Дэнни Кинг

Школа для негодяев

ШКОЛА ГАФИН

Преподаватели

Фамилия — Прозвище

Мистер Грегсон

Мистер Шарп — Шарпей

Мистер Фодерингей — Фодерингштайн

Мисс Говард

Ученики (по комнатам)

Банстед — Бампер

Дикинс — Бочка

Макфарлан — Крыса

Купер — Трамвай

Ричардсон — Четырехглазый

Уильямс — Шпала

Данлоп — Рыжий

Дженкинс — Тормоз

Томлинсон — Неандерталец

Маккофи — Биг-Мак

Аллардайс — Котлета

Холден — Валет

Бейкер — Свеча

Дейвис — Безымянный

Кемпторн — Конопля

Хаммонд — Орех

Лоуренс — Лопух

де Бюттен — Лягушатник

Макаскил — Малек

1. Прирожденный вор

Хотите знать, с чего все началось? В самом деле хотите? История долгая, странная, запутанная и до одури скучная. Интересно послушать? Что ж, держитесь, потому что выслушать ее вам все равно придется.

Полагаю, точкой отсчета можно считать тот день почти двадцать лет назад, когда мистер Аткинсон, мой последний директор школы (а я их немало перевидал), назвал меня прирожденным вором.

— Ты — прирожденный вор! — рявкнул он и в бессильной злости треснул кулаком по разделявшей нас парте. Вероятно, в его устах это должно было звучать как оскорбление, но я, наоборот, надулся от важности, а мои губы растянулись в довольной улыбке, которую Аткинсон заметил, прежде чем я успел прикрыть рот ладонью. В результате, к десяти ударам розгами, полагавшимся мне ранее, прибавилось еще четыре, дабы стереть с лица эту самую улыбку. Однако воспитательная мера возымела лишь краткий эффект, потому что на следующий день я опять сиял от гордости. Честно говоря, слова Аткинсона и по сей день греют мне душу. Прирожденный вор. Круто!

Дело в том, что почтенные законопослушные обыватели в вязаных жилетах, регулярно подстригающие лужайку перед своим домом, никогда в жизни не поймут одной простой штуки: если вора назвать вором, то для него это вовсе не оскорбление. Мы сами все про себя знаем — как-никак воруем, и довольно часто. В сущности, это можно считать похвалой. Наверное, у нас, прирожденных воров, иной набор жизненных ценностей, нежели у мистера Трубка-тапочки-и-место-в городском-совете. Нежели у большинства прочих людей.

Назови любого человека тем, кто он есть — в любой сфере деятельности, — и он тут же покраснеет от удовольствия, каким бы сомнительным ни был комплимент. Например: «Ты — настоящий бухгалтер, прямо-таки родился со счетами в руках». Или: «Лучше тебя почтальона не сыскать». Или: «В жизни не встречал никого, кто бы так здоровски водил мусоровозку». Или: «О-о, да ты уже большая девочка, верно?»

Согласен, звучит по-идиотски, но я слыхал кучу похожих вещей, разумеется, не в свой адрес, и ни разу говоривший их не получил с размаху в челюсть, что лично меня очень удивляет. Даже уроды, живущие на пособие по безработице, пиявки и паразиты нашего общества, просто млеют, когда их называют халявщиками. Один мой знакомый по имени Даррен всякий раз чуть не захлебывается от восторга, расписывая свои грязные делишки, потому как работает по призванию и отдается ему всей душой. Даррен — сутенер и ничуть того не стесняется; а все остальные, по его мнению, полные тупари.

Как ни странно, мистер Трубка-и-тапочки тоже так думает. В пабах и кафе, в автобусах и электричках, по пути на работу он и ему подобные постоянно скулят, какие же они тупари.

«Мы — тупари, затраханные идиоты! Эти тунеядцы только и знают, что ошиваться без дела, и притом получают все тридцать три удовольствия, а мы, мы вынуждены пахать от зари до зари, чтобы оплачивать их роскошную жизнь!» — вот обычный лейтмотив таких стенаний, сопровождаемых многочисленными кивками и одобрительным гулом.

В общем-то, я никогда с этим не спорил. Если бы Даррен на пять секунд оторвался от бумажек, которые он заполняет для Министерства соцобеспечения, наверняка тоже со мной согласился бы. Как говорят, се ля ви.

Так о чем это я? Да ни о чем особенном. Просто решил слегка подкрасить водичку и объяснить свое место в глобальном раскладе.

Видите ли, этим делом я начал заниматься практически с пеленок. Моя мамаша никогда не боялась потерять своего маленького сыночка; она знала, что всегда найдет его у себя в кошельке. Эта вещь притягивала меня, как магнит, и льнула к моим рукам лучше всяких перчаток. В конце концов родительница взяла привычку перед сном укладывать кошелек под подушку, но после того как три ночи подряд подушка оказывалась перевернутой — то ли мной, то ли зубной феей, — матушка поняла, что зашита несколько слабовата.

Тогда она принялась прятать кошелек. Я неизменно его находил. Мать стала запирать кошелек под ключ. Я научился отпирать замки. Папаша начал меня колотить. Со временем я привык к колотушкам. Вот так, в двух словах, прошло мое детство.

Я был позором семьи, лгуном, мерзавцем и вором. Хуже чем мерзавцем. Я сам это сознавал и… ничего не имел против. Понимаете, в моем представлении вор уподоблялся лису — хитрому, жестокому, пронырливому ловкачу, который готов прихватить все, что плохо лежит, и с этой целью на всю катушку использует свои мозги и природное коварство. Случается, какой-нибудь фермер вышибает эти великолепные мозги, ублюдочные охотники гонят хитреца через весь лес, а холеные псы, их выкормыши, разрывают зверька на куски, но это плата за то, что ты лис. На мой взгляд, риск делает жизнь лиса еще привлекательней, и, сколько себя помню, я всегда хотел быть только лисом.

— Ворюга, прирожденный ворюга! — не унимался Аткинсон, напруживая заплывший холестерином кочан капусты, на который любил напяливать шляпу. — Лет тридцать назад по тебе плакала бы виселица, но, к сожалению, старое доброе время закончилось, если только эта страна не одумается. Слышишь меня, бандит? Нет, ты слышишь?! — бушевал он, багровый от ярости, пораженный степенью моего злодейства. — ПРЕКРАТИ УХМЫЛЯТЬСЯ, НЕГОДНИК!..

Пауза.

— Впрочем, катись ко всем чертям. К чему тратить на тебя время и силы? Розги — единственный язык, который понятен таким паршивцам. Посмотрим, хорошо ли ты его усвоишь. А ну вытягивай руки, и если только посмеешь отдернуть их, я начну все заново!

Аткинсон рассек воздух розгой, а потом задал мне традиционную порку в количестве четырнадцати ударов.

Вообще-то телесные наказания в нашей средней школе отменили года четыре назад, но Аткинсон реставрировал их специально для меня. По-моему, розги запретили по всей стране, хотя на все сто не уверен; знаю только, что я был одним из последних выпоротых подростков в Британии. Никто, правда, по этому поводу особенно не переживал. Кроме меня.

Если не ошибаюсь, мы досчитали до семи, после чего я убрал руки и сказал Аткинсону, что вторую половину порции он может приберечь для себя. Директор попытался сгрести меня в охапку, чтобы отвесить еще пару-тройку ударов, но я его отпихнул, и он принялся неуклюже бегать за мной по кабинету. Догонялки закончились лишь тогда, когда я во весь голос крикнул:

— Нет, ни за что! Вы не заставите меня гладить ваш член!

Уловка сработала. Аткинсон немедленно объявил о том, что я отчислен из школы. Скорее всего старый хрен давно припрятывал эту карту в рукаве, потому что письмо на имя моих родителей уже ждало меня на столе у секретаря. Очень даже предполагаю, что директор просто хотел отвести душу, излупив меня как следует, ведь он знал, что за это ему ничего не будет. Перед Аткинсоном маячила пенсия, он был толстым, одышливым стариком, до смерти уставшим от маленьких поганцев вроде меня, которые чихать хотели на все его увещевания, так чего ему было терять, даже если бы кто-нибудь и узнал?

Правильно, особенно нечего, да и вообще к вечеру выяснилось, что на мою экзекуцию всем плевать, даже родителям.

— Получил по заслугам. Давно следовало задать тебе взбучку, — удовлетворенно кивнул отец. Что именно думала по этому поводу мамаша, не знаю, — потоки слез мешали ей внятно высказать свое мнение, однако, надо полагать, она не слишком отличалось от папашиного.

Высекли-то меня, может, и впервые, но поворот от школьных ворот я уж точно получал не однажды. Как я упоминал, Аткинсон стал последним из моих директоров, а всего их было шестеро. Я отходил в детский сад (единственное место, из которого меня не выперли), сменил две начальных школы и три средних. В заведении Аткинсона я провел меньше года, а он уже вышвырнул меня на улицу! Как вам такое понравится?

С другой стороны, надо признать, выбора у Аткинсона не было. Я, видите ли, отколол такую штуку… Хотите знать какую? Уломали, поделюсь.

Я ограбил школьную кондитерскую лавку.

Тю, скажете вы, чепуха. Что тут такого страшного? Подростки грабили кондитерские с тех самых пор, как на свете появились первые и вторые. Разница лишь в том, что я совершил ограбление посреди бела дня и с пневматической пушкой.

— Гони деньги и сладости! — потребовал я, ткнув стволом «уэбли» в маленькое окошечко.

— Ты что, шутишь? — удивился парнишка-продавец.

— Сейчас узнаешь, черт побери, шучу я или нет! Заполняй доверху, иначе разнесу череп! — Я сунул ему в руки свою спортивную сумку. — БЕГОМ!

Для острастки я пальнул в коробку с чипсами над головой продавца, а следующие десять секунд провел, бормоча «погоди-ка немного» и пытаясь перезарядить пушку. К тому времени, когда я снова пришел в боеготовность, этот говнюк уже захлопнул окошечко и нырнул под прилавок вместе с моей сумкой.

— Открывай, ублюдок! Открывай немедленно! — рычал я, но ожидать, что в ближайшем будущем продавец отреагирует на мою просьбу, не стоило. Со всех концов школьной площадки начали подтягиваться привлеченные шумом ученики.

— Шухер, преподы! — крикнул мне Денни, я запихал пушку в карман и вскочил на багажник его велика.

В следующий миг мы уже мчали через автостоянку к воротам, а за нами гнались с полдюжины старших учеников. Самый быстрый был на расстоянии всего десяти футов, но сразу за школой дорога круто уходила вниз, и я знал, что мы сумеем оторваться.

Мы с Денни специально оделись в наглухо застегнутые куртки, глаза и носы спрятали под масками для подводного плавания, а велик умыкнули из-под навеса, так что доказательств нашей причастности к ограблению не существовало, разве что спортивная сумка с моей фамилией и адресом. За исключением этой мелочи, мы были чисты.

К несчастью, куртки, застегнутые до самых носопырок, и маски для подводного плавания несколько ограничивают обзор, а Денни и в лучшие времена нельзя было назвать водителем экстра-класса, поэтому наша гонка завершилась вполне предсказуемо: мы с разгона врезались в столб школьных ворот и очутились на земле, а велосипед, сверкая спицами, рухнул на нас сверху.

В следующий миг нас накрыли преследователи, и с полдюжины крепких ботинок воткнулись мне прямо в пах.

— Прекратить драку! — раздался голос мистера Далглиша, преподавателя по металлообработке. — Поставьте обоих на ноги и снимите с них капюшоны.

Чтобы отодрать молнию от ворсистой подкладки моей куртки, учителю пришлось послать за пассатижами, и — вуаля, грабители школьной кондитерской наконец были разоблачены.

— Деннис Герман и… ты кто такой? Как тебя зовут?

— Уэйн Банстед, — буркнул я, и толпу оргазмирующих наблюдателей облетел мощный вздох изумления.

— Разумеется, кто же еще, — сурово произнес мистер Далглиш, скорее для себя, чем для остальных. Ясный пень, еще три секунды назад он и понятия не имел, кто я такой. — Вы оба, марш к директору!

Над толпой снова пронесся вздох, на лицах моих однокашников застыл благоговейный ужас. Ей-ей, стоило попасться хотя бы ради того, чтобы увидеть их обалдевшие физиономии. Выражение шока, правда, улетучилось, когда Денни вдруг разревелся и свалил все на меня.

— Он меня заставил… Я не хотел, я ничего плохого не сделал, — завыл он, отчего изумление толпы сменилось злорадным хохотом.

В бешенстве я выхватил из кармана пистолет и наставил дуло на Денни.

— Ах ты, грязный стукач! На, получи! — заорал я и пальнул ему в грудь. Пулька отскочила от куртки, Денни жалобно взвизгнул.

— Сдать оружие, — раздраженно скомандовал Далглиш, забрав у меня пушку, и мы с подельником отправились прямиком в былинный эпос четвертых классов.

Потом мне доводилось слыхать о наших с Денни подвигах от людей, которых на месте событий не было. В этих легендах я неизменно выглядел намного круче, чем в жизни, поэтому никогда не пытался уточнить, как все произошло на самом деле. (По одной из версий, мой пневматический пистолет превратился в дробовик, которым я снес башку первокласснику. Охренеть.) Могу лишь сознаться, что мой рассказ наиболее близок к действительности и что я до сих пор смеюсь, вспоминая тот случай.

Наябедничав на меня директору, Денни отделался трехнедельным отстранением от учебы и четырьмя неделями задержаний в классе. После этого я не видел его три года, за которые он успел обзавестись аттестатом о среднем образовании, получить работу в универсаме «Гетуэй», а также обрюхатить какую-то страшненькую девицу.

Я не держал зла на Денни за то что он повесил все на меня, ведь я был явным козлом отпущения, к тому же терпеть не мог школу, и, по большому счету, его признания ничего не меняли. По-настоящему меня взбесила его ложь. Денни врал всем и каждому, что сдал меня только потому, что я, мол, первый на него настучал. Полная брехня.

Я возненавидел этого засранца всеми фибрами души, порвал с ним отношения (представляю, как сокрушались его родители) и по сей день не могу простить ему такой подлости.

Называйте меня вором, жуликом, сутенером, тунеядцем, можете даже обругать меня мистером Трубка-и-тапочки, я все стерплю. Только не говорите, что я стукач.

Я никогда не стучал, не буду стучать и на дух не переношу доносчиков. Наверняка в своей жизни я совершу еще много предосудительных поступков, но до стукачества не опущусь. Для меня это самая гнусная гнусность. Нерушимое табу.

И не важно, что Денни выложил Аткинсону чистую правду. Да, мне пришлось слегка выкрутить приятелю руку и силком потащить за собой в тот день, но разве это служит ему оправданием? Нужно уметь отвечать за свои поступки. В конце концов, каждый человек сам решает, на что он пойдет, а на что нет. Денни следовало бы это знать и вести себя по-мужски. Бог ты мой, нам ведь было уже по пятнадцать! Пятнадцать лет — это не каких-нибудь там сопливых двенадцать. Ладно, чего уж теперь. С тех пор много воды утекло.

Итак, на чем я остановился? Ах да, — мамаша, значит, заливалась слезами.

— Сыночек мой родной, мальчик мой, где же мы недоглядели… — всхлипывала она.

Я сидел за обеденным столом напротив родителей.

— Паршивец, малолетний паршивец! — бормотал отец, хотя, разумеется, это больнее било по нему, нежели по мне.

Решив не тратить слов понапрасну, я не стал обращать его внимание на этот факт и состроил самую дерзкую и наглую физиономию, чтобы проверить, через какое время он в бешенстве подскочит на стуле.

Шесть секунд, новый рекорд. Похоже, сегодня старик разозлился не на шутку.

— Когда тебя арестуют и посадят в тюрьму, нам с матерью придется платить штраф, а потом искать деньги, чтобы внести залог и вытащить тебя из каталажки. Нам, а не тебе! — кипел от злости папаша. Старик говорил с такой убежденностью, как будто предлагал заключить пари.

Я скромно помалкивал. Открою варежку — схлопочу подзатыльник, оно мне надо? Мысленно я закатывал глаза, с нетерпением ожидая, когда же закончится этот балаган, когда предки наконец поставят на своем чаде крест и отвяжутся от меня. Только об этом я и мечтал — быть предоставленным самому себе и избавиться от невыносимых, как зубная боль, нравоучений, которыми в последнее время сопровождался каждый мой шаг.

Вот так, значит, все и было, но ведь я уже говорил, что люди должны нести ответственность за свои поступки, и что я был бы счастлив отвечать сам за себя. На кой, скажите, всякий раз размазывать эти сопли типа «ах, где же мы недоглядели…»

Думаю, большинство родителей спят и видят, чтобы отпрыски пошли по их стопам, а те скорей будут хлебать из сортира, чем доставят предкам такое удовольствие. Классический тупик, в основе которого лежат весьма эгоистические мотивы, причем с обеих сторон. Лично я представляю это так: дабы утвердиться в мысли, что они добились в жизни офигенных успехов, родители требуют от детей повторить их судьбу, а дети назло поступают наоборот — докажем, дескать, какие распоследние неудачники эти двое, что являются в школу по родительским дням.

Интересно, что выбрать стезю для своих сыновей и дочек пытаются не только богатенькие управляющие банками.

Дорожные рабочие, шахтеры, трудяги с заводов и фабрик, фермеры, официантки и домохозяйки — люди, ведущие действительно тяжелое и беспросветное существование, готовы загнать своих чад в то же дерьмо, в котором бултыхаются сами, лишь бы детки не добились в жизни чего-то большего.

Вы случайно не смотрели фильм под названием «Билли Эллиот»? Там как раз об этом. Главный герой, мальчишка Билли, жутко любит балет, имеет недурные способности к танцам, отчего-то совершенно не стесняется своего пристрастия и мечтает стать балеруном. Папашу Билли выбор сына определенно не устраивает; по его мнению, пачки и пуанты — для девчонок и гомиков. Билли обязан продолжить семейную традицию, по примеру отца и старшего брата стать простым шахтером и выбросить из головы все эти дурацкие прыжки и пируэты, точка.

Сразу признаюсь, балерины и балеруны никогда не вызывали у меня восторга, но, согласитесь, парень должен иметь возможность заниматься тем, чем ему хочется. Уж не знаю, что там у него вышло — как только Билли напялил пачку и начал целовать приятелей, я сразу выключил телек. Однако ясно, что главная идея этого фильма — вечный конфликт отцов и детей, возникший еще в ту пору, когда пещерные подростки носили набедренные повязки размера «мини» и малевали на каменных стенах.

Таков я был в пятнадцать лет — восходящая звезда мелкого воровства, обделенный какой бы то ни было поддержкой окружающих. Разумеется, вряд ли стоило ожидать, что мой старик (стопроцентный мистер Трубка-и-тапочки) и мамаша (чья жизнь полностью, по любым вопросам зависела от мнения соседей) будут поощрять мои честолюбивые замыслы, тем более что в половине случаев пропадали именно родительские вещи. Впрочем, понимания со стороны кого-либо еще я тоже не нашел.

Повторюсь, когда я решил ограбить кондитерскую лавку, мне пришлось силой заставить Денни быть моим водителем, так как других подходящих кандидатур на горизонте не маячило. Теперь, когда он повесил свои велосипедные перчатки на гвоздь, я опять остался один. Все мои однокашники собирались стать механиками, художниками-оформителями, пожарными, гражданскими летчиками (или как Нил — работать на мусоровозке вместе с папашей — нет, правда!); и никто из них не жаждал грабить банки. Не понимаю, разве можно не хотеть ограбить банк? С ума они, что ли, посходили? Как ни прискорбно, все мои сверстники имели поразительно серенькие и убогие мечты, и на их фоне я был паршивой овцой, которую гнали от одного хлева к другому, от другого — к третьему и так далее, и так далее…

2. Приют последней надежды

К сожалению, оставалось все меньше хлевов, готовых впустить меня погреться. Точнее, их не осталось вообще. Все лето 1989 года моя старушка провела на телефоне, обзванивая учебные заведения в округе и надеясь хоть куда-то меня пристроить, чтобы я получил аттестат о среднем образовании. Все, чего она добилась, — лишние двадцать фунтов к счету за телефон. Наверное, моя репутация была довольно громкой, потому что ни одна школа не подпускала меня к дверям на пушечный выстрел, и в течение нескольких недель я думал, что распрощался с учебой на целый год раньше остальных. По мне, лучшего и желать не приходилось.

Папаша, мамаша и городские власти с таким положением дел мириться не собирались и стали активно наводить мосты со всеми «специальными учебными заведениями» в стране, пока, наконец, одна школа в Мидлсбро не согласилась меня принять.

— Мидлсбро — это где? — поинтересовался я, услышав новость за завтраком. Завтрак отличался от ужина только тем, что за столом дозволялось читать газеты и комиксы.

— На северо-западе, недалеко от Ньюкасла, — сообщил отец, едва сдерживая радость.

— И как же я буду каждый день добираться туда и обратно? — наивно спросил я.

— В этом нет нужды, дорогой, — сообщила мамаша. — Ты будешь жить там весь семестр. Замечательно, правда?

— Чего-чего? Ты что, смеешься, блин на фиг?

— Попридержи-ка язык, Уэйн! — тут же взвился старикан.

— Какая-то дебильная школа на севере, битком набитая придурками и поджигателями, где мне всучат цветные карандаши и каждые пять минут будут устраивать пожарную тревогу, — это, по-вашему, замечательно?! Не-е, никуда я не поеду. Хрен вам.

— Поедешь как миленький. Давно пора кому-нибудь взять тебя за шкирку и оттрепать, как паршивого кота. В этой школе тобой займутся всерьез. Поедешь, и точка.

— Я покончу с собой, — предупредил я.

— Лет пять обещаешь, но пока что дальше разговоров дело не пошло, — едко заметил папаша.

— На этот раз я не шучу.

— Не мели ерунды, — поморщилась матушка.

Я схватил со стола хлебный нож и прижал его к запястью.

— Вот, смотрите, вскрою вены прямо сейчас. Да, я убью себя, и уж тогда-то вы пожалеете!

— Спорим? — рассеянно поинтересовался папаша и уткнул нос в газету.

На такую реакцию я не рассчитывал, поэтому попробовал осторожно провести лезвием по запястью, просто чтобы выступило немного крови. У меня ничего не вышло: самое аккуратное движение причиняло боль. Я бросил эту затею и решил применить другую тактику.

— Отлично. Приеду туда и сразу сбегу, — пригрозил я.

— Не получится, милый, — покачала головой мамаша. — Территория школы хорошо охраняется, оттуда не сбежишь. Кстати, тебе больше не нужен нож?

— Ага, значит, вы отправляете меня в тюрьму?

— Не в тюрьму, а в школу, сынок, — сказала она, вытирая нож кухонным полотенцем. — В специальную школу.

— Нет, нет и нет. Вы меня туда не загоните. Никуда не поеду, — упорствовал я, но тема, очевидно, обсуждению не подлежала. — Пожалуйста, не отправляйте меня в Мидлсбро. Я сделаю все, что захотите.

— Можешь еще разок свести счеты с жизнью, — предложил старик. Довольный собой, этот гад снисходительно тряхнул газетой и легонько ткнул мамашу локтем в бок, рассчитывая выжать из нее улыбку.

— Нет! — завопил я, однако ответом мне было категоричное «да».

До моего шестнадцатилетия оставалось еще восемь месяцев, и до той поры ни предки, ни Министерство образования не собирались предоставлять мне самостоятельности. Вот так в один миг на меня нацепили ярлык придурка из спецшколы, и я знал, что это клеймо останется со мной до конца дней. Разве можно было с этим смириться?

Джинни вошла в комнату и уселась за стол напротив меня.

— Из-за чего шум? — поинтересовалась она.

По большей части, именно из-за Джинни отец с матерью считали меня сплошным разочарованием. Моя старшая сестра была примерной отличницей, тошнотворно сладкой паинькой, до того образцовой, что ее так и хотелось скинуть с лестницы. Слюнявая мечта любых родителей — добрая, воспитанная, милая, услужливая девочка, да еще упертая зубрила (боже мой, это в шестом-то классе!). Наверное, ее можно было назвать симпатичной, хотя я этого не замечал. У Джинни были длинные белокурые волосы, и она, как в детстве, все еще позволяла мамаше каждый вечер расчесывать их перед сном. Сколько помню, ни разу в жизни она не выругалась, ела аккуратно, с ножиком и вилочкой, и обожала рисовать птиц, которые летали у нас на заднем дворе, вместо того, чтобы пулять в них из духового ружья. А самое главное, Джинни всегда и во всем поддакивала предкам, особенно в том, что касалось меня. Короче, сестрица у меня была премерзкая.

— Что ты натворил на этот раз? — спросила она, смерив меня взглядом, который переняла у мамаши.

Вот если бы однажды вечером она заявилась домой под ручку с огромным пучеглазым негритосом и сообщила предкам, что у них скоро появится внучек!.. Да за такое зрелище я бы отдал что угодно.

— А тебе-то какое дело, Плоскогрудка? — Этим прозвищем я любовно окрестил сестру, зная ее ахиллесову пяту. Отсутствие заметного бюста было единственным поводом для регулярных горестных излияний в ее смертельно-скучном дневнике.

Крепкая оплеуха, отвешенная стариком, напомнила мне, что мы уже вели разговор насчет имени старшей сестры и пришли к выводу, что ее зовут не Плоскогрудкой, не Гладильной Доской, не Глазуньей и не (самый остроумный вариант) Мисс-где-твои-сиськи, а просто Джинни.

— Чтоб больше такого за столом не повторялось! Ты слушаешь меня, юный джентльмен?

Я слушал, но вполуха, так как пристально глядел на Джинни, а она упорно отводила глаза. Останься мы с ней наедине хоть на пять минут, я без труда довел бы ее до слез, просто мне не хотелось. Хотя я не особенно любил Джинни, видеть ее заплаканной тоже не доставляло мне удовольствия. В конце концов, это моя сестра. Прозвища вроде Плоскогрудки и Гладильной Доски я использовал лишь в самом дурном расположении духа. Потом мне становилось немного неловко, но ведь нельзя же поджарить глазунью, не разбив яиц, и в буквальном, и во всех переносных смыслах.

— Уэйна приняли в одну из школ Мидлсбро, — доложила мамаша, на удивление кратко изложив суть пятиминутной перепалки. — Это специальная школа для…

— …уродов и дебилов, — закончил я за нее.

— Для особых детей, — поправила меня старушка.

— Я так и сказал: для уродов и дебилов.

— Что ж, Уэйн, если там сумеют тебе помочь, это хорошее место, — резюмировала Джинни и посмотрела на старика, ожидая одобрительного кивка. Старик одобрительно кивнул.

— Тебе легко говорить. Не тебя же туда загоняют, правда?

Центр внимания вновь сосредоточился на Джинни, и нам всем пришлось подождать, пока она тщательно прожует и проглотит маленький кусочек тоста, только что поднесенный ко рту.

— Помощь требуется не мне, Уэйн, — пожала плечами сестрица и положила в рот еще один микроскопический кусочек.

— Ну и не мне тоже! И вообще, блин, шли бы вы все куда подальше!

Старик влепил мне еще один подзатыльник и погрозил пальцем. На лице Джинни отразилась скорее печаль, чем укор, но это лишь сильнее меня разозлило.

— Уэйн, ты ведешь себя очень агрессивно. Научись сдерживать себя и хоть иногда слушать, что говорят другие, — возвестила Святая Джинни.

Двое зануд по обе стороны от нее едва не растаяли от гордости за дочь, а потом вновь состроили хмурые физиономии и посмотрели на меня. Чтоб мне лопнуть, если я любимый сын своих родителей!

И что там Джинни лепетала насчет «хоть иногда слушать, что говорят другие»? Да я всю жизнь только тем и занимался! «Иди спать. Не трогай это. Выходи оттуда. Сними это. Положи на место. Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Не смотри на меня так. Иди туда. Иди сюда. Сделай это. Сделай то. Не делай этого. Не делай того. Почему ты никогда меня не слушаешь?» И так без конца.

Страшная чушь! Меня заставляли делать кучу совершено бессмысленных вещей, приказывали просто ради того, чтобы приказать:

«Надень пижаму и отправляйся спать».

«Но ведь еще светло! Все ребята играют на улице».

«Меня не волнует, что делают другие дети. Ты — мой ребенок, поэтому будь добр слушаться».

Пять минут спустя:

«Уэйн! УЭЙН! Что ты делаешь на улице в пижаме?! Марш домой и немедленно ложись в постель. Если мне придется звать тебя еще раз, получишь на орехи».

Иногда так:

«Убери локти со стола и прекрати кривляться. Ты сидишь за обедом, а не за завтраком».

И часто:

«Не чтокай, а попроси извинения!»

«Что?»

И еще чаще:

«Вытащи руки из карманов!»

С обычным добавлением:

«И прекрати пялиться на ту леди».

А порой так:

«Выключи телевизор. На сегодня вполне достаточно».

Увы, всю свою жизнь я, точно пони, ходил по кругу и без конца выполнял приказы любого, кто был выше и глупее меня.

Забавно, что Джинни относилась к таким вещам совершенно спокойно. Забавнее, однако, что над ее ухом зудели раз в десять меньше, чем над моим. Жуткая несправедливость!

А знаете, что самое обидное? Все мои поступки оценивались по стандарту, заданному Джинни. Сестрица подняла планку еще до того, как я надел свои первые штанишки. Что бы я ни совершил, Джинни уже делала это прежде и лучше меня — либо, наоборот, мне указывали, что «Джинни никогда так не поступила бы». Разумеется, не поступила бы, но какое это имеет значение?

Вы, наверное, решите, что, имея такую умную, послушную и милую дочь, мои родители проявляли снисхождение к своему, мягко говоря, невыдающемуся, упрямому и грубому младшему сыночку, да? Как бы не так! Наоборот, со мной обращались строже, чем с большинством сверстников, которым, в отличие от меня, не надо было тянуться к недосягаемым высотам, подражая идеалу. Скажете, это справедливо? По-моему, нет. Ужасно, чудовищно несправедливо.

Последний тому пример — Мидлсбро.

— Я не веду себя агрессивно! — рявкнул я на сестрицу. — И не обязан никого слушать. Ненавижу вас всех! И еще — знаешь, что? Я видел каток, где…

Высказаться до конца я не успел, так как в этот момент через прорезь почтового ящика на пол упало несколько писем. Джинни с готовностью вскочила из-за стола, чтобы поднять их. Как обычно.

— Извещение от кредитной компании, макулатура, счет за телефон, опять макулатура, письмо для Джинни от друга по переписке, — комментировал старик, просматривая почту.

Я сидел, подперев ладонями подбородок, и изо всех сил старался не завыть от скуки.

— Опять какая-то ерунда… О, каталог товаров для дома «Уикс»! Полистаю позже. Еще макулатура… А это что? «Школа Гафин для трудновоспитуемых подростков»… Письмо из Лондона?

— Из Лондона? — в один голос переспросили мамаша и Джинни.

Я поднял голову и сделал охотничью стойку. Папаша вооружился ножом для бумаг, выполненным в форме миниатюрного самурайского меча.

— Из Лондона, хм-м… — пробурчал он.

Уважаемые мистер и миссис Банстед!

Сообщаем, что школа Гафин для трудновоспитуемых подростков имеет возможность принять вашего сына Уэйна в число учеников. Начало учебного года — 15 августа. Мы специализируемся на коррекции поведения трудных подростков и уже много лет добиваемся высоких результатов. Особо отметим, что все наши воспитатели — бывшие выпускники школы Гафин, знающие проблемы молодежи гораздо глубже, нежели преподаватели обычных школ,

— прочитал мой старикан.

Это заведение показалось мне еще гаже, чем Мидлсбро: я представил, как кучка слюнявых педиков заставляет нас изливать душу друг перед дружкой.

Наша школа — самое маленькое учреждение подобного типа в стране. Одновременно в школе обучается не более двадцати человек, что позволяет уделять больше времени и внимания каждому подростку.

Вероятно, вам предлагали места и в других учебных заведениях, однако еще раз хотим обратить ваше внимание на тот факт, что мы специализируемся на перевоспитании проблемных подростков и выбрали вашего сына из более чем пятисот кандидатур, поскольку искренне убеждены, что сможем помочь Уэйну изменить его жизнь к лучшему.

Школа Гафин финансируется из частных фондов, а также имеет поддержку со стороны государства, поэтому обучение совершенно бесплатное. Среди прочего, у нас не практикуются так называемые «скрытые» виды платежей, о необходимости которых в большинстве учебных заведений вам сообщат лишь после того, как вы запишете туда своего ребенка. С нетерпением ожидаем встречи с вами и особенно с Ушном.

С уважением, Джон Грегсон, директор.

— Что еще за скрытые платежи? — всполошилась мама. — В Мидлсбро ни о чем подобном не говорили!

— Пожалуй, я позвоню этому мистеру Грегсону, — объявил папаша и пошлепал к телефону.

— Но ведь мы уже оформили бумаги Уэйна в Мидлсбро, — напомнила родительница.

— Если местные умники решили выбить из меня лишние денежки, этот номер у них не пройдет!

— Кроме того, если Гафин — лучшая школа в стране, Уэйна стоило бы туда записать, — подала голос сестрица.

— Что? А, ну да, конечно, — согласился папаша.

— А мое мнение кого-нибудь интересует? — наконец не выдержал я, на что последовало единодушное:

— Нет!

3. Маневры Грегсона

Три дня спустя я сидел перед кабинетом Джона Грегсона (верней, мистера Грегсона, как мне было велено его называть) и развязно болтал ногами, чтобы подействовать на нервы сидящей напротив секретарше, пока старый козел, в чьем доме я жил, общался с самим мистером Какашкой.

Не знаю точно, что там лепил папаша, наверняка что-нибудь вроде: «Не стесняйтесь лупить этого засранца, мы не станем поднимать шума», а Грегсон предпринимал попытки изучить генофонд семейки Банстед с обеих сторон.

— Конфетку хочешь? — секретарша устремила на меня ледяной взгляд.

— Ага, кидайте.

— Прекрати раскачивать ногами и получишь конфету, — предложила она сделку.

— Не пойдет, — ухмыльнулся я и продолжил свою забаву, довольный тем, что сумел вызвать раздражение секретарши.

— А если я покажу тебе грудь, прекратишь?

Мои ноги замерли в воздухе.

— Чего?

Несколько секунд я молча таращился на тетеньку за столом, в то время как мой мозг проводил скоростную проверку системы на предмет исправности слуха, но прежде чем я успел что-либо ответить, дверь в кабинет открылась, и выкатились мои предки, не переставая пожимать руку Грегсону.

— Отлично, отлично, — как заведенный, повторял отец.

— Было очень приятно познакомиться, — вторила ему мамаша.

Я, однако, в этот обмен любезностями особо не вникал, поскольку в полном смятении продолжал глазеть на секретаршу и ее бюст.

— Если вы согласитесь подождать минутку, пока я поговорю с Уэйном, мисс Говард непременно предложит вам чаю. Не так ли, мисс Говард?

Мисс Говард встала и грациозно обогнула стол, чтобы выполнить распоряжение, а Грегсон пальцем поманил меня к себе в кабинет.

— Согласен, Уэйн?

— Лично я — да, даже если вы против, — двусмысленно отозвался я, и мисс Говард одарила меня короткой улыбкой, после чего развернулась на каблуках и вышла за чайником.

Грегсон закрыл за мной дверь и жестом указал на стул напротив своего стола. Я все еще пребывал в легком шоке, поэтому занял предложенное место, не отпустив ни одной остроты.

— Ну что ж, Уэйн, — начал Грегсон, копаясь в бумагах и изображая улыбку, — для начала расскажи, как твои дела.

— Да так, ничего — уклончиво ответил я.

— Я довольно долго беседовал с твоими родителями, и мне стало ясно, что они — полные кретины.

— Что? — потрясенно переспросил я, во второй раз совершенно выбитый из колеи. — Что вы сказали?

— Ладно, не делай вид, что не понял. Сам ведь знаешь, твои папаша с мамашей — придурки. Уже через пять минут разговора мне захотелось плеснуть в них кофейной гущей.

— Что? — пискнул я ультразвуком, расслышать который могли бы только собаки.

— Да все они тут такие, но твои — просто нечто. Ужас. — Грегсон брезгливо поморщился, а потом состроил глупую рожу и прокрякал: — Мой мальчик совсем запутался, ему нужна помощь. Бедный мой ангелок! Тьфу, что за идиоты!.. Курить будешь? — Он вытащил пачку «Бенсона» и протянул мне сигарету.

— Что? Я не…

— А мамуля, пожалуй, в молодости была хорошенькой. Интересно, что она нашла в твоем папаше? Большой член, наверное. Хотя с виду старичок мелковат.

— Эй, эй, полегче, черт побери! Вы не имеете права говорить такие вещи! — В негодовании я подпрыгнул на стуле.

Грегсон расплылся в довольной улыбке.

— Итак, мы выяснили, что твои родители тебе все-таки небезразличны и ты испытываешь к ним определенные чувства. Превосходно. — Директор затушил окурок и что-то записал в моем личном деле.

— Ничего не понимаю. О чем это вы? — спросил я.

Напустив на себя ученый вид, Грегсон объяснил, что он просто проверял, связано ли мое поведение с желанием досадить родителям или же у меня иные мотивы.

— Если бы ты поддержал мои оскорбления в адрес отца с матерью, я бы сделал вывод, что цель всех твоих выходок — привлечь их внимание, и порекомендовал бы обратиться к услугам семейного психолога. Так как ты встал на защиту родителей, можно предположить, что причины твоего антисоциального поведения кроются в ином, и в данном случае мы сможем тебе помочь, поскольку это профильная задача нашего заведения, — закончил Грегсон, наконец-то показав себя высоколобым педиком, которого я и ожидал увидеть. — Ну, расскажешь что-нибудь о себе?

— Что, например?

— Например, почему ты воруешь.

— А вы почему? — Я ловко перевел игру на чужую половину поля.

— Потому что мне нравится брать вещи и не платить за них, — невозмутимо ответил директор.

Я недоверчиво фыркнул.

— А еще я люблю смываться с краденым, быть хитрее других, всегда смеяться последним.

Я понял, что этот тип — настоящий проныра, и с ним надо ухо держать востро.

— Большинство людей — простофили и дураки, которые изо дня в день, неделю за неделей таскаются на ненавистную им работу. Зачем? Прозябать в серости, неизвестности, скуке!?. Гораздо интереснее выделиться из толпы и показать всем, насколько ты крут.

— А разве это правильно? — осторожно спросил я. Судя по всему, самомнение у Грегсона было хоть куда, но пока что я решил придержать эту мысль.

— Не знаю. А ты как думаешь, это правильно?

— Что именно? То, что вы хотите всем доказать свою крутизну?

— А разве мы все не хотим того же самого?

— Ну-у… По-моему, чем больше будешь выставляться, тем скорее тебя сцапают, — довольно дерзко ответил я.

Грегсон покивал и добавил запись в моем деле.

— Что вы пишете? — поинтересовался я.

— Не твое дело, — буркнул он, не поднимая глаз.

— Вот именно что мое, да еще личное. И пишете вы про меня, а не про кого-то другого.

— С чего ты взял? — Директор поднял глаза.

— У вас на столе лежит мое личное дело, и ваши записи — про меня.

Грегсон лишь хмыкнул.

— Считаешь себя умником… как там тебя зовут? Уэйн? — Он продолжил что-то царапать.

Я сидел, совершенно сбитый с толку переменчивой реакцией директора, и размышлял, что из этого представления игра, а что — искренняя неприязнь ко мне. Наконец Грегсон закончил писать и закрыл папку. Он сунул ручку в верхний карман пиджака и откинулся в кресле, потом развернулся к окну и сквозь щели в жалюзи принялся разглядывать крошечную автостоянку.

— Куда вы смотрите? — спросил я через какое-то время.

— Никуда, — бесстрастно ответил Грегсон.

Мы просидели в полном молчании добрых пару минут, после чего я поинтересовался, могу ли идти.

— Куда? — в свою очередь задал вопрос Грегсон.

— Ну, идти. В смысле, домой. Отсюда. Куда угодно.

— В Мидлсбро, что ли? — Только теперь он опять повернулся ко мне.

Я промолчал, предугадав очередной подвох.

— Знаешь, чем занимаются в Мидлсбро? — спросил Грегсон, поняв, что ответа от меня ему не дождаться.

Я едва заметно качнул головой.

— Муштрой. У-у, это быстро приводит в чувство. «Налево! Направо! Встать у кроватей, говнюки!» Каждый вечер ледяной душ во дворе и брюссельская капуста на ужин, — злорадно заключил Грегсон. — Кроме того, там полно педрил. Почти все ребята, которые туда попадают, превращаются в чьих-нибудь «подружек». А те, кто не желает присоединиться к большинству по собственной воле… делают то же самое через силу. Избежать общей участи не удается никому.

Это стало последней каплей. Не знаю каким образом, но у Грегсона получилось всего в нескольких коротких фразах материализовать самые страшные мои кошмары — особенно насчет брюссельской капусты. По спине у меня пробежал холодок, и я ощутил непреодолимое желание спрятаться под ближайшей кроватью. Должно быть, мистер Какашка все прочел по моему лицу, поскольку довольно долго наслаждался моим выражением, откинувшись на спинку кресла.

— В конце концов, там такие порядки. Правда, есть и кое-что хорошее. Ты получишь рабочую специальность — каменщика, сборщика мусора, подметайлы — и выйдешь из стен школы добропорядочным человеком. Выпускники Мидлсбро в дальнейшем живут нормальной, серой, скучной жизнью. Не этого ли хотят для своих детей все родители? Папочка с мамочкой будут просто счастливы, если смогут рассказать соседям о своем милом мальчике, а не о том несносном хулигане, который отравляет им жизнь сейчас. В Мидлсбро выправят всех, будь уверен. И — уж извини — тебя тоже.

Блин, если Грегсон собирался довести меня до приступа неконтролируемого бешенства, он действовал в правильном направлении. Мои органы восприятия были настолько перегружены, что я едва мог вздохнуть, не говоря уж о том, чтобы выдать достойный ответ. Грегсон еще с полминуты ухмылялся, как старый педофил в палате детей-коматозников, после чего сменил тактику.

— Сам понимаешь, Мидлсбро — это Мидлсбро. В Гафине практикуется совсем иной подход. Мы объясняем молодым людям, что такое преступление, учим их оценивать последствия своих действий, доказываем бессмысленность спонтанных, неподготовленных краж и ограблений. В основном, юными преступниками движет любопытство: получится ли улизнуть? Хватит ли у меня смелости? Хватит ли умения? Учителя в Гафине продемонстрируют тебе границы твоих возможностей, проверят отвагу и даже научат правильно воровать, однако через год, по окончании курса, тебе совсем не захочется использовать полученные умения. — Грегсон вещал так сладко, что у меня чуть не текли слюнки. — Тебя научат смотреть на мир по-другому, а не просто промоют мозги, как в Мидлсбро. Из наших стен ты выйдешь обновленным, а не задавленным.

Я ни черта не понимал. В Гафине нас научат воровать с расчетом на то, что, покинув школу, мы не станем этого делать? Слыхали? Наверняка не обойдется без нравоучений на тему жертв и наказаний, и все же такая перспектива представлялась мне привлекательной.

— По-вашему, этот метод помогает перевоспитать людей? — наконец выдавил я, не веря сам себе.

— Да, в отношении большинства ребят. Конечно, некоторых, самых отпетых, мы упускаем, но все равно работаем не зря. На одного закоренелого, опытного преступника приходится десять перевоспитанных подростков.

— Десять? — Я едва не поперхнулся. Статистика показалась мне удручающей.

— Да и закоренелым мы пытаемся, по крайней мере, помочь разобраться с собой. Кстати, девиз нашей школы — «Heliarnos Eto Umminas», то есть «Все в ваших руках, парни».

— И что, кому-то это внушает доверие?

— Наши методы строго конфиденциальны, посторонним мы о них не распространяемся. Как по-твоему, что скорее одобрят твои родители — ежедневный кросс босиком в Мидлсбро или обучение навыкам взлома в Гафине?

На этот вопрос можно было даже не отвечать. Если уж я до конца не врубился в воспитательные методы Гафина, то мой старик и подавно бы их не понял. Он до сих пор переживал, что в стране отменили обязательную воинскую повинность, хотя ненавидел каждую секунду собственной службы. Папаша просто с ума сойдет от счастья, если узнает, что мне предстоит бегать по десять кругов в любую погоду, питаться жеваной бумагой, стоять по стойке смирно перед начальством и отбиваться от педиков в казарме.

Нет уж, Гафин выглядел в моих глазах гораздо заманчивее (один преступник на десятерых перевоспитавшихся? Неплохая пропорция, но мы еще посмотрим!), поэтому шансов, что папаша меня туда отправит, не было никаких. Надо скрывать свой энтузиазм, держаться нейтральней, чем Швейцария, и ждать, пока старик сам примет решение. С другой стороны, излишне стремиться в Мидлсбро мне тоже не стоило, поскольку мамаша вроде как меня жалела и на самом деле могла бы расстараться и убедить папашу услать меня на север, так что риск загреметь туда был вполне реальным. Нет, тут следовало действовать очень тонко.

— Ну так что, Мидлсбро или Гафин? — вопросил Грегсон.

— Гафин, пожалуй, лучше, — сообщил я и на всякий случай прибавил: — Я имею в виду, в плане перевоспитания и всего такого.

— Отлично. Что ж, почитаешь кое-какие брошюры, родители подпишут необходимые документы, и через несколько недель мы с тобой встретимся, — сказал Грегсон, перебирая на столе каждую бумажку.

Я продолжал сидеть до тех пор, пока директор не поинтересовался, в чем дело, и тогда я рассказал ему о сделке, которую мне предложила секретарша.

— Мисс Говард? — расхохотался Грегсон. — Ну да, время от времени она это делает.

— Вы хотите сказать, она не шутила? Она и вправду показала бы мне грудь?

— Вполне возможно, — рассудил Грегсон. — А как иначе она получила бы это место?

Все, я окончательно и бесповоротно выбрал Гафин.

4. Снова в школу

Папаша выгрузил мою сумку из багажника и плюхнул ее на асфальт. Пятнадцатое августа, восемь тридцать утра — минута, которой я так ждал. Наступил день, когда я наконец распрощаюсь со своими предками.

Мамаша беспрерывно плакала (что, кстати, и хорошо), а вот папаша за всю дорогу не промолвив ни слова, чему я весьма удивился! У этого типа по любому вопросу всегда есть собственное мнение, которое он не стесняется высказывать. Странно, с чего бы вдруг заклинило его шумовой приборчик? Может, старик не ожидал, что его так огорчит расставание с отпрыском, а может, как и я, наслаждался сдавленными рыданиями мамаши. Разлепить челюсти он соизволил только после того, как матушка заикнулась о том, разумно ли отсылать такого маленького мальчика в другой город.

— Не говори ерунды! Я был всего на пару лет старше Уэйна, когда меня призвали в армию, причем на передовую, где я мог погибнуть в бою.

— Кажется, ты говорил, что твоя часть стояла в Германии? — робко осведомилась старушка.

— Так и есть, в Мюйхен-Гладбахе. Во время холодной войны это место можно было считать линией фронта. Если бы русские нанесли удар, отражать его пришлось бы именно нам.

— Но ведь они этого не сделали, — заметил я, почуяв неплохой шанс напоследок зацепить папашу.

— Не важно! Главное, каждый солдат был готов отразить атаку русских, хотя все знали, что нас ждет верная смерть.

— И все-таки они не пришли, — с нажимом повторил я на тот случай, если старик не понял подначки.

Наживку он не заглотил, зато масла в огонь подлила мамаша, вспомнившая, что отец частенько рассказывал ей, как ненавидел службу.

— Нравилось мне служить, не нравилось… никто меня об этом не спрашивал. Важно, что армия сделала меня тем, кто я есть сейчас.

— Ага, старым пердуном, который только и гундит, как хреново было в армии, — подытожил я.

На крошечной парковке стояло еще с полдюжины машин, из которых вывалилось еще с полдюжины таких же раздолбаев, как я. Все мы украдкой разглядывали друг дружку. С полдюжины мамаш пытались заключить в объятия своих оболтусов, но сделать это тем утром не удалось ни одной.

— Вот тебе мелочь на телефон, — папаша вручил мне мешочек с вожделенными деньгами, четыре фунта монетками. — Будешь звонить каждую пятницу и отчитываться о своих оценках и поведении.

Поразительная тупость! С какой стати меня воткнули бы в школу для отморозков, отличайся я примерным поведением?.. Что поделаешь, таковы родители.

— До свидания, сыночек, мы будем скучать, — всхлипывала мамаша, отчего у меня прямо-таки сводило зубы. — Звони в любое время, слышишь? — крикнула она мне вслед, но я не ответил, так как на всех парусах дул через автостоянку.

Ребят в толпе все прибывало, а я знал, что важнее всего в подобном месте — произвести первое впечатление.

Одна мамаша (слава богу, не моя) на всю стоянку проверещала своему жирному недорослю, чтобы он не забывал принимать «лекарство для желудка». Вся площадка разразилась хохотом, а сам жирняга, сгорая со стыда, злобно огрызнулся. Я тут же решил по-легкому срубить несколько очков и посоветовал жирняге немного остыть, чтоб не обкакаться со злости.

Шанс я использовал весьма удачно: несколько одобрительных взглядов и один испепеляющий немедленно повысили мой статус. Тут, где никто еще не успел продемонстрировать свою крутизну, я вдруг оказался самым крутым. Встречайте, прибыл король Гафина.

Похожий на хорька препод в очках с позолоченной оправой и с огромными ушами-локаторами стоял на крыльце, наблюдая, как мы торопимся спровадить предков. Он явно не собирался затягивать процедуру прощания, поскольку дунул в свисток, указал на дверь и скомандовал: «Всем зайти в класс и занять места!»

Я обвел глазами подъезжающие и отъезжающие авто и заметил, что мамаша с папашей до сих пор не убрались. Они ободряюще помахали мне, я, скрипя зубами, ответил, но это не решило проблему. Пожалуй, они так бы и торчали на стоянке до скончания веков, если бы Хорек вежливо не попросил их «освободить место для автомобилей других родителей». Не любитель долгих проводов, я не стал дожидаться, пока они уедут, и зашагал к небольшому зданию из темно-красного кирпича, которое почти на целый год должно было заменить мне дом.

Другой препод в нелепом кургузом пиджачке, свирепой мордой напоминающий ротвейлера, велел всем пройти в классную комнату слева и рассесться за партами. Проходя мимо Ротвейлера, я искоса поймал его взгляд и — ей-богу! — мне послышалось глухое рычание.

В классе было двадцать парт, там и сям за ними уже сидело человек шесть. Грегсон с хитрой ухмылкой восседал за учительским столом. Рядом с ним сидела секретарша, мисс Говард. Ее грудь смотрелась еще лучше, чем при нашей предыдущей встрече, и впервые в жизни я понял, что значит демонстрировать себя перед всем классом.

— Глаза поднять на меня, рты закрыть, — приказал Грегсон.

Мы повиновались. Несмотря на успех на автостоянке, я был рад какое-то время не привлекать к себе внимания. Сами понимаете, не стоит раскрывать варежку, прежде чем выяснишь, что представляет собой остальная публика.

Прошло десять минут, в классе прибавилось еще несколько ребят, после чего стало ясно, что вроде бы ждать больше некого. Грегсон спросил мистера Фодерингея (Ротвейлера зовут мистер Фодерингей? С ума сойти!), все ли ученики прибыли, тот с недобрым прищуром проверил список и сообщил, что нет еще двоих. Чуваки за соседними партами понемногу заскучали, начали сползать, вертеться и ерзать.

Длинный, как шпала, тип с соломенной шевелюрой, сидевший справа от меня, поднял руку, однако реакции преподов не последовало. В конце концов он принялся кашлять, чтобы обратить на себя внимание Грегсона.

— Чего надо? — осведомился директор.

— А где тут у вас сортир? — задал вопрос Шпала.

— Зачем тебе?

— Как зачем? Хочу отлить.

— Не можешь потерпеть?

— А что, надо?

— Какого хр… Короче, выйдешь за дверь и прямо по коридору, — сказал Грегсон и прибавил: — Имей в виду, только сходить по нужде. Никакой наркоты до большой перемены, понял?

Класс чуть не надорвал животики, однако что-то в манере Грегсона подсказало мне, что он не шутит.

Шпала встал и направился к двери, но Фодерингей преградил ему путь.

— Все, что в карманах, выкладывай на стол, — рыкнул Ротвейлер.

Шпала и ухом не повел. Фодерингей мгновенно сгреб его за волосы.

— Не торопись, дружок.

Завывания Шпалы наполняли комнату до тех пор, пока на учительском столе не появились: десять сигарет, зажигалка, мелочь, складной ножик, проволока, пригоршня крошек — по-видимому, остатки шоколадного печенья — и колода карт с голыми девками.

— Он чист, — констатировал Фодерингей, отчего все ученики в классе начали недоумённо переглядываться, наморщив лбы.

Чист? Полпачки сигарет, зажигалка, нож, порнографические карты и… чист? Черт побери, что же они хотели найти? Эмбрионы с Марса?

— Нож оставь, остальное забирай, — скомандовал Фодерингей Шпале, тот переложил барахло обратно в карманы и потопал в сортир.

— Ну что ж, парни, пока мы ждем опоздавших, не худо бы повторить процедуру. Поставьте сумки у дальней стены, возвращайтесь на свои места и выверните карманы. Курево, выпивку, порнушку и даже траву можете оставить, мы конфискуем только наркотики класса А и оружие, — сообщил Грегсон.

Возмущенный ропот облетел классную комнату, и туповатый крысеныш за соседней партой пробурчал, что здесь еще страшней, чем в России.

Наркотиков класса А у меня не было (причем никогда — не мой профиль), однако я не зря посещал уроки труда: в четвертом классе я потратил целых полгода на то, чтобы тайком сделать метательные звездочки. К счастью, я предвидел вероятность шмона, поэтому надежно припрятал их под стельками кед.

— А теперь всем разуться!

Мать твою!..

— Метательные звездочки? Гм, неплохая работа, — оценил Фодерингей и положил их в кучу к остальному самодельному оружию. В итоге на столе Грегсона выросла горка из выкидных ножей, заточек, пневматических пистолетов, рогаток, коротких дубинок и нунчаков, которых хватило бы, чтобы размазать по стенке обе банды из «Вестсайдской истории». Среди прочего обнаружился и маленький пакетик с белыми таблетками, которые Фодерингей, очевидно, причислил к тому самому классу А. Судя по всему, их присутствие расстроило Грегсона сильнее, чем вид всего остального арсенала.

— Чье? — грозно спросил он. — Мистер Фодерингей, вы помните, у кого это нашли?

Ротвейлер почесал в затылке, потом выволок из-за парты толстого, как бочка, малого, которому мамаша велела принимать «лекарство для желудка», и подтолкнул вперед.

— Они не мои, не мои! Это он положил их мне на парту, — заскулил Бочка, показывая на своего соседа с коротким ежиком рыжих волос и явными трудностями в обучении. Не успел Рыжий и рта раскрыть, как Фодерингей сгреб его за шиворот и потащил обоих к доске.

— Стукало вонючее! — злобно прошипел Рыжий Бочке, косвенно выдавая себя.

Фодерингей поставил их перед классом как раз в тот момент, когда Шпала вернулся из сортира. Грегсон взял со стола одну из самодельных дубинок и потребовал, чтобы провинившиеся развернулись к нему лицом.

— Наркоты класса А в моей школе быть не должно, ясно? Если приперло покурить травку вечером после занятий — курите сколько влезет, но я не позволю, чтобы мои ученики глотали колеса или вмазывались на уроке под партой, в то время как мы стараемся вас чему-то научить. Усвоили?

— Да, э-э… мистер Грегсон, — буркнул Рыжий.

Бочка опять повел себя не по-мужски.

— Это же не мое, это его, — упорствовал он.

Его скулеж довел Грегсона до белого каления.

— Я знаю, что не твое, но доносчиков под этой крышей я тоже не потерплю! — рявкнул он и огрел Бочку дубинкой по плечу.

Рыжий тоже огреб свое, однако я заметил, что его Грегсон наказал вполовину слабее, чем стукача Бочку. Оба запрыгали, со свистом втягивая воздух и потирая плечи, а директор принялся изучать дубинку.

— Кто ее сделал? — спросил он, когда Рыжий и Бочка уселись за парту.

После только что увиденного признаваться в авторстве никто особенно не спешил. То есть, никто, кроме какого-то тормознутого урода позади меня.

— Он. — Тормоз ткнул в меня пальцем.

Грегсон онемел от удивления.

— Ничего подобного! — запротестовал я. — Метательные звездочки сделал я, а дубинку — нет. Не знаю, чья она.

Грегсон подошел ко мне, помахивая дубинкой. Я вжался в стул, ожидая удара. Держись, они не имеют права это делать, твердил себе я. Рукоприкладство незаконно, учителям запрещается бить учеников. С другой стороны, рассудил я, Аткинсону, моему прежнему директору, ничто не помешало высечь меня, и заступников мне тоже как-то не нашлось. Едва Грегсон начал помахивать дубинкой, я зажмурился и глубоко вдохнул, приготовившись к боли, однако ее не последовало. Тормоз, сидевший сзади меня, вдруг взвизгнул; обернувшись, я увидел, как он потирает плечо.

— Хорошая штука, — кивнул мне Грегсон и одобрительно похлопал по спине перед тем, как вернуться за свой стол.

— Итак, один раз я уже сказал и больше повторять не буду: стукачам и доносчикам в моей школе не место. Заслужили наказание — стисните зубы, как подобает мужчинам, и заслужите уважение. Покажете на кого-нибудь пальцем или заскулите — близко познакомитесь с изделием мистера… — Грегсон пробежал глазами по журналу, — Банстеда. И прежде чем указывать нам, что мы не имеем права бить учеников, поинтересуйтесь вот у этих троих парней об их впечатлениях, и они скажут вам, что мы не только можем, но и будем применять силу. Школьных инспекторов тут нет, джентльмены, и папочка с мамочкой тоже не прибегут на помощь. Вы здесь одни, поэтому слушайте и запоминайте, что вам говорят, — закончил проповедь директор.

Усвоив из нашей первой встречи, что Грегсон — тип скользкий, я решил, так сказать, немного отстояться на якоре до тех пор, пока не выработаю собственные правила игры. Если уж на то пошло, мы приехали сюда на восемь месяцев, а не на полдня, и времени показать зубы у меня хватит.

Хорек привел в класс еще двоих: чернокожего малого в одежде размеров на восемь больше, чем надо, с выбритой на затылке картой Кройдонских трамвайных линий, и какого-то очкарика с отсутствующим выражением лица.

— Теперь все, — сообщил Фодерингей, отметив галочкой в списке две последние фамилии. Прежде чем занять места, новоприбывшим пришлось на глазах у остальных вывернуть карманы. У обоих отвалилась челюсть, когда они узнали, что сигареты, зажигалки, карты с голыми бабами — ну как же без них (кстати, моя колода, классная голландская порнуха, лежала в сумке, я подрачивал на нее все лето) — и даже травку можно оставить себе. Наркотиков класса А у новичков не было, поэтому их признали «чистыми».

— Отличная работа. Отодрал цепочку от заглушки в ванне? — поинтересовался Грегсон.

Смущенно озираясь, Четырехглазый признался, что позаимствовал ее с дедушкиного унитаза. Все расхохотались, включая Фодерингея (если честно, от его смеха по коже бежали мурашки), и очкарик немного расслабился.

