Евгения Изюмова

Дорога неровная

Светлой памяти моей мамы,

Павлы Федоровны Горошниковой, посвящаю.

Мама, имя твое я несу через жизнь, как святыню.

Будут годы идти. Будут яблоки падать в траву.

Будет солнце всходить. Будут реки врываться в пустыню.

Будут плыть корабли в белизну марсианских морей.

Будет жизнь бушевать. Каждым атомом. Жилкою каждой.

А тебя уже нет… Ты уже не откроешь дверей…

С. Островой

Я верую

Мне тоже везло понемногу

Без хитрых прикрас. Без затей.

Везло на любовь, на дорогу.

Везло на хороших людей.

… Дай пройти мне в глуши

Через толстые шкуры

К основанью души.

С. Островой

Однажды мне довелось побывать в Донском монастыре в Москве. Я бродила по древнему кладбищу — до того времени бывать на таких не приходилось — между запущенных и заброшенных семейных усыпальниц русских дворян. Смотрела на некогда величественные мраморные надгробия, на литые ажурные кресты, читала известные по учебникам истории и совсем незнакомые имена и думала о том, какими были эти люди. Добрыми или злыми? Умными или не очень? На ком засохло заботливо взращенное генеалогическое древо ушедших в землю династий, и где их потомки — в России или уехали за рубеж после событий семнадцатого года, и знают ли они сейчас что-либо о своих предках, ведь многие старинные дворянские роды вели счет предкам со времен Ивана Грозного? А ведь знать об истории своего рода очень интересно, проследить свою «породу», понять, что в ином человеке талант — это естественный результат, если можно так сказать, шлифования генофонда этого рода. Не зря же в родословной Пушкина было немало имен талантливых и просто способных литераторов.

А что знаем сегодня мы о своих предках? В лучшем случае полное имя родителей своих родителей, а внуки — зачастую одно лишь имя, и то, если старшие им об этом скажут, в целом же старшее поколение наше, пережившее революцию, последующие войны, именуется просто — бабушки и дедушки.

К стене монастыря примыкало простое по архитектуре массивное здание с загадочной и краткой надписью — «Крематорий». Мне тогда подумалось: что останется после тех, кого родственники принесут в это здание? Горстка пепла. Несчастные люди! Может быть, несладко им жилось на грешной Земле, но и после смерти не нашлось места даже в земле… Те, что лежат вместе в семейных усыпальницах — как одна ниточка, что тянется от деда к сыну, внуку. Пусть заросший травой, затоптанный множеством ног, но остался после них след. А в крематории словно ставится точка в середине предложения и становится то предложение разорванным и бессмысленным. «Если ты, человек, так бесследно уйдешь, для чего ты живешь?..» И не потому ли на Руси так много стало «Иванов, не помнящих родства», что однажды мы разорвали предложение-историю и отмели начало-прошлое?

Память услужливо подсказала строку из книги В. Пикуля «Честь имею»: «Кто не знает своего прошлого, тот — без будущего». И ведь правда: настоящее у нас тревожное, будущее в зыбком тумане, обесценились чувства, стало больше беспризорных, забытых детьми стариков и «отказных» детей. Может быть, это потому, что преданы забвению и кажутся смешными такие слова, как «честь, нравственность, долг», а «любовь» — трепетное, таинственное, сладостное слово — стало обычным и расхожим, оно переселилось из душ на цветные майки. «I LAVE YOU!» кричит одна спина, а другая тут же отвечает — «NOT» или «YES!»

Чтобы как-то исправить положение, излечить души, зараженные лицемерием, неверием в прекрасное, цинизмом, вдруг шарахнулись мы в другую сторону — к религии, и вместо новых театров, дворцов культуры, стадионов стали строить Храмы: греши, человек, потом покайся всевышнему, и простит он тебя для новых грехов. Но, думаю, одно только обращение к религии не поможет избавиться, например, от преступности, наркомании. И не так, вероятно, важно, посещает ли человек церковь, главное, думаю, чтобы в душе каждого был Бог.

Впрочем, он и есть. Только кто-то молится золотому тельцу, а я верую в добро и справедливость, в честь человека, его твердое слово, которое когда-то ценилось на Руси на вес золота — попробуй купец обмани, не сдержи своего слова, и он навеки погиб как предприниматель, с ним никто не захочет вести дела. Сегодня же бизнес часто зиждется на обмане.

Я верую в дружбу и любовь, во все лучшее, что может быть в человеке, и что можно сохранить человеческое достоинство, если даже вокруг клокочет злоба и ненависть. Я верую в это потому, что везло мне на хороших людей, на верную дружбу и любовь. И, наверное, это — настоящее счастье встретить на жизненном пути больше хороших людей, чем подонков. Моих самых лучших друзей можно назвать Белыми воронами в мире алчности, лжи и жестокости. Им трудно жить, их считают чудаками, но такие люди были во все времена, есть, и будут всегда, и многие втайне завидуют чистоте их душ, хотя и посмеиваются над ними. И я верю, что таких людей с каждым поколением будет все больше и больше, несмотря на смену нравственно-ценностных ориентаций.

Жизнь — как спираль, она завершает полный круг и идет на взлет, чтобы опять замкнуть круг и подняться выше. Поэт Сергей Островой однажды написал: «А числа, дни за днями, вершат свои круги, то входят в дом друзьями, то лютые враги». И он прав, ведь то, что мы зовем судьбой — это нечто непонятное, странное, разное и в то же время может быть одинаково схожим и может повториться не раз и не два в предках, а затем и в потомках, потому что сущность человеческая во все времена одинакова. Люди страдают, любят и ненавидят, радуются и горюют — чувства эти всегда неизменны, они вечны с той лишь разницей, что сила их зависит от эмоциональности конкретного человека, или, если вам так угодно, от величины его души. Я не знаю, удастся ли мне обратить в свою веру Вас, уважаемый читатель, но может быть то, о чем Вы прочтете в этой книге, убедит в ее справедливости.

Не старайтесь найти в этой книге знакомые имена: они и вымышленные, и в то же время — истинные, лишь время и место действия указаны в соответствии с известными уже Вам историческими данными. А еще Вам будут знакомы имена исторических личностей, сыгравших определенную роль в истории России. Они жили, существовали в реальной жизни, и события, связанные с ними, описаны согласно исторической литературе и документам, с которыми приходилось мне работать в Костроме и Тюмени, в маленьком городке Тавде.

Но и мы все, кто жил и живёт на Руси — древние славяне, бывшие дворяне, простые крестьяне-хлебопашцы и современные люди, мы все — россияне, русичи. Мы — частица огромной страны, мы творцы истории своей земли, но всяк в свое время. История наша такова, какова есть со всеми радостными и горестными периодами. И ее надо просто знать и помнить, а не перекраивать, переделывать, переписывать, даже если очень этого хочется.

Автор.

Глава I — Ефимовна

Три озера наплакано

горючих слез, засеяно

три полосы бедой.

Н. Некрасов

Сын уходил, а в сердце матери закипали слезы. Седые брови сердито супились, губы поджались, глаза — две острые колючки.

Сын уходил… Уходил, уверенный в своей правоте. Мать, вскинув два пальца над головой, смотрела ему вслед. Не крестом, проклятием проводила она его в дорогу.

Где-то в селе пьяно всхлипывала гармошка. Гармонист, не видя ладов, терзал ее безжалостно, и она не играла, а только шипела, хлипала. И от этого всхлипывания еще сильнее горело сердце матери, будто ошпаренное, будто присыпанная солью рана.

Как мечтала мать, что сын приведет в дом ладную, ему под стать, невестку, добрую, работящую, как жили бы они дружно, а рядом с ними и она доживала свой век, нянчила бы внуков, детей сыновьих. Но сын не привел, он сам ушел к ней. Вот она стоит рядом — ненавистная иноверка, никонианка. Прижимает к груди дитя. Его дитя, ее внучку, так похожую на сына, но ненавистную тоже.

Сын уходил…

За селом, прощаясь, обнял жену, ласково что-то шепнул на ухо, приоткрыл одеяльце, взглянул на дочь, легко коснулся губами ее щечки. Девочка спала, причмокивая губками, спала, может быть, без снов.

Где-то куковала в лесу кукушка-гадалка, и люди привычно считали отмеренные им годы жизни. Сын дурашливо спросил:

— Сколько мне жить, кукушка?

Птица-вещунья ничего не ответила, затихла в глубине леса. Сын передернул зябко плечами, потом подошел к матери, протянул руки, улыбаясь, желая обнять свою старую мать, но та отшатнулась. Страшная ликом, с выбившимися из-под платка седыми космами, полоснула, как ножом, по его сердцу огненным взглядом ненависти. И сын тоже вспыхнул, глаза его сузились гневно, но ничего не сказал матери, лишь отвернулся и пошел по дороге.

И тогда она, задыхаясь, крикнула:

— Проклинаю тебя! Чтоб тебе туда не дойти и сюда не вернуться! И детей твоих, внуков — всех до седьмого колена проклинаю!!!

Люди шарахнулись от ее ужасных слов в сторону. Испуганно вскрикнула невестка и тоже отпрянула.

Сын вздрогнул, сгорбился, словно проклятье пало на его плечи тяжелой лесиной, но в следующий миг он выпрямился, расправил плечи, оглянулся в последний раз на жену и ребенка, крикнул, напрягая голос, чтобы услышала его в гомоне толпы:

— Я вернусь, Валек!

А мать стояла в пустоте одна, высоко подняв над головой по-раскольничьи сложенные два пальца.

Сын уходил, твердо ступая по дороге, а она, иноверка-щепотница, никонианка, стояла рядом! И некому было выплакать матери свою тоску по сыну: она прокляла его и должна теперь с корнем вырвать, выкорчевать из сердца любовь к нему. А как хотелось ей пасть в протянутые руки сына, прижаться к родной груди…

Затуманенными глазами мать смотрела вслед сыну. Сын уходил. Вот сейчас он скроется за поворотом. И с ненавистью мать глянула на невестку:

— Будьте вы…

Она не договорила. Ее старое сердце не смогло выдержать второй раз страшное слово. Земля опрокинулась, ушла из-под ног, лес начал валиться на старуху: «Видно, боги гневаются», — появилась мысль. И все-таки, уже падая, она прошептала посиневшими губами:

— … прокляты!.. Все! До седьмого колена!

Она увидела жгучее солнце, но не видела сына. Закуковавшая птица вновь смолкла, и затухла последняя искра сознания: «Кукушка смерть мне накликала…»

Старуха уже не слышала, как лихоматошно заголосила невестка, не видела, как забегали люди, заволновались. И лишь девочка спала спокойно в траве под деревом. Девочка не видела снов, не знала, что отец ушел на войну, что умирает бабка, не знала, что проклята. Ей от роду всего пять месяцев, а двадцатый век был еще пятнадцатилетним подростком, и шла война.

Тяжело на сердце у Валентины. Мужа взяли на войну с германцами. Ушел Федор на защиту отечества и царя-батюшки, ушел и сгинул. Ни привета с оказией, ни письма от него нет.

Оно, конечно, надо заступаться за царя-батюшку перед супостатами, да только страшно одной в чужой деревне, тоскливо и голодно-холодно без хозяина в пустой избе. Как жить молодой бабе с двумя ребятишками? Солдатские дети — что сироты. Все шишки валятся на них, что сделают и не сделают, одна указка — солдатова беспризорщина. Но самое страшное — свекровино проклятие. В народе бают: материнские слова прилипчивы, верно, видать, бают, если от Федора ни слуху, ни духу. Господи, Феденька, где ты?! Хоть бы весточку прислал!

Свекровь после приступа на проводах Федора на фронт прожила еще месяц. Ее родные братаны Никодим да Павел Подыниногины принесли старуху домой еле живую: руки-ноги отнялись у Лукерьи, язык шевелился с трудом, выдавливая какие-то невнятные звуки. Горячие слезы текли по впалым щекам, а глаза о чем-то умоляли, просили, но о чем — никто не догадывался. Перед смертью старуха знаками попросила, чтобы принесли внучку. Девочку ей показал Никодим, а Валентина осталась за дверью, боясь старухиного гнева, да если б и захотела войти, ее все равно не пустили бы в дом.

Девочка сосредоточенно и неулыбчиво глядела на мир голубыми ясными глазами. Она и на бабушку посмотрела серьезно и внимательно, когда Никодим приблизил ее к ней. Старуха скривила губы в подобие улыбки, она пыталась что-то сказать, но звуки клокотали в горле и не превращались в слова, глаза, вылезая из орбит, страшно заворочались на исхудавшем лице. Из них полились слезы. И тогда Никодим все понял: и ее слезы, и ее непонятные слова — Лукерья хотела исправить свою страшную ошибку, но не могла, и от этого бессильно сейчас плакала.

— Сестра, — наклонился над ней Никодим. — Федора надо было задержать?

У старухи радостно засияли глаза, она опять что-то заговорила, зашевелила беззвучно губами, каялась, видно, в содеянном: не шутка — сына прокляла перед дальней дорогой, и невестку, и внучку, дитя невинное. Смотрит сейчас девочка на нее, и чудится старухе во взгляде младенца укор.

— Сестра, осени крестом-от внучку-то, благослови ее, сестра, легче помирать будет. И Федора прости, он ведь зла тебе не хотел, молодой, горячий, любви ему желалось, он и любил…

Никодим басовито бормотал, наклонясь над Лукерьей, бородой касаясь личика девочки, которую держал на руках, и вдруг та несмело улыбнулась своей бабушке, показав белую черточку первого зубика. Лукерья зажмурилась крепко, из-под тонких пергаментных век вновь заструились слезы. А Никодим все бубнил, с трудом выталкивая из себя слова: он был скор и ловок в любой работе, но говорить — не мастак, однако торжественность момента помогала мужику находить нужные и простые слова, такие, чтобы прорвались они в ожесточенное сердце парализованной старухи:

— Ты прости его, сестра, и Валюху прости, она ведь, сестра, верная ему жена… Осени крестом-от внучку-то, сестра, будто это Федор, — и громко выдохнул, словно целый час рубил толстенное дерево: — Уф-ф-ф!

Лукерья согласно прикрыла веки, собрала остатки сил и осенила двуперстием проклятую свою внучку. Потом отвернулась к стене и умерла.

Никодим и Павел хоронили сестру по всем староверским обычаям. В похоронах свекрови Валентина не участвовала: дядья запретили ей. Только на следующий день осмелилась она пойти на могилу свекрови проститься. Посидела у свежего холмика, поплакала. Хоть и не признала старуха Валентину невесткой, а все же грех о мертвом человеке плохо думать. Следует отдать дань его памяти.

Валентина вернулась с кладбища разбитая и усталая, будто исполняла очень трудную, тяжелую работу. Встала у двери, прислонилась к дверному косяку, зябко поежилась — со вчерашнего вечера изба не топлена, а ветхая одежонка Валентины на дожде промокла и не грела. Она огляделась вокруг, удивившись, почему в избе нет девчонок. Потом вспомнила, что отвела дочь и сестру к бабке Авдотье перед тем, как отправиться на кладбище. Оттого тихо в избе, сиротливо. Только ветер бьется в окошко. Но ему не расскажешь, как тяжело на душе у молодой женщины. Тем более не поведаешь живущим в деревне.

Валентинино сердце заныло от жалости к себе. Она бросилась на постель, покрытую стареньким одеялом с лоскутным верхом, и завыла голосисто, запричитала о своей горькой несчастливой доле:

— Маменька, маменька, пощо вы меня с тятенькой так рано покинули? Ой, да щё ты, Феденька, вестоцки не шлёшь!?

… Когда ехали они с Федором в эту, ставшую теперь постылой, деревню, ей было радостно и весело, а муж говорил:

— Заживем, Валек, мы на славу, ровно в сказке. У маменьки крепкое хозяйство. Лошадь, корова, птица. И земелька есть. Ты понравишься маменьке, я знаю, право слово. Вон ты у меня кака ладна да румяна, — Федор прижал жену к себе, чмокнул ее в щеку, и ей стало еще веселее, она повозилась немного, устраиваясь на его плече. — И не беда, что ты новой веры, мы-то староверы ведь, но главное, того, сердце человеческое. А у нас земелька на четыре души, прокормимся. Тятя умер, старшего братана медведь заломал, а Гарасим от старой веры отрекся, слесарем в Мурашах робит. Маменька не любит его. Да ему в деревне и не мило. Он у нас того… про… пра… прилетарий, — насилу выговорил Федор трудное слово. — Так что один я у маменьки наследник. А в городу мне не нравится. Народу много, а тут у нас красота… И дитю будет хорошо здесь, не то, что в городу.

Федор приник ухом к животу Валентины и неожиданно вздрогнул, потому что ребенок повернулся и увесисто стукнул отца в скулу.

— А ведь пхается уже, постреленок. Сын будет, а, Валек? — Федор блаженно улыбался, поглаживая жену по тугому животу, а возница, оглянувшись, хмыкнул: такие нежности в диковинку в здешних местах.

Родовой Федоров дом встретил их неприветливо, хмуро, да и вся деревня была как нежилая, сжатая со всех сторон лесом. Только с одной стороны просторно, там — река. И тоже темная, мрачная. А вот Быстрица-река, на берегу которой стояла родная Валентинина деревня, светлая. Да и земля у деревни — просторная, белеющая березовыми перелесками. А тут… Обвела Валентина взором пустынную деревенскую улицу, и зябко ей стало от нехорошего предчувствия.

Мать Федора — высокая когда-то, а ныне — сгорбленная худая старуха — копошилась у печи, ставила что-то в загнеток, гремела ухватом, когда Федор с женой вошли в дом. Она от неожиданности выронила ухват, но не бросилась к сыну, как ожидала того Валентина. Лишь в ее пронзительных синих глазах появилась теплинка. Ох, и суровая старуха, Федор, видать, не в нее мягок характером.

— Ну, явился, блудный сын? — голос у старухи был дребезжащий.

— Явился, — белозубо улыбнулся Федор. — Плохо в городу-то. Дома лучше. А я, маменька, женился, — он подтолкнул вперед Валентину. — Она, вишь, кака у меня красивая…

Старуха сердито сверкнула глазами, проскрипела:

— Как осмелился без материнского благословения?!

— Да ведь тебя в городу не было, — улыбнулся вновь добродушно Федор, сделал шаг навстречу матери, желая ее обнять.

Валентина оробела, не зная, что сказать, лишь по привычке перекрестилась на икону в переднем углу и низко поклонилась свекрови.

Старуха вдруг резко выпрямилась, побелела лицом и прошипела:

— Щапотница?! Вот с кем ты пришел, варнак! Опоганил отчий дом! Прочь с глаз моих! — дребезжащий голос ее загремел железными листами.

Уязвленная Валентина потянула Федора за рукав:

— Пошли, Федюша, знать, неча нам тут делать. Вернемся в Вятку…

— Погодь! — Федор вырвал руку. — Маменька, да щё вы такое говорите?! Дак ведь у нас дите будет, — он показал на округлый живот Валентины, — все у нас по закону, ты не беспокойся. В церкви мы венчаны, — он полез в карман пиджака, где у него хранились документы, все не веря еще в гнев матери. Но мать выставила тонкую костлявую руку, как щит, и пронзительно закричала:

— А-а-а! В черкви?!! Прочь, поганец, со своей никонианкой с глаз моих! Прочь, прочь! — она затопала ногами и затрясла сухими кулачками над головой.

Федор менялся на глазах. Голубые глаза его, обычно ласковые, потемнели, заледенели, добродушное лицо покраснело и взбугрилось желваками:

— Вона-а ты-ы ка-а-к, — врастяжку сказал он, подаваясь навстречу матери. — Вона-а! — пробормотал удивленно и растерянно, однако в следующий миг его крик забился в избе: — Все у тебя богоотступники! Гарасима прогнала, и меня гонишь? Ну дак мы уйдем! А ты с кем останисся?

Федор, задыхаясь, рванул ворот косоворотки, пуговицы полетели на выскобленный до желтизны пол. Он схватил Валентину за руку и стремительно ринулся к выходу.

Мать осталась стоять, ошеломленная происшедшим, ошарашенная бунтом тихого Федора, ощущая все как во сне. Грохнула дверь в сенях, загремели сыновьи сапоги на крыльце, дробно простучала каблучками проклятая щепотница, которая крестилась по-никониански, сложенными в щепоть тремя пальцами, а в деревне у них крестились двумя: Лукерья и все, кто жил в деревне, принадлежали к старой вере, Аввакумовской. Старая Лукерья почувствовала, как сначала разбухало, тяжело ворочалось сердце в груди, потом оно забилось, как в лихорадке, а затем его словно камнем придавило, и старуха тяжело и неловко опустилась на скамью. Сын что-то сказал жене, звякнула воротная щеколда, и все стихло. Только злая осенняя муха, заснувшая на солнышке, вдруг проснулась от шума и закружилась возле головы Лукерьи, норовя укусить.

Федор с женой ночевали у дяди Никодима.

Никодим — тяжелый, неповоротливый, похожий на медведя. Бородища лохматая, нечесаная, волосы до плеч еще больше усиливали его сходство с лесным хозяином. Только глаза голубые посверкивали добрыми лукавыми искрами. Валентина сразу подметила, что у всех Подыниногиных одинаково голубые глаза, а нрав — неуступчивый. Ее Федор, казалось, взял у своей родовы один лишь цвет глаз, характером же был добродушен и ласков, а поди-ка против матери как резко восстал, выходит, сказалась и в нем упрямая подыниногинская кровь.

Всю ночь Валентина шепотом ругала Федора, что увез ее из Вятки, сдернул с хорошего места. Шутка ли: у добрых господ прислугой была, всегда сытая, в тепле. И господа не обижали ее. А Федор помалкивал, вздыхая. Он никогда не перечил жене, где уж ему, тихому…

Наутро Никодим забасил. И оказалось, что не только он сам неповоротлив, и слова-то выходили у него тяжелые и неуклюжие, произносил он их с великим трудом:

— Это самое… Федька… Ты тово… Долго у меня не живите. Я… того… не гоню, да обчество, это самое… против. А мне… тово… против обчества не с руки. Да…

Но зла племяннику Никодим не желал, понимал, что молодые оказались в трудном положении: потеряли в городе работу, жить им негде, потому и посоветовал занять избенку деда Мирона, безродного старичка, умершего прошлой осенью. Избушку его заколотили, утварь убогую не тронули. Да и кому все это было нужно: избенка — кособокая, крытая почерневшей гнилой соломой, наполовину оголенная ветром, в ней колченогий стол и две лавки, которые и в руки брать боязно, того и гляди — развалятся. А в деревне хозяйства у всех крепкие, никому не нужна Миронова рухлядь.

Федор последовал совету дяди: возвращаться им и впрямь некуда, здесь же рядом свои, посердятся, да, глядишь, и помирятся. Потом привезли и младшую сестренку Валентины, Анютку, которая жила у старшего брата Михайлы в Вятке.

На пришельцев смотрели косо, но терпели их присутствие потому, что работал Федор в Вятке в механических мастерских, научился слесарить и кузнечить, так что для деревни человеком оказался нужным. Да и вообще у Федора руки золотые, за что ни возьмется, все у него выходило ладно и красиво. Избенку он в порядок привел: крышу перекрыл, плетни подправил и мебель смастерил, так что зажили Федор с Валентиной не так уж и плохо. А потом в студеную февральскую ночь пятнадцатого года родилась их первая дочь. В ту пору они гостевали в Вятке у Михайлы Буркова, брата Валентины и Анютки. Роды принимал доктор Скворцов, у которого Валентина служила горничной до замужества. Дочку Агалаковы окрестили в том же самом Успенском соборе, где и сами венчались.

И стал жить в этом трудном мире крохотный человечек по имени Павла Агалакова…

Очнулась Валентина от воспоминаний неожиданно: кто-то тронул ее осторожно за плечо. Оглянулась, удивляясь. У топчана стояла Анютка, куталась в старенькую шалешку — от покойной маменьки осталась та шалешка.

— Валя, хватит убиватьча-то, — по-взрослому сказала она и тут же прыснула в кулак: — Ой, на лешачиху ты сейчас похожа, Валецка!

Валентина глянула на себя в бок медного начищенного самовара — тоже маменькино наследство. На нее смотрела узкоглазая с распухшим носом рожа, обезображенная в кривом изломе крутого самоварного бока. Больше и смотреться не во что. Было зеркальце, величиной с ладонь — подарок барыни за аккуратную службу, да бестолковая Анютка намедни уронила его и разбила. Валентина подумала тогда, что не к добру это, а и откуда добру-то взяться в их сиротской жизни?

Смотрела-любовалась Валентина на свое смешное отражение и не выдержала — улыбнулась, на сердце — полегчало. Умеет Анютка в трудную минуту нужные слова найти, хоть и маленькая еще.

— Ну ладно. Соловья баснями не кормят, — сказала Валентина. — Щепай луцину, будем цаек пить. А Павлуша где?

— У баушки Авдотьи. Я покормила ее. Теперича спит.

— Ну и ладно, — успокоилась, наконец, душевно Валентина. — Попьем цайку, и сбегаю за ней.

Валентина любила чаевничать. Говаривала, бывало, что без чая она и не сыта. А теперь при жизни солдатки да еще в чужой неприветливой деревне, пожалуй, придется и на одной воде жить.

Сестры пили чай, настоянный на травах, раскрыв единственное окошечко, затянутое бычьим пузырем. Светлее стало в избушке. И на душе, вроде, посветлело. Сестренка тараторила без умолку, рассказывая свои девчоночьи новости.

— Дяди Павла Мишка меня щапотницей обозвал, так я его вздула, а Нюшка Ерашова меня да Павлика дяди Никодима женихом да невестой дражнила, я ее догнала, ох и надрала за волосья…

Валентина слушала ее и думала о своем. Бедовая растет девчонка, верткая-юркая, сорви-голова, атаманша. Местным мальчишкам не уступает, дерется, как лешачонок. Не то, что Валентина, она-то в детстве послухмяная была, из маменькой воли не выходила. Да и как посамовольничашь, коли мать выпускала ее со двора в поле рожь жать и на шею колокольчик вешала, а сама потом выходила во двор, прикладывала ладонь к уху и, насторожившись, слушала, звенит ли колокольчик, работает ли дочь, не сбегла ли куда с парнями. И чуть что — ковыляла на больных ногах к полоске, грозя палкой. Ох, было бы немало ссор у маменьки со своевольной Анюткой, коли маменька жива была да жили бы они в отчем доме. Теперь вот не надерется много Анютка, нет у нее защитника, он сам дерется где-то за царя-батюшку, ох, и где же ты, Феденька? А заневестится Анютка, замуж отдавать надо будет, а за кого? Да главное — с чем? Из чего приданое девке справлять? Бают в народе, что девка без приданого, что лошадь без уздечки…

Сидела так Валентина, чинно наливала чай в фарфоровое блюдечко — барыни подарок — и медленно потягивала горячий чай из блюдечка, слушала вполуха сорочью трескотню сестры и вдруг ясно услыхала за окном: «Валек!»

— Феденька! — вскричала заполошно Валентина, выронила глиняную кружку с чаем, опрокинув табурет, бросилась к двери. — Феденька! Вернулся, родимый!

Сестра с испугом наблюдала за Валентиной: Господи, да что это с ней?

Валентина в сильном волнении выскочила на низенькое, пристроенное Федором, крылечко, окинула взглядом дворик, огороженный плетнем из ивовых и черемуховых веток. Пусто. Никого нет. А может, он у оконца стоит, на улице? Распахнула калиточку, выбежала на улицу. Никого… Только у соседнего забора сидела собака. Увидела Валентину, зевнула широко и убралась в подворотню. А за их домишком уходила вдаль дорога, скрывалась за березовой рощей. По этой дороге ушел и не вернулся Федор. И сейчас дорога пуста.

Тоскливо оглядывала Валентина добротные дома, с надеждой всматривалась в дорожную даль. Ни единой души. Померещилось…

Шатаясь, вернулась Валентина через двор в избу. Подняла опрокинутый табурет и грузно села, не обращая внимания на сестру, следившую внимательно за ней испуганными глазами. Вновь в безысходной тоске Валентина окинула взглядом бедное свое жилище. Все здесь, в доме, и там — во дворе, сделано хозяйскими руками Федора. Только хозяина самого нет. Померещилось…

— Приблазнилось… — пробормотала Валентина. Помолчала немного и велела сестре: — Подомовничай-ка тут, а я до баушки Авдотьи добегу за Павлушей.

Торопливо собралась. Надо, надо к бабке Авдотье. Пусть раскинет карты, скажет, что жив Федор, пусть скажет, что скоро вернется домой невредимый, пусть даже покалеченный малость, все равно Валентина его любить будет, и детей у них родится много, и жить они будут в достатке и счастии.

Валентина бежала тропкой возле глухих заборов к Никодимовой избе.

Стояли последние дни августа, приближалось бабье лето, но погода стояла слякотная, моросил нудный дождик, как осенью. Небо, затянутое низкими синими тучами, все сыпало и сыпало водяную пыль. Время — недалеко за полдень, а уже сумрачно, скоро, глядишь, и вовсе станет темно.

Валентина бежала, а душа стонала от невыносимой боли: «Господи, Феденька, родной мой, вернись жив-здоров, изболелась я по тебе, сердечный ты мой…»

Улица была пустынна, и она могла обливаться слезами сколько угодно — никто не увидит, а если и увидит, то не пожалеет. И это было неслучайно.

Валентина не знала, что в стародавнюю пору, аж в 1653 году православная вера на Руси раскололась на два течения, потому что патриарх Никон стал проводить реформу с целью укрепления церковной организации с уклоном на греческую церковь. Однако среди духовенства по этому вопросу единства не было, более того, протопопы Аввакум, Иван Неронов и Даниил заявили, что не гоже вести богослужение по книгам греческого образца, что греческая православная церковь утратила «древлее благолепие», и уж вовсе не стоит перенимать трехперстное крестное знамение, тогда как на Руси издревле принято двухперстие. Они даже подали протестную грамоту царю Алексею Михайловичу (отцу Петра I), но тот во всем поддерживал Никона, и протопопы оказались в опале.

Среди защитников «старой веры» было немало знати, но в основном — простой люд, посадские и крестьяне, которые усиление феодально-крепостного гнета связали именно с церковной реформой Никона, потому-то в народе живой отклик имели проповеди расколоучителей, провозгласивших наступление «последнего времени» и воцарение в мире антихриста, и что царь и патриарх — слуги антихристы и выполняют его волю, губя землю Русскую и православный люд.

В ответ на это Церковный собор в 1666 году предал анафеме старообрядцев и принял решение о наказании: старца Аввакума сослали в Пустоозерский острог в Сибирь. Не с тех ли времен Сибирь стала местом наказания всех, кто попадал в опалу? Его последователи, возмущенные репрессиями, вновь пошли в народ, но уже проповедуя активное сопротивление «новой вере» даже путем самосожжения. Те, кто не хотел завершить свою жизнь таким способом, бежали в глушь лесов Поволжья, Севера, подались к рубежам страны, влились в Донскую вольницу. В своих общинах они все также совершали прежние обряды, молились прежним иконам, даже создавали свои школы-грамотицы, где обучали детей старой вере. И поскольку преследования продолжались, стали вспыхивать бунты, и когда разгорелась Крестьянская война под предводительством Степана Разина, староверы охотно присоединились к нему, хотя патриархом был уже другой человек. И самыми упорными в бою были именно бородачи-старообрядцы, которые свято верили, что с возвратом Руси к старой вере и простому люду жить станет легче.

Однако немилость царская не миновала и самого Никона, которому мало показалось быть «вторым „я“» царя Алексея Михайловича, ему хотелось стать «отцом отцов», но царь, чувствуя, как реальная власть переходит к Никону, решил отстранить его от своих дел, и начал с того, что однажды просто не пригласил его на свой пир. Взбешенный Никон отказался от патриаршества и, несмотря на уговоры царя, ушел в Воскресенский монастырь, ведь ему надо было или все, или ничего, и в том самом году, когда старообрядцев предали анафеме, Никона официально лишили сана.

Новый царь, Федор Алексеевич, пытался приблизить к себе опального патриарха, однако патриарх Иоаким сближения не допустил. Мало того, Никона подвергли допросу по тремстам обвинительным статьям и поместили его без права выезда в келье Кирилло-Белозерского монастыря. Лишь накануне смерти ему было разрешено удалиться опять в Воскресенский монастырь, до которого Никон живым так и не доехал. Федор Алексеевич, чувствуя себя виноватым, лично участвовал в похоронах, неся его гроб, добился потом и разрешения у Церковного собора вечно поминать Никона в сане патриарха.

Пришедший к власти Петр I, учел ошибки своих царственных родственников, и чтобы оградить себя и своих потомков от посягательств патриархов на неограниченную власть монархов, в 1721 году учредил Духовную коллегию, переименованную впоследствии в Святейший Синод. Священники стали государственными служащими, получающими твердую зарплату и полностью зависимыми от царя, упразднено было и Патриаршество. Петр ослабил и давление на староверов. Именно в те времена старообрядцы разделились на поповцев и беспоповцев. Первые признавали необходимость духовенства и всех церковных таинств, жили они в основном на реке Керженце, в Стародубье на Дону и Кубани. Так что называть всех старообрядцев кержаками по названию реки Керженец, изобиловавшей староверскими скитами, не совсем правильно в том смысле, что кержаки — люди до конца приверженные старой вере, потому что именно поповцы-керженцы в 1800 году пошли на соглашение с официальной церковью, подчинившись местным епархиальным архиереям, но сохранив при том свою обрядность. И все-таки прозвище это покатилось по Руси, превратившись в конце концов синонимом слова «старовер».

Что касается беспоповщины, то и она раскололась на новые течения. На северо-западе была федосеевщина, на Беломорье главенствовали обычаи Выговской общины, но самые ярые — филипповцы, которые продолжали проповедовать самосожжение как знак протеста «новой вере», давным-давно прочно утвердившейся на Руси.

В деревне, куда попала Валентина, слыхом не слыхали о всяких там течениях и прочих тонкостях многовекового раскола веры, сохранив в памяти два имени — Аввакум, которое почитали, благоговели перед ним, и Никон, которое яро ненавидели, хотя эти люди давно уже стали пылью веков, да и время стало иное, страшное и прекрасное по-своему, каким оно бывает всегда для определенного поколения.

Там до сих пор существовала отчужденность друг от друга, потому, едва смеркалось, наглухо запирались селяне в своих избах, как в крепости. И никому не было дела до чьих-то переживаний. Всяк жил своей замкнутой жизнью. Даже колодец у каждого хозяина свой, отстроенный аккуратным домиком, впрочем, все в деревне делалось аккуратно и прочно. Стоят дощатые шалашики по огородам, иные вынесены прямо на улицу за изгородь. Кто беднее соседей живет — шалашик плетеный. Но каждый колодец закрыт на замок.

По причине лютой кержацкой собственности и Федору тоже пришлось рыть свой колодец. Деду Мирону, деревенскому пастуху, колодец был без надобности, его, также старовера, в любом доме поили и кормили, лишь бы приходил со своей посудиной. Но молодые Агалаковы числились в богоотступниках, якшались с никонианской церковью, в деревне же молились по домам, и роднил их лишь особый язык, присущий всем вятичам со всеми их «щё, пощё», с вечной путаницей «ч» и «ц». Но Федор все же свой, староверской крови, а Валентину, бойкую, словоохотливую, в деревне открыто недолюбливали. Но в то же время каждый из деревенских бородачей втайне думал, что неплохо иметь женой такую веселую, красивую бабу, а главное — работящую.

Одна только бабка Авдотья, теща Никодима, привечала Валентину. К ней-то, восьмидесятилетней старухе, и бегала молодая женщина со своими бедами и радостями. Чем уж ей приглянулась Валентина — неясно, а только Авдотья всегда защищала ее перед односельчанами.

Авдотья жила одна, уступив дом дочери. Никодим, зять, приспособил ей для жилья баньку, выстроенную на задах усадьбы, в огороде, упиравшемся прямо в берег речушки. В семьях староверов старики почитались, любое стариковское желание — закон для молодых. И редкий человек осмеливался переступить этот закон. Хотел Никодим поставить теще небольшой флигелек, пусть, дескать, старуха доживает свой век в приличном помещении, но Авдотья сказала, что в бане, соответственно мнения деревенских баб о ней, жить гораздо сподручнее. Никодим вздохнул и отступился, чем, дескать, дитя бы не тешилось, ведь стар да млад — все едино.

Банька топилась по-белому, была срублена добротно, с предбанником, и там всегда было тепло и сухо, уютно от пахучих пучков сухих трав, развешанных по стенам — Авдотья знахарила. А мылись все в Павловой бане, тоже аккуратно сработанной, стоявшей рядом с Никодимовой: подворья братьев разделял лишь прочный черемуховый плетень. Почему старуха жила в баньке, а не в одной из светлиц своего просторного дома, никто не знал, даже дочь. Спросила как-то Валентина об этом Авдотью, но та ответила, что с молодыми ей жить не с руки.

Старуха играла с Павлушкой, когда вошла Валентина.

— Доброго здоровьича, баушка.

Авдотья, совершенно седая, иссохшая, с лицом, похожим на древесную кору, маленькая и юркая, как ящерка, улыбнулась в ответ:

— День добрый, девонька…

Павлушка, узнав мать, потянулась к ней полными ручонками, засверкала голубыми подыниногинскими глазенками. Она улыбалась и что-то лепетала.

— Хорошая у тебя дочка, вишь-ка, узнала мамку. Ну, вы хороводьтесь, а я чайку спроворю. Эх, — старуха бойко притопнула ногой и пропела: — Челды-елды- раскочелды, расчелды-колды-елды! Пил бы, ел бы, спал бы мягко, не работал неколды!

Авдотья вышла во двор и вернулась с ворохом лучины, которую ей всегда Никодим колол про запас и складывал под навесиком у входа в баню. Старуха говорила без умолку, видно, рада была приходу Валентины: в Авдотьиной баньке, кроме родни, редко бывали гости.

Деревенские боялись ее и без дела не заходили. Бабы льстиво задабривали, звали бабушкой Авдотьей Никитишной, а за глаза крестили Лешачихой, злыдней и колдовкой, и еще Бог весть как. «Злыдня…» Да какая же Авдотья злыдня? Маленькая, с крючковатым носом, идет — от ветра качается. Мухи — и то Авдотья не обидит. «Злыдня…» — усмехается Валентина. Скажут же люди. Да за всю свою жизнь Авдотья людям одно только добро и делала.

Старуха-знахарка никогда не болела. До первого снега и с первых проталинок ходила она босиком. Ноги у нее тоже были маленькие, все синие от разбухших вен во время родов: десять детей она родила, но выжила одна Анна, что была за Никодимом замужем.

— Люблю я цаек пить, — шамкала беззубым ртом старуха. — Вше детям отдала, а шамоваршик шебе оштавила, — Авдотья расставляла на столе чашки: нарядную и звонкую голубую для себя, простую коричневую — для Валентины. Вроде и дружила Авдотья с Валентиной, а чаем поила всегда из одной и той же глиняной чашки. Правила староверские и у нее были в крови.

— У меня цаек и фабричный есть, — похвасталась Авдотья, — Никодим в прошлом годе шерсть ездил торговать в город, дак и мне привез гостинец. А так я все боярышник да шиповничек пью: пользительно очень. Боярышник, особливо майский, от боли в костях помогат, а шиповник сердце крепит, липа простуду выгонят…

— Баушка, — не терпелось Валентине рассказать Авдотье про свое наваждение. — Раскинь карты на Феденьку, смурно у меня на сердце.

— Успеется, — отмахнулась Авдотья, — давай цаек пить, ты ведь тоже водохлебка, знаю я. Вячкие, верно, все водохлебы.

Они пили чай с пирожками, что утром пекла Анна, разговаривали. Вернее, говорила больше бабка, а Валентина ерзала на лавке, с нетерпением ожидая, когда старуха достанет свои карты.

— Ты, девка, не робей, не тужи, — поучала Валентину старуха. — Все образуется, только тебе надо из этого угла выбираться, покуда не поздно. Здешние-то — народ прижимистой, кружку воды и то не дадут. Да и Анютку пристрожи: бой-девка. Говорю, защитника-то у вас ноне нет. А на чужой сторонушке, вишь ты, и солнышко не грет, а нету маменьки родной — никто не пожалет, — спела она протяжно.

— Баушка, раскинь карты, — взмолилась Валентина, — на Феденьку. Мне ноне приблазнилось, ровно Федя за окном меня кликнул. А намедни Анютка зеркальце разбила, барыни подарок, у кой я в Вятке служила. Болит шибко сердче-то, не к добру все, раскинь, баушка, карты.

Разморенная горячим чаем Авдотья достала из расписного сундука засаленные, оборванные по краям, карты. Отодвинула на край стола кружки, пузатенький самоварчик.

— Ну-тка, посмотрим…

Авдотья засветила свечку. Никодим привозил ей свечи из города после распродажи каких-нибудь товаров и Авдотьиного рукоделия: старуха вечерами вязала носки да варежки, лучину приходилось часто менять, отвлекаться же от дела она не любила. Никодим от продажи вязанья выручал неплохие деньги, так что был вынужден, скрепя сердце, привозить свечи.

Быстрыми ловкими пальцами Авдотья раскинула карты, посмотрела и нахмурилась:

— Не сердись, гулюшка, а Федор-то твой… помер, царствие ему небесное, — и перекрестилась. — То тебе и показалось, что позвал он тебя. Смертный час к нему пришел, вот и позвал, любил он тебя шибко, знать…

Валентина заголосила, обхватив голову руками:

— Ой, лишенько! А не ошиблась ты, баушка, сказала такое страшное?

Авдотья молча покачала головой.

Павлушка сидела на полке, обложенная подушками, размахивала дервянной некрашеной ложкой и чему-то смеялась.

— Доченька, — осыпала девочку поцелуями Валентина, — сиротиночка ты моя горькая! Осиротели мы, ой, я разнесчастная! — взвыла, в конце концов, молодая женщина. — Ой, мое лишенько лихое!

А Павлушка смеялась, показывая единственный зубик.

— Пореви, пореви, милушка, полегчат, небось, — одобрила старуха. — Приходил Федору смертный час, позвал он тебя, последний привет прислал, благословил вроде бы.

Валентина рыдала рядом с Павлушкой. Старухины утешения не приносили облегчения от сердечной боли. Авдотья молча ловко тасовала карты, раскладывала их на столе, собирала вновь, что-то бормотала, качала головой. Валентина прислушалась:

— Судьба твоя вдовья. Замуж выйдешь — сызнова овдовеешь. Детьми богата будешь, а счастья в них не найдешь. Отрада твоя — Павлушка, да и она судьбу твою повторит. Лежит на ней проклятье, лежит, окаянное. Горемычная у тебя судьба, и у нее будет горькая. Но старость твою она не пригреет, и глаза твои не закроет… Закроешь их ты в казенном доме. А Павлушке твоей… охо-хо… — вздохнула протяжно Авдотья, — ох, и тяжко придется в жизни, тяжельше, чем тебе.

Скрипнула дверь. В баньку вошел Никодим с бадейкой из бочажных клепок в руках. В бадейке — доверху воды, в нее входит добрых три ведра, да у Никодима сила медвежья, ему ничего не стоит эту бадейку поднять и понести.

— Будь здорова, — буркнул Никодим Валентине и неодобрительно посмотрел на самовар и неубранные кружки: ему не нравилась дружба тещи с Валентиной-иноверкой. Но тещи он, как и все в деревне, побаивался, был убежден, что Авдотья — колдунья, потому молчал: не дай Бог, осерчает, еще порчу какую-нибудь напустит. И сейчас ничего не сказал, поставил бадейку с водой в угол на сосновый чурбан, вышел из баньки хмурый и недовольный.

— Вишь ты, не нравится, что ты у меня гостюешь, леший-лешачий, — усмехнулась бабка. — А сказать что — боится, колдунья, мол, лешачиха-бабка. Башки еловые, какая же я колдунья? — и развеселилась, закатилась смехом: невдомек было деревенским, что никакой колдовской силой не обладала Авдотья. Просто за долгую жизнь она изучила нужные лечебные травы, узнала их силу и правильно применяла, потому очень редко не могла помочь человеку от недуга. А все свекор, царствие ему небесное, обучал ее, рассказывал о тайнах лесных трав. А еще зоркие глаза были у Авдотьи, смолоду все примечала за людьми, научилась угадывать их прошлое, настоящее. Как-то само получилось, что и о будущем верно говорила, уж, видно, и впрямь обладала даром божиим судьбу людскую угадывать. А то — лешачиха!

— Ох, головы еловые!.. — И Авдотья опять притопнула ногой, пропела. — На меня на молоду десята слава на году! Славушка десятая, а я не виноватая!

Валентина принялась собирать Павлушку. Закутала ее в лоскутное одеяльце.

— Пойду я. Запозднилась, загостевалась. Благодарствую за хлеб-соль, за вести добрые… — горькая улыбка мелькнула на полных губах Валентины.

Авдотья изумленно смотрела на гостью. Узнавала и не узнавала ее. Вроде, та же Валентина — статная, высокая, а лицо будто и не ее, сразу постаревшее лет на десять. Глубокая складка залегла меж бровей, глаза погрустнели, уголки губ скорбно опустились, даже румянец, и тот, кажется, поблек.

Валентина низко, в пояс, поклонилась старухе, держа на руках девочку:

— А про судьбу ее, Авдотья Никитишна, я и так разумею: сиротская судьба, горькая.

Несколько дней обдумывала Валентина бабкин совет. Как ни кинь, а всюду клин, и Авдотья, выходит, права. Земли нет, скотины нет, дом худой, без хозяина и вовсе развалится, дров на зиму Федор не успел запасти: забрали на войну. Как жить?

От свекровиного наследства Валентина не получила ни крохи. Дядья дом заколотили, а нет, чтобы отдать Валентине с девчонками. Порешили между собой, что дом сестры займет кто-либо из их старших сынов, кто задумает жениться первым — об этом сказала Валентине Авдотья. Утварь Никодим с Павлом по своим подворьям растащили, а землю пополам поделили, чтобы не простаивала зря, пока хозяин дома за нее не возьмется, а Федор — то ли вернется, то ли нет, дело военное — долгое, да и отверженный он был деревенской общиной, и его сопротивления дядья не боялись: вздумай Федор спорить с ними, то община все равно их сторону примет.

Обидно Валентине: хоть бы дров на зиму дали или пару кур, так нет же, все забрали, кержаки окаянные, куркули бородатые. Нет, видно, правду люди бают: чем богаче, тем жадней, вот она пословица-то — не в бровь, а прямо в глаз. И как десять лет назад, когда умерла мать, Валентине опять надо было решать вопрос о своей дальнейшей судьбе.

Отец у них с Анюткой умер намного раньше матери. Он был работящий мужик и характером — отчаянный, потому пошел ночью в барский лес пару бревен срубить, а барские люди поймали его, сволокли в усадьбу хозяина. И хоть был Ефим Бурков уже свободным от барской крепости, его выпороли до беспамятного состояния, привезли на его же телеге к дому, свалили, как куль, у ворот и укатили обратно: лошадь вместе с телегой барин забрал себе за порубку леса. А судиться с барином — себе дороже. Да и не до судов было Ларисе, матери Валентины: Ефим болел, чах на глазах, и через полгода умер.

Ох, и худо стало Ларисе с двумя девчонками!..

Землю Лариса обрабатывала, как могла, поливая ее обильно слезами, пока были силы, но видно, мало земле одних бабьих слез, ей требовались еще и мужицкие руки. А вот рук таких как раз и не было в избе у Бурковых. Так что у Ларисы одна надежда — на рукоделие, тем более что стали у нее пухнуть и болеть ноги. Вот и ткала холсты да половики, а ей за работу приносили яйца либо мясца кусок, то картошки мешок или хлеба каравай, бывало, что и роженицам помогала вместо бабки-повитухи, а плата — те же продукты. И потому часто говаривала Лариса дочери Валентине: «На веретенышке я Анютку да тебя воспитываю, так понимать вы это должны». Валентина это хорошо понимала, потому старалась изо всех сил помогать матери: нанималась то рожь жать, то лен белить да мять. Так прожили они, перебиваясь с хлеба на воду, лет пять, пока Лариса совсем не обезножила, и очень скоро свезли ее на погост.

Осталась в избе одна Валентина с маленькой пятилетней сестренкой Анюткой-поскребышем, как ласково иногда называла ее Лариса, видимо, чуя близкую смерть. Скажет так и тут же истово перекрестится на икону, прошепчет: «Слава Богу, хоть старшие пристроены…»

Старшие — Екатерина, отданная замуж в соседнюю деревню за отставного матроса. Стар да сед был жених, да не нашлось в Юговцах охотников жениться на бедной бесприданнице, к тому же кривоватой. Были еще братья: Ивану лоб «забрили» еще при «крепости» и забрали на морскую службу, о нем не было ни слуху ни духу, кроме той весточки, что привез матрос Антип, ставший вскоре зятем, да Михаил, живший в Вятке, который за все время лишь два раза был у родителей.

После смерти матери бросилась Валентина за помощью к Екатерине, а у той — мужик — лодырь и пьяница, отвык от крестьянской работы на матросской службе, только и способен оказался на нехитрое дело — за чарку держаться да детей «строгать», вот и росло их пятеро по лавкам. Немощные родители Антипа тоже жили с ними. Поразилась Валентина, увидев сестру после долгой разлуки: исхудалая, бледная — нужда задавила совсем. Покручинились, поплакали горестно сестры, и уехала Валентина обратно ни с чем. Как жить ей с маленькой сестренкой на руках, коли самой-то всего восемнадцать от роду? Подумала-подумала, да и решила написать о беде старшему брату Михаилу: одна надежда на него осталась. О том, что мать умерла, он еще не знал — далеко Юговцы от Вятки, вести долго идут.

Сама Валентина не умела писать. Читать кое-как научил отец, который выучился немного грамоте, когда уходил в город по зимам на заработки. Вот и пошла Валентина к дьячку, отнесла кусок холста, что ткали еще с покойной матушкой. Говорила много, а дьячок уместил все в нескольких строчках.

Михаил приехал не сразу, и до той поры набедовалась она с Анюткой предостаточно. Ходила по самым крепким хозяйствам, поденничала до ломоты в костях, с рассвета до потемок, тем и кормила себя и Анютку. А уж натерпелась от хозяйских-то сынков: один щипнет, другой поцеловать норовит, и некому сироте пожаловаться. Но отбивала Валентина парней крепко, что под руку попадало, тем и ломила по макушке, честь свою девичью блюла, как могла, берегла себя для любимого. А любимый был: нравился ей Павлик Калинин, да боялась она и посмотреть на него — удалой да улыбчивый, родом из крепкого хозяйства. Девки липли к нему — любую выбирай, а на сироту-бесприданницу глянет, небось, если обесчестить захочет.

Брат приехал, распродал за бесценок все немудрящее хозяйство, которого и было всего: обветшалый домишко, несколько кур, коза да земельный надел на три души — его, Михайлы, брата Ивана да отца. Начнешь боронить — обязательно по чужой полоске бороной чиркнешь — вот какой «большой» у них был надел, да к тому же и земля суглинистая, родила плохо. Но даже эту землю не захотела община отдать Екатерине с семьей, которая собиралась вернуться обратно: раз вышла замуж в чужую деревню, так община теперь за нее не в ответе. Потому не торговался Михайла, брал, что давали. Заупрямься: и того не получишь. А как распродал все, тотчас уехал, забрав сестренок с собой.

В Вятке удалось Валентину пристроить сначала судомойкой в городское Техническое училище, где Михайла и сам работал конюхом. Там же поначалу и Федор Агалаков рассыльным служил. А женихаться они стали позднее, когда брат нашел ей место кухарки у доктора, с которым дружил начальник училища, и Михайла всегда отвозил доктора домой из гостей. Ушел к тому времени из училища и Федор в железнодорожные мастерские. Он оказался способным к работе с металлом, начальство его усердие и смекалку ценило, и Федор неплохо зарабатывал. Пока оба работали в техническом училище, Федор не замечал Валентину, а как встретил два года спустя — обомлел: красавица-девица была перед ним. Румяная, стройная, а глаза хоть и резво «стреляют» по сторонам, а видно, что честная и порядочная девушка.

Хозяева у Валентины были хорошие, она к себе с согласия хозяев и Анютку взяла.

Вот у тех самых господ Валентина и работала до самого замужества. А как узнали хозяева, что Валентина обвенчалась с Федором, то подарили ей новое одеяло и просили по-прежнему работать у них: девушка она смышленая и работящая, а главное — честная, да и не дурнушка какая-то, аккуратная, не стыдно, когда при гостях за столом прислуживала. Наоборот, некоторые даже завидовали доктору, что горничная у него такая красавица. И посель бы, наверное, работала Валентина у них, если бы не запрет хозяйки на детей. Вообще-то докторша была добрая, своих двое ребятишек росло, от них Анютка читать научилась и писать, но видеть беременной Валентину барыня почему-то не желала, и почувствов себя «тяжелой», Валентина согласилась на переезд в деревню Федора, который решил, что в деревне будет им лучше.

Плакала втихомолку Валентина, жалела свое прежнее городское житье, наконец, решила посоветоваться с Анюткой, хоть и мала девчонка, а как говорится, мал золотник, да дорог: сестра уже совсем по-взрослому рассуждает.

— Как жить будем, Анюта? — Валентина опустила на колени вязание. Она была хорошая рукодельница. Из-под ее рук выходили дивных узоров кружева, узоры были разные — Валентине нравилось придумывать затейливые рисунки. Все, чему ее учила мать, настоящая искусница, мастерица в рукоделии, пригодилось Валентине. Она после ухода мужа в армию брала у деревенских баб заказы на шитье одежды, а кто побогаче, те просили наплести кружев из тонких ниток и накидки на подушки.

Староверки-солдатки меньше теперь косились на Валентину — их примирило общее горе и одинаковое положение солдатских жен. Одни, как Валентина, ничего не знали о своих мужьях, другие уже получили «черную грамоту» — извещение о доблестной гибели солдата «за царя и отечество».

Валентина и сестренку приучила к рукоделию. Анютка стала тише, не пропадала днями на улице, во всем помогала Валентине и научилась шить. У девчонки проявились незаурядные способности к шитью, потому старшая сестра поручала ей шить мужские рубахи на заказ. Она и сейчас ловко шила, услышав вопрос Валентины, отложила работу в сторону и произнесла невесело:

— Нехотца тута жить, — девчонка на себе испытала как жить без крепкой защиты за спиной. Пусть она и круглая сирота, а вот был Федор дома, и никто ее зря не задевал, встрел меня и давай глызами лошадиными кидаться. Вздула бы я его, да ты не велишь.

— Ну и правильно, — одобрила Валентина сестру. — Не связывайся ты с ним, озорником.

Про себя она подумала, что хорошо сделала, запретив Анютке драться. А то ведь греха не оберешься: отколотит кого-нибудь на грош, а жаловаться прибегут на рубль. Трудно, конечно, сестренке: деревенская ребятня постоянно задирается. Однажды пришла девчонка с улицы вся исцарапанная с разбитым носом. Новая белая кофточка, которую сшила Валентина и позволила ей одеть по случаю воскресения, была залита кровью. Уж потом как ни парила Валентина кофтенку, а отстирать пятна не смогла. Вспомнила, что мать красила одежду отваром луковой шелухи. Накипятила той шелухи, закрасила бурые пятна.

— Я и не связываюсь, — опустила голову Анютка. — Дак ведь обидно. Давеча Степаха Миронов залез в огород за репой к дяде Павлу Каткову и зашиб ихнего Полкана камнем. Дядя Павел спымал его и отодрал. А Степаха все на меня свалил, будто это я его научила, вот дядя Павел и погрозился меня тоже надрать. И дядя Вася Миронов тоже хотел мне за это ухи оторвать. А я что, виноватая? Я и не знала, что Степаха в огород полез. Вот поймаю его…

— Не лазь ты, ради Бога в огороды, — с болью отозвалась Валентина на жалобы сестренки. — Поймают — прибьют. А у меня и без тебя полно беды…

— А я и не лазю. Чего мне лазить, если у нас и так самая вкусная репа.

— Все же, видно, лазишь, если знаешь, у кого какая репа, — вздохнула Валентина.

Анютка потупилась еще больше и ничего не ответила. Валентина вдруг разозлилась и сердито в сердцах толкнула сестру в загривок:

— Всюду лазишь, да щё мне с тобой делать-то?!

Сестра забормотала себе под нос:

— А все равно Павлик приедет от дяди Гарасима из Мурашей, задаст этому Степахе за вранье да и Мишке тоже.

Павлик — младший сын Никодима Подыниногина, единственный Анюткин защитник и друг. Отец запретил ему водиться с отчаянной девчонкой, но Павлик все равно дружил с ней. Она нравилась Павлику, и Анютка отлично это знала, потому часто использовала его привязанность в своих интересах.

Анютка была на отличку от деревенских девчонок, как и Валентина от молодок. Задорная, веселая, за словом в карман не лезет, тут же отбреет обидчика, а то и поколотит, потому большинство деревенских огольцов с ней не связывалось: Анютка дралась не по-девчоночьи, не вцеплялась в волосы, а как учили ее городские мальчишки, с маху хлестала по носу. К тому же во время потасовок всегда словно случайно рядом оказывался Павлик Подыниногин, крепыш и силач не по годам. Потому с Анюткой могли справиться разве что такие дылды, как Гаврюшка, второй сын Никодима да Степки Миронова двоюродный брат Пашка — просто беда, сколько в деревне Павлов и мужиков, и баб, и малых ребятишек. Но надо честно сказать, что Гаврюшке и Пашке Миронову не до «мелкоты» вроде Анютки, им шел уже шестнадцатый год, и они заглядывались на девок постарше, да и вдовушек не обходили вниманием.

— Щё твой Павлик супротив всех? — спросила недоверчиво Валентина.

Анютка вскочила на ноги, подбежала к сестре, обняла ее и горячо заговорила:

— Валецка, сестрицка родненькая, уедем отсюдова! К дяде Гарасиму, Павлик говорил, что он хороший.

Валентина вздрогнула: ее мысли совпали с Анюткиной просьбой, и, чтобы не показать своего волнения, она цыкнула на сестру:

— Тише ты, разбудишь Павлушку!

Анютка обидчиво поджала губы, вернулась на свое место и быстро-быстро заработала иглой. Потом вдруг вскинулась и огорошила Валентину:

— А не поедешь, дак я сама убегу к дяде Гарасиму в Мураши! — видно, немало хорошего девчонке рассказывал дружок Павлик о нем, если она так рвется в Мураши.

— Ну ладно, поедем. Да только, куды мы сейчас, на зиму глядя? Тут хоть крыша над головой есть. Тем летом уедем, Павлушка как раз подрастет. Но только к Михайле в Вятку, а Гарасим все одно нам чужой, чего уж за этих кержаков держаться.

Но они не уехали ни следующим летом, ни потом.

В России наступили какие-то смутные времена. Народ изнемогал от кровопролитной ненужной войны, которая стала чувствоваться и в затерянной среди лесов деревушке. Уходили и уходили на войну мужики, возвращались покалеченными и озлобленными, а то и вовсе гибли где-то. Скудная, плохо ухоженная женскими руками, земля мало родила. Старики-раскольники, ездившие в ближний уездный город продавать что-нибудь, привозили вести: горожане голодали, за бесценок отдавали свои лучшие вещи в обмен на хлеб, сало, картошку. Вечерами старики усаживались на завалинках и вели разговоры. Одни, побогаче, хаяли армию, что, мол, плохо дает отпор супостатам-германцам, ругали дезертиров, которые изменили присяге и не хотят защищать «атечество и царя-батюшку». Другие, победнее и которые пограмотней, привозили газеты, где писалось о неведомых социалистах, которые бунтуют против войны и хотят извести царя-батюшку, а Санкт-Петербург называли по-новому — Петроград.

Все ждали-гадали, что принесет новый 1917 год…

А принес он смуту…

В один из мартовских дней Никодим вернулся из города возбужденный и в то же время растерянный. Он привез самую что ни есть неожиданную новость: царя свергли, создано какое-то временное правительство, а с чем, едри его, едят это правительство — бес знает. По слогам Никодим читал содранную где-то украдкой афишу: «Москва, 3 марта 1917 г., 4 часа дня. Утро России. Экстренный выпускъ. Отречение царя. Изъ Петрограда только что получено сообщение. Царь отрекся отъ престола за себя и за сына въ пользу брата Михаила Александровича. Тотчас по полученiи известия объ отреченiи царя Совъет Министровъ въ полном составе поъехал къ Михаилу Александровичу просить его, чтобы онъ отрекся отъ престола самъ и тъем дать возможность Учредительному собранию свободно вынести свое решение. По слухам, М.В. Родзянко извъщенъ, что Михаилъ Александровичъ отказался отъ престола».

Головы староверов пухли от таких новостей и тяжелых дум: что случится дальше?

К лету в деревню вернулись три солдата. Двое явились сами с винтовками за плечом — самовольно ушли с фронта, а третьего привез на телеге крестьянин из соседней деревушки: солдат был без обеих ног. Сидел и тискал руками шапку, не смея взглянуть на толпу женщин, боясь встретиться взглядом с женой. А жена его в это время ревела в избе, обнимая трех ребятишек. Ревела от горя: что делать с калекой? Ревела от радости: хоть живой вернулся. И не знала, что лучше — живой муж-калека или похоронная бумага на него.

Вернулся и старший сын Никодима — Петр, одногодок Федора Агалакова. Похудевший, почерневший, без бороды, только усы остались на смуглом лице от раскольничей красы.

Валентина, узнав о его возвращении, бросилась к Никодимовой избе, авось скажет что-нибудь Петр о Федоре, вместе же уходили. Про других известно: кто жив, покалечен или погиб. А Федор словно камень в воду канул — ни пены, ни пузыря.

Петр, здороваясь, подал Валентине левую руку, пустой рукав правой был аккуратно заправлен за ремень.

Валентина сложила молитвенно руки перед грудью и прошептала:

— Пётра Никодимыч, скажи ты ради Христа, знаешь ли щё о Федоре моем?

Петр нахмурился и отрицательно покачал головой.

— Прости, Валентина Ефимовна, — уважительно обратился он к ней, — но нас в Вятке разлучили. Я в артиллерию попал, а он остался в команде. Ничего боле не знаю, — он вытащил из расшитого кисета уже готовую самокрутку, отодвинул печную заслонку, сунул в гудящее пламя лучину и прикурил.

Никодим, ошеломленный, наблюдал за его действиями, а потом рыкнул и потянулся за вожжами: курение у староверов считалось грехом. Петр ощетинился, ноздри его тонкого носа раздулись, а голубые родовые подыниногинские глаза потемнели от гнева. Зажав зубами самокрутку, левой рукой приподняв табурет, Петр процедил, не разжимая губ:

— Ты ето брось, батя, за вожжи хвататься. Я и сам так вдарить могу, хоть и левой рукой, что звон в башке пойдет.

Никодим увидел решительные глаза сына и понял, что Петр не только его сын, а солдат, Гергиевский кавалер, совсем взрослый, много видавший, испытавший человек, понял, что сын и правда ударит, если Никодим подымет на него руку. Зверем он глянул на Петра и кинулся в дверь, волоча за собой вожжи.

— Н-да-а-а… — Петр задумчиво потер указательным пальцем переносье. — Неладно получилось, отец все-таки.

Валентина робко спросила Петра:

— А щё, Пётра Никодимыч, ударил бы?

— Ударил бы, — кивнул утвердительно Петр. — Я уж и забыл, когда меня отец лупцевал. Два года, считай, смерти в глаза глядел, Георгия имею, а тут на тебе — вожжей получить! Нам и на фронте офицерье зубы чистить не смело. Попробовал один, да мы того зубодрала тишком кончили. Враз других отучили солдатам в зубы тыкать.

После стычки с отцом Петр не закуривал дома, зато у бабки Авдотьи курил беспрестанно. Самокрутки ему вертели фронтовики либо молодые парни. Петр весь «запал» укладывал в черный сатиновый кисет с красивой вышивкой на боку, он затягивался плетеным косичкой шнурочком с кисточкой. Валентина с непонятной для самой себя враждебностью смотрела на этот кисет, сшитый явно женскими руками. Да и Петр не скрывал, что кисет — подарок сестры милосердия из госпиталя, где ему отрезали руку.

У Авдотьи теперь с утра до ночи толклись гости, а то и далеко заполночь засиживался кто-нибудь. Часто приходили фронтовики, молодежь заглядывала «на огонек», захаживали старики. А то и бабы прибегали, словно по делу, к Авдотье, а сами жадно слушали рассказы про войну, постреливая при этом глазами в Петра, хоть искалеченного, но по-прежнему красивого. Люди тянулись к Петру. И всех мучил один вопрос: скоро ли конец опостылевшей войне? Более любознательные спрашивали про Временное правительство, и что, мол, за штука — большевики.

— Большевики-то? Это, брат, золотой народ. Керенский со своими за войну до победного конца, большевики на это говорят: шиш вам! Войне должон быть конец! Устал народ. Да и какого хрена нам от немцев надо? Мы вон с ними даже братались, тоже ведь люди, арбайты, рабочие, значит, по-нашему.

Но чаще всего разговор затевался о том, как живется солдатам на войне. Уж тут воспоминаниям не было конца. Вспоминали хорошее и плохое, но чаще про геройство своих товарищей, причем, рассказывали так горделиво, словно сами совершали подвиг, о котором поведали собеседникам. Любят люди храбрецов, а на фронте они отличаются особо товарищами, трусы же презираются. Пантелей, тот самый, что вернулся без обеих ног — он лишился их как раз по вине одного труса — так и заявил:

— У нас командир всегда говорил: «Трусов надо пристреливать, им же от этого лучше будет». Правду он баял. Доведись встретить того негодяя, что меня в разведке раненого бросил, а я ноги поморозил, пока меня нашли, пристрелил бы его, как бешеную собаку, руками голыми бы горло перервал. От него и родится такой же трус.

Иногда вспоминалось и смешное, и тогда беседа заканчивалась под дружный мужицкий гогот. Валентина слушала байки, думала: как странно устроен человек, уж, наверно, не сладко-то вшей в окопах кормить, рядом со смертью ходить, а они про то как раз и не помнят, отмели в сторону все плохое, словно его и не было с ними.

— Я вот помню, — начинал один, — стояли мы в еловом лесу. Понарыли траншей да окопов, это бы хорошо — нас плохо немцам видно, да вся земля в иголках, чуть что — и пожар. Уж мы, бывало, тушили, тушили эти пожары, и всегда под рукой держали лопаты, песок да воду: родничок в глубине леса был. И как-то раз ночью поднялся такой ветрюга, который дул аккурат вдоль наших траншей, а тут немец шалить начал, то одну ракету в небо пустит, то другую, видно — ровно днем. Да и ладно бы, пусть бы себе тешились, да одна ракета плюхнулась, не догорев, прямо перед нашими траншеями. Конечно, иголки тут же и загорелись, и ветер как раз в нашу сторону повернул, а как заполыхало бы, то тут нам всем и карачун. А у нас татарин был, помню как сейчас — Тулябаев. Смотрим, взял он лопатку и пошел преспокойно к огню, мы так и ахнули: немец такого нахальства не стерпит и подстрелит мужика. Тулябаев огонь песком забрасывает, а немцы молчат. Вот диво! Солдат огонь потушил и так же спокойно в нашу сторону пошел, а те знаете, что сделали? Снова стали в небо осветительными ракетами пулять, дорогу нашему молодцу освещать, так при свете он и дошел до траншеи. Что тут поднялось! С той стороны винтовки застреляли, пулеметы затарахтели! Все, думаем, атака началась, опомнились немцы, а они, оказывается, нашему герою салютовали. Во как! Даже супротивник, и тот нашего солдата расейского уважат.

— Да уж, солдатик наш нигде не растеряется, — продолжал другой. — У нас вот случилось такое. После боя вывели нас в деревеньку одну, где мы схоронили своих боевых братов, геройски павших, ну и расположились помянуть их честь-честью, а дело было уже к ночи, днем-то нельзя — запрещали офицеры. А как они в свой дом убрались, так мы раздобыли у вдовушки одной самогонки да подались на кладбище. А был у нас офицерик один, все про политику рассуждал, войну да царя ругал, а сам-то не храброго десятка был. Вышел он, видно, по нужде да с пьяну не в ту сторону подался, так и на кладбище попал, увидел, как ровно могилки расположены, ну и стал словоблудить, дескать, эх, ребята, живых вас ровняли, и мертвых тоже по ранжиру ровняют. «Здорово, молодцы!» — закричал. Ну, знамо дело, чего с пьяну не сбрехнешь, да и мы-то, выпимшие, тоже не поняли, к кому это он обращается, ну и гаркнули в ответ: «Здравия желаем, Ваше благородие!» Офицерик-то как услышал нас, так и бряк на землю без чувств: подумал, верно, что это ему мертвяки ответили. Мы отволокли его в лазарет, там его в себя привели, да напрасно, уж лучше бы умер, потому что парень совсем ума лишился.

Петр научился в окопах ругаться срамными словами, хоть и относился к солдатской аристократии — артиллерии. Он всех министров честил так, что бабы уши затыкали или бежали прочь из баньки, а бабка Авдотья только посмеивалась, глядя, как чернел лицом Никодим от сыновьего непослушания и сквернословия.

— Вот вам, кержачки, щё, не по зубам? — шамкала старуха беззубым ртом. Она не жаловала своих односельчан-староверов и как-то призналась, что она тоже «щепотница».

— Как?! — изумилась Валентина, оглядываясь, не слышит ли кто.

— Ай, — отмахнулась бабка, — не бойся, они знают, потому-то и не любят меня, хотя и боятся. Терентий мой меня увозом увез, наша деревня отсюда верстах в тридцати. Он у нас в деревне с плотницкой артелью робил. Полюбила я его шибко, красивый он был, ласковый, вот и раскольницей стала, с тех пор родных своих ни разу не видывала. Бог, он ведь един, и для старовера, и для никонианина. Одна и разница, что крестимся по-разному, а Бог — един, да кержаки — головы еловые, им рази втолкуешь? Вот и свекрова твоя, царствие ей небесное, с большого ума что-ли Федюню прокляла? С дурацкого упрямства, и только, а не подумала своей башкой, чтоглавное, чтобы Бог в душе был, чтобы вера в добро и справедливость божию была, чтобы старшие почитались младшими, а младшие чтобы не греховодили, а жили по совести. А вобче, — она махнула рукой, — и совесть-то у всякого своя, иному эта совесть такого наболтает, что и не приведи Господь. У меня вот своя совесть, а у Никодимки-зятя — другая, а вот у Петюши — иная.

Для Валентины это было новостью: вот почему, оказывается, отличала ее бабка Авдотья. Валентина теперь чаще, чем раньше, забегала к Авдотье. Ей, как и другим, нравилось слушать Петра. Она мысленно ставила рядом с ним Федора и сравнивала их. Оба, словно одной матерью рожденные, узколицые, горбоносые, голубоглазые и темноволосые, да и Авдотья говорила, что парни удались не в своих родителей, а в бабку Подыниногиху, Анисью, мать Никодима, Павла и Лукерьи. Дед-то щуплый был, невидный, жены намного моложе, а сама Подыниногиха — огонь-баба, шустрая, красивая и работящая, взятая в снохи из бедного дома за батрачку, да не успели старики Подыниногины оглянуться, как молодка стала хозяйкой в доме. А мужа своего по молодости она и кнутом угощала. И никто в доме против пикнуть не смел: старики искренне уважали Анисью, а муж любил без памяти, так, что не смог перенести смерти жены, слег и вскорости умер. Удались в нее статью дети, все рослые да могучие, а вот обличьем лишь внуки пошли в нее — Петр и Федор, а характер ее самостоятельный да решительный передался одному Петру, Федор же весь в деда, такой же ласковый и послушный женщинам.

Подыниногиха детей переженила по своему разумению, каждому пару подбирала сама и не ошиблась в выборе, все жили дружно и ладно. Анну, дочь Авдотьи, за Никодима сама приходила сватать, никто в деревне, кроме нее, не решился бы на такое: сосватать и ввести в дом дочь никонианки. А Подыниногихе на пересуды было плевать, лишь бы девка была пригожа да работяща, чтобы дети потом, ее внуки, пошли не уроды: всегда мечтала Подыниногиха о красивых внуках, и мечта ее сбылась. Равнодушно приняла она и весть о том, что приданого у Анны — кот наплакал, видно, помнила, что и сама из бедной семьи, потому буркнула небрежно: «Своего хватает, чтоб о приданом невесты печалиться! Невидаль какая — бедная невеста!» А Никодим, как увидел Анну, так и глаз не отвел, пока сватовство продолжалось. Он по сю пору любит и бережет жену, хотя порой и кулаками машет, правда, больше для острастки. Анну он еще ни разу не побил.

За Лукерьей Подыниногиха приданое выделила такое, что женихи несколько лет каждый день обивали пороги. А замуж отдала Лукерью за того, кто не смел даже к воротам приблизиться: за тихого и улыбчивого Илью Агалакова, парня из бедной семьи, певуна на всю деревню, лишь потому, что приметила однажды, как глянули влюбленно друг на друга Илья и Лукерья, вероятно, помнила Анисья, как несладко бабе с нелюбимым, хоть и покладистым мужем. Лукерья с Ильей жили душа в душу до самой смерти Ильи, потому что, женившись по любви да получив в руки землю, деньги на дом и обзаведение живностью и прочим, что необходимо в доме, он умело взялся за дело, и вскоре встал вровень с другими зажиточными селянами.

А вот Павлу сосватала невесту бойкую и разбитную, может, оттого, что Павел уродился рохлей и не смог бы сам по уму вести хозяйство. И тоже не ошиблась — Павлово семейство жило в достатке, не давала Павлу жена бока пролеживать, на поле и на покос всегда именно он первым выезжал.

Услышав историю родовы Федора, Валентина поняла, в кого характером ее свекровь — в свою мать, пожалела, что не переняла Лукерья от нее способность видеть хорошее в людях независимо от их веры, как могла старая Подыниногиха, может, тогда бы и у Валентины все иначе сложилось.

Петр всегда говорил страстно, жестикулируя левой рукой, но когда речь заходила о большевиках, еще более воодушевлялся, глаза у него загорались непонятным огнем:

— Большевики, брат, хотят, чтобы земля у всех была. Вот я, к примеру, скажу: у батьки моего от деда земля осталась, да свой надел, да тетки Лукерьи надел прицапал. А вот у Василия Миронова одни девки растут, а из мужиков — он да Степаха-малец. Им как жить?

Никодим недовольно хмурился, удивляясь петровой бескорыстности: уж он-то, наверное, не поступил бы несправедливо с Федоровой щепотницей, как поступили они с Павлом. Иногда Никодиму становилось стыдно за то, что живет Валентина в развалюхе, а не в добротном Лукерьином доме, однако иначе свершить не мог, потому что против того были Павел с женой, которую разве что только черти могут переспорить.

— Петруха, а ты часом не большак, а? — выпалил кто-то однажды.

— Я-то? — Петр усмехнулся в усы и пальцем переносицу потер. — Не, мужики, я не большевик. Сочувствующий я. Но большевиком буду!

Наедине с отцом Петр часто сокрушался, что нет ему в деревне дела настоящего, что надо ему в город, в Вятку.

— Ты… это… — тянул отец. — Не гоношись… Ты, Петьша, тово… в хозяйстве мне помочь надобно…

Никодим хитрил: втянется сын в хозяйство и забудет про свои смутьянские дела, а потом и оженить можно, сейчас в деревне девок много уже подросло, да и солдаток-вдов немало, выбирай любую, вдова-то еще и лучше, еще и надел свой прирежет к их земле.

Петр помогал отцу добросовестно, как мог, но между делом ездил в Мураши к Герасиму, привозил свежие новости. Никодим только сердито пыхтел в бороду, седлая ему лошадь: Петр ездил верхом, а возить в город продавать или менять продукты категорически отказался:

— Я, батя, рабочий класс обманывать не буду, на их беде я наживаться не намерен.

— Ах, не на… намерен? — взъярился Никодим, с трудом выговорив новое слово: ох уж этот Петр, что-нибудь да скажет! — Не намерен? А жрать ты намерен? — и осекся, понял, что сказал лишнее.

— Ты, батя, меня куском хлеба не кори! — потемнели Петровы глаза, желваки вздулись на скулах. — Я помогаю тебе по силам, а что я без руки, — Петр махнул пустым рукавом в сторону семейного иконостаса, где висел в деревянной рамочке лубочный малопохожий портрет царя, на котором он изображен верхом на коне с шашкой наголо, внизу — витиеватая подпись «Император Всея Руси Николай II», — так своего царя-батюшку благодари!

— Ты, Петьша, тово… не гневись, — сконфузился отец. — Обмолвился я. Просто подумал, что надо бы тебе обновки, у тебя вон сапоги разваливаются, каши просют… А там бы на толчке-то и выменял новую обувку, бают люди, что можно дешево найти хорошие сапоги.

— Нет! — отрубил Петр. — В этих сапогах похожу. А если тебе стыдно, что сын без сапог, то посмотри по сундукам-то, глядишь, и найдутся мне сапоги, а с рабочего последнюю обувку сымать не буду!

Возвращаясь из города, Петр первым делом заезжал к Валентине.

Избенка ее стояла крайней у самой дороги, смотрела единственным окошком на мир, звала к себе.

Петру в той избушке всегда рады. Девчонкам он привозил гостинцы: пряники, конфеты. Анютка получит свою долю и мчится на улицу делиться с Павликом Подыниногиным, да и понимала она, что не зря Петр захаживает к ним. Потому и убегала от них.

«Ох, неспроста Петр помогает Валентине, — судачили в деревне, — то воды принесет, то плетень подправит».

Тяжело Петру без руки, но наловчился он и одной рукой действовать, а где и плечом сам себе поможет, поддержит. А дрова колол и вовсе запросто. Никодим, когда сын вернулся, засовестился и привез Валентине дров из лесу, сырые лесины, их еще надо было разделать, но Валентина и тому рада была, старалась распилить их вместе с Анюткой. Стоят, бывало, перед «козлами», туда-обратно ширкают пилой, а дело — ни с места. Петр, увидев их мучения, договорился с приятелями-фронтовиками — мужики за день одолели воз, распилили лесины, а Петр потом переколол тяжелые чурбаки, да еще и сухих дров привез с отцовского подворья, хоть и недоволен был Никодим сыном, но промолчал, чуя в душе свою вину перед молодой женщиной.

Маленькой Павлушке шел уже третий годок, она росла смышленой девочкой. Говорила уже ясно, разве что иногда коверкала слова по-своему, как поворачивался детский язычок. От матери научилась она петь и плясать, к тому же и в ней тек малый ручеек крови деда Ильи, о чудесном голосе которого до сих пор помнят в деревне.

Возьмет Валентина с собой дочку к Авдотье, а там уж кто-то на гармошке играет, ух и обрадуется Павлушка, засучит ножками, заподпрыгивает. Взрослые, глядя на девочку, улыбаются, глаза у них теплеют, начинают руками похлопывать, а Павлушке того и надо — еще пуще старается.

Петр привязался к Павлушке и неизменно привозил ей что-нибудь из поездок, и она отвечала ему взаимностью, не слезала с Петровых колен, когда он приходил в избушку.

Однажды — это случилось в июле — Петр вернулся из города мрачнее тучи.

Что случилось, Пётра? — удивилась Валентина его мрачности.

— Ух, — заскрипел зубами парень, — ух, гады! Гады! Ты знаешь, Валюха, рабочие и солдаты в Питере вышли на демонстрацию. Мирные, безоружные, с плакатами и лозунгами, а по ним из пулеметов, из пулеметов! Ух, сволочи!

— Да за щё их так? — Валентина облокотилась на стол, подперла кулаками щеки, глаза ее наполнились слезами.

— За щё, за щё! — передразнил ее Петр. — Требовали всю власть советам отдать, большевистским советам. Понимаешь?

Валентина, конечно, не понимала, что такое — советы, зачем людям власть, но ей искренне было жаль расстрелянных рабочих. Петр посмотрел на милое лицо Валентины, на ее полные слез глаза, и его сердце окатило теплом: эх, женится тебе надо, Петр! Он встал:

— Ну ладно. Пойду я. Помочь-то чего требуется?

Валентина отрицательно покачала головой.

Дома Петр сказал отцу:

— Жениться задумал я, батя.

— Жениться? — в практичном уме Никодима сразу промелькнуло: женится, остепенится да и жить есть где — Лукерьин дом пустует, а по уговору с Павлом дом займет тот из их старших сыновей, кто вперед жениться задумает. И если Петр первым женится, то ему, Никодиму, и тратиться на постройку нового дома не придется. Во как повезло!

— Жениться? А на ком? — спросил Никодим.

— Да Валентину Агалакову сватать хочу.

— Эт-т-то щапотницу-то? Не бывать этому! Ишь, чего удумал! У нее муж есть, а ну как вернется? Что тогда? Ты, сын… тово… забудь о ней, — и добавил мягко, — мало тебе девок что ли, на бабу идешь? У энтой-то хвост из двоих девок, безземельная, безлошадная.

— Ну, ты, батя, это брось, — прервал Петр отца. — Сам же с дядькой Павлом сделал ее нищей. Померла тетка Лукерья, Валентина — прямая наследница, коли жена Федора, а вы ей кукиш с маслом. Обобрали бабу и рады. Ежели неграмотная баба, так ее и грабить можно?

— Цыц! — загремел Никодим. — Не бывать тому, не дам согласия!

— Нет бывать! Ежели будет согласная, так и на тебя не посмотрю! Сам-то на щепотнице женат, и ничего — не жалуешься!

Никодим словно подавился. Сидел багровый и хватал ртом воздух. Он уж и сам забыл, что теща была никонианкой. Вот когда бабкина зловредная кровь в сыне заговорила!

А Петр выскочил на улицу, хлопнув крепко дверью.

Валентина починяла девчонкам одежду, когда Петр, взволнованный и не остывший от спора с отцом, прибежал к ней.

— Валя! — с порога заговорил Петр. — Люба ты мне, выходи за меня!

Валентина выронила шитье из рук, пальцами зажала рот, крупные слезы потекли по щекам.

— Щё ты, щё ты!.. — она отрицательно покачала головой. — Девки же две у меня на руках.

— Вот беда! — он насмешливо усмехнулся, шагнул вперед, обнял женщину. — Выходи за меня, не бойся, не обижу я твоих девчонок, а Павлушка ровно родная дочка мне, к ней я сердцем прикипел.

