зная свою вспыльчивость, и куда она ведет, и бесцельность ее, старался ввести себя в общее русло суждений, свойственных солидному обществу. А уж очень гневны, даже красны собственные мысли, до того, что в самом себе начинаешь чувствовать опасного противника спокойному направлению. Но иногда вдруг завеса как приоткроется и… взорвет всего!

«Я уж писать разучусь подле моего дипломатического адмирала!» — с обидой и горечью думал он, решая идти на все — на открытую ссору, протест, непослушание, — но уехать.

— Что с нашим Иваном Александровичем? — говорили между собой офицеры, — Как он раскричался!

Все удивились. За два года с ним ни разу такого не бывало! Кроток, добр, любезен, иногда рассеян, как будто расстроен, но не ответит никогда резко, всегда мягко, даже многим казалось, что личное есть в его Обломове в порядочной порции. И вдруг!.. А за два года голоса не разу не повысил.

— Даже его допек адмирал!

— Да нет, господа, Муравьев приглашает к себе, дает должность якутского губернатора!

— А наш, видно, не пускает!

— Напрасно, право! Не моряк, так и не удержишь против воли!

— Право, я и говорю: зачем же держать человека, если не хочет?

— Каков Муравьев! Взял шхуну, теперь берет Гончарова.

— А чем дело кончилось? — говорили после склянок в кают-компании за обедом.

— Отец Аввакум помирил их, и, кажется, они мирно разговаривают. Но к результату прийти не могут…

— Туда велено обед подать, — сказал капитан и добавил, потирая руки: — Иван-то Александрович наконец разнес адмирала, и тот сразу стал кроток.

…Муравьев прислал Гончарову письмо, что со штабом уходит в Аян и что есть место на шхуне, приглашает с собой и все будут очень рады видеть в своем обществе Ивана Александровича. За отбывающими на материк завтра придет шхуна, которая отправилась на Сахалин за углем. Это ли не внимание! Право, приятно получить такое письмо!

— Зачем далее мне здесь сидеть, я не понимаю? — говорил Гончаров в каюте адмирала. — Не путешествие в обществе Муравьева прельщает меня, ваше превосходительство…

— Такая официальность, Иван Александрович, — с укоризной сказал Путятин. Обидно адмиралу, ведь, отправляясь в Японию, он все ставит на карту, да его не понимают.

— Нет, я хочу в Петербург, в Сибирь и так далее…

— Но служба! И я хотел бы домой! Дорогой Иван Александрович! Как же вы книгу напишете? Главного, главного не видя, ради чего вы трудились! Книги у вас не получится. Просто ради вас же не могу я вас отпустить.

Он опять за свое! Расстались, ни о чем не договорившись. Вечером адмирал снова прислал за Гончаровым и сказал, что согласен отпустить.

— Будь по-вашему! — вздохнул он и смотрел с сожалением, как на нежелающего обратиться в истинную веру.

Гончаров извинился за резкости. Начались упреки, потом опять извинения. К Ивану Александровичу сразу вернулось хорошее настроение.

Хотел бы адмирал сказать, что, мол, легко вам, не моряку, да из деликатности ж благородства не тронул больных мест. Ведь человек берется о море книгу писать!

Утром пришла шхуна «Восток». После полудня уходили в Николаевск Гончаров и барон Криднер. Когда Гончаров почувствовал, что покидает судно, сердце его облилось кровью. Жаль всех, хочется плакать, жаль и фрегата, и людей, и даже самого адмирала жаль. Нет, лично к нему нет у Ивана Александровича никакой неприязни — человек и он такой же, как все. Жалко было и его, когда прощались. И у адмирала, кажется, что-то человеческое в душе шевельнулось.

Жаль фрегата! Дом мой, милый, привычный! Жаль Фадеева, и у того рожа как заплаканная. Фрегат, разоруженный, с командой, убывшей уже более чем наполовину, как постаревший человек, которого один за другим оставляют друзья…

Все! Гончаров сбежал по трапу. Свобода! Идут волны, ветер, облака, чистое небо, Муравьев, Россия! Вот и прекрасный Римский, лучший спутник и товарищ. Шхуна пошла. Раздался молодой голос ее капитана.

А на борту «Паллады» что делается! Все высыпали. Весь экипаж, матросы, не только офицеры.

Они провожали своего доброго, рассеянного, но дельного и терпеливого товарища. Конец — делу венец. Тверд он оказался, не уступил самому адмиралу. И как-то по-другому всем представился этот скромный и малозаметный человек в этот час, когда он отходил на шхуне.

Через час шхуна села на мель. Гончаров ушел вниз, стал раскладывать вещи в каюте, приготовляясь к новому вояжу.

Вдруг наверху раздался голос Римского:

— Иван Александрович! Адмирал идет к нам! Не за вами ли?

Сердце Гончарова похолодело. «Боже! А ну как он опять передумал? В Японию? В бумажки сморкаться?» Впрочем, может быть, шутит Воин Андреевич. Гончаров проворно взбежал наверх. Сердце его заныло. По волнам к шхуне в самом деле шла синяя гичка адмирала.

Адмирал поднялся, сказал, что прибыл проститься. Пожелал счастливого пути, пожал руку Ивану Александровичу, просил его и Римского-Корсакова напомнить Муравьеву, чтобы отпустил шхуну к 24 августа.

На сердце совсем отлегло. На самом деле, худой мир лучше доброй ссоры! Адмирал поступил благородно и, слава богу, задерживать не намеревался.

Не знал только Гончаров, что в бумаге, которую вез в Петербург барон Криднер, адмирал, сообщая о трудах своих спутников и испрашивая для них наград, ни единым словом не поминал Гончарова, как будто и не был он в Японии. Да если бы и знал — не расстроился бы.

Гичка ушла. Шхуна снялась с мели. Тучи густеют, над морем сумрак. Грозен этот пролив. Глухо бьют и рычат волны на мелях, закипают в гребнях и вдруг как спотыкаются и проваливаются и гудят, как отдаленный гром гремит.

Вот уж и не видно «Паллады». Какая-то ее судьба? Гончарову кажется она живым уставшим существом, в судьбе корабля мерещится участь одинокой человеческой жизни. Сейчас он чувствовал, как жаль покидать друзей, какие прекрасные и благородные люди его окружали.

Глава двенадцатая

НА ШХУНЕ

Мне так хотелось перестать поскорее путешествовать, что я не съехал с нашими, в качестве путешественника, на берег в Петровском зимовье и нетерпеливо ждал, когда они воротятся, чтобы перебежать Охотское море, ступить на берег твердой ногой и быть дома.[114]

И. Гончаров

В Николаевске-на-Амуре генерал встретил Гончарова очень радушно в новом большом доме.

— К двадцатому августа шхуна вернется непременно! — сказал он, услыхав о просьбе адмирала.

Муравьев с большим воодушевлением отдавал при Гончарове распоряжения Невельскому и Петрову, что следовало сделать тут за зиму. Задавалось дела много, и Гончаров удивлялся, как губернатор помнит мелочи.

«Не забудет ли губернатор про Владимирский крест! — думал Петров. — Или он только для красного словца сказал, чтобы побольше плохого выведать о Невельском? Конечно, характер Геннадия Ивановича неровен, да главное не в этом, а людей накормить надо». Так и сказано было генералу.

Многое пришлось услыхать Александру Ивановичу, пока Муравьев гостил. Неужели дни Геннадия Ивановича сочтены? Быть не может! Но как же тогда генерал так отзывается о нем. Неужели высшее начальство всегда так взыскательно?

А еще через день веселая толпа путешественников, отправлявшихся с устья Амура в Россию, погружалась на шхуну. Отвалили и пошли вниз мимо веселых, кудрявых гор, вскоре закрывших панораму прибрежного строившегося Николаевска.

Свита губернатора довольна. Во главе со своим генералом торжествует победу. Они совершили славный подвиг! Вышли в лиман, тут ветер и дождь пошел. Началась беготня наверху, на русленях кидают лот. Боятся мелей. Невельской в дождевике ходит с юта на бак.

Гончаров услышал рассказы о Невельском и его семье. Он представлялся Ивану Александровичу одним из тех многочисленных тружеников, которые честно двигают всякое дело на Руси.

Но здесь все в восторге от Муравьева, он как солнце согревающее. И для Гончарова в нем много знакомого, родного, «сухопутного», и при всем том Муравьев — человек дела.

Наверху волна обрушилась на палубу. Гончаров пошел посмотреть. Даль моря во мгле. Что-то она предвещает?

Римский вышел из рубки. Подошел Невельской. Глаза у него острые, смотрят пытливо. Сказал, что выходим в Охотское море, идем по фарватеру. Канал узок, но нынче, по случаю войны, это нам на пользу, никакой враг не найдет. Гончарову так надоели все эти фарватеры, бары, банки, что он почти не слушал, зная одно: шхуна выходит в море.

У Гончарова душа сжималась при мысли, что Невельской вдруг возьмется рассказывать о своих подвигах. Право, может быть, лучше было не подниматься наверх! Конечно, он тут все открыл и жил долго, претензии большие может предъявить, да губернатор уже все рассказал, и снова утомительно слушать.

Но Невельской не собирался увлекать Гончарова. Он был счастлив, что познакомился со знаменитостью, чью книгу читал[115] с таким удовольствием, о которой так много говорили с женой! Как он верно чиновничий мир изобразил! Какова тонкость: сказано об одном человеке, а схвачено целое общество. Геннадий Иванович молчал, удовлетворенный, что Гончаров идет на шхуне по открытому им фарватеру.

Гончаров успокоился, видя, что хоть этот его не терзает. Они тут все герои. Заниматься надо одним, главным.

— Пойду доложить его превосходительству, что прошли бар, — сказал Римский с видимым удовольствием.

Муравьев приказал всех собрать. В одной из кают стол надставили доской.

— Шампанского! — приказал генерал. — Пожалуйте сюда, Иван Александрович!

— Да что за праздник?

— Пролив прошли!

— Вот еще, в неурочный час! Надо иметь воловьи желудки моряков для этого.

Все смеются, Гончаров сам весел, шутит.

Стали поздравлять Геннадия Ивановича, едва он присел с краю, сняв мокрый плащ. Муравьев поднялся с бокалом в руке и заговорил, благодаря Невельского за открытие.

«Честь Невельскому, что совершил он на «Байкале»! Об этом «дед» еще в тропиках рассказывал. Впрочем, кажется, генерал не совсем им доволен, несмотря на похвалы, которыми его утешает. Видно, есть какие-то соображения чиновничьего свойства». У Гончарова тонок был нюх на подобные дела, да и кое-что слышать приходилось, но никакого желания не было входить в подробности.

Невельской вскоре пошел наверх. За разговорами время шло быстро. Прошли остров Лангр. Все разошлись отдыхать по каютам. Через несколько часов раздался гудок. Подходили к Петровскому. Бросили якорь и спустили шлюпки. Все на палубе.

— Вот это быстро докатили! — заявил Римский.

Вдали пески, и на них видны бревенчатые строения. Место тоскливое. Невельской прощается.

Генерал и его офицеры съезжают вместе с ним повидаться и проститься с Екатериной Ивановной. Губернатор звал Гончарова, обещал познакомить с Невельской, очень хорошенькой и умной дамой, как все уверяют. Подразумевалось, что Гончарову следует посмотреть зимовье, где началась русская жизнь в крае.

Гончаров отказался.

Невельской серьезен, немного сутулится. Простился радушно и почтительно, опять словно обрадовался, глядя в глаза Гончарову.

Невельской останется здесь с семьей надолго.

Губернатор пошел с ним на шлюпке. Шлюпку немного подбрасывает.

«Может быть, и нехорошо покажется, что я не сошел, — думает Гончаров. — Но ни на что смотреть не хочется! Да и пора домой! Они тут все герои, право. И Екатерина Ивановна, верно, не так все легко перенесла, как Муравьеву кажется, у нее ребенок умер, что же я поеду смотреть на нее? Не надо трогать, если не можешь помочь как следует. Конечно, на берегу тут много интересного. Да я-то не историк! И вряд ли смог бы вдохновиться этой нищетой. Нужда повсюду видна, как ее ни закрашивай. И с Муравьевым не хотелось туда являться. Они люди свои, и у них свои расчеты…»

Пока время шло, Гончаров ходил по палубе с нетерпением, хотя знал, что, даже если генерал скоро явится, все равно ночь на якоре простоять придется.

Думал, сколь важны для развития государства такие люди, как Муравьев. Но должно быть и развитие предпринимательства в России. Этим сильна Англия и Европа вообще, а особенно, видимо, Америка. И России надо!

«Был бы тут завод на берегу или рубка леса, гонял бы крепкий хозяин плоты по рекам, отправлял бы лес в Китай или на Сандвичевы острова, стоило бы съехать… Да нет ничего этого. Только крайнее напряжение сил человеческих по приказу. Деятельность частная у нас лишь в зачатке.

А тут еще начнется, чего доброго, ссора, склока, заведут какую-нибудь интригу, если такие важные открытия совершены! Начнется подсиживание друг друга. Славы не разделят, она достанется в конце концов тому, кто сильней! Писать о здешних делах — это значит, надо изобличать Буссэ, трогать своего адмирала, а дела их утопают в спасительной секретности и накрепко заперты от литературы. Что же, это по-нашему, по-чиновничьи, и бесполезно тут браться за перо! Тут под силу все сляпать официальному историку. Но сердцевину дела можно изобличить и надо непременно, она понятна, едина всюду». Так рассуждал писатель в холодный и сырой вечер, то гуляя по палубе, то сбегая вниз и снова поднимаясь посмотреть, не идет ли шлюпка.

Глава тринадцатая

НОВЫЕ СПУТНИКИ

Вот уж три недели, как ушла шхуна с Муравьевым. Наступило долгожданное время высоких вод, а шхуны нет, и нет Невельского.

По совету Воронина теперь фрегат ведут не прямо в реку, а по так называемому сахалинскому фарватеру, более глубокому, вдоль берега острова, с тем, чтобы вывести его через весь лиман в Охотское море, а уж оттуда по северному, более изученному фарватеру — в Амур.

В распоряжении Путятина два фрегата, заботиться надо об обоих, хоть разорвись, цели назначены для них совершенно противоположные, и расстояние между ними все увеличивается. «Паллада» движется еле-еле, время идет, парохода нет. Может вообще усесться, да так, что не снимешь.

Муравьев обещания не исполнил. Все сроки прошли, вода спала, а шхуны нет.

Но есть отрада и у адмирала. Перетасовка команд и офицеров на фрегатах идет полным ходом. Бирюлев и Бутаков[116] переведены на «Палладу». На их места отправлены испытанные спутники адмирала: Пещуров[117], Лосев. С «Паллады» на «Диану» пойдут Зеленой[118] и Колокольцов. Сам адмирал дважды ходил на своей синей гичке на «Диану», к мысу Лазарева. Фрегат изготовляется к походу в Японию. Капитан его, Степан Степанович Лесовский[119], старается, и дело у него кипит.

На мысу Лазарева заканчивают печь сухари на все время вояжа. Противника и духа не слышно, не подходил: кажется, кораблей его нет в Японском море.

А шхуны все нет… Уж наступил сентябрь.

…К борту «Паллады» подошла большая гиляцкая лодка.

— Эй, кто там! — крикнули из нее по-русски.

— Что тебе надо? — спросил вахтенный офицер.

— Воронина ли, адмирала ли, ково ли! — сказал гиляк Еткун. — Невельской послал!

— А ну живо подымайся!

Еткун и Араска вскарабкались на палубу.

— Лоцманами послал Невельской! — заявил Араска.

— А где он сам?

— Посел на Миколаевск с бабой вместе, баркасом, потом пароходом придет сюда.

Адмирал слышал этот разговор и поднялся на палубу.

— Шхуна пришла? — спросил он.

— Нету! Маленький пароход придет, больсой труба! А че тебе, адмирал?

— А где же шхуна?

— А церт ево знает, а где схуна!

— Нету схуна! — подтвердил Еткун. — Ево не придет, однако, пропала. Наса встретил Невельского на острове Лангр, он с бабой и с маленьким ребятенком здали, здали схуны и не доздали и ходили на баркасе на новое место.

— Налево посел! Куда тебе таскает? Прямо нельзя, — закричал на Путятина Еткун, — давай налево.

— Слюпка туда гоняй вода мерять. Тут на банка попадес и не слезес. Фрегат не лодка!

Послали шлюпку; оказалось, цепь глубин не прерывается в направлении, указанном Еткуном.