— Усаживайтесь, и начнем, — сказал Грегсон.

Трамвай и Четырехглазый заняли свободные места. Грегсон кинул мне на парту пачку бумажных листов и велел раздать. Я бегло просмотрел содержание — полтора десятка правил и инструкций, но прочесть их не успел, так как Фодерингей начал угрожающе коситься на меня. Я быстренько обошел класс и выполнил поручение. Бочка все еще потирал занемевшее плечо, Тормоз тоже, и оба злобно щерились на меня, так что я довольно ухмыльнулся. Рыжий, напротив, делал вид, что ему абсолютно не больно и что он вовсе не прочь получить еще одну порцию тумаков вкупе с хорошим ударом в челюсть, поэтому я проигнорировал легкий тычок в спину, которым он меня угостил, и раздал оставшиеся листы.

— Благодарю вас, мистер… — Грегсон опять сверился с журналом, — Банстед. Как видите, перед вами перечень правил, которых мы попросили бы вас придерживаться в стенах школы. Я рассчитываю… В чем дело? — Директор вздернул брови, увидев поднятую руку Четырехглазого.

— Я не умею читать, — заявил тот, и класс немедленно наполнился смехом и улюлюканьем.

— Не умеешь читать? Ты же в очках!

Четырехглазый с жаром принялся доказывать, что это не имеет значения. Грегсон вздохнул и сказал, что в таком случае зачитает правила вслух.

— Правило номер один: не выходить за территорию школы без разрешения. Правило номер два: употреблять выпивку и траву до пяти часов вечера не разрешается; наркотики класса А запрещены категорически. Правило номер три: применять, а также носить с собой на территории школы или вне ее какое бы то ни было оружие запрещено. Правило номер четыре: все, что находится в собственности школы, должно оставаться на своих местах. Правило номер пять: запрещается обсуждать вопросы, касающиеся обучения и воспитания в школе Гафин, с посторонними и ОСОБЕННО С РОДИТЕЛЯМИ. Правило номер шесть: ученики обязаны подчиняться преподавательскому составу БЕСПРЕКОСЛОВНО. Правило номер семь: в случае, если кто-либо из посторонних лиц начнет проявлять интерес к подробностям школьной жизни в Гафине, ученики обязаны немедленно доложить об этом преподавателям… Что непонятно? — Грегсон посмотрел на Рыжего, который вытянул руку.

— А зачем это, сэр?

— Читай правило номер шесть. Так, на чем я остановился… Правило номер восемь: любое задание преподавателя должно быть выполнено в установленный срок. Опоздания не допускаются, оправдания не принимаются. Правило номер девять: сексуальные контакты между учениками запрещены (последняя реплика вызвала непристойный гогот). Тише, тише. Ученики, которые… Тихо, я сказал! Ученики, которые будут уличены в том, что клеят кого-либо из своих товарищей, вылетят отсюда в мгновение ока, а их родителям будет направлено письмо с объяснением причин отчисления из школы.

Прежде я никогда не слышал выражения «клеить» кого-то, но теперь употребляю его довольно часто.

— Правило номер десять: фамильярность не допускается, — продолжил директор. — Никаких имен, обращаться друг к другу только со словом «мистер». Я — мистер Грегсон, это — мистер Фодерингей, это — мистер Банстед. А ты, то есть вы — мистер Уильямс, — сообщил он Шпале.

— Э-э-э… а почему? — задал вполне логичный вопрос Шпала.

— Почему? А почему бы и нет? Вы — мужчины, не так ли? Начните называть друг друга соответствующим образом и сами почувствуете разницу.

Шпала сказал, что не прочь попробовать, мы все равнодушно пожали плечами, хотя не восприняли слова Грегсона всерьез, и это лишь доказывает, как мало мы понимали. Поверьте, не стоит недооценивать значения слова «мистер».

— И последнее. Это, в общем, даже не правило, а разумный совет: не распускайте сопли. Сносите наказание молча, как положено мужчинам.

Суровость в голосе Грегсона заставила нас затаить дыхание. Мы вдруг осознали, что наказаний будет предостаточно.

— Итак, надеюсь, вам все ясно. Даю пять минут на изучение правил, после этого сдаете листы. Мистер Банстед, в классе девятнадцать человек, то есть, вы должны собрать девятнадцать экземпляров правил. Если количество не совпадет, получите втык. Понятно?

Я кивнул, решив, что париться особо нечего. Пять минут назад я раздал девятнадцать листов бумаги, значит, девятнадцать и соберу, ничего сложного. По крайней мере так мне казалось, но когда я пересчитал переданные на первую парту листы, выяснилось, что их всего восемнадцать.

— Кто не сдал правила? — спросил я, оглядывая класс, и заново пересчитал листы.

— Проблемы? — поинтересовался Грегсон.

Я снова обвел глазами класс и узрел на физиономии Бочки ту же улыбочку, которой сам наградил его пятью минутами раньше.

— У меня на столе всего восемнадцать листов, — констатировал Грегсон.

Я уже совсем собрался сказать, что это все происки Бочки, который хочет, чтобы я тоже заработал тумак, но тут вдруг до меня дошло, что именно за это я и схлопочу, точней, схлопочу гораздо сильнее, поскольку тумака не избежать в любом случае.

— Да, — мрачно подтвердил я. — Сожалею.

Мысленно повторяя правило номер десять, я подставил Грегсону плечо, он как следует треснул. Моя рука на несколько секунд занемела, а из глаз брызнули слезы. Удар был приличный и болезненный, но не больнее тех тумаков, которые мальчишки раздают друг дружке на всех пустырях и улицах страны. Я смахнул слезы рукавом, выдохнул и двинулся было к своей парте, когда Грегсон меня остановил.

— Мистер Банстед, мне нужен недостающий экземпляр правил. Будьте добры, положите его мне на стол, ведь вы, кажется, знаете, где он.

— Хорошо, — твердо сказал я, подошел к Бочке и вышвырнул его из-за парты. Я месил жирнягу ногами до тех, пока пропавший листок не лег мне в руки. Неожиданным было то, что вылетел он не из-под Бочки, а из-под Рыжего, который извинился за то, что решил оставить экземпляр себе по причине слабой памяти. Бочка с раскровяненным носом злобно сверкнул обоими подбитыми глазами и обозвал его гадским клоуном, давая понять, что позже разберется с ним по всем статьям.

— Встать, — приказал Рыжему Грегсон, и тот (копируя мое мужественное «стой-как-скала» поведение), получил второй тумак за день, в другое плечо и значительно более тяжелый.

— Аа-хх, ч-черт! — взвыл Рыжий и едва не бросился на обидчика, однако Грегсон, не сдвинувшись с места, одним взглядом пригвоздил его к полу.

Стало понятно, что эти гребаные преподы совсем не похожи на обычных слюнтяев-педиков, которых мы привыкли изводить в школе, и для того, чтобы научиться держать себя с ними, нужно как следует освоиться в Гафине.

— Ну, теперь вы меня знаете. Я — мистер Грегсон, это мистер Фодерингей, а это — мистер Шарп. Мы будем вести у вас уроки. Мисс Говард будет выполнять обязанности администратора и школьной медсестры, а ваша задача — учиться. Теперь, когда мы познакомились, предлагаю совершить экскурсию по школе.

Это заведение было самым маленьким из всех, где мне доводилось учиться. Автостоянка представляла собой подковообразную площадку вдвое меньше поля для игры в мини-футбол — въезд, выезд и густые заросли кустарника вокруг. Корпус школы имел вид невзрачной трехэтажной коробки с плоской крышей и большой парадной дверью. Конечно, в шестидесятые, пятидесятые или когда там построили это здание, оно смотрелось вполне современно, но теперь превратилось в безликий серый куб, неотличимый от других, слишком старый, чтобы выглядеть новым, слишком новый, чтобы считаться старым. Если бы Грегсон вдруг выпустил нас прогуляться по улицам, нам пришлось бы крушить все на своем пути только ради того, чтобы найти обратную дорогу.

Здание вообще не походило на школу, а скорее наводило на мысль о нескольких переделанных квартирах, библиотеке или о чем-то подобном. Грегсон как-то раз поведал, что прежде в этом корпусе размещалась поликлиника, однако четыре года назад муниципальные власти переместили пациентов — кашляющих стариков и орущих детей — в новенькое, сияющее чистотой отделение всего в полумиле отсюда, на той же улице. С тех пор здание переходило из рук в руки, пока Грегсон с коллегами не выкупили его под перевоспитание таких дебилов, как мы.

На первом этаже помимо класса, куда нас сперва завели, размещалась еще одна классная комната, поменьше, одновременно выполнявшая роль столовой, за ней — кухонька, душевая, чулан для метел, кладовка и несколько комнаток разного назначения со стороны черного хода.

Далее Грегсон провел нас по второму этажу, где располагались спальни учителей, после чего мы поднялись на третий. Комнаты преподов нам не показали, но я сразу был готов поспорить на свою колоду голландской порнушки, что условия у них наверняка получше, чем в наших «апартаментах».

И я, блин, не ошибся.

На верхнем этаже, отведенном под спальни учеников, в нос с ходу шибал запах дезинфекционного средства. Всего там было четыре тесных комнатки, в каждой стояло по пять кроватей и одному-два шкафчика. В центре располагалась маленькая гостиная с диванами и столами, а в конце коридора — душ и туалет. Проще некуда.

На всех окнах с внешней стороны были установлены железные решетки, на потолочном люке красовался новенький висячий замок. Мне стало интересно, заперт ли и пожарный выход, но сомнения мои тотчас развеялись, как только я обнаружил, что эвакуационного выхода нет вообще. Фантастика!

В этот момент я заметил, что почти все ребята уже выбрали себе кровати и свалили на них шмотки. Я непростительно промедлил, лучшие койки оказались заняты. Побродив по комнатам, я наконец обнаружил два последних свободных места. Одна кровать стояла в комнате, где поселились Рыжий, Шпала, Тормоз и какой-то малый с рожей неандертальца, шерстистыми пальцами и крохотными глазками. Кроме того, койка пустовала в спальне, которую облюбовали Бочка, Четырехглазый, Трамвай и Крыса.

Выбор офигенный. Несмотря на то, что мы с Бочкой уже успели сцепиться, второй вариант все же казался мне намного привлекательней. Спальня, где обитал Рыжий, была наполнена какой-то жуткой агрессией и выглядела столь же соблазнительной, как крепкая зуботычина. В комнате Бочки я хотя бы мог рассчитывать на лидерство — по крайней мере мое прибытие смутило всех четверых обитателей гораздо больше, чем меня самого.

Пока я распаковывал вещи, Бочка злобно косился на меня. Трамвай подошел к моей койке и сообщил, что его зовут Дональд.

— Ну, или мистер Купер, — улыбнулся он.

— Твои проблемы, — мрачно буркнул я, недвусмысленно давая понять, что не хихикаю, как дурачок, по любому поводу.

Крыса, Четырехглазый, Бочка и Трамвай обменялись тоскливыми взглядами и назвали друг другу свои имена, а потом вошел Грегсон и обратился ко всем сразу:

— Эта спальня значится под буквой «Д». Прочие — комната «А», комната «Б» и комната № 3. В остальных старост я уже назначил, теперь мне нужен доброволец из вас пятерых. Желающие есть?

Бочка и Трамвай тут же вскинули руки, но Грегсон не обратил на них внимания и указал на меня.

— Мистер Банстед, думаю, вы справитесь. Поддерживайте дисциплину среди своих товарищей. Теперь вы отвечаете за порядок в этой комнате. Вы должны следить, чтобы все было под контролем, и раз в неделю приходить ко мне с отчетом, понятно?

— Но ведь он не вызывался быть старостой! — возмутился Бочка, и Грегсон объяснил ему, что в Гафине не обязательно вызываться добровольно, чтобы стать добровольцем.

— Не вопрос, — сказал я, принимая бразды правления и наслаждаясь ошарашенным выражением на лицах своих соседей по комнате.

Грегсон велел нам спуститься вниз через десять минут и ушел, а я вернулся к своей койке. Распаковав барахло, я еще раз обвел взглядом всех четверых, которые так и продолжали стоять, изумленно раскрыв рты, и сообщил им о грядущих переменах.

— У меня не пикнете. Для начала всем выложить «обеденные» деньги на стол.

— Неслыханно, — пробурчал Бочка, и я не мог с ним не согласиться. Кто бы мог подумать, что меня назначат старостой!

5. Новые лица

Как выяснилось, район, куда нас привезли, назывался Норвудом. В то время я еще не знал Лондона и никогда не слыхал о Норвуде, однако и так было понятно, что это не центр вселенной. Школа Гафин располагалась на тихой пригородной улочке. Вокруг не было ни других школ, ни пабов, ни магазинов, которые можно было бы ограбить. На одном конце улицы — большой парк, на другом церквушка, а между ними — дома, дома, дома. Одним словом, дыра. Разумеется, так и было задумано — держать нас в каком-нибудь душеспасительно нейтральном месте.

Я бы, конечно, предпочел Сохо или даже лондонский Тауэр, где мы целыми днями шатались бы по подземельям, но нас определили в Норвуд. Обычный, ничем не примечательный, нормальный такой Норвуд.

В первый день никаких особенных подвигов мы не совершили. Позавтракали, немного поболтали. Трое ребят заработали по тумаку (и это хорошо), в том числе я (а это — не очень), и каждому из нас пришлось, стоя перед классом, объяснять, почему мы оказались в Гафине. Три четверти учеников искренне недоумевали, за что же их сюда отправили, и жутко возмущались такой несправедливостью, что лично у меня вызвало смех. Упрямо делать вид, что ты прав, стоять на своем до конца — таковы были мы. Да, все мы натворили достаточно, чтобы попасть в школу для малолетних правонарушителей, но это совершенно не имело значения, ведь наказать нас повторно уже не могли, поэтому мы озадаченно чесали в затылках и пожимали плечами, не в силах разгадать непостижимую тайну. Я невероятно гордился своей причастностью к этой бравой команде.

После ленча продолжилась обычная тягомотина на тему «давайте познакомимся». Честно говоря, практически ничего из этой мутотени я не запомнил, хотя Грегсону не без помощи стопки личных дел все же удалось вытащить из нас несколько ответов, и когда дело дошло до моих соседей по комнате, я сделал для себя кое-какие заметки.

Почти предсказуемо, Четырехглазый оказался поджигателем. Я все гадал, кто из моих однокашников будет носить клеймо любителя развести огонек, и в общем-то не свалился со стула от удивления, узнав, что это наш очкарик. Ну скажите, кем еще он мог быть со своими короткими толстыми ножками и заклеенной пластырем оправой? Школьным хулиганом? Форточником? Нет, поджигательство как нельзя кстати подходило Четырехглазому, и чем больше я за ним наблюдал, тем яснее видел на его хмурой физиономии легкую досаду от того, что в эту минуту никто поблизости не катается по земле, объятый пламенем. Четырехглазый сжег несколько акров леса вдоль дороги, ведущей к его дому, соседский забор, отцовский сарай и, наконец, часть школы. Все знали, что поджоги совершил он, но почему-то не могли этого доказать. Очкарик по всем статьям был настоящим ловкачом, ведь поджог — такое преступление, провернуть которое безнаказанно очень трудно. В конце концов на него повесили только сгоревший соседский забор. Четырехглазый отделался постановлением суда и медицинским обследованием на предмет психической нормальности. Забрезжила надежда, что это лишь трудности переходного возраста, однако четыре недели спустя, когда школьная столярная мастерская словно бы исчезла в вакууме и целиком уместилась в трех мусорных корзинах, подозрения пали на Четырехглазого. Тот горячо доказывал свою невиновность, но полиция и родители, сделав обыск в доме, обнаружили, что недостает полного комплекта одежды, а также тюбика с гелем для душа. Тюбик вскоре нашли на берегу реки за школой, а вот одежда пропала бесследно. Шмотки, понятное дело, наверняка воняли не хуже копченой селедки, и этих двух фактов властям вполне хватило, чтобы предъявить обвинение нашему герою.

Забавно, что Четырехглазый тоже должен был отправиться в Мидлсбро, но в последний момент его родители передумали и записали сына в Гафин — само собой, после того, как Грегсон проделал с ними тот же номер, что и с моими предками.

Наверное, думал я, за каждого придурка, присланного в Гафин, Грегсон получает от ее Величества изрядный куш, иначе с чего бы ему пыхтеть?

Трамвай был магазинным вором, и вором искусным. Он мог пройтись по любому супермаркету, не разнимая скрещенных на груди рук, и при этом вынести под своей мешковатой толстовкой больше товаров, чем вы увезете на магазинной тележке. У него были пальцы волшебника, вот что я вам скажу. Либо вторая пара рук под курткой.

К несчастью для Трамвая, против него действовало одно обстоятельство: возведенный в ранг закона расизм магазинных охранников. Бедолагу постоянно останавливали и проверяли только потому, что он был черным. По правде говоря, это дико бесило Трамвая, но что ему оставалось делать, платить за покупки? Да ни за что. Трамваю нравилось красть, он от природы обладал воровским талантом. Лишь по злой иронии судьбы невежественное, малокультурное, предубежденное и несправедливое общество раз за разом ставило препоны Трамваю с его смешной прической.

Крыса, можно сказать, находился на другом конце спектра. В отличие от Трамвая, он вовсе не хотел оставаться незаметным, а напротив, стремился быть на виду — как правило, у стайки девчонок и, как правило, с выставленным из штанов членом. Этот плюгавый извращенец «щелкнул» больше пташек, чем Дэвид Бэйли, и его трудно винить: будь у меня такая рожа, как у Крысы, я бы тоже любым способом постарался отвлечь от нее внимание.

Начав с девочек на школьной площадке, Крыса переключился на мамаш с колясками, гуляющих по соседним улицам, и в конце концов осчастливил видом своего члена заместительницу директора школы. Большая часть публики реагировала на зрелище смехом (девчонки и молоденькие мамаши), но заместительница директора почему-то напряглась. Едва Крыса расстегнул перед ней штаны, она потащила его в свой кабинет, а на следующее утро выставила юного эксгибициониста на позор перед всей школой. Как вы понимаете, подростки есть подростки, и один-два звонких выкрика переросли в бодрое, нарастающее скандирование полутора тысяч голосов: «Покажи! Покажи!». Остальное можете прочесть в приказе об отчислении. Полагаю, стыд и унижение Крысы оказались чуточку сильнее, чем рассчитывала заместительница директора.

Как ни странно, все время, пока я знал Крысу, он был одним из немногих парней, которые стеснялись мочиться при посторонних.

Теперь про Бочку. Вы спросите, каким образом жиртрест, принимающий мамочкино «лекарство от желудка», загремел в Гафин? Как выяснилось, Бочка был школьным хулиганом. Он любил задираться, при помощи угроз отбирать деньги и вообще всячески третировать других. Как и большинство ему подобных, Бочка обижал, выбивал деньги и отравлял жизнь лишь тем, кто был значительно младше и ниже его. Периодически Бочку ловили на том, что он гонялся за первоклашками на велосипеде и пытался окунуть их головой в унитаз, но все предупреждения, задержания после уроков, отстранение от учебы и даже исключение из школы не возымели ровно никакого эффекта. Ему просто нравилось так себя вести. А кому бы не понравилось?

К несчастью для Бочки, он очутился там, где не было малолеток, которых он привык запугивать, зато собрался целый класс воров, драчунов и прочих психов, притом почти все — раз в десять сильней его. Из грозы школы Бочка моментально превратился в забитую жертву. Какая ирония!

Ну, а что касается меня — мою историю вы уже знаете. То есть знаете вступление, а настоящая история только начинается.

6. Принцип Гафина

Всю оставшуюся неделю мы смотрели видео — записанные на пленку передачи о реальных преступлениях: «Пойман на камеру» и «Самые тупые преступники Британии», только без этих идиотских знаменитостей, представляющих каждый сюжет. Нам также прокрутили немало отрывков из «Криминальной хроники», и мистер Шарп (наш «перевоспитатель» или «специалист по реабилитации») то и дело останавливал пленку, дабы объяснить нам, что́ преступник сделал неправильно, как его задержали, и какой срок он получил.

Типичный пример — мутная запись с камеры видеонаблюдения на автозаправке. Какой-нибудь чувак с беззаботным видом заходит в магазинчик вроде как заплатить за бензин или купить «Милки уэй», подгребает к кассиру, протягивает ему десятку, а когда тот пробивает чек и открывает кассу, бьет бедолагу в морду и сигает через стойку. Затем следует потасовка, кассир иногда пытается отбиться, но развязка почти всегда одинакова: кассир лежит на полу и взирает на грабителя, который лихорадочно набивает карманы деньгами, сигаретами и шоколадками. Обычно в этот момент входит какой-нибудь покупатель, нерешительно застывает в дверях и тем самым дает шанс налетчику перепрыгнуть через коробки с шоколадом и сделать ноги.

Мы просмотрели с полсотни подобных сюжетов, и Шарпей (мистер Шарп) комментировал их примерно так:

— Ричард Мэттьюз, возраст двадцать три года. Унес с заправки четыреста восемьдесят пять фунтов. Задержан через три дня, после того как полиция установила личность грабителя по записи с камеры видеонаблюдения. Кассир и покупатель его опознали. Мэттьюзу вменили в вину причастность к четырем другим налетам — все они были совершены на автозаправках или в угловых магазинчиках. В общей сложности его обвинили в пяти грабежах с отягчающими обстоятельствами, трех случаях нанесения физических увечий и одном случае умышленного причинения телесных повреждений. Мэттьюз получил восемь лет тюрьмы и вышел на свободу через пять с половиной. Банстед, вы записываете?

— Э-э… да.

— Хорошо. Вся эта информация понадобится вам для того, чтобы вывести принцип Гафина.

— А что такое «принцип Гафина», сэр? — раньше времени поинтересовался Крыса.

— Я как раз собирался это объяснить, молодой человек. Если будете слушать меня внимательно и не станете бежать впереди паровоза, может быть, мы все-таки доберемся до сути. Разумеется, если вы не против.

Крыса скорчил обиженную гримасу и обвел взглядом класс, но ответом ему были только смешки и неприличные жесты с использованием среднего пальца.

— Итак, принцип Гафина предельно прост. Стоит ли оно того? Оправдан ли риск? В конечном счете, проиграл или выиграл мистер Мэттьюз?

— Проиграл, конечно, — подал голос Шпала. — Раз смыться не удалось, значит, дело — труба.

— Спасибо, мистер Уильямс, за доходчивость. Очень умно. Если тебя сцапали — ты проиграл, если сумел смыться с добычей — выиграл. Я правильно понял, мистер Уильямс?

Шпала почуял подвох и решил проявить осторожность:

— Гм… не знаю. То есть, я хотел сказать… если тебя задержали, значит… м-мэ…

— Мистер Уильямс, каждого преступника в итоге поймают. Каждого. Возможно, в некоторых случаях ему удастся уйти, но не во всех. Рано или поздно каждый преступник сядет в тюрьму, — с расстановкой произнес Шарпей и большими буквами записал фразу на доске. — Запомните мои слова, потому что это наиважнейшая истина, которую я и все остальные учителя в Гафине будут вдалбливать в ваши головы, пока вы здесь находитесь, — сказал он, а затем повторил еще несколько раз (для тех, кто каким-то образом выпал из зоны приема сигнала): — Каждый преступник сядет в тюрьму. Каждый преступник сядет в тюрьму. Каждый преступник сядет в тюрьму.

Мы начали переглядываться, сдавленно хихикая. Процесс перевоспитания оказался не столь тонко организованным, как я боялся поначалу. Само собой, каждый преступник сядет в тюрьму. Блин, мне талдычили об этом едва не с пеленок. Сделаешь то-то и угодишь за решетку. Действие «X» при обстоятельствах «Y» повлечет результат «Z». Черт возьми, если уж до сих пор никто не сумел погасить во мне жажду азарта, вряд ли у Шарпея есть серьезные шансы.

— Принцип Гафина позволяет сопоставить процент риска и вознаграждения, — продолжил он, — оценить, стоило ли совершать преступление.

— Стоило ли? Если попался, то нет! — фыркнул Рыжий.

Шарпей скептически скрестил руки на груди.

— Вот как? Хорошо, тогда позвольте спросить: вас когда-либо оставляли после уроков?

— Ясен пень, конечно, оставляли.

— Это стоило того?

Рыжий задумался и притих, а Шарпей тем временем обратился к остальным:

— Кого еще в качестве наказания оставляли после уроков?

— Меня! — прозвучал коллективный ответ.

— Повторяю вопрос: стоило ли оно того, хотя бы раз?

Я понимал, о чем он говорит. Примерно год назад, специально под выходные, я забрался в кабинет своего тогдашнего директора, успешно вскрыл сейф и переписал все варианты экзаменационной работы по биологии, назначенной на следующий вторник. Разумеется, я сделал это не ради собственного блага, так как давным-давно забил на биологию. Я просто подумал, что неплохо бы срубить несколько фунтов, предложив этот ценный документ всем зубрилам, которые еще не последовали моему примеру.

Восемь ботанов выложили по три фунта с носа и продемонстрировали столь высокий уровень знаний, что мы с учителем биологии могли искренне ими гордиться, и все было бы замечательно, если бы не один долбарь, который взял и всех заложил. Директор устроил членам «клуба стопроцентников» допрос с пристрастием, и трое из восьми указали на меня как на источник своих феноменальных познаний.

По правилам, за этот маленький фокус меня полагалось исключить из школы, но поскольку директор и иже с ним так и не смогли взять в толк, каким образом я получил доступ к экзаменационным заданиям (они попросту отказывались верить, что кто-то сумел проникнуть в здание школы, в запертый кабинет, открыть запертый сейф, а на обратном пути все аккуратно за собой закрыть), я отделался двухнедельным отстранением от учебы и задержкой в классе после уроков еще в течение месяца.

Тогда это считалось достаточно суровым наказанием, особенно для тощего четырнадцатилетнего заморыша, но я перенес его легко, потому что в итоге выходка обернулась для меня немалой пользой. Я даже не говорю о двадцати четырех фунтах, а имею в виду свою популярность, дурную славу, которая с тех пор тянулась за мной шлейфом. «Скандал с биологией» стал моей визитной карточкой, и мой рейтинг в среде однокашников взлетел ввысь, как ракета.

Кроме того, зубрилам не засчитали злосчастные экзаменационные оценки; им пришлось таскаться в школу целое лето и пересдавать биологию — всем восьмерым, да еще девятой участнице «клуба стопроцентников», которая заработала свои сто баллов абсолютно честно и самостоятельно (во второй раз она, кажется, набрала семьдесят семь процентов — в принципе, нормально, хоть и не фонтан). Так что, да, оно того стоило. Безусловно стоило, и еще как!

— Скажем иначе. — Шарпей резко прервал мои счастливые воспоминания. — Если бы мистер Мэттьюз украл шесть миллионов фунтов, которые ждали бы его по выходе из тюрьмы, оправдан ли его риск в этом случае?

Мы дружно зашевелили мозгами. Шесть лимонов за пять с половиной лет? Каждый год стоит почти миллион, причем не надо напрягаться, сиди себе, жди заветного дня и — хоп! — ты богач. Удачная сделка. С другой стороны, человеку, который спер шесть миллионов, дали бы не пять с половиной лет тюряги, а что-то в районе двадцатки, ведь так?

Я поднял руку и озвучил свои сомнения.

— Вы правы, мистер Банстед, — кивнул Шарпей. — Скорее всего, срок составил бы не менее двадцати лет, но суд мог бы кое-что скостить, если бы преступник вернул украденное, или же полиция установила бы за ним слежку после выхода на свободу и так или иначе обнаружила бы эти деньги.

— По-моему, сэр, шесть миллионов даже за двадцать лет — вполне неплохо, — робко высказался Трамвай.

— Нет, — резко возразил Шарпей. — Награда совершенно не покрывает риск. Украсть наличные намного сложней, чем вы себе представляете. Даже если вы спрячете добычу в бронированный бункер и закопаете где-нибудь в Швейцарских Альпах, после вашего освобождения эти денежки не будут стоить даже бумаги, на которой напечатаны.

— Но шесть лимонов есть шесть лимонов, сэр, — не согласился Четырехглазый.

— Отнюдь. Это пшик, и не более. Ладно, не берем в расчет инфляцию, серийные номера, меченые купюры и «куклы»; деньги не будут стоить ни-чер-та, потому что раз в несколько лет Банк Англии меняет дизайн банкнот. Вам достанется чемодан устаревших бумажек, которые у вас не примут даже на передаче «Антикварные гастроли».

Н-да, надо признать, в словах Шарпея был определенный смысл. Сам я как-то до этого не додумался.

— Даже через пять лет половина этих денег выйдет из обращения, поэтому я снова задаю вопрос: оправдан ли риск?

— Да, сэр, если бы удалось скрыться с деньгами, — сказал Крыса, а Шарпей в ответ выразительно постучал по доске, напоминая нам то, что мы уже успели забыть: каждого преступника ждет тюрьма.

— Иными словами, не хочешь сесть — не надо лезть, — перефразировал Шарпей. — Эту поговорку знают уголовники всего мира, и каждый уважающий себя преступник, если у него есть голова на плечах, всегда оценивает степень риска так же, как сегодня это учимся делать мы с вами. У нас это называется просто: принцип Гафина.

— Что такое принцип Гафина? — перебил Крыса именно в тот момент, когда Шарпей открыл рот, чтобы дать объяснение.

— Еще раз встрянете, мистер Макфарлан, и получите в зубы, ясно?

Крыса смущенно опустил руку и вопросительно посмотрел на меня. Мне прямо-таки не терпелось увидеть, как он схлопочет тумак, и я быстренько написал Шпале записочку, предложив поставить фунт на то, что это случится до конца урока. Шпала охотно согласился.

— Чтобы наглядно продемонстрировать принцип Гафина, запишите, пожалуйста, ключевые цифры. Четыреста восемьдесят пять фунтов округляем до пятисот, — сказал Шарпей и записал число на доске. — Мэттьюза обвинили в пяти грабежах, будем считать, что с каждого дела он уносил по пять сотен, и отсидел пять с половиной лет, которые мы уменьшим до пяти — видите, у нас все пятерки. В году пятьдесят две недели, сделаем из них пятьдесят, в неделе — семь дней, значит, посчитаем, как десять.

Все ученики, как один, недоуменно поглядели на Шарпея, который сказал, что последняя фраза была шуткой.

— Про год или про неделю? — спросил Крыса и тут же получил причитающуюся ему зуботычину.

Шпала выругался себе под нос и перебросил мне на стол монету. Блеск.

— Используя округленные цифры, прикиньте, сколько денег причитается Мэттьюзу за каждую неделю, проведенную за решеткой. Грубо говоря, если он украл пятьдесят фунтов и просидел пятьдесят недель, сколько получит в неделю? Ну, кто решит задачу?

Шарпей выжидающе посмотрел на класс, но мы были полны решимости выиграть в этой войне на истощение. Крыса, однако, прервал тупиковую партию и нерешительно произнес:

— Пятьдесят фунтов?

— Да нет же, бестолочь. За каждую неделю, проведенную за решеткой, Мэттьюзу полагается фунт, всего один фунт, ясно? Украл полтинник, просидел пять десятков недель, делим пятьдесят на пятьдесят, выходит единица.

Некоторые удивленно ахнули, делая вид, что до них доперло, я в их число не вошел (хотя на самом деле врубился). Крыса мялся, собираясь вновь поднять руку, но я дернул его за рукав и предостерегающе покачал головой.

— Итак, посчитайте, сколько же Мэттьюз получил за каждую неделю отсидки, исходя из цифр, которые у вас есть.

Трамвай осведомился, можно ли пользоваться калькулятором, и, получив разрешение Шарпея, тут же попросил у него этот инструмент.

— У меня нет калькулятора, — пожал плечами тот. — Придется вам напрячь мозги. — Шарпей явно обращался не к той аудитории.

Я рассудил, что в общей сложности Мэттьюз награбил две с половиной тысячи и отсидел двести пятьдесят округленных недель. Разделив одно на другое, я без труда вывел итог — 10 фунтов. Нацарапав ответ в тетрадке, я положил ручку, довольный собой.

— Ну у кого какие числа? Вот вы, молодой человек, больше всех любите поговорить — пожалуйста, отвечайте, что у вас вышло?

У Крысы, как и следовало предполагать, вышел один фунт, и несколько таких же придурков, как он, согласно затрясли головами.

— Почему один фунт? Как вы считали?

— Ну, он украл пятьдесят фунтов и отсидел пятьдесят недель, — с готовностью пояснил Крыса.

Все, сдерживаться дольше у меня не было сил: я громко захохотал, хлопая ладонями по парте.

— Мамочки родные, что за кретин!.. — простонал я, захлебываясь от смеха.

Шарпей разочарованно кивнул и обратился ко мне:

— А у вас какой результат?

— Десять фунтов, — провозгласил я, ещё раз пробежав глазами расчёт и надеясь на успех. Результат оказался правильным.

— Верно. За каждую неделю, проведенную в каталаж… э-э, в тюрьме, Мэттьюзу причитается всего десять фунтов. С пяти грабежей он поимел две с половиной тысячи, отсидел двести пятьдесят недель, делим первое на второе, получается десять фунтов. Теперь всем понятно?

Поразительно, кое-кто так и не воткнулся в задачку. Шарпею пришлось растолковывать все заново и гонять мячик до тех пор, пока основная идея не стала ясна даже Крысе.

— Теперь представьте, что Мэттьюз мог получать в десять и даже пятнадцать раз больше, работая грузчиком в местном супермаркете и не подвергая риску ни себя, ни других. Вывод: в данном случае тяжесть приговора значительно выше стоимости награбленного. Овчинка не стоила выделки. В этом, собственно, и заключается принцип Гафина.

Далее Шарпей пустился в подробное объяснение, что день в тюрьме состоит из двадцати четырех часов, тогда как рабочий день на свободе, оказывается, — всего из восьми. Рабочая неделя на воле, как правило, завершается выходными, а за решеткой — нет. Если ты сел на пять лет, то пять лет и оттрубишь — так, видите ли, принято в тюрьмах.

— Блин, подумать страшно, пять лет без секса, — ужаснулся Рыжий, и класс, в котором было полно девственников, единодушно согласился, что да, это просто кошмар.

— А если бы Мэттьюз вынес пять миллионов фунтов и получил тот же приговор, сколько ему полагалось бы в неделю? — задал очередной вопрос Шарпей.

Предчувствуя хитрость со стороны препода, я поднял руку и неуверенно предположил:

— Нисколько?

— Приятно видеть, что хоть один из вас проявляет сообразительность, однако на сей раз мистер Мэттьюз украл бриллианты стоимостью в пять миллионов, которые не теряют в цене и будут преспокойно дожидаться, пока он выйдет на свободу.

— Он что, спер их с автозаправки? — недоверчиво нахмурился Крыса, и мне сразу захотелось поставить на него еще одну монету.

— Не важно. Сделайте вычисления, и все. Даю подсказку, джентльмены: десять фунтов — неправильный ответ.

Этот расчет оказался чуть-чуть сложнее. Прежде чем я получил результат в двадцать кусков, мне пришлось загнуть чуть не все пальцы на обеих руках.

— Верно! Если бы Мэттьюз вынес бриллиантов на сумму пять миллионов, то каждая неделя в тюрьме компенсировалась бы ему двадцатью тысячами фунтов. Скажете, такой риск оправдан?

Большинство склонилось к мысли, что оправдан, но Шпала заявил, что лучше бы Мэттьюз смылся со своим мешком брюликов, и тогда Шарпей в десятый раз постучал по доске и прочел написанное на ней предложение.

— Что ж, мы с вами посмотрим еще немало видеопленок и решим еще немало задач. С каждым примером тяжесть преступлений и сложность расчетов будут возрастать, поэтому призываю всех быть внимательными и делать записи в тетрадях. Поехали.

Целую неделю мы только этим и занимались — смотрели бесконечные сюжеты о кражах со взломом, налетах, угонах машин, уличных грабежах, магазинном воровстве и прочем криминале, и всякий раз Шарпей проводил нас через одну и ту же процедуру, демонстрируя принцип Гафина — сколько, за какой срок и т. д., так что через некоторое время даже самые тупые из нас уже могли отличить «верняк» от «тухляка».

Пример: Тимми видит в салоне тачки магнитолу. Тимми разбивает стекло и ныряет в салон. Тимми крадет магнитолу и загоняет ее первому встречному в пабе. Копы ловят Тимми и вешают на него нанесение противозаконного ущерба, а также кражу (и все остальное, что только сумеют припаять). Если Тимми привлекают к уголовной ответственности впервые, ему, вероятно, влепят две сотни штрафа и обяжут возместить судебные издержки в размере, скажем ста фунтов. Если Тимми задерживают повторно (за то же самое), ему светит что-то около восьмидесяти часов общественных работ. В третий раз (за аналогичную кражу) судья упечет Тимми за решетку на двадцать восемь дней, а в четвертый — примерно на полгода.

Предположим, Тимми удастся толкнуть магнитолу фунтов эдак за сорок (если в этой чертовой штуковине не встроен защитный код и ее не украшают многочисленные царапины от отвертки).

Сами видите, наш Тимми — мягко выражаясь, не больно-то умен.

— Гм, — скажете вы, — вскрыть тачку и вытащить магнитолу — дело пяти секунд. Риска попасться почти никакого!

Так-то оно так, однако, как любил повторять Шарпей, «каждый преступник рано или поздно сядет в тюрьму». До сих пор мы воспринимали эту тактику запугивания не серьезней, чем детские страшилки, но как только поняли суть принципа Гафина, Шарпей начал оперировать статистическими данными.

Как выяснилось, за прошлый год в Лондоне было совершено около восьмидесяти тысяч краж из автомобилей (я тоже округляю, поэтому цифра приблизительная), и примерно две тысячи Тимми угодили в камеру. На первый раз простительно предположить, что шансы Тимми удрать с классной автомагнитолой очень даже неплохие — сорок к одному. Я сам вначале подумал, что дельце как раз по мне. Шарпей, однако, настойчиво призывал нас включить мозги.

— Представьте: вы пришли на ипподром «Кемптон-парк» и узнали, что ставки на определенную лошадь — сорок к одному. Найти простофилю, который поставит на эту лошадь, будет нелегко. Почему? Потому что ставка невыгодная. Даже если вы решите, что при таком раскладе ваша лошадь непременно придет первой — ну, типа у нее подковы на ракетной тяге, — вам придется поставить целых сорок фунтов ради того, чтобы выиграть всего лишь один фунт, — объяснил Шарпей.

— М-м-м, но если поставить не сорок, а восемьдесят фунтов, то выиграешь уже не один, а два фунта, верно, сэр? — спросил Трамвай, довольный тем, что изобрел ловкий способ удвоить свои денежки.

— А если поставить восемь сотен, сэр?

— Или даже восемь миллионов?

— Тогда выиграешь целый миллион! — восторженно произнес Крыса.

— Не миллион, а сто кусков, — поправил его Шпала.

— Тогда я поставлю восемьдесят лимонов, — заявил Бочка.

— В таком случае вы, юноша, — идиот, — спустил его с небес на землю Шарпей, и все загоготали.

Честно скажу, при всей своей неприязни к Бочке, я как-то не мог разглядеть в его плане слабое место. Если точно знаешь, что вернешь не только свои восемьдесят миллионов, но еще и лимон в придачу за нечего делать, что тут не так?

— А кто сказал, что ваши деньги непременно к тебе вернутся? — прищурился Шарпей.

— Вы, сэр, — удивился Бочка.

— Отнюдь, — презрительно усмехнулся Шарпей. — Я сказал, что ставка — сорок к одному, а сорок к одному — это пари, а не гарантия. Допустим даже, вы действительно захотели поставить восемьдесят миллионов на ту или иную лошадь. Где вы возьмете деньги? Если вы в состоянии просадить восемьдесят лимонов на скачках, то вряд ли станете беспокоиться из-за жалкого миллиона. И все же, мистер Дикинс, каким образом вы добудете деньги?

— Гм… Например, возьму кредит в банке.

— Банки не дают кредиты на азартные игры.

— Тогда займу у миллионера. Возьму в долг, а потом верну.

— С чего бы это миллионеру ссужать вам такую сумму?

— Ну, я же пообещаю возвратить долг. Мне ведь надо совсем ненадолго.

— А если вы не сможете вернуть долг? Например, потеряете деньги?

Бочка на секунду умолк, не придумал ничего умного и лишь пожал плечами. Я тут же представил себе, как он стоит на пороге роскошного бакингемширского особняка и беспомощно пожимает плечами, глядя в глаза миллионеру, в одночасье пополнившему ряды продавцов журнала «Биг иссью».

— Мистер Дикинс, вы играете в карты? — спросил Шарпей и вытащил из кармана колоду.

Вручив ее Бочке, он попросил того хорошенько рассмотреть карты, потом забрал колоду обратно и перетасовал.

— Сколько при вас денег, мистер Дикинс?

Бочка порылся в карманах.

— Три фунта и двадцать пенсов.

— Отдайте их мистеру Макфарлану.

Шарпею пришлось повторить распоряжение три или четыре раза, прежде чем Бочка наконец нехотя вручил свое богатство мистеру Макфарлану, более известному как Крыса. Вообще-то я считал, что за эту затяжку времени Бочке полагается хороший подзатыльник, но Шарпей был спокоен, как удав, и я злорадно потирал руки, предчувствуя, что Бочка видит свои три двадцать в последний раз.

— В колоде пятьдесят две карты плюс два джокера. Уберем одного из них, — сказал Шарпей, вытащил карту с нарисованным на ней джокером и кинул ее на парту мистера Дикинса. Еще раз тщательно перетасовав карты, он вручил их Бочке и попросил сделать то же самое, после чего разложил карты на парте и спросил:

— Каковы мои шансы вытащить второго джокера?

— Пятьдесят два к одному, — первым ответил Шпала, пока все остальные производили в уме сложный расчет.

— Совершенно верно. По словам мистера Уильямса, у меня есть один шанс против пятидесяти двух вытащить из колоды второго джокера. Я попрошу мистера Макфарлана воспользоваться деньгами мистера Дикинса и заключить со мной пари на то, что с первого раза мне это не удастся. После того, как мистер Макфарлан выиграет, он вернет начальную ставку мистеру Дикинсу и оставит себе выигрыш в размере, скажем, пяти пенсов. Деньги небольшие, но гарантированные, поскольку ставка в пари — пятьдесят два к одному. Понятно?

Все согласно закивали, за исключением Бочки, мечтавшем лишь о том, как бы поскорей вернуть свои три двадцать.

— О’кей, начнем.

Шарпей взял карты в руки и трижды снял колоду. Его лицо приобрело сосредоточенное выражение, пальцы легко гладили ребро каждой карты, словно он пытался различить на ощупь текстуру типографской краски. Я уже приготовился увидеть эффектный трюк, как вдруг Шарпей открыл глаза, перевернул карты картинкой к себе и, не торопясь, нашел среди них второго джокера.

— Та-дам-м! — торжествующе пропел он и шлепнул карту на парту перед Бочкой. — Внимание, почтеннейшая публика, фокус номер два: исчезающие деньги! — Три фунта и двадцать пенсов, некогда принадлежавшие мистеру Дикинсу, отправились в карман к Шарпею.

— Вы смотрели на карты! — ошеломленно и с возмущением выдохнул Бочка.

— Конечно, смотрел. А как иначе я бы нашел джокера? — пожал плечами Шарпей.

— Но вы не должны были подглядывать, это нечестно! — вопил Бочка, едва не выпрыгивая из штанов.

Обратите внимание, столь бурное негодование наблюдалось исключительно с его стороны, остальные катались по полу, рыдая от смеха, однако больше всех радовался я, довольный тем, что Бочку обнесли.

— Разве мне нельзя было смотреть? Лично я ничего такого не говорил. — Шарпей изобразил искреннее удивление. — Я всего лишь сказал, что попытаюсь достать второго джокера. Вы же видели, как я вытащил первого. По-моему, намек был весьма прозрачным.

— Так нечестно! — не унимался Бочка. Он колотил кулаками по парте и пронзительно визжал, как свинья в луже.

— Нечестно?! А кто сказал, что жизнь — честная штука? Позвольте напомнить, что вы находитесь в школе для малолетних правонарушителей — бездельников, прогульщиков и хулиганов, и, стало быть, натворили достаточно, раз попали сюда, не так ли, мистер Дикинс?

Это было что-то потрясающее — Бочку развели на деньги да еще опустили ниже шахты, и все буквально за пару минут! Шарпей мгновенно вырос в моих глазах.

— Итак, я преподал вам полезный урок, точнее, даже два. Во-первых, пятьдесят два к одному — это вовсе не гарантия успеха, а во-вторых, все всегда подстроено заранее. Счет в футбольном матче, результаты скачек, партий в бильярд и дартс, вручение «Оскара» и Букеровской премии — все сплошное мошенничество. Дураков легко развести на деньги, запомните, — подытожил Шарпей, пряча карты в карман и возвращаясь к доске.

— По крайней мере, это были не восемьдесят лимонов, — усмехнулся он. — Хорошо, так в чем заключался смысл моего урока? Ах, да, мы говорили о том, что шансы улизнуть после кражи из автомобиля составляют сорок против одного.

Шарпей написал обе цифры на доске и обвел «40» в кружок — за эту сумму вполне реально было продать украденную автомагнитолу пресловутому «первому встречному» из паба.

— Негусто, да? — Шарпей постучал мелком по доске. — Эта сумма не обеспечит вам безбедную старость, не позволит бросить работу или смотаться на Барбадос. Вашего сороковника скорей всего едва хватит на полдня в зале игровых автоматов и большую порцию жареной картошки. Стоит ли рисковать?

Целых полдня в салоне игровых автоматов плюс большая порция картошки, и он еще спрашивает, стоит ли? Учитывая, где я в данный момент находился, для меня перспектива выглядела очень даже заманчивой, так что здесь наши с Шарпеем мнения разошлись.

— Подвергать себя серьезному риску за этот ничтожный куш?

— Сорок против одного — не такой уж серьезный риск, сэр, — напомнил Трамвай.

— О да, вы абсолютно правы, мистер Купер, это вовсе даже и не риск. И, разумеется, вы пойдете на него только один раз, а потом — ни-ни, так чего бояться?

До меня постепенно начало доходить, куда клонит препод.

— Впредь вы больше никогда не будете воровать, так, мистер Купер?

Трамвай что-то промямлил, но Шарпей подчеркнул соотношение «40:1» жирной чертой и поинтересовался, сколько денег нам надо, чтобы завязать с криминалом.

— Восемьдесят фунтов? Сто шестьдесят? Тысячу шестьсот? Чистая математика: чтобы положить в карман тысячу шестьсот фунтов, занимаясь кражами автомагнитол, вам придется совершить это преступление сорок раз. Я не ошибся? По-моему, нет. Ну, кто-нибудь сообразил, что означает эта цифра?

Сообразили, конечно, все, но озвучить общую мысль решился только Шпала.

— Сорок к одному, сэр. Если вскрывать тачки сорок раз, когда-нибудь да попадешься.

— Неужели? Гм, возможно, вы правы. Но разве оно того не стоит? Вы уносите такую прорву деньжищ, да еще приятно проводите время! Что там какой-то судебный штраф, если вокруг полно легкой добычи? — Шарпей пожал плечами и крупно вывел на доске: «1600.00». — На сколько вам хватит этого запаса — месяца на три? И то, если вы не платите за квартиру и живете с родителями. А что вы будете делать потом, когда вновь окажетесь на мели? Правильно, опять пойдете бить стекла в машинах и таскать магнитолы, потому что это самый легкий способ обогатиться, а риска практически никакого. Опомниться не успеете, как набежит сорок раз. И вот вы уже опять под арестом, и на этот раз судья уже не назначает штраф, а приговаривает вас к общественным работам. Но что такое восемьдесят часов мытья женских сортиров по сравнению с нехилыми деньгами, которые вы поимели? Тьфу, пустяки! Увы, финансы опять заканчиваются, и… Опять тачки и магнитолы, опять риск и, наконец, тюрьма. Три месяца каталажки за полтора куска. Выйдя на свободу, вы хлопаете себя по пустым карманам и понимаете… что? Я вас спрашиваю, отвечайте: стоит ли оно того?

7. Чувак из паба

Мы согласились, что при таком раскладе награда действительно не покрывает риск, но, черт побери, тут ничего не поделаешь. И вообще, разве кайф от удачно провернутого дельца не составляет смысл любого риска? Если бы мы хотели стать «чистенькими», то взялись бы за учебу в обычной школе, чтобы потом устроиться на приличную работу, но мы-то были другими, так чего добивался Шарпей? Чтобы мы до старости носили бумажные колпаки и насыпали в кулечки поп-корн, раз уж в свое время нам не хватило ума понять, что конченым двоечникам ничего лучше не светит? Нет, спасибо, я представлял свое будущее несколько иным, как бы ни старались меня убедить в неизбежности наказания. Я не сомневался, что существует способ обойти систему, его просто не может не быть.

Да, загреметь в тюрягу из-за куша в сорок фунтов мне вовсе не улыбалось, тем не менее сороковник — тоже деньги, поэтому я не видел ничего плохого в том, чтобы пару раз разбить стекло в чьей-нибудь машине и вытащить магнитолу, просто чтоб не сидеть без денег, а потом перейти на что-нибудь другое. В конце концов, красть можно что угодно. Я не собирался искушать судьбу, до конца дней воруя дешевку типа автомагнитол.

Шарпей, однако, не обошел вниманием и другие виды криминала. Он познакомил нас со статистикой столичной полиции за последние несколько лет и объяснил общие тенденции для тех, кто не сумел разглядеть их самостоятельно. Естественно, цифры прыгали вверх-вниз, как умственно отсталый переросток в надувном городке, но процент раскрытий по разным преступлениям, как правило, оказывался примерно одинаковым.

Если интересно, могу привести некоторые факты. Как мы уже знаем, шанс быть арестованным за кражу магнитолы из автомобиля — один из сорока. Если вы решите прокатиться на том же авто, иначе говоря, совершить угон, вероятность попасться неожиданно возрастает: один шанс из одиннадцати. Хотите обчистить дом? Один против восьми. Желаете ограбить магазин или банк? Один к четырем. Уличное ограбление старушки — один к восьми. Кстати, если вы просто отберете у нее кошелек — у вас есть двадцать семь шансов смыться против одного, но если старушка при вашем участии испустит дух, я вам не позавидую: девять шансов против семи, что полиция вас сцапает, и так далее.

Основная идея этой статистики заключалась в следующем: чем мельче преступление, тем больше шансы улизнуть. Мелкие преступления невыгодны, поэтому, если хочешь что-то поиметь, их приходится совершать чаще, тем самым увеличивается риск быть пойманным. Соответственно, наоборот: крупное дело сулит более значительную прибыль, но и вероятность попасться на крупняке гораздо выше. Все очень просто, если вдуматься, а Шарпей явно не жалел времени, чтобы как следует втолковать нам эти вещи.

Если говорить начистоту, мы слушали его с интересом — без ерзанья, кряхтенья и сопенья, не отвлекались и не болтали между собой, потому что криминал, по большому счету, был той сферой, которая привлекала всех нас. Ну да, преподы старались наставить малолеток на путь истинный и внушить, что совершать преступления — плохо, но прежде чем перевоспитать кого-либо, надо его воспитать, а воспитательные беседы Шарпея строились на замечательном материале. В двух словах его уроки сводились к следующему: «Мелочевка? Нет смысла марать руки. Если уж собрались на дело, выбирайте рыбку покрупнее. Все остальное — напрасная трата времени».

Согласен на все сто. Однако масштабы преступлений для взрослого и несовершеннолетнего значительно разнятся. Для себя, например, я счел, что размеры шарпеевского видеомагнитофона вполне позволяют отнести его к «крупняку», и решил заняться им на ближайших же выходных. Во-первых, видак прямо-таки просился в руки, во-вторых, мне срочно требовалась практика. Я чувствовал, что совсем потеряю нюх, если и дальше буду смотреть криминальную хронику и слушать, как Шарпей, хлопая ладонью по доске, повторяет свое любимое «Каждый преступник сядет в тюрьму».

— Куда это вы собрались? — подозрительно спросил Четырехглазый, увидев, как мы с Крысой обуваем кеды.

— Никуда. И вообще, ты нас не видел, усек? — предупредил его я. Бочка и Трамвай, как обычно, курили травку в общей комнате или пялились в ящик, так что Четырехглазый был единственным свидетелем нашего с Крысой ухода.

Очкарик почти не проводил времени в гостиной и постоянно сидел наверху, как сыч, что вызывало у меня неприятный холодок, поскольку я никогда не забывал о неравнодушии своего соседа к огню, а также об отсутствии пожарных выходов.

— Можно с вами? — попросился он.

— Нет. Иди к остальным и не раскрывай хлебальник. Да, и не вздумай подпалить мои вещи, пока меня не будет, понятно?

Четырехглазый хмуро кивнул, и в награду я милостиво подбросил ему косточку:

— Короче, сиди здесь и смотри во все четыре гляделки. Когда я вернусь, у меня может появиться для тебя кое-какое дельце, по рукам?

— По рукам, Бампер, — расплылся в улыбке очкарик.

— Ну все, мы пошли.

Крысу я взял с собой по нескольким причинам. Во-первых, он должен был помочь мне забраться в класс и постоять на шухере, и во-вторых, ему не мешало слегка развеяться. Бочка отлупил его, пока я был в душе, и отобрал почти все Крысины деньги. Бочка таким образом решил возместить свои три двадцать, проигранные Шарпею, отчего Крыса окончательно замкнулся и стал еще более угрюмым, чем обычно. Видите ли, Крыса не мог начистить морду обидчику, так как Бочка был вдвое здоровей его. С другой стороны, он также не мог пожаловаться Грегсону и Фодерингштайн (это прозвище уже прочно закрепилось за Фодерингеем), потому что преподы запрещали нам «стучать». Этот запрет они вдолбили в нас так глубоко, что ребята даже перестали рассказывать о чем-либо друг дружке. О том, что произошло с Крысой, я узнал только три дня спустя, когда рассказывал ему о себе, чтобы хоть немного подбодрить этого затюканного урода (чье уныние начало всерьез действовать мне на нервы).

Как старосте, мне следовало взять Бочку за шкирку и выбить из него деньги Крысы. Но тогда все сразу допетрили бы, что Крыса нарушил неписаное правило и донес на Бочку. И я решил по-своему отомстить Бочке и вдобавок поиметь немного денежек на стороне. Следовательно, мне нужен был Крыса.

Часы показывали десять вечера, шла вторая неделя нашего пребывания в школе. Большинство моих одноклассников уже привыкли к тихому, мирному распорядку: занятия, обед, футбол на школьном дворе, потом — сбор в общей комнате: телек, настольные игры, косячки с травой и даже пиво (Грегсон разрешал каждому выпивать по три банки «лагера», и первое время все охотно держались в рамках дисциплины, несмотря на то, что подчинение правилам превращало нас в жалких школяров), так что никто особенно не рыпался. В первую неделю Фодерингштайн не спускал с нас глаз, но поскольку уже заканчивался наш второй четверг, преподы немного расслабились. Им же хуже, злорадно подумал я.

Мы с Крысой бесшумно прошмыгнули по коридору, чтобы не привлекать к себе внимания; к счастью, в гостиной все были поглощены просмотром «Мстителя» третий раз кряду. Я подгадал наш выход к тому моменту, когда чудак на экране испытывает незабываемые ощущения, очутившись в мясорубке. В то время, когда его пятки вылезли с обратной стороны, мы уже одолели первый лестничный пролет.

На втором этаже мы замерли, прислушиваясь к звукам в преподавательских спальнях, но до нашего слуха доносились лишь крики и вопли из гостиной сверху. В комнатах Грегсона и мисс Говард горел свет, спальни Фодерингштайна и Шарпея были погружены во тьму. Мы не стали ждать и на цыпочках миновали коридор.

На лестничной площадке второго этажа я почуял что-то неладное. Обернувшись, я понял, что не ошибся: Крыса стоял на коленках, приклеившись носом к замочной скважине двери мисс Говард. Я пнул его под задницу и за шиворот оттащил от двери, угрожая кулаком всю дорогу до первого этажа.

— Извини, я просто хотел по-быстрому поглядеть, что там и как, — виновато шепнул мой напарник.

— Наглядишься в другой раз, когда мы не будем тырить чертов видак, — прошипел я.

Я подергал за ручку; как и следовало ожидать, класс был заперт. И все же недаром говорят: «Кто постучится, тому отворится». Я велел Крысе встать на четвереньки, чтобы я мог взобраться ему на плечи. Он оперся о дверной косяк, мы оба покряхтели, и вот я уже находился на уровне маленького окошка прямо над дверью.

Это окошко я заприметил еще в первый день в Гафине и сразу понял, что открыть его — плевое дело. Оно состояло из четырех тонких пластин матового стекла, которые поворачивались в вертикальной плоскости, открываясь и закрываясь как жалюзи. Днем раньше, когда все обедали в столовой, я воспользовался случаем, вскочил на ближнюю к двери парту, как следует все рассмотрел и обнаружил, что в открытом положении пластины легко вынимаются из пазов. Я слегка повернул их, а затем присоединился к одноклассникам в столовой. Шатаясь на плечах у Крысы, я видел, что они стоят так же, как вчера, и что их без труда можно полностью открыть.

Я осторожно вытащил первую пластину и опустил ее вниз, Крысе.

— Смотри не разбей, на хрен, — предупредил его я, потом вытащил оставшиеся три пластины и нырнул в окошко.

Спрыгнув на пол в темном классе, я не мешкая приступил к делу. Сперва подвинул стол к двери, влез на него и забрал у Крысы все четыре стеклянные пластины, затем передал ему через окошко высокий узкий табурет, который стоял у доски.

Крыса благополучно проник в класс, после чего я аккуратно втянул табурет обратно при помощи бечевок, заранее привязанных к ножкам, и вставил оконные пластины в пазы.

На все про все у нас ушло чуть больше пяти минут. Для меня — не самый выдающийся результат, зато теперь я знал, что без труда могу попасть в любое помещение на любом этаже, так как все двери в школе были сделаны одинаково — с окошечком и поворачивающимися пластинами.

— Ни черта не вижу, — пожаловался Крыса.

— Все нормально, я спер у нашего очкарика немного огоньку, — ответил я и щелкнул зажигалкой.

Мы подошли к учительскому столу. Надо же! — магнитофон стоял на месте.

— Подержи. — Я вручил Крысе зажигалку и занялся проводами.

Через полминуты я избавился от всех кабелей и сунул видак под мышку, а Крыса спрятал в карман провода. Понятное дело, держать магнитофон у себя в спальне мы не могли, его нужно было толкнуть, причем сегодня же вечером. Этот момент был самым сложным, но ничего другого нам не оставалось.

Я распахнул низкое горизонтальное окно, пригнулся и шмыгнул наружу. Крыса передал мне добычу и выбрался вслед за мной. Наши силуэты скрывала темнота.

— Двинем на главную улицу, — шепнул я.

Мы перелезли через стену и начали подниматься по холму. Я примерно представлял, где находится главная улица, потому что старик вез нас по ней оба раза, когда мы приезжали в Гафин. Я прикинул, что до нее — минут пятнадцать пешком, но мы потратили на дорогу немного больше, потому что ныряли в кусты всякий раз, когда слышали звук приближающегося автомобиля. Сами понимаете, если двое подростков бредут куда-то поздним вечером, да еще с видаком под мышкой, выводы напрашиваются вполне определенные. Мы благополучно добрались до центральной улицы и украдкой заглянули в окна двух-трех пабов. Заведения уже закрывались, хозяева принимали последние заказы — идеальное время, когда посетители особенно расположены к сомнительным сделкам. Мы выбрали самый облезлый паб на всей улице и укрылись в тени автостоянки, ожидая, когда потенциальные покупатели нетвердой походкой направятся в нашу сторону.