— Ой, Пётра, — Валентина высвободилась из его объятий. Она не знала, как объяснить ему, что не любовь влекла ее на встречи, а просто интерес к его рассказам, извечное женское любопытство.

Валентина сравнивала его с Федором, и тот, даже мертвый, милей ее сердцу.

— Ой, Пётра, — Валентина заревела в голос. — Прости ты меня, глупую, а не могу я Феденьку забыть, так и стоит он перед глазыньками. Вот рази потом, ой, Пётра, — она качалась из стороны в сторону, то всплескивала руками, то касалась ладонями горящих, мокрых от слез, щек.

Петр стоял рядом и неумело успокаивал ее, гладил по русым волосам, как маленькую, уговаривал:

— Ну, перестань, Валя, успокойся. Насильно мил не будешь. Я же знаю. Это ты меня прости, что брякнул сдуру. Прости, Валентина Ефимовна, — и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Отцу Петр сказал, что раздумал жениться, дескать, он прав: молод еще Петр для женитьбы, хотя о его молодости и речи не было. А Никодим и вида не подал, что весьма доволен решением сына: все же хоть и однорукий, а дармовой помощник в доме. А то ведь, небось, к ней, щепотнице, ушел бы.

Петр часто говорил:

— Вот ужо дадут большевики Керенскому по шапке, вот жизнь тогда будет — рай. Что, не верите? Правду говорю, ей-бо, правду.

Дня этого Петр ждал с нетерпением, часто ездил в Мураши, жил у Герасима по несколько дней. А что делал там — не рассказывал даже Валентине. А та вдруг заподумывала: не к зазнобе ли ездит Петр в Мураши? Думала и крестилась при этом: чего ей-то надобно, мало ли какая жизнь у Петра, она же отказала ему, а он такой, что любая девка за ним вприпрыжку побежит.

Сырым осенним днем вернулся Петр из очередной поездки. Уже смеркалось, лил дождь, грязь по колено — никак зима не приморозит землю. Петр ввалился в избушку, схватил единственной рукой Валентину в охапку и начал кружить ее по комнате.

— Ну же, Пётра, — отбивалась Валентина. — Опять чего придумал, да при девках? Да отпусти же ты меня, леший-лешачий! — рассердилась она не на шутку.

Анютка давилась смехом на печи, свесив русую голову вниз. Петр ей нравился, и она не понимала, почему Валентина его отвергает.

Наконец, Валентине удалось вырваться из объятий Петра.

— Ну, леший, чистый ведмедь! А наследил-то, наследил, грязищи-то нанес, — запричитала она, всплескивая руками.

Валентина ругала вполголоса Петра, а тот стоял перед ней счастливый, глаза его сияли голубым огнем на бледном усталом лице. Шинель в грязи, перемазаны штаны, на сапогах — пуды глины. Мокрый, измученный, а счастливый. Отчего бы?

— Ну, рассказывай! — сменила гнев на милость Валентина.

— Эх, Ефимовна, дождался я счастливого дня! Уже неделя как есть наша советская власть, наша, большевистская. Да ты читай! — и он сунул ей в руки газетный лист.

Валентина взяла этот лист и прочитала по слогам то, на что указывал Петр:

— Вре-мен-ное… пры… пра-ви-тель-ство… низ-ло-же-но… — читала она осторожно, стараясь не оконфузиться перед Петром, поминутно поглядывая на него, так, мол, ли читаю, и тот кивал: правильно. — Временное правительство низложено… Пётра, а что такое — «низложено»?

— Скинули к чертям. Ты читай дальше, — но не выдержал, выхватил газету и продолжал читать сам, медленно и торжественно.

— Пётра, а кто такой Ленин? — спросила вновь Валентина.

— О! Это, знаешь, какая голова! На фронте говорили, что он из этих, как их… антилигентов, что, мол, даже дворянского происхождения, а я так думаю, что он из наших, вятичей, такой головастый.

Валентина в ответ недоверчиво улыбнулась:

— Ты, Ефимовна, не ухмыляйся. Я тебе вот что скажу, мне байку наша бабка Авдотья рассказывала. Допекли раз в аду вятичи чертей, стало быть, до белого каления. Куда деваться рогатым? Подались бедолаги на луну. Долетели, смотрят, а там на краюшке самом вятский сидит и лапоть ковыряет, ногами побалтывает да песни поет. «Лико, лико! — закричали черти. — И тут вятич, черт бы его задрал!» А мужичок вятский сидит себе да посмеивается, потому, бают, и луна, как глянешь — ровно смеется.

Петр выхаживал по горнице, топоча сапогами, оставляя на выскобленном полу грязные следы. Размахивал рукой и говорил горячо, страстно, захлебываясь словами. Валентина и Анютка, лежавшая печи, во все глаза смотрели на него.

— Это точно, из вятичей, а то — из кержачков, потому и характер у него твердый. Это надо же силушку иметь, чтобы такого медведя, как Россия, на дыбы поднять!

— Пётра, а ты Ленина видел? — ей самой этот неведомый человек казался громадным, может даже намного громаднее Никодима, а уж дороднее того никого в деревне нет.

— Не довелось, — огорчился Петр. — Да и сама посуди, Ефимовна, где бы мне его увидеть? — Петр после своего неудачного сватовства окончательно стал звать Валентину Ефимовной. Так было легче и ему, и злые бабьи языки умолкали: уж если парень молодку величает, как старуху, по отчеству, то тут сердечной привязанности и на каплю нет. Вслед за Петром и другие стали Валентину величать так же. Она привыкла к этому быстро, не обращала внимания, будто так от самого рождения звалась.

— Эх, Ефимовна, — закружил вновь по избе Петр. — В Вятку мне надо, в Вятку! Знаешь, руки чешутся, большой работы просют!

— Пётра, а вот давеча мужики энтово твоего Ленина немечким шпиёном обозвали. Можа, правда? Вона как он супротив войны с немцами. Ведь это же против Рассеи, а, Пётра?

— Кто это сбрехнул? — загорячился Петр. — Я ему, подлюке, язык выдерну!

— Так… говорили, — уклонилась от ответа Валентина: не доложишь же ему, голове горячей, что сказал его отец, Никодим Подыниногин. И почему так Никодим ненавидит большаков? Наверное, за то, что обещают они землю поделить по совести, урезать, у кого лишку, а дать тем, кто не имеет землицы своей. Уж у него, Никодима, как пить дать — урежут. Вот бы ей, Валентине, от той землицы клин достался. Она не знала, чтобы делала с землей, но так хотелось стать землевладелицей.

Петр пробегался по избе, поостыл, сказал Валентине:

— Я, Ефимовна, в Вятку еду. Насовсем.

Решение в голове Валентины созрело мгновенно, она подскочила к Петру, обняла его, погладила по щеке:

— Пётра, миленький, возьмешь с собой и нас?

Петр покраснел, вспотел от неожиданной ласки, еле преодолевая желание схватить Валентину в охапку и целовать ее, целовать… Но Петр понимал, что ласка та вовсе не от любви к нему. Валентина всегда относилась к нему по-доброму, конечно, и любила, но то была вовсе не та любовь, которой ему желалось. И он пробормотал, извиняясь:

— По делу я, Ефимовна, еду. Не один, с товарищем из Мурашей. Но вернусь и отвезу тебя, ежели до тех пор не раздумаешь. А может, останешься? Поженились бы, а? А то… давай вместе в Вятке жить. Ей-бо, Валюша, не обижу ни тебя, ни девчонок твоих, ты же знаешь, что они для меня — ровно дочери.

Валентина молча отстранилась, покачала головой.

Петр сник, сразу сказалась усталость после скачки верхом. Приподнятое настроение угасло, и он заторопился домой.

— Ну, пошел я. Покойной тебе, стало быть, ночи, Ефимовна.

Валентина не стала его удерживать, только кивнула в ответ.

Петр, открывая дверь, нагнул голову, чтобы не ушибиться о притолоку, обернулся вдруг, глухо сказал:

— Послезавтра я еду, — и вышел, аккуратно затворив дверь.

А Валентина долго сидела за столом, подперев голову руками, жалея себя и Петра. Себя за то, что рано овдовела, его — за то, что не могла полюбить.

Шел семнадцатый год с начала девятнадцатого века…

Глава II — Колька-глаз

Из песни слово выкинешь,

Так песня вся порушится…

… И только память детских лет

Не тяготит души моей.

Н. Некрасов

Небольшой городок Кострома. Но костромичи гордятся своим городом, зовут его младшей сестрой Москвы. И особенно гордятся тем, что в битве на Куликовом поле в войске князя Дмитрия, прозванного в последствии Донским, храбро сражались и костромские ратники под командованием воеводы Ивана Квашни.

В 1612 году костромичи были в первых рядах народного ополчения Минина и Пожарского, участвовали в освобождении Москвы от польских захватчиков, двести лет спустя костромские и галичские полки были занесены в летопись воинской доблести Отечественной войны 1812 года. Немало и других знаменитых на Руси имен, связанных с костромской землей — герой войны с французами генерал Ермолов, Иван Сусанин, патриот земли русской. И стоит Кострома-город на стрелке слияния реки Костромы с другой рекой — великой и могучей — Волгой.

Да, есть чем гордиться костромичам.

Тянутся одна за другой вдоль Волги и Костромы от Черной речки до Белянки слободы — Ямская, Никольская, Спасская, Запрудненская. Ямская — на Черной речке, Запрудненская — на Белянке, именуемая в народе Запрудней, оттого, что перегорожена Белянка запрудой, и новое имя речонки прочно прижилось, а старое почти забылось. Рядом с Запрудненской слободой — Козья.

Улицы вбегают на холмы и тут же спускаются в ложбины или же стекают к Волге, как Ильинская и Мшанская.

В каждой слободе, как ведется издревле, свои мастера. В Ямской — ямщики да извозчики, а на Запрудне рабочий люд иной — ткачи. Заводы там — один с другим рядышком: анонимного Бельгийского общества, Товарищества братьев Зотовых.

На Зотовых спину гнула половина жителей Запрудни, потому что, кроме того, что владели они своей фабрикой, был пай еще и в прядильнях Михиной и Брюханова. Жили запрудненцы в основном на на землях, арендованных промышленниками: холостяжник в «сборных» бараках, семейные, если могли, строили хибарки, а иные, самые бедолаги, обитали в богадельне возле Запрудненской церкви Христа Спасителя. Старые люди сказывали, что возведена эта церковь на месте, где однажды костромской князь Василий Ярославич Квашня нашел икону Феодоровской Богоматери, на «сосне стоящую».

Улицы на Запрудне именовались по признакам, отличающим только их. Солдатская так называлась потому, что на ней выделялись участки земли отставным солдатам, а в Веденеевском переулке стояла чайная Веденеева, был и Михинский сквер возле фабрики Михиной, и Алексеевская дорожка, что бежала через пустырь мимо Кресто-Воздвиженского кладбища прямо к зотовской фабрике.

Широко раскинулась Запрудненская слобода от Кресто-Воздвиженского кладбища и богадельни Человеколюбивого общества до белилки Товарищества братьев Зотовых вдоль реки Белянки. Постепенно слобода не только перебралась через речку, рассыпала там дома, но доползла и до Спасской слободы и стала зваться Спасско-Запрудненской.

Сами Зотовы жили неподалеку от заводской конторы в двухэтажном доме на улице, что упиралась в Кресто-Воздвиженское кладбище, возле которого заводчиками тоже была выстроена церковь. В Костроме считалось большой честью воздвигнуть церковь, потому Троицкая была построена на деньги купца Иллариона Постникова, первая церковь Воскресения Христова на Дебре — купца Исакова, другая же Воскресенская церковь, что на Площадке, построена Борисом Илларионовым.

Ближе к прядильному заводу — дом управляющего-англичанина Бергота. Зотовы оборудовали свои заводы английскими станками, потому и управляющий, и механик — англичане, и слово управляющего на заводе чуть ли не важнее хозяйского, ибо хозяева — за стенами, а Бергот — внутри завода. Он — кормилец, он — всесильный властели: может прогнать с фабрики за малейшую провинность, и тогда прощай семь-восемь рублей, что ткач зарабатывает, а семье его хоть на паперть идти побираться, потому что из расчётных денег вычтут не только штрафы, но и долг в заводском лабазе, где у каждого открыт кредит под получку.

На фабрике управляющий мало-мальски говорил что-то по-русски, но в его доме звучала только английская речь, и прислуга была обязана говорить на чужом языке или же рисковала остаться без места.

Особенно хорошо усвоила английский язык кухарка Татьяна Смирнова. За это умение и отменную стряпню выделял ее из всей прислуги управляющий Бергот своей милостью, к тому же она была миловидна и добронравна, набожна и учтива. Бергот пробовал заигрывать с ней, но Татьяна держала себя строго и вольностей с хозяином не позволяла. Разозлившись, англичанин уволил её. Но никто, кроме Татьяны, не мог так вкусно варить ершовую уху, до которой Бергот — великий охотник, никто не мог столь удачно «поставить» тесто, чтобы пироги таяли во рту, а от её вишневого варенья были в полном восторге дети Бергота, да и жена, ни слова не понимавшая по-русски, воспротивилась. После скандала, учиненного женой, Бергот прислал за Татьяной своего лакея с запиской, что вновь принимает её кухаркой в дом. А свои ухаживания он прекратил, оставив Татьяну в покое, удивляясь её строгости и чувству собственного достоинства, которое, как считал Бергот, не присуще русским варварам. Но самое удивительное было в том, что Бергот втайне завидовал её мужу, Константину Смирнову, чесальщику на своей фабрике. На «своей»… Да, именно на своей, потому что немалая часть барыша плыла в его карман, и при желании он мог купить у хозяина его прядильню, но и сил отдавал этой фабрике Бергот немало.

Константина Смирнова ценило заводское начальство. Не было на всей фабрике лучше и безропотнее чесальщика, чем Константин. А уж возмущаться чесальщикам было от чего: каторжная у них работа, не зря чесалку рабочие прозвали Сахалином. Пыль в чесалке стояла густым туманом — в трех шагах ничего не видно, оседала на легкие, оттого чесальщики не могли избавиться от постоянного кашля, часто переходящего в чахотку. А дети, оказавшись в чесалке, едва выдерживали полгода, и росли одна за другой детские могилки на Кресто-Воздвиженском кладбище, от которого до завода меньше версты.

Совсем молодым парнем ушел Константин из родного табора, когда кочевые цыгане устроили стоянку на берегу реки Костромы. Не видевший раньше города, молодой цыган Костя был восхищен и совершенно очарован городской жизнью. Разве это жизнь — в кибитке, если можно жить в теплом доме? Разве можно сравнить небесной голубизны ласковые очи русской девушки, нечаянно скользнувшие по цыганскому юноше, с огненными черными глазами его соплеменниц? Да, в таборе немало красавиц, они — самые красивые в мире, они ждут одного лишь взгляда Кости, любая рада стать его женой или хотя бы провести с ним ночь, но девушки те смуглы, а у Тани — белая-белая кожа, слабый румянец на щеках, она прекраснее всех. Молодые цыганки бойки, а Таня — тиха и скромна. Девушки табора живут песнями и гаданиями, а Танины родители — рабочие, и сама Таня работает. Ее голубые глаза снились Константину по ночам, ее тонкие руки обнимали его во сне.

Константин решил уйти из табора, жениться на русской девушке. Отец жестоко высек его, когда узнал об этом решении. Он, таборный старшина, не хотел ухода сына, Костя — второй, но любимый сын. Однако в то же время старый Роман понимал, что после смерти таборная власть перейдет к молодому Роману, старшему сыну — так уж велось в роду Смирновых. Косте от родовой власти нет проку, он в таборе, хоть и сын старшины, на правах простого цыгана. И ничто не сможет удержать Константина в таборе, если задумает уйти, тем более что Константин так не похож на соплеменников: не любит танцы у костра, неохотно совершает набеги на конские табуны. Словом, не по нраву ему кочевая жизнь, хотя и не трус, не раз доказывал это, уходя от погони с краденым конем, не испугался сказать и отцу о своем уходе. Поразмышляв над всем этим, Роман разрешил сыну покинуть табор. Даже заслал сватов к приглянувшейся Косте девушке. И добился согласия её родителей на брак. Впрочем, это не составляло особого труда, поскольку Татьяна — пятая дочь, и родители рады пристроить её за кого угодно.

Татьяна не видела своего жениха до самой свадьбы. Мать всё время плакала, жалея, что отдают дочь замуж без её согласия, однако и радовалась, что у жениха — знатный и богатый отец, хоть и цыган. По обычаю перед отправлением в церковь после шутливых торгов между жениховой горластой свитой и невестиными подружками, вручения подарков её родителям, из дома невесты вынесли навстречу жениху «девичью красу» — украшенную яркими лентами маленькую пушистую елочку. Следом шла Татьяна. И тут она впервые увидела своего суженого — черноволосого, черноусого и смуглолицего, с жадными горячими глазами — и упала без чувств.

Татьяна не помнила шумной свадьбы с цыганскими песнями и плясками, всё было как в тумане из-за горьких слез, заливавших глаза. Но никто не обращал внимания на эти слезы: девице положено плакать на свадьбе, так уж заведено.

Второй раз Таня упала в обморок в крошечной комнатушке, куда молодых отвели на ночь, едва муж шагнул к ней. Очнулась уже на кровати. Страшный супруг сидел рядом и волосатыми руками ласково гладил Татьяну по голове и что-то шептал по-цыгански.

— Не бойся меня, ласточка моя, голубка. Я сделаю всё так, как ты велишь, — он с трудом выговаривал русские слова.

— А как же Ванюша? — вырвалась из сердца тайная девичья печаль.

— У тебя был жених? — заволновался Константин. — Я не знал, клянусь своим конем, своим калистратом! Ты любишь его? Тогда я уйду! — и решительно встал, хотя лицо его исказила гримаса страдания.

— Теперь уже поздно, — шепнула Татьяна, закрыв лицо руками. — Мы повенчаны, и ты — мой муж перед Богом.

Иначе Татьяна сказать не могла: неистовая набожность не позволяла поступить по-другому.

Константин склонил голову к ней на грудь, по его плечам от желания немедленно овладеть Татьяной прошла судорога, но молодой цыган сдержался, понимая, что с ней нельзя обращаться так, как он иной раз поступал с цыганскими девушками. Константин с нежностью погладил Татьяну по голове, заглянул в её небесные глаза, прошептал:

— Я не трону тебя, если ты не хочешь этого, я люблю тебя, лошадушка моя светлогривая, — и удивленно распахнул и без того огромные глаза: Татьяна улыбалась!

На те деньги, что подарил отец Константину, молодые построили дом. Строить помогали Константиновы сородичи и нанятые Романом плотники.

В считанные дни вырос на окраине фабричной слободы дом-щеголь, благо не скупился Роман на материалы, знал, у кого и что можно добыть в Костроме: многие купцы ему были знакомы, многим он приводил первоклассных скакунов, добытых таборными цыганами. Дом сиял янтарными деревянными боками, светился резными наличниками. На самом коньке крытой железом крыши поместили на длинном штыре откованного в походной цыганской кузне коня, и казалось, что мчится он бешеным галопом по небу, пришпоренный невидимым всадником. Таких же гривастых коней, но чуть поменьше, закрепили и на козырьке новых тесовых ворот. Едва дунул ветер на железных коней, они тоже закрутились, словно помчались куда-то вдаль. А вот живого коня Роман сыну не отдал: «Незачем. Цыганский конь простор любит, а ты его запереть хочешь в четырех стенах. Забудь о своем калистрате-верховом коне, рома, — вскочил в седло, приказал цыганам-помощникам, сидевшим в бричке. — Бэш чаворо!»

Пароконная бричка отъехала от дома. Роман, тронув своего коня, оглянулся на сына, теплая искра мелькнула в глазах, и поскакал за бричкой. Константин стоял у ворот своего нового деревянного шатра и смотрел печально вслед отцу. А рядом стояла молодая жена, обескураженная происшедшим. И ничто больше не напоминало Константину о вольной цыганской жизни, кроме железных коней-флюгеров да золотой серьги в ухе, которую подарил отец, сказав: «Забудь о таборе, рома, ты теперь сам по себе. Носи серьгу, словно ты единственный сын, пусть, хоть что-то останется у тебя в памяти о цыганах».

Константин поступил на Зотовскую мануфактуру чесальщиком и стал прилежным рабочим, словно и не был цыганского племени сын, где женщины кормят мужчин. В своей семье Константин стал кормильцем.

Татьяна не сразу привыкла к мужу, чуралась его иногда, но Константин ее не бил за это, как бил Роман его мать, приучая к себе. Он был сдержан с женой в обычном общении, но горяч и неистов, однако и ласков, ночами, потому год за годом родились двое мальчуганов — Миша и Костя и две девочки — Клавдинька с Людмилой. Затем еще двое цыганят появились в слободке. Одного назвали Николаем в честь отца Татьяны, к тому же его рождение совпало с днем Николы-летнего, другого — Гришуткой. В слободе Константина крепко уважали за домовитость и рассудительность, потому и крестными его детей были люди тоже уважаемые, такие, как хозяин чайной Веденеев да квартальный Осипов.

Жили Смирновы меж собой дружно. Татьяна давно забыла, как обмерла от страха, впервые увидев Константина, и считала себя счастливой.

Время шло. Дети подрастали. Один из младших, Колька, рос отчаянным драчуном и пронырой, за что и звали его ребятишки Колька-глаз. Константин любил Кольку больше всех, но и порол нещадно за любую проказу плеткой-треххвосткой.

Родители и первенец Михаил были днем на работе, а дома хозяйничала Клавдинька, старшая шестнадцатилетняя дочь. Вся семья по закону, установленному отцом, собиралась за столом вместе ужинать. Опоздаешь — будешь голодным. Отец усаживался во главе стола, а ребятишки — по правую руку мальчики, по левую — девочки. Место матери — напротив отца.

В один из таких обычных вечеров Татьяна хлопотала, собирая ужин, но почему-то хмурила брови. Дети поглядывали на нее, на отца, который невозмутимо курил трубку, но по его суровому взгляду они угадывали близкую бурю. После ужина мать вместо обычного — «идите, дети, с Богом, спать» — произнесла:

— Дети, вы растете нехорошими. Кто-то из вас съел половину банки вишневого варенья, — у Смирновых во дворе росли кусты смородины, крыжовника, но семейной гордостью была невысокая вишенка. — Теперь на Колины именины не будет пирога. Это плохо. Кто же съел варенье?

Ребята притихли. Родители переглянулись. Отец еще больше нахмурился, бросив многозначительный взгляд на плетку, висевшую возле двери на гвозде.

— Дети, — сказала Татьяна, — я отдам остаток варенья, если вы признаетесь, по крайней мере, так будет честно.

Колька поковырял пальцем стол и произнес, не отрывая взгляда от пальца:

— Мама, прости меня, это я съел варенье.

— Николаша? — укоризненно покачала головой Татьяна. — Как ты мог без разрешения? — В общем-то, она даже не удивилась признанию: Колька — ухарь и проказник, от него можно ждать любой шалости.

— Но ведь варенье все равно на мой пирог, — привел резонное оправдание своему поступку Колька. — А ждать долго.

— Ну, хорошо. Бери остаток. И больше так не делай. За то, что признался — молодец, но пирога на твои именины не будет.

Колька шевельнул плечами, мол, что поделаешь, сам, дескать, виноват, и тут же исчез с банкой в руке. За ним выскользнул во двор и Костя, что был старше Кольки на два года.

Следом вышли отец и старший сын Миша на крыльцо покурить. Константину не нравилось, что Миша курит, но терпел это, потому что сын сам работал на фабрике и тоже был «добытчиком» для семьи. Они сидели на крылечке и молчали, попыхивая дымом из трубок. Кусты смородины за домом зашуршали, словно ветер прошелся по верхушкам. Послышался ребячий шепоток. Отец сделал знак молчать и прислушался.

— Ну, дай немного, — канючил в кустах Костя.

— Не дам! — отрубил Колька.

— Ты неправильно ешь варенье, мое оно, это я съел его! — громче захныкал Костя.

— Надо было признаваться! — голос Кольки был суров.

— Ага, — ныл Костя, — а кабы отец прознал, да всыпал бы.

— Да ведь мама сказала, что отдаст варенье, коли признаешься. Отец мне же не всыпал.

Отец от удивления даже привстал. Вот так новость! «Ну-ка зови мать», — шепнул он Мише. Тот осторожно ушел и вернулся с Татьяной.

— Послушай, мать, послушай, — прошептал Константин.

А в кустах возня стала громче. Мальчишки пыхтели, сопели, ругались, слышно было, как отвешивали друг другу оплеухи: ни один не побеждал — Костя старше, да Колька сильнее и ловчее.

Но вот Костя заревел в голос, и мать не выдержала, позвала:

— Костя, Николаша!

Кусты затрещали, мальчишки выбрались из своего убежища раскрасневшиеся, перемазанные землей и вареньем. У Кости нос вздулся, Колька потирал скулу.

— Ну, так кто, дети, съел варенье? — строго спросила Татьяна.

Колька глянул в свирепое отцово лицо и понял, что врать бессмысленно, еле слышно вымолвил, кивнув на брата:

— Он.

— А почему соврал, что ты? — вмешался отец.

Колька промямлил:

— Варенья сильно хотелось, да ведь Коська все равно не признался, чего же варенью пропадать, — он дернул плечами, словно говорил: «Неужели непонятно, почему?»

— Марш в дом! — приказал сыновьям Константин.

Мальчишки, поеживаясь, поплелись в дом впереди отца: предстояла порка. Татьяна не вступилась за сыновей. Она осталась на крыльце, чтобы не видеть предстоящую экзекуцию: жаль, конечно, проказников, однако, наказание они и впрямь заслужили, а в вопросах воспитания у Татьяны с Константином не было разногласий.

Колька проснулся в дурном настроении. Скатившись с кровати, вышмыгнул из комнаты. Коська еще спал, уткнувшись носом в подушку.

«Ну, погоди, вздую я тебя!» — мысленно пообещал Колька брату.

На кухне Клавдинька колдовала, напевая негромко, возле печи — готовила обед, потому что мать в это раннее время была уже у Бергота. Увидев брата, спросила участливо:

— Больно?

Клавдинька любила шалопутного младшего братца. И он ее любил, хоть и озорной, а отважный, и за нее готов на любое испытание пойти. Однажды во время обеда увидела Клавдинька на стене ползущего таракана — этих насекомых девушка боялась до обмороков, который тут же с ней и приключился. Колька поймал виновника переполоха, и едва сестра очнулась, закричал:

— Клавдинька, не бойся, они не страшные! — Колька храбро сунул насекомое в рот и тут же проглотил.

Клавдинька вновь ткнулась без чувств носом в стол. Миша расхохотался, а онемевший в первый момент Константин, придя в себя, звонко треснул Кольку ложкой по лбу, а потом еще и плеткой отхлестал. Ночью, когда все заснули, Клавдинька пробралась в комнату братьев и сунула всхлипывающему Кольке, который лежал на животе — отец драл всегда отменно — кулек с конфетами. С тех пор так и повелось: после порки Колька обязательно получал что-либо в утешение от сестры. Вот и сейчас она подала брату румяный пирожок:

— На-ко, возьми.

Колька погладил себя по мягкому, много раз битому месту, вздохнул, взял пирожок и вынесся на улицу.

На улице радостно светило майское солнце. Мальчишки, скинув теплые куртки, гоняли тряпичный мяч на пустыре за слободкой, и Колька присоединился к ним.

Весь день он бегал, забыв обо всем и только присев нечаянно, вскакивал, как ошпаренный: сидеть больно. Выволочка всегда зависела от величины проступка, на сей раз, на взгляд отца, вина сыновей была значительной, потому выпорол обоих от души.

Вечером вся семья, как всегда, села ужинать. Многоопытный Колька присел бочком на край скамьи. Коська стоял на полусогнутых ногах, боясь даже присесть.

— Ну, чего стоишь? — рыкнул отец, шлепнув Коську ладонью по макушке.

Коська с маху сел и тут же, взвыв дурным голосом, вскочил на ноги, но под суровым взглядом отца осторожно опустился обратно.

Деревянные ложки заскребли дно глубокой общей деревянной чашки. Колька хлебал щи мало, стараясь удержать у края чашки огромный кусок мяса. Но вот отец стукнул негромко своей ложкой по краю и подхватил кусок мяса. Следующим должен был брать мясо старший сын Михаил, потом мать, Клавдинька, Людмилка, Коська, а уж потом выходил черед Кольке. Еда для Гришутки, слабенького и болезненного мальчика, готовилась отдельно. Но Колька, услышав сигнал, опередил старших братьев, выхватил из чашки облюбованный кусок мяса и тотчас выпустил его от звонкого и крепкого щелчка в лоб — отец навел порядок в очереди.

— Цыц!

Колька притих.

После ужина отец объявил:

— Коська завтра со мной в чесалку пойдет. Хватит шлындать по улице. Я с мастером договорился.

— Слышали? — спросил Миша. — К нам царь приезжает, будет со своими подданными трехсотлетие династии праздновать, — сказал и криво усмехнулся. — Видели, афиши всюду расклеены?

Отец насупился на усмешку сына, а мать согласно кивнула: об этом же недавно шла речь и в доме Бергота.

В разговор взрослых встрял Колька:

— Ага! Я тоже знаю. Мы со школой будем его встречать, мне, мам, нужна белая рубашка и черные штаны. А еще мы в потешных будем, форму, директор сказывал, уже пошили. Фуражки дадут и ружья! Во!

Коська завистливо посмотрел на брата — гляди-ка, и форму дадут, и на завод еще не идет, вечно этому Кольке везет.

Кострома — колыбель царствующего дома царей Московских, ставших владыками всея Руси Божьим провидением. Кострома лелеяла и охраняла от ворогов отрока Михаила Федоровича, отпрыска рода Романовых, самого близкого в родстве к потомку Рюрика Ивану Грозному из всех именитых в то время семей, уцелевшего в период царствования Бориса Годунова и самозванных захватчиков престола. Михаил находился в Ипатьевском монастыре своей костромской вотчины и дал согласие на царствование 14 марта 1613 года. А град Костромской был еще древнее — в тринадцатом году ему исполнялось шестьсот лет. И вот семнадцатый отпрыск рода Романовых прислал такую телеграмму: «Радуюсь мысли быть въ скоромъ времени среди близких Моему сердцу Костромичей. Николай».

Погода стояла прескверная — резкий ветер гулял по городу, с неба, затянутого низкими тяжелыми тучами, то и дело сыпался дождь, но в Костроме полным ходом шли приготовления к встрече царя. Губернатор Стремухов, объезжая места, где должно быть торжество, проверяя, все ли идет как надо, с тревогой поглядывал на небо: скоро ли развиднеется и проглянет солнце.

И в его, губернаторском, доме дела тоже шли ходко: маляры заканчивали покраску стен, отчего дом становился все краше и наряднее. Стремухов полюбовался на дом, похвалил маляров, но тут же и посетовал:

— Ах, какая же погода премерзкая, и когда же дождь перестанет?

Пожилой артельщик, провел рукой по окладистой седой бороде, глянул на небо и сильно порадовал сердце Стремухова:

— Небось, батюшка, погода наладится. Матушка Царица небесная Феодоровская не допустит плохой погоды, когда приедет государь наш.

— Братец ты мой! — обрадовался Стремухов такому предсказанию. — Ох, твои бы слова да Богу в уши, братец ты мой! — и он от избытка чувств пожаловал артельщику рубль за радостное предсказание, авось, и самом деле, Бог услышит эти слова да заставит Илью-пророка, повелителя погоды, разогнать тучи.

И погода действительно наладилась 18 мая, в день, когда должен был приехать царь Николай II.

Колька умчался спозаранку к школе, как велено было директором. Собрались пойти к Волге и Константин с Татьяной. Миша, усмехаясь, наблюдал за их сборами, но ничего не говорил. И как ни рано пришли к реке Смирновы, а там уже толпился народ. Спуски к Волге, а также Муравьевка и Маленький бульвар оказались заняты людьми, а кому не хватило места на мостовой, те взобрались на штабеля досок и бревен, лежавших на пристани. Все внимательно смотрели на поворот, откуда должна была появиться царская флотилия. Народ толпился и у стен Ипатьевского монастыря, стоявшего на стрелке слияния рек Костромы и Волги. Возле него построена, как и в городе, Царская пристань, а в самом монастыре — Царская ставка в палатах князей Романовых. Они, конечно, не могли уже равняться величием с Кремлем, а тем паче — с Зимним дворцом, но палаты в Ипатьевском монастыре — родовое гнездо, и украшено оно было не менее роскошно, чем столичные покои.

Наконец кто-то самый глазастый радостно и громко закричал:

— Плы-ы-ву-у-т!

И впрямь, из-за поворота величаво выплыл «Межень», на его мачте развевался императорский штандарт. За «Меженем» следовали другие пароходы флотилии сопровождения — казенный «Стрежень» да «Цесаревич Алексей» общества «Кавказ и Меркурий», пароходы общества «Самолет» — «Тургенев», «Александр Благословенный» и «Царь Михаил Федорович». И тут же грянул артиллерийский салют всей батареей, расположенной у Городища. На выстрел все Костромские церкви ответили радостным перезвоном, а церквей в городе немало — четырнадцать.

Первый салютный выстрел — также сигнал и к выходу Крестного хода из Успенского кафедрального собора, который построил еще князь Василий Квашня шесть веков назад.

Медленно и величаво, сверкая золотом и серебром хоругвей, икон и церковных одежд, пошитых специально к празднику, двигался крестный ход по Ильинской улице, втягивая в колонну все новых и новых крестноходцев. И во главе всего икона — Чудотворный Образ Феодоровской Божьей матери, исконной покровительницы и хранительницы города Костромы и царственного рода Романовых.

Дойдя до Волги, крестный ход начал шествие по Пятницкой, потом по Мещанской, направляясь к Ипатьевскому монастырю, и также величаво и медленно, уравняв скорость, скользили пароходы по воде мимо походных станов крестьян, которые семьями пришли из окольных деревень, чтобы хоть одним глазком увидеть царя-батюшку, и словно прибой речной плескался по берегам от приветственных взмахов рук. Царское семейство стояло у борта парохода, обращенного к городу, беспрестанно кланяясь святыням, а по берегам волнами прокатывалось многократное восхищенное и мощное «Ура!» Но пароходы не пристали к пристани, проплыли мимо, направляясь к Ипатьевскому монастырю.

А крестный ход между тем достиг Ипатьевского монастыря, навстречу из ворот вышел архиерейский хор монастырского Троицкого собора, и всюду — стройные ровные шеренги солдат. «Межень» причалил к Царской пристани, и с парохода, на застланную красным сукном лестницу, ступил семнадцатый потомок рода Романовых, и никто еще не знал, что Николай II — последний император всея Руси.

— Ну и что? Видели царя-батюшку? — с усмешкой спросил Миша родителей, когда те вернулись домой.

Мать смущенно улыбнулась:

— Далеко ведь плыл пароход. А все такие нарядные были, в светлом.

— Ну-ну. Завтра, может, увидите, после обеда прибудет царь в город. Смотрите, подойдите поближе, авось взгляд царский поймаете! То-то радости будет!

— Михаил! — рявкнул Константин так, как давно уж не кричал на старшего сына. — Не гневи меня!

А Татьяна возразила сыну:

— Миша, что уж ты так несправедливо говоришь. Царь наш — хороший человек, и детки у него красивые, видно, что ласковые. Сказывали в народе, что воспитывает он их в строгости, и что самое великое наказание для них — не получить деньги на милостыню, которую они подают болящим и калекам возле храма Божия. Ведь это же доброе дело — подать милостыню. А цесаревича так мне жаль — болеет маленький, бают, ноженьку сломал.

Миша усмехнулся опять:

— А почему бы и не подать копейки-то, если сам с золота ешь да из золота пьешь, если не думаешь каждый день, как семью прокормить, а коли заболеешь, то и на воды заграничные целебные отправиться можно. Тебе вот наследника царского жаль, а что же ты своего сына не пожалеешь? Посмотри на Коську — давно ли в чесалке работает, а уж кашляет, словно век там провел.

Константин смутился:

— Ну что я поделать мог, Миша, если в другие места работники не требовались. Я и то Карпычу четверть вина в кабаке споил, просил его поговорить с другими мастерами, да Карпыч сказывал, что пока нигде работники-мальцы не надобны.

Миша расхохотался:

— Ох, отец, неужели ты не понимаешь, что как раз малые ребята и нужны всюду, потому что работают как взрослые, а получают вдвое меньше. А мастера на том себе в карман выгадывают. Сколько Коська в прошлом месяце получки принес? — отец ничего не ответил, и Миша удовлетворенно произнес: — Вот то-то и оно. А Карпыча ты потчуй и дальше вином, авось года через два Коську переведут, или — через три, обещанного-то как раз три года ждут.

Ближе всех вопреки предсказанию Миши к царю оказался Колька, а не отец с матерью.

Далеко за полдень, полпятого, «Межень» пришвартовался к Костромской Царской пристани. Прямо против нее была устроена арка в виде древних ворот, украшенная гербами рода Романовых и витиеватыми надписями — «Да будет бессмертен твой царский род» и «Благословен град сей на многия лета». За аркой по всему пути до Романовского музея шпалерами по обеим сторонам стояли школьники, а за ними учителя и воспитатели, а дальше — людское нетерпеливое море, где-то в этом море затерялись Константин с Татьяной. Зато Колька стоял сразу же за аркой и жадно наблюдал за всем, что происходило на берегу.

Дети были на ногах с раннего утра, и Павел Петрович, их учитель математики сходил в ближайшую обжорку, купил пирогов с требухой, роздал ученикам, но пирожки не утолили голода, в животах все равно урчало. Однако, едва царь сошел со всем своим семейством на берег, все забылось — и голод, и жажда, и палящее солнце, в сердце были только умиление, из уст вырывалось одно восторженное «ура!»

Кольку поразило, что наследника цесаревича Алексея, мальчишку почти его лет, нес на руках дюжий казак. Алексей был в матросской форме, а на груди висели две медали. Он тоже, видимо, был в восторге от такой встречи и двумя руками отдавал честь на обе стороны солдатам 183-го Пултусского полка, стоявшим в почетном карауле, своим сверстникам и всем горожанам. И удивило, что царь, хотя и был красивым и хорошо сложенным мужчиной, но оказался невысокого роста, хотя на портрете в их заводском училище казался очень высоким.

Пока царь был в Романовском музее, затем оказывал честь своим посещением Костромскому дворянству, детей построили иначе — по Романовскому скверу Павловской улице, по Сусанинской площади вокруг памятника Сусанину, на Площадке перед церковью Вознесения, по Русиной улице, а далее — по Ильинскому спуску до Царской пристани.

Зотовская школа, где учился Колька, оказалась опять недалеко от реки. В голове у Кольки гудело от усталости, впечатлений, криков. Но, несмотря на это, восторг не покидал его, и если бы не строгий наказ Павла Петровича стоять на месте, он бы ринулся вслед за толпой и, может быть, также вошел бы по пояс в воду, как сделали это многие костромичи, устремившиеся за пароходом, отчалившим от берега. Толпа… Она на многое способна ради своего кумира или хотя бы возможности видеть его, она — как огромный аккумулятор заряжает своей энергией каждого, оказавшегося в ней.

Перед тем, как вести своих воспитанников домой, а идти на Запрудню надо было через весь город, Павел Петрович завел ребят в народную столовую, открытую специально в день приезда царя, где кормили в тот день бесплатно. И только там ребята наелись, наконец, за весь трудный суматошный и волнительный для них день.

Сытые и гордые, что встречали царя, ребята возвращались в свою слободу. Город был расцвечен флагами, особенно красиво украшены здания Романовского музея, Губернского дома, перемигивались цветные лампочки — в городе перед праздником было введено электричество. На площадях и в скверах — бесплатные представления циркачей, певцов, приглашенных из многих городов, и ребята упросили учителя постоять на Сусанинской площади, посмотреть на акробатов.

Всю ночь Кольке снился потом нарядный город, и он не слышал, как Миша, слушая рассказ родителей о гулянии в городе, с иронией заметил:

— Да, отец, в городе иллюминация, а у вас в чесалке — газовое освещение, в двух шагах ничего не видно, что зрячему, что слепому — все едино, и у нас в механических мастерских керосинки тоже еле чадят. Все царские домочадцы, говорите, одеты в красивое да светлое? Что-то на фабрике мало такой одежды.

Константин только досадливо крякнул, бросил взгляд на свою плетку, но смолчал: пороть старшего сына он давно не смел. Да и что говорить? Прав Миша. Днем-то светло, а вот с утра, когда смена приступает к работе, в цехах темно. Правда он, Константин, свое дело и в полной темноте справит — так все привычно ему. За то его и начальство ценит. Да и почему не ценить? С мастером не спорит, относится к нему с уважением, на работу не опаздывает, в разговоры крамольные с другими чесальщиками не ввязывается, даже не курит на заводе, а то за курение живо штраф выпишут. Зато за усердие и безответность мастер порой и похлопочет перед начальством, потому к каждому празднику Константину Смирнову вознаграждение выходит. Впрочем, и без этого он зарабатывает не менее десяти рублей в месяц, а это — очень хороший заработок среди чесальщиков. Правда, рубль-другой оставляет в кабаке на угощение мастеров, так ведь и себе остается тоже не мало.

На следующее утро Татьяна еле добудилась до Кольки: усталость брала свое, но надо вставать. Полусонный, он оделся в новенькую солдатскую форму, сшитую как раз по его росту и фигуре, на голову надел фуражку с лаковым козырьком. Посмотрел в зеркало, оправленное резной деревянной рамой, висевшее над комодом в самой большой комнате, подмигнул озорно своему отражению, щелкнув каблуками новых сапог, лихо отдал самому себе честь. Коська наблюдал завистливо за ним, стоя босиком на пороге: он тоже был вчера на пристани, но царя близко увидеть не довелось, а Колька вот уж два раза рядом с царем стоял, и опять увидит его. Да еще и одежду новую ему оставят.

Когда в десять часов утра «Межень» под колокольный перезвон причалил к городской Царской пристани, за аркой уже были выстроены не солдаты 183-го Пултусского полка, который встречал накануне Николая со свитой, а дети из потешных войск — в солдатской защитного цвета форме, с деревянными, совсем как настоящими, винтовками. Настоящие войска стояли дальше — молодцевато подтянутые, грудь — колесом. Да и сам император уже в иной одежде — в форме Эриванского своего имени полка, через плечо — Андреевская лента. Такая же лента была и на цесаревиче Алексее, которого нарядили в форму Екатеринославского полка. Его вновь на руках нес казак: у наследника болела нога, но вид был веселый. Женщины — супруга царя, императрица-мать, великие княжны Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия одеты в светлые, необычайно красивые платья, им тут же, как и накануне, подарили цветы, и женщины еще больше засияли улыбками.

Осмотрев войска, Николай в экипаже направился с семьей в Успенский собор, где все уже было готово к молебну в его честь. Пока шел молебен, детей вновь перестроили — цепью вокруг площади перед собором, где стояли и готовые к смотру войска.

Детские цепочки стояли всюду на пути следования императора — то в обычной праздничной одежде, то в форме потешных войск, то стояли с хоругвями, то — с цветами.

Позднее писали, что Николай весьма удивился такому множеству детей, но ему объяснили, что это не только горожане-костромичи, но и крестьянские дети из окрестных сел. В газете также сообщалось, что Николай пожертвовал для костромичей-бедняков десять тысяч рублей, а чтобы деньги попали по назначению, велел создать специальную комиссию, ибо знал: у власть имущих — глаза завидущие, руки — загребущие. Не знал он лишь того, что много-много лет спустя уже не один город, вся Россия будет получать благотворительную помощь, и вновь будут создаваться комиссии по ее распределению, потому что для власть имущих словно и не было прошедших десятилетий, по-прежнему остались те же глаза, те же руки. И как в тринадцатом году, так и в конце столетия газеты умолчали, много ли благотворительных средств «прилипло» к рукам чиновников.

После окончания молебна августейшие особы на месте будущего памятника в честь трехсотлетия царствования Романовых уложили камни со своими именами. Затем Николай II вошел в специально построенный к торжественному дню павильон, и блеснули на солнце штыки, обнажились шашки, зарокотали глухо барабаны, войска плавно двинулись вперед, чтобы пройти парадом перед человеком, чья судьба круто изменится через четыре года. Солдаты также не знали, что спустя год будут складывать буйны головы на полях сражений первой мировой войны, и что вместо торжествующего восхищенного «ура» в его честь будут из глоток вырываться хриплые проклятия. Впрочем, Николай II и сам того не знал. Не знал также и каков его будет смертный час…

Отъезд Николая из Костромы проходил обыденно, без ликующих криков: наследник-цесаревич Алексей уже спал на корабле, утомленный болезнью и впечатлениями от великолепных торжеств в честь царского рода Романовых, а значит и в его честь. И, может быть, снилось ему то, как взойдет однажды на престол и будет мудро править всеми этими восторженными и приветливыми людьми, а может, снились обычные ребячьи сны, которые уносят всех мальчишек в даль голубую безоблачную, в приключения, в мир, где все прекрасно и светло. И чтобы сон Алексея не был тревожным или же, не дай Бог, был прерван, один из придворных попросил провожающих не шуметь. «Наследник спит…» — прошелестело по толпе, и стих шум, люди стали молчаливо махать платками и шапками, лишь торжественный колокольный звон, плывущий в высоте, нарушал тишину.

Не успели затихнуть разговоры о приезде царя, как другая новость взбудоражила Кострому: на гастроли приехал столичный театр.

В городе был и свой театр. Клавдинька Смирнова работала в театре швеей и сказывала родным, что бывал в театре и сам господин Островский, автор многих пьес, кои игрались и в костромском театре. Клавдинька водила однажды Кольку на представление одной из пьес Островского, где Клавдинька играла молодую крестьянку. Она была очень красивой девушкой, на ее смуглом лице горели двумя яркими огоньками черные цыганские глаза, а над ними — разлетистые черные ровные брови, на плече — черная пушистая коса, и когда Клавдинька расплетала косу и встряхивала головой, то волосы укутывали плечи словно шалью. Отец говорил, что Клавдия очень похожа на его младшую сестру, быстрее всех она переняла от отца цыганские песни и плясала как настоящая цыганка. В ней жила бродячая душа, которой было тесно в четырех стенах, как птице в клетке, она мечтала играть в театре, и Колька со страхом думал, как разбушуется отец, если вдруг Клавдинька уйдет из дома и уедет с каким-нибудь театром.

В театре Кольке нравилось: все так празднично и красиво. А тут еще и столичные актеры приехали! Вот посмотреть бы! Разве Клавдию попросить взять его на представление? Уж она никак отказать не сможет, потому что…

Колька усмехнулся. Еще никто не знает о Клавдиной любви, а он знает.

Клавдия — красавица, невеста на выданье, как говорят взрослые. Все парни на улице заглядываются на нее, да боятся подходить к ней: Клавдия — девушка нрава строгого, хоть и веселая, а отец и того строже, как поведет суровым черным оком, так у парней по спине мурашки начинают бегать.

Для актеров сняли квартиры в приличных купеческих домах, и у крестного Кольки Саввы Прохоровича, жившего на Русиной улице, и с которым в свое время вел дела Роман Смирнов, отец Константина, поселился молодой человек по имени Дмитрий Заозерский. Но это у него прозвище такое актерское, а настоящая фамилия — Кузнецов. Заозерский был не только актером, но и сочинителем пьес. Он был невысокого роста, стройный, курчавые волосы закрывали уши.

Заозерский познакомился с Клавдинькой в театре, когда ему понадобилось починить костюм. Девушка ему приглянулась, и он все внимание и свое обаяние направил на красивую провинциалочку, надеясь на быстрый успех, которого всегда добивался у девушек. Заозерский читал Клавдиньке страстные стихи собственного сочинения, возносил девушку до небес восхищением ее красой, клялся в любви и добился-таки взаимности. Но Клавдия, хоть и полюбила Заозерского, однако иметь с ним интимные отношения не захотела, не даром мать не раз говаривала: «Береги честь смолоду…» И как ни старался Заозерский добиться интима, Клавдия твердила одно: «Повенчаемся вот, и тогда…»

Домашние ничего не знали о свиданиях Клавдиньки с Заозерским. Хранителем ее тайны был Колька. Он всегда ждал ее, когда Клавдинька уходила крадче из дома, едва родители заснут, маялся в постели, борясь со сном, и по первому ее стуку в окно открывал дверь. Так было и на этот раз. Братья, наверное, видят уже десятый сон, а Колька таращится в темноту и трет кулаками глаза, чтобы они, подлые, не закрывались.

Вот кто-то кинул камешек в окошко… Колька соскочил с постели, глянул в ночную темь, и разглядел двоих у ворот их дома. Клавдия и Заозерский. Ну, наконец-то…

Колька пропустил сестру в дом и удивился, какая она была сияющая, но почему-то босая.

— Колюшка, — сестра обняла Кольку, и на него пахнуло вином. — Ой, Колька, я такая счастливая!.. Я самая счастливая!

— Ты что? — дернулся Колька из ее рук. — Пьяная? Папкиной плетки захотела, да?

— Ну и что? — Клавдия тихонько засмеялась. — Я тебе тайну одну скажу… Хотя нет. Не сейчас, — и она зашлепала босыми ногами в «девичью» комнату, которую делила с Людмилой.

А произошло вот что.

В тот душный августовский вечер Клавдия, как всегда, ближе к ночи побежала, принарядившись, к Савве Прохоровичу. Константин ей ничего не сказал, хотя и подумал, что неспроста, верно, дочь зачастила к Савве, который жил в центре города, а они — на Запрудне.

Савва Прохорович — почтенный человек, купец, пригонял в Кострому плоты с лесом, с ним вел какие-то дела отец Константина, Роман. Помогал Савва Прохорович и с материалами, когда строили дом для Константина, потому и согласился Савва Прохорович стать крестным отцом Кольки, тем более что Константин — не голытьба какая-то, а уважаемый начальством рабочий, крепко стоящий на ногах человек.

Понимал Константин, что ничего дурного в том нет, что Клавдинька часто бывает у кума — она дружна с дочерьми Саввы — Леной и Ольгой, иногда и ночует у них. Однако Клавдия уже заневестилась, и не гоже молодой девушке, на ночь глядя, из дома уходить, хотя Константин и не беспокоился особо за дочь, знал, что Клавдия крепко блюдет себя, а то давно уж ославили бы парни Смирновский дом, вымазав дегтем ворота. Но и от запретов, считал Константин, тоже толку не будет, все равно ведь слюбится с кем-нибудь, а Константин знал, что такое любовь. И сколько из него ни выколачивал отец любовь к Татьяне, а он все равно женился на ней, и до сих пор любит ее, как юноша. Клавдия же вся характером в Константина, отца своего, она и обличьем больше всех его детей похожа на цыганку, и норов такой же непокорный. Теперь вот в театре работает, того и гляди — в актерки подастся, а уж это и вовсе Константину не по нутру: таборные цыганки-плясуньи — это одно, а его дочери — другое, не пристало им в представлениях всяких выставляться. Уйдя из табора, Константин уже не хотел возврата туда, тем более не желал того своим дочерям, зная, как тяжело живется цыганкам в таборе, и что очень часто за показным весельем цыганки прячут свою истерзанную несчастную душу.

А Клавдия бежала на свидание в предчувствии чего-то важного, что должно было случиться в ее жизни.

Заозерский встретил ее в условленном месте. Был он облачен в свой лучший костюм. Но не костюм, не привычный букет цветов в его руке взволновали Клавдию, а весь его облик торжественный и взгляд, странный и таинственный. Она даже не обратила внимания на корзинку в его руке, прикрытую чистой холстиной, глядя в его мерцающие в лунном свете глаза.

— Митя, здравствуйте!

— Клавдинька! — бросился к ней Заозерский. — Наконец-то! — вручив девушке цветы, он повлек ее к реке, где у пристани были привязаны рыбачьи лодки:

— У меня к вам сюрприз!

— Какой же?

— Поедем на Кострому кататься, там я все скажу.

Клавдия немного поколебалась, стоит ли ночью куда-то плыть в лодке с молодым человеком, вероятно, не новичком в любви, но у него такие прекрасные манеры, такое вежливое обхождение, и, в конце концов, она же любит его! И Клавдия решилась:

— Хорошо, Митя, я согласна.

У Заозерского уже все было готово к этой поездке. Он заранее договорился с одним из рыбаков насчет лодки, не пожалев денег, запасся вином и закусками. Он возлагал очень большие надежды на эту прогулку и не скрыл своей радости, что Клавдия согласилась покататься с ним на лодке.

На маленьком островке, куда они приплыли, было тихо, не щебетали даже птицы. Клавдии стало немного жутковато, и в то же время — весело, а когда они вышли на небольшую, залитую лунным светом полянку, то Клавдия восхитилась:

— Ой, как чудесно здесь!

Дмитрий, возбужденный выпитым еще до встречи вином, лунной ночью и близостью давно желанной девушки, молча держал Клавдию за руку. Он еле сдерживал свой порыв, а Клавдия и не замечала ничего.

— Митя, не хотите искупаться? Знаете, как здорово купаться в лунной дорожке! Попробуйте окунуться в лунное серебро, это будет сюжет для вашей новой пьесы или стихотворения.

Нет, Дмитрий не хотел купаться, он хотел сжать Клавдию в объятиях и целовать, целовать, целовать… К тому же он не умел плавать.

А Клавдия все тормошила его, требовала, чтобы он тоже пошел купаться, сама она уже разделась, спрятавшись за кустом от глаз Дмитрия.

Клавдия вышла из укрытия в трусиках и лифчике, осталось только скинуть туфельки и повесить аккуратно платье на ветку ивы, которая полоскала свои косы в речной воде.

И тут Дмитрий не выдержал. Только смотреть на гибкое девичье тело, залитое лунным светом, и не обладать им было свыше сил Заозерского. Дмитрий рванулся к Клавдии, но та, оказывается, зорко следила за ним, и тут же отскочила в сторону, а Дмитрий влетел в куст, больно оцарапав сучком щеку. Неожиданное сопротивление обозлило и еще больше раззадорило его. Заозерский вылез из куста и вновь молча бросился на Клавдию. Девушка поняла, что дело для нее принимает нешуточный оборот, и она испугалась: перед ней был не ласковый и предупредительный Митя, а незнакомый жесткий мужчина с горящими жадным желанием глазами. Клавдия попятилась, споткнулась и полетела навзничь с невысокого обрывчика в воду, окунувшись с головой. Когда она вынырнула, то увидела, что Заозерский, беспорядочно взмахивая руками, пытается выбраться на берег. Как всякого не умеющего плавать человека, его тянуло на глубину, а вылезти он не мог: берег осыпался под руками, и он вновь падал в воду.

Клавдия сначала рассмеялась:

— Так тебе и надо, а то развоевался! — она плавала недалеко от Дмитрия до тех пор, пока не поняла, что тот не умеет плавать, тонет нешуточно, и бросилась на помощь.

У Клавдии не хватило сил вытащить грузного Дмитрия полностью из воды. Он лежал на песке, ноги его облизывали небольшие волны, и он совершенно не подавал признаков жизни. Клавдия брызгала Дмитрию в лицо водой, трясла его за плечи, хлопала по щекам и, наконец, отчаявшись, упала ему на грудь и горько заплакала. Честь свою соблюла, а любимый умер…

— Мммм… — застонал Дмитрий.

Обрадованная девушка, обхватив его мокрую кудрявую голову ладонями, принялась целовать Дмитрия в глаза, в губы, щеки, бормоча:

— Митя, Митенька, милый мой, любимый, прости меня. Я люблю тебя, я буду твоя, если ты этого хочешь, прямо сейчас буду, — лепетала она между поцелуями.

Но Дмитрию было не до шалостей. Он сел, задом отполз от воды. Его бил озноб, в руках и ногах была ватная слабость, а на желудке так скверно, что Дмитрий не выдержал, встал на четвереньки и, судорожно содрогаясь, вытошнил воду, которой нахлебался вдоволь.

Они даже не стали разводить костер, лишь по очереди выпили вина из бутылки. Клавдия, переодевшись, помогла Дмитрию сесть в лодку, сама взялась за весла. Дмитрий сидел напротив нахохленный, дрожа от холода, смотрел, как девушка ловко управляется с веслами, и мало-помалу стал приходить в себя.

— Клавдинька, ради Бога простите меня! — наконец выговорил он, стуча зубами. — Я хотел посмеяться над вами, мы с товарищами поспорили, сумею ли я с вами… И вот — проспорил, — он уныло повесил голову на грудь, ничего иного ему не оставалось.

Клавдия нахмурилась. Выходит, он вовсе не любил ее, а она-то, глупая, выболтала ему тайну своей души, ах, как вышло неприлично! И она еще сильнее заработала веслами, чтобы скорее добраться до берега и никогда впредь не встречаться с обманщиком, как бы это не было больно ее сердцу. А Дмитрий решил выговориться до конца. Что оставалось ему? Холодная вода словно вымыла из его головы все дурные мысли относительно Клавдиньки, осталось только сильное, захлестнувшее душу, чувство.

— Милая, милая Клавдинька, я понял, что я — дурак. Я хотел потешить себя, но забыл о вашей душе, о вашем добром сердце, над которым никак нельзя надругаться. Простите. Я искуплю свою вину. Завтра же приду к вашему батюшке и попрошу отдать вас за меня. Вы согласны? Я думал, вы — мое очередное легкомысленное увлечение, но только сейчас понял, что это не так, что я люблю вас так, как никого еще доселе не любил. Ах, как прелестно и весело будет нам вдвоем! — и Дмитрия понесло по волнам мечтаний. — Мы объедем с вами весь свет, мы направимся на гастроли за границу, я буду много работать, много напишу пьес, у нас будет много денег, и мы проведем свои дни в счастии и спокойствии…

Клавдия молчала до самого берега, молча привязала у причала лодку, подождала, пока Дмитрий занесет ключ хозяину лодки, а потом они направились на Запрудню.

Они шли к дому Клавдии тоже молча. Остановившись перед своим домом, Клавдия вдруг рассмеялась:

— А туфли-то я утопила. Ох, и задаст мне завтра папа жару, он у нас, знаете, какой строгий, чуть что — и плеткой.

Но у Дмитрия на уме было иное, и он разлепил губы:

— Так вы согласны выйти за меня замуж, Клавдия Константиновна?

— Согласна! Только приезжайте свататься в воскресенье, когда мама и папа дома будут, — жарко выдохнула Клавдинька и, крепко обхватив Дмитрия за шею, страстно поцеловала его в губы, потом скользнула за ворота, прежде, чем Дмитрий мог опомниться и рвануться за ней.

Но Дмитрий не посмел ее остановить. После всего, что случилось, эта девушка стала ему неожиданно дорога, и свою попытку овладеть ею насильно он и проклинал, и благословлял одновременно. Проклинал за то, что Клавдия навсегда могла бы отвернуться от него; благословлял за то, что эти минуты открыли ему не только ее душу, но и собственную — тоже. Открыли ему самому. И его душа, оказывается, могла быть переполнена великой любовью, которой, как ему казалось, хватит до самой гробовой доски.

Воскресение наступило через два дня, и с самого утра к дому Смирновых подкатила рессорная коляска, в ней сидели два роскошно одетых господина. Один из них был Заозерский. Увидев его, Клавдия отпрянула от окна. Константин, недоумевая, нахмурился: чего дочь испугалась?

Гости зашли, чинно поздоровались с земными поклонами, представились. Константин теперь и сам испугался: таких важных красивых господ он еще не видывал в своем доме — актер Заозерский и один из самых богатых купцов, Сыромятников, у него были лавки в Торговых рядах. Купец Сыромятников, хоть и богач и одет барином, а все же свой, костромской, с ним и кум Савва Прохорович водится. А вот Заозерский зачем пожаловал?

Гости сразу же приступили к делу: мол, у вас княгинюшка есть, а у нас — молодой князь, удалой да красивый, им — при этом «князь» и «княгиня» разом покраснели — надо соединиться на всю жизнь, а потому надо бы добром-ладком да за свадебку, чтобы молодые голубки ворковали не на улице, а в своей бы спаленке…

— Таким образом, Константин Романович, — завершил витиеватую речь купец, оглаживая пышную русую бороду, — прибегая к вашему милосердию и сочувствию к сим молодым людям, прошу отдать вашу дочь Клавдию Константиновну за молодого талантливого актера и сочинителя Дмитрия Ипполитыча Заозерского. Это, таким образом, подающий очень большие надежды весьма и весьма талантливый молодой человек. Он любит вашу дочь, и она, осмелюсь думать, тоже к нему не равнодушна.

Татьяна охнула, прикрыв пальцами губы. Константин повел суровым взглядом в сторону дочери, отчего та, вспыхнув, бросилась вон из комнаты. По этому взгляду Клавдия уже догадалась, что отец откажет сватам. Конечно, он не заставит идти замуж ее, любимую дочь, против ее воли, но и за Дмитрия не отдаст. Как она забыла вчера сказать Заозерскому, что отец не любит актеров, литераторов, считая их щелкопёрами, не веря, что они трудятся не меньше его, только труд их иной. Отец совершенно был неграмотным и не стремился к образованию, но хотел, чтобы дети окончили успешно школу, а даст Бог им разума, то пошли бы и дальше учиться в Техническое училище, стали бы на фабрике мастерами либо конторщиками, хотя не было для Константина выше человека, чем человек мастеровой. Он делил людей на три категории: господ, рабочих и щелкопёров. Господам он привык повиноваться, рабочих уважал, а щелкоперов презирал, как может презирать трудолюбивый здоровый человек не менее здорового, но лодыря.

Одна была надежда на мать, может, она сумеет сломить суровость отца. Она хоть и родилась в рабочей семье, но натура ее — тоньше, деликатнее, она многому научилась от своих господ и должна понять Клавдию…

Константин выслушал речи Сыромятникова спокойно, но в его душе разгорался гнев: как смела дочь слюбиться с этим Заозерским, зная отношение отца к людям такого рода? Он мучительно соображал, что делать. Согласиться? Но давно приметил для Клавдии другого жениха, правда, об этом пока ей не говорил. Хороший рабочий паренек, дослужился до ватерщика, собирается еще и на механика выучиться. А что? И выучится, он башковитый парень, Алеша Дёмин. И Клавдию любит. А с другой стороны, неизвестно, люб ли Клавдии Алеша, а этот, по всему видать — люб. Но Татьяна хоть и упала в обморок, когда первый раз увидела Константина, а вот уже двадцатый год живут они мирно и ладно, дай Бог жить так всякому, слова черного друг другу не говорят, авось, и Клавдия с Алешей стерпится-слюбится. Ей семнадцать, в самый раз невеста на выданье, вот и намекнуть Алеше надо, чтобы засылал сватов, осенью можно будет и свадьбу сыграть…

И Константин принял решение. Он долго откашливался, не глядя в тревожные лица гостей, жены и детей. Потом похмыкал напоследок в кулак и сказал твердо:

— Рано Клавдии замуж выходить. Молода.

И сколько потом его не убеждал Сыромятников, Заозерский даже на колени рухнул перед ним, умоляя выдать Клавдию за него, но Константин не проронил больше ни слова.

Ночью, лежа рядом с мужем, Татьяна спросила:

— Что же ты, Костя, не дал согласие на брак Клавдиньки с артистом?

— Она не пара ему. Слишком хороша для него. Ей муж надежный нужен, а не щелкопёр, который ногами в театре дрыгает. Он ее бросит где-нибудь, и пропадет девка, потому что красивая, сердце у нее горячее, верное, однако молодое и слабое, не стерпит обиды, надорвется. А с надорванным сердцем человек жить не может, жизнь его задавит. И упадет человек так, что уж дальше и падать некуда. Я не хочу, чтобы так случилось с Клавдинькой.

— Да, так, наверное, и случится, — вздохнула Татьяна, удивившись в который раз мудрости своего цыгана. — Се ля ви…

— Что-что? — не понял Константин.

— «Такова жизнь» — по-французски.

— А-а… — протянул Смирнов и, помолчав, добавил, — не могла бы ты, Таня, говорить пореже эти свои всякие французские да англицкие слова?

— Ай эм сорри, — извинилась Татьяна и тут же поправилась. — Извини, они вылетают из меня совершенно случайно. Наверное, ты прав, что не отдал Клавдиньку Заозерскому, хотя Бергот говорил, что он талантливый актер, и что некоторые дамы плачут во время представления. Но Клавдинька, мне кажется, любит его.

— Пусть талантливый, умный, но не стоит он нашей Клавдиньки, — упрямо повторил Константин. — А любовь девичья утечет вместе со слезами. Спи, Таня, своего слова я не изменю.

Вскоре Константин сонно задышал, а Татьяна все решала, правильно ли они поступили так жестоко с дочерью. Вспомнила она и свою первую любовь, и свои слезы, которые и впрямь быстро высохли, потому что Константин оказался заботливым и нежным мужем, а Ванюша, по которому страдало сердце Татьяны, стал горьким пьяницей, жену свою бил смертным боем, и не раз Татьяна содрогалась от ужаса, видя новый кровоподтек на лице Марфы, жены Ивана.

Конечно, Заозерский пригож собой, наверное, любит Клавдиньку, но, видимо, Константин каким-то внутренним чутьем сумел измерить глубину этой любви, понял, что похожа она, видно, не на глубокое синее бескрайнее море, как уверял их артист, а на мелкую лужицу на дороге после легкого весеннего дождя, которая пересыхает с первыми же солнечными лучами. Ну что же, так тому и быть, как решил Константин. Только надо все это объяснить Клавдиньке поделикатнее. И она тоже заснула.

Не знала Клавдия, что правы ее родители, что слова их через несколько лет сбудутся. Она любила первой чистой девичьей любовью и не хотела ничего понимать. Через неделю Клавдия исчезла из дома. Правда, в первую ночь ее не хватились, думали, заночевала у Саввы Прохоровича. Константин после ужина сердито пробурчал, что ни к чему молодой девушке ночевать на стороне, но Татьяна мягко возразила:

— Да что тут такого? Савва Прохорыч нам почти родной, крестный Коли. Да и подруги у нее там есть, а Клавдиньке сейчас тяжело, — Татьяна, обладая природным тактом, переняв к тому же хорошие манеры хозяев, часто смягчала суровый нрав мужа. Но никогда не противоречила ему при детях, хотя наедине часто доказывала обратное. Может, именно это и было секретом их долгой дружной совместной жизни, что старалась не порушить авторитет отца у детей, наоборот, укрепляла его.

Клавдия не пришла и ко второму ужину. Послали Кольку к Савве Прохоровичу. Колька, вернувшись, принес ошеломляющую весть, что Клавдия не ночевала у кумов. Впрочем, Колька и так знал, что сестры там не было, ведь он сам проводил Клавдию к пароходу, на котором отплывал столичный театр. И лишь через несколько лет узнают Смирновы, куда делась Клавдинька. И лишь Колька — тогда его будут величать Николаем Константиновичем — сможет встретиться с ней в незнакомом городе.

Колька бежал от фабрично-заводского училища к управляющему с запиской от директора училища. От него же надо записку занести и к отцу Киприану.

Колька бежал вовсе не потому, что замерз: в его одежке захочешь да не замерзнешь.

Дети Смирновых всегда были одеты справно. И хотя, как в других рабочих семьях, донашивали младшие одежду старших, смирновские цыганята все же выглядели опрятней и чище, чем другие. Вот и на Кольке теплый полушубок, который носили Миша и Костя. Гришутка тоже, как подрастет, будет носить его. И собачья шапка перейдет к нему, и сапоги, что сейчас на Кольке. Так что бежал Колька просто потому, что ноги у него так устроены — тихо не ходили, и сам он, черноглазый и черноволосый, лицом, однако, похожий на мать, весь крученый-верченый, на месте минутку не посидит. А главное — на дворе апрель, весна, а за ней и лето придет, самая Колькина любимая пора.

К Берготам Колька влетел с черного хода прямо на кухню к матери. Можно было бы и с парадного, да уж очень не любят друг дружку Колька и пожилой с лошадиным вытянутым лицом осанистый лакей Бергота — Джон. И чего выпендривается этот Джон? Подумаешь — англичан! Такой же слуга у Бергота, как и все рабочие в слободе, а идет по улице ровно сам Бергот — прямой, как деревянная указка, голову и на мизинец в сторону не поведет. И по-русски ни бельме. Ребятишки как про это прознали, тут же дразнилку придумали: «Джон-Иван — английский болван! Джон-Иван!» Скачут за ним ребятишки, вопят дразнилку, а впереди всех — Колька. Глухой-слепой ко всему, а, поди ж ты, Кольку заприметил, нажаловался матери. А тут еще попугай Берготовский…

Сидел попугай в большой клетке, и всегда перед ним полная чашка семечек. Попугай такой же чопорный, как и Джон, все время бормочет что-то не по-русски. Кольке попугай нравился, и он всегда, когда прибегал к матери, а Берготов той порой не было дома, просился посмотреть попугая, а больше всего соблазняли парнишку семечки, которые он потихоньку таскал, если клетка была пуста, и Джона по близости не было. Но попутал Кольку однажды бес, когда попугай был в клетке. Он головой повертел, не смотрит ли кто, открыл дверцу и запустил руку в чашку. Стив — так звали птицу — сначала ошарашенно замолчал, а потом как заорет на весь дом:

— Вор! Вор! Вор!!!

Колька перепугался, семечки посыпались на ковер на полу, бросился к выходу, забыв закрыть дверцу клетки. А Джон уже тут как тут, стоит в дверях, оскалил крупные зубы и регочет, как жеребец, довольный, что поймал мальца на месте преступления. Тут же и Стив над головой вьется, надрывается: «Вор-вор-вор!» Жесткими пальцами Джон ловко дернул Кольку за ухо, потянул ухо вверх так, что Колька на цыпочки приподнялся, и вывел его на кухню.

— Ваш сын, Татьяна, свинья и вор, — выговорил Джон четко и злобно, а казалось по-русски и слова не знает. — На сей раз я ничего не доложу сэру Берготу, но если застану еще раз его за подобным занятием, пеняйте на себя.

Мать, конечно, рассказала все отцу, а у того разговор короток: треххвостку с гвоздя и — по мягкому месту.

— Ты что, Николаша? — шикнула мать: Бергот не любил, когда дети прислуги появлялись в доме.

— Да Яков Степаныч велел твому англичану записку передать, — Колька выудил из кармана записку, проверил, та ли, и попросил: — Отдай, мам, а то я страсть как не хочу видеть Джона…

Мать, конечно, знала о причине этой неприязни, потому лишь улыбнулась:

— Хорошо. На-ко пирожок, — и пошла в господские покои, а Колька крикнул вслед:

— Велел ответ написать!

Татьяна принесла ответ, сунула в руки сына еще один пирожок и поспешно выпроводила на улицу: не приведи, Господи, заявится на кухню сама Берготиха, ох и шуму будет! Леди вообще русского духу не выносит как Баба Яга.

Колька по-прежнему бегом припустился к церкви, что высилась над всей Запрудней. Бежал и думал, что хорошо на улице, Пасха скоро, запосвистывали кое-где первые скворцы, зиме, словом, конец. И ученью Колькиному тоже конец.

С одной стороны и радостно, что не будет слушать скучные проповеди отца Киприана, пойдет на работу и сможет, как и все рабочие взрослые парни, как брат Миша, курить у всех на виду. Вон давеча отец обнаружил крошки махры в кармане и так всыпал плеткой, что… И Колька машинально шаркнул рукой по заду.

А с другой стороны, хочется еще поучиться в гимназии либо в техническом училище. В мире столько интересного, что за четыре класса фабричной школы всего не узнаешь. Зотовы, конечно, не дураки, им нужны грамотные рабочие, потому и школу построили как раз напротив заводской конторы, учителей наняли. Но больше четырех классов, они считали, и не надо рабочим. В самый раз их будущий работник до двенадцати лет учится грамоте, а потом прямым ходом идет на завод, который очень хорошо виден из окон школы. Дома решили, что Колька летом пойдет на завод — заработков отца и старших братьев семье не хватало, потому что шла война с германцами, и все в магазинах стало дороже. А вообще-то, думалось Кольке, хорошо бы в гимназию поступить, математик Павел Петрович сказывал не раз, что Колька способный.

Запрудненская церковь Христа Спасителя, такая же древняя, как все Божии храмы в Костроме, стояла на горушке, оттого и видна была со всех сторон, маковки ее весело сверкали на солнце. Да и вся она, казалось, светилась от яркой белизны недавно покрашенных стен.

Отец Киприан жил в двухэтажном доме при церкви. Колька вошел в дом тоже с черного хода. И здесь он бывал не раз, приносил записки от директора училища. Встретившая Кольку прислуга отвела его на кухню, а сама поднялась к отцу Киприану в кабинет. В кухне вкусно и густо пахло жареным-пареным — у Кольки даже голова закружилась. Он уставился на плиту и глазам своим не поверил: там шкворчали на огромной сковороде котлеты, и у Кольки тут же рот залила липкая слюна.

— Вот-те на! — присвистнул Колька. — Ну, батюшка, ну и прохвост! Великий пост, а он котлеты на скоромном масле трескает!

Смирновы питались неплохо, но Великий пост соблюдался у них очень строго. Мать все шесть постных недель готовила блюда из грибов да овощей, так что капуста квашеная и картошка основательно надоели Кольке. А тут — котлеты!

Колька облизнулся, подумав, скорее бы вынесли ответ, а то при запахах таких и в обморок хлопнуться можно. Кухарка неожиданно куда-то вышла, и ноги сами понесли Кольку к плите, а руки протянулись к блюду, где горкой лежали только что снятые со сковороды котлеты и бросили несколько штук в шапку. Послышались шаги, Колька отскочил к двери, ужаснувшись содеянному: «Господи, пронеси и помилуй!!!»

Девушка вручила Кольке ответную записку, и он выскочил на крыльцо. Во дворе подметал дорожки бородатый дворник-звонарь, и Колька кинул шапку на макушку: вдруг дворник заподозрит что-то неладное в том, что он шапку на улице не надевает. И…

«Господи, какая же адская боль! — Колька подпрыгнул на месте, чуть не взвыл бешеной собакой оттого, что горячие котлеты плотно прилегли к голове. Он вынесся за ворота, едва не сбив дворника с ног, пробежал пол-улицы в шапке, а потом скинул ее, бросился к сугробу и с разбегу воткнулся горящей головой в сугроб. — Господи милостивый, как больно!»

Он вывалил котлеты на дорогу, подопнул одну ногой. Котлета отлетела в сугроб и развалилась, показав розовое маслянистое нутро. Слюна чуть не закапала Колькиных губ, но мальчишка с яростью принялся топтать сапогами котлеты.

— Нате, нате вам! — приговаривал он. — Вот еще, вот! Ну, батюшка, отомщу же я тебе! — и погрозил кулаком в сторону поповского дома.

Способ мести пришел на ум сам собой. Колька нарезал редьку, спихал ломтики в бутылку и сунул ее в теплую печь, чтобы редька хорошо разопрела.

Утром он явился в школу раньше всех. Вытащил бутылку, откупорил ее и спрятал в учительский стол под бумагами. Дух от бутылки шел такой отвратительный, что Колька зажал нос руками, пока маскировал бутылку в столе.

Первый урок — закон Божий. Киприан вошел в класс, и с порога скомандовал:

— «Отче наш!»

И класс поначалу разноголосо, а потом все более слаженно начал читать молитву:

— Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя твое, да приидет Царствие Твое…

Киприан ходил между рядами, торжественно неся толстый живот, на котором лежали руки. Он чертил в воздухе круги большими пальцами рук, удовлетворенно кивал и внимательно поглядывал на учеников: все ли усердно читают молитву или же просто губами шевелят.

— … да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли… хлеб наш насущный даждь нам днесь…

«Ишь, натрескался — пузо лопнет! — подумал с ненавистью Колька, глядя на Киприана. — Долгогривый обжора, гад проклятый!» — старательно при том выговаривая:

— … и не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого…

— Садитесь, чада мои, — сказал Киприан, усаживаясь за стол. Открыл ящик стола, собираясь достать классный журнал.

Колька не сводил с него глаз.

Батюшка дернул носом, бросил взгляд на учеников и рявкнул свирепым басом:

— Паршивцы, кто воздух испортил?

Ребятишки молчали.

Отец Киприан встал и медленно пошел вдоль рядов, выуживая одновременно из карманов рясы огромную роговую расческу. Той расчёской Кольке доставалось чаще всех за то, что он всегда перевирал слова молитв, хотя память у него была прекрасная.

Киприан прошелся по классу туда-сюда, усердно принюхиваясь, но скверный запах был всюду. Поп забыл задвинуть ящик стола, и зловоние все гуще и гуще заполняло комнату. Тут батюшка смекнул, что здесь что-то не так, но что — понять никак не мог. Он заглядывал в парты, ворошил сумки, наконец, вызвал сторожа и они вдвоем стали тормошить ребят, пытаясь обнаружить причину мерзкой вони. Прибежал директор, всех выгнали вон, принялись проветривать помещение, но запах все равно держался стойко. До Киприана дошло, что особенно густая волна зловония идет со стороны стола, и бросился туда. Вскоре он выкопал из-под бумаг бутылку и, зажав пальцами нос, опрометью кинулся из класса. Вернулся он свирепым, аки диавол, и весь урок вел дознание, каким образом бутылка оказалась в столе, отвешивая щедро щелчки и подзатыльники. Однако виновник переполоха не обнаружился.

На следующий день безобразие повторилось снова. Урок Божий был опять сорван. И на третий — тоже. Но Бог, видно, и в самом деле любит троицу, потому что на четвертый день Колька попался. Он решил адскую бутылку засунуть в только что протопленную печь. Едва открыл сумку, доставая свое орудие мести, как сзади скрипнула дверь, и на пороге возник отец Киприан. Колька от неожиданности застыл на месте с бутылкой в руках. А поп закостенел от удивления и гнева.

Первым пришел в себя Колька. Набычившись, ринулся вперед и головой врезался прямо в живот отца Киприана, который не успел отодвинуться в сторону. Повторить попытку прорваться Колька не успел: поп проявил ловкость и схватил шкодника за шиворот, и потащил его к директору, торжествующе рыча:

— Выследил все-таки паршивца, я так и знал, что это твоя работа! Знал!

Директор училища Яков Степаныч, преподававший грамматику, любил смышленого парнишку, потому не стал его распекать, а лишь приказал, чтобы он тот час же привел с собой отца или мать.

Брел Колька домой и вздыхал, почесывая зад: опять попадет от батьки.

— Касатик, а касатик… — вдруг обратился к нему кто-то.

Колька поднял голову и увидел старушку-нищенку.

— Касатик, барчук дорогой, дай копеечку, а?

— Какой я тебе барчук? — огрызнулся Колька и хотел еще и выругаться да вовремя вспомнил, что прошлым летом обругал такую же старуху, а та и посулила: чтоб тебе с дерева упасть и не выжить! И верно ведь, сверзился Колька с высоченного тополя, все лето в постели провалялся, еле выжил. Вот ведь какая вредная нищебродка попалась, типун ей на язык!

И тут Кольку осенило:

— Бабуля, а хошь, пятак дам, отслужи только службу, а?

— Какую, касатик? — осведомилась старушка.

Но Колька уже тащил ее за собой, на ходу объясняя, что ей следует сделать. Старушка обозвала парнишку антихристом, однако все же в школу пошла.

— Вот, Яков Степаныч, — сказал Колька директору школы, — мама и папа на работе, так я тетю привел, она к нам в гости из деревни приехала.

Директор подозрительно разглядывал «тётю», уж больно неказисто была та одета, не под стать Смирновым, но все же кратко рассказал про Колькину проказу.

«Тетя» молча выслушала и вдруг рассвирепела:

— Ах, ты, анчихрист! Над батюшкой измываешься, поганец, татарин немытый! — и «понесла по кочкам» Кольку, да еще и за вихры уцепилась.

— Что вы, что вы, не волнуйтесь, любезная, так! — перепугался директор. — Он вообще-то мальчик смышленый, озорной, правда, но очень и очень способный к учению, да-с…

— То-то, что озорной! — и отвесила щедрый подзатыльник «племяннику», и не поверишь, что рука у старушки немощная.

Яков Степанович бросился к ней, пытаясь успокоить, но та уж и сама поняла что переборщила, смущенно поклонилась:

— Уж извиняйте вы его, анчихриста этакого, вот ужо дома отец ему шкуру-то пополирует…

— Бабуля, на пятак! А за вихры мы не договаривались! — обидчиво начал высказывать нищенке Колька, едва они отошли от школы.

— Ты уж, касатик, не серчай, это я спектаклю играла для пущей веры. А за пятачок спасибо. Я славно седни поем и за тебя от души помолюсь. А ты не озоруй, ведь говорит начальник ваш — смышленый ты. Вот и учись, чтоб не пришлось на старости мыкаться, как мне.

Старушка перекрестила Кольку и ушла. А он долго смотрел ей вслед, жалея, что идет она, бедняжка, по раскисшему снегу в разбитых валенках (он заметил в директорском кабинете мокрые следы от ее обуви), бесприютная и жалкая…

Воскресный Пасхальный день начался ярко и празднично. На Пасху всегда так — солнечно и радостно. Ни в какой иной день солнце так не «играет», как на святое воскресенье. Над Костромой торжественно плыл величавый колокольный звон — в церквах шла служба всю ночь, и теперь колокола словно бы отдыхали, лишь иногда вздыхали — «Бом… бом… бом…»

В Пасхальную ночь был и Крестный ход, когда и прихожане молящиеся, и священнослужители обходили храмы с торжественным пением, славя Христа. И под веселый звон колоколов крестный ход завершился перед входом в закрытый Храм, прозвучало радостное: «Христос воскрес из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав!» — эти слова подхватил и хор.

Татьяна всегда считала, что не быть в Храме в Пасхальную ночь — великий грех, но в этот год она приболела, и Константин, всегда жалевший жену, не отпустил ее на службу, боясь, что в духоте храма, где в Пасхальную ночь яблоку негде упасть, ей станет дурно. Впрочем, не одни Смирновы не были в церкви, потому те, кто не стоял на Вечерне или Утрене, спешили освятить праздничные куличи и разноцветно-яркие яйца-крашенки.