— Невельского наса встретил на море. Он спросил: а как «Паллада»? Наса сказали: его идет! С Лангра видно далеко в тумане фрегат. Ево радовал! Говорил: худо, схуна нет, велел наса на Лангре здать, когда ево пойдет сюда обратно маленьким пароходом. А наса не здал, посел сам! Це ево, долго мозет ходит? А надо судно скорей таскать.

При всей своей бесцеремонности гиляки Еткун и Араска сразу зарекомендовали себя нужными и даже незаменимыми людьми.

— А Невельской придет на Лангр и спохватится, куда вы исчезли?

— Ни церта! — с невозмутимым видом отвечал Еткун.

— Тебе адмирал? Хоросо! — похвалил Путятина Араска.

— Дети! — сказал с ласковой снисходительностью адмирал.

Путятин спросил гиляков, не хотят ли они креститься.

— Давай! — охотно ответил Араска. — Рубаха есть?

— Мозно! — ответил и Еткун. Он уж один раз крестился, но не хотел отставать от товарища, если дадут рубаху.

Гиляки объяснили, что знают все мели и каналы в лимане, приходится бить тут зверей, поэтому известно, когда вода большая, а когда маленькая, куда загонять белух перед отливом, где ловить рыбу, у каждой рыбы своя дорога.

— Наса коронный лоцман! — заявил Араска.

— Откуда ты знаешь, что бывает коронный лоцман?

— Моя схуна «Восток» сюда прослый год таскали, и Корсаков как раз сказал: моя коронный лоцман!

Все расхохотались.

Шлюпка пришла с промера. Вернулся Воронин. Он шел вдоль берега Сахалина, проверяя карту своей прежней описи.

— Вот наса приятель! — сказал Араска, и гиляки стали обнимать и целовать Воронина в щеки.

С юга шла шлюпка. Это — с «Дианы», одна из тех, что ходит к мысу Лазарева и на фрегат.

По трапу взбежал лейтенант Можайский[120] — рослый, быстрый и проворный офицер, с короткими темными усами, с сосредоточенным и серьезным и в то же время шутливым выражением лица, как будто он что-то собирается рассказать необычайно занятное.

Можайский болезненно горячо любит своего брата Николая, который пошел в эти же моря на «Авроре». Александр за ним отправился на «Диане».

Что сейчас с Колей? Вопрос этот очень тревожит Можайского. «Аврора», видимо, на Камчатке, но положительных сведений об этом нет никаких. Горько на душе. Можайский пошел в плавание из-за него и еще из желания видеть новые страны.

О Можайском известно, что никто не хочет жить с ним в каюте. Он всегда перепачканный, пахнет от него какой-то «химией». Он возится со всевозможными составами и банками. Однажды в плавании у него что-то вспыхнуло, он выскочил опаленный и закричал: «Воды! Сашка, воды, горю! Или песка…» Офицеры перепугались, по фрегату чуть ли не объявили пожарную тревогу. Можайского окатили водой.

— Не горишь, Александр? — спросил его сейчас с улыбкой вахтенный офицер из переведенных с «Дианы».

— Сейчас загорюсь! — бойко ответил лейтенант. — Где адмирал? Необходимо его видеть.

— Прибыл лейтенант Можайский, предлагает подвести под фрегат полые ящики из листового железа, — доложили адмиралу.

Путятин пригласил офицера. Он слышал о нем. Известно, что Можайский изобретает какую-то особую бомбу и хочет испытать ее, к ужасу товарищей, опасающихся, что орудие разорвет. Адмирал назначил Можайского в Японскую экспедицию и желал с ним познакомиться. Говорят, он рисует отлично, и этим будет тоже полезен.

Путятин с интересом взглянул, когда в каюту вошел очень молодой, краснощекий, высокий офицер. В руках у него папка с чертежами, которые он живо стал раскладывать. Держит большой карандаш на чертеже, уверенно и спокойно рассказывает, чувствуется воодушевление, любовь к делу, привычка к труду и дисциплине. И темперамент: вспыхнул и стал как нарумяненная девица.

— Средство несовершенное, ваше превосходительство, — говорил он, — но до некоторой степени облегчит проводку судна…

Адмирал вызвал капитана и Посьета, обсудили, потом попросил Можайского показать рисунки. Немедленно появился альбом с видами мыса Лазарева и с разными сценами матросской жизни. Не первой руки художник, но схвачено верно. «Такой как раз и нужен», — решил адмирал. Как изобретатель он, может быть, ничего нового не придумает, но как рисовальщик пригодится.

«Ну не беда», — подумал Можайский. Спорить с адмиралом прежде времени он не желал. Ему очень хотелось в Японию.

Но когда разговор закончился и Можайский вышел, замечания адмирала показались ему обидными. «Однако он понтоны согласился под фрегат подвести!»

На следующий день на фрегате застучали. Из запасов листового железа делали огромные ящики. Судно как бы превратилось в плавучую кузницу.

Фрегат не двигался. Вода малая, шлюпки пошли на промер с Араской и Ворониным. Еткун отдыхает. Он сидит на баке на корточках и курит трубку.

Подсел Можайский. Они уже успели сдружиться. Еткун покосился, сверкнули черные прорези его глаз.

— Ты что злой?

— Адмирал крестить хотел, а рубаха не дает. Говорит, кто бога любит, даром крестить надо. Ево сибко цестный.

— Тебе мичман чуть по зубам не съездил. Не смей больше хлопать адмирала по плечу.

— Знаю. Мицман мне потом морда тыкал и маленько объясняли.

Можайскому хотелось на сахалинский берег на охоту, но одному скучно. Он стал уговаривать Еткуна. Тот охотно согласился. Неподалеку деревня, живут друзья и родственники.

— Тебе рузье ловко стреляет! — говорил гиляк на охоте.

— У меня свой прицел… — объяснял Можайский. — Вот смотри.

— Хитрый! Я слыхал про тебя. Все равно — воды нет. «Паллада» на твоих бочках не пойдет! Ни церта!

После охоты зашли в деревню. Еткун раздобыл у знакомого старика араки и угостил хозяев и русского.

Один из гиляков рассказал по-русски, как у его товарища на охоте упал нож, а он, такой ловкий, поймал.

— На лету?

— Конесно!

— И я могу! — сказал Можайский.

Гиляки посмотрели с удивлением. Можайский — высокий, веселый, сильный и худой — нравился им.

— Церта тебе!

— Вот смотри! — Офицер встал, вынул охотничий нож, уронил его и поймал у пола.

— У-у! То было на дереве! Знаешь, так поймать только летающий человек может. И моя товарищ — ево был простой человек, прыгнул с дерева и поймал! Успел.

— А как у вас летающий человек летает? — через некоторое время спросил Можайский.

— Быстро!

— Крылья у него есть?

— А зацем ему? — ответил Еткун. — Нету крыльев!

— Есть крылья! — перебил хозяин.

— Нету! Я сам видал, ево летает, у-ух! Пуля — нету крыльев. У стрелы тоже нету. Ево толкает — и посе-е-ел!

Когда шли на шлюпке к фрегату, Можайский спросил Еткуна:

— А как ты думаешь, летать без крыльев можно?

— Ну да, кидай — и ево летит. Крыльев нету, но хвост ли, ково ли надо, наса стрела летает, но у нее такой стуцка делаем, ево дерзит лучсе и как раз попадает.

Можайский задумался.

— Тебе адмирал рубахи не дает?

— Нет!

— Я тебя крещу сам и дам тебе рубаху.

— А Араске?

— И ему дам. Как тебя крестить? Попа надо?

— Не знаю, попа ли, батюску ли. Геннадий Иванович тозе, как ты, мундир таскает, одеза не поповская, а богу молит, поповская песня поет, тозе как поп ли, батюска ли, а крестил он много, иконой крестил и еще розгам крестил, кто второй раз из-за рубахи ходил. На голове маленько волоса стриг, кто купать боится.

— А как же шаман, если ты крестишься?

— А саман тозе! Ево мне не месает. И ты спроси саман, как ево летает. Ево умеет. Ево летает и цузой баба попадает. Тебе тозе, наверное, так хоцет?

— Я тебя крещу! — не слушая Еткуна, продолжал Можайский. — В шамана верить не надо. Попросим нашего попа, а я буду твой крестный отец и дам тебе свое имя. Ладно?

— Конесно!

— Так ты думаешь, — сказал Можайский, налегая на весла, в то время как Еткун сидел на руле, — человек может летать?

— А це, тибе этим дела думает?

— Да.

— Однако без церта дела не могу, — ответил Еткун и сплюнул за борт, — саман посоветовай, ево знает… А це, Саска, тибе по земле не хоцу ходить? На земле тозе хоросо…

Пришла «Аргунь». Прибыл Невельской. Еще издали заметил он, что фрегат без мачт. Они спилены. Команда малочисленна. Почувствовалась старость судна.

— Где адмирал? — спросил Геннадий Иванович, поднявшись на палубу и поздоровавшись с Уньковским.

— Его превосходительство два дня как отбыли на «Диану», — ответил Уньковский. — А позвольте спросить, Геннадий Иванович, где паровая шхуна?

— Она не приходила ко мне, и где сейчас — неизвестно. Я ждал ее в Петровском, так и не дождался…

— Что же с ней?

— Китобой, пришедший на рейд Петровского, сказал, что встретил ее в ста милях от Аяна. Погода была хорошая. Вражеских судов в Охотском море нет.

— Так вы полагаете…

— Полагаю, что, придя в Аян, генерал по какой-то причине послал шхуну на Камчатку. Судьба ее все время заботила Николая Николаевича. Видно, на Камчатке тяжелые бои. У меня такое чувство, что зря ведем «Палладу» и зря «Диана» сейчас снаряжается в Японию, когда надо было всеми силами выручать Камчатку. Тысяча матросов, два фрегата!

— Теперь уже поздно! — ответил Уньковский.

Перед Невельским вытянулись Еткун и Араска — оба в полинялых матросских рубахах, помытые и причесанные.

— А я искал вас и ругал. Здорово, Араска! Как так, Еткун, ведь я велел вам ожидать?

— Моя теперь не Еткун! — отвечал гиляк.

— Он у нас крестился, Геннадий Иванович, — стал объяснять Уньковский.

— Моя кресный отец есть русский молодой парень. Моя старик — сын, а ево молодой — все равно отец! Моя теперь Можайский, а фамилия — Александр!

— Только наоборот, Александр — имя, а Можайский — каль[121], — отвечал Невельской.

— Нету! Своя каль не бросаем.

— Потеха с ним! — сказал Уньковский.

Невельской заметил, что судно идет хорошо.

— Без адмирала и фрегат пошел. Видите, сколько прошел.

— Когда я шел на баркасе из Петровского, вы еще на траверз Лангра не выходили.

— С помощью божьей и Воронина движемся без адмирала и без паровых средств!

«Аргунь» повела «Палладу». Шлюпки возвратились, измученные непрерывными трудами гребцы пошли отдыхать.

Погода хорошая. Похоже, что «Паллада» благополучно перейдет на северный фарватер. Весь лиман пройден от южного пролива до северного.

— А барометр пошаливает, и ваш коронный лоцман обещает бурю, — замечает Халезов.

Перемена погоды может быть. В эту пору, Невельской знает, бывают сильнейшие штормы, приходящие с юга.

Вечером допоздна Невельской и Уньковский сидели в опустевшем адмиральском салоне. В речах Уньковского чувствовалась обида, что его не берут в Японию… Зная, как Невельской любит говорить про описи новых бухт, он рассказал ему, какие гавани видел на юге Уссурийского края. Геннадий Иванович слушал как зачарованный. Уньковский уверял, что и почву там смотрел, преотличная земля.

— Из малоземельных губерний хлынут сюда переселенцы, украинцы пойдут, климат для них подходящий!

— Дай бог дожить и увидеть! — сказал Невельской.

— А фрегат какой умница! — воскликнул Уньковский. — Как он сразу все понял! И пошел без адмирала! Право, я уж много раз замечал, что фрегат хорошо себя ведет, если его нет. Я полагаю, что ни один корабль его не потерпит, так как он есть ханжа и лицемер, что противно всякой природе.

— Я не верю в приметы, — подхватил Невельской. — Но, если я иду на своем «Байкале», который я сам строил, то мне все удается. На нем обошел я вокруг света на три месяца раньше срока. Шлюпка с «Байкала» нашла Амур и пролив к югу… Да и Сахалин я занял на «Байкале»! Что вы скажете?

— Я скажу, что все-таки адмирал те посты снял с Сахалина, чему ваш «Байкал» не помог!

Уньковский попросил его признаться, почему он против Японской экспедиции.

— Никогда не был! И ни боже мой! Руку японцам надо тянуть, но не вокруг света. Надо заселить и развить Амур, Сахалин и Приуссурийский край.

Чуть свет Невельской уже в рубке.

— Будет сторм! — уверенно заявил Араска, когда солнце взошло. — Вот этим птица наверх летает и сразу на низ.

— Как барометр? — спросил Уньковский.

— Упал на два деления! — отвечал Халезов.

— Завтра ли, ноцью ли, — добавил Еткун.

— Бар перешли, слава богу! — сказал Невельской, вернувшись к обеду с «Аргуни». — Мы в Охотском море.

— Я уже вижу какое-то судно. Что оно тут делает?

— Это американцы занимаются своим любимым делом — бьют наших китов, на что мы смотрим с берега! — в тон ему ответил Невельской. — Стал напротив гиляцкой деревушки. Означает, что идет мена или предстоит грабеж. Верно, Еткун?

— Американ сляет, маленько охотит. Нас обманет и морда бьет, голова бьет. Араску так бил, ево кровь горлом сел, а американ бил есе. Церта ему! Фрегат увидит — не трогает никого. Боится.

— Надо скорее переходить на северный фарватер, — сказал Невельской, — погода меняется.

Начинался ветер порывами, к ночи поднялся шторм. Отдали запасные якоря. К утру шторм загрохотал с огромной силой. Море ревело. Американское судно оказалось лежащим на кошке у сахалинского берега. Огромные волны били в него, видимо ломая обшивки. Судно казалось брошенным командой.

«Аргунь» ушла еще вчера в лиман. Ее не видно.

Вдали около острова Удд терпело бедствие другое китобойное судно. Хотели идти туда на помощь, но шлюпки заливало, люди едва спаслись, и Невельской поднялся на борт мокрый до нитки.

Шторм крепчал. Гиляки, как птицы в сильный ветер, сидели у рубки, прижавшись друг к другу. Стихать стало ночью. Утром пришла шлюпка с «Аргуни». Араска отправился на берег и вернулся в ужасе: гиляки вырезали и повыбрасывали в море весь экипаж разбитого китобоя.

— Что мне с ними делать! Это какая-то война беспощадная! — воскликнул в горькой досаде Невельской. — Чего только мне разбирать тут не приходится! Можно с ума сойти…

Неожиданно прибыл на баркасе адмирал. Он осмотрел потрепанную штормом «Палладу» и пригласил на совет Невельского, Уньковского и Халезова.

— «Паллада» в реку не войдет! — стоя у стола и держа в руке сигару, резко заявил адмирал.

Невельской ответил, что главное пройдено, остается немного.

— Я не смею рисковать! Я должен идти на «Диане» в Японию и не могу ждать, пока «Паллада» пройдет по всем мелям.

— Идите в Японию, ваше превосходительство, — выпалил Невельской, — а мы фрегат введем.

С неожиданной решительностью Путятин заявил, что «Паллада» по глубокому сахалинскому фарватеру должна возвратиться к мысу Лазарева. А оттуда, на буксире у «Дианы», она пойдет на зимовку в гавань Хади.

— Ей там будет спокойно! Что же мы ее будем здесь ломать по приказу Муравьева! Устье Амура, господа, мелководно и неудобно!

— Нам не давали парового судна для исследования, — вспыхнул Невельской, — поэтому мы не могли составить карт огромного лимана.

Долго спорили, но адмирал был неумолим. Он сказал, что отпускает Уньковского и офицеров и доведет судно в Хади, поставит его на зимовку.

— Так я вам говорю, что «Диана» его тоже не будет слушаться! — говорил Уньковский вечером Геннадию Ивановичу. — Больше того, если бы не было Путятина, то и трактат японцы давно бы подписали!

Глава четырнадцатая

В КИРЕНСКЕ

По прибытии со свитой в Аян Муравьев узнал, что и там нет никаких известий о Камчатке. Это его очень озаботило, и он приказал Римскому-Корсакову немедленно идти на шхуне «Восток» в Петропавловск.