— Не желаете ли приобрести видеомагнитофон? — спрашивали мы выходивших из паба.

Один тип окинул взглядом видак и поинтересовался, где мы его взяли.

— Нашли, — сказали мы, что отчасти было правдой, и тогда он спросил, где именно.

— Просто нашли и все, — пожал плечами я, и на этом интерес к покупке у чувака пропал.

Что ж, его можно было понять. Мы не продумали легенду как следует. То есть, если магнитофон действительно валялся на дороге и мы просто его подобрали, значит, он либо неисправен, либо вообще представляет собой муляж — пластиковый корпус, обмотанный скотчем, внутрь которого для тяжести положили кирпич. Конечно, желающих заплатить за такую туфту не найдется.

Для того, чтобы загнать видак, нам следовало быть пооткровенней с клиентами и постараться убедить их, что товар не дефектный, а ворованный. Какая ирония, да? Люди охотней купят краденую вещь, нежели поломанную — по крайней мере, они будут знать, что если кого и обвели вокруг пальца, то не их.

Автомобиль, свернувший на стоянку, поймал нас светом фар. Через несколько секунд водитель выключил освещение, заглушил мотор и вышел из машины. Он бегло, но внимательно оглядел нас, и я решил попытать счастья.

— Дяденька, игрушка не нужна?

Чувак приблизился к нам, взял магнитофон в руки, повертел, встряхнул и отдал мне обратно.

— Чья вещь? — спросил он.

— Наша, — заявил я.

— Ладно, задам вопрос по-другому: чья она была раньше?

Мы с Крысой переглянулись, и я понял, что мы застрянем здесь на всю ночь, если не рискнем выложить правду. В общем, я сказал тому типу, что мы сперли видак из школы.

— Не волнуйтесь, у нас там еще много таких, — заверил я.

Он расхохотался и снова осмотрел видеомагнитофон со всех сторон.

— И сколько вы за него хотите?

Я назвал цифру в сто фунтов. Он опять посмеялся и сказал, что даст двадцать.

— Пятьдесят! — начал торговаться я, но тип покачал головой и молча вернул видак. Я сбавил цену:

— Хорошо, сорок.

— Двадцать пять, — предложил он.

— Вы хотели сказать, тридцать?

— Двадцать пять, и точка.

Поломавшись для виду, я поздравил чувака с покупкой. Мы в любом случае оставались в прибыли, а величина куша — да без разницы.

Мы сунули магнитофон в багажник того типа, он отсчитал двадцать пять фунтов и вручил их Крысе. Я освободил приятеля от бремени денег, дабы он не надорвался под их тяжестью, и спрятал купюры подальше, в задний карман.

— Ну, будьте здоровы, ребятки, — подмигнул чувак. — Меня зовут Мартин, вот номер моего телефона. Звякните, если вдруг в вашей школе найдется еще какая-нибудь ненужная аппаратура.

— Ага, счастливо, — сказали мы и на том распрощались с нашим новым приятелем (позже мы стали его звать Барыгой Мартином).

— Целый четвертак! — довольно улыбнулся Крыса. — Получается по двенадцать с полтиной на каждого.

— Это ты так посчитал; в жизни, братишка, все немного сложнее, — отозвался я.

Лицо у Крысы вытянулось, поэтому мне пришлось объяснить ему законы этого мира. Не буду приводить полностью свой монолог, так как он был слишком цветистым (и почти всю пургу, которую я гнал, не разобрал бы никто, включая меня самого). Коротко скажу, что Крыса получил свои десять фунтов, а я, соответственно, пятнадцать. Это же сразу было ясно, правда?

— Идем, — сказал я, — надо еще порыться в урнах.

Следующие пятнадцать минут мы выбирали из мусорных баков шуршащие пакеты из под чипсов и обертки от конфет, расправляли и разглаживали их. Набрав достаточное количество, мы отправились обратно в Гафин. Фантики были нужны для осуществления второй части моего плана, и очень важной, благодаря которой мы рассчитывали выйти сухими из воды. Впрочем, об этом чуть позже.

Мы вернулись в школу тем же путем, которым покинули ее, вылезли из класса через верхнее окошко и, очутившись в коридоре, аккуратно поставили на место пластины из матового стекла. Потихоньку поднявшись на второй этаж, мы обнаружили, что все по-прежнему не отлипают от телевизора.

— Перемотай туда, где его прокручивает через мясорубку! — послышались голоса, и я заметил, что счетчик магнитофона для удобства обнулен на начале именно этой сцены, чтобы ее можно было пересматривать вновь и вновь.

— О нет, нет! Что вы делаете? Нет, не трогайте эту кнопку! А-а-а-а-ааа!!! — орал герой фильма, в который раз превращаясь в котлету.

— Обалдеть, — восхищенно пробормотал Шпала, ухмыляясь во весь рот.

— А где Бочка? — спросил я, обводя взглядом гостиную.

— Пошел подрочить, — сообщил Тормоз, не отрываясь от экрана.

Краем глаза я заметил в углу Четырехглазого, подозвал его к себе и сказал, что пришло время для обещанного дельца.

— Вымани Бочку из нашей комнаты и задержи на пять минут, понял?

— А как мне его выманить? — заморгал Четырехглазый.

— Не знаю. Спроси, например, не его ли пятьдесят пенсов закатились под диван в гостиной.

— Какие пятьдесят пенсов? — Очкарик оглянулся на диван.

— Да нет там никаких денег! Сделай так, чтобы он полазил под стульями, перебрал все подушки, заглянул под ковер… в общем, задержи его, лады?

— Лады, Бампер! — От гордости, что ему дали задание, Четырехглазый даже покраснел.

Он отправился в нашу комнату, чтобы прервать приятное занятие Бочки (увы, зазря), а когда тот вышел в коридор, незаметно проскользнули в спальню и сделали все необходимое.

— Отличная работа, мистер Макфарлан, — сказал я и пожал Крысе руку.

— Согласен, отличная, мистер Банстед, — согласился Крыса, и мы порадовались удачному завершению дела. Черт побери, порой жизнь не так уж и плоха!

8. Сладкое возмездие

Честно говоря, я рассчитывал, что назавтра разразится скандал. Крики, вопли, поиски, тумаки — короче, я ожидал, что денек будет горячим, но утро началось спокойно. Решив, что пропажу еще не обнаружили, я, как обычно, встал с кровати, натянул на себя одежду, побрызгал в лицо водичкой и спустился вниз на завтрак.

Чьи-то жадные лапищи уже почти опустошили миску с глазированными хлопьями, поэтому мне пришлось довольствоваться обычными. Я положил себе хлопьев, щедро сдобрил их сахаром, размешал в ледяном молоке и сел за стол напротив Крысы.

Несколько минут спустя к нам присоединились Трамвай и Четырехглазый, и мы принялись набивать хлебальники в непривычном молчании. На голове у Четырехглазого темнела ссадина. По-видимому, таким образом Бочка выместил свое недовольство по поводу ненайденного полтинника. Я перебросил Четырехглазому монету в один фунт и посоветовал ему побаловать себя коробком спичек.

Увидев, как Четырехглазый поймал монету, Бочка за соседним столом подозрительно прищурился, гадая, за какие это заслуги я дал очкарику денег.

— Потерпи немножко, скоро все узнаешь! — подмигнул ему я.

Бочка в замешательстве похлопал глазами. Он уже понял, что скоро что-то должно произойти, но не предполагал, что именно.

— Всем отнести посуду и немедленно собраться в классе у мистера Грегсона! — рыкнул Фодерингштайн.

Мы с Крысой обменялись многозначительными взглядами.

— Главное, не дрейфь и все отрицай, что бы ни случилось, ясно? — сказал я, и Крыса понимающе кивнул. — Все будет путем. Никто ничего не знает, а если и знает, то нас не выдаст, поэтому не какай в штаны и ни в чем не сознавайся. Иначе всем будет только хуже, особенно тебе, а уж мне — тем более, поэтому не раскрывай варежку.

— Хорошо, не буду.

— Смотри у меня! Ладно, пошли послушаем, что скажет Грегсон.

По правде говоря, подобные процедуры были мне не в новинку. В предыдущих школах я пропускал всю эту лабуду мимо ушей, однако тогда в подозреваемых числился только один человек — ваш покорный слуга. Здесь же, в Гафине, можно было ткнуть пальцем в любого, и за ним непременно нашелся бы грешок, поэтому я ничуть не сомневался, что удивленная физиономия сделает меня похожим на всех остальных и поможет смешаться с толпой. Как выяснилось, я сильно ошибался.

Да, я выглядел изумленным, и Крыса тоже, но наше изумление было совершенно искренним и тем более подозрительным. Видеомагнитофон стоял на месте! Под телевизором, откуда мы его стащили. Та же марка, та же модель.

Крыса раззявил рот до самых гланд. Мне понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя и хлопнуть его по спине, намекая на то, что хавальник неплохо бы и прикрыть.

Грегсон, Фодерингштайн и Шарпей так и зыркали глазами — следили за реакцией каждого из нас. Поправить что-либо я уже был не в силах, поэтому шлепнулся за парту, почесал в затылке и постарался прикинуть, где же мы с Крысой прокололись.

Вчера мы залезли в класс, вынесли школьный видак и продали его какому-то типу из паба. Что еще требовалось, чтобы сегодня утром Грегсон проснулся бывшим владельцем видеомагнитофона? Что за фигня вообще творится?

Я грыз ногти, как всегда в минуты волнения, и наспех перебирал возможные варианты. Увы, в голову приходило лишь одно объяснение: неужели наша вчерашняя вылазка мне просто приснилась?

Я поднял глаза. Все трое — Фодерингштайн, Шарпей и, самое неприятное, Грегсон — в упор смотрели на меня. Можно было не сомневаться: они все знают. Ч-черт.

Однако же не пойман — не вор. Отрицать все до последнего всегда было моим девизом, так что я решил срочно расправить плечи, убрать с лица хмурое выражение и закусить губу, пока события не получили дальнейшего развития.

— Итак, джентльмены, кое-кто из вас вчера вечером был чрезвычайно занят, не так ли? — холодно улыбаясь, сказал Грегсон.

Класс растерянно переглядывался, Крыса, конечно же, переигрывал и был похож на злодея из немого кино.

— Может быть, виновные сэкономят наше время и сами поднимут руки?

Грегсон нетерпеливо побарабанил пальцами левой руки по локтю правой. Мы с Крысой сидели, будто приклеенные.

— Видите ли, юноши, дело в том, что личности преступников нам уже известны. У нас есть запись с камеры слежения, показания свидетелей и отпечатки пальцев, так что мы все знаем. Советую не тянуть кота за хвост и признаться добровольно.

Крыса вопросительно посмотрел на меня, в ответ я испепелил его самым жгучим «не-смей-этого-делать» взглядом и схватил за руку, которая уже было двинулась вверх.

Если Грегсон знает, кто стырил видак, — отлично, мы никуда не денемся, но только пусть он сам назовет наши фамилии. Мы здесь, у него на глазах, так что ему мешает взять нас за шкирку? Я имею в виду, если Грегсон действительно имел на руках все доказательства (как он утверждал), вряд ли мы с Крысой сидели бы сейчас на этом показательном уроке двойного блефа.

Нет. Грегсон хотел взять нас на понт, вот и все. Старому лису придется попотеть, так легко подцепить меня на крючок ему не удастся!

— Ладно, не хотите по-хорошему, будет по-плохому. Мистер Фодерингей… — Он не договорил, потому что Тормоз вдруг поднял руку. — Э-э… слушаю вас, мистер Дженкинс. — Грегсон, казалось, слегка удивился. Надо заметить, его удивление не было и вполовину таким сильным, как мое.

— Я подглядел только один разочек, сэр, но ничего не видел, честное слово, — промямлил он, и мы все затаили дыхание.

— Подглядел? Ах, да. Может, расскажете обо всем до конца? Кто еще был с вами? — Грегсон быстро сориентировался.

— Бобби, Алан и Терри, — ответил Тормоз, сдавая, соответственно, Рыжего, Шпалу и Неандертальца.

— Ну, гад, я тебя по стенке размажу! — вскочил из-за парты Неандерталец.

— Всему свое время, мистер Томлинсон, — промурлыкал Грегсон и жестом велел Фодерингею воссоединить Неандертальца с его стулом. — Продолжайте, мистер Дженкинс. Нам очень интересно, что же вы видели.

От смущения Тормоз залился краской и начал корчить рожи, но потом, наконец, раскололся. Вчера вечером он, Рыжий, Шпала и Неандерталец подсматривали за мисс Говард, когда та раздевалась у себя в комнате.

— Что? Как?! — вырвалось у Крысы, и я, не в силах сдерживать напряжение, захохотал.

Оказалось, что ребятки из комнаты № 3 ухитрились снять со своего окна решетку и подвесили Тормоза за лодыжки (как самого мелкого и легкого из четверых). Пока Шпала и Рыжий держали его, Тормоз должен был засечь процесс раздевания мисс Говард. Неандерталец со своим весом в девяносто килограммов пожелал быть следующим на очереди. Колоссальный ум, правда?

— И что ты видел? — Крыса едва не трясся от возбуждения.

— Ничего, правда, совсем ничего, — уверял Тормоз, невольно спасая от переломов восемнадцать ученических хребтов и клумбу в Гафине.

— А сиськи видел? А лифчики, лифчики — валялись на кровати или были разбросаны по всей комнате? — разгорячился Крыса. Интуиция подсказывала мне, что бо́льшую часть сегодняшнего вечера одна из кабинок в сортире будет плотно закрыта изнутри с помощью крысиного носка.

— Спасибо, мистер Макфарлан. Думаю, этого достаточно, — остановил дискуссию Грегсон. — Вернемся к более актуальному вопросу, а именно, школьному видеомагнитофону.

У меня в груди екнуло. Я-то надеялся, что естественнонаучный интерес парней из комнаты № 3 и был причиной дознания. Упоминание видака мгновенно опустило меня на землю.

— Мы хотим знать, кто украл его из школы и продал, — сказал Грегсон, пристально глядя на меня.

Я решил поставить себя под удар и переспросил, что он имеет в виду.

— Посмотрите, сэр, видеомагнитофон на месте, значит, его никто не крал.

Несколько человек закивали, подтверждая мою правоту.

— Да, мистер Банстед, сейчас он стоит на месте, но вчера вечером его здесь не было. Нам отнюдь не нравится выкупать собственное имущество черт знает у кого, поэтому я требую, чтобы виновные немедленно назвали себя! — сделал последнюю — и тщетную — попытку Грегсон. — Та-ак, хорошо. Значит, придется устроить обыск. Мистер Фодерингей, будьте добры, отведите джентльменов из комнаты «А» наверх и обыщите их спальню. Все найденные деньги изымайте. За молодыми людьми числится долг на сумму восемьдесят фунтов, и мистер Шарп очень хочет, чтобы ему возместили расходы.

Восемьдесят фунтов?! Значит, Мартин заработал на нас пятьдесят пять монет, вот проныра! Ладно же, подумал я, в следующий раз мы не продешевим.

Обитатели комнаты «А» вернулись через десять минут, обеднев на двенадцать фунтов и восемьдесят семь пенсов. Пришла очередь комнаты «Б». Фодерингштайн отконвоировал их на третий этаж, пока Грегсон с Шарпеем продолжали выцарапывать из нас признание. Само собой, оптимизм обоих преподов был напрасным.

— Мы все равно вычислим негодника, так что лучше признавайтесь, не удлиняйте дистанцию, — повторял Грегсон.

— У этого нашли больше двадцати фунтов, — известил Шарпей, буксируя за ухо гориллу из комнаты «Б» по кличке Конопля.

— Зачем вам столько денег, мистер Кемпторн? Где вы их взяли? — потребовал ответа Грегсон.

— Мать прислала, — заявил Конопля, хотя, если это было так, то его мамаша слабовато оформила материально-техническую базу, потому что насобирала для сына одну мелочь.

— Нашлись ли деньги у других джентльменов, мистер Фодерингей? — спросил Грегсон.

— Всего несколько пенсов, — ответил Фодерингштайн.

— Что ж, можем считать, что тайна раскрыта, — заключил Грегсон. — Ступайте к моему кабинету, мистер Кемпторн, и ждите наказания.

— Но я ничего не сделал, — запротестовал Конопля, хотя злорадные взгляды его соседей по комнате свидетельствовали об обратном.

— Комната № 3, вы следующие. Мистер Фодерингей, пожалуйста, сопроводите джентльменов, — сказал Грегсон и вдогонку велел Фодерингштайну проверить решетку на окне. — Посмотрите, можно ли ее починить.

Обитатели комнаты «Д» не отрывали взглядов от Грегсона, а Грегсон буравил глазами нас. Остались только мы, и это означало одно из двух: либо он делал проверку по алфавиту, либо точно знал виновных и просто оттягивал расправу.

Трамвай нервничал сильнее, чем мы с Крысой вместе взятые. Он украдкой поглядывал на часы и грыз ногти. Мне стало любопытно, из-за чего он дергается, и я решил проверить догадку.

— Эй, Грегсон, а что, если у нас куча денег, но они не имеют отношения к продаже видака? — дерзко спросил я, для приличия вскинув руку.

— Вы хотели сказать: извините, мистер Грегсон, а что, если у нас куча денег, но они не имеют отношения к продаже видеомагнитофона? — уточнил он.

— Ну, или так.

Трамвай обернулся в мою сторону и прищурился, подтверждая, что мой компас четко показывает на север, а не на крупную магнитную фабрику в соседнем городке.

— Если вы сумеете убедить меня, что эти деньги не связаны с продажей украденного видеомагнитофона, то вас не накажут. Даю слово.

— Отлично, — промолвил я, повернулся к Трамваю и многозначительно кивнул, рассчитывая, что он сделает то же самое, но ответного кивка почему-то не последовало.

— Должен вас предупредить, деньги мы в любом случае конфискуем, — прибавил Грегсон.

— Почему? — вскинулись все.

— С целью покрыть недостающие восемьдесят фунтов, которые мистер Шарп истратил на выкуп видеомагнитофона. Я уже говорил вам, парни, мы не собираемся оплачивать расходы из своего кармана, это ваша забота. Так что, если окажетесь на мели, разбирайтесь с тем, кто украл школьное имущество.

Блин, тактика этого хитрого засранца вызвала мое искреннее восхищение. Разделяй и властвуй, а грязную работенку за тебя пусть сделает кто-то другой. Хренов ловкач оказался умнее, чем я предполагал.

Фодерингштайн вернулся с ребятами из комнаты № 3 и передал Грегсону пять фунтов тридцать пять пенсов. Едва те шагнули к своим партам, Грегсон поинтересовался, куда они направляются.

— На свои места, — удивился Шпала.

— Марш к моему кабинету, стоять там и ждать наказания! — скомандовал директор.

— Погодите, но мы ведь не крали ваш долбаный видак, — возмутился Неандерталец.

— Да, а мисс Говард сама подглядывала за собой через окошко. Я сказал, марш! — Грегсон махнул рукой, а потом обратился к нам: — Ну что, остались белые и пушистые?

— Как скажете, — пожал плечами я.

— Знаете что, мистер Фодерингей? Пожалуй, в эту комнату я поднимусь вместе с вами. Остальные свободны до завтрашнего дня. Можете поиграть в шарики на площадке, только не курите вблизи ограды, на виду у прохожих. Благодарю, джентльмены.

Я, Крыса, Четырехглазый, Трамвай и Бочка встали и вслед за Грегсоном и Фодерингштайном поплелись наверх. Грегсон потирал руки и самодовольно улыбался, поглядывая в мою сторону. Крыса посмотрел на меня, ожидая поддержки, я прижал палец к губам и угрожающе поднес кулак к его носу.

— Наверх, по хлеб насущный, а, мистер Банстед? — подначил Грегсон.

— Как скажете, — буркнул я.

Мы вошли в нашу комнату и остановились в дверях, а Фодерингштайн начал переворачивать все вверх дном. Он вытащил из шкафов ящики, вывалил на пол одежду, поддавая наши носки ногой, обшарил тумбочки, перетряхнул книги (ну хорошо, журналы) и не поленился отвернуть углы ковра. Потом неутомимо снял наволочки с подушек, взвихрил каждую простыню, перевернул каждый матрас и… и… и…

— А это еще что такое? — воскликнул он.

Наш Шерлок Холмс отступил в сторону, и все увидели, о чем он говорит. Под матрасом Бочки обнаружилось штук шестьдесят смятых оберток от конфет, пакетиков от чипсов и соленой соломки, которые мы с Крысой выудили из мусорных баков и с вечера заботливо припрятали в койку соседа. Грегсон подошел ближе, чтобы лучше рассмотреть картину, а потом все как по команде поглядели на Бочку.

Прежде чем тот успел раскрыть рот, я решил озвучить мои собственные выводы и воскликнул:

— Он спустил всё на сладости, прожорливый ублюдок! И где только взял деньги!..

Грегсон метнул на меня подозрительный взгляд, но тут подали голоса Крыса и Четырехглазый:

— Небось хавал всю ночь!

— Никому не предложил и кусочка!

— И где-то шлялся целый час!

— Наверное, это он спер видак!

Трамвай, который был не в теме, быстренько определил, откуда дует ветер, и тут же поднял свой парус.

— Точно! А знаете, я ведь, кажется, видел его на улице, — подыграл он, и судьба Бочки была решена.

— Нет, нет, не слушайте, сэр. Я ничего не брал! Эти уроды…

Однако Грегсон уже принял решение. Возможно, он и не поверил в наш маленький спектакль, но за неимением более серьезных улик против нас был вынужден принять подсунутого ему козла отпущения.

— Мистер Дикинс, ко мне в кабинет. Сию секунду!

— Я ничего не крал, клянусь, честное слово! Я ничего не сделал! — выл Бочка, и я почти уже начал испытывать сожаление (о том, что у меня нет с собой фотоаппарата).

— Сию секунду! — загремел Грегсон. В конце концов ему пришлось приказать Фодерингштайну, чтобы тот оттащил Бочку за шиворот.

— Что касается вас четверых, вопрос еще далеко не закрыт. Я продолжу обыск и, если потребуется, разберу эту комнату по досочке. Не сомневаюсь, здесь найдется еще кое-что.

Абсолютную уверенность Грегсон выражал зря: он ошибался, причем ошибался во весь рост, на все свои пять футов и одиннадцать дюймов, до самых кончиков волос. Вероятность обыска я чуял за милю, поэтому перед возвращением мы с Крысой спрятали наши денежки в пустую банку из-под «Пепси», которую зарыли в цветочной клумбе на школьном дворе. Грегсон пыхтел еще целых полчаса, но, разумеется, безуспешно. Я прислонился к дверному косяку и расплылся в одной из самых наглых своих ухмылок.

— Мистер Банстед, вы что, хотите изложить свои мысли по этому поводу?

— Как скажете, — равнодушно пожал плечами я.

9. Физическое воспитание

Черт его знает, чего застремался Трамвай. Причину, по которой он тогда чуть не сгрыз ногти, Грегсон так и не узнал. Может, Трамвай по натуре вечно ждал пендаля за какой-нибудь из своих многочисленных грешков. Жизнь, наверное, представлялась ему одним длинным проходом через пост охраны с карманами, полными краденых сосисок. С другой стороны, у каждого свои тараканы в голове.

Кстати, мне тоже по сей день неизвестно, что было на уме у Трамвая. Я приставал к нему с расспросами раз двадцать, но он упорно молчал. Опять же, если подумать, в жизни довольно часто бывает так, что ты не находишь ответов. Например, моя сестрица Джинни как-то не разговаривала со мной четыре недели кряду по одному ей известному поводу. Вероятно, если бы я поговорил с ней и заранее рассыпался в извинениях (непонятно за что), Джинни могла бы пролить свет на эту тайну, но, скажите, оно мне надо? Я ж не девчонка, в конце концов. Нет, для меня результат эмоциональных поединков на изнурение всегда заранее предрешен. Впрочем, я отвлекся.

Короче, Трамвай был себе на уме. Четырехглазый, Крыса и я — тоже. И Конопля из комнаты «Б», и все обитатели комнаты № 3. Исключением была только комната «А», в которой вроде бы никто ничего не затевал, но в школе, полной жуликов и пройдох, все знали, что и ребятки из комнаты «А» себе на уме, только пока умело это скрывают. Такова была вся школа, до последнего ученика. И мне это нравилось.

Взять хотя бы физкультуру. Да, даже в Гафине нам приходилось терпеть унизительный бег по кругу в спортивных трусах и подчиняться командам свистка, в который дул какой-то ублюдок. В данном случае в роли ублюдка выступал Фодерингштайн, который значился в школе учителем физического воспитания и каждый божий день дрючил нас на небольшом стадионе в конце улицы. Физкультуры нам досталось гораздо больше, чем ученикам обычной школы, и отмазаться от нее не удавалось никому, даже самым хреновым спортсменам. Бочка упросил мамашу написать записку с просьбой освободить его от уроков физического воспитания по причине слабого здоровья, но это закончилось физическим контактом между кулаком Фодерингштайна и скулой Бочки, а также первой медицинской помощью, которую оказала мисс Говард.

В командные игры мы почти не играли, в основном все сводилось к бесконечным кроссам и подтягиваниям.

— Вы обязаны быть в хорошей физической форме! — рычал Фодерингштайн. — Каждый должен уметь бегать!

Эту житейскую мудрость он декларировал перед нами много и часто, хотя я особо ему не верил. До сих пор я как-то не встречал взрослых людей, бегущих куда-либо сломя голову. Взрослый человек садится в машину и едет куда нужно. Футболисты, профессиональные бегуны и актеры в фильмах про войну — другое дело, ноги в руки — и вперед, но я не собирался становиться ни одним, ни другим, ни третьим, так к чему мне умение бегать?

— На старт! — как правило, отвечал Фодерингштайн.

— А зачем нам подтягивания? — интересовался Трамвай.

— Потому что мне нравятся подтягивания, — следовал ответ преподавателя.

Вот так все и шло. Фодерингштайн не любил, когда ему задавали вопросы, поэтому после обеда нам приходилось бегать и подтягиваться на перекладине.

Разумеется, существовали определенные формы поощрения. Первый, кто пробежит шесть кругов по стадиону, освобождается от подтягиваний, а очередность прихода к финишу определяет очередность помывки в душе. Заметьте, горячей воды на всех не хватало. Где-то после двенадцатого человека водичка была уже чуть теплой. Прибежишь пятнадцатым, шестнадцатым и так далее, и в полной мере почувствуешь себя «моржом».

Стимулы срабатывали. Все, кто хотя бы раз попал под ледяной душ, начали бегать как миленькие. Конечно, все, кроме Бочки. У этого неповоротливого экскаватора не было никаких шансов даже на прохладную воду, и угрюмое пыхтение, с которым он трусил, тяжело переваливаясь с боку на бок, красноречиво свидетельствовало о том, как сильно Бочка ненавидит ежедневную пытку гипотермией.

Ближе к концу он обычно отставал от остальных на целый круг и частенько получал подзатыльник от более резвых бегунов. Однажды эта добрая традиция привела к инциденту с далеко идущими последствиями.

В тот день в лидеры вырвался Шпала. Он еще никогда не приходил первым и решил отпраздновать выход на финишную прямую, отвесив Бочке крепкую затрещину.

Очевидно, Бочка счел, что достаточно натерпелся, потому что молниеносно подставил Шпале подножку, и тот полетел вверх тормашками. Бочка принялся лупить обидчика ногами, и в конце концов оба сплелись в клубок и начали кататься по асфальту. Мы все сгрудились вокруг них, гоготом и свистом выражая свое одобрение, как это обычно делают подростки при виде дерущихся сверстников.

К восторженной публике не примкнул только Четырехглазый. Этот чокнутый нелюдим в полном одиночестве продолжил кросс и завершил его, добежав до того места, где стоял Фодерингштайн, метров за двадцать до финиша.

— Отлично, сынок, ты победил, — кивнул Фодерингштайн.

Услышав это, Шпала кубарем скатился с Бочки.

— Первым пришел я, я, а не он!

— Ничего подобного. Первым пришел вот этот джентльмен, — невозмутимо произнес Фодерингштайн.

— Неправда! Хрен кто бы меня догнал, если б не этот жирный козел! Он подставил мне подножку!

— Стало быть, первым пришли не вы, а мистер Ричардсон, не так ли?

— Вранье! Я должен был выиграть! Это все из-за него!

— Должен был выиграть, но не выиграл, — пожал плечами Фодерингштайн и поделился с нами еще несколькими крупицами своего опыта: — В жизни то и дело кто-то кого-то подставляет. Старайтесь избегать подобных ситуаций. Где находится турник, показывать не буду. Мистер Ричардсон, на сегодня вы освобождены от подтягиваний.

Так все и началось. Не имело значения, каким образом ты побеждал в кроссе, главное — ты побеждал. Все хлюпики и доходяги, которые ни за что бы не победили в честной борьбе, вдруг получили шанс на выигрыш. Разрешено было все: ставить подножки, толкаться, пихаться, сбивать с ног, топтать друг дружку, хватать за одежду, лягаться, кусаться и применять проверенную, безотказную, а главное, честную штуку — повиснуть на лодыжке соперника. Бегать стало интереснее.

Бочка на полную катушку воспользовался случаем. Будучи самым жирным и медлительным куском дерьма в школе, который всегда приходил последним, он решил извлечь выгоду из того, на что мог повлиять, а именно на исход кросса. Вечно отстающий Бочка являл собой крупное препятствие, которое требовалось обойти, и как только он признал свое положение, так сразу же бросил все попытки пробиться в авангард. Соответственно, когда лидирующие бегуны приближались к нему, обходя на круг, он начинал прибавлять ходу. Марафонец из Бочки был никудышный, но на дистанции в три-четыре метра он вполне мог рвануть, как питбуль, выпущенный из гаубицы.

Поначалу он «убирал» только тех, кто ему не нравился (в том числе, так и норовил зацепить меня) и старался помешать самым быстрым бегунам, таким как Шпала, Рыжий, Тормоз, Трамвай, Конопля и Котлета из комнаты «А». Кто-либо из них выходил в лидеры каждый день, а Бочка регулярно пытался лишить их законной победы. Чаще других доставалось Трамваю — может, просто потому, что они с Бочкой делили одну комнату и Бочка его не любил. Для разнообразия жирняга нередко выбирал объектом своего внимания Шпалу или Котлету: сбивал с ног, ставил подножки и не пропускал вперед, пока не пробегут все остальные. Бочка развлекался по полной программе, да и получалось это у него чертовски ловко.

Разумеется, потом он получал сполна и постоянно ходил то с фингалом, то с разбитой губой или шишкой на лбу, но такому здоровенному детине все было нипочем. Кроме того, все знали: тронешь Бочку, на следующем кроссе он тебе непременно отомстит. Раза четыре он хватал меня за шиворот и помешал прийти к финишу первым в тот единственный раз, когда я действительно мог победить.

Наверное, это продолжалось бы еще долго, если бы Трамвай не подал пример, которому позже последовали другие. Как-то перед началом кросса Трамвай сунул Бочке шоколадку в обмен на обещание его не трогать. Бочка охотно согласился, а за вторую обещанную шоколадку придержал самого серьезного соперника Трамвая и преподнес тому на блюдечке победу, освобождение от подтягиваний и обжигающе горячий душ.

После кросса Конопля схватил Бочку за горло и, тыча пальцами ему в глаза, заревел:

— Слышь, ты, прекращай! Попробуй только помешать мне еще раз, мать твою, и я тебя в капусту порублю!

Тяжелая оплеуха заставила Коноплю распластаться на полу. Подняв глаза, он увидел, что над ним, уперев руки в боки, возвышается Фодерингштайн.

— Все, что происходит во время кросса, остается в рамках кросса. Не любишь, когда тебя подставляют? Так не хлопай ушами, черт побери! Слышал, что я сказал, солнышко? Или мне придется прописать тебе ледяной душ на месяц вперед, чтобы ты как следует промыл уши?

От такого мы все выпали в осадок. Фодерингштайн никогда не вмешивался в наши конфликты и прежде с совершеннейшим равнодушием взирал на все пинки, тумаки и затрещины, которыми Бочку награждали те, кому он нагадил в очередном забеге. А теперь он вдруг предупреждал Коноплю (а в его лице и прочих), что ублюдка Бочку лупить нельзя. Бессмыслица, да? Тогда я ничего не понимал. Зато сейчас понимаю.

Большинство (и даже те, кого он больше всех достал за последние недели) склонилось к тому, что Бочку не стоит трогать, поскольку от него все равно никуда не деться. Дни, когда Бочка подставил не тебя, а другого, считались удачными, но когда жертвой его издевательств становился ты сам, ощущения были не очень. Так или иначе, все уже привыкли. Кроме того, своей тактикой Бочка скрашивал однообразную процедуру наматывания кругов, внося в кросс элемент опасности, а кто же из подростков не любит опасности? Разве что какой-нибудь ботан с библиотечным абонементом. Вдобавок подлянки подстраивал не только Бочка, мы все занимались тем же, просто он преуспел заметнее остальных.

«Запомните: в жизни все друг друга подставляют».

На следующий день Бочка объявил, что он готов выслушать деловые предложения. За банку пива и право первым пролистать свежий номер «Эскорта» он взялся «разобрать рельсы» перед нашим Трамваем. Спро́сите, кто «заказал» Трамвая? Поверите ли, не кто иной как Конопля!

Тот же самый Конопля посулил мне две сигареты за то, чтобы я притормозил Шпалу, и в придачу отслюнил денег Неандертальцу в обмен на обещание не пускать вперед Котлету. Конечно же, в тот день он пришел первым, обставив ближайшего соперника едва не на милю.

— Видали? — довольно ухмыльнулся Конопля и отправился в душ на час раньше остальных. Этот скот нарочно не закрыл после себя кран, так что горячей воды не досталось больше никому. После того как Коноплю коллективно отметелили всей школой, желающих повторить эту шутку больше не нашлось.

На следующий день Бочка разбогател на две банки пива и почти двадцать сигарет. На него свалилось столько заказов, что частью из них пришлось поделиться, так что еще до начала кросса все знали, что сегодня победит Неандерталец. Как вам такое понравится?

Курево, шоколад, пиво, деньги, порнографические картинки и травка — все эти сокровища каждый вечер переходили из рук в руки за столом в гостиной. Через несколько недель мы возвели процедуру переговоров и оплаты в ранг искусства. И Фодерингштайн, и Шарпей, и Грегсон прекрасно обо всем знали, но никогда не вмешивались. Казалось, их все устраивает, до тех пор, пока мы разбираемся между собой и не выносим сор из избы.

Естественно, объявились уроды, которые пытались бегать кросс по-честному; впрочем, таких нашлось совсем мало, и, прежде чем они успели как-то повлиять на ход общего бизнеса, их как следует проучили и поставили на место. С подтягиваниями дело обстояло иначе. От этого вида упражнений освобождался только тот, кто первым пробежит положенных шесть кругов, но неделя шла за неделей, и подтягиваться становилось все легче. Через пару месяцев даже Бочка мог подтянуться двадцать раз и лишь затем вытереть потные ладони об свою рыхлую задницу.

Оказалось, что заниматься спортом очень даже весело. Я по-прежнему не любил нагрузки, зато мне нравились наши «околоспортивные» дела, а иногда я даже ловил себя на том, что просматриваю последние страницы газет. Интерес в нас вспыхнул нешуточный.

Совсем скоро все наши физкультурные махинации обрели красивое логическое завершение. Девятнадцатого октября в школе Гафин для трудновоспитуемых подростков случилось большое событие, которое наверняка вошло в историю как самый липовый футбольный матч всех времен и народов.

10. Грязная игра

— Эй, Бампер, когда там я должен забить?

— Не забить, солнышко, а устроить автогол. Автогол, не забудь! — втолковывал я Четырехглазому. — Если только подкатишь мяч к чужой штрафной, Шпала тебе ноги перебьет!

— Э-э… Ну да, точно, — кивнул он, пальцем поправляя очки на переносице. — Я просто не могу вспомнить, когда должен это сделать.

— Где, на хрен, твоя шпора? Там все прописано по минутам.

— А-а, — взвыл Четырехглазый, получив от меня два коротких тычка, совсем не сильных, — я же не умею читать!

— Да ты и учиться не хочешь, — ответил я и шлепнул его по затылку своим экземпляром сценария. — Короче, слушай сюда. Если к концу месяца не начнешь разбирать буковки, я тебя в порошок сотру. Мы до смерти заколебались стоять под дверью сортира и читать тебе непристойности из порнушных журналов, пока ты там дрочишь. Короче, мне по хрену, какой букварь ты выберешь — комиксы или коробку от кукурузных хлопьев, — главное, чтоб ты у меня научился!

— Хорошо, Бампер, — пообещал Очкарито, и я знал, что он не врет. Интеллектом этот малый не блистал, но был не настолько глуп, чтобы испортить отношения со мной.

— Трамвай, тебе нужно потренировать старину Четырехглазого, чтобы он не пропустил момент, когда ты пасанешь назад и мяч пролетит у него между ног. Имей в виду, знак нужно подавать незаметно, а не «Эй, давай!» на все поле, как вчера. Понял меня, дубина стоеросовая?

— Нет проблем, — отозвался Трамвай.

— Отлично, поехали дальше.

Таким образом у нас шла подготовка к игре. Кубок разыгрывался между четырьмя командами по пять человек в каждой, так что в состязании участвовала вся школа. Матч планировалось провести на уличном стадионе перед случайными прохожими, а также перед родителями, которые согласятся притащить свой зад в Гафин. Идея принадлежала Грегсону. В последнее время на него обрушился шквал звонков от наших взволнованных предков, и он счел, что пора устроить родительский день.

К несчастью, организацию матча он поручил Шарпею, который мнил себя великим футболистом и буквально задрал нас бесконечными рассказами про свой любимый «Милуолл», как будто это он родил всю команду.

— Впервые пришел на матч в пять лет. С десяти имел сезонный абонемент. За все это время не пропустил ни одной игры. «Нас терпеть не могут, а нам плевать!» — так и сыпал Шарпей.

Надо отдать должное, кое в чем он не ошибался: я на самом деле терпеть не мог всех остальных, стало быть, и его тоже.

Мы разбились на четыре команды в соответствии с комнатами. Учитывая, с какими придурками я делил крышу, матч просто не мог получиться честным.

— Погодите-ка, но нас в комнате всего четверо, сэр, — неожиданно сообразил Рыжий.

— Не волнуйтесь, я уже об этом подумал. Пятым игроком в команде комнаты № 3 буду я, — заявил Шарпей.

— Ага, и тогда остальным командам победа в этом тухлом матче вообще не светит, — заметил я.

Вот так и получилось, что Шарпей готовил игру, а я — ее результаты.

Зачем обманывать, спросите вы, а я отвечу: прежде всего, отчего бы не схитрить, если есть такая возможность? Кроме того, никто не хотел, чтобы Шарпей выиграл собственный кубок, даже те, кто был с ним в одной команде. Если этот облезлый хорь пожелает хотя бы коснуться мяча ногой, ему придется проявить фантастическую скорость. Мы укрепились в своем коллективном решении еще больше, когда Шарпей показал нам кубок, купленный специально для награждения команды-победительницы. Это был здоровенный металлический горшок с уродливыми круглыми ручками, в котором легко можно было утопить гуся.

— Я уже знаю, куда поставлю приз, — радостно сообщил он, что окончательно развеяло сомнения колеблющихся.

Наконец, что тоже немаловажно, на игре можно было сделать деньги. Футбол — это спорт, спорт — это зрители, зрители в нашем случае — это предки, а предки — идиоты.

Я спросил у Грегсона разрешения устроить среди родителей небольшой тотализатор и заключить пари на лучшего игрока матча. Директор пожал плечами и сказал, что у него возражений нет — если все будет шито-крыто, — и у меня сложилось явственное впечатление, что он опережает меня на один ход.

— Чтоб никаких жалоб и разбирательств. Разводите зрителей, как вам вздумается, но чтоб комар носу не подточил. Сработаете без проколов, и можете обчистить своих папаш с мамашами до последнего пенса, мне начхать. Все ясно?

— Не понимаю, о чем вы, сэр. — «Сэром» я называл Грегсона только когда хотел позлить и добился своего: его брови сердито взлетели вверх.

— Мистер Банстед, я не шучу. Делайте свое дело пристойно, иначе я прикрою вашу лавочку еще до того, как вы успеете продать первый билет.

Я было хотел поддеть Грегсона еще разок, но он предостерегающе поднял указательный палец, оборвав меня на полуслове. Директор не хотел слушать. Он не запрещал нам мошенничать, просто ничего не желал об этом знать.

— Ладно, понял, — буркнул я.

Тем же вечером я коротко посвятил одноклассников в свой план и велел любым способом добиться от предков согласия участвовать в тотализаторе.

— Скажете, что главный приз — сто фунтов и что можно приобрести не один билет, а два или три, сколько захотят. Начнут сквалыжничать — смело закатывайте истерику и пригрозите покончить жизнь самоубийством. «Если вы не хотите поддержать собственного сына на его первом матче, если вы даже не верите, что его могут признать лучшим игроком, зачем мне тогда жить?!» — завыл я для примера, размазывая по лицу крокодиловы слезы. — Короче, что-нибудь в таком духе, сами знаете — небось не впервой.

— Будет сделано, — закивали все.

— А как насчет остальных денег? — спросил Крыса.

— Вся прибыль пойдет на нужды Гафинского книжного клуба, — известил я.

— Гафинского книжного клуба? А что это такое? — Крыса вытаращил глаза.

— Коллекция журналов с голыми телками для дрочки в сортире. Все, поехали дальше.

В общем, идею я запустил, идея заработала. Я даже сам позвонил домой, чтобы сообщить папаше про предстоящий футбольный матч. Старик пришел в полный восторг. Скажи я ему, что сдал найденные на дороге пять фунтов в бюро находок, он и то не радовался бы сильнее.

— Отлично, Уэйн! Мальчики должны заниматься спортом, это превосходный способ занять себя. Не переживай, я обязательно приеду, и мама с Джинни тоже.

— Не забудь бумажник, — предупредил я.

— Бумажник? Для каких целей?

— Для участия в тотализаторе. Угадаешь лучшего игрока матча, выиграешь сто фунтов.

— Хм-м, даже не знаю…

— Пап, тотализатор сделает игру еще интересней! Наш директор полностью одобрил эту мысль. Он сказал, нам пора знать, что такое деньги.

— Ну хорошо, если для благого дела… Сколько стоят билеты?

— Пять фунтов.

— Пять фунтов?! Я считал, речь идет о нескольких пенсах. Ну ничего себе!

— Пап, как ты не понимаешь, нам ведь надо покрыть сумму главного приза. Если сделать билеты дешевле, у нас не останется денег даже на покупку книг.

— Тогда уменьшите главный приз. Фунтов двадцать вполне хватит, или даже десять.

— Нет-нет, так не годится. Мы уже продали часть билетов в счет суммы приза. Что прикажешь делать, если они выиграют? (По правде говоря, это было практически исключено.) Признать недействительными?

— Я думал, ты приглашаешь меня на спортивное мероприятие, Уэйн. Можно просто сыграть в футбол и прекрасно обойтись без тотализатора.

— Нет, пап, не получится.

— Уэйн, спорт — очень полезная вещь, в отличие от азартных игр. Удивительно, что ваш директор поощряет все это и учит вас организовывать тотализатор.

— Он не учит, мы сами учимся.

— Нет, Уэйн, извини…

— В таком случае тебе лучше вообще не приезжать. Остальные родители уже согласились участвовать. Я всего лишь хотел, чтобы ставки прибавили игре огоньку. Если из-за этого выйдет один геморрой, пожалуй, я совсем не буду играть в футбол и пытаться собрать деньги на книги.

— Постой, Уэйн, не надо так. Я готов поддержать тебя, как любой отец, правда.

— Ага, по тебе и видно.

— Просто пять фунтов — это крупная сумма. Почему нельзя скостить ее хотя бы до одного?

— Нет, папа, у нас должны быть бумажные купюры. Монеты царапают дно ящика.

Старик не нашелся с ответом, и я подбросил ему косточку, сказав, что отложил для него билетик с фамилией мистера Шарпа.

— Он наш учитель и здорово играет в футбол. Поставишь на него — не ошибешься.

— Уэйн, по-моему, это не совсем спортивно…

— Так что, не берешь?

— Ладно, беру.

— Блеск. Итого — десять фунтов.

— Как десять? Ты же сказал, билеты по пятерке!

— Так и есть. Но ты же собираешься поставить и на меня, верно? В конце концов, я твой сын.

Порой все получается легко, раз плюнуть.

Я устроил букмекерскую контору в столовой. Повесил на стенку листок с фамилиями игроков, и как только на кого-то покупали билет, я приклеивал напротив соответствующей фамилии ярлычок. Разумеется, клички в скобках приведены исключительно для удобства, чтобы вы не запутались, кто есть кто.

Команда «А»

мистер Аллардайс (Котлета)

мистер Холден (Валет)

мистер Бейкер (Свеча)

мистер Маккофи (Биг-Мак)

мистер Дейвис (Безымянный)

Команда «Б»

мистер Кемпторн (Конопля)

мистер Хаммонд (Орех)

мистер Лоуренс (Лопух)

мистер де Бюттен (Лягушатник)

мистер Макаскил (Малёк)

Команда № 3

мистер Уильямс (Шпала)

мистер Шарп (Шарпей)

мистер Данлоп (Рыжий)

мистер Дженкинс (Тормоз)

мистер Томлинсон (Неандерталец)

Команда «А»

мистер Купер (Трамвай)

мистер Банстед (ваш покорный слуга)

мистер Макфарлан (Крыса)

мистер Бочка (Жирный Мудак)

мистер Ричардсон (Четырехглазый)

Также разумеется, что я не был дураком и, едва покупатель билетика выходил за дверь, отклеивал ярлычок напротив фамилии игрока и заново продавал этот же билет. Я так наловчился, что продал Шарпея шесть раз, в том числе и ему самому.

— Вижу, почти все разобрали. Пожалуй, я тоже возьму билетик, прибавлю вам деньжат для приза, — сказал Грегсон, вынимая из бумажника пятерку.

— Рекомендую поставить на мистера Шарпа, его билет пока никто не взял. Уверен, лучшим игроком выберут именно его. — Я оторвал билетик и протянул Грегсону.

Старый лис отвел руку с купюрой, прежде чем я успел ее взять, и подозрительно прищурился, глядя на стену, где висел листок.

— Нет, я, наверное, выберу кого-нибудь другого, — промурлыкал он, и его взгляд, скользивший по листку, остановился. — Ого, кто-то поставил на мистера Ричардсона (Очкарик, если забыли). Странно, я всегда полагал, что он не очень дружит со спортом. Стоит на воротах, гм… Забавно, кто мог решить, что мистер Ричардсон станет лучшим игроком?

— Родительская любовь слепа, — подсказал я.

— Да, но я-то не слепой… Все, передумал. Не буду ни на кого ставить. — Грегсон спрятал пятерку обратно в бумажник.

— Сэр, прибыль пойдет в пользу книжного клуба, — разочарованно протянул я.

— Хватит с вас книжек. Ярлыки больше не отклеивать, понятно? — Грегсон направился к выходу, но у двери обернулся. — И пусть это будет не мистер Ричардсон, а кто-то другой. Я ведь просил, чтобы все было не так явно.

— Сэр, я не понимаю… — начал я.

— Вы хорошо меня слышите, мистер Банстед? Неприятности мне не нужны. Подберите более подходящую кандидатуру. Например, мистера Купера.

— Но мы уже продали четыре билета с его фамилией, — попытался возразить я.

— В самом деле? В вашем списке это не отмечено. Быстро привести все в порядок! — цыкнул Грегсон и удалился.

Я торопливо пробежал глазами свои записи в маленьком блокнотике, который держал под столом. Выяснилось, что пари заключены почти на всех игроков, причем на некоторых — дважды или трижды. Осталась единственная правдоподобная кандидатура, на которую еще не были сделаны ставки — я сам, да и то лишь потому, что мои старики опаздывали, а всем прочим не приходило в голову ставить на парня, который устраивает тотализатор.

Представляете, как бывает: еще три-четыре недели назад я считал, что «Манчестер Юнайтед» — это гомики, которые поют слащавую песенку «Прибереги для меня поцелуй», а сегодня я — без пяти минут звезда футбола. Ей богу, как в сказке.

Конечно, изменения в плане понравились не всем. Во-первых, папаша более чем удивился, узнав, что ставит на мистера Шарпа и мистера Купера, а не на меня. Сами понимаете, новость дошла до него уже после того, как он расстался с десятью фунтами, поэтому не судите старого жмота чересчур строго.

— Как? Я думал, что ставлю на тебя! — выпучил он глаза.

— Надо было приезжать раньше. Мой билет ухватили, едва я открыл контору. Меня считают фаворитом.

— С каких это пор? Ладно, не важно. Я поставлю только на мистера Шарпа. Мистер Купер мне не нужен, пускай он как угодно хорошо играет в футбол. — Старик всучил мне обратно билетик с фамилией Трамвая.

— Папа, мы же собираем деньги на благотворительность.

— Ты говорил, что прибыль пойдет в пользу книжного клуба?

— Правильно, на нужды школы.

— Это где-нибудь фиксируется? Как мы узнаем, что деньги потрачены на книги?

— Ты сомневаешься в честности родного сына?

Этот бессмысленный разговор грозил затянуться на весь день, но, к счастью, моя старушка положила ему конец, сказав, что возьмет второй билет себе, лишь бы мы с отцом не ругались.

— Который из ребят мистер Купер? — Она попыталась сгладить ситуацию и для вида проявить интерес.

— Вон тот чернокожий парнишка, который дергает за ручку синей «Сьерры», — показал я.

— А-а, вижу.

— Мне тоже нужно покупать билет? — поинтересовалась Джинни, явно не пылая энтузиазмом.

— Кг-хм, нет. Извини, сестричка, все продано, — сказал я и захлопнул кассу у нее перед носом, чтобы она не заметила стопку билетиков, которые мне еще предстояло втюхать.

Да, да, вы правы. Иногда я совершаю дурацкие поступки. Видите ли, у Джинни и так почти не было карманных денег. Сестрица подсчитывала каждый пенс, как дамочка на диете, которая судорожно считает калории. Кроме того, перед Джинни маячил университет, и она уже давно начала копить свои крохи для того, чтобы иметь возможность заплатить за учебники и жратву. Даже будучи вором, я сознавал, что для разных людей деньги имеют различную ценность, поэтому предпочел, чтобы эта пятерка осталась в кошельке сестры, а не пошла на покупку порнографических журналов.

Если хотите, можете обозвать меня слюнтяем и тряпкой, только имейте в виду, что делать это надо с приличного расстояния, поскольку я ведь могу и догнать.

— Удачи, Уэйн, — с гордой улыбкой на лице пожелала мне Джинни и поспешила вслед за семейкой Банстед.

— Бампер, это чё, твоя сестра? — спросил Крыса, копошась у себя в штанах.

— И думать забудьте, мистер Макфарлан!

11. Матч всех времен и народов

Через несколько минут мы закрыли импровизированную букмекерскую контору и ушли переодеваться в спортивную форму. План действий изменился в самую последнюю минуту, и об этом пока никто не знал. Я велел Крысе незаметно оповестить всех и надеялся, что мы еще успеем.

Конечно, замутив такую сложную хореографию, мы сами создали себе трудности. Моя небольшая корректировка заставила всех новоиспеченных футболистов озадаченно скрести затылки и задаваться вопросом: «что же, мать твою, теперь делать?».

К сожалению, у нас не было ни времени, ни места, чтобы разработать новый план, поэтому я всем сказал, чтоб соображали по ходу.

— Делайте что угодно, только не вздумайте играть в гребаный футбол по-настоящему, — предупредил я.

Против этого никто не возражал, даже Бочка, хотя я до сих пор сомневался, а не сдаст ли он всех остальных. Внешне Бочка вроде бы участвовал в подставе наравне с прочими, но, по большому счету, затея принадлежала мне, и он запросто мог все испортить только ради того, чтобы отомстить. Кто знает? Впрочем, беспокоиться было некогда. Предки уже кучковались группами по трое-четверо и пытались пообщаться со своими отпрысками, так что я решил не затягивать.

— Мы готовы, — кивнул я Фодерингштайну, тот дунул в свисток, привлекая общее внимание, и приказал очистить поле.

Первыми играли команды «Б» и № 3.

Шарпей, выступавший за команду № 3, вырядился в полную форму своего любимого «Милуолла» и даже нацепил щитки. Для взрослого мужика, играющего против пяти подростков, это было слегка чересчур; по-видимому, решил показать себя во всей красе.

Капитаны обеих команд подошли к судье. Фодерингштайн подбросил монетку, и право ввести мяч в игру получил Шарпей. Орех, как положено, отошел на десять ярдов, но не раньше, чем Фодерингштайн выцарапал свою монету из кулака этого мелкого воришки.

— Мяч в игру! — скомандовал судья, и Шарпей отдал пас Шпале. Тот, словно танцор, развернулся на одной ноге и пнул мяч через все поле мимо Неандертальца прямехонько в собственные ворота. Игроки команды «Б» радостно завопили и принялись обниматься, как будто это они отличились, а Шарпей просто таращился на Шпалу в немом изумлении.

— Ну? — рявкнул Шпала.

Я закрыл лицо ладонями и вдруг понял, что пятнадцатилетние подростки не умеют делать что-либо незаметно.

— Сюда, — сердито показал Шарпей, и Фодерингштайн свистком подал сигнал.

Шпала ударил. К несчастью, мяч угодил точно на ногу Ореху, который провел его к воротам команды № 3 и забил гол, не встретив на своем пути не то что сопротивления, но даже колыхания травинки.

Зрители заревели, я же крикнул Шпале, чтобы он прекращал заниматься фигней и включил башку.

Фодерингштайн дал свисток, и на этот раз, получив мяч от Шарпея, Шпала таки сделал передачу игроку не чужой, а своей команды. Рыжий перевел мяч на фланг Тормозу, Тормоз вернул его Шпале, Шпала пасанул Рыжему, Рыжий опять сделал фланговую передачу все тому же Тормозу, Тормоз дал пас Шпале, Шпала — Рыжему…

Все время, пока продолжалась эта веселая тусовка, Шарпей находился на другом конце поля, подпрыгивал и лихорадочно размахивал руками.

— Сюда, сюда! Я свободен! — орал он, пытаясь привлечь внимание товарищей по команде. Увы, они были слишком заняты перепасовкой, и круговое движение прервалось только после того, как Шпала случайно отдал пас Конопле, а тот не замедлил всадить в ворота соперников третий гол.

— Что вообще происходит? — злобно прошипел Шарпей своим одноклубникам во время очередного радостного братания команды «Б». (Об этом я позже узнал от Шпалы.) — Либо вы, ублюдки, начнете играть как следует, либо я из каждого сделаю отбивную, как только уберутся ваши родители! Живо вводи чертов мяч в игру и пасуй на меня!

Шпала потер грудь в том месте, куда Шарпей ткнул его пальцем, и игроки вновь заняли позиции.

По свистку Фодерингштайна Шпала аккуратно подкатил мяч к ногам своего рассерженного капитана. К счастью, на этот случай мы кое-что предусмотрели, и едва Шарпей коснулся мяча, как сорок восемь шипов, по шесть на восьми бутсах, нацелились ему в ноги, точно управляемые баллистические ракеты.

Шарпей в ужасе подскочил и едва успел прижать колени к подбородку, как четыре пары бутс сошлись в той самой точке, где еще долю секунды назад находились его щитки.

Команда «Б» в полном составе грудой рухнула на землю, придавленная сверху Шарпеем, а мяч вылетел за боковую. Шпала рванулся к линии, чтобы сделать вбрасывание, обеими руками поднял мяч над головой и с размаху запулил его в свои ворота.

— Четыре-ноль, — констатировал Фодерингштайн, хотя из-за бешеного рева трибун на поле этого почти никто не услышал.

Парням из команды «Б» удалось забить еще несколько голов и устроить еще несколько потасовок, прежде чем судья дал финальный свисток, и победители восторжествовали по поводу разгрома противника с внушительным счетом 7:0.

Уходя с поля, Шарпей метал громы и молнии. Я подозревал, что очень скоро мы поплатимся за его сегодняшнее унижение, однако спросите любого, кто участвовал в том матче, и все как один подтвердят: да, оно того стоило. Принцип Гафина в действии, как сказал бы Шарпей.

В следующем матче команда «А» играла против команды «Д».

В толпе уже началось волнение, то и дело слышалась всякая скептическая ерунда, и я решил, что нужно постараться развлечь публику.

— Удачи Уэйн! — крикнула мне Джинни с трибуны, и я помахал ей в ответ.

— Орел или решка? — спросил Фодерингштайн мне и Свече, стоявшим в центре поля. Свеча пожал плечами и пробормотал что-то вроде «какая, хрен, разница», я пнул его в щиток и сказал «орел».

Выпал «орел», я получил право начального удара.

— Начинаем по свистку! — объявил судья. Мне едва хватило времени, чтобы сгрести Свечу за шиворот и сообщить ему об изменении плана.

— Забудь, о чем мы договаривались. Мы должны выиграть один-ноль, и не волочите ноги, притворяйтесь, что атакуете, иначе наши чертовы болельщики потребуют назад свои чертовы деньги. Когда будет подходящий момент для гола, тебе подадут знак.

Я пожал Свече руку, делая вид, что по-спортивному желаю ему успеха, и вернулся в центр поля.

Фодерингштайн дал свисток. Я сделал передачу Трамваю, который словно врос в землю и смотрел на меня, как баран на новые ворота.

— Я забыл, что мне надо делать, — сказал он.

Секунд пять-шесть все игроки стояли столбом, таращась друг на дружку, и только потом сообразили, что нужно срочно импровизировать.

С трибун слышался громкий презрительный свист и шиканье.

— Да тут все подстроено! — раздался чей-то крик.

— А где мяч? — спохватился Трамвай.

Несколько секунд спустя кто-то из игроков команды «А» обнаружил мяч, закатившийся под тележку на краю поля.

— Фу-у-у! — завопили зрители.

Котлета вернулся с мячом и бросил его под ноги Свече. Капитан команды «А» принялся демонстрировать мастерство дриблинга и отдал пас Валету только после того, как я попытался его перехватить.

— Эй, а у нас неплохо получилось, надо бы повторить, — предложил я Свече. Он опять завладел мячом, а я снова пошел в отбор.

Крыса, Бочка и Трамвай присоединились к нашей забаве, и мы гоняли мяч между собой, а потом Крыса вдруг отдал случайный пас Биг-Маку и, побледнев от ужаса, уставился на меня.

— Мне! — рявкнул я.

С поразительным правдоподобием заслоняя Биг-Мака спиной, Крыса вернул мяч мне. Стоявший на пути Свеча изобразил, будто убирается в сторону. Я сильным ударом направил мяч в ворота команды «А» и, словно в замедленной съемке, увидел, как Безымянный, распластавшись в воздухе, сгребает его в охапку. Я не шучу, гол должен был получиться просто великолепный, если бы не этот тупой придурок, который все испортил.

Я рванулся к воротам, якобы для того, чтобы ударить по мячу на отскоке, и спросил у Безымянного, что за фигню он вытворяет.