Смирновы всей семьей двигались вдоль улицы к церкви. Впереди дети парами: Людмилка и младший шестилетний Гришутка, потом Костя и Коля, Михаил на правах старшего шел рядом с отцом и матерью. Все принаряженные, выступали чинно, важно, особенно сам Константин. На нем — алая, самая любимая рубаха, черный атласный жилет, новые суконные брюки, чёрная тужурка из тонкого войлока, жаркими солнечными зайчиками сверкали начищенные выходные хромовые сапоги-гармошки. Он шел без шапки, заложив руки за спину, впрочем, его курчавым с проседью волосам шапка и не нужна, в правом ухе поблескивала золотая серьга — подарок старого Романа к свадьбе. По цыганскому обычаю серьгу носит единственный сын, однако, Роман переступил через обычай, зная, что не будет искать встречи с Константином, раз он покинул табор, и будет он словно сирота, сам себе хозяин. Серьга же — единственная память о таборе, о цыганской воле, о нем, Романе.

Татьяна сбоку поглядывала на мужа и Михаила, думала, как же старший сын похож на отца — горбоносый, черный, поглядка суровая. В нем чувствовался крепкий характер, может, поэтому отец, нещадно пресекавший вольности детей, многое прощал старшему сыну.

Кольке скоро надоело тихое шествие по улице, и он начал тайком от родителей подталкивать Коську в бок. Долговязый тощий Коська молчал, боясь навлечь на себя отцовский гнев. Зато не боялся бесшабашный Колька, но безропотность брата скоро надоела ему, и он стал наступать на пятки младшим, пока Гриша не споткнулся, а Колькин загривок не ощутил тяжесть отцовской руки.

Смирновы шли к церкви, и встречный люд уважительно раскланивался с Константином и Татьяной.

Запрудненская церковь отзванивала празднично колоколами, возле нее толпился народ, тесно было и в церкви, где малолетки получали первое отпущение грехов и причащались. Колька с Коськой встали в очередь, Людмила с Гришуткой пошла с родителями, а Михаил остался у церковной белой каменной ограды с дружками-годками.

Киприан, прикрыв Кольку покрывалом, спросил:

— В чем грешен, чадо?

— Ни в чем, батюшка! — Колька старался отвечать кротко и прилежно.

— Отвечай: «Грешен, батюшка!» — пророкотал Киприан.

— Грешен, батюшка, — послушно согласился Колька.

— Воровал ли, отрок?

— Нет, батюшка, — соврал Колька, хотя отлично помнил свою недавнюю проказу на поповской кухне, когда чуть не сварил макушку горячими котлетами.

— Отвечай: «Грешен, батюшка!» — пробасил вновь требовательно Киприан.

— «Неужто дознался?» — испуганно подумал парнишка и упавшим голосом сознался:

— Грешен, батюшка…

— Ну, а барашка в овражке ловил? — в голосе попа слышалась усмешка.

Чего? — не понял Колька. — Какого барашка? У нас и бараны-то в слободе не водятся.

— Девок, говорю, щупал, болван ты этакий? — прошипел поп мальчишке в самое ухо, наклонившись над ним.

— Нет, батюшка… — растерялся Колька.

— Говори: «Грешен!», а то заладил: нет да нет!

— Грешен, батюшка, — промямлил Колька, с нетерпением ожидая, когда поп завершит обряд и прогудит: «Отпускаются рабу Божиему грехи его…»

Киприан отпустил Кольке его грехи и подсунул под покрывало ладонь за пятачком, который пролагалось ему вручить. Пятак-то у Кольки был, мать еще утром специально выдала денежку, но уж больно неохота с ней расставаться. Колька до тех пор сильно сопел, раздумывая, как поступить, отдать ли Киприану пятачок, пока поп не щелкнул его по обожженной макушке, напоминая о том, что следует сделать после исповеди. И это разозлило Кольку. Он сложил фигу и ткнул ее в раскрытую могучую и пухлую длань, которую Киприан тут же захлопнул, словно капкан, а Колька уже стремительно мчался прочь, чтобы батюшка не наградил вдогонку новым подзатыльником. Влетев в очередь за причастием, Колька оглянулся, довольный, на Киприана, который от злости только глазами вращал, но не посмел погрозить кулаком проказнику, тем паче обругать его.

Вино на причастие было сладкое-сладкое, очень понравилось мальцу, и он вновь пристроился в очередь. Раскрыв рот для причастной порции вторично, Колька уловил на себе подозрительный взор дьячка, но причастие все же получил. Когда же Колька третий раз предстал перед ним с раскрытым ртом, то тут же захлопнул его: ухо зажали жесткие пальцы:

— Обманывать вздумал, мерзавец ты этакий, прости меня, Господи! Брысь отсюда!

И Колька стал пробираться к выходу, где следовало еще оставить пятачок выделенный матерью на пожертвования солдатикам, что бьются теперь на германском фронте за веру, царя и Отечество. Кольке, конечно, солдатиков было жаль, но пятак — еще больше. И он, бросив пятак на блюдо — все же сделал доброе богоугодное дело — мимоходом прихватил гривенник.

Теперь в церкви делать нечего.

Колька вышел на улицу за церковную ограду, посмотрел улыбчиво на солнце, голубое небо, на ребятишек, играющих в бабки неподалеку на дороге, поглядел, как другая компания фабричных сорванцов меряется крепостью «крашенок», и, позванивая монетками в кармане, стал спускаться к мостику через речку. И тут он увидел свою знакомую «тетю», недавно выручившую его в школе перед директором. Она сидела с другими нищенками у ограды.

— Будьте здоровы, бабуля, Христос воскресе! — звонко поприветствовал старушку Колька и, покопавшись в кармане, на ощупь выбрал пятак и вручил его нищенке. — Держите, бабуля!

Старушка взяла пятак, и губы ее скривились, она готова была заплакать: несмотря на великий христианский праздник, подаяний было мало. Невысокие стали заработки у рабочих, а нищих все прибавляется на паперти. К убогим от роду добавились солдаты, искалеченные войной.

— Воистину воскресе, — ответила растроганная старушка, — спаси тя Бог. Уж так я за тебя, касатик, молиться буду, Христос тя спаси…

Но Колька уже не слушал, шагая к торговкам, которые расположились у мостика через Белянку. Он купил на пятак сушеных груш, пятак, полученный на сдачу с гривенника, решил оставить для игры в бабки.

Шел по Спасо-Запруденской улице Колька, жевал груши, сплевывал семечки, был доволен собой и жизнью, тем, что повезло в игре, и он сумел утроить свой капитал.

— Откуда, Колька, груши? — спросил его Коська-брат, догнав почти у самого дома. — Дай и мне.

— Оттуда! Уметь надо! — самодовольно усмехнулся Колька и рассказал, посмеиваясь, про все свои финансовые операции.

— Дай, Колька, груш, — попросил вновь Коська, но, получив отказ, обозленно пригрозил: — Дай, а то батьке скажу! Он тебя вздует!

— Говори! — презрительно сморщился Колька. — Ябеда-корябеда! Я сам тя вздую!

В том, что Колька его победит в драке, Коська не сомневался: младший брат был сильнее и ловчее. Но соблазн отомстить Кольке руками отца был так велик, что Коська все же вечером рассказал отцу про шкоду брата, улучив момент, когда рядом никого не было: быть доносчиком — плохое дело, Коська это понимал, доносчиков не любят рабочие.

После вечернего чая, когда ребята стриганули из-за стола после отцовского позволения, Константин придержал Костю и Кольку:

— Спускайте штаны — и на лавку!

— Папенька, да я-то зачем? — заныл Коська. — Я ничем не виноват!

Колька молча первым лег на лавку, которая служила ребятам и во время еды, и была их домашним эшафотом. Он крепко ухватился за деревянные раскоряченные ноги, стиснул зубы до хруста в скулах и постарался расслабиться — по своему богатому опыту знал, что во время порки лучше не напрягать тело.

Татьяна тут же ушла. Она всегда была против порки детей, но и противоречить не пыталась, зная, что это бесполезно, потому что Константин однажды ей сказал: «Меня отец больше всех сек в таборе, однако, хуже я от этого не стал».

Плетка свистнула, Колька вздрогнул, слезы зависли на ресницах, на ум пришла молитва мытаря: «Боже, милостив буди мне, грешному… — но дальше он забыл и от души зашептал свое: — Господи, спаси и помилуй, не дай описаться, вот отец тогда всыплет, так всыплет…»

Отвесив Кольке достаточное число ударов, Константин приказал:

— Вставай!

Мальчишка осторожно встал, так же осторожно натянул штаны и застегнул поясной ремешок, стараясь даже не скривиться, украдкой смахнул слезинки с густых ресниц, и медленно, отчасти от форсу, отчасти от боли (штаны шоркали по битому месту), независимо вышел из комнаты, злорадствуя, что и Коське тоже перепадет.

Константин усмехнулся в бороду: вот, стервец, больно, а молчит. Молодец парень! Хороший бы из него в таборе цыган вышел, старый Роман был бы доволен внуком. А вот Костя, второй сын, названный так, как и сам Константин, по давней традиции в их роду, совсем не такой. Узкоплечий и светловолосый, лишь черные отцовские глаза поблескивают на бледном лице. Но искры в глазах — это еще не признак сильного характера. Эх, не оправдал ты своего имени, Коська, Кольке бы надо быть на твоем месте…

— Ложись! — сурово приказал Константин-старший младшему и щелкнул плеткой.

Костя тихо запоскуливал, укладываясь на скамью, и при первом же ударе дикий вопль взвился к потолку.

— Не доноси, не доноси… — приговаривал отец при каждом ударе, — не вой, терпи…

Колька сидел в это время в кустах смородины и прикладывал мокрую тряпицу на больное место. Он уже жалел брата, думая, чего же орет Коська-дурак? Отец, когда орёшь, хлещет больнее. Вот он, Колька, и не пикнул сегодня, так отец, можно сказать, лишь погладил… ой!

Как только принес Колька свидетельство об окончании фабричной школы, отец объявил:

— Пойдешь, Колька, завтра со мной. Я с мастером договорился, будешь в ватерном цехе робить. Ты уже встал на ноги, хватит ворон гонять.

В семье Смирновых «встал на ноги» означало окончание четвертого класса заводской школы.

На следующее утро Колька молча плелся за отцом и братьями. Завод, конечно, не пугал его — видел заводские корпуса из окон школы да и бывал там не раз, когда носил обед старшим братьям и отцу. Но одно — прийти просто так, и другое — работать там постоянно.

За проходной Михаил и Костя ушли в механические мастерские, где Коська теперь работал, а Константин повел Кольку в прядильный цех к знакомому мастеру. Они нашли его в маленькой стеклянной конторке, откуда виден был почти весь цех, хотя проку в том, наверное, не было от пара, что шел от распарочных котлов. Мастер был дородный, рыжий-рыжий, как их петух. Он сидел за столом и пил чай.

Колька поразился, как мгновенно изменился внешне отец, казалось, даже ростом стал меньше. Стоит, картуз теребит в руках, а в глазах — мольба:

— Вот, Кузьма Проклыч, мальчонку своего привел. Я говорил вам вчера. Он уже не маленький, тринадцатый годок идет, крепкий паренек…

Мастер ничего не ответил Смирнову, словно и не с ним вчера в чайной водку пил, не взглянул и на Кольку, только буркнул в рыжие пушистые усы:

— Иди за мной, на ватерах будешь работать катушечником.

Колька боязливо посмотрел на отца, тот постарался ободряюще улыбнуться и подтолкнул сына вслед за мастером.

Ватер — большая прядильная машина. Прядение может быть «сухим» и «мокрым». На Зотовской фабрике — «мокрое» ватерное отделение, куда пряжа доставлялась от распарочных котлов. Затем эта пряжа наматывалась на большие катушки.

От котлов шел густой пар, и Колька, стоя рядом с мастером, еле видел его лицо, а в глубине этого тумана кто-то смутно маячил. Кузьма Проклыч достал откуда-то длинный брезентовый фартук, сунул Кольке в руки и сказал:

— Смотри, что другие ребята делают, и ты то делай, — и ушел.

Колька стоял, не понимая, куда ему идти. Всюду пар, пар, пар… И на Кольку прямо из пара накатил страх, он готов был уже умчаться вслед за мастером, но из белесых клубов вынырнул мальчишка, чуть пониже ростом Кольки в длинном фартуке до самого пола.

— Эй, — крикнул он хрипловато и шмыгнул носом. — Ты кто? Новенький? Тебя Проклятыч привел?

— Новенький, — лазгнул зубами Колька.

— А чего не работаешь?

— Н-не-е знаю, что делать…

— Ясно, я тоже не знал, что делать сперва. Проклятыч рази что скажет. Вот дерется он здорово, гляди, во, — мальчишка вздернул верхнюю губу и показал выбитый зуб, — это мне Проклятыч шандарахнул. А тебя как звать?

— К-к-ко-о-лька…

— Вот здорово! И я — Колька! Слышь, а ежели нас будут кликать, ведь мы не поймем, кого надо. Позовут меня, а прибежишь ты, надобно будет тебя, а прибегу я… Это, знашь, не нравится мне, за ошибку-то лишние колотки получать будем, — мальчишка деловито нахмурился.

— Не-е з-з-на-а-ю… — крупная дрожь била Кольку с головы до пяток.

— Придумал! — он дернул себя за белесый вихор. — Я — Колька-светлый, а ты — Колька-черный. Идет? Слышь, а хошь по-улошному будем звать? Как тебя дразнют?

— Колька-глаз.

— А че? Тоже хорошо, — одобрил прозвище новый знакомый. — Слышь, а давай вместе работать будем, так веселее. А?

— Ага…

Новый товарищ вдруг забеспокоился, зашептал скороговоркой, потянул Кольку, ухватив его за рукав, в глубь парного облака:

— Айда остюда! Погоняло идет! Увидит, что не работаем — даст прикурить?

— Какой погоняло? — удивился Колька, покорно следуя за товарищем. — А курить разве здесь можно?

— Да не курю я, — отмахнулся досадливо новый дружок, Колька-светлый. — А вот кто такой погоняло, ты и сам скоро узнашь, сегодня брат Проклятыча в нашей смене, он живо все объяснит.

Светлый потащил Кольку через пар, и они вынырнули у самой машины. Рабочий накидал им в подставленные фартуки мокрой пряжи столько, что голова у Кольки оттянулась от врезавшейся в шею лямки фартука, вниз. А товарищ его шустро побежал на другой конец цеха, поманив Кольку за собой.

К полудню Колька еле передвигал ноги, а новый друг весело посвистывал. Он хоть и был меньше ростом Кольки, но мускулистей, ухватистей и шире в плечах. А погоняло, дюжий парень, ходил по пятам, покрикивал:

— Давай-давай, пошевеливайся, дармоеды чертовы!

Вдруг погоняло исчез, и Светлый зашептал Кольке в ухо:

— Слышь, давай присядем, я место знаю.

Он потащил Кольку под чердачную лестницу, где стояли какие-то мешки. Ребята спрятались за мешками. Светлый вытащил из кармана штанов газетный сверток, где была краюха хлеба с круто посоленными кружками лука и чеснока. Он разломил ломоть пополам и подал один кусок новому дружку. Колька принял угощение и благодарно улыбнулся. Отец велел ему придти на обед в чесалку, да вот ноги Кольку не несли уже. Съев свою долю, Колька задремал и сквозь навалившийся сон слушал шепоток:

— На чердаке, говорят, черти водятся, а наш погоняло, брат Проклятыча, говорят, с ними заодно. Он часто на чердак ходит, а потом выходит оттуда пьяный и злой, как черт, ведьмы, говорят, его так гоняют, что он пьяным становится. У него, говорят, и плетка из чертова хвоста.

— Да ну… врешь, небось, не из чертова. А почему мастера Проклятычем зовут? — язык у Кольки заплетался.

— Ей-бо, не вру! — забожился Колька-светлый. — А Проклятычем его прозвали за то, что вредный он ужасно, каждого рабочего штрафами так обдирает, что от получки ничего не остается, ну, рази что в кабак его сводить, так полегче будет. А дерется он не хуже своего брательника, — это было последнее, что Колька услышал, проваливаясь в сон, как в пропасть.

И приснилось Кольке, что спустился с чердака черт и давай хлестать его с товарищем своим хвостищем. Колька закричал во сне, открыл глаза и увидел перед собой погонялу, здоровенного детину с рыжей курчавой бородой и закрученными вверх усами. Он был пьян и поднимал руку для нового удара. Светлый вжался спиной в мешки, у него из носа текла кровь.

— Ах вы… — детина длинно выругался и хлестнул Кольку по плечу. Парнишка закричал, хотел вынырнуть из лестничного закутка под рукой погонялы, но тот был опытен, отшвырнул Кольку обратно на мешки и начал хлестать с плеча обоих мальчишек по лицу, рукам…

Но им все-таки удалось убежать. Колька-светлый с ужасом в глазах вскочил, увернувшись от очередного удара, бросился вперед и головой угодил мучителю в живот. Он охнул, согнулся пополам, опустил руку, а ребята разом выскочили из закутка, захлебываясь слезами, побежали к ватерам.

Колька, став рабочим, почувствовал, что в семье к нему стали относиться по-особому, с уважением. А когда он принес домой первый заработанный рубль — как раз половину после вычета погонялой штрафа, мать даже испекла по этому случаю любимый Колькин яблочный пирог, и за обедом ему впервые первому из всей семьи положили громадный кусок пирога, лишь потом — отцу, и тот не возразил. И Колька понял: он стал тоже добытчиком, как старшие, он тоже — рабочий человек, и что к человеку, имевшему деньги, относятся иначе, чем к тому, у кого их нет.

В первое же воскресенье после «чествования» Колькиной первой зарплаты, Миша собрался на рыбалку и позвал Кольку с собой, и это парнишке было особенно приятно, потому что знал: Миша не очень жалует Коську, вруна и ябеду.

— Колян! На рыбалку поедем?

— А то! — Колька был рад несказанно: Мишу он тоже любил больше, чем Коську.

Колька шел рядом с крепким, уверенным в себе братом по спуску к Волге с гордо поднятой головой. Сонные улицы были безлюдны. У лодочной пристани отомкнули цепь лодки Мишиного приятеля. И тут из-за прибрежных кустов выскользнул человек, тихо произнес:

— За окунями собрались?

Миша вздрогнул, оглянулся и широко улыбнулся:

— Нет, за лещами. Здравствуй, товарищ, — и он затряс обеими руками ладонь незнакомца, потом помог ему сесть в лодку. Колька сидел уже на корме у руля и во все глаза смотрел на человека, который совсем не был похож на рыбака.

Миша оттолкнул суденышко от берега, прыгнул и сам в лодку, устроился на средней банке за веслами и начал сильно выгребать на самый стрежень реки, наказав Кольке править к Богословской слободке, что раскинулась возле Ипатьевского монастыря.

Колька молчал: надо будет, Миша сам все расскажет. Поэтому он просто разглядывал незнакомца, который был одет в черное драповое пальто, на голове — шляпа-«котелок». Он сидел, ссутулившись, на носу лодки. Так молча, без единого словечка, достигли противоположного берега, где незнакомец высадился. Он пожал на прощание руку Миши, кивнул приветливо головой Кольке, потом оттолкнул сильным толчком лодку от берега и пошел, не оглядываясь, прочь.

— Ну а теперь надо и рыбки наловить, — поплевал Миша на ладони и налег на весла.

— Миш, а кто это был? — не выдержал Колька.

— Хороший человек. Но ты его не видел. Понял, нет ли?

— Чего не понять? Понял.

Миша оглядел небо, досадливо крякнул:

— Эх, а рыбки-то, пожалуй, и не наловим, вишь — светает, — и поторопил. — Ты правь к острову, правь.

Они, и, правда, зря просидели у реки в тальнике целый день — клев был упущен. Но Колька не жалел об этом, потому что такие дни общения с Мишей выпадали ему редко: брат последнее время часто вечерами уходил куда-то, случалось, что и в воскресенье исчезал из дома. В тот день Миша многое поведал Кольке. Не всё парнишке было непонятно, но главное усвоил крепко: большевики — есть такая партия — за народ. И что помогли они ночью одному из членов этой партии.

Перед тем, как отправиться домой, Миша предложил:

— Давай скупнемся, жарко, — и он выбрал из воды леску, потом взмахнул веслами, отгоняя лодку на глубину.

Колька сделал вид, что у него клюет, стал внимательно следить за поплавком. Стыдно сознаваться, но плавать Колька не умел. Миша отгреб подальше от берега и, ухнув, прыгнул в воду. Чего бояться? Рыбы все равно нет. Колька, нахохлившись, по-прежнему сидел на корме, держа удочку в руке. Миша понял: брат не умеет плавать. Волжанин, а не умеет плавать!? Стыдоба! Миша усмехнулся и вдруг выпрыгнул из воды, схватил Кольку за рукав и сильно дернул. Колька завалился на борт, лодка накренилась, едва не черпнув бортом воду, а мальчишка не удержался, как был в одежде, так и плюхнулся в реку, забарахтался отчаянно, заколотил руками по воде. Миша плавал рядом и посмеивался:

— Ниче, братишка, захочешь жить — выплывешь!

Колька уходил под воду, выныривал, но… не тонул, держался на воде. Держался!

— Колян, дрыгай ногами-то, дрыгай, — советовал Миша. — Чёртушка этакий, руки выбрасывай, как я, смотри! — кричал он Кольке.

Но Колька ничего не видел и не слышал, бил руками по воде так, что брызги летели в стороны на десяток метров, но держался на воде. И возликовал:

— Плыву! — он поднял над головой торжествующе руку и тут же ушел под воду, наглотался ее, речной, фыркал и смеялся.

— Ну, давай в лодку, — Миша помог брату забраться на судёнышко, и тот рухнул на дно, враз обессилев.

У Кольки все плыло и качалось перед глазами. Потом вдруг стало что-то ворочаться и булькать в животе, подступила тошнота. Колька с трудом приподнялся, подтянулся к борту, свесил голову вниз. Миша, усмехаясь, выбирал камень, служивший якорем, вспомнил, как его самого учили плавать: сбросили, как щенка, с баржи-беляны, груженой лесом, что приведена была Саввой Прохоровичем с верховьев Костромы и пришвартована у пристани перед разгрузкой.

— Ничо, — Миша похлопал брата по спине. — Пока плывем, ты еще и обсохнешь. Подвинься-ка, я за весла сяду, — он заработал веслами поочередно, разворачивая лодку носом к противоположному берегу, туда, где был дом. Лодка ходко пошла вперед, Миша запел: «Мой костер в тумане светит, искры гаснут на лету. Ночью нас никто не встретит, мы простимся на мосту…» Неожиданно оборвал песню, замолчал, греб мощно и умело, а за бортом журчала вода.

Колька лежал на корме, смотрел на голубое небо, все в белых легких облачках, и слезы текли по его щекам. То ли от радости, то ли от обиды. И вдруг Миша на самом стрежне, откуда до берегов не достигает ни единого звука, неожиданно сменил песню: «Вихри враждебные веют над нами, темные силы нас всюду гнетут! В бой роковой мы собрались с врагами, нас еще судьбы безвестные ждут. Но мы поднимем гордо и смело знамя борьбы за рабочее дело, на бой кровавый, святой и правый, марш-марш вперед, рабочий народ!»

Колька вздрогнул: эту песню он слышал впервые. Ух, какая торжественная и в то же время боевая песня! Колька сразу перестал жалеть себя — до того бодро звучала песня. Вот бы ее с ребятами на заводе спеть! Слезы сразу высохли, и он представил, как будут играть в казаки-разбойники, он будет командиром во время обороны крепости, встанет на самый край рова и запоет: «Вихри враждебные веют над нами!» Он сел и восхищенно сказал:

— Ух, ты! Вот это песня!

— Да, славная песня, — ответил Миша. — Не вздумай эту песню петь, она запрещённая, могут за нее арестовать, понял, нет ли?

— Как это? — Не понял Колька. — Как это — запрещённая? Кто ж может песню запретить? Песня, она… — долго думал, с чем сравнить песню, и выпалил, — Песня — как птица. Ее не поймаешь и в кутузку не посадишь!

— Зато тебя или меня, или батю, к примеру, за песню могут фараоны в кутузку упрятать. Понял, нет ли?

Колька затряс утвердительно головой: понял!

Вечером, поужинав, Михаил, ушел из дома, предупредив, что вернется поздно.

— Женихается, наверное, — вздохнула мать и тут же вспомнила Клавдиньку: где она, как она? Уж два года, как убежала из дома, но так и не шлет вестей.

Отец нахмурился, однако, ничего не сказал, ночью же, когда в доме все затихли, он долго ворочался в постели, наконец, вымолвил:

— Ты бы, Таня, поговорила с Мишей. С нехорошими людьми он связался, с какими-то социлистами. Мне об ентом квартальный наш, Денисыч, сказывал из уважения.

Денисыч, квартальный полицейский Осипов, приходился Смирновым кумом: Константин крестил его дочь Машутку. Осипов крепко уважал Константина за домовитость, благочестие и покорность начальству, а Татьяна нравилась ему тихим спокойным нравом и господскими манерами. Любил он и цыганят-мальчишек (у квартального росли две дочери), и зла Смирновым не хотел, потому, как узнал, что Мишу внесли в «черный список» как социал-демократа по доносу одного из агентов, так сразу предупредил об этом Константина.

Татьяна, выслушав мужа, ахнула:

— Что ты, что ты, отец! — она перекрестилась. — Не может этого быть! Да ведь за такое и на каторгу сошлют. Бергот сказывал своей жене, что это все цареубийцы затевают, крамольники страшные. И Миша с ними? Ох, Господи, да как же так?

— Вот и поговори с ним. Он с тобой-то помягче. А то Денисыч сказал, что уже девять социлистов арестовали. Типографию, или как там ее, ищут, где смутьянскую газету печатают, а я у Миши давеча на рукаве рубахи видел темное пятно, сажей не сажей, а чем-то черным мазнуто. Поговори с ним, Таня, Миша ведь с тобой всегда советуется.

В темноте не было видно, как Смирнов дернул досадливо головой: старший сын и впрямь чаще советовался с матерью, чем с ним. Но Татьяна не успела поговорить с Мишей.

Второго июня 1915 года по Костроме прокатился слух, что забастовали рабочие прядильной фабрики, а через три дня прекратили работу рабочие Большой Костромской льняной мануфактуры и двинулись к мануфактуре братьев Зотовых, где работали все Смирновы. Так началась знаменитая Костромская стачка, длившаяся пять дней.

Рабочие начали с экономических требований, а кончили политическими, и одним из них было — освобождение арестованных товарищей, которые передали властям требования рабочих. Полиция и солдаты открыли по демонстрантам огонь в Михинском сквере. Он ударил по людям, скосил разом более полусотни людей. Тех, кто уцелел в первых рядах, тут же схватили казаки, остальные демонстранты бросились врассыпную.

Константин прибежал домой в сильном волнении: он сам видел Мишу среди зачинщиков, среди тех, кто призывал бросить работу, а когда отец потребовал, чтобы он ушел от смутьянов, Миша засмеялся и отвернулся. Но в глубине души Смирнов гордился сыном: вот какой — молодой, а смелый, и люди его уважают. Одно было непонятно Смирнову: чего сыну не хватает? У них есть дом, и они не живут, как другие, в общей казарме, заработок неплохой. Начальство Константина ценит, вот и Коську по его просьбе мастер пристроил в рассыльные при конторе, не сидит в пыли, как отец, не парится у котлов, как Колька. Правда, эта услуга обошлась Константину в месячный заработок, да сколько водки споил Проклятычу, чтобы Коське работу полегче нашел, а потом, даст Бог, и Кольку в контору как-нибудь определят, он ведь шустрее, чем Коська, башковитее. Вот и Мишу на фронт не взяли, хоть и возраст подошел: хозяева похлопотали за своих рабочих, ведь заказов военных много. А Миша взял и связался с бунтовщиками. Зачем? Чего ему не хватает?

Не понимала и мать сына. Всевышний определил, кому быть хозяевами, кому — слугами, а Миша восстал против этого порядка, значит, пошел против Бога, и за это его, как грозился отец Киприан, Господь жестоко покарает. А с другой стороны — не маленький уже Миша, понимает, зачем против хозяев идет, наверное, он что-то знает и понимает больше, чем они, его родители.

В Кострому стянули войска, по рабочим слободкам разъезжали казаки. И хотя стачка прекратилась, потому что часть требований заводчики и городские власти все же выполнили, заводы начали работать, но в семьях арестованных и у рабочих, кого начальство считало неблагонадежными, все же шли обыски, некоторых даже арестовали. Сердце матери изнывало от страха, да и сам Смирнов тоже тревожился, хотя внешне был, как всегда, невозмутим. Оба лежали ночами, делая вид, что спят, и бессонно смотрели в темноту. Где Миша, как он?

В одну из таких ночей к ним в дом явились с обыском жандармы, все перевернули вверх дном, но ничего не нашли.

— Эх, Смирнов, — в сердцах сказал один из жандармов, — порядочный рабочий, ни в чем не замечен, а сына шантрапой воспитал.

Мать, обмерев, тревожным взглядом следила, как чужаки, безразличные к ее вещам, любовно разложенным по местам, все ломали и ворошили, но эта жалость была ничто перед боязнью и незнанием, что сталось с сыном, где он. Уж не арестовали его? А если нет, то, Великий Боже, не допусти, чтобы сын именно сейчас вернулся домой. Ее сердце затрепетало от радости, когда Денисыч, уходя, шепнул еле слышно:

— Не арестован ваш Миша, жив и здоров, видели его в чайной Веденеева, вот и ищем. Авось не найдем, прости, Господи! — и мелко, украдкой, перекрестился.

Миша пришел на вторую ночь после обыска. Худой, заросший юношеской мягкой бородкой, бледный, усталый, лишь глаза смешливые по-прежнему и довольные.

Татьяна со слезами кинулась к нему, но Константин строго приказал сначала собрать на стол, а потом причитать, и сидел потом напротив Миши, посверкивая черными глазами, не смея задавать вопросы сыну. А чтобы никто лишний не нагрянул неожиданно в дом, Константин поднял с постели Кольку и велел сторожить: уж Колька — не Коська, не проворонит шпика.

Миша жадно и молча ел, стараясь не смотреть в скорбные глаза матери и сердитые — отцовы. Наевшись, попросил:

— Мама, вы бы собрали мне пару белья да рубашек, ну и еды чуток. Уйду я сейчас.

Мать зажала рот ладонью, чтобы не вырвался крик, смахнула слезу и пошла выполнять просьбу сына. Отец присел рядом с Мишей, подал ему кисет с табаком, и это было так непривычно и необычно, что Миша удивленно вскинулся и ткнулся горячим лбом в плечо отца.

— Отец, простите. Но не могу я иначе. Жизнь-то — вон какая: одним все, другим — ничего. И война нам не нужна.

— А как же… германцы завоевать и нас хотят, и царя-батюшку. А ты против войны, значит, против отечества идешь.

— Да не против отечества я иду, — возразил Миша и мудрено продолжил, — а против войны и эксплуатации трудового народа, пусть все будет народное и тем принадлежит, кто работает на заводах, а земля пусть будет у крестьян. А война, отец, ни вам, ни мне, ни другим рабочим не нужна. Это Зотовы наши да кайзер ихний морды пусть друг другу бьют, а нам да германским рабочим чего делить? Мозоли свои?

— Зотов-то всем своим рабочим отсрочку, чтоб на войну не идти, дал, а ты — против него. Нехорошо, — упрямился отец.

— Ему рабочие нужны военные заказы выполнять, вот и выхлопотал, а денег ты разве стал больше зарабатывать?

— Оно, конечно, нет. Сам ведь знаешь, какие штрафы сейчас. Мастер нам сказывал, что машину не почистишь либо струмент сломаешь — штраф, заругаешься громко либо мастера ослушаешься — штраф, а то вдруг стекло разобьешь или книжку расчетную потеряешь — тоже вычет… Я-то, правда, редко штрафы получаю, и заработок тот же, бывает, конечно, и меньше, так ведь война, и мы, рабочие, должны отечеству помогать. А у германцев и вера другая.

— Вера, вера… Какая вера? — загорячился еще больше Миша. — Бога все равно нет. У всех должен быть один Бог — вера в добро и справедливость. Знаешь, есть песня очень душевная и правильная: «Никто не даст нам избавленья: ни Бог, ни царь и ни герой. Добьемся мы освобожденья своею собственной рукой». Вот мы и добиваемся, и я рад, что судьба меня свела с такими людьми, кто этого хочет. В тюрьмах сидят, здоровья лишаются, чтобы мы, рабочие, свободу получили и освобождение от рабского труда на хозяев, а я — рабочий, почему для меня кто-то должен свободу добывать, а не я сам?

Отец, онемев, слушал, не смея даже перекреститься, чтобы снять грех за то, что не пресек эти дерзкие крамольные сыновы речи.

Мать принесла в мешке все, что просил Миша. Присела рядом с ним, и он оказался между родителей. Обнял одной рукой мать, другой — отца, поцеловал обоих в щеку.

— Простите, родные, не мог я иначе. Спасибо вам за хлеб и соль, за воспитание, — он весело глянул на отцовскую плетку, которая висела по-прежнему на самом видном месте. — Я теперь сам о себе позабочусь. Колька пусть языком обо мне не звонит, Коське про меня вообще не говорите. Будет возможность — дам о себе знать. Правда, это, наверное, не скоро получится. И не ругайте меня. А если Колька с Коськой, как я будут поступать, не ругайте их тоже. Обо мне не беспокойтесь, я вас не опозорю.

Миша крепко стиснул плечи родителей и встал порывисто, выбрался из-за стола, начал надевать тужурку и вдруг поморщился.

— Что? — встрепенулась мать. — Что с тобой?

— Да так, пустяк. Царапнуло немного в Михинском сквере.

Мать ухватилась за рукав тужурки, стала насильно раздевать Мишу.

— Покажи, что там у тебя?

— Мама, да ведь мне уже пора уходить. До свету надо через Волгу перебраться! — воспротивился сын, но Константин сурово цыкнул на него:

— Хватит шуметь! Пусть мать посмотрит рану, а я пока покараулю. Не тревожься, сынок, — и так он ласково это сказал, что Миша второй раз за ночь удивленно глянул на отца и начал покорно раздеваться, стараясь не показать блеснувшие на глазах слезы.

Через полчаса Миша уходил в ночь. Рану Татьяна промыла, накрыла толстыми листьями столетника и перевязала чистой тряпицей. Провожали Мишу отец и Колька, который с удочкой шел впереди, чутко всматриваясь и вслушиваясь в тишину. Но все было тихо. Кострома спала, решили, видимо, отдохнуть и патрульные, поэтому Смирновы добрались до лодочной пристани быстро и без помех. Несколько минут Миша с отцом прятались в тени амбаров, пока Колька нарочито долго возился с замком, осматривая при этом и пристань. Потом он свистнул негромко, дескать, все в порядке, и Миша, обняв на прощание отца, торопливо шагнул к лодке, толкнул ее в воду. Тихо плеснула вода под веслом, и лодка исчезла в темноте.

Смирнов запоздало перекрестил темноту и поблагодарил Бога, что ночь выдалась пасмурная, ни звездочки, ни луны на небе, все скрыто за облаками. Он потоптался на месте, вслушиваясь в звуки, не крадется ли где стража, потом побрел к дому, чувствуя, как текут по щекам слезы: вот и еще одно его дитя, его плоть и кровь, покинуло дом, ушло в неизвестность. А ведь он мечтал, что дети его будут рядом: сыновья вместе с ним будут работать на фабрике, а дал Бог, выучились бы на конторщиков, девчонок отдал бы замуж за хороших парней, самостоятельных рабочих. Но Клавдинька рассудила по-своему, уехала невесть куда, ни слуху, ни духу о ней. Вот и Миша пошел своей непонятной дорогой, не той, что хотелось бы отцу.

Татьяна с Константином не спали до тех пор, пока не вернулся Колька, сидели в темноте на крыльце и думали об одном и том же — о Мише, о том, чтобы Колька не нарвался, возвращаясь, на патрульных казаков, ведь в Костроме все еще военное положение, объявленное во время стачки.

Колька пришел уже при свете, в руке вместе с удочкой у него был пруток-кукан, где болтались несколько рыбешек. Он выжидал время для возвращения неподалеку от Чернигина хутора, ловил рыбу, чтобы не вызвать подозрения, если вдруг наткнулся бы на патруль по дороге домой. Но Бог Кольку миловал, не встретились ему казаки. Бог всегда Кольку миловал, видно, родился он везунчиком. Парнишка успокоил родителей, что Миша ушел благополучно, а сам отправился спать, потому что в воскресенье завод не работал.

В девятнадцатом году Николаю Смирнову исполнилось шестнадцать лет. Это был уже не тот испуганный мальчуган-подсобник из ватерного цеха. Он вытянулся, раздался в плечах, стал сильный и гибкий, тонкий в талии, на голове — копна волнистых смолянисто-черных волос. Еще до октябрьских событий Кольку по просьбе отца мастер пристроил в конторе рассыльным, да и мать к Берготу обращалась. Так и служил с тех пор Николай рассыльным. А вот где Бергот — неизвестно.

Фабрика принадлежала уже не Товариществу братьев Зотовых, а рабочим. Да и вообще в мире было много чего нового. И в семье Смирновых тоже все изменилось. Тихо-тихо угас хилый болезненный Гришутка, поседели-постарели Константин с Татьяной, которая с отъездом управляющего копошилась по хозяйству в своем доме. Константин же полюбил долгие прогулки по городу. Часто он выходил на волжский берег, стоял там и смотрел вдаль, может быть, хотел увидеть костры родного табора. Но не было этих костров. Старый Роман, поженив сына на русской девушке, откочевал от Костромы, и никогда больше его табор не появлялся вблизи города, вырвал, видно, Роман с корнем любовь к сыну из своего сердца за измену вольной цыганской жизни, не захотел даже видеть своих внуков-полукровок: цыганская кровь взяла верх над разумом. А Татьяна стала еще набожней, каждое воскресенье ходила в церковь к Заутрене, в будние дни подолгу молилась перед иконой дома, где никогда не гасла лампадка. И всякий раз ее молитвы начинались так: «Господи Иисусе Христе, Сын Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матери и всех святых, помилуй нас…» — она просила милости у Бога для своей семьи, для всех своих чад, разбросанных по свету. Один Николай жил с родителями.

Николай теперь и одевался иначе, чем другие фабричные парни. И картуз у него был новый с лаковым козырьком, и сапоги всегда блестели, но были у него и ботинки, и костюм, в котором он выходил гулять в Михинский сквер или ехал в городской сад. Николай тщательно следил за своей внешностью, так как часто ловил на себе заинтересованные взгляды слободских девчат. Но Николай не обращал на них внимания, потому что вот уже полгода его мысли занимала Анфиса, тридцатилетняя женщина. Однажды с конторскими служащими он случайно попал на вечеринку в домик на Осыпной улице. Зашел туда мальчиком, а вышел мужчиной, и Анфиса теперь постоянно стоит перед глазами.

У Анфисы была небольшая лавочка в Торговых рядах, что досталась ей в наследство от умершего мужа, бывшего старше ее на двадцать лет. Вышла она за него замуж совсем юной, безропотно тянула свою супружескую лямку несколько лет, пока не овдовела: муж простудился на пристани, и болезнь быстро скрутила его, отправила в мертвое ведомство. Анфиса, оставшись одна, не испугалась, деятельно принялась за дела, да и учитель был рядом хороший — приказчик Степан. Он-то и обучил молодую женщину и торговым делам, и постельным. А сам сгинул в кабаке, убили его в драке.

Но Анфиса не долго оставалась одна. Приглянулся ей юный гимназистик, папенькин-маменькин сынок, робкий с виду, но жадный глазами, который забегал в ее лавочку на дню раз по десять, стоял у прилавка и пожирал ее глазами. После него появился другой…

Анфисе нравились именно такие, никогда не знавшие женщин, поначалу робкие и неумелые и оттого смешные. Анфиса их учила и тихонько смеялась в темноте, когда молодой парнишечка несмело, словно боясь обжечься, касался пальцами ее обнаженного тела. Ей нравился их восторг от первого сближения, ей интересно было наблюдать, как мальчики превращались вдруг в пылких страстных мужчин, как они лепетали в ухо бессвязные ласковые слова, наивно думая, что навечно поселились в сердце Анфисы. Но приходил день и час, когда Анфиса легко прощалась с очередным юношей-любовником, ибо появлялся в ее поле зрения другой.

Однажды пришел в ее домик Николай Смирнов, или как звали его приятели — Колька-Глаз. Его приятели наперебой ухаживали за Анфисой, по очереди приглашая ее на танец. А Колька сидел в углу комнаты, крутил ручку граммофона и мрачно буравил женщину черными глазищами. Анфиса постаралась напоить своих гостей так, что все они свалились, в конце концов, прямо у стола, Колька же пил мало. В его глазах засверкала усмешка: он заметил действия Анфисы, и едва последний воздыхатель захрапел, уронив голову на стол, Колька молча подхватил ее на руки, спросил тихо: «Куда?» Анфиса кивнула на закрытую дверь, где таился уголок любовных утех, и Колька понёс ее туда, обходя сотоварищей, с видом победителя среди поверженных бездыханных тел. И уже в первый раз Колька поразил Анфису необычным упорством в близости, мужским упрямством добиться сладостной дрожи женского тела, и достиг этого. Что и говорить, Колька-Глаз, пожалуй, был самым способным ее учеником. Но именно он, этот самоуверенный и даже заносчивый юнец все прочнее привязывал к себе сердце Анфисы, а вот она, Анфиса, чувствовала — занимала только его мысли, а сердечный жар распалить не смогла. Она и не подозревала, что стала первой в длинном ряду побед Николая Смирнова над женскими сердцами, что он, пройдя с Анфисой «полный курс обучения» никогда ее потом не вспоминал, зато часто говаривал друзьям: «Курица — не птица, баба — не человек».

Где-то бушевала гражданская война, а в Костроме было относительно тихо. И все-таки уходили на Восточный фронт один за другим отряды и полки, сформированные сначала из добровольцев — Первый Костромской военно-революционный отряд, Первый Костромской советский полк. В Костроме же были сформированы Первая, Четвертая и Седьмая пехотные дивизии. К концу восемнадцатого года «под ружье» в Костроме были поставлены до 27 тысяч человек. И хотя витала в воздухе тревога, все же были открыты в городе лавочки, все так же гудели у пристани пароходы. А к Смирновым пришло письмо от Миши, старшего сына. Как ушел он из дома в пятнадцатом году после расстрела рабочих-текстильщиков, так четыре года о нем ничего не знали родители. И вот первое письмо.

Миша учился в Кремле и писал, что их, кремлевских курсантов, скоро отправят на фронт, спрашивал, смогут ли родные приехать в Москву проститься, дескать, мало ли что может на фронте случиться. И отец решил ехать к Мише вместе с Николаем, поскольку Татьяна не могла: последнее время часто болела, сказывались и беспокойство о Клавдиньке, которая так и не объявилась, о Косте, ушедшем добровольцем в Красную гвардию. А подначил его пойти на фронт младший Колька, который был мастак на всякие «заводки» и шалости, будь Колька постарше, он бы, наверное, тоже отправился воевать.

Татьяну огорчал младший сын, самый озорной и бесшабашный из сыновей. Был мал — дрался да шкодил, вырос — а известно: маленькие детки — маленькие бедки, большие дети — большие и беды — стал пропадать где-то целыми ночами. Мать тревожилась: парень красивый, девушкам глянется, а как бы за эти поглядки не попало Николаше от парней. Да и помощи от него мало в доме. Хоть и работает, а получку почти всю тратит на себя. И от Людмилы нет подмоги: вышла замуж за Васю-матроса, Мишиного дружка, который как объявился в Костроме, так сразу и записался в Костромскую милицию, а потом они в Москву перебрались. Вася тот — босяк босяком, матерщинщик, не то, что от Людмилки помощь получить, а самой ей эта помощь с малым дитем требуется.

Вздыхала Татьяна по ночам, и не стихало беспокойство в ее материнском сердце. Материнское сердце, оно во все времена одинаково, и никто так не переживает о своих детях, как мать, никто, как она, не приласкает их, не утешит, не погорюет над бедами, не порадуется их радости, никто, как мать, не сумеет это сделать бескорыстно, без претензий на благодарность.

Москва ошеломила Николая многолюдием, золотом церковных куполов. Ночевали они с отцом не у Людмилы, а в казарме у Миши: отец не жаловал Васю-матроса, да и хотелось ему побыть с первенцем, ведь через два дня курсанты отправлялись на фронт. Николай ночь напролет разговаривал с братом и как когда-то в детстве влюбленно смотрел на него — Миша, высокий, в ладно подогнанной форме, был очень красив. Отец во время разговора сыновей, как всегда, молчал, но в его взгляде была особая любовь к старшему, гордость за него. А еще была тревога, ведь молодым командирам предстояло принять командование только-только сформированными необстрелянными частями молодой Красной Армии и сразу — в бой. А Миша не их тех, кто прячется за чужие спины.

— Как жить думаешь? — спросил Миша у брата. — Мама пишет, что шалопутный ты совсем стал, дома часто не ночуешь.

Колька покраснел, вспомнив бессонные ночи с Анфисой, пробормотал:

— Да мама зря беспокоится, и ничего такого я не делаю…

— Эх, Колян, время-то какое пришло хорошее! — обнял его Миша. — Наше с тобой время. Тебе, брат, учиться надо. Не сиди в конторщиках. Учись. Нам люди нужны грамотные, свои специалисты. Понял, нет ли?

А Колька вдруг отвернулся, смахивая нечаянную слезу: останется жив брат, услышит ли он снова забавную присказку: «Понял, нет ли?»

В день отправки войск на фронт на Красной площади было много народу: Москва провожала своих сынов, слушала, затаив дыхание, своего вождя — Ленина, стоявшего на деревянном помосте-трибуне. Константин смотрел вокруг и удивлялся: столько народу, а над площадью тишина, слышно каждое слово, хотя он и Николай стояли далеко.

Едва Ильич завершил речь, как над площадью зазвенели людские голоса, площадь будто зашаталась, загудела, в воздух взлетели матросские бескозырки, красные фуражки Кремлевских курсантов, взметнулись вверх тысячи рук, потрясая винтовками, шашками: народ клялся, что не пощадит ни сил, ни даже жизни ради победы революции… Площадь гудела единым мощным возгласом: «Ура Ленину! Да здравствует Ленин!» А тот стоял на помосте у барьера простоволосый, улыбался приветливо и махал кепкой, зажатой в руке.

Грянул звонкой медью оркестр, и первые Кремлевские курсанты, молодые командиры, с площади строем двинулись на вокзал, не зная, что шагают они в историю. Мелькнуло веселое Мишино лицо, толпа шатнулась и отбила Константина от Николая, который стоял почему-то на месте, вместо того, чтобы побежать за колонной бойцов, пристроиться рядом с братом.

Юношу толкали со всех сторон, а он глядел на Ленина, как когда-то смотрел на царя, стараясь запомнить все до мельчайших подробностей. Но тогда, в тринадцатом, не было такого восторга, не трепетало так сердце от огромной радости, переполнявшей Кольку Смирнова. Царь был недосягаем, как Бог, его равнодушный взгляд, скользнувший по Кольке, не оставил в сердце ничего, а тут хотелось подбежать к Ленину, рассказать о своей жизни, о мыслях, и Колька знал: Ильич поймет, ведь не зря же глаза Ленина, казалось, заглянули ему в самую душу, словно спросили: «Верен ты делу революции?»

А Ленин сел рядом с шофером в открытый автомобиль, украшенный по краям красными флажками. Шофер нажал на клаксон, но народ плотным кольцом окружил автомобиль, и взволнованный шофер начал беспрерывно сигналить, потому что не мог двинуть автомобиль вперед. И тогда Ленин, улыбаясь, похлопал водителя по плечу, дескать, не надо, товарищ, нервничать. Потом поднялся на ноги, все так же улыбаясь, посмотрел по сторонам, и Кольке опять показалось, что Ленин чуточку задержал на нем свой взгляд. Ленин что-то говорил людям, но те не трогались с места, зато автомобиль словно обрел неожиданно крылья: десятки рук подхватили его. Так и плыл автомобиль от помоста до Спасских ворот на руках ликующей толпы. И Колька тоже был в той толпе, тоже тянул руку, чтобы хоть на миг коснуться автомобиля Ильича. Он опамятовался лишь тогда, когда стали еле слышны трубные звуки оркестра, заметил, что рядом нет отца, и бросился в ту сторону, откуда ветер доносил звуки марша.

Колька бежал по московским улицам, и оркестр был все слышнее, у него уже не было сил бежать, а все же бежал, пока не настиг колонну красноармейцев. Он пошел скорым шагом вдоль колонны, всматриваясь в лица бойцов, искал брата, пока, наконец, не увидел Мишу и отца, семенящего рядом с ним.

Николай пристроился к отцу, Миша сверкнул улыбчиво глазами, кивнул одобрительно головой. Таким улыбчивым и гордым запомнился Миша Николаю на всю жизнь.

И все-таки Михаилу Смирнову довелось еще раз побывать в родном доме.

Темной ноябрьской ночью зацокали копыта по улице, скрипнув, остановилась телега у ворот смирновского дома, тихого и затемненного, совсем не похожего на того бревенчатого щеголя, что встал в конце фабричной улицы, когда Константин Смирнов провожал взглядом отца, ускакавшего навсегда по дороге. Но теперь дом уже не крайний в шеренге своих сородичей, за ним выросли другие — большие и маленькие, и смирновский дом уже не такой красивый, как прежде, есть и покрасивее.

Константин сидел на крылечке, курил трубку, думал, давно уж ставшей привычной, думу о своей жизни, о детях, вылетевших, как птицы, из родового гнезда, и следа за ними, как за птицами, что порхают в небе, не видно. А еще хотелось Константину вскочить на коня — ах, какой у него был конь-красавец в таборе отца, быстрый, как ветер, послушный и верный друг — и помчаться в поле, туда, где небо в рассветное время целует алыми губами землю. Помчаться лесом так, чтобы ветки больно хлестали грудь, тогда, может быть, в ней перестало болеть сердце о детях-птенцах, его, Константиновых, цыганятах… Смирнов так задумался, что не услышал, как перед воротами остановилась телега, и кто-то постучал, требуя откликнуться.

Константин спустился с крыльца, тоже постаревшего, как и дом, скрипнувшего под его ногами, выхватил плетку из-за голенища: некого учить этой плеткой, потому Константин и снял ее с гвоздя, стал носить по-цыгански за голенищем, а почему, и сам не мог объяснить.

— Смирновы здесь живут, отец? — спросил молодой парень в красногвардейской форме, державший под уздцы запряженную в телегу лошадь, когда Константин открыл калитку.

— Здесь. А кого надо?

— Смирнова Константина Романыча или Татьяну Николаевну.

— Я — Смирнов Константин, — ответил он приезжему. — Что надо?

— Ну, тогда впускай нас во двор, отец, мы приехали.

— Это зачем? — Смирнов угрожающе поигрывал плетью.

— А затем, что сына вашего, Михаила Константиныча, я привез. Своего командира. Ранен он крепко.

Холодом охватило Смирнова. Трясущимися руками начал выдергивать запорную жердь из скоб. Красногвардеец осторожно ввел лошадь в распахнутые ворота. На телеге лежал, накрытый шинелью и куском брезента, человек. «Головой вперед! — опалило радостью сердце. — Живой, значит!»

Вдвоем с красноармейцем Смирнов бережно снял сына с повозки, и они занесли его в дом. Татьяна, побелев, смотрела на родное осунувшееся до неузнаваемости лицо, и Смирнов предупредил ее обморок:

— Живой, живой наш Миша…

Мать кинулась к кровати, сдернула одеяло, взбила подушки, чтобы удобнее было лежать сыну, с помощью отца раздела его, укутала одеялом. Михаил был в беспамятстве и даже не застонал. Константин стоял рядом, оцепенев.

— Ну-у… поеду я, однако, — сказал красноармеец, сильно окая. — Доставил командира. Поеду теперь обратно.

— Куда ты, парень? — очнулся Константин. — Куда на ночь глядя? Переночуй у нас. И расскажи, что с Мишей.

Пока Татьяна возилась с сыном, Константин усадил гостя за стол, поставил перед ним кружку кипятку, достал из чугунка, стоявшего в печи, несколько картофелин, прихватил соли, луковицу. Все это подал красногвардейцу.

— Ты уж, парень, не серчай. Боле нет ничего.

Тот попросил воды умыться, и только потом сел за стол. Видно было, что сильно голоден, но ел степенно, стараясь, не крошить хлеб, а если такое случалось, подставлял под крошки ладонь. И рассказывал:

— Зажали нас белые… мать их… — парень длинно и заковыристо выругался.

Смирнов стиснул зубы, нахмурился, но смолчал, только головой мотнул, как конь, услышав забористую брань: сам не ругался и детям запрещал.

А парень, озлясь еще больше, забыв про еду, продолжал:

— В болото нас, гады, зажали. Со всех сторон обложили, как волков, сволочи белопузые. Лежим, стало быть, между кочками, только голова наверху, остальное — в грязи. Но стрелять можно было. Правда, пушка наша в болоте завязла, да ведь все равно от нее проку как, — и опять выругался. — Снарядов не было. Но мы — ничего, из винтарей отстреливались. А коли б не стреляли, так нас бы, как уток, перещелкали. Белые нас в болото вмяли, стало быть, крепко, но и мы им не давали головы поднять. Михал Константиныч послал двух бойцов к нашим за помощью. Те ночью тихонько уползли, счастье — на белых не нарвались. А мы, пока помощь не подошла, двое суток в болоте мокли, как грузди перед засолкой. На третью ночь наши так вдарили с тыла по белякам, только дым от них пошел. И мы со своей стороны, стало быть, в атаку пошли, тут командира и ранило, да еще застыл он сильно в болоте. Кашляет. Вот, стало быть, какое дело. Ну, мы подумали и решили доставить его домой, в лазарете-то не боле баско, дома, может, быстрее поправится, навоеваться еще успеет. Вот и снарядили, стало быть, меня с ним, поскольку я при Михайле Константиныче ординарцем был, — паренек доел все, что поставил перед ним Смирнов, и решительно поднялся на ноги. — Благодарствую. Я все же поеду. Надо своих догнать, налегке-то мы их с Карькой быстро догоним, только вот сенца бы ему, — боец конфузливо улыбнулся. — Он тоже голодный.

Смирнов, бледный, неестественно прямой, смотрел куда-то мимо паренька. Революция никак не коснулась его сознания: новая власть его не обижала, да ведь и при старой ему неплохо жилось. А тут…

— Вот они как, вот они какие — белые-то… — задумчиво произнес он и очнулся. — Спасибо тебе, парень. Лошадку твою сейчас обиходим. А ты переночевал бы, а? — Смирнову хотелось еще раз услышать о сыне.

— Нет. Поеду, — твердо ответил красногвардеец.

— Поспи малость, пока я коня кормлю, — предложил Константин.

Красноармеец тут же склонил голову на руки и крепко заснул.

Константин вышел во двор, выпряг и напоил коня. Затем сходил к соседу, у которого была корова, осторожно постучал в окно, где не сразу появилось заспанное лицо хозяина, вызывал его во двор. Хозяин разрешил взять пару охапок сена. Константин бросил на телегу сено, и конь жадно захрумкал сухой, но еще пахнущей летом, травой. А Константин ласково гладил коня по шее и рассказывал ему о своей жизни, о том, как хочется ускакать в поле на горячем коне, о раненом сыне. Он говорил по-цыгански, но то и дело переходил на русский язык, который стал ему, по сути, родным, ведь прошло четверть века, как покинул свой табор.

Наутро Константин позвал к сыну доктора. Старичок-доктор печально покачал головой, когда осмотрел Мишу:

— Скажу вам, государи милостивые, откровенно, что сын ваш в совершенно плохом состоянии. Воспаление легких и рана… Эти два аспекта малосовместимы. Но будем уповать на то, что организм переборет болезнь, а рану мы подлечим. Она, батенька, легкая, однако запущенная основательно.

Татьяна дни и ночи проводила у постели сына. Впервые за всю долгую жизнь с Константином она забыла о муже, и каждую минуту губы ее шептали молитвы.

Еще тише стало в доме.

Потерянно бродил Константин по дому. В эти дни он понял, что все хозяйство, весь дом держался не на его мощных мужских плечах, а на слабеньких и худеньких плечиках Татьяны, матери его детей, которая была добрым ангелом-хранителем их семьи. Вот растерялась она, отошла от домашних дел, и все быстро пришло в запустение.

А Мише становилось все хуже и хуже. Доктор приносил лекарства, мать поила ими сына, но тому не становилось легче. И однажды, заснув у его постели, она вздрогнула, словно толкнул ее кто-то мягко в плечо. Она открыла глаза, бросила взгляд на сына и глухо застонала, упав ему на грудь: Миша умер, так и не придя в сознание. И это душа его, наверное, отлетая, попрощалась с матерью. Константин, зайдя в горницу, понял все без слов. Из горла его вырвался клокочущий стон и застрял между сжатых, сплющенных в ниточку губ, не смог пройти дальше.

Татьяна, седевшая прямо на глазах, оглянулась на Константина, и вдруг взгляд ее упал на икону в переднем углу. Чистенькая, без единого пятнышка и пылинки, стояла икона на специальном уголке-полочке, украшенном белоснежным полотенцем. Перед иконой, как всегда, теплилась лампадка — это Константин поддерживал неугасимый огонек.

Мать глядела на холеное, тонко вырисованное лицо Иисуса Христа, и в ее серых глазах заплескалась ненависть. Лампадка вдруг мигнула и погасла, только синеватый дымок потянулся вверх. Кто знает, отчего погас огонек — от лютой ли ненависти во взгляде матери, то ли масло иссякло или был связан огонек с душой Михаила: покинула душа своего хозяина, и лампадка потухла. Татьяна медленно подошла к иконостасу.

— Боже мой! — воскликнула она звонко, в голосе были гнев и недоумение. — Боже, я молила тебя, упрашивала денно и нощно сохранить сына, спасти его, ведь ты властелин, ты все можешь! Но ты не захотел! За какой грех караешь меня, ведь всю жизнь я жила по твоим законам, трепетала перед твоим величием, но, может быть, я и грешна, конечно, грешна, как и всякий человек, ну так покарай меня. Но что тебе сделал мой мальчик? Ты забрал уже одного, я молила тебя оставить в живых второго, я бы выходила его, вынянчила свое дитя, лишь бы на то была твоя воля. А ты разве услышал мои молитвы, разве увидел горе мое? Ты слеп и глух! Молчишь… — она укоризненно покачала головой. — Я богохульствую, так ударь меня громом, убей тоже! Зачем жить мне? Не можешь?! Да что ты можешь, бездушная деревяшка!!!

И Татьяна сорвала с полочки всегда бережно хранимую икону, швырнула ее себе под ноги и начала в неистовой ярости топтать ее.

— Тебя нет! Нет, если ты не внял моим просьбам, тебя нет, нет!! — кричала она. — Каждую минуту молила я тебя: сохрани сына, ты взял одного, так оставь другого, но ты не спас его, так, значит, нет просто тебя, нет, нет!!!

Константин, зажмурившись от ужаса, ждал грома небесного, чего-то страшного, не смея сдвинуться с места и отобрать у жены икону. Но прошла минута, другая, а земля не разверзлась, небо не опрокинулось. Свет не затмился, мир остался на месте таким, каким он был, лишь что-то грузно упало. Константин открыл глаза: нет, все по-прежнему вокруг, все вещи на своих местах, только краски стали тусклыми — сын Миша умер… Константин распахнул шире глаза и увидел Татьяну, лежавшую в обмороке на обломках растоптанной иконы. Смирнов не тронулся с места, все еще ожидая мести Бога: вот ведь упала жена без памяти, не за свое ли кощунство? Но тишина стояла вокруг… Значит…

Константин похолодел от страшной догадки, спросил кого-то шепотом:

— Почему Бог не разгневался? Лик его топтали каблуками, но Бог не разгневался… Значит?.. — он с трудом выговорил страшное: — Значит, мать права, и его нет?

Константин бросился к жене, поднял ее, необычно тяжелую, положил на скамью, бросился за доктором, боясь, что не успеет позвать его, и Татьяна умрет…

Доктор все понял, схватил саквояж со своими инструментами, вскочил в пролетку, на которой приехал Константин.

Татьяна лежала по-прежнему без сознания. Доктор приказал Константину осторожно разжать ножом стиснутые крепко-накрепко Татьянины зубы, влил, приподняв голову, лекарство в рот. Мало-помалу лицо Татьяны порозовело, дыхание стало яснее, и лишь когда она протяжно застонала, доктор сказал:

— Ну-с, государь милостивый, теперь не опасно. Теперь она будет просто спать. У вашей супруги, милейший, сильнейшее нервное потрясение. Да-с… И неудивительно: крушение надежд и веры.

Время шло. Уже давно закончилась гражданская война. В Костроме налаживалась жизнь, она уже не была такой размеренной, как до революции, не звенели теперь по пасхальным дням колокола. Жизнь там, как и по всей России перекраивалась на новый лад, потому даже улицы стали называться по-новому. Власьевская была названа именем комиссара Первого советского полка Григория Симановского, который погиб во время Ярославского восстания. Покровская называлась теперь улицей Энгельса, Спасо-Запрудненская — Коммунаров, а Михинский сквер стал сквером Борьбы, Козья слобода — Красной слободой. Да и фабрики на Запрудне называются по-новому. Зотовская фабрика, где работали до сих пор многие, кто жил в слободе, носила звучное имя — «Искра Октября». Ей довелось пережить страшное наводнение в двадцать восьмом году, когда река Кострома вдруг вышла из берегов во время паводка, едва не достигнув дома Смирновых, который, когда-то шумный, стоял теперь, пригорюнившись, среди таких же тихих домов. Не слышно во дворе ребячьих голосов, да и откуда им быть, если в доме трое взрослых — Константин с Татьяной и Николай.

Татьяна стала совсем тихой и неразговорчивой. Часто она, копошась по хозяйству, неожиданно столбенела: губы ее шевелились, а глаза отрешенно смотрели куда-то вдаль, видя там что-то свое. В такие минуты Константин пугался: как бы вновь с ней не приключился припадок, и потому спрашивал у нее первое пришедшее на ум, чтобы только вывести ее из такого состояния. Что видела она там, вдали? Клавдиньку, одиноко жившую в Вятке, неизвестно, каким ветром туда занесенную? Костю — ох, скорее бы уж приехал сыночек! — которого не видели шесть лет? И Людмила, как уехала со своим Васей-матросом, тоже с тех пор не появлялась в отчем доме, а ведь растут у нее уже двое детей. Или видела Мишу, могилка которого на том же Кресто-Воздвиженском кладбище, где покоится и Гришатка? А может, она тревожилась за Николашу, который вот-вот покинет дом, уедет учиться по комсомольской путевке в неведомый и далекий город Новочеркасск? Нет, никогда не сможет Константин угадать мысли жены…

Николай вернулся из Москвы после встречи с Михаилом словно подмененный. Засел за книги, поступил на рабфак при Костромском университете, таком же молодом, как и революция. А чтобы прежняя гулевая компания не мешала учиться, Николай из фабричной конторы перешел на склад рабочего кооператива весовщиком: и от приятелей отбился, и работа нетрудная, и времени достаточно — можно прямо в складе за учебником посидеть. Николай появлялся дома лишь к ночи: работа, учеба да еще комсомольские дела — он входил в комсомольскую ячейку бывшей Зотовской фабрики. Он даже у Анфисы перестал бывать, правда, на Запрудне была у Николая зазнобушка — Лена-Ленушка, по фамилии тоже Смирнова, ох и много в Костроме Смирновых! И она любила Николая трепетно и нежно, такая была хрупкая, что Николай боялся ее не только словом, лишним движением обидеть. Как же Ленушка будет жить без него, не забудет ли? И не уехать нельзя — за отказ от комсомольского направления на учебу крепко достанется в ячейке, потому что молодой республике нужны специалисты, правда, непонятно, почему ему, городскому рабочему парню, вручили путевку в ветеринарный техникум, он ведь не знает, где у коровы хвост, а где — голова. Впрочем, он думал не столько о будущей учебе, сколько о предстоящей разлуке с Ленушкой. А о том, как будут без него жить постаревшие и ослабевшие родители, Николай не переживал.

А вот исстрадавшееся больное сердце Татьяны сжимала тоска. Ведь, кажется, не навсегда покидает Николай свой дом, выучится, так и обратно вернется, для того и путевку на учебу дали. Но сердце матери ныло в предчувствии, что и этого сына она видит последние дни. Так оно и случилось. Через год после отъезда Николая, Татьяна тихо угасла, словно лампадка без масла, получив извести о гибели Кости, который, демобилизовавшись из армии, остался в Сибири, подрядился работать в геологической партии, да заблудился случайно в тайге. Да и заблудился ли? В сибирской тайге все еще бродили колчаковцы и остатки банд после подавления Ишимского бунта сибирских крестьян.

Но Николай не предчувствовал того, что чуяло материнское сердце-вещун, радовался, что увидит новые города, новых людей, омрачало его настроение лишь предстоящая разлука с Леной. Он был полон сил и энергии. В его небольшом фанерном чемоданчике лежало сменное белье, костюм, несколько книг, в одной из них — фотография девушки. А в левом кармане тужурки — партбилет, врученный на рабфаке, где была проставлена дата вступления в партию большевиков — двадцать четвертый год. Год смерти Ленина. А впереди лежали еще сорок шесть лет, целая жизнь, впереди была встреча с той, которая будет рядом с ним ровно половину будущей его жизни, и которая проводит его в последний путь к вечному пристанищу в молчаливом сосновом бору. Но Николай Смирнов ничего этого пока не знал. Не знал он и того, что поколение внуков осудит Ленина, человека, которого Николай всю жизнь боготворил, а памятники этому человеку и его соратникам-большевикам будут разрушаться или продаваться на аукционах. Зато будут подниматься на щит его политические противники. Вожди белогвардейского движения тоже будут почитаться, и даже прах многих из-за границы перенесут в Россию, перезахоронят, как случилось с прахом жестокого командира белогвардейского отряда Каппеля, известного зверскими расправами над теми, кто принял власть рабочих и крестьян — его доставили из Монголии для перезахоронения на кладбище Донского монастыря. Молодые «реформаторы» пели ему хвалу, среди них не нашлось ни одного человека, который напомнил бы людям о зверствах капплевцев в сибирских деревнях, когда армия адмирала Колчака откатывалась стремительно на восток. А Каппель, отколовшись от белой армии, перешёл со своим отрядом Монгольскую границу — он больше не желал воевать, но ненависть к «краснопузым» у него не ослабла, и жил он с этой ненавистью всю жизнь.

То же самое поколение внуков причислит к святым великомученникам его августейшего тезку — Николая II и жену царя, Александру Федоровну, жизненный путь которых завершился пять лет спустя после празднования трехсотлетия царской династии Романовых, когда первый и единственный раз Кольке Смирнову довелось их увидеть. Николай многого тогда не знал, тогда ему шел двадцать пятый год…

Двадцатый век был старше Николая всего на три года.

У каждого человека свой жизненный путь, по которому суждено пройти только ему. И даже, если по этому пути идут — бок о бок, рука в руке — двое, все же у того и другого свои тропы, пусть параллельные, но свои. Это неправда, что человек — существо стадное. Лишь иногда людьми овладевает чувство толпы, и даже в той толпе у каждого мироощущения свои. Но последний путь Николая II и его семьи един и неразделим. Начался он 1 августа 1917 года в 6 часов 10 минут, когда из Царского Села вышел поезд, на одном из вагонов поезда была надпись: «Японская миссия Красного Креста». В свое последнее путешествие Николай II отправился вместе со всей семьей — женой и детьми — по распоряжению Временного правительства и его главы, тезки Императрицы, Александра Керенского, который очень опасался близкого соседства отрекшегося от престола царя.

Сопровождали Романовых 45 человек свиты, 6 офицеров и 330 гвардейцев Первого полка, а также помощник комиссара Макаров, член Государственной думы Вершинин и полковник Кобылинский. Так был сделан первый роковой шаг, приведший царскую семью к гибели.

6 августа царь и сопровождавшие его лица прибыли на пароходах из Тюмени в Тобольск, а 13 августа были переведены с парохода в бывший губернаторский дом, где вначале условия жизни были похожи на Царско-Сельские. Но 1 сентября в Тобольск прибыли комиссар Временного правительства В. С. Панкратов и его помощник Никольский. Перед отъездом сам Керенский вручил им «Инструкцию», где комиссару предоставлялось право досмотра переписки августейших особ и предписывалось два раза в неделю телеграфом подробно информировать Керенского о событиях.

А в это время назревали новые революционные события. О том, что произошло в стране, Романов узнал только 15 ноября: Временное правительство свергнуто, а большевики взяли власть в свои руки. Но это обстоятельство, казалось, никак не отразилось на его жизни: похоже было, что про Николая забыли. Однако последующие события показали, что это не так. Уже 30 ноября Совнарком обсуждал вопрос о переводе Николая в Кронштадт: матросы-большевики в отличие от Керенского хотели не сослать царя подальше, а упрятать его за надежными стенами, где Николая не смогли бы достать верные бывшему монарху войска. Обдумав ситуацию, Совнарком признал перевод царя в Кронштадт преждевременным.

А в Тобольске жизнь шла своим чередом. Романовы гуляли по усадьбе, ставили домашние спектакли, соорудили во дворе ледяную горку. Но их охраняли уже не верные знакомые стрелки, и на содержание выделялось только по 600 рублей в месяц, хотя и эта сумма была по тем временам баснословной. И если в царской семье сохранялось спокойствие, то среди охраны, где были красногвардейцы и представители Советов из Омска, Тюмени, Екатеринбурга, начались раздоры: каждая группа претендовала на свое главенство в Тобольске. И вскоре тюменцев из-за недисциплинированности заменили уральцами.

1 апреля 1918 года на Президиуме ВЦИК заслушалось «Сообщение об охране бывшего царя», рассматривалась также и возможность его перевода с семьей в Москву, но 6 апреля было решено Романовых перевезти на Урал. Местом ссылки был выбран Екатеринбург, хотя Романовым очень не хотелось уезжать на Урал: судя по газетам, уральские рабочие были настроены резко против царской семьи.

Алексей, тот самый мальчишка, на которого в тринадцатом году с завистью смотрел Колька Смирнов, в это время сильно занедужил: у него начались приступы гемофилии, болезни, при которой снижена свертываемость крови, потому московский комиссар В.В. Яковлев решил увезти с собой только одного Николая. В ответ на это Александра Федоровна решительно заявила: «Я тоже еду. Без меня его опять заставят что-нибудь сделать», — она явно намекала на отречение Николая от престола под давлением ближайших его подданных — Николай II был любящим отцом и мужем, но как политик — безвольный и недальновидный, «просто обыкновенный гвардейский офицер», как считал русский писатель Антон Чехов.

Вообще потомки любят рассматривать историю, и часто, с точки зрения своей современности, а еще чаще — с точки зрения правителя страны или в смутный момент, когда правителю выгодно, чтобы со дна истории были подняты неизвестные народу факты. Но азартность историков-исследователей может возродить факты и неугодные правителю, поэтому много лет спустя было опубликовано немало нелестных мемуаров современников Николая II, раскрывающих не только его натуру, но и сделан вывод, что «Николай II был, несомненно, честным человеком и хорошим семьянином, но обладал натурой крайне слабовольной… Николай боялся влияния на себя сильной воли. В борьбе с нею он употреблял то же самое, единственно доступное ему средство — хитрость и двуличность». Это мнение лидера партии кадетов П. Н. Милюкова, занимающего в правительстве Керенского после февральской революции пост министра иностранных дел.

Известный судебный юрист того времени А. Ф. Кони считал: «Трусость и предательство прошли красной нитью через всю его жизнь, через всё его царствование, и в этом, а в недостатке ума или воли, надо искать некоторые из причин того, чем закончилось для него и то, и другое». Современник Николая Романова, генерал Ю. Н. Данилов, оказался менее безжалостным в своем мнении о царе: «Я уверен, что, если бы безжалостная судьба не поставила императора Николая во главе огромного и сложного государства и не вселила в него ложного убеждения, что благополучие этого государства зиждется на сохранении принципа самодержавия, о нем, Николае Александровиче, сохранилась бы память как о симпатичном, простодушном и приятном в общении человеке». Но мало для государственного мужа быть приятным в общении человеком. Перед смертью отец Николая, Александр III, практически продиктовал ему программу правления: «Самодержание создало историческую индивидуальность России. Рухнет самодержавие, не дай Бог, тогда рухнет и Россия. Падение исконной русской власти откроет бесконечную эру смут и кровавых междоусобиц… Будь тверд и мужественен, не проявляй никогда слабости… Выслушивай всех, в этом нет ничего позорного, но слушайся только самого себя и своей совести». Николай не проявил слабости во время расстрела мирной демонстрации 9 января 1905 года, который в истории страны значится как Кровавое воскресение, и во время расстрела рабочих на Ленских золотых приисках, за что и сам был прозван народом Николаем Кровавым. Однако, выслушивая всех, и в первую очередь, свою жену, он растерялся перед нарастающей революционной угрозой и забыл завет отца: «Рухнет самодержавие, рухнет и Россия…» — и отрекся от престола. Отец предупреждал: «В политике внешней — держись независимой позиции. Помни: у России нет друзей. Нашей огромности боятся. Избегай войн», — а он ввязался в войну с Японией, что явно было на руку западным государствам — именно Англия и США подстрекали «страну восходящего солнца» на военные действия. Им не хотелось, чтобы Россия успешно развивалась и крепла, и так страна в конце 90-х годов XX века вошла в первую пятерку крупнейших индустриальных держав мира по абсолютным объемам производства. Но промышленный скачок вперед тормозился все-таки политической системой — именно самодержавием: на рубеже XIX-XX веков Россия оставалась абсолютной монархией. Поражение России, не готовой к войне на востоке, создало почву для революционной ситуации. Позднее царь заключил договор с Англией и Францией, создав Тройственное согласие или Антанту, противостоявший Тройственному союзу — Германии, Австро-Венгрии, Италии, что, в конце концов, опять же привело к войне. В результате всех политических ошибок Николай II и оказался в ссылке.

Романовы посовещались и решили, что вместе с родителями поедет Мария, а другие дочери останутся с больным Алексеем до его выздоровления, а потом тоже уедут из Тобольска. Так позднее и случилось. И это был второй шаг Николая к гибели.

Впрочем, не только семья Николая была отправлена на Урал. Туда же были привезены из Петрограда и Великие князья Романовы с семьями — Сергей Михайлович, Иоанн Константинович, Константин Константинович, Владимир Павлович Палей (сын Великого князя Павла Александровича от морганического брака, не имевший никаких прав на престол и не замешанный в политической борьбе), из Вятки — Игорь Константинович. В Петрограде остался лишь тяжело больной туберкулезом Великий князь Гавриил Константинович, дни которого и так были сочтены. А в Перми уже находился Великий князь Михаил Александрович. Таким образом, в середине мая в Екатеринбурге оказались почти все сосланные на Урал Романовы. Однако это было чревато большими неприятностями для властей, потому Великие князья, несмотря на протест, были перевезены в Алапаевск 18 мая 1918 года, где их поселили в так называемой Напольной школе. Сначала им была предоставлена свобода — они гуляли в поле, по городу. Но в это время из Перми сообщили, что сбежал князь Михаил — не будь побега, может быть, не последовали бы и дальнейшие трагические события. Но побег был совершен, и всех «алапаевцев» 21 июня перевели на тюремный режим: отменены прогулки, питание ухудшилось, отношение со стороны стражи стало грубым и резким. Правда, разрешили уехать в Екатеринбург двум монахиням, состоявшим при Елизавете Федоровне, которая приняла постриг после смерти мужа Сергея Александровича, а также супруге Иоанна Константиновича, Елене Петровне, к детям.

Романовы прекрасно понимали, что надвигается развязка, возможно, трагическая. Поэтому 21 июня князь Константин отправил в Петроград за своей подписью телеграмму: «Ухтомскому. Петроград. Сергиевская, 60. Переведены (на) тюремный режим (и) солдатский паек. Не пишите». Узнал об этом Ухтомский или нет — неизвестно, потому что телеграмма была перехвачена чекистами.

А между тем обстановка в стране все более обострялась, все ближе и ближе к Екатеринбургу подступал корпус восставших белочехов, которых по инициативе Льва Троцкого направили на родину почему-то не сразу на запад, а кружным путем через Сибирь.

Корпус был сформирован в конце 1916 года из пленных чехов и словаков бывшей австро-венгерской армии, изъявивших желание принимать дальнейшее участие в военных действиях против Германии на стороне Антанты, следовательно, не воевать с Россией. В январе 1918 года между Россией и Францией было заключено соглашение, что корпус, который признавал себя войсками французской армии, проследует вдоль Транссибирской магистрали до Владивостока и морем отправится в Европу. Чем было продиктовано согласие России на такое мероприятие — непонятно, ведь шестьдесят три эшелона, в которых находилось 45 тысяч хорошо вооруженных и обученных солдат, растянулись на протяжении семи тысяч километров (практически по всей стране), и люди эти были опасны. Но чехи следовали к месту назначения вполне мирно и спокойно, пока Троцкий (настоящая фамилия Бронштейн) не отдал приказ местным советам крупных городов — Пензы, Златоуста, Челябинска, Мариинска, Владивостока, где скопились эшелоны — разоружить корпус. Естественно, командование корпуса не подчинилось, тем более что среди солдат ходили слухи — их хотят передать в плен Австро-Венгрии и Германии, и потому было принято решение примкнуть к белогвардейским войскам. И это в самый разгар Гражданской войны!..

Восставшие белочехи — реальная угроза освобождения семьи Романовых, которая могла стать знаменем белогвардейского движения, потому и было решено казнить царскую семью, не дожидаясь суда.

Однако часто случается, что решение вышестоящих лиц подчинённые выполняют не просто с особым рвением, а «творчески». Причём право повелевать иных настолько высоко поднимает собственное «я» в собственных же глазах, что не могут они отказать себе в удовольствии поиздеваться над теми, перед кем в свое время раболепствовали. Видимо, поэтому 17 июля всех оставшихся под стражей «алапаевцев» не расстреляли, а повезли на подводах к шахтам, которые находились в одиннадцати верстах от Алапаевска, и там, избив, живыми побросали в глубокий шурф. Такой мученической кары избежал только Сергей Михайлович, которого убили при сопротивлении выстрелом в голову. Все было представлено в печати как похищение князей неизвестной бандой. И это выглядит скорее оправданием перед вышестоящими руководителями, чем желанием создать общественное мнение об исчезновении пленников, тем более что никаких попыток найти «неизвестную банду» не было.

Однако все открылось в октябре, когда трупы погибших подняли из шахты, видимо, тайна места казни Великих князей не так уж строго и соблюдалась. Экспертами-криминалистами было установлено, что некоторые из них жили еще двое-трое суток, и Елизавета Федоровна оказывала им посильную помощь.

19 октября в Алапаевске состоялись похороны останков Великих князей. А 1 июля 1919 года белогвардейцы при отступлении гробы с телами «алапаевских узников» вывезли в Читу, оттуда — в склеп Храма св. Серафима Саровского при Русской миссии в Пекине. Гробы с телами Елизаветы Федоровны и ее крестовой сестры Варвары, спутницы княгини до самого смертного часа, переправили в Иерусалим в церковь Марии Магдалины. Обе 4 апреля 1992 года канонизированы Архиерейским собором русской Православной церкви: так было оценено мужество этих женщин.

Путь Николая II и его семьи к смертной черте был не так четко известен в то время, как путь «алапаевцев», впрочем, это никого тогда и не интересовало. И лишь спустя десятилетия после развала Советского Союза проблема эта встанет перед потомками в полный рост, и начнутся поиски места захоронения и уточнения даты расстрела — 17 июля — последних из царствующей династии Романовых.

Долгое время не было известно точно место их захоронения, останки Романовых неоднократно «находили» в различных местах, видимо, таким способом кто-то желал создать себе славу. Наконец, выбор после долгих архивных изысканий и следственных действий пал на одно место. Найденные останки долгое время исследовались знаменитыми учеными и криминалистами, пока не было установлено, что в могиле именно останки царской семьи. Найденный прах идентифицировался с генетическим кодом заграничных ветвей царского рода Романовых, но прах Анастасии и Алексея в общей могиле не обнаружен, потому долго не утихали споры о том, живы или нет царевна Анастасия и царевич Алексей. Но вероятность, что они остались в живых, была столь мала, потому что казнь царской семьи совершалась в одном месте и в одно время, что опять возникли сомнения: «А в самом ли деле найдены останки царской семьи?»

Царственный прах будет перезахоронен 17 июля 1998 года в царской усыпальнице Петропавловского собора в Санкт-Петербурге (так вновь стал называться город, который дважды менял свое имя — Петроград и Ленинград). Но все-таки у многих россиян осталось сомнение: а царские ли это останки, потому что много несоответствий обнаружилось в следственных материалах того времени с материалами, предшествующими захоронению, и «Запиской Юровского», который руководил казнью Николая II и его семьи. И вновь имя Николая II начнёт мелькать на газетных страницах, но уже по-иному: великомученник, жертва обстоятельств и злодеев-большевиков, и никто не вспомнит его прозвище — Кровавый, и то, что страной накануне Первой мировой войны и последующих потом революций 1917 года — буржуазной Февральской и пролетарской Октябрьской — практически правила экзальтированная нервная царица Александра Федоровна и Григорий Распутин, «святой старец», а в молодости — конокрад. Но в конце девяностых годов XX века был важен не столько принцип точности, сколько нужен новый предмет поклонения и еще одно обвинение большевиков в зверстве, поэтому дальнейшие поиски прекратили, и всему миру было твёрдо заявлено: «Это останки казнённой царской семьи!»

А в 1918 году было ясно лишь одно: династия Романовых, ближайшая родственная ветвь от рода приглашенного на Русь в IX веке варяжского кононга-князя Рюрика, расцвела в Ипатьевском монастыре близ Костромы, а завяла через триста лет в доме инженера Ипатьева в Екатеринбурге. На месте дома воздвигнут Храм на Крови, а члены царской семьи канонизированы Православной церковью после долгих споров как погибшие за веру, хотя растреляны были не за приверженность к Православию.