Перебравшись через хребты и болота, губернатор вскоре добрался до Якутска. Под благовидным предлогом он оставил там почти всех своих спутников, вместе с Гончаровым, решив, что пусть тут поживут, нечего им торопиться в Иркутск, а тем паче в Петербург. Пусть Иван Александрович изучает Сибирь хорошенько, самую жизнь во всей глубине, да познакомится с великим подвижником преосвященным Иннокентием.

Подходя по реке Лене на баркасе к небольшому городку Киренску, Муравьев увидел на берегу встречавший его, как и всюду, народ, духовенство, чиновников и среди них элегантную высокую даму в широкополой шляпе. «Неужели? Какая самоотверженность! Какое счастье!» — подумал он.

Едва баркас стал приставать, как Екатерина Николаевна, подобрав юбки, быстрым и крупным шагом подошла по отмели и, протянув мужу руку в перчатке, сама помогла ему сойти.

— Я поздравляю тебя, Николай! — сказала она по-французски.

— Благодарю тебя, мой друг.

— Ты все открыл, что желал?

— Да… Какие новости?

— С Черного моря плохие известия…

Он тихо пожал ее руку, как бы утешая.

Начались преподношения хлеба-соли, а затем рапорты.

Екатерина Николаевна очень соскучилась по мужу. Он уехал давно. Ее положение не позволяло слишком сближаться с кем-либо из тех, кто был ей мил. Она ждала мужа, молилась за него, желая ему успеха.

За последнее время она вдруг почувствовала некоторую враждебность части окружавших ее людей. Шла война, заговорили, что она француженка, ее образ жизни, слишком скромный для жены генерал-губернатора, казался странным, замкнутость ее толковали, кажется, по-своему. Эта странная подозрительность, как знала она от мужа, воспитываемая правительством, особенно находила благодатную почву среди чиновников, желавших отличиться и без риска для здоровья выказать свой патриотизм во время войны, а также в среде тех, кто почему-либо был недоволен мужем.

Одиночество тяготило ее. Узнав, что муж едет, она решила не ждать. Путь ей знаком. Пять лет назад они путешествовали вместе на Камчатку и проплыли Лену. На этот раз у нее с собой лишь гребцы и горничная.

Сегодня утром она хотела идти дальше вниз по реке, когда город всполошился еще более, чем от ее приезда. Шел баркас под флагом генерал-губернатора. Дом был отведен заранее и убран для его приема.

— Как ты решилась? — спросил Муравьев, когда церемонии и встречи закончились и супруги остались одни.

— Когда прискакал Миша и сказал, что следующим рейсом ты отбываешь на шхуне «Восток», я стала собираться… Я больше не могла без тебя.

Она обняла его, сидя рядом на маленьком плюшевом диване. Их ждали к обеду, еще надо было переодеться и привести себя в порядок.

В Иркутске ходили слухи, что ее мужу не доверяют в Петербурге. Сплетни, идущие, может быть, в самом деле из Петербурга, не могли, конечно, иметь никакого значения. Как смели судить о человеке, которого благословил на подвиг сам государь!

Она сказала, что очень беспокоилась о нем. И беспокоится о родных. Странно вел себя Струве, он затеял против нее мелочную интригу.

— Как он посмел? Что же смотрел Венцель? — удивился Муравьев.

— О! Он мягок, у него сердце артишока!

Струве был сначала очень любезен, заискивал. Сын знаменитого ученого, а такое ничтожество! Она сказала, что Струве спросил ее однажды, как она будет чувствовать себя, если русские войска возьмут снова Париж. В другой раз — не скучает ли она о Франции. Благовоспитанный человек не смеет так говорить, когда с Францией война!

Она не скрыла, что Струве однажды заговорил с ней о том, что у него есть сведения, будто бы она весело провела время в Париже с Мазаровичем, которого Муравьев назначил ей в сопровождающие два года назад, не имея возможности вместе с ней выехать за границу.

Муравьев вспыхнул.

Она не стала говорить, что однажды Струве сказал, как ею увлечен. Сейчас кротость, спокойствие и удовлетворенность выражены на добром ее лице. Она просияла, когда муж стал рассказывать о своем походе. Но тут же ужас выразился в ее глазах.

— Бедная, бедная Катя! Несчастная, благородное дитя, как она выдержала все это?

Рассказ о дружеской встрече в Айгуне с китайским генералом поразил ее.

Муравьев говорил и о низовьях реки, о Петровском.

— Я больше тебя одного не отпущу, мой друг!

— Мы вместе отправимся на Амур в будущем году, когда я снаряжу туда новую армаду…

Обед продолжался долго. Досаждали лестью и тостами, но немало и нужного узнал Муравьев как от чиновников, так и от купцов, отлично знавших край.

Возвратились домой поздно вечером. У шатровых ворот горел фонарь, вытянулись двое полицейских.

Муравьев присел у стола пробежать новости в иностранных газетах, которые отложил на вечер.

Горничная раздевала Екатерину Николаевну в соседней комнате. Она разговаривала с мужем через полуоткрытую дверь.

— Но что это такое? Из «Фигаро» и «Монитер» выхвачено ножницами чуть ли не по полстраницы? — вскричал он.

Муравьев возмутился. Он немедленно по прибытии в Иркутск напишет министру внутренних дел.

«Жалкая трусливая политика! От генерал-губернатора скрывают содержание статей! Очередная подлость правительства! Если так будет продолжаться, как же я узнаю о подготовке врагов к кампании будущего года? И как они восприняли наш выход на Тихий океан? В «Таймсе» вырезаны парламентские дебаты! Заголовок, как в насмешку, оставлен! Значит, и письма к жене все задержаны? Это недоверие! Вот, вернулся домой! Ну, я устрою бурю! Нашли за кем следить, когда сам канцлер — первый предатель!»

А из открытой двери до него донесся слабый и тонкий запах ее духов, почти забытый, который ударил ему сегодня в голову при встрече. И шелест ее шелков…

— И ты знаешь, мой друг, что к французам у русских никогда не было и не может быть вражды! То, что ты принимаешь за ненависть, — вспышка. Чиновники разжигают глупый простой народ. Ты знаешь, я так же люблю Францию, как Россию, и глубоко уважаю французов. Каша, которую заварили, одинаково ужасна и для французов и для нас. Это умелая интрига англичан, они наши враги, а не французы. Во Франции горсть предателей во главе с Наполеоном, ставленником англичан, ввергает страну в кровавую войну. Я ненавижу Наполеона, но не больше, чем своего Николая, который губит Россию! Но я верно служу, только так могу служить России. Я так же несчастен этой войной, как и ты…

Она вышла сияющая, как бы сознавая, что одарит его наградой более высокой, чем все императоры. В самом деле, она прекрасна, с торжественно убранными волосами, в пышном капоте, с открытой белой грудью. Он почувствовал, что действительно это истинная награда за его долготерпение. И все, что совершено и добыто им, теперь принадлежало ей.

В этот вечер она несколько раз заставляла его возобновлять рассказы о своих путешествиях. Если бы не она, может быть, он не совершил бы ничего подобного! Это то же самое, что у Невельских. Жалок и несчастен был бы Геннадий Иванович, не будь с ним рядом Екатерины Ивановны.

Екатерина Николаевна побуждала к высокой деятельности одним тем, что была прекрасна и преданна. Она всем интересовалась, но почти никогда и ничему не удивлялась. Без связей в России, без хвоста родственников и нахлебников, как у других жен вельмож и губернаторов, она никогда и ничего не добивалась для себя, избегала пользоваться почетом, который оказывали мужу. Любя прогулки, она даже пешком ходила по Иркутску, не отличая себя от простого пешего народа, чем приводила в недоумение чиновников.

Никому, кроме мужа, она не доверяла своих дум. Правда, Мария Николаевна Волконская понимала ее прекрасно. Часто они проводили время, говоря о пустяках, но понимали друг друга гораздо более, чем говорили, словно обе были в ссылке. Даже Волконской она никогда не высказывала ничего, что хоть в малейшей степени могло поставить мужа в неудобное положение.

…Муравьев был пылок и часто, рассказывая жене, увлекался. Так было и на этот раз, он все более поражал ее. Он сказал о гавани Хади, как она необыкновенна, что к югу от Хади есть еще более удивительные бухты, которые не замерзают, что корабли нашей Японской экспедиции побывали там. Там настоящий юг, в лесах растет виноград.

Едва он заговорил, что там на берегах — южная растительность и Сибирь может получить доступ к морю через бухты, где навигация круглый или почти круглый год, как лицо Екатерины Николаевны необычайно оживилось.

Он заметил это и подумал, что, кажется, расхвастался, сказал то, о чем до сих пор сам не желал слышать.

«Неужели придется занимать эти гавани?» — подумал он серьезно.

— Тебе это нравится? Но это трудно исполнимо.

— О-о! — ответила она. Она знала, что для ее мужа нет ничего неисполнимого. Он — огонь. Терпение его поразительно. Ему стоит только захотеть! У него есть верные люди. Невельской может сделать и не то! — Это очень увлекательно! — призналась она.

Она вспомнила побережье Средиземного моря, и не там, где модные и блестящие курорты, а где бедные деревни рыбаков — испанцев и французов, под Авиньоном и у испанской границы. Там тепло и тоже растет виноград и еще оливковые рощи на каменистых холмах. Людям надо жить где легче. Страшно и тяжко слышать, как они мрут и страдают в снегах и льдах, куда, кажется, только и делают, что стараются загнать свой народ передовые умы России. И вдруг муж открывает этому многострадальному народу дорогу в мир, где люди не будут гибнуть от цинги и голода! Как это просто и гениально! Япония, Америка, Китай, Индия — все рядом и доступно! Торговля со всем миром!

— Почему же не идти туда скорей, если ты говоришь, что Невельской опасается появления там союзников?

Она помнит Геннадия Ивановича прекрасно. Он человек с интересами, один из тех невидных героев, которых замечают лишь гении и в которых влюбляются женщины. Он произвел сильное впечатление на Катю. И она пошла за ним! Он не ошибется. У него и у Кати есть вкус к жизни, и они, видимо, судят безошибочно. Да, в мрачную Сибирь ворвется жизнь — придут и разовьются вкусы.

А Муравьев думал, что все случайно получилось, но теперь ясно, как ухватиться надо за эту идею. Общество, а не старые генералы и не предательская шайка столичных прожигателей и дельцов, тоже поймет. Право, «женский ум лучше всяких дум»! Сказанное случайно составит, может быть, основу для будущего. Утром он был счастливо серьезен.

«Но что у меня на Камчатке? Там, может быть, все разбито, развалено, дымятся головни».

В Аяне, на тракте, в Якутске отданы строжайшие распоряжения. Всюду, где надо, приготовлены и ждут камчатского курьера кони самые лучшие, лодки на Лене, чтобы могли догнать с рапортом Завойко плывущего губернатора. «Если застанет мороз, поеду как смогу, — берегом, по льду».

Муравьев решил задержаться в Киренске на день-другой, — может быть, рапорт поспеет. Шхуна «Восток» послана, а нет ничего. Что там?

Глава пятнадцатая

ЛИВОНСКИЙ РЫЦАРЬ

Под Иркутском у заставы Муравьева встречали как отца-благодетеля, как самого государя после победной войны. Ждало все чиновничество, среди которого зоркий взгляд Муравьева нашел белокурого высокого Струве. Вышло духовенство. Войска. Тут и шубы, и шинели, и фуражки с кокардами, и картузы без кокард, и множество купцов, жаждущих первой же весной отправиться и скупать по баснословной дешевке меха в новом крае.

После торжественной встречи и преподношения хлеба-соли сели в экипажи и промчались по главной улице. Вот и белый дом, дворец губернатора. Муравьевы прошли мимо солдат-великанов в касках, вытянувшихся по обе стороны входа.

Утром при солнце, сквозь чисто вымытые окна, виден сад с мохнатым древним кедром, лиственницы с опавшими иглами, поблескивала крыша оранжереи; желта трава, на клумбах кое-где астры. В доме все выглядит ново, богато и торжественно под ярким осенним солнцем, заливающим и сад, и окна, и огромный губернаторский стол, на котором разложена только что прибывшая свежая почта, — пакеты с красными сургучными печатями. Тут же вытянулись адъютанты. Этот стол — капитанский мостик всей Сибири. Здесь созрел и решился замысел великого дела.

Печать сломана, письмо открыто. Корсаков пишет… Этого нельзя читать без слез. Муравьев встал и вышел.

— Катя, друг мой бесценный! Государь… — Он почувствовал, что спазмы сжимают горло. — Я вовремя послал Корсакова и вовремя прибыл в Иркутск. Лучшего и нельзя было ожидать…

Корсаков писал, что, промчавшись сломя голову через всю Сибирь, он сел в Москве на поезд и едва сошел на петербургском вокзале, как был встречен фельдъегерем, который немедленно доставил его к военному министру князю Долгорукову, сменившему Чернышева, откуда на той же тележке, не давая Корсакову вымыться и побриться, его помчали в Стрельну к великому князю Константину, оттуда в Петергоф к наследнику престола… Все были в восторге от смелых действий генерал-губернатора Восточной Сибири. Корсакову приходилось отвечать на множество вопросов, рассказывать подробности. Наследник, читая конец рапорта, где Николай Николаевич писал: «…мы стоим твердой ногой на Амуре… Вся честь принадлежит Невельскому, Казакевичу и Римскому-Корсакову», — воскликнул: «А себя он забыл? Нет, вся слава принадлежит Муравьеву! Только ему! Завтра же утром представлю все государю!» Наследник долго не отпускал Корсакова и все расспрашивал.

— Вот когда меня поняли!

Далее Корсаков писал, что наутро его потребовали к государю.

Николай обнял его и поцеловал, сказал, что благодарен Муравьеву за успешный сплав, всех офицеров — участников сплава приказывает наградить следующим чином, а Невельского произвести в контр-адмиралы, всем нижним чинам выдать по три рубля серебром. Муравьеву разрешено, если он захочет, приехать в Петербург.

— Катенька, я счастлив! Воображаю радость Невельского и жены его. Как бы их известить…

— Пошли сейчас же курьера, — сказала Екатерина Николаевна, видя чуть ли не детскую, как ей казалось, радость Николая. Право, тут действительно можно чувствовать себя счастливым.

Но известия из-под Севастополя плохие. Там массы войск противостоят друг другу с обеих сторон. Вот где кровопролитие!

…В иркутском соборе и во всех церквах служили благодарственные молебны.

А еще через день Муравьев, удалившись в кабинет, писал письма.

Великого князя Константина он извещал, что благополучно прибыл в Иркутск, выражал глубокую любовь и благодарность государю и чувство преданности его высочеству. Мише писал: «Поздравляю тебя от души… Радуюсь, что мы угодили государю и великим князьям, государь к нашей экспедиции более милостив, чем она того заслуживает…»

Муравьеву в эти дни пришлось принимать бесчисленные поздравления. Особенно старался Струве. Сразу видно, что хвост замаран. От лести и угодничества бился при встрече с генералом, как в агонии. «Накликал беду на свою голову, пеняй на себя! Тебе ли не жилось!»

И, несмотря на чувство торжества, победы, Муравьев готовил Бернгардту «распеканцию», пока же унизительно обходил его при других и был сдержанно холоден. Струве сник. Он заметил резкую перемену. Он надеялся, что губернаторша, как опытная француженка, ничего не скажет мужу. Ему теперь казалось, что она сама подала ему повод, была очень любезна.

Как он мог попасть впросак! Недавно женился, привез из остзейского края в Иркутск красавицу, она урожденная баронесса Розен. Видимо, был упоен собственным успехом, посчитал свою молодость и вид очень привлекательными. Придется уходить из Восточной Сибири! Струве всегда считал других непрактичными. А теперь сам осрамился. И Николай Николаевич еще благородно поступает с ним! Он решил вылезть из кожи вон, но заслужить прощение.

Миша Корсаков его подвел. Проболтался, что до встречи с Муравьевым во Франции Екатерина Николаевна чуть ли не была замужем. Это тщательно скрывалось, и Корсаков определенно не сказал. Были якобы слухи, что у нее случались увлечения. Да иначе и быть не могло у парижанки!