— Ты же сказал, что подашь знак, когда вы соберетесь забивать, — обиженно сказал он, отчего у меня возникло дикое желание влепить ему в лоб.

Реакция зрителей, однако, отчасти компенсировала разочарование по поводу не забитого гола, на трибунах даже захлопали.

— В следующий раз, когда я буду бить по воротам, лучше сразу катись с дороги, блин! — предупредил я Безымянного. — Иначе нам придется срочно искать три сотни фунтов.

Трамвай потрусил через поле, чтобы выполнить угловой, а мы ввосьмером столпились в штрафной, и когда он ударил, я развернулся по траектории мяча и саданул по нему изо всех сил. Мяч влетел в перекладину, как снаряд, и отскочил в поле. Трамвай побежал за ним и уже собрался отбить, но допустил досадный промах, и мяч срикошетил от его голени.

С рикошета он попал прямо в ноги Четырехглазому, который сразу шарахнулся в сторону, пропуская мяч в соответствии с нашим первоначальным планом.

— Нет! НЕЕТ! Держи его, держи! ДЕРЖИ! — заорал я, отчего Четырехглазый заметался, будто заяц перед паровым катком.

Мяч медленно перекатился через линию ворот, прежде чем наш мистер Торопыга успел подставить бутсу. Фодерингштайн тут же дал свисток и объявил счет: один-ноль.

— Черт. Ну и что теперь? — обратился ко мне Свеча с перекошенной от ужаса физиономией.

— Радуйтесь, кретины, вы же только что забили гол, вашу мать! — фыркнул я, и все пятеро бросились обниматься с отчаянием юных педиков, которые в разгар первой в жизни гомосексуальной оргии вдруг задумались о собственной греховности.

— Не надо больше так делать, — процедил я сквозь зубы.

Я отнес мяч на середину поля и, по свистку Фодерингштайна, сделал передачу Трамваю, который отдал вялый пас назад Бочке.

— В другую сторону, придурок! — заорал я. — Не туда, вперед!

— Ну и команда, — послышалось с трибуны.

Бочка метнул на меня злобный взгляд и вдруг помчался к нашим воротам.

Как я и говорил, у меня были все основания сомневаться насчет Бочки. Он одним из последних поддержал идею подставного матча и согласился играть (или не играть, как могло оказаться) только после того, как Шарпей всех достал своей подготовкой. Теперь же, в отсутствие Шарпея, Бочка вел себя беспокойно, точь-в-точь как человек, который собирается мне нагадить. Я понял, что если это случится, нам всем крышка.

— Какого хрена ты делаешь? — заорал Трамвай.

Бочка быстро приближался к воротам.

Восемь оставшихся игроков рванули за ним выкрикивая всевозможные угрозы и уповая на Четырехглазого, но нас разделяла почти половина поля, а Бочка вел мяч, точно жирный, довольный собой Пеле. Он непременно закончил бы свое черное дело, если бы не Неандерталец, который внезапно выбежал на поле из-за боковой и со всей силы двинул Бочке в челюсть.

Толпа взорвалась от возмущения. Мамашам пришлось держать папаш, чтобы они не набросились на Неандертальца. Тот, однако, развернулся, пожал плечами и сдернул с поля прежде, чем кто-либо успел сгрести его за шкирку.

Секундой позже Валет ворвался в штрафную и завладел мячом. Увы, Бочка сбил противника на землю и руками бросил мяч в ворота.

Четырехглазый, к своей чести, поймал мяч, но все это уже не имело значения, потому что Фодерингштайн свистком зафиксировал нарушение правил и под оглушительные крики толпы указал на одиннадцатиметровую отметку.

— Что такое? В чем дело? — спросил я.

— Пенальти, — коротко бросил он.

Котлета быстро схватил мяч и установил его на отметке.

— Двигайся влево, влево, — одними губами скомандовал он Четырехглазому.

Наш голкипер сдвинулся влево, Котлета тоже. К несчастью, оба мозговых донора подвинулись каждый в свою левую сторону, и когда второй мяч влетел в ворота команды «Д», команда «А» взвыла от ужаса.

— Матерь божья! — только и вымолвил Свеча.

Фодерингштайн дал свисток и показал на центр поля.

— Эй, по-моему, мы в большой заднице! — воскликнул Биг-Мак.

— Послушай, вы тоже должны пропустить мяч с пенальти, — сказал я ему и велел сбить меня с ног, как только я окажусь в их штрафной.

— А ты, урод недоделанный, что вытворяешь? — накинулся я на Бочку.

— Не называй меня недоделанным уродом перед родителями, — огрызнулся он и порысил на свою позицию.

Признаков раскаяния Бочка не проявлял, и я понял: этого гада и близко нельзя подпускать к мячу.

Мы вновь начали с центра поля, Трамвай нарочно столкнулся с Бочкой, чтобы отвлечь его, а я тем временем провел мяч во вратарскую площадку соперников и подал знак Биг-Маку. Тот сбил меня подкатом сзади и отобрал мяч. Взгляды всех присутствующих обратились на судью, но Фодерингштайн жестами показал, что нарушение было подстроено.

Трибуны взорвались. Уж не знаю, что их возмутило больше — решение судьи или мое театральное падение.

Из отведенных пятнадцати минут у нас осталось меньше двух, а блестящих идей ни у кого не было.

— Думайте, чуваки! Надо срочно что-то придумать! — сказал я товарищам по команде.

Биг-Мак решил пойти напролом.

— Пасуй назад! — вдруг заорал он, и, получив мяч, сильным ударом отправил его в собственные ворота. Биг-Мак схватился за голову, будто бы осознавая собственную ошибку, однако трибуны не проглотили этот трюк и выразили свое неодобрение оглушительным ревом.

Я вылез из грязи и поплелся к центру поля, чтобы разыграть мяч. Через десять секунд я опять валялся на заднице в чужой штрафной, но на этот раз изобразил все достаточно убедительно и заработал-таки пенальти.

— Слава тебе господи, — пробормотал я себе под нос, заслышав свисток судьи.

— Я пробью, я! — настаивал Бочка.

Обе команды отогнали его прочь, и я оказался один на один с Безымянным.

— Куда будешь бить? — спросил он.

— В центр, чтоб уж наверняка. Просто уберись, на хрен, в любую сторону и не забудь подогнуть свои чертовы ноги.

Я молча помолился и отошел на несколько шагов. Мне очень не хотелось промазать; с другой стороны, я был не настолько профессиональным игроком, чтобы точно послать мяч в нужное место на высокой скорости, поэтому я подошел к одиннадцатиметровой отметки практически шагом и аккуратно, ребром стопы отправил мяч в середину ворот.

Увы, удар получился не сильнее, чем щелчок одуванчиком по коровьему заду, и потому действия Безымянного волновали меня в тот момент меньше всего (спасти ворота в данном случае мог бы даже последний идиот). Затаив дыхание, я следил за мячом, который медленно перекатился через линию ворот и замер. За несколько секунд до окончания тайма счет сравнялся.

— Два-два! — объявил Фодерингштайн под неистовые крики с трибун: «Обман! Подстава!» и указал на среднюю линию.

— Смотрите, не облажайтесь, — шепнул я Свече, принял мяч после начального удара команды «А», провел его мимо трех статуй в футбольных трусах и при помощи Безымянного, который обреченно нырнул вбок, забил третий гол. Аллилуйя, черт возьми! Наконец-то мы повели в счете.

Помешать мне пытался только Бочка, но Биг-Мак вовремя нейтрализовал его мощным пинком, и, услышав финальный свисток, мы с Крысой, Трамваем, Четырехглазым и командой «А» в полном составе бурно выразили свою радость.

— Да они все договорились между собой! — заорал чей-то взбешенный папаша, а с полдюжины других родителей направились к машинам.

— В финале будут играть команды «Б» и «Д». Матч начнется ровно через десять минут.

За десять минут мы смогли немного отдышаться, а зрители — успокоиться, хотя договориться с командой «Б» насчет дальнейших планов мы, конечно, не успели. Надо опять действовать по обстоятельствам, решил я.

— Ну что, пока вроде все неплохо, — сказал Крыса. С первого раза я его не расслышал, поскольку слишком много народу хором скандировали: «Подстава! Подстава!».

— А ты, блин, чего выделываешься? — зарычал я на Бочку. — Простых вещей не понимаешь? Если меня не признают лучшим игроком матча, нам придется искать гребаную кучу денег, чтобы покрыть все выигравшие билеты!

— Почему это «нам»? — осклабился Бочка. — Не нам, а тебе.

Все остальные обступили его плотным кольцом.

— Ну ты, жирная свинья, дело общее, — вмешался Биг-Мак. — Нагадишь Бамперу, значит, нагадишь всем.

Где-то после десятого тычка в грудь до Бочки наконец дошел смысл сказанного, и ухмылка сползла с его физиономии.

— Двадцать фунтов, — назвал он свою цену.

— Ах ты… — начал кто-то, но это было бесполезно.

Бочка связал нас по рукам и ногам. Мы могли сколько угодно угрожать, просить, улещивать или запугивать, переходить от мирных переговоров к войне и наоборот, и все равно он бы нас подставил, подвернись хоть малейший шанс. Такая уж это была упрямая сволочь.

— И ты будешь делать все по плану? — спросил я, гадая, можно ли ему доверять.

— Честное слово, — ответил Бочка и протянул руку.

— Брось, Бампер, неужели ты поведешься? — попытался остановить меня Свеча.

Впрочем, выбора не было. Мы с Бочкой пожали друг другу руки, и я пошел за деньгами.

На обратном пути из столовой я заметил Грегсона. Судя по его лицу, он жаждал перемолвиться со мной словечком, но, на мое счастье, никак не мог отделаться от толпы папаш, которые пристали к нему, словно пиявки.

— Давайте-ка начинать, пока они не вернулись, — пробормотал я, пихая две бумажки по десять фунтов в потную ладонь Бочки, и игроки обеих команд разошлись по своим местам.

В финале встретились команды «Б» и «Д».

Мяч еще не вынесли на поле, а трибуны уже гудели. Фодерингштайн не стал терять времени и так дунул в свисток, что из него чуть не выскочила горошина. Начальным ударом я послал мяч на правую половину поля, где в финальной игре находились ворота соперника. Я сделал передачу на Крысу, который отдал пас назад Бочке, и время для меня остановилось. Кровь застучала в висках, я замер, ожидая, что же будет дальше. Когда Бочка ухмыльнулся своей гадкой садистской улыбочкой, я в бешенстве сжал кулаки, охваченный единственным желанием — прикончить мерзкого, жирного предателя.

Еще секунда, и я бы набросился на него, чтобы осуществить свое намерение, но тут он совершенно неожиданно сделал пас мне.

Я настолько ошалел, что пропустил мяч между ног, а Орех не преминул воспользоваться возможностью и тут же завладел снарядом. Орех, это мелкое веретено с ногами, как у саранчи, и пружинами в обеих пятках, вихрем пронесся через все поле, петляя, будто заяц, и отправил мяч в створ ворот, прямо в руки Четырехглазому.

— Ах ты, черт! — выругался Орех и схватился за голову, якобы переживая по поводу упущенного шанса, а потом украдкой подмигнул мне. Я облегченно вздохнул, увидев, что положения «вне игры» не было и что этот ловкий ход даже немного успокоил трибуны.

Четырехглазый бросил мяч Трамваю, тоже довольно шустрому малому. Трамвай пошел в атаку, промчался мимо меня и Крысы и наконец оказался лицом к лицу с Мальком, голкипером команды «Б».

Едва поспевая за ним, я уже хотел крикнуть «Не бей!», но тут он, видимо, сам вспомнил про наш план и, что называется, сделал голевую передачу на меня.

Мяч отскочил от моей ноги, как пушечное ядро, и влепился прямо в физиономию Малька. К счастью, при такой скорости ни сам Малек, ни его передние зубы уже не могли послужить снаряду препятствием.

— Го-ол! — дико заорал я, когда мяч, крутясь, точно юла, влетел в правый верхний угол ворот. — Го-ол, твою мать!!!

Третий мяч в чемпионате вывел меня на равную позицию со Шпалой, который сделал хет-трик в первом матче. Правда, все его голы были забиты в собственные ворота, но все равно засчитывались. Или не засчитывались? Точно я не знал, но решил не рисковать и потихоньку переговорил с остальными, чтобы мне дали забить еще раз.

— Ага, Бампер, только сперва надо бы привести в чувство Малька, — отозвался Лягушатник.

Фодерингштайн, Шарпей и кое-кто из встревоженных предков (разумеется, мистер и миссис Макаскил) склонились над Мальком и повторяли, как попугаи, слышит ли он да.

— Мам, я не хочу в школу, — слабо произнес Малек, едва придя в себя, и Фодерингштайн сразу объявил, что голкипер выбывает из дальнейшей игры.

— Необходимо заменить вратаря, — прибавил он.

Как вы думаете, кто вызвался на замену? Угадали, гребаный Шарпей.

— Я выйду вместо мистера Макаскила, — сказал он с угрюмой миной, и мы опять оказались по уши в проблемах.

— Блин на фиг, плакал наш договорной матч, — простонал Конопля, горестно мотая головой.

— Послушай, будем действовать по плану. Надо, чтобы все толклись в центре поля, подальше от Шарпея, потом я улучу момент, ворвусь в вашу штрафную, а вы собьете меня с ног, и судья назначит пенальти. Что скажешь?

— Неплохо, — одобрил Конопля.

Так мы и поступили. Следующие десять минут обе команды демонстрировали образцовый «уход в оборону». Мы катали мяч туда-сюда в равном соотношении сил, словно какие-нибудь хиппи, ратующие за всеобщий мир и согласие, на игре для слюнявых придурков, которые не перенесут поражения. Время от времени Фодерингштайн свистел в свой свисток, просто чтобы разнообразить эту унылую канитель, а Шарпей почти сорвал голос, надрываясь во вратарской площадке.

Трижды я надеялся застигнуть его врасплох и пробовал подобраться к штрафной, и трижды Шарпей сводил на нет все мои усилия.

Почти половина зрителей свалила в соседний паб, а те, кто остались, уже не выражали свое негодование. После пяти минут полного «болота» свист и презрительные выкрики с трибун сменились тоскливыми кивками и безмолвным презрением.

Фодерингштайн поглядывал на часы, то ли собираясь дать финальный свисток, то ли прикидывая, успеет ли в магазин. Пора забить решающий мяч, подумал я, и подал голос, чтобы встряхнуть сонную компанию. Команды тотчас пробудились к жизни и забегали как угорелые, ради забавы пиная мячик.

— На меня, на меня! — крикнул я, влетая в штрафную и показывая на свои ноги. По моим расчетам, со стороны это должно было выглядеть, как будто я прошу дать мне пас, хотя на самом деле я имел в виду, что игрок команды «Б» должен меня сбить.

Долго ждать не пришлось. Лягушатник легким галопом прискакал ко мне и без малейшего намека на деликатность сшиб на землю.

— Пенальти! — объявил Фодерингштайн, а Лягушатник для пущего эффекта заорал, что и пальцем меня не трогал.

— Вот как? — Судья, очевидно, еще не принял окончательного решения.

— Э-ээ… что? Нет, постойте… Я, кажется, все-таки задел его, — быстренько переориентировался Лягушатник, чем довел Шарпея буквально до белого каления. — Простите, мистер Шарп, вы же сами учили нас говорить правду. Обманом ничего не добьешься, бла-бла-бла… короче, вся эта туфта. — Он повернулся ко мне и игриво подергал бровями.

Сообразив, что до конца матча осталось всего несколько секунд, я установил мяч на одиннадцатиметровую отметку и набрал полную грудь воздуха. От безоговорочного титула лучшего игрока меня отделяли только шесть футов бешеного негодования, пытавшихся выдать себя за голкипера в команде пятнадцатилетних подростков. Если мне суждено забить, понял я, это должен быть настоящий гол. Господи, помоги грешнику из грешников, мысленно проговорил я.

Фодерингштайн дал свисток, я начал разбег. Я бежал, вдавливая подошвы в землю, на одиннадцатиметровой отметке отвел правую ногу назад и качнул ею, как маятником. Удар получился чистым и аккуратным, в левый верхний угол ворот. Шарпей подпрыгнул, точно разъяренный леопард, и вытянул вверх свою лапу. На один кошмарный миг мне показалось, что он возьмет мяч, но Шарпей внезапно скорчился от боли и схватился за лицо. Помеха в виде руки голкипера исчезла, мяч влетел в сетку, а свисток арбитра сигнализировал об окончании матча.

Команда «Д» выиграла, я стал лучшим игроком. Ур-ра!!!

Трамвай, Крыса и Четырехглазый устроили кучу малу во вратарской, и мы все вместе порадовались как победе, так и избавлению от проблем. Да, мы выиграли кубок, но, что гораздо важнее, теперь нам не надо было выплачивать несколько сотен фунтов в подставном тотализаторе. Сплошное облегчение.

Шарпей все держался за свою физиономию, а Фодерингштайн уговаривал его убрать руку, чтобы осмотреть травму.

— Меня что-то укусило или ужалило, — жаловался Шарпей.

Краем глаза я заметил Неандертальца, который потихоньку выполз из кустов, волоча за собой пневматическое ружье Конопли.

— Кровотечения нет, только ушиб, — констатировал Фодерингштайн. Слушать дальше я не стал, все и так было понятно.

Не знаю, доводилось ли вам когда-нибудь побеждать в спортивных соревнованиях, могу сказать лишь по собственному опыту: после того как прозвучит финальный свисток, порвется финишная ленточка или опустится флажок, всякое ощущение времени напрочь исчезает, все сливается в одну мельтешащую кутерьму… И вот я уже стою на пьедестале со здоровенным призовым кубком в руках, а толпа зрителей на трибунах продолжает выражать свое возмущение криком и свистом.

Я взял кубок за ручки, высоко поднял его над головой и радостно попрыгал перед вежливо аплодирующим Грегсоном, потом передал приз Трамваю, который сделал то же самое. Все по очереди — я, Трамвай, Четырехглазый и Крыса — пережили минуту славы. Ничего подобного нам и присниться не могло!

Шарпей весь день ходил мрачнее тучи, и ясно было, что час расплаты придет очень скоро, но все это еще только предстояло, а в пятнадцать лет, сами знаете, если что-то и нарушает безмятежный ночной сон, то уж никак не тревожные раздумья о будущем (а — да-да, вы правы — лихорадочная, нескончаемая дрочка).

— Какой ты молодец! — с гордостью произнесла Джинни и, несмотря на все мои попытки отделаться от нее, поцеловала меня в щеку.

— А я? — сразу встрял Крыса.

— И ты. — Джинни любезно чмокнула и его, но тут же с отвращением отшатнулась, увидев, что Крыса энергично трудится обеими руками, засунутыми в карманы спортивных трусов.

Папаша не разделял гордости Джинни относительно моих достижений, хотя предпочел оставить свое мнение при себе. Я счел, что это даже к лучшему, поскольку должен был обделать еще одно дельце перед тем, как завершить мероприятие и назвать победителя в тотализаторе.

— Кгхм… дамы и господа, уважаемые родители, минуточку внимания! — объявил я.

Большинство собравшихся были заняты тем, что пытались вытянуть хоть какие-то ответы из своих сыновей, поэтому мне пришлось повторить обращение несколько раз.

— Я бы хотел поблагодарить всех, кто принял участие в нашем скромном тотализаторе, и попросить победителя подойти ко мне, чтобы забрать выигрыш. Как всем уже известно, лучшим игроком матча с четырьмя голами был признан я (в этом месте старик метнул на меня злобный взгляд), поэтому сейчас я попрошу выйти сюда того, кто купил билетик с моей фамилией.

В толпе завертели головами, и когда победитель все-таки вышел вперед, все взгляды устремились на него.

— А вот и он. Чудесно! Поприветствуем счастливчика аплодисментами!

Послышались скудные хлопки, я пожал «счастливчику» руку и вручил конверт.

— Большое спасибо, — сказал он, сияя улыбкой.

Увидев победителя, Шарпей побагровел еще сильнее, и не без причины: он сразу узнал этого человека. Конечно, разве забудешь того, кто совсем недавно в пабе перепродал тебе твой же собственный видак! Ну да, мы позвонили Барыге Мартину и попросили его оказать нам маленькую услугу. За последние несколько недель мы толкнули ему кое-какие вещички, поэтому сошлись с ним довольно близко и даже начали доверять. Сегодня от Мартина требовалось лишь забрать «свой» выигрыш, улыбнуться толпе и по-отцовски взъерошить шевелюру Четырехглазого. Из всех родителей на матч не приехали только предки нашего Очкарика, поэтому мы могли не опасаться вопросов мистера и миссис Ричардсон, с чего это вдруг чужой дядька прикасается к их ребенку. Взамен Барыга Мартин получал пятьдесят фунтов на выпивку, пузатый серебряный кубок (чтобы загнать его из-под полы или расплавить в слитки, это уж как пожелается) плюс обещание повторить сделку с гафинским видаком. За пять минут работы — очень даже не хило.

Разумеется, мы допустили промашку, отдав ему кубок, но тогда еще сами о том не знали. Мы просто вернулись в школу, сообщили, что приз украден и изобразили искреннее огорчение (правда, не все. Большинство моих одноклассников только порадовались такому исходу, к вящему неудовольствию предков).

— В чем дело? В чем дело? — подскочил к нам чей-то папаша, уморительно похожий на телевизионного констебля Диксона.

— Ничего страшного, не волнуйтесь. Мы сами разберемся, — вмешался Грегсон, не желая афишировать конфуз.

Не придумав ничего лучше, я ляпнул, что приз сперли. К моему ужасу, тип, напоминавший Грозу Диксона, вытащил из нагрудного кармана полицейский жетон и сообщил, что работает в уголовном отделе.

— Помощник шерифа Данлоп. Прежде всего назовите свое имя и фамилию.

12. Рыжий, рыжий, конопатый

Отец Рыжего — коп? Приехали. Только этого не хватало.

Само собой, Рыжий жутко расстроился, что эта маленькая подробность стала достоянием общественности, и почем зря ругался на своего папашу, пока тот записывал фамилии и обыскивал все машины на стоянке. Грегсон тоже не выглядел особенно счастливым и едва не охрип, уговаривая помощника шерифа Данлопа не вызывать местную бригаду пронырливых копов.

В конце концов Данлоп-старший согласился дать нам тридцать минут на прочесывание окрестностей. Грегсон отвел меня в сторонку, сгреб за воротник и в недвусмысленных выражениях приказал вернуть кубок.

— Позвоните своему дружку. Навестите его. Найдите кубок в кустах или где-нибудь еще, мне плевать. Эта гребаная супница должна быть на месте немедля. Я сказал, немедля, иначе ты вылетишь отсюда со свистом, понятно?

— Я не… — начал было я, но Грегсон, злой, как дьявол, схватил меня за плечи и начал трясти, будто тряпичную куклу.

— Никаких «но» никаких оправданий и прочего дерьма. Верните этот чертов кубок! Хотите толкнуть его после того, как уберутся ваши родители, — пожалуйста, но если через полчаса приза здесь не будет, считай, что ты уже исключен. Можешь катиться в Мидлсбро, там тебя точно загнут крючком.

Да уж, в умении дать мощный стимул Грегсону не откажешь. Я позвонил Мартину из директорского кабинета и уломал его (за дополнительный двадцатник) принести посудину на ближайший перекресток. Я забрал кубок, с видом триумфатора вернулся в школу и объявил, что нашел пропажу в кустах за углом.

— Ну ты прямо как Пиклз, — сказал чей-то старик.

— Чего? — подозрительно прищурился я.

— Ах, ты слишком молод, чтобы знать, о чем я говорю, — захихикал этот придурок. Ему явно нравилось разговаривать со мной в манере старого доброго папочки. — Я говорю, ваш сын — прямо как Пиклз, — сказал он моему отцу.

— Чего? — не понял тот.

По всей видимости, чертов Пиклз имел какое-то отношение к футболу. Если так, то дядька обратился не по адресу, в нашей семейке с футболом как-то не сложилось.

— Ах, не обращайте внимания.

Мы помахали кубком перед носом у Данлопа, после чего он был вынужден прекратить свое вынюхивание, хотя результаты его отнюдь не удовлетворили. Папаша Рыжего добрых десять минут терзал меня — дескать, где я нашел приз, да каким образом он оказался в тех кустах и т. д. и т. п., пока Грегсон не подоспел мне на помощь и не положил конец допросу.

— Вы же знаете, все дети одинаковы, то одно потеряют, то другое. Они бы и головы растеряли, если бы не держали там свои мозги, — засмеялся директор и бросил на меня взгляд, который я отлично понял и от которого по спине пробежал холодок.

— Так точно, мистер Грегсон. Скорей всего я куда-то поставил приз и забыл про него, потому что думал только о сладостях. Наверное, большие ребята забросили кубок в кусты ради хохмы, — промямлил я.

— Гм-мм… Может быть, может быть — согласился Данлоп, хотя было видно, что мои объяснения его не убедили. — Что ж, ладно. Впредь будь повнимательней, сынок. Такие вещи стоят недешево.

— Конечно, — процедил я сквозь зубы и несколько раз повторил вслед удаляющемуся помощнику шерифу: — Морда козлиная!

— По-моему, без тебя тут не обошлось, — хмыкнул подошедший отец.

— Конечно, не обошлось, ведь это я отыскал приз.

— Ага, только сперва сам же его и украл.

Эти слова почему-то дико меня взбесили. Разумеется, папаша был прав, я действительно спер кубок (по крайней мере загнал посудину Мартину именно я), но он-то ни хрена не знал и при этом совершенно легко бросил мне в лицо обвинение в краже, да еще без всякой причины унизил на глазах у посторонних людей. Скажете, Банстед-старший решил преподнести мне урок?

Давайте допустим, что я не крал кубок, а взаправду нашел его в кустах и тем самым спас положение. Гордый собой, я бы принимал поздравления и дружеские хлопки по спине, полагающиеся в подобной ситуации, и все только ради того, чтобы мой отец, родная плоть и кровь, публично выбил почву у меня из-под ног? Если это все, чего мне стоило ожидать в этой жизни, к чему тогда исправляться? Пожалуй, быть порядочным человеком с клеймом вора — хуже всего. Куда ни кинь, всюду клин. То есть, тебе придется сносить всю тяжесть законопослушания, пахать не разгибая спины, чтобы заработать на пиво, и в то же время не иметь причитающихся привилегий в виде доверия и уважения окружающих. Зато на тебя первого укажут пальцем и обвинят в воровстве, если вдруг обнаружат в твоих карманах что-нибудь лишнее. На кой черт тогда пыхтеть и подпрыгивать?

— Еще скажи, что это сделал не ты, жалкий воришка. Признайся, сам ведь припрятал кубок, а?

— Знаешь что, пап? Ты прав. Абсолютно прав. Счастливого пути домой, — бросил я, развернулся и потопал в душ.

Чистая прибыль от тотализатора составила примерно восемьдесят фунтов (и, конечно, была бы больше, если бы нам не пришлось выкупать у Барыги Мартина чертову супницу), но на следующий день мы все предстали пред светлы очи Шарпея.

— Ну, ребятки, решили натянуть старого мистера Шарпа? Думали, это сойдет вам с рук? — пропел он, восседая за учительским столом. Вопреки нашим ожиданиям, буря не разразилась. Шарпей просто покачал головой и хихикнул себе под нос: — Н-да, провели-таки меня. И вы, и ваши родители. Но что получили в итоге? Какой навар, а?

Все настороженно молчали, чуя западню, но Шарпей не стал расставлять никаких ловушек и ограничился лекцией.

— Серьезно, какой куш вы срубили? Сотню? Две? И хренову кучу денег за кубок? Ладно, не будем скупиться и предположим, что вы поимели три сотни. У-у, подумать только: целых три сотни! Слушайте, да вы уже крутые парни. Делим триста фунтов на девятнадцать крутых парней… — Шарпей весело защелкал кнопками на калькуляторе, болтая ногами, точно дитя-переросток. — Тэ-экс, пятнадцать фунтов и семьдесят восемь пенсов на нос. Гм, достойный гонорар. А сколько отваги! Снимаю шляпу, джентльмены. Полный триумф!

Вот гад ехидный. Хорошо еще, он не знал, что на самом деле каждому пришлось всего по четыре фунта с хвостиком, ни туда ни сюда. Однако это не имело значения. Мы заварили всю кашу, чтобы выжать сколько-то денег из предков, и, самое главное, сделали то, чего делать было нельзя, а это зачастую уже само по себе является наградой.

— Вспомните принцип Гафина! — воскликнул Шарпей. — Неужели вы ничему не научились?

— Простите, мистер Шарп, — подал голос Шпала, — какое отношение к принципу Гафина имеет вчерашний футбольный матч?

— Самое прямое. Взвесьте, что вы приобрели и что потеряли.

— А что мы потеряли? — поинтересовался я.

— Доверие. Вы могли завоевать чуточку доверия, загладить старые грехи, показать, что начали с чистого листа. Поверите или нет, но вы сами определяете, какой будет ваша дальнейшая жизнь. Пока что вы этого не осознаёте, но прошлые поступки жерновами будут висеть у вас на шее, и ради жалких пятнадцати фунтов вы упустили такую прекрасную возможность! Молодцы, поздравляю. — Шарпей закончил монолог, качая головой, хотя никто из нас не понял, о чем он вообще толковал.

Пожалуй, в этом-то и заключался смысл.

Грегсон отнесся к нашей афере менее снисходительно и специально собрал у себя старост всех четырех комнат.

Я, Шпала, Биг-Мак и Конопля уже полчаса сидели перед дверями его кабинета, лицезрея мисс Говард. Сегодня она надела особенно облегающую блузку, поэтому ложбинка между грудями прямо-таки бросалась в глаза. Мы молча наблюдали, как мисс Говард вместе со своим бюстом перекладывает бумажки, а когда она вдруг начала точить карандаш, у меня в штанах едва не случилось маленькое происшествие.

— Кто из вас плохо себя вел, мальчики? — строго спросила мисс Говард, изогнув красивую бровь.

— Я, — сглотнув, ответил Биг-Мак.

— Понятно. Как вы думаете, что ждет маленьких мальчиков, которые плохо себя ведут? — обратилась она ко всем сразу.

Об этом я не имел ни малейшего понятия, но очень хотел узнать.

— Что? — спросил Шпала, почти с мольбой в голосе.

— Маленьких мальчиков, которые плохо себя ведут, я не пускаю вечером к себе в спальню и не разрешаю играть со мной в карты.

— А-а-э-э?.. — вырвалось у Биг-Мака, и в этом возгласе сосредоточились все наши невысказанные мысли.

Играть в карты? С мисс Говард? Вечером? У нее в спальне? Ну ни хрена себе! Когда такое было? Лично я и не подозревал об этой возможности. Интересно, кто из наших приходил к ней в спальню вечером да еще играл в карты? И на что они играли — на деньги, выпивку или на раздевание?

К сожалению, мы не успели получить ответы на все эти актуальные вопросы, поскольку Грегсон высунулся из-за двери и позвал нас в кабинет.

Шпала, Биг-Мак, Конопля и я быстренько поправили приборы в штанах, нашли в кабинете четыре относительно крепкие опоры, чтобы прислониться, и только после этого спросили директора, в чем дело.

— В мистере Данлопе, — ответил он. — Кто из вас знал, что его отец — коп?

Мы единодушно пожали плечами.

— А что тут такого? — нашел смелость поинтересоваться я.

— Что такого? — переспросил явно встревоженный Грегсон, на несколько секунд задумался, прикусив губу, а потом завел бодягу про доверие, вольные методы, слежку и полицейских. — Как вы знаете, в нашей школе применяются не традиционные способы обучения, — зачем-то напомнил он. — Как же нам создать общую атмосферу спокойной уверенности и открытости, если вы — точнее, мы, — боимся даже открыть рот, а все, о чем здесь говорят, передается в полицию сынком копа? Так не пойдет. Совсем не пойдет.

Мы переминались с ноги на ногу и ждали продолжения, но Грегсон лишь потер лоб и что-то пробормотал себе под нос.

— Сэр, с вами все в порядке? — осведомился Биг-Мак.

— Что? В порядке? Нет, конечно! Из-за этого случая школу вообще могут закрыть.

— Разве вы не знали, что отец Рыжего работает в полиции? То есть я хотел сказать, вы же, наверное, встречались с ним, как с остальными родителями? — выразил недоумение Шпала.

— Встречался, но своей профессии он тогда не назвал и, разумеется, явился не в форме. Неужели Данлоп-младший ни разу не проболтался про отца?

— Не-ет. Я знаком с ним ближе всех, но мне он ничего не говорил, — пожал плечами Шпала.

— А как насчет телефонных звонков? Он часто звонил или писал домой?

Мы едва не расхохотались. Шпала спрятал усмешку и сказал:

— Да кто, блин, станет тратить время на такую ерунду?

— Нет, конечно.

— Я хочу, чтобы Данлопа здесь не было. Он должен покинуть школу, — отчеканил Грегсон. — Можно сказать, он уже исключен.

— За что? — вытаращил глаза Шпала. — Нельзя же исключать ученика только из-за того, что его папаша — коп.

— Наверное, нельзя, — произнес директор. — Придумайте повод. Спровоцируйте драку, подкиньте ему что-нибудь, организуйте подставу… в общем, действуйте как угодно.

Мы искоса переглянулись, и наше беспокойство не укрылось от Грегсона.

— Известно ли вам, джентльмены, почему я выбрал вас старостами комнат? Потому что вы — худшие из худших, и значит, более других достойны доверия, — объяснил он, хотя мы ни черта не поняли. — Достаточно было прочесть ваши личные дела и пообщаться при встрече, и я уже знал, что́ вами движет. Я загодя готов предсказать, как вы поступите в тех или иных обстоятельствах, а это превосходная основа для доверия. Я могу положиться на то, что каждый из вас будет самим собой.

Что это — комплимент или оскорбление, я так и не понял. Грегсон еще добрых десять минут продолжал в том же духе, пока мы наконец не сообразили, что он загнал нас в угол.

— Итак, я назначаю вас моими помощниками. Будете держать меня в курсе и выполнять все мои распоряжения. Договорились?

Уверенный человек всегда производит впечатление, однако на этот раз наш директор промахнулся. Я никогда не делал чего-либо для кого-то еще, кроме мистера Банстеда, причем я имею в виду отнюдь не того чувака, который каждое утро просыпается в постели с моей мамашей. Нет уж, хрен вам. Засунь свои распоряжения себе в задницу, старина Грегсон!

— Для начала вот вам по пятьдесят фунтов. Там, где я их взял, осталось еще много, — сказал Грегсон и кинул на стол пачку десяток.

— Есть, сэр! — выпалил я и едва не отсалютовал ему, как игрушечный солдатик.

Мы сгребли деньги и поделили их между собой, после чего Грегсон дал первые инструкции:

— Мистер Уильямс, вы обязаны придумать повод для исключения мистера Данлопа из школы. Господа Банстед, Кемпторн и Маккофи, вам надлежит порасспрашивать соседей по комнате и узнать, насколько им нравится Гафин. Если вдруг обнаружится, что кому-то стыдно за свое дурное поведение и он желает встать на путь исправления, немедленно дайте мне знать. Кающиеся грешники здесь больше не нужны!

Мы были совершенно озадачены. Куда, черт побери, он клонит? Ясный пень, Грегсон чего-то не договаривает, но к чему такие финты?

Мы отправились на школьный двор, чтоб быстренько покумекать и еще быстрее засадить по сигаретке. Поразмыслив так и сяк, мы сошлись во мнении, что отныне нам четверым неплохо бы держаться вместе.

— Если кто-нибудь из нас что-то услышит или увидит, сперва пусть сообщит остальным, прежде чем бежать к Грегсону, — предложил я, и меня поддержали.

— Ну что, пойдем устроим засаду мистеру Данлопу.

13. Шпион, выйди вон

Чем проще идея, тем она лучше. Шпала поднялся в общую гостиную, обозвал Рыжего вонючим полицейским ублюдком и приложил ошарашенного парня лицом об шахматную доску. Рыжий не замедлил отреагировать на замечание товарища: вскочил на ноги и принялся размахивать стулом, целясь во что-нибудь тощее и долговязое. Как выяснилось, при необходимости Шпала мог двигаться весьма проворно. Он ловко уворачивался то в одну, то в другую сторону, пока не налетел на Ореха, который случайно оказался сзади. Рыжий обрушил стул на Шпалу, но тот, к счастью, успел прикрыться Орехом, чьи ноги и руки приняли на себя всю тяжесть удара.

— Аа-а-аа! — взвыл Орех.

Мы с Коноплей кинулись к Рыжему, чтобы отобрать у него стул, уже занесенный для следующей атаки. Шпала отбросил свой живой щит, поднялся и резко двинул ногой Рыжему под дых. Защититься тот не успел, однако проигрывать в этом интеллектуальном поединке не собирался, а потому ринулся вслед за Шпалой (который уже дернул к лестнице) и схватил его за лодыжки.

— Все, ты покойник! Слышишь меня, урод долбаный? Тебе конец, на хрен! — надрывался Рыжий, но мы с Коноплей крепко держали его за ноги, в то время как Трамвай, Биг-Мак и Тормоз кучей навалились на Шпалу и пытались вырвать того из цепких объятий Рыжего; в целом картина напоминала некое безумное перетягивание каната.

Шпала отчаянно лягался, стараясь отцепиться от противника, но Рыжий был сильным малым, пожалуй, самым сильным из всех нас, за исключением Неандертальца, а хорошая реакция и злость только прибавляли ему мощи. Неандерталец же был просто здоровенным увальнем.

— Отвяжитесь от меня, козлы! — орал Рыжий, выплескивая свой гнев на нас с Коноплей.

— Тише ты, тише, — отозвался я, оседлал его ноги и задвинул коленом ему в челюсть.

Прочие не знали расстановки сил, поэтому не решались нападать на Рыжего, опасаясь неприятных последствий. О том, что последствий не будет, знали только я, Шпала, Конопля и Биг-Мак. Рыжий уже спел в Гафине свою лебединую песнь.

Не знаю, зачем я так поступил, но пятьдесят фунтов сделали свое дело. Рыжий не был мне другом, поэтому угрызений совести я не испытывал. Вдобавок его папаша — грязный коп. Разве этого недостаточно, чтобы постараться избавиться от ублюдка? Для меня причина была веской, но почему ее счел столь же серьезной Грегсон, я, хоть убей, не мог понять.

Да и какая, в сущности, разница? Мы все хотели одного и того же, вопросы типа «почему» нас особо не занимали. По крайней мере, так я думал тогда, что лишний раз доказывает: ответы всегда следует находить до того, как примешься за дело.

— Отвалите, уроды! — рявкнул Рыжий.

Он наконец отпустил Шпалу, вцепился мне в волосы, дернул за голову и трижды съездил по морде. Мой нос превратился в лепешку, а из глаз брызнули слезы, хотя стоит упомянуть, что это было чисто физиологической реакцией на удар в лицо и я вовсе не плакал, как потом утверждали некоторые невнимательные очевидцы.

Мои руки немедленно распрощались с ногами Рыжего и поспешили на помощь носу. Конопля быстро сориентировался и предпочел убраться подальше, дабы поберечь здоровье. Теперь Рыжему ничто не препятствовало возобновить переговоры со Шпалой. Последний, однако, вовсе не жаждал продолжения и кубарем скатился с лестницы. Рыжий вскочил на ноги и бросился за обидчиком на школьную площадку.

Что-что, а бегать Шпала умел и задал деру с поля битвы, назвав Рыжего покойником. Забавная подробность: если помните, именно такую судьбу пророчил Шпале сам Рыжий. Оба носились вокруг школы с воплями и ругательствами, а все прочие останавливались, привлеченные любопытным зрелищем.

Моя физиономия представляла собой сплошное месиво из крови и слез, но я кое-как утерся и вместе с остальными поспешил на школьный двор, чтобы посмотреть на бесплатный цирк. К тому времени, когда я вышел, парни уже начали делать ставки на исход поединка. Я заключил пари с Лягушатником, поставив десять фунтов на то, что яркий этюд закончится отчислением Рыжего. Лягушатник принял пари, как досрочный подарок на Рождество, поэтому я отыскал в толпе Свечу с Валетом и поспорил с ними на то же самое. Я пробовал подкатить и к Бочке, но он не клюнул на мою удочку. Этот тип никогда мне особо не доверял, а моя чрезмерная уверенность в результате отпугнула его, как брошенный камень — забитую псину. Пожалуй, стоит признать: Бочка, возможно, был полным придурком, однако никак не дураком.

Сказать то же про Малька, Крысу и Неандертальца было нельзя, поэтому я преспокойно заключил пари со всеми тремя (по десятке с каждого), прежде чем Конопля и Биг-Мак сообразили, что к чему, и тоже вступили в игру. В ставках не приняли участия только Бочка, Безымянный, Трамвай и Очкарик, остальным суждено было проиграть мне, Конопле и Биг-Маку чертову тьму денег. Отчего бы не сорвать легкий куш, если он сам идет тебе в руки?

Да, я забыл про наших главных героев — Рыжего и Шпалу. Времени, чтобы остановиться, и заключить пари, ни у одного, ни у другого не было, хотя Шпала вполне мог поставить на себя дюжину-другую фунтов, следовало лишь держаться на приличном расстоянии от Рыжего, что Шпала старательно и делал.

До Рыжего наконец дошло, что Шпалу ему не догнать, и он переменил тактику: резко развернулся и помчался в противоположном направлении. Бегуны встретились на той стороне здания, где расположен дымоход. Шпалу, который едва не врезался в Рыжего, спасло только то, что он сбросил куртку, будто змея — кожу, и заехал противнику прямо в налитые кровью глаза. Ярость и без того клокотала в груди Рыжего, точно лава, однако ободряющие крики, свист, ехидные возгласы и гогот зрителей заставили ее пламенем взметнуться к небесам. Прежде чем ринуться в погоню, Рыжий в клочья изорвал куртку Шпалы, будто бешеный тасманийский дьявол, почуявший человечину.

— Помогите! Спасите! — орал Шпала.

Связываться с Рыжим решился бы только сумасшедший, и беглецу ждать помощи было неоткуда. Даже Неандерталец, такой же здоровенный и мощный (к тому же приятель Шпалы), не сдвинулся с места — хотя, возможно, только по причине заключенного пари: он поспорил с Котлетой, что Шпала заработает два фингала.

У Неандертальца были все шансы выиграть свои три фунта, поскольку Шпала споткнулся о корень и распластался на пузе, а Рыжий уже нагонял его, сопя, как разъяренный бык перед витриной посудной лавки, где выставлен фарфоровый матадор. К несчастью для Неандертальца (и остальных наблюдателей, которые активно призывали Шпалу укрыться в безопасном месте), откуда ни возьмись появился Фодерингштайн, сгреб Рыжего за шкирку, и все ставки мгновенно рухнули. То есть, конечно, все, кроме тех, что сделали я, Конопля и Биг-Мак.

— Мистер Данлоп, мистер Грегсон ждет вас в своем кабинете, — проинформировал Рыжего Фодерингштайн, стряхивая с него боевой запал, как встряхивал бы спутанную скакалку, а потом развернул беднягу лицом к крыльцу и добавил: — Мистер Уильямс, вас это тоже касается, как и всех старост. Идемте.

Мы с Коноплей и Биг-Маком помогли Шпале встать и под руки повели в школу. Разумеется, Шпала был дико зол на нас, за то что мы не объединили усилий в борьбе против Рыжего, но, скажите на милость, чего он ожидал?

— Это был твой бой, — бросил Биг-Мак.

Шпала придерживался другой точки зрения.

— Не мой, а Грегсона, — поправил он.

Пока мы сидели под дверями грегсоновского кабинета, мисс Говард оказывала мне первую медицинскую помощь: ватным тампоном, смоченным в теплой воде, аккуратно промокала мою разбитую физиономию. Она хотела, чтобы я держал голову запрокинутой назад, но в таком положении мне было не видно ее декольте, поэтому всякий раз, как мисс Говард зачем-нибудь отворачивалась, я тут же бросал быстрый взгляд на ее бюст, капая кровью ей на одежду.

— Ай-яй-яй, ну что за чумазый маленький мальчик, — с досадой проговорила мисс Говард, заметив безнадежно испорченную блузку.

— Не такой уж и маленький, — возразил я, почти физически ощущая, как блеск моих глаз отражается от ее лица.

— Нет, маленький, — не согласилась мисс Говард и с такой силой запрокинула мою голову, что я чуть не вылетел в окошко.

Набив мне нос ватными жгутиками, она отправила меня в компанию к Шпале, Конопле, Биг-Маку, Фодерингштайну и Рыжему, а сама пошла наверх — само собой, чтобы переодеться.

Рыжий сидел с убитым видом, поникший и угрюмый, отчаянно стискивая кулаки. В его голове теснились десятки путаных вопросов. Наконец, после невероятно долгой паузы, он посмотрел на Шпалу и заговорил. У него был голос самого несчастного в мире человека.

— Зачем ты так, Алан? Думаешь, мне нравится, что мой папаша — долбаный коп? Нет, черт побери, меня самого это достало. До смерти достало.

Мы дружно молчали — и я, и Шпала, и Конопля с Биг-Маком. А что тут скажешь?

— Всю жизнь мне приходилось мириться с этим дерьмом. Ты просто не представляешь, как я устал, — вполголоса жаловался Рыжий, качая головой и наполняя тишину ненужными признаниями. — «Полицейское отродье», «гребаный копов сынок», «грязная свинья» — нахлебался вдоволь. Что бы я ни делал, все сводится к одному и тому же.

— Почем мы знаем, а вдруг ты стучишь своему папаше? Может, он уже завел на нас целый талмуд! Что, если ты шпион? Я ведь рассказал тебе про… — Шпала понизил голос, — сам знаешь что. Как мне теперь заниматься этим делом, вдруг ты растрепал обо всем полицейскому управлению?

— Я ничего не трепал! — вскинулся Рыжий, так что Фодерингштайн был вынужден его утихомирить. — На кой черт мне это нужно?

— Не знаю, — пожал плечами Шпала. — Может, тебе платят.

Я понятия не имел, что означало таинственное «сам знаешь что», но и сам был бы не прочь обронить пару слов в управлении полиции, хотя бы для того, чтобы поглядеть, насколько быстро они выложат денежки, если я помогу сорвать преступный план пятнадцатилетнего подростка, которого отправили в спецшколу за телефонное хулиганство.

— Я думал, мы друзья, — пробормотал Рыжий, совершенно раздавленный.

Вскоре Грегсон пригласил нас к себе в кабинет.

— Итак, кто начал драку и по какому поводу? — вопросил он, перебирая на столе какие-то бумаги, чтобы выглядеть поначальственней.

— Он меня ударил, — сказал Рыжий.

— Враки! Это он меня ударил, — сказал Шпала.

— Ну и брехло! Сэр, он ударил меня первым.

— Ах ты, сволочь!

— Ну все, хватит! — вмешался Грегсон. — Мистер Фодерингей, вы можете рассказать, что произошло?

— Я ничего не видел. — На помощь Фодерингштайна рассчитывать не приходилось. — Спросите лучше мальчиков.

— Мистер Кемпторн, вы присутствовали при начале конфликта?

— Гм, да. Наверху.

— И что же случилось?

Все, в том числе Рыжий, устремили взгляды на Коноплю, тот немного помычал, но потом все-таки выдавил:

— Не знаю… Мистер Данлоп ни с того ни с сего набросился на мистера Уильямса и стал гоняться за ним по всей комнате.

— Что?! Ты чего брешешь, мать твою?! — взорвался Рыжий, и Грегсон велел ему не выражаться.

Рыжему действительно наступила крышка!

— Он же врет! Я не начинал драку. Он пришел и ударил меня ни за что, ни про что. Я его даже не видел, сидел себе, играл в шашки!

— Что-то не припомню, — нагло сказал Шпала, глазами ища поддержки остальных.

— Достаточно! — рыкнул Грегсон. — Закройте рот, вы оба, и ждите своей очереди, иначе я выставлю вас за дверь.

— Но это же чушь собачья! — возмутился Рыжий.

— В таком случае мистер Маккофи и мистер Банстед непременно подтвердят ваши слова. Мистер Маккофи?

— Что? — заморгал Биг-Мак.

— Мистер Кемпторн говорит правду? Мистер Данлоп и в самом деле напал на мистера Уильямса без какой бы то ни было провокации?

— Без… чего?

— Без провокации, то есть без повода. Или что-то послужило причиной драки?

— А-а, да-да. Знаете, прямо так сразу, оп, и все, — неопределенно проблеял Биг-Мак.

— Мистер Маккофи, пожалуйста, отвечайте на вопрос. Кто кого ударил первым? — Грегсон максимально упростил терминологию.

— Алан. То есть, я хотел сказать Бобби. В смысле, мистер Данлоп, — наконец сказал Биг-Мак, отчего Рыжий опять взвился до потолка.

— Брехня! Я никого не бил! Это подстава, просто подстава!

— Еще раз повторяю, мистер Данлоп, вас пока не спрашивают, — ледяным тоном произнес Грегсон.

Фодерингштайн встряхнул Рыжего за шкирку и погрозил ему толстым, похожим на волосатую сардельку пальцем.

— Мистер Банстед, послушаем вас. Что произошло?

Рыжий поднял на меня глаза, в которых опаска смешалась с надеждой, хотя мне тоже было суждено его разочаровать.

— Ну… э-э… все так, как говорят ребята. Мистер Данлоп налетел на мистера Уильямса без всякого повода. Не знаю, почему он так поступил, — сказал я, избегая смотреть на Рыжего.

— Суки! — выплюнул Рыжий в бессильной злости. — Мы еще поквитаемся, гады, вот увидите!

— Боюсь, это произойдет не скоро, мистер Данлоп, поскольку вы исключены из школы, — сообщил директор.

Рыжему потребовалось несколько секунд, чтобы переварить услышанное. Когда смысл до него дошел, он изумленно поглядел на Грегсона и переспросил, что конкретно тот имеет в виду.

— Вы исключены. То есть больше не учитесь в Гафине. Вас уже здесь нет. Сейчас вы вместе с мистером Фодерингеем подниметесь наверх и соберете вещи, а я позвоню вашему отцу и попрошу его приехать за вами. Вы не оставили мне выбора. Драк в Гафине я не допущу.

— Стойте. Погодите минутку. Ребята, расскажите ему, как все было на самом деле, ну пожалуйста, — умолял Рыжий, но Грегсон жестом указал нам на дверь, да нам и самим хотелось поскорее убраться из его кабинета. — Скажите ему, черт побери, скажите! Да что с вами, блин, такое? Я ведь никого не бил. Честное слово, мистер Грегсон. Честное слово!

Когда Рыжий начал скулить, мы уже покинули директорский кабинет и были на полпути к парадной двери. Донеслось несколько слов, а потом Грегсон захлопнул дверь, однако и этого было достаточно, чтобы нас охватило чувство вины. Меня всегда интересовало, как это — чувствовать себя виноватым. Не могу сказать, что ощущение приятное.

Мы вышли на залитый солнцем двор, Конопля подкурил сигарету и пустил ее по кругу, мы просто стояли и пинали мелкие камушки.

Ученики Гафина обступили нас толпой. Всех интересовало, чем закончились разборки у директора, но озвучивать новость не хотел никто. Ребята, однако, не отставали и требовали подробностей. Наконец я поманил пальцем Лягушатника, Свечу, Валета, Малька, Крысу и Неандертальца и просто сказал:

— С каждого по десятке.

14. Экзамен

Старина Рыжий так сильно расстроился, что продолжал горевать целых три часа, пока за ним не прикатил папаша. Мы, понятно, старались с ним не общаться, но всей толпой сгрудились у окон, чтобы поглядеть, как он будет уходить. Рыжий в последний раз обернулся на школу, и мы с Коноплей, Шпалой и Биг-Маком быстренько нырнули под окно. Остальные на прощанье ему помахали.

Если честно, я готов признать, что по жизни никогда не утруждал себя размышлениями. Почти все поступки я совершаю под влиянием момента и особо о последствиях не задумываюсь. Исключение Рыжего, однако, заставило меня пораскинуть мозгами.

Я попытался представить себя на его месте: что бы я чувствовал, если бы меня вышибли из Гафина. Раньше подобные мысли не приходили мне в голову, то есть, в прошлом меня тысячу раз исключали из разных заведений; я ненавидел их всей душой, поэтому наказание не выглядело наказанием. Нет, правда, меня это совершенно не волновало, знаете, как если бы мне не дали брюссельской капусты за то, что я не съел шпинат. Спасибо большое, умереть со смеху.

С Гафином дело обстояло по-другому. Мне здесь действительно нравилось. Я буквально обожал эту школу. Согласен, заведение считалось исправительным, но мы от него просто балдели. Мы знакомились с миром криминала, пили, курили, нецензурно выражались и вообще творили что хотели, в компании сверстников, которых вряд ли встретили бы где-то еще. Фантастика!

Однако самым главным было чувство общности. Конечно, мы постоянно дрались, воровали друг у дружки по мелочам, подставляли один другого, и все мы были подонками из подонков, но в этом-то и заключалась вся прелесть. Как там говорил Джабба Хатт в «Возвращении Джедая»? «Ты — такой же негодяй, как и я, хо-хо-хо!» Прямо в точку. Именно так я оценивал своих одноклассников. Все они были отъявленными мерзавцами, точно как я.

Сами понимаете, мысль о том, что меня могут выкинуть из этого замечательного заведения, вызывала у меня мурашки, а трамваев апельсин прямо-таки трясся в заднем кармане моих штанов.

— Эй, куда подевался мой апельсин? — недоумевал Трамвай. — Я только что достал апельсин! Оставил его на кровати всего на секундочку, и он уже исчез. Кто-нибудь видел мой апельсин?

— Слышь, а какого он был цвета?

К несчастью, чистка отнюдь не закончилась. На следующее утро Грегсон собрал всех нас вместе и сообщил, что перед Рождеством нам предстоит экзамен.

— Время глупых игр вышло. Следует отделить зерна от плевел. От того, как вы сдадите экзамен, зависит продолжение вашей учебы в Гафине. — Грегсон соблазнительно помахал экзаменационным листом, потом запер его в серебристый металлический шкаф, а ключ положил себе в карман.

— А что за экзамен? — поинтересовался Шпала.

— Экзамен выявит степень вашего прогресса, мистер Уильямс. По его результатам будет видно, насколько вы усвоили уроки мистера Шарпа и мистера Фодерингея. Экзамен покажет, стоит ли вам возвращаться в Гафин после Нового года, — объяснил Грегсон и прибавил фразу, которая заставила нас насторожиться: — Либо же методы обучения Мидлсбро окажутся более эффективны.

— А что, Рыжего отправили в Мидлсбро? — поинтересовался Крыса, лениво подняв руку из-за головы.

— Да, мистер Макфарлан, на несколько месяцев. В феврале мистеру Данлопу исполняется шестнадцать лет, поэтому его отец… полицейский… решил, что после этого он сам займется воспитанием сына. — Грегсон сплюнул и обменялся многозначительными взглядами с Шарпеем и Фодерингштайном, ясно давая понять, что они об этом думают.

— Экзамен состоится в следующую пятницу. К тем, кто его провалит, снисхождения не будет, а лучший ученик получит премию в размере ста фунтов. Всего доброго, джентльмены.

Здрасьте пожалуйста, экзамен! В жизни не сдавал ни одного экзамена. И что прикажете делать?

Вообще-то вопрос был чисто риторический. Я уже знал, что́ стану делать и, скажу по секрету, с умножением это слово не рифмуется.

Той же ночью, когда все заснули или по крайней мере притворились спящими, чтобы незаметно выскользнуть из спальни и без помех заняться своими делами, я тоже потихоньку вылез из кровати и на цыпочках прокрался к выходу. Не успел я взяться за дверную ручку, как зажегся свет, и Крыса спросил, куда я иду.

— В туалет, — огрызнулся я, но остальные уже приподнялись на локтях и не спускали с меня глаз.

— Что, в одежде? — фыркнул Трамвай.

— А отмычки тебе зачем? — подозрительно прищурился Бочка.

— Не твое дело. Поворачивайся зубами к стенке и спи.

— Можно мне с тобой? — с надеждой попросил Крыса и принялся натягивать ботинки.

— Ты ведь даже не знаешь, куда он собрался, — удивился Трамвай.

— Не важно. Просто хочу помочь Бамперу.

— Стоп. Я не просил ничьей помощи, так что отстаньте от меня и ложитесь спать. Я один пойду за этим чертовым экзаменационным листом, — брякнул я и тут же пожалел о своих словах. Все повыскакивали из кроватей и подняли шум.

— За экзаменационным листом?

— Экзамен, блин!

— Я тоже с тобой!

— Я постою на шухере.

— Все пойдем!

— Кто спер мои часы?

— Молчать! — рыкнул я и погрозил кулаком. — Со мной никто не пойдет. Если вам приспичит стянуть эту гребаную бумажку завтрашней ночью, вперед и с песней, а сегодня иду я, причем один.

Внезапно дверь за моей спиной резко открылась, и мы все впятером молниеносно скинули одежду, уличающую нас в преступных замыслах.

— Чего разгалделись? Заткните варежки, мать вашу, иначе Грегсон услышит, что мы намылились спереть лист с экзаменационными заданиями, — прикрикнул Шпала, слепя нас лучом фонарика.

— Сколько вас там? — спросил я и подошел к двери.

— Не знаю, почти все, — пожал плечами он.

С лестничной площадки на меня глядело несколько угольно-черных физиономий.

— Нельзя же идти эдакой толпой, это просто глупо! — возмутился я, но Шпала ответил, что он тут ни при чем.

— Представляешь, только я успел надеть штаны, как Свеча и Неандерталец упали мне на хвост. Остальные приклеились в коридоре.

— Пойти должен кто-то один, — настаивал я. — Можно сфотографировать задания или придумать еще что-нибудь.

— Интересно, как это, мистер Бонд? Фотиков у нас нет, а видеокамеру, уж извини, я оставил в другой куртке.

— Ладно, тогда я скопирую задания. Перепишу от руки и принесу сюда.

— Ага, а лучший ученик получит сотню фунтов. Думаешь, всем достанутся одинаковые вопросы? Мы, значит, будем зубрить столицы Южной Америки.

— А ты втихаря выучишь таблицу квадратов и всех прокинешь. Нет уж, хрен тебе. Кроме того, ты все равно не заставишь народ разойтись. Я уже пробовал, бесполезно.

— Либо все, либо никто, — раздался голос из темноты.

— Такую толпу наверняка заловят, — все еще протестовал я…

— Лучше пусть заловят, чем ты нас подставишь, — прошептал кто-то.

— Полное дерьмо! — простонал я, понимая, что мой тщательно разработанный план летит к чертям.

— А ты чего хотел? Шоколадного мороженого и каждую неделю по новой телке? Жизнь — дерьмо, разве сам не знаешь? — философски заметил Шпала.

— Ладно, пошли, только тихо.

Шестнадцать человек во главе со мной по одному на носочках спустились по лестнице. Я уже был возле класса, а последние члены отряда еще пробирались мимо грегсоновского кабинета.

Я подергал за ручку — так, на всякий случай. Дверь, разумеется, оказалась запертой, поэтому я попросил Шпалу подставить мне спину, чтобы я мог добраться до окошка со стеклянными панелями.

— На фиг надо, — сказал он и вытащил из кармана связку новеньких блестящих ключей.

— Что там у тебя? Где взял?