Все как бы вернулось через века на круги своя, но еще более трагично, чем в прошлом. «А числа, дни за днями, вершат свои круги…»

Спустя девяносто лет российские историки попробуют разобраться и в поведении Троцкого, чтобы понять его отдельные поступки и вообще оценить его роль в революционных событиях начала XX века. Им помогли коллеги из Англии и США, которые получили доступ к архивным материалам. Тогда и стало известно, что Лейба Бронштейн, живший после побега из ссылки практически по поддельному паспорту на имя Льва Троцкого, был связан с финансовыми кругами США, а известный британский разведчик Сидней Рейли являлся его другом. На основании рассекреченных документов стало ясно, что США и Великобритания специально столкнули лбами Германию и Россию в 1914 году, чтобы ослабить последнюю экономически, а внутри страны создать хаос и неразбериху, довести Россию до полного разорения и гражданской войны, а сделать это можно было только посредством революции. Война с Японией этой цели не достигла: гражданская война не разразилась, но стала очевидной несостоятельность царя в двух важнейших сферах — военной и внешнеполитической. Зато было сделано все, в том числе и Троцким (он занимал два поста — Председателя Революционного Совета Республики и Наркома по военным и морским делам), чтобы Гражданская война разгорелась ярким пламенем после Оетябрьской революции. Он был жестоким человеком, образец настоящей кровожадности (иначе и не назовешь) — его приказ N 65 на Южном фронте от 24 ноября 1918 года.

В нем говорилось: «Всякий негодяй, который будет подговаривать к отступлению, дезертирству, невыполнению боевого приказа, будет РАССТРЕЛЯН. Всякий солдат Красной Армии, который самовольно покинет боевой пост, будет РАССТРЕЛЯН. Всякий солдат, который бросит винтовку или продаст часть обмундирования, будет РАССТРЕЛЯН. Во всякой прифронтовой полосе распределены заградительные отряды для ловли дезертиров. Всякий солдат, который попытается оказать этим отрядам сопротивление, должен быть РАССТРЕЛЯН на месте. Все местные советы и комитеты обязуются со своей стороны принимать все меры к ловле дезертиров, дважды в сутки устраивая облавы: в 8 часов утра и 8 часов вечера. Пойманных доставлять в штаб ближайшей части и в ближайший военный комиссариат.

За укрывательство дезертиров виновные подлежат РАССТРЕЛУ.

Дома, в которых будут скрыты дезертиры, будут подвергнуты сожжению.

Смерть шкурникам и предателям! Смерть дезертирам и красновским агентам!»

С величайшей жестокостью Троцкий подавил и восстание кронштадтских моряков в марте 1921 года, которые 28 февраля на собрании, проходившем на линкоре «Петропавловск» выступили с заявлением, что необходимо переизбрать Советы, поскольку «настоящие Советы не выражают волю рабочих и крестьян». Кроме того, они требовали свободы слова и печати, ликвидации продразверстки и продотрядов, свободы торговли, власти Советам, а не партиям. 5 марта Троцкий передал морякам ультиматум: «Только безусловно сдавшиеся могут рассчитывать на милость Советской республики». В противном случае «мятеж будет разгромлен вооруженной рукой». Кронштадт на ультиматум не ответил, и, как обещал Троцкий, началось подавление восстания «вооруженной рукой». 18 марта Кронштадт прекратил сопротивление. Около восьми тысяч матросов ушло в Финляндию, две с половиной тысячи — взяты в плен. Можно только догадываться, какие муки им пришлось испытать, и вряд ли кто выжил после того.

Впрочем, как иначе мог относиться к простому народу Лев Давыдович Троцкий (Лейба Бронштейн), выходец из богатой еврейской семьи на Херсонщине? Человек, который любил себя безмерно, считал себя самым лучшим оратором и занимался постоянным самолюбованием? Но судьбы Троцкого и других видных революционеров будут рассматриваться много позднее в ракурсе новых взглядов на революцию, советскую власть. Будут рушиться авторитеты, и выворачиваться на изнанку жизнь людей, кому хотелось подражать.

Как отнесся бы к тому Николай Константинович, дожив до кардинальных изменений в истории страны Советов, неизвестно. Но тогда, в 1928 году, Николай смотрел в будущее с надеждой, он хотел быть полезным Советской республике, и считал, что будущее будет светлым и прекрасным.

Глава III — Вятская сибирячка

«Боже, милостив буде мне,

грешнику…»

Молитва мытаря

*****

«Хорошо, светло

в мире божием,

хорошо, легко,

ясно на сердце»

Н. Некрасов

Летом 1586 года, спустя два лета после гибели Ермака, великого покорителя сибирских ханов, на берег реки Туры у слияния ее с рекой Тюменкой ступили московские стрельцы и казаки. На том месте стоял татарский город Чинги-Тур, Ермак город тот завоевал в 1581 году, и еще тогда обратил внимание, что это место — весьма подходящее для строительства русской военной крепости: просторный мыс, ограниченный с запада овражными берегами Тюменки, а с восточной стороны крутым берегом Туры. Мыс господствовал над окружающей местностью и легко мог быть укреплен.

За неделю служилые люди соорудили острог — вертикально вкопали в землю плотно пригнанные друг к другу заостренные бревна. Работали ратники споро: до начала суровой сибирской зимы, о которой некоторые казаки знали не понаслышке — бывали уже здесь с Ермаком — следовало построить крепкие теплые жилища. Потому до конца лета выкопали ров, с южной, полевой, стороны насыпали земляной вал, а внутри острога поставили съезжую избу, жилые дома, продовольственные амбары и церковь.

Так начинала расти Тюмень, и до сих пор неизвестно, почему она так называется, потому что схожие слова обнаружились позднее и в алтайском, и татарском языках.

Военно-административная функция наложила печать на ее население: на протяжении столетия большинство горожан были служилые люди.

Строилась Тюмень чрезвычайно быстро, культурные традиции принесли с собой стрельцы из Холмогор, ямщики тоже были выходцами из Руси, потому в строительстве угадывались явно российские мотивы. Стрельцы-ратники были свободными гражданами, а вот ямщики, как правило, крепостные крестьяне, потому их жизнь отличалась значительно от жизни стрельцов — ямщиков наказывали за все: за опоздания, даже если было ненастье, за падеж лошадей, которых ямщики должны были содержать сами, по навету седоков… Потому ямщики часто бежали из Тюмени на Русь, однако их возвращали обратно — путь туда, за Каменный пояс, лежал один: вверх по Туре к Верхотурью и Соликамску. Иной раз беглецов перехватывали на реке Чусовой.

Первые сто лет существования Тюмени главным направлением развития были ремесло и торговля. Мастера, прибывшие из-за Камня, так назывались тогда Уральские горы, занимались выделкой кож, шитьем обуви, кузнечным делом. Юфть, тюменская мягкая кожа, находила сбыт далеко за пределами города. В начале XIX века Тюмень по выделке кож вышла на одно из первых мест в России. Однако ткани — льняные и шелковые, сукна, слесарные изделия, украшения доставляли в город купцы.

Город расположен был на бойком месте — на берегу реки, по которой можно добраться и до севера, и до юга. От Тюмени также был налаженный путь на Русь. Потому и процветала торговля с Казахстаном, откуда поставлялись кожи, а сбывались кожи и обувь, как правило, на Ирбитской ярмарке.

Кожевенники снабжали сырьем сапожников и шорников, большинство которых занималось этими ремеслами зимой, летом же они кормились кирпичным или гончарным делом, потому что в окрестностях в изобилии была глина. Изделия тюменских гончаров славились прочностью и чистотой отделки — глазурь не трескалась от жары и дольше сохранялась.

Из Бухары, с которой наладились связи еще со времен Ермака, шли товары с Востока, а в Бухару — товары из Тюмени. Связи двух городов были столь прочными, что в Тюмени за рекой Турой даже слобода такая появилась — Бухарская.

В двадцатый век Тюмень вошла крупным промышленным и торговым центром Сибири. Перед Первой мировой войной Тюмень по численности была пятым городом в Сибири. Кроме многочисленных лесопилок в городе были уже судостроительный и чугунолитейный заводы, чугунолитейный, спичечная фабрика, своя типография, в которой выпускались «Тобольские губернские новости» и «Сибирский голос». По правому берегу Туры — пристани, кожевенные, мукомольные и лесопильные заводы. По левому — судостроительные, фанерная и спичечная фабрики. Рядом с ними быстро вырастали жилые районы — частные домишки, заводские казармы, где обретался рабочий люд.

А центральные улицы, Царская и Спасская, застроены добротными каменными особняками, где жили самые богатые люди города. На этих же улицах и самые большие магазины, банки, почта, телеграф. Был в Тюмени театр, построенный купцом Текутьевым, но купец — он всегда купец, потому театральное дело в Тюмени было поставлено на солидную коммерческую базу, и в городе частенько бывали гастроли других театров, что, впрочем, радовало интеллигенцию города.

В начале марта 1917 года на первой странице губернских газет появилось, подобно грому среди ясного неба, заявление о том, что 2 марта царь Николай II отрекся от престола в пользу брата Михаила Александровича, а также, что «тотчас по получению известия об отречении царя совет министров в полном составе поехал к Михаилу Александровичу просить его, чтобы он отрекся от престола сам, и тем дал возможность Учредительному собранию свободно вынести свое решение». И великий князь Михаил, поразмыслив, решил «дать возможность». В самом деле, стоило ли цепляться за престол страны, где все трещало по швам, рушилось, армия отказывалась воевать, дезертиры сотнями уходили с фронта, голод косил мирных россиян, а фабрики работали только те, где имелись военные заказы. А ошибки царя бывшего легли бы тяжким бременем на плечи царя будущего. Князь Михаил не захотел себя обременять, и его отказ от престола стал не только поворотной вехой дальнейшего пути России, но, вероятно, и одной из причин гибели рода Романовых.

Советская власть в Тюмени установилась совершенно мирно — в январе 1918 года. Но в июне к городу подступили белогвардейские части. Они старались взять Тюмень в клещи. Враг двигался с востока от Омска и с юга от Кургана. 8 июня в городе было введено военное положение, а в «Тюменских известиях» напечатано воззвание: «Ко всем, кому дороги завоевания Октябрьской революции, в ком кипит горячая кровь революционера, обращаемся мы с призывом и призываем всех вас, старых, испытанных бойцов, вступить в ряды вновь формируемой Вольной рабочей дружины».

Рабочие отряды сдерживали белогвардейцев на подступах к городу. Вместе с ними Тюмень защищала Иртышская речная флотилия, а также отряд уральцев, который возглавлял Павел Хохряков. Военно-революционным штабом Западной Сибири руководил Григорий Усиевич.

Понимая, что некуда отступать, бойцы сражались отчаянно. Экипаж броневика «Рабочий», расстреляв снаряды, окруженный со всех сторон колчаковцами, взорвал себя на станции Вагай. А на подступах к самой Тюмени у села Богандинки погиб весь отряд уральских рабочих и матросов-балтийцев. И все-таки, несмотря на самоотверженность и героизм защитников Тюмени, Красная армия вынуждена была в июле отступить, а город заняли белочехи. Бойцы покидали город с тяжелым сердцем и верой, что вернутся.

Прошли осень, зима, весна, наступил август. Дождливый и холодный. В городе было пусто, голодно, бессоло. И страшно, потому что белые, спешно покидая Тюмень под натиском красных, вывозили заводское оборудование, грабили жителей, а если кто из горожан сопротивлялся, того или убивали на месте, или отправляли на «баржи смерти» — плавучие казематы, которые покачивались у пристанских причалов. Темной ночью тюремный караван отплыл из Тюмени вниз по Туре и обнаружен потом в Томске, когда город освободили от колчаковцев. Из трех с половиной тысяч несчастных выжили только сто сорок человек, и то все они были покалечены, больны тифом.

Вместе с белыми ушли и десять тысяч тюменцев, напуганных пропагандой о зверствах красноармейцев, а кого-то увезли насильно. И когда части красных вступили в город, он выглядел нежилым — по улицам гулял свободно ветер, редкие прохожие при виде военных прятались. Дома с закрытыми наглухо ставнями казались убогими слепцами.

Освободив Тюмень от колчаковцев, Красная армия продолжала наступать, и в начале ноября освободила Голышманово, Ишим, Викулово — наиболее крупные населенные пункты на том направлении. А в Тюмени ревком сразу же взялся за восстановление города и налаживание нормальной жизни. Сразу же были изданы приказы о создании отдела народного образования, об обеспечении города продовольствием, о пуске разрушенных заводов и о создании в городе народной милиции, ибо мало было людей накормить, дать им работу, следовало еще защитить от многочисленных преступников, которые остались в городе или бродили по лесам вокруг Тюмени.

Бандитам было все равно, какая власть — белая или красная, в разрушенном городе им живется вольготнее: легче грабить до смерти перепуганных людей. Бандитского беспредела ревком допустить не мог, поэтому коммунистов-тюменцев отозвали из армии, и многих из них направили для работы в милицию. И это была нелегкая служба.

Егор Ермолаев, служивший в Зареченском отделении милиции, изредка, когда выдавалось свободное время, ходил мыться в Громовские бани, хоть и были они на другом конце города. Ходил скорее по привычке, чем по необходимости: он бывал в тех банях вместе с покойной женой.

Ермолаев вдовствовал уже несколько лет, вновь не женился, хотя женщины заглядывались на него. А Егор словно забыл о существовании прекрасного пола. Да и когда было время помнить, если всю гражданскую провоевал в отряде Вячеслава Злобина, а затем его направили, как коммуниста, на работу в милицию. А там и вовсе не до женщин — частые разъезды по деревням в погоне за бандитами, облавы в городе, который кишел человеческими отбросами. Случались всякие страшные происшествия: то голову человеческую найдут без тела и зубов, знать, были они у владельца золотые, то пронесется слух, что пропал мужик, приехавший в Тюмень торговать — видели его, как ехал к Угрюмовским либо Копыловским сараям, а потом — сгинул: ни пены, ни пузыря, пропал человек.

Сараи — огромная пустошь возле старых заброшенных зданий бывшего когда-то там кирпичного завода. Рабочие-кирпичники, не имея средств на постройку домов, рыли возле завода землянки, жили в сырых вонючих ямах подобно кротам. Постепенно встали в ряд у кирпичного завода справные дома, однако в землянках все равно жили какие-то подозрительные личности, день-деньской проводящие за картами в развалинах. Часто в таких компаниях вспыхивали драки, и нередко кто-нибудь из бродяг погибал от ножа своего же приятеля. Так что в Сараях и днем оказаться — мало хорошего, а ночью и подавно.

Сараи — самая большая забота тюменской милиции, чирей на мягком месте да и только: как ни усаживайся, а всё больно. Не хватало ни людей, ни времени, ни опыта, чтобы распутать клубки темных дел, что творились в Сараях: всякий раз попытки разузнать что-либо наталкивались на глухую стену молчания. Там сосед боялся соседа, и если кто-то видел нечто преступное, то сразу заставлял себя забыть об этом: попробуй сообщи в милицию — наутро пройдет по Тюмени слух, что в Сараях вырезали целую семью.

В такое суровое и беспокойное время не только холостые парни, а и женатые милиционеры забывали о женщинах, лишь бы добраться до постели, чтобы хоть часок-другой чутко вздремнуть, не выпуская из рук рукоятку пистолета, лежавшего под подушкой. А порой, едва уставшее тело коснется постели, как стучится уж нарочный: «Подъем! Вызывают!» — и опять милиционеры на ногах.

Служили милиционеры не за страх, а на совесть, искренне мечтали о светлом будущем России, где не будет ни воров, ни мошенников, а только честные и порядочные люди. Фантазеры они были, первые тюменские милиционеры, как их кумир — «кремлевский мечтатель» Владимир Ленин…

О том беспокойном времени много лет спустя первый начальник Тюменской губернской милиции Ксенофонт Георгиевич Желтовский скажет: «Служба в органах внутренних дел — это не только напряженный, порой круглосуточный труд, не только поединок с правонарушителями, это и вооруженные схватки, и боевые потери — во имя благополучия граждан, во имя их спокойного труда и отдыха».

Какие замечательные слова! Их бы наизусть выучить всем поколениям работников правоохранительных органов, особенно последние — «труд во имя благополучия граждан».

Егор Ермолаев как раз и был из таких, кто трудился во имя благополучия, спокойного труда и отдыха граждан. А когда наступало затишье, что случалось крайне редко, Егор в награду себе устраивал поход в баню. Он с наслаждением плескался в воде, смывая грязь и усталость. В одно из таких посещений заметил, что номера, где обычно мылся, обслуживаются новой банщицей. Женщина, вероятно, работала в бане недавно, иначе не залилось бы стыдливой краской ее лицо, когда Егор подал ей жетон: новые банщицы всегда смущались, если в обслуживаемые им номера приходили мужчины. Но потом они привыкали к своей работе, и уже ничто не могло их удивить.

Егор долго и восторженно, покряхтывая и охая, бултыхался в ванне, улыбаясь и похрюкивая от удовольствия, радуясь горячей воде и ощущению свежести, новизны, легкости в теле. Необычайно довольный вышел из номера и весело сказал банщице:

— Ну, молодушка, знатно же я помылся!

Женщина подняла на него серые глаза, отчего ее грустное лицо стало милым и помолодевшим. Егор прикинул, что женщине, наверное, и тридцати-то нет. Вновь покраснев, она произнесла чуть слышно:

— С легким паром, барин. На доброе здоровьиче.

— Это я-то барин? — расхохотался Ермолаев, окончательно смутив женщину. — Я человек простой, про-ле-та-рий… — по слогам произнес, чтобы женщине понятнее было слово.

— Одеты вы справно, — сказала она, не поднимая глаз, — и наган при вас. Ну, думатча, вы — важный человек, вроде — барин.

— Ну что с того, что справно? Я, молодушка, аккуратность люблю. А ты, однако, вятская?

— Вячкая, вячкая… — закивала женщина.

На том разговор и завершился.

Ермолаев шел к себе в Зареку в самом прекрасном расположении духа. И странное дело: впервые за много лет он вдруг задумался о своей судьбе. Вот ему за сорок уже перевалило, а семьи настоящей, чтоб жена, детушки — до сих пор нет.

…Первый раз Ермолаев женился по любви. Настенька, жена, была тихой и ласковой. Егор не мог на нее наглядеться, да и не могла успеть притушиться их любовь: грянула война с японцами. Ермолаев тогда работал на лесопильном заводе Кноха и был связан с рабочими-социалистами. Они-то и посоветовали скрываться от мобилизации. Егор так и сделал: уволился с завода, а кормился с поденщины на пристани — купцам все равно, кто работает в артели грузчиков, лишь бы товар был вовремя погружен-разгружен. Все так и шло бы своим чередом, да природная непоседливость подвела Егора. Трудно было ему высидеть в халупе долгий вечер в Угрюмовских сараях, где прятался, да и по жене молодой соскучился, вот и решил однажды наведаться к ней.

Пока шел к заводским казармам, где жил с женой в крохотной комнатенке, повстречался с компанией грузчиков возле трактира. Те позвали Ермолаева к себе. Слово за слово, стопка за стопкой — и поспорили, осилит ли он четверть водки, не свалится ли с ног. Егору — двадцать шесть, силушка гуляет по жилушкам, он ли не выспорит? Лишь одно условие поставил: к водке добавить еще хлеба да шмат сала. Ахали грузчики, глядя, как Егор выпивал стакан за стаканом, закусывая хлебом с салом. Но спор выиграл, правда, запошатывался, когда направлялся к выходу.

— Эй, Егорша, ты куда? — окликнули его приятели.

— А, — беспечно махнул парень рукой, — водка на волю просится.

Вышел Егор, пристроился к заборчику, а уж рядом — жандарм:

— Ты чего, пьяная харя, делаешь?

— А то сам не видишь? Отливаю! — ухмыльнулся Егор. — Хошь — вставай рядом!

— Ах, ты… — задохнулся от этакого нахальства жандарм, выматерился, но с места не сдернул, дал завершить начатое. А потом засвистел оглушительно, уцепился за рукав Егора и потащил за собой. Егор вмиг протрезвел, дернулся из рук жандарма, но поздно: налетели со всех сторон на свист «фараоны», скрутили, сволокли в околоток.

Утром в камеру заглянул старый седой жандармский офицер и сразу обратил внимание на молодого статного парня:

— Ты, почему, свинья, не мобилизован? Год твой давно уж воюет за царя-отца, а ты?

— Никак нет, вашбродь! — выпятил грудь колесом Егор. — Год мой еще не призывался! А то бы я со всей душой, как не повоевать за царя, нашего благодетеля и защитника! — и лукаво усмехнулся.

— Молчать! — взревел жандарм, уловив усмешку. И двинул Ермолаева кулаком в челюсть.

Карие глаза Егора бешено сверкнули, и он мгновенно припечатал свой кулак к скуле офицера. Тот, нелепо взмахнув кулаками, рухнул на пол, заюзил к стене, и остался лежать, вытянувшись во весь рост, с удивленной гримасой на чисто выбритом лице. Таким он и запомнился Егору на всю жизнь. Потом не раз жалел Егор о своей несдержанности, потому что без долгих проволочек в тот же вечер Ермолаев оказался в толпе новобранцев на вокзале: война — настоящая обжора, ей только подавай пушечное мясо, она его заглатывает с превеликим удовольствием. Егор стоял прямо и только морщился, когда кто-нибудь толкал его в исполосованную нагайкой спину.

Так бы и уехал Ермолаев, не сообщив семье о случившемся, да на его счастье проходил мимо знакомый железнодорожник. Егор окликнул его и попросил:

— Матвеич, скажи Настюше, что забрили меня — нечаянно, вишь, вышло. Пусть не печалится обо мне, — и сбивчиво, торопясь, рассказал, как оказался мобилизованным.

— Ай-яй-яй, — покачал головой Матвеич. — Все то вы, молодые, лезете поперёк батьки в пекло, молодо-зелено… Ну не тужи, все будет в полном ажуре. Приглядим за женой.

— Все б ничо, — смущенно потупился Егор, — да ведь на сносях моя Настенька. Родить скоро должна.

Матвеич при этом крякнул, однако ничего поделать не мог: Егор сам виноват, что попался жандармам. Хорошо, хоть в каталажку не засадили да на каторгу не спровадили, впрочем, в армии во время войны оказаться: хрен редьки — не слаще.

Вернулся Егор в Тюмень через несколько лет, испытав ужасы дикой войны, унижение плена. Вернулся полным Георгиевским кавалером — с тремя солдатскими медалями в чине фельдфебеля. Но в его казарменной комнатке жили чужие люди, и они не знали, где Настя с ребенком.

Пришибленный горем, Егор разыскал Матвеича. А более никого Егор не смог разыскать: кто в тюрьме умер, кто на войне сгинул — дорого девятьсот пятый год обошелся российскому пролетариату.

Январское «кровавое» воскресение в Петербурге, крестьянское выступление в Курской и Орловской губерниях в феврале. В июне восстали матросы-черноморцы на броненосце «Князь Потемкин Таврический». В октябре начались волнения солдат в Харькове, Киеве, Варшаве, вспыхнули восстания матросов в Кронштадте, Севастополе, Владивостоке. В Москве началась стачка рабочих промышленных предприятий, к ней присоединились московские железнодорожники, а затем стачечные волнения со скоростью курьерских поездов понеслись по железнодорожным дорогам страны. Рабочие бастовали в 120 городах, к ним примкнули и служащие. Не работали железные дороги, аптеки, почта, водопровод, освещение и даже Государственный банк — положение в стране стало столь критическим, что в некоторых городах и посёлках были созданы Советы рабочих депутатов, которые стали не только организаторами революционной борьбы, но и органами местной власти.

Революционная ситуация в стране заставила царя Николая II, хотя он и был склонен подавить восстания с помощью войск, 17 октября 1905 года всё же издал Манифест, в котором он «даровал» населению гражданские права и свободы и Государственную думу, наделённую законодательными полномочиями. Но выборы, согласно специальному указу, не были всеобщими и равными: в них не имели права участвовать женщины, военнослужащие и молодые люди до 25 лет, кроме того, один голос помещика приравнивался к трём голосам буржуазии, пятнадцати голосам крестьян и сорока пяти голосам рабочих. Выборы в думу также не были и прямыми. Конечно, политические уступки были значительным достижением осенней всероссийскоой стачки, но они не оправдали ожиданий забастовщиков, поэтому про Манифест тут же сочинили частушку: «Царь испугался, издал Манифест: мёртвым свободу, живых — под арест!» Революционные организации продолжали призывать к борьбе за расширение прав народа, за улучшение экономического положения, и в декабре началось вооруженное восстание в Москве, которое, как и хотел царь, было жестоко подавлено правительственными войсками, а баррикады на Пресне разбили только с помощью артиллерии…

Не отстала от других городов в том грозном девятьсот пятом и Тюмень, где не было крепкой объединенной организации, все агитаторы (в основном ссыльные студенты) работали разрозненно. И все-таки 28 мая началась первая в истории Тюмени забастовка.

Инициаторами забастовки стали всё те же буйные грузчики, которые немало доставляли хлопот жандармам и раньше. Грузчики, привыкшие работать артелями, оказались наиболее сплоченными и организованными, потому сразу три тысячи пристанских рабочих рано утром забастовали, выставив экономические требования, и как ни упрашивало их начальство начать работу — срывались выгодные военные транспортные подряды — грузчики стояли на своём. Более того — двинулись в город. На Царской улице их встретила полиция, однако, уездный полицейский исправник не решился применить силу: выглядели дюжие грузчики решительно и грозно. На свой страх и риск исправник ввязался с демонстрантами в переговоры, убедил их вернуться на пристань, дав слово, что пропустит к пароходству делегатов.

Но взбудораженные первой победой рабочие — «фараоны» уступили! — решили совершить рейд по берегу Туры от завода к заводу. Многочисленная толпа покатилась к лесопилкам Ромашева, Агафонцева, Кыркалова, обрастая по пути новыми демонстрантами. К колокольному заводу Гилева, мельнице Текутьева, чугунолитейному заводу Машарова подошла уже стройная организованная колонна. Рабочие всех заводов прекратили работу и тоже предъявили свои требования хозяевам.

Бездействие заводчиков окончательно раззадорило забастовщиков, и грозная колонна с песнями двинулась в город, закрывая самочинно кожевенные заводы и торговые конторы.

Три дня город жил непонятной, взбудораженной жизнью: выступили против заводчиков, против власти, а им — никакого отпора, жандармы никого не сажают в кутузку. А в это время заводчики лихорадочно соображали, что выгоднее в настоящий момент: вызвать войска, подавить жестоко и безжалостно забастовку, чтобы неповадно было «хвост подымать», или всё-таки уступить в малом — удовлетворить требования забастовщиков, зато выиграть в большом — в точном и своевременном выполнении военных заказов. Перевесила предстоящая прибыль от военных заказов, поэтому заводчики, кроме хозяев лесопилок, выполнили все требования рабочих. И теперь, хотя и остался двенадцатичасовой рабочий день, зато с трехчасовыми перерывами, приказчики не смели никого бить, выросла немного и зарплата. Рабочие были довольны и этими уступками, поэтому заводы заработали вновь.

Поведав о событиях в городе, Матвеич рассказал Егору, что Настасья умерла при родах.

— А ребенок? — заволновался Ермолаев. — Где ребенок, кто родился?

— Дитё? Дитё живо, девочка родилась… — что-то уж очень подозрительно мялся Матвеич, бросая жалобные взгляды на жену. А старуха омертвело, изменившись в лице, застыла у печи.

— Ну, Матвеич, не томи душу! — поторопил его Ермолаев. — Где ребёнок?

— Понимаешь, Егор Корнилыч, какое дело… — старик неожиданно завеличал Ермолаева по отчеству. — Девочку Варей звать…

— Да где же она? Матвеич, не тяни, говори! — взмолился Ермолаев.

— Понимаешь, у нас живет Варя-то…

И Егор сразу вспомнил, что видел во дворе девочку-малютку, поразившись, что лицо девочки показалось почему-то родным и знакомым, а теперь понял, почему так показалось: девочка похожа на мать, его жену Настеньку.

— Дак позови её! — вскричал Егор, вскочив с табурета.

— Сядь, Егор Корнилыч. Сядь. Тут, вишь, какое дело… — все не мог никак что-то выговорить старик, но жена его, Мироновна, неожиданно рухнула перед Ермолаевым на колени.

— Егорушка, милый, — по лицу Мироновны струились слезы. — Да ведь девочку мы на свою фамилью записали, по деду она сейчас Петровна. Она нас тятькой да мамкой зовет, я её вынянчила, выпестовала, Егорушка!

Ермолаев закаменел. Пусто и грустно стало на душе. Поднял старуху с колен, а перед глазами — туман, разум не воспринимал её причитания:

— Оставь ее нам, Егорушка, ты ведь молодой, родятся у тебя ишшо детки, а нам она на старость — радость. Будет кому глаза нам со стариком закрыть да на погост свезти, одни ведь мы на свете.

Егор молчал, а старуха все говорила и говорила, с надеждой заглядывая ему в глаза.

Распахнулась дверь, и вместе с клубами морозного пара в комнату вошла девочка в овчинной шубке, в новеньких валеночках-катанках. Она доверчиво смотрела на Егора его, ермолаевскими, карими глазами.

— Варенька, — сказал Матвеич, — гость у нас издалека. Он на войне был. И зовут его… — он помолчал, словно спрашивая у гостя, как его величать, не услышав ответа, произнес: — А зовут его дядя Гоша.

От слов Матвеича ударила кровь в голову Егора, но стиснул зубы, чтобы не произнести ругательство и сдержать стон, рвущийся из груди.

«Матвеич прав, — подумал Егор. — Я ей действительно только дядя. Куда я с ней сейчас пойду? Ни кола, ни двора, а она здесь живет в радости да любви». Егор ласково погладил девочку по голове, на глаза навернулись непрошенные слезы.

— Дядя Гоша! — звонкий голосок дочери заставил Егора вздрогнуть. — Почему ты плачешь?

— Соринка, видно, попала, — и он для правдоподобия потер глаза. — А я тебе, Варенька, подарок привез, — Ермолаев развязал свой дорожный мешок, торопливо вытащил цветастую шаль, которую берег для Настеньки-жены, и накинул на плечи дочке прямо поверх шубейки, укутал её с ног до головы. И не выдержал, обнял девочку, спрятав лицо в складках шали за её плечами.

Допоздна засиделись хозяева с гостем: Егор про жизнь в плену рассказывал. Уж и Варенька на коленях у «мамы» заснула, а они не прерывали разговар.

— Иди, мать, укладывай спать ребёнка, — распорядился Матвеич. — Да и сама ложись, а мы посидим ишшо маненько.

Мироновна ушла с девочкой в другую комнату, где спали старики, а Матвеич, закурив, спросил прямо у Егора:

— Ну что же ты решил, Корнилыч, с дочкой?

Егор долго молчал, думал, спросил, наконец, глухо:

— Про жену и дочку все узнал, а вот где мои тесть с тещей, почему девочка не у них? Не знаешь ли?

— Как не знать? — тяжело вздохнул старик. — Очень даже хорошо знаю. Вишь, милок, тебя как в солдаты взяли, Антипыч, тесть твой, Настю к себе забрал, а сам на пристань грузчиком пошел. Довелось ему какие-то чижолые ящики таскать. А вдвоем по сходням, сам поди-ка знаешь, несподручно бегать, да и силенок у старика уж маловато стало. Не донес Антипыч груз до места, упал, ящиком его придавило, и ахнуть не успел. Сразу отошел, земля ему пухом, сердешному. А Петровна, теща твоя, тоже недолго протянула, хворая была после смерти Настасьи, а тут еще и кормильца лишилась, да девчонка малая на руках. Ну, пришли мы как-то к ним с Мироновной, харчишек принесли, да поздно уж пришли: Петровна так на руках моей старухи и преставилась. Похоронили мы ее, Корнилыч, честь по чести, не сумлевайся в том. А Варю к себе взяли. Выходили мы её, подкормили, она — что твоя хворостиночка: тонкая да хрупкая росла. Лучший кусочек ей отдавали: я-то до днесь роблю, паровозы не вожу, стрелочником стою на станции, так что не особо бедствуем, кусок хлеба имеем, — он помолчал и вновь спросил. — Ну, как ты с девочкой поступить решил? — голос его дрогнул, и Матвеич, словно невзначай, мазнул по лицу ладонью, сгоняя слезу со щеки. — Мы ведь к ней сердцем приросли. Ты поживи у нас, покуда к месту не пристроишься, а девочку оставь, не тревожь её, она родителями считает нас, а у тебя свои еще дитёнки будут, молодой ты, Мироновна верно сказала.

Егор дымил самокруткой, прикидывая в уме, как поступить. И все выходило так, как Матвеич сказал: угла у него нет своего, а девочка не может жить, где попало, и работы пока нет, а кроху не посадишь на хлеб да воду, да ведь и хлеб тоже надо заработать. Поднял Егор тяжелую от дум голову, а ему — глаза в глаза — боль стариковская, смятение, ожидание и надежда… Оглянулся Егор на дверь, куда Мироновна ушла с Варенькой, и сердце заныло: женщина смотрела на него такими ждущими и просящими глазами, что Егора бросило в жар. Он видел такие же глаза у солдат, которые умирали у него на руках — в них читалось понимание, что пришел смертный час, но и светилась надежда, что жизнь пересилит «старуху с косой».

Егор набрал полную грудь воздуха, вздохнул тяжко и протяжно:

— Ладно, будь по-вашему, Матвеич. У вас ей хорошо, а я сам пока не у дел. Подрастёт, может, и скажусь отцом… — голос его предательски задрожал. — Жизнь-то длинная, вы правы: всяко может случиться.

— Спасибо тебе, Егорушка, спасибо, голубчик… — теплые шершавые руки прикоснулись к щеках Егора, и ему захотелось уткнуться в грудь Мироновны, как когда-то он прятал лицо на груди матери. Старушка крепко поцеловала Егора в лоб, а Матвеич плечи распрямил, помолодел вроде.

На следующий день Ермолаев пошел устраиваться на работу. Сходил на завод Кноха, но там ему отказали, помнили, видимо, про его связь с социалистами. Сходил Егор ещё в два места, но и там дали от ворот поворот. Лишь на пристани один купец, оглядев крепкую фигуру солдата, похлопал по спине, попросил руку согнуть, пощупал его бицепцы и согласился взять в свою артель. Заработок, правда, определил небольшой, но Егор и тому был рад, да и то надо принять во внимание, что ни одним ремеслом Егор не владел: у Кноха подсобником на пилораме работал да еще на пристани грузчиком был.

До первого заработка Егор жил у Матвеича. Получив деньги, как ни протестовали старики, переехал на Тычковку, где снял квартиру поближе к пристани: невыносимо слушать, как дочь называла его дядей.

Ермолаев крепко на прощание расцеловал Вареньку, подарил ей куклу, вручил кулёк со сладостями, а старикам дал пять рублей, чтобы смогли чего-либо купить девочке. Ушел, так и не сказав Вареньке, кем он ей на самом деле приходится.

Со второй женой Егор Ермолаев встретился спустя пять лет. Были, конечно, у него женщины, но как-то не прилегла ни одна к сердцу, а вот Евгения сразу пришлась по душе. Выросшая в приюте, она привыкла держаться обособленно от сверстниц, а работала прачкой у одного купца на Тычковке. И Егор долго потом удивлялся, почему же раньше не встретился с Евгенией, ведь жили они почти рядом. А увидел он Евгению в Пасху совершенно случайно в знаменитом на всю Тюмень сиреневом саду.

Сирень начинала цвести, и еле ощутимый запах завис над рекой. Ермолаев шагал по берегу с приятелем, оба немного навеселе от выпитого в трактире шкалика водки, приглядывались к «барышням», шутили с ними, лихо подкручивая усы. И вдруг увидел Егор на скамейке под сиреневым кустом девушку, сидевшую спокойно и устало, но в глазах, следивших за воробьями, которые шныряли у нее под ногами, светилась нежность: «Ах, птахи малые, мне бы с вами полетать…» — так, наверное, думала незнакомка.

Дрогнуло сердце порт-артурца, и он, кивнув другу на девушку, круто свернул в траву с тропы, осведомился деликатно:

— Разрешите, барышня, присесть?

Девушка улыбнулась еле приметно:

— Садитесь, места всем хватит, — и отодвинулась на самый край скамьи.

Мужики присели, переглянулись, и Егор завёл разговор:

— А отчего вы такая задумчивая, разрешите спросить? — а сам друга пихнул в бок, дескать, чего сидишь — удались. Тот понятливо хлопнул себя по карманам и притворно вздохнул:

— Ох, Гоша, курево кончилось, ты посиди пока, а я схожу куплю.

Друг, конечно, не вернулся обратно, а Ермолаев и Евгения долго сидели, разговаривая, под сиренью, затем гуляли по саду, потом он её на извозчике довез до дома и страшно удивился, увидев, что живет Евгения на Тычковке, как и он сам.

Женившись, Егор вскоре снова овдовел, потому что у Евгении открылась скоротечная чахотка, и она быстро угасла, не оставив ему после себя никого. Ермолаев сильно горевал после смерти жены, но тут грянула революция, и Егор завертелся в круговороте бурных событий…

И вот опять Ермолаев заподумывал о семье. И всё время перед глазами стоит женщина с грустным лицом и рано поседевшей головой.

— Тьфу ты, наваждение! — рассмеялся Ермолаев. — И чего это я о бабе раздумался? Никак, весна виновата! — и озорно пнул тряпичный мяч, подлетевший под ноги от игравших на мостовой мальчишек.

Окунувшись в дела, Ермолаев забыл о странной банщице, а вспомнил, когда отправился в баню. Вспомнив, решил разузнать о ней побольше. И узнал, что зовут её Валентиной Ефимовной Агалаковой, что ей тридцать один год, что действительно приехала из Вятки. С тех пор Ермолаев зачастил в номера, стараясь попасть к Ефимовне.

И Валентине тоже приглянулся высокий, гибкий в талии, клиент. Трудно прожитые годы после гибели Федора сказались на её характере. В этой степенной женщине с неторопливыми движениями мало что осталось от прежней бойкой бабёнки, жившей когда-то в далекой староверческой деревне. Да и было ли это?

Валентина не любила вспоминать свое прошлое, таким далёким и мрачным оно ей казалось. Много воды утекло с той поры, когда осенним ненастным днем семнадцатого года снялась с места и уехала вместе с Петром Подыниногиным в Вятку. Она остановилась у брата Михайлы, и как ни была благодарна Петру за помощь, все же отказалась выйти за него замуж. А следующей весной с одной знакомой семьей из родного села Юговцы подалась искать счастье в далекую и страшную Сибирь.

Октябрьская революция всколыхнула всю Россию. Не было людей, равнодушных к событиям, происходящим в стране. Одни проклинали «краснопузых» и их советы. Другие, трудовой люд, такие, как Петр и Герасим Подыниногины, как Михайла Бурков, революцию встретили бурным ликованием: войне — конец, земля — крестьянам, фабрики — рабочим. Декрет о земле обсуждался в деревнях всесторонне, и было решено, что «большаки» — не такой уж плохой народ, если вспомнили о крестьянстве, значит, власть у них правильная. Зашевелились вятичи, зачесались руки, просившие работы, а приложить руки некуда — скудна землей Вятская губерния.

А где-то лежала добрая, необозримая ни взглядом, ни умом, земляная ширь за Уральскими горами, в неведомой Сибири, пусть и каторжный тот край, но сказочно богатый зверьем и лесом. Сибири боялись, но и складывали легенды об этой загадочной земле. Она манила к себе. И безземельные, самые смелые, да просто отчаянные люди, семьями покидали родные места и ехали в сибирскую даль-далекую. Ехали по «железке», ехали целыми деревнями своими обозами, желая сытой жизни, устав от нищеты и голода.

Валентина двинулась в путь не ради земли. Где уж ей? Разве сможет она одна обрабатывать землю, даже если и получит надел? Нет, её туда погнал стыд, что жила иждивенкой в братниной семье, где без неё с девчонками и так шесть ртов, гнала надежда на лучшую жизнь и то, что, может быть, найдет она там и свое, простое бабье, счастье.

В Тюмени, где она распрощалась с попутчиками из Юговцев, ей повезло. Сразу же удалось подыскать работу в Громовских банях. И комнатенку неподалеку нашла у земляка-вятича, помогли те же знакомцы из Юговцев. Даже когда белые заняли город, она продолжала работать банщицей, да и хозяева иной раз давали овощи с огорода, так что Валентина хоть и жила скудно, однако не голодала. И вот после долгих лет мытарств её сердце впервые оттаяло, потянулось навстречу мужчине.

Теперь Валентина с нетерпением ожидала прихода Ермолаева, даже появилась робкая надежда, что и она небезразлична ему. Уже и беспокоилась о нём, как о родном человеке, если долго не появлялся, ведь знала, какая у Егора служба.

Однажды Ермолаев явился к Валентине в номера в полной милицейской форме при нагане и сабле, но без привычной потрепанной кожаной сумки в руках. Вместе с ним пришёл седовласый хитроглазый старичок.

— Ну, Валентина Ефимовна, — сказал Ермолаев, — а мы к тебе в гости пришли напрашиваться. Позовешь ли?

Валентина подивилась, как удачно подгадал Егор прийти к концу смены, и теперь просто неудобно отказать им в приглашении.

— Ну, коли проситесь, позову. Чай, вы люди степенные, не обидите?

— Еще какие степенные, — усмехнулся в ответ старичок.

Валентина жила неподалеку от пристани.

Хозяев дома не было, оба на работе, лишь глуховатая старуха — мать хозяина — сидела в комнате у Валентины, возилась с Павлушкой.

Валентина предложила гостям присаживаться, а сама ушла на хозяйскую половину вместе со старухой.

— Баушка, — услышали гости, — они с мужем моим воевали вместе. Нечаянно встренулись.

Вернувшись, Валентина увидела на столе бутылку самогона, немудрящую закуску, разложенную на газете — шматок сала, буханку хлеба да пару селедок, а Павлушка сидела на коленях у Ермолаева и грызла кусок сахара.

— Батюшки! — всплеснула руками Валентина. — Чегой это вы?

— По делу мы, — важно произнес Ермолаев, — вот Матвеич все обскажет. А это чья красавица? — он ласково провел рукой по черным Павлушкиным волосам, и Валентина поняла, что этот человек любит детей. Теплая волна окатила её сердце.

— А у нас еще Анютка есть! — объявила Павлушка, хрустя сахаром.

— Это что за Анютка, кто такая? — поинтересовался Ермолаев, лукаво поглядывая искоса на Валентину, и та торопливо ответила:

— Да это сестрёнка моя младшая.

Валентина поставила капустки квашеной на стол, вареной в мундирах картошки, принесла от хозяев самовар и пока раскладывала закуску по тарелкам, Ермолаев взялся за самовар, и едва тот запыхтел, уселись за стол. Валентина успела к тому времени принарядиться, скрывшись за ситцевой занавеской, которая отделяла от всей комнаты кровать.

Ермолаев разлил самогон по кружкам, а Матвеич, прокашлявшись, басовито и торжественно произнес:

— Стало быть, Валентина Ефимовна, без долгого разговору скажу тебе, что пришел я с Егором сватать тебя за него. И ответ мы намерены получить сегодня же, поскольку Егор Корнилыч — мужик у нас сурьезный, да и я не шутник, и пришли мы к тебе с открытой душой и чистым сердцем.

— Ой-оченьки! — вскрикнула Валентина, прикрыв щеки ладонями, едва справляясь с охватившим ее волнением: ожидала этого, а все же сватовство захватило ее врасплох. Она качала головой и молча таращилась на гостей.

Егор тоже заволновался: уж слишком испугалась Валентина, иль не люб он ей? А Матвеич гнул свое:

— Ну, голуба, отвечай, согласна ли, отвечай, как на духу, — потребовал он сурово.

— Согласная, согласная, — закивала неожиданно для себя Валентина — словно кто сторонний её голову покачал. И ещё больше оттого растерялась, совсем закрыв ладонями запылавшее румянцем лицо: кабы не подумали, что сама навязывается на шею мужику — у вятских это не принято. Потому сразу же возразила. — Не резон, однако, Егору Корнилычу замуж меня брать.

— Вот те раз, вот те сказ! Чего это ты, Ефимовна, воду баламутишь? То согласная, то не согласная! — возмутился Матвеич. — Иль думаешь, что Егор — не пара тебе, если на десять лет старше? — и тут же лукаво подмигнул женщине. — Ничего, голуба, старый конь, небось, борозды не испортит! — чем окончательно смутил Валентину: она не знала, куда деться от весёлых поглядок свата и жениха. Наконец Валентина едва слышно пробормотала:

— «Хвост» за мной: две девки — дочь Павлушка да сестра Анютка, правда, робит она уже.

— Вот дела! — рассмеялся Ермолаев. — Не было ни полушки, да теперь целый алтын! — и ласково коснулся рукой женского плеча. — Не горюй, Валентинушка, поднимем твоих девчонок на ноги.

Валентина встрепенулась при этом, внимательно посмотрела на Егора и залилась слезами.

А Егор завершил:

— … неужто вдвоем не прокормим? Да чего же ты плачешь, милая?

Валентина только рукой махнула, смеясь и плача. Все беды-несчастья, все бессонные ночи вылились рекой слез, и так стало на душе светло и приятно, такое наступило душевное облегчение…

Ермолаев поселился у Валентины. И хоть далеко добираться до своего отделения милиции, только посмеивался:

— Подумаешь, семь верст — не околица, добегу!

Однажды он пришел домой и объявил, что его переводят в Покровское, в село неподалеку от Тюмени. Жаль было Валентине уезжать с насиженного места, но такова служба у Егора, а жене, словно нитке за иголкой, нужно следовать за мужем.

В Покровском они заняли половину просторного дома, где располагалось отделение милиции, был даже свой огород, к тому же Валентину определили уборщицей в отделении, так что жили Ермолаевы не голодно. Но Валентине, уже отвыкшей от работы на земле, не нравилось в деревне, тем более что Анютка осталась в городе, и Валентина волновалась: уж очень своевольной выросла сестра. Да и беспокойство за Егора одолевало: в уезде объявилась банда, милиционеры безуспешно гонялись за ней, и Егора она порой не видела неделями. Возвращался грязный, заросший, уставший так, что едва коснётся головой подушки — засыпает мертвым сном. Валентина совсем уж собралась подзудить мужа, чтобы похлопотал насчет обратного перевода в Тюмень, но пока обдумывала, как приступить к делу — Егор сразу дал понять, что не потерпит вмешательства в свои служебные дела — Ермолаеву приказали возвращаться обратно: банду обезвредили, и надобность в усилении Покровского отделения милиции отпала.

Егора направили в отделение милиции на улице Ленина, недалеко от Перекопского переулка, выделили квартиру. Хоть и в подвале квартира, зато есть кухня и две комнаты. А милиция — на втором этаже того же дома.

Валентина хотела вновь устроиться в Громовские бани, да Егор запретил: кровь закипала при мысли, что на жену будут пялить глаза голые мужики. К тому же она была беременна.

Валентина страстно принялась за домашнюю работу: мыла, скребла комнаты, радовалась, что есть, наконец, свой угол, да еще какой — две комнатки. Она то штопала-чинила одежду, то принималась стирать, то еще с чем-то копошилась дома, и была безмерно счастлива.

— Мать, ну что ты все колготишься? — спрашивал Ермолаев. — Сядь, отдохни, — он обнимал ее пухлый стан, и когда чувствовал недовольный толчок будущего ребенка, смеялся: — Ишь, сердитый какой!

А Валентина присядет на минутку и опять вскочит, затормошится, забегает по квартире.

Иногда они ходили в гости к Матвеичу вместе с Павлушкой. Егор рассказал жене историю Вари, и та с острой жалостью смотрела на девочку, но ни разу не обмолвилась, что её родной отец — Егор. Да, по правде сказать, она даже боялась этого, ведь своих девчонок на руках двое, и незачем третью брать. Бывали Ермолаевы и у Михайлы Аршинова, Валентининого земляка-вятича, у которого жила до знакомства с Егором. К Михайле Егор, шутливый по натуре, приставал с вопросами, чтобы тот объяснил некоторые вятские слова:

— Михайла, — дурашливо улыбался Егор, — а чего это мне жена сказала? Шли мы к тебе, я нечаянно ей на подол наступил, дак она как заголосит: «Ой, оченьки, леший-лешачий, подол-от оторвал!» Что это — «леший-лешачий»?

Все дружно смеялись, и Михайла с самым серьезным видом растолковывал непонятное.

Валентина часто по ночам просыпалась и глядела на спящего мужа или, если он был в отъезде, чутко прислушивалась к ночным звукам за окном. И никак не могла поверить своему счастью.

Егор не обижал её, помогал по хозяйству, если находился дома, разговаривал уважительно и ласково, а больше всего Валентина была довольна, что Егор полюбил Павлушку, как родную дочь, и всё свободное время проводил с ней. Порой Валентина даже чувствовала ревнивый укол оттого, что девочка тянулась к отчиму, смеялась с ним веселее, играла охотнее, чем с ней.

Не было бы счастливее Валентины, если б не забота о сестре. Беспокойная девчонка совсем отбилась «от рук», ей шел уже шестнадцатый год. И не то, чтобы не слушалась старшую сестру, а как-то дерзко разговаривала с ней.

Анюта работала уборщицей в частной аптеке. Там ей нравилось, тем более что хозяин обещал обучить бойкую девчушку фармакологии, а потом девушка мечтала поступить на курсы сестёр милосердия, а то удалось бы и на доктора выучиться, но это уже была, на Валентинин взгляд, несбыточная и никчемная мечта. «Зачем, — думала она, — ученье бабе? Попался бы муж хороший!»

На полочке, сделанной Егором и прикрепленной над топчаном Анютки, было полно книг по фармакологии, медицине. Очень много было и романтических приключенческих романов про разбойников, несчастную и счастливую любовь. Допоздна, бывало, засиживалась Анютка за книгами, сжигая драгоценный керосин, за что Валентина беспрестанно ворчала, но Анютка однажды «обрезала» сестру, заявив, что уж на керосин она как-нибудь зарабатывает. И это была правда. Однако, если Анютки не было дома, Валентина места себе не находила, выглядывала в оконце, сердясь, ругаясь и одновременно боясь за неё. Но сестра возвращалась домой, и весь гнев пропадал.

Анютка вытянулась, постройнела. Русая коса перекинута через плечо на грудь, в серых искристых глазах — упрямство и своенравие. Коса, глаза да румянец во всю щеку могут приворожить кого угодно. «Не приведи, Господи, — думала порой Валентина, глядя на сестру. — Принесет дитя в подоле, сраму не оберёшься, вон кака она кручена-верчена…»

— Анютка, — не выдержала всё-таки однажды, — чего это ты удумала шалыгаться допоздна? А вдруг в подоле принесёшь? Вон давеча весь вечер на улице с парнем каким-то проогибалась.

— Это Андрейка, — ответила равнодушно сестра, не отрывая глаз от книги. — Он неподалеку на Республике живет. Провожал меня с работы.

— Ты подыми глаза-то, коли сестра с тобой разговариват! — взъярилась Валентина и рванула книгу из рук Анютки. — Вечно за книжками своими проклятыми сидишь, до дому тебе и дела мало!

— Ну, ты это брось! — строго глянула Анюта. — Я тебе по дому помогаю? Помогаю. Получку отдаю? Отдаю. А как я свободное время провожу — не твоё дело, я уже не маленькая.

— Ах, не моё?! — разошлась-распалилась Валентина. — Мне маменька, когда я жать ходила либо лён белить, колоколец на шею вешала, чтоб не сбегла я куда. А коли заметит, что я с парнем болтаю, так еще и за косы оттаскат — «Не будь парнёшницей!» А ты что? Ну, хоть ты ей скажи, отеч… — взмолилась Валентина.

Егор молча чинил валенок и не вмешивался в спор сестёр. Он был согласен с Анюткой. Конечно, та выросла своенравная, но держит себя строго. Никто в округе не скажет, что у Ермолаевых девчонка вольного поведения: со старшими уважительна, с парнями держится достойно. А что Андрей ухаживает за ней, так он парень хороший, из рабочей семьи, чекист, и не позволит себе обидеть девушку.

— Ну, отеч, — не отставала Валентина, — что же ты молчишь?

— Отеч… Когда ты по-русски говорить научишься? — усмехнулась Анютка. Сама она очень быстро отвыкла от вятского говора и часто посмеивалась над сестрой.

Валентина обычно не обращала внимания на Анюткины смешки да указки, а тут рассвирепела окончательно:

— Ах, ты еще и насмешничашь? — и крепкой рукой схватила младшую сестру за косу, когда та собиралась выйти из комнаты от греха подальше.

Девушка резко обернулась, и такое бешенство выплеснулось из её глаз, что Валентина, бессильно опустившись на табурет, горько заплакала. Анютка же опрометью выскочила из квартиры.

— Вишь, совсем от рук отбилась, — причитала Валентина, — вишь, как глазами-то выбурила, а ты все молчишь да молчишь, не пристрожишь её.

— А ты рукам воли не давай, — спокойно посоветовал Егор, — так и спору не будет. И чего ты грызешь её все время? Она и впрямь тебе деньги до копеечки отдаёт, квартиру в чистоте содержит, а ты все пилишь её да пилишь, тут, знаешь, хоть у кого терпение лопнет.

— Сестра же она мне младшая, сердче не терпит, как она дерзит, — вскинулась Валентина. И горько расплакалась.

Егор улыбнулся, встал, подошел к жене, поцеловал в висок, подвел к кровати, усадил, ласково урезонил:

— Ну не расстраивайся, мать, тебе вредно, — погладил её тугой живот, ощутил толчок в руку. — Ого! Сердится! Ревнует к мамке! — и повторил. — Не серчай, мать, Андрюха — парень хороший, не обидит Анютку, да и она ему поблажки не даст, она у нас — девка строгая и умная.

— Да знаю, что умная, — всхлипнула Валентина, вытирая слезы, бежавшие по щекам, — но ведь я — старшая, уважать меня должна и не перечить! — голос её опять сердито зазвенел.

Егор вздохнул и снова принялся чинить валенок.

Анютка домой не вернулась. Но Валентина не беспокоилась: сестра после подобных ссор часто ночевала у своей подружки Машутки. А утром, запыхавшись, к ним прибежала мать Машутки.

— Ефимовна, не у вас ли моя девка?

— Дак ведь Анютка дома не ночевала, не у вас она рази? — удивилась Валентина. — Может, у них еще какая есть подружка? Моя-то брандахлыстка не докладыват, куда уходит.

— Ой, Ефимовна, да ведь наши девки — не разлей-вода, только и торчат друг у друга, нет у них никаких боле подружек, — развела Машуткина мать руками.

— Ой, лико-лико! — обеспокоилась Валентина. — Да где же они пропасть могут?

«Ой-оченьки! — мелькнула мысль. — Да не варнак ли этот, Андрюшка, увёз куда-либо Анютку?» — но тут же отвергла это предположение, так как в таком случае Машутка была бы третьей лишней. И обе женщины тут же помчались к Егору.

Ермолаев отпросился у начальника отделения и вместе с Машуткиной матерью отправился на розыски по всем знакомым, но подружек нигде не оказалось. И к ночи ничего не прояснилось: девчонки как в воду канули. Не нашлись подружки и на следующее утро.

Валентина с горя слегла. У нее пылала в жару голова и будто раскалывалась надвое от боли, глаза лихорадочно блестели, а ноги были холодные, словно их в ледяной воде держали.

И привиделось Валентине, будто она маленькая, отец держит её на руках и усмехается в усы, щекочет детское личико бородой. Потом подбросил высоко-высоко, и полетела Валентина к самым облакам, а внизу отец с матерью маленькие-маленькие, точно букашки.

— Лариса! — закричал отец. — Гля-ко, как доцка наша летит!

И вдруг Валентина рухнула вниз, прямо в ледяную реку. Ноги онемели, руки свело судорогой, захлебнулась Валентина плачем: «Не хочу тонуть! Спасите! Маменька, папенька, спасите, ради Христа!»

Неожиданно старушка появилась невесть откуда, маленькая, сухонькая, глаза ласковые, в одной руке Евангелие, в другой — клюшка точь-в-точь, как у покойной маменьки. Голос у неё ровный, тихий. И не старушка это, оказывается, а маменька: «Ой, доченька, ой, голубка ты моя ласковая, благослови тя Господи…» — и осенила крестом, сложенными в щепоть пальцами, а за её спиной в туманной дымке замаячила старуха Агалакова со вскинутым над головой двуперстием, а из глаз искры так и сыплются. «Чтоб тебе!» — слышен крик, и затихает вдали, потому что маменька вновь осенила крестом Валентину. «Изыди, Сатана, — махнула она рукой на мать Фёдора. — Моя вера правильней, не слушай её, дочушка, не слушай!»

И так спокойно стало Валентине, как в детстве. Голубой туман окутал голову, но блеснуло солнце, и увидела Валентина родные Юговцы. И себя увидела на убогом, засеянном рожью, поле. Ой-оченьки, до чего же спинушка болит, разламывается… Только рапрямилась-разогнулась, глядь, а на меже парень стоит, улыбается:

— Здорово, Валюха!

— Будьте и вы здоровы, Павел Трофимыч.

И всего-то несколько слов друг другу сказали, а матери уж в уши напели на селе соседки:

— Что-то, Лариса, Павлик Калинин возле твоей девки вертится, кабы чего не вышло…

Только Валентина, уставшая от жатвы, переступила порог отчего дома, а мать уже за косы дочь ухватила. После смерти отца мать настиг удар, еле из болезни выкарабкалась, но стала злой и сварливой. Вся тяжелая работа легла на плечи шестнадцатилетней дочери, а Лариса не в силах ей помочь, оттого и злилась на дочь, на весь белый свет и свои больные ноги, на жизнь свою вдовью. Вскоре второй удар свел в могилу и мать.

— Маменька! — рвётся из рук соседок Валентина. — Встань, помоги мне! — но не встает Лариса, и — бам, бам, бам! — как по сердцу стучит молоток, которым забивают гвозди в крышку последнего материнского пристанища. — Маменька! — тяжелая липкая темнота опрокинула Валентину наземь, опять она летит куда-то вниз головой. — А-а-а!!! — кричит страшно, разметывая одежды, которыми укутал её Егор, они казались каменными могильными плитами, давили на плечи, грудь, голова пухла от чудовищной боли.

— Господи, да уберите вы эти чепи, тя-а-жко-о! — молит Валентина кого-то и опять кричит. — Маменька! Павлушка! Анютка! Феденька, скоро приду к тебе!

Температура держалась стойко. Часто Валентина впадала в беспамятство и бредила, звала мать и отца, умоляла сестру простить её, вернуться домой. От болезни, беременности, постоянно выворачивающей наизнанку тошноты, Валентина таяла на глазах. Ермолаев привёл доктора, и тот сказал, что у Валентины тиф, и что больную надо изолировать от всех.

— А куда ее изолировать? — развел руками Егор. — У нас одна кровать, вот и спим: я с краю, мать в середине, а дочь у стены.

— Вы с ума сошли! — возмутился доктор. — С тифозной больной спать рядом! — Да вы чудом не заразились! Подумайте о дочери, молодой человек!

Доктор не раз заходил к Ермолаевым, приносил лекарства, но улучшения не было, и в одно из своих посещений сказал:

— Сегодня будет кризис. Или выживет, или, — он посмотрел на Ермолаева честными глазами, — не обессудьте, если будет второе. Я сделал все, что мог, и если были бы на свете более эффективные лекарства, чтобы сбить температуру, можно было бы надеяться на лучший исход, а так… — доктор зло хрустнул пальцами и ушел, пообещав зайти на следующий день.

Ермолаев посмотрел на жену и, чтобы не испугать Павлушку, отошел к окну, заплакал беззвучно, по-мужски. К нему подошла Мироновна, до того молча сидевшая у постели больной, погладила Ермолаева по плечу:

— Егорушка, не гневись на старуху, послушай меня. Разведи покруче соль и прикладывай соляную тряпицу к голове Валентины. Жар-от и спадет, соль его на себя примет, а там — Бог даст…

Егор бросился по знакомым собирать драгоценную соль, и к вечеру насобирал половину солдатского котелка. Всю ночь, уложив спать Павлушку, он прикладывал холодные соляные компрессы на лоб жены. Утром пришел доктор, едва коснувшись ладонью лба больной, присвистнул: Валентина улыбалась робкой улыбкой человека, вернувшегося с того света.

— Ну, дружище Ермолаев, — развел он в изумлении руками, — прямо чудо какое-то! Честно говоря, шел к вам констатировать смерть, но… — он улыбался широко и радостно. — Чем вы ее воскресили?

— Мироновна подсказала, — кивнул Ермолаев на старушку, спавшую на полу, и добавил с нежностью. — Умаялась Мироновна. Соляные компрессы всю ночь вместе с ней на лоб Валентине прикладывали.

Валентина медленно поправлялась. Похудевшая — кожа да кости — тенью бродила по квартире, боясь выползти на улицу.

— Ты бы подышала свежим воздухом, Валюша! — уговаривал ее муж. — Вон благодать какая! Весна! Давай, помогу.

— Щё ты, щё ты! — испуганно махала руками Валентина. — Я ведь не человек — пугало, настоящее чучело. Голова голая, пузо — как барабан, люди поди-ка спужаются, как увидят.

Часто забегал Андрей, спрашивал, есть ли вести от Анютки. Валентина, глядя на него, ладного и стройного, на его красивое румяное лицо, волнистый чуб, который выбивался из-под шапки-кубанки, думала, что было бы намного лучше, если б Андрюшка и впрямь уворовал Анютку. Вот где она, шалапутная сестрёнка? Вспоминая о ней, Валентина не могла сдержать слез, ругала себя за вредное свое поведение.

Тайна исчезновения Анютки и ее подруги через две недели раскрылась легко и просто, когда родители Маши получили письмо. В конверте вместе с письмом от Маши лежала и коротенькая записка Анюты: «Валечка и Егор! Уезжаю искать счастье. Получка в книжке про Робинзона Крузо, не беспокойтесь обо мне: у меня деньги есть. Поцелуйте за меня Павлушку. Желаю вам сына. Ваша Анна Буркова».

Зато письмо Маши было пространное, все в голубых разводах, видно, писала Машутка и плакала в три ручья: «Милые мои тятенька и маменька! — читал Егор. — Не гневайтесь на меня, но не могу я больше оставаться здесь. Мы с Анюткой под угрозой смерти. К нам обратились двое парней и попросили дать каких-нибудь лекарств, чтобы, к примеру, глаза были на самом деле здоровы, а как проверять, то больные. Не хотели в армию Красную идти, богатеи проклятые! Мы им дали мази, а они нам за это пятьсот рублей. А только на комиссии их все равно признали годными. Мы так и хотели сделать, а то, ишь, в Красной Армии не захотели служить, хитрые какие. И вот к нам пришла одна ихняя мамаша, сильно ругалась и сказала, что нам будет конец. Вот мы и решили бежать. Мы вам ещё напишем. Остаюсь всегда ваша верная дочь Мария».

Валентина по своему обыкновению сначала вспылила:

— Ну, это надо же, щё удумали брандахлыстки две! — а потом заревела в голос. — Ой-оченьки! Да ведь её зарезать могли за это, ой, шалапутная сестрёночка моя, да где же ты! — и опять свалилась в жару.

Однако с нервной горячкой доктор справился быстро, и Валентина стала медленно набирать силы.

Быстрому выздоровлению мешала беременность. Ела она плохо, через силу, и поминутно бегала к ведру: тошнило от каждого куска еды, от малейшего запаха. Желудок принимал одну колодезную воду, и то не со своего двора, а с соседней улицы. Егор дивился странным причудам жены, но безропотно таскал воду, потому что Мироновна строго-настрого велела потакать всем капризам беременной Валентины, дескать, успеешь, мол, побурчать, а пока — терпи, поскольку беременные бабы все такие привередливые.

Три дня схватки мучили Валентину. Она кричала во всё горло, стонала так, что даже на верхних этажах, где располагалось отделение милиции, было слышно. Валентина, крутая характером, совсем не выдерживала боли.

— Ой, лишенько, — выла во время очередного удара в спину. — Ну, Егор, даже не подходи! Ой-оченьки, родить бы скорее! Маменька, родненькая, да пощё ты меня бабой родила, пощё я баба — не мужик! У-у-у, Егор, кобель, леший-лешачий… — награждала она ругательствами мужа, и видеть его не желала.

Ермолаев ходил бледный с темными впавшими глазницами от бессонных ночей и курил беспрестанно. Холостые милиционеры беззлобно подшучивали над ним, мол, и кого же это ты, приятель, законопатил жене, что разродиться не может. Женатые авторитетно заявляли, что ребенок «идет попой или поперек лежит». Но вскоре все притихли, старались поменьше быть в помещении, где, казалось, даже стены стонали от Валентининых криков.

Егор никогда не видел рожавших женщин, первая его дочь родилась без него, и сейчас, видя, как мучается Валентина, от острой жалости к ней и боязни, что не выдержит жена и умрет, он чуть не плакал, ругая себя за свою мужскую нетерпеливость, за свое желание иметь ребёнка. Где бы ни был Егор, он постоянно думал о жене, мучаясь, что не может ей помочь, и в ушах, даже если был в городском наряде, звенел крик: «Ой-оченьки, видно смертушка моя пришла, ой, умру я-а-а!..» И Егор молил всех чертей, ангелов, чтобы жена осталась жива.

Валентина панически боялась докторов и больниц, отказывалась ехать в родильное отделение, почему-то вбив себе в голову, что, войдя туда, она уже обратно не выйдет. Потому полностью доверилась Мироновне и её знакомой старухе-повитухе. Та поила роженицу травами, шептала заклинания, но ослабленная тифом Валентина никак не могла разродиться, потому что плод лежал, и в самом деле, неудобно, и его прежде надо было развернуть, а это было не под силу повитухе. И Егор не выдержал воплей жены, привёз акушера из городской больницы.

Валентина до того отупела от боли, что её даже не волновали крики Павлушки за дверями: «Мамочка, мама, почему ты плачешь?» Она равнодушно встретила седенького старичка в белом халате, апатично выполняла все его просьбы, думая лишь о том, что далеко бабка Авдотья, уж она-то наверняка бы помогла.

Старичок осмотрел роженицу, строго приказал старухам кипятить воду, а Егору велел уйти. Довёл его до двери и доверительно вполголоса посоветовал:

— Ну, батенька, молитесь что-ли, если умеете. Чем смогу, тем помогу. Случай тяжелый, да-с… Да и вообще, неизвестно, кто родится после тифа. Беременная женщина, пережившая тиф — случай уникальный… Да и вы, батенька, хороши: не могли меня раньше пригласить.

Ермолаев сидел у себя в отделении, зажав уши ладонями, на миг отняв их, чтобы закурить, поразился тишине: Валентина молчала. Умерла? Он сорвался с места, прогрохотал сапогами по лестнице, рванул дверь, сорвав крючок, протопал через кухню к двери, за которой лежала Валентина. Хотел войти туда, но на пороге возникла повитуха и решительно преградила ему путь:

— Куды прёшь в сапожищах? Грязищи-то наволок, ирод! Здесь тебе, поди-ка, не ваш милицейский околоток, — она зашипела гусыней и пошла на Ермолаева грудью.

— Неужто… — Ермолаев никак не мог вымолвить страшное слово. — Неужто… отошла?!!

— Да чего ты спужался? — заулыбалась старуха. — С сыночком тебя, Корнилыч!

Ермолаев топтался у дверей, удивленно прислушиваясь к растущему внутри чувству: он — отец… И вроде ничего вокруг не изменилось, что родился новый человек, а все-таки интересно: он — отец!

Повитуха, захлебываясь от восторга словами, подавив в себе знахарское самолюбие, говорила Егору:

— Ну, скажу я тебе: умелец дохтур-то, ежели не он, то не выжила бы Валентина. Как он ловко дитя-то вынул! Прямо мигом. Одно слово — ученый человек, могущий!

Как ни упрашивал повитуху Егор, она не пустила его к жене. Сказала, как отрубила:

— Доктур сказал, что можно занесть и… и… Ини… Тьфу ты, язык сломаешь, пока выговоришь… Ифекцию, заразу по-нашему! Все должно быть сте…ри…лильно!

Выгнув грудь колесом, переполненный гордостью, отправился Ермолаев наверх в отделение.

— Ну, как? — хором спросили милиционеры, увидев его.

— Сын! А как же иначе? Сын! — ответил самодовольно Ермолаев, забыв, что есть у него и дочка Варя. — Только сын!

— Ну, Корнилыч, с тебя магарыч!

— Это само собой, — согласно кивнул Егор. — После службы обязательно! — и он вытащил из заветной заначки деньги, послал самого молодого милиционера за четвертью водки в ближнюю монополию-магазин.

Вернулся Ермолаев домой сильно навеселе.

— Мироновна, спит жена?

— Спит, спит, — замахала старушка на него рукой, дескать, не шуми.

— Ты, Мироновна, не говори ей, что я выпимши. Валентина этого не любит, она у меня строгая женщина. Хоть сегодня и день хороший, прямо-таки счастливый для меня день, а всё равно не говори.

Мироновна, усмехаясь, смотрела на Егорово, чуточку глуповатое от выпитого вина, лицо.

— Знаешь, Мироновна, шибко я боялся, что помрет Валентина, уж так боялся, как в партизанах никогда не боялся. А теперь всё хорошо. Всё хорошо, Мироновна, дорогуша ты моя, покажи мне сыночка, а? — он умоляюще сложил перед грудью широкие жилистые ладони. — Ну, хоть одним глазком гляну, а?

— Ну ладно. Пошли, — смилостивилась старуха. И пригрозила пальцем. — Да тихо, смотри. Скинь бахилы-то свои, наследишь-загремишь, а там — дитя, спугаешь его ишшо, — и вдруг улыбнулась. — А помнишь, говорила тебе, что будут у тебя детки? Это Бог тебя за меня да Вареньку наградил, — и Мироновна, взяв голову Ермолаева обеими ладонями, поцеловала его в лоб.

Ермолаев, пошатываясь, вошел осторожно в комнату, куда ещё утром ему был вход воспрещен. Остановился возле топчана, где спала Валентина. Под боком у неё лежал тряпичный сверток, который она даже во сне бережно прижимала к себе.

Грузно, стараясь не шуметь, опустился Ермолаев на колени. Он смотрел на жену с тихой нежностью, и Валентина вдруг от этого долгого взгляда проснулась.

— Егорушка, — потянулась к нему всем телом, — сыночка нам Бог послал.

— Женушка моя ненаглядная, родимая моя, — гладил Егор ёжик Валентининых волос, жалея, что тиф заставил остричь жену наголо, а как он любил гладить шелковистые русые косы. — Ты ни о чем не беспокойся, главное, сына береги, лежи спокойно, а я всё для тебя сделаю, — и вдруг всхлипнул. — Я так боялся, думал, не померла бы. Я так тебя беречь буду, родимая ты моя, жалеть, живи только.

— Посмотри на сына, Егорушка, — Валентина отодвинулась на край топчана, и Егор увидел маленькое красное личико. Это — сын? Такой крохотный, а чуть не убил свою мать.

— На тебя похож, — ворковала Валентина, нежно поглаживая туго спелёнутый комочек. — Капать не капать, как похож.

Егор подумал, что может быть общего у него с этим маленьким краснолицым существом? Но вслух произнес:

— Бравый парень…

Темно за окном.

Валентина покачивала зыбку и слушала, как тикают настенные часы-ходики, как сопит во сне Павлушка.

— Ай-лю-ли да люленьки, прилетели гуленьки-и. Сели гули на кровать, стали гули ворковать да про Васю толковать… а-а, а-а-а… — напевала она негромко. — Баю-баюшки-баю, живёт мужик на краю-у, он ни беден да ни богат, у него много ребят… Баю-бай… У него много ребят, все по лавочкам сидят… Баю-баюшки-баю… Все по лавочкам сидят да кашку масляну едят… А-а-а, баю-бай… Кашку масляну едят да все ложками стучат… Баю-бай… Кашка масленая, ложка кра-а-шеная, ложка гнется, нос трясётся — сердце радуется.

Сон морил Валентину, она ему сопротивлялась: Егор обещался вернуться из поездки, и она ожидала его. На сей раз муж не гонялся по губернии за бандитами, а направлен в Москву в охране какого-то большевика Червонного. Видно, важный человек этот Червонный, если отрядили с ним самых здоровых физически и верных делу милиционеров.

Сын зажевал губенками, открыл глаза. Валентина сунула ему в рот нажеванный хлеб в тряпице. Мальчишка, довольный, зачмокал соску и опять задышал неслышно и ровно. А Валентина вновь запела, толкая машинально зыбку:

— Петя-петя-петушок, золотой ты гребешок, масляна головушка, шелкова бородушка, что ты рано встаёшь, голосисто поёшь? Петя громко не кричи, мово сына не буди… А-а-а, а-а-а… У нас Вася хочет спать, его некому качать. Приди киса ночевать, приди Васеньку качать. Тебе, киса, заплачу за работу да за твою. Дам кувшин молока да постелюшка мягка… баю-бай…

Только год Васятке. Растет бойким и здоровеньким. И весь в отца: такой же горбоносый и кареглазый. Вот будет ли только у него отцовский характер? Ермолаев на вид суров, а так — добрейший человек. Но в гневе страшный.

Валентина улыбнулась, вспомнив, какого страху натерпелась, как «развоевался» однажды Егор.

Сын тогда был совсем крошечный: неделя от роду, даже имени ещё не имел: не придумали родители вовремя. Егор в постоянных разъездах да нарядах, а Валентина имела тайную думку, да боялась сказать о ней мужу, чтобы не разгневать его, дожидалась своего часа. И дождалась.

Как-то утром Егор сказал, что его посылают в Червишево с отрядом чоновцев: там банда объявилась, и будет он дома через неделю. Переоделся в чистое: всегда так делал перед дальней дорогой, такое уж у Егора было правило — вдруг зацепит ненароком шальная пуля, не в грязном же помирать. Уходя, затянул потуже ремень:

— Вот так: ремень ближе к хребту — аппетит меньше. Ну, бывай, жёнушка, здорова, — и вышел.

Валентина, чутко прислушиваясь, определила, что конный отряд выехал со двора, и тут же быстренько собралась и побежала к Мироновне, с которой давно уж договорились улучить времечко и отнести парнишку в церковь для крещения. Так что Ермолаева по возвращению ждал сюрприз: на шее у сына на тонком шнурке висел крестик, а жена звала мальчика ласково Васенькой, как нарекли в церкви.

— Это что такое, мать? — показал Егор на крестик. — Жена коммуниста, милиционера народной милиции — и крестит сына?!

Егор еле сдерживал себя.

— Милиционеры, поди-ка, тоже люди, а некрещёное дитя вроде щенка, — поджала губы Валентина, осмелившись возразить, раз муж спокоен. Но лучше бы не возражала.

— Что?! — взъярился Егор.

Ой, что потом было!.. Валентина опять улыбнулась, вспоминая, как разбушевался тогда муж, как носился по комнате и ругался самой отборной бранью. Сейчас-то Валентине забавно про то вспоминать, а тогда она кое-как спеленала сына, прижала к себе, забилась в угол и затихла. И Павлушка, прибившись к ней с другого боку, таращилась испуганно на Егора.

Егор долго вымеривал шагами комнату, матерился, а когда отвел душу, подскочил к Валентине — та даже глаза от страха закрыла, подумала: ударит — выхватил ребенка, распеленал его и снял крестик.

— Вот так, — процедил сквозь зубы и выскочил на волю.

Валентина улыбнулась: Бог с ним, с крестиком, и новый купить можно, главное — крещёный Василек, и будет охранять его ангел-хранитель.

— Баю-баюшки-баю, живет котик во саду, приди, котик, ночевать мово Васеньку качать… А-а-а, а-а-а…

Тикают на стене часы, спокойно спят ребятишки.

За окошком послышались шаги.

Валентина задула самодельный ночничок — сальный фитилек в глиняной плошке: а вдруг варнак какой? Швырнет в окно камнем, перепужает ребятишек. А шаги ближе и ближе. Во дворе, на крыльце… И лишь тогда страх отпустил Валентину, когда послышался негромкий стук в дверь, условный ермолаевский стук.

— Егорушка, — всполошилась Валентина и заторопилась, зачиркала спичками-серниками, разжигая коптилку, но спички гасли, фитилек никак не разжигался, и она в темноте бросилась к двери, на которую падал случайный лунный лучик, пробившийся в щель между задернутых небрежно шторок.

— Ктой там?.. — спросила все же для порядку, хотя сердцем чуяла: там её муж.

— Да я это, Валентинушка, я!

Валентина скинула щеколду, Егор нетерпеливо шагнул через порог и крепко обхватил жену руками, прижал к колючей шинели.

— Валентинушка, голубушка моя, женушка родимая, — шептал, целуя жену в мокрые от слез глаза. — Опять плачешь… А чего плачешь? Ведь я вернулся живой и не раненый даже.

— Живой, сейчас живой, — всхлипнула Валентина. — Жду тебя и всегда боюсь, а вдруг тебя привезут, а не сам приедешь. Уходи ты с этой проклятущей милицейской должности! Боюсь я за тебя!

Егор отстранил жену от себя:

— Опять ты за своё. Сколько раз говорено, что я — коммунист, куда меня пошлёт партия, туда и пойду. А сейчас я партии в милиции нужен.

— Да извелась ведь я совсем, — запричитала Валентина. — Изболелась за тебя. Ты неделями пропадашь где-то, ездишь, а вдруг по бабам шляшся, почем я знаю, — не выдержала и высказала Валентина свое тайное подозрение.

— Тю, сдурела баба! — расхохотался Егор, разжигая фитилек. Он снял тяжелую сырую шинель, фуражку, стянул сапоги и в одних носках пошел к умывальнику. — Чем ерунду молоть, лучше воды в рукомойник долей, мать.

Он долго плескался, фыркал. Умывшись, насухо вытерся холщовым полотенцем, и не успела Валентина отойти прочь, сграбастал её в охапку, прижал к своему большому напряженному телу.

— Разбудишь ребятишек, отпусти, — прошептала Валентина, слабея в сильных родных руках.

Но Егор понёс жену на руках к топчану, стоявшему возле печи. Он ласкал её, шептал слова ласковые, какие придумал по дороге домой.

— Егорушка, — Валентина лежала на его плече, уютно устроившись под его рукой, — а я, кажись, опять чижёлая.

Егор слушал сквозь дрему: двое суток не спал, и сейчас после давно желанной близости с женой ему хотелось только провалиться в сон и ни о чем не думать. А жена рассуждала:

— Васенька еще маленький, да и Павлушка невелика. Трудно нам будет, родненький. Как быть, Егорушка, может, пойти к баушке Нюре, что Васеньку принимала? Она поможет, срок-от небольшой…

Ермолаев сразу проснулся, даже привстал на локте, глядя свирепо на жену:

— Да ты в своем ли уме, Валентина, о чем это болтаешь? — она сразу затихла: если Егор назвал её так, значит, рассердился не на шутку. — Чтоб своё дитё губить у какой-то глупой старухи? Вздумай только! Я те тогда… — остыв, добавил укоризненно: — А ещё в церкву бегаешь, да ведь это грех — дитя своё губить!

— Дак, Егорушка, — попыталась оправдаться Валентина, — Васятке годик всего сравнялся, куды мы с другим малым денемся? Голодно…

— Ничего, мать, продержимся, — Егор ласково погладил жену по животу. — Не горюй, не одним нам голодно живется.

Глава IV — Ехали солдаты…

«Ехали солдаты

со службы домой,

на плечах погоны,

на грудях кресты…»

(Солдатская песня)

Трудным был двадцатый год. Очень трудным. После разорительной гражданской войны молодая республика Советов поднималась на ноги, словно оглушенный дубиной человек — с трудом, шатаясь, всю волю собрав в кулак, чтобы устоять.

Голод гулял по стране, косил людей. Народ требовалось накормить, и решение проблемы виделось в продразвёрстке — изъятии излишков продовольствия у тех, кто эти излишки имел.

Сибиряки — народ крепкий, обстоятельный, привыкший к трудностям. Эти самые трудности и выработали знаменитый сибирский характер — самостоятельность, чувство собственного достоинства, доброта, честность, непримиримость к насилию, жизненный оптимизм у сибиряков в крови. И в сочетании с широкой, непонятной всему миру, русской душой, этот характер — явление уникальное.

Всякий трудолюбивый человек в Сибири мог достичь необходимого благосостояния, и обычный сибирский крестьянин-середняк в центре России мог прослыть кулаком, а таких в Сибири оказалось немало. Бедными были только ленивые да невезучие — в любом деле необходимо и простое везение: чтобы град посевы стороной миновал, чтобы корова благополучно отелилась, конь-кормилец не пал, да чтобы парни в семье рождались… Да мало ли на свете причин, которые или помогают достичь этого благосостояния, или же лишиться его?

Крестьяне-сибиряки приняли советскую власть спокойно — они пока ничего не приобрели, однако ничего и не потеряли, хотя белые, откатываясь на Восток под натиском красных, старались принести как можно больше вреда: увозили с собой всё, что было возможно, а то, что невозможно — уничтожали.

К этому обстоятельству сибиряки тоже отнеслись спокойно: война — не мать родна, зато земля — матушка, она поможет пережить лихую годину. Ну, а если помощь государству нужна, то её можно и оказать: России от беляков досталось больше. Поэтому к продразвёрстке сибиряки отнеслись с пониманием: надо, значит, надо, не век, чай, это лихо.

Однако уже весной двадцатого года стали проявляться первые признаки недовольства: мало того, что хлеб требовалось сдать в нереальные сроки — апреле-мае, когда остается только семенное зерно, и невыполнение задания строго каралось вплоть до конфискации имущества, так волостное начальство замучило крестьян и другой повинностью — гужевой.

Март — горячая пора. В Сибири, как нигде, ценится не только погожий весенний день, но и час. Надо готовиться к полевым работам, а приходилось по спецнарядам выполнять гужевые и почтовые обязанности, причем, работа эта, как правило, не оплачивалась.

Ишимский уезд — самый богатый в губернии, потому и продразвёрстка тяжелее, и другие повинности чаще, и не случайно первые крестьянские волнения случились весной именно в Ишимском уезде. Прислушаться бы губернским представителям к тому, о чём говорят крестьяне, да призадуматься… Однако, выбравшись из грязи да попавши в князи, князем всё-таки не станешь. А тут — мандат в кармане, дающий широкие полномочия, на поясе наган, пресекающий одним своим видом все возражения, как не вскружиться голове, как не почувствовать себя властелином чужой жизни? Да ещё и плебейская тёмная зависть к более удачливому, богатому вдруг выплеснется из души: «Ты унижал меня? Так я теперь унижу тебя вдвое. Я для тебя сейчас Бог и царь!»

— Сейчас лето, ешьте траву, ройте корни и питайтесь! — заявил в Озернинской волости уполномоченный Тюменского губпродкома. Заявил беднейшим крестьянам, которые, получив землю, надеялись благополучно отсеяться, вырастить урожай. А уж с того урожая можно и государству выделить пай, и самим из нужды выбраться.