Муравьев торжествовал победу, но его сильно грызли сомнения. Может быть, в самом деле надо было заранее убрать все с Камчатки? Что, если в то время, когда мы служим молебны, принимаем поздравления и празднуем, Петропавловский порт уничтожен? Государь, конечно, решения не переменит, но по всему видно, что он ждет. Бог знает, что будет. Ведь государю не объяснишь, почему там ничего не оказалось: ни войск, ни пушек, рухнули в свое время все планы об устройстве пароходного сообщения между Аяном и Камчаткой! Ответа потребуют от Муравьева, в случае если Петропавловск пал. Впечатление, произведенное в Петербурге Амурским сплавом, могло рассеяться, если у Завойко неудача. Да и Василий Степанович в случае поражения свалит все на Муравьева, уж он начнет жаловаться.

Надо было предупредить события, написать все откровенно великому князю. Откровенно, но с умом! А Завойко уже сейчас просить следующий чин, а то его опять взорвет, что Невельскому дали, а ему нет! Хоть этим смягчить его упрямство.

К обеду в большой столовой на втором этаже дворца собрались многочисленные гости.

Почта ушла еще утром, и Муравьев под общий шум думал. Флот англичан и французов высадил в Крыму десант. Из газет не узнаешь ничего, только сообщения о подвигах героев и наших успехах, но слухи доходят и письма идут, хотя писать много нельзя. Но чем строже цензура, тем изощренней человек. Шила в мешке не утаишь. Муравьев, сразу как приехал, послал бумаги, требуя, чтобы ему, генерал-губернатору, присылали иностранные газеты без всяких вырезок. «Я должен знать все!» — писал он. И, несмотря на милости государя и его собственные успехи, недовольство правительством, царем и их политикой все сильней и чаще охватывало Муравьева.

Еще рано упиваться успехами и обольщаться. Он чувствовал свое превосходство перед государственными деятелями России, видел их ошибки, вялость, неподвижность, неспособность царя понимать коренные интересы народа. Да это не только у Николая!

Свой ум, свою энергию и недостатки Муравьев знал прекрасно. Он понимал, что его долг — стремиться к власти. Он должен взять то, что по праву принадлежать будет ему! Он желал России именно такого деятеля, какого угадывал в себе. И не в старости, а в расцвете сил надо было стать у кормила власти. Но никто пока, кроме него самого, этого не чувствует. А бросать амурское дело тоже нельзя, пять-шесть лет трудов нужны, чтобы не заглохло.

Лена стала, и по зимнему пути Гончаров добрался до Иркутска. Город в снегу. Ангара без льда чернеет в двадцатиградусный мороз, вся в пару, как в дыму. Иван Александрович в ужасной претензии на Муравьева. Из-за него все лицо обморозил. Почему было не взять с собой? Что за хитрости придворные! Чиновничья ухватка, произвол, по сути дела! Зачем было удерживать всех в Якутске?

А до того Муравьев очаровал Ивана Александровича. Как он говорил о том, что нужна для России гласность, суды присяжных, что он верит лишь в «секомые» сословия, в них видит будущее, а в дворян не верит и дворянского парламента не желает. Много он говорил про свободную Сибирь, о том влиянии великом, которое на ее население оказывают ссыльные революционеры. Говорил, что намерен представить государю проект проведения железной дороги от Петербурга до верховьев Амура. Толковал о будущем пароходстве на океане, о торговле Сибири со всем миром через Приамурье, о будущей России, о народе, который пробудится.

И не лгал он. Право, чувствовался человек дела. Однако смутился, когда Гончаров спросил его, где Петрашевский, ответил, что запамятовал, сказать не может.

В Иркутске Ивана Александровича ждали, отвели ему заранее отличную квартиру. На другой день пошел он к губернатору. Теперь уже он знал Муравьева получше, понял, что тот не терпит соперничества. Про него говорят, что ради хвастовства руку носит на перевязи иногда, показывал, что был ранен в бою, что генерал боевой, а не чиновный.

Нашлись люди, постаравшиеся объяснить Гончарову, что Муравьев не зря всех задержал в Якутске, — видно, не хотел, чтобы кто-нибудь успел подать в Петербург сведения прежде него или приехал бы туда раньше времени и мог бы рассеять впечатление, произведенное его рапортами, или даже появился бы в Иркутске до того, пока сам Муравьев там не осмотрелся.

Гончаров не хотел бы так плохо думать о Муравьеве. «Да что же ему меня бояться? Или предполагает, что я могу что-то опубликовать, явившись в Петербург? Вот так свободная Сибирь! Вот так губернатор-«демократ»! Сам же звал меня, просил всем заинтересоваться!»

Гончаров не собирался вмешиваться в служебные дела Муравьева, вообще не намерен описывать здешние события на манер летописца, но он обескуражен проявлением завуалированного деспотизма, да еще со стороны человека, которому так верил!

Муравьев встретил гостя в кабинете. Генерал опять как ясное солнышко, — видно, дела его хороши. Гончаров поздравил его. Они беседовали как старые друзья. Гончаров теперь поосторожней, не может забыть, как Николай Николаевич звал его в Сибирь, старался вдохновить его и засадил, как в карантин! Правда, в Якутске работалось хорошо. Но можно было давно Иркутск посмотреть!

— Да вот лицо обморозил, стыдно теперь в обществе показываться! — упрекнул осторожно Иван Александрович своего собеседника. — Можно было прекрасно доехать и до ледохода.

Но генерал и в ус не дул.

Сейчас в кабинете, рассказав массу новостей, Муравьев наконец спросил, как же Ивану Александровичу понравилась Сибирь.

— В Якутске немало любопытного, Николай Николаевич, — ответил Гончаров. Но не скрыл, что, по его мнению, человек еще не выработался в малообжитых местах.

Муравьеву ответ не совсем понравился.

— Да вы главного не видали еще, поживите у нас в Иркутске и посмотрите город, здешнее население. Здесь выработался особый тип русского человека. Общество ждет вас с нетерпением и встретит с раскрытыми объятиями.

Он стал повторять свои похвалы сибирякам. Гончаров и сам намеревался пожить в Иркутске. На мгновение Муравьев задумался. Какая-то тень пробежала по его лицу.

— Сведений нет о Камчатке, — вдруг сказал он. — Что в Якутске говорят по этому поводу?

Говорили там разное, всего не перескажешь, да Гончаров и не намеревался передавать чужие разговоры. Генерал, казалось, позабыл про собственный вопрос.

В три часа в столовой собралось большое общество. Гончаров представлен был Екатерине Николаевне.

С этого дня он стал получать массу приглашений в дома иркутян, и знакомство его с жизнью местного общества пошло полным ходом. И чуть ли не ежедневно генерал желал видеть его в своем доме, опять рассказывал, был откровенен, делился планами, советовался.

Гончаров замечал, что генералу от него чего-то надо. «Что же? Может быть, просто ларчик открывался. Опять, значит, нельзя, чтобы я в Петербург явился прежде, чем там узнают из рук генерала, что произошло на Камчатке, и не поверят в его объяснения. Сколько раз уверял его, что я не историк! Нет, видно, он сильное подозрение питает к литераторам!»

Гончаров понемногу присматривался к Иркутску, к самому Муравьеву и его деятельности. Он всюду побывал. Но и тут было то же самое чиновничье общество, что везде в России, начиная от Петербурга.

Бывал он у ссыльных и у купцов. Город в самом деле богат, своеобразен. В самом деле: нет крепостного состояния, и вот уже тип русского человека переменился. Родились новые качества. Да и как может быть иначе, когда город в центре огромной, еще не тронутой страны, в которой все богатства лежат на поверхности.

Пришлось услышать, что Муравьев покрывает верных ему людей, хлопочет за одного взяточника, что сам травит некоторых ссыльных, и без того жестоко оскорбленных. Он ненавидит, например, Петрашевского. Напротив, других, у которых влиятельные родственники в Петербурге, ставит в привилегированное положение. Что тут верно, что навет — трудно разобраться.

Нет, Сибирь далеко еще не обетованная земля, какой желал представить ее Николай Николаевич. Вот Муравьев говорит, что Амур — прямой путь из Старого Света в Новый. Нет, до Нового Света еще далеко! Сначала надо, чтобы новый свет появился в России. Пока что Сибирь — казарма, а не страна свободы. Муравьев мечтает о демократии, а сам, говорят, способен на обдуманную расправу.

«Да, более того, несбыточные планы свойственны и Муравьеву. Хотя… Бог знает! Неужели он все осуществит, что хочет? Честь ему и хвала в таком случае. А я поеду все же в Россию, мне пора. Довольно я попутешествовал!»

Иногда противоречивые мысли теснились в голове Ивана Александровича, прежде чем в ней отстаивалось свое собственное, твердое мнение. Но часто мнение его складывалось быстро, даже сразу, что считал он свойством натур чувствительных. Нет слов, Николай Николаевич замечательная личность, но и он не может прыгнуть выше головы, и в его поступках сквозит барская натура. Он груб, деспотичен, тиранит неугодных, безжалостен. Край его покрыт не цветущими селениями свободных людей, а тюрьмами, рудниками, где трудятся каторжные, поселениями ссыльных, и все это в полной власти мелких и крупных чиновников. В их власти совершать любое насилие над кем угодно. А свободное население и смелое, и удалое, да тоже во власти чиновников.

Нет, тут все посложней, чем в той семье военных моряков, к которой он привык за два года.

Но еще в тысячу раз хуже будет здесь, если уйдет Муравьев. Сядет на его место другой, и застонет опять Сибирь. Но уж не ради нужного дела, как при Муравьеве, а ради чиновничьих выгод.

Существовало мнение, что России не нужны реформы, не нужно самоуправление, а необходимо иметь два десятка хороших губернаторов, и все было бы как нельзя лучше, страна бы процветала. Вот перед глазами был человек редкой энергии, ума.

«Сибирь не видала крепостного права, — писал Иван Александрович, возвратившись поздно вечером из гостей, где опять наслышался всякой всячины, — но вкусила чиновничьего, чуть не горшего ига. Сибирская летопись изобилует… ужасами, начиная со знаменитого Гагарина и кончая… не знаю кем».

Глава шестнадцатая

СЛАВНЫЕ ВЕСТИ

Однажды сумрачным утром, когда мороз на улице был так силен, что давал чувствовать себя во дворце — в коридоре видно дыхание, — Муравьев вышел читать только что прибывшую почту, более не ожидая для себя ничего хорошего.

Дела под Севастополем — из рук вон, про Сибирь забывают, все внимание направлено на Крым, и это естественно. Глохнет интерес к Амуру в такую годину, это заметно по последним письмам Корсакова.

В конечном счете от исхода там могло зависеть все здесь. В случае проигрыша нами войны англичане могли вставить в мирный трактат условие, по которому обязаны будем убрать все с Амура, открыть им плавание по этой реке и не распространять влияния на берегах океана.

В предвидении возможных неуспехов в Петербурге рукой махнут на все. Давно уж нет писем от великого князя.

Письмо от Корсакова. Генерал приободрился и быстро вскрыл его. Взгляд вырвал фразу с первой страницы: «Вы, вероятно, уже имеете из первых рук известие о блестящей победе на Камчатке…»

— Что такое? — воскликнул генерал, холодея, как от ужаса. Подумал, не снится ли ему, не описался ли Миша. Как могли в Петербурге узнать, когда он сам ничего не знает! — Безносиков! — приказал он адъютанту. — Подайте сюда газеты «Таймс» и «Монитер».

Теперь присылали газеты без всяких вырезок. Министр внутренних дел и третье отделение удовлетворили гневное ходатайство Муравьева.

— Ах, вот что!

В «Таймсе» статья: «Известие о сражении на Камчатке».

Губернатор быстро пробежал ее. Он развернул «Монитер», «Фигаро». Всюду те же новости. Как по команде, заговорила европейская печать. Французы писали откровенней: «Эскадра потерпела в Петропавловске фиаско и ушла», «Потрясающее известие!» и т. д. Муравьев развернул другие номера. Попалось еще одно-два сообщения. И вдруг в «Таймсе»: «Прения в палате общин о причинах поражения на Камчатке».

«Поражения!» — подумал Муравьев. Оказывается, эскадра уже пришла в Сан-Франциско, сведения получены по новому американскому телеграфу и с английским пароходом через Атлантический океан. В Англии возмущены, что эскадра пошла на Камчатку, не имея достаточно сил.

«Если бы они знали! Ведь у них было никак не меньше двух тысяч моряков, три фрегата и два брига с пароходом! А у нас «Аврора» и гарнизон — не более тысячи!»

Запросы в парламенте: почему было упущено время, как могли позволить русским укрепиться? Требуют подробностей, расследования, наказания виновников. Вот еще статья… О! Буря в парламенте! В некоторых газетах о Петропавловске писали больше, чем о Крыме. Чувствовалось, что англичане оскорблены.

«Вовремя я запросил награды для Завойко!» — подумал Муравьев и сказал с патриотическим пафосом адъютанту:

— Англичане на Камчатке пощечину получили!

В американской газете карикатура: «Союзная эскадра после сражения с русскими слишком долго исправляется». Статья «Позорное поражение англичан!». Но оказывается, потери наших ужасны…

Корсаков пишет: «Государь в восторге и благодарит вас, Николай Николаевич».

Но что значит «ужасные потери» русских?

Муравьев прекрасно понимал, что промах союзников, которым воспользовался Завойко, англичане постараются исправить, не жалея сил и средств. А европейцы умеют исправлять свои ошибки, силы у них есть. У англичан есть суда и целые эскадры на Тихом океане, в Гонконге и в Шанхае у них станции, Сингапур близок. Теперь, когда они оскорблены, соберут десятки кораблей. В Китае старые морские волки. Англичане, конечно, все приведут в движение, лишь бы смыть с себя пятно. Они очень щекотливы, когда речь заходит о чести флота. Были случаи, что за оплошность адмиралов своих расстреливали на палубе. А что мы можем сделать для подкрепления Камчатки? Камчатка второй раз не устоит!

Но… Был и другой план! Теперь он вспомнил уверения, что на устье Амура мы неуязвимы и флот и селения там в безопасности. Пусть враг только сунется туда, в каких бы силах он ни явился, пусть бьет по тайге и по мелям из своих пушек. Там все будет подкреплено внутренним путем по Амуру! И это при сочувствии китайцев. Но сначала надо спасти героев Петропавловска и наши суда. Вывести эскадру весной при первой возможности и отправить к устью Амура!

Да, теперь надо действовать быстро! Без промедления убрать все! Убрать с Камчатки суда, войска! Оставить партизан, и пусть английский флот, как говорит Геннадий Иванович, является и воюет там с вулканами!

«Имя Завойко на устах у всего Петербурга», — писал Миша. Муравьев подумал: «Теперь Василий Степанович в большой цене себя почувствует… Впрочем, он герой! Слава ему! Тут не смею быть ревнив! Пусть только приведет эскадру…»

Муравьев отписал о победе в Пекин, в трибунал внешних сношений и в Ургу, китайским амбаням, властителям Монголии. Надо было укреплять дружбу и доброе соседство. Все меры приняты: весной отправится по Амуру второй сплав.

И одновременно, на всякий случай, из Америки придут корабли с продовольствием для амурских гарнизонов. Люди туда посланы. Сделаны заказы. Действовать всегда приходится надвое: страховаться.

Через три дня — новая почта. Письма от великого князя, от министров, от родственников и знакомых, масса писем. Град поздравлений посыпался на Муравьева. Все узнали о победе, и все спешили благодарить и поздравлять.

Лед на Лене установился. Известие о победе уже достигло Якутска. И оттуда посыпались поздравления. Преосвященный Иннокентий писал: «С искренней и величайшей радостью имею честь поздравить Вас с дивной, славной и нечаемой победой над сильнейшим врагом, нападавшим на нашу Камчатку… Кто теперь не видит, что если бы не сплыли по Амуру и не сплавили бы хлеб и людей, то теперь в Петропавловске были бы одни головни и пепел». Но даже преосвященный — великий знаток океана и англичан — тут же советовал убрать все срочно из Петропавловска на Амур.

«Как предупредить Петропавловск? С кем, как послать распоряжения? Навигация закончилась. Вот когда нужна бы незамерзающая гавань, из которой могло бы выйти судно, да нет ее!»

— Как послать курьера на Камчатку? — спрашивал Муравьев своих чиновников.

— Трудновато! — отвечали ему сибиряки.

— Сообщения с Камчаткой в эту пору нет…

— Но можно все же…

— Ведь Петропавловск — это Россия, единый материк… Неужели мы по своей России, посуху не можем добраться? Разве мы не хозяева?

— Сможем, Николай Николаевич!