— Спер у Грегсона. Он оставил их на столе пару недель назад, ну я и сбегал на соседнюю улицу сделать дубликаты. Пришлось выложить несколько фунтов. Я понятия не имел, от чего эти ключи, но решил, что когда-нибудь пригодятся.

Хорошо еще, что было темно, и никто не заметил, как я позеленел от зависти. Этот удар по самолюбию заставил меня подумать о том, чтобы впредь не терять бдительности. Шпала примерил три или четыре ключа, покрутил каждым в замочной скважине, но подошел только пятый по счету.

К сожалению, шестнадцать неуклюжих балбесов в одинаковой тяжелой обуви, спотыкающихся в темной комнате, стопроцентно гарантируют изрядную степень шума. Лишь после десяти минут моего сердитого шиканья грохот перевернутых столов и падающих стульев наконец стих.

— Ну вы, дебилы чертовы! — злобно зашипел я, и в эту секунду раздался чей-то приглушенный вопль, а мгновение спустя я услышал, как Конопля рычит на Ореха.

— Я ударился ногой, — жалобно простонал Орех, когда Конопля перестал зажимать ему рот.

— Все зубы, на хрен, повыбиваю, если ты опять разинешь хлебальник, — пригрозил Конопля.

Глаза у меня полезли на лоб: трое из нашего отряда уже добралась до металлического шкафа и с остервенением дергали за ручки ящиков, пытаясь открыть их силой. Шпала отогнал этих дикарей, помахав перед ними связкой ключей. Невероятно. С ума сойти. К счастью, «дикарями» оказались Крыса, Малек и Лопух, которым не хватило бы силенок открыть даже коробку из-под обуви, поэтому вреда шкафу они не нанесли.

— Пропустите-ка меня, — сказал Неандерталец и отодвинул предыдущую троицу в сторону, легко, точно дунул на букет одуванчиков.

— Эй, попридержи прыть, — остановил его Шпала и протиснулся между несгораемым шкафом и Неандертальцем. — Сперва попробуем ключами. У кого-нибудь есть спички?

Четырехглазый шагнул вперед и щелкнул зажигалкой. Пламя осветило тьму, Шпала принялся звенеть ключами, прикидывая, какой из них подойдет. Увы, нам не повезло. Шпала упорно пытался воткнуть в скважину блестящий серебристый ключик подходящего размера, но, к шпалиной досаде, ничего не получалось.

— Дайте я попробую, — предложил я и полез в карман за своими отмычками. Шкаф был довольно старый, я бы сказал, шестидесятых или даже конца пятидесятых годов, и я вполне мог рассчитывать на успех. В старых конструкциях обычно ставились такие простые замки, что их можно было отомкнуть зубочисткой. Кстати, это относится к большинству механизмов. Вот вам задачка: попробуйте вскрыть новенький «форд-эскорт» — хитроумные дверные замки, сигнализация, дополнительный замок на руле, иммобилайзер, прочие противоугонные штучки и т. д. и т. п., но проделайте тот же номер с более старой моделью, и вы преспокойно уедете, открыв тачку булавкой за десять пенсов. Кроме шуток, я сам видел, как это делается. Может быть, раньше производители замков не заморачивались со всякими сложными технологиями, или время плохо влияет на замки. А может, в старые добрые времена люди не угоняли машины и не взламывали чужие несгораемые шкафы. Так или иначе, все, что я сказал, — чистая правда, которую не худо бы знать и использовать в щекотливых обстоятельствах.

— Есть. Учитесь, салаги.

Замок со щелчком открылся, несколько ребят одобрительно похлопали меня по спине, но Шпалы среди них, я заметил, не было. Мы выдвинули ящик и принялись рыться в бумагах, пока не нашли папку, на которой крупными буквами значилось: «Экзаменационные задания. Совершенно секретно». Учитывая, что секретность уже была нарушена, надпись показалась мне слегка пафосной. Впрочем, в конце концов мы играли по правилам Грегсона, а он мог тешить себя, как ему заблагорассудится.

— Берите бумагу, ручки и быстро переписывайте задания, — скомандовал я, положив папку на первую парту. Все сгрудились вокруг меня, мы раскрыли папку и обнаружили в ней один-единственный листок. Мы вытащили его, повертели так и сяк и… удивленно заморгали. На листке было написано:

«Поздравляю, вы успешно сдали экзамен. Положите экзаменационный лист на место, заприте шкаф и идите спать. Никому не говорите о том, что здесь нашли, утром зайдите ко мне в кабинет и заберите свои сто фунтов.

Мистер Грегсон, директор».

— Что ж, все вышло без особого труда, — заключил Шпала, тогда как я продолжал переваривать смысл записки.

— И чего теперь делать? — озадаченно спросил Крыса.

— Наверное, убрать листок в ящик и ложиться спать, — предложил Трамвай.

— Подождите, я не успел дописать, — проканючил Тормоз, лихорадочно выводя какие-то ужасающе безграмотные каракули.

— Бросай эту ерунду! — Я вырвал у него карандаш и убрал послание Грегсона в папку. — Ладно, ну его на хрен, делаем, как сказано — возвращаемся по комнатам.

— Ты же не собираешься завтра пойти к Грегсону и потребовать свою сотню? — осторожно поинтересовался Трамвай, глядя, как я запираю шкаф.

— А как же, конечно, собираюсь. Кто не просит, тому не дают.

— Это же чистая разводка! Он просто хочет выяснить, кто жулит, а ты попадешься на его удочку, — возмутился Трамвай, но я уже и сам об этом подумал.

Вопрос был не в том, разводит нас Грегсон или нет, а в том, зачем он это делает. Директор прекрасно знал, что все мы — те еще хитрецы и обманщики, которые лезут в конец учебника, чтобы подглядеть ответы, даже не прочитав условия задачи. Нет, тут крылось что-то другое, что-то очень важное. Я ощущал это каждой клеточкой своей шкуры и понимал, что единственный способ докопаться до сути — отыграть спектакль до конца.

Разумеется, в таком деле следовало немного подстраховаться. Я отнюдь не намеревался тупо идти за морковкой, привязанной к моей шляпе, всю дорогу до самого Мидлсбро. Я должен был точно знать, что койка в Гафине зарезервирована за мной надолго, поэтому пришел к выводу, что к Грегсону надо припереться всей толпой. В конце концов старый козел не сможет выгнать весь класс, иначе попросту останется без работы. На следующее утро мы так и сделали.

Я посвятил Шпалу, Биг-Мака и Коноплю в свой план и заручился их согласием, после чего мы обработали тех, кто принял участие в нашей маленькой ночной вылазке, и принудили их вместе со всеми плечом к плечу встать в кабинете Грегсона (кому-то пришлось выкрутить руки, кого-то улестить). К моему разочарованию, Бочка удивительно легко пошел на наши условия, я и пальцем его не тронул. Снисходительность этого жирняги так меня разозлила, что я ткнул его в плечо и предупредил: «Смотри у меня!»

— Куда смотреть-то? — пробурчал он, энергично растирая онемевшую руку.

— Сам знаешь куда, — уклончиво ответил я, пытаясь скрыть отсутствие какого-либо повода для конфликта за дымовой завесой агрессивности.

Валет и Малек оказались не столь сговорчивы, и оба наотрез отказались подписаться в том, чего не совершали. Ни тот, ни другой не ходили с нами «в ночное» и отрицали свою причастность к общему делу яростней, чем Гилфордская четверка. В конце концов даже Неандерталец оставил их в покое. Я ожидал чего-то подобного от Валета, поскольку, на мой взгляд, тот давно и чересчур явно демонстрировал признаки раскаяния в своем прошлом (он побил стекла в кабинете рисования и разорвал все рисунки, которые участвовали в школьном конкурсе, после того как учитель присудил ему лишь третье место. Понимаете, о чем я? Впрочем, рисовал он действительно неплохо). По сравнению с ним, однако, Малек был темной лошадкой. Его отказ поддержать остальных меня озадачил, ведь раньше он всегда участвовал в общих затеях. Он горько переживал утрату двух передних зубов в футбольном матче, тем более что выросли они совсем недавно, но вряд ли он воспринимал это как личное оскорбление. Малек, если у него заходила такая шиза, упорно строил из себя угрюмого бирюка, этакого страдающего праведника. После двух недель употребления протертых супчиков его физиономия вытянулась, как у лошади, и мне показалось, что он просто рефлексирует. Как бы то ни было, тут уж мы ничего не могли поделать, и я решил, что шестнадцати душ вполне хватит, чтобы прикрыть задницу. В том случае, разумеется, если Грегсону тоже вдруг не вздумается порефлексировать.

— Позвольте спросить, куда это вы все направляетесь? — удивилась мисс Говард, когда шестнадцать учеников нестройным шагом промаршировали мимо ее стола.

— К Грегсону, — коротко ответил я и только тут увидел, что сегодня она опять надела желтую кофточку, которая мне ужасно нравилась. Кофточка была в облипку, с глубоким вырезом, причем недоставало одной пуговки — именно там, где нужно. Мне очень, очень нравилась эта кофточка. Я бы охотно потоптался по ней грязными бутсами, если бы, к примеру, она слетела с мисс Говард посреди улицы, и мисс Говард попросила бы меня помочь ей застегнуть лифчик.

— Он вызвал всех сразу? — Мисс Говард решительно заслонила собой директорскую дверь.

— Ну да, он оставил нам записку, — подал голос Шпала.

— Дайте посмотреть, — потребовала она.

— Сперва ты, малышка, — послышалось из задних рядов, и мы все заржали.

Несколько секунд спустя дверь в кабинет распахнулась, и директор недоуменно воззрился на делегацию.

— Что здесь за сборище? Чего вам надо?

Воцарилась тишина, и я вдруг сообразил, что, по общему молчаливому согласию, выразителем чаяний избрали меня. Я набрал в грудь побольше воздуха и произнес:

— Мы получили вашу записку. — Грегсон непонимающе нахмурился. — Ну, насчет ста фунтов. «Утром зайдите ко мне в кабинет и заберите свои сто фунтов», — процитировал я, пытаясь заставить Грегсона вспомнить текст письма.

— Что? Я не имел в виду всех сразу. Письмо касалось только того, кто его нашел.

На это замечание я лишь пожал плечами и кивнул на ребят, столпившихся позади меня.

— Все налицо, — гордо констатировал я, повторив фразу из фильма, который смотрел накануне вечером.

— Понятно. Раз так, заходите, — сказал Грегсон, и мы ввалились в кабинет.

Директор уселся за свой — по обыкновению девственно чистый — стол и устремил на нас пронзительный взгляд птичьих глаз.

Я объяснил, что мы «ходили на дело» вместе, и намеренно не стал упоминать своих личных заслуг, поскольку, на мой взгляд, ситуация не располагала к тому, чтобы выставляться. Грегсон выслушал мою версию, задал пару вопросов, но, в общем, особых эмоций не выказал.

— Вот и все, — подытожил я, отдавая мяч Грегсону и рассчитывая немедленной передачи назад. Директор, однако, хранил молчание. Он задержал взгляд на каждом, и я не сразу понял, что он нас пересчитывает.

— Вас только шестнадцать. Где остальные? Кого нет и почему?

Я рассказал, как обстояло дело с Валетом и Мальком. Грегсона мои объяснения не устроили. Так и этак, мытьем и катаньем, кнутом и пряником он пытался вытянуть из нас правду, пока наконец не поверил в то, что оставшиеся наверху отщепенцы не пожелали участвовать в похищении экзаменационных заданий.

— Стало быть, шестнадцать, — хмыкнул директор и покачал головой.

— Мы получим деньги? — напрямую спросил я, дабы избежать ста пятидесяти болезненных тычков в спину ста пятьюдесятью пальцами.

— Деньги? Ах да, разумеется. — Грегсон отсчитал десять десяток и положил их на стол передо мной.

— Я думал, сто фунтов причитается каждому, — обиженно протянул Четырехглазый. Ответом ему стал презрительный взгляд Грегсона и пинок в голень, выданный Шпалой.

— Старост попрошу задержаться, остальные свободны. Можете спустить куш на космических пришельцев и чипсы. Объявляется общий выходной.

Толпа одобрительно загудела и попыталась добраться до вознаграждения, но я пообещал, что через несколько минут доставлю деньги по адресу. Вскоре в обществе Грегсона остались только я, Биг-Мак, Конопля и Шпала.

— Их надо убрать, — сообщил директор, показав на потолок. Мне пришлось уточнить, о ком он говорит. — О мистере Холдене и мистере Макаскиле. Позаботьтесь об этом.

— Погодите. Что вы имеете в виду? — вытаращился Шпала.

— Сами знаете. Эти двое не участвовали в деле, поэтому хочу, чтобы они покинули Гафин. Их нужно исключить. Каким образом — ваша забота, причем не позднее сегодняшнего дня. Каждый из вас получит по полсотни. Договорились?

— Не понимаю, — сказал я. — Ни черта не понимаю, жульничали мы, а не они.

— Вот именно, — усмехнулся Грегсон и, видя, что нас надо слегка подтолкнуть, придвинул кресло к столу, и добавил: — Все объяснения — завтра. А теперь, джентльмены, идите и выполняйте приказ.

Спровоцировать драку с Валетом и Мальком оказалось сложнее, нежели с Рыжим, поскольку ни тот, ни другой не были задирами, в особенности Малек. Он был настолько ошарашен внезапной агрессивностью окружающих и с такой готовностью подставлял «другую щеку», что Конопля не на шутку вознамерился расписать его по полной. В конце концов мы сменили тактику. Шарпея уговорили расстаться со своим бумажником, который позже обнаружился в вещах Валета (наличные, к сожалению, исчезли бесследно — маленькая деталь, почему-то весьма расстроившая нашего препода). Малек, однако, испортил все планы, поскольку обнаружил у себя под подушкой пропавшие ключи Фодерингштайна раньше, чем такая возможность представилась самому Фодерингштайну. Более того, Малек пожелал узнать, кто и зачем подложил ему чужие ключи, но каменные лица товарищей и вид Валета, собирающего манатки, видимо, не потребовали дальнейших разъяснений. Малек упаковал свои вещи и позвонил предкам еще до того, как Грегсон за ним послал. В отличие от проводов Рыжего, этим двоим на прощание никто не махал.

Разумеется, вы вправе думать о нас все, что угодно. Можете назвать нас предателями, и я вряд ли найду аргументы, чтобы вам возразить, но в конечном счете приказы ведь отдавал Грегсон. Мы всего-навсего сделали то, что нам было велено, зная, что, ослушавшись, сами будем паковать барахло и набирать домашний номер.

Я не хотел звонить предкам и собирать вещички. Мне нравилось в Гафине. Кроме того, в школе что-то определенно назревало. Что конкретно, я не знал и даже не догадывался, просто интуиция подсказывала мне, что готовится нечто важное. Больше всего на свете мне не хотелось этого пропустить.

15. Школьная экскурсия

Я едва дождался следующего дня. Наутро я скатился с кровати и запрыгнул в ботинки, как человек, озабоченный важным делом. Шпала с Коноплей тоже сгорали от нетерпения, а вот Биг-Мак с вечера немного перебрал сидра, и вытащить его из постели можно было только динамитом.

Остальные смутно ощущали наше возбуждение, не догадываясь о его причине. Хрустя рисовыми хлопьями, Крыса зыркал глазами, на случай, если дело коснется его и потребуется быстрота реакции, но вслух никто ничего не говорил. Внезапное исключение Рыжего, Валета и Малька сделало всех подозрительными, однако у меня было предчувствие, что кровопускание завершилось. В школе осталось шестнадцать учеников — шестнадцать пятнадцатилетних, — и оставили нас явно не зря.

— Джентльмены, сегодня уроки отменяются, — сообщил Грегсон, когда мы гурьбой вывалили из столовой. — Нам предстоит экскурсия. Автобус уже приехал, так что будьте добры пройти в класс к мистеру Шарпу и переодеться.

— Переодеться? А зачем? — спросил Бочка, вытирая ладони о заляпанную вареньем футболку.

— Мы — учебное заведение, не так ли? Значит, и выглядеть нужно соответственно. Мистер Шарп приготовил для вас очень симпатичную форму. Пусть каждый выберет для себя подходящий размер.

Грегсон не ошарашил бы меня сильнее, даже если бы двинул по башке бейсбольной битой. Напялить школьную форму? Он что, издевается? Я настолько обалдел, что даже забыл выругаться.

— Вы, наверное, пошутили? Мы сроду не носили форму, — возразил Шпала, но Грегсон лишь закатил глаза и переглянулся с Фодерингштайном.

— Послушайте, ребята, сделайте это ради нас, а? В конце концов мы разрешаем вам курить в гостиной, выпивать и закидываться, так неужели мы ожидаем слишком многого? Марш в класс, и чтоб через пять минут все стояли в этой чертовой форме! — С этими словами Грегсон развернулся и вышел.

Мучения по поводу ненавистной формы немного смягчались весельем, которое накатывало при виде остальных таких же страдальцев. Черные брюки, белые рубашки, бордовые джемперы и полосатые желто-зеленые галстуки (да, да, и галстуки) сделали из нас образцовое стадо дегенератов. Блин, позорище-то какое! К счастью, я еще помнил, как завязывать галстук, и где-то с двадцатой попытки справился с этой отвратительной удавкой. Узел у меня вышел размером с кулак, а «язык» — не больше пяти сантиметров. Половина придурков смастерила то же самое, тогда как вторая половина умудрилась сделать все наоборот: узкий конец галстука болтался спереди, а широкий был заткнут за пояс. Один Четырехглазый повязал галстук по правилам; впрочем, Неандерталец быстро устранил эту несправедливость, дернув за конец с такой силой, что теперь Четырехглазому не помог бы даже слесарь с алмазным резцом.

Класс приготовился к выходу. Мы ринулись в автобус, как идиоты (почему как?), но, к своему огромному разочарованию обнаружили, что заднее сиденье вмещает только четырех человек, а не шестнадцатерых, которые отчаянно пытались туда втиснуться. Разразилась неизбежная драка, в которой Свеча получил по затылку как минимум от четырех противников (в том числе от меня). Грегсону быстро надоела наша куча мала, и он самолично занялся распределением мест. Я, Шпала, Конопля и Биг-Мак впали в глубокую депрессию, поскольку директор посадил нас впереди, рядом с собой, Шарпеем и Фодерингштайном — хуже просто не придумаешь. Как выяснилось, Грегсон хотел переговорить со своими адъютантами, чтобы те держали остальных в узде и следили за их поведением.

— Прошу на полном серьезе: сегодня без глупостей. Ходить по струнке и не привлекать к себе лишнего внимания, поняли? Это очень важно, — сказал он и украдкой округлил пальцы, намекая, что внакладе мы не останемся. — Все ясно?

— Все. А куда мы едем? — спросил я.

В этот момент Фодерингштайн повернул ключ в замке зажигания, и Грегсону пришлось подождать, пока двигатель прокашляется. Когда же директор все-таки озвучил цель нашего путешествия, мы решили, что он попросту издевается.

— В музей.

В музей? Без брехни? Нет, мы, конечно, не рассчитывали наивно, что он поведет нас в пивную, но в музей…

— Ладно, хотя бы посмотрим на динозавров и прочих страшилищ, — высказался Шпала.

— Нет, мы едем в Музей естественной истории.

— А что там показывают? — поинтересовался Конопля.

— Сокровища Железного и Бронзового века, а также экспонаты времен римского завоевания: керамика, старинные монеты, наконечники от стрел и тому подобное, — просветил нас Грегсон.

— Короче, старые горшки и плошки, — перевел я остальным.

— Я бы задал парочку вопросов, вот только стесняюсь, — пробурчал Шпала.

Грегсон лишь улыбнулся, как будто знал что-то, чего не знали мы. Впрочем, так оно и было. Автобус петлял по лондонский улицам, Фодерингштайн чуть ли не беспрерывно давил на клаксон. Наконец мы остановились в каком-то переулке, где уже стояло пять или шесть других автобусов. Фодерингштайн хрястнул ручником и заглушил хрипящий в агонии двигатель, после чего Грегсон объявил, что мы приехали.

— Ну, вот мы и на месте. Всем слушать меня, повторять не буду. Сегодня вы должны вести себя тише воды, ниже травы. Не дурачиться, не курить, не воровать, не драться, не сквернословить и… — Грегсон многозначительно поглядел на несколько разочарованного Крысу, — не расстегивать штаны перед школьницами. Я прекрасно знаю, что всем вам глубоко плевать на мою просьбу, поэтому скажу так: мы привезли вас сюда не ради развлечения. У этой экскурсии есть цель, и очень важная, которая может принести выгоду и нам, и вам, причем вполне осязаемую. Смотрите в оба, рты — на замок, руки — в карманы, иначе завтра первым паровозом отправитесь в Мидлсбро. Усвоили?

Мы дали Грегсону понять, что да, усвоили, но потребовалось некоторое время, прежде чем директор убедился, что это действительно так, и кивком велел Фодерингштайну открыть дверцу.

— Комнаты «А» и «Б» идут с мистером Шарпом, комнаты № 3 и «Д» — за мной. И улыбайтесь, улыбайтесь, тут будет интересно!

С этим напутствием мы свернули за угол к главному входу.

Я ломал голову, почему и зачем нас сюда согнали. Может, в качестве наказания? Ответа на этот вопрос я не знал. С другой стороны, мне было всего пятнадцать, всего на свете я знать не мог. В этом возрасте детей как-то не принято просвещать, достаточно окунуть их в жизнь с расчетом на то, что какой-никакой опыт они извлекут сами. Да, и еще: следует как можно чаще говорить подросткам, чтобы они заткнулись, а если что — сразу давать в зубы. До сего момента я жил именно по таким правилам, поэтому не слишком переживал, что меня не посвятили во все подробности происходящего. Для меня это было в порядке вещей — в порядке гребаных вещей. Короче, я решил поступить как всегда: запомнить день, если он сложится хорошо, или затолкать его в дальний уголок черепушки с пометкой «забыть и выкинуть», если он окажется скучным и паршивым (все на то указывало), а если меня спросят, бывал ли я в Британском музее, — тупо хлопать глазами.

Мы притопали к старому пыльно-серому зданию с высокими каменными колоннами, перед которым, словно муравьи, сновали япошки, жующие бутерброды.

— Чё, это он и есть? — спросил Крыса, проходя мимо ворот, на которых висела табличка «Британский музей». Охранники на входе (носить фуражки им было необязательно, о чем, судя по всему, они весьма сожалели) приветствовали нас улыбками и перекинулись с Грегсоном парой-тройкой любезностей.

— Спасибо! — рассмеялся он в ответ, и я почувствовал, как узел моего галстука затягивается еще туже. Унизительность положения заставляла задыхаться. Кучкой недотепистых школьников — вот кем мы выглядели со стороны, кучкой долбаных ботаников, которых преподы водят за собой, музейные смотрители — опекают, словно малышню, а прочая публика едва удостаивает мимолетным взором.

Музей просто кишел школьниками, но лишь несколько групп были одеты в форму, на всех остальных была обычная повседневная одежда. С какой стати Грегсон вырядил нас, будто клоунов? В Гафине мы сроду не носили формы. На кой черт было напяливать ее для приезда сюда, где практически все одеты, как нормальные люди? Неужели директор таким образом наказывал нас за какие-то прошлые проступки, о которых мы давно забыли? Что за фигню он устроил? Как уже говорилось, ответов на эти вопросы я не знал, но Грегсон явно что-то задумал. Я смотрел в оба, держал рот на замке, а руки в карманах.

Мы поднялись по длинным каменным лестницам, обогнули высокие колонны, оставили позади еще нескольких охранников с непокрытыми головами, прошли мимо табличек с надписью «Не курить», мимо дверей из стекла и бронзы, и тут нашим глазам представилось первое искушение.

Посреди вестибюля стоял большой стол, круглый и прозрачный, очень похожий на пульт в машине времени Доктора Кто. Он был полым, столешница — стеклянной, и мы все немедленно столпились вокруг стола, жадными взглядами пожирая лежавшие в его чреве сокровища.

Стол представлял собой копилку для добровольных пожертвований, внутри находились серебряные и медные монеты, а также купюры на многие и многие сотни фунтов.

— Здесь написано, что рекомендованная сумма взноса — три фунта, а один чувак сунул целую двадцатку. Интересно, как он получил сдачу? — недоуменно спросил Тормоз.

— Эй, вы, ну-ка сдерните оттуда, — рявкнул Грегсон, увидев, что́ мы делаем, и сто шестьдесят пальцев неохотно отлипли от прорезей в стекле. Заметив взгляд одного из охранников, директор снисходительно хохотнул и пожал плечами: — Дети, что с них взять!

Унижение обожгло каждого из нас, однако мы промолчали и уныло поплелись вслед за Грегсоном.

Должен сказать, все оказалось так, как я и предполагал, если не хуже. Перед глазами проплывали бесконечные витрины со старыми битыми черепками, вероятно, представлявшими какую-то ценность. Мы таскались по залам больше двух часов, разглядывая римские шлемы, древнегреческие скульптуры, египетские статуи и предметы ассирийского искусства. От зевков у нас уже сводило челюсти. Настоящий кошмар.

Думаете, мы балдели, потому что засматривались такими фильмами, как «Аргонавты», «Синдбад и глаз тигра» или «Крулл»? Так вот, нет. В Британском музее было до смерти скучно. Скорей всего, найдутся люди, которые обожают рассматривать эту муть, но, честно говоря, кто видел половину каменного льва, может считать, что видел их всех. Зачем собирать целый музей дрянного барахла?

Даже золото и серебро не вызвало у нас интереса. В самом деле, что толку пялиться на горшки и сундуки, набитые настоящими золотыми монетами, если они заперты под стеклом?

— Подходим, подходим ближе, руками ничего не трогать, — как заведенный, повторял Грегсон. Большинство из нас уже давно перестали слушать, хотя некоторые реплики, как назойливые мухи, все равно долетали до ушей: «Особая гордость музея, экспонат, выставленный для осмотра лишь на один год…»

— Ага, и все сломя голову бегут на него смотреть, — шепнул мне на ухо Шпала, до колик меня рассмешив. Грегсон метнул на нас сердитый взгляд, но, поскольку он округлил пальцы в виде монет, я вытер выступившие слезы и вновь состроил постную мину.

— В ящиках находятся золотые монеты, год назад обнаруженные на месте древнего захоронения в районе водосистем Норфолк-Бродз, — проинформировал нас директор.

— Неплохо они там жили, в Норфолк-Бродз, — высказался Шарпей и подмигнул, разрешая вежливый смех. Никто даже не улыбнулся.

— Сокровищница, принадлежавшая, как считают, вождю викингов, была найдена строительными рабочими неподалеку от Грейт-Ярмута, в маленьком городке Раннэм, отсюда и название: «раннэмский клад». Как правило, на экспозицию выставляется не более двух процентов любого клада, но, поскольку эта находка совсем свежая и работы по ее исследованию и каталогизации начнутся лишь в следующем году, администрация музея решила выставить на публичный осмотр сокровищницу в полном объеме. Это третий по величине клад, найденный на территории Великобритании за всю историю, — восторженно вещал Грегсон.

— Сэр, а можно еще раз посмотреть на стол для сбора пожертвований? — спросил Шпала. Сзади послышались смешки.

— Мистер Уильямс, — сквозь зубы процедил Грегсон, — нам осталось провести в музее всего полчаса. Прошу, не отвлекайтесь. Завтра я устрою контрольную по теме экскурсии. Пожалуйста, потерпите еще тридцать минут.

Пожалуйста? Это еще что за хрень? Грегсон никогда не произносил слова «пожалуйста». Хорошего поведения он добивался от нас угрозами, подкупом и шантажом. Сомневаться не приходилось: директор задумал что-то нешуточное.

Я чувствовал, что, если в ближайшее время не произойдет ничего интересного, я просто сорвусь, и плевать на последствия, однако менее чем через десять минут болтология закончилась и мы уже весело жевали бутерброды в музейном кафетерии.

— Здорово было, да? — воскликнул Трамвай, запихивая в рот булку с сыром и ветчиной.

— Неа, — возразил кто-то за другим столиком.

— Меня приколол только скелет в сортире, а все остальное — отстой, — прибавил я.

— А как вам тот чувак без члена, который метал диск? — захихикал Крыса, имея в виду древнегреческую статую в южном крыле. — Мне понравилось. Интересно, кто оторвал ему прибор?

— Твоя мамаша, — грубо пошутил Конопля. — Наверное, откусила.

— Да нет, скорей всего не мамаша, а папаша, — ухмыльнулся Бочка, желая позлить Крысу.

Фодерингштайн шикнул на нас из-за соседнего стола, мы притихли и занялись бутербродами.

— Блин, как же кисло-то, — устало протянул я, потер глаза и улегся головой на стол. Внезапно кто-то сильно ударил меня по затылку, и мой нос превратился в лепешку. С удивленным возгласом я поднял голову, ощутил, как что-то теплое стекает по губам и увидел на белом пластиковом столе алые пятна крови.

— Ну, суки! Кто?!. — гневно вопросил я и тут же узрел довольную рожу Бочки.

— Ради всего святого, дети, прекратите хулиганить, — раздраженно проговорил Грегсон, схватил меня за руку и поволок в пункт медпомощи.

Медсестра с соблазнительными буферами, хотя и не такими красивыми, как у мисс Говард, зажала мне нос, чтобы остановить кровотечение, а Грегсон между тем заполнял необходимые бумаги. Кровь перестала капать минут через пять, и все это время директор от меня не отходил.

— Ничего страшного, хрящи целы, — наконец заключила сестра и дала мне леденец на палочке. Жаль, я бы предпочел сигаретку.

Мы уже собрались уходить, когда слова медсестры прямо-таки пригвоздили меня к полу.

— До свидания, Стюарт, будь поосторожней, — сказала она, прочитав мое имя на листке, заполненном Грегсоном.

Я открыл рот, чтобы поправить ее, но директор метнул в меня такой взгляд, что кровь опять едва не хлынула у меня носом.

— Э-э… хорошо, спасибо, — промычал я, явственно чуя неладное. Я сунул леденец в рот, проводил медсестру глазами и вопросительно посмотрел на Грегсона. Тот лишь молча прищурился и поджал губы.

Из медицинского пункта мы вышли в короткий коридор, ведущий обратно в музейные залы. Грегсон похлопал меня по плечу и указал на дверь в противоположном конце холла. На двери были написаны два слова. Я прочел их про себя, а затем вместе с директором вернулся в музей. Надпись гласила: «СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ».

Мне захотелось рассказать ребятам о том, что произошло во время визита в медпункт, но поскольку я и сам еще толком во всем не разобрался, то решил не спешить. Кроме того, несмотря на всю загадочность случая, меня ждали более неотложные дела, а именно Бочка и те два фонаря, которые я намеревался ему поставить.

В кафетерии я принялся высматривать этого негодяя и обнаружил, что он прячется за спиной Фодерингштайна. Бочка использовал Фодерингштайна в качестве щита и не отходил от него ни на шаг. Ладно, подумал я, ты все равно у меня получишь с процентами.

Мы покончили с бутербродами и разбрелись в разные стороны. Шарпей, безуспешно пытавшийся пересчитать воспитанников Гафина по головам, потерял терпение и рявкнул, чтобы мы выстроились в ряд.

— Одного не хватает, — сообщил Шарпей, а когда Грегсон спросил, кого именно, Шарпей обратился к нам: — Джентльмены, кто отсутствует?

— Не я, — с готовностью отозвался Крыса. Мы собрались подхватить шутку, но нам помешали крики со стороны сувенирной лавки:

— Пусти меня! Я ничего не сделал! Да пусти же, коза драная! Помогите! Спасите!

Вопил не кто иной, как Трамвай. Через толстые стекла нам было видно, как он отбивается от дюжей продавщицы, которая крепко держала его за запястье. В следующую минуту к ней на подмогу сбежалось несколько охранников. Общими усилиями они скрутили голосящего во все горло Трамвая и повалили на пол.

— О господи, ну что там еще! — с досадой проговорил Грегсон и отправился в эпицентр событий.

Естественно, мы все прилипли к стеклу, чтобы понаблюдать за суматохой, а кое-кто даже забарабанил пальцами по витрине, подбадривая Трамвая, хотя особого смысла в этом не было, поскольку наш герой и без того орал и извивался, как кот, чей хвост закрутило кухонным комбайном.

Наконец вмешался Грегсон. Он что-то говорил охранникам, показывал на нас, разводил руками и просил снисхождения, но те оставались непреклонны. Они подняли Трамвая на ноги и потащили в сторону пункта охраны, по всей видимости, отменив вызов полицейских вертолетов.

Вернулся Грегсон, велел Шарпею и Фодерингштайну посадить нас в автобус, потом страдальчески закатил глаза и ушел улаживать свалившуюся ему на голову проблему.

— Ну Трамвай и попал, — шепнул мне Крыса по пути к черному ходу. — Помнишь, что Грегсон велел перед экскурсией? Быть паиньками и ничего не тырить. Вот увидишь, завтра Трамваю вручат билет в Мидлсбро.

— Может быть, — кивнул я, не слишком убежденный аргументами Крысы. — Не понимаю, зачем Трамвай туда полез? Что ему, блин, понадобилось в тухлой сувенирной лавке? На что он мог положить глаз?

Крыса задумался.

— Кости динозавров? — предположил он, явно демонстрируя, что понимает во всем этом еще меньше, чем я.

Мы вышли из музея на улицу, и в лицо ударил студеный ноябрьский воздух. Снег пока не выпал — температура еще не опустилась ниже нуля, — лишь ветер гонял в вышине тучи и швырял в нас редкие сухие листья. Мы перешли дорогу, как примерные школьники, и сели в автобус. Фодерингштайн завел двигатель.

— Разве мы не будем ждать остальных? — удивился Четырехглазый.

— Сами доберутся, — буркнул Шарпей, и мы отчалили.

Крыса бросил на меня многозначительный взгляд.

Что касается прочего, то Бочка на обратном пути сидел впереди, рядом с Шарпеем и Фодерингштайном, с трясущимися губами поглядывая на меня. Мне просто не верилось, что он решился на такую наглость. Безусловно, Бочка понимал, что месть не заставит себя ждать и что, поскольку я намного сильней, ловчей и злопамятней, ему воздастся вдвое, втрое, а то и вчетверо. Сознавая все это, он тем не менее сделал то, что сделал. Совсем с катушек съехал, иначе не скажешь. Неужели у него так сильно зачесались руки? Будь я на месте Бочки, пришло бы мне в голову приложить Неандертальца мордой об стол или толкнуть Фодерингштайна, одетого в одни плавки, в заросли крапивы? Вряд ли. И не потому, что мне неинтересно видеть Неандертальца, умывающегося кровавыми соплями, или Фодерингштайна, который вылезает из кустов, с ног до головы покрытый сыпью, а потому, что я слишком хорошо знаю: при первой же возможности они порвут мне задницу на двадцать кусков.

Вряд ли Бочка настолько утратил представление о реальности. Даже самые последние дебилы в нашем классе научились оценивать последствия своих поступков. Как там говорил Шарпей?.. Ах да, принцип Гафина. Если намереваешься что-то сделать, будь уверен, что риск оправдан, иначе не стоит браться. Похоже, Трамвай тоже об этом позабыл.

Вопрос не вызывал сомнений. Бочка огребет по полной, и теперь я уж позабочусь, чтобы оно того стоило.

16. Око за око, зуб за зуб

По возвращении в Гафин Бочка шкерился от меня, как только мог: не отлипал от Фодерингштайна, отказался подниматься наверх вместе со всеми, а после того как препод ушел к себе, просто забаррикадировался в сортире на первом этаже.

Фодерингштайн, очевидно, что-то почуял, но мы были нежней, чем дамское мыло, и держались так невинно, что под конец он плюнул и предоставил нас самим себе. Я говорю «нас», потому что предстоящего события ожидали все ребята. Знаете, как в любой школе: «Прыщавый Джарвис бьется с Вонючкой Брайаном в четыре часа под старым дубом. Передай другому». Такие события всегда считались лучшим мальчишечьим развлечением. Всем хотелось посмотреть, как я проломлю Бочке его тупую башку, поэтому никто не отходил от меня дальше, чем на метр.

Как только Фодерингштайн скрылся за дверью своей спальни, мы всей толпой отправились в сортир и, естественно, обнаружили, что дальняя кабинка заперта.

Тук-тук-тук.

— Ниф-Ниф, открой дверку, — ласково попросил я.

— Я не виноват, — послышалось из кабинки.

— Что, так-таки и не откроешь? — еще ласковей пропел я, и все заржали. — Сейчас я как дуну, и твой домик разлетится в щепки!

— Погоди, Бампер, выслушай меня, пожалуйста, — заскулил Бочка, но я уже просунул линейку под плоскую щеколду, на которую запиралась дверь, и принялся медленно ее поднимать. Бочка вовремя это заметил и вытолкнул линейку, отчаянно моля о пощаде.

— Я ни при чем, клянусь! Я не виноват, я не хотел тебя бить, — завывал он.

— Открывай.

— Не открою.

— Открывай, я сказал!

— Хрена!

Я попробовал толкнуть плечом, но прочная дверь не поддалась, а стены кабинки были выложены из кирпича до самого потолка, в отличие от дешевеньких фанерных загородок, за какими вам предлагают облегчиться в большинстве прочих школ.

— Открывай, — зарычал я и снова толкнул дверь. Все, что мне было нужно — это хорошая точка опоры. Между прочим, Бочка весьма кстати заперся в гальюне. Для осуществления моих планов как раз требовался унитаз, так что он, сам того не зная, избавил меня от лишних хлопот по его транспортировке.

— Давай на выход, жиртрест, — раздалось за моей спиной.

— Выходи, не ссы, — подхватил кто-то еще.

— Выходи!

— Вываливайся!

— Выходи! — подхватили все.

— Не хочу, — послышался жалобный ответ.

Дверь начала трещать, публика весело загикала, но мне вовсе не улыбалось просто пробить дыру и вслед за Рыжим, Валетом, Мальком и Трамваем вылететь в Мидлсбро, поэтому я смягчился.

— Поддай еще, Бампер, — подбодрил меня Крыса, однако я сказал, что не тороплюсь. — Рано или поздно Бочка сам выйдет. Не может же он сидеть там вечно. Через два часа — обед, а жратву он не пропустит ни за что в жизни.

— Но мне надо по-большому! — возмутился Крыса.

— Тогда иди в сортир наверху.

— Пожалуйста, Бампер, выслушай меня, — продолжал скулить Бочка.

Его мольбы меня не трогали.

— Черта с два! — Я грохнул по двери. — Ты, сволочь, разнес мне нос, и теперь поплатишься.

— Я не хотел, правда, мне очень жаль, что так вышло, — настаивал он.

— Себя пожалел? Открывай дверь, и покончим с этим, нечего тянуть резину.

Бочка, по-видимому, не разделял моего мнения и начал во все горло орать:

— Мистер Грегсон! Мистер Грегсон!

Я разозлился еще больше. Мало того, что этот урод попортил мне физиономию и пытается уйти от возмездия, так еще и директора зовет. Вот крыса! (Не в обиду Крысе будь оно.)

Когда я снова попытался просунуть линейку под щеколду, Бочка всей тушей навалился на дверь. Таким образом, добраться до него в кабинке я не мог; с другой стороны, как понимаете, и ему было некуда деваться. Оставалось еще крошечное окошечко под потолком, но в него не протиснулся бы даже Крыса, так что Бочка сам загнал себя в ловушку. Уже одна мысль об этом, должно быть, мучила и терзала Бочку. Он знал, что получит кренделей, знал еще до того, как спрятался в сортире. Он также понимал, что мы не уйдем и никто его не спасет. Бочку ждала неминуемая кара. Он мог сколь угодно долго оттягивать ее, но неизбежность распростерла над ним свои черные крылья. Когда именно все случится, зависело от него самого. Бедный, бедный Бочка — представляю, что творилось в его объятой страхом душонке!

— Послушай, Бампер, я на самом деле не хотел тебя бить…

— Да что ты говоришь? Верю, верю. Открывай дверь и мы все как следует обсудим.

— Нет, нет, не надо. Я ни при чем, меня Грегсон заставил!

— Ну конечно, Грегсон, кто же еще. Кстати, он велел, чтобы я выбил тебе зубы.

— Без брехни, Бампер, у меня не было выбора. Он сказал, что если я не послушаюсь, он исключит меня из школы!

Признание Бочки нас озадачило.

— Придумай чего-нибудь получше, — хмыкнул кто-то, но Бочка настаивал, что не врет. Ага, так мы ему и поверили.

— Спросите его, он подтвердит. Приведите мистера Грегсона.

— Он еще не вернулся, застрял в музее с тупорылым придурком Трамваем, — сообщил Котлета.

— Ну, приведите его, когда он вернется. Пожалуйста, очень прошу, — продолжал ныть Бочка.

Тут дверь в туалет открылась, и мы все обернулись посмотреть, кто вошел.

— Так, что здесь происходит? Что за сборище? Ну-ка, отвечайте!

Все начали смущенно переглядываться, но я понял, что́ нужно делать, и пересказал версию Бочки.

— Это все мистер Дикинс, сэр. Он заперся в кабинке и не хочет выходить. Говорит, вы приказали ему разбить мне нос.

— Да, верно, — ответил вошедший, и дюжина ртов растянулись в улыбке. — Я приказал ему ударить вас, мистер Банстед, и не смейте его трогать.

— Как скажете, сэр, — ответил я и тоже улыбнулся. Все старательно закусывали губы, чтобы не засмеяться, но Крысе это усилие давалось с огромным трудом, он едва сдерживался.

— Хорошо. Мистер Дикинс, можете выйти.

— Я знаю, что это не мистер Грегсон, — выкрикнул Бочка, оказавшийся не столь легковерным, как мы рассчитывали. Крыса громко расхохотался и заработал выговор от Свечи, хотя это лишь ухудшило ситуацию.

— Юноша, прекратите смеяться, — строго сказал Свеча. Ему пришлось повторить фразу несколько раз, прежде чем Крыса унялся, и нелепый акцент Свечи стал слышен опять. — А вам, мистер Дикинс, повторяю: это я, мистер Грегсон, и я приказываю вам открыть дверь. — Свеча метнул на Крысу уничтожающий взгляд, но поскольку крысины глаза застилали слезы, он мог поймать этот взгляд разве чудом.

— Здесь нет Грегсона. Не знаю, кто из вас кривляется, но не Грегсон. Голос ни капельки не похож, — осторожно подал голос из-за двери Бочка.

— А я говорю вам, мистер Дикинс, что я — это я, Грегсон, и если вы сейчас же не отопрете дверь, то вылетите из Гафина!

Крыса уже едва не крючился на полу, его спасло лишь то, что он ухватился за раковину и прислонился к стенке. Во время этой короткой паузы Бочка окончательно утвердился в своих подозрениях и посоветовал Свече пойти в известном направлении.

— Отлично. Мистер Дикинс, можете собирать вещи. С этой минуты вы исключены. Всего доброго, джентльмены.

С этими словами Свеча открыл и закрыл дверь, притворясь, будто ушел.

— Бочка, придурок, ты допрыгался. Это и вправду был Грегсон. Беги за ним, пока не поздно, и проси прощения, давай, дуй за ним, мы тебя не тронем, честно.

Спектакль, надо отметить, был прескверный. Интонации Свечи ничем не напоминали грегсоновские, а голос похож скорее на кваканье электронного будильника. Лопух, Лягушатник и Тормоз присоединились к Крысе и тряслись, как эпилептики, пытаясь подавить приступы смеха.

— Я не идиот, — поставил нас в известность Бочка.

Крыса попытался что-то ответить, но из его горла вырвалось лишь хриплое бульканье, отдаленно похожее на «Еще какой идиот», «Нет, ты жирный идиот» или что-то в том же духе. Для Крысы и еще нескольких человек это стало последней каплей, и они разразились истерическим хохотом, превратив школьный туалет в заповедник гиен.

Веселье оказалось заразной штукой, и, как я ни старался утихомирить рыдающих от смеха одноклассников, вскоре уже безумно ржал сам. Держась за животы, гоготали все. Разумеется, за исключением Бочки.

Крыса хрюкал что-то нечленораздельное на ухо Ореху, подогревая градус истерики, пока Орех, наконец, не взмолился о пощаде. Я счел, что все это глупо, и Бочка ни за что не выйдет из кабинки, пока мы не прекратим балаган. Лучше всего нам отправиться наверх в гостиную и подождать его там.

— Хрен с тобой, сиди, где сидишь, нам на тебя плевать. Мы возвращаемся в гостиную. До скорой встречи, — сказал я, а потом мы открыли дверь и затопали, как будто удаляясь по коридору. Пятнадцать пар ног маршировали все тише, и вот в туалете воцарилась тишина.

— Я знаю, вы все еще здесь, — раздалось из кабинки.

— А вот и нет, — отозвался Четырехглазый. Что ж, этого следовало ожидать.

Крыса опять скорчился в приступе дикого хохота. Унять его было невозможно, и я попросил Ореха увести этого кретина, который подставлял всех остальных.

— Бочка, ты только сам себе делаешь хуже. — Я в последний раз забарабанил в дверь кабинки. — Все равно получишь то, что тебе причитается. Выходи, не тяни время!

— Бампер, ну почему ты не хочешь меня выслушать? Грегсон велел тебя ударить, что мне было делать!

— Хрень собачья, — высказался кто-то за моей спиной, но я вдруг вспомнил странное поведение Грегсона, когда мы вышли из медицинского пункта, и моя уверенность поколебалась.

— С чего бы это?

— Не знаю. Он приказал устроить так, чтобы у тебя носом пошла кровь — треснуть по голове сумкой, заехать в фасад кулаком или локтем, в общем, как угодно, но чтобы до конца экскурсии у тебя потекла краска.

— Не верю, — я с сомнением покачал головой.

— Это правда, клянусь.

— Но зачем?

— Понятия не имею. Грегсон сказал, что предупредил тебя и ты не будешь мне мстить.

— Брешет, — веско бросил Конопля, и большинство его поддержало.

Я на девяносто девять процентов согласился с общим вердиктом, однако крошечный оставшийся процент не давал мне покоя.

С какой стати Грегсон заставил Бочку залепить мне по носу? Зачем сказал, что я в курсе? Более того, зачем повел нас в музей, а потом еще показал мне, где находится центральный пост службы безопасности? Разрозненные факты никак не хотели складываться в одно целое. Я был почти уверен, что посредством этой экскурсии Грегсон намеревался преподать нам какой-то скучный урок. Какой? Хоть режьте, не мог понять. Впрочем, далеко не впервой оказывалось, что я чего-то не могу понять. Если вы уже успели об этом забыть, вспомните начало моего рассказа.

Я выбросил досадные мысли из головы и в последний раз забарабанил в дверь кабинки. Объяснение Бочки никуда не годилось, да я в нем и не нуждался. Причины его поступка — дело десятое, которое можно обсудить как-нибудь потом, за банкой холодного пива с чипсами. Мольбы, оправдания, извинения — все это не играло никакой роли.

Ах, ему, видите ли, приказали? И что с того? У него не было выбора? Эка важность. Он просто выполнял приказ? Да кого волнует! В Нюрнберге такие отмазки не прокатывали, не прокатят они и со мной. Бочка обвинялся в преступлении против Банстеда, публика в зале суда жаждала возмездия и я знал, что возмездие свершится.

— Ладно, старик, можешь сидеть тут, сколько влезет. Увидимся позже, — на прощание сказал я и отправился наверх пропустить баночку пивка.

Четыре часа, две банки пива и плотный обед спустя Бочка все еще сидел в сортире. Чтобы помучить его, Шпала оставил на полу перед кабинкой тарелку с сосисками и картофельным пюре под густым луковым соусом. Пытка возымела желаемый эффект: Бочка залился слезами, едва учуяв запах еды.

Все по очереди дежурили у кабинки, готовые нырнуть за Бочкой, как только он приоткроет дверь, и вытолкать его на открытое пространство, где им займусь я, но Бочка продолжал сидеть в своем святилище, хлюпая носом и надеясь на чудо, которое избавит его от жестокой кары.

Чудо явилось около восьми часов вечера.

— Черт, ты откуда взялся? На чем приехал? Тебя что, не выгнали?

Трамвай помотал головой и сказал, что все хоккей.

— Тебя же зацапали на краже! — напомнил Крыса. — Грегсон сказал, если кто чего стырит, его вышвырнут из Гафина пинком под зад.

— Знаю, — кивнул Трамвай. — Мне сам Грегсон приказал украсть что-нибудь из лавки.

Новость стала для нас громом среди ясного неба. Прошло несколько секунд, прежде чем смысл Трамваевых слов дошел до нас, и на него посыпались десятки неудачно сформулированных вопросов.

— Что?! — был первый из них.

— Грегсон велел мне пойти и стащить что-нибудь из сувенирной лавки.

— Что?! — незамедлительно последовал второй.

— Что угодно, это не имело значения. «Сопри что-нибудь, — сказал он, — и, главное, сделай это на виду у всех».

— Эй… что?!

— А как же… Что?! Ни хрена себе!

— Грегсон еще сказал, что я должен поднять шум, орать и брыкаться, кто бы что ни говорил, даже он сам.

— Он… что? Но… Что?!

— Так и было, зуб даю. Грегсон даже заплатил мне двадцатку и сказал, чтобы я не волновался, мол, все будет путем. Он вроде как хотел устроить из меня показательный пример, что-то в этом роде, — прибавил Трамвай. — Если честно, я чувствовал себя последним идиотом.

— Погоди… Когда он так сказал?

— Когда Шарпей раздавал бутерброды. Грегсон отвел меня в сторону и объяснил, что от меня требуется. Я пошел и сделал все как надо. Сидра случайно не осталось?

— Извиняй, нет. Лягушатник с Крысой вылакали все еще до твоего возвращения, — пожал плечами Конопля. — А музейные бульдоги, что они говорили?

— Хотели вызвать копов, но Грегсон запудрил им мозги какой-то чушью насчет того, что мои родители погибли в автокатастрофе и что кухонный магнитик напомнил мне о них, поэтому, дескать, я его и спер. Короче, мне устроили выволочку и через полчаса отпустили. Ну хоть пиво-то есть?

Кто-то достал из холодильника банку пива и передал ее Трамваю. Прежде чем продолжить свои откровения, тот подтянул за кольцо и сделал смачный хлюпающий глоток.

— Грегсон почему-то назвал и меня, и себя фальшивыми именами. Фигня какая-то, да?

— Точно, — подтвердил я, и в голове у меня вдруг все завертелось.

— Так где ты болтался, если вас отпустили через полчаса — спросил Четырехглазый.

— Грегсон показал мне лестницу в западном крыле, велел запомнить ее расположение, а потом отвел в «Бургер Кинг».

— И что вы там ели? — с жадным блеском в глазах спросил Тормоз.

— Да какая разница, — вмешался я. — Ну-ну, что еще говорил Грегсон? Он объяснил, зачем было нужно, чтобы ты устроил этот цирк?

— Сказал, что это наглядная демонстрация для всех остальных и что музейные охранники в курсе дела. Только когда нас забрали, выяснилось, что ни хрена они не в курсе. В общем, Грегсон велел мне заткнуться, уломал бульдогов отпустить нас, а потом взял нам по королевскому бургеру и по здоровенной порции картошки. Вот и все… А, нет, была еще одна фишка. Грегсон попросил меня не упоминать об этом случае, когда я буду общаться с предками.

— Ага, как будто ты прям сейчас побежал и доложил, — фыркнул кто-то.

— А я ему: не переживайте, они же все равно погибли в автокатастрофе, — расхохотался Трамвай.

— Что, правда? — ужаснулся Крыса. В ответ Трамвай закатил глаза и замотал головой.

— Погоди-ка, выходит, Бочка тоже не заливает? — наконец произнес кто-то.

— Чего? Это вы о чем? А где Бочка-то? — Трамвай заоглядывался по сторонам.

— В сортире, — сообщил Конопля, не упоминая подробностей.

— Ладно, можешь вываливаться, — разрешил я, но Бочка сидел, как приклеенный.

— Бампер, ну послушай меня, пожалуйста. Я же сказал, что извиняюсь. Я дам тебе все, что захочешь, только отпусти меня, — завывал он. — Позовите мистера Грегсона. Я хочу домой. Я хочу есть.

Трамвай осведомился, сколько времени Бочка провел в заточении (мы ответили) и почему перед кабинкой стоит тарелка с сосисками и картофельным пюре.

— Это Бочкин обед, на случай, если он проголодается, — пояснил Шпала.

— Я умираю с голоду, — простонал Бочка из-за двери.

— Я вляпался в это дерьмо и испачкал новые кеды, — пожаловался Трамвай.

— Не переживай, Бочка оближет их дочиста, — захихикал Шпала, в восторге от собственного остроумия.

— Я не собираюсь тебя трогать, мне просто нужно поговорить с тобой про Грегсона, — убеждал я Бочку, но хитрый ублюдок мне не верил. Я дал честное слово, что не обманываю его и даже поклялся собственной матерью, но он не сдвинулся с места. Вообще-то Бочку можно было понять: если прикинуть, сколько раз мы клялись жизнью близких родственников, чтобы придать правдоподобность какой-нибудь гнусной лжи, каждый из нас должен был осиротеть не меньше дюжины раз.

— Нет. Приведите Грегсона, — упирался Бочка.

— Как раз про Грегсона мы и хотим поговорить, — сказал я, потом подвел Трамвая к кабинке и попросил его пересказать Бочке и его двери все то, что мы уже узнали.

Бочка вместе с дверью настороженно выслушал рассказ, по ходу задавая те же вопросы, что прежде задавали Трамваю мы, прежде чем, наконец, удовлетворился. Точнее, почти удовлетворился.

— Откуда мне знать, вдруг это еще одна хитрость, чтобы выманить меня? — подозрительно спросил он.

— Ниоткуда. А мне откуда знать, может, это все брехня, что Грегсон заставил тебя разбить мне нос.

— Это не брехня, это чистая правда! — горячо воскликнул Бочка.

— Ладно, верю. По крайней мере теперь верю. Сказать почему?

Я поведал всем, что произошло, когда Грегсон повел меня в медпункт.

— Черт, ту же штуку он проделал со мной! — осенило Бочку.

Дверь распахнулась, и нашим глазам предстала его удивленная физиономия. В нее-то я со всей силы и двинул. Бочка отлетел назад в кабинку и повалился прямо на унитаз. Он попытался снова закрыть дверь, но было поздно. Я оседлал его и схватил за горло.

— Не надо, Бампер, пожалуйста, не надо! Ты же обещал, — лепетал Бочка, со страхом взирая, как мой стиснутый кулак выбирает новую мишень. Он попытался защитить лицо и оттолкнуть меня, но ослабел от голода и отчаяния, поэтому мне ничего не стоило вышибить ему мозги.

Однако я не стал этого делать. Отвел руку, вышел из кабинки и сказал Бочке, чтобы он поднимался наверх — выпьем пива, похрустим чипсами. И поговорим.

17. Вперед, за золотом

Бочка признал, что справедливо получил за мой разбитый нос, я, в свою очередь, признал, что у него не было иного выбора, кроме как разбить его, и все мы сошлись в одном: Грегсон что-то задумал (надеюсь, когда-нибудь моя мамаша смирится с тем, что ее жизнь станет гарантией тех многочисленных клятв, которые я давал, ручаясь ею).

— Значит, так, парни, если впредь Грегсон втихаря договорится с кем-либо о чем-либо, особенно насчет кого-то из нас, этот человек обязан прийти к остальным и сразу все доложить, понятно?

Народ в общем-то согласился с моим предложением, но в глазах Шпалы я ясно увидел ту троицу, которую исключили из Гафина не без нашей помощи. Я аккуратно упаковал эту картинку, спрятал ее на самое дно памяти, отогнал накатившее чувство вины и продолжил речь:

— У кого-нибудь есть идеи, к чему он устроил этот балаган?

— Наверное, опять захотел нас насадить, вот и все, — пожал плечами Котлета. — Да какая, на хрен, разница?

— Может, собирается устроить контрольную? — предположил Крыса. — Типа, «в какой части музея находится служба безопасности?» и тому подобное.

— Ага, или «помнишь, как тебе съездили по морде и отволокли в пункт охраны?», — скептически покачал головой я. — Контрольная тут ни при чем. Возьми хотя бы наш «экзамен», много ты чего написал? Нет, у Грегсона явно что-то на уме, и не сомневайтесь. Хотел бы я знать, что именно.

Мое желание исполнилось на другой же день.

— Вопросы, вопросы, море вопросов. Они прямо-таки написаны у вас на лицах, — сказал Грегсон, обратив внимание на то, что наши с Бочкой физиономии еще и разукрашены синяками. — И вам, конечно же, нужны ответы. С чего начнем?

Пока директор думал, Фодерингштайн с Шарпеем придирчиво оглядывали класс. Грегсон откашлялся, тяжко вздохнул, словно готовясь к выступлению, и начал:

— Кто запомнил информацию о раннэмском кладе?

Шестнадцать пар глаз тупо уставились на директора. Он грустно ссутулился и поставил вопрос иначе:

— Кто помнит вчерашний день?

Немного помедлив, Крыса поднял руку; остальные продолжали пялиться на Грегсона, как бараны.

— Золото викингов, третье по величине захоронение, найденное на территории Британии. Об этом говорилось в музее, — подсказал Грегсон.

Я оглянулся по сторонам и увидел, как Четырехглазый лихорадочно записывает за директором, словно впервые об этом слышит.

— Ну да, помним, — наконец, подтвердил я. — А какое это имеет значение?

Грегсон мягко улыбнулся, а потом отправил весь класс в нокаут:

— Мы собираемся его взять.

В помещении повисла мертвая тишина, у всех точно отнялись языки. Взять его? Взять что? Золото? Взять в смысле «потрогать» или взять в смысле «забрать»? Что он имеет в виду?

— Я имею в виду, что мы собираемся его взять, — повторил Грегсон.

— Взаймы? — спросил Крыса, продолжая всей пятерней чесать затылок.

— Нет, не взаймы. Украсть. Мы собираемся украсть это золото.

Кое-кто недоверчиво рассмеялся, лишь меня новость почему-то не развеселила.

— Это шутка или очередной экзамен? — на всякий случай уточнил я, но Грегсон сказал, что ни то, ни другое.

— Все экзамены пройдены, в результате осталось шестнадцать человек. До сих пор мы с вами играли в игрушки, но отныне вам придется отработать свое содержание. Теперь ваш черед потрудиться для нас.

— Мистер Шарп учил нас, что преступление не окупается, — подал голос Трамвай.

— Нет, юноша, — возразил Шарпей, — я говорил, что большинство преступлений не окупаются. Не забыли принцип Гафина? Так вот, это один из тех редких случаев, когда риск совершенно точно оправдан.

— Как так? — задал вопрос я (по-моему, вполне резонный).

— Видите ли, осуществлять план будете вы, а не мы, — торжествующе произнес Грегсон.

Что ж, вполне логично. В конце концов, не для того же он нас собрал, чтобы мы финансировали затею.

— Мы? — нахмурился Четырехглазый.

— Да, да, мистер Ричардсон. Мы как следует натренируем вас, объясним, что нужно делать, снабдим необходимыми приспособлениями, отрепетируем всю операцию в школе, потом высадим вас возле музея, и вы заберете для нас это чертово золото, — безапелляционно заявил директор.

— Но ведь нас поймают!

— С чего ты взял? Ты даже не знаешь сути плана, бестолочь, — усмехнулся Шарпей.

— Он прав, нас обязательно сцапают, — поддержал Четырехглазого Шпала. — В музее полным-полно охранников, он напичкан видеокамерами, системами защиты, там кругом автоматические двери, небьющееся стекло и прочая фигня. Как мы через все это пройдем?