Но справедливости ради, следует сказать, что самые ретивые за издевательство и глумление над крестьянами, если поступал сигнал в губревком, строго наказывались ревтрибуналом, приговаривались порой и к расстрелу. Да ведь не всякий крестьянин имел возможность написать о самоуправстве уполномоченных губпродкома, кроме того, сибиряки — народ отзывчивый к чужой беде, а за Уралом, видимо, явная беда, если так безжалостно подчищают хлебные запасы да отправляют большими обозами в Тюмень, вот и терпели произвол.

И как ни трудно было, как ни изумлялись крестьяне тупости распоряжений губернского начальства, весенняя продразвёрстка была почти выполнена, а новый урожай сулил зимой вполне сносную жизнь, уж если не всем, то большинству, правда, иных продразвёрстка разорила вконец и загнала в кабалу к зажиточным хозяевам.

И вдруг!..

Новое задание в июле обрушилось на людей как неожиданный летний снег. Крестьяне зароптали. В Ишиме начались всплески женских бунтов — явление само по себе непредсказуемое, а если к тому же намеренно подстрекаемое, то явление еще и страшное. И то ли из-за беспечности своей, то ли из желания скрыть свои просчёты, руководство ишимского уезда отрапортовало: «Серьезного значения этому движению придавать нельзя, так как оно практически безрезультативно и особой угрозы Советской власти не создает…» А продотряды обвинили в трусости, революционной несознательности, жалости к контрреволюционным элементам. И это в то время, когда в иных селах продотрядников убивали!..

Но не зря говорят на Руси: не буди лихо, пока оно тихо. Лихо росло не по дням, а по часам. Имя тому лиху — белогвардейско-эсеровский «Сибирский крестьянский союз», организация обширная, контрреволюционно настроенная, потому что возглавляли её бывшие офицеры-колчаковцы, причём большинство из них занимало важные посты в советских учреждениях — не хватало молодой республике Советов умных, образованных людей. «Союз» имел центры в Сибирских губерниях, в уездных и волостных городах — комитеты, рядовые члены организации были разбиты на «десятки» в городах и «пятёрки» — в сёлах.

Члены «Союза» проводили подрывную агитационную работу, направленную на то, чтобы взбунтовался вольный сибирский крестьянин, показал свой настырный нрав. А уж если схватится сибиряк за вилы, то обязательно пустит их в дело, и тогда… Но весна и летняя продразвёрстка не подстрекнули к желанному крестьянскому бунту: волнения в Ишимском уезде не переросли в мощное восстание, поэтому «Союз», не прекращая подрывной работы в крестьянской среде, затаился в ожидании удобного момента для провокации спонтанных вспышек сопротивления советской власти, которые можно было бы раздуть до общего выступления.

Об этом думал под хруст снега Тимофей Доливо, работник Ишимского уездного статбюро. Он закутался в большую медвежью полость так, что только нос торчал наружу — январь ярился Рождественским морозом.

— Эй, милейший, скоро ли Прокуткино? — крикнул Доливо в спину возницы.

Тот, не оборачиваясь, ответил:

— Да час поди-ка будет, как доедем…

— А что, милейший, продотрядники очень суровы? — осведомился Доливо, прекрасно зная, что 6 января до всех уездов доведено новое задание — семенная продразвёрстка. Цель — собрать воедино семенной фонд, чтобы остался он в целости и сохранности до весны, чтобы не случилось как в прошлый год: иным крестьянам и сеять было нечего. А то, что некоторые особо ретивые уполномоченные продкомитетов с помощью бойцов продотрядов выгребли весной вместе с излишками хлеба — излишков-то в весеннюю пору как раз и нет — и семена, об этом словно никто и не догадывался. И уж вовсе никто не думал, что порой делалось это намеренно, чтобы возмутить крестьян.

Конечно, в новой идее был определенный смысл, ведь и в самом деле есть и нерадивые хозяева. Однако любит русский человек крайности, берется порой в тупом усердии гнуть сухую палку, а она — ломается. Так случилось и зимой 1921 года.

Семенное зерно стали свозить на волостные и уездные пункты, где не было складских помещений, и зерно зачастую сваливали под открытым небом, и гнил да мок хлебушко, гибла надежда на новый обильный урожай. Чтобы спасти семена, продотрядникам под видом семенного зерна отдавали едовое, и оно тоже сыпалось в общую кучу, смешиваясь с семенным…

Доливо знал, что в некоторых волостях зерно сейчас губилось сознательно, как весной прошлого года сознательным завышением продразвёрстки его люди провоцировали крестьян на мятеж. Готовился новый голодный год и крестьянский бунт.

— Ох, товарищ хороший, — откликнулся горестно возчик на вопрос Доливо, — совсем продотрядники замучили. Это надо же: отдай им семенной хлебушко! Да у нас в Сорокино, к примеру, и амбаров таких нет, чтобы хранить всё зерно. Свезли к волисполкому, свалили во дворе, обещались отправить в Тюмень, там, говорят, пристанские пакгаузы пустуют. Хоть пакгауз и не амбар, а всё ж таки справное помещение, не голый двор. Уж неделя прошла, а зерно лежит, мокнет да мёрзнет под снегом. Прямо беда! Уж хоть бы вы, товарищ хороший, кому в уезде об этом безобразии сказали!

— А что, никто против этого безобразия и не возмущается?

— Да как — не возмущаются? Вон, сказывают, в Новотравном бабы взбунтовались, известное дело, дитёв кормить будет нечем, коли не посеяться весной. Бабы за дитёв кому угодно башку оторвут. Вот и оторвали милиционеру тамошнему, когда он сдуру стрельнул из нагана да каку-то бабу подстрелил… Словно взбесились бабы, да и то их понять надо — ребяты будут голодать, легко ли матери на то смотреть.

Доливо об этом знал. Уж кому, как ни ему, руководителю ишимской организации «Сибирского крестьянского союза» о том не знать! Это по его указанию провоцируются женщины на бунт. И милиционер в Сорокино действовал согласно его, Доливо, указаниям, да перестарался малость, не принял во внимание женскую неуправляемость. Вот и в Новых Локтях женщины поступили по-своему: распустили старый сельсовет, избрали женсовет и направили делегатов в Ишим, чтобы рассказать уездному начальству о творимых продотрядниками безобразиях. Не приведи Господи, дойдут до «чека», а там разговор суровый — виноват в издевательствах над трудовым крестьянством? К стенке контру!

Да ладно, если в лапы к чекистам попадет лопоухий оборванец, у которого голова вскружилась от обладания властью, и возомнил он себя вершителем судеб людских. А если это человек из «Союза», сознательно вредивший советам, увеличивший по своему почину продразвёрстку вдвое больше, чем спущено задание? Действуя так, он убивал двух зайцев: и вредил, настраивая крестьян против советской власти, и авторитет свой укреплял в глазах начальства. Но это было опасно, ой, как опасно, потому что открытая сибирская душа иной раз — потемки. Вот бабы новолоктинские и скумекали по-своему. Впрочем, что с них взять? Бабы, они и есть — бабы…

Доливо похолодел от одной мысли, если в Ишиме догадаются о том, что в уезде неладно, задумаются над тем, правильно ли это — лишать крестьян семенного зерна, да вдруг отменят продразвёрстку. И что тогда? Заново готовить крестьян к восстанию? А тут случай такой великолепный! Как это говорил большевистский Бог, Ленин, перед октябрьским переворотом? «Промедление смерти подобно?» Правильно ведь говорил. Помедлил бы ещё немного, и снесли бы большевикам голову, выкорчевали с корнем, и жил бы Доливо до сих пор в Омске, служил в гарнизоне, посещал балы, с барышнями танцевал. А то вот мёрзнет сейчас в кошеве, едет чёрт-те куда под самое Рождество. Господи, хоть бы самогону выпить, уж не до коньяка!

Возчик ещё что-то рассказывал, но Доливо мыслями был уже далеко: планировал ход восстания.

Восстание вспыхнуло почти стихийно, без особого напряга со стороны «Союза». Однако организация давно готовилась к крестьянскому бунту, и эсеровские ячейки в каждом крупном населенном пункте мгновенно превратились в штабы, где вооружались добровольцы. В феврале местные отряды реорганизовали в воинские подразделения, под ружье ставили уже насильно, жестоко расправляясь с теми, кто не хотел идти под знамя «Союза». И начавшись в Ишиме, восстание покатилось во все стороны, словно волны по воде от брошенного камня.

Мятежники действовали по всем революционным правилам: захватывали важные пункты жизнеобеспечения — телеграф, почту, железнодорожные узлы. Громили советские учреждения. Особенно жестоко расправлялись с коммунистами. Их не расстреливали просто так, перед смертью подвергали жестоким мучениям — распиливали живых людей пилой, обливали холодной водой и замораживали, заживо сжигали. Не щадили даже их семьи, считая, что «семя» краснопузых не имеет права на жизнь. Продотрядникам вспарывали животы и набивали брюшную полость зерном и мякиной, оставляя умирать в страшных страданиях. Трудно перечислить все пытки, которым подвергались и те, кто просто симпатизировал советской власти.

По своему размаху Ишимский мятеж превосходил антоновщину, махновщину — от Урала до Алтая, от Тургайских гор до Северного ледовитого океана бушевал кровавый и жестокий мятеж. Захвачены были Тобольск, Кокчетав, Ишим и Ялуторовск. Мятежники готовились к штурму Тюмени, где в ночь на 11 февраля 1921 года была прервана железнодорожная и телеграфная связь с центром страны. Подступившие к городу мятежники ждали только сигнала к штурму, но сигнала так и не дождались. Именно в эту ночь тюменские чекисты завершили тщательно подготовленную операцию по ликвидации эсеровской организации. Одновременно в городе были арестованы почти все члены «Союза», и потому захват города мятежниками был сорван, их воинские подразделения без поддержки тюменской организации не могли занять город и вынуждены были отступить.

Валентина не могла спать по ночам. Не спала и в ту тревожную февральскую ночь. Егор опять сутками пропадал на службе. И сердце женщины сжималось от тоски и мрачных предчувствий: где муж, жив ли он? Вот у Елизаровых в доме вой стоит: убили хозяина, он тоже в милиции служил.

Егор появился под утро. Грязный, измученный, однако весёлый.

Валентина приникла к нему, заголосила, да Егор зажал ей рот ладонью:

— Тихо, разбудишь ребят. Собери мне быстро в дорогу белье, я сейчас помоюсь и уеду.

— Ой, да куда опять? — всполошилась Валентина. — Не пущу! Убьют, а я одна с малыми детьми останусь? Не пущу! — подскочила к дверям, раскинула руки, словно птица крылья. — Не пущу!

— Вот чумовая, — тихо рассмеялся Егор, умываясь. — Не кричи, а то прямо сине море в рукомойнике! Лучше делай, как сказал. На сборы отведено два часа, а потом уходим из города.

— Уходите? — взревела Валентина. — Уходите? А нас бандитам на растерзание оставляете? Вон, бают, какие страсти вокруг — жгут живьем коммунистов, а семьи вырезают, и с нами, хочешь, чтобы такое случилось? Да?

— Не ори ты! — рассердился Егор: допекла жена своими причитаниями. — Тюмень никто бандитам не собирается сдавать. Тюмень им не по зубам. Сегодня всех вырвали с корнем. В отряд Лушникова я записался, в коммунистическую роту.

— Господи, да когда это все прекратится? Где бой, там и ты! Другие сидят себе тихохонько, а ты все добровольцем лезешь! О нас-то хоть думашь или нет? Убьют тебя, как я одна с двумя ребятишками? Да я опять чижёлая! По миру идти что ли? Настрогал, а теперь о них и заботы нет? — бушевала Валентина, забыв, что Павлушка — не родная дочь Егору.

— Ну, хватит! — хлопнул Егор ладонью по столу. — Не причитай! Если суждено погибнуть, так погибну со славой, а нет — вернусь домой. А насчет детей, так не одна ты с детьми останешься. У Елизарова трое осталось без отца. Хочешь, чтобы я под юбку твою спрятался? Да, ведь, если все мы будем прятаться, тогда-то нас всех и вырежут. А я — коммунист, милиционер. И коль взялся за дело — нечисть всякую уничтожать, так не отступлю! И перестань голосить!

Через два часа Егор уходил из дома. Он постоял возле спящих детей, легонько погладил Василька по голове, возле Павлушки положил маленькую нарядную куколку. Потом поцеловал крепко жену и шагнул за порог в неизвестность.

Сводный отряд Лушникова 181 полка был сформирован в начале февраля, и с 4 по 8 февраля отряд занял Ишим, затем освободил от мятежников Большое Сорокино, Каргалы, Викулово. В ночь на одиннадцатое Лушников нанес удар по деревне Клепиково, выбил мятежников из села Гагарино. Под Клепиковым было взято в плен сто человек, и выяснилось, что не все мятежники — ярые враги советской власти, многие просто мобилизованы. Лушников отправил пленных восвояси, и сделал ошибку, ибо та часть, которая восстала сознательно против новой власти, тут же присоединилась к мятежникам, и Лушников едва ушел от окружения, с трудом прорвавшись к Ишиму. В боях за деревню Ярково погиб член губкома Александр Николаевич Оловянников. Вот к Лушникову и послали на помощь Второй тюменский батальон, в котором две роты — коммунистические. Прибыв в Ишим, тюменцы тут же взяли под охрану важный в стратегическом отношении город.

Ишим… Город, где в юности бывал Егор. Он помнил добротные дома, зимнюю ярмарку, где несколько дней вертелась-крутилась человеческая круговерть. А теперь Ишим предстал его глазам разрушенный и разграбленный, затаившийся за ставнями домов, точь-в-точь, как Тюмень после отхода колчаковцев. Впрочем, колчаковцы Ишим не пощадили тоже: полностью разрушили железнодорожный узел, вывели из строя паровозное депо. И вот опять — пожары, взрывы…

От Ишима мысли Егора перекинулись на родное Викулово. Как там сестра? Жива ли она? Егор не видел её с тех пор, как ушёл из села, и потому, когда узнал, что часть отряда направляется в ту сторону, попросил друзей разузнать что-либо о сестре. И лучше бы не просил, тогда и не узнал бы, как погибла сестра…

Двадцать первый год с начала века был трудным не только для сибиряков — для всей России.

В Поволжье разразился страшный голод, а Сибирь уже не могла помочь хлебушком. Мало того, что посевная прошла через пень-колоду из-за недостатка семян — сгноили семенное зерно на неприспособленных складах горе-исполнители семенной продразвёрстки, да еще Ишимский мятеж принёс немалый урон — сколько всего порушено, сколько людей погублено той и другой противоборствующими сторонами! И пошел зимой 1922 года опять гулять по Сибири голод.

Сытно в ту пору в Тюмени да, наверное, и по всей стране жили только люди, которые припрятали в свое время капитал, и теперь воспользовались возможностями новой, объявленной в марте правительством, политики. Одной из причин затихания Ишимского восстания как раз и была новая экономическая политика: продразвёрстку отменили, ввели натуральный налог, который был вдвое меньше продразвёрстки, объявлялся накануне посевной и не мог быть увеличен в течение года. Трудись, крестьянин — все излишки, пусть они даже в два-три раза больше, чем продналог, твои!

Один за другим возникали магазины, в которых можно было купить абсолютно все, были бы деньги. Вновь запестрели броскими вывесками фасады домов, замелькали в городе пролетки, где восседали укутанные в меха и кружева барышни — дочери да жены новоявленных богатеев, ещё ярче засияли огни ресторанов, где они веселились, уже не жалея о прежней дореволюционной жизни: им и сейчас жилось легко и красиво.

Зато плохо было простому люду. Живые ходили подобно теням. А случалось и так: шел человек и вдруг упал — это голодная смерть своей жесткой рукой остановила его сердце. И если человек был без документов, то его без долгой канители отвозили на Текутьевское кладбище и хоронили в общей яме. Иногда не успевали закапывать и складывали застывшие трупы поленницей, а на помощь могильщикам посылали свободных от нарядов милиционеров. Бывал там и Егор. Возвращался грязный, мрачный: привык к смерти людской, но такое количество трупов и ему не доводилось видеть.

Не сытнее прочих тюменцев жилось милиционерам, но у них всё же был твердый паёк, на который выдавали конину и ржавую селедку. Ермолаевы жили не хуже, но и не лучше других. И как ни бранилась Валентина, едва ходившая после родов и постоянно голодная, потому что не принимала её душа конину, Ермолаев не занимался побочными заработками. А в семье стало уже пятеро: родился второй сын, Никитушка.

— Курчаткин мыло варит и семью кормит, — бурчала Валентина, возясь возле печки-каменки, жестяная труба от которой была выведена в окно.

— Ну, мать, ты меня не равняй с Курчаткиным, — ответил Егор, прокалывая очередную дырку на ремне. — Он контра и подлец.

— Ну, тады Иванин ваш самогоном торговал, небось, реквизированным, — не унималась Валентина. — Сама видела его на базаре. И жена его торгует пирожками с капустой, смогли же они откуль-то муки достать. И ты самогону сколь реквизуешь, вот и оставил бы немного, а я бы уж и продала, либо муки привез бы с деревни какой… — тут она взглянула на мужа и умолкла: побелевший от гнева Егор, чтобы успокоиться, медленно расстегивал и застегивал пуговицы гимнастерки.

— Эт-то что ты мне предлагаешь? — вскричал Егор, не совладав с собой. — Коммунисту — воровать?!!

— Да отеч… — испугалась Валентина, — сдуру я это сболтнула.

— То-то, что сдуру, — рявкнул Егор и выскочил вон, хлопнув дверью со всей силы.

— Мамка, — затянула Павлушка, — есть хотца…

— Да не канючь ты, — устало попросила Валентина дочь, ставя перед ней постную тыквенную кашу.

Но вытерпели Ермолаевы голодный год.

Наступила опять весна. Все поднялось, зазеленело вокруг. Люди ожили, закопошились на огородах. Кто-то предложил разбить огород прямо во дворе отделения милиции, в котором служил Егор. Семейные мужики вскопали грядки, а женщины посеяли лук, морковь, тыкву, а за городом посадили картошку, используя для рассады картофельные глазки. Бывало, что милиционеры ездили на рыбалку или на охоту. И овощи, и эта рыба, и то, что удавалось подстрелить в лесу, было важным подспорьем семьям милиционеров.

Место, где они жили, Валентине нравилось. Рядом с милицией стоял дом врача Сперанского. Он работал в городской больнице, но вел и частный прием, к нему Валентина обращалась при недомогании.

С другой стороны, обращенной к реке Туре — ломбард, где в стеклянных витринах невиданные доселе Валентиной драгоценные вещи. Она иногда останавливалась перед витриной и рассматривала то, что было за стеклом — бриллиантовые кольца и жемчужные колье, золотые и серебряные ложки-вилки. В магазине же висели дорогие меховые шубы, каких Валентина тоже никогда не видывала.

Вечером витрина пустела — хозяин все убирал, окна закрывал железными узорчатыми ставнями, но все равно там таилась непонятная притягательная богатая жизнь, которую коротко и просто называли — НЭП, а если по-долгому — новая экономическая политика — но это название трудно выговаривалось языками простого люда. Владельцев ресторанов, лавочников и всех разворотливых людей, которые начинали какое-либо свое дело, называли тоже очень просто — нэпманы.

За ломбардом — копыловские дома. Был в Тюмени Матя Копылов, богатющий человек, но природа обделила его умом. В дореволюционные времена на его счет в банке стекались немалые деньги, как наследнику старого Копылова, а сам Матя-Матвей и до революции, да и потом ходил в рванье. Дома давно уже реквизированы советской властью, а по-прежнему звались копыловскими.

Днем и ночью, в любое время года Матю можно было увидеть в окольных деревнях: почему-то ему нравился лесной простор, бродил по дорогам и тянул за собой то тележку, то саночки, смотря по времени года. Он был безобидный, никого не трогал, божий человек, одним словом. Иногда Матя выдергивал из-за пояса кнут, подхлестывал себя по спине: «Но-о-о! Ленивая лошаденка!» — и пускался вскачь.

Временами Матя появлялся в Тюмени. В Тюмени он всегда приходил ночевать в свои бывшие дома — твердо их знал, никогда не путал — стучался в любую дверь и басил: «Открывайте, хозяин пришел!» И попробуй не открой, если у этого «божьего» человека — косая сажень в плечах и рост до двух метров. Матя не требовал особых удобств, мог спать и возле дверей на старой одежке, но жильцы старались угодить: и кормили, и в мягкую постельку спать укладывали — его стали побаиваться с тех пор, как по Тюмени прошел слух, что Матя Копылов убил женщину.

Вообще-то и не убийство это было, тем более — преднамеренное. Просто Матя встретил в лесу женщину, которая брела потихоньку по дороге, и тут её нагнал Копылов, несся он так, что тележка погромыхивала на дорожных колдобинах. Догнав, «тпрукнул» сам себе и осведомился ласково:

— Далеко ли, милая, идешь?

— Да нет, Матвей Егорыч, — ответила женщина, обратившись к нему, как он любил — по имени-отчеству.

— Садись, подвезу!

Да что вы, Матвей Егорыч, не утруждайте себя, — оробела женщина, да ведь немного поспоришь с детиной, вроде Мати.

Усадил Копылов путницу на тележку, вручил ей кнут и помчался по дороге, тележка на ухабах только заподпрыгивала. Гнал, гнал Копылов, приморился, и заявил:

— Тпру! Теперь ты меня вези, а то я устал, — рухнул на тележку, и повезла его женщина по дороге, не смея противоречить. Да только шагом шла.

— Ах ты, ленивая лошаденка, — грянул басом Матя. — Я тебя галопом вез, а ты шагом плетешься? — и вытянул женщину со всей своей дикой силой кнутом по спине.

Едва добрались до города, избитая и окровавленная женщина упала замертво. Сам же Копылов и в больницу её отвез, да что возьмешь с глупого. Впрочем, такого могло и не быть, просто сплели люди слово за слово сплетню, однако Валентина, услышав эту историю, перекрестилась: «Господи-сусе, страхи-то какие! Слава Богу, не в домах этого изверга живем».

Васильку шел уже второй год. Он ходил неуверенно на кривых ножках, и чем больше подрастал, тем больше походил на отца: такой же кареглазый и темноволосый, с отцовской суровой поглядкой. Только у отца суров лишь взгляд, душа — добрая и мягкая, а вот каков будет сын — неизвестно. А Никитушка — весь в мать, сероглазый и пухлощекий. Он родился на Николу-зимнего в прошлом году, Валентина его, как и Васю, тоже хотела тайно окрестить, решив крестик спрятать подальше от глаз Егора, но все не удавалось устроить крестины. Павлушке — её по-сибирски звали во дворе Паней — исполнилось уже шесть лет и по осени она должна была идти в школу. Она росла спокойной и рассудительной, не по годам серьёзной, поэтому Валентина не боялась оставлять на её попечение Василька.

Весна выдалась ранняя. Уже в конце апреля набухшие почки лопнули, и город окутался зеленоватой кисейной дымкой. А после первомайских праздников буйно расцвела черемуха, и даже не ударил традиционный весенний мороз «на черемуху». Была теплынь, солнце пригревало землю изо всех сил, и земля, благодарная светилу, затопорщилась изумрудной щетинкой, а среди зелени вспыхнули золотом одуванчики, возле которых кружились детишки, собиравшие солнечные цветы в букетики, а листву отдавали матерям, как и раннюю крапиву, для похлебки.

В один из таких ярких весенних дней Валентина снарядила Павлушку с Васильком на улицу, по случаю выходного дня одела их по-праздничному, и Павлушка вывела брата за руку во двор. Васька ступал осторожно, заплетаясь в своих же ножонках. Он смешно зажмурился, поглядев на солнце, и чихнул.

— Будь здоров, Васенька, — ласково пожелала Павлушка, ведя братишку к большой раскидистой черемухе в углу двора.

Павлушка любила свой двор. И не беда, что нет подружек. Она и сама находила себе занятие: лепила пирожки песочные или, высунув язык от усердия, рисовала такие же пирожки на старых газетах, забравшись на скамейку, сколоченную милиционерами под черемухой. А то прыгала через веревку, заменявшую ей магазинную скакалку. Да разве мало дел у шестилетней девочки во дворе?

Наигравшись в песочнице, Павлушка взобралась на скамью, усадила рядом с собой братишку и завела свою любимую песню:

— «Как на горке огонь горит, как на горке огонь горит, та-ра-ра-ра-ра-ра — огонь горит, та-ра-ра-ра — огонь горит… А под горкой чекист лежит, а под горкой чекист лежит, та-ра-ра…»

Ее часто пели молодые ребята-чоновцы, когда их эскадрон проезжал мимо дома. Ермолаев тоже любил эту песню.

У Павлушки был чистый голосок, неплохой слух, видно, удалась она в деда Илью, певуна-старовера. К пению у девочки охота возникла очень рано, и эта охота помогала ей и Валентине подкормиться во время переселения в Сибирь. Они прибились к воинскому эшелону, и трёхлетняя Павлушка всю дорогу пела да плясала перед красноармейцами. А те, оторванные от семьи и дела гражданской войной, видимо, вспоминали свои семьи, детишек, и щедро одаривали маленькую артистку гостинцами. Так они ехали до самой Тюмени, где и решили осесть.

Павлушка пела, а из окон отделения милиции глядели дежурные и весело поощряли девочку:

— А ну, Панюшка, спой про бойца-комсомольца!

И Павлушка тут же затянула: «Там вдали за реко-ой догорали огни…» Другой попросил спеть про Хаз-Булата. И его заявку выполнила Павлушка. Зрители с удовольствием слушали все песни, но больше всего им, конечно, нравилась песня про чекиста, каждому, наверное, в голову приходила мысль, что вот и он так же может остаться в чистом поле, сраженный бандитской пулей. На крыльцо вышла Валентина, слушала песню, подперев кулаком щеку, потом смахнула слезинку: Егор опять в отъезде.

И только одного человека не умиляло пение девочки — Курчаткина, жившего этажом выше, как раз над отделением милиции. Каким образом он оказался со своей сожительницей, торговкой пирожками, в доме, где жили в основном семейные милиционеры, никто не знал. По происхождению, сказывали, Курчаткин дворянин, офицер царской армии, служил у Колчака. Но как начали Колчака теснить на восток, он пришел с повинной к чекистам и все честно доложил о себе, даже сообщил, где прячется небольшой отряд белогвардейцев. Повинную голову меч не сечёт, на это и рассчитывал Курчаткин, да и ранение в ногу не давало возможности служить в армии, потому его не мобилизовали в Красную Армию, но взяли подписку, что не будет вредить советской власти, и оставили в покое.

О своей лютой ненависти к этой самой советской власти Курчаткин, конечно же, не рассказал, умолчал и о страстной надежде на возврат белой армии. Он нигде не служил и на пропитание зарабатывал тем, что варил мыло да продавал. Вонь от домашней мыловарни шла на всю улицу, но НЭП процветал, и его никто не тревожил: предпринимательство разрешено, пусть себе торгует и в политику не лезет. Курчаткин соседей-милиционеров едва терпел, его трясла злоба от их песен, ведь, бывало, собирались семейные под черемухой во дворе свободным вечером и затеивали для себя самодеятельный концерт. Один из мужиков играл на гармошке, а Ермолаев подыгрывал ему на балалайке. Именно во время таких вечерних совместных посиделок и выучила Павлушка новые песни.

Однако за пределами своей квартиры Курчаткин — сама доброта, он даже заигрывал с Павлушкой, угощал то яблочком, то леденец совал в руку. Но девочка, однажды уловив в прищуре глаз Курчаткина откровенную злобу, стала его бояться, старалась обойти стороной.

Услышав, что мать зовет домой, ребятишки пересекли двор и стали спускаться по лестнице в подвал. В окне Курчаткина мелькнуло чье-то лицо, что-то свалилось с подоконника, и двор огласился детским отчаянным плачем. Валентина и милиционеры выскочили во двор и увидели залитое кровью лицо Павлушки, у ног девочки лежало толстое окровавленное березовое полено. Павлушке вторил испуганный Василёк.

Валентина бросилась к детям, а один из милиционеров по внутренней лестнице в три прыжка взлетел на площадку Курчаткина, высадил плечом дверь и застал Курчаткина у окна: тот выглядывал во двор, и с его лица еще не стерлась злорадная усмешка. Парень дернул Курчаткина за ворот:

— Ты, сволочь, полено бросил?

— Не-е-т… — выдавил полузадушенный Курчаткин.

— Как «нет», если окно твоё как раз над лестницей в подвал, как — «нет»? — тряс парень Курчаткина за грудки.

— Не я! — щёлкал зубами перепуганный Курчаткин, не ожидавший такого стремительного вторжения в свою квартиру. — Это кошка играла на подоконнике и столкнула полено, я положил полено на окно просушить, чтоб лучины нащепать.

— Ух, ты, белогвардейская гнида! — парень ткнул Курчаткина кулаком прямо в бледное потное лицо, другой рукой хватаясь за кобуру. От немедленной расправы Курчаткина спасли другие милиционеры, подоспевшие очень вовремя.

Егор, вернувшись из поездки, застал Валентину в слезах: Павлушка заболела от удара по голове. Узнав о случившемся, заскрипел зубами и сгоряча чуть не ринулся казнить Курчаткина, однако, поразмыслив, даже не стал подавать в суд за увечье ребенка: никто не смог бы доказать, что полено сбросил Курчаткин, а не столкнул расшалившийся кот, который и впрямь был здоровяком, ему такое было под силу.

Егор старался не встречаться с Курчаткиным: боялся, что не совладает с собой и застрелит мерзавца, и всё-таки однажды столкнулся с ним во дворе. Сгрёб лацканы его пиджака рукой и тихо сказал:

— Ты, морда белогвардейская, убирайся отсюда, или я из тебя дух вышибу к чертям!

Курчаткин выпучил глаза, следя, хватается ли Ермолаев за кобуру, а то ведь и пристрелит со злости — никого рядом нет. Но Егор сумел погасить вспышку гнева, отпустил Курчаткина и пошел своей дорогой, больше ничего ему не сказав. И то ли подействовали ермолаевские слова, то ли по другой причине, но Курчаткин из дома исчез, оставив безутешно горевать свою сожительницу-пирожницу. Зато след на голове Павлушки, память о Курчаткине, остался на всю жизнь — глубокий узкий шрам, не зарастающий волосами.

Павлуша поправлялась медленно: питание неважное, да к тому же девочку мучили головные боли, и она от этого часто плакала, лежа на топчане в кухне у печи, где спала после рождения Никитушки. Родители с малышами спали на единственной кровати в комнате.

Ермолаев часто присаживался на край топчана и читал Павлушке что-нибудь из Анюткиных книг, которые хранились в сундучке под топчаном. А то брал в руки балалайку, купленную по случаю на толкучке, и пел свои любимые песни, Павлушка тоненьким голоском подпевала ему, но сил не хватало, и она, утомившись, устало закрывала глаза и засыпала. Тогда Ермолаев осторожно вставал, чтобы не потревожить ее сон, и тихонько уходил.

Ослабленная болезнью, девочка много спала. Проснувшись, видела мать, копошившуюся у печи, или отца, сидевшего за столом. Он то читал партийные книжки, то чистил оружие, то возился с разбитой обувкой, мурлыча под нос:

— «В церкви, золотом облитой, пред оборванной толпой проповедовал с амвона поп в одежде парчевой…»

Павлуша, не мигая, смотрела на Ермолаева, и ей было хорошо оттого, что у нее такой большой и сильный папа, все понимающий, умелый и ловкий, вот непонятно только, как японцы умудрились взять его в плен, потому однажды спросила:

— Папа, а японцы страшные?

— Да нет, Панюшка, — рассмеялся Ермолаев, — такие же люди, как мы, только глаза узкие.

— Как у дяди Камиля?

— Примерно, так. Ростом, правда, поменьше. Так что их даже очень здорово можно бить, но царь продал нас, русских солдат, ни за понюх табаку. Да и генералы царские постарались, чтобы нас побили, вот я и попал в плен. Были, конечно, и хорошие командиры, те, кто чином поменьше, очень они о нас радели, да ведь над ними генералы стояли, которым до России-матушки и дела не было, лишь бы свои шкуры спасти. Вот из-за них-то и одолели нас японцы. А знаешь, какие среди нас геройские молодцы были? Крейсер «Варяг», сказывали, матросы на дно пустили, а врагу не сдали. Про то еще и песня знатная есть — «Врагу не сдается наш гордый „Варяг“, пощады никто не желает…» — пропел Ермолаев тихо и торжественно.

— А плохо в плену? Что такое плен?

— Плен, дочка, жуткая вещь. Мы и с голоду умирали, и от непосильной работы, что нас заставляли японцы делать… Нет, плен — не сахар…

— А почему ты свои медали царские хранишь, если царь — плохой? — подумав, задала Павлушка новый вопрос.

— Царь-то плохой, да медали кровью заработаны, они памятны мне… Я их в плену сохранил, а уж теперь-то тем более сберегу. Панюшка, ты спи, дочка, — Егор, как всегда, погладил Павлушку по голове, и вышел из комнаты.

Он сидел на скамейке под черемухой. Вокруг было тихо и спокойно, одна из тех ночей, когда не было тревоги. И вспомнилась другая ночь на Волчьих горах на подступах к Порт-Артуру. Прохладная, сырая, она принесла желанный отдых после жаркого дня, заполненного японскими атаками, но Егору и его товарищам-солдатам было не до отдыха: они готовили сюрприз «косорылым».

Ермолаев оказался в Порт-Артуре с последним эшелоном новобранцев, прибывшим в Кинчжоу, а вскоре железную дорогу перерезали японские войска. И военную науку Ермолаеву пришлось постигать сразу же, в боях. Пулеметная и винтовочная стрельба, грохот взрывов снарядов, бесконечные дневные атаки японцев, а ночью — восстановление разрушенных укреплений. И частенько передовые линии обороны объезжал сам генерал Кондратенко Роман Исидорович, солдатский любимец, он ободрял утомленных солдат, как мог. Утро всегда начиналось с ураганного артиллерийского огня японцев по русским позициям, затем следовала отчаянная атака пехотинцев, но полки Кондратенко, поредевшие почти на треть, стояли насмерть. И выстояли бы, однако другой генерал, Фок, приказал отступать — части, подчиненные ему, бежали почти в панике. Не так отступал Кондратенко со своей дивизией, в составе которой был и 25-й Восточно-Сибирский, «Кондратенковский», стрелковый полк — постепенно, с боем.

К генералу Кондратенко солдаты обращались запросто, знали: выслушает, не даст в рыло, как Фок. Один унтер-офицер роты, где служил Ермолаев, считая, что если приходится отступать, чтобы не попасть в окружение, то следует нанести при этом японцам ощутимый урон. И придумал, как: солдаты его взвода однажды на дороге обнаружили повозку с пироксилином, вот он и предложил использовать его для минирования оставленных позиций. Кондратенко выслушал и одобрил задумку.

Войска организованно и скрытно отошли, окопы — заминировали, а чтобы японцы не заподозрили отход русских войск, специальные отряды стрелков-охотников барражировали по оставленным позициям, демонстрируя присутствие войск. А потом под покровом ночи отошли и они. Когда утром японцы, вопя «банзай!», заняли русские окопы, то по всей линии обороны взметнулись к небу столбы огня — это сработали установленные саперами фугасы. В ужасе японцы бросились прочь, и прошло немало времени, пока они осмелились вернуться на оставленные позиции русских.

Видя стремительное отступление русских, командующий 3-й японской армией барон М. Ноги решил, что сможет на их плечах ворваться в Порт-Артур. Но тут показала себя русская артиллерия. Обслуга одиночных орудий, целые батареи, используя любые природные укрытия, занимали оборону, расстреливали в упор двигающиеся по порт-артурской дороге японские войска, облегчая отступление остатков русской армии, и 17 июля 1904 года войска заняли оборону вблизи Порт-Артура.

Дерзкий и самостоятельный в суждениях генерал Кондратенко не был в чести у коменданта крепости Порт-Артур генерал-адьютанта Анатолия Михайловича Стесселя, зато благоволил он генералу Александру Викторовичу Фоку, который всеми силами стремился отодвинуть на задний план Кондратенко, потому обвинил его в бездеятельности, и он, Фок, вынужден был отступить со своих позиций. Кондратенко, конечно, был бы отстранен от командования войсками, если бы жена Стесселя, Вера Алексеевна, не сказала мужу: «На Фока после того, как он отдал японцам Кинчжоу, я не надеюсь. А Роман Исидорович — инженер, крепостное дело знает, солдаты его любят. Ему и карты в руки».

Как часто бывает, что умные или просто хитрые жены власть имущих, слабовольных и бесхарактерных, влияют на ход истории!

Александр Викторович Фок не был одаренным военачальником, не любил русских солдат и не берег их, под его руководством Порт-Артур пал бы намного быстрее. А Кондратенко на следующий день, сам того не подозревая, доказал, что он в то время был лучшим командиром в Порт-Артуре.

Стессель встречал войска в трех верстах от крепости. Седьмая дивизия генерала Кондратенко подходила организованно под развёрнутым знаменем, пробитым в нескольких местах. Увидев своего начальника дивизии, солдаты подтянулись. «Да здравствует наш генерал, ура Кондратенко!» — понеслось по колоннам. Кондратенко, встав во главе колонны, сам повёл своих стрелков мимо Стесселя. Отдав ему рапорт, Кондратенко присоединился к свите коменданта крепости. А его солдаты стройными рядами, строго выдерживая равнение, маршировали по дороге. Многие были в перевязках, но имели бодрый вид, хотя от 25-го и 26-го полков осталось несколько рот, сведённых вместе. В одной из рот и служил Егор Ермолаев, на груди у него уже светилась солдатская Георгиевская медаль.

Стессель восхитился:

— Можно подумать, что они идут не после боя, а с парада в Царском Селе!

Когда весь отряд прошел, Кондратенко почтительно обратился к Стесселю:

— Разрешите мне, ваше превосходительство, вместе с моими полками отправиться на помощь четвертой дивизии.

Стессель, вспомнив совет жены, ответил:

— Прошу вас! Отныне она входит в ваше распоряжение как начальника сухопутной обороны крепости.

Уязвленный Фок в последствии сделал всё, чтобы устранить со своего пути генерала Кондратенко: 2 декабря 1904 года по его приказу был взорван один из фортов крепости, когда там находился Кондратенко. С его смертью участь Порт-Артура была решена, и опять же не без участия Веры Алексеевны Стессель. Когда муж сообщил ей о гибели Кондратенко, та решительно ответила:

— Надо немедленно поставить Фока во главе сухопутной обороны и подумать о конце осады. Довольно повоевали, пора и мириться.

Вечером, после похорон погибших вместе с генералом Кондратенко, в кабинете Стесселя собрался «военный совет» — сам хозяин, Фок, генерал Рейс и представитель китайской фирмы «Тифонтай», которая фактически представляла интересы Японии, и, конечно, Вера Алексеевна. Речь держал китаец:

— К сожалению, каждый день осады Порт-Артура приносит фирме «Тифонтай» огромные убытки, и мы вынуждены задержать оплату услуг ваших превосходительств, — он намекал на выплату пятимиллионого гонорара за сдачу крепости.

— Не могу же я немедленно прекратить оборону! — рассердился Стессель на китайца, который не желает понять, как трудно это сделать в атмосфере всеобщего патриотического желания не сдавать японцам крепость.

— Японская армия взяла уже гору Высокую, уничтожила артурскую эскадру, в гарнизоне свирепствуют цинга и прочие болезни, наконец, умер Кондратенко, — любезно улыбался китаец. — Большая просьба господина Тифонтая не затягивать со сдачей крепости. К январю все должно быть кончено, — в его голосе зазвенел металл, — в противном случае мы будем считать наш договор расторгнутым.

Вместо Стесселя ему ответил Фок:

— Господин Тифонтай может быть уверен, что пятнадцатого-двадцатого января все будет кончено.

— Анатоль! Ты должен пожалеть жён и детей артурцев! — патетически воскликнула Вера Алексеевна, и китаец благодарно поклонился ей.

Так Вера Алексеевна еще раз доказала истину, что и от жен слабовольных предводителей зависит судьба народов, и очень часто — не в пользу народа. И Стессель последовал её совету: пообещал к январю 1905 года сделать так, как желает господин Тифонтай.

Одно мешало заговорщикам: русские солдаты по-прежнему не желали сдаваться, хотя бессмысленная война не приносила им ничего, кроме страданий и смерти. Но Стессель боялся потерять обещанное японцами вознаграждение, ведь к Порт-Артуру на всех парах шла эскадра адмирала Рождественского, с сухопутной стороны нажимала Манчжурская армия генерала Куропаткина, в которую ежемесячно вливались по два свежих корпуса.

Обескровленная армия Японии, в сущности, была на грани поражения: сдерживать Манчжурскую армию и штурмовать Порт-Артур не было сил — ощущалась нехватка людей и боеприпасов, и вся надежда была на вероломство Стесселя и его приближенных. Император требовал от Ноги решительных действий, но русские продолжали упорно сражаться. Ноги со страхом ожидал приказа совершить харакири, но вдруг — желанная весть: генерал-адъютант Стессель сообщил, что обещание сдать крепость выполнит не позднее 1 января 1905 года. Ноги вздохнул с большим облегчением: харакири откладывалось.

Вера Алексеевна не упускала момента напомнить мужу о его обещании, и тот, желая получить вознаграждение от японцев, но, в то же время, боясь возмездия, все же отдал приказ Фоку готовить крепость к сдаче, а также исподволь готовить положительное мнение гарнизона о необходимости такого шага. И, наконец, наступил момент, когда Стесселю прочли письмо, предназначенное барону Ноги, главнокомандующему японской армией.

— «Милостивый государь! — читал начальник штаба обороны Порт-Артура полковник Рейс. — Сообразуясь с общим положением дел на театре военных действий, я признаю дальнейшее сопротивление Порт-Артура бесцельным и, во избежание напрасных потерь, желал бы войти в переговоры относительно капитуляции. Если Ваше превосходительство на это согласны, то прошу назначить лиц, уполномоченных для переговоров, об условиях и порядке сдачи, а равно указать место, где они могут встретить назначенных мною лиц. Пользуюсь случаем выразить Вам чувство моего глубочайшего уважения. Генерал-адъютант Стессель».

Стессель некоторое время колебался, не зная, что ответить Рейсу: на недавнем совещании командиров войсковых частей большинство офицеров высказалось против сдачи Порт-Артура — гордость и офицерская честь не позволяли сдаться, тем более что в крепости знали: эскадра Рождественского уже достигла Мадагаскара, на помощь спешили и сухопутные войска. Достаточно еще сил и отваги у самих порт-артуровцев, и Стессель понимал, что защитники Порт-Артура вполне могли продержаться до прорыва блокады. Но с другой стороны — огромные деньги… Вера Алексеевна, которая теперь постоянно находилась рядом с мужем даже в его рабочем кабинете, поняла, что мешает ему подписать письмо к Ноги и решительно сказала:

— Анатоль, слава Богу, в России генерал-адьютантов еще не вешают. А если они проштрафятся, их направляют заседать в Государственный совет, — она ободряюще улыбнулась.

И Стессель подписал протянутую ему бумагу. Условия капитуляции решили обсудить в Шуйшиине, туда и отправились парламентеры.

Однако преданный заговорщиками гарнизон все-таки не желал сдаваться, поэтому ещё до объявления капитуляции по приказу Фока верные ему люди стали взрывать форты, топить оставшиеся на рейде корабли Порт-Артурской эскадры, что вынуждало защитников крепости все больше и больше сжимать кольцо обороны. Даже после объявления капитуляции в городе гремели взрывы, хотя это было запрещено японцами под угрозой казни, но порт-артурцы не хотели оставлять японцам исправное оружие — даже винтовки ломали и выбрасывали в море. В городе начались беспорядки. И опять Вера Алексеевна посоветовала мужу, как поступить: попросить Ноги ввести немедленно войска в Порт-Артур, что и было сделано. А чтобы задобрить офицеров, Стессель устроил прощальный прием, на котором объявил:

— Условия капитуляции вполне почетны. Нижние чины идут в плен, господа офицеры могут возвращаться в Россию. Они имеют право на ношение оружия, денщиков и определенное количество вещей. Я возвращаюсь в Россию вместе с моим начальником штаба полковником Рейсом для доклада его величеству о всех обстоятельствах артурской обороны.

И в то время, когда Стессель пил за здоровье японского императора и генерала Ноги, японские патрули десятками расстреливали солдат и матросов — героических защитников Порт-Артура.

20 декабря 1904 года (2 января 1905 года по новому стилю), в солнечный день, Порт-Артурский гарнизон, рота за ротой, батальон за батальоном, полк за полком уходил в плен по разбитым улицам города. Многие раненые солдаты были так слабы, что их поддерживали товарищи. В строю виднелись и офицеры, некоторые из них тоже были больны или ранены.

Но вот на солнце блеснула медь оркестра. Послышался бодрый военный марш. Это шел 25-й Восточно-Сибирский стрелковый полк погибшего генерала Кондратенко. В каждой шеренге шагало немало перевязанных солдат, но все они старались идти бодро, не сбивая шаг. Полк тут же отделили от всех и окружили плотным кольцом часовых. «Весь полк посадили под арест», — кто-то горько пошутил. Так Егор Ермолаев отправился в плен вместе с боевыми друзьями. Он уже имел чин фельдфебеля и был полным Георгиевским кавалером.

Последними Порт-Артур покидали моряки. Они с горечью переговаривались между собой, глядя на рейд:

— Эх, не знали, что предадут Россию сволочи-генералы, а то бы мы все кораблики взорвали.

— Да уж… Они на мелководье затоплены, глянь, братва, там уж и водолазы!

— Эх! Мать твою… — от матросской забористой многолосой брани шарахнулись в сторону конвоиры-японцы.

Когда последние пленные покинули Порт-Артур, на сигнальной мачте на Золотой горе, опустился русский военный флаг и взвился японский, а воздух потряс грохот салюта: японцы праздновали свою купленную победу.

Стессель в это время готовился к отъезду в Россию. Он был доволен: в его багаже находились старинные золотые китайские вещи, которые хранились в Порт-Артуре. Они были доставлены в дом Стесселей опять же по совету Веры Алексеевны, их стоимость — около восьмисот тысяч рублей.

Фок, наоборот, был очень зол. Бывший представитель фирмы «Тифонтай», майор японской армии Тадзима, передал ему чек японского банка. Фок поблагодарил японца и попросил:

— Хотелось бы получить аванс наличными.

— В счет аванса — золотые вещи, которые сейчас находятся в багаже генерала Стесселя, — ответил невозмутимо Тадзима.

Фок помрачнел: он прекрасно понимал, что ничего не получит из «золотого запаса» Стесселей.

Предательство Стесселя и Фока не осталось безнаказанным: к тому взывали души погибших порт-артурцев, а живые добились суда над ними. Осада Порт-Артура длилась 329 дней, и за это время японцы потеряли 112 тысяч человек, а русские — только 26 тысяч. И позорная капитуляция была подписана Стесселем ради наживы. Японцы открыто в том признались, когда праздновали сорокалетие падения русского гарнизона 2 января 1945 года. Комендант крепости Порт-Артур генерал Ота сказал, что одной самурайской храбрости было мало для овладения крепостью, необходимы были еще «искренние, доверительные отношения» между генералом Ноги и комендантом крепости Стесселем, иными словами — предательство.

В 1908 году Стесселя приговорили к смертной казни, однако Николай II заменил казнь десятилетним тюремным заключением, а в 1909 году и вовсе помиловал его. Фокс, можно сказать, отделался легким испугом — хоть и предстал перед судом, но был оправдан, однако с военной службы уволен — хотя и был участником заговора, все же он был подчиненным Стесселя. Но ничего этого Егор Ермолаев не знал: когда шел судебный процесс над генералами-предателями, он был еще в Японии. И уж никак не мог предполагать, что 24 августа 1945 года советские десантники овладеют Порт-Артуром, и на Золотой горе взовьется алый стяг страны Советов. Тогда тоже будет война, но она будет беспримерно короткой, самой короткой войной за историю государства российского. Самурайская Япония смогла продержаться перед натиском советских войск всего 26 дней — с 8 августа по 2 сентября 1945 года. Спустя пять лет Советский Союз передал Порт-Артур Китайской Народной республике.

Павлушка не забыла рассказ Егора про Порт-Артур, и однажды вечером спросила:

— А вы долго из плена ехали?

— Долго, дочка, ой, долго, — вздохнул Ермолаев и начал рассказывать про друзей-солдатушек, бравых ребятушек, вспомнил про Григория Поздышева, солдата своего взвода, ведь если б не Григорий, не стал бы Ермолаев большевиком, и жизнь его была бы иной.

… Фельдфебель Ермолаев, на груди которого поблескивали три солдатских Геогиевских медали, сидел у раскрытой двери теплушки, курил, пуская дым в щель, да слушал, как солдаты негромко и душевно пели песню. Кто сложил её в Манчжурии — неведомо, но ясно — сибиряк, потому что пелась песня на мотив любимого в Сибири «Бродяги»:

— «От павших твердынь Порт-Артура, с кровавых манчжурских полей калека-солдат, утомленный, к семье возвращался своей…»

Посмотрел Ермолаев на Ивана Синюшина, на Еремея Колесова — у обоих по ноге деревянной. Лежат мужики на нарах, и глаза сурово поблескивают от бликов огня, который бился в железной печурке. А Лукьян Поташин домой без рук едет, и песня эта — про них.

Тоскливо у Ермолаева на душе. За три года, что был в Японии, никаких вестей о семье не получал, и кто родился у него, тоже не знал.

Мимо проплывали манчжурские сопки, качался и скрипел старый вагон, колеса выговаривали: «Как там?.. Как там?..» За плечом Ермолаева послышался глуховатый, с легкой хрипотцой голос:

— О чем задумались, господин фельдфебель? — высокий худощавый солдат с повязкой на глазу встал рядом, начал скручивать «козью ножку». — Смотрю на вас: вы все курите да курите.

Григорий Поздышев не похож на других солдат: вежливый, с офицерами не спорил, но чувствовалась в нем некая сила странная, отчего офицеры не могли хлобыстнуть его по зубам, как делали запросто с другими. Частенько в беседах с товарищами Григорий говорил, что война нужна буржуям да царю — главному в России помещику, а в бою не прятался за чужие спины, шел в передней цепи. Непонятен Григорий Ермолаеву, однако уважал его за храбрость, честность и прямодушие, чувствовал, что в чём-то Григорий прав, хотя сам Ермолаев считал царя заступником, а винил во всем буржуев да помещиков. А царь, может, и сам не знает многого, да ведь до Бога высоко, а до царя — далеко…

— Да какой я господин, — откликнулся Ермолаев на вопрос Поздышева, давая ему место возле щели. — Я, как все солдатушки, голь перекатная. А фельдфебелем стал за геройство, не люблю сидеть в кустах, уж пусть лучше будет грудь в крестах, — и усмехнулся. — Ты-то ведь тоже не последний в цепи был, за царя нашего батюшку да отечество глаз отдал.

— Не за царя, — поморщился Григорий. — А тоже, вроде вас, господин фельдфебель, труса праздновать не привык, хоть и не нужна война с Японией простому люду. Стессель нас продал японцам, а сам уехал в Россию. Зато мы хлебнули в плену лиха. Разве не так, господин фельдфебель?

— Да не зови ты меня господином, зови просто Егором, ну а при начальстве — смотри, не оплошай, всё-таки мы пока военные люди. А что я воевал с япошками крепко, то не хотел, чтобы они на землю нашу пришли, стали бы над русским народом измываться, у нас своих измывателей хватает, — и Ермолаев сплюнул со злостью в щель, откуда тянуло морозным ветром. Потом встал, ушел в глубь вагона и запел вместе со всеми: «В церкви, золотом облитой…»

Утром поезд прибыл во Владивосток. Во всех вагонах гудели солдатские голоса, рвали руки двери теплушек, но не открывались они, видимо, заперты снаружи, а так хотелось упасть ничком на русскую землю, виденную в снах, умыться снегом, своим, русским, снегом. Барабанили солдаты в двери кулаками, кричали:

— Открывайте, что мы — каторжники?!!

Но эшелон медленно тронулся и пополз куда-то прочь от станции. И лишь тогда открыли двери теплушек, когда эшелон встал в дальнем тупике. Солдаты ринулись к выходу, и остолбенели: возле вагонов холодно поблескивали штыки винтовок, казачий офицер, поигрывая нагайкой, прохаживался перед шеренгой солдат, за которой стоял эскадрон казаков.

— Эй, кто тут старший? — гаркнул офицер в двери теплушки.

Ермолаев соскочил на снег, вытянулся по стойке «смирно», выгнул грудь колесом, звякнули медали.

— Кто таков?

— Фельдфебель Ермолаев, вашбродь!

— Кто у тебя тут песни крамольные горланил? Живо фамилии! Я вам, канальям, языки пообрываю за такое!

В узких карих монгольских глазах Ермолаева мелькнули злые искорки, но лицо выражало полную покорность, добродушие и желание услужить господину офицеру, и он ответил, все так же стоя на вытяжку:

— Никак нет, вашбродь, в нашем вагоне песни пелись те, каким нас господа офицеры учили!

— Ну, какие это песни? Говори! — решил офицер поймать простака-фельдфелеля на слове, не уловив злых искорок, не заметив чертиков, которые вслед за ними заплясали в глазах бравого служаки.

— «Соловей, соловей-пташечка», — начал перечислять Ермолаев, загибая пальцы на руках. — «Солдатушки, бравы ребятушки»… Еще «Хаз-Булат удалой», это, значит, про то, как молодая жена старику-мужу, значит, изменила, еще песня про…

— Хватит! — рявкнул офицер. — Смотри у меня, чтоб порядок в команде был, не то… — и он сунул кулак под нос Ермолаеву.

— Слушаюсь, вашбродь! — вновь кинул руки по швам Ермолаев, еще больше вытягиваясь перед ним, «поедая» молодого офицера глазами. Едва тот шагнул в сторону, Ермолаев нарочито грозно крикнул в темноту вагона. — Марш по нарам! Слышали, что господин офицер сказали? Ни гу-гу мне!

Потом посмотрел вслед офицеру, и в глазах его разгорелся неприкрытый недобрый огонь: офицерик, может, и пороху не нюхал, а посмел кричать на него, Георгиевского кавалера, мог бы, пожалуй, и плетью огреть. И эти… Он сплюнул в сторону охраны, схватился за руку, протянутую из вагона Григорием Поздышевым, вскочил в вагон.

— Спасибо, товарищ Ермолаев, — шепнул ему в ухо Поздышев, пожимая одновременно руку фельдфебелю.

— За что спасибо-то? Я людей берег, и так настрадались, — и строго сказал солдатам. — Тише, братушки, если хотите дома быть, иначе отсюда не выбраться, коль подпевать им не начать.

Три недели стоял во Владивостоке эшелон. Власти не знали, что делать с порт-артурцами — целый эшелон революционной заразы. За стенами теплушек слышался мерный шаг часовых. Выходить на волю разрешали только дневальным за пищей да во время приборки теплушек, даже по нужде выводили организованно под охраной три раза в сутки небольшими командами.

Солдаты видели в зарешеченные окошечки теплушек вдалеке толпы гражданских, которых казаки не допускали к эшелону, оттуда слышались возгласы:

— Слава героям порт-артурцам! Слава!

— Слава-то слава, а вот сидим взаперти, словно каторжники, — зло ворчали солдаты.

— Вот-вот! — весело подхватывал Поздышев. — Это вам за кровь вашу, за веру, царя и отечество, — и потом начинал говорить такие слова, за которые, будь среди них доносчик, Поздышева сразу же вздернули бы на виселицу, а остальных распихали по острогам.

Ермолаев держался поодаль от Григория и его друзей, но чутко вслушивался в его слова. И великое смятение зарождалось в его душе. Слова Григория — не те, что слышал он от социалистов на заводе Кноха, которые призывали лишь к свержению царизма. Григорий говорил еще, что и заводчиков, и помещиков надо смести с земли, а их имущество национализировать, то есть, заводы отдать рабочим, землю — крестьянам. Только так и не иначе.

Ночами Григорий — его место было рядом с ермолаевским — начинал разговор и с Егором. Они беседовали о своих семьях, о жизни своей. От Григория впервые узнал Егор, кто такие большевики в Российской социал-демократической рабочей партии, и не заметил, как стал думать так же, как и Поздышев.

— Ты думаешь, почему нас здесь держат? — спрашивал Григорий. И сам же отвечал. — Потому, что в России волнения. В девятьсот пятом, когда мы у японцев прели, в Москве восстание было, бои на Пресне шли страшенные, много наших погибло, но и мы им жару дали.

— Откуда знаешь?

— Сорока на хвосте принесла, — отшутился Григорий, но тут же серьезно сказал. — Машинист знакомый на паровозе оказался, видел его, когда на кухню ходил. Он мне весточку и подал. А мы, пленные, партийные или нет — все против войны, как и большевики, вот и считают нас большевистской заразой. Мы, дружище, Ермолаев, такую задачку генералам подкинули, что они скоро голову сломают, думая про нас: и в Россию нас нельзя, мы же большевикам подмога, и в тюрьму героев порт-артурцев тоже нельзя, да и здесь нас больше нет возможности держать. Во как! — и вслед сдержанный смешок. — Но ты молчи про машиниста. Верю тебе, Егор Корнилыч, наш ты человек, крепкий мужик, только вот умом шатаешься. А нас, порт-артурцев, помяни мое слово, постараются разделить да поскорее выпихнуть поодиночке с эшелона, чтобы не объединились мы да не забузили. А может, как раз и ждут, чтобы стали возмущаться: тут-то нас и погладят казацкими нагайками, да в кутузку. Знаешь, что писалось в воззвании баррикадцам во время московского восстания? Дескать, пехоту не трогайте: солдаты — дети народа, их на рабочих натравливают офицеры. А вот казаков не жалейте, потому что на них много рабочей крови, они всегдашние враги рабочих, пусть лучше не воюют с народом, а уезжают домой к семьям.

А за стенами вагонов, и в самом деле, не знали, что делать с порт-артурцами. Между тем гражданские все ближе и ближе подступали к эшелону, постепенно оттесняя солдатские цепи. Особенно старались женщины-солдатки. Они отчаянно лезли под приклады и нагайки, кричали:

— Антихристы! Что вы своих стережете? Может, наши мужики там сидят, а мы и не знаем! Выпускайте людей! Леша, Ваня, Степушка! — долетало до вагонов.

Солдаты тоже рвались из вагонов, однако, возле каждой теплушки, едва откатывалась в сторону дверь, возникала ершистая штыковая заграда, и солдаты отступали назад, не бросались на штыки.

Наконец, видимо, пришел приказ свыше, и по вагонам забегали офицеры, составляя списки, кто и откуда родом, кому, куда надо, и Ермолаев подивился предвидению Григория. Ермолаев, конечно, хотел вернуться в Тюмень к семье, а Поздышев записался в группу хабаровчан. Кое-кого решено было выпустить из вагонов уже во Владивостоке. И тут произошло непредвиденное: женщины рванулись вперед, смяли внешнее оцепление, а из вагонов им навстречу выскакивали порт-артурцы. И те, кто оставался, и те, кому предстояло ехать дальше. Брань висела в воздухе, хлопали нагайки, кричали женщины. И случилась бы беда, потому что разъярённые порт-артурцы бросились на солдат, защищая женщин — кто-то уже овладел оружием, если бы начальник эшелона не догадался крикнуть:

— По вагонам! По ва-а-го-о-на-а-ам!!! — а сам ринулся к паровозу, бешено заорал на машинистов. — Трогай, мать вашу! Пошел!!!

Эшелон дернулся, медленно сдвинулся с места, порт-артурцы опомнились, или, скорее всего помимо воли, просто сказалась военная выучка подчиняться приказу, полезли в вагоны, не успев даже сердечно попрощаться с товарищами.

Ночью под колесный перестук Григорий вновь беседовал с Ермолаевым, и Егор спросил:

— Почему ты, Гриша, хочешь в Хабаровске сойти, ведь ты — из Петербурга?

— Да, — вздохнул Поздышев, — я оттуда. Но по документам — иркутский, вишь, какое дело. — Он помолчал. Потом зашептал прямо в ухо товарищу. — Беглый я с каторги, да не бойся, никого не убивал, — успокоил он Ермолаева, заметив, как тот чуть не отшатнулся в сторону. — Я еще в девятьсот третьем в Сибирь угодил, как политический, да бежал. Но не на запад, в центр, куда обычно все уходили, а в Хабаровск пошел. Там я потихоньку с товарищами связался, документы мне выправили, готовился уж в Россию ехать, а тут мобилизацию объявили, и товарищи направили меня в войска. В армии точно никто бы меня искать не стал, да и ведь надо же кому-то было в армии агитационную работу вести. Однако же кто-то нафискалил про меня, и мне передали, что ждут меня в Иркутске, думают, что раньше из эшелона уйти не смогу, при вас же брать меня опасно, небось, заступились бы, а? — обратился он к Ермолаеву.

— Знамо дело, — солидно подтвердил тот, — заступились, и тогда уж точно взбунтовались бы солдатушки, бравы ребятушки: уж очень обозлены все.

— Ну вот, и жандармы точно также подумали, — сказал Григорий, — потому товарищи решили, чтобы сошел я в Хабаровске, вот мы и уговорились с одним из наших, что я по его документам сойду в Хабаровске, а он — в Иркутске. Начальник эшелона ведь не всю «серую кобылку» в лицо знает, и пройдет все хорошо. Пока разберутся, я уже далеко буду. А ты, Егор, к большевикам прибивайся.

— Да откуда у нас в Тюмени большевики? — возразил Егор. — Слыхал, поди, что Тюмень — столица деревень.

— Наш брат всюду есть. Мало нас пока, но будет больше, вот увидишь, — убежденно сказал Григорий.

И не знал тогда Ермолаев, что и он, как Поздышев, станет большевиком. Лишь знал, что вряд ли встретится с товарищем, и заранее жалел об этом.

Эшелон миновал Хабаровск, Иркутск… Громыхая колесами, мчался на запад почти без остановок: всюду эшелону давали «зеленый свет», останавливался он лишь там, где бывшие пленные солдаты должны были покинуть эшелон да на глухих разъездах, где раз в сутки выдавался скудный паек. Словом, все делалось для того, чтобы побыстрее рассеять по сторонам «революционную заразу», дескать, по-одиночке солдаты не осмелятся бунтовать — Григорий и в этом оказался прав.

Ермолаев теперь лежал на нарах один, ни с кем не разговаривал, подложив под голову крупные ладони, смотрел в потолок теплушки и все думал, думал, вспоминая всю свою жизнь, ведь она, прожитая уже жизнь, вспоминается не только в последний, смертный, час. Чаще всего она пробегает перед глазами, когда человеку плохо, когда нерадостно на душе. А чему мог радоваться Ермолаев, возвращаясь на родину, имея лишь мозолистые руки да кресты на груди, а к ним вон как относятся, видал уже…

… Жил да был-бедствовал в деревне Викулово Ишимского уезда мужик Корнил Ермолаев. Росли у него двое детей — Агафья да Егорашка. Трое сыновей у Корнила было до Егора, в Сибири это — путь к богатству, ведь когда в семье много рабочих мужских рук, то, знай, работай, не ленись. Но первого сына жена Катерина на чужой полосе родила в страдную пору неживого. Второго сына корь унесла, третьего — дифтерия. Негде было бедняку денег взять на лекарства, да и далеко те лекарства — в Ишиме. Один сын вырос — Егор. И все-таки свою мечту — иметь крепкое хозяйство — Корнил не оставил. Тут и случай вышел: богатый сосед задумал сына женить и решил прежде поставить ему новый дом, а Корнила нанял лесорубом. Выходило так, что после расчета мог Корнил купить себе лошадь, а если б выдался год урожайный, то и на коровенку хватило бы, зимой можно было бы еще заняться извозом в Ишиме.

Едет, бывало, Корнил в тайгу порожний или обратно с лесом, а сам все мечтает, как заживет хорошо. Вернется домой и все рассказывает про то Катерине, а та только похмыкивает да поддакивает мужу, тоже радуется вместе с ним. Но однажды Корнил не вернулся.

Побежала Катерина к хозяину, к кому муж лесорубом подрядился, дал он ей повозку и работника в помощь: не столько Корнила пожалел, сколько своего коня-битюга, на котором Корнил возил бревна — тоже ведь не вернулся из леса. Ходко бежал конь по накатанной дороге, а сердце у Катерины рвалось на кусочки от дурного безумного предчувствия. И совсем ей стало жутко, когда вдруг встретили медленно бредущего коня без возницы с одним бревном на санях.

— Корни-и-и-л! — взвился крик над тайгой. — … и-и-и-л-л… — где-то завязло эхо вдали.

Соскочила Катерина с саней, бросилась по следу в тайгу, откуда вышел груженый битюг, страх бился в груди, вырывался вместе с криком:

— Корнил! Корнилушка-а-а!

Корнила Катерина нашла мертвым под огромной толстенной сосной. Вдвоем с работником еле-еле вытянули они его из-под сосны. Лес вокруг Викулова славился на весь уезд — вековые кондовые сосны-красавицы, стройные и ровные, сердцевина у них крупная, плотная. Корнил, чтобы больше заработать денег, лес валил в одиночку — силушка у него была богатырская, а вот не уберегся. Как случилась такая беда с осторожным и рассудительным Корнилом, никто им поведать не мог: тайга тайны хранит крепко.

Похоронить Корнила помогли Катерине товарищи его. Беззлобный был мужик, спокойный и веселый, любили его в Викулове, потому в тяжкий час и пришли на помощь его вдове.

Хоронила мужа Катерина молча, только посверкивали сухие запавшие глаза, ни единой слезинки не выронила наперекор традициям, когда бабы причитали над гробом, а едва разошлись односельчане после поминок, взвыла по-дурному, аж зубы заклацали. Стояли рядом дети — семнадцатилетняя Агафья и двухлеток Егорушка. Дочь отпаивала ее водой, а сынишка, сидя у нее на коленях, уткнув головенку матери в грудь тоже хныкал безостановочно.

Тоскуй не тоскуй, а жить надо, детей на ноги «ставить» — Егорушку вырастить да дочь замуж отдать за хорошего человека. Потому проплакалась Катерина один раз и впряглась в работу: в поле хлеб жала, сено граблила, стирала, шила, лен мяла да полотно ткала, никакой работой не брезговала, лишь бы платили. Потому иссохлась Катерина, изработалась раньше времени, таяла день ото дня. А рядом всегда Агафья, ласковая послушная и работящая дочь, иначе совсем трудно пришлось бы Катерине.

Так прожили они до другого Рождества — год сравнялся, как умер Корнил, отпраздновали Пасху, и как-то вечером в дом ввалились гости. Агафья как увидела их — из дома выскочила, а Катерина не знала куда гостей усадить, ведь к ним пожаловал самый богатый человек села — Захар Медведев с сыном Пантелеем.

Агафья сразу поняла, зачем гостенёчки незваные пожаловали — сватать, ведь давно уж ей Пантелей проходу не дает, да Захар не хотел брать в снохи девушку из бедной семьи. Сваты все село прошли, а девки сибирские — поперешные родителям, в рев ударялись, грозились из дому сбежать, но замуж за Пантелея идти не соглашались. Да и кому нужен муж такой — маленький, кривоногий, пузатый, черный, точь-в-точь — майский жук, и усы-то у него под носом щеткой, ровно у жука. Одно достоинство — самый богатый наследник в селе, так ведь не с богатством девке жить, не с богатством в постель ложиться. Гулять же на стороне даже от нелюбимого мужа — грех, тут уж муж, хоть даже такой нелядащий, как Пантелей, до смерти забьет, и никто не вступится: блюди честь свою и мужа, коли замуж вышла.

Это вон Захар, красавец-парень, женился на своей Акулине из-за богатства, и пока не родился сын, все рядышком с ней ходил, а как родился, так и забыл о ней, благо было с кем в селе ночку провести. Но Захар — мужик, он с кем-либо переспал, встал, отряхнулся — и никакой ему беды.

Жена Захару не перечила: рука у него была тяжеленька, да и дела он вел хорошо — не транжирил наследство жены, а преумножал его. Потому и жил всласть. Одно расстраивало Захара: сын удался в материнскую породу. И это про него девчата пели на «полянках», сибирских посиделках — «У Пантюхи во все брюхо цепь раззолотилася, только ходит холостой — невеста не родилася!» Других детей у Захара от Акулины не было, видно, хватило её только на Пантюху.

Захар понимал, что никому его сын-урод не нужен, да ведь Пантелей того не понимает, заладил одно: «Жениться, тятька, хочу!» Впрочем, он прав: ни одна девушка с ним не согрешит по доброй воле, а Пантелей уже в годы вошел, ему женщина нужна, не к коровам же в хлев ходить, чтобы мужскую охотку сбить. Кроме того, Захару нужен был внук, его хотел Захар воспитать по своему подобию и сделать наследником: сыночек-то любил пображничать, а Захар, в юности — голь перекатная, к старости стал охоч до богатства и не хотел, чтобы его Пантелей растранжирил.

Катерина, узнав о цели прихода таких важных гостей, долго сидела, закрыв лицо руками: тяжко дочь отдать за урода немилого, да чувствовала близкий свой смертный час, потому хотела жизнь ее наладить. Наконец, сказала:

— Дочку неволить не буду, хоть и бесприданница, но пусть сама решает.

— Молода она — сама за себя решать, — усмехнулся Захар, однако согласился. — Ладно, веди её сюда, пусть сама ответ даст.

Катерина молча вышла из дома, нашла дочь в хлеву, где никогда и коровушка-то не стояла, молча рухнула перед Агафьей на колени.

— Ну что ты, мама, что ты?! — прошептала Агафья, разгадав желание матери без всяких слов. — Встань!

— Дочушка, кровинушка моя, — обратилась к ней Катерина, продолжая стоять на коленях. — Сватать тебя пришли, твоего слова ждут, окаянные. Силой я тебя за Пантелея не гоню, да ведь и мочи моей больше нет, родимая моя, болит нутро, боюсь — помру скоро, а как ты одна с малолетним братом будешь? Кому нужна бесприданница да еще и с дитем на руках? Одна дорога — по рукам пойти. Не хочу я тебе такой доли, а тут хоть подмога будет брата на ноги поставить… Авось, Бог будет к тебе милостив, Агафьюшка, а боле ничего тебе сказать не могу.

Агафья молча выслушала мать, рывком подняла ее на ноги, молча вышла из хлева. Мать семенила следом, осеняя крестом спину дочери. Девушка встала на пороге отчей избы, обвела строгим взглядом гостей.

Захар залебезил, встал, приветствуя ее:

— Здравствуй, девица-красавица, а мы вот…

Агафья пресекла его речь:

— Не надо, дядя Захар. Знаю, что сказать хотите. Согласна я.

Захар сначала недоверчиво посмотрел на нее, но в следующий миг восторженно махнул рукой, огладил ладонью роскошные усы:

— Ай, молодец-девушка! Любо-дорого ответила!

Но Агафья опять оборвала его:

— Упредить вас хочу: хоть я бедная, из-за того и за сына вашего иду, а себя обижать не дам!

— Что ты такое, девица-голубица, говоришь?! — опешил Захар. — Молодая, а уважения к старшим нет. Кто тебя обижать собирается? Пантелей мой весь слюнями изошел, на тебя глядючи, а ты — «обижать не дам»! Да пусть только попробует! — и глянул грозно на сына.

— Вы, дядя Захар, может, и не обидите, и Пантелей — тоже. А вот характер супруженицы вашей, Акулины Климовны, очень даже известен. Зловредней ее разве что лишь тёщинька ваша, Зинаида Прокопьевна, будет.

Захар крякнул досадливо, но смотрел усмешливо: «Ай, молодец девка-ягодка! Мне бы такую в молодечестве! Не по заслуге счастье моему Пантюхе-нескладухе выпало…» Вслух примирительно произнес:

— Ну-ну, чо уж так сразу плакать начинаешь. И супруженица моя тебя не обидит, пока ишшо я в доме хозяин, а тёщинька моя в своем дому живет, к нам касательства не имеет. А насчет приданого не сумлевайся, всё будет в лучшем виде: всё закупим, не опозорим, чтоб даже никто и пикнуть не посмел, что, дескать, невеста — бесприданница. Всё будет в лучшем виде.

— Да уж… — Агафья горько усмехнулась. — Дешево вы меня не купите. К приданому — я его у мамы оставлю — ещё и корову, двух овечек, поросёночка да десяток кур приведёте, ну, конечно, и корм скотине чтоб привезли. Вот так. А иначе дело не сладим, — и глянула в упор на Захара.

А тот опять лишь крякнул, но ничего не возразил, вновь с восхищением посмотрел на девушку: «Ах, милая, до чего же ты ухватистая да разумная!»

Свадьба по деревне гуляла целую неделю. Бродили по улицам пьяные парни, дружки Пантелея, горланили частушки: «Шире, улица, раздайся, с гармонистом мы идём, мы — сибирские ребята, мы нигде не пропадём!» Гармошка вдруг обрывала веселый задорный перебор и начинала напевно жаловаться невесть кому. Точно также вела себя гармошка и в первый день свадьбы.

Агафья сидела за праздничным столом, слушала, как гармошка то ликует, то плачет в руках Филиппа-гармониста. Её Филиппушки… И никто в селе не знал, что в первую же ночь после сватовства Агафья встретилась за околицей с Филиппом у стога сена за селом, все рассказала ему и предложила:

— Бери меня, миленький, все равно не быть нам вместе, не для кого девичью честь беречь.

Филипп испугался за нее:

— Агашенька, да ведь опозорят тебя, ославят, знаешь ведь, кака змея подколодная мать у Пантюшки!

Но Агафья сверкнула глазами, и увидел Филипп в ее взгляде такую решимость, что задохнулся от боли за любимую, отчаяния и уважения к ней.

— Убежим, Агашенька, в Ишим! Повенчаемся, и заживём честь по чести.

— Господи, да куда же мы убежим, как жить будем? Да и слово я уже дала, а без меня мама с Егорашкой пропадут… Не судьба нам быть вместе, Филиппушка, — и она заплакала, склонив голову ему на грудь.

Там, в стогу, и завершилась её любовь с Филиппом. И как знать, не Филиппов ли сын был её первенец, названный тоже Филиппом, но Господь пожалел Агафью, и мальчуган был похож на деда Корнила. Никому не проговорился, даже отцу, и Пантелей, что невеста его уже была женщиной. Он трепетно и нежно любил свою жену и страдал, что Агафья не любит его, доволен был и тем, что хоть смотрела на него жена без ненависти. Но свои переживания Пантелей преодолеть всё же не смог и пристрастился к выпивке, тем более что и в парнях был выпить не дурак.

Не нарушил свое слово и Захар. Два огромных сундука с приданым показали гостям во время свадьбы в доме невесты, а в хлеву стояли корова и овечки, хрюкал в специальном закуте поросенок — их в одну из ночей привели Медведевы на ермолаевское подворье. Да и не мог он поступить иначе, понимал, что любая девка могла пойти за его сына ради корысти, Агафья же Захару нравилась и внешне, и тем, как вела дело своей «продажи», и что не пожадничала, запросила немного. Доволен был Захар потом и первым внуком, хоть и подозревал, что не течет в мальчонке его, Захара, кровь. Но именно о таком внуке и мечтал Захар, и едва малыш сделал первый самостоятельный шаг по земле, он отписал ему почти все, что имел, несмотря на злобное сопротивление жены. Пантелею же было всё равно, кому достанется родовое богатство — он не любил хозяйствовать.

Отгуляла, отшумела свадьба, и Агафья впряглась в работу, в ней она находила успокоение от душевной боли. Вставала с первыми петухами, едва трехзвездные «кичиги» уйдут за лес, летала по дому птицей весь день, и ложилась, когда в доме уже все спали, ведь требовалось и родню свою новую, и трех парней-работников накормить-обиходить, потому что постоянную работницу Медведевы рассчитали, рассудив, что с приходом Агафьи в доме появились дармовые руки. Захар не мог нахвалиться снохой, а вот свекровь за день десять раз придерется, и все бурчит, бурчит недовольно — всё ей не так да не эдак. Да и бабка Пантелеева, Зинаида Прокопьевна, сгорбленная от старости вдвое, зачастила на Медведевское подворье, ходила по нему, стуча березовой клюкой, и тоже все время поучала Агафью.

Терпела, терпела Агафья да и приступила к мужу: «Или отделяйся, или я уйду к матери, не посмотрю, что брюхата. А то, неровен час, пришибу старую каргу или матушку твою».

Пантелей и сам подумывал отделиться, а больше всего испугался, что Агафья уйдет от него, к тому же думал, что в своем доме Агафья будет ласковей к нему, и начал разговор с отцом о разделе. Захар не сопротивлялся, наделил сына не жалеючи, понял, что Агафья не даст Пантелею всё прокутить. И, кроме того, что поставил сыну дом-пятистенок, дал еще и пару лошадей, корову, овец и всякой прочей домашней живности. Хозяйкой всего этого стала Агафья.

Пантелей ни во что не вмешивался, бражничал с дружками-богатеями на стороне, в свой дом Агафья их не пускала, а с работой во дворе справлялся нанятый работник. Когда привозили домой пьяного мужа, Агафья брала его в охапку и сваливала на ложе в его горенке. Сама она редко ложилась с ним в одну постель, и то, если Пантелей был трезвый, но и на стороне не гуляла: уж коли стало угодно Богу их обвенчать, то Бог только, считала Агафья, и мог их разъединить. После одной из таких трезвых и счастливых для Пантелея ночей родился Захарка, который пошёл в отца — такой же неказистый, но все равно любимый Агафьей: известное дело — убогое дитя всегда жальче. Но дед Захар был иного мнения и никогда не делил свою любовь между внуками, отдавая её целиком старшему — Филиппку. Захар и Агафью любил отечески, всегда защищал её перед женой и сыном, и однажды выпорол Пантелея вожжами, когда тот вздумал кинуться на жену с кулаками. И как знать, не эта ли Захарова защита помогла Агафье стать хозяйкой в своей семье.

Егору исполнилось восемь лет, когда умерла Катерина.

Агафья всегда помогала матери и брату, однако не настолько, чтобы жили они безбедно. С одной стороны Агафья побаивалась мужа и свёкра, а с другой, получив неожиданно богатое хозяйство в руки, стала жадноватой. Но когда умерла мать, Агафья взяла брата к себе, несмотря на буркотню мужа и свекрови.

Егор словно понимал, что живет у сестры из милости, хотя был у него и свой дом, и живность, которая теперь находилась на подворье сестры. Он старался выполнять любую посильную работу: сначала гусей пас, потом овец, а к пятнадцати годам, рослый и не по годам сильный, работал наравне с работником. И все равно Пантелей был недоволен. К тому времени умер и Захар, у Агафьи не стало заступника, и как ни старалась держать себя хозяйкой, а все же побаивалась Пантелея, которого мать постоянно настраивала против снохи.

Трезвый, а это случалось очень редко, Пантелей не поддавался на подначки матери, понимал, что хозяйство держится на разуме жены, а пьяный норовил схватиться за вожжи, но Егор однажды, увидев, как пьяный Пантелей бросился с вожжами на сестру, не раздумывая, отобрал вожжи, закинул их на крышу хлева: «Лезь за ними туда, паук!»

Пантелей ещё больше возненавидел Егора, но буянить в присутствии парня стал опасаться, однако попрекать его куском хлеба всё же не перестал. Глядя на отца, и младший племянник начал устраивать Егору мелкие пакости. Тому надоело всё это терпеть, и он сказал сестре:

— Уйду я от вас, Агаша. Работаю, работаю, а всё — «дармоед». Надоело мне это.

— Ох, Егораша, не обращай на него внимания, а Захарку вот ужо я отлупцую. Весь в бабку вредный растет, — жалко ей, конечно, брата, но ведь уйдет Егор в материнский дом и скотину за собой уведёт. Да и руки рабочие дармовые где возьмешь?

Егор покинул дом сестры намного раньше, чем думал.

Как-то Пантелей, вернувшись из Ишима, приказал Агафье:

— Скажи братцу своему, пусть лошадь распряжет да корма даст.

— Сейчас велю работнику, — покладисто отозвалась Агафья.

Пантелей, сурово нахмурившись, спросил:

— А где же братец-дармоедец твой шляется?

— Да на «полянку» пошел, — улыбнулась Агафья, неожиданно вспомнив, как весело ей было там с Филиппушкой, про которого она так и не забыла.

— Распустила Егорашку, работать не хочет, по гулянкам только и шлындает, — разозлился Пантелей. — Взял дармоеда на свою шею!

— Пантелей, не возводи на парня напраслину, — возразила Агафья, но муж не слушал и распалял себя бранью всё больше и больше.

Егор как раз вернулся домой — не любил он шумные гулянки, ходил на «полянку» от скуки — и едва поровнялся с Пантелеем, тот хлестнул парня вожжами по спине. Егор выхватил вожжи и, в свою очередь, вытянул ими Пантелея.

Пантелей завизжал от боли, страха и ярости:

— Ах ты, рвань! Вон из моего дома, во-о-н!

Ничего не ответил ему Егор, отшвырнул вожжи, прошел через двор в огород, перемахнул через прясло и ушел в лес.

Ночь укутала лес темнотой. Егор сидел под разлапистой елью. Сухо. Тихо. Только изредка мелькнет голубой искоркой светлячок. Даже ветер-гулёна задремал где-то на вершинах деревьев. Прильнул Егор щекой к стволу и заплакал навзрыд, крупные слезы катились по щекам, а он и не пытался их утирать. Пусть катятся… Никто не видит. Незаметно для себя Егор уснул. Проснулся оттого, что старая ель звенела от ударов дятла. Егор сладко потянулся, размял кости, увидел пичужку, сидевшую на ветке, она свистнула удивленно, глядя на парня, и попросила: «Пить, пить…» Егор засмеялся: «Самому бы кто пить-есть дал!» Пичужка испуганно тенькнула и вспорхнула с ветки от его смеха.

Заснул он беззаботным парнишкой Егорашкой, а проснулся повзрослевшим Егором, человеком, который понял, что каждый куёт свою судьбу и своё счастье сам, и что в родном селе удачи ему не будет, если даже уйдет от сестры в материнский дом: в пятнадцать лет хозяйствовать одному трудно.

Вернулся парень тем же путем, как и ушел — через прясло. Сестра увидела его и поразилась: шел по огороду не её братишка озорной, а кто-то незнакомый и серьезный — черные брови сдвинуты, меж ними пролегла складка, губы твердо сжаты, и глаза, ещё вчера по-ребячьи смешливые, сегодня посуровели, взгляд стал твердым и решительным.