Но вот и гонец! Примчался с Камчатки с рапортом князь Дмитрий Максутов. Муравьев узнал подробности. Победа в самом деле блестящая. Но наши потери велики, убита почти половина защитников, погиб брат Максутова, суда требуют ремонта.

Максутов шел в самые жестокие осенние штормы на иностранном китобойном судне, так как свои выйти не могут.

— А где же шхуна «Восток»? — удивился губернатор.

Максутов ответил, что шхуна «Восток» во время сражения подходила к Петропавловску и, увидя суда противника, благополучно ушла за мыс Лопатка, потом ходила на Курилы, а после боев подходила к западному берегу Камчатки, сдала почту, приняла камчатскую и ушла. С тех пор о ней ни слуху ни духу. В Охотск и Аян она не приходила.

Муравьев вспомнил, что у шхуны течь у винта сильная. А на море штормы.

«Еще одно ужасное известие!»

— Петропавловск отрезан! Так говорят моряки! Но я сужу по-иному, я сухопутный чиновник! — сказал Муравьев. — Надо вовремя предупредить Василия Степановича! У меня есть офицер, который берется проехать зимой на собаках. Есть путь! Его проложили охотники и торговцы! Я иду на это, не имея разрешения из Петербурга. Если будем ждать повеления, упустим все. Василий Степанович заранее должен знать и подготовиться.

Дмитрий Максутов был принят с почетом, обласкан, губернатор задал обед, прием. Максутов помчался в Петербург.

Рассказы его лишь утвердили намерение Муравьева все убрать с Камчатки. Все силы будут собраны на Амуре!

Невельской прав. Камчатка пока не может быть главным портом. Оборонять ее невозможно, хотя Завойко ценой усилий совершил невозможное.

Есаул Мартынов готов. Прежде всего он должен сохранять тайну. Никто не должен знать, куда и зачем он мчится. В Иркутске тем немногим, кто знает, велено держать язык за зубами.

По Лене, потом по тайге, через хребты и далее берегом моря и по западному побережью Камчатки есаул должен к марту успеть в Петропавловск.

Мартынов — богатырь, рослый, смуглый, крепкий как сталь, верткий, ловкий, привычен ко всему, может спать на снегу. У него карие глаза, он скуласт, черноус. Сибиряк, прекрасный охотник, смел, не пьет. На руки ему дано предписание, обязывающее всех исполнять его требования беспрекословно.

Мартынов выехал с приказанием для Завойко весной снять порт, всех людей посадить на суда — идти в Де-Кастри, распространить ложные слухи о цели плавания эскадры. Проводив его, Муравьев написал в Петербург, что на свой риск и страх принял решение снять с Камчатки все.

Почта из Урги. Письмо от амбаней. Новость обрадовала китайцев. Ургинские амбани поздравляют с победой. Пишет из Кяхты градоначальник, что айгунский амбань также узнал и в восторге, что сообщено в Кяхту устно из Урги.

Муравьев отлично представлял, что теперь айгунский генерал докажет своему правительству, что пропустил суда русских не зря. Движение русских на Амуре приобретает новый смысл! Отовсюду пошли сообщения, что китайцы довольны, говорят, что никто еще не разбивал англичан, а Муравьев разбил.

Можно и в Крыму нанести поражение врагу! Неужели нельзя сбить его десант! Наполеона разбили, а под Севастополем бессильны. Это лишь признак, что не подняты коренные силы России, которые сломали хребет зверю в 1812 году. Царь и правительство не знают народа, вели политику австрийского образца, а не русского. Надо знать, какие силы у России!

Убрать генералов, если не способны. Поставить во главе армии простого человека вроде Завойко. Но этого, видите ли, нельзя сделать! Завойко может быть прекрасным военачальником, но он не может быть кандидатом на такую должность. Нужно происхождение, связи, благословение высших лиц. Но Завойко начал бы с главного, с того же, с чего и на Камчатке, — с солдата.

Так, думая о Завойко, Муравьев, конечно, подразумевал себя.

Но и Завойко, и Невельской пока нужны тут. То, что делается на Тихом океане, как бы мало оно ни было по сравнению с событиями в Крыму, но для будущего, полагал Муравьев, имеет гораздо большее значение.

Наступил Новый год. Получено сообщение, что недавно в морское министерство начальником гидрографического департамента назначен Фердинанд Петрович Врангель. Он приглашен из Эстляндии, где жил не у дел. Кажется, признак грядущих перемен. Муравьев был предупрежден заранее своими друзьями из Петербурга. Врангель — враг князя Меншикова. Врангель, видимо, пойдет в гору. Завойко женат на его племяннице. Василий Степанович приобретает теперь двойную цену!

Не попахивает ли либерализмом? Правда, новизна была пока что на старый лад, не бог весть какой либерал Фердинанд Врангель. Он честен и серьезен, но сам плоть от плоти, кровь от крови «всех их». Все же какие-то перемены.

А зима в разгаре. Через Иркутск пошли войска, на огромных санях повезли артиллерию на Шилку, для новых батарей на устье Амура. Всюду заготовляется мука и продовольствие. На Шилке строятся суда нового сплава, то и дело туда и оттуда мчатся курьеры.

…Иркутск оделся в траур. Скорбный колокольный звон стоял над городом. Иркутским соборам из морозной мглы отзывались печальные колокола Иннокентьевского и Знаменского монастырей.

Восемнадцатого февраля умер Николай I. Умер благодетель и покровитель! Но Муравьев не сожалел. Он уже ждал и этого, когда-то должно было случиться. Муравьев подготовил себе другого благодетеля и покровителя, помоложе — законного наследника престола.

Николай при всех его благодеяниях был сух и черств, сторонился нового, он вязал Муравьеву руки во многом. Хотя все же трудно предугадать, каковы будут перемены.

Наследник был всегда очень хорош с Муравьевым, а особенно со времени Амурского комитета в 1850 году. Муравьев помнил, как Александр перебил Чернышева, когда тот был груб. Сказал: «Мы не конфирмовать собрались!» Ныне уже более нет Чернышева.

Страшное время закончилось. Многие ждали смерти Николая. Но надо ухо держать востро. Теперь могут всплыть личности еще более ужасные, чем те, что служили Николаю, начнут играть в либерализм, а потянут руку к шее русского мужика.

— Он умер, может быть, потому, что мы разбиты, и он понял, что сам виновник позора России, — говорил Муравьев в ночной тишине Екатерине Николаевне. — Война долго не продлится.

Теперь можно было действовать смелей. Кстати, и не считать себя связанным обещанием, данным Николаю, что на Камчатке будет главный порт.

— Жаль, конечно, государя как человека! Он был милостив ко мне, но надо сознаться, что вовремя… — Муравьев вздохнул.

Снова гремят колокольцы на замерзшей Ангаре. Мчится московская почта. Вот уже газеты и бумаги на столе. Меншиков более не главнокомандующий. Врангель назначен управляющим морским министерством! Александр привлекает либеральных деятелей, отстраненных в прошлое царствование.

«Врангель — ставленник определенной партии… Завойко теперь может обнаглеть. Но кто за спиной Врангеля?»

В эти дни Николай Николаевич дал согласие своей Катеньке, что весной возьмет ее на Амур с собой. Екатерина Николаевна сможет исполнить свое слово, данное Екатерине Ивановне, вместе с мужем побывать на устье Амура.

А Гончаров на перекладных ехал по Сибири, держа путь в Петербург. Всюду знали, что он едет из Японии, и встречали так, словно он сам ее открыл.

Под скрип саней думалось, что Муравьев все же осуществляет один из великих замыслов нашего времени, но беда его в том, что он не может многое исполнить, пока общество не готово и пока русский человек не выработался. Поэтому недостаточно энергии одного человека, хотя бы и такой, как у Муравьева. И все же он, может, самый способный из всех деятелей современной России, но время таково, что и ему честным быть нельзя. И он хитрит и всего боится, противоречит самому себе.

Гончаров полагал, что в «очерках» надо лишь упомянуть о его деятельности, но заниматься Муравьевым и Путятиным — дело историка-летописца. Современный романист живет временем и его идеями, а не личностями, от которых зависит.

Он увлечен вымышленными образами, без которых невозможно объяснить обществу многое. Да как и писать о Муравьеве и его деле, когда и оно секретно вполовину? Муравьев зависит от Петербурга, от личностей, а все там наверху плотно затянуто. Кто его враги? Кто друзья? Какая там борьба, у верхнего конца вожжей?

Право, лучше про Обломова!

Гончаров все больше погружался в свой замысел. И у китайцев есть обломовщина, и у англичан, это свойственно человеку вообще. Опять думал, что обломовщина с особой силой проявилась в России, с ее необъятными просторами, где помещики самовластны, где надо разбить, уничтожить крепостное право, пробудить общество.

В Сибири нет крепостного состояния, и вот уж тип русского человека меняется, он бойчей, самостоятельней, грамотней. В этом Муравьев прав.

Много достоинств знал Гончаров за русским. Но как человек страстный, он не желал стеснять себя. Надо было ударить в самую сердцевину. А если стеснишь себя — книги не будет.

Тут и Штольц кстати! Пусть крепостники наши возмутятся, им без немцев и варягов жить нельзя.

Думал он и о том, что эпопея «Паллады» окончилась печально. И жаль судна.

«Обломов» потому еще нужен, что у нас в одном месте люди трудятся за многих, надрывая себя, а в другом мертвеют от лени. Память «Паллады», память погибших в Хади, память героев Амура побуждали его писать. И вспомнил он сквозь дрему, как море скрывалось за горами.

Думал и думал, пробуждаясь, видя полосатые столбы и кокарды… и снега чистейшие…

Все, все чиновничье! Россия пока страна чиновников, а Сибирь еще более. Герои — чиновники, хоть и редки. Тираны — чиновники. И просто чиновники. Народ стонет от чиновников.

Глава семнадцатая

СКАЗ О СТАРЫХ ТОВАРИЩАХ

Любимый мой моряк Невельской, который теперь на устье Амура, он всякий раз бывает у меня, когда едет в Россию.[122]

И. И. Пущин

В осенний шторм в Охотском море уголь кончился, и шхуна шла под парусами. Ее сильно отнесло к югу. День и ночь матросы откачивали воду из трюма. Течь усиливалась. Воин Андреевич Римский-Корсаков решил переменить курс. Все вздохнули облегченно, когда он объявил, что идут не в Аян, а в Петровское и станут в заливе Счастья на зимовку.

— Но как же почта? — спросил доктор Вейрих.

— Почта ходит у Геннадия Ивановича на оленях в Аян. Так и пойдут рапорты. Время зимнее, дороги в эту пору в Сибири хороши. Мы не смеем рисковать судном и вряд ли сможем дойти благополучно с такой неисправностью.

Петровское зимовье еще в прошлом году понравилось Воину Андреевичу, после того как прошел он весь лиман. Написал тогда восторженное письмо домой. Впервые за время двухлетнего плавания почувствовал Воин в Петровском дыхание родины. Стояла осень, холодало, а в зимовье все было в образцовом порядке, уютно и опрятно на тот особенный лад, как бывает у коренных заботливых северян, когда готовятся они к зиме, которую любят и ждут. Даже некоторую зависть испытывал Римский, считая, что вот где люди живут и трудятся по-настоящему, им никому не стыдно будет потом в глаза взглянуть. Дело делалось нужное.

Вторично он побывал в Петровском нынче и заходил не раз. Уходя в Аян, съезжал на берег проститься с Геннадием Ивановичем. Зимовье уже наполовину опустело, все, что можно было, из него отправили в Николаевск. Туда же уйдет Невельской с семьей. Воину жаль было и Геннадия, и его жену. Но прожили они такую жизнь, которую самому хотелось бы повторить, поэтому Воин охотно шел в Петровское, которое казалось ему привлекательным и сейчас. Бараки для зимовки людей там отличные. Если брошены, то можно вытопить их и быстро привести в надлежащий порядок. Рядом в лесах — охота, на заливе — зверье морское и рыба.

Такому небольшому судну, как шхуна, зимовать в закрытом заливе Счастья очень удобно.

Геннадий Иванович — старый товарищ, с ним вместе отрадно зимовать, а ведь Николаевск будет рядом. Екатерина Ивановна — дама приятная. Из-за нее одной можно пренебречь приказами губернатора и идти туда на зимовку.

Едва решение идти в Петровское было принято, как наутро море стало стихать, погода переменилась, и вскоре завиднелись хребты в сплошном снегу, как сугробы.

— Видно, нынче снега глубоки! — говорили матросы.

Судно подошло к косе. Тут уже зима, снег покрыл все пески, на заливе ледок. Пришли позже, чем в прошлом году. В прилив тонкий лед сломало, шхуна вошла в залив, бросила якорь. Трубы на бараках дымились. Римский съехал на берег. Его встретил боцман Козлов. Оказалось, что помещения исправно топятся, в них зимует небольшая команда из местных казаков и матросов.

Вошли в барак. Красавица Алена, угощавшая прошлой осенью Воина такими вкусными лепешками на зверином сале, поклонилась и пригласила к столу.

Боцман рассказал, что служит тут бессменно с пятидесятого года, пришел на «Байкале» из Кронштадта.

— Пятую зиму зимую!

Начался отлив, и лед вынесло в море.

Воин Андреевич послал на собаках казака с письмом в Николаевск и решил до получения ответа от Невельского команду на берег не свозить и вообще ничего не предпринимать без Геннадия Ивановича. Ночью ударил сильный мороз, и залив снова покрылся льдом.

Воин знал, что место тут суровое, жизнь трудна, придется самим добывать свежую пищу. Это не страшило его, а, напротив, казалось привлекательным. Хотелось испытать силы и сравнить себя с теми, кто жил тут так долго. Отбросить прочь сибаритство, к которому привык, плавая с комфортом между портами иностранных колоний, где тебе предоставляется за деньги все, что желаешь, где тебе подают карету, посланную местным начальством, и сипай ждет с травяным зонтом.

Невельской вечером играл в карты с Петровым и двумя офицерами с «Дианы», когда прискакал казак на собаках с письмом Римского. Вне себя от восторга, что Камчатка спасена и Воин прибыл на зимовку, Невельской вскочил и, чуть не плача от радости, прочел письмо жене и товарищам.

— Шхуна у нас зимует! Завойко разбил врага!

Чуть свет на свежих собаках Геннадий Иванович помчался на косу узнавать подробности о победе, отправлять почту и устраивать Воина Андреевича с экипажем. После полудня завиднелось море. Невельской ехал впервые на косу после того, как покинул ее. Намело снега, мороз крепок, виден блестящий лед на заливе, и скоро уж такой толстый установится, что слабые здешние приливы и отливы его не потревожат. Придется лед выкалывать вокруг шхуны. Для ее зимовки Невельской знал прекрасное надежное место.

Коса, с ее зданиями, с флигелем, где он прожил годы, где дочь умерла, с батареей, со старым бригом «Охотск» на берегу, со снегами и кладбищем, была местом, дорогим его сердцу. Ныне картина оживлена видом шхуны. Оставив собак, Невельской пошел по свежему льду со встретившим его Козловым и вскоре был у Воина Андреевича в каюте.

— Целая одиссея! — восклицал он, слушая в этот вечер рассказы Корсакова.

На подходе к Петропавловску Римский встретил гребное судно, убегавшее от врага, под командованием боцмана Новограбленых. Тот предупредил, что в Петропавловске бой. Воин Андреевич сдал ему часть почты, сам ушел в пролив, ходил по Охотскому морю, встретил наши бриги, шедшие на Камчатку, предупредил их об опасности. Дни были тревожные, никто не знал, что в Петропавловске. Корсаков пошел на Курилы, на одном из островов у подножия огромной сопки пристал подле маленькой компанейской фактории, где жил среди курильцев единственный служащий ее — финн.

Много насмотрелся Воин и натерпелась его шхуна, пока не подошли к селению на западном берегу Камчатки и частично не узнали там новости. Послал письмо в Петропавловск, уходил от штормов в море, опять пришел к селению, взял почту, присланную от камчатского губернатора. Оказалось, что враг, уходя из губы, взял в море наш корабль, принадлежавший Компании.

— Право, одиссея! — восклицал Геннадий Иванович. — У меня тунгусы неподалеку пасут своих зверей, и почту отправим. Я от себя пошлю бумагу Николаю Николаевичу. Теперь, Воин Андреевич, надо скорей все убирать с Камчатки. Долг мой — без минуты промедления сделать все, что в силах человеческих, чтобы убедить генерала принять мой план.