— Точно так же, как вчера. Войдете и выйдете.

— Чтобы ограбить музей, понадобится целая армия! — возразил Бочка.

— Нет, мистер Дикинс, армия ни за что не сумеет проникнуть в музей, не привлекая внимания, пронести нужный инструмент, выполнить операцию под носом у сотни охранников и миновать полицейское оцепление, когда поднимется адская суматоха, в то время как группа школьников… — Грегсон пожал плечами. — Кто подумает на группу несмышленых мальчишек? Никто.

— Особенно в такой идиотской форме, какую мы для вас выбрали, — со смехом добавил Шарпей. — Вы небось, вчера решили, что глупее наряда не бывает? Погодите, вот увидите, какие «хиты сезона» дожидаются вас в гардеробе.

Грегсон расхохотался вместе с Шарпеем, и даже у Фодеринштайна уголки губ чуть-чуть дрогнули.

Они не шутили. Грегсон, Шарпей, Фодерингштайн (и мисс Говард? Скорей всего) всерьез вознамерились натаскать нас, чтобы мы ограбили за них Британский музей.

В мозгах у меня все смешалось, я изо всех сил пытался осмыслить то, что услышал, а когда наконец мне это более или менее удалось, в голове крутилось лишь одно: насколько все это реально? Мой рот медленно растянулся в улыбке, и в последующие две недели она практически не сходила с лица Уэйна Банстеда.

Грегсон немного посвятил нас в историю своей задумки. Мысль украсть золото викингов возникла у него сразу, как только клад был обнаружен в Норфолке. Сперва он планировал устроить ограбление в дороге — ну, знаете, напасть на бронированный грузовик, связать водителей, «взорвать двери к чертовой матери» и смыться на трех микролитражках или что-нибудь в этом духе. Однако вычислить маршрут Грегсону не удалось; не успел он моргнуть, как все тысяча двадцать семь монет были надежно упрятаны в музейном хранилище.

Впоследствии Грегсон рассчитывал пробраться в музей через сточную канализацию, просверлить пол в хранилище и, устроив небольшой взрыв, добраться-таки до золота, но тут тоже ничего не получилось, потому что у него не хватило ума (в этом месте мы хором загоготали, не дослушав фразу) точно определить местонахождение монет. В каком сейфе они хранятся? Какой сигнализацией защищены? Через сколько срабатывают охранные системы? И т. д., и т. п.

Желанная цель продолжала манить Грегсона, он чертыхался, морщил лоб, кусал губы и размышлял о несправедливости жизни.

Через несколько недель музей решил выставить сокровище на открытую экспозицию — вероятно, чтобы еще сильней разжечь страсть нашего директора. Прохаживаясь по залу, Грегсон украдкой рассматривал защитные устройства, легким постукиванием пробовал стекло на прочность и внимательно наблюдал за охранниками, которые по пятам ходили за определенными людьми, вызывавшими у них подозрение, и время от времени, не сводя глаз с объектов слежки, по рации заказывали себе чай и бутерброды.

Именно тогда Грегсон заметил, что музей кишмя кишит детьми и подростками. Школьники лапали пальцами все подряд, постоянно задевая других посетителей музея громоздкими рюкзаками, болтающимися за спиной, причем внимания им охранники уделяли еще меньше, чем своей еде. Школьники свободно бродили по залам, приходили и уходили, растворяясь, словно туман, и безнаказанно унося в карманах всякую ерунду. Камеры слежения ничего не фиксировали, потому что были настроены на взрослых.

В зале, где выставили раннэмский клад, охрана не утруждала себя наблюдением за детьми — во-первых, их было чересчур много, во-вторых, ничего серьезного они натворить не могли: витрины сделаны из небьющегося стекла, а если эти балбесы и разобьют себе головы, то только друг об дружку, а посему черт с ними, пусть делают что хотят. Задача службы безопасности — выявлять серьезных нарушителей порядка, а не гоняться за пацанятами.

Как только Грегсона осенила эта мысль, план похищения вырисовался на девяносто процентов. Ему оставалось додумать всего десять процентов и найти подходящих детишек.

— Значит, вы — не настоящий учитель? — спросил Крыса.

— Слушай, может, тебе сегодня взять выходной? — отозвался Грегсон.

План, разработанный Грегсоном и его подельниками (в данном случае, Шарпеем, Фодерингштайном и мисс Говард), имел еще один очевидный плюс: в момент совершения преступления никого их них не будет поблизости. Это очень радовало Грегсона, которому, вопреки чаяниям правоохранительных органов, отнюдь не понравились шесть лет строгого режима в тюрьме Паркхерст.

— А как же мы, сэр? — поинтересовался Четырехглазый.

Наш Очкарик упорно обращался к Грегсону «сэр» еще целых две недели после того, как мы все перестали называть его мистером.

— В каком смысле?

— Нас тоже посадят в тюрьму, если поймают?

— Посмотрите на себя, вам же еще нет шестнадцати. Ну что с вами могут сделать? В худшем случае дружеские объятия, горячее какао и уик-энд в парке аттракционов. Вас передадут на попечение социальной службы для работы по программе защиты жертв. Пустяки, верно?

Шестнадцать угрюмых мин дали понять Грегсону, что его оптимизм не убедителен, и тогда он разбавил свой треп капелькой реальности.

— Ладно, может, в луна-парк вас и не поведут, но самое страшное, что вам грозит — это три года в Мидлсбро. Как вы думаете, а что припаяют за попытку ограбления нам с мистером Шарпом и мистером Фодерингеем?

— Нас отправят в Мидлсбро?! — ужаснулся Крыса.

— Между прочим, там очень даже неплохо. Я сам оттуда, — заявил Грегсон.

— Вы же говорили, что там отвратительно! Карцер, педики и все такое, — напомнил Крыса.

— Это ложь. Ай-яй-яй, какой я нечестный! — захихикал Грегсон и вышел из класса.

— И вообще, три года — не так уж много, особенно если выходе вас ждут сто тысяч фунтов, — подал голос Шарпей. — Каждого.

Принцип Гафина предстал перед нами в действии. И — да, Шарпей был прав. Оно того стоило. Еще как!

18. Четыре на четыре

Серьезные тренировки начались уже на другой день после экскурсии. Теоретические вопросы «или-или» канули в прошлое, на первый план вышли конкретные задачи, которые должны быть выполнены в расчетное время. Как обычно в такого рода делах, все свелось к чертовски точной координации действий.

Грегсон начал с перетасовки народа и сделал так, что теперь в каждой комнате находилось по четверо. После отчисления Рыжего в комнате № 3 осталось всего трое ребят, и директор восстановил равновесие, определив туда Бочку.

Бочке захотелось узнать, почему переместили именно его.

— Потому что ты здоровенный детина. Ты большой и сильный, пойдешь в бригаду молотобойцев.

— Молотобойцев? А это кто такие? — полюбопытствовал Бочка.

— Сколько попыток тебе дать? — парировал Грегсон.

Вскоре выяснилось, что в бригаду молотобойцев входят Бочка, Неандерталец, Биг-Мак и Котлета. В общем, самые крупные парни. Им выделили комнату № 3, и к вечеру они каким-то чудом там разместились. Этим четверым выдали по кувалде, и они начали тренироваться. За два дня Неандерталец угробил две рукоятки, пока наконец до него дошло, что не стоит молотить гребаной штуковиной с замахом аж из-за головы.

— Готово, — ухмыльнулся он, демонстрируя разбитые куски армированного стекла, которое Грегсон специально приобрел для учебных целей.

По правде говоря, как ухмылялся Неандерталец, я лично видел, поскольку каждый из нас получил свое задание, причем мое оказалось гораздо сложнее, чем размахивать идиотской кувалдой. Про меня, однако, чуть позже; сперва я расскажу, как Грегсон поделил остальных. Как вам уже известно, обитатели комнаты № 3 вошли в команду молотобойцев, а комната «Б» стала командой «Хилти».

— Что еще за «Хилти»? — поинтересовался Свеча.

— Вот это, — Грегсон показал всем массивную хреновину, — пневматический пистолет производства компании «Хилти», инструмент, который применяется в строительстве и в других областях для пробивки отверстий под гвозди в бетоне, железе и других твердых материалах.

— Типа армированного стекла, — вдруг перебил Свеча.

— Верно, армированного ударопрочного стекла, — кивнул директор, вытащил из-под стола именно такой образец, пожил на две табуретки и прижал пистолет к его поверхности. Грегсон нажал спусковой крючок — послышался гром и треск, — после чего поставил стекло на ребро и продемонстрировал нам проделанную в нем дырку.

— Не подставляйте ноги, — предупредил он, наклоняясь, чтобы вытащить обычным гвоздодером вбитый в пол гвоздь. — Эта модель — полуавтоматическая, с обоймой на десять патронов и магазином на десять гвоздей. Быстрый, нежный инструмент, а главное, крепкий, как йоркширский углекоп. Каждый боец бригады «Хилти» получит по такому пистолету. Досконально изучите свое оружие: как с ним обращаться, как применять, перезаряжать, справляться с заклиниванием и, в первую очередь, как не выпустить гвоздь себе в лоб. Это игрушка для больших мальчиков, джентльмены, поэтому прошу отплестись к ней с должным уважением.

— Можно мне в команду «Хилти»? — заныл Котлета. Его кувалда вдруг показалось грубой и примитивной на фоне современного пневматического пистолета.

— Нет, — коротко ответил Грегсон и сообщил Шпале, Свече, Лягушатнику и Безымянному, что они-то и войдут в состав этой бригады, чем привел всех четверых в неописуемую радость. — Каждый из вас подходит к витрине, пробивает в стекле по пять отверстий (в каком порядке, объясню позднее) — итого получается двадцать, затем перемещаетесь к следующей витрине, а команда молотобойцев довершает дело вслед за вами. Ясно?

— Так точно, сэр! — восторженно воскликнул Шпала, сияя от уха до уха.

— Как только молотобойцы разобьют стекло, наступает черед сборщиков, которые, собственно, должны быстро собрать монеты. Господа Кемпторн, Дженкинс, Хаммонд и Лоуренс — вы входите в бригаду сборщиков.

Грегсон подал знак, и Фодерингштайн кинул Конопле, Тормозу, Ореху и Лопуху по паре прочных кожаных перчаток длиной до локтя.

— Наденете вот это, чтобы не порезать руки. Сгребайте монеты вместе со стеклом, потом разберем. Действовать нужно быстро и ловко. Вы — самая важная часть команды, без вас мы — просто кучка варваров.

— Э-э, у меня вопрос, — подал голос Конопля.

Грегсон разрешил ему говорить.

— Я заметил, что в каждую бригаду входит кто-то из старост. Это означает, что мы возглавляем свои команды?

— Вы очень наблюдательны, мистер Кемпторн. Да, вы стоите во главе своих команд и отвечаете за четкие и слаженные действия подчиненных, а также за координацию с другими бригадами, — подтвердил Грегсон и вдруг, словно по сигналу, в упор посмотрел на меня.

— А чем будет заниматься моя команда? — озадаченно спросил я, не представляя, как еще можно вписаться в общий расклад, и слегка разочарованный тем, что меня не взяли ни в «самую важную» команду, ни в бригаду «Хилти».

— Вы войдете в отряд особого назначения, — сообщил Грегсон, и мое разочарование моментально улетучилось, то есть, до тех пор пока я не оглянулся на остальных «агентов» — Четырехглазого, Крысу и Трамвая.

— Что мы должны делать? — возбужденно спросил Крыса чуть ли не из-под потолка, куда подлетел от счастья.

— Все. Нейтрализовать охранников, устраивать отвлекающие маневры, пробивать и защищать пути отступления и вырубать всякого, кто помешает прочим бригадам выполнять их задачи. Вы обеспечиваете эффективность действий своих товарищей, поэтому вам пригодится вот это, — произнес он, выкладывая на стол четыре электрошокера и два захватных крюка. Довольные ухмылки всех четырех «спецагентов» быстро заставили Шпалу поникнуть.

— Подавись своим дурацким пневмомолотком, старик, — бросил я и расхохотался. Весь класс вместе со мной принялся бурно выражать радостное возбуждение.

Примерно с неделю ушло на знакомство со снаряжением и индивидуальными задачами. Сперва Грегсон шаг за шагом объяснял нам план в целом, чтобы мы усвоили последовательность операций, а затем разделил на четверки, в которых мы тренировали свои навыки до автоматизма.

Фодерингштайн показал, как пользоваться оружием шокового воздействия, и при этом имел вид человека с большим опытом. Шокеры напоминали длинные дубинки, только с металлическими рожками на конце, рукояткой и спусковым крючком. Выяснилось, что в случае необходимости надо ткнуть противника шокером в бок, нажать на крючок, и разряд в пятьдесят тысяч вольт парализует мускулатуру бедняги примерно на одну минуту. «Пятьдесят тысяч вольт» звучало для меня внушительно, поэтому я на всякий случай я уточнил у Фодерингштайна, не смертельно ли такое поражение.

— Убивают амперы, а не вольты, — прокомментировал он, и это стало единственным познанием, прямо не относящимся к криминалу, которое я вынес за все время обучения в Гафине.

Фодерингштайн также научил нас, как уложить неприятеля с одного удара, как сделать так, чтобы он полежал в отключке подольше, и как преодолеть страх в рукопашном бою.

— Видите ли, джентльмены, каждого в этой жизни когда-нибудь да подставляют. Все, что нужно, — уметь сделать так, чтобы этого не случилось в неподходящий для вас момент, — хищно улыбнулся он, мысленно возвращая нас к воспоминаниям о ненавистных кроссах и ледяном душе.

Смысл подтягиваний на турнике стал очевидным, как только мы приступили к тренировкам с захватными крюками. Только для Бочки подтягивания по-прежнему оставались пыткой, однако он довольно быстро сообразил, что либо овладеет этим упражнением, либо останется за бортом, и сразу начал практиковаться, как актер, готовящийся к роли Тарзана. Бочка, Царь обезьян, если хотите.

Зайти в музей мы должны были с парадного входа, а вот выйти — с черного, точнее, по лестнице в западном крыле. За окнами этого крыла высилась огромная стена. Нам предстояло перелезть через нее, затем перебраться на низкую крышу и спрыгнуть оттуда на соседнюю улицу. Используя крюки и веревки с навязанными на них узлами.

Однако этим обязанности команды специального назначения отнюдь не исчерпывались. Не буду всего перечислять, — утомитесь; скажу лишь, что мы должны были действовать без сучка без задоринки, причем с точностью до десятой доли секунды, чтобы дать прочим возможность выполнить свои задачи.

В конечном счете мы представляли собой четыре отдельные бригады с четкими целями, и все полностью зависели друг от друга. Мы были бандой Гафина и собирались ограбить не что-нибудь там, а Британский музей.

19. Визит инспектора

К сожалению и досаде, как нередко бывает, едва мы вошли в ровный ритм работы, к нам заявился незнакомец, которого очень интересовало, чем это заняты наши шаловливые

— Э-э… вы к нам? — проговорил Шарпей, удивленно глядя на дверь. Мы инстинктивно, за считанные секунды спряли свои инструменты, планы и прочий компромат в сумки, а Шарпей, воспользовавшись паузой, вытер классную доску.

— Кто здесь главный? — осведомился незнакомец.

— Простите, можно узнать, кто вы такой?

— Представитель кройдонского муниципалитета, вот кто я такой. Клайв Эндрюс, школьный инспектор, — сказал визитер, предъявляя удостоверение с такой гордостью, будто прискакал из «Летучего отряда» лондонской полиции. — Ну, где ваш директор?

Возможно, в будущем достижения медицины позволят мужчинам беременеть и рожать детей. Если такое случится, точно знаю, как будет выглядеть физиономия Шарпея, когда он, тужась, будет производить на свет тройняшек. Перекошена набок.

— Сейчас позову, — бесцветным голосом выговорил он. — Дети, вы свободны.

Медленно и нерешительно мы поднялись из-за парт, забрали сумки и вышли из класса под пристальным взором инспектора Эндрюса.

Никто не произнес и слова, пока мы не удалились на достаточное расстояние от здания школы, но потом со всех сторон посыпался испуганный шепот:

— Что будем делать?

— Кто этот тип?

— Что вообще происходит?

— Нас посадят в тюрьму?

— Надо валить отсюда!

Я отправил Крысу под окно к Грегсону подслушать разговор. Через десять минут, за несколько мгновений до выхода Эндрюса, Крыса примчался обратно.

— Уверяю вас, мистер Грегсон, никакой ошибки быть не может. Кройдонский муниципалитет намерен досконально разобраться с этим вопросом. Мы рассчитываем на полное содействие с вашей стороны, иначе дело будет передано в суд. Я ясно выразился?

— Предельно ясно, мистер Эндрюс, однако я убежден, что здесь какое-то недоразумение. Можете инспектировать Гафин сколько угодно, у нас имеются все необходимые лицензии, сертификаты и разрешения, выданные как местными, так и федеральными властями. Прошу вас, прежде чем делать скоропалительные выводы и предъявлять голословные обвинения, еще раз проверьте свои бумаги.

— Муниципалитет Кройдона не делает скоропалительных выводов и уже тем более не предъявляет голословных обвинений. Мы основываемся на доказательствах, которые… — запыхтел Эндрюс, но Грегсон мягко его прервал:

— Прекрасно вас понимаю, мистер Эндрюс. Вы всего лишь выполняете свои обязанности, а я — свои, так сказать, стою на страже благополучия детей, поэтому очень прошу, проверьте все заново, прежде чем издавать какие-либо распоряжения.

Грегсон являл собой воплощенное спокойствие и учтивость. Если бы не его шляпа, пиджак и лицо, я бы поклялся, что перед нами другой человек. Чарующее обаяние Грегсона немного растопило суровость Эндрюса. Он пожевал губами, кивнул и сказал:

— Хорошо, я проверю все еще раз. Тем не менее, мистер Грегсон, если все же это канцелярская ошибка, она будет первая за всю историю кройдонского муниципалитета. Даже мы в это не поверили.

— Благодарю вас, мистер Эндрюс. — Грегсон улыбнулся, пожал Эндрюсу руку и проводил до машины. — Если возникнут вопросы, пожалуйста, звоните в любое время. Школа будет работать еще три недели, а потом дети уедут на рождественские каникулы до четвертого января.

— Не беспокойтесь, я позвоню.

На прощание инспектор бросил на нас короткий взгляд, сел в машину и уехал, а Грегсон с Шарпеем махали ему вслед, точно ошалелые автомобильные «дворники».

— У нас и вправду есть эта дребедень, о которой ты говорил — сертификаты, лицензии и все такое? — спросил Шарпей.

— Черта с два! Я просто выиграл лишний день. По крайней мере, надеюсь. Позвони Вики, пусть живо шурует сюда. Это ее епархия, — жестко произнес Грегсон.

Шарпей и Грегсон прошли мимо нас в здание. Дверь за ними уже почти закрылась, но в этот момент директор обернулся и приказал нам утроить старания.

— Операция состоится завтра, — объявил он.

Мы так увлеклись разговором Шарпея и Грегсона, что даже не заметили, как Фодерингштайн выехал со стоянки вслед за инспектором Эндрюсом. Через час яростных тренировок мы добились безукоризненной синхронности действий, словно семейная бригада грузчиков, перевозящих рояли, и были полностью «настроены на волну» (как иногда выражалась Джинни).

Вся работа, однако, мгновенно встала намертво, когда стук острых каблучков, раздававшийся с лестницы, материализовался в виде полного совершенства. Перед нами во всем своем великолепии предстала мисс Говард. На ней был элегантный облегающий жакет, юбка до колена и темные чулки. Волосы она убрала в тугой пучок и надела притворно строгие, жутко сексуальные очки в тонкой стальной оправе, которые скорее подчеркивали выразительность ее зеленых глаз, нежели скрывали их. Добавьте к этому кроваво-красные губы, изящно загнутые ресницы и длинную лебединую шею. Раньше я и не знал, что эта часть тела может быть настолько эротичной, но, увидев стройную и прекрасную шею мисс Говард, твердо решил: когда вырасту, стану вампиром.

— Надеюсь, тебе не надо объяснять, что делать, — суетился Грегсон вокруг мисс Говард, стряхивая с нее невидимые пылинки.

— Конечно, не надо. В первый раз, что ли?

— Отлично. Эрик поехал за ним в Кройдон. Сделай так, чтобы этот тип сюда не вернулся. Короче, у тебя полная свобода, — дал последние наставления директор.

— Все будет в порядке. Считай, что он уже как шелковый, Джон. Можешь на меня положиться, — проворковала мисс Говард.

— Как всегда, — ответил Грегсон и, к общему изумлению, легко чмокнул ее в щеку. — Ну все, иди.

Мисс Говард вышла и села в машину. Мы завороженно пялились ей в спину, пока Грегсон не одернул нас и не велел возвращаться к тренировкам.

— А куда она поехала? — по простоте душевной спросил Крыса.

— Не вашего ума дело, мистер Макфарлан. Продолжайте готовиться, времени совсем мало.

На этом тема была закрыта. Мы понятия не имели, каким образом мисс Говард должна обработать школьного инспектора. Нам оставалось лишь строить догадки, чем, собственно, в этот вечер мы и занялись.

— Даст ему взятку. Натурой.

— Шантажирует?

— Подольет чего-нибудь в кофе.

— Спорим, она сейчас ему дрочит!

Однако это были просто предположения. Точно мы знали только то, что наше расписание сдвинулось вперед на несколько недель, поэтому мисс Говард в любом случае могла решить проблему лишь временно.

Грегсон планировал операцию на предрождественскую неделю, когда покупатели штурмуют магазины и внимание по максимуму отвлечено; теперь с этой идеей можно было распрощаться. Лучшие планы, как вы знаете, часто отправляются псу под хвост.

Вечером мы еще раз собрались, чтобы разгладить, что называется, последние складочки, но складочек не обнаружилось, поэтому Грегсон нас отпустил.

— Кгхм… сэр… — уже в дверях обратился к нему Крыса. — Что будет послезавтра? Я имею в виду после того, как мы управимся с делом… Вы будете учить нас дальше?

— Нет, мистер Макфарлан, на этом обучение закончится. Мы переночуем в Гафине, только чтобы перегруппироваться, утром я передам золото покупателю в обмен на наличные, а вы с мистером Шарпом и мистером Фодерингеем прочешете каждый уголок здания и уничтожите все возможные улики — отпечатки пальцев, документы, ключи и тому подобное. Не стоит чересчур облегчать жизнь копам, верно?

— А когда мы получим свои деньги? — спросил я.

— Примерно через час после того, как их получу я. Сами понимаете, мистер Банстед, наоборот вряд ли выйдет, — резонно заметил Грегсон.

— Откуда нам знать, вдруг вы нас надуете? — прищурился Трамвай.

Грегсон принял вид человека, оскорбленного до глубины души.

— И это после того, как мы провернем общее дело? — Сама мысль о том, чтобы надуть нас, видимо, казалась ему ужасной и отвратительной.

— Да ладно, общее дело, общее дело, — с сомнением протянул я.

— А вас не проведешь, ребятки. Хорошо, назову более вескую причину доверять мне. Я, мистер Шарп, мистер Фодерингей и мисс Говард забираем себе в десять раз больше, чем получите вы. Нам по миллиону с хвостиком против ваших ста тысяч на нос. Всего пять миллионов. Просто-напросто нет смысла заводить целых шестнадцать свидетелей ради нескольких лишних сотен кусков.

Этот аргумент вызвал бурю протеста, однако Грегсон заявил, что размер доли не обсуждается, и что именно они вчетвером задумали ограбление, разработали план, нашли покупателя, обеспечили необходимое снаряжение, обучили и натренировали нас, предоставив жилье и позволив участвовать в деле, которое, несомненно, станет одним из самых громких за всю историю Британии.

— Сто кусков в пятнадцать лет — это несравнимо больше, чем те же деньги в нашем возрасте, уж поверьте. Итак, сосредоточьтесь на задачах, за которые мы вам платим. По большому счету, главные в деле — мы, а вы — всего лишь солдаты-наемники, усвоили?

Полагаю, Грегсон назвал нас наемниками, просто чтобы подкинуть леща и немного отвлечь от мыслей о деньгах. Его прием сработал, что еще раз демонстрирует, насколько глупыми бывают пятнадцатилетние мальчишки.

— Так, а теперь все опустили головы и помолились. Завтра нам предстоит тяжелый день.

— Ладно. Бу-бу-бу. Бу-бу-бу.

Мы уже собирались разойтись по комнатам, когда из города вернулись мисс Говард и Фодерингштайн. У обоих были непроницаемые лица, но костюм мисс Говард выглядел гораздо более мятым, чем с утра, а из левого бокового кармана Фодерингштайна торчал уголок видеокассеты.

— Как прошло? — поинтересовался Конопля, пока остальные с вожделением пялились на фодерингштайновскую видеокассету.

Мисс Говард окинула вопрошавшего мимолетным взором и скрылась в кабинете Грегсона.

— Видать, все улажено, — задумчиво проговорил Шпала.

До утра я почти не сомкнул глаз. Судя по непрекращающимся шорохам, почесываниям, ворочанью в кроватях, взбиванию одеял, бесконечным взглядам на будильник и в потолок, этой ночью не спал никто.

К семи часам мы прекратили всякие попытки уснуть и принялись вертеть в руках захватные крюки, каждые полминуты бегая в сортир, поскольку от возбуждения постоянно ощущали позывы к мочеиспусканию.

До сих пор мы играли в увлекательную игру, но вот пришел день «X», и начала сказываться нервозность. Четырехглазый побежал в ванную, где его вывернуло наизнанку — бедняга заблевал себе все очки. Что до меня, то я, как заведенный, мерил шагами гостиную, не в силах на секунду присесть.

— Только измотаешь себя, — предупредил Шпала, но я был настолько накачан адреналином, что мои ноги не гнулись в коленках.

В половину восьмого Шарпей принес целый чемодан школьных костюмов. Все, разумеется, были уже наготове и беспокойно приплясывали, точно на горячих угольях.

— Марш завтракать, — скомандовал Шарпей, копаясь в чемодане.

— Я не голоден, — буркнул я, и пятнадцать голосов эхом повторили то же самое. От завтрака отказался даже Бочка.

— Значит, ешьте через силу. Выпейте хотя бы чаю с шоколадом, энергия вам сегодня еще понадобится.

Мы спустились в столовую. Там нас, как всегда, ждали хлопья, молоко и каша; мы на них даже не посмотрели, а вместо этого набросились на шоколадные батончики, оставленные на одном из столов, поскольку иной пищи наши желудки не принимали. Разумеется, у Четырехглазого шоколад полез из глотки обратно. Фодерингштайн вытер ему физиономию полотенцем и посоветовал ограничиться питьем.

— Глотни апельсинового сока, а в автобусе выпьешь лимонада и сгрызешь пару кусочков сахара, легче будет.

Мы поднялись к себе в комнаты, где на кроватях уже лежала форма, и начали одеваться. На этот раз нам приготовили зеленые свитеры и зеленые с желтым галстуки на застежках, так что мучится с уродливыми узлами не пришлось. Теперь мы выглядели как обычные ботаны-заучки.

Утешала одна мысль: как только мы вытащим из сумок свои «Хилти», все презрительные и насмешливые взгляды со стороны прочих групп школьников волной смоет.

— Проверьте снаряжение. Убедитесь, что все под рукой, но не на виду.

Пока мы выполняли распоряжение Шарпея, появились Грегсон с Фодерингштайном. Оба одобрительно кивнули, глядя на нас.

— Молодцы! — улыбнулся Грегсон, наблюдая за последними приготовлениями.

Даже Фодерингштайн умилился и незаметно промокнул платком глаза. Должно быть, мы и вправду неплохо смотрелись.

— Ну что ж, парни, долгих речей произносить я не собираюсь. Все уже сказано, так что идемте. Добудем себе славу и богатство. Прошу в автобус, джентльмены.

20. По местам!

Дорога в музей запомнилась только тем, что мне нестерпимо хотелось по-маленькому, несмотря на то, что перед отъездом я бегал в гальюн через каждые пять минут. Когда мы свернули на Блумсбери-стрит, я чуть не обмочился.

Если честно, я испугался, что не выдержу, особенно когда Фодерингштайн акулой начал кружить по площади, выискивая место для парковки. К счастью, скоро он выбрал подходящий пятачок.

Грегсон настоял на последней проверке снаряжения. Мы еще раз оглядели содержимое рюкзаков и быстро проверили маленькие микрофоны (замаскированные под плееры), выданные мне, Конопле, Биг-Маку и Шпале. Только после этого Фодерингштайн открыл дверь. Шестеро из нас тут же справили нужду прямо за автобусом; Грегсон сосредоточенно подводил часы и не обратил на это внимания.

— Сбор в половине одиннадцатого. Вернуться должны все до единого. Проследите, чтобы никто не остался. — Грегсон посмотрел на нас, своих помощников. — Это ваша задача. Ну, успеха!

Мы энергично зашагали, сразу разделившись на четверки. Вид у нас был глупее не придумаешь: веселенькая зеленая форма, как у педиков, галстуки, врезающиеся под кадык, рюкзаки за спинами. Мы топали парами, друг за дружкой, точно отпрыски гуманоидов из «Деревни проклятых». Если бы я сам не принадлежал к этой кучке идиотов, то обязательно налетел бы на них с другой стороны улицы, размахивая руками, как ворона — крыльями, и делая страшные глаза.

С другой стороны, в этом и заключался весь смысл. Прилизанные гомики, не привлекающие внимания, легче всего могли застать охрану врасплох. Идея должна была сработать. Просто обязана.

Мы вошли через главный вход, миновали дюжину охранников и несколько камер слежения. В нашу сторону никто и не обернулся.

В музее мы разошлись: молотобойцы, пробивщики и сборщики золота поднялись прямиком на второй этаж, чтобы занять позиции, а спецагенты, то бишь, я, Крыса, Трамвай и Четырехглазый, отправились выполнять свою часть работы.

В первом зале были выставлены какие-то глиняные черепки и с десяток плит, похожих на те, которыми мостят дорогу, изрисованных египетскими закорючками (видать, в Древнем Египте тоже нашлось немало любителей граффити). Разумеется, все экспонаты находились в витринах. Мы с Крысой ринулись к одной из них и немедленно облапили стекло липкими пальцами.

— Ни фига себе! — заорал я, чувствуя неодобрительные взгляды остальных посетителей. — Просто обалдеть, да? — Я продолжал вдохновенное вранье. — Только посмотри!

— Ага, круто! — восторженно вторил мне Крыса.

Одновременно с этим выражением раздражающе-шумного энтузиазма на другом конце зала двое школьников в такой же зеленой форме наступили на собственные шнурки. Никто не обратил на них внимания. В самом деле, если ты, конечно, не извращенец, то тебе совершенно неинтересно смотреть, как мальчишки завязывают шнурки. Довольно скоро мы перешли в следующий зал.

В общем и целом за двадцать минут мы посетили более шестнадцати залов, и в каждом из них двое бурно изображали любовь к естественной истории, а еще двое «нечаянно» наступали на шнурки и присаживались, чтобы завязать их. Мы закончили на втором этаже, рядом с залом, где был выставлен раннэмский клад, и к этому моменту наши рюкзаки заметно полегчали.

— Первый этап завершен, — негромко отрапортовал я по рации Грегсону, который сидел в автобусе.

— Отлично, «спецы». Первый этап завершен, — сообщил он трем остальным «лейтенантам» (мы имели связь только с Грегсоном, который контролировал операцию с улицы, и не могли переговариваться между собой). — Переходите ко второму этапу и возвращайтесь, когда все сделаете, — сказал Грегсон, хотя это распоряжение относилось только ко мне.

Второй этап представлял собой мое сольное выступление и самую рискованную часть всей операции. Если помните, Грегсон уже опробовал этот метод с участием Трамвая, однако не было никакой уверенности в том, что музейные охранники каждый раз будут действовать по одному и тому же сценарию. На экстренный случай имелся запасной план, но если бы возникла необходимость в его осуществлении, меня бы гарантированно вывели из игры.

Пожалуй, в этом и была вся соль роли спецагента. Почетное звание не дается за просто так.

— Эй! Эй, ты! Положи на место! Кому говорю, быстро положи на место! — заревел голос над моим ухом.

— Что? Я ничего не брал.

Я невинно пожал плечами и развернулся, чтобы уйти.

— Нет, брал! Ах, ты… Алан, задержи мальчишку, он сунул что-то в карман!

Я шмыгнул к выходу из сувенирной лавки, однако Алан схватил меня за руку и втащил обратно.

— Не так быстро, молодой человек. Что у тебя в кармане?

— Ничего. Отпусти меня, чертов педофил! У меня ничего нет! — закричал я, пытаясь вывернуться, но Алан цепко держал мою руку. — Козел гребаный!

— Прекращай, слышишь? Я не потерплю, чтобы в нашем музее так выражались, — предупредил меня охранник, а с полдесятка рядом стоящих мамаш заткнули десяток ушей своих впечатлительных чад.

— Тогда отвяжись, вонючий педрила! Можешь не лезть ко мне со своими слюнявыми поцелуями, ты все равно не трахнешь меня сегодня! — выкрикнул я, а потом заголосил во все горло: — Отстань! Отвяжись! Отвяжись! — Извиваясь как уж, я пнул Алана в незащищенную голень.

— Ну, гаденыш… Дорин, вызывай подмогу, у нас опять попался воришка! — Алану удавалось держать меня на расстоянии вытянутой руки, не ослабляя хватки.

— Отвали! Отвали, урод! — отчаянно вопил я, выкручиваясь и чувствуя, как пальцы охранника соскальзывают с моей руки. Оставался последний рывок. Я со всей силы лягнул Алана в пах, выдернул запястье из его ладони и вдруг влетел головой в стойку с открытками.

— А ну, вернись! Остановите его! — кричал мне вслед Алан, но я вскочил и помчался к дверям.

К несчастью, там меня уже ждали охранники. Я с разбегу врезался в них, отчего один повалился на задницу, а я упал на него сверху. Прежде чем я успел сориентироваться, Алан схватил меня за щиколотки, а его помощники — за руки.

— Пошли к черту! Отстаньте! — верещал я, дергаясь из стороны в сторону, пока они тянули меня к выходу.

— Тихо, тихо, не ори. Боже, Чарли, я его не удержу. Давай оттащим мерзавца в пункт охраны и запрем, — предложил Алан.

Меня волокли сразу четверо охранников, а я продолжал орать благим матом. Эти уроды тащили меня туда, куда нужно, — в штаб-квартиру службы безопасности.

Алан вставил магнитную карточку в щель электронного считывателя, красный огонек сменился зеленым, дверь открылась. Меня впихнули внутрь; четверо охранников, сидевших в помещении, оторвались от мониторов системы внутреннего слежения и обернулись на шум: что это за орущее чудовище Алан и Чарли доставили в их тихое святилище?

— Если сейчас же не заткнешься, мать твою, я накостыляю тебе по шее! — рявкнул Чарли. Отсутствие нежелательных свидетелей сразу упростило его речь.

— Я больше не буду, — прохныкал я как можно жалостливее.

Такой поворот почему-то смутил моих новых друзей. Алан и Чарли еще раз встряхнули меня за плечи и переспросили, намерен ли я вести себя прилично. На этот раз я просто начал тереть глаза и слезливо пролепетал:

— Да, дяденьки.

Судя по выражениям лиц, «дяденек» мое обещание не слишком убедило, но по крайней мере меня отпустили.

— Так-то лучше. А теперь давай выворачивай карманы.

Я послушно выложил на стол несколько конфет, три открытки и маленькую пластмассовую мумию, которую стырил из сувенирной лавки. Чарли взял игрушку и спросил у меня, что это такое.

— Мумия, — удивленно ответил я. Странно, что Чарли этого не знал, учитывая, что работал он не где-нибудь, а в Музее естественной истории.

— Вижу, что мумия. Где ты ее взял?

— В сувенирной лавке.

— Ты заплатил за нее?

— Нет, сэр.

— «Нет, сэр!» — передразнил Чарли. — Может, кто-то другой купил ее для тебя?

— Нет, сэр.

— Получается, ты ее украл, так?

— Да, сэр.

— «Да, сэр», — торжествующе повторил Чарли. — Ты совершил плохой поступок. Очень плохой. За такое, между прочим, сажают в тюрьму. Хочешь за решетку?

— Нет, сэр, — всхлипнул я.

— «Нет, сэр», — снисходительно ухмыльнулся охранник, невероятно довольный собой. — Ну, и что ты можешь сказать в свое оправдание?

— Притом он еще и обзывался, — напомнил Алан.

— Да-да, совершил кражу, орал и нецензурно выражался, — подытожил Чарли. — Что скажешь, хулиган?

— Мне трудно дышать, — выдавил я.

— Что? — не понял Чарли, услыхав не совсем то, что ожидал.

— Я не могу… дышать, у меня… астма, — натуживаясь, медленно выговорил я.

— О господи, еще чего не хватало!.. — всполошился Алан.

Чарли велел усадить меня на стул и вскрыть пакет первой помощи, да как можно быстрее.

— Дыхательный прибор… Мне нужен дыхательный аппарат, — синея, прохрипел я.

Чарли спросил, где находится эта штука.

— У меня… в сумке. Можно… достать?

— Конечно, доставай, — разрешил он.

Я нырнул в рюкзак и извлек оттуда небольшую маску, которой закрыл рот и нос, потом отвернул клапан на баллоне, и лицо мне обдало прохладным кислородом.

— Какой необычный аппарат, — хмыкнул Чарли, не замечая второго баллона, который я вытащил из рюкзака. Я быстренько открыл на нем клапан, пока Чарли спрашивал Алана, видел ли тот когда-нибудь похожий дыхательный аппарат.

Алан ответил, что не видел, а потом поинтересовался у меня, насколько запущена моя астма.

Я промолчал. Тогда Алан повторил вопрос, а Чарли начал хихикать.

— Чего? — обернулся к напарнику Алан, но тот не отвечал. — Что такое? В чем дело?

— Ни в чем, — давясь от смеха, произнес Чарли, пытаясь сдержать себя и хищно скалясь, будто маньяк.

— Эй, ты в порядке? — забеспокоился Алан, а потом обозвал товарища безмозглым идиотом и тоже начал смеяться.

По логике вещей, Алану полагалось бы лишь презрительно хмыкнуть, но его смех довольно быстро перерос в оглушительный гогот, который полностью лишил Чарли самообладания.

Скоро оба приятеля хохотали, как гиены, и утирали слезы, градом катившиеся из глаз, в то время как вторая пара охранников прервала процесс слежения, чтобы узнать, что же смешного происходит.

— Над чем смеетесь? — поинтересовался один из них, но Алан с Чарли уже были не в силах отвечать. Гогочущий Алан корчился на полу, а Чарли, задыхаясь от хохота, пытался ползти к двери.

Несколько секунд парни за мониторами молча глядели на своих коллег со смесью удивления и смущения, однако вскоре, как говорится, сами поймали смешинку.

— Слушай, чего мы ржем? — недоуменно спросил первый второго, но тот не нашелся с ответом.

Через полминуты оба уже не могли говорить. Централизованный пост службы безопасности более всего напоминал всполошенный курятник, в котором хозяйничала лиса. Еще через минуту парни перед мониторами прекратили сопротивление. На помещение опустились тишина и покой.

Я поплотнее надвинул маску и быстро принялся за дело: перерезал телефонные провода, отключил видеокамеры и связал руки и ноги охранников клейкой лентой. Для пущей надежности я дважды проверил результаты своих действий, потом бесшумно выскользнул из комнаты, закрыл за собой дверь и снял маску.

— Второй этап завершен, — отрапортовал я в микрофон, намертво заклеивая тюбиком «Суперклея» отверстие электронного устройства, считывающего магнитные карточки.

— Отлично, сынок, просто отлично, — похвалил Грегсон. — Внимание всем командам: второй этап завершен. Занять места и приготовиться к началу третьего этапа. У нас одна попытка, парни, повторяю, ТОЛЬКО ОДНА!

Хотя я уже говорил, не грех сказать и еще раз: звание специального агента не дадут за красивые глаза.

Я взбежал по широкой каменной лестнице в западном крыле, перепрыгивая сразу через две ступени, и промчался через коридоры и двери, чтобы присоединиться к своим товарищам в раннэмском зале.

— Эй, чемпион, не так быстро! — крикнул мне вслед какой-то охранник, и я был вынужден сбавить скорость до резвой рысцы, хотя все равно прибыл на место с запасом по времени.

Крыса, Конопля, Бочка и остальные вопросительно поглядели на меня, но я не стал ничего говорить, лишь просиял и утвердительно кивнул. Конопля нервно облизал губы, со свистом втянул воздух и коротко сказал:

— Что ж, отлично.

— Мистер Уильямс, расставляйте своих бойцов по местам. Предельная готовность, — по рации приказал Грегсон Шпале. Тот сделал знак членам команды «Хилти», и они двинулись вслед за ним.

Трамвай, Крыса, Четырехглазый и я пошли вместе с ними, поскольку тоже принимали участие в следующем этапе. Теперь все зависело от слаженности наших действий. И еще от везения.

Очкарик держался за грудь, как будто у него прихватило сердце. Мне пришлось шепнуть ему, чтобы не дрейфил.

— Ты сто раз репетировал в Гафине. Делай то же самое, и все будет в порядке.

— Хорошо, Бампер, — выдохнул он с видом человека на пороге истерики.

Я подтолкнул Четырехглазого к Шпале, самому хладнокровному из бригады «Хилти», а сам занял позицию рядом с Лягушатником.

Лягушатник сунул тяжелый рюкзак под мышку, вжикнул «молнией» и запустил руку внутрь.

— Жди, — остановил его я. — Еще не время.

Восемь человек заняли исходные позиции. Восемь человек терпеливо ждали, в любую секунду готовые к действию. Мы ждали. Ждали. ЖДАЛИ.

Ладони вспотели, в горле пересохло. Я периодически разжимал пальцы, которые стискивали теннисную ракетку, и вытирал их об штаны.

Теннисную ракетку? Да, именно так я и сказал.

Видите ли, прежде чем разбивать витрины, нам надо было разобраться с металлическими ставнями, которые перекрывали каждый дверной проем в случае пожара или ограбления. Ручное управление этими механизмами я отключил еще в контрольном пункте охраны, но Грегсон не знал наверняка, связаны ли они с какой-нибудь автоматической системой и не опустятся ли при включении пожарной сигнализации. Так или иначе, требовалось заблокировать эти устройства, прежде чем мы подберемся к витринам, иначе освободить нас из запертого зала вместе с нашими пятью лимонами сможет лишь пожарный расчет.

Члены бригады «Хилти» соответственно встали у дверей, каждому из них компанию составлял специальный агент. В нужный момент, после того как сработают отвлекающие маневры, «спецы» должны быстро достать из рюкзаков алюминиевые ракетки и заклинить ими направляющие дорожки ставней, а пробивщики двумя движениями зафиксируют ракетки в стене, после чего мы приступим собственно к работе.

Этот великолепный план не отличался особым изяществом, но мы рассчитывали, что в предстоящей суматохе народу будет не до нас. Даже если кто-то что-то и заметит, у нас припасены электрошокеры. Что называется, подходите на раздачу.

— Черт побери, — пробормотал Лягушатник, морща нос, чтобы не чихнуть. — И когда только подействуют эти гребаные штуки!

Ожидание длилось уже почти две минуты, и мы потихоньку начинали нервничать. Я бросил взгляд на часы: секундная стрелка подбиралась к одиннадцати двадцати, и я незаметно стиснул теннисную ракетку.

— Уже вот-вот, — шепнул я Лягушатнику, он напряженно подобрался.

Звук приближающихся шагов защекотал уши, а мурашки, поселившиеся у меня в позвоночнике, бросились врассыпную. Шаги замерли, и чей-то голос произнес:

— Эй, вы, двое, что там…

Больше ничего охранник сказать не успел, поскольку тишину взорвал оглушительный грохот. Он раздался откуда-то слева, заставив всех подскочить на месте. То есть, конечно, всех за исключением шестнадцати (все еще шестнадцати) неприметных на вид школьников. Они не визжали и не вертели головами в поисках источника шума. Подростки были слишком заняты: надевали противогазы, сбрасывали картонные футляры с рукояток массивных кувалд, натягивали длинные кожаные перчатки и прибивали к дверям теннисные ракетки.

Наступил кульминационный момент операции «Гафин».

21. Операция «гафин»

БУМ! БУМ! БУМ!

Эхо разносило грохот взрывов на весь музей, жирные тучи едкого черного дыма ползли по галереям, заставляя глаза слезиться. Первый этап принес свои плоды.

Останавливаясь, чтобы завязать якобы развязавшиеся шнурки, мы всякий раз присаживались возле свободных электрических розеток и вставляли в них миниатюрные изобретения Шарпея. Штучки имели форму и размер обычной трехконтактной вилки, как у современных фумигаторов, но представляли собой бомбочки замедленного действия. Шарпей установил часовой механизм таким образом, что первые должны были сработать через двадцать минут, вторые — через восемнадцать, третьи — через шестнадцать и так далее, дав нам время установить их по всему музею, чтобы взорвались они примерно в один и тот же момент. Стопроцентной гарантии успеха, конечно, у нас не было, но, к счастью, все сработало, как надо.

— Что происходит?

— О боже!

— Пожалуйста, без паники. Покиньте музей.

— Глаза, что с моими глазами?!

— Кхе-кхе-кхе…

— Бригада «Хилти», за работу! — приказал Грегсон по рации.

Шпала, Свеча, Лягушатник и Безымянный отработанным жестом надели противогазы и подбежали к первой витрине.

— Старт! — крикнул Шпала, и зал наполнился звенящим треском. — Дальше!

Все четверо передвинули дула пистолетов в следующие точки и вновь нажали спусковые крючки.

Четыре гвоздя пробили армированное стекло и вонзились в груду золотых монет, затем еще четыре. Пробивщики работали четко и систематично, следуя отрепетированной схеме. Когда все двадцать отверстий были проделаны, Шпала сообщил в микрофон:

— Первая витрина пробита. Переходим ко второй.

По рации я услышал, как Грегсон отдал приказ Биг-Маку.

Мы с Крысой, Трамваем и Четырехглазым разбрасывали повсюду дымовые шашки и светошумовые гранаты, а пробивщики между тем продолжали делать свое дело, заставляя посетителей музея, не защищенных противогазами, в слепой панике бегать по залам. Оказавшийся поблизости охранник метнулся к Трамваю, но тот легко ткнул его в бок электрошокером, и бедняга повалился на пол.

— Молотобойцы, вперед! — крикнул Биг-Мак через секунду после того, как в динамике прозвучал приказ Грегсона. Бочка, Неандерталец и Котлета присоединились к своему командиру, окружили витрину и занесли кувалды над головами.

— И-и — р-раз!

Ба-бах!

— И-и — два!

Ба-бах!

— И-и — три!

Ба-бах!

Звон бьющегося стекла заглушил даже треск пистолетов бригады «Хилти», которая уже трудилась над третьей витриной. К этой какофонии добавился вой самых разных сигнализационных сирен, а с потолка на наши головы внезапно хлынул поток воды — включилась автоматическая противопожарная система.

— Сборщики, на изготовку! — прозвучал в динамике голос Грегсона.

— Сборщики, на изготовку! — рявкнул Конопля, и его отряд тут же среагировал. У каждого сборщика на поясе висело по два больших мешка, на манер седельных сумок. Удобная и гибкая круговая «молния» позволяла держать сумки широко открытыми и выгребать золото из витрин, не тратя драгоценные секунды на то, чтобы поднимать с пола случайно упавшие монеты. Из всех нас сборщикам досталась самая кропотливая работа, которая еще более усложнилась по причине неожиданного ливня с потолка, но Грегсон не зря отобрал для нее именно этих ребят с их тонкими, чуткими, девчачьими пальчиками (чем мы неустанно их и дразнили).

У спецагентов, однако, тоже не было времени, чтобы стоять и восхищаться погодой. Каждый знал предстоящее ему задание, и Грегсон отдал нам команду, отправив Трамвая с Четырехглазым в южный конец галереи, а меня и Крысу — в северный, дабы проверить безопасность путей отхода.

От воды пол стал ужасно скользким, а мигающие в темноте огни тревожной сигнализации раздражали и сбивали с толку, но мы держались вместе и продолжали двигаться к дверям. Металлические ставни упирались в теннисную ракетку и недобро скрежетали. Мы могли лишь надеяться, что два гвоздя таки удержат ракетку, потому что в противном случае нам пришлось бы искать другие пути отступления.

— Смотри туда! — хлопнул меня по плечу Крыса.

Я обернулся и увидел охранника, который, спотыкаясь, брел по залу и вытирал мокрое лицо. Спринклеры быстро разогнали дым, внезапно сделав видимыми всех, кто занимался витринами. Несколько мгновений охранник изумленно таращился на них, не веря своим глазам, а потом потянулся за рацией. Он, правда, ничего не успел сказать, но даже если бы и успел, то напарник на другом конце расслышал бы его в этом бедламе, лишь обладая слухом филина. Охранник просто выронил рацию, неуклюже завалился набок и затрусился, как смеситель для красок.

— Придержи его за ноги, — сказал я Крысе, засовывая электрошокер обратно за пояс.

Мы взяли охранника за лодыжки и оттащили в следующий зал, затем связали ему руки скотчем и выбросили рацию в дальний угол. К этому времени охранник уже перестал дергаться и просто хватал воздух, разевая рот, точно рыба. Он поглядел на нас, а потом вдруг заорал:

— Помогите! На помощь!

— Хочешь еще, козел? — поинтересовался я, снова уперев электрошокер ему в бок.

— Нет, не надо, — взмолился он.

— Если не заткнешься, в следующий раз прижгу яйца, понял?

— Идем, — потянул меня за рукав Крыса, и мы побежали к следующей двери.

В этом зале еще находились люди, в том числе охранник, который пытался перекричать вой сирен и как-то успокоить народ, а еще — привести в действие рацию. Две фигуры в противогазах, вынырнувшие из мокрой мглы, подбежали к нему и сунули под мышку что-то, похожее на палку. Возможности спросить, в чем дело, ему не дали. Блюститель порядка сменил положение на горизонтальное, а двое парнишек перевернули его на живот и связали за спиной руки.

— Кто вы такие? Что вообще творится? — спросил он, стряхнув с ног последние из пятидесяти тысяч полагавшихся ему вольт.

— Праздник непослушания. Заткни варежку, если не хочешь, чтобы ее заткнули, — бросил я.

Мы бегло осмотрели зал, убедились в отсутствии других охранников и переместились дальше.

В следующем зале какая-то старуха ковыляла вдоль стены, спотыкаясь на каждом шагу. Я взял ее под руку и предложил идти со мной.

— Не ушибите головку, бабуся, — предупредил я, когда мы нырнули под вторые заблокированные ставни.

Должно быть, из-за моего противогаза леди не расслышала предупреждения, потому что все-таки треснулась башкой о железо и упала в обморок.

— Вот корова старая! Зачем она это сделала? — с укором проговорил Крыса.

— Берись за ногу, — вздохнул я.

Мы отволокли случайную жертву в следующий зал. Он был совершенно пуст, поэтому перед тем, как направиться к выходу, мы удостоверились, что наша старушка — «божий одуванчик» дышит, уложили ее поудобней (насколько это было возможно с учетом твердого пола и моросящего сверху дождя) и побежали проверять последний, четвертый зал.

Черные клубы дыма, поднимающиеся от трех оставленных здесь шашек, воевали со струйками воды, упорно льющейся с потолка. У выхода охранник яростно отдирал от дверного косяка нашу теннисную ракетку и все что-то орал в микрофон рации. Ясное дело, на центральном посту ответить ему не могли, но он-то этого не знал и упорно продолжал долбиться в никуда.

— Кто-нибудь, отзовитесь! Как слышно? Прием! Если вы меня слышите, а я вас — нет, значит, тут какая-то неисправность. Поднимайтесь по западной лестнице на второй этаж! Здесь… Эй, какого черта?

Последняя фраза относилась к нам. Я вытянул руку с электрошокером, но охранник отпрыгнул в сторону, и разряд прошел только по руке. Ужалило его, однако, сильно, и я без проблем еще раз ткнул волшебной палочкой ему в пузо, после чего он лег и больше не сопротивлялся. Крыса мгновенно обмотал запястья охранника скотчем, мы оттащили его в глубь зала и для верности спрятали за большой витриной с кучей древних камней.

— На пути до лестницы все чисто, — сообщил я Грегсону. — Охрана нейтрализована.

— Молодцы, агенты. Охрана до лестницы нейтрализована, — передал он по радиоволнам. — О’кей, взрывайте выходы.

Снаружи, в лестничном колодце, было относительно спокойно, хотя с потолка все еще капало. Мы специально не оставляли здесь бомб в расчете на то, что люди инстинктивно потянутся в этом направлении к выходу. Теперь, когда залы опустели, мы хотели, чтобы они таковыми и оставались, поэтому швырнули вниз несколько дымовых гранат.

Они с шумом взорвались, и вскоре лестница наполнилась дымом. Мы спустились на этаж ниже, и пока я прилаживал взрывчатку к подоконникам, Крыса сбросил еще парочку гранат.

— Двигай назад, сейчас буду взрывать, — сказал я, оттаскивая Крысу за угол и держа в руках небольшую коробочку, от которой тянулся красный провод длиной около девяти метров. Я нажал маленькую кнопку, и в девяти метрах от нас окна вместе со стальными рамами превратились в одну сплошную массу из света и звона.

— …огло… и… товы… уши… — донеслось до меня, когда звон и скрежет наконец стихли.

— Повтори, — попросил я. Крыса ничего не сказал, только поковырял пальцем в ухе и протер стекла своего противогаза.

Я скинул рюкзак со спины и распаковал последнее снаряжение, которое нравилось мне больше всего: ружья по типу арбалетов, стреляющие захватными крюками с веревкой. Почти всю прошлую неделю мы практиковались в стрельбе из этого оружия на торцевой стене Гафина, причем две или три веревки остались на крыше, поскольку ускорение сроков операции так нас взбудоражило, что мы забыли их снять. По возвращении в школу веревки нужно было немедленно забрать, чтобы Грегсон не смог использовать оплошность против нас и как-нибудь развести. Я слишком хорошо знал этого типа и не собирался давать ему такой шанс.

Мы с Крысой пристроились у раскуроченных взрывом подоконников и направили ружья вверх. Проверив напоследок, что ноги у нас не запутались в веревках, мы спустили курки. Захватные крюки спирально взвились в воздух и по дуге опустились на крышу соседнего здания. Мы тянули за веревки, пока крюки не зафиксировались достаточно крепко, чтобы выдержать наш вес, привязали свободные концы веревок к лестничным перилам и для пущего эффекта кинули вниз еще две дымовые гранаты.

— Выходы свободны, — прокричал я в микрофон, и Грегсон передал это известие остальным.

— Понял. Возвращайтесь, — приказал он.

Я шлепнул Крысу по руке, чтобы не зевал, и мы побежали догонять остальных. Перед тем как отправиться, я протер свои наручные часы и поглядел на время. Всё шло с точностью часового механизма. То есть, за исключением самих часов: они у меня электронные.

Мы промчались через три очищенные от охраны галереи в раннэмский зал. Бригада «Хилти» перезаряжала свое оружие у последней витрины, молотобойцы ждали позади них. Сборщики сосредоточенно выгребали золото из разбитой витрины номер четыре, набивая сумки монетами вперемешку со стеклом.

Мы с Крысой похлопали двух сборщиков по плечу и подергали их за лямки сумок. Ребята кивнули, сбросили каждый по одной сумке, передали их нам и вернулись к работе. Мы завязали завязки, чиркнули «молниями» и полетели обратно к западной лестнице.

Вжж-ж-ж-ж-ж-ж-ж! — загудели пневмопистолеты «Хилти».

Бум! Бум! Ба-бах! — загрохали кувалды молотобойцев.

Уу-у-у-у-у-у! — завыла сигнализация.

Пшш-шш-ш-ш, — включились спринклеры.

Бух-бух-бух, — стучало у меня в висках.

— Еще!

Вжж-ж-ж-ж-ж-ж-ж!

Я знаками показал Трамваю и Четырехглазому, чтобы они, по нашему примеру, освободили двоих сборщиков от части груза и несли его к лестнице. Через полминуты Трамвай и Очкарито уже неслись следом за нами. По плану в их обязанность входило прикрывать остальные бригады, пока мы с Крысой вырубаем охранников, но теперь, когда этот этап завершился, все четверо «спецов» обеспечивали безопасный отход.

Я занял позицию внизу, а Крыса, Четырехглазый и Трамвай рассредоточились по лестничным пролетам. Мы были близки к завершению операции, оставалось чуть-чуть. Совсем чуть-чуть.

С потолка по-прежнему лилась вода, но я едва замечал, что промок до костей. Мой разум был полностью поглощен важностью и дерзостью того, что мы делаем, и обращать внимание на растянувшийся до колен свитер, сморщенные, точно черносливины, пальцы и замотавшиеся в паху штаны, больше похожие на парадное одеяние Ганди, мне было некогда.

Я вытер противогаз и снова поглядел на часы. К этому времени пробивщикам полагалось пробить, а молотобойцам — вдребезги разнести все, что нужно. Последнее усилие сборщиков — и дело сделано!

«Давайте, ребята, нечего сопли жевать, — бормотал я себе под нос. Воображение рисовало полтысячи злобных копов, рвущихся к нам со всех концов музея. — Давайте скорей!»

— Понял. Бросайте инструмент и бегом на выход, — раздался у меня в ухе голос Грегсона.

Разумеется, он обращался не ко мне, а к Шпале. Должно быть, Шпала отрапортовал, что бригада «Хилти» закончила свою часть работы.

Я одновременно следил за лестничной дверью и полуопущенными ставнями на входе в зал, но не слышал ничего, кроме плеска воды и завывания сирен. Интересно, все ли посетители благополучно покинули музей? Я удивился собственной мысли и выбросил ее из головы.

Где-то грохотало и звенело, довольно далеко от того места, где находился я, и совсем не в той стороне, где причиной грохота и звона были мои товарищи. Вероятно, пожарные уже пробились в музей и шли напролом в поисках очагов пламени, которого, как вы понимаете, не существовало. Центральный пункт охраны, естественно, не работал, поэтому пожарным расчетам приходилось поднимать металлические ставни на всех входах вручную, что давало нам дополнительную фору по времени, хотя и не большую.

Я приготовился ткнуть электрошокером в первого же пожарного, который высунет нос рядом со мной, и знаками показал напарникам, что слышу подозрительный шум. Сигнал пошел вверх по цепочке, но кроме меня никто ничего не слыхал, и я сделал вывод, что пожарные суетятся пока только на первом этаже.

Вскоре до меня донеслись другие звуки, более ожидаемые и приятные. Бригада «Хилти» и молотобойцы начали подтягиваться к лестнице и покидать здание при помощи веревок. Первыми выбрались пробивщики. Они убрали противогазы в сумки, вскарабкались по веревкам, спрыгнули на соседнюю крышу и, перекатившись, поднялись на ноги, чтобы подстраховать остальных. На лестничной площадке слышались возгласы:

— Поживей, ребята. Так, молодец. Следующий!

— Раз, два, есть. Следующий!

— Понял. Готовимся отъезжать. Западная стена свободна, — донесся из динамика приглушенный голос Грегсона.