— Иди завтракать, Егор, — по-прежнему Егорашкой Агафья почему-то брата не решилась назвать.

— Не смей его кормить! — взвизгнул Пантелей, услышав жену, когда спускался с крыльца во двор.

Егор и бровью не повел в его сторону, а сестре ласково улыбнулся:

— Спасибо, Агаша, я просто попрощаться пришел с тобой. Дай мне какой-нибудь мешок, я свое бельишко соберу, а больше мне ничего не надо.

Агафья ахнула, но громко причитать не посмела: уйдет брат, видно по нему, что решение не изменит, а она останется с двумя ненавистными пауками — Пантелеем и его матерью, тогда-то и припомнят, как по брату рыдала.

Агафья собрала вещи брата в холщовую сумку с лямкой, положила туда коё-что из Пантелеевой одежды, буханку хлеба, шмат сала. Она проводила брата за село огородами, по пути нарвав на своем огурцов, их тоже сунула в сумку Егора. За селом поцеловала трижды брата в щеки и лоб, а когда тот пошел прочь по дороге, трижды перекрестила его спину: «Будь счастлив, братец Егораша!» И не знала Агафья, что никогда не увидит брата. Не знала, что такое наступит время, когда пойдут войной друг на друга, отец на сына, брат на брата, что старший сын Филипп, повзрослев, уедет в Ишим и станет чоновцем. Раненым друзья привезут его в родительский дом, а младший сын-бандит изрубит его, беспомощного, шашкой, Пантелей же будет стоять рядом и злорадно усмехаться. И тогда Агафья, сдернув с деревянного гвоздика ружье Пантелея, выстрелит в грудь своего младшего сына и тут же падет под шашкой его приятеля, тоже бандита…

Егор, прежде чем навсегда покинуть родное село, зашел на кладбище, поклонился до земли могилам отца и матери. И зашагал потом лесной дорогой к Ишиму. Обида терзала душу, и чтобы снова не заплакать, запел:

— «Глухой неведомой тайгою далек, далек бродяги путь. Укрой его тайга глухая, бродяга хочет отдохнуть…» — он любил петь, и все горести или радости выливались у него песнями.

На третьи сутки Егор добрался до Ишима, где побывал прошлой зимой вместе с Пантелеем на Никольской ярмарке — возили туда сало, мясо, грибы сушеные, соленые да бруснику моченую.

Никольская ярмарка называлась так потому, что открывалась в день Святителя Николая, в декабре, в самые трескучие морозы. И Егор, вспомнив, как добирались тогда до Ишима, зябко передернул плечами, будто от холода. Пантелею-то было хорошо: сидел себе в коробе под кошмами да тянул из бутыли самогон. А Егор да другой работник брели рядом с лошадьми, которые ноги еле передвигали по заснеженной дороге — обоз выступил из Викулова, чтобы поспеть вовремя на ярмарку, невзирая на пургу. В отличие от Пантелея они должны были находиться при лошадях неотлучно, позволяя себе поочередно днем немного вздремнуть: в лесах шалили грабители, потому возчики не останавливались даже на ночной привал, для безопасности сплачивали повозки цепью, чтобы не сбиться с дороги. Да и холод не давал возможности остановиться. Снег сыпался беспрестанно, потому люди и лошади казались огромными неуклюжими снеговиками. Трудно было разглядеть что-либо вокруг в темноте, лишь по звону цепей определяли, что передний и задний воз движутся, да еще люди перекликались между собой протяжно и жалобно, словно журавли в осеннем небе.

В Ишим викуловский обоз вовремя поспел: ярмарка только-только собиралась. Она раскинулась на площади у Богоявленского собора, в центре которой на высоком шесте развевался российский трехцветный флаг. В день открытия ярмарки радостно заперезванивались колокола, купцы отслужили молебен, чтобы прошла ярмарка весело и прибыльно, чтобы слава об Ишимской Никольской ярмарке по-прежнему шла по Сибири и за ее пределами. Так, впрочем, и было: Никольская ярмарка уступала по товарообороту, известности разве что Ирбитской ярмарке.

Пока Пантелей торговал, Егор бродил по ярмарке, дивясь, сколь богата земля русская — тут тебе и меха, и туши мороженого мяса, и рыба всякая от мелочи до семги и кеты, и зерно, и утварь хозяйственная, обувь, кожи выделанные. В гостевых рядах — изделия из серебра и золота, перстни так и переливались на ярком солнце — пурга, как по заказу, унялась с началом ярмарки. От разноцветья тканей в глазах Егора зарябило. Но не было у парня денег праздновать-веселиться на ярмарке, потому просто бродил Егор между рядами, перешучивался со скоморохами да калачниками, молодыми офенями. А как надоело бродить по ярмарке, отправился в город. И опять парень, нигде, кроме Викулова не бывавший, удивлялся, да и было чему.

Ишим — деревянный город, однако многие дома, хоть и сложены из крепких кондовых бревен, стояли на каменном цоколе. И расположены они были не так, как в их селе — к улице торцом, с парадным крылечком, защищенным от непогоды навесом, который опирался на резные столбики. Да и карнизы, наличники окон были украшены резьбой. А все хозяйственные постройки прятались за домами внутри дворов, оттого улицы казались опрятными и красивыми.

Побывал Егор и на железнодорожной станции, долго смотрел на чудные машины — паровозы, которые пыхтели, фыркали, время от времени окутываясь паром.

Словом, Ишим Егору понравился, и теперь парень хотел здесь найти своё счастье. Он рассчитывал найти там работу, но охочих найти работу было и без него немало. И решил Егор податься в Тюмень. Вот и пошел прямиком к «железке».

У станции на путях пыхтел паровоз, за ним тянулись товарные вагоны. Егор подошел к машинисту, вислоусому и чумазому, робко спросил:

— Дядь, а дядь, а вы куда поедете? Не в Тюмень?

— А тебе зачем? — машинист смотрел сердито, но в глазах таилась хитроватая искорка.

Егор совсем оробел: вдруг куда подальше турнёт, да это еще полбеды, а то сдаст в дорожную полицию, и он глянул по сторонам, прикидывая, куда бежать, если вдруг такое случится.

— Да мне, дядя, в Тюмень бы… Далеко до нее?

Машинист спустился вниз из паровозной будки, вытер руки ветошью.

— До Тюмени путь не близкий. А тебе, паренек, зачем туда? — глаза вроде, потеплели у машиниста, а усы уже не так топорщатся.

— Работу ищу. Из Викулова я. А в Ишиме ничего не нашел.

— Ну, купи билет до Тюмени, через час пассажир пойдет, а мы за ним — следом.

— Денег нет, дяденька, — опустил голову Егор.

Тут со станции подошел парень молодой, чуть постарше Егора, такой же чумазый, как машинист. В руках у него был чайник с кипятком.

— Матвеич! — крикнул парень. — Давай шабашь, да перекусим, я вот кипяточку принес.

Матвеич молча поднялся по лесенке на паровоз и спустился обратно с кожаной сумкой в руках и тремя жестяными кружками в руках. Егор сглотнул голодную слюну и пошел прочь — все запасы, что положила ему в сумку Агафья, уже кончились.

— Эй, паренек! — услышал он голос Матвеича. — Поешь и ты с нами.

— Не, я сытый… — замотал Егор головой и вновь сглотнул слюну от вида кусков сала и хлеба, что разложил Матвеич на чистой тряпице на камнях возле путей.

— Да уж… Сытый! — усмехнулся машинист. — А то по тебе не видно, какой ты сытый.

Так Егор познакомился с Лукой Матвеичем и его помощником Сашей. Рассказал обо всём. Новые знакомые решили довезти его до Тюмени, тем более что ушли в рейс без кочегара, а двоим трудно. О заболевшем кочегаре Матвеич не доложил начальству: кочегара могли уволить, а у мужика трое детей.

— Мы тебя выручим, а ты — нас, — сказал Матвеич, и Егор с радостью согласился стать на время кочегаром.

Матвеич с Сашей в дороге честно делили еду с Егором, который не остался в долгу — никого до топки не допускал. Сам орудовал всю дорогу. И радовался, что свет не без добрых людей. Матвеич же и посоветовал Егору поначалу найти работу на пристани:

— Парень ты здоровый, поработаешь грузчиком, оглядишься, может, и на завод какой устроишься.

— А к вам бы, паровозником, нельзя? Здорово — едешь, на мир глядишь. Интересно!

— Ну-у! — усмехнулся Матвеич. — К нам трудно. Учиться сначала надо. И документов у тебя никаких. Да ты не робей! Держись бедного люда. Бедняк бедняку завсегда поможет. А с шарамыгами пристанскими не связывайся — оберут до нитки. К подрядчикам тоже не ходи. Это, брат, совсем худые люди для бедняка.

И Матвеич рассказал, что безработный люд собирался в поисках работы на площади у Старого кладбища — та площадь была вроде биржи труда. Вот их тут и захватывали в свои руки подрядчики-посредники, которым заводчики поручали набрать рабочих. Подрядчики «сколачивали» артель, и для артельщиков подрядчик становился полновластным хозяином, настолько кабальными были условия найма. Подрядчики же производили расчет с рабочими, при этом часть зарплаты утаивали. Но люди безропотно терпели, потому что заводчики сами не набирали рабочих, а семьи кормить надо.

— Так что к кладбищу не ходи, — посоветовал еще раз Матвеич Егору, — лучше сам поговори на пристани с артельным старшиной. Парень ты здоровый, глядишь, примут тебя в грузчики.

В Тюмени Егор тепло попрощался с новыми друзьями, и, следуя совету Матвеича, направился на пристань, сговорился с одним артельным старшиной, чтобы он его принял к себе. Старшине парень приглянулся не только силой, но и спокойным уважительным обращением, он даже пустил Егора к себе на квартиру — был у него неподалеку от пристани небольшой домишко, где жил с женой и дочерью Настенькой.

Из парнишки-подростка Егор скоро превратился в крепкого ладного парня. Работал наравне со всеми и долю за работу получал равную со всеми. А жил по-прежнему в семье старшины. И все чаще его взгляды встречались со смущенными взорами Настеньки, тоже подросшей, высокой, крепкой и смешливой девушкой, такой же, как и Егор, на работу охочей и расторопной. Скоро и свадьбу сыграли, а посажёнными отцом и матерью у Егора были Лука Матвеич и жена его Аграфена Мироновна.

По правому берегу Туры шли пристани, кожевенные, мукомольный и многочисленные лесопильные заводы. На левом — судостоительный завод, спичечная и фанерная фабрики Логинова. Лес, главное богатство Сибири, сплавлялся реками, разделывался в Тюмени и шел дальше в Россию уже по железной дороге. Потому-то берега Туры изобиловали лесообрабатывающими заводами.

Пристанские грузчики, бывало, «стакивались» по пьяному делу с рабочими лесопилок, но всё-таки не враждовали. В один из таких «мирных» периодов Егор познакомился с Иннокентием, рабочим лесопилки Ромашева, которая была неподалеку от их пристани.

Иннокентий был из ссыльных студентов. Через Тюмень лежала дорога в сибирскую каторгу, и если удавалось, то некоторые ссыльные, кому не устанавливалось конкретное место ссылки, оседали в Тюмени. Вот Иннокентий и остался здесь: хоть и кличут город — «Тюмень, столица деревень», а всё-таки Тюмень имела немалое значение для Сибири.

Иннокентий познакомил Егора и со своим другом, тоже ссыльным студентом, тихим вежливым парнем, и фамилия у него была подстать — Тихов. Оба студента иногда устраивали вечеринки с пельменями, приглашали к себе и Егора с Настасьей. Но Настя не любила многочисленное общество, потому чаще всего Егор бывал у студентов один. Иннокентий Егору посоветовал устроиться на какой-либо завод, Егор, дескать, человек молодой, не век же ему спину ломать на пристани, надо приобрести хорошую специальность. Вот Егор и устроился на лесопилку Кноха подсобником к пилорамщику.

Шел уже 1904 год, Россия вела войну с Японией. Война забирала все новые и новые жизни, вот-вот должны были объявить о мобилизации мужчин возраста Егора. Настя, обливаясь слезами, уже и котомку-сидор сшила, положила туда жестяную кружку да деревянную ложку…

На квартире у Иннокентия часто говорили о том, что война с Японией нужна только богатым — идут выгодные заказы, а бедных забирают на фронт, и гибнут они в далеком Порт-Артуре или в горах Ляодунского полуостора. Несколько раз Егору поручали расклеивать листовки, он делал это из озорства — нравилось дурачить полицейских. А ещё будоражило кровь то, что жил на нелегальном положении — по совету Иннокентия он прятался от мобилизации в Угрюмовских сарях. Работал опять грузчиком в артели тестя: полицейские опасались соваться к пристанским — мало того, что мужики там силачи, да еще и нрав имели буйный.

Может, и переждал бы Егор лихое военное время, но опять подвело его озорство, и лишь случай спас от тюрьмы, зато угодил в далекий Порт-Артур, дослужился до фельдфебеля, стал Георгиевским кавалером — три солдатские Георгиевские медали получил, а после падения Порт-Артура попал в плен…

Ермолаев задумчиво чистил тряпочкой наган, мыслями находясь все еще там, в начале века.

— Папа, а ты больше того дядю не встречал? — раздался вдруг тоненький голосок Павлушки.

— Какого дядю? — очнулся Егор. — А-а… Дядю Гришу? Нет, дочушка, не встречал. А хотелось бы увидеть. А ты спи, милая, спи, вишь, мамка с Васяткой да Никитушкой давно уже спят. Спи и ты, набирайся сил.

Он встал, поправил на девочке одеяло, легко коснулся ее лба губами и задул лампу, чтобы свет не мешал ей спать, а сам вышел во двор покурить и продолжить свои невеселые воспоминания — ему нравилось сидеть в тишине и думать, смотреть на звездное небо.

Где-то там, если попы правду говорят, обитают души умерших. Видят ли души матери и отца, как тяжко живется Егору, встретились ли они с душой Агафьи и племянника Филиппа? Наверное, если и впрямь есть рай, все они обитают в раю, да и его погибшие друзья, наверное, тоже там, а вот Пантюха с Захаркой наверняка в аду. И вдруг вспомнилась детская присказка, как он, мальцом, ловил божьих коровок, усаживал на ладошку и приговаривал: «Божья коровка, улети на небо, там твои детки кушают конфетки…» — сам-то Егорашка тогда и знать не знал, что такое — конфетки. Егор стёр неожиданную слезу и прошептал: «Маменька, тятя, сестричка родненькая, браты-солдаты, пусть вам там, на небе, достанется побольше конфет!» Подумал немного и совсем тихо попросил того, кто властен над людскими душами: «Господи, прости, что не верю в то, что ты есть — уж слишком много ты людям горя отсыпаешь, но если есть — дай моим детям легкую долю, пусть они будут честными и справедливыми, пусть станут учеными людьми, — и добавил: — Не оставь милостью своей и Паню. Не родная дочь, а для меня — роднее родных. Она добрая, честная, душа у неё открытая, ты помоги ей, пожалуйста».

С того вечера Егор и Павлушка стали окончательно друзьями. Оба полюбили вечерами, когда младшие ребятишки угомонятся, сидеть на лежаке возле печки и разговаривать. Правда, говорил больше Ермолаев, а девочка слушала молча, широко раскрыв серые с голубинкой глаза, не по-детски серьёзные и умные. Ермолаеву нравилось, как слушала его Павлушка, и он, забывая, что ей всего восемь лет, рассказывал про свою жизнь без утайки. И о том, как батрачил на родную сестру, и о том, как познакомился с Матвеичем, и как воевал в отряде Злобина против Колчака…

А Павлушка все отцовские рассказы впитывала в себя, и гордость росла в душе: вот какой храбрый, справедливый, смелый, добрый её папа. И было девочке семь лет.

Глава V — Опять вдова

Чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века. Аминь.

Молитва

Да, счастья Бог ей не сулил.

Н. Некрасов

Павлушка медленно выздоравливала. Рана на голове зажила, но ходить от слабости не могла: подкашивались ноги, кружилась голова. Врачи признали у неё малокровие, да и недостаток свежего воздуха сказывался — Валентина на зиму заклеила окна газетными полосками, а форточек не было. Одевать дочку (на улице стояли крепкие морозы) и выводить во двор да потом вновь раздевать у Валентины не было времени: кроме Павлушки в доме росли ещё двое ребятишек — Василек и Никитушка. Имя младшему сыну дал отец в честь своего погибшего друга. Валентина не перечила и не посмела крестить младенца, помня, как бушевал Егор после крестин Василька.

Мать колготилась с малышами, а Павлушка чаще всего лежала в постели и рассматривала книжку с красочными картинками, которую ей привез Егор. Называлась книжка «Конек-горбунок». Егор, вручая книгу, сказал:

— Вишь, какие у нас сибиряки есть знаменитые. Ершов-то — наш, сибиряк. Вся Россия эту книжку читает, и ты всегда гордись, что сибирячка.

— Да мы же с мамой вятские, — возразила девочка.

— Вятские… — хмыкнул отец, — какие вы вятские, сколь годов уже в Тюмени.

Еще Павлушка наблюдала за родителями. А те и не подозревали, что рядом растёт, хоть и маленький, но уже мыслящий человечек, способный события воспринимать и оценивать по-своему.

А события в доме Ермолаевых стали развиваться нехорошие.

Валентина, занятая детьми, располневшая, вдруг стала ревновать Егора ко всем женщинам — своим знакомым и тем, что работали с Ермолаевым, особенно к его секретарше (Егор стал начальником зареченского отделения милиции) — Нюрке Горемыкиной. От мысли, что Егор, ладный и красивый, подтянутый, каждый день перед глазами у Нюрки, а Егор видит ежедневно рядом молодую, коротко стриженную, напудренную, с алыми крашеными губами, женщину, и что, может быть, они… Дальше Валентина додумать не могла: кровь бросалась от ярости в голову, лицо вспыхивало жаром, а по спине тек, наоборот, холодный пот.

А у Егора прибавилось работы. Он часто уезжал, и Валентина думала тогда, что, может, он в то время и не бандитов ловит, а находится у этой, самой… Нюрки! То-то козырится баба, глазами играет как ведьма. И тогда Валентина была готова среди ночи бежать к Нюрке сломя голову, чтоб проверить, не там ли Егор, а утром при встрече с ней хотелось вцепиться в ее короткие волосы мертвой хваткой и драть их с корнем.

Но сказать о своих подозрениях Валентина боялась: Егор стал взвинченным, сказывались, видимо, тревожные ночи да погони за бандитами, где можно получить пулю в лоб, да и в самом городе можно получить удар ножом в спину. Однако раздражение свое Валентина, по натуре не менее вспыльчивая, чем Егор, долго сдерживать не могла. И потому начала ворчать на мужа, что мог бы домой привозить что-либо из конфискованного: хоть продукты, хоть одежду, а вот не делает этого, дети же голы-босы, есть нечего.

Егор стерпел причитания жены раз, другой, а в третий грохнул кулаком по столу так, что к потолку взлетели все сложенные инструменты: Егор начальником стал, а домашней работой не гнушался, по-прежнему и столярничал, а если возникала необходимость, то и обувь чинил.

— Еще раз услышу — изобью! — взревел Егор, забыв, что у печи на лежанке спит старшая дочь. — Я тебе — кто? Мародёр? Я — коммунист! Понимаешь ты это или нет!?

— А книжку Пане-то привез, — робко возразила Валентина.

— Дурья твоя башка! — потыкал Егор пальцем в лоб. — Книжка — это совсем другое, да и не без спроса взял, — потом опомнился, оглянулся на Павлушку, и свирепо прошептал: — И больше чтоб я не слышал таких разговоров!

Валентина испуганно притихла.

А Павлушка после того нечаянно подслушанного скандала долго думала, и никак не могла взять в толк, почему родители часто ругаются, ведь оба они хорошие, добрые. И тогда она стала складывать слова одно к другому:

— Папа мой — милиционер. Он — хороший человек. Я беру с него пример… Буду я такой век… — что такое «век», девочка плохо понимала, но мама часто повторяла «век бы не знала», значит, век — это что-то большое и длинное.

Павлушка теперь, как и Валентина, ожидала Егора по ночам. Лежала тихонько с закрытыми глазами, свернувшись калачиком под лоскутным одеялом, тревожась, как и мать, почему так долго его нет. Егор словно знал о переживаниях Павлушки, возвратившись, обязательно подходил к её постели, осторожно проводил по голове жёсткой от застарелых мозолей ладонью, поправлял сбитое на сторону одеяло, и девочка, так и не открыв глаза, не подав виду, что не спит, улыбалась робкой улыбкой и мгновенно засыпала.

Однажды Егор приехал не один. Вслед за ним в дверном проеме возник ещё кто-то, более высокий и широкоплечий, чем Егор. Когда человек, звякнув шашкой, вошёл в круг света, падавший от лампы-семилинейки, Валентина охнула: нехристь! А на неё в упор, смеясь, из узких прорезей смотрели карие зоркие глаза.

— Это друг мой, Камиль, — представил Ермолаев гостя жене. — Собери-ка нам поесть чего-нибудь.

Валентина опасливо покосилась на инородца. Слыхать-то слыхала, что в отделении Егора служит татарин Камиль — лихой рубака, веселый мужик. Егор часто про него рассказывал, а видеть Валентине Камиля не доводилось. Приходили к ним Столяров, Парфенов, Семен Белозёров, даже суровая, затянутая в кожанку, Анна Кухарская заходила. А вот Камиль не бывал.

Валентина собирала мужчинам на стол, а сама опасливо косилась на гостя, норовила подойти к столу со стороны мужа. Егор посмеивался в усы и подмигивал Камилю, понимая, отчего так держится Валентина.

Камиль выхлебал до дна овсяную похлебку, а пельмени есть не стал:

— Не обижася, Егорашка, не можу свинину есть. Хоть и не чту особенно Коран, а душа не примаит, не обижася, кунак…

— Чего обижаться? Нам больше достанется! — рассмеялся Егор.

«Душа! — подумала Валентина. — Где она у тебя, нехристя, душа-то? Пельмени не ест, а водку хлещет, её, поди-ка, душа его принимает!»

Камиль, и правда, залпом выпил полный стакан самогона, который выставила на стол Валентина, крякнул, понюхал кусочек хлеба. Егор тоже выпил самогон, при этом шевельнул бровями, свел их к переносице, и Валентина поняла: уйдет гость, и ей достанется на орехи: муж догадался, что самогон отлит из реквизированной четверти, той самой, что вчера привез из села и оставил до утра в квартире, решив сдать зелье утром в отделение милиции. А там дело короткое — выльют на помойку или, если особенно крепок, сдадут в больницу. Валентина, когда Егор лег спать, плеснула немного самогона в глиняную кринку, а в четверть, чтобы муж не заметил, долила воды: что уж, в самом деле — у хлеба да не без крох.

— Егорушка, это я давеча от Матвеича принесла, — поспешила успокоить мужа Валентина. — Не подумай чего. Я к ним с Васильком ходила, просила Мироновну посмотреть, чегой-то мальчонка прихворнул, а Матвеич и баит: снеси Егору шкалик, пусть с устатку примет.

Егор выслушал молча, и Валентина поняла: не поверил — Мироновна никогда не гнала хмельное зелье.

— Камиль, а Камиль… Это как же тебя по нашему величать? — страх перед мужниным гневом был велик, гораздо сильнее опаски перед «нехристем», и Валентина теперь желала, чтобы подольше у них погостил Камиль-татарин. — Комка? Селиванов-то сына свово Коминтерном назвал, Комкой, чудной мужик, право, — улыбнулась она мужу.

— Га! — показал белые зубы татарин. — Как хошь зови, мне серапна. Можа и Комка, только я — Камиль. А давай, Егорашка, споем твою песню, больно она якши… — и запел: — «Скакал казак через долину, через Манчжурские поля. Скакал он, всадник одинокий, блестит колечко на руке…»

Ермолаев подхватил:

— «Кольцо казачка подарила, когда казак пошел в поход. Она дарила, говорила, твоя я буду через год…» — Ермолаев песню вел тенорком вслед за Камилем, махнул рукой и Валентине, мол, подхватывай.

Валентина присела рядом с мужем на лавку, положила ему голову на плечо, начала вторить жалобно, вытирая уголком платка глаза: песня всегда трогала её душу. Но сейчас она втихомолку и радовалась: если Егор запел, то песня смягчит его, не будет ругаться за отлитый самогон.

— «Вот год прошел, казак стрелою в село родное прискакал. Завидел хату под горою, забилось сердце казака…» — выводило задушевно трио.

Павлушка проснулась и слушала, затаившись, знакомую песню. Папа рассказывал, что эту песню тоже пели порт-артурцы. Она грустная такая: не дождалась казачка казака, другому сердце отдала.

Девочка слушала-слушала рокочущий бас Камиля, который смешно перевирал слова, и незаметно заснула опять. И приснилось ей, будто в их дом пришли и Анна Кухарская, как всегда, затянутая в кожанку, и дядя Семен Белозёров, и бывший партизан Петров, и командир партизанского отряда, в котором воевал Ермолаев — Вячеслав Злобин. Всех она знала, всех любила, особенно Петрова, который часто катал её на плече по двору отделения милиции… А папа и мама сидели дружно рядышком, и лица у них были весёлые и счастливые.

Ночью Валентина, рассказав дневные новости, прижимаясь привычно к мужу, спросила:

— И как вы с ним дружите, с нехристем-то? Басурман ведь!

— Да ну тебя, — пробурчал Егор. — Подумаешь, я — хрещёный, он — мусульманин, Бог-то нас — меня и его — всё одно к себе приберет, как срок подойдёт. Там все мы равны будем, в земле-то.

— А как же у них, есть ли рай либо ад? В раю-то, сказывают, хорошо, — мечтательно вздохнула Валентина, — музыка приятная играет из граммофонов, цветочки растут и травка зелёненькая-зелёненькая, а они-то, мусульманы, поди, в ад попадают за то, что Христу не молятся, прямо поди-ка в геенну огненну, а, Егорушка?

— Выдумываешь ты всё, — засмеялся Егор. — Нет ни рая, ни ада, это всё поповские штучки, а если и есть, всё одно равны будем: все голые! — и ущипнул жену за бок.

— Тьфу, охальник, бесишься, как молоденький, — сплюнула Валентина.

— Да, чуть не забыл: через неделю в Богондинку еду к Ивану Катаеву. Паню с собой возьму. Пусть там поживёт, а то совсем отощала девчонка, в чём только душа держится.

— Ой, да как это? Дитё в чужие руки? — голоснула Валентина, не столько из жалости, сколько потому, что Павлушка была в доме нянькой другим ребятишкам, но Егор оборвал её:

— Спи! Вставать мне рано. А самогон ещё раз отольешь — взбучку получишь, — все-таки не удержался он от предупреждения.

— Да не отливала я, вот те крест, — осмелилась Валентина сказать запретную клятву. — От Матвеича принесла!

Но Егор уже не слышал. Он спал.

— А что, Панюшка, — спросил утром за завтраком Егор, — хотела бы ты поехать к дяде Ване в Богондинку? С мамой мы уже говорили, она согласна отпустить тебя.

А кто будет с Васенькой и Никитушкой водиться? — поинтересовалась Павлушка. — Маме ведь некогда. И в школу в этом году мне надо.

— Ничего, мама справится, — успокоил отец. — А в Богандинке тебе будет хорошо, село там большое, у дяди Вани корова есть, ты молочка вволю напьёшься. Тебе молочко надо пить, вон ты у нас какая прозрачная, — Егор погладил черноволосую головку тяжелой рукой, а Павлушка притихла, смотрела на него внимательными голубыми глазами.

— Папа, я хочу тебе стих сказать. Можно?

— А чей стих, дочка?

— Мой, я сама сочинила, — призналась шепотом девочка.

— Да ну? Скажи! — он посадил её на колени.

— Папа мой — милиционер…

Егор секунду помолчал, затем улыбнулся широко и добродушно, как давно не улыбался.

— Ты, Панюшка, правда, сама сочинила?

— Правда, папа, — кивнула Павлушка.

— Ой, да какая же ты у нас умница! — он чмокнул девочку в щеку. — Мать, а мать, послушай-ка, что Панюшка сказала мне! Ну-ка, повтори, дочка!

И Павлушка опять прошептала свои стихи.

— Ай да, неколи мне тут с вами! — отмахнулась Валентина, возясь у печки-каменки откуда тянуло вкусным запахом жареной картошки.

Павлушке стало грустно: мама не захотела слушать её, на глаза навернулись слёзы, но так там и зависли — Павлушка плакала редко.

— А в Богандинке у дяди Ивана есть собака? — спросила девочка у Егора.

— Есть. Зовут Мурза. Большая такая, лохматая. Вот отдохнешь там немного, поправишься, а в школу на следующий год пойдешь. Договорились?

Павлушка кивнула.

Богандинка — большое светлое село. И дом Ивана Катаева Павлушке понравился — тоже светлый и просторный, бывший богатейский дом, хозяев дома выслали куда-то еще дальше в Сибирь, потому что глава семьи был связан с бандитами из Червишева. Катаевы занимали только половину дома, на другой жила пастушка Марта-латышка, извечная бедолага, невесть как оказавшаяся в селе.

Марта пасла деревенское стадо за харчи и немудрящую одежонку, которая была латаной-перелатанной, но и её Марта перешивала-переделывала для своих троих детей, одинаково светловолосых, румяных и крепких, отличались они друг от друга лишь цветом глаз. Кто их отец, в селе не знали, помнили только, что двое из них родились уже в Богандинке.

Марта любила детей беззаветно и преданно, и не дай Бог, если кто обидит латышат — кнутом пастушка владела мастерски. Однажды отходила им до полусмерти одного из богандинцев: мужик вздумал позариться на честь ее старшей двенадцатилетней дочери Ирмы, подкараулив ее в лесу. Однако ловкая девчушка увернулась и убежала. Сумрачно выслушала Марта-пастушка рассказ дочери, а потом взяла кнут, пошла к обидчику и прямо на его подворье отхлестала ошарашенного мужика. Кинулся тот жалиться на безродную, но сход сурово осудил мужика-обидчика: снасильничать малолетнюю считалось великим грехом. Затаил зло мужик, да время было уже не царское, к тому же выяснилось, что мужик якшался с бандитами, и его куда-то увезли.

В тот год, когда Павлушка приехала в Богандинку, Ирме исполнилось четырнадцать. Павлушка была младше ровно в два раза, однако девчонки быстро сдружились, может быть потому, что и у Катаева, и у Марты-пастушки, кроме старшей дочери, росли сыновья. Мальчишки слегка высокомерно поглядывали на «баб» и всегда играли отдельно.

Вечерами детвора собиралась на пастушкиной половине, и кто-нибудь обязательно просил Марту что-либо рассказать: латышка знала множество сказок, побасенок. Иной раз приходили соседки — кто с вязанием, кто с шитьём. Устраивались за столом рядом с Мартой и рукодельничали. Марта не любила заниматься вязанием, зато плела из ивняка лукошки, мастерски делала берестяные туески и ковшички. Она негромко рассказывала, забавно заменяя буквы. Ребятишки забирались на теплую печь и, свесив головы, смотрели вниз, слушали певучую, нездешнюю речь Марты, так и засыпали под неторопливый говор.

— Помню, в репячестве ешо дело пыло… Жили мы токта справно: томик у нас пыл твухэтажный. Тятенька у нас пыл шорник и понтарь, умел и колеса кнуть, вот и устроил внизу мастерскую, а наверху мы жили. Папенькины бочки та упряжь на всю окруку славилась, а колеса так знатно кнул, что, наверное, по всей Расее проетут и не лопнут. Ну вот, сначит, жили мы, поживали. Откута-то к нам какая-то старушка прибилась, хорошая старушка, добрая. Все про травы разные мне сказывала, што от какой хвори. Свали ее Анисьей.

— А где вы жили, Марта?

— Та в Латвии, кте ж ешо? Ну вот, сначит, жили мы, поживали… Братики отцу в мастерской помогали, а я — маменьке по хозяйству.

— Анисья-то кто вам была?

— Та я ж и коворю — никто, просто папушка чужая. Ну вот, жили мы, поживали, а папушка возьми та и помирай. Снарятили мы папушку Анисью в послетний путь. Все честь по чести стелали: маменька одела её во все новое, папенька сам кропик сколотил, крест стелал. А как кроп спустить с покойницей вниз, не потумал: крутенька лесенка у нас пыла со второго этажа. Нет бы, кроп-то внизу оставить, Анисьюшку на руках вниз снести, отнако не догадались…

Павлушка при этих словах тесно прижалась к боку Ирмы. Комната слабо освещалась керосиновой лампой, по углам копошились лохматые тени, когда женщины возле стола начинали шевелиться. И так страшно: вдруг леший в углу прячется, а тут еще речь зашла о покойниках.

— … Тятенька и решил кроп с Анисьюшкой из окна вниз спустить на веревках. Ну, сначит, похоронили мы старушку, помянули, спать лекли. И в самую полночь втруг стук кто-то в окно. А дело, помню, летом пыло. Глятим, а на потоконнике кроп с Анисьюшкой стоит. А в мастерской-то в тую самую пору гром начался неслыханный, и поросеночек — он у нас в закуте внизу жил — визк такой потнял, словно режут его. Мы перепугались, в угол забились, трясемся все, смотрим на кроп, с места ствинуться не можем, да и страшно вниз-то пежать: там словно черт колотушкой гремит… Уж папенька на что смелый пыл, в Иванову ночь даже папоротник искал, а тут запоялся.

— У-у-у! — завыл вдруг проказник Эрик, и Павлушка нырнула головой подмышку Ирме, оттуда и слушала продолжение пастушкиного рассказа.

Марта поднялась с табуретки, подошла к печи, щелкнула Эрика по затылку, мол, не озоруй, налила чаю из самовара, травяной заварки плеснула в чашку, предложила:

— Гостенечки, дорогие, не хотите ли чайку?

Женщины замотали отрицательно головами. А Марта с наслаждением отхлебнула из чашки.

— А дальше-то, что было? — не вытерпела одна из женщин.

— Тальше… Тальше, что ни ночь, так на потоконнике кроп стоит. Уж мы окно и закрывали, и заколачивали, а в полночь оно все равно распахнется, и кроп на потоконнике стоит, а внизу поросенок верещит. Рассвет наступит, и кроп исчезнет. Спустимся вниз, а там все параскитано, что папенька за день сделает — переломано, а поросеночек — синий, весь в мыле, трясется, как осиновый лист на ветру. Помаялись мы так с полгодика, дом заколотили, потому что никто его покупать не хотел, та и уехали.

— Ох, ты, страсти какие… — перекрестились дружно женщины. — И что потом?

— Папенька умер в Пскове-короде, после тово времени ему все несторовилось. Нам потом сказали, что надо было кроп выкопать та вынести из тома через дверь. Да поздно мы про то узнали — умер папенька. Мы поехали в Санкт-Петербурк, а оттуда уж в Сибирь попали.

— А такого города вовсе и нет, — выбралась из своего убежища Павлушка. — Есть город Петроград.

— Ну-ко, ты еще там бормочешь что-то, мешаешь рассказывать, — зашикали женщины на маленькую всезнайку. — Помолчи-ка.

Марта допила чай и продолжила:

— А ешо вот скажу… Было мне годков пять, и пасли мы с маменькой в лесу коров. Ну вот, сначит, идем да идем по лесу, и вдруг детский плач слышим. Бросились на голос, а там — дитя мёртвое в пеленках лежит. Думали — живой ребеночек-то, а маменька развернула его, а он уж холоднее льда и весь синий — придушила его какая-то мамаша-курва да бросила в кустах, где, может, и родила его. Маменька-то взяла ребенка да и говорит: «Бедное дитятко, небось, у тебя даже имени нет». Отнесли мы младенца к кзендзу, тот его похоронил. И вот с тех пор, как идем по лесу, так всё плачь детский слышится, да такой жалобный-жалобный… Маменька стала даже бояться из дому выходить, да и дома все у нее в ушах детский плач стоял. Анисьюшка тогда еще живая была, вот и надоумила маменьку. Ты, говорит, иди к тому месту, где младенчика нашла, а как услышишь его плач, так назови дитя любым именем, вот и будет все ладно. Маменька так и сделала, назвала его Антошкой, Унтей по-нашему. И ведь перестал ей детский плач слышаться! Вот ведь какие чудеса на свете бывают.

Как рождение Антошки-Унти осталось тайной, так никто не мог понять, где правда в рассказах пастушки, а где — вымысел. Однако может, именно эти незатейливые байки да еще воспоминания отца о друзьях-милиционерах разбудили Павлушкину фантазию.

Ирма вставала вместе с матерью и провожала ее на работу — до революции зимой Марта-пастушка, сильная, жилистая, поденничала у крепких хозяев, а после стала работать уборщицей в правлении и милиции. Мать уходила, а дочь принималась за хозяйство — бегали по дому две курицы, да во дворе бродила щенная собака Мурза, и то принадлежала она Катаевым. Ирма кормила «скот» чем придется, будила братьев — десятилетнего Эрика и семилетнего Витора — выгоняла их на улицу и принималась за уборку дома. Ей нравился их новый дом, высокий, просторный (до того они жили в заброшенной кем-то лачуге на окраине деревни), потому постоянно мыла и мела в нём. На окна она вырезала из старых газет, привезенных Катаевым из Тюмени, узорные занавески и каждый день аккуратно отвязывала нитку, а занавески еще более аккуратно — где потом газеты возьмешь? — складывала на полочку. Она раздобыла где-то старые глиняные горшки и кринки — пусть у каждой посудины и отбит добрый кусок, все равно в них можно было насыпать земли и посадить цветы. Цветы были самые простые — «огоньки» с ярко-красными колокольчиками да розовая герань, но Ирма очень старательно за ними ухаживала.

Павлушка часто помогала подруге «по-хозяйству». И вообще на пастушкиной половине бывала гораздо чаще, чем у Катаевых, хотя и была на их попечении. У Катаевых еда не в пример лучше — все же своя корова есть, но Павлушке нравилось обедать у пастушки, где чаще всего — ломоть хлеба да луковица с кипятком. Иногда, правда, Настасья Катаева приносила что-нибудь ребятишкам, зная, что и ее сыновья «пасутся» на соседской половине. Марта с осени запасала, как и все богандинцы, картошку, капусту, морковку, выращенные на своем огороде, но латышата-«шантрапята» быстро подбирали весь запас, тем более что в их доме постоянно толклись не только катаевские, а ребятишки со всего села: пастушка и её дети были приветливыми и добрыми.

— А вот летом, — рассказывала Ирма Павлушке, — мы ходим в лес по грибы да ягоды. А то дядь-Иван с мальчишками на озеро по рыбу съездит, только редко это бывает — ему все некогда. Ух, летом хорошо! — её братишки, свесив с печи свои кудлатые подсолнуховые головы, согласно кивали. А сестра, вдохновившись вниманием городской девочки, принималась рассказывать, какие можно найти в лесу полезные травы и коренья — лечебные или съедобные. И как же пригодились Павлушке эти уроки двадцать лет спустя!

Однажды утром, как всегда, Ирма выдворила братьев на улицу — идите погуляйте, а мне надо пол помыть. Павлушка, конечно, вызвалась помочь.

Девчонки налили в деревянную бадейку воды из большой деревянной кадушки, которая стояла в общих сенях и ежедневно наполнялась общими усилиями всех мужчин дома. Они приготовили тряпки, чтобы мыть полы, и тут Ирму осенило:

— Пань, а Пань, давай самогонки попробуем!

Павлушка удивленно воззрилась на подружку, дескать, что это ты придумала? А та свою выдумку объяснила так:

— Давай узнаем, отчего это люди как выпьют, так веселые становятся и песни поют?

— А где взять? — причина попробовать самогонки показалась ей веской.

— Да у дядь-Ивана! Он вчерась с объезда ре-ри…

— Реквизированный? — подсказала Павлушка, чей язык гораздо легче выговаривал трудные слова.

— Ага, вот-вот — реквизированный самогон привез, он у него в сенцах стоит, сдать не успел. Пойдем?

— Ага, — засомневалась Павлушка, — а вдруг поймают, да и нехорошо без спросу брать. Это ведь воровство.

— А мы у дядь-Ивана что ли воровать будем? Самогон-то теперича ничейный. А и со спросом дядь-Иван все равно нам самогону не даст. А поймать нас никто не поймает, они все уехали к теть-Настиным родителям, только к вечеру приедут.

Этот аргумент окончательно развеял сомнения Павлушки, и девчонки прокрались на половину Катаевых, где у самой двери стояла огромная пузатая бутыль с самогоном. Ирма осторожно налила самогонки в берестяной ковшик, сделанный Мартой, а в бутыль, чтобы незаметно было, долила воды.

— Ой, как нехорошо! — запоздало раскаялась Павлушка. — Папа меня бы за это не похвалил.

— Подумаешь — ковшик самогонки! — фыркнула подружка. — Все равно дядь-Иван оприходует его и отошлет либо в Тюмень, либо выльет, уж не раз так делал. Или фершалке для дези… дезафекции отдаст.

— Для дезинфекции? — уточнила Павлушка.

Ирма утвердительно кивнула, и девчонки юркнули на свою половину, предварительно посмотрев, нет ли во дворе латышат, но те, видимо, ушли с ледянками — самодельными санками из лукошек — на речную горку. В избе Ирма достала хлеб, лук и соль для закуски, а самогон разлила по глиняным кружкам: себе побольше, Павлушке — поменьше, не из жадности, просто подумала, что маленькой Павлушке много самогонки пить — вредно.

— Ну, будем здоровы, — Ирма произнесла это солидным басом и стукнула краем своей кружки о Павлушкину.

Зелье было противное: отвратительно пахло, рот заполыхал огнем, и Павлушка, выпучив глаза, смогла осилить лишь два глотка, и потом долго махала ладошкой на свой рот, пока не догадалась запить водой из ковшика, заранее приготовленного «многоопытной» Ирмой, которая уже раньше пробовала самогонку втайне от взрослых, и потому, где глоток, где два, храбро осушила кружку до дна. Самогонки, разбавленной водой стало вдвое больше, она живо разбежалась по жилам. У Ирмы зашумело в голове, и стало невесело: навалилась тоска, захотелось плакать. Она и заплакала-запричитала:

— Ой, да я несчастная, ой да я сиротиночка! И мать моя пастушка, и я буду пастушкой, и никто меня и замуж не во-о-зьмё-от…

У Павлушки кружилась голова, тошнило, однако подружку стало жаль, и она также заплакала, гладила ее по плечу и уговаривала заплетающимся языком:

— Ирмочка, не плачь, Ирмочка, не надо…

— Ой, да бедная моя головушка! — голосила та совсем по-взрослому, словно по покойнику. — Ой, да ничего у меня нет, да одни только курочки…

Ирме вдруг вздумалось полезть в печной закут, где сооружена клетка-курятник: курицы зимой обитали в избе. Девчонке захотелось узнать, снесли ли ее рябенькие яичко. Конечно, захотелось это узнать и Павлушке. Но залезли они в курятник, и он, казавшийся ранее просторным, вдруг оказался тесным, и вылезти обратно не было сил.

Тогда Ирма уселась на заляпанный куриным пометом пол и заревела еще громче:

— Ой, да что это такое: выйти на волюшку не могу!..

Павлушка примостилась рядышком, заливаясь слезами, уговаривала подружку, гладила ее по плечу:

— Не плачь, Ирмочка, не плачь…

Так их и нашли спящими в курятнике, облепленных пухом и скорлупой от раздавленных яиц. Почему девчонки там оказались, разобрались очень быстро: в берестянке-ковшике плескалась на донышке самогонка.

Марта-пастушка ничего не сказала наутро дочери, когда девчонки проснулись больные, опухшие, только вздохнула и прижала светловолосую лохматую голову дочери к груди. Иван же Катаев долго и крепко, не стесняясь в выражениях, выговаривал Ирме, впрочем, это было и неудивительно: Иван известен в Богандинке как главный матерщинник. Напоследок пригрозил, что за подобный фортель в следующий раз выпорет без жалости. А в душе Катаев смеялся: уж больно комично выглядела девчонка со всклоченными волосами, где запутался куриный пух, мордашка — грязная и опухшая, платье, разодранное на рукаве, было залеплено куриным пометом и яичной скорлупой. И чтобы не выдать себя, Катаев свирепо рявкнул:

— Марш в баню, чтоб отмылись обеи как следует!

В марте ощенилась Мурза. Иван решил оставить одного кобелька, натаскать его на уток, а других щенков сунул в мешок и унёс куда-то. И теперь у ребят — троих Ивановых мальчишек, Ирмы, двух ее братьев и Павлушки — не было важнее заботы, как обиходить Мурзу. Они без конца утаскивали из дома съестное, и вскоре перед мордой собаки скопилось достаточное количество хлебных корок, за что маленьким доброхотам досталось от матерей. Мурза все время старательно вылизывала щенка, рыжего, вислоухого с тугим белым животом, а когда приходили дети, она поднимала голову, смотрела на детей добрыми глазами. Морда у нее становилась такой умильной, что, казалось, Мурза улыбается, и при этом собака бешено молотила по подстилке пушистым хвостом.

То, что щенок красивый, ни у кого не вызывало сомнений, а вот при выборе имени возникли разногласия: каждому хотелось, чтобы щенка назвали по его указке. Шариков и Бобиков было в деревне много, и Полканов — хоть пруд пруди, потому ребята выдумывали свои самые невероятные имена. Павлушка даже предложила назвать его Непманом за толстый тугой живот — именно такой был у лавочника, хозяина небольшого магазинчика напротив ее дома в Тюмени. Прошла неделя, а имя щенку так и не придумали.

— Ребята, — сказала однажды Ирма, — мы — хрещёные души?

— Ага! — кивнули шесть «хрещёных» душ.

— Ну и кутёночек должен быть хрещёным, живая ведь душа.

— Ага! — согласились мальчишки и Павлушка.

— Тогда, Панька, зови свово Веньку, пусть попросит отца окрестить кутёночка.

Павлушка покраснела, услышав про «свово Веньку»: ох уж эта Ирма! Рассказала ей, как Венька, поповский сын, однажды защитил её на горке от незнакомых богандинских мальчишек, и вот уже стал «её», скоро, глядишь, начнут дразнить их женихом и невестой. Но если не кривить душой, то Павлушке нравился этот весёлый ясноглазый паренек, всегда чисто и опрятно одетый, да и что удивляться — сын батюшки Алексея. Именно в поповском доме, куда были приглашены сельские ребятишки на Рождество, Павлушка впервые увидела наряженную ёлочку. У них дома и у Катаевых такого обычая не было, да и слышала Павлушка, будто запрещено праздновать Новый год и Рождество Христово, потому что первый праздник — буржуйский, а второй — религиозный, а религия, как сказал ей папа — опиум для народа, потому и церковь Богандинскую закрыли.

Однако в Богандинке, несмотря на приказ, только со звонницы колокол сняли, а иконы не тронули. Люди всем селом бегали смотреть, как красноармейцы лазали по колокольне. Они сбили колокол с места, потом спихнули его вниз, и колокол под громкое женское «ах!» упал на землю и жалобно загудел, показалось, что вместе с колоколом даже земля застонала. Женщины громко заплакали, закрестились, а Зиновий Митрохин, по улошному — Зенок, громко выматерил тех, кто приказал зорить церкви. Иван Катаев опустил глаза, чтобы не видеть злых взглядов прихожан. Рядом с ним стоял отец Алексей и тоже крестился. По лицу его бежали крупные слезы.

Вечером, когда сели ужинать, Настасья, жена Катаева, раздраженно грохнула по столу чугунком с картошкой. На мужа она не глядела. Губы поджала, наверное, для того, чтобы не выругаться.

— Ну, чего ты? — виновато спросил Иван.

— Чего-чего… Зачем с церквы-то колокол скинули? Такой голосистый был! Чем он вам, антихристам, помешал?

— Да ничем он мне не помешал, — шевельнул плечами Катаев. — Тут, понимаешь, совнарком принял декрет об изъятии церковных ценностей на нужды голодающих. У нас хоть иконы не тронули, уговорил я командира не трогать: батюшка говорил, что иконные оклады вовсе не из золота сделаны, а просто позолочены. Командир и сказал, что с такой позолоты ничего не наскребёшь, вот и уцелели иконы.

— Ага! — кипятилась Настасья. — Сначала хлеб у людей выгребли, а теперь задумали их от голодной смерти спасать! Радетели народные!

Катаев молчал. Он тоже был против семенной продразвёрстки — на месте-то виднее, что полезно народу, а что — нет, не одобрял и разорения церкви, хотя называл попов тунеядцами. Но, выполняя приказ, считал, что иконы рушить нельзя — красиво, к тому же сделано руками человеческими, а что сделано руками человека, то для Катаева — свято. Да и батюшку богандинского Катаев уважал — умный и образованный человек. И к властям лоялен, не предал её анафеме, как делали другие священнослужители, не связался с бандитами, как успенский поп.

Настасья бранилась, а Иван думал. Он был всей душой за советскую власть, сам её защищал и готов за неё жизнь отдать, но не понимал, почему совнарком порой издавал явно вредные декреты, а тюменские власти своим усердием при исполнении указаний свыше приносили ещё больший вред. Известно ведь, что заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет. Катаев усмехнулся неожиданно пришедшей на ум пословице — вот уж лыко в строку! И глянул одобрительно в сторону жены: Настасья, хоть и баба, а права — неумное это было решение о семенной продразвёрстке, которая стала одной из причин голода в двадцать первом году. Да и в этом — не легче, вот и решили церкви разорить. Из-за неё, продразверстки этой, и бунт в Ишиме возник.

С одной стороны, конечно, религия — опиум для народа, а с другой — как побываешь в церкви, вроде, и на душе становится легче. Тюменский епископ Иринарх призвал верующих лечь костьми, а не отдать церковных вещей. Вот за то и угодил в тюрьму, а вслед за ним и некоторые прихожане, поскольку стали мешать разорению церквей. Ну, кому лучше, что, к примеру, Зиновия Митрохина в Тюмень забрали? Засудят мужика, а кто за него весной сеять будет? Кто детей его кормить будет? Да ведь и не сильно верующий Зенок, просто горлопан, ему бы покричать да кулаками помахать, вот за свой крик и угодил в каталажку. И ничего поделать Иван не мог: приезжим тюменцам-красноармейцам приказано арестовать особенно ретивых защитников религии и доставить в город, вот они и забрали Митрохина в Тюмень. Хорошо, у Катаева есть друг в губчека, дозвонился до него да объяснил про скандальную натуру Митрохина, мол, просто пустозвон, а так преданный революции человек и воевал против Колчака. Тот пообещал разобраться без репрессий относительно Митрохина.

Настасья угомонилась, видя, что муж совсем не слушает, перестала ругаться, попросила:

— Вань, ты хоть батюшку нашего не обижай, он же хороший человек. Рази забыл, что без него я бы ни в жисть Степку не родила? Помнишь, он ведь тебе тогда лошадь дал, чтобы отвезти меня в Тюмень?

Катаев, конечно, помнил, как трудно рожала жена их первенца ещё в дореволюционное время. Так маялась, что не было никакого выхода, как отвезти её в больницу. Да везти не на чем: безлошадный Катаев батрачил на зажиточных односельчан. Прибежал он тогда к батюшке, упал на колени и Христом-Богом умолял помочь: дать двуколку, чтобы Настасью в Тюмень отвезти. Отец Алексей запряг повозку да ещё и денег дал, чтобы женщину без всяких препон положили в больницу.

«Так что, — пришел к выводу Катаев, — и попы — разные, и мы — тоже. И жить нам надо меж собой мирно».

— Слышь, Настасья, — обратился он к жене, — ты скажи батюшке, пусть он самые ценные иконы старухам раздаст, глядишь, уцелеют, а то, если прикажут иконы собирать, я ведь это сделаю.

Хоть и закрыта церковь в Богандинке, однако, батюшка все равно совершал привычные обряды крещения, хоть и грозился Катаев «упечь отца Алексея куда Макар телят не гонял». Но только грозился, потому что богандинский священник не призывал к сопротивлению новой власти, а даже вызвался преподавать в местной школе словесность. Венчать же Алексей богандинцев опасался, не хотел испытывать долготерпение Катаева, потому бракосочетание проходило сейчас в сельсовете. Да и как венчать без колокольного звона, без торжественного песнопения? А это как раз и запрещалось. Да и звонарь Ерёма куда-то исчез. А как звонил благостно! От воспоминаний о мелодичном звоне церковных колоколов у отца Алексея в глазах щипало.

Но и крещенье — прибыльное дело, потому что, записав бесплатно ребенка в толстую тетрадь в сельсовете, как обязывала новая власть, получив соответствующую бумагу, родители шли потом к Алексею с просьбой о крещении младенца, подкрепляя свою просьбу продуктами или деньгами, если они, конечно, были. Потому, когда к нему явился сын в сопровождении незнакомой большеглазой девочки с внимательным взглядом, у которой в руках был узелок, где угадывались яйца, Алексей добродушно пробасил:

— Несите, несите младенца.

И младенца принесли. Его, завернутого в шаль, держала в руках дочь пастушки Марты. Отец Алексей весело хмыкнул: неугомонная в любви пастушка, видимо, вновь произвела на свет дитя. Правда, слегка удивился, почему не заметил её беременности, ведь если предполагается рождение дитя, это трудно скрыть. И совсем удивительно, почему крестить младенца принесла не сама мать. Из-за Ирмы выглядывали братья, давешняя девчушка-просительница и его сын Вениамин да ещё какие-то мальчишки. Но на это батюшка внимания не обратил и прогудел:

— Однако, отроковица, а где родители отрока новорожденного?

Ирма смутилась, но тут же сообразила, что ответить:

— Болеют оне, батюшка.

— Ещё крестные отец и мать надобны, скажи об этом родительнице, отроковица, и завтра можно будет свершить священный обряд крещения.

— Батюшка, а мы ему будем крестными, — Ирма отвернула край шали, и на отца Алексея глянули бессмысленные, едва прорезавшиеся глазенки щенка, лежавшего до сих пор спокойно в руках девочки. Глотнув свежего воздуха, щенок то ли от радости, то ли от возмущения, что его раскрыли, тихо тявкнул.

Лицо батюшки Алексея исказилось, он остолбенел и, казалось, навек онемел. Но лицо медленно наливалось кровью, взгляд становился все осмысленней и злее, и, наконец, батюшка рявкнул во всю мощь своих могучих легких:

— Вон! Во-о-н!!! Канальи, нехристи!!!

Ребятишки сыпанули к выходу, протопали по узелку, который выронила младшая девочка, и на полу разлилось густоватое жёлтое пятно. Последним бежал Венька, загораживая девочку от рук рассвирепевшего отца. Алексей лапнул ладонью за кожушок сына, молча приподнял за воротник от пола, а другой перехватил его за талию, рысью понёсся во двор к флигелю, где жил с семьей. Ребятишки, заметив, что погони нет, притормозили за оградой и теперь испуганно выглядывали оттуда. Отец Алексей, взлетев на крыльцо, поддал рукой по заду брыкавшегося сына и скрылся во флигеле. Вскоре из дома раздался басовитый рев поповского сына: отец вкладывал в Веньку через мягкое место ум-разум и благочестие.

Егор спал тревожно. Метался во сне. Пришел он домой немного выпивши. А где и с кем выпил, не доложился Валентине. Молча разделся и лег на топчане, где спал после того, как увез Павлушку в Богандинку. Валентина с младшими детьми располагалась на кровати.

Егор стонал, что-то бормотал. Валентина прислушалась к его шепоту, и вдруг все оборвалось у нее внутри, словно полетела куда-то вниз.

— Анна Петровна, — четко произнес Егор, — Аня…

А дальше, как ни пыталась Валентина разобрать, что бормочет во сне муж, так и не смогла понять, хоть и топталась рядом. Тут она вспомнила, как Мироновна говорила, что, если взять спящего человека за мизинец, да задать ему вопрос, тот и выскажет, что на уме держит и во сне видит в тот момент. Валентина, старательно наморщив лоб, стала вспоминать наставления Мироновны:

— Заря утренняя Маремьяна, заря вечерняя… Ох, ты, Господи, да как там дальше-то? — Валентина ощупью нашла плечо Егора, едва прикасаясь, скользнула пальцами вниз по руке, что свесилась с топчана, осторожно нащупала мизинец и начала уговаривать мужа: — Ну, Егорушка, говори, говори про Нюрку-змею, злую разлучницу, говори, что любишь её, подколодную, — а слезы так и струились по щекам, капали на пол. — Скажи, Егорушка, скажи…

И Егор, словно услышал мольбу жены, прошептал:

— Аня, — и улыбнулся слабой болезненной улыбкой.

Валентина, как ошпаренная, отскочила в сторону:

— Ах, потаскун, уж и во сне про неё говоришь, во сне видишь! — возмутилась Валентина, словно и не умоляла минуту назад об этом Егора.

Ночь прошла для Валентины в тяжких душевных муках. Под утро забылась во сне и не слышала, как Егор ушёл на службу. Проснувшись от плача маленького Никитки, сразу вспомнила, что шептал во сне муж, и новая волна ярости захлестнула ее, перед глазами заколыхался туман, и она тяжко застонала, закусив край подушки: «Господи, накажи этого таскуна, накажи!»

Накормив ребятишек, обиходив их, Валентина попросила соседку посидеть с ними немного, а сама поднялась наверх, где располагалось отделение милиции, сжимая в руке пачку махорки, которую вчера принес Егор.

— Я ей все зенки бесстыжие выжгу, я ей… — бормотала Валентина злобно, идя по коридорчику, ведущему в кабинет начальника отделения. Она остановилась на миг перед кабинетом, повесив голову на грудь, словно задумалась о чём-то, хотя на самом деле в её голове не было никаких мыслей, она была пустая и гулкая, и в это время за дверями раздался смех: приглушенный — Егоров и звонко-нахальный — Нюрки Горемыкиной. — Ах, ты, паскуда, смеешься? С моим мужиком?!!

И Валентина влетела в кабинет, вернее, в небольшую комнатушку, где стоял стол с пишущей машинкой, сидя за которой Нюрка бойко стучала по клавишам, и машинка отвечала весёлым стрекотом. Егор ходил из угла в угол, подглядывая в бумажку, которую держал в руке, и диктовал, улыбаясь, Горемыкиной:

— За прошедший месяц в лесах в районе села Червишево…

Нюрка кокетливо глянула на него и сказала:

— Минуточку, Егор Корнилыч, сейчас напечатаю, — и машинка затрещала быстрее прежнего.

— Ага, — согласился Егор, пыхнул цигаркой и деликатно отмахнул дым в сторону от Горемыкиной.

«Ишь, — подумала Валентина, — притворяются, что работают, а сами шашни разводят», — перед глазами вновь заколыхалась туманная муть, и она закричала:

— А-а! Сука шелудивая, смешно тебе? Мужика заманиваешь?

И не успел Егор охнуть, как махорка облаком взлетела и сыпанулась прямо в лицо Горемыкиной. Нюрка удивленно вскинула глаза и дико взвыла, схватилась за лицо. А Валентина стояла напротив, уткнув руки в бока, и злорадно смеялась:

— Вот ей, суке, вот ей! Не будет на тебя пялить зенки свои бесстыжие, путанка шелудивая!

Егор задыхался. Слова не могли вытолкнуться из горла, застряли, словно кляп. Его рука шарила по бедру, цеплялась за кобуру, и когда сумела вытащить оружие, тут и слова прорвались наружу:

— Убью! — взревел он. — Убью!!!

Но вскинуть руку с наганом Егор не успел: ворвались в дверь два милиционера. Один бросился к Егору, другой вытолкал в коридор Валентину. И тут грохнул выстрел.

— Ты что, Егор Корнилыч, очумел? — закричал кто-то, а в ответ — забористая брать Егора и вой Нюрки.

Валентина мчалась вниз, в свою квартиру, не видя ничего под ногами: перед глазами до сих пор колыхалась туманная пелена. Но все ясней и ясней вырисовывалось озлобленное лицо Егора, когда он вытаскивал наган из кобуры. Тут и Валентина взвыла не тише Нюрки, придя в себя и ясно представив себе, что будет с ней, если следом прибежит Егор. А на расправу он стал короток: бить не бил, но яростным стуком по столу, скрипом зубов мигом усмирял Валентину, если она принималась ворчать, но сейчас произошло такое…

— Ой, лишенко! Ой!!

Соседка испуганно смотрела на Валентину, не понимая, почему та суматошно мечется по комнате и плачет.

— Ефимовна, что с тобой, на тебе лица нет!

Валентина, ничего не объясняя, кинулась к шкафчику, висевшему возле дверей, схватила стоявшую там бутылку сулемы, но не успела сделать и глотка: соседка выбила бутылку из её рук, и бутылка, звякнув, покатилась по полу, сулема медленно растекалась по полу.

— Ты что, Ефимовна? — всплеснула соседка руками. — Ты что? Белены объелась? Ты что?

А Валентина, осев на пол рядом с бутылкой, закрыла ладонями лицо и заплакала горько, навзрыд, причитая между всхлипами:

— Я такое натворила, Ольгушка, такое… Убьет меня Егор, застрелит, так уж лучше самой.

Но Егор не пришел в этот день домой. Не пришел и к ночи. И на другой день — тоже.

Валентина, обезумев, металась по квартире, не зная, что делать, стыдясь выйти на улицу. А под вечер, попросив соседку Ольгу посидеть с детьми, собралась к Матвеичу.

Матвеич всё знал. Оказалось, Егор ночевал у них. Сказал, что Егора вызывал к себе начальник тюменской милиции Шебов и приказал ехать в Успенское: там заболел милиционер, а как тот выздоровеет, Егор отправится в Богандинку, где вновь объявилась банда. На Валентину Егор шибко зол, видно, потому Шебов срочно и отправил его подальше от дома, чтобы Егор сгоряча не натворил беды.

— Эх, девка, — горестно вздохнул Матвеич, — экий у тебя характер неумный. При людях на барышню кинулась, мужа опозорила. А зачем? Себе лучше разве сделала?

Валентина тихо плакала, утирая слезы концом платка.

— Это хорошо, что Егора ребята удержали, — выговаривал Матвеич Валентине, — а коли б не удержали? Наган — не баловство. Оружие. А ежели бабахнул бы он тебя в дурном гневе, не подумав, что потом будет? Дети-то куда без матери, а? Да и сам бы под суд пошел да, не приведи, Господи, под расстрел? Вот дети-то и сироты, — он покачал укоризненно головой. — Экий у тебя характер неумный. Подумаешь: мужик на чужую бабу загляделся, ишь, вы какие, все бабы — собственницы. И моя вон тоже по молодости ревнючая была, как зараза. Егор ведь и не путался вовсе с Нюркой, а ежели б и спутался, то не велика беда, не смылился бы его инструмент, и тебе бы досталось.

Валентина молчала. А в душе уже гнездился страх, что по собственной дури осталась вновь одна. Да не просто вдовой — соломенной, мужем брошенной. А на руках у нее трое, мал-мала меньше: Павлушка, Васятка да Никитка, который всё время хворает. Как без мужа жить, ведь привыкла Валентина, что в доме хозяин есть, надёжа и опора, защитник? В такое смутное нэповское время да без мужа остаться? Работу-то она найдет, хоть в те же Громовские бани пойдет, а детей куда? Павлушка сама еще мала — семь лет ей, с младшими братьями девчонке не управиться. Да и с квартиры могут согнать, если Егор совсем уйдёт, ведь квартира-то служебная.

Целый месяц Егор не подавал вестей. Не знала Валентина, как и Павлушке живется в Богандинке. Раньше об этом милиционеры рассказывали, если бывали в селе, или сам Егор наведывался туда, а сейчас к ней никто не заходил. Лишь техничка тетя Маруся заглянула как-то, посплетничала немного и, как бы между прочим, сообщила, что Нюрку Горемыкину перевели в другое отделение, что глаза у нее ничего — вылечили доктора, и Нюрка опять «стреляет» ими. Валентина вздохнула облегченно: слава Богу, не ослепила она Нюрку, а то был бы грех на душе, а что её перевели, так это славно. Хотя какая теперь разница, здесь Нюрка работает или в другом отделении? Егора-то всё равно нет.

Говорят, беда в одиночку не ходит, а с другой бедой в обнимку. Подкралась и другая беда: заболел Никитушка. Угасал, угасал, и загас как свечечка. Что-то неладное у него было с сердечком. Доктор сказал — что, да не поняла в горе Валентина. И как ни стыдно было, пошла Валентина к Егорову другу Степану Никифорову и попросила сообщить Егору о смерти Никитушки. Степан пообещал это. И спросил:

— Деньги-то есть у тебя, Ефимовна? Хоронить парнишку надо, хоть и мал, да расходы — немалые. И если помочь чего надо — скажи.

Валентина только рукой махнула, заплакала, уткнув лицо в концы платка, вышла из комнаты. Степан ее понял правильно, потому вечером пришел к Ермолаевым и принес деньги, собранные милиционерами на похороны мальчонки. Он обнял женщину осторожно за плечи:

— Не тужи, Ефимовна, сообщил я Егору про вашу беду. Должен приехать. Не сегодня в ночь, так завтра будет. Ах, какая напасть — помер парнишечка.

Степан ушел, а Валентина всю ночь просидела одна у стола, на котором лежал сын. Обнимая маленькое, родное, но в тоже время незнакомое и холодное тельце, ревела в голос без опаски, потому что Василька отвела к соседям. На душе было мрачно не только из-за ссоры с мужем, но и потому, что думала: её Бог наказал смертью Никитушки за то, что хотела в своё время избавиться от него. Муж запретил идти к повитухе, она и не ходила, но долго пила всякие зелья, может, потому и родился сыночек таким болезненным, что в самом начале своей жизни наглотался по вине матери ещё в её утробе всякой отравы.

Егор приехал на следующее утро, привез и Павлушку. Худой, из-под шинельного сукна выпирают острые плечи, ремень туго стянут в талии. Глаза беспокойные, измученные. Он шагнул к столу, и пока Валентина выпутывала из шали Павлушку, стоял рядом со столом, смотрел на светлое и спокойное лицо мертвого сына, и по его впалой небритой щеке медленно катилась слеза. Валентина, увидев эту одинокую слезу, робко встала рядом с мужем и приглушенно сказала:

— Нет больше нашей кровинушки, Егор Корнилыч, умер наш сыночек.

Егор обнял её, и тут Валентина не выдержала, прижалась лицом к жесткому шинельному ворсу и, сползая на колени, зарыдала протяжно и жалобно:

— Прости меня, Егорушка, баба я неумная! Прости, меня и так уж Бог наказал смертью сыночка, прости, ради Христа!

Егор поднял Валентину с колен и гладил её по спине, давя в себе рыдания, только грудь ходила ходуном. Валентина, приникнув к мужу, слышала, как что-то клокотало у него в груди. Наконец слова прорвались:

— Ничего, мать. Терпи. Судьба у нашего Никитушки такая — не жилец родился. Бог дал — Бог взял… — он сказал это с непривычной отрешённой покорностью судьбе, может, последние слова вырвались у него сами собой, но слова те ожгли душу женщины, словно кипятком, и Валентина встопорщилась:

— «Бог дал, Бог взял!» — с болью и злостью передразнила она мужа. — Не дал окрестить сыночка, вот он, некрещёный, и умёр! Не умер бы, коли окрестили бы!..

— Замолчи, Валентина, замолчи, — нахмурился Егор. — Об этом был у нас разговор, и ты знаешь, как я отношусь к попам. И не доводи вновь меня до греха. Из милиции я уйду, будь по-твоему, — он слабо улыбнулся. — А детей мы еще нарожаем, а, мать?

Ермолаев в самом деле ушел из милиции, но позднее. До того времени работал три года в Богандинке: необходимо было усилить там отделение милиции из-за активности бандитских шаек, потому перевёз туда и семью. Там же родились и две дочери — Заря и Роза. Имена сестрёнкам выбрала Павлушка. «Заря коммунизма» и «Роза Люксембург» — эти слова будоражили воображение впечатлительной девочки. Егор и Валентина не возражали против предложения Павлушки, но Валентина всё-таки тайком окрестила дочерей у богандинского батюшки Алексея, к которому Павлушка приносила когда-то крестить щенка, но рассерженный батюшка прогнал ребятишек прочь. В деревне долго вспоминали эту весёлую историю. Впрочем, щенку и без попа дали славное и звучное имя — Гром, он стал потом добрым помощником пастушке Марте, когда подошло время выгонять на пастбище коров.

Из Богандинки Егора Ермолаева вновь перевели в Тюмень, но на сей раз в отделение милиции на Ленинской улице. И квартиру дали неподалеку — на углу Телеграфной и Ленинской.

Шел двадцать седьмой год с начала века.

Павлушка училась в школе. Она вытянулась, догнала ростом мать, но была худенькая и болезненная: врачи обнаружили у неё порок сердца и ревматизм. Егор жалел девочку, которую любил, наверное, даже больше родных дочерей, частенько, крадче от матери, давал деньги на кинематограф и книги, впрочем, девочка и не знала, что Ермолаев — не родной отец, ведь в школе она значилась как Ермолаева. Валентина, обременённая заботами о семье — она по-прежнему не работала — старалась часть своих забот спихнуть на старшую дочь. Если Павлушке надо было уйти из дома по общественным делам, Валентина была очень недовольна.

Школьников часто отправляли переписывать неграмотное население, а потом ребята это самое население обучали грамоте. После занятий взрослые ученики часто просили учителей-малолеток почитать газеты — всем было интересно, что в мире делается.

А в «мире», как писала городская газета «Красное знамя», строилась воздушная эскадрилья «Ответ Чемберлену». Чемберлен — министр финансов Англии, именно он был организатором разрыва дипломатических отношений с СССР в мае двадцать седьмого года. В ответ на призыв к изоляции страны Советов и стала укрепляться мощь Красной армии. Прочитав эту заметку, дети тут же просили слушателей внести посильный вклад в это дело, ведь стране так нужны военные самолеты.

Школьники участвовали в субботниках по благоустройству города. Это их руками вдоль улиц были посажены деревья. Иногда школьников направляли на митинги, а их было немало: то выражалась солидарность китайским коммунистам, то американским рабочим Сакко и Ванцетти, которых приговорили к смерти за пропаганду советского образа жизни, и те, протестуя против приговора, объявили голодовку. Но ни это, ни митинги в их поддержку не помогли: Сакко и Ванцетти все-таки казнили.

Город Тюмень, между тем, жил своей жизнью. Грязный был он пока и неустроенный. Деревянные тротуары находились в беспорядке: старые доски погнили, провалились, а новые, сколько ни стелили, кто-то срывал. Вот и были тротуары щербатые. На проезжей части улиц, даже в центре — колдобины, грязь. А на улице Республики бегали чьи-то козы, наглые и прожорливые — они не только обгрызали молодые деревца, но даже сжевывали лохмотья афиш. Но самого зловредного и здоровенного козла вкус обрывков бумаги не устраивал. Он подстерегал расклейщиков афиш, топал за ними, как надсмотрщик. Стоя неподалеку, наблюдал, как рабочий клеит афишу, одобрительно кивая головой, блеял что-то свое. Когда расклейщик уходил, козел выжидал некоторое время, потом рогом подцеплял афишу, отрывал ее, сжевывал и тут же бежал к следующей афишной тумбе и там проделывал то же самое. Если рабочий обнаруживал козлиное вредительство, «преступник» со всех ног улепётывал прочь.

И все-таки жизнь понемногу налаживалась: улицы прихорашивались, строились новые дома, где селились служащие. Началось строительство электростанции.

Егор каждый вечер с Павлушкой читал вслух газеты, обсуждал новости, а Валентина за новостями бегала в городской суд, где дня не проходило без того, чтобы не судили преступников, дебоширов, алиментщиков. Она возвращалась оттуда, переполненная впечатлениями, взахлеб рассказывала о том, что слышала и видела:

— Слышь-ко, Егор, это надо же, какой охальник в клубе строителей сторожем работал! Устроил притон для начальников, они там пьянствовали, с девками огибались. Вот ведь сволочи какие, с жиру бесятся начальнички, а ведь у них, поди-ка, и жены есть.

Егор молча чем-нибудь занимался, не ввязываясь в обсуждение судебных дел — они ему и в милиции надоели. Но всё-таки однажды Валентина допекла.

Шёл долгий судебный процесс над бандитской группировкой братьев Вишняковых и Переваловых, в которую входили почти все члены этих семей — молодые и старые, женщины и мужчины. Банда грабила и убивала, на их совести был даже убитый милиционер, и Валентина, когда узнала об этом, с плачем приступила к мужу:

— Вишь-ко, страсти какие, а ты уцепился за эту милицию. Ладно бы денжищи большие огребал, так ведь всего-то двести рублей! Эко богатство! А убьют тебя? Что я буду делать с этакой оравой? Масло вон подорожало, стоит уже двадцать три копейки.

«Орава» — Васька, Заря и Роза занимались своими делами, не обращая внимания на ругань матери, а у Павлуши настроение испортилось: опять родители поссорятся.

— Да ладно бы толк был с твоей работы, пользовался бы чем, — распалялась все больше Валентина. — Вон Валуев занял в новом доме большую квартиру, а ты все не попросишь за себя, вот и теснимся в этой, задница о задницу трёмся.

— Его уже выселили, он квартиру самовольно занял, — примирительно сказал Егор, но Валентина уже не могла остановиться.

— Начальник отделения называется! — бушевала она. — Пролетку в выходной взять не можешь, устала я на базар пешком ходить, не молоденькая уж!

— Ну, какая же ты старая, — усмехнулся Егор, глядя на пышнотелую дородную жену.

— Вот как хочешь, а завтра запрягай Соловую да на базар меня вези!

Егор потемнел лицом. Конечно, на дворе не лихой девятнадцатый, когда милиционеры не считались ни со временем, ни с лишениями, не боялись ни пули бандитской, ни ножа, лишь бы встала на ноги родная республика Советов. О выгоде своей тогда никто не думал, а нынешние милиционеры, будто из другого теста слеплены, пользуются своим положением. Егор так не мог. Единственная в отделении лошадь, Соловая, так за неделю умается, что воскресный отдых ей очень кстати, да и бричка старая — то ли на соплях, то ли чудом каким держится, не разваливается. Милиционеры, конечно, может, и не осудят, что в выходной начальник отделения свозит жену на базар, а вот собственная совесть загрызет, потому что ничем не лучше Валентина жён других милиционеров, да и он — невелик пан.

Нет, надо с этим кончать! Бесконечные подначки Валентины на бессовестные поступки выводили Егора из себя, и он сказал:

— Ладно. Уйду из милиции. Завтра же рапорт подам!

Валентина беззвучно села на табурет. Она приготовилась долго шуметь и ругаться, если муж будет возражать, но Егор о своем согласии с ней сказал тихо и спокойно. Но одно дело — ругаться и знать, что муж не бросит «проклятущую» работу, которая обеспечивала семью твёрдой зарплатой и пайком, и другое вдруг понять: уйдет Егор из милиции, а где работу найдет? Но перечить мужу, зная его суровый характер, Валентина посчитала опасным, и молчком, уже глотая слезы от жалости к самой себе, начала готовить ужин…

— Панюшка, принеси воды попить… — слабый голос Егора заставил Павлушу встрепенуться, оторваться от книги.

Она встала, налила в жестяную кружку теплой воды из чайника, подала Егору, и с жалостью смотрела на него, как он пил воду мелкими глотками, едва удерживая кружку исхудалыми, дрожащими руками. А ведь ещё месяц назад руки его были сильными и жилистыми.

Егор заболел неожиданно. Выпил после бани холодного пива и простудился. Он сильно кашлял, но работу не бросал, а к доктору обратился лишь тогда, когда стало совсем худо, и то Егора к нему привела жена. Доктор Лапшин осмотрел Егора, выписал лекарства, дал на неделю освобождение от работы, а потом, хотя Егор и не чувствовал облегчения, закрыл больничный лист.

А Егору через пару дней стало опять плохо: сухой надрывный кашель доводил до изнеможения, ноги подкашивались, и однажды он упал в обморок, так его в беспамятстве и привезли домой. Вызванный на дом другой врач сказал, что у Егора двухстороннее крупозное воспаление легких, болезнь запущена, и лечение будет весьма долгим. Валентина заохала, ведь Егор по-прежнему был единственным кормильцем семьи, к тому же работал на хлебном месте в самом буквальном смысле, на которое было много охотников, и если Егор долго будет болеть, то место займут.

Шел третий год, как Егор Ермолаев ушел из милиции. Работать грузчиком он уже не мог — иссякла силушка, а другой профессии не имел, потому и устроился возчиком в ЦеРабКоп, что значило — центральный рабочий кооператив. Зарплату ему определили небольшую, всего сто рублей. Зато работа тихая, спокойная, а главное — сытная тем, что в ЦеРабКопе своим работникам все продавалось дешевле, чем в магазине, а бракованные булки с пекарни можно было даже и бесплатно взять. Кроме того, возчики могли при перевозке сахара, мяса или других продуктов «случайно» испортить тару, и просыпи доставались транспортировщику. И это в глазах Валентины была замечательная возможность обеспечить семью продуктами, ведь после голодного, двадцать седьмого года, в магазинах не было ни масла, ни молока, ни мяса. Деревня «убегала» в город на громадные индустриальные стройки (работа нормированная, заработок постоянный), а кто-то не хотел вступать в колхозы и выход видел в перезде в город. Но Егор не пользовался своим положением, как другие возчики, зато хлеба в доме всегда было вдосталь — ешь-не хочу. И потому как-то быстро Валентина располнела еще больше, поправились младшие дочери, а Роза, родившаяся перед самым возвращением в Тюмень, была пухленькая и розовощёкая, и впрямь — роза-цветок. Одна Павлушка по-прежнему «длинная, тонкая-звонкая, прозрачная», как дразнили её мальчишки на улице.

Поселилась семья на Тычковке, потому что с уходом Егора из милиции они лишились и служебной квартиры. Домик, хозяйкой которого была маленькая сухонькая старушка с пронзительными черными глазами, стоял в центре улицы Новой. Кто-то, наверное, в насмешку так назвал её, потому что домишки там были старые, вросшие в землю, и вся улица — грязная и замызганная.

Ульяна Трофимовна, или просто баба Уля, пустила Ермолаевых к себе охотно: скучно жить одной, даже собаки во дворе нет, а тут стало в доме весело и шумно от детского крика. К тому же Ермолаев делился с ней и хлебом, а баба Уля очень любила булки с маком.

С Валентиной хозяйка сдружилась быстро, помогала ей колготиться с ребятней, а та в свою очередь и пол у хозяйки мыла, и к столу приглашала. Словом, все складывалось как нельзя лучше, Валентина вздохнула свободно: жизнь сытая, дети под приглядом, в доме чужом почти хозяйка, который мог и вообще Ермолаевым остаться — одинокая баба Уля была в очень преклонных годах. Правда, Егор, бросив службу в милиции, стал молчаливым. Возился в свободное время по хозяйству или газеты читал, и все — молча. Но зато никаких тебе Нюрок, никаких поездок: в селах создавались колхозы, одновременно раскулачивались зажиточные крестьяне, противники колхозов, и вновь милиционеры не знали покоя.

И вдруг такая беда — заболел Егор, да так тяжело, что угасал медленно и верно. Чтобы прокормить семью, Валентина устроилась работать техничкой в школу, где училась Павлуша, оставляя Егора и младших детей на попечение старшей дочери.

— Панюшка, а как у тебя дела в школе? — спросил Егор, когда напился.

— Хорошо, папа. Вчера отметки за семестр вывели, у меня одни «хоры».

— Ты умница у нас, Панюшка. Учитель твой, Илья Григорьевич, всегда, помню, хвалил тебя. Говорил, что ты — умная девочка, только скрытная очень, замкнутая. Отчего так, Панюшка? Отчего все время над книжками сидишь, а не пойдешь погулять с подружками? — Егору трудно говорилось, но соскучился он по беседам с Павлушей, которую очень любил.

— Не хочу, папа. Я лучше с тобой посижу.

— Расскажи тогда, что у вас в школе делается.

— У нас теперь есть пионерский отряд, и меня назначили звеньевой. Я теперь за всех отвечаю, — тихо начала рассказывать девочка.

— Ну-ну, — поощрил ее отец, — что же вы делаете?

— Помогаем ликвидировать неграмотность. Я учу маму и бабушку Мироновну, да еще бабу Улю. Они уже могут читать по слогам, а мама — писать печатными буквами. А еще у нас теперь и мальчишки учатся — нас объединили. А оценки ставят всем такие, какие я получу, потому что я — звеньевая.

Это было время, когда государство пыталось найти нужную ему систему образования, поскольку старая была отвергнута, и школа стала полигоном для экспериментов. Объединение женских и мужских школ, а также оценка знаний целой группы учеников по успеваемости звеньевых — это один из экспериментов. Но следует отдать должное здравомыслию руководства Наркомата образования: вскоре такая оценка знаний школьников была отменена.

— Ну, а если ты получишь плохую оценку? — поинтересовался Егор. — И всё звено получит плохую оценку?

Павлуша кивнула. И добавила:

— Наше звено на первом месте, я стараюсь не получать плохие оценки.

— И ребята из твоего звена, получается, могут даже уроки не учить, раз всё равно получат хорошие, которые тебе поставят, да?

Павлуша шевельнула равнодушно плечами: ей было всё равно, учат ли уроки её товарищи-школьники. Главное — она учит.

— Мать-то за книжки ругает? — спросил Егор. — Прежде ведь ругалась, когда я тебе деньги на книжки давал. Она и Анютку ругала. Помнишь Анютку?

Павлуша кивнула.

— Почитала бы ты мне вслух, Панюшка? Что в газетах пишут?

Девочка взяла свежую городскую газету и начала читать:

— «…Зверски расправились кулаки с комсомольцем коммуны „Новый путь“ Голышмановского района трактористом Петром Дьяковым. Во время пахоты в поле на него напали ночью кулаки, избили, а затем облили керосином, подожгли и скрылись. Но тракторист сумел выползти на дорогу… Его подобрали коммунары…»

— Знаю Голышманово. Бывал там. А кулачье-то все не успокаивается… — задумчиво сказал Егор. — Били, били мы их, да, видать, не добили. А помнишь, как в Богандинке жили? Хорошо там было: воздух чистый, молоко у Катаевых свежее брали. Вот и мне бы сейчас молочка — так хочется!