Невельской рассказывал, как проводил Путятина, отправлявшегося на «Диане» в Японию. Дай бог ему!

Геннадий Иванович радовался победе, спасению войск и своей родной «Авроры», на которой он прослужил долгие молодые годы, лучшую пору жизни. Теперь имя ее бессмертно и будет переходить от судна к судну на века, пока существует наш флот!

Тунгусы набрали табачку на дорогу. Антипа среди них не было. Он в Аяне.

Почта ушла. Воин Андреевич решил поселиться с Вейрихом и Зарубиным в том из флигелей, где жили холостые офицеры экспедиции.

— Почаще к нам, — говорил Невельской. — В Николаевске у нас теперь собралось целое общество. Жена ждет вас и будет очень рада.

Экипажу назначили места в казарме. Алена Калашникова с утра хлопотала у плиты и печки — пекла хлеб и приготовляла обед для прибывшей команды, которая с сегодняшнего дня столуется на берегу. Один за другим входили в обмерзшую дверь рослые, видные матросы шхуны, внося холщовые мешки со своими пожитками.

— Хозяйка у нас тут будет очень хорошая, — сказал подшкипер Воронкин своему капитану, кивая на русую рослую Алену.

— Мы ее по прошлому году знаем, — подтвердили матросы.

Для запасов шхуны открыли склад. Порох предстояло сгрузить и скатить бочонки в пороховой погреб. Обсуждали, как довольствовать команду. Невельской перед отъездом отдал распоряжение в Николаевске, чтобы в Петровское отправили полтуши свежего мяса. На другой день после обеда Невельской и Римский выехали на собаках в Николаевск.

Вот и настало долгожданное время, когда Воин мог посидеть вечер у Невельских, в их новом доме, за чашкой чая и дружеской беседой. Сколько раз ни приходил он со шхуной на косу, и всегда что-нибудь было не так: то нет Невельского, ушел на Сахалин, то разные другие приятные и неприятные события, и всегда суета, спешка.

А теперь одни Невельские, и он у них, и можно откровенно и не торопясь говорить о чем хочешь. Сиди, кажется, хоть всю зиму. Душа впервые за несколько лет отдыхает, как в родной семье, как у старого домашнего очага.

Дом новый, недавно строен, дерево еще не совсем сухое, стены не белены. Невельской уверяет: и белить не надо, в этом есть особая прелесть, — в таких огромных и толстых бревнах.

Белоснежная скатерть, свеча, самовар, белый хлеб… Екатерина Ивановна с интересом слушает. Муж и гость и спорят и соглашаются, то обращаются друг к другу, то к ней.

Говорил больше Геннадий. Он отводил душу.

— Меня упрекали, что я против битв, то есть против войны, и будто бы против торжества нашего оружия! А мы здесь вели войну давно, все эти пять лет. У этой войны была и есть цель — занять край для мирного труда и процветания, для развития всей России. Завойко одержал блестящую победу. Честь ему! Восторгаюсь как офицер, хотя жаль, и могла бы быть победа здесь и без таких потерь. Но жизнь решила так! Вот и судите и разбирайтесь, Воин Андреевич! Но как моей душе не болеть!

— Дело сложное, Геннадий Иванович, — согласился Римский. — Вы желали одного, Завойко и Муравьев — другого, но никто сразу ведь не уступает. Вы правы — жизнь решает по-своему. И вот вы теперь согласились, что Завойко помог и вам, а он и Муравьев только теперь, после дорогостоящей победы, согласятся, что правы вы, но именно после победы, то есть с честью отступают. Конечно, у нас в офицерстве такие тонкости никому не нужны. Рассудят: кто победил, тот и прав был, ур-ра ему! И все! Гром победы раздавайся! Жизнь сплела все хитрей, чем все предполагали.

— Так! Да риск-то был велик, да и кровь пролита, да зачем нас морили? Я ведь понимаю, что и Василию Степановичу пришлось не легче, он муку испытал. Теперь главное, как убрать все с Камчатки. Я бы многое мог сказать, да язык не поворачивается, когда надо «шапки долой» перед могилами героев… Главное, Воин Андреевич, все же — занять южные гавани! Когда будут заняты южные гавани, оживет край и с ним населится Камчатка, но не по-чиновничьи! Тогда Камчатка перестанет быть заморской колонией. Будет флот и удобные гавани, и Камчатка оживет, а в будущем надо строить туда дорогу!

— У нас в палатах, — показал Невельской большим пальцем за спину, на запад, — думают, что это мой каприз, блажь на меня нашла! И отмахнуться желали бы! Да я ведь вижу как человек, проживший тут пять лет! Много ли тут ума надо! И славу пусть возьмет тот, кто встанет на юге, только занял бы там все вовремя! Я человек местный, но значение дела не местное, так как дело не раздутое! А истинный местный человек, если он ума не пропил и не проиграл в карты и не исписался на доносы, всегда знает суть местного дела лучше петербуржца. Разве чукчи умней были Врангеля, а ведь они знали прежде него о существовании острова, открытого Врангелем!

— Так вы не чукча, Геннадий Иванович!

— Я местный чукча, вернее, — гиляк в мундире. И я им говорю: там гавани никому не принадлежат, там когда-то жили русские. Я бы и сейчас послал туда экспедицию. Путятин описал те гавани, но ему сейчас некогда, Петербург воюет, Муравьев бьется в Иркутске. Скажи, Воин, что мне делать?

— Ждать!

— Но надо полагать, что Муравьев ошибается, когда говорит, что англичане в трактат могут вставить условия об Амуре. Воевать тут — для них не шутка. Новые ссоры вряд ли будут заводить.

— Да, вот пишут из Крыма, что Нахимов, разбив турок, сам потом расстроился. У нас отступишь — плохо, а победишь — тоже еще не рад будешь… Но Приамурье не Крым!

Римский сказал, что в восторге от Муравьева, что одним тем, что Николай Николаевич сплавил флотилию и войска по Амуру, он вписал свое имя в историю.

Невельской не стал спорить, ответил, что если бы не Муравьев, то и его бы ноги тут не было, ушел бы давно, бросил бы все.

Римский рассмеялся. Часто Геннадий Иванович высказывал мнения совершенно неожиданные. А только что бранил Муравьева.

Как ожидал Воин Андреевич, так все и было. Вечер прекрасный, дружеская беседа льется. Геннадий Иванович в хорошем настроении и так и сыплет оригинальными суждениями.

Как часто бывает, привыкая к товарищу, да еще зная его чуть ли не с детских лет, видишь в нем великого остряка и оригинала-чудака. Любят такого и ценят в обществе, но не подозревают даже, каков талант этого привычного, своего человека. Скажи обществу, что это великий человек, — друзья его удивятся, может быть, даже обидятся.

— А где же госпожа Бачманова теперь, Екатерина Ивановна? — спросил Корсаков, улучив удобный миг.

— Елизавета Осиповна отправилась к супругу в Де-Кастри, — отвечала Невельская.

— Когда я на промере глубин был в лимане с Путятиным, — сказал Невельской, — он мне жаловался, что ему в шторм скучно без отрадной душеспасительной беседы с православным священником. Я стал уверять его, что в одной из южных гаваней есть остатки православного храма!

— Что же делать?

— Да я бы мог сейчас, зимой туда на собаках экспедицию послать. Но…

Говорили, что распределяются роли «Ревизора», будет спектакль, и Елизавета Осиповна приедет на праздники из Де-Кастри играть жену городничего.

Утром за этим же большим столом, в большой светлой комнате с тремя обмерзшими солнечными окнами, Римский пил с Невельскими кофе со свежим молоком, поиграл с их маленькой дочкой Ольгой, подбрасывая ее, сидя на стуле.

Подали собак. Екатерина Ивановна просила приехать на рождество, обещая спектакль, танцы и катанье.

— Кланяйтесь нашей косе, — тихо и, как показалось Римскому, с горечью сказала она на прощанье.

Невельской подарил Римскому огромную доху из овчин.

— Чтобы приезжали к нам почаще!

Воин Андреевич закутался, уселся в нарты. Чумбока вез его. Гольд в тулупе с остолом в руках. Собаки помчались.

— И тебе на Японии был? — спросил гольд.

— Был, брат!

— Моя тоже был, на японской рыбалке работал, давно! Невельского еще не было.

Заехали в тайгу. Дорога накатана. Чумбока вдруг придержал собак и как бы со страхом осмотрелся по сторонам.

— Ниче не слыхал?

— Нет.

Чумбока подождал некоторое время.

— Я тоже ниче! — наконец спокойно сказал он и тронул собак.

Невельской предупредил Воина Андреевича, что проводник вполне надежный и бывалый.

— Моя тоже есть оружье! — сказал Чумбока. — Есть пистолет, и вот ружье привязано. Если нападают — стреляем!

— Кто же может напасть?..

— А черт ни знает! Тибе держи пистолет близко. Смотри хорошо, не спи! И как раз быстро приедем.

Римский озаботился. «Неужели может быть какая-то опасность?» — подумал он. Ему не верилось. Но он невольно насторожился и не сомкнул глаз всю дорогу.

До косы доехали благополучно. Ноги приходилось держать на полозьях нарт. С непривычки они одеревенели. Чумбока помог подняться и сказал серьезно:

— Морем ходить умеешь, а тайгой еще трудней!

Чумбока взял на плечо мешок со свежемороженой рыбой.

Пошли в казарму. Вейрих, оказывается, уехал, гиляки уже узнали, что появился русский доктор, и пригласили его в стойбище.

— Он теперь начнет ездить тут на визиты! — сказал инженер Зарубин.

Пока приводили в порядок заброшенный и промерзший флигель, Римский расположился в казарме.

Большой стол вымыт и выскоблен добела, как и пол, и нары, и табуретки. В углу у огромной печи сушится обувь. У плиты хлопочет Алена, снявшая сегодня свою черную шаль. Ее светлая небольшая голова открыта. Лицо сильное, красивое. Ребятишки ее здесь же, на нарах. Она живет в соседней казарме, выстроенной для семейных, но почти весь день проводит здесь. Она как хозяйка в этой чистой казарме. Опять печет лепешки.

…Вечер. В казарме тепло. Римский сидит с дневником у конца стола на табуретке, снявши обувь и мундир. На сегодня все распоряжения отданы. Вейрих и Зарубин уже спят. Завтра инженер поедет в Николаевск там его ждут Невельские и Сгибневы.

Казак и двое матросов из экипажа шхуны обуваются в сухие валенки у печи. Надели полушубки и дохи, взяли ружья.

Подошел боцман Козлов, и Корсакову слышно было, как он сказал:

— Не зевать, ребята, время военное!

Боцман повел караул в обмерзшую дверь. На нарах вполголоса разговаривали.

В январе море замерзло, и Римский с матросами и казаками ходил по ледяной степи охотиться на тюленей. В хорошую погоду они выползали из пропарин.

«Словом, я переживаю все заново, за Невельского, — думал Римский, поражаясь своему здоровью. — Все, кроме семейного счастья! Неужели вечно будет моей семьей мой экипаж?»

На шхуне «Восток» мачты обмерзли и белы… Море вдали не замерзло; кажется, там темный берег и в нем странно сияет очень яркое отражение солнца.

Вейрих опять в отъезде, лечит гиляков, нашел тут какие-то новые, не известные никому болезни. Завтра Воин Андреевич едет в Николаевск.

В казарме все спали глубоким сном, когда матрос Васильев при свете лучины стал тесать щепы из высохшего у горячей печи полена. Казак Аносов слез с нар, надел торбаса и накинул тулуп. Теперь он возит воду с реки Иски. Стукнула дужка ведра. Это в казарму пришла Алена. Слышно, как она подняла деревянную крышку у кадушки и зачерпнула воду, как капли с ведра капали в кадку. Зашлепали босые ноги по полу. Вода хлынула в котел. Вскоре лучины с треском занялись в печи. С нар сполз Чумбока.

— Че, утро? — спросил он. — Капитан, пора ехать! Пистолеты заряжай!

— Не пугай! — весело отозвался Римский-Корсаков.

Доктор спал крепко. И он и Римский в сильные морозы ночевали в казарме. Дверь открылась. Вошла маленькая дочка Калашниковой.

— Ну, пришла? — спросил ее Васильев.

— Мамке помогать! — бойко ответила девочка.

Стали один за другим соскакивать с нар матросы. Завтракали за большим столом. Потом боцман Козлов приказал строиться. Вышел Аносов, черноватый, с бороденкой клином, обмерзшей, как сосулька. Кажется, что казак засунул подбородок до самых губ в хрустальный бокал.

— Воды привез! Пейте, ребята, на здоровье! Хорошая водица! — сказал он и стал раздеваться.

Алена подала ему на стол мутовку с кашей.

— Стройсь! — раздалась на улице команда младшего унтер-офицера. Матросы идут сегодня в лес рубить дрова.

Алена подошла к капитану, подала узелок в чистом платке.

— Воин Андреевич, будьте добры, отвезите от меня пирог Екатерине Ивановне, — сказала она. — А вот это вам, на дорогу!

— Спасибо тебе, красавица! — ответил Римский-Корсаков.

Через полчаса нарты уже мчали его по заливу. Горы с лесом надвигались с обеих сторон. В разлоге у подошвы их дымились трубы из полых деревьев в гиляцком зимнем стойбище.

Невельские за большим столом угощали вином и сладостями двух китайских купцов. Геннадий Иванович рекомендовал гостей как старых своих знакомых и приятелей, с которыми он впервые встретился на Тыре.

— Че, ваша англичанина победила? — сияя, спросил Римского-Корсакова толстощекий Тин Фа. — Наша слыхала! Кругом слыхала!

— Наш генерал очень доволен, — говорил другой купец, Ургэн, высокий, в черной одежде, похожий на ученого, каких Римский видел в Шанхае.

Зима быстро проходила.

Еще летом и осенью к устью Амура в залив Счастья один за другим приходили компанейские транспорты из Аяна и Охотска. Из этих городков вывозилось компанейское имущество, товары, меха, оборудование мастерских, мебель и сундуки чиновников. Оказалось, что в маленьком Аяне были огромные запасы продовольствия. Бочки с маслом стояли там годами, в то время когда годами же Амурская экспедиция голодала. Но теперь ждали врага и боялись, что он все захватит, явившись весной с кораблями. Все обнаружилось. Настоящие богатства стали видны лишь во время эвакуации.

Екатерине Ивановне даже удалось купить пианино у одного из торговцев, вывезшего свои товары и вещи на казенном транспорте из Аяна.

Так зима с пятьдесят четвертого года на пятьдесят пятый была первая неголодная зима на устьях Амура.

Вечерами офицеры играли в карты или готовили любительские спектакли. «Все это очень мило, — думал Невельской, — и жизнь входит в провинциальную колею. Благодаря врагу мы сыты…»

За игрой он часто ходил картой невпопад, начинал горячо рассуждать.

Оставаясь один, он шагал из угла в угол, и тогда Катя, знавшая, что у него на душе, появлялась из маленькой комнаты с Олей и старалась рассеять мрачные мысли мужа.

Да, она понимала, эта сытая зима с картами и обществом была в то же время первой, во время которой муж совершенно не мог производить никаких исследований. Руки его были накрепко связаны.

Его семья сыта, вокруг него общество, по вечерам он играет в карты, и танцует, и веселится, но дело его стоит. А он бы мог быть на Самарге, мог поставить пост у самой корейской границы, в гавани, которую Путятин назвал именем Посьета. До прихода сплава и приезда губернатора, чего он так ждал, он еще смел поступать самовольно. Теперь посты сняты всюду, с Сахалина и из Хади все убрано для того, чтобы все войска были собраны в кулак. Силы велено не распылять.

Он говорил, что добьется своего, что сюда, на эту благодатную землю, потянутся во множестве люди, когда падет крепостное право. Жизнь «здесь», по его словам, во многом зависела от жизни «там», как экспедиция от аянских амбаров, в которых, оказывается, все было, когда они голодали. Когда будут открыты «амбары» России, все оживет и здесь, и Сибирь преобразится.

— Еще ничего не закончено! — сказал он, вставая с дивана, возбужденный Катиной игрой на пианино. — Еще все впереди…

Он ждал ледохода и энергично готовился к новым открытиям.

Утром, при сильном ветре с юга, все население поста собралось на берегу.