Я занял более удобное положение, чтобы видеть товарищей. Мое сердце радостно екнуло, когда вслед за молотобойцами к веревкам подошли сборщики. Конечно, последним был Бочка. Тяжело пыхтя, он дюйм за дюймом полз вверх по веревке, а ребята с крыши воодушевляли его бодрыми выкриками:

— Шевели своей жирной задницей!

— Сколько можно тащиться, мать твою!

— Режь веревку!

Восемь рук помогли Бочке преодолеть последние два метра. Затем пришла очередь сборщиков, нагруженных тяжелыми сумками с золотом.

Снизу, прямо из-за ставней, донесся лязг металла, и я обернулся. Ставни по-прежнему стояли неподвижно, значит, пожарные подняли те, что находились непосредственно перед этими дверями.

— Дайте дыма! — крикнул я наверх, обнаружив, что мой запас иссяк.

Трамвай бросил мне последнюю дымовую фанату. Я поджег запал и швырнул гранату под ставни, чтобы любой желающий их поднять хорошенько подумал, прежде чем это делать, а потом помчался наверх, к Крысе, Трамваю и Четырехглазому.

Перед тем как взбираться по веревкам, все ребята снимали противогазы, но сейчас лестничный колодец опять наполнился едким дымом, поэтому мы решили, что избавимся от средств защиты только на крыше.

— Двигай, — сказал я, хлопнув Четырехглазого по руке и показывая пальцем вверх.

Очкарик спрятал электрошокер за пояс и полез по одной веревке, а Трамвай параллельно ему — по другой. Десять долгих секунд, пока эти двое добирались до крыши, я с тревогой вглядывался в мутный дым. Со страху мне даже начали мерещиться какие-то силуэты.

Крыса подергал меня за рукав.

— Порядок, они на месте.

Я уцепился за левую веревку и вылез из окна. Ползти по ней оказалось делом нелегким. Узлы, увязанные через каждые полметра, конечно, помогали, но все равно мы были насквозь мокрыми, усталыми, да еще и обремененными добычей. К тому же мешал противогаз, и несколько раз я вообще терял из виду свой ориентир — крышу соседнего здания. Когда я наконец добрался до цели, навстречу мне протянулась дюжина рук, и в следующую секунду, быстро перекатившись, я уже лежал на спине и разглядывал бьющее синевой холодное небо в обрамлении шести озабоченных физиономий.

Я сорвал с лица противогаз и сделал глоток чистого звенящего воздуха, потом запихал противогаз в рюкзак и вытянул руки, чтобы товарищи могли меня поднять.

— Все здесь, — сообщил Шпала, когда я немного очухался, и показал мне предполагаемый путь отступления. — Выходим, — по рации передал он Грегсону. — Десять секунд.

Мы побежали по длинной гладкой крыше. Я оглянулся на музей и увидел, что из десятка окон на различных этажах до сих пор валит дым. Снаружи аварийная сигнализация выла еще громче, чем внутри, хотя сквозь этот вой все-таки можно было различить мяукающие сирены карет «скорой помощи», многочисленных пожарных и полицейских машин.

— Посмотрите, там дети! — вдруг закричал кто-то с улицы, и толпа зевак, собравшихся перед музеем, возбужденно загудела.

— Скорей вызывайте пожарных! — послышался чей-то голос.

— Нет, здесь нужна лестница, — возразил другой.

— Уже несу, — успокоил толпу Грегсон, и все так обрадовались благополучному спасению детей, что даже не задумались, откуда вообще у этого человека взялась лестница.

— Позвольте нам, сэр, — вмешались подоспевшие копы.

Они забрали лестницу и приставили ее к углу крыши как раз в том месте, где, сбившись в стайку стояли все мы.

— Слезайте, ребятки, и, главное, не нервничайте. Потихоньку, без спешки, — опекал нас Папочка Полицейский.

Один за одним мы спустились на землю.

— Как вы там очутились? — спросил какой-то красномордый сержант.

Мы соврали, что после срабатывания сигнализации оказались заперты в одном из залов, поэтому нам пришлось разбить окно и вылезти на крышу.

— О боже, бедные малютки, — закудахтала какая-то досужая старуха. — Какие же вы смельчаки!

— Разбить окно? — недоверчиво переспросил сержант. — Признавайтесь-ка, это вы устроили поджог?

— Конечно, нет, — нестройным хором запротестовали мы. — Там что-то взорвалось, нас чуть не убило!

Подозрительней сержант уже собирался проверить содержимое наших рюкзаков, но тут подошел Грегсон и диагностировал у нас коллективный шок.

— Мальчики промокли и промерзли до костей. Если мы сейчас же не переоденем их в сухую теплую одежду, переохлаждение губительно скажется на их здоровье, — с явным нажимом произнес он.

— Пусть сядут в автобус, — предложил Фодерингштайн.

Копы, как положено, оттеснили толпу, и Грегсон нас увел. На пути к автобусу к нам подбежали врачи с одеялами и кислородными баллонами, но Шарпей отослал их к группе американских туристов, которые, похоже, нуждались в медицинской помощи сильнее.

— Детей нужно отвезти в стационар, — гнул свое сержант.

Грегсон заверил его, что именно это и намеревается сделать.

— Не стоит везти их в десяти разных машинах. Сейчас на счету каждое место в «скорой помощи», а у нас есть свой автобус. Я хочу, чтобы мои воспитанники оставались вместе, — настаивал он.

— Хорошо, сэр, но сперва я должен вас допросить, — заявил сержант.

Пока они с Грегсоном мило общались, мы забрались в автобус и сели по местам.

В салоне стоял зной, как в оранжерее с тропическими растениями. Печки работали по полной, а на каждом сиденье лежало мягкое махровое полотенце. Мы скинули с себя мокрые свитеры и вытерлись полотенцами. Как только Грегсон поставил ногу на ступеньку автобуса, Фодерингштайн завел двигатель. Двое полицейских перекрыли движение, чтобы пропустить нас.

— Все в порядке? Туговато пришлось? — спросил «директор».

— Раз плюнуть, — за всех ответил я. Рядом со мной на сиденье стоял большой мешок, набитый золотом.

22. Конец семестра

Вне всяких сомнений, обратная дорога в Норвуд стала самой фантастической тридцатиминуткой в моей жизни. Да, мы вымокли до нитки, замерзли и проголодались, как стая саранчи, но все-таки справились! Мы пошли против закона и совершили одно из самых дерзких и отчаянных ограблений за всю историю страны, а может, и мира. Мы были настоящими героями. Точней, негодяями. Но какими негодяями! Обратите внимание, какими!

Нашим именам было суждено войти в историю. Каждый из нас был частью банды, которая ограбила Британский музей и скрылась с добычей. Хотя, погодите… Если наши имена станут известны, это будет означать, что нас накрыли… Обидно.

Тем не менее, нашего успеха это не умаляло. Мы были колесиками мощной машины, которая отработала на все сто. Нам все равно не уйти от славы, по именам или без них.

Мне страшно не терпелось добраться до Гафина и поскорей включить телик. А еще — просмотреть завтрашние газеты, и послезавтрашние, и послепослезавтрашние, потому что новость об этом событии будет громыхать, как затяжная гроза. Мы взяли музей штурмом и увели драгоценное сокровище прямо из-под носа полчища придурков. Как вам такое? Фантастика, да? Невероятно. Потрясающе.

Грегсон, что называется, произвел натуральный обмен: забрал мешки с золотом и раздал всем шоколадные батончики.

Мы уничтожили несколько коробок шоколада. Адреналин сжег все наши энергетические запасы, мы лопали и лопали этот чертов «Марс», и никак не могли наесться.

— Поразительно — с улыбкой произнес Грегсон, разглядывая содержимое сумок. — Здесь все? Вы все собрали?

— Так точно, — отозвался Конопля. — Несколько монет прилипли к днищу витрины, но мы отколупали и их, как вы велели. Собрали все до последней монетки.

— Отличная работа, ребята. Кроме шуток, отличная. Пробивщики, молотобойцы, сборщики, спецагенты — все вместе и каждый по отдельности, молодцы!

На волне воодушевления мы смеялись, шутили, немного выпили и едва не прыгали от радости. Шарпей прослушивал радиочастоты полиции и служб экстренной помощи и держал нас в курсе последних новостей, однако мы уже приехали в Гафин, когда вдруг прошел слух, что кто-то оставил на крыше Британского музея веревки, пневматические пистолеты фирмы «Хилти» и кувалды, взамен забрав музейного золота на пять с лишним лимонов. Ай-яй-яй, не может быть!

К сожалению, времени на то, чтобы закатить приличествующую случаю вечеринку, у нас не было. Едва шестнадцать грабителей вернулись в Гафин, как им тут же вручили шестнадцать отменных щеток и велели полностью очистить здание от каких бы то ни было следов нашего пребывания. Ясно, что у полиции не займет много времени прикинуть, что к чему, и заявиться к нам с визитом, однако мы все же имели в запасе примерно день, чтобы устроить первоклассную чистку и оставить копов с носом.

— Не употребляйте слово «первоклассный», это плохая примета, — предостерег нас Шарпей. Согнувшись под тяжестью папок, он направлялся к мусоросжигателю, расположенному на заднем дворе.

Фодерингштайн и мисс Говард тоже приняли участие в работе, тщательно очистив как свои личные, так и классные комнаты. Грегсон же провел остаток дня на телефоне, договариваясь с покупателем об условиях отгрузки, транспортировке, оплате и улаживая прочие формальности.

К вечеру мы устали, как собаки, и мечтали только о том, чтобы выпить заслуженного пива и провалиться в сон, а на утро узнать новости.

Само собой, наши дневные труды возглавили новостные рейтинги всех СМИ. К обеду журналисты еще думали, что имеют дело только с пожаром, ну, знаете, типа:

«Посетители музея эвакуированы по причине пожара, вызванного коротким замыканием. Жертв нет». Актуально, хоть и не особо впечатляет.

«Ограбление музея. Дерзкое преступление средь бела дня. Похищено бесценное золото викингов». Вот это уже гораздо интересней!

Канал «Би-би-си» прямо-таки забился в горячке. Редакция даже отменила популярную викторину «Телеманьяки» ради повторения получасовой программы «Открытого университета» об истории раннэмского клада. Когда в прошлом году эта передачка вышла в первый раз — ранним утром, что-то там в петушиное время, зрителей едва набралось с полсотни, и то большую часть из них наверняка составляли домохозяйки, которым до смерти надоело смотреть «Воспитание Риты», или же бородатые дрочилы, считающие, что делить крышу с родителями до седых волос — в порядке вещей. После нашего визита в музей, однако, документальный фильм под названием «Историческая находка в Раннэме» посмотрела почти треть населения страны.

Разумеется, мы тоже прилипли к экрану и даже выяснили кое-какие подробности относительно нашей добычи. Судя по всему, прежде золото принадлежало одному нехорошему вождю викингов по имени Катберт, который страсть как не любил женщин, священников и банковские учреждения. С учетом этого, дабы сохранить клад в неприкосновенности, он утопил его в трясине где-то под Раннэмом, а сам ушел. Жить бы Катберту да жить, если бы не родной братец, который изрубил его на куски, к неимоверному облегчению всех женщин и священников Восточной Англии. Свою тайну Катберт унес в могилу на целое тысячелетие. (Между прочим, не найдя золотишка, тот самый брат, Эрик, решил, что боги гневаются на него за чрезмерную мягкость Катберта в отношении женщин и церковников, и поэтому все свои уикэнды стал проводить в Британии, стараясь выправить эту ситуацию.)

Как видите, очень занимательно. Какой-то заумный профессор в телике сравнил нас с викингами, которые в прошлом только и занимались набегами, и сказал, дескать, это даже символично, что клад унесла банда вооруженных налетчиков.

— Если бы золото могло говорить, оно бы порадовалось такой судьбе, — хихикнул он, и эта широкая, самодовольная улыбка обошлась напыщенному интеллектуалу довольно дорого. Два дня спустя профессор уже не улыбался: его вытурили из Норфолкского исторического общества и лишили нескольких солидных правительственных грантов на исследовательские работы. Впрочем, он сам загнал себя в угол, отказавшись взять назад свои комментарии. Забавно… Зато мы все сочли его отличным парнем.

В тот вечер показали еще много достопамятных кадров. Самое большое впечатление на телезрителей произвели веревки, которые тянулись в музей с крыши соседнего здания. Первыми наше приспособление заметил оператор, делавший съемку с вертолета. Таких, кто с первого взгляда не понял, на что глядит, нашлось немного. Примечательно, однако, что первые копы, прибывшие на место преступления, вообще не обратили внимания на крюки и веревки, решив, что это инвентарь пожарной бригады. Только после того, как музей очистили от дыма и обнаружили разбитые витрины, стало понятно, что кой-чего не хватает.

Ну и, конечно, пожарные наткнулись на парализованных охранников, как в залах, так и в центральном пункте службы безопасности. Все охранники в один голос рассказывали смешную историю насчет банды карликов, переодетых в школьную форму, которые пришли и вырубили их. Только после того, как эта байка просочилась в теле- и радиоэфир, тот самый сержант полиции, что так услужливо держал лестницу, решил сделать несколько звонков и проверить, благополучно ли мы добрались до больницы и насколько там задержимся.

Само собой, в больнице мы не появлялись, и это известие, вероятно, дошло до него вместе с глубоким и безошибочным предчувствием дурного. Сержант вынужден был признать, что и сам может поделиться не менее смешной историей. И сразу же по всем каналам полетело: ограбление совершили дети.

Мы услышали эту новость, когда скребли и чистили Гафин. Копы кинулись искать группу школьников.

Сперва полиция отказывалась даже допускать эту версию, и во всех репортажах пока что уверяли, будто мы лишь переоделись детьми. Только в пятичасовом вечернем выпуске новостей копы наконец встали перед камерами и, почти извиняясь, подтвердили, что преступники, которых они ищут по подозрению в причастности к ограблению музея, — «довольно молоды». По прикидкам копов, наш возраст оценивался где-то между семнадцатью и двадцатью годами. В действительности никому из нас не было больше пятнадцати, даже здоровяку Неандертальцу, который на самом деле считался по старшинству третьим с конца в классе.

Да, ограбление совершили дети, и эта новость ошеломила всех. Прошло почти три дня, пока полицейское начальство, в конце концов, не признало очевидные факты, на что отчасти и рассчитывал Грегсон. Три дня — вполне достаточно, чтобы навести порядок и убраться. Впрочем, Грегсон отвел нам всего день, за который мы должны были сделать уборку и уничтожить улики, связывающие нас с громким ограблением музея. Точнее не день, а четырнадцать часов.

— Бампер, просыпайся! Да просыпайся же, черт побери! — тормошил меня Крыса.

— Какого хрена… — сонно пробурчал я, разлепив глаза, но ничего больше сказать не успел, потому что зашелся в приступе дикого кашля.

Я перхал и перхал, пока у меня не начало саднить в горле. Скоро засаднило так, что кашель стал причинять невыносимую боль, но я все равно продолжал захлебываться и кашлять, кашлять и захлебываться. Только подняв глаза на Крысу я сообразил, в чем дело: вся комната была наполнена дымом.

— Надо валить отсюда! — крикнул мне Крыса. Я с трудом разобрал слова, поскольку рот и нос его были закрыты мокрой салфеткой, а за дверью уже ревело пламя.

В этот момент я заметил, что Трамвай и Четырехглазый яростно трясут решетку на окне, в отчаянии пытаясь высунуть головы наружу и глотнуть свежего воздуха.

— Гребаная школа горит! — поделился со мной последними сплетнями Крыса.

Я прижал к лицу подушку и через этот фильтр сделал несколько вдохов, чтобы унять кашель, потом спрыгнул с кровати и тут же налетел на шкаф, — голова кружилась, а коленки были словно в пижаме. К тому же я уронил подушку и снова начал кашлять. К счастью, Крыса поднял меня и снова ткнул подушку мне под нос.

— Окно! Окно! — вытянул я палец, но Трамвай крикнул, что решетка слишком крепкая.

— Помогите! Спасите! — вопил Четырехглазый. Он не обращался к кому-то конкретно, а просто выл, как воют люди перед неминуемой гибелью.

— Господи, блин, боже! — взвизгнул я, подпрыгивая, точно кузнечик, и, в конце концов, заскочил на кровать.

Пол был горячим, будто нагретая сковородка. Крыса заметил мои танцевальные па и перебросил мне ботинки. Я быстро обулся и подбежал к Четырехглазому и Трамваю, которые продолжили терзать окно.

— Помогите! Помогите! На помощь! — орал я, вцепившись в решетку побелевшими пальцами. — Спасите!

Увы, вряд ли кто-то сумел бы нам помочь. Для спасения требовалась лестница, кусачки и пятнадцать минут времени. В ловушке, одни, мы были обречены…

Из окон других спален тоже доносились крики. По всей школе мои товарищи, как и я, звали на помощь в темной ночи, с ужасом ожидая приближения огня. Пламя подбиралось, и подбиралось быстро.

— Что делать? Что делать, Бампер? — скулил Четырехглазый. Я не мог ответить, поскольку был слишком занят тем, что сосредоточенно мочился на пижаму — и на свою, и на Трамваеву.

— Лестница! — воскликнул Крыса. — Давайте попробуем прорваться!

— Внизу все в огне, мы не сможем выйти, — возразил Трамвай, а меня вдруг осенило.

Не знаю, как эта мысль пришла мне в голову, как я вообще что-то сообразил. Наверное, единственный раз в жизни моя физическая активность временно вступила в сотрудничество с моим же мозгом, преодолев перманентные разногласия, и под флагом короткого перемирия они выдвинули план, дабы вытащить себя и заодно мою задницу из опасного положения.

— Люк на крышу! — крикнул я, показывая в сторону гостиной.

— Заперт. На висячий замок, — тоскливо сказал Крыса.

— А вот и нет! У Шпалы есть грегсоновский ключ. — Моя черепушка вдруг продемонстрировала образцовую ясность мышления.

Как я уже говорил, не знаю, откуда я что вспомнил, но в тот самый миг, когда Трамвай озвучил невозможность спуститься вниз, я понял, что есть лишь один путь — вверх. Люк. От выхода через люк нас отделяла лишь одна вещь: замок. К замку имелся ключ, имелся он у Шпалы. Внезапно все стало просто и ясно.

Висячий замок открывался тем самым маленьким блестящим ключиком, дубликат которого Шпала снял с грегсоновского экземпляра. Шпала сперва думал, что это ключ от сейфа в кабинете директора, где лежал наш экзаменационный лист. По-хорошему, нам следовало обойти всю школу, примеривая ключ к каждому замку; как ни странно, мы не догадались выполнить эту несложную процедуру. Теперь же, когда мой разум сиял, будто чешуя золотой рыбки, я не сомневался, что во всем здании есть только один замок, к которому маленький блестящий ключик подойдет по размеру: чудесный блестящий замок на дверце люка, ведущего на крышу.

— В коридоре слишком дымно, мы не сможем открыть дверь, — высказался Крыса.

— Противогазы, мать твою! — с досадой воскликнул я и пошарил под кроватью в поисках рюкзака.

Когда пальцы нащупали теплую резину, сердце радостно заколотилось. Я отбросил подушку в сторону и надел противогаз. Остальные изумленно таращились на меня. До каждого постепенно дошел смысл моих действий.

— А я и забыл, — протянул Крыса с наиглупейшим выражением лица.

— Считай, что вспомнил. Быстро натягивайте эти хреновины, — скомандовал я, и секундой позже проблемы с дыханием в комнате «Д» полностью разрешились. — Короче, надо взять ключ и валить отсюда.

Я осторожно потрогал дверь. Конечно, она тоже нагрелась, хотя меньше, чем пол, из чего я сделал вывод, что пожар еще не достиг второго этажа.

Дверная ручка раскалилась, как кипящий чайник. Я обернул руку полотенцем, но дверь не открылась — разбухла от жары. Я дернул еще раз, и опять тщетно. Лишь общими усилиями мы в конце концов сумели ее распахнуть, однако в следующее мгновение резко захлопнули обратно. Коридор представлял собой угольную топку.

— Жарко, — заныл Крыса.

Нужно было выходить, причем немедленно. Все понимали, что третий этаж тоже отнюдь не остывает, и если мы промешкаем, то соло на розовом кларнете никому из нас уже не сыграть.

— Идем, — прошипел я и за руку вытащил Крысу в преисподнюю коридора.

Горячий воздух ударил нам в лицо, мы едва удержались на ногах. Опустившись на четвереньки, мы поползли к двери комнаты «Б». Расстояние в пять метров стало для нас длиннее ста миль. Трижды мне казалось, что я заблудился в темноте и свернул не туда, но в конце концов достиг цели. Пока остальные подползали, я со всей силы забарабанил в нижнюю часть двери.

— Кто там?

С ума сойти, они еще спрашивают.

— Ряженые, блин на хрен, в канун Дня всех святых! — огрызнулся я, одурманенный жаром, и принялся стучать еще громче.

Дверь открылась, меня втянули внутрь, затем помогли войти Крысе, а Трамвай с Четырехглазым решили добраться до гостиной, чтобы расчистить для всех путь.

Как ни странно, пол в комнате Шпалы не нагрелся и вполовину по сравнению с нашей спальней, да и дыма у них было гораздо меньше. Вероятно, пожар на первом этаже полыхал непосредственно под комнатой «Д», а Шпала и компания просто не пускали дым в свое помещение, заткнув щель под дверью влажным полотенцем. Странно, почему мы до такого не додумались?

— Откуда у вас противогазы? — спросил Шпала (мы сняли их, чтобы лучше слышать).

— А ваши где?

— Остались внизу. Ч-черт!

Безымянный, однако, порылся в шкафу и достал оттуда противогаз.

— Где твои ключи? — перешел к делу я, но когда Шпала ответил, что не знает, у меня упало сердце. — Они сейчас очень нужны.

— Сейчас нужно снять с окна эту долбаную решетку. Можешь найти отвертку?

— К хренам собачьим решетку. Помнишь люк в гостиной? У тебя есть от него ключ.

— Да нету у меня никакого ключа.

— А я говорю есть.

Через какое-то время до Шпалы дошло, и он, как сумасшедший, бросился открывать все ящики подряд.

— Ключи, ключи, ключи… — бормотал он.

Мы присоединились к его бурным поискам и все вшестером принялись переворачивать комнату вверх дном.

— Нашел! Нашел! — радостно воскликнул Безымянный.

Я тут же выхватил связку у него из рук и начал ее внимательна рассматривать. Семь или восемь ключей определенно не имели никакого отношения к висячему замку на люке, но как раз в середине связки почти виновато висел маленький ключик, на котором было выбито «alpha» и «WKS».

— А если он не подойдет? — осторожно спросил Лягушатник.

— Тогда, наверное, мы уже не узнаем, от чего он, — разозлился я.

— Давай, Бампер, заработай себе орден, только не забудь вернуться за нами, если откроешь чертов люк, — сказал Шпала.

— Не боись. Если ключ подойдет, мы все свалим отсюда. Готовьтесь к выходу, — заверил его я и надел противогаз. — Открывайте.

Лягушатник со Шпалой придержали дверь, а мы с Крысой и Безымянным на четвереньках выползли из комнаты. Дверь в гостиную находилась в конце коридора, еще через пять метров, и чтобы добраться до нее, надо было миновать лестничную площадку. Хотя мы старались держаться за стену, невыносимый жар все равно дурманил наши головы. Вонючий дым разъедал глаза и обжигал кожу на шее. Пижама натянулась у меня под мышками, и я уже боялся, что они вспыхнут, но, несмотря на мандраж, нам удалось добраться до гостиной.

Дверь оказалась закрытой, и это было странно, потому что никто и никогда ее не закрывал. После второго рывка дверь распахнулась, и я ввалился в комнату. Впустив Крысу и Безымянного, Трамвай опять захлопнул дверь.

— Какого черта ты закрываешься? — сердито спросил я, и Трамвай объяснил, что они разбили все окна и теперь пытаются очистить гостиную от дыма к приходу всех ребят.

— А-а, в принципе, неплохая идея, — одобрил я и посмотрел наверх.

Жирное черное облако сажи поднималось к потолку, скрывая из виду люк, но я знал, где он находится, и подтащил под это место журнальный столик. Взобравшись на стол, я пошарил руками по потолку, пока наконец не схватился за висячий замок, а потом произнес короткую молитву и пощекотал его кончиком ключа. Вставить ключ в замок — в общем, довольно просто, но когда ты наполовину угорел, еле удерживаешь равновесие на шатком столике, трясешься от страха и действуешь совершенно вслепую, задача заметно усложняется.

Видите ли, ключи, как правило, имеют маленькую особенность: входят в замочную скважину только одной стороной, тогда как большинство людей в спешке почти всегда вставляют их другой. Именно на это занятие я потратил целую минуту и именно поэтому заплакал. Все пропало, думал я. Ключ — не тот, и мы все зажаримся здесь, как поросята. Надежда, оптимизм, вера схлынули, точно морской отлив. И все же я в безнадежном отчаянии продолжал тупо тыкать ключом в замок.

Внизу началось волнение, меня спросили, в чем дело.

— Не подходит, — сообщил я.

— Попробуй еще раз, — настаивал Четырехглазый.

— Говорю же, не подходит, твою мать!

— Попробуй снова.

— Бесполезно…

— Ну пожалуйста, Бампер, еще разочек!

Все это было глупо и бессмысленно, и я только зря тратил время, потому что если ключ не подошел с первого раза, он не подойдет и с сотого, верно? Или все-таки подойдет? Я решил сделать последнюю попытку, исключительно ради Очкарика, и опять взялся за замок. Нащупав скважину, я ткнул. К моему невероятному изумлению, ключ беззвучно скользнул в нее. Совершенно обалдев, я даже забыл, что его нужно повернуть, а когда наконец вспомнил, замок с щелчком раскрылся и упал на стол.

— Подошел! Подошел! — возбужденно завопил я и подскочил на столике, едва не загремев вниз.

Обеими руками я толкнул люк, и над моей головой нарисовался квадрат ночного неба. Квадрат заполнился дымом. Впрочем, дым быстро устремился вверх, и уже через несколько секунд вонючее облако, висевшее под потолком, почти рассеялось.

— Получилось! Получилось! — восторженно приплясывал Четырехглазый, но я слегка осадил его, заметив, что покамест у нас получилось лишь найти площадку повыше, на которой все так же сгорим.

— Пойду приведу остальных, — сказал я. — Давайте мне противогазы, а потом лезьте на крышу и думайте, как будем спускаться.

Через полминуты я опять вернулся в преисподнюю и первыми привел к спасительному люку обитателей комнаты «А», поскольку она располагалась ближе всего. Конопля, Тормоз и Лопух уже надели противогазы, а Орех, у которого защитной маски не было, лежал на кровати в бессознательном состоянии. Я напялил на него запасной противогаз, и мы доволокли его до гостиной.

— Ничего не вижу, — кашляя, простонал он, когда наконец пришел в себя.

Лопух взялся промыть глаза Ореха водой, а остальные опять закрыли за мной дверь.

На этот раз я заглянул в комнату «Б», и Шпала (грязный извращенец!) на радостях приветствовал меня слюнявым поцелуем.

— Подошел?

— Подошел. Надевайте противогазы, и вперед.

К тому времени, как я добрался до комнаты № 3, мои резервы адреналина иссякли, и я быстро начал терять силы — так быстро, что вскоре уже едва мог передвигать ноги, не говоря уж о том, чтобы тащить на себе кого-то еще.

Казалось, прошла целая вечность, пока в комнате услышали мой стук. Дверь открыл Бочка, единственный, на ком был надет противогаз. Неандерталец и Биг-Мак хватали воздух у окна; Котлета уже наглотался дыма и потерял сознание. Я нахлобучил противогаз на голову Котлете и раздал остальные маски.

— Люк на крышу открыт! Идемте скорее! — крикнул я, подгоняя товарищей, которые спешно надевали противогазы.

В этот момент откуда-то снизу раздалось оглушительное «БУМ!». Пол ушел из-под наших ног, с потолка посыпалась штукатурка.

— Выметаемся, живо! — скомандовал я, намочил в раковине полотенце и обмотал им голову. Вода в кране обожгла мне пальцы, подошвы стали мягкими и клейкими. Было ясно, что этаж вот-вот вспыхнет, от зловещего жара гудело и потрескивало уже все здание.

Мы выбрались из комнаты № 3 и поползли по коридору. Несмотря на подушки, защищавшие наши ладони и коленки, передвигались мы очень медленно. К несчастью, на долю Котлеты подушек не хватило, поэтому нам пришлось завернуть его в пуховое одеяло и волоком тащить за собой.

В дыму, окутавшем лестничную площадку, замелькали желтые отблески пламени. Пробираясь мимо лестницы в последний раз, я почувствовал, как огонь опалил мне плечо. Тогда я испытал самые жуткие ощущения в жизни, тем не менее выбора не было. Или мы отступим назад и заживо сгорим в комнате № 3, или любой ценой прорвемся в гостиную, к люку.

Где-то в чреве здания опять раздался грохот взрыва, и на этот раз его сопровождал сноп языков пламени, который взметнулся на лестнице и обжег потолок.

— Уходим! Уходим! — истошно заорали мы, когда огонь начал разворачиваться позади нас, будто дракон, расправляющий крылья, и через пять секунд уже изо всех сил колотили в дверь гостиной.

Последним в комнату втащили Котлету. Одеяло в районе ног уже вспыхнуло, но Котлета ничего не видел и не слышал. Мы перекатили его по полу, избавив от горящего одеяла, и вылили ему на ноги ведро воды (горячей, как из чайника), после чего Неандерталец и Биг-Мак подтянули его к люку.

Поразительно! Из квадратного отверстия в потолке свисали веревки. Я сразу их узнал: веревки были те самые, которые мы позабыли снять с крыши, когда закончили упражняться с захватными крюками. Теперь Трамвай и Крыса использовали их, чтобы все могли вылезти наружу.

Увидев меня, Трамвай выставил большой палец, я ответил ему тем же. Я ведь просил его придумать, как спуститься с крыши, и он справился легко, будто трубочист (я не про цвет, так что без обид, Трамвай, ладно?).

Интересно, было это чистым совпадением или все-таки частью вселенского замысла? Надеюсь, вы понимаете, о чем я. Прежде я не считал себя особо верующим человеком, но после того как мы нашли ключ, открыли люк и — тут же! — обнаружили веревки… Теперь я склонен думать, что без помощи высших сил здесь не обошлось, и, если так, то Большой Парень наверху просто превзошел самого себя.

Мы переправили Котлету на крышу как раз в тот момент, когда загорелся пол. Неандерталец и Бочка карабкались по веревке, а мы с Биг-Маком вприпрыжку скакали под люком и лихорадочно грызли ногти, дожидаясь своей очереди. Как только наши толстяки выгрузились на крыше, я схватился за веревку, опередив Биг-Мака, и пополз вверх навстречу спасению. Выбираться по веревкам из музея было тяжело, а сейчас — еще тяжелее. Руки у меня ослабели, ободранные ладони саднили, я едва переводил дух.

Биг-Мак висел прямо подо мной, сверху доносились голоса. Дюжина рук потянулись к моему шивороту и уже почти схватили меня, когда стены издали не то стон, не то вздох, здание содрогнулось от сокрушительного взрыва, и меня швырнуло вбок, оторвав от веревки.

Помню, как летел вниз, пытаясь удержаться за все подряд, помню свой всеобъемлющий ужас и… почти ничего больше. Должно быть, падая, я ударился головой, потому что затем все воспоминания слились в одно, как в смутном сне.

Пол поменялся местами со стеной. Я хотел оттолкнуться от стены, но стена была слишком липкой и еще какой-то неприятно горячей. Наверное, я упал на батарею и пытался убраться от нее подальше, но эта батарея окружала меня со всех сторон, обжигая руки и лицо. Внезапно передо мной возникли чьи-то ноги, и я с удивлением взирал на них, потому что ноги стояли на стене. Как у Спайдермена или Лайонела Риччи.

А может, Лайонел Риччи и был Спайдерменом? Я имею в виду, и тот, и другой умели ходить по стенам, и обоих никогда не видали вместе в одном помещении… Внезапно я осознал, что тоже могу ходить по стене, причем именно это и делаю.

Внезапно все стало ясно. Вот почему я был на батарее и почему мне жгло лицо! Я, как последний идиот, просто приклеился к ней. Я сделал еще одну попытку отлипнуть от батареи и шлепнуться на пол, но она меня не отпускала.

И тогда на помощь пришли те самые ноги. Они позвали пару рук, и руки сняли меня с батареи. Мне очень хотелось их поблагодарить, однако все вокруг смешалось в одну сплошную круговерть, я только мельком увидел какие-то диваны и подушки, столы и стулья. И еще веревку.

Что-то похожее на змею туго обхватило меня за пояс, и внезапно я взлетел. А, так я Супермен? И куда я лечу, на Луну? По крайней мере, я отлепился от батареи. К тому же на Луне гораздо свежей и прохладней.

Лунные люди уложили меня на живот и сняли змею — наверное, чтобы съесть, а потом те ноги, которые уже помогли мне раньше, вернулись и перевернули меня на спину.

— Эй, лунатики, погодите… — Усилие окончательно меня истощило, и я больше не пытался разговаривать, пока не очутился у кого-то на закорках.

— Ох, прости, приятель, — проговорил я, силясь отступить назад. Ступни безвольно болтались в воздухе, а змея опять вернулась и обвилась вокруг нас обоих.

— Гребаные лунные ублюдки… — захныкал я, но моему товарищу было не до меня. Пыхтя и сопя, он отбивался от еще одной змеи. Если эта гадина сдавит нас своими кольцами, нам точно наступит крышка.

Змея вытянула шею и приготовилась ужалить. К счастью, мой спаситель оттолкнул ее, и мы нырнули в лес рук. Руки схватили змею и выбросили далеко-далеко, а я подумал: интересно, они тоже лунатики?

На обитателей Луны они не походили и жили гораздо ниже, в темном, грязном и сыром месте, населенном по большей части ногами. Я повернулся набок, чтобы спросить у моего спасителя, в котором часу отсюда уползает следующая змея (понимаете, мне совсем не нравилось находиться в окружении такого количества ног), но оказалось, что он исчез или каким-то образом превратился в жирного малого, которого я знал.

— Эй, а где мой друг? — спросил я Бочку, прежде чем окончательно провалиться в блаженное забытье, мягким одеялом накрывшим мой измученный мозг.

23. Были сундуки — стали угольки

Когда я пришел в себя, то уже не был на Луне или среди леса рук, а все голодные змеи куда-то уползли. Я лежал в кровати.

— Не разговаривай, лучше выпей глоточек воды, — донесся до меня голос из угла.

Я повернул голову, прищурился, и передо мной вырисовалась человеческая фигура. Очень резко вырисовалась, я даже зажмурился, чтобы не было так больно.

— Вот, прими нурофен, — сказал Барыга Мартин, положил мне в ладонь таблетку и сунул под нос стакан с водой.

Я запил таблетку, сделал еще пару глотков, потом откинулся обратно на подушку, охнул, всхлипнул и спросил Мартина, где, собственно, нахожусь.

— В моей квартире. Твои приятели приволокли тебя ко мне вчера вечером. У вас в школе случился пожар, помнишь?

Я отмотал ленту на несколько часов назад и обнаружил, что место вчерашних воспоминаний занимают самые невообразимые кошмары. Метнувшись к почтовому ящику у себя в голове, я успел как раз вовремя, чтобы последней почтой отправить заявление о провалах в памяти.

— Как я сюда попал? Что произошло?

— Говорю же, твой приятель Крыса отбуксировал тебя ко мне, — объяснил Мартин.

— А почему не в больницу?

Мартин наклонил голову набок и зацокал языком, давая понять, что я и сам знаю ответ на свой вопрос.

— Наверное, тогда полиция потребовала бы вернуть золотишко.

Невидимые призраки вылили мне на макушку несколько невидимых ведер невидимой ледяной воды. Разумеется, инстинкт самосохранения подсказал мне, что нужно от всего отпираться, но Мартин успокаивающе поднял ладонь и заверил, что Крыса уже посвятил его во все подробности.

— Не волнуйся, я догадался, что это вы, еще до того, как твой дружок открыл рот. Увидел репортаж в новостях, ну и… Да и кто бы это мог быть, кроме вас! Грабители-школьники? Я ни секунды не сомневался.

— Почему же ты ничего не рассказал?

— Кому, копам? Считаешь меня стукачом? Нет, трепать я не собираюсь. Мог бы, конечно, но не стану, не такой я человек. Вообще-то вы молодцы. Надо же, что удумали! Просто фантастика, — похвалил Мартин, и я не сдержал довольной улыбки.

— Ага, фантастика. Даже еще круче.

Я бросил взгляд на прикроватную тумбочку, где стояли часы, и понял, что с момента ограбления прошли целые сутки. В следующую секунду дверь приоткрылась, и в нее просунулась башка Крысы.

— Я услышал, как вы разговариваете… Ты как, нормально? Как голова?

— Болит. А плечи… — Обожженные плечи саднили и были намазаны какой-то мазью, которая перепачкала все простыни. — Блин, какого…

Вслед за Крысой в дверь просунули головы Четырегхлазый, Трамвай и Бочка. В конце концов они вошли и столпились у моей кровати.

— Где остальные? — спросил я.

— Наверное, в больнице, — пожал плечами Крыса. — Понаехала куча машин, и «Скорых», и пожарных, и полицейских, и всех увезли. Когда нагрянули копы, мало кто из ребят попытался сделать ноги.

— Вообще-то некоторым действительно надо было в больницу; например, Ореху и Лягушатнику достаюсь по первое число. Но мы с Крысой и эти двое чувствовали себя нормально, поэтому быстренько смылись, — добавил Трамвай.

— А я? Я ведь тоже был в отключке. Почему вы меня не оставили? — недоуменно спросил я, потирая черепушку, которая раскалывалась от боли.

— Это все Крыса, — ткнул пальцем Трамвай.

— Ну да, ты же знаком с Мартином, вот мы и решили притащить тебя к нему, чтобы он спрятал нас и все такое.

— Так значит, вы всю дорогу меня несли, только чтобы Мартин всех спрятал?

— Мы тебя не несли, ты шел на своих двоих. Спотыкался и бормотал какую-то ерунду, но шел. К тому же ты один знал, где живет Мартин. Пришлось подводить тебя к половине домов в квартале, пока ты наконец не сообразил, куда идти.

— Ну вы, блин, даете. А вдруг у меня что-нибудь серьезное? — простонал я.

— Да? А если бы тебя замели? Между прочим, остальных вовсю трясут копы. В смысле тех, кого отправили в больницу, — сообщил Трамвай.

— Откуда знаешь?

— Сказали по телику. Наших уже привязали к ограблению, — мрачно произнес Бочка и гнусаво процитировал: — «Произведены аресты, несколько подростков дают показания полиции».

— Бампер, мы в глубокой заднице, — захныкал Крыса (впрочем, он всегда хныкал). — Что будем делать? Нас вот-вот найдут.

— Не знаю. А куда делся Грегсон и его компашка?

— Сгорели, — выдохнул Четырехглазый.

— Чего-чего? — переспросил Мартин. Услышав известие, он разнял скрещенные на груди руки и отслонился от стены.

— Сгорели, — повторил Очкарик.

— Ну да, пять минут назад передали, что в школе нашли их останки. Не останки, а так, угольки, — подтвердил Трамвай.

— Херня, — презрительно сплюнул Мартин и ринулся через комнату, чтобы включить телевизор.

— Да нет же, правда. Я сам слышал, — настаивал Четырехглазый.

— Пять миллионов фунтов и мое правое яичко говорят за то, что эти мошенники живы-здоровы и чувствуют себя куда лучше вас, — фыркнул Мартин. — Готов отдать и левое яичко, если копы найдут на пепелище хоть одну монетку.

Мартин однако ошибся. На первом этаже пожарные обнаружили большой сундук с внушительным куском расплавленного золота. Как сказали в новостях, масса этого куска приблизительно соответствовала весу украденного, хотя старина Джон Суше, ведущий новостного выпуска, сильно удивил нас, поведав, что стоимость клада оценили всего в две сотни кусков, а вовсе не пять лимонов, которые Грегсон собирался за него выручить.

— Может, пять миллионов давали за монеты, как за штучки из глубокой старины? — предположил Мартин. — Ну там, историческая ценность и прочая фигня.

Телеведущий согласился с версией Мартина, а потом на экране появился синий задохлик из Академии наук, который загробным голосом объявил о том, что нация понесла неизмеримую потерю. По-моему, умник слегка переборщил, учитывая, что монеты откопали в Раннэме всего год назад, и последние пару тысяч лет нация так или иначе без них обходилась.

— Ну и ну, — прищелкнул языком Трамвай.

— Я тебя умоляю, — скорчил гримасу Мартин. — Ставлю левое яичко на то, что расплавленное золото не имеет никакого отношения к кладу.

— Ты уже ставил свое левое яичко, — напомнил Крыса. — Второй раз ставка не принимается.

— С чего ты так уверен? — подозрительно спросил я Мартина.

— Читать умею — коротко ответил он и указал на стеллаж с книгами.

— «Ремесло насилия», «История мафии», «Шергар», «Похищение чемпиона», «Автобиография вора», «Протоколы ФБР»… хм-м… — Я наугад вытаскивал книжки с полки.

— О, вот эта — отличная вещь. Уйма интересного про криминалистику.

В библиотеке Мартина было, пожалуй, больше сотни книг, начиная с «Ограбления Бринкс Мэт» и заканчивая «Йоркширским потрошителем». Он методично просматривал одну за другой и зачитывал примеры, дабы проиллюстрировать свою теорию о том, что Грегсон подкинул несколько слитков низкосортного золота, рассчитывая стряхнуть копов со своего хвоста.

— Даже если не удастся полностью сбить полицию со следа, этот ход поможет замутить воду, — заявил Мартин, показывая мне картинки, на которых было изображено расплавленное золото.

— Бросить двести тысяч на отвлекающий маневр? — не доверчиво нахмурился Трамвай. — Не многовато ли?

— Ну, не знаю. На сколько тянула ваша доля?

Волоски у меня на шее мгновенно встали дыбом (точнее, обгорелые кончики волосков — то, что осталось после пожара), но мне все равно не верилось, что Грегсон мог пойти на такую подлость.

— Хочешь сказать, он умышленно пытался нас убить, чтобы не выплачивать долю?

— Вот именно, а еще — чтобы избавиться от свидетелей. Как ты там говорил, Крыса? Грегсон считал, что не стоит заводить целых шестнадцать свидетелей из-за ЛИШНИХ двухсот кусков? А если убить шестнадцать зайцев разом? — предположил Мартин, протягивая мне очередную книжку под названием «Резня в День Святого Валентина». — Таковы правила игры «по-взрослому».

— Но это же настоящее скотство! Неужели кто-то способен на такое? Нет, только не мистер Грегсон, — возразил побледневший Крыса. Губы у него дрожали так же, как обгорелые былки у меня на шее. — Я ведь никому бы не сболтнул…

Мы еще долго обсуждали «за» и «против» поджога школы вместе с шестнадцатью подростками, и к концу дискуссии все пятеро из нас были готовы устроить то же самое Грегсону, Шарпею, Фодерингштайну и даже двуличной стерве мисс Говард. Четырехглазый трясся от ярости, таким я его еще никогда не видел. Наш Очкарик бормотал себе под нос грязные ругательства и придумывал самые страшные варианты мести (разумеется, огнем) бывшим преподам, хотя злился он скорее из-за того, что они без разрешения побаловались с любимой игрушкой.

И вообще, Грегсону в любом случае был нужен козел отпущения, чтобы повесить на него поджог, а кто подходил на эту роль лучше, чем наш знаменитый очкастый Герострат? По-видимому, Четырехглазый пришел к тому же выводу.

— Но ведь на пожаре нашли их тела. Трупы. Как ты это объяснишь? — обратился он к Мартину.

— Я могу только предполагать, доказательств у меня нет.

Мартин перешерстил свою библиотеку и достал книжку, которая называлась «Пропавшие без вести: в списках погибших». Речь в ней шла о самых страшных убийцах двадцатого века и о том, как они избавлялись от тел своих жертв.

— Вот послушайте: «Глава шестая. Могильный бизнес», — зловещим голосом начал читать Мартин, хотя за последние сорок восемь часов мы и без того натерпелись страху.

Глава посвящалась кладбищам, разрытым могилам, гробам с двойным дном, и т. д. и т. п. В ней подробно рассказывалось, как нечистые на руку владельцы похоронных бюро помогали преступникам прятать трупы жертв, а некоторые даже отдавали тела безнравственным ученым и медикам для подпольных опытов — разумеется, за хорошие деньги.

— Вполне вероятно, Грегсон знал, где можно достать тела. Четыре посторонних трупа плюс шестнадцать ваших, кусок расплавленного золота, и пожалуйста — дело закрыто, ваша честь! — прокомментировал Мартин, театрально захлопнув книжку.

— Что?! Но как… зачем… где… — хватал ртом воздух Крыса, а мне с каждой секундой становилось яснее, что Мартин недалек от истины.

Грегсон настаивал, НАСТАИВАЛ, чтобы сборщики выгребли все до последней монетки, до самой крошечки. Почему это было столь важно? А вот почему: если монеты исчезнут полностью, полиции не с чем будет сравнить расплавленное золото, обнаруженное в Гафине. Никто не сможет с уверенностью сказать, что это не раннэмекий клад.

Более того, если Четырехглазый не устраивал поджога (а он клянется, что не устраивал), кто тогда его совершил? Виновато замыкание в электропроводке? Ага, и как раз в последний день нашего пребывания в школе. Может, кто-то что-то напортачил во время нашей лихорадочной уборки? Может, Фодерингштайн заснул с толстой праздничной сигарой в зубах? Или два светляка решили заняться сексом поблизости от канистры с бензином, в которой, как на грех, оказалась дырка?

Допустим, допустим. Последняя гипотеза была настолько же правдоподобной, как и предыдущие.

Нет, чем больше я об этом думал, тем больше соглашался с Мартином.

Грегсон навесил на окна решетки. Грегсон запер на замок дверцу люка. Грегсон устроил поджог. Грегсон хотел, чтобы никто из нас не ушел из Гафина живым.

Да, Грегсон все это сделал. Возникал вопрос: что мы сделаем с Грегсоном? Весьма примечательно, что в итоге нам помог не кто иной, как один из бывших «птенцов» Гафина.

— Привет, Рыжий. Как делишки в Мидлсбро?

— Кто это?

— Бампер.

— Бампер… Бампер?! Ах ты, козел! И у тебя еще хватает наглости звонить мне после той подлянки, которую ты подстроил! — заорал Рыжий, вероятно, стоя в кабинете директора.

Мартин набрал номер школы в Мидлсбро, представился отцом Рыжего, попросил позвать «сына» к телефону и передал трубку мне.

— Погоди, не кипятись. Есть разговор. Тебе понравится, отвечаю.

Рыжего пришлось еще немного поуговаривать, но когда я перешел к сути дела, он весь превратился в слух. Конечно, сначала я объяснил про драку, потом про Грегсона и в общем-то про все остальное. Выслушав мой рассказ об ограблении, Рыжий очень расстроился, что ему не довелось поучаствовать в таком отпадном мероприятии, и тогда я заверил, что у него еще есть время вступить в игру.

— Партия не закончена, братишка.

— Чего тебе от меня надо?

— Поговори со своим стариком. Он у тебя коп и может связаться с теми, кто ведет следствие. Скажи, что за вознаграждение мы готовы поделиться кое-какими сведениями.

Рыжий презрительно фыркнул, но я сказал, что копы дадут за нашу информацию что угодно.

— Попытайся договориться с ними, ладно?

— С какого перепугу я должен тебе помогать?

— А почему бы и нет? Или ты чересчур занят? И потом, разве тебе не интересно хоть каким-то боком принять участие в преступлении века?

Я знал, что он клюнет. Не каждый же день случаются такие вещи! У Рыжего появился реальный шанс прославиться или, как минимум, несколько дней побыть в центре внимания, выступая в роли единственного посредника между всемирно знаменитыми Музейными Грабителями и полицией. Рыжий получал возможность ввинтиться в событие, которое потрясло всю страну. Ну скажите, какой дурак откажется записать такой факт в собственную биографию?

— Черт с тобой, попробую.

Мы не ошиблись: копов очень интересовала наша информация, хотя мы не собирались ничего говорить до тех пор, пока не получим твердых гарантий. Увы, предоставлять гарантии копы определенно не захотели и передали, чтобы мы «кололись, на хрен, иначе будет хуже». Так по крайней мере сказал Рыжий (мы общались только через него). В любом случае все сводилось к одному: «Вам нечего нам предложить, поэтому сдавайтесь, не то наживете на свою задницу еще больше проблем».

— А как насчет монет? Что они запоют, если золото у нас? — поинтересовались мы через Рыжего.

— Да нет у вас никакого золота. Копы — извини, пап, я имел в виду полицейские — уже нашли его.

— Фиг там нашли. Все, что у них есть, — микроскопические крошки, а раннэмского клада нет как нет.

Я разобрал на заднем фоне приглушенные дебаты, после чего Рыжий снова приложил трубку к уху.

— Говоришь, раннэмские монеты у вас?

— Не важно. Отвечай на вопрос: что мы получим в обмен на золото?

На том конце вновь развернулась жаркая дискуссия, и мне пришлось скормить автомату еще несколько десятипенсовиков.

— Короче, парень, который тут сидит, пообещал, что, если вы вернете золото, вас будут судить как несовершеннолетних, а не как взрослых преступников.

— И все? — возмутился я.

— Блин, Бампер, а тебе что надо, торжественный парад с серпантином и конфетти, мать твою? Вы ограбили музей? Ограбили. Сам знаешь, несовершеннолетним дают гораздо меньший срок. Чего еще ты добиваешься?

— Все равно не слишком-то щедро. А как же неизмеримая потеря для нации? — зашел я с другой стороны, но копы уперлись насмерть.

— В общем, либо так, либо никак, — передал Рыжий.

— Ладно, мы согласны.

— Хорошо. Золото у вас?

— Перезвоню позже, — ответил я и положил трубку.

Мартин сказал, что нам нужен представитель, и добровольно вызвался на эту роль. Зачем именно нужен представитель, я не знал, но Мартина это не волновало. Остаток вечера он с энтузиазмом посвятил расчетам, какую сумму потребует от музея в качестве комиссионных посредника и сколько будет брать с репортеров за каждое интервью. Когда Мартин закончил подсчитывать собственную выгоду от возврата золота, мы вернулись к вопросу о том, как его, то бишь золото, собственно, вернуть.

— Вы должны знать, где оно, — медленно произнес Мартин. — Хотя бы примерно. Грегсон что-нибудь рассказывал о себе? Думайте.

Мы подумали.

— Неа…

— Не может быть. Из каких он краев? Куда ходил по вечерам? Женат? Кому собирался продать монеты? Неужели и словечком не обмолвился?

— Нет.

— Он говорил, что учился в Мидлсбро. И сидел в тюрьме Паркхерст, — вспомнил Трамвай.

— Уже кое-что. Когда он отбывал срок? — спросил Мартин.

Ответа на этот вопрос мы не знали.

По большому счету, мы даже не были уверены, что Джона Грегсона на самом деле зовут Джоном Грегсоном. Скорей всего он взял себе фальшивое имя, а что толку искать человека, которого не существует…

— Напрягите мозги, должна же быть какая-то зацепка.

Мы напряглись. На ум ничего не шло.

— И как же вы собираетесь выследить его и найти золото?

— Не знаю, — сказал я. — Слушай, Мартин, ты ведь жулик, у тебя есть связи.

— Бампер, я не жулик! То, что я несколько раз скупал у вас мелочевку и продавал приятелям, еще не делает из меня мафиози. Ради всего святого, я простой почтальон!

— Че, правда? — вытаращил глаза Крыса. — Почему же ты тогда не на работе?

— Потому что великие Музейные Грабители, черт их дери, приперлись ко мне посреди ночи и спросили, нельзя ли у меня перекантоваться, — съязвил Мартин. — Пришлось позвонить на работу и соврать, что заболел.

— Значит, ты не настоящий барыга?

— Конечно, нет. Срубил сотню фунтов, и все дела.

Для меня это стало жутким, вселенским разочарованием. Я-то считал Мартина самым крутым чуваком на Земле, ловким мошенником-профессионалом, который знает все ходы и выходы, и чье имя открывает любую дверь. Я-то думал, он известный бандит или рэкетир, а он всего-навсего по дешевке скупал у нас барахло, и его знакомство с преступным миром ограничивалось книжками. Мартин был самым обычным, заурядным, среднестатистическим парнем, который решил, что у него появилась возможность немного улучшить свою серенькую жизнь. Какая невероятная досада…

— Ладно, не важно, — сказал этот идиотский почтальон. — Шевелите извилинами. Вспоминайте, вспоминайте, пригодятся любые факты.

Крыса неуверенно поднял руку.

— Ну? — рявкнул Мартин через пять секунд напряженного ожидания.

— Да нет… ерунда, — буркнул Крыса.

— Выкладывай.

— Говорю же, фигня.

— Выкладывай!

— Так, ничего значительного.

— Через пять секунд я вмажу тебе в челюсть, усек? Пять, четыре, три…

— Честное слово, полная фигня. Сам не знаю, с чего я вдруг подумал…

— Два…

— Хорошо, хорошо, я скажу. Только имей в виду, ты сам просил вспомнить любую мелочь.

— Имею. Говори.

— Нет, на самом деле мелочь. Это насчет мистера Шарпа. Я кое-что про него знаю.

— Что именно? — зарычал Мартин.

— Он болеет за «Милуолл». — Крыса виновато втянул голову в плечи, и на вопрос Бочки, все ли это, еле слышно пробормотал: — Я же предупреждал…

— Наоборот, это важный факт, — встрепенулся Мартин. — Очень важный. Он серьезный болельщик?

— Да, просто помешан на своей любимой команде. Это действительно важно? — просиял Крыса, преисполнившись гордости, но вскоре опять нахмурил лоб. — А почему?

— Потому. Если ты когда-нибудь перестанешь искать упоминания своей звездной персоны на первых страницах газет и заглянешь на последнюю, то узнаешь, что в эту субботу «Милуолл» играет против «Чарльтона» на стадионе «Берлога», и любой уважающий себя фанат «Милуолла» сделает что угодно, лишь бы не пропустить этот матч. Если Шарп жив, он придет на стадион. Найдем его — значит, найдем и Грегсона. Найдем Грегсона, отыщем золото.

Итак, у нас появилась ниточка. Пусть слабая, непрочная, но все же ниточка. Мы взяли след.

К сожалению, «Берлога» была далеко не маленьким стадионом, и посмотреть субботний матч с «Чарльтоном» помимо Шарпея собирались еще несколько десятков тысяч болельщиков. Мы не оставляли надежды выцепить его в толпе, однако Мартин возразил, что полагаться на удачу не стоит.

— В толпе мы его непременно потеряем. Нужно точно знать, где он будет находиться.

Я даже не представлял, каким образом это можно сделать, и считал, что шансы у нас нулевые. Мартин сказал, что нам неплохо бы заглянуть в шарпеев сезонный абонемент.

— По крайней мере, будем знать, какой у него сектор, а если забронировано место на трибуне, то и место.

— Но как мы узнаем, что написано в абонементе? — недоуменно спросил Крыса.

Мысль опять подал Мартин. Нужно выяснить, сказал он, кто занимается распространением сезонных абонементов и в обмен на взятку получить информацию.

Наш вдохновитель провел полдня на телефоне, но ничего не добился. На следующий день (в среду) Мартин отправился на стадион, где ему чуть не разбили голову. В то время группировки футбольных фанатов по всей стране враждовали между собой особенно остро, и любой, кто пытался что-то разнюхать, очень сильно рисковал здоровьем. Чересчур любопытных типов в футбольных и околофутбольных кругах ой как не любили, — по большей части шпионами оказывались копы, фанаты из стана соперников, переодетые репортеры из воскресных «желтых» газет или просто хулиганы, провоцирующие стычки. Сами понимаете, ждать любезности от работников стадиона не приходилось.

Мартин пришел домой и лег на диван, приложив к щеке кусок сырого мяса.

— Не повезло?

— Угу. Предлагал чуваку двести фунтов, а он ни в какую.

За две сотни уже не купишь самые ерундовые сведения, дожили!

Через полчаса Мартин поджарил свой компресс и пригласил нас разделить трапезу; как ни странно, желающих не нашлось. Крыса спросил, не называл ли Мартин фамилии Шарпея и не сболтнул ли продавцу абонементов, в связи с чем разыскивает этого человека, но Мартин заверил нас, что ничего подобного не упоминал.

— Значит, в субботу пойдем на стадион, — вздохнул Трамвай.

— Не обязательно, — сказал я. — Информацию можно достать иначе, только понадобится приманка.

— В смысле?

— Если не привлекают деньги, как насчет секса?

Мартин невесело рассмеялся.

— Бампер, эти типы — настоящие скоты. Я давал им две сотни, а мне чуть не проломили башку. Как по-твоему, что они со мной сотворят, если я предложу у них отсосать?

— Да не ты, дубина! Найдем девицу. Цыпочку вроде мисс Говард, с большими сиськами. Она пойдет в контору стадиона, сделает, что надо, и принесет нам сведения. Ну, как?

Мартин поразмыслил и согласился, что хотя теоретически идея неплоха, в ней есть одна маленькая загвоздка.

— Какая?

— Я — мужик, да и вы не девчонки.

— Ну, у тебя же есть кто-нибудь на примете.

— У меня? С чего ты взял?

— Как с чего? Ты ведь взрослый, значит, должен водить знакомство с телками, которые занимаются такими делам!

— Ага, как в киношках, — поддакнул Бочка.

— Нет у меня таких знакомых, парни, — отрезал Мартин. — Мне самому не с кем перепихнуться, а вы хотите, чтобы какая-нибудь цыпочка ради моих красивых глаз согласилась трахнуться с мутным типом, на которого я укажу пальцем.

— Ей необязательно… того-этого, — вставил я.

— Да что ты говоришь!

— Вовсе необязательно, — уперся я. — Можно просто… просто…

— Подрочить, — услужливо подсказал Крыса.

— Извините, ребята, я не знаю ни одной девицы, которая согласилась бы сделать мне подобное одолжение. Печально, но правда. Может, вы с кем-нибудь договоритесь?

— Мы?! Нам по пятнадцать лет.

— А мне двадцать девять, и в приятелях у меня толпа тинейджеров. Так кто должен водить знакомство с цыпочками?

— Погодите, — вдруг выпалил я. — По-моему…

Все выжидающе глядели на меня, пока я додумывал свою мысль. Прокрутив в голове все «за» и «против», я пришел к выводу, что, возможно, она и согласится, если ее как следует заинтересовать. Да, риск огромный, однако в последние недели мы только и делали, что рисковали. Будет одной попыткой больше, какая разница.

— Да, я знаю девушку, которая нам поможет, — твердо сказал я и снял телефонную трубку.

— Думаешь, сработает? — спросил Трамвай Мартина.

— Пожалуй. Если знакомая Бампера — по-настоящему грязная шлюха.

24. Ласковые сети

— Джинни, спасибо, что согласилась помочь, — сказал я, глядя, как сестра заканчивает наносить боевую раскраску перед зеркалом в ванной комнате Мартина.

— И все же, Уэйн, я считаю, что вам следует обратиться в полицию. Этот глупый план только прибавит проблем, а мне очень не хочется, чтобы твое положение осложнилось.