Но нет молочка. Зарплаты Валентины едва хватало на самое необходимое из продуктов, и не могло быть разговора о чем-либо деликатесном, тем более что в апреле 1929 года были введены карточки на хлеб, а в конце года — на прочие продукты первой необходимости: сахар, жиры и растительное масло. И в тоже время это был год конца НЭПа. Может быть, в этом была причина спада производства сельхозпродуктов, что свободное предпринимательство было запрещено? Но Егор об этом не задумывался: он стоял на пороге вечности.

— Ну, что еще пишут? — осведомился Егор у Павлуши.

— Ледокол «Красин» отправился спасать Нобиле и Амудсена: их дирижабль разбился. А германский коммунист Клемм бежал из тюрьмы.

— Молодец, — одобрил Клемма Егор. — А в кинематограф-то ходишь, Панюшка?

Павлуша мотнула отрицательно головой. Ей нравилось кино. Крышка ее бельевого сундучка изнутри оклеена портретами Дугласа Фербенкса, Асты Нильсен, Ольги Жизневой. Но мать, как заболел Егор, ни разу не давала ей денег на кино.

— А фильмы-то хоть хорошие?

— Да. «Багдадский вор», «Опасный возраст».

— Да ведь это взрослые фильмы, тебе рано такие смотреть, — строго сказал Егор. — Как ты умудряешься на такие фильмы попадать?

— У Даши Добрыниной тетя в кинотеатре работает, вот она и пропускает нас.

Иногда к Ермолаевым заходили Егоровы друзья-милиционеры. Больной оживлялся, слушая их рассказы, начинал и сам вспоминать службу в милиции, долго сиял глазами после ухода друзей.

Умер Егор темной ночью. Валентина и Павлуша сидели у его постели, обнявшись и тихонько плача. Смотрели, как тяжело и резко поднимается и опадает грудь Егора. Воздух со свистом выходил у него из груди, дыхание замирало. И опять глубокий-глубокий шумный вздох, потом резкий выдох…

Егор так и не открыл глаза. К утру выдохнул сильно и хрипло, а потом затих. Мать и дочь долго смотрели на дорогого человека, искали признаки жизни на его лице, но так и не нашли. Валентина взяла осторожно руку мужа и выронила ее от испуга: рука была уже холодная, она безжизненно упала вдоль тела. Валентина склонила голову на плечо дочери и заплакала горько от утраты, жалости самой к себе: «Вдова, опять вдова… И дети — сироты, а на вдову да сироту все помои льются, уж коли нету обороны, то клюют все вороны».

На похороны Егора пришли не только его сослуживцы по ЦеРабКопу, в полной форме явились и друзья милиционеры. Из Покровского приехал Василий Богданов, из Богандинки — Белозёров с Катаевым.

Гроб плыл по улице к Текутьевскому кладбищу на плечах людей, одетых в синюю форму. Торжественно звучала песня:

— «Вы жертвою пали в борьбе роковой…»

Ермолаев любил песни. В памяти каждого, как наяву, слышался его тенорок, стоял перед глазами он сам — то веселый, то озорной, то бешеный. Но уже никаким он не будет, только таким — со строгим осунувшимся профилем, с нахмуренными бровями в венце скорбных бумажных цветов.

Поздно ночью, когда закончились поминки, и было убрано со стола — друзья Ермолаева помогли с продуктами, — а младшие девчонки и Васятка уже спали, Валентина, пригорюнившись, села у окна, смотрела в ночь и думала, думала. Как быть? С кем совет держать? На руках — четверо. Старшей идёт четырнадцатый год, Васятке — девять лет, Зорьке — пять, Розочке — три. Ни един на своих ногах не стоит, да и сама Ефимовна, вдова горемычная, открытая всем ветрам и наветам, как одинокая береза в поле. А что такое вдовство, Валентина прекрасно знала, нахлебавшись вдоволь его после того, как безвестно пропал Фёдор, первый муж.

Как быть? Вот бы когда Анюткин заработок пригодился, но где она, сестра единственная, беспутная, шалыгается? Валентина редко вспоминала сестру, да и та, видимо, не очень думала о Валентине, если прислала лет семь назад письмо из неведомого Валентине Ростова-города. И как туда ее Бог занёс? Там, бают, казаки живут. А казаки — они же зверье известное, рассказывал про них и Егор, и Петр Подыниногин. Ах, Пётра, Пётра, где же ты, вот бы тебя встретить, уж теперь-то не стала бы Валентина тебе отказывать.

Валентина, вздохнув, посмотрела на Павлушу, которая сидела рядом за столом, по-школьному сложив руки перед собой, смотрела куда-то вдаль неотрывно, не мигая. Непонятна она для Валентины, неродная дочь Егору, а ближе была к нему душой, с ним обо всём беседовала, а с ней, матерью, никогда. Баловал её отчим, деньги на книжки давал, вон их сколько — целая полка, да в сундучок сколь упрятано. Она и на завтраках экономила, всё на книги тратила. И куда ей столько? И поглядка строгая, неизвестно в кого — у Феденьки-то взгляд ясный и добрый был, а эта смотрит и не мигнет, словно в душу заглядывает.

— Что же будем делать, доча? — спросила Ефимовна.

— Давай, мама, я работать пойду, я уже большая, — девочка смотрела серьезно на мать.

Ефимовна обрадовалась: вот и хорошо, вот и славно, ей-то одной всю ораву ребятишек не вытянуть. Давеча Егоров церабкоповский начальник сказал, что может устроить Ефимовну поломойкой в контору за пядьдесят пять рублей в месяц, да Белозеров сказывал, что им, как семье красного партизана, пенсия теперь полагается, похлопотать вот надо. Ну, а ежели и Паня работать будет, и совсем хорошо выйдет.

— Вот и хорошо, вот и славно, — повторила вслух Ефимовна. — Я ведь и сама неученая, и ничего — живу. А ты в четвертом классе учишься, грамотная. А бабе зачем грамота? Ей семью кормить-обихаживать надо, за мужем да детками смотреть… — она сейчас совсем не думала о будущем Павлы, главное, чтобы помощь была от старшей дочери в воспитании младших детей, о них больше болело сердце Валентины.

Павлуша едва слышно вздохнула: был бы жив папа, ни за что бы от учебы не оторвал, он хотел, чтобы Павлуша стала учительницей. А в школе хорошо, весело, недавно Илье Григорьевичу она свои стихи показала — про море, солнце, горы и высокие пальмы. Учитель похвалил стихи, но сказал, что надо сочинять про то, что видела, и хорошо знаешь, а на море Павлуша никогда не была, а из гор видела только крутояр над рекой в Богандинке.

Она вспомнила про свой школьный пионерский отряд и вожатую Риммочку, очень добросовестную девушку, но совсем не умевшую ни занять своих подопечных, ни ответить на их вопросы, потому на сборах было скучно.

Как-то на сборе отряда Андрюшка Гавриков зевнул, а Риммочка неожиданно предложила: «А давайте зевушки считать!» Так и сделали: сели в кружок, и началось — один зевнул, следом — другой, вот и все распозевались. Зевушки — как зараза какая-то: стоит одному зевнуть, и тут же другие подхватывают. Риммочка считала-считала, кто сколько раз зевнул, и сама не утерпела. Вот они дружно и зевали часа два, чуть челюсти не вывихнули. А на следующий день в коридоре школы вывесили стенгазету: их отряд сидит кружком, Риммочка — в центре, и у всех широко раскрыты рты. Под каждым человечком имя: Паня Ермолаева, Саша Норкин, Надя Симакова, Оля Симакова, Саша Серов, Даша Добрынина, все их звено.

Всем было стыдно за эти отрядные позевушки, а больше всех переживал Норкин, сын «большого человека», директора Затюменского лесозавода, вдруг отец про это узнает. Павлуша слегка улыбнулась: они переживали, а в школе все ребята целую неделю, пока не сняли со стены рисунок, хохотали до слез. Жаль только, что Риммочка после того случая больше в школе не появлялась, она славная и добрая была.

Вот и Павлуше придется уйти из школы, покинуть своих подружек сестер Симаковых, не увидит она больше Сашу Норкина, который оказывал ей деликатные знаки внимания, украдкой совал в руку то яблоко, то пирожок, зная, что Ермолаевым трудно живется.

— Спи-ка, Панюшка, — растроганная предложением дочери пойти на работу, Ефимовна погладила ее по голове.

Павлуша улеглась на топчане, а Ефимовна долго еще сидела, пригорюнившись. Потом встала, крадучись подошла к сундучку, где лежали ее платье и белье, тот самый сундучок, с которым она и Фёдор приехали в его деревню, с ним же прибыла и в Тюмень. Отомкнув замочек, поворошила одежду и достала с самого дна заветную маленькую иконку — небольшую, в две ладошки величиной — Матери Божией с младенцем-Христосом на руках. Егор об этой иконке не знал, а то, пожалуй, выкинул бы, а она — последнее благословение матери перед смертью, и с тех пор Валентина с ней не расставалась и в тяжкие минуты молилась перед ней украдкой от Егора.

Валентина Ефимовна поставила иконку в красный угол на край Павлушиной тумбочки с книгами и тяжело — ведь пятый десяток уже шёл — опустилась на колени, закрестилась медленно правой рукой и, кланяясь, зашептала горячо:

— О Пречесный Господен! Помогай ми со святою Госпожою и девою Богородицей и ее всеми святыми во веки…

Глава VI — Старшая дочь

Не родись красивой, а родись счастливой.

(Пословица)

Тяжелый крест достался ей на долю:

страдай, молчи…

Н. Некрасов

Илья Григорьевич Урбанский, директор четырехклассной школы первой ступени N 8 строго смотрел на Ефимовну:

— Ефимовна ушла от Урбанского обескураженная. Это надо же — девка уж большая, а работать ей нельзя. Года через два заневестится, а все дитем её считают.

— Господи сусе, — перекрестилась Ефимовна, — и что это я на Паньку злобствую?

Это была правда. Почему-то у неё не было такой любви к Павле, как к младшим детям. Может, это все потому, что младшие — истинно Ермолаевы, а Павла — все же Агалакова, хоть и фамилию Егора носит. В ней Ефимовна видела отсветы своей прошлой вдовьей жизни, порой даже казалось, что в прямом немигающем взгляде старшей дочери мелькало что-то суровое и непримиримое, как в глазах старой Лукерьи, которая прокляла до седьмого колена весь род Фёдора, своего сына, и Павла в том ряду — вторая. А может, возникла неприязнь к дочери оттого, что, глядя, как охотно беседуют Павлушка с Егором, вдруг шевельнулась в душе глупая ревность: а уж не полюбилась ли девчонка Егору, ведь чужой он ей, не отец родной, а девка вон как вымахала. Хоть бледная да худая, так ведь не это главное для мужика. В Юговцах соседскую девчонку в богатый дом отдали четырнадцати лет, потому что в её семье вслед за ней росло еще трое девчонок. И такая это была вредная мысль, что Ефимовна целую неделю ходила как шальная, приглядываясь к мужу и старшей дочери. А они, ничего не подозревая, всё так же беседовали, всё так же гуляли вместе вечерами.

Ефимовна не способна была понять, что Егору и Павле просто интересно было общаться друг с другом, и душевная близость у них особенно упрочилась после ухода Егора из милиции. У него стало больше времени, потому газеты стал ежедневно читать, думать больше и вспоминать о прошедшей жизни чаще. И главной его собеседницей, как-то так получилось, стала Павлушка, хотя им должен быть сын Васька. Но Василий, единственный сын, их, ермолаевский, первенец, был любимцем Ефимовны, и рос под материнским крылом вольно, не прикипая сердцем к отцу: ну, есть отец, и хорошо, обязан семью содержать, а остальное Ваську не интересовало. Потому день-деньской носился по улицам с друзьями: то мяч тряпичный гонял, то на рыбалку на Туру бегал, а домашнюю работу делали «бабы», то есть мать да Панька.

В разговорах с падчерицей Егор находил отдых своей душе, потому что не возникало того у него с Валентиной, которая была доброй, честной, привязанной к нему и детям, женщиной, однако, ничто, кроме семьи, её не интересовало. Ум Валентины был однобоким — практичным и быстрым, когда дело касалось семьи, но неразвитым в отношении политики, книг, культуры, всего того, чего лишился Егор, уйдя из милиции. Она не понимала, что Егор привык общаться с людьми, привык быть на виду, быть в курсе городских дел. Ему хотелось знать, как живет страна, за благополучие которой он проливал кровь в партизанском отряде, воюя с белой армией, а потом гоняясь по тайге за бандитами. Он, конечно, любил Валентину, знал, что в его отсутствие дом и дети в порядке. Валентина для него была, в первую очередь, желанной женщиной, а потом уж товарищем и собеседником. Впрочем, когда служил в милиции, у него никогда не было времени для бесед с женой. Ушел оттуда — все равно разговор не получался, потому что Валентина больше судачила о соседях, Егор же «перемывать» соседские кости не желал.

Егор любил Павлу искренней отцовской любовью, гордясь её успехами в школе, и ему никогда даже в голову не приходила мысль увидеть в ней женщину, она была его дочерью по духу, а это иногда связывает крепче кровных уз. Вот этого Ефимовна и не могла понять, считая, что долгое общение неродных друг другу мужчины и женщины, пусть даже у них огромная разница в возрасте, может привести к одному — к постели. Потому-то Ефимовна часто украдкой окидывала придирчивым взглядом дочь: не растет ли у неё живот. И лишь воспоминание о том, как повел себя Егор после скандала, учиненного женой в милиции, когда, обезумев от ревности, она чуть не ослепила табаком Нюрку Горемыкину, и семья едва не распалась, удерживала от выяснения отношений с мужем. И когда Ефимовна возвращалась домой от Урбанского, эта вредная и никчемная мысль снова возникла в голове.

— Господи сусе, — закрестилась истово Ефимовна. — Оборони ты меня от злых помыслов, дочь ведь она мне!

Коренастый широкоскулый Иван Копаев был совершенно безразличен Павле. Зато не безразлична она была Копаеву.

Павла пришла в педагогическое училище, когда там уже начались занятия. Урбанский сдержал свое слово: помог перейти ей в школу имени Серова, где практиковалась учеба в ударных группах, в которых учебный план двух лет проходили за один год. Учителя старой школы роптали на ежегодные нововведения: школы то объединялись, то разъединялись на женские и мужские; менялись постоянно и учебные программы — то их растягивали, то сжимали, но учить детей старались добротно.

Павла была девушкой тихой и спокойной, училась хорошо, знания имела прочные, потому в конце первого года учебы в школе Серова её к себе неожиданно вызвал директор школы Павел Иванович Сырнев, старый друг Урбанского, и сказал:

— Меня переводят в педучилище директором. Там занятия уже начались, но если хочешь, я устрою тебя туда — все равно там сейчас школьный курс проходят. Поговори с матерью об этом. Зато после окончания училища получишь диплом, начнешь работать, вот и помощь семье, а учителя сейчас очень нужны.

— Но ведь у меня нет семилетнего образования, — тихо возразила Павла, к тому же учительство девушку не прельщало.

— Ничего страшного, — успокоил ее Сырнев, — сдашь экстерном экзамены, получишь справку, что учебный курс прошла, вот и можно будет подать документы в училище. И не бойся ничего, ведь я там буду директором.

Ефимовна, узнав о предложении Сырнева, дала, скрепя сердце, согласие на дальнейшую учебу старшей дочери: в глубине души она все-таки уважала грамотных людей, особенно учителей. Так вот Павла и оказалась в педучилище.

Павла держалась особняком от сокурсников, которые давно уже не только перезнакомились, но и подружились. На молчаливую новенькую никто и внимания не обращал, тем более что та и сама не стремилась к дружбе. Павла была одета хуже своих сокурсниц, но держалась с достоинством. На занятиях никогда вперед не выскакивала, сидела молча, распахнув серо-голубые, редко мигающие глаза, и отвечала только на вопросы преподавателей. Красавицей ее нельзя было назвать: худенькая, на лоб спадает прядь прямых, почти черных волос, на мрачном горбоносом лице улыбка — редкая гостья. Но что-то тянуло к ней Ивана.

О симпатии к девушке Иван поведал другу Андрошке Соколову и спросил, зная, что приятель-горожанин сведущ в амурных делах, как половчее рассказать Павле о своих чувствах. Андрон рассмеялся:

— Тю! Нашел о чем думать! Да я тебе порошок дам, он не простой, в конфетке. Угости ее интересной конфеткой, и сама к тебе прибежит.

— Как это — прибежит, если она и смотреть на меня не хочет? — усомнился Иван. Он знал, что деревенские девчата поили чем-то парней, чтобы приворожить к себе, но чтобы парни это делали — такого Иван и не слыхивал. К тому же Тюмень — не деревня.

— Да очень просто: захочет мужика. Ты ей свидание назначь поближе к чердаку, на верхней лестничной площадке, ну и угости там конфеткой, вот и будет всё в ажуре.

— Зачем её вести к чердаку? — не понял Иван.

— Тю! Бестолковый ты, Ванька, деревня, одним словом! Ты что, ничего не знаешь про чердак? — воззрился на него Андрошка.

Иван пожал плечами.

— Пошли! — приятель зашагал вверх по лестнице на последнюю тупиковую площадку, откуда на чердак вела железная и гулкая, как корабельный трап, лесенка, которая была очень хорошо знакома Ивану: он там часто курил, скрываясь от занятий. Копаев учился плохо и без всякого желания: неохота ему в деревне жить, вот и попросил в райкоме комсомола путевку куда-нибудь на учебу. Его послали в Тюменское педучилище, потому что всюду нужны учителя. И хотя он должен был после учебы вернуться в свой район, Иван рассудил, что лучше в деревне детишек учить, чем в земле ковыряться.

— Пошли, — скомандовал опять Андрон и застучал башмаками по железу вверх. Копаев полез следом.

Чердачный люк открылся легко, оказалось, что замок — совсем нарошный, дужка просто примыкалась к замку. Парни поднялись в чердачный сумрак, весь пронизанный солнечными столбами от слуховых оконцев. Там было тихо и тепло от печных труб и крыши, нагретой осенним, однако, жарким, солнцем.

Андрон уверенно шел по чердаку, перепрыгивая бревенчатые стяжки стропил, в самый дальний угол, где двумя фанерными листами был отгорожен закуток. Он поманил за собой Ивана и нырнул за листы.

Иван заглянул в закуток и увидел топчан с полосатым затасканным матрацем.

— Во! Видел? — Андрошка хохотнул. — Вот сюда и приведешь свою Ермолаеву после конфетки.

— Зачем? — спросил Иван, уже, впрочем, догадываясь — зачем.

— Балбес! — ругнул его приятель. — Переспать, зачем же еще? Не бойся, если замка на люке нет, значит, занято, и никто не сунется. Дело чёткое, впрочем, изнутри можно на крюк замкнуться. Да ты что? И не знал о чердаке? — сообразил приятель. — Ну, ты и пентюх деревенский! — и похвастал. — А я уже здесь с тремя был. Да и другие парни — тоже, девчонок-то в училище навалом. Эти наши «конфеточки» — дело верное. Знаешь Лёшку из старшей группы? У него брат в аптеке работает, вот он и мастерит эти «конфеточки» с какой-то шпанской мушкой или с конским возбудителем. Ну, я не знаю, из чего варганит Лёшка «конфетки», но с братом они здесь несколько раз бывали, устраивали как-то общую е… с двумя девчонками. Лёшка говорит, что здорово получилось, самый смак! Ермолаеву твою никто не трогал, не бойся: чокнутая она какая-то, молчит да глазами зыркает, с ней и пошутить неохота. Ну, а если она тебе понравилась, то — валяй! Скажу Лёшке, он тебе «конфеток» даст, правда, скотина, за одну штуку рубль берет.

Иван слушал Андрона с чувством гнева и недоумения: как так можно с девушками поступать? У них в деревне такого не бывало. Конечно, и там парни с девушками спят, и он сам не без греха, но там все честно, без подлости, парни девушек берут уговорами, а не таким вот пакостным способом. А тут… Свинство какое-то! И Лёшка скотина не потому, что «рубль берет», а потому что устраивает посмешище над девчатами, может, и подглядывает потом, как девчонки отдаются бездумно парням под воздействием возбудителя.

— Ха! — рассмеялся приятель, выслушав Ивана. — Какая подлость? Их что — насильно берут? Да они сами на шею вешаются парням, лишь бы «отодрали», а ты — подлость, насилие! Инстинкт, понимаешь, вступает в силу, конечно, плачут потом, да ведь плачь-не плачь, а сама того хотела. Сука не захочет — кобель не вскочит. Слыхал про такое? А парни спорят между собой, кто больше девчонок испортит, как тут без «конфетки» обойдешься?

— Сволочи вы, Андрошка! — не выдержал рассуждений приятеля Иван и побежал к выходу.

— Дурак! — крикнул вслед Андрон. — Не ты, так другой её распечатает, девок-то уж мало в училище, всё бабы чердачные!

Весь день на занятиях Копаев смотрел в затылок Павле. Он решил сегодня же после занятий проводить девушку домой. Иван испугался: а вдруг Андрошка науськает парней, и те смеха ради затащат Павлу на чердак с помощью своих пакостных «конфеток», ведь, поди-ка, и другие девчонки не подозревали, чем угощают их ребята.

Павла всегда выходила из училища одна. Вот и в тот день вышла, как всегда, задумчивая, одинокая и какая-то вся несчастная. Пошла прочь, глядя себе под ноги, не замечая, что Иван идет следом. Так Иван проводил девушку до самого дома и узнал, где она живет.

На следующий день Иван предложил Павле:

— Можно, я провожу тебя?

Девушка молча шевельнула плечами, дескать, как хочешь, вышла из училища и опять пошла, опустив голову и глядя себе под ноги. Копаев шёл рядом, даже не пытаясь заговорить. Так и ходили молча целую неделю, пока Павла не спросила, имеется ли у Копаева учебник по детской психологии. Тот сказал, что есть, может дать его Павле.

Любовь налетела на обоих стремительно, как вихрь, закружила головы. А на улице — весна, сирень в саду на Республике буйно цветет, манит к себе. Иногда они, возвращаясь из училища, забредали в сад, забирались в самую глушь и сидели на скамейке, разговаривая обо всём на свете, не решаясь открыть друг другу свои сердца. Павла вскакивала на ноги, едва Копаев пробовал её обнять или хотя бы подвинуться ближе к ней.

Иван всегда провожал девушку домой, но заходить к Ермолаевым боялся: Павла рассказала, как мать гоняла Анютку за дружбу с парнем. Так то была сестра, а как достанется Павле — представить страшно.

— Мама у нас вообще-то добрая, — грустно улыбнулась Павла, — но как разозлится — ничего не помнит, что под руку попадет, тем и ломанет по спине, Ваське нашему постоянно веником попадает.

— Выйдешь вечером? — спросил как-то Иван, прощаясь за целый квартал от дома Ермолаевых. — Сходим в сад, погуляем.

— Ты что? — испугалась Павла. — Мама такую мне трепку задаст, если обнаружит, что меня дома вечером нет! — но сама уже решила — выйдет. Вот заснут все, она и выйдет. Иван сказал, что будет ждать её всю ночь, как тут не выйти?

Сиреневый сад в темноте был таинственный и почему-то совсем не страшный, наверное, оттого, что шел рядом Иван и крепко держал девушку за руку. Они забрались в самый дальний конец парка, сели на скамейку под развесистой липой так, что между ними мог сесть ещё один человек. Оба вздрагивали от нечаянных прикосновений руками друг к другу, отчаянно боясь того, что происходило с ними.

Копаев, конечно, имел уже некоторый опыт, но там было совсем другое. Несколько раз посещал тайком одну молодку-солдатку в своем селе, у которой перебывала вся молодежь — надо же где-то набираться опыта общения с женщиной, а любвеобильная молодка была хорошей учительницей. Но рядом с Павлой он становился робким, впрочем, Копаев и так не был отчаянным парнем, потому даже заикаться не смел о поцелуе.

— Пань, — прошептал Иван, — давай залезем на дерево… — ему в голову пришла мысль, что на дереве можно будет обнять девушку под предлогом поддержки, чтобы не упала.

— Зачем? — изумилась та.

— Ну, просто так, для интереса… — высказался Иван, понимая уже абсурдность своего предложения, но Павла, хмыкнув, согласилась.

Иван помог Павле вскарабкаться на толстый сук, а сам залез на другой, и теперь их разделял ствол липы. Иван осторожно протянул руку и положил её на плечо девушки. Та отклонилась, однако Иван руку не убрал, так же шепотом пояснил:

— Не дергайся, упадешь.

И Павла привалилась ближе к стволу, будто к Ивану. Ей было смешно и в то же время немного страшновато: вот он обнял, потом, наверное, поцеловать захочет… У нее сразу же перед глазами замелькали любовные сцены из фильмов, недавно увиденных в кинематографе — Павле нравилось кино, иногда она даже представляла себя на сцене. Но вслед за поцелуями бывает… Нет уж! Лучше домой уйти!

Павла хотела слезть с дерева, но услышала внизу неожиданные голоса:

— Давай посидим, — сказал женский. — Устала.

— Давай, — согласился мужской голос, — вот и скамейка, садись.

И пара расположилась под липой, на которой устроились Павла с Иваном. А те затаили дыхание из боязни, что их обнаружат. Иван позавидовал незнакомцу: как он свободно держится с девушкой — сел к ней вплотную, руку ей на плечо положил, а потом запрокинул голову подруги и стал жадно целовать. На дорожку падал свет луны, и в этом бледном отсвете Иван увидел, как парень полез рукой под кофточку, стиснул девичью грудь и начал валить девушку на скамью.

— Не надо, — тихо попросила девушка, пытаясь освободиться, — ну прошу тебя, не надо…

— А я хочу, хочу, — забормотал парень, задирая одной рукой на девчонке юбку, другой возясь со своими брюками.

Павла заерзала на своем «насесте»: смотреть на парочку становилось уже стыдно, да и сидеть неудобно, и матерчатая простенькая туфелька, как назло, с ноги сползает, вот-вот вниз свалится. Иван стал как сумасшедший: больно сдавил девичье плечо, и ни шикнуть на него, ни с дерева слезть нельзя. И тапка проклятая — ну так и знала Павла! — всё же упала с ноги эта проклятая тапка, угодив как раз между лопаток парню. Тот вскочил, поддерживая рукой брюки, а девчонка вдруг увидела над собой висящие две ноги, и дикий вопль взвился над садом:

— Ааааа! — девчонка визжала так, словно ее резали тупым ножом, махала перед собой двумя руками и не могла со страху встать со скамьи.

Парень тоже вскинул голову, увидел то, из-за чего так перепугалась его подруга, и молчком кинулся по аллее прочь. Тут и девчонка пришла в себя и на четырех конечностях побежала по дорожке вслед за своим дружком, все так же беспрерывно визжа.

Иван свалился с дерева, как мешок, и дал волю смеху, катался по скамье до всхлипов, не слыша, как раздраженно кричит Павла:

— Да помоги же мне слезть!

Иван, отсмеявшись, наконец, услышал и помог Павле слезть, увидев, как девушка еле переступает затекшими ногами, зашелся в новом приступе смеха. Павла сначала ойкала, подскакивая от иголочек-мурашек в ногах, но потом и она рассмеялась, и за своим смехом они не расслышали сдержанный смешок и шорох в кустах. Вскоре романтичное настроение Павлы исчезло, и она сказала:

— Пора домой.

Возле дома Павлы Иван все же осмелился поцеловать девушку в щеку, и та забежала в дом.

Утром за скудным завтраком Васька прыскал в кулак, посматривая хитровато на старшую сестру. Не стерпел, бухнул:

— А Панька жениха завела!

Павла поперхнулась чаем, закашлялась, сёстры с удивлением воззрились на нее, а мать грозно спросила:

— Какого еще жениха?

— А такого — Ваньку Копаева из ихнего училища. Они, мам, вчера ночью в сиреневом саду шлялись, — охотно доложил Васька, никогда не упускавший случая насолить сестрам, особенно старшей.

— В саду? Ночью? Ах, ты, шлында, парнёшница! — вспылила Ефимовна, вскочила на ноги, опрокинув кружку с горячим чаем на колени, разозлившись оттого еще больше. — Ах ты, Господи, ночью?!

— Ага, — подтвердил Васька, — ночью, мам.

Павла не успела выскочить из-за стола, и материнский кулак больно стукнул её в загорбок. Павла бросилась бежать от матери вокруг стола.

— Парнёшница, ты, поди, уже и подоле несёшь? — бушевала Ефимовна, размахивая руками, забыв, что в саду невесть как, и неизвестно зачем, оказался и Васька.

А Васька, между тем, с интересом наблюдал за событиями: ему-то, своему любимцу, так похожему на Егора, мать никогда не давала такой взбучки. Ему и кусочек выпадал послаще, и обновка почаще, чем девчонкам, которым доставались обноски друг друга.

— Что ты, мама! Зачем так говоришь? — всхлипывала Павла, увертываясь и прикрывая голову от ударов матери: Ефимовна в гневе колотила по чему попало.

— Я и до твово Ваньки доберусь! — кричала мать. — Вот в училище пойду и отдеру его за вихры-то!

— А он, мам, Паньку каждое утро на улице ждёт, а потом из училища провожает, — подсказал Васька, как можно до Ванькиных вихров добраться.

— Не надо, мама, не ходи в училище! — заплакала Павла. Но Ефимовну остановить было уже трудно: в ней опять заелозил бес, который спал и до поры не просыпался, и тогда Ефимовна вытворяла неладное.

— Ты, шлындало, молчи! — взъярилась еще больше мать. — Указывать ещё матери будешь! Дома сиди ноне, а я в училище пойду! Я тя отучу шалыгаться ночами с парнями!

Но до училища Ефимовна в тот день так и не добралась: едва вышла на улицу и тут же натолкнулась на Копаева. Он стоял неподалеку, привалившись к стене дома, исподлобья испуганно позыркивал глазами в сторону дома Ермолаевых. Ефимовна, увидев этого невысокого перепуганного рыжеватого парнишку, поняла, что это и есть Панькин парень.

— А, это ты, Ванька… — не то спросила, не то утвердила Ефимовна и подхватила парня за рукав. — Ну-ко, пошли-ко сюда!

Иван и опомниться не успел, как оказался в квартире Ермолаевых.

Павла сидела на кровати и тихонько плакала, уткнув лицо в подол платья, младшие сестры испуганно жались на скамье у окна, а Васька весело гримасничал, передразнивая плачущую сестру.

— Ага, жених пришел! — закричал он, увидев Ивана. — Свататься пришел! Вот маманька сейчас те задаст жару! — но получил неожиданный подзатыльник от матери, откатился к младшим, однако все же съехидничал: — Ха! Невеста без места, жених — без штанов!

— А ну скажи, чо у вас с Панькой было? — Ефимовна так решительно подступила к Ивану, что парень съежился и стал еще меньше ростом и, заикаясь, ответил:

— Д-д-д н-н-ичего не было… — и сделал шаг к двери.

— Ах, не было? — подбоченилась Ефимовна, надвигаясь на парня. — А чего в сад ночью шастали?!

— Д-д-д просто т-так…

— Так? Ух, ироды! — замахнулась она Ивана.

— Мама, ну что ты, в самом деле? — вскричала Павла. — Мы и не целовались еще ни разу, а ты уже неизвестно что думаешь!

— Ага, не целовались, — подал голос Васька. — А вчерась у дома кто лобызался?

Иван и Павла сникли, потому что один поцелуй все же был.

— Ах вы!.. Шаромыжники подзаборные, все вам гулянки да челованье подавай, — и ткнула мощной рукой Ивана в лоб.

Иван отлетел к двери, потирая лоб, и вдруг… утер кулаком слезу:

— Валентина Ефимовна, да не виноват я ни в чём, и Паня ваша строго себя держит. Что вы ругаетесь? Хотите, я на Пане женюсь? — высказался и застыл перед ней, раскрыв рот, видимо, и сам удивился сказанному.

— Охо-хо-хо! — Ефимовна вновь уперла в бока кулаки, насмешливо поджала губы, ехидно произнесла: — Женится он! Жених тоже мне нашелся, штаны в заплатах!

Иван покраснел: у него и впрямь сзади была нашита заплата.

— Ну-ко, беги отсюда, чтоб духу твоего здесь не было! Жени-и-х! — издевательски засмеялась Ефимовна.

Иван вылетел от Ермолаевых, будто ему поддали мощного пинка под зад, едва не споткнувшись на пороге, и зашагал к себе на квартиру. Он был зол и растерян: не виноват ни в чём, а попало. Ух, и злая мать у Пани, не приведи Господь такую тещу иметь!

Андрошка Соколов, узнав про Иванову беду, захохотал:

— Чучело! Говорил: своди просто на чердак, а ты возжался с девкой, пока в лоб не попало. А то бы мать с ней разбиралась, а не с тобой, пентюх ты деревенский! Да плюнь ты на неё! — хлопнул приятель по плечу приунывшего Ивана.

Павлы в училище не было целую неделю. Иван измаялся весь, и опять начал приходить к её дому, хоронясь в подворотнях, пока не увидел Ваську.

— Эй! — свистнул Иван мальчишке. — Ходь сюда!

— Чего надо? — Васька независимо держал руки в карманах, поглядывал с ехидцей, однако подошел с опаской, остановился в нескольких шагах, готовый в любой миг убежать: а вдруг накостыляет Иван за вредность, хоть он, конечно, плакса, но все же старше и сильней.

— Позови Паню, — смиренно попросил Иван Ваську.

— Ха! — приободрился Васька, уловив заискивающие нотки в голосе Ивана. — Нашёл дурака! Хочешь, чтоб мамка меня вздула? Не пускает она Паньку никуда. И вообще Панька скоро уедет отсюда.

— Куда? — испугался Иван.

— Ха! — Васька осмелел. — Так я тебе и сказал!

— Слушай, — Иван смотрел на мальчишку просительно, — скажи, я тебе гривенник дам.

— Ха! Нашёл дурака — сказать ему за гривенник. Гони полтинник! — Васька для своих двенадцати лет был весьма практичным парнишкой.

Иван пошарил в карманах и отсыпал Ваське в ладонь мелочь.

— Ну ладно, — смилостивился Васька. — В Вятку она едет. У нас там тётка отыскалась. Письмо прислала.

— Слушай, Вась, — попросил Иван, — позови Паню.

— Не-а, не позову, — замотал головой мальчишка, — мамка мне потом голову оторвет. А вот гони еще полтинник, так записку передам.

Иван чертыхнулся и опять зашарил по карманам, нашел еще сорок копеек.

— Вот. Больше нет, — развел он руками. — Мне из дому только продукты присылают.

Васька задумчиво почесал переносицу, поковырял носком ботинка землю и согласился:

— Ну, давай. С паршивой овцы хоть шерсти клок, — обнаглел вконец Васька, видя, что Иван безропотно выполняет все его условия.

Иван быстро написал записку Павле с просьбой как-нибудь выбраться из дома, чтобы можно было поговорить.

— Жди здесь. Щас вынесу ответ, что уж с вами делать, — снизошел Васька и убежал.

Ждать пришлось недолго. Васька вернулся веселый: всё удалось как нельзя лучше. Мать ничего не заметила, больше того — отправляет Павлу на базар в сопровождении Васьки, потому что сама она сегодня на базар идти не может: стирается.

— Во! — развеселился Васька. — Дуракам всегда везет!

Иван сделал вид, что не понял, в чей огород Васька запустил словесный камушек, и с жаром пожал ему руку.

Васька с Павлой вышли из дома через несколько минут. Иван последовал за ними в некотором отдалении, а как отошли от дома на значительно расстояние, догнал:

— Панюшка!

Девушка резко обернулась, глянула на парня печальными глазами, потом опустила голову. Глаза Ивана защипало.

Васька весело наблюдал за влюбленными, ему нравилась роль покровителя, и он милостиво предложил:

— Ладно, я сам на базар смотаюсь, давай, Пань, деньги, а вы пока в саду погуляйте, я вас потом найду, — и не сдержался, хихикнул: — Подождите на скамейке под липой!

Павла вспыхнула:

— Ах ты, паршивец!? Так это ты подглядывал, все из-за тебя, да? — и схватила брата за ухо.

— Но-но! — гордо выпрямился Васька, высвободив ухо. — Без рук, а то свидание не состоится. Идите, пока я добрый!

Иван и Павла, взявшись за руки, направились в сад. И там Павла рассказала, что действительно пришло письмо от Анюты, материной сестры, которая сбежала из дома еще в двадцатом году. Они о ней ничего не знали, за все время только раз написала из Ростова. Сейчас письмо пришло из Вятки с приглашением приехать в гости. Вот мать и задумала отправить Павлу к Анюте подальше от Ивана, отъезд назначен через неделю — туда едет один из прежних сослуживцев отца, с ним отправят и Павлу. А продолжать учебу можно будет и в Вятке, там тоже педтехникум есть.

— А как же я? — жалобно спросил Иван и вытер кулаком набежавшую на глаза слезу.

— Ну, чего ты расхныкался? — сурово осадила его Павла. — Думать надо, а не плакать. Я вот уезжать не хочу, а не плачу же.

— О, кажется, придумал! — оживился Иван. — Давай поженимся!

— Поженимся… — передразнила его Павла. — Забыл, что мама сказала? Не разрешит она. Да и кто нас зарегистрирует, если нам восемнадцати нет?

— А мы… а мы… — неуверенно предложил Иван, — скажем, что ребенка ждём.

— Ох, и глупый же ты, Вань, — покачала головой Павла, — да если мама про такое узнает, она головы нам отвернет и на рукомойку выкинет!

— Ну что делать-то?! — с отчаянием выкрикнул Иван и вновь вытер слезу.

— Да ничего! — в сердцах ответила Павла. — Уеду, и всё! Сидишь да ревёшь тут, придумать ничего не можешь! — Павла досадливо отвернулась.

— Давай сбежим ко мне в деревню, будем там учителями работать, — сказал Иван.

Павла ехидно поджала губы, совсем как Ефимовна.

— А может и мне с тобой поехать? — выдал новое предложение Копаев.

— Куда? — Павла скривила губы. — Я и сама не знаю, где и как Анюта живет, а тут ещё и ты явишься, да и где на билеты деньги возьмешь?

Иван раскрыл рот, хотел что-то сказать, но тут неожиданно вынырнул Васька из кустов:

— Ну, наворковались, голубки? Пошли домой, Пань, мамка рассердится, что долго нас нет, все равно Ванька — дурак, ничего не придумает, — мальчишка презрительно фыркнул, — тоже мне, жених выискался! — и захохотал.

Иван опустил голову. Павла встала со скамьи, нерешительно затопталась перед Иваном, и догадливый Васька снисходительно разрешил:

— Да ладно, целуйтесь уж на прощание, я отвернусь, — и в самом деле отвернулся.

Иван вскочил на ноги, робко прикоснулся губами к щеке Павлы, и девушка скорым шагом пошла прочь.

Анютка, или как звали её теперь — Анна Ефимовна, встретила племянницу на вокзале, завертела, рассматривая.

Павла была высокой и тонкой в талии девушкой, смоляные волосы зачесаны назад и скреплены гребнем. Взгляд необычно серьезный, глаза, как у Фёдора — серо-голубые, ясные и внимательные. Именно по глазам Анна и узнала племянницу:

— Ох, как ты похожа на отца, Павлуша! — всплакнула со встречи Анна. — Порадовался бы он на тебя, вон ты какая, невеста совсем. Только больно ты тихая. Хотя Федор тоже тихоня был. Валентина, бывало, его пилит-пилит, а он молчит да улыбается. А вот дядя Егор скрутил Валентину разом, крепкий был мужик.

Анна жила одиноко на квартире в небольшом домике неподалеку от больницы, где работала сестрой милосердия. Вечерами к ней сходилась молодежь — весёлые ребята и девчонки: Анна всегда дружила с молодыми, может быть потому, что душевно чувствовала себя ровесницей своих гостей.

Жизнь у Анны не сложилась. После побега из Тюмени она с подругой прибилась к одной красноармейской части. Обе назвались медсёстрами, в самом деле, умели кое-что делать — перевязать, наложить шины на перелом, знали названия лекарств, от каких они болезней. Конечно, доктор сразу же выявил их медицинское невежество, но медсёстры были нужны, и он оставил их в лазарете, и ни разу не пожалел о том, потому что девчонки не только старательно ухаживали за ранеными, но и охотно постигали с его помощью медицинские премудрости. Правда, подружке Машутке не повезло: разорвался снаряд около санитарной палатки, посек полотнище осколками, и один из них угодил девушке под левую лопатку, как раз в самое сердце.

Анютка же прошагала со своей частью всю Сибирь, а как добили Колчака, попала на юг, застряла надолго в Ростове из-за ранения, вылечившись, не вернулась в свою часть: досыта навоевалась. Поступила на курсы медсестёр, несколько лет работала в Ростове, но потом потянуло в родные места, захотелось отдохнуть от бурной жизни, ведь Анна вела себя не как монахиня, однако счастливой не стала.

Обосновавшись в Вятке, Анна вспомнила взбалмошную, но добрую сестру, маленькую Павлушку, добродушного Егора, старалась представить себе других племянников. Она бродила по улицам города и чувствовала себя маленькой девочкой, вспоминала: вот техническое училище, где работал рассыльным Фёдор Агалаков, вот дом неподалеку от училища, где Валентина служила горничной, вот домик их брата Михайлы. Домик стоит, а самого брата уже нет в живых: погиб в гражданскую, его семья куда-то уехала, теперь чужие люди живут в том домике. И так захотелось Анне увидеть своих родных! Вот и написала сестре в Тюмень, спросила, не нужна ли ей помощь. Валентина, конечно, ухватилась за это предложение и решила послать Павлу в Вятку.

Павла приехала в мае. Было на удивление сухо и тепло, поэтому Анна повела племянницу по городу пешком, рассказывая по дороге, как жили они с Валентиной в Вятке, и все удивлялась, как выросла Павла.

За разговорами у них прошла и вся первая ночь. Павла рассказала тётке и об Иване. Та рассмеялась, представив, как бушует Валентина, а Иван плачет, и предложила:

— А знаешь, Паша, ты ему напиши, пусть приезжает, если у вас уж такая любовь, за любовь бороться надо. Устроитесь оба на курсы учителей, закончите, начнете работать, вот и ладно выйдет. Матери помогать начнете, она тогда и смилостивится, — потом озорно улыбнулась и подмигнула Павле. — А захотите пожениться, я вам помогу. У моей подруги брат работает в райкоме партии, он поможет зарегистрироваться, — в Анне вдруг заговорила прежняя своевольная Анютка, которая делала все поперек старшей сестре, когда та пыталась показать свою власть над ней.

Казалось, ничего уж и не осталось в ней от прежней той девчонки: косу отрезала, располнела, однако жива ещё в ней озорная Анютка-поперешница, как звала младшую сестру Валентина.

Павла написала Ивану письмо, совсем не надеясь на его приезд, и в то же время, страстно желая того. В голове у нее рисовались картины будущего: как они выучатся, поженятся, приедут к матери, начнут ей помогать, мать и перестанет сердиться. Она купит матери большую цветастую шаль, сёстрам по платью, брату — новые ботинки. О том, что могут быть собственные дети, и она, вероятно, не сможет помогать матери, Павла не думала. Она бродила в свободное время по городу, бормоча:

— О чем же шепчутся березы, осины, ольхи? Мне кажется, вместе со мною они сочиняют стихи…

Приезд Ивана был в будущем, в мечтах, а мечтать ей всегда нравилось, и когда Иван вдруг появился на пороге комнатки Анны, Павла тихо ахнула и опустилась на стул прямо с мокрой тряпкой в руках — она мыла полы. То, что Иван появился в, самый, что ни есть, прозаический момент, как-то немного принизило её мечту.

Их, конечно же, не зарегистрировали, несмотря на заступничество брата Клавдии, приятельницы Анны, тоже работавшей медсестрой: как Павле, так и её суженому не было восемнадцати. Тогда Анна бесшабашно махнула рукой: «Эх, ребята, не в бумажке счастье! Любили бы вы друг друга!» — и вздохнула о чём-то своем, видимо, утраченном.

Анна с помощью своей хозяйки нашла неподалеку недорогую квартиру и устроила что-то, похожее на свадьбу — веселый шумный вечер, где и пели, и танцевали, и «горько» кричали. Павла держалась не так, как положено невесте: не плакала, а веселилась больше всех, и это было несвойственно ей, серьёзной, часто печальной. На своей «свадьбе» она и пела громче всех, и в пляске выходила первой в круг, и всегда рядом с ней оказывался высокий цыганистый мужчина — брат Клавдии, он посверкивал соблазняюще глазами. А Иван весь вечер просидел за столом, чувствуя себя почему-то лишним в этом общем веселье, к которому и он имел отношение.

Анна помогла молодым устроиться и на работу в своей же больнице: Павле — санитаркой, Ивану — истопником, но летом топить нечего, и он помогал на кухне, и это было здорово, потому что приносил домой то котелок щей, то каши, то хлеба. И если учесть, что получали оба и небольшое жалованье, то жили они неплохо.

В сентябре приступили к занятиям на учительских курсах, но по-прежнему в свободное время работали в больнице. Трудно, и всё же можно трудности преодолеть — так считала Павла, но Иван, неохочий до учебы, постоянно жаловался на усталость, грозился бросить учебу.

Занятия на учительских курсах закончились в апреле следующего года, но работы в школе не нашлось. Иван заметно сник: Павла забеременела, и положение у них шаткое — ни дома своего, ни работы хорошей. К тому же Павла уже не могла работать в больнице: стало тяжело, да и сердце что-то пошаливало, видимо, сказывался ревматизм, перенесённый Павлой в детстве. А одного заработка Ивана явно не хватало. И вот в одну из ночей после долгих вздохов он вдруг признался:

— Пань, а Пань… Я место хорошее нашёл.

— Где же, Ваня?

— Хорошее место, денежное, — хвалился Иван.

— Ну и где же?

— Да, понимаешь, на Дальний Восток завербовался, — и начал с жаром доказывать, онемевшей от удивления Павле. — Представляешь, через год вернусь, деньжищ привезу, их там рыбаки лопатой гребут! Ох, и заживем! — он мечтательно вздохнул.

— А я? — привстала на локте Павла. — Я куда?

— Ну, ты… — Иван брякнулся с высоты своих мечтаний в реальную жизнь, в которой не находил себе места. — Ну, ты к Анне переберёшься или… это… к маме уедешь… — он не посмел признаться, что надоела ему до чёртиков семейная жизнь, он устал от непосильной ноши обязанностей главы семьи, а рождения ребёнка вообще боялся панически — сам был ещё как большой ребёнок. Да и тянуло его куда-то в неизвестную даль. Это было у него в крови, с самого детства, когда убегал из своей деревни в чужую: не сиделось ему на месте. Он и в Вятку приехал не столько из-за Павлы, сколько из-за того, что хотелось увидеть новый город. А теперь его опять куда-то тянуло, да и Павла пугала его своей серьёзностью, оказалось, она и стихи писала, и это было неожиданно и странно для него.

— Ты соображаешь? — возмутилась Павла. — Как я сяду к Анне на шею, у неё и так своя жизнь не устроена, а у мамы своих ртов трое, да я с четвёртым! Где я там работу найду? А тут обещают в будущем году дать начальный класс, я как раз и рожу, можно будет и на работу пойти, а ребёночка обещала бабушка Маруся понянчить.

Иван молчал, подавленный таким напором, а Павла всё больше и больше распалялась:

— … Да и ты — мой муж, отец моего ребёнка, ты думаешь, что будет с нами?

— А чо? — ухмыльнулся вдруг Иван. — Ты-то и сама, небось, неизвестно чём думала, когда со мной сходилась, а какой я тебе муж: мы ж не венчаны, не расписаны!

— Ах так?! — Павла вспылила. — Тогда хоть сейчас убирайся! — и резким толчком спихнула Ивана с кровати.

— Да вот ещё, Пань, ну чего ты сердишься? — забормотал Иван, поднимаясь с пола и прилаживаясь снова на краю постели.

А Павла отодвинулась к стене, отвернулась, а когда Иван хотел её обнять и поцеловать, сбросила с плеч его руку:

— Не лезь, — и застонала. — Ох, не могу я!..

До Тюмени они ехали вместе — Иван и Павла.

Анна, провожая, уговаривала:

— Может, осталась бы ты, Павлуша, у меня, ну куда ты такая? Родила бы здесь, ничего, вырастили бы ребёночка, пусть Иван уезжает.

Предлагала она это искренне, от души: успела привязаться к племяннице, даже испытывала к ней нечто материнской любви. Но Павла строго глянула на тётку и покачала головой: дескать, в Тюмени ей будет лучше, всё-таки родной край, правда, она была не уверена в том, что и в самом деле будет лучше. Ей хотелось остаться в Вятке, она полюбила тётю всей душой, но за Анной ухаживал доктор из её больницы, и Павла считала, что, оставшись, она будет мешать Анне устроить личную жизнь.

Павла крепко расцеловала плачущую Анну, у самой же глаза были сухие. Анна тому не удивилась: давно приметила, что племянница почти не плачет, всё переживает молча. А с Иваном Павла не разговаривала, смотрела на него словно на стену, и он, понурясь, стоял в сторонке возле чемоданов. Павла поднялась в вагон, Иван поплелся следом, кивнув прощально Анне, и та глубоко, сердобольно вздохнула: жалела, что «поженила» их. Она быстро поняла, что Павла «не по себе дерево срубила» — Иван её не стоит, но и не осуждала племянницу: и сама сколько раз бросалась в любовь, как в омут.

Поезд сначала резко дернулся, стукоток пробежался по сцепкам вагонов, потом плавно тронулся с места. Павла выглянула из окна. Слезы замутили белый свет, и она поспешно смахнула их рукой, помахала Анне рукой, не подозревая, что видит её в последний раз: спустя десять лет обрушится на страну смертный вихрь, закружит, завертит людей в огненном водовороте, сделает Ивана Копаева безногим инвалидом, унесет в небытие более двадцати миллионов жизней, и жизнь Анны — тоже.

Иван вздыхал виновато, но был доволен, что Павла молчит, не докучает упреками. А Павла ехала, как мать её двенадцать лет назад, в неведомое. Только тогда Павле шёл четвёртый год, она не знала забот, щебетала и пела, как пичужка. А сейчас за окном поезда осень тридцать второго года, в ней теплится ещё одна жизнь, и неизвестно, как сложится судьба её будущего ребенка, как встретит их мать…

Ефимовна, увидев на пороге дома старшую дочь, обмерла на месте, закрестилась и заплакала. Она обнимала дочь, зятя новоявленного и плакала, плакала.

Девчонки, которым уже исполнилось девять и пять лет, с любопытством смотрели на сестру, шепоточком оценивали располневшую фигуру, рассматривали нового родственника, удивляясь, что не погнала мать их со двора поганой метлой, как грозилась раньше, а вот плачет и целует свою «шаталу» — именно так она звала Павлу. Невдомек им было, что у матери, скорой на расправу, отходчивое от злобы сердце, да и стосковалась она по старшей дочери. Упряма, характеру твердого, а открытая и добрая по натуре, младшие — не такие, более хитрые и затаенные, словно и не родные дочери Егора Ермолаева.

Павла родила в декабре. Своего сына-первенца нарекла Виктором по своей давней мечтательной привычке придавать именам смысл. Виктор — победитель, вот пусть растет и впрямь будет победителем той скверной жизни, какой она жила до сих пор, пусть будет более удачливым и счастливым. Конечно, будущее малыша пока неясно, но рос мальчишка крепким и рано стал проявлять свой упрямый характер.

Это был год, когда газеты наперебой обсуждали речь Сталина о шести условиях победы. Тогда впервые прозвучало слово «перестройка», всплывшее в лексиконе россиян спустя полвека. И тогда, и потом под этим словом подразумевалась перестройка работы государственных учреждений, профсоюзных и партийных организаций. Подразумевалась. Но не состоялась.

Тридцать второй год — один из тех, когда в стране вновь то в одной, то в другой области наступал голод. Так случилось и в Тюмени, поэтому на заводах открылись бесплатные столовые, однако питание было скверным. Вместо супа часто — мутная вода с несколькими крупицами перловки да стакан кофейного ячменного напитка без молока и кусок хлеба. Но зато строились жилые дома, и семейные рабочие переезжали туда из фабричных казарм-общежитий. Открывались детские садики, пионерские лагеря, где основательно готовилась молодая смена в свете принятых компартией решений — здоровое, умное поколение, которое через десять лет приняло на свои плечи самое тяжкое испытание для человечества — новую войну, кровавей которой не было в двадцатом веке. И то же самое поколение оказалось обездоленным спустя полвека…

Уже шла вторая пятилетка развития народного хозяйства, и внимание людей заострялось не только на сплошной коллективизации, но и на выпуске экспортной продукции, торговле с капиталистическими державами — стране Советов необходим был выход на мировой рынок. Впервые заговорили о том, что пора уйти от уравниловки в заработной плате — сколько заработал, столько и получи. Критиковался и товарный обмен между городом и селом. Колхозники сдавали свою продукцию посредникам — заготовительным конторам в обмен на промышленные товары, среди которых было мало необходимых селянам вещей. Но приходилось брать все подряд, ибо сельскохозяйственная продукция — скоропортящаяся, промедлишь, не сдашь в срок и потеряешь вдвое.

Словом, жизнь по-прежнему была борьбой, и покой советским людям только снился. Победа над невзгодами брезжила где-то далеко-далеко, и так хотелось ее добиться, так верилось, что настанет благополучная жизнь.

В Тюмени Павле сразу же удалось устроиться на работу в школу неподалеку от дома, но после рождения ребенка ей пришлось уволиться — занятия требовали много времени, а Витюшку не с кем было оставить. Матери с внуком сидеть некогда — сама работала, сестры не желали нянчиться, а Иван укатил на Сахалин сразу же, как приехал в Тюмень. И теперь Валентина без конца корила дочь: «Вот сиди теперь с пеленками, коли нашла себе мужика-дурака, дуй-ветра. И техникум из-за него не окончила».

Слушать попреки матери Павле было невыносимо, тем более мать и виновата в том, что дочь недоучилась: сорвала с учебы, отправила в Вятку, может быть, она и с Иваном не сошлась бы, совладала б с любовью из боязни перед матерью. Но Павла покорно и молча выслушивала попреки, переживая в душе и не смея никому рассказывать о своих переживаниях. Впрочем, и некому поведать о наболевшем: подруг у Павлы не было, а повзрослевшие сестры посматривали косо — семье и так жилось несладко, несмотря на то, что Ермолаевы, как семья бывшего красного партизана, получали пенсию, которую помог Ефимовне выхлопотать Урбанский, чтобы Павла смогла учиться. Неласково со старшей сестрой обращался и Василий, хотя весь сыр-бор начался именно из-за него: не шпионил бы за старшей сестрой, не донес бы матери о ее свиданиях с Иваном, все могло бы повернуться иначе, может быть, и счастливее. Так что атмосфера отношений в семье была столь накаленной, что Павла всерьез начала думать об уходе из дома, правда, пока не знала, куда. Но решила твердо: вот подрастет Витя чуток, начнет ходить на своих ножках, найдет она работу и уйдет.

И тут судьба сжалилась над Павлой.

Вечерами Павла, переделав домашние дела, выходила гулять с сынишкой в небольшой скверик, расположенный неподалеку от их дома. Она забиралась в самый потаенный уголок, садилась на скамью и думала свою невесёлую думу. Там, в скверике, однажды и встретила Илью Григорьевича Урбанского, бывшего своего учителя. Урбанский прогуливался медленно по аллеям, тяжело опираясь на палочку, не глядя по сторонам. Вероятнее всего и не заметил бы Павлу, если бы та не окликнула его: Урбанский ей всегда нравился.

— Илья Григорьевич! — Павла поспешно вскочила и бросилась к учителю.

Урбанский несколько секунд всматривался в лицо молодой женщины с ребенком на руках, вспоминая ее, вспомнив, широко улыбнулся:

— Паня? Да ты ли это? А это чей отрок у тебя?

Павла покраснела и еле слышно сказала:

— Мой сын.

— Ого! — Урбанский приоткрыл одеяльце и посмотрел на малыша. Витюшка тут же проснулся и сердито посмотрел на незнакомца, дескать, зачем разбудил. — Ого! — рассмеялся Урбанский. — Какой серьезный молодой человек. На тебя, Паня, похож.

Павла покраснела еще сильнее, не зная, о чем говорить с учителем, жалея уже, что окликнула его, но Урбанский сам предложил присесть, и начал расспрашивать её о жизни. Молодая женщина сперва смущалась, а потом поведала Урбанскому всё без утайки, даже о том, что готова покинуть родной дом.

Урбанский слушал внимательно, покачивал головой, то ли осуждая, то ли сочувствуя, наконец, сказал:

— Тебе учиться надо, Паня, недоучкам несладко живется. Можно, конечно, и на заводе где-нибудь хорошую профессию приобрести, да ведь не для тебя это, натура у тебя иная. Знаешь, я, кажется, могу тебе помочь. Я, хоть и не учительствую: болею, но с Павлом Ивановичем Сырневым знакомство веду, и он до сих пор в педучилище директором. Так вот он мне как-то говорил, что при училище организуются ускоренные курсы для подготовки учителей начальных классов, но самое главное, я думаю, для тебя — главное, а не для дела, что слушатели этих курсов получают такой же диплом, как и студенты, прошедшие полный курс обучения. Тебе легче будет работу найти, а вообще, я думаю, такие курсы не дают настоящего образования, которое должен иметь учитель. Но стране, как пишут в газетах, нужны свои молодые кадры, вот и развелось множество всяких курсов, откуда выпархивают специалисты-скороспелки, от их работы потом, пожалуй, один вред… — и Урбанский тяжело вздохнул. — Ты сходи завтра к Сырневу, мне кажется, занятия или должны начаться, или уже начались, ну если и начались, ты — девочка умная, догонишь. Сырнев, думаю, поможет тебе.

Павла на следующий день так и поступила. Сырнев её встретил приветливо, и Павла во второй раз вслух — теперь это далось намного легче — поведала о своих злоключениях. Сырнев пожурил её, однако в просьбе не отказал: занятия начнутся через неделю.

— Только, Паня, слушатели курсов будут направлены в сельскую местность, — предупредил Сырнев. — Некоторым это не нравится, может, и ты хочешь в городе работать? Тогда эти курсы тебе не подойдут.

— Что вы! — вскричала испуганно Павла. — Я согласна поехать и в деревню, ведь и там есть дети, учить их тоже надо!

— Ну, вот и хорошо, — улыбнулся Сырнев и вызвал секретаря, сказал, чтобы Павлу включили в список новой группы. — И вот еще что, — добавил он, подумав, — оформите Ермолаеву и на получение стипендии.

Павла возвращалась домой окрыленная, она впервые за долгое время шла, высоко подняв голову, открыто улыбалась всем прохожим, дышала крепким морозным воздухом, измученная душа её пела, тенькала, как синица, которая прыгала по кусту сирени в саду. Павла побродила немного по узким, проложенным в снегу тропкам, и, почувствовав, как набухают молоком груди — пора кормить сына, направилась домой.

Ефимовна не очень обрадовалась, что Павла вновь будет учиться: «И чего ей это ученье далось? Шла бы на фабрику какую-нибудь, все-таки рабочим лучше живется». Однако стипендия дочери, хоть небольшой, но все же прибыток дому, поэтому ей подумалось: «Ну, хоть не совсем на моей шее будет, хоть мальчишке на молоко, и то ладно…» И впервые за то время, как Павла вернулась домой, Ефимовна не выразила вслух своего отношения к желанию старшей дочери вновь учиться. Впервые пришла в голову и мысль, что, может быть, и она виновата в неладной судьбе дочери, но в чём виновата — не додумала.

Для Павлы время полетело легко и стремительно. Занятия шли по очень плотному расписанию, но молодая женщина занималась так старательно, что шла вровень со своими молодыми сокурсниками, недавними школьниками. Прошла зима, наступила весна, и в конце августа учеба на курсах завершилась. Молодым учителям хватало времени лишь добраться до места будущей работы, немного оглядеться-обустроиться, и сразу же начинать занятия с детьми. Всем предстояло выехать в сельские школы, но это не было неожиданностью — каждый ещё до поступления на курсы знал, где потом предстоит работать. Некоторые возвращались в родные места, Павле же выпало ехать в Верхне-Тавдинский район, конкретное направление предполагалось получить в местном райотделе народного образования. Сокурсники сочувствовали Павле: едет в такую даль, где, говорят, чуть ли не медведи по улицам бродят, и добираться надо через Свердловск, оттуда есть железная дорога-однопутка в Верхнюю Тавду, от Тюмени же вряд ли есть туда хотя бы грунтовая дорога.

Павла узнала о Верхней Тавде из газеты, в которой прочла об убийстве 3 сентября 1932 года пионера Павлика Морозова. В окрестностях Герасимовки, где жила семья Морозовых, действовала банда братьев Пуртовых. Отец Павлика, Трофим, председатель сельсовета, был связан с бандой и снабжал местных богатеев, разумеется, не бескорыстно, справками о принадлежности к беднейшему крестьянству. Когда Трофима Морозова разоблачили, Павлик был одним из свидетелей по его делу. Мальчишка он был честный, вожак герасимовских пионеров, отца он, конечно, любил, хотя пьяный Трофим бил и жену, и детей. Однако считал, что отец не должен был помогать бандитам, которые держали в страхе всю округу, поэтому рассказал на суде всё, что знал о связи отца с бандитами. Кулаки, лишившись возможности избежать раскулачивания, процесс которого шёл полным ходом, не смогли простить Павлику свидетельства против Трофима и приговорили мальчишку к смерти. Воспользовавшись тем, что мать его, Татьяна Морозова, уехала с обозом зерна в Тавду, бабка, мать Татьяны, позвала Павлика и его младшего братишку Федю в лес за клюквой, где ребят поджидали дед Сергей и дядя Данила — родня мальчишек по матери. Всё бы, наверное, так и осталось тайным, если бы не феноменальная жадность бабки: не выбросила она нож, которым Данила убил племянников, не сожгла окровавленную одежду мужа и сына… К месту гибели ребят милиционеров привёл их пёс Китай, наверное, он мог бы сразу рассказать об убийцах, но пёс — бессловесное существо. Но убийц всё же нашли. И наказали. Растреляли и кулака, который чуть не задушил герасимовскую пионерку Мотю Потупчик только лишь за то, что увидел на ней красный галстук. Когда в Герасимовске был организован колхоз, то его назвали именем убитого пионера Павлика Морозова.

Полвека спустя имя Павлика вновь запестрело на страницах газет по милости тех, кто хотел на перестроечной пене восьмидесятых годов XX века взлететь на вершину власти: мальчишку называли предателем, отцеубийцей. Но при этом почему-то не называли убийцами его убийц: деда по матери, Сергея, и брата матери — Данилу, не проводили аналогии с подобными случаями в период Великой Отечественной войны, когда дети шли против отцов-предателей. Просто Павлика Морозова сделали чёрным символом эпохи Сталина, культ личности которого старательно разоблачали те, кто рвался к власти. Но о том, как имя Павлика втаптывалось в грязь, Павле не суждено было узнать. И слава Богу!

Павла ничуть не печалилась, что предстоит ехать в Верхнюю Тавду: чем дальше от дома, тем лучше, а на проезд ей деньги выдали. Мать хоть и всплакнула на прощание, а всё же, наверное, рада, что Павла уезжает — двумя едоками в доме будет меньше.

— Пань, а почему поближе не дали работу-то? В Успенском али в Богандинке, а то в Велижанах? — спросила Ефимовна.

— Я сама попросилась туда, — ответила коротко Павла.

— Далеко-то как, Панюшка, и Витьке всего восемь месяцев, как ты там с ним одна? — мать вытерла слезы уголком платка. — И не наведаться к тебе, дорога дальняя, денжищи-то какие на одну дорогу надо, и тебе приехать — расходы-то какие. И помочь тебе ничем не смогу, — а сама сердито подумала: «Может, и хорошо, что далеко будет, вот ведь какая: сердце у ней, что ли каменно — не поплачет даже, может, навсегда уезжает. На могиле Егора, хоть и знает сейчас, что он ей — неродной отец, плакала, а тут — ни слезинки не проронила».

Павла будто подслушала ее мысли, сказала слегка улыбнувшись:

— Да ладно тебе, мама! Не надо мне твоей помощи, а я, если смогу, пришлю денег, там, в деревне, наверное, немного денег понадобится.

— Пришли, дочушка, пришли, — обрадовалась Ефимовна, — они нам не лишние будут. Девки-то, сама видишь, опять выросли из юбок, Ваське штаны новые надо, и куда они только растут, окаянные, одёжи не напасешься.

Павле стало до боли в сердце жаль мать, что скверная жизнь в нужде довела её до того, что довольна отъездом Павлы, и плохо скрывает радость от посулов получить денег. И не думает даже, что у старшей дочери деньги пока тоже не лишние, что ей они в дальнем чужом краю ох, как понадобятся. Павла крепко обняла мать, поцеловала и, перед тем как подняться в вагон, сказала:

— Ничего, мама, все будет хорошо. Я обо всем напишу, как устроюсь.

— А Иван приедет али письмо пришлет, что ему сказать? — запоздало крикнула мать, но Павла сделала вид, что не услышала, и ничего не ответила.

— Ну вот, сынок, и добрались, — Павла стояла на пороге нового своего жилища — квартиры при Шабалинской сельской школе.

Она раздела Витюшку, посадила его на лавку возле холодной печи, скинула с себя жакет, присела устало на краешек обшарпанного венского стула у грубо сработанного стола. Огляделась: немытые окошки, запылённая книжная этажерка, пара стульев да табурет, закопчёная русская печь…

Квартира состояла из двух комнат, одна, видимо, служила спальней: в открытые двери видна кровать с матрацем, а другая — гостиной и одновременно кухней, если стол находится здесь. Незавидное жилье, но главное — своё, и теперь от Павлы зависит, каким это жилье станет — уютным или нет.

Павла достала из сумочки четвертушку бумаги и снова прочла:

— «Удостоверение. Дано т. Ермолаевой в том, что она назначена в Шабалинскую школу в качестве заведующей школы с окладом в восемьдесят рублей и пятнадцать процентов на заведование, что удостоверяется…» — и подпись заведующего районного отдела народного образования.

Это хорошо, что будет выходить почти сто рублей. Можно будет зимнюю одежду себе и Витюшке купить, в квартиру что-то приобрести, да и постельного белья у неё нет. Но это потом, как деньги пришлют из роно. А пока…

Что делать пока? Прибрать в комнатах или сначала сходить в сельсовет, представиться и попросить хотя бы дров немного, чтобы печь протопить? А Витюшку? С собой взять?

Но тут кто-то деликатно стукнул в двери, Павла отозвалась:

— Войдите!

На пороге возник бородатый мужик в суконной куртке нараспашку:

— Здорово живешь, учительша! — громыхнул незнакомец басом. Витюшка перепугался и заплакал. — Ого-го! Чего это герой такой ревет? Ну-ко, — он протопал к печи, сделал пальцами «козу» мальчишке, щекотнул его под мышками, потом деловито уселся за стол.

Павла со страхом наблюдала за неожиданным громоздким и басовитым гостем, похожим лохматой бородой на разбойного атамана.

— Эта… Я, значит, председатель нашего Шабалинского колхоза Васьковского сельсовета — Симаков Василь Трофимыч. Мы, значит, сообча помогаем вашей школе. Тут у нас деревеньки кругом, даже из жиряковского Четырнадцатого участка детишки ездют, хотя эти жиряковцы вовсе и не наши, относятся к Нижней Тавде. Ну да нам не жалко, детишки всё одно наши, совецкие. Да и мужиков из Жиряковского сельсовета мы знаем — из нашей округи, а причислены к другому району, мать их, этих начальников безголовых, — ругнулся Симаков, — А вобче мы привычные, всё нас то туда, то сюда определяют. Область то Тобольская, то Обь-Иртышская… Тьфу! — он сплюнул даже и тут же покраснел из-за этого.

И не знал Симаков, что через год область станет Омской, потом настанет момент, и верхне-тавдинский район присоединят к Свердловской области, а рабочий поселок Верхняя Тавда станет городом. Спустя тридцать лет возникнет вопрос о возвращении района в Тюменскую область, а затем ровно через столько же лет — еще раз. Но в первый раз руководители областей не сошлись на том, что свердловчане предложили тюменцам впридачу к Тавдинскому району еще и Таборинский — глушь болотную, комариный край, напичканный исправительно-трудовыми лагерями, но таких, Богом забытых уголков, и в Тюменской области полным-полно.

Второй раз этот вопрос подняли уже сами тавдинцы, сожалеющие, что город в свое время не перешел под юрисдикцию Тюмени: со своей развитой лесообрабатывающей промышленностью город мог бы стать вторым по значению после областного. Но в России тогда настали такие смутные времена, о которых в тридцатых годах никто и помыслить не мог: знаменитые на всю страну заводы стали задыхаться и хиреть, и Тавда вместе с её жителями оказались не нужны не только Тюмени, но и тем людям, которые окажутся у власти…

Но, слава Богу, не доживут до тех злых времен ни Симаков, ни Павла. И, может быть, в том их счастье — не разочаровались в деле, которое считали важным и полезным, не приходили в ужас от того, как принять новое время, не видели разрушение сельского хозяйства, разбитые заводские окна и трубы без единого дыма.

— Жизня смутная и неопределенная, — басил Василий Трофимович. — Но мы учителей уважаем, в этом будьте уверены. Зарплата ваша — само собой, про то начальство ваше позаботится, а истопник, дрова — наше дело. И ремонт в школе, в квартире вашей — тут мы всем миром вам поможем. Ну, как, согласны?

— Конечно! — закивала радостно Павла. — Я могу свою квартиру и сама в порядок привести, мне бы только извести, чтобы побелить, да пожить бы где, пока ремонт делаю, а посудой обзаведусь, как получу деньги, тогда все и куплю.

— Ну-у, — гуднул Симаков. — Это дело поправимое. Пока у меня поживёшь, постолуешься, и денег с тебя не надо, — он и сам не заметил, как перешёл на дружеское обращение, учительша-то моложе раза в три. Павла нисколько на него не обиделась, потому что ей сразу понравился этот большой и, видимо, добрый человек. А Симаков всё басил, — Какие у тебя сейчас деньги? А всё, что надо, мы тебе дадим, людей для ремонта выделим, ты не сомневайся. Десять дней, думаю, хватит, а? А теперь пошли, чего тут сидеть в холодной избе? — Симаков подхватил Павлин чемоданчик, подождал, пока она оденет сына, так же легко и его вскинул на другую руку. Витюшка не испугался, как прежде, а ухватил вдруг человека за бороду и засмеялся.

— Ох, ты, байстрюк этакий! — вскрикнул Симаков не столько от боли, сколько от неожиданности. — Цепко, глянь-ко, ухватился!

— «Здравствуйте, мама, сестрички Заря и Роза, братик Вася! Пишу вам о своей новой жизни. Устроилась я хорошо — живу в квартире при школе. Мне помогли сделать ремонт. Люди здесь, в Шабалино, хорошие и отзывчивые. Помогли, чем могли. В квартиру даже мебель дали, что была на складе, реквизированная у кулаков. Здесь раньше жил учитель-мужчина, его арестовали, увезли куда-то. Говорят, когда колхозы организовывали, он не против колхозов был, а говорил, что в колхозы надо не всю живность сгонять, это, дескать, неправильно, не по-человечески. Его и увезли. А потом оказалось, что прав он был: товарищ Сталин в своей статье „Головокружение от успехов“, оказалось, о том же говорил. Но учитель уже не вернулся. Шабалинские женщины дали немного бязи и сатину, вот и занавесочки на окна сшила. А как получку в городе получила, то купила одеяло и подушку, ситца на простыни да еще скатерку. И вам послала двадцать рублей.

Колхоз выписал мне картошки. Молоко дает жена председателя сельсовета Симакова Василия Трофимовича. Да и другие женщины, кто свеколку принесет, кто морковки пошлет с ребятами. Думаю, проживем зиму с Витенькой хорошо. Уже неделю идут занятия. Ребята хорошие, послушные и любознательные. На уроках не балуются, наверное, боятся Симакова. Он им сказал на первом уроке, что, если будут баловаться, то самолично баловников поучит ремнем. Он такой огромный, весь в бороде, сердитый иногда, так что не мудрено, что ребятишки поверили ему, что так и сделает. А на самом деле Василий Трофимович — очень добрый человек, я у Симаковых жила чуть не месяц, и они с меня за это ни копейки не взяли, хотя и питалась вместе с ними…» — Павла задумалась, о чем еще написать матери: событий и впечатлений много, какие из них будут интересны Ефимовне?

В это время в двери сеней кто-то требовательно и нетерпеливо застучал. Павла даже вздрогнула от неожиданности, пошла в сени.

— Кто там? — спросила, прежде чем скинуть крючок. Время еще не позднее — семь часов, но на дворе давно темно, школа находится на окраине села, и в школе она одна, как тут не опасаться.

— Эй, мне бы учительницу надо! Дрова привез! — раздался за дверями незнакомый мужской голос.

— Подождите минуточку, я сейчас, — Павла накинула пальтецо, шаль, надела ботики, вышла во двор, где пофыркивала лошадь, запряженная в телегу — наступил ноябрь, а снега все не было, земля задубела и звенела под ногами, потому санями до сих пор не пользовались. Возле телеги топтался мужчина в длинной шинели.

— Гляди, хорошие дрова, березовые. Уже и на чурбаки разделанные, сухие. Показывай, куда складывать, а то мне быстрей надо! — скомандовал незнакомец.

Павла открыла дровяник, вынесла и зажгла керосиновую лампу, подвесила её над дверями, схватилась за чурку. Но человек грубовато сказал:

— Да не путайся ты под ногами! Сам сложу, тут вот у дровяника, а мужики потом переколют.

Незнакомец быстро и ловко таскал увесистые чурбаки, складывал их у стенки. Двигался легко, почти бесшумно ставил на землю слегка косолапые ноги, обутые в сапоги.

— Ну, вот и все, вот и лады! — удовлетворенно сказал человек, завершив работу. — Дело сделано. Дай-ка попить, а?

— Конечно, конечно, — заторопилась Павла, бросилась в дом, но с крыльца спросила. — А, может, чайку горячего попьете перед дорогой?

— А что? Ежели горячий, то хорошо, можно и попить, — согласился незнакомец. — А то мне на Четырнадцатый ехать. А в Шабалино у меня сестра живет, я к ней по делу приезжал, заодно попутно и дрова для школы завёз, все равно ведь надо. В вашей школе моя дочь учится, Раечка, она живёт у сестры, у Бурдаковых, — человек говорил быстро, стремительно, так, как и складывал дрова.

Павла вспомнила Раечку, тихую кареглазую девчушку, всегда восторженно смотревшую на учительницу. Она завела гостя в дом, где было тепло и уютно, не то, что в первый день приезда. Человек вытер сапоги о половичок возле дверей, перешагнул через порог, глянул в лицо Павлы и остановился в нерешительности, почему-то сбился с быстрого окающего говорка:

— Может… неудобно это вам, — перешел неожиданный гость на «вы». — Это… чаем поить меня?

— Ну что вы! — поспешила его успокоить Павла. — Чай готов, горячий. И даже щи есть. Хотите?

Павла захлопотала у печи, которая всей массой стояла в ее квартире, а одной стенкой выходила в класс, где занимались ребята. В печи было сделано «окно» с чугунной плитой для приготовления еды. На плите — чугунок со щами, постными, правда, но зато у Павлы имелась сметана: утром прислала мать одного из шабалинских учеников. Рядом с чугунком — пузатый алюминиевый чайник.

Человек сказал:

— Ну, давайте и чаю… и щей! — он разделся, повесил шинель с шапкой на гвоздики, заменявшие вешалку.

Павла налила полную глиняную миску щей, подала сметану. Нарезала хлеб, налила в кружку чай, поставила всё перед поздним гостем, отодвинув недописанное письмо в сторону. Закончив хлопоты, и сама присела к столу. И только тут разглядела гостя.

Было ему, наверное, уже за тридцать. Волосы светлые и не особо пышные, но волнистые. Глаза голубые, на верхней губе щеточка «ворошиловских» усов, лицо спокойное и мужественное, обветренное. Человек ел медленно и осторожно, и это совсем не вязалось с его быстрыми и ловкими движениями, когда он разгружал дрова.

— Извините, а как вас звать? — поинтересовалась Павла.

— Дружников я, Максим Егорыч, — поперхнулся чаем гость, закашлялся и заторопился. — Пора мне. Благодарствую за угощение, — и стремительно вышел, подхватив шинель, заталкивая на ходу руки в рукава.

Павла вышла посветить ему в темных сенцах. Постояла на крыльце, пока Дружников не выехал со двора и не запер ворота. Потом зашла в дом, закинула крючок на двери. Ей стало как-то тревожно на сердце, словно предчувствовало оно что-то худое. Странный он какой-то, этот Дружников. А Раечка совсем на него не похожа, видно — в мать.

Максим ехал по ночному лесу, не понукая коня. Серко дорогу к дому знал хорошо. Максим думал, ежась и пряча лицо в воротнике шинели: «Ты гляди-ко, невелика пичужка эта учительша, а как глянула, словно душу перевернула. И не видная собой, худоба, а взгляд так и завораживает…»

Серко трусил к дому ходко. А прошлой зимой он был не так спокоен. Шастали в округе волки, развелось их — житья не стало. Что ни ночь, так порезан скот у кого-либо на подворье или на колхозной ферме. И ничего не оставалось, как отстреливать их.

Собрал всех охотников председатель Жиряковского сельсовета и, знамо дело, первым позвал Максима Дружникова: он был известен как умелый и удачливый охотник, чапаевец ведь, мужик лихой и бесстрашный.

Максим смастерил легкие, как северные нарты, санки, впряг в них Серка. Неделю мотался по лесам, выслеживая стаю, отстреливая волков, и довел их до такой лютой ненависти, что и волки стали его выслеживать, хотя, завидев ненавистный возок, старались исчезнуть в лесу. И улучили все же момент, подкараулили Дружникова.

Серко распорол заднюю ногу сучком, и Максим, жалея коня, хоть и невелика рана, поставил его в стойло, смазал рану мазью, которую дал дед Артемий. Да и самому нужна передышка: похудел, почернел от гонки за волками. Тут как раз у сестры Елизаветы день рождения наступил. И Максим, положив в заплечную сумку-сидор гостинцев от родителей и себя, пошел в Шабалино. Да припозднился — вышел из дома по темну.

Шел себе гатью да посвистывал. И почуял вдруг, как зверь, что следит за ним кто-то зорко. Глянул вправо-влево и увидел горящие глаза: волки! Вот подкараулили так подкараулили: ни ружья с собой, ни верного Серка!

Максим ускорил шаг. А волки — ближе и ближе. Выхватил Максим рыбину мерзлую из мешка, бросил стае. Волки сбились в кучу над рыбиной, и вновь через секунду потрусили следом, охватывая Максима подковой. Тогда Максим швырнул на дорогу весь мешок, а сам бросился бежать. Но волки, расправившись с мешком, настырно продолжали преследование. Максим вынул из кармана спичку, выдрал пук камыша, поджег, махнул факелом на зверей — те отступили. Так и пятился Максим, поджигая пучки камыша, боясь упасть — тогда волки и накинутся, вон вожак уж изготовился.

— Ах ты, гад! — Максим резко шагнул вперед, ткнул матерому волчищу факел в морду так неожиданно, что тот не успел увернуться и взвыл от боли и страха перед огнем. — Ага, подпалил я тебе усы, мать твою, перемать…

А сам думал: хоть бы до околицы добраться, не набросились бы раньше времени. Кончится гать — кончится и камыш, тогда — шабаш, пропал Максим Дружников… И когда нечего уже было жечь, Максим поджигал и бросал в сторону волков спички. Хилый огонек вспыхивал на секунду и тут же затухал на ветру, и волки уже перестали опасаться огня, но за спиной Максима забрехали собаки, и вскоре он уперся спиной в закрытые жердяные ворота на дороге. Кулем перевалившись через ворота, бросился, спотыкаясь, к домам. Волки не посмели войти в деревню, потому что в ней стоял сплошной лай собак, учуявших зверей.

Максим ввалился к Бурдаковым вместе с клубами морозного пара и глупо засмеялся, привалившись к косяку: спасен! Значит, долго жить будет.

Через две недели Максим Дружников приехал в Шабалинскую школу с утра в субботу. На подводе вновь были дрова, на сей раз сосновые. Он деловито завел Серка во двор, сгрузил дрова.

Павла увидела Дружникова из окна, объявила перерыв — все равно ребята хоть и сидели смирно, а вытягивали шеи, смотрели, что там во дворе делается. И только Павла объявила переменку, все мальчишки повскакивали с мест и ринулись во двор. За ними — девочки.

— Дети, дети! — кричала с крыльца Павла. — Оденьтесь, пожалуйста, простудитесь!

Но ее никто не слушал. Одни гладили по морде Серка — знали о его прошлогоднем геройстве, другие начали помогать Дружникову. Чурбаки, что по силе, мальчишки носили, а те, что потяжельше, катили по земле. Раечка Дружникова подбежала к отцу, прильнула к его руке. Дружников нагнулся, поцеловал девочку, что-то ей сказал, и та звонко рассмеялась. И Павла, глядя на них, впервые подумала, что ее Витюшка не может приласкаться к отцу, он его ни разу не видел.

Дружников отошел от детворы, поздоровался и сказал, отводя в сторону взгляд:

— Это… Павла Федоровна, вы бы отпустили ребятишек домой, а после обеда пусть придут, я к тому времени дровишек наколю, а они потом поленницу сложат. Для них же дрова, вот пусть и поработают. А это… — он потупился и протянул лукошко с мороженой рыбой, — это на ушицу вам.

— А что? Мысль интересная, — улыбнулась Павла. — Я так и сделаю. Все равно сегодня суббота, вот и закончим занятия пораньше. — Ребята, — позвала она учеников.

Когда дети подошли, она объяснила, что дальние могут идти домой до понедельника, а шабалинским надо будет после обеда одеться во что похуже и придти к школе.

— Максим Егорович обещал дрова наколоть, а мы сложим их в поленницу. Согласны?

— Ура! — завопили ребятишки, одевшись, сиганули от школы в разные стороны.

Павла побежала к Симаковым, чтобы попросить у Евдокии муки да пару яиц: она затеяла попотчевать помощников блинами. Евдокия дала, а когда Павла заикнулась, что все отдаст, как купит, замахала возмущенно руками:

— Что вы, что вы, Павла Федоровна! Каки счёты, вы ж детей наших уму-разуму учите, мои-то сорванцы только про вас и говорят, — и похвалила. — А дрова будут разгружать да прибирать — дело хорошее, пусть к делу привыкают, не городские, мужицкие дети.