Раздался грохот, подобный сильнейшему орудийному залпу. Амурский лед лопнул наискось от берега до берега во всю многоверстную ширину реки. Сразу же его пласт покатило на берег, било и ломало о кручу и громоздило обломки под обрывом, на котором стоял Николаевский пост. Через пять минут там была гора битого льда в несколько сажен вышиной. Река зашуршала и пошла, и середина ее вдруг открылась и стала по-летнему голубой и чистой.

Катя радовалась просветлевшему взору мужа. Румянец заиграл на его щеках. Казалось, он надеялся, что уйдет лед и руки его будут развязаны.

Он полон забот и снова устремлен в будущее.

Его мечты, исполненные человеколюбия, были высоки и благородны. На деле, кажется, получалось что-то другое, не совсем то, о чем он мечтал.

Да, река занята, прибыл сплав, движение открыто, найден удобный выход к морю. И построены казармы, гауптвахта, появились первые полицейские чины, первые торговцы, назначены чиновники. Прибывшие со сплавом, не отличаются гуманностью; они говорят о том, что тут гибель людей неизбежна и кровь должна литься, это естественно, и что сюда надо прислать каторжников, а сами мечтают о наградах.

Великие замыслы, оказывается, не могут быть исполнены совершенно! И великие подвиги не могут быть сразу признаны!

— Какая прелесть! — забываясь, говорит Невельской, глядя на огромную реку и держа под руку Екатерину Ивановну.

Чумбока столкнул на воду берестяную лодку и помчался на ней по чистой воде, гребя как бешеный, словно руки его за зиму истосковались по тонкому двухлопастному веселку.

А река уже покатила из верховьев свои воды.

Мангму извечно несет широкие мутные воды к синему северному морю.

Мангму велик! Много рек и речек отдают ему свое богатство. Воды желтые из страны маньчжуров и воды светлые из русских гор, светлые, как глаза русских, стекаются к нему же.

Дремучие леса стоят на берегу Мангму. Тайга…

«О-би-би…», «тик-ти-ка…» — кричат птицы.

Весенние воды шумят по тайге.

Между расступающихся берегов река несет вывороченные с корнями тяжелые деревья.

Чумбока плывет между лесин на берестяной оморочке.

На берегу, под хребтом, ветер мечет дымки над длинным рядом домиков нового города…

1962

Примечания

1

Торбаса — мягкие оленьи сапоги.

2

Сандвичевы острова — Гавайские острова.

3

«…мне мои гуси…» — Из письма Чарлза Дарвина Дж. Д. Гукеру от 13 апреля 1855 г.

4

Парка — шуба из оленьих шкур, одевающаяся через голову.

5

…путы, наложенные Петербургом на его руки… — Главной помехой на пути решения амурского вопроса стояли корыстные интересы петербургской знати, в том числе царских министров, опасавшихся с открытием Амура и расширением торговли с Китаем лишиться огромных доходов от торговли чаем, который доставлялся через Монголию и Кяхту. В данном случае речь идет и о решении Особого комитета, который рассматривал вопрос о деятельности Невельского в Приамурье и 12 февраля 1851 г. постановил разрешить Амурскую экспедицию, но потребовал «никакого дальнейшего продвижения в этой стране не предпринимать и никаких мест отнюдь не занимать».

6

Мангуны — старое название народа ульчей.

7

…товар казенный или компанейский. — Экспедиция Невельского вынуждена была действовать под флагом Российско-американской компании, которой она формально была подчинена.

8

…каменные пограничные столбы, якобы поставленные маньчжурами под Становым хребтом. — Речь идет о грудах камней, которые в 1845 г. видел южнее Станового хребта А. Ф. Миддендорф, принявший их за пограничные знаки.

9

Драдедам — сорт легкого сукна, полусукно. Плис — бумажный бархат.

10

«И снился мне…» — Цитируется стихотворение М. Ю. Лермонтова «Сон» (1841).

11

«Смотрели грозно сквозь туманы…» — Цитируется поэма М. Ю. Лермонтова «Демон» (1841).

12

Купер Джеймс Фенимор (1789–1851) — американский писатель, автор исторических романов из эпохи борьбы за независимость США и принесших ему широчайшую известность книг о жизни индейцев Северной Америки.

Романы Купера стали появляться в русском переводе с середины 20-х гг. XIX в.

13

Шканечный журнал — вахтенный журнал.

14

Залив Хади (Хаджи) — Императорская, ныне Советская гавань.

15

…высажены Хвостовым в селении Томари. — В 1806–1807 гг. Н. А. Хвостов и Г. И. Давыдов на кораблях «Юнона» и «Авось» совершили плавание к Южному Сахалину в залив Анива. Хвостов объявил айнам о принадлежности Сахалина России. Вопрос о том, оставлял ли он на Сахалине матросов, о чем писал в своей книге Г. И. Невельской, исследователям представляется спорным.

16

Курма — куртка.

17

Бимсы — подпалубные поперечные связи судна, служащие основанием для палубного настила.

18

Шпангоут — поперечная связь бортового перекрытия корабля, к которой крепится обшивка.

19

Лихачев Иван Федорович (1826–1907) — мореплаватель, кругосветный путешественник, участник обороны Севастополя, впоследствии вице-адмирал. В 1860–1861 гг. командовал эскадрой на Тихом океане.

20

Дитмар Карл (1822–1892) — геолог, исследователь Камчатки. Окончил в 1846 г. университет в Дерпте (Тарту). В 1851 г. был прикомандирован к губернатору Камчатки чиновником особых поручений по горному делу. Его труд — «Поездка и пребывание в Камчатке в 1851–1855 гг.» — важный вклад в изучение полуострова.

21

…возмущение в Китайской империи продолжается… — Речь идет о восстании тайпинов (1848–1864), китайских крестьян и городской бедноты, направленном против феодального гнета и власти иностранного капитала.

22

Петров Александр Иванович (1828–1899) — мореплаватель, впоследствии контр-адмирал. Один из активных участников Амурской экспедиции 1850–1855 гг., долгое время был начальником Николаевского поста. Преподавал в Николаевском мореходном училище, где учился будущий прославленный адмирал С. О. Макаров. Служил на Дальнем Востоке до 1863 г.

23

Разградский Григорий Данилович (1830–1899) — капитан II ранга. Мичманом участвовал в Амурской экспедиции, был начальником Александровского и Мариинского постов. Служил на Дальнем Востоке пятнадцать лет, был начальником Муравьевского поста на Сахалине, Усть-Стрелочного поста на Амуре.

24

Плашкоут — небольшое несамоходное плоскодонное судно типа баржи, употребляющееся для вспомогательных перегрузочных работ на рейдах, обычно прямоугольной формы.

25

Перри Мэтью Колбрайт (1794–1858) — коммодор (адмирал) военно-морского флота США. В 1847 г. командовал эскадрой во время захватнической войны с Мексикой. В 1852 г. был послан во главе большой эскадры в Японию (прибыл туда в 1853 г. за месяц до дипломатической миссии Е. В. Путятина). Под угрозой военных действий вынудил японское правительство подписать в 1854 г. договор, открывший американцам порты Хакодате и Симода.

26

…во главе с их императором… — Имеется в виду французский император Наполеон III Луи Бонапарт.

27

Гончаров Иван Александрович (1812–1891). — Ко времени плавания на фрегате «Паллада» (1852–1855) И. А. Гончаров, чиновник департамента внешней торговли министерства финансов, был уже известным автором «Обыкновенной истории». Назначения секретарем адмирала Путятина, отправлявшегося с дипломатической миссией в Японию, писатель добивался «затем, чтоб видеть, знать все то, что с детства читал как сказку, едва веря тому, что говорят», желая написать «книгу, которая во всяком случае была бы занимательнее, если бы я даже просто, без всяких претензий литературных, записывал только то, что увижу», — как писал И. А. Гончаров в письме к Е. А. и М. А. Языковым 4 сентября 1852 г.

В 1855 г. в журналах появились путевые записки И. А. Гончарова, — «очерки кругосветного плавания», как назвал их писатель в своей статье «Лучше поздно, чем никогда», вышедшие отдельной книгой в 1858 г. под названием «Фрегат «Паллада»», — произведение, высоко оцененное современниками (Д. И. Писарев отмечал, что оно было встречено «с такой радостью, с какой редко встречаются на Руси литературные произведения») и не потерявшее до наших дней своей художественной и познавательной ценности.

Цитируется «Фрегат «Паллада»», том первый, глава восьмая — «Бонин-Сима».

28

Назимов Николай Николаевич (1822–1867) — мореплаватель, исследователь Тихого океана. В 1851–1855 гг. плавал в дальневосточных морях, принял участие в экспедиции Е. В. Путятина в Японию. Впоследствии контр-адмирал.

29

…о неудаче чрезвычайного русского посольства в Турции. — Речь идет о посылке в 1853 г. в Турцию чрезвычайного посольства во главе с князем А. С. Меншиковым, переговоры окончились разрывом русско-турецких отношений.

30

Посьет Константин Николаевич (1819–1899) — кругосветный путешественник, впоследствии адмирал. Участник дипломатической миссии Е. В. Путятина в Японию, в 1856 г. был там же с дипломатическим поручением. Плавал в Тихом океане, а позже в Баренцевом море. В 1880 г. был избран почетным членом Академии наук.

31

Уньковский (Унковский) Иван Семенович (1822–1886) — мореплаватель, ученик М. П. Лазарева, исследователь Японского моря, впоследствии адмирал. В 1852–1854 гг. командовал фрегатом «Паллада», на котором находилась дипломатическая миссия Е. В. Путятина; столкновения с деспотичным адмиралом едва не закончились на Маниле дуэлью, и при переходе на «Диану» Путятин отправил Уньковского в Петербург. В 1857–1860 гг., командуя винтовым фрегатом «Аскольд», вторично перешел вокруг мыса Доброй Надежды на Дальний Восток.

32

Рязанов (Резанов) Николай Петрович (1764–1807) — деятель Российско-американской компании, один из ее основателей. Возглавлял правление Компании, переведенное в 1800 г. в Петербург. Участвовал в организации первой кругосветной экспедиции под командованием Крузенштерна. В 1803 г. отправился с экспедицией полномочным посланником в Японию для установления торговых отношений, необходимых для снабжения продовольствием Русской Америки. Переговоры с представителями японского правительства закончились неудачно, русским кораблям запрещено было посещать Японию. Сторонник занятия русскими Колумбии и Калифорнии. В 1806 г. был в Калифорнии, налаживал торговые отношения с испанскими колонистами. На обратном пути умер в Красноярске.

33

Криднер Николай — лейтенант фрегата «Паллада», бывший адъютант великого князя Константина Николаевича. И. А. Гончаровым показан как эгоистичный, мелкий человек.

34

Попов Лев — штурманский офицер на корабле Г. И. Невельского, а потом на фрегате «Паллада», впоследствии генерал, единственный участник плавания миссии Путятина, присутствовавший на похоронах И. А. Гончарова 19 сентября 1891 г.

35

«Умри, Денис, лучше не напишешь!» — выражение, приписываемое князю Г. А. Потемкину, который будто бы сказал так Д. И. Фонвизину после первого представления «Недоросля» (1782). Употребляется в значении похвалы, часто иронически.

36

Иеддо (или Эдо) — старое название столицы Японии. После буржуазной революции 1868 г. в Японии город Иеддо был переименован в Токио.

37

Бейдевинд — курс парусного судна против ветра.

38

Узел — единица скорости корабля (одна миля в час).

39

Брам-стеньги. — Стеньга — рангоутное дерево, продолжающее мачту вверх; брам-стеньга — рангоутное дерево, продолжающее вверх стеньгу.

40

Лисели — косые паруса, употребляющиеся в помощь прямым парусам при попутном ветре.

41

Карронада — короткая чугунная пушка большого калибра для стрельбы на близкие дистанции, предназначалась только для флота.

42

…шли на американском угле… — Желая опередить русских в Японии, коммодор Перри в мае 1853 г. предписал скупить запасы каменного угля в открытых портах Китая и хранить их на складе в Шанхае, не продавая иностранным, особенно русским, судам, чтобы задержать их отплытие в Японию. Однако Е. В. Путятину удалось этот уголь получить.

43

«…корветские офицеры, с маленькими камчадалами…» — Эпиграф из книги И. А. Гончарова «Фрегат «Паллада»», том второй, глава первая — «Русские в Японии».

44

Шертинг — род хлопчатобумажной ткани.

45

Гичка — легкая узкая и длинная шлюпка, употребляющаяся на военных кораблях.

46

Бачманов Александр Васильевич (1823–1864) — мореплаватель, участник Амурской экспедиции Г. И. Невельского. В 1847 г. участвовал в описи Балтийского моря. В 1852 г. в чине капитан-лейтенанта послан на Камчатку; командуя пароходом «Надежда», а позже — «Америкой», плавал в Охотском море. В 1857 г. был командиром флотского экипажа в Николаевске-на-Амуре. В 1858 г. переведен на Балтийский флот.

47

Сарацинское пшено — рис.

48

…свой Босфор и свой Золотой Рог, — Босфор — пролив между Черным и Средиземным морями, Золотой Рог — гавань в Стамбуле. Здесь имеется в виду открытый Г. И. Невельским пролив между материком и Сахалином и незамерзающие заливы у корейской границы — открытые позже заливы Петра Великого, Амурский и Уссурийский с бухтой Золотой Рог, на берегах которой впоследствии быт основан г. Владивосток — ныне огромный порт и промышленный город.

49

Рифить — уменьшать площадь паруса.

50

Коля — Николай Андреевич Римский-Корсаков (1844–1908) — известный русский композитор. Учился в Морском корпусе, участвовал в кругосветном плавании.

51

Эпиграф — из статьи К. Маркса «Турецкая война. Промышленное бедствие» (1853) (К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, изд. 2-е, М., 1957, с. 544).

52

«Кому из сослуживцев придется побывать на этом месте тяжелых испытаний…» — Эпиграф из статьи Н. Бошняка «Занятие части острова Сахалин и зимовка в Императорской гавани», опубликованной в 1881 г. в «Морском сборнике».

53

«Батько! Где ты? Слышишь ли ты?» — Слова сына Тараса Бульбы Остапа перед казнью из повести Н. В. Гоголя «Тарас Бульба», глава одиннадцатая.

54

Стоп-анкер — самый тяжелый из вспомогательных корабельных якорей.

55

Кабельтов — морская мера длины, одна десятая морской мили, то есть 185.2 м. Здесь — трос этой меры.

56

Росс Джон (1777–1856) — известный английский полярный исследователь, экспедиция которого провела в Арктике четыре зимовки.

57

Неправильный, ошибочный (англ.).

58

«…туман в низовьях Темзы…» — Цитируется роман Ч. Диккенса «Холодный дом», глава первая.

59

…как тут мог быть сорок восьмой год. — Имеется в виду французская буржуазная революция 1848 г.

60

Нельсон Горацио (1758–1805) — выдающийся английский флотоводец, адмирал.

61

Бестужевы. — В Сибири отбывали каторгу в Чите и Петровском заводе, а затем были на поселении в городе Селенгинске братья Михаил и Николай Бестужевы.

Михаил Александрович Бестужев (1800–1871) — один из активных участников восстания 14 декабря 1825 г., первым вывел на площадь Московский полк.

62

Богданов Роман Кирикович (1835) — казак, участник первых экспедиций на Амур, очевидец заселения приамурских земель. Сопровождал Н. Н. Муравьева в его плавании по Амуру в 1858 г. С 1859 по 1880 г. жил в Албазине, был станичным атаманом. Автор «Воспоминаний амурского казака о прошлом с 1849 по 1880 год», опубликованных в 1900 г.

63

«А романтики любили в старине…» — Цитируется письмо Н. Г. Чернышевского М. Н. Чернышевскому от 18 марта 1876 г. из Вилюйска.

64

Фальконет — гладкоствольное орудие малого калибра.

65

«16 июня 1853 года Муравьев…» — Цитируется «История XIX века» под редакцией Э. Лависса и А. Рамбо. М., 1938, т. 6.

66

Хейлунцзян — река Черного Дракона — китайское название реки Амур.

67

Ло Гуаньчжун (1330–1400) — китайский писатель, автор очень популярного в Китае исторического романа «Троецарствие», рассказывающего о событиях III в. н. э., когда Китай распался на три самостоятельных царства, непрерывно воевавших между собой.

68

Срединная империя (Срединное государство, по-китайски Чжунго). — Так называли Китай, дословно переводя его китайское название.