— Я ведь объяснял: мы не можем идти в полицию с пустыми руками. Думаешь, в суде нас погладят по головке, после того как мы разгромили всеми обожаемый музей и сперли национальное достояние? Другого выхода у нас нет, — убеждал сестру я, хотя меня самого внезапно одолели сомнения.

Два часа назад план казался мне великолепным. Дабы заручиться поддержкой сестрицы, я сыграл на чувстве вины, которое она, несомненно, испытывала в отношении меня. Теперь же, когда она пришла и пообещала (правда, крайне неохотно) сделать все возможное, чтобы вытащить младшего братишку и его товарищей из огромной кучи дерьма, в которую они вляпались по собственной воле, меня вдруг пару-тройку раз тоже что-то кольнуло — по всей видимости, новорожденная совесть.

По телефону я вкратце описал Джинни суть затеи и попросил ее одеться соответствующим образом. Я помнил, какое потрясающее впечатление произвела на нас мисс Говард перед визитом к инспектору, и прикидывал, сумеет ли моя сестра добиться подобного эффекта при помощи тряпок.

Насчет «добиться» не знаю, но меня своим видом Джинни добила. Особо сексапильных шмоток у нее никогда не было, поэтому по приезде в Лондон ей пришлось потратить на экипировку часть денег, отложенных на учебу в университете. Нет, я, конечно, понимал, что она моя сестра и все такое, но, глядя на нее, хотелось сказать не «блеск», а скорее «вырви глаз».

Начать с того, что она обула красные лакированные туфли на высоченных шпильках, устойчивость которым не смогла бы придать и пара гироскопов. Кроме того, на Джинни были надеты черные чулки в сеточку, впивавшиеся в кожу, черная кожаная мини-юбка (кожи на нее пошло меньше, чем на мой бумажник) и крошечный, в обтяжку, топик из лайкры, которым вполне можно было удавить котенка. Поверх она напялила огромный белый джемпер, делавший ее похожей на Бибендума после двух недель на строительстве бирманской железной дороги. В довершение всего Джинни густо покрыла ресницы черной тушью и примерно обозначила зону рта, истратив не меньше полтюбика кроваво-красной помады.

— Полный улет, — расплылся в глупой улыбке Крыса, прислонившись к дверному косяку и в мыслях уже овладевая моей сестрой.

— Вали отсюда! — рявкнул я, дал ему пендаль и вытолкал за дверь.

— Ну как? — поинтересовалась у меня Джинни, отлипнув наконец от зеркала.

Я не знал, что ответить. С одной стороны, я сам хотел, чтобы она нарядилась как можно вульгарней и вызвала вожделение наших несговорчивых приятелей со стадиона (первую часть задания можно было считать завершенной); с другой стороны, я испытывал острое желание двинуть в глаз любому, кто бросит на мою сестру похотливый взгляд.

— Кгхм… в общем пойдет, — пробормотал я, стараясь не думать о том, что ждет мою бедную сестрицу и ее бедную мини-юбку.

Открыв дверь, я обнаружил, что Крыса так и трется возле ванной комнаты. Он попытался было заглянуть мне через плечо, чтобы еще разок увидеть Джинни, но я развернул его и пинками прогнал через весь коридор.

— И застегни ширинку, — грозно предупредил я. — Повторять не буду.

Я привел Джинни в гостиную, и все парни, как один, поднялись на ноги. Трансформация моей сестры произвела впечатление даже на Мартина, который дерзко присвистнул, щелкнул языком и чуть подостыл, лишь наткнувшись на мой ледяной взгляд.

— Отпадно выглядишь, — вновь отвесил комплимент Крыса, заранее выбрав благоразумную дистанцию между своей задницей и моей ногой.

— Спасибо… э-э… Крыса, так, кажется? — отозвалась Джинни.

— Ладно, давайте перейдем к плану, — буркнул я, обозленный на жизнь еще более, чем обычно.

— Хорошо. Джинни, скажи, пожалуйста, Бампер объяснил тебе нашу цель? Ты знаешь, что надо делать? — спросил Мартин.

— Я должна узнать у людей, которые работают в конторе стадиона, где сидит ваш мистер Шарп, — спокойно ответила она.

— Гм, пожалуй, можно сказать и так, — задумчиво произнес Мартин. — Серьезно, Джинни, нам кровь из носу нужна эта информация. Справишься?

Джинни состроила оскорбленное лицо и заявила, что нет ничего такого, чего бы она не смогла сделать.

— Вопрос не в том, смогла бы или не смогла, а в том, сделаешь или нет, — нахмурился Мартин.

Джинни минутку поразмыслила, а затем понимающе кивнула.

— Вы имеете в виду, что я должна переспать с этим человеком? — уточнила она.

— Да нет, просто подрочить ему, — ляпнул Крыса.

В моем воображении мгновенно пронеслась сцена: бедняжка Джинни гоняет шкурку какому-нибудь потному, жирному управляющему, а тот стоит, широко расставив ноги, мерзко хихикает и презрительно пускает ей в лицо клубы дыма от своей сигары. «Сильней, детка, сильней!»

Картина мне страшно не понравилась. Тем не менее, все эти года она стоит у меня перед глазами. Я так и не смог выкинуть ее из головы, и «Милуолл» до сих пор ассоциируемся у меня не со «Львами» или Бермондси, не с финалом розыгрыша кубка и даже не с Тео Пафитисом. Я неизменно представляю себе, как моя сестра стоит на задворках «Берлоги» и без устали дрочит, дрочит всем и каждому.

— А что я такого сказал? — оконфузился Крыса, заметив нашу реакцию.

— Джинни, не слушай его. Ты не обязана делать ничего такого, что тебе неприятно. Когда попадешь в контору, сама сориентируешься, как поступить и что сказать, советовать или давить на тебя никто не вправе. В общем, действуй по обстановке, используй женские чары.

Боже святый! Женские чары? У моей сестры? Не смешите меня.

— Может, на всякий случай дадим ей те две сотни фунтов? — предложил я, но Мартин не одобрил эту идею, сказав, что Джинни справится и без денег.

— Не волнуйтесь, я не девственница. Я уже два раза занималась этим, — вдруг сообщила она, и я едва не поперхнулся. — Что, не веришь? — спросила Джинни, глядя на мое побледневшее лицо, и принялась посвящать нас в подробности.

Чтобы не слышать эту гадость, я заткнул уши и начал громко орать какую-то песню, ожидая, пока Джинни замолчит.

— Спасибо, Бампер. — Мартин чуть не повалил меня, пытаясь отодрать мою руку от моего же уха. — Джинни, поступай так, как сочтешь нужным, только добудь нам информацию, хорошо?

— Хорошо, — кивнула сестра. — У меня, правда, есть один вопрос: Шарп — настоящая фамилия мистера Шарпа? По-моему, он вряд ли стал бы представляться своим настоящим именем, и тогда как же мне выяснить, где он сидит?

У Мартина отвалилась челюсть. Несколько секунд он ошеломленно таращился на Джинни, затем похвалил ее за сообразительность.

Вот дерьмо! Подумать только, Джинни нашла изъян в доселе безупречном плане!

Десять минут или около того ушло на мозговой штурм. Идеи подавались разные, включая самые нелепые. В конце концов Мартин предложил приемлемый вариант. От Джинни требовалось узнать, кто занимается продажей сезонных абонементов, потом закадрить одного из парней, работающих в конторе, и добиться разрешения просмотреть личные карточки держателей этих самых абонементов.

«Понимаете, я ищу отца. Я не видела его с четырех лет, а сейчас мне очень нужно связаться с ним, чтобы пригласить на мою свадьбу. У меня только одна ниточка — его абонемент. Я буду очень, очень признательна, если вы мне поможете».

«И насколько же признательна?» «Ну, я ведь еще не замужем, так?» «Хи-хи, еще нет. Хочешь сигаретку, пташка?» После этого Джинни останется лишь просмотреть все личные карточки, пока она не найдет фотографию Шарпея. Как только она это сделает, у нас будет все, что надо: имя, фамилия, адрес, телефон и номер места на трибуне. План нравился нам все больше и больше. К сожалению, Джинни видела Шарпея всего пару раз и серьезно сомневалась, что сумеет узнать его лицо среди трех или четырех тысяч фото, которые ей придется проглядеть.

— Бампер, ты пойдешь с ней.

— Чего? Как ты себе это представляешь?

— Очень просто, — сказал Мартин. — Разговор пойдет примерно в таком духе…

— Постой, а это еще кто?

— Уэйн, мой младший братишка. Разве я про него не говорила?

— Э-э… вообще-то нет. Просто когда ты сказала, что хочешь вернуться в офис, я подумал, что мы займемся… — не договорил этот придурок. Да знаем мы, дружище, о чем ты подумал.

— В самом деле? Ах, проказник! — противно захихикала моя сестрица, и внутри у меня все перевернулось. Придурок отступил назад, хмуро поглядев на меня; Джинни тоже замедлила шаг и погладила его по заднице.

Она не ошиблась с выбором. Чудак был едва ли старше ее по возрасту и являл собой ходячее недоразумение, рыжее, веснушчатое и долговязое. От него так сильно веяло обреченностью, что у меня буквально резало глаза. Если этот лох когда-либо и занимался сексом, то исключительно в прошлой жизни, за что Господь немилосердно карал его в этой.

— Тут такое дело… понимаешь, меня могут уволить, если застукают в офисе после работы. Нет, я, конечно, привел бы тебя туда, но… — мямлил он, пока ладонь Джинни не скользнула в задний карман его джинсов.

— Не могу же я бросить своего маленького братика на улице, да еще в таком районе, — промурлыкала моя сестра.

Придурок, надо сказать, весьма резонно заметил, что это не помешало ей весь вечер держать меня на улице, пока они сидели в пабе.

— Это совсем другое, — применив чисто женскую логику, отмахнулась Джинни.

Днем мы пошли к «Берлоге», и Мартин показал нам окна конторы, где занимались продажей сезонных абонементов. Джинни поднялась наверх и задала несколько вопросов, внимательно рассматривая сотрудников. Среди них она выбрала самого явного неудачника (хотя, несомненно, при этом сильно рисковала) и подождала, пока закончится его рабочий день.

— Большое спасибо, вы сегодня мне очень помогли. Позвольте угостить вас пивом в знак благодарности.

— Меня? Эм-м, с удовольствием, только не могли бы мы встретиться попозже? В семь часов мама обычно ждет меня к чаю и очень рассердится, если я вдруг не приду, не предупредив ее заранее.

Да уж, Джинни выбрала лоха из лохов.

Рандеву состоялось в пабе, расположенном недалеко от стадиона. Джинни усердно накачивала своего кавалера алкоголем и под столом гладила его по ляжкам, в то время как остальные посетители заведения чесали затылки, гадая, с каким расчетом она действует. К закрытию паба сперма уже била этому придурку в голову, и он был готов на все ради странной девушки, завладевшей его сердцем и ширинкой. Верней сказать, почти на все, поскольку встреча со мной подействовала на недотыку, как ведро холодной воды.

— Кроме того, сам подумай, — очаровательно улыбнулась Джинни, — сколько времени может мне потребоваться на то, чтобы найти папу в такой толстой стопке карточек? А если вся ночь? Лучше пусть ищет Уэйн, а мы с тобой побудем вдвоем… покажешь мне офис, хорошо?

Лох клюнул на эту удочку и засеменил быстрее. Мы прошмыгнули к конторе, убедились, что поблизости никого нет, и воспользовались ключами.

Наш недалекий приятель определенно имел вид человека, у которого не бывает иных ключей, кроме как от велосипедного замка, но Джинни так горячо уговаривала его, что он побежал к ближайшему телефону-автомату и чуть не выпрыгнул из штанов, стараясь заполучить ключи от офиса. Около одиннадцати вечера какой-то тип подъехал к пабу и передал их лоху, поставив тысячу и одно условие. Наш друг с радостью согласился исполнить самые дикие требования. Демонстрируя Джинни связку ключей, он трясся от возбуждения.

— Идем.

Ворота за придурком закрылись с громким лязгом. Сестра слегка шлепнула его по спине и велела вести себя потише.

Сто раз извинившись, он провел нас через коридоры к офису, повернул ключ в замке, а потом набрал на встроенной в дверь клавиатуре комбинацию цифр, которая была записана на тыльной стороне его ладони. Лох сделал нетерпеливый знак, показывая, чтобы мы входили, после чего закрыл дверь и заперся изнутри.

— Ну, вот и пришли, — заговорщицки прошептал он. — Данные по сезонным абонементам хранятся в этих двух шкафчиках, все отсортировано по алфавиту, на каждой карточке есть фотография… Миссис Тэтчер постаралась, скажите спасибо ей.

Лох отпер шкафчики и велел, чтобы я положил все бумаги обратно точно в таком же порядке, как они лежат, иначе ему не поздоровится (ага, как будто меня это волновало).

— Не волнуйся, я аккуратно, — пообещал я, завидев шанс убить двух зайцев одним выстрелом. Точнее, одного убить, а другого гарантированно оставить без работы.

Я включил фонарик и принялся перебирать карточки на букву «А», тогда как придурок, не теряя времени, переключился на бедра моей сестрицы. Воркование и кудахтанье Джинни, мягко говоря, немного сбивало меня с нужного лада, зато по крайней мере дело двигалось.

Сестра удерживала дистанцию при помощи стандартного набора девчачьих приемов так долго, насколько вообще было возможно, но в конце концов наш придурок начал возбухать.

— Теперь-то, блин, что не так? Каково хрена ты выпендриваешся? — взорвался он, после того как его рука в надцатый раз наткнулась на преграду. За последние двадцать минут он испробовал всевозможные варианты тактики, дабы потрогать что-нибудь существенное, однако поскольку в качестве самоучителя бедолаге достался «Путеводитель по психологии неуклюжих девственниц», особого успеха он не добился.

— Я вовсе не такая, — довела до его сведения Джинни.

Проживи она миллион лет, и то сие заявление стало бы самым правдивым в ее жизни.

— Ты же сама сказала, что мы… — запинаясь от возбуждения, произнес лох, не смея более откровенно выразить мысли в присутствии брата своей подружки.

Я поспешил помочь Джинни и ткнул фонариком прямо в физиономию этого урода.

— Извини, не расслышал, что она сказала?

— Знаешь, нам пора убираться отсюда. Не дай бог, еще заловят. — Он резко поднялся, злой и раздосадованный, с твердым намерением не позволять более глумиться над собой. Увы, я еще не дошел даже до буквы «К», поэтому любые варианты насчет убраться попросту не рассматривались.

— Да ладно тебе, давай еще немножко посидим. — Джинни ободряюще похлопала по соседнему сиденью. — Здесь так уютно.

— Нет, хватит. Мне пора домой, — решительно заявил придурок, оттесняя меня в сторону и пытаясь запереть шкафчик.

— Эй, погоди, погоди, — возразил я и навалился на металлическую дверку. — Почему бы тебе не устроить Джинни небольшую экскурсию, а? Готов поспорить, ей понравится.

Лох вопросительно посмотрел на мою сестру.

— Аг-хм… ну, пожалуй… мы могли бы… если только недолго, — неуверенно залепетала она. Мне пришлось отвести ее в сторонку и выторговать еще тридцать минут.

— Что я буду с ним делать целых полчаса?

— Не знаю, сестренка. Блин, задержи его, чего бы это ни стоило, — попросил я.

Лох, даром что лох, быстренько увел ее прочь. Теперь офис был полностью в моем распоряжении. Я вывалил все карточки на пол и стал рыться в этой груде с пылом девственника, преодолевающего сопротивление кожаной мини-юбки. В конце концов, среди личных дел на букву «П» я наткнулся на физиономию Шарпея, не глядя, сунул папку за пазуху и вылетел в коридор, чтобы отыскать Джинни.

В третьем по счету кабинете я обнаружил сладкую парочку. Лох усиленно гладил мою сестрицу по спине, а та ревела белугой.

— Пожалуйста, не плачь. Вытри слезы, все будет хорошо, — упрашивал он.

— Что тут происходит, блин на фиг? Ты что с ней сделал? — потребовал ответа я.

— Ничего я не делал, честное слово! Твоя сестра вдруг расплакалась ни с того ни с сего. Я пытаюсь ее успокоить, а она все ревет и ревет, — начал оправдываться лох, чья злая досада сменилась чувством вины и смущения. — Не понимаю, что с ней такое. Все бормочет что-то про своего первого парня, но в чем дело, не говорит.

Надо же, я недооценил Джинни! Сестренка развела придурка по всем женским правилам и умело отвлекла его внимание.

— Все нормально, мне уже лучше, — всхлипнула Джинни, подняв мокрое от слез и перепачканное растекшейся косметикой лицо. — Мы можем идти?

— Да, пожалуй, нам пора, — кивнул я.

Наш неудачник вконец приуныл.

— Но… как же… Погоди, если бы я хотя бы… — забубнил он, а потом шепнул что-то Джинни на ухо.

— Не очень удачная мысль, — скривилась она.

И тут лоха прорвало.

— Ну ты, стерва, решила просто подразнить меня? Мне надоели твои отмазки! Весь вечер динамила, а теперь собралась слинять? — бушевал он, а я подумал, что ночь понравится этому мудаку еще меньше, когда он увидит, в каком состоянии находятся личные карточки. — Небось считаешь себя красоткой, да? Хрен там, корова ты облезлая!

— Эй, повежливей, — предупредил я.

— Да что ты мне сделаешь, засранец! — Лох грубо отпихнул меня к стенке.

— Не смей трогать моего брата! — ринулась Джинни на мою защиту.

— Заткнись, сучка фригидная! Можешь засунуть себе…

Мы так и не узнали, что и куда она должна засунуть, поскольку мысли лоха на этом резко иссякли. Еще бы, получить лампой по башке.

— Ч-черт, — простонал он, рухнул на четвереньки и блеванул на ковер.

Джинни оседлала его и принялась шарить по карманам, пока не нашла ключи от конторы (они лежали рядом с его поникшим, неудовлетворенным прибором), потом ткнула урода мордой в мамашин чай и предложила делать ноги.

— Нашел?

— Да.

— Отлично. У меня от рева уже горло болит.

— Хорошо что только горло.

Мы заперли офис, закрыли за собой ворота и швырнули ключи в ближайшую канаву. Один звонок, и Мартин тут же подобрал нас и отвез обратно в Норвуд.

— Как ты? — спросил он Джинни, заметив ее состояние.

— Спасибо, хорошо, — отозвалась она и обняла меня за плечо. — Ну что, займемся твоим мистером Шарпом.

Честно скажу, мы с Джинни далеко не всегда горой стояли друг за дружку, порой я просто ненавидел ее, но тогда, на заднем сиденье машины Мартина, по-дружески обнимая сестру, я был полон любви к ней. Да, я испытывал любовь, гордость и искреннее восхищение.

Даже мисс Говард не справилась бы лучше Джинни, хотя кому-кому, а уж мисс Говард наверняка приходилось проделывать такие штуки не один раз.

25. 1:0 В нашу пользу

Пару дней спустя я впервые в жизни посетил настоящий футбольный матч. После ограбления прошло четверо суток, все газеты пестрели нашими фотографиями, но мы с Крысой, Четырехглазым, Трамваем и Бочкой защитились от холода и копов, тщательно спрятав лица при помощи шарфов и шапок с символикой «Милуолла».

Мы прошмыгнули мимо трех десятков дюжих полицейских, заплатили за входные билеты у турникета и прошли на стадион. Внимания на нас никто не обратил, разве что вслед Бочке с главной трибуны понеслись оживленные возгласы: «Эй, жиртрест!»

— Видел объявление на будке? — подмигнул он мне. — «На постоянную работу в кассу требуется сотрудник. За подробностями обращаться сюда».

— Наверное, кто-то недавно уволился, — предположил я.

— Ага. Интересно, кто бы это мог быть? — фыркнул Бочка.

Народ постепенно прибывал, и чем вернее стрелки приближались к трем часам, тем громче становились песни и шум. Мы внимательно следили за сектором, где находилось место Шарпея, но того все не было видно, и я уже начал опасаться худшего.

— Может, он и правда сгорел на пожаре, — высказался Крыса. — Ну, если Грегсон заранее решил замочить, вполне мог отделаться и от остальных.

— Не исключено, — задумчиво ответил я, хотя сильно в этом сомневался. Фодерингштайн не очень-то походил на типа, от которого можно легко отделаться.

Разумеется, мы сходили по адресу, указанному в личной карточке Шарпея, однако ни в пятницу, ни в субботу с утра он там не появлялся. Матч между «Милуоллом» и «Чарльтоном» был нашей последней надеждой.

Публика взревела, мы закрутили головами по сторонам. Игроки обеих команд — в красной и синей форме — вышли на грязное поле. На трибунах начали толкаться.

Поскольку ростом мы были сантиметров на сорок ниже прочих счастливчиков, то и линию обзора имели, соответственно, неважную, но упорно переводили взгляд с одного лица на другое, выискивая в толпе хорькообразную физиономию нашего старого приятеля. С каждой минутой задача становилась все сложней и сложней, и в какой-то момент в глазах просто зарябило — шутка ли, опознать кого-то среди пяти тысяч человек!

— Он может быть где угодно. Ты уверен, что его место в этом секторе? — заныл Крыса.

— Да, да, не хлопай глазами, ищи, — с досадой ответил я и начал протискиваться вдоль рядов, стартовав сверху, с левого края. Кстати сказать, выяснилось, что футбольные фанаты — те еще козлы.

Судья дал свисток к началу матча, зрители снова взревели, а потом пустили «волну». Через десять секунд на стадионе поднялся невообразимый шум: болельщики вопили, бешено свистели и махали руками, отчего я совершенно перестал ориентироваться. Причиной возмущения послужило то, что один из игроков в синей форме катался по полю на спине, держась за лодыжку, и орал как резаный. Судья демонстративно заложил руки за спину и пошел прочь от него, спровоцировав лавину брани из десяти тысяч фанатских глоток и шквал неприличных жестов с гостевой трибуны, где располагались болельщики «Чарльтона».

— Судью на мыло! Судью на мыло! — Крыса присоединил свой голос к мощному хору. Я влепил ему хорошего тумака и велел сосредоточиться.

Вскоре большая часть публики на трибуне в Шарпеевском секторе угомонилась и заняла свои места, так что мы получили возможность еще раз пробежаться взглядом по рядам.

— Он там! Блин, даже не верится. Я вижу его, вижу! — хрипло крикнул Трамвай примерно через двадцать минут. От возбуждения он схватил меня за плечо и встряхнул.

— Где, где?

— Там, справа. Четвертый ряд сверху. Смотри, вон его башка. Рядом с чуваком в дутой куртке.

Я просканировал глазами толпу в той стороне, куда показывал Трамвай, наткнулся на знакомую физиономию и обомлел. Этот засранец действительно пришел на матч. Мистер Шарп, наш бывший преподаватель, тренер и стратег, стоял менее чем в тридцати метрах от нас, яростно грыз ногти и глядел на поле так, словно кроме футбола в мире вообще больше ничего не существовало.

— Вот с-сука, — сквозь зубы процедил Бочка, и я полностью с ним согласился.

Мартин оказался прав по всем статьям. Пожар, трупы, золото. Нас подставили и заперли в горящем здании, а теперь один из тех, кто это сделал, был совсем рядом. Если прежде я еще в чем-то сомневался, то сейчас передо мной стояло живое доказательство того, что пожар произошел не случайно и что наша гибель изначально входила в план.

— Сучара! — вновь выругался Бочка.

Сучара, иначе не скажешь.

— Что будем делать? — подергал меня за рукав Крыса, но я был слишком ошеломлен, чтобы ответить ему. — Бампер, ну что делать-то будем? — не отставал он.

Я подавил бурлившую во мне ярость и коротко объяснил:

— Пойдем за ним. Мы нашли Шарпея, теперь найдем Грегсона.

Мы рассредоточились и заняли позиции в разных местах, чтобы уж точно не потерять Шарпея из виду. Я поплотнее закрыл лицо шарфом и залез на трибуну. Нас разделяло не больше пяти метров. Суета на поле и постоянная активность болельщиков позволили мне оставаться незамеченным.

Без двадцати пять зрители начали расходиться. Игра еще продолжалась, однако народ все равно потянулся к выходам. Я испугался, что Шарпей тоже решит уйти пораньше, но он стоял как вкопанный и продолжал терзать ногти. Наконец судья дал финальный свисток. К этому времени Шарпей должно быть, обглодал свои чертовы пальцы до костей.

Меня увлекло движением толпы; по счастью, Шарпей находился всего на метр впереди, и я буквально шел за ним по пятам.

— Гляди, куда идешь, — раздалось у меня над ухом.

— Пошел ты, — мгновенно отреагировал я.

— Эй, ты наступил мне на ногу!

— Поздравляю.

— Чего толкаешься?

— Шевели задницей!

На середине лестницы я заметил Четырехглазого в натянутой на очки шапке. Он пропустил Шарпея, а затем присоединился ко мне, и мы вдвоем повисли на хвосте у нашего хищника.

Когда толпа наконец выплеснулась на более широкое пространство, у нас появилась возможность немного увеличить дистанцию. Набрав скорость, Шарпей шагал впереди, мы в том же ритме двигались за ним. Слева, облокотившись на перила, стоял Крыса. Завидев нас, он выплюнул леденец и тоже пристроился позади Шарпея.

С темного неба моросил мелкий холодный дождь, который заставил людей поднять воротники и опустить головы. Шарпей, лавируя, пробирался сквозь медленно ползущую массу и на выходе из широких ворот поравнялся с Трамваем.

Мы свернули на Колдблоу-лейн, толпа поредела. Шарпей направился в сторону Бермондси.

Продавцы гамбургеров, программок, шарфов и значков вовсю пытались облегчить его бумажник, а отряд конной полиции постарался забрызгать грязью его ботинки, но Шарпей для них был слишком проворен.

Мы прошли всю Колдблоу-лейн и двинулись дальше по Меркуриуэй. В конце улицы, спрятав щеки за хот-догом, стоял Бочка, последний из нашей пятерки. Шарпей даже не посмотрел в его сторону, и Бочка спокойно присоединился к нам. Одним решительным движением он запихал хот-дог в рот, после чего швырнул обертку в общем направлении мусорной урны.

Мы вновь рассредоточились до ширине улицы. Толпа пока что отдаляла нас от Шарпея, но чем больше мы удалялись от стадиона, тем слабее становилось наше прикрытие. Шарпей петлял, как заяц: свернул на Суррей-канал-роуд, потом на Индертон-роуд, а мы держались метрах в двадцати, буравя глазами его спину.

Так Шарпей привел нас к железнодорожной станции Саут-Бермондси, потом к вокзалу Лондон-бридж, вышел на первую платформу и сел в электричку, идущую в Дартфорд. Разумеется, мы последовали за ним. В вагоне мы сняли шарфы, сменили шапки с символикой «Милуолла» на неприметные серые и черные шапочки, которыми снабдил нас Мартин, и все вместе отправились в неизвестность.

Противная морось перешла в настоящий ливень. Ветер швырял в окна потоки дождя, капли громко барабанили по стеклу.

— Не удивлюсь, если пойдет снег, — звучно проговорил какой-то мужик на противоположном сиденье. Я пропустил его слова мимо ушей и сосредоточил внимание на макушке Шарпея. — Я говорю…

— Да слышал я, что вы говорите. Мне плевать, — сообщил я и продолжил наблюдение за объектом.

— Просто поразительно, молодежь ни в грош не ставит старших! Современные подростки… — бубнил старый педик — судя по одежде, метеоролог.

К счастью, Шарпей увлеченно читал футбольную программку и не обращал никакого внимания на разглагольствования идиота в дальнем конце вагона. Вскоре электричка подъехала к первой остановке, Дептфорду.

Шарпей поглядел в окно и вновь уткнулся в свою программку, а занудный сосед напоследок выдал еще одну тираду:

— В мое время за такое поведение ты бы схлопотал подзатыльник, а потом бы еще и извинился!

— Правда? Значит, в мое время жить лучше. Пошел вон, педрила, — лениво ответил я, едва повернув голову.

Старый козел запыхтел, как чайник, но между нами внезапно оказалась дверь вагона, и он уже ничего не мог поделать. Через окошко он обозвал меня маленьким негодяем и пригрозил заявить в полицию. Я выставил средний палец и демонстрировал этот жест до тех пор, пока электричка не тронулась.

Следующей станцией был Гринвич. Шарпей высунулся из-за программки, поглядел в окно и продолжил изучать статистику.

В Мэйз-хилле, однако, сценарий изменился. Шарпей вскочил со своего места и вышел в тамбур, едва электричка начала замедлять ход. Он распахнул дверь, немного подождал и спрыгнул, не дожидаясь остановки. Мы высыпали на платформу, вслед за ним покинули станцию и двинулись по направлению к Хай-стрит.

Дождь поливал вовсю, но Шарпея непогода не смущала. Он натянул воротник пальто на голову, сделав из него капюшон, и пересек Трафальгар-роуд. Теперь преследование действительно превратилось в проблему. Обзор с тротуаров закрывали зонтики, а по проезжей части сновали машины. Даже под дверными козырьками спрятаться было почти невозможно: мокрые и разочарованные посетители предрождественских распродаж мгновенно занимали свободные места у входов, стараясь укрыться от дождя.

Шарпей резво шагал метрах в двадцати пяти впереди, мы, в свою очередь, шлепали по всем лужам, чтобы не отстать. Трамвай даже перебежал обратно через дорогу и помчался вперед, чтобы подловить Шарпея в конце Трафальгар-роуд. Маневр, однако, не принес успеха, поскольку Шарпей свернул налево, и со всех сторон нас окружили дома. Мы упорно тащились за ним по узким переулкам и в конце концов вышли к Темзе. С другого берега блестел огнями Собачий остров, внизу плескалась темная вода. Шарпей не снижал скорость, не снижали ее и мы. Через десять минут, высунувшись из-за угла заброшенного пакгауза, мы уже наблюдали, как Шарпей осторожно спускается по крутым и скользким сходням.

У сходней на воде покачивался катер. Насколько я мог разобрать, выглядел он довольно прочным, но для Темзы все равно был утлым суденышком и подпрыгивал на сердитых черных волнах, как деревенский дурачок на родительской кровати.

Шарпея окликнули, он что-то крикнул в ответ и спустился в качающийся катер. Ветер унес голоса, мы едва разобрали несколько слов, но и их было достаточно, чтобы убедиться: перед нами не кто иной, как наш досточтимый директор.

Стараясь остаться в тени, мы подобрались поближе.

— Это был Грегсон? — немного погодя спросил Крыса.

— Похоже, да, — сказал я. — Ну что, пойдем звонить Рыжему.

26. Как агнцы на шашлык ч.1

Четырехглазый рвался утопить сволочей прямо на месте, но я умерил его пыл холодными доводами рассудка. Катер, в который сел Шарпей с Грегсоном, сейчас противостоял всей мощи, которую способна была обрушить на него Темза, и, судя по всему, видал и худшие дни. Эта облезлая, ржавая и старая лохань со свистком тем не менее была крепче, чем башка подносчика кирпичей, поэтому план заранее никуда не годился.

Кроме того, цель ведь заключалась не только в том, чтобы отомстить Грегсону за попытку сделать из нас цыплят. Речь шла о нашем будущем и о будущем тех ребят, кого уже арестовали.

— Сам подумай, старик, если мы сдадим их копам, с нас снимут обвинения, — убеждал Четырехглазого Трамвай. — Может, у нас в жизни не будет больше такого шанса.

— И вообще, дождь льет как из ведра, а я подыхаю с голоду, — вставил свои пять центов Бочка. — Как, интересно, ты собираешься их потопить? Извини, у меня как раз закончились айсберги.

— Решено, мистер Дикинс. Сдадим ублюдков, пусть сгниют в тюряге, — подытожил я, и все со мной согласились. — У кого есть мелочь на телефон?

— У меня, — раздался сзади хриплый голос, от которого мы едва не прыснули в стороны, как зайцы.

Здоровенная, массивная фигура Фодерингштайна отрезала нам узкий путь к цивилизации, а дробовик, который выглядывал из-под короткого пальто, недвусмысленно намекал на то, что удирать в противоположном направлении тоже резона нет.

— Всем стоять, — приказал он и поднес к своему угрюмому рту портативную рацию. — Да, я их накрыл. Всех пятерых.

Одному небу известно, как в тот момент со мной не приключился сердечный приступ. Вид Фодерингштайна поверг меня в такой шок, что я чуть-чуть не свалился в реку. Честное слово, меня будто с размаху огрели по котелку. Сердце бешено заколотилось, кровь отхлынула от лица, а пальцы инстинктивно принялись искать, за что бы ухватиться. Так вышло, что ухватились они за Крысу, и для него это стало такой неожиданностью, что я едва не утащил его в воду.

— Ладно, веди их на борт, — сказала рация.

Люк в катере открылся, Шарпей и Грегсон высунули головы и повернулись в нашу сторону.

— А ну, марш, — скомандовал Фодерингштайн и навел на нас ствол.

Пока я глядел в двойное дуло, в моей голове пронесся миллион панических мыслей. Однако эти мысли промчались, обгоняя друг дружку и сверкая пятками, и оставили мой мозг в режиме автопилота. Соответственно, когда я вновь обрел контроль над собой, мы вместе с Бочкой, Крысой, Очкариком и Трамваем уже были загнаны в логово врага и тряслись от страха, взирая на Грегсона, Шарпея и Фодерингштайна.

— Хотели выследить меня, ребятки? — ухмыльнулся Шарпей. — Неужели я вас так ничему и не научил?

— Кто знает, что вы тут? — потребовал ответа Грегсон.

Правой рукой он сжимал небольшой автоматический пистолет, а левой держался за леер качающегося катера.

— Никто, — брякнул Крыса, прежде чем я успел соврать. — Мы пошли за мистером Шарпом после футбольного матча, — с головой выдал нас он.

— Полиция тоже знает и вот-вот будет здесь, — тоненько пропищал я.

Грегсон лишь перевел на меня взгляд и покачал головой.

— Нет, не знает, — усмехнулся он.

— Что вы хотите с нами сделать? — пролепетал Крыса, дрожа, как осиновый лист.

Грегсон сделал вид, что не слышал вопроса. Крыса умоляюще посмотрел на меня, но я ничем не мог помочь. Что бы ни уготовила ему судьба, то же предназначалось и мне. Как там говорил Мартин? Таковы правила игры «по-взрослому».

Он оказался прав. Мы вступили в игру, только теперь это была уже не игра. По крайней мере для Грегсона. В этот миг я понял, что он нас убьет. Мы нашли его и, вероятно, нашли золото. Если он нас отпустит, мы все расскажем копам, и тогда его песенка спета. На Грегсона повесят не только ограбление музея, но и поджог, шестнадцать покушений на убийство, похищение трупов, мошенничество, контрабанду и все остальное, что только уместится в обвинительный акт. Грегсон увяз по самую шею. А если учесть, что все шестнадцать покушений на убийство были предприняты в отношении несовершеннолетних, Грегсону не стоило ждать, что сокамерники погладят его по головке. Всего две минуты назад мы были киношными героями, подростками из субботнего сериала, которые выследили злодеев в их норе и сдали полиции. Теперь каждому из нас предназначалась пуля в лоб и мутная вода Темзы. Прокрутить пленку назад мы уже не могли.

Крыса вдруг начал реветь. Трамвай и Бочка тоже захлюпали носами. Глядя на них, я и сам не удержался и пустил слезу.

— Я хочу домой, — всхлипнул Трамвай, но Грегсон и компания на него даже не посмотрели. Они держали нас под прицелом и яростно шептались. Как с нами поступить, было ясно, вопрос заключался лишь в способе. Время от времени они косились на нас, и когда Фодерингштайн бросил на меня взгляд и коротко кивнул, я едва не обмочился от страха.

Зловещий шепот и качка делали происходящее похожим на отвратительный ночной кошмар, а наши мольбы и рыдания только еще больше нагоняли на меня ужас. Я окинул взором ребят, которых уже поджидало холодное дно реки, и заметил, что лица у всех красные, распухшие и мокрые от слез. Точнее, нет, не у всех. Четыре физиономии распухли и покраснели от слез, на пятой же застыло выражение дерзкой непокорности и отваги. Заметьте, я не смотрелся в зеркало.

Четырехглазый стоял с таким видом, будто ему на все плевать. Тогда я приписал это его исключительной смелости, ну, знаете, как смертник на эшафоте балагурит со своим палачом, однако потом выяснилось, что Очкарито припас в рукаве козырь. Да-да, козырь, и именно в рукаве.

— Ладно, отвязывай веревку, а я заведу мотор, — велел Грегсон Шарпею. Судя по всему, в заседании объявили перерыв. — А вы повернитесь зубами к стенке и не оборачивайтесь.

И тут Шарпей что-то учуял.

— Чем пахнет? — потянул он носом.

Грегсон и Фодерингштайн понюхали воздух, потом себя, потом поглядели на нас.

— Жидкость для зажигалок, — невозмутимо сообщил Четырехглазый и швырнул под ноги Грегсону горящую спичку.

Глаза у нашего бывшего директора расширились от ужаса.

Одна из самых больших загадок века — каким образом у меня до сих пор сохранились брови. Раздалось громкое шипение, слепящее желтое пламя расцвело в тесной рубке катера, и пламя опалило мне затылок, уничтожив жалкие остатки волосков на шее, которые выжили после пожара в Гафине.

Фодерингштайн вспыхнул, как свечка; Шарпей и Грегсон, объятые огнем, в панике закричали.

Должно быть, Четырехглазому удалось втихаря облить бензином почти все, кроме нас, потому что катер мгновенно превратился в преисподнюю. Мы впятером повалились в кучу, чтобы сбить с пламя, а когда я поднял глаза, то увидел шанс на спасение. Грегсон, Шарпей и Фодерингштайн катались по полу, стараясь погасить горящую одежду, и на несколько драгоценных секунд путь назад оказался свободен.

— Бежим! — крикнул я ребятам, подхватывая Крысу и волоча его к пылающим сходням.

Пробегая мимо Грегсона, я заметил, как он поднял голову, и, прежде чем ринуться в ночную тьму, с размаху двинул ботинком в зубы лже-директору.

Катер плясал на волнах, палуба была скользкой от дождя. Я с глухим звуком повалился на землю, при падении ударившись о борт, и оглянулся назад. Трамвай и Бочка вылезли из люка, задыхаясь от дыма. На обоих горела одежда — как минимум, в некоторых местах, но дождь скоро потушил пламя, и они потащили нас с Крысой к сходням.

— Где Четырехглазый? — вдруг вспомнил я.

Мы обернулись и увидели, как он стоит на верхней ступеньке и поливает жидким огнем поручни.

— Давай быстрее! — заорал я, не думая ни о чем другом, кроме бегства.

Очкарик швырнул пустую жестянку вниз и приготовился дать деру, когда неожиданно поскользнулся и упал лицом вниз.

— О-о-ох, — застонал он.

Мы хором начали понукать его, чтобы он вставал, но как бы ни драли глотки, Четырехглазый даже не шевелился.

Что стряслось с этим полоумным? Подвернул лодыжку? Разбил голень? Сломал палец? Позже мы непременно поцелуем больное место и постараемся чем-то помочь, но сейчас-то надо смываться! Поднимай свою чертову задницу, идиот!

Четырехглазый, однако, отказывался поднимать не только чертову задницу, но и вообще какую бы то ни было часть тела. Мы встали перед простым выбором: возвращаться за ним или бежать вчетвером.

Господи, вы даже не представляете, как сильно мне хотелось свалить, и все-таки сделать этого я не мог, хренов засранец только что нас спас. Я понял, что должен вытащить Очкарика любой ценой, а уж когда мы выберемся отсюда и окажемся в безопасности, я, блин, порву его на части.

— Найдите телефонную будку, — бросил я Трамваю и Крысе, — позвоните Рыжему. Звоните копам, звоните в ВВС, короче, звоните кому хотите, только приведите помощь.

Обоим приятелям идея понравилась. Они взлетели по сходням и растворились в темноте, а мы с Бочкой вновь вернулись на скользкую палубу.

— Вставай, ленивец очкатый? — рявкнул Бочка в ухо разлегшемуся товарищу, но как только мы попытались перевернуть его на спину, то сразу поняли, что дело не в лени и не в подвернутой лодыжке. Четырехглазого подстрелили.

Большое алое пятно растеклось по его груди, кровь капала на мокрые доски. От боли он завыл, как паровозный гудок. Мы с Бочкой в страхе отшатнулись, уронили Четырехглазого носом на очки и чуть-чуть не рыгнули за борт.

— Черт, что будем делать? — спросил Бочка.

Ответить я не успел. Люк рубки с шумом распахнулся, и мощная струя углекислоты свирепо обрушилась на поручни, гася пламя..

— Раз-два, взяли! — крикнул я.

Мы схватили Четырехглазого под мышки и потащили с катера. Подняться по узким сходням стоило больших трудов. Когда мы добрались до твердой земли, три дымящиеся фигуры уже карабкались вслед за нами.

— Не дай им уйти! — послышался голос Грегсона, и над нашими головами просвистело несколько пуль.

— Сюда! — взвизгнул я, пихая Бочку в гущу тьмы. Зная, куда побежали Трамвай с Крысой, мы рванулись в противоположную сторону, волоча на себе Четырехглазого и отчаянно вглядываясь в дождь в поисках убежища.

Мы прекрасно понимали, что с таким грузом далеко не уйдем, и что спасти нас может лишь дыра в заборе или неприметные заросли, в которых нам останется только трястись от страха и молиться. В любом случае мы срочно нуждались в укрытии.

Сквозь шум дождя донеслись голоса, приближающиеся сзади. Я поднатужился, каждую секунду ожидая, что пуля обожжет мне спину, и ускорил темп, пока от напряжения у меня не начало сводить ноги.

— Смотри! — Бочка показал вперед, на заброшенный ангар для подъемных кранов, как раз между нами и рекой.

На двери висел большой замок и табличка: «ОПАСНО. ВХОД ВОСПРЕЩЕН», но одна из гофрированных панелей сбоку была пробита, и под ней зияла дыра, вполне достаточная по размерам, чтобы мы могли заползти внутрь.

Я протиснулся в дыру и втащил в нее Четырехглазого. Бочка, опровергая все законы физики, пролез вслед за нами. Мы прислонились к стене и затаили дыхание. Преследователи были уже здесь, однако их шаги стихли так же быстро, как и возникли. Через десять секунд воцарилась тишина, которую нарушал лишь стук дождевых капель по металлической крыше.

— Они ушли? — прошептал Бочка.

Я поднес палец к губам и пригрозил ему кулаком.

Мы простояли так еще минут пять, посылая Богу молитвы о спасении и многократно ручаясь жизнью наших родителей, пока этот залог не обесценился вконец и не стал дешевле бумаги, на которой были напечатаны их свидетельства о рождении.

Да, да, всю свою жизнь я шел против закона и плевал в сторону властей, но, представьте себе, в эту минуту не желал ничего иного — клянусь, ничего! — кроме как услышать вой полицейских сирен. Я бы отдал все на свете, лишь бы меня схватили, заковали в наручники и отконвоировали в Мидлсбро, где я бы жрал брюссельскую капусту, мылся в душе с педиками и на каждом шагу говорил «спасибо» и «пожалуйста», даже получив оплеуху или тумак. Я мечтал, чтобы меня спасли. Я просто хотел оказаться в безопасности. Просто хотел снова стать нормальным человеком.

Четырехглазый выглядел, мягко говоря, неважнецки, а если честно, совсем скверно. Он кашлял кровью и что-то сбивчиво бормотал. Мы стояли по обе стороны от него и пытались согреть. Я осмотрел его грудь и увидел, что пуля прошла сквозь ребра. Я прижал ладонью рану, а Бочка заткнул бедняге рот, и только таким образом нам удалось его утихомирить. Сперва я даже испугался, что мы придушили бедолагу, но проверка показала, что Четырехглазый дышит, и сердце его пока бьется. Сколько продлится это «пока», мы не знали.

— Как думаешь, он умрет? — шепнул мне Бочка.

Я пожал плечами, не отнимая ладони от раны. Черт знает, зачем я ее прижимал. Я ведь не желал товарищу ничего дурного, просто по телику так всегда делали, вот я и решил, что в этом, наверное, есть какая-то польза.

Мои нервы только-только ослабили бдительность и завершили вахту на сторожевой башне, как вдруг зловещий голос заставил их бегом подняться обратно на пост.

Я напряженно вслушивался и уловил его с той стороны, куда направился Грегсон. Громкость нарастала, и вскоре я уже мог различить слова.

— …где-то здесь. Прячутся, гады. Посмотри за той дверью.

Дверь в наш ангар затряслась, хотя и не так сильно, как мои поджилки, а потом вдруг все прекратилось.

— Заперто.

— Обойди сзади. Я проверю тут.

Я посмотрел на Бочку, и на его лице, как в зеркале, отразился мой страх. Мы вздрогнули, услышав, как шаги огибают ангар, и оттащили Четырехглазого в самый темный угол. Я укрыл его куском промасленного брезента, который валялся на полу, и принялся лихорадочно озираться в поисках убежища.

Потолок ангара состоял из перекрещивающихся балок и опор. Я глазами указал на него Бочке и под грохот сотрясаемой двери начал взбираться вверх.

Бочка проворно карабкался по лесам, но шум возле дыры заставил нас замереть на месте.

— Взгляни, что тут.

Я повис на стальной балке и в ужасе уставился вниз: тени маячившие снаружи, материализовались и начали протискиваться в дыру.

Из отверстия появились голова и руки Шарпея. Прежде чем двигаться дальше, он осмотрелся по сторонам. Шарпей не глянул только вверх — просто потому, что не мог, но я знал, что он засек нас сразу же, как очутился в ангаре. Чтобы достать нас, ему даже не требовалась лестница. А зачем? У него ведь был заряженный ствол.

В этот момент я сообразил, что не должен пускать его внутрь. Я отпустил балку, за которую цеплялся, рухнул на пол и схватил первое, что попалось под руку. Под руку мне попалась табличка с надписью «НЕ ВХОДИТЬ», и я познакомил ее с мозгами Шарпея, приложив всю силу, на которую был способен.

— Ар-р-р-р-гх! — взревел Шарпей, чья голова оказалась между стальной пластиной и бетонным полом. Ни дать ни взять сандвич.

— В чем дело? — снаружи спросил Грегсон.

— Вытащи меня, вытащи скорей, — прокаркал Шарпей, и я повторил процедуру с табличкой, дабы закрепить результат.

Мой противник отправился в глубокий нокаут. Я успел разглядеть, что во рту у него еще осталось несколько зубов; потом в боковой стене ангара возникли две здоровенных дыры, и я нырнул в укрытие.

В дыре показалась рожа Фодерингштайна. Перезарядив дробовик, он сообщил Грегсону, что нашел меня. Сразу после этого стену прострочила целая очередь маленьких отверстий, и помещение наполнилось дымом и свинцом. Прячась за массивным с виду генератором, я молил Большого Босса о спасении, хотя из-за всей этой пальбы он вряд ли мог меня услышать.

Когда громыхание прекратилось, я осторожно высунулся из-за генератора и увидел Грегсона, который стоял по эту сторону дыры и наводил пистолет на все подозрительные, по его мнению, углы.

— Сами выйдете или вам помочь? — прорычал он. Песок на бетонном полу противно хрустел под его ногами.

Грегсон несколько раз обошел ангар и, в конце концов, остановился перед куском брезента. Откинув его, он пнул Четырехглазого в бедро, но тот, увы, не счел нужным прийти в себя, чтобы обратить на это внимание.

— Считаю до трех, — объявил Грегсон.

Дело, однако, не дошло даже до двух, потому что на голову нашему бывшему директору обрушилось что-то тяжелое, толстое и мокрое от слез.

— Уы-э-аа! — нечленораздельно промычал он, валясь на пол.

Из своего убежища я наблюдал за яростными попытками Грегсона выцарапаться из-под Бочки, тогда как Бочка лягался, кусался и царапался в ответ, используя все средства из своего арсенала. Наверное, Большой Босс все же внял моим мольбам. Хорошо, допустим, отозвался не совсем тот, на чью помощь я надеялся, но по размерам он все-таки был большим и сейчас делал все возможное, чтобы спасти наши жизни.

— В чем дело? — Фодерингштайн просунулся в дыру. Я схватил кусок кирпича, вмазал ему прямо в зубы, он с воем исчез.

— На помощь, Бампер! Помоги мне! — позвал Бочка.

Вместе с Грегсоном они катались по грязному полу в ожесточенной схватке.

26. Как агнцы на шашлык ч.2

Я выбежал из-за генератора и с размаху влепил лже-директору в нос (знаменитым ударом с правой Джонни Уилкинсона), а потом принялся прыгать по его запястью, чтобы он разжал руку с пистолетом. Грегсон успел пару раз нажать на курок, потом несколько моих прыжков превратили его ладонь в месиво из крови и переломанных пальцев, и оружие перешло ко мне.

Я пальнул в расковырянную рифленую стену, предупреждая Фодерингштайна с его дробовиком не соваться в дыру, и нацелил свою новую игрушку на ее прежнего владельца.

— Все, я держу его на мушке, слезай, — сказал я Бочке, но Грегсон уже обхватил моего товарища за шею и прикрывался им, как живым щитом. В левой руке Грегсона сверкнул нож, он приставил лезвие к горлу Бочки.

— Бросай оружие, иначе я его прирежу, — потребовал Грегсон.

— Ага, я брошу, и вы убьете нас обоих!

— Тогда стреляй.

Я опустил глаза.

— Что же ты медлишь? Смелости не хватает? — поддел он.

— Вы правы, не хватает. Если так, почему бы вам не отпустить мистера Дикинса? А я бы вернул вам пистолет, — предложил я и добавил: — сэр, — ну, просто чтобы он понял серьезность моих намерений.

Грегсон смерил меня долгим взглядом, продолжая держать нож у горла Бочки.

— Джон, что там у тебя? — крикнул Фодерингштайн снаружи и вдруг показался в проеме дыры.

Как только его морда заслонила свет, я рывком обернулся и нажал спусковой крючок. Фодерингштайн отлетел назад с громкими воплями:

— Лицо! Мое лицо!

— Кажется, у него что-то с лицом, — проинформировал я Грегсона и заметил, как тот вздрогнул, по-прежнему прикрываясь Бочкой.

— Не стреляй, Бампер, — заскулил Бочка. — Не стреляй, а то заденешь меня.

— Где остальные? — коротко спросил Грегсон, и я сказал правду:

— Полагаю, в полицейском участке.

Грегсон прищурился и закусил губу.

— Не верю.

— Интересно почему?

— Вы — не стукачи.

— Когда стучишь на козлов, которые хотят тебя пришить, можно не считать себя стукачом.

— Так решил покупатель. Я был бессилен.

— Ай-яй-яй, бедненький! Какая несправедливость, — передразнил я Грегсона. — Вешай лапшу кому-нибудь другому, мать твою!

Он попытался убедить меня, что не лжет, и я напомнил ему про катер.

— Насколько я помню, там никто не указывал тебе, что делать.

— Поверь, мы бы и пальцем вас не тронули. Вообще-то мы обсуждали, как лучше взять вас в долю, — нагло врал Грегсон.

Я прикрыл один глаз и постарался прицелиться в любую часть его тела, которая хоть немного выглядывала из-за Бочки.

— Будешь разговаривать со мной как с идиотом, что-нибудь тебе да отстрелю, — пригрозил я. — Где золото?

— Где остальные?

— Я уже сказал, в полиции.

— Не верю, — повторил Грегсон. — Давай заключим сделку: каждому по сто кусков. Вам ведь нужны деньги, так? Вас пятеро, значит, забирайте полмиллиона и помалкивайте.

— Ты что, не понял? Мы уже договорились.

— С кем?

— С копами. С музеем. С судьей. Возвращаем золото, выходим чистенькими, — сказал я, слегка упрощая более тонкие моменты соглашения. — И нас не пятеро, а шестнадцать.

— Не бери меня на понт. Копы не заключают таких сделок.

— Со взрослыми, может, и не заключают, а с подростками — еще как. Сам же сказал, мы — такие же пострадавшие, как и музей.

Грегсон беспокойно потоптался на месте и сильнее прижал лезвие к горлу Бочки. Наконец, обдумав мои слова, он спросил, с кем из копов мы общались.

— Помнишь папашу Рыжего, помощника шерифа?

Иногда очень полезно иметь в знакомых сынка полицейского. Новость, вероятно, подействовала на Грегсона, потому что он немедленно позвал Шарпея:

— Ленни! Лен! Ты снаружи?

— Я тут. Ты уже загасил говнюков?

— Хрен с ними, с говнюками. Возвращайся к реке и уводи катер. Быстро! Копы близко. Живее. Полиция вот-вот будет здесь.

— Куда его уводить?

— Не знаю. Главное, сваливай! Действуем по плану Б. Выведешь гребаную посудину в море и потопишь. Груз заберем позже.

В голосе Грегсона явственно слышалась паника. На вопрос Шарпея, поплывет ли он с ними, Грегсон ответил, постепенно перемещаясь к дыре.

— Сейчас. Двигайте, пока не поздно.

— А ну, стой, — скомандовал я и медленным шагом стал приближаться к нему.

Увидев пушку крупным планом, Бочка начал извиваться и корчить страшные гримасы. Грегсон еще сильнее прижал нож к его горлу, по шее потекла тоненькая струйка крови.

— Бампер, пожалуйста, не не надо, — захныкал Бочка.

Я остановился.

— Так что, копы на самом деле едут сюда? — недоверчиво переспросил Грегсон.

Я кивнул.

— На кой хрен вы это сделали?

— А на кой хрен вы собирались от нас избавиться?

— Я ведь объяснил, вопрос от меня не зависел. Мы работаем на заказчика, а заказчик потребовал убрать свидетелей. Этот человек привык получать то, что хочет.

— Кто он?

— Если я назову его имя, то могу считать себя смертником, — усмехнулся Грегсон. — Клиент и без того имеет на меня зуб. Ему, знаешь ли, не понравился ваш побег. Он считает, что я выполнил работу недостаточно чисто. Налажал, короче.

От этих слов Грегсона я слегка покраснел, тем не менее твердо заявил, что убью его. Грегсон, в свою очередь, предложил закончить партию вничью и осторожно попятился к дыре.

— Я бы с удовольствием остался и поболтал, но, к сожалению, мне пора. Видишь ли, я как-то не нахожу общего языка с полицией, поэтому мне, наверное, не стоит ждать, пока ты расскажешь им всю историю. Передай привет ребятам, пусть не держат на меня зла. Увидимся на вечере встречи выпускников.

— Я не шучу. Если… — Договорить мне помешала внезапная резкая боль в правом плече. Я глянул на себя и увидел засевший по самую рукоятку грегсоновский нож. Мир вдруг перевернулся на девяносто градусов, и я обнаружил, что смотрю вверх на стропила.

Боль была настолько невыносимой, что я даже не мог кричать. В следующий миг Грегсон наклонился надо мной и выхватил из моих пальцев оружие.

— Неплохо, да? И это при том, что я метал с левой руки, — пробормотал он, схватил меня за волосы и ткнул дулом под подбородок.

Я точно знал, что жить мне осталось не больше секунды, и изо всех сил зажмурился, чтобы не видеть, как мой мозги разлетятся по сторонам и забрызгают ботинки Грегсона (не переношу вида крови, особенно собственной). Последняя секунда моей жизни, однако, превратилась в две, три, четыре… На счете «пять» я решил приоткрыть глаза и выяснить, в чем причина задержки. Грегсон задумчиво смотрел на меня сверху вниз.

— Мне следовало бы прикончить тебя. Конечно, следовало бы. Но я не буду стрелять… Зачем? Если копы знают, что мы здесь, значит, знают. Допустим, я тебя пришью, это уже ничего не изменит. Не люблю бессмысленных убийств. Они просто… бессмысленны. В конце концов нас всех наняли на работу. Всех. Мы выполнили ее, выполнили блестяще. И тогда я подумал: ладно, черт с ним. Я не стал отбирать у вас противогазы и… гм… «забыл» про веревки на крыше. Я даже притворился, будто не знаю о том, что у вас есть дубликаты от всех ключей в школе, в том числе от замка на потолочном люке. — Грегсон ухмыльнулся, потом пожал плечами. — Разве кто-нибудь сможет доказать, что я сделал это умышленно? Я по-честному проглядел, лопухнулся, облажался, такое ведь случается, верно? Надеюсь, даже мой шеф поймет это. Очень надеюсь.

Грегсон убрал пистолет за пазуху и подошел к дыре. Он уже собрался вылезать, но напоследок обернулся в мою сторону.

— Вы отлично сработали, мистер Банстед, отлично. И вы, мистер Дикинс. Вы все молодцы, даже мистер Макфарлан. Вы были великолепны, чертовы дети. — Грегсон вздохнул. — Ребятки вы мои родные… Гадкие, чокнутые ребятки, это было восхитительно, правда?

Восхитительно — не то слово, сказал бы я, однако Грегсон выбрал именно его, чтобы дать оценку нашему ограблению музея, поэтому теперь я повторяю вслед за ним: восхитительно.

Конечно же, вам известно, что раннэмский клад так и не нашли. Единственными, кого отправили под суд по делу ограбления Британского музея, были шестнадцать подростков, соучастников преступления, и Барыга Мартин.

Бедный старина Мартин, никогда ему не везло в жизни. Надеюсь, что утешением для него стала еще одна книга на полке — книга, в которой упоминалось его имя!

В общем, так все и произошло, хотя вы наверняка сами все знаете по бесчисленным документальным фильмам (хотя в каждом из них полно неточностей). Честно говоря, каждый раз, смотря по телику очередное интервью с каким-нибудь всезнайкой, я напрягаю память и пытаюсь вспомнить, был ли он вообще на месте событий.

Что касается Грегсона, Шарпея, Фодерингштайна и прелестной мисс Говард, о них я больше ничего не слыхал. По крайней мере в официальных источниках их имена с тех пор не появлялись. Может быть, они живы-здоровы, нежатся под солнышком и чокаются бокалами с лордом Луканом, чемпионом ирландских скачек Шергаром и Элвисом Пресли. По крайней мере так утверждают газеты. Разумеется, мне и еще нескольким парням известно кое-что другое, но об этом пока умолчим.

Пожалуй, на сегодня я достаточно утомил вас своим рассказом, так что собирайте вещи и идите в столовую.

Еще раз благодарю за внимание. По всем вопросам обращайтесь ко мне, я буду у себя в кабинете. На случай, если кто-то не расслышал мою фамилию, повторю: меня зовут мистер Банстед, я директор школы. Рядом со мной ваши преподаватели — мистер Ричардсон, мистер Макфарлан и мистер Дикинс.

И последнее. Надеюсь, вам здесь понравится, а к весне мы посмотрим, кто из вас на что способен. Итак, леди и джентльмены…

Добро пожаловать в Гафин.

Content

Дэнни Кинг
Школа для негодяев

1. Прирожденный вор

2. Приют последней надежды

3. Маневры Грегсона

4. Снова в школу

5. Новые лица

6. Принцип Гафина

7. Чувак из паба

8. Сладкое возмездие

9. Физическое воспитание

10. Грязная игра

11. Матч всех времен и народов

12. Рыжий, рыжий, конопатый

13. Шпион, выйди вон

14. Экзамен

15. Школьная экскурсия

16. Око за око, зуб за зуб

17. Вперед, за золотом

18. Четыре на четыре

19. Визит инспектора

20. По местам!

21. Операция «гафин»

22. Конец семестра

23. Были сундуки — стали угольки

24. Ласковые сети

25. 1:0 В нашу пользу

26. Как агнцы на шашлык ч.1

26. Как агнцы на шашлык ч.2