69

Эпиграф — из рецензии Н. А. Добролюбова на книгу «Путешествие на Амур, совершенное по распоряжению Сибирского отдела императорского русского географического общества в 1855 г. Р. Мааком». Издание С. Ф. Соловьева. СПб., 1859. Для Добролюбова книга Маака послужила поводом, чтобы высказать свое отношение к присоединению Амурского края к России — вопросу, вокруг которого в 1857–1859 гг. разгорелась полемика. Так он считает, что «главное дело не в самих землях, а в том, чтобы ими воспользоваться», причины же неправильного их использования — «в самом общественном порядке».

70

Арбузов Александр Павлович (XIX в.) — капитан первого ранга, в 1854 г. был направлен с десантом в Петропавловск-Камчатский и назначен командующим военного губернаторства Камчатки и капитаном Петропавловского порта. Рассорившись с Завойко и отстраненный им от должности, поступил волонтером на «Аврору». Автор воспоминаний «Оборона Петропавловского порта в 1854 г. против англо-французской эскадры (Из записок очевидца и участника в этом деле)», опубликованных в «Русском архиве» в 1870 г.

71

«На континенте от Лиссабона до Москвы…» — Цитируется письмо Н. Г. Чернышевского О. С. Чернышевской от 15 сентября 1876 г. из Вилюйска.

72

«Таким образом совершилась самая смелая…» — Эпиграф из дневника В. А. Римского-Корсакова от 18 июня 1854 г.

73

…положение хуже, чем у мифического героя. — Имеется в виду герой греческой мифологии Прометей — один из титанов, похитивший для людей с неба огонь и прикованный за это к скале, куда ежедневно прилетал орел, терзавший печень титана.

74

Гоголь прав, они бестии и канальи, как и те купцы. — Имеется в виду комедия Н. В. Гоголя «Ревизор».

75

Максутов Дмитрий Петрович (1831- после 1882) — кругосветный мореплаватель, впоследствии контр-адмирал, главный правитель Российско-американской компании.

76

Фесун Николай Алексеевич (1835) — кругосветный мореплаватель. В 1853–1854 гг. на фрегате «Аврора» мичманом послан на Камчатку. Принимал участие в военных действиях в Петропавловске-Камчатском и в Де-Кастри. Впоследствии, в 1860–1862 гг., во время перехода из Кронштадта в Тихий океан исследовал Магелланов пролив. Автор воспоминаний «Из записок офицера, служившего на фрегате «Аврора», опубликованных в «Морском сборнике» в 1860 г.

77

«Полагают, что английский… полк…» — Цитата из рассказа Редьярда Киплинга «Разгром белых гусар» в переводе Н. Задорнова.

78

Нахимов Павел Степанович (1802–1855) — адмирал, флотоводец, герой Наварина, Синопа и обороны Севастополя, кругосветный мореплаватель.

79

Коряцкий вулкан — Корякская сопка.

80

Фашинник — хворост, нарубленный кустарник; связанный в пучки — фашины — служил для укрепления бруствера — вала, возводимого для укрытия стрелков и орудий от огня неприятеля.

81

Ластовый экипаж — Существовавшие с 1827 по 1851 г. специальные формирования, матросы и офицеры которых обслуживали ластовые суда (баржи, плашкоуты, катера и т. п.), выполнявшие в русских военно-морских базах вспомогательные задачи — перевозку грузов, обеспечение боевых кораблей. В 1851 г. ластовые экипажи реорганизованы в строевые ластовые роты и вооружены.

82

Картуз (артил.) — шерстяной мешок с зарядом пороха для пушки.

83

Изылметьев Иван Николаевич (1813–1871) — кругосветный мореплаватель, впоследствии контр-адмирал. Командуя фрегатом «Аврора» в 1853–1854 гг., перешел из Кронштадта в Петропавловск-Камчатский. По пути в 1854 г. был задержан в Кальяо (Перу) фрегатами англо-французской эскадры, но ушел от них в тумане. Участник обороны Петропавловска-Камчатского и военных действий в заливе Де-Кастри. В 1856 г., сдав по болезни «Аврору» М. Тиролю, вернулся в Кронштадт.

84

«…мы входили в широкие ворота…» — Из книги И. А. Гончарова «Фрегат «Паллада»», том второй, глава шестая.

85

«…литература, за исключением крупных талантов…» — Цитируется статья И. А. Гончарова «Лучше поздно, чем никогда» (1879).

86

Банзаров Доржи (1823–1855) — первый русский ученый из бурят, востоковед. Окончил Казанский университет. Его труды во многом представляют интерес и для нашего времени.

87

Эмбаркация — вынужденная эвакуация десантных войск с занимаемого ими участка побережья.

88

Клотик — точеный деревянный круг, надеваемый на конец мачты. На нем часто помещался сигнальный фонарь.

89

«…и никогда еще наш родной язык…» — Цитируется книга Марка Твена «Простаки за границей», книга вторая, глава восьмая.

90

Мицкевич Адам (1798–1855) — польский народный поэт, выдающийся деятель польского освободительного движения.

Цитируются лекции Мицкевича о славянских литературах (1840–1843). (Второй курс 7 июня 1842 г.). Упоминаемый здесь тайный агент гр. Витта А. Бошняк находился в Одессе во время пребывания там Адама Мицкевича.

91

Немножко цыпленка, немножко свинины и немножко рыбы (англ.)

92

Швартовы — тросы, при помощи которых судно швартуют, то есть крепят к пристани, берегу или другому судну.

93

Невельской… петрашевец! — Имя Г. И. Невельского неоднократно упоминалось в допросах петрашевцев в связи с обнаруженной запиской Невельского к своему другу, петрашевцу А. П. Баласогло (1847). (См.: «Дело петрашевцев» тт. I–III М. — Л., Изд-во АН СССР, 1937–1951.)

94

Эпиграф — из книги Марка Твена «Простаки за границей», книга вторая, глава десятая.

95

Каперство — военные действия против торговых судов неприятеля со стороны частных лиц — каперов, получивших от правительства разрешение — каперское свидетельство — на право вести крейсерскую войну. Каперство было запрещено в 1856 г.

96

Штуцер — старинное военное ружье с винтовыми нарезами в стволе.

97

«Эта история должна быть изложена…» — Цитируется рассказ Р. Киплинга «Друга друг» в переводе Н. Задорнова.

98

Непир Чарлз — адмирал, командующий английской эскадрой в Балтийском море.

99

«Здесь кстати заметить…» — Цитируется статья А. И. Герцена «Прививка конституционной оспы» (1865).

100

Друг (манчж.).

101

«Ты помнишь ли тот взгляд красноречивый…» — романс А. Варламова «Напоминание».

102

Банник — приспособление с меховой щеткой для чистки пушки.

103

Шпринг — трос, закрепленный одним концом на корме корабля, а другим соединенный со становым якорем.

104

«Батарея № 1 более других вредила фрегатам» — Из книги И. Барсукова «Граф Николай Николаевич Муравьев-Амурский», том I, 1891.

105

Гюйс — флаг, поднимаемый по носу военного корабля во время стоянки на якоре.

106

Литке Константин Федорович — сын известного адмирала Ф. П. Литке, юнкером принимал участие в обороне Петропавловска-Камчатского.

107

Знаменитая французская артистка. — Речь идет об известной виолончелистке Элиз Христиани (1827–1853), которая во время гастролей по России посетила вместе с генерал-губернатором Сибири Н. Н. Муравьевым и его женой Петропавловск-Камчатский, где дала несколько концертов.

108

«Кажется, что тут конец света…» — Эпиграф из книги А. П. Чехова «Остров Сахалин», глава первая.

109

Отец Аввакум — архимандрит Александро-Невской лавры, сопровождавший на фрегате «Паллада» дипломатическую миссию Е. В. Путятина. Долго жил в Китае. Знал китайский и маньчжурский языки. С 1830 по 1840 г. находился в составе русской духовной миссии в Пекине, которая до второй половины XIX в. являлась единственным дипломатическим и торговым представительством иностранных государств в столице Китая.

110

Футшток — шест, употреблявшийся на мелких местах для определения глубины реки или моря.

111

Лотлинь — линь, привязываемый к лоту — прибору для измерения глубины моря.

112

«Из ограниченного круга предметов…» — Эпиграф из рецензии Н. А. Добролюбова на книгу «Фрегат «Паллада»». Очерки путешествия Ивана Гончарова. В двух томах. Издание А. И. Глазунова. СПб., 1858.

Приводимая здесь цитата — из «Предисловия от издателя», широко цитируемого Н. А. Добролюбовым, отметившим в своей рецензии меткость оценки произведения Гончарова издателем.

113

«Странно, однако ж, устроен человек…» — Эпиграф из книги И. А. Гончарова «Фрегат «Паллада»», том второй, глава шестая.

114

«Мне так хотелось перестать поскорее путешествовать…» — Эпиграф из книги И. А. Гончарова «Фрегат «Паллада»», глава седьмая.

115

…чью книгу читал. — Речь идет о романе И. А. Гончарова «Обыкновенная история».

116

Бутаков Иван Иванович (1822–1882) — мореплаватель, впоследствии вице-адмирал, дважды обогнувший земной шар. Был старшим офицером на фрегате «Паллада», из Гонконга был отправлен курьером в Петербург, вернулся в Восточный океан на «Диане». В июле 1855 г. назначен командиром «Паллады», участвовал в Амурской экспедиции, затем вернулся в Кронштадт.

117

Пещуров Алексей Алексеевич (?-1891) — кругосветный мореплаватель, впоследствии вице-адмирал. Принимал участие в экспедиции Путятина в Японию, стенографировал переговоры с японскими представителями. В 1867 г. был послан в США для передачи проданной царским правительством Русской Америки, эвакуировал с Аляски русских подданных.

118

Зеленой Павел Алексеевич (XIX в.) — участник плавания на фрегате «Паллада» в Японию. И. А. Гончаров в очерках «Фрегат «Паллада»» отметил его неуравновешенность, самодурство, развившееся потом в нем — одесском градоначальнике-черносотенце.

119

Лесовский Степан Степанович (1817–1884) — кругосветный мореплаватель, впоследствии адмирал. В 1853–1854 гг. на фрегате «Диана» перешел из Кронштадта в Японию и поступил в распоряжение Путятина. Был приморским военным губернатором во Владивостоке. Описан в очерках В. Крестовского.

В 1857 г. перешел в торговый флот, участвовал в организации Русского общества пароходства и торговли. Исполнял дипломатические миссии в США. Был морским министром и главным начальником русских морских сил на Тихом океане.

120

Можайский Александр Федорович (1825–1890) кругосветный мореплаватель, выдающийся русский изобретатель, создатель первого в мире самолета.

На морской службе с 1841 г. В 1853 г. на «Диане» перешел из Кронштадта вокруг мыса Горн на Дальний Восток, участвовал во втором плавании Путятина в Японию. После гибели «Дианы» в декабре 1854 г. во время землетрясения у берегов Японии возглавил постройку шхуны «Хэда», на которой часть команды вернулась на родину. Художник и фотограф, он оставил интересные материалы по истории экспедиции Путятина. Многие его рисунки хранятся в Японии. Он был широкообразованным человеком и оставил по себе добрую память у знавших его японцев. Смелый офицер, участник войны 1853–1855 гг. на Дальнем Востоке.

В 1858 г. участвовал в экспедиции в Хиву. В 1879–1882 гг. преподавал в Морском корпусе. В 1886 г. произведен в контрадмиралы.

121

Род (нивхское).

122

«Любимый мой моряк Невельской…» — Цитируется письмо И. И. Пущина к Ф. Ф. Матюшкину от 25 января 1852 г. из Ялуторовска.

Content

Николай Павлович Задорнов
Война за океан

КНИГА ПЕРВАЯ Петровская коса

Глава первая В КАЗАРМЕ

Глава вторая КАПИТАН

Глава третья ВОЗВРАЩЕНИЕ ЧИХАЧЕВА

Глава четвертая ТОРГОВЛЯ

Глава пятая РОЖДЕСТВО

Глава шестая ВОССТАНИЕ

Глава седьмая САКАНИ

Глава восьмая ПЕРВАЯ ПОЧТА

Глава девятая ПОЧТАРЬ АНТИП

Глава десятая ЧИХАЧЕВ НА АМГУНИ И НА ГОРЮНЕ

Глава одиннадцатая ПУТЕШЕСТВИЕ БЕРЕЗИНА

Глава двенадцатая МОРСКОЙ ЦАРЬ

Глава тринадцатая ЧИХАЧЕВ В ДЕ-КАСТРИ

Глава четырнадцатая КАЗАК ПАРФЕНТЬЕВ

Глава пятнадцатая ДЛЯ СУДОСТРОИТЕЛЬНОГО ЗАВОДА

Глава шестнадцатая ОГОРОДЫ

Глава семнадцатая «ОЛИВУЦА»

Глава восемнадцатая ПРИЕЗД УЧЕНОГО ДИТМАРА

Глава девятнадцатая ХОД ЛЕТНЕЙ КЕТЫ

Глава двадцатая КОКОСОВЫЕ ОСТРОВА

Глава двадцать первая НЕОБЫКНОВЕННАЯ ОСЕНЬ

Глава двадцать вторая НОВОЕ ПОРУЧЕНИЕ

Глава двадцать третья ТРОПИКИ

Глава двадцать четвертая ПУТЯТИН

Глава двадцать пятая В ЯПОНИИ

Глава двадцать шестая ЗАПАДНЫЙ БЕРЕГ САХАЛИНА

Глава двадцать седьмая В УСТЬЕ АМУРА

Глава двадцать восьмая ПЕТРОВСКОЕ ЗИМОВЬЕ

Глава двадцать девятая РОДНАЯ ОСЕНЬ

КНИГА ВТОРАЯ Амурский сплав

Глава первая НОЧНОЙ ВЫСТРЕЛ

Глава вторая СМОТР

Глава третья ПИСЬМА И ПОДАРКИ

Глава четвертая ВОЙНА

Глава пятая НА КИТАЙСКОЙ ГРАНИЦЕ

Глава шестая ПЕРЕД ОТПЛЫТИЕМ

Глава седьмая НАВСТРЕЧУ АМУРСКОМУ СПЛАВУ

Глава восьмая У СТЕН АЙГУНА

Глава девятая ДВА ГЕНЕРАЛА

Глава десятая АМУРСКИЙ СПЛАВ

Глава одиннадцатая ПЛЫВУЩАЯ ГУБЕРНИЯ

Глава двенадцатая ДОЛГОЖДАННАЯ ВСТРЕЧА

Глава тринадцатая НА КАМЧАТКЕ

Глава четырнадцатая ПРИХОД «ОЛИВУЦЫ»

Глава пятнадцатая ФРЕГАТ «АВРОРА»

Глава шестнадцатая МУРАВЬЕВ В ЗАЛИВЕ ХАДИ

Глава семнадцатая НА ФРЕГАТЕ…

Глава восемнадцатая ЦАРЬ-ГАВАНЬ

Глава девятнадцатая ПЕТРОПАВЛОВСК УКРЕПЛЯЕТСЯ

Глава двадцатая СИЛА ЖЕНЩИНЫ

Глава двадцать первая МИСТЕР ШАРПЕР

Глава двадцать вторая ЛЕЙТЕНАНТ БОШНЯК

Глава двадцать третья УХОД ШХУНЫ

Глава двадцать четвертая НОЧНОЙ РАЗГОВОР

КНИГА ТРЕТЬЯ Петропавловская оборона

Глава первая СОЮЗНИКИ

Глава вторая ЗАЩИТНИКИ

Глава третья ВОЕННЫЙ СОВЕТ

Глава четвертая ТЯЖЕЛЫЙ ДЕНЬ

Глава пятая ШТУРМ

Глава шестая АДМИРАЛ И ОФИЦЕРЫ

Глава седьмая В ТАРЬИНСКОЙ ГУБЕ

Глава восьмая ВТОРОЙ ШТУРМ

Глава девятая ВВОД «ПАЛЛАДЫ»

Глава десятая О НЕ ПОДЛЕЖАВШЕМ НАБЛЮДЕНИЮ

Глава одиннадцатая ПРОЩАНИЕ

Глава двенадцатая НА ШХУНЕ

Глава тринадцатая НОВЫЕ СПУТНИКИ

Глава четырнадцатая В КИРЕНСКЕ

Глава пятнадцатая ЛИВОНСКИЙ РЫЦАРЬ

Глава шестнадцатая СЛАВНЫЕ ВЕСТИ

Глава семнадцатая СКАЗ О СТАРЫХ ТОВАРИЩАХ

Примечания