Павла пекла блины и, поглядывая иногда в окно, любовалась Дружниковым — ладным, ловким, сильным. Он разделся до рубахи, и под ней перекатывались бугристые мускулы. Не любоваться Дружниковым было невозможно: он не просто работал — красиво работал, разваливая с одного удара чурбаны пополам, а потом четкими и точными ударами разбивал те половины на ровные и почти одинаковые поленья. И пока подоспели ребята-помощники, он успел наколоть огромную кучу дров. Павла вместе с ребятами принялась таскать дрова да складывать в сарае поленницу, а Витюшка деловито подбирал щепки и тоже носил их в сарай. Он недавно научился ходить, и ходил медленно, осторожно и важно, вперевалку, лицо у него было серьёзное и насупленное, и когда девочки пытались с ним заигрывать, сердито замахивался на них кулачком. И почему-то лишь Раечке Дружниковой доверчиво подавал руку, когда она хотела поводить его по двору.

— Ишь, ты, — рассмеялся Максим, — сразу видно — мужик, бабьему племени не поддается! — и тут же покраснел оттого, что слова его могли не приглянуться учительнице. Павла сделала вид, что ничего не слышала, и Дружников успокоился. Он заглядывал иногда в сарай, поучал:

— Эти дрова сюда, а эти — к другой стене, я вот еще сушняку привезу, вот за милую душу и перезимуете…

Работали до темна. Большую часть дров убрали, и Максим, улыбаясь, отрапортовал:

— Ну, Павла Федоровна, принимайте работу! — и пообещал. — Я у сестры переночую, а завтра все до ума доведу.

— Спасибо вам, Максим Егорович, и вам, дети, спасибо! — радовалась Павла. — Вот как хорошо — почти все убрали, а одной мне бы и за год не справиться.

— Всем-то миром все можно сделать, никакая работа не страшна, — ответил Максим и брякнул. — За компанию-то и жид удавится, — и опять покраснел. Павла улыбнулась, отвернувшись деликатно, чтобы окончательно его не смутить.

— А пошли бы дожжи, — сказал рассудительно Ванюшка Бурдаков, — все дрова бы замочил, а в дровянике-то ничего не случится.

— Правильно, племяш, — рассмеялся одобрительно Дружников и подхватил мальчишку на руки, подбросил его вверх. Ванюшка восторженно завизжал, а Павла вновь позавидовала мальчишке за своего сына: Витюшка такой ласки не видит. — Только какие дожди в ноябре? Снега ждем!

— Ну, работнички мои золотые, идемте, я вас чаем с блинами угощу, — пригласила Павла всех в дом, и ребятня гурьбой взлетела на крыльцо, ворвалась в квартиру.

Пока все мыли руки, утирались, да степенно рассаживались вокруг стола, где Павла успела поставить блины, уху, которую сварила из привезенной Максимом рыбы, капусту свежего посола, нарезала хлеб. Ребята дружно принялись есть так, словно ничего вкуснее не едали, крякали, подражая Максиму, прихлебывая горячую уху, хрустели капустой, слушали, как Максим рассказывал, что самая вкусная уха на Карасевых озерах, в котелке, у костра, когда раз бросишь рыбу в котел, да другой, да еще третий — ух, объедение, а не уха получается. Пообещал свозить ребят летом на озера.

— Но и ваша уха, Павла Федоровна, тоже не плоха, — заключил он свой рассказ, и от этой похвалы Павла покраснела.

Наевшись, ребята помогли Павле прибраться и вымыть посуду, а потом попросились поиграть в классе. Никому не хотелось расходиться после дружной работы, общего ужина. Павла дала ребятам коробку новых цветных карандашей, две новые тетради, шашки, несколько книжек, что купила недавно в городе, и ребята направились в класс, благо и одеваться не надо: дверь туда вела из общих сеней. Что-то невидимое объединило ребят в этот вечер, может быть, именно этот вечер и стал началом большой дружбы братьев Симаковых, Андрюши Воронова и Ванюшки Бурдакова…

Ребята галдели за стеной в классной комнате, а взрослые сидели в кухне. Павла — за столом, опершись на ладони, Максим — у печи на чурбачке, на котором Павла колола лучину для растопки. Он помешивал оставшиеся угли в топке печи и рассказывал:

— Я в Чапаевской дивизии в гражданскую воевал — совсем молодым парнем вступил в Красную гвардию. Полк наш назывался Волынским, был еще отряд «Красные орлы», потому, когда колхоз у нас на Четырнадцатом участке создавался, а меня председателем выбрали, я и предложил колхоз назвать «Красные орлы». Правда, недолго я председателем был, не по мне это — начальником быть, вот и попросился в отставку. Ну, про что я рассказывал?.. А-а… Ну вот, как-то нас отвели на отдых, и задумали мы в баньке попариться. Натаскали дров, воды, натопили баню. Одни мылись, а другие очереди своей дожидались. Я и еще один боец сидели на краю оврага. Сидим, болтаем, но смотрю, вроде в овраге что-то ворочается. Гляжу, а это — белые! И не просто солдатня сиволапая, как мы, а офицерьё в чёрных мундирах из батальона смерти, у них на рукаве шеврон специальный был с черепом и костями. Сыграли мы тревогу, пулеметы на край оврага подкатили, и я своего «Максимку» — тоже, я ведь всю гражданскую с пулеметом был, ну и как вдарили! Бьем, бьем, одни валятся, как снопы, а другие всё лезут наверх, прямо-таки лбом на смерть идут. Да ещё под чёрным знаменем, под барабан, парадным шагом! Б-р-р… — передернул Максим плечами от жуткого воспоминания. И замолчал, будто увидел в огне догорающих поленьев ту бешеную атаку.

— А дальше, Максим Егорович? — робко спросила Павла. В ней возникло неожиданное уважение к этому человеку, тоже воевавшему в гражданскую войну, как и Егор Ермолаев.

— А дальше… Бьем, бьем, а они всё идут и идут! Тут парнишку, что рядом со мной лежал, страхом забило: «Заговоренные они что ли? Падают, а идут!» — и бежать. Видно ему с его винтовочкой жутко стало. Иван, мой второй номер, цап его за шиворот: «Не психуй, дура! Стреляй! Им того и надо, чтоб испугались мы да побежали!» И тогда лишь смертники вспять пошли, когда ихнего знаменосца кто-то метко срезал — он, в самом деле, ровно заговоренный был: вокруг народ валится, а он прёт себе вперед, ну и другие с ним, на миру-то и смерть красна. Срезали знаменосца, ну тут они вроде как прозрели. Мы — за ними! Резня была жуткая. Сопротивлялись они крепко: и умирать не хотелось, и хмель еще не выветрился. Одного потом допрашивали, так он сказал, что такие атаки у них зовутся психическими, Каппель, их командир, придумал. А шли без опаски в рост потому, что пьяному — море по колено, их перед атакой самогонкой до отруба поили, лишь бы могли на ногах устоять. А тут еще барабанный бой, знамя развевается, в голове чёрт-те что, вот и режут парадным шагом. Я потом еще одну такую «психушку» видел. Главное — устоять надо, побежишь — хана, сомнут и изрежут в клочья. Ведь тогда как было: или мы их, или они нас.

Павла молча, в упор, не мигая, смотрела на Дружникова, и он продолжил свой рассказ:

— А еще, помню, Пермь брали. Вместе с нами шли Путиловский кавалерийский стальной и «Красные Орлы». И хорошо, что дело в июле было, а то полки устали, многих повыбило, а живые — почти голые и босые да голодные. В нашей роте осталось всего человек двадцать. А у противника — численное преимущество, все сыты-одеты. Ну вот, подошли мы к Каме. На том берегу — Пермь, а на нашем — тальник да мелкий лесок. Белые, конечно, нас заметили да как врезали из пулеметов, едва мы в том леске укрылись, затаились до ночи, потому что и отступать нельзя: всех видно, как на ладони. Так и дождались ночи. Тут к нам командир батальона пришёл, сказал, что нужны двое пулемётчиков, которые бы перебрались на другой берег и ударили потом по врагу с тыла, как остальные пойдут в лобовую атаку. Я вызвался, да молод командиру показался, вот он и отправил моего земляка с Надеждинска да ещё одного пулеметчика. Перебрались они через Каму благополучно, а как рассвело, дали сигнал, что, мол, на месте и готовы к бою. Ну, мы и пошли в атаку через мост. Белые тот мост хотели взорвать, да не успели — мы атаковали, один пролет упал очень удачно — концом на баржу, что была к берегу пришвартована, вот мы и взобрались на мост, даже и хорошо получилось: белые нас не видели, как мы на мост вбежали. Огонь встречный, конечно, был сильный, однако город мы взяли с ходу. Правда, белые успели все-таки отойти от Перми, к тому же порушили всё, что успели, да ещё нефтяное хранилище и склады продовольственные подожгли, так что вонь, гарь стояла страшная. Но штаб уйти не успел — Путиловцы его настигли…

Максим провел ладонями по лицу, словно снимал дурные воспоминания, и Павла, следя за его руками, заметила серебряные нити на висках.

Сколько вам лет, Максим Егорович? — спросила тихо.

— Что, думаете, я старый? — напряженно рассмеялся Дружников. — Не очень старый, — и хитровато сверкнул в ее сторону глазами. — Кой на что еще вполне гожусь, — поднялся, повел, разминая мускулы, плечами. — Пора и на покой, засиделись мы у вас.

Максим и ребята ушли. Павла уложила спать Витюшку, и сама легла. Но не спалось. Все слышался голос Максима, и словно наяву виделись картины боев, о которых он говорил, о колхозе, что сам создавал, и где был первым председателем.

Павла не заметила, как завершился её первый учебный год, начался следующий, и новый год Павла встречала у Симаковых. Уютно, хорошо ей сиделось за столом. Давно так сытно не ела — на столе самое лучшее, прибережённое к празднику. Давно не было и так спокойно на душе. Все печали, все беды ушли далеко, голова кружилась от рюмки рябиновки, и пела она вместе со всеми про бродягу, про степи и ямщика.

— Эх, Федоровна, — гудел довольным басом Симаков, — боле баско ты, милушка, поёшь, и хотя учительша ты, спасибо, что не гнушаешься нас, землепашцев.

Вдруг распахнулась дверь и на пороге возник заснеженный Андрюшка Воронов, живший рядом со школой.

— Пал-Фёдна! — возвестил он с порога. — А там к вам какой-то дядька приехал, у нас дожидатца, — и выскочил на улицу, где ожидали его мальчишки-дружки: взрослые празднуют, домой не загоняют, то-то приволье сорванцам побегать по улице, поваляться в снегу да подшутить над подвыпившим прохожим.

Павла надела старенькое свое пальтецо «на рыбьем меху», накинула шаль, купленную в городе на рынке, ноги сунула в валенки, которые ей накануне праздника неожиданно привез Максим Дружников. Он часто бывал в школе: его избрали в родительский комитет от Четырнадцатого участка, расположенного в двух километрах от Шабалино, и дети оттуда ходили в шабалинскую школу, а не в Жиряково. Таких пришлых, не шабалинских, было много, и Павла настояла, чтобы детей из близлежащих деревень или привозили ежедневно в школу взрослые, или же устраивали ребят кому-либо на постой в Шабалино. С Четырнадцатого детей чаще всего возил Егор Артемьевич Дружников, отец Максима, но под Новый год приехал Максим. Зашел к Павле и молча протянул ей валенки, по-местному катанки. Павла попробовала отнекаться от неожиданного подарка, но Максим и бровью не повел, сказал только:

— Носите на здоровье, а то в ботиках ваших по нашему снегу не очень ловко ходить. Валенки батя мой скатал. Матери сделал обнову, заодно и вам, овечки-то у нас свои, — поставил валенки у порога и вышел, топоча сапогами.

И вот шла теперь Павла в этих валенках-катанках по улице, снег приятно похрустывал под ногами — его и впрямь навалило в октябрьские праздники с полметра. Валенки были серые, из некрашенной шерсти, и потому какие-то пегие, но лёгкие и удобные, мягкие — у Павлы таких сроду не бывало. Ей было весело, и она закружилась на дороге в вальсе, подпевая самой себе. Так бы и кружилась всю ночь, однако, нужно узнать, кто приехал, ведь никого Павла не ждала к себе.

У Вороновых также было шумно, пели песни, особенно старался Парфен Воронов, огромный мужичина, который отсутствие музыкального слуха заменял медвежьим рыком, ему казалось, что чем громче ревёт, тем красивее получается. И за столом — Павла сразу выхватила взглядом — сидел Иван Копаев, тоже весёлый, видно и ему с дороги да ради праздника поднесли чарочку.

— Батюшки, — ахнула Павла и привалилась щекой к дверному косяку. Вот уж кого не ожидала увидеть! Иван, как уехал из Тюмени, ни разу не написал, да и она, душевно переболев, редко вспоминала о нем. И вот появился нежданно-негаданно, каким только шальным ветром его сюда занесло?

— О, Пал-Фёдна! — вскричал хозяин. — А тя тут гость дожидатца. Садись и ты к нам, споем, — и грянул: — «Ревела буря, гром гремел!!!»

— Спасибо за приглашение, поздравляю вас с праздником, желаю счастья полон дом, — учтиво ответила Павла хозяевам, а в сторону Копаева повела бровями, сказала насмешливо. — Пошли что ли, гостенёк нежданный-негаданный, который хуже татарина.

Ивану не хотелось покидать шумное и обильное застолье, но подчинился. Во дворе Павла отдала Копаеву ключи от своей квартиры, велела:

— Ступай в школу, а я за Витюшкой.

У Симаковых она объяснила, что приехал земляк, забрала сына, который вместе с младшим Симачёнком возился у порога с двумя щенками.

— Федоровна, а ты давай его к нам, — предложил Симаков, — чай праздник, чего куковать будете вдвоем. Да споем с тобой, больно ты баско поешь, Федоровна, — дюжий хозяин обнял осторожно молодую женщину, стараясь не сделать ей больно.

— Спасибо, Василий Трофимович, мы пойдем, — с сожалением отказалась Павла, не придумав пока, кем она назовет Копаева.

Павла шла по заснеженной улице нарочито медленно, оттягивая момент встречи с Копаевым. Она вела Витю за руку, мальчишка, едва научившись ходить, отказался «ездить» на руках, и теперь важно переступал ножками, обутыми в старые валеночки, оставшиеся от симачат. Василий Трофимович принес валеночки, надел на ножки малышу, щекотнул его бородой:

— Носи, оголец, да будь молодец! — Витька тут же доказал, что он и сейчас молодец: сцапал Симакова за бороду обеими руками, тот аж скривился от боли, а потом засмеялся: — И чего это тебе так моя борода нравится? Как ни увидишь, так цепляешься! Видно, сбрить придется, пока совсем не выдрал.

Павла шла и не знала, как ей быть. Вот уже больше года живет в Шабалино и чувствует себя по-настоящему счастливой, хотя по-прежнему одинока. Конечно, есть в деревне неженатые парни, заглядываются они на молодую учительницу, но Павла не спешила спутать себя семейными узами, ей и так хорошо жилось с сыном. И даже думать не думала об Иване. Он был где-то там, в прежней жизни, а здесь жизнь была иная. И вот он появился. Казалось, радоваться надо: приехал, хоть не венчанный, но муж, отец её ребенка, а радости не было. В душе — одна пустота, заполнявшаяся раздражением, чем ближе подходила к дому. Но едва перешагнула за порог, увидела его, исхудавшего, бледного, грязного, такого беспомощного, и жалость тронула сердце… Ох уж эта женская жалость!

Павла затопила печь, нагрела воды в ведерном чугуне, разогрела щи. Когда вода нагрелась достаточно, заставила Ивана вымыться хоть немного, мол, потом и в баню сходит. А есть он не стал: сыт вороновским угощением.

Иной постели, как единственная кровать, у Павлы не было, постелить Ивану на пол — нечего, и она, уложив спать Витюшку, легла и сама, сказав, что Иван может пристроиться рядом с краю. Сжалась вся в комок в ожидании, как поведет себя Иван. А тот долго лежал молча, потом начал сбивчиво рассказывать о своих мытарствах на Сахалине, о безденежье и голоде. Павла слушала, и жалобы Копаева совсем не трогали её сердце. Иван осторожно положил ей руку на грудь, и она почему-то не отбросила её. Тогда Иван стал ласкать Павлу более смело, и женщина вскоре потянулась к нему: её тело истосковалось по мужской ласке. Она приняла эти ласки с неожиданной для себя жадностью. Наконец Иван, утомлённый и успокоенный, заснул, обняв Павлу худой рукой. Он приник к ней словно ребенок после долгого плача, ожидая от неё помощи и защиты. А молодой женщине эта рука вдруг показалась невыносимо тяжелой, и она осторожно сняла её с груди, отодвинулась подальше. Павла поняла, что чужой, совсем чужой, чуть ли не случайный мужчина делил с ней сегодня постель, и теперь, когда всё было позади, она поняла, что нет уже у неё к Ивану ни любви, ни тепла, и жалость, что вошла в её сердце, исчезла с последними его ласками. Павла жалела уже, что поддалась на ласки Копаева.

Утром, покормив Ивана, Павла строго сказала:

— Уезжай, Иван. Не надо тебе здесь оставаться.

— Дак, Пань, я же насовсем приехал, — забормотал растерянно Копаев. — И ты приняла меня ночью, Пань, — он шагнул к ней с явным намерением обнять. — И Витьке ведь отец нужен.

Павла отшатнулась брезгливо:

— Нет-нет, уезжай. Я одна Витюшку подыму. А к тебе у меня ничего не осталось.

Иван заморгал удивленно, в его глазах закипали слезы.

«Господи! — все возмутилось в душе Павлы. — И я любила этого слюнтяя!»

У ребят начались каникулы, но Павла, чтобы не видеть, как Иван уезжает, решила все же позаниматься с отстающими, потому отвела сына к бабушке Вороновой, у которой всегда при необходимости оставляла Витю. Заодно попросила Андрюшку Воронова созвать ребят в школу. Перед уходом сказала Копаеву, что в район отправляется колхозная подвода с молоком, с ней он и может уехать.

До конца занятий Павла не заходила в свою квартиру, боясь новых слез Ивана. А вернулась — и остолбенела.

Иван сидел, как ни в чём ни бывало, на чурбаке перед печью, строгал из куска сосновой коры кораблик. А рядом с ним на коврике сидел Витюшка. Увидев Павлу, Иван улыбнулся:

— Во, Витьша, и мамка наша пришла!

Но Павла не приняла его улыбки, нахмурилась:

— Иван! Я утром совсем не шутила! Уезжай!

И он понял, наконец, что Павла и впрямь не шутит, посерьезнел.

— Ну, куда же я, на ночь глядя, поеду?

Вероятно, Копаев рассчитывал улестить Павлу ночью в постели, однако Павла отвергла решительно его намерение, и вторую ночь они спали отдельно. Вернее, спала Павла, а Иван просидел у дверцы печи, прокурил всю ночь. Лишь на рассвете вышла на кухню Павла.

— Ну, чего расстраиваешься? — спросила миролюбиво. — Все равно у нас жизни не будет. Опять умотаешь куда-нибудь. А я опять — ни жена, ни девка. Уезжай.

— А Витька?

— Что — Витька? Ты о нем думал, когда уезжал? Ты о нем думал, когда не писал? Вот приехал, а сыну даже конфетку не привез. И ведь не вернулся бы, если б удача тебе была. Удача, Ваня, к работящим приходит, а к лодырям — нет. Работать ты не любишь. Ищешь, где бы денег было больше, а работы — поменьше, а так не бывает. Деньги заработать надо. Ты лучше учительствовать куда-нибудь в деревню иди, все при деле будешь. Учителей на селе уважают.

— Не, — покачал головой Копаев, — я опять на Сахалин поеду. На траулер матросом наймусь, они, говорят, деньги лопатой гребут.

— Ты и прошлый раз точно так же говорил, да, видно, для тебя лопаты не нашлось деньги грести? — Павла усмехнулась.

— Да я же не на траулере работал, на рыбзаводе, а там, знаешь, как трудно, а платят мало… — с жаром начала оправдываться Копаев.

— Кстати, о деньгах, — Павла вновь усмехнулась. — Деньги-то у тебя есть?

Иван покраснел и, отвернувшись, шмыгнул носом. Павла поняла, что нет у него денег, он и к ней-то ехал, наверное, крадучись, прячась от контролеров — не зря такой замызганный явился. И как только умудрился таким образом проехать полстраны?

— Тебе тридцати рублей хватит? — эти деньги Павла отложила себе на теплое пальто.

— Хватит, — еще гуще покраснел Иван. — Я пока в Тюмень поеду, а там завербуюсь куда-нибудь. А деньги, ты не бойся, я тебе с первой же получки вышлю!

— Вот и уезжай сегодня. Председатель в город ехать собирался, и тебя отвезет.

О том, что к учительше приехал мужик, весть по Шабалино разлетелась с утра: Ворониха — баба вздорная, любила посплетничать.

Долетела эта весть и до Четырнадцатого участка, достигла ушей Максима Дружникова. Когда ему об этом доложила жена Ефросинья (сказала мимоходом, за ужином), он закаменел, ровно кто-то холодной рукой зажал сердце в кулак. Максим и не подозревал, что так будет больно, и так сильна его симпатия к шабалинской учительнице, которую-то и женщиной назвать трудно: такая внешне беспомощная и хрупкая. И даже Витюшка казался Максиму скорее младшим братом Павлы, нежели ее сыном. И вот словно с крыши сбросили Максима: к Павле приехал муж, как же иначе понимать слово «мужик». И что тут особенного, ведь у нее есть сын, значит, должен быть у мальчишки отец, не ветром же надуло его, и мало ли где мог муж задержаться? Может, у них договоренность такая: сначала она обвыкнет, обживется, а потом и муж приедет. Потому, наверное, Павла всегда держалась с Максимом ровно и уважительно, знала, что муж приедет, да, может, Максим ей вовсе и не по нраву? Он женат, Фрося — явь, а Павла — сон. И все-таки как же больно сердцу, как ноет оно, как плачет!..

Максим женился на Ефросинье потому, что надо было жениться, хотя и старше была его по годам: не век же с отцом-матерью жить, хотелось и свой дом иметь, семью, детишек. Дом он построил, а детей не было. Восемь лет прожил с Фросей, пока понял: не может Ефросинья рожать, потому и взял из тавдинского детдома сиротку Раечку. Девочку Максим любил, одета она всегда была как куколка, и всё же иногда возникало у него сильное желание побаюкать на руках собственного ребенка, свою кровиночку, продолжателя его, Максима, рода. Однажды проклюнулась мысль, что у них с учительницей могли бы быть красивые дети, главное — она не пустая, как Ефросинья. Но вредную мысль Максим задавил: он — мужик простой, едва читать умеет, а она — грамотная, учительница.

И вот сейчас, что бы ни делал Максим, постоянно, словно рядом стоял, видел Павлу в объятиях другого мужчины. Павлу, мысль, обладать которой, была для него просто кощунством. Она была для него как прекрасный сон, как мечта, он боялся неосторожно коснуться ее и тем обидеть, она была для него как прекрасная фея из сказки, а теперь по её телу гуляют чужие руки. Тяжелая удушливая волна яростной ревности накрыла его. И эта ярость росла ещё оттого, что изменить Максим ничего в том, что случилось, не мог: всё шло помимо его воли. И он запсиховал.

Обругав Ефросинью из-за пустяка, Максим засобирался на заячью охоту, хотя в том не было никакой необходимости, да и не сезон. Однако не заячьи шкурки ему были нужны — в большом сундуке, окованном полосным железом, под двумя замками у Ефросиньи спрятаны и волчьи шкуры, и заячьи, и даже рысья есть. На полу возле их кровати — медвежья шкура. Все шкуры отлично выделаны, в этом деле дед Артемий — знатный мастер. Вместе со шкурами лежали тюки с сатиновой и ситцевой мануфактурой — награда за войну с волками. Это была очень знатная награда, потому что в магазинах ткань можно было купить лишь по спецталонам. Словом, шей — не хочу, хоть исподнее, хоть шубы, унты да шапки. Иногда Максим представлял себе Павлу, разодетую в меха, в новом костюме, и на сердце у него теплело.

Но Ефросинья, баба не столько неряшливая, сколько жадная, всё прятала да копила, одежду снашивала до последней нитки, когда и заплату ставить некуда. Может, это было оттого, что вышла она за Максима из бедного, захудалого рода. Зажив своей семьей — Максим был мастер на все руки: плотник, шорник, охотник, мог и бочки клепать — ошалела от достатка, привалившего к ней. И эта жадность — сам-то мог и последнюю рубаху отдать, и кусок хлеба, если кому-то нужнее — ярила Максима до темноты в глазах, особенно когда были гости: его широкая натура требовала — что есть в печи, то на стол мечи, а жена ставила перед гостями самое что ни есть плохое угощение. Максим молча вставал, звал Ефросинью в сенцы и так же молча давал ей зуботычину. И тогда на столе появлялось все — Ефросинья была умелица приготовить и соленья, и стушить-сварить — уж тут Павле далеко до нее. Конечно, ставила и четверть самогонки либо бражки: у Максима еще три брата, лбы здоровые, пили много, ещё больше ели, так что потом Ефросинья с облегченьем до следующего раза убирала недопитую самогонку. И так было всякий раз: пока не получит затрещину, не расщедрится Максимова женушка, хоть и знает, что её обязательно поучат, чтобы не жадничала.

Притерпелся Максим к Ефросинье и, может быть, всю жизнь прожил бы так, пока, словно рассветное солнце, не вспыхнула его любовь к Павле. Не красавица она была, но притягивала к себе будто канатом. И вот эта обожаемая им женщина, почти девочка, в постели с другим!!!

Чтобы успокоить свою душу, Максим ушел на Карасёвы озёра к деду Артемию, который жил в построенном им самим бревенчатом балагане, ловил рыбу, собирал ягоды и грибы, шишковал в кедраче, сушил всякие травы, потому что считался в округе самым знающим лекарем и людей, и домашней скотины. Он приходил в деревни по первому зову всегда легко одетый с открытой грудью, заросшей седой густой шерстью, без шапки и почти всегда босиком — он обувал лапти с первым снегом и носил только до первых весенних проталин. Его спрашивали, не боится ли он змей, раз ходит по лесу босиком, а дед усмехался в бороду и отвечал:

— Они сами меня боятся.

Дед и Максима обучил домашнюю живность лечить, потому часто Максима поднимали ночью с постели, если требовалась помощь.

Дед Артемий, лохматый, похожий на медведя — седые космы до плеч и бородища до пояса, сидел у костра и наблюдал с усмешкой, как Максим жадно, словно с голодухи, хлебал уху.

Максим — второй внук — был самым любым его сердцу. Старший Григорий — тот рассудительный лишку, осторожный. Василий — трусоват слегка, при виде крови падает в обморок. Самый младший из Егоровых сыновей, Михаил — пока ни то ни сё, холостой, ему бы только гулять, да и, похоже, хитрован. А Максим — открытый, очень подвижный, хулиганистый озорник, немало бедокурил в Филькино, под Надеждинском, пока не перебралась семья на Четырнадцатый участок — тогда вокруг больших сел, как Жиряково или Шабалино, много было этих участков. Переселенцы, надрывая жилы, выкорчевывали лес, пускали его на постройки, а землю распахивали. Правда, в начале тридцатых годов стали образовываться колхозы, и раскорчевку вели сообща, но и земля тоже стала общественной.

Впрочем, в таежных лесах общиной жить легче. Максим при организации колхоза на Четырнадцатом участке был заводилой. Молодой да решительный, чапаевец, его и выбрали председателем. Он всегда внимательно выслушивал то, что говорили ему партийные райуполномоченные, но поступал сообразно своего мужицкого разумения, может, потому и обид было меньше у колхозников «Красных орлов», что наперекор указаниям из района не заставлял Максим в общее стадо сгонять коз да кур, понимал, что в общем хозяйстве одна коза или овца много прибытку не дадут, а в отдельном хозяйстве — очень даже необходимы, и уход за ними более хороший будет. Зато придумал создать мастерскую по катке валенок, тут уж шерсть сдавала каждая семья, где были овцы, и никто не возражал, потому что урок Максим определял тоже по справедливости. Максиму, конечно, «нагорело» за самоуправство от начальства, но никто и предположить не мог, как пригодится эта мастерская спустя десяток лет, и что потом будут за это вспоминать Максима с благодарностью.

Словом, любил дед Артемий Максима потому, что видел, наверное, в нём себя молодого, такого же ухаря, но в то же время надежного и делового мужика. И силушкой Бог Максимушку не обидел. В Надеждинске на углежжении звали парня «Пшеничинский Серко» — был такой купец Пшеничников, имел самого мощного коня битюга-тяжеловоза. Максима и прозвали так, что наваливал угля на свою тачку больше всех, а от роду ему тогда было шестнадцать лет. И когда Максим обзавелся собственным конем, он его назвал Серком.

В одном только дед не одобрял внука, что женился на Ефросинье: не одна девка сохла по нему, а он выбрал бабу-квашню. Вообще-то Фроська — хозяйственная и умелая, но такая растопыра медлительная, что другая бабенка вокруг деревни обежит, а Фроська только шаг сделает. Да и жадная до невозможности. Непонятно, как они только уживаются, такие разные: один как шумный, веселый и светлый ручей, а другая — как застоялая лужа.

— Чего ты, Макся, смурый такой? — нарушил дед молчание. — Или случилось что?

— Да нет, деда, всё в порядке, — пожал плечами внук.

— Да уж! Ты мне сказки-то не сказывай, вижу, что не в себе ты, ну-ко, говори-ка, что приключилось! — приказал он Максиму.

И внук рассказал всё без утайки, выложил, как на блюдечке. Рассказывал, а сам словно на себя, говорившего, смотрел со стороны, и видел небритого, сгорбленного усталого мужика с запавшими глазами. Дед выслушал и крякнул досадливо:

— Эхма! И впрямь, неладно. Знаешь, Макся, баб-от много, а жену ты себе уже выбрал. Сам виноват, что такую. Ну, а учительша-то знает про твою дурь?

Максим отрицательно покачал головой.

— Слава те, хоть тут ума хватило. А ты не о жене думай, о Райке своей. Ты ей свою фамилью дал? Дал! Гордая фамилья — Дружникова! Вот и ставь девчонку на ноги. Ласковая она, как кошонка, без тебя с Фроськой пропадет. Да и мужик, говоришь, к учительше приехал, отец её мальчонки, а ты встрять в семью хочешь? Не одобряю!

— Да ведь люблю её, деда! Жить без неё не могу!

Дед улыбнулся едва приметно:

— Не могешь, как же, пока не далась, а дастся — смогешь! Знаю. Сам такой был. Иные, как твоя растопыра, ничего не требуют, лишь бы мужик рядом был, да топтал, сами-то они бесчувственные, а иным — обхождение тонкое подавай, душа у них нежная… Макся, слушай, — дед хохотнул в бороду, — а хошь, я тебе травки дам, всю дурь твою, как рукой снимет, а?

— Дед, не смей! — вскочил на ноги Максим, сжав кулаки.

— Да ладно тебе, Макся, — дед рассмеялся, — не ворошись. Нету такой травки, врут бабы про приворотное да отворотное зелье, чтобы вам, мужикам, головы забить, облапошить да вокруг пальца обвесть. Не зелье людей друг к другу притягивает, а душа к душе стремится, и хорошо, когда душа душе подходит, тогда счастливы люди до последней минуточки, вот как я был со своей старухой, как твои отец с матерью. А бывает, и не находит душа душу, вот и мается человек. Фроська — не твоя половинка, да и с учительшей… — Артемий глянул на внука внимательно. — По себе ли дерево рубишь? Она — грамотная, а ты, мужик лапотный, едва расписываешься? Не виновен ты в том, но всякий мужик норовит выше бабы быть, вроде бы как природой ему так отведено — наверху быть, однако не всякий мужик оказывается умней своей жены, помни это, Макся. Тебе тяжко с Фроськой, верю, а не будет ли тяжельше с учительшей: будешь любить её, а достигнуть не сможешь. Тогда как? Натура будет требовать сверху быть, ну, будешь по ночам, а днем как? Ведь не только ночь одна, и светлый день наступает с рассветом.

Неделю жил Максим у деда. И словно тяжесть какая-то свалилась с души Максимовой, всё, казалось, отступило. Павла словно уплыла за далёкий-далёкий горизонт закованных в лёд синих Карасёвых озёр, её образ истончал в его воображении до слюдяной прозрачности. Осталось лишь озеро, дед, лес. Они ловили рыбу, солили её, ели жареную, вареную, наконец, опостылела такая жратва Максиму, захотелось горячих щец, парного молочка, да и стопарик бы с устатку не помешал.

— Ну тя к лешему, дед, ополоумишь от жизни такой твоей, — сказал Максим как-то морозным ясным утром. — Домой пойду!

Дед улыбнулся, не стал разубеждать внука. Он до такой степени привык жить в лесу и так слился со всем, что вокруг щебетало, росло, что иной жизни и не представлял. Только и сказал:

— Иди. Только дурь выбрось из головы, всё путем тогда и будет.

Максим встал на лыжи и ушел.

До Четырнадцатого Дружников добрался к вечеру, вернее, до темна — зимой вечер рано приходит. Он бросил мешок с мороженой рыбой в сенях, вошел в избу, вдохнул с наслаждением привычный запах своего жилища, легко поцеловал Фросю в лоб и велел накрывать на стол. Потом долго с наслаждением плескался возле рукомойника, решив после ужина истопить баню и смыть с себя недельную грязь. Фрося просияла от его неожиданного поцелуя и забегала-засуетилась. А как сел Максим ужинать, поставила перед ним бутылку городской водки. Сама устроилась напротив и смотрела, счастливая, на мужа, стрекотала, как сорока, рассказывая деревенские новости, и, между прочим, сообщила не без злорадства:

— А учителкин мужик уехал. Сбежал, Ворониха сказывала, пока она к Симаковым уходила. Или сама прогнала, видать, не по размеру на сей раз пришелся.

Максим побагровел, поперхнулся едой и стукнул кулаком по столу:

— Вечно ты со своей трепатней под руку лезешь!

Фрося испуганно сжалась, не понимая причины гнева мужа. А Максиму стало стыдно за свою вспышку, он примирительно спросил:

— А Серко где? Дома, аль в колхозной конюшне? Как он?

— Да на конюшню свела, ты ж убёг незнамо куда, а кто ходить за ним будет? Жив-здоров твой Серко, чо ему, жеребцу, сделается, — обидчиво поджала губы Фрося: всегда так — конь ему дороже, чем жена.

Максим быстро доел щи, посидел, глядя в тарелку, несколько мгновений, потом, отказавшись от жареной картошки, стал одеваться, взял и ружье.

— Ты куда, Сим? — встревожилась Фрося.

— Да к Лизе съезжу, дед велел ей рыбы передать, а на Серке быстрей обернусь, а то… — он шлепнул жену по мягкому заду, — заскучал я! Баню готовь, как вернусь, так и…

— А ружжо зачем берешь? — удивилась жена.

— А чтоб от разбойников обороняться! — ответил Максим весело — он и сам не знал, зачем ему ружье. Потом налил полный стакан водки, хлобыстнул его единым махом, закусывать не стал, крякнул от души, тряхнув головой, и ещё раз приложился ладонью к мягкому месту Фроси, да так, что та ойкнула, однако была довольна лаской мужа.

Максим, выйдя во двор, подумал, что его жена ни в какое сравнение не идет по телесности против Павлы. У той, небось, и подержаться не за что, одно слово — худоба. А с худой бабой спать, говорят, что на тощей кобыле скакать. Максим весело хмыкнул и направился к конюшне.

Он седлал Серка, встретившего хозяина нежным ржанием, тоже ведь, варнак, соскучился, и шептал:

— Вот и всё, ушла дурь. Прав дед. Я даже не волнуюсь, что еду в Шабалино, завезу рыбы к Лизе, как деду обещал, и сразу же обратно, ну разве что с Володей чарку опрокину.

Но, выехав на Шабалинскую дорогу, Максим понял, что не к сестре он едет, а к ней, к Павле. И он хлестнул Серка плетью, мол, давай быстрей!

Обиженный Серко даже остановился, головой мотнул, взвился на дыбы, кося глазом укоризненно: за что? Максим никогда прежде не бил коня, а если и поддавал слегка вожжами, когда Серко был запряжен в повозку, то это не в счет — за дело попадало, и Серко был не в претензии, так как не любил запряга и всегда волынил. Но Максим вновь ожег его бок:

— Пошел, но!

И Серко пошел такой размашистой рысью, что ветром шапку чуть с головы Максима не сдуло, так пошел, что Максиму пришлось придержать коня на шабалинской улице возле школы. Ой, не на беду ли твою, Максим, школа первой была на пути, а не бурдаковский дом?

В окне кухни горел свет: Павла не спала. Максим тихонько, воровато, завел коня во двор, погладил его по шее:

— Прости, брат, спешил я к ней… — и поднялся на крыльцо, стукнул в дверь.

— Кто там? — раздался милый ему голос, и сердце Дружникова забилось, как птаха, попавшая в сеть.

— Это я, Дружников, — сообщил Максим осипло.

Павла открыла дверь, и Максим прямо с порога облапил её, теплую, такую родную и желанную, начал целовать в щеки, лоб, добрался до открытой шеи, возбуждение нарастало в нем лавиной, и тут как ушат ледяной воды на него вылили:

— Вы что, Максим Егорович, белены объелись? — она даже не вырывалась, как сделала бы, наверное, другая женщина, сказала холодно и спокойно.

И Максим увял. Но всё-таки не мог уйти так просто, и прошептал:

— Вы не бойтесь меня, я вас не обижу, просто поговорить хотел… как Раечка учится, — выдумал он причину своего неожиданного вторжения в её дом.

— Об этом надо днем спрашивать, и не таким способом, — неприязненно глянула Павла. — Но проходите.

Максим зашел и как был в полушубке, не раздеваясь, сел за стол, за которым Павла проверяла ученические тетради, набрал воздуха в грудь, и — как в омут головой:

— Выходи за меня, Павла Федоровна, замуж.

— Может быть, вы пьяны? — осведомилась Павла.

— Да не пьян я! — воскликнул Максим. — Просто люблю тебя, и сам не знал, что люблю! А как узнал, что муж приехал, словно обезумел, свет в глазах померк! Узнал, что уехал — крылья за спиной выросли!

— Да вы ведь женаты, Максим Егорович, — рассмеялась весело Павла. — Вы же не татарский хан, чтобы гарем разводить!

— Женат, да не женат, — ответил Максим. — Не расписаны, не венчаны. До Тавды — далеко, а церквей у нас нет, да я бы в церковь и не пошел.

— Да вы бы хоть спросили сначала, люблю ли я вас? — всплеснула Павла руками.

— Панюшка, — с жаром произнес Максим, — если и не любишь, я всё сделаю, чтобы полюбила. Я тебя на руках носить буду, шубу новую сошью, я ж охотник, милая, все у нас будет, у меня ж ничего из рук не вываливается, и я… — он не смог больше ничего сказать в похвалу себе и вновь повторил: — Выходи за меня!

— Максим Егорович, вы словно покупаете меня — и то, и се сулите, — усмехнулась опять холодно Павла, — но я выйти замуж за вас не могу.

— Не можешь? — вскипел Максим. Еще ни перед одной бабой он так не плакался, легко и быстро брал своё, а эта кочевряжится! Он сдернул ружье с плеча. — Соглашайся, или я тебя убью, чтоб никому не досталась, и сам застрелюсь, всё равно мне без тебя не жить! День и ночь в глазах стоишь!

Павла осторожно отвела в сторону ствол ружья, поманила за собой, взяв в руки керосиновую лампу. Максим двинулся следом, обожженный сладкой мыслью скорого обладания Павлой. А та подняла лампу повыше над головой, чтобы свет стал ярче, показала на спящего Витюшку:

— Стреляй, Максим, но сначала его убей.

Максим ничего не ответил, вышел на цыпочках из комнаты, пересек кухню, прикрыл аккуратно за собой дверь, выходя в сени.

Серко всхрапнул, увидев хозяина, потянулся к нему, он уже простил Максима за удар плетью. Максим взял повод в руку, вывел коня за ворота, пошел по улице, ведя его за собой, и чувствовал, как по щекам текли слезы. И Серко, наверное, опять удивился — никогда не видел хозяина таким поникшим и сгорбленным. За околицей, вскочив в седло, Максим обнаружил притороченный мешок с рыбой. Отвязал его, размахнулся и зашвырнул подальше в сугроб: в самом деле, не везти же рыбу обратно, а к сестре Максим не хотел ехать — он никого не желал видеть.

Максима Дружникова Павла не любила, и его выходка с ружьем сильно перепугала ее: вдруг, в самом деле, застрелит, останется Витюшка сиротой. Всю зиму она жила в постоянном страхе, что Дружников совершит какую-либо глупость. И он совершил: дважды приезжал свататься, а на третий просто взял её силой. После того Павла тихо плакала, свернувшись клубком, а Максим стоял на коленях рядом и гладил ее по голове:

— Ну не плачь, Панюшка, я люблю тебя. Еще сильнее, чем прежде. Думал, возьму силой, и все уйдет, а чувствую — люблю. Не знаю, как тебе это объяснить, не умею. Выходи за меня, любушка. Я на всё для тебя готов.

Павла не откликалась, только тихонько поскуливала, как щенок, которого ни за что ни про что взяли да пнули. Всё в её душе бунтовало против насилия Максима, но в то же время она сознавала, что ей с ним было хорошо в момент близости, потому, наверное, и было душевно так плохо. Максим долго что-то говорил бессвязно и горячо, но Павла молчала, и он ушел со смешанным чувством вины перед Павлой, удовлетворения своего мужского желания и злости: на коленях перед ней стоял, а она ровно чурка бесчувственная.

С той ночи он не появлялся в Шабалино, и Павла со злостью думала: «Поматросил и бросил, вся любовь до постели была», — вскоре злость переросла в ненависть. Но самое главное, она вдруг почувствовала себя беременной. К деревенским повитухам обратиться страшилась из-за сплетен, в больнице аборт ей не сделают — существует специальное правительственное постановление, запрещающее аборты. Оставалось ехать обратно в Тюмень, и хотя там её ожидал ад, Павла решила написать в роно, чтобы ей нашли замену, объяснив, что должна уехать по семейным обстоятельствам. Все это подкосило Павлу, она заболела. И к ней то ли в бреду, то ли наяву приходил похожий на лесовика дед, поил её настоем горьких трав, что-то шептал над ней. А потом навалился сон, и как сказала потом бабушка Фёкла, которая прибиралась в школе, Павла проспала ровно двое суток. И проснулась здоровой.

А Максима все не было…

Зато приезжала Ефросинья, сначала костерила Павлу почем зря, потом заплакала по-бабьи навзрыд:

— Уехала бы ты, учительша. Не забирай у меня Симу, — она не сказала, что боится не столько ухода Максима, сколько того, что останется ни с чем — ни достатка, ни дома, ведь сама она колготилась по хозяйству, а работал в колхозе Максим. Дом и всё в нем было сделано его руками, весь достаток — от него.

А Максима не было…

Приходила Елизавета Бурдакова, просила за брата:

— Измучился он весь, исхудал. Все равно ему с Ефросиньей не жить, ладу не было у них и прежде, а тем паче сейчас. Уйдет он всё равно от нее, да он и так живет у родителей. Ты за ним, Павла Федоровна, будешь как за каменной стеной, выходи за него.

Но Павла слушала, оледенев, и молчала.

А Максим не приходил…

И Павла отправила заявление в роно.

Ответ из Верхней Тавды с разрешением уехать, не дожидаясь замены, пришел в августе, и Павла стала готовиться к отъезду.

Все было уложено за пару дней. Павла попрощалась с шабалинскими друзьями, с ребятишками, которых учила два года. Ожидая подводу, которую ей выделил Симаков, чтобы доехать до района, бродила Павла бесцельно по своей квартире, по классу. Школу она хорошо подготовила к новому учебному году — все побелено, покрашено. В классе — новые парты, в шкафах — новые наглядные пособия, нарядный глобус. Про то, что Шабалинская школа отлично подготовлена к новому учебному году, даже в тавдинской газете написали.

И в учительской квартире тоже порядок, не то, что было, когда она приехала. Павле было грустно и жаль покидать Шабалино: ей хорошо жилось и работалось здесь, ее уважали в роно, и вот приходится уезжать. Она понимала, что в материнском доме будет невесело: мать начнет пилить её беспрестанно, плача и сердясь, что второй раз дочь собирается родить вне брака (с Иваном отношения так не были узаконены), сестры начнут насмехаться и фыркать, как это было после рождения Вити, но Павле просто некуда было притулиться.

В коридоре затопали сапоги. «Наверное, возчик», — подумала Павла, очнувшись от дум. Дверь распахнулась. На пороге стоял Максим Дружников — хмурый, потухший, похудевший. Павла пристально глянула на него и почувствовала, что силы оставляют ее, и стала оседать на пол в обмороке. Максим едва успел подхватить женщину на руки.

Глава VII — Максим и Павла

За мужем, за заступником…

Н. Некрасов

А числа дни за днями

Вершат свои круги,

То входят в дом друзьями,

То лютые враги.

С. Островой

С севера Уральских гор текут две быстрые холодные реки — Сосьва да Лозьва. Встретились, обнялись-слились, и дальше побежала уже другая река — Тавда. Многоводная, то быстрая, то ленивая, текла она мимо Вагильских да Пелымских болот на встречу с Тоболом. По Тавде-реке, бывало, и Ермак хаживал на своих крепких и быстрых стругах. До самого Пелыма доходил.

Земля Сибирская поразила своим богатством Ермака — леса необозримые и могучие, зверье в них разное, рыбы в реках — ловить-не переловить, и земля плодородная — есть ягоды, грибы, травы полезные.

И Притавдинский край не был исключением. Прекрасные нетронутые сосновые леса стояли вокруг, только в устье небольшой речушки, впадавшей в Азанку, правый приток Тавды — еловые, потому и назвали речушку Еловкой. Ели были столь высоки, что запрокинешь голову, посмотришь на небо, и покажется тебе, что деревья подпирают остроконечными вершинами небо…

О больших возможностях Сибири и Притавдинского края, вернувшись из путешествия оттуда, в своем отчете царскому правительству написал Дмитрий Менделеев, который был родом из Тобольска и любил свой край. Упомянул и о суконной фабрике, расположенной в нескольких верстах от реки Тавды в глуши лесов. Одному Богу известно, почему основал владелец свою фабрику в столь уединенном месте, однако в поселке, кроме конторы, были построены жилые дома и церковь, сооружен и большой пруд, ведь для суконного производства требуется много воды.

Удаленный, дикий, но не безлюдный был край Притавдинский в начале двадцатого века. Уже стояли лесопильные заводы в селах Кошуки и Жиряково, в последнем даже строили баржи деревянные, и суденышкам тем хватало работы: вниз по Тавде, далее по Тоболу да Иртышу на восток шло мочало, смола-живица — янтарные слезы сосновые, деготь, древесный уголь, даже дрова отвозили в Тюмень. А в устье реки Каратунки, тоже впадавшей в Тавду, стоял одноименный поселок, отмеченный уже на планшете Кошукской волости Туринского уезда Тобольской губернии.

Сибирский край быстро развивался, потому мало уже стало водных путей, и началось строительство железных дорог. Самая большая из них — Транссибирская магистраль — требовала огромное количество шпал, и потому в 1910 году промышленник Рохлин на берегу старичного озера Кривое, неподалеку от Каратунки, построил шпалорезный заводик, где шпалорезный станок приводился в движение локомобилем.

Спустя два года рядом со шпалорезкой заработал двухрамнный лесопильный завод, еще через год — трехрамный. Продукция тех заводов требовалась не только в Сибири, куда шел водный путь по реке Тавде, но нужна была и на горнозаводском Урале, поэтому и возникло решение связать Притавдинский край с Уралом железной дорогой. В связи с этим и создалось общество Северо-Восточной железной дороги, на которое возлагалось строительство железнодорожной магистрали Екатеринбург — река Тавда. Строительство дороги протяженностью более трехсот километров по тем временам было недолгим: началось в 1913 году и завершилось в 1916, причем отдельные участки ее начали эксплуатироваться раньше.

Поселок, в который упиралась новая железнодорожная ветка, назвали Верхней Тавдой, поскольку ниже по течению реки была еще одна Тавда, получившая естественную приставку — Нижняя. Самым красивым зданием в поселке был вокзал, своей остроконечной кровлей похожий на теремок. Вдоль путей от вокзала разбежались несколько улиц, не замедлили появиться и торговые люди, потому рядом с вокзалом выросло торговое заведение купца Семененко, но были и казенные магазины, ибо государство соблюдало свою выгоду и не собиралось предоставлять купцам возможность чрезмерно обогащаться.

Советская власть пришла в Верхнюю Тавду, как и в большинство уральских и сибирских городков, тихо и мирно в 1918 году. Население поселка тогда составляло около тысячи человек, и мало кто из верхне-тавдинцев представлял, что такое революция, зачем она была нужна, и чем выгодна рабочему люду. Однако лемех гражданской войны пропахал и по Верхней Тавде — здесь побывали колчаковцы и оставили кровавый след, казнив несколько человек. Их похоронили наскоро в общей могиле неподалеку от станции, и лишь через несколько лет останки казненных перенесли в первый городской сад — на светлую небольшую полянку среди кусочка соснового леса, специально оставленного для гуляния.

Тавда при возврате советской власти стала расти стремительно, потому что быстрыми темпами развивались и лесообрабатывающие предприятия. Центр города соединился с разрозненными поселками, привязанными к предприятиям. В 1937 году население посёлка выросло до двадцати пяти тысяч жителей, потому он получил статус города, и по своим обозначившимся границам, по мощности предприятий он давно уже обогнал бывший уездный Туринск, поэтому еще в 1924 году поселок стал центром Верхне-Тавдинского района.

Тавда жила кипучей жизнью, которая полностью отражалась на страницах городской газеты «Тавдинский рабочий». Газета — не только информатор своих читателей, она — уникальный инструмент в руках власти. Она дает не только обширную информацию о событиях в мире, но и убеждает граждан в целесообразности того или иного решения властных структур массированным потоком поддерживающей информации. И «Тавдинский рабочий» не был исключением в этом плане.

«У нас в СССР растущий подъем, у них, капиталистов, растущий кризис», — этими словами Сталина, вынесенными в «шапку» первой газетной полосы начинался 1933 год. И в каждом номере — обсуждение задач второй пятилетки, нацеленной на завершение реконструкции народного хозяйства, создание новейшей технологической базы для всех отраслей, обеспечение экспортных поставок — стране был необходим выход на внешний рынок. А в городе в это время строились новые дома, куда переселялись рабочие из общежитий, строились детские сады и пионерские лагеря. Для колхозников была снижена арендная плата за место на Тавдинском рынке.

1934 год начинался с публикации устава Всесоюзной коммунистической партии (большевиков) в новой редакции, а завершился информацией об убийстве первого секретаря Ленинградского губкома партии Сергея Мироновича Кирова и лыжном пробеге «Тавда-Омск» в честь… преобразования Обско-Иртышской области в Омскую. Получив известие о принадлежности Шабалино к новой области, председатель колхоза, Василий Трофимович Симаков, горячо «одобрил» это событие: «Едрит твою мать… Опять печать менять!»

1 января 1935 года было объявлено об отмене карточек на продовольственные товары. В феврале крестьянам было разрешено иметь приусадебный участок, одну корову, двух телят, свинью с поросятами, десять овец. Жизнь на селе начала улучшаться, и летом на рынках стала появляться продукция, выращенная в индивидуальном хозяйстве, причём приветствовалась торговля на рынках самими производителями, а не с помощью заготовительных организаций. Правительство предложило местным советам снизить и арендную плату крестьян за место на рынке.

А ещё в Тавде был открыт музей и работал театр имени Сталина.

1935 год — это и начало развития стахановского движения: 30 августа беспартийный горняк Алексей Стаханов выдал «на гора» вместо семи тонн угля по норме — 102 тонны. Конечно, Стаханов, прежде всего, думал о материальном благополучии собственной семьи: человеку хотелось жить лучше. Его примеру последовали работники других отраслей народного хозяйства. Высокая зарплата, правительственные награды, всенародный почет — даже радиоточки в первую очередь устанавливали стахановцам: это всё подталкивало к новым рекордам, но незаметно поднимало и нормы выработки. И если «стахановцы», люди, в основном, не просто жадные на работу, но и высококвалифицированные специалисты, легко справлялись с новыми нормами, то многим их товарищам это было не под силу. Но люди верили в лучшее будущее. Стремились к нему. И знаменитая фраза Сталина: «Жить стало лучше, жить стало веселей», — относится именно к тому времени.

В Тавде тоже были свои «стахановцы», и в декабре 1935 года в городской газете появилась маленькая заметочка об ударной работе одной из бригад пилорамщиков седьмого лесозавода. Написана та заметочка была Павлой Ермолаевой, имя для читателей — новое, наверное, мало кто и внимание на подпись обратил. Да и сама Павла не знала ещё, что сделала первый шаг по новой дороге.

— И все ты хвастаешь, Макся! — сказал старик Евсиков, один из возчиков пожарных подвод, маленький, сухонький, бойкий и очень поперешный. Ничего просто так на веру Евсиков не принимал, во всем сомневался, и всегда говорил против-поперёк. — Ишшо удумал, чтоб тебе было шешнадцать, а ты больше всех мужиков на тачке возил! Врешь поди-ка!

Мужики сидели в курилке, болтали о том-сём, своем мужицком. И новенький, Максим Дружников, который устроился в пожарное депо месяц назад, рассказал, как еще мальцом работал в Надеждинске, подвозил уголь к металлургическому заводу от углежогных ям, где главным углежогом был его отец. И столько наваливал угля на тачку, что ни один мужик сдвинуть её с места не мог.

— Ой, врешь ты, Дружников, — не унимался дед, дымя самокруткой «козьей ножкой», а свое презрение к вралю он выразил смачным плевком под ноги.

Максим пружинисто вскочил на ноги, горячий, видно, мужик, тоже сплюнул яро под ноги:

— Ах, ты, мать-перемать, едрёна вошь, не веришь? А спорим, что я тебя, мозгляка, на ладонь посажу и вокруг двора пронесу? Хошь?

Дед Евсиков недоверчиво вздёрнул бороденку, отмахнул лихо впереди себя, где «стыд» спрятан, дескать, а этого не видал? И заявил:

— Вона! Надсадишься!

— Дед, спорь давай, — загалдели заинтересованно пожарные, дюжие молодцы — всем хотелось узнать, каков новичок: в самом деле удалец или брехун из подворотни.

Дед с Максимом хлопнули по рукам, разнял их Ефим Чайка, так сказать, скрепил договор, и Евсиков ехидно подначил:

— Ну, готовь, Макся, угощение, хвастун, тудыт тя… в корень!

— Ну-ну, — усмехнулся Дружников, и все вывалили во двор пожарки.

Максим присел, выставил правую руку ладонью вперед, локтем уперся в бок:

— Садись!

Дед уселся на ладонь, поёрзал для удобства, привалился спиной к груди Дружникова и приготовился высмеять хвастуна, но Максим стал медленно подниматься, и дед почувствовал, как его ноги отрываются от земли. Дед выпучил глаза от неожиданности, а Дружников выпрямился, выровнялся и пошел медленно по кругу столпившихся мужиков. Те замолкли удивлённо, молчал, до крайности удивлённый, и сам дед. Так в полной тишине Максим вернулся на своё место, опустил руку, и дед соскользнул на землю. И тут же грохнул восхищённый хохот.

— Ну, Дружников, удивил!

— Эй, дед, гони за водкой: литр за тобой!

— Ну, это… не сейчас же, — забормотал жадноватый Евсиков. — Ужо после дежурства, что ли. А вот спорим, тебе, Макся, Мишку не одолеть! — завёлся снова дед.

Мишка — всеобщий любимец-медвежонок. Его кто-то из охотников нашёл в лесу, видимо, потерялся от матери либо осиротел. Был он, казалось, маленький, однако сильный и не всякий мужик мог его одолеть. Бороться Мишка любил и победы одерживал мастерски. И предлагал Максиму дед побороться с медвежонком отчасти из вредности характера, отчасти потому, что, увлечённые зрелищем, забудут мужики про дедов проигрыш. Но мужики отлично знали старого скареду, потому воспротивились:

— Не-е, старый, гони сейчас, потом, небось, улизнешь! — Чайка подступил к Евсикову вплотную. — Знаем тебя, куркуля. А насчёт Мишки потом поспоришь.

Из открытого окна коммутаторной станции пожарной части — стоял теплый август — выглянули телефонистки: чего это мужики так развеселились? Их увидел Чайка и закричал:

— Эй, Пань, ну и здоров у тебя мужик! — он подошел к окну и по-свойски стал рассказывать Павле Ермолаевой, как Максим выспорил у деда Евсикова литр водки. — Так что не жди нас рано, да и Марии моей скажи, что я, мол, припозднюсь. Эй, Маш, слышишь ли? — громыхнул он вглубь операторской, где у коммутатора в наушниках сидела его жена.

Максим и Павла до переезда в Тавду жили на Четырнадцатом участке у родителей Максима — Егора Артемьевича и Елизаветы Игнатьевны. С ними жил и младший сын Миша. Другие — Григорий, Василий — семейные и давно отделились. Оба — здоровяки и балагуры, Когда Максим привез из Шабалино в родительский дом новую жену, братья заявились поздравить его, заодно и разглядеть внимательно ту, которая смогла так скрутить их шебутного Максю, мужика-живчика. Они глядели на смущённую Павлу весело и благожелательно: женщина им понравилась. Худа, конечно, однако были бы кости, а мясо нарастёт.

В доме Дружниковых Павла оказалась неожиданно и против своей воли.

Симаков, когда Павла попросила подводу, чтобы уехать в Тавду, сообщил о том Максиму Дружникову — все знали в округе причину его ухода от жены. Председатель выписал Максиму наряд отвезти учительницу в город и посоветовал ещё раз попробовать наладить отношения с Павлой: жалел, что она уезжает — в селе учительница пришлась к месту. Но Максим не успел даже слова сказать: женщина, увидев его, упала в обморок.

Павла пришла в себя в незнакомой горнице, рядом с кроватью стояла Евдокия Воронова и Максим, в глазах которого плескался страх. О том, чтобы немедленно ехать в Тавду, не было и речи: Павла заболела, и Максим отвёз ее вместе с Витей в дом родителей. Лечил её пришедший из леса дед Артемий, прослышавший, что Максим всё-таки бросил Ефросинью, с которой прожил без малого восемь лет, и взял молодую жену — учительницу, которую дед лечил от горячки. Высокий, выше самого рослого из внуков — Григория, дед глянул пронзительными глазами на молодую женщину, казалось, в самую душу ей заглянул и прогудел басовито — Дружниковы, кроме Максима, все басили:

— Ну-ка, ну-ка… — он ласково улыбнулся. — Ты, девка, вроде, неплохая, но, баю тебе, жизнь у тебя будет нелегкая. А Максе шибко не подчиняйся. Он у нас хоть и крут характером, а отходчивый. Будет лаяться — он у нас ругатель — молчи, а делай все по-своему. Да гляжу, ты тоже характерная! Ну, чего вы насупились, как сычи? — накинулся он на сына и невестку. — Сыну счастье привалило — бабу грамотную отхватил, хоть образует его, а вы тут гундосите!

Павла вспыхнула алым маком, но на сердце стало легко и спокойно, словно ждала благословения деда Артемия на жизнь с Максимом. Напряженный, ждущий взгляд Максима встретился с её взглядом, в котором он прочел: «Да».

Егор Артемьевиич шевельнул недовольно бровями: лезет дед со своими разговорами, сраму и так натерпелись от соседей, сваты приходили разбираться. Оно, конечно, Фроська — бабёнка сварливая, жадная, да и что удивляться? Сроду в родительском доме не видывала такого богатства, какое в сундуках у неё сейчас запрятано — и мануфактура, и шкуры звериные, и деньжата у Максима водились. Когда сын сходился с Фроськой, Егор Артемьевич был против, однако жили же они столько лет, да и знал ведь Максим, кого брал, зачем так с бабой поступать — у Дружниковых испокон веку было заведено один раз жениться.

Ефросинью разнесло, конечно, словно квашню, заросла она дурным мясом при хорошей жизни. Еще бы! Максим — мужик головастый и рукастый, всё в дом нести норовил. А эта, новая, тощая, в чем только душа держится, голь перекатная да еще с дитем. Да, похоже, опять брюхата. Максим сказывал, что в ней его семя, а так ли это? Говорят, к ней мужик приезжал, баба же с одного разу понести может, оно ведь, дурное-то дело — не хитрое. А как работать по хозяйству будет? Ведь городская, сумеет ли крестьянствовать?

«Охо-хо!» — вздыхал Егор Артемьевич, но не перечил сыну: пусть поступает, как хочет. Смолчал он и на дедовы подначки.

Максим не думал долго оставаться в деревне, в которой пользовался огромным авторитетом: после укрупнения колхозов его оставили в «Красных орлах» бригадиром. Он понимал, что Павле будет неуютно в доме свекров: получилось, вроде как она семью разбила, да и работать негде — в школу прислали новую учительницу, не коровам же хвосты крутить, не для того Павла училась, да и не желал ей Максим такой доли.

Кроме того Максим знал, что Ефросинья, хоть и оставил ей всё нажитое, взяв только плотничьи инструменты да ружье, проходу не даст обоим, будет беспрестанно скандалить, чего Максим боялся больше всего, потому что Павла могла из-за бабьих свар уйти от него. И они уехали в Тавду, где Максим заранее подыскал себе работу — при пожарной части лесозаводов седьмого и девятого, а попросту «семи-девять», которые находились на берегу реки Тавды, километров на десять ниже по течению от «восьмого» лесозавода. Павле искать работу в школе было бессмысленно: зимой ожидалось рождение ребёнка, и начальник пождепо взял её телефонисткой на коммутатор.

Пожарная часть стояла рядом с проходной, от которой уходила в сторону соснового парка улица Сталина, отделённая парком от поселка Еловка, где, как и на улице Сталина, в основном жили работники всех трёх лесозаводов. Парк — тавдинцы звали его Сталинский сад — был большой, с летним кинотеатром и клубом «восьмого» завода. Сразу за воротами высился памятник Сталину, с левой стороны — деревянное здание летнего театра, в котором каждый год шли гастроли Ирбитского драмтеатра, а в 1932 году судили убийц Павлика Морозова. В глубине парка находилась братская могила красногвардейцев, казненных колчаковцами. Павла, бывая в парке, часто стояла перед той могилой, а в памяти возникали картины, навеянные рассказами отца и Максима, порой и слезы наворачивались на глаза.

Максиму сразу же выделили квартиру в бревенчатом двухэтажном доме напротив пожарной части, он был намного теплее двухэтажных «засыпушек», построенных в конце улицы для работников «„восьмого“ завода».

Максим обрадовался, узнав, что Павла беременна, хотя и случилось это нечаянно во время первой их близости. Впрочем, не случись этого, Павла, может быть, и не согласилась бы сойтись с ним. У них с Павлой, думал Максим, будет много детей, и Витюшка тоже будет Дружников.

Обо всем этом размышлял Максим, когда возвращались они с Ефимом Чайкой от деда Евсикова. Окна их квартир были уже темны, видать, жены спят давно.

«Жена… Павла — моя жена», — улыбнулся своим мыслям Дружников. Пусть не «расписаны» пока, но день этот наступит обязательно — так решил Максим.

Он тихонько рассмеялся, вспомнив, как испугался, когда Павла неожиданно хлопнулась в обморок, увидев его на пороге в день своего отъезда из Шабалино. Ефросинья сроду не падала в обморок, и Максим просто не знал, что делать в таком случае. Максим выбежал с Павлой на руках во двор и помчался к Вороновым. Женщина принялась хлопотать над Павлой, а он кинулся обратно в школу, где во все горло голосил перепуганный Витька: «Мама!»

Дружников подхватил парнишку на руки, и тот доверчиво прижался к его груди. Максим неожиданно с нежностью подумал: «Сын!» — и понял, что если Павла и на сей раз не согласится стать его женой, то он будет следовать за ней всюду, пока не получит согласие.

Шел тридцать тридцать пятый год с начала века…

— А что, Панёк, рожать-то скоро? — спросил Максим, с любовью оглядывая располневшую фигуру жены, лукаво улыбаясь. — И какую фамилию будет носить дите — Ермолаев или… Копаев?

Павла строго глянула из-под черных бровей, мол, не упрекает ли? Максим смутился — ему всегда становилось неловко от её взгляда в упор. Она, Павла, была родной и понятной, как женщина, но иногда недосягаемой образом мыслей. Да и как могло быть иначе? Он — почти неграмотный, читал плохо, потому и не любил чтение, и все, что делалось в стране, узнавал из разговоров с Павлой да из черной бумажной тарелки репродуктора городской радиосети.

— Знаешь, Панек, — сказал Максим, — я хочу, чтобы дитё росло под моей фамилией, нашей фамилией. Давай распишемся? Сколько времени мы вместе, а все по-разному кличут.

Павла опять посмотрела на Максима в упор, но взгляд был теплым и ласковым, отчего и Максиму стало уютнее и теплее на душе. Однако Максим не знал, что Павла ответит, вполне возможно, что и не согласится пока, но та ответила просто:

— Давай. Завтра у нас что? Двадцать третье ноября? — она глянула на календарь. — У нас выходной, вот и пойдём.

Дружников подхватил её на руки, закружил по комнате, но вовремя спохватился, что это может оказаться вредным для здоровья жены, и отпустил. А Павла, словно ничего и не произошло, буднично сказала:

— Я хочу до вахты, — вахтой называлось дежурство в пожарной, — на базар сходить, дай, пожалуйста, денег.

Деньги всегда хранились у Максима. Вернее, лежали в черной инкрустированной цветной соломкой шкатулке — таких шкатулок много продавалось на рынке по воскресным дням. Ничего особенного в тех шкатулках не было, но падал солнечный лучик на узор из соломки, и вспыхивала шкатулка всеми цветами радуги. Вот именно в такой момент и залюбовался Максим узором, купил шкатулку, куда стали они складывать свою зарплату. Однако распоряжался деньгами Максим, он же ходил в магазин за покупками. Павла не перечила: муж не транжира, не пьяница, деньги тратил только по делу, и если покупал что-то из одежды, то никогда не промахивался размером — всё на Павле сидело, как на неё сшитое, обувь была точно по ноге. А уж наряжать жену Максим любил: то платье крепдешиновое купит, то туфельки лаковые. Принесёт покупку домой, заставит Павлу примерить, а сам стоит рядом, любуется или на руки подхватит и закружит по комнате. Но иногда и Павла делала покупки, потому Максим ответил:

— Да бери, сколько хочешь. Только иди осторожнее, там, на горке у рынка, может быть скользко, — и ласково погладил Павлу по спине. — И сумку возьми маленькую, тебе нельзя тяжести носить.

Павла шла не спеша между тесными овощными рядами, прицениваясь то к одному, то другому. На сердце было светло и спокойно: Павла чувствовала себя счастливой, чувствовала себя не просто женщиной, а любимой женщиной, а это очень важно знать, что тебя любят. И вдруг услышала:

— Вот она, Гриша, вот она, бесстыжая! Мужа увела, у-у-у, злыдня!

Павла резко оглянулась и увидела сзади Ефросинью, бывшую жену Максима: злые заплывшие глазки сверлили Павлу, и столько в них было лютой ярости, что Павла содрогнулась, но упрямо сдвинула брови и не отвела взгляда. Неподалеку стоял Григорий — старший Максимов брат — и ухмылялся задорно в усы, дескать, вот потеха — бабы сейчас из-за мужика драться будут. Но Павла глянула презрительно на Ефросинью и степенно пошла прочь. Та сначала остолбенела от удивления — баба же, хоть и городская, а скандалить не стала, но потом выбранилась и бросилась вслед за Павлой:

— Ишь, вырядилась, бесстыжая! Все на Максимовы денежки. Гриша, Гриша, наподдай ей, опозорила она всех нас!

Павла остановилась, вновь резко глянула через плечо, и Ефросинья застыла на месте, словно шкодливая злобная дворняжка, которая может облаять человека только со спины. Павла пошла дальше, и Ефросинья засеменила следом, по-прежнему ругаясь. А Григорий, не сходя с места, уперев кулаки в бока, грохотал на весь рынок:

— Держи ее, Фроська, держи!

О встрече с Ефросиньей на базаре Павла ничего не сказала Максиму: муж горячий нравом, возьмет да помчится на Четырнадцатый участок, отколотит бывшую жену. Однако до самого вечера, пока не легли спать, была задумчива, и Максим ничего не мог понять: с утра была веселая, ласковая, а потом посмурнела. В постели он бережно прижал Павлу к себе, погладил по голове и спросил прямо в ухо:

— Ну, как? Пойдем завтра расписываться?

Отдел записей гражданского состояния или попросту — ЗАГС — находился в небольшом рубленом домике, идти туда надо было через станционные пути, вверх на небольшую горку. Максим шёл в новом костюме, в новом полупальто-«москвичке» и начищенных сапогах: ботинки не любил. Он чувствовал себя немного скованно в этой одежде, потому что ему нравилось военное — шинель, фуражка, сапоги, он даже подпоясывался только старым кожаным армейским ремнем. И если бы не надо было идти рядом с Павлой, да ещё в такое важное место, как ЗАГС, он бы надел свою обычную одежду.

Максим вел под руку Павлу, тоже наряженную в новое — шерстяную шаль, пальто с цигейковым воротником, на ногах — чёрные, недавно купленные, полусапожки на невысоком каблучке. Он задрал самодовольно бритый подбородок вверх (не любил бороду, носил только «ворошиловские» усики), горделиво посматривая по сторонам, дескать, смотрите все, какая у меня молодая жена.

В ЗАГСе их встретила сухощавая, одетая в строгое чёрное платье женщина.

— Что вы хотите? — она и её молоденькая помощница внимательно смотрели на пару: крепкого мужчину с весёлыми, пожалуй, даже озорными глазами, и его спутницу, которая была, вероятно, лет на десять, если не больше, моложе, уже заметно располневшую от беременности.

— Да вы понимаете, дорогая дамочка, вот расписаться решили, — очень учтиво произнёс Максим, но женщина вдруг выпрямилась над столом и сердито уставилась на шутника.

— Я вам не дамочка! — отчеканила она звонко. — Я — советская служащая и член партии!

Максим смутился и пробормотал:

— Извините, конечно, товарищ… нам бы вот… расписаться… — и скосил глаза на живот Павлы, дескать, войдите в наше положение.

Служащая смягчилась.

— А где же вы раньше были? — она тоже выразительно посмотрела на живот Павлы, отчего та мгновенно покраснела.

— Да так уж как-то, — Максим, сраженный суровостью служащей ЗАГСа, развел руками. — Всё думали: успеем ещё…

— Ну что же. Пишите заявление, — и она подала бланки для заполнения. — А регистрация через месяц, потому что положен испытательный срок, вдруг вы раздумаете вступить в законный брак.

— Ну, — разочарованно вздохнул Максим, — это нам уже поздно. Нам бы сегодня. А испытательный срок нам не нужен, мы давно вместе и расходиться не собираемся, — он улыбчиво посмотрел на Павлу, мол, подтверди, что говорю правду.

— Жених, — строго заявила служащая, — не спорьте, пожалуйста, таковы правила, и я их из-за вас нарушать не собираюсь.

Максим вытаращился на неё не столько из-за отказа, сколько из-за такого необычного для него слова — «жених». Павла не выдержала и улыбнулась, глядя на молодую женщину, улыбнулась и служащая, отчего лицо её стало милым и простым.

— Ну, хорошо, — неожиданно смилостивилась она, — раз у вас так уж получилось, то, думаю, в интересах будущего ребёнка, чтобы он явился законнорожденным, я могу отступить от правил. Платите гербовый сбор, и оформим документы сегодня, — торжественно провозгласила служащая, при этих словах лицо помощницы просияло, видимо, девушка переживала за новобрачных, что им сначала отказали, но вмешаться не посмела.

— Да, Боже ты мой, — воскликнул Максим, — да я вам всё, что у меня есть, отдам!

— Все не надо, это вам не частная лавочка, — с достоинством возразила служащая, и Максим тут же выложил нужную сумму, а Павла заполнила бланки. Потом заведующая ЗАГСом сделала записи в толстой разлинованной книге, где велела Максиму и Павле расписаться, и затем торжественно провозгласила их мужем и женой. И всё — процедура бракосочетания была завершена легко и просто. Максиму вручили гербовый лист, где значилось, что брак Максима Егоровича Дружникова и Павлы Федоровны Ермолаевой узаконен.

Максим торжественно и аккуратно сложил плотный лист вдвое и бережно спрятал во внутренний карман пиджака: «Ну, голубушка, моя ты теперь навеки, и никому я тебя не отдам», — подумалось радостно. Да и Павла почувствовала себя как-то необычно, по-особенному, ведь с Копаевым она не регистрировалась, и хотя Витюшка носил его фамилию, сама Павла до сих пор была Ермолаевой, и вот она — Дружникова. Она улыбнулась заведующей, и та улыбнулась ответно, видимо, и ей тоже было приятно видеть новорожденную семью, хотя она и нарушила правила.

— Ой, Елена Михайловна! — пискнула испуганно помощница. — А когда же молодые целоваться будут? Они же не поцеловались даже!

Елена Михайловна всплеснула руками: ритуал и впрямь нарушен.

— В самом деле, молодые, вы должны обменяться первым супружеским поцелуем.

— Горько! — весело возвестила помощница и захлопала в ладоши.

— О! Это мы всегда готовы, — сверкнул глазами Максим, — это мы с дорогой душой! — и крепко поцеловал Павлу в губы.

В феврале следующего года Павла родила девочку, назвали ее торжественным нездешним именем — Лидия. На кого похожа — непонятно, и на немой вопрос глаз Максима Павла, улыбаясь, ответила:

— Это твоя дочь, Максим, — и поправилась. — Наша дочь.

От этого признания Максим не находил себе места: он — отец, у него дочь, у него с Павлой будет много детей — мальчишек и девчонок. С парнями, как подрастут, будет ходить на охоту, девочки будут помогать матери…

Мечты — мечтами, но семья увеличилась, и встала проблема, куда девать Лидушку: Павле пора выходить на работу, декретный отпуск невелик, да и Витюшке всего четвертый годок. Обсудив эти трудности, Дружниковы решили вызвать из Тюмени Ефимовну с детьми.

— Ничего, Панек, — заверил Павлу Максим, — прокормим и мать с детьми, поможем ей их на ноги поставить. Да и вообще расход в один котёл — жить легче, — это он намекнул на то, что не будет необходимости отсылать Ефимовне деньги.

Максим был добрым человеком, женившись на Павле, считал своим долгом помогать и её родне. Но когда Ефимовна приехала в Тавду с детьми, сразу дал ей понять, кто хозяин в доме: стукнул Ваську по затылку, увидев цигарку в его зубах — сам Дружников не курил, пригрозил отхлестать ремнем двенадцатилетнюю Зорьку за пререкания с матерью. И Ефимовна, привыкшая верховодить в доме, охотно подчинилась зятю, хоть и морщилась порой от его соленых прибауток, понимала: надо ладить с Максимом, добровольно взвалившим на себя тяжкую ношу — кормить-поить-одевать не только собственную семью, но и её с детьми. Однако бездельников и нахлебников Максим не терпел, потому сразу же устроил шестнадцатилетнего Василия в пожарную часть, а девчонки ещё учились в школе.

У Ефимовны хлопот было немало: шутка ли — обиходить троих малышей — через два года родился Гена, был мальчишка горбоносый, как мать, и светловолосый в отца — да стирка-варка для шестерых взрослых. Павла работала уже не в пожарке, а в редакции городской газеты, и не могла уделять достаточно времени для семьи. Девчонки же были не охочи до работы, это Максим приметил и однажды, когда Павла дала Заре свои туфли сходить на танцы в клуб, сказал:

— Ты, Панёк, своё-то бы приберегла. Мало ли что, а то мать не работает, Васька сам по себе, а девки… — он замолчал на миг, словно, решая, сказать ли, — а девки тебя не любят, видно, считают себя лучше. Худо будет — куска хлеба тебе не дадут. Зорька вон уже сейчас выпендривается, Зойкой велит себя называть.

Заря и правда, как только Ермолаевы приехали в Тавду, где их никто не знал, стала всем представляться Зоей, и домашним велела так себя называть. И если кто-то по привычке обращался к ней иначе, сердилась: «И что это вы, мама, выдумали мне какое-то коровье имя! Это все Панька, её пионерские штучки!»

Сёстры, и правда, Павла и сама видела, не очень почитали её, старшую сестру, а ведь находились на полном иждивении её и Максима, потому что «партизанскую» пенсию за Егора с Ефимовны сняли, объяснив это тем, что она вполне работоспособна, и может заработать пенсию сама. Может быть, неуважение сестёр возникло ещё тогда, когда Павла сошлась с Иваном Копаевым, и мать костерила дочь, не выбирая слов, а, может, и впрямь действовало бабушкино проклятие, которое отнюдь не способствовало миру в семье. Так не так, но Павле всегда труднее давалось счастье, которое потом обходило стороной и её детей. Но сейчас Павла, добрая и бесхитростная душа, в ответ на предостережение мужа рассмеялась:

— Да что ты, Максим, они ведь сёстры мне! — и не знала она, как близок Максим к истине, не поверила в его пророчество, хотя знала, что муж о людях всегда судит правильно, умеет определять в них плохое и хорошее. Знала, но не поверила его словам.

Павла стала работать в городской газете случайно, никогда она об этом и не думала, а случилось все неожиданно не только для неё, но и для родных. А произошло все так.

Однажды позвонил главный инженер девятого лесозавода Розен и потребовал соединить его с бухгалтерией, где, как знала Павла, работала его жена, да и как не знать, когда он по пять раз на дню ей звонил и обычно болтал минут по двадцать. Сама Павла те разговоры не подслушивала не столько из-за инструкции, запрещающей это делать, сколько из-за того, что по натуре не была любопытной. А вот Маша Чайка, чрезвычайно любопытная особа, сказала, что Розен звонит жене, чтобы посоветоваться: привезти ли дров, купить ли ковер по случаю или еще о чём-либо домашнем. И всегда требовал соединить его быстро.

— Ты, Паня, сразу его соединяй, а то Розен — человечишка никчемный, даром что ученый да грамотный. Не потрафишь — с работы сживёт. А тебе это надо? — предостерегла Маша новенькую.

Павла так и делала, но в тот день была большая «звонка» — так телефонистки звали часы пик — и Павла уже держала в руках три штекера, когда резкий звонок ударил по уху, и не менее резкий требовательный голос назвал номер бухгалтерии. Прошло несколько секунд, пока она вставила в нужные гнезда все штекеры, собираясь соединить Розена с бухгалтерией. И тут левый наушник взорвался криком:

— Я долго буду ждать?

— Сейчас соединю, извините, — откликнулась Павла.

— Да не нужно мне твоё извинение, раззява чёртова! Сидишь там, клуша, соединить быстро не можешь!

— Во-первых, вы не долго ждали, — возмутилась Павла, — а во-вторых, почему вы так со мной разговариваете?

— Ты что? — взвизгнул Розен. — Или не знаешь, кто я?

— Знаю, но кричать не обязательно, — ледяным тоном ответила Павла, и Маша Чайка замерла: уж если Дружникова так заговорила, то жди неприятностей. Павла не заставила ждать. — Кричать будете ночью на свою Любовь Васильевну, ненаглядную свою Любочку, а не на меня. Служебный телефон существует для служебных разговоров, а не для семейного сюсюканья! — и она отработанным движением соединила отдел кадров с директором завода, и только потом Розена с бухгалтерией.

Через несколько минут Розен потребовал соединить его с начальником телефонной станции Лебедевым. «Жаловаться будет!» — усмехнулась Павла, и вскоре голос Лебедева в наушнике подтвердил это:

— Павла, чего ты там наговорила Розену, он так орал и слюной брызгал, что стой я рядом с ним — точно бы угорел, — Лебедев не спорил с начальством, но не упускал случая «проехаться» по любому начальнику, кто был важнее его по должности. Розен же имел на заводе прозвище Душник, потому что всегда при разговоре слюна от него летела в разные стороны, и это было тем неприятнее, что зубы у Розена — гнилые.

— Да я, Иван Федотыч, не сразу соединила его с бухгалтерией, — начала оправдываться Павла, — тут «звонка» такая, а он кричать ещё начал. Я ему и сказала, что может ночью кричать на свою Любочку, а не на меня.

Лебедев только крякнул в трубку.

— Знаешь, Павла, он велел тебя наказать — премии лишить.

— Ну и наказывайте, если совесть позволит, — отрезала Павла.

Лебедев Павлу не наказал, премию она получила — всё-таки одна из лучших телефонисток, бывает, и в глаза правду-матку вырежет, но это случалось редко, потому что Павла — женщина молчаливая и терпеливая. Да Лебедев и сам был правдолюбец, с людьми поступал по справедливости, а Павлу ещё уважал и за грамотность — учительница бывшая, в одном из цехов завода занималась с рабочими политграмотой. Про нее даже в газете писали.

Розен оказался злопамятным, проверил по расчётной ведомости в бухгалтерии, что его распоряжение не выполнено. Лебедев позвал Павлу к себе в «чуланчик» — так в пождепо звали его малюсенький кабинет, заваленный деталями для коммутатора и проводами настолько, что самому Лебедеву почти не оставалось места.

— Охо-хо! — вздохнул Иван Федотович. — Розен, зараза чертова, все же требует тебя наказать. Если я тово… это, — он показал рукой, словно что-то вычеркивал из списка, — ты не обидишься?

— Обижусь, — посмотрела на него прямым немигающим взглядом Павла и вернулась в коммутаторную, и вскоре услышала в наушнике:

— Павла, ты бы хоть извинилась перед ним, чтобы отстал, а то ведь со свету сживет и меня, и тебя, — жалобно сказал Иван Федотович, но Павла его не пожалела, ответила резко:

— Извиняться мне перед ним не из-за чего, я не виновата, что у меня не десять рук, а всего две!

Лебедев печально вздохнул и решил, что на сей раз лишит Павлу премии, зато в следующем месяце увеличит вдвое, вот и Розену угодит, и Павлу не обидит. Но Павла нарушила его планы, и таким образом, что никто и предположить не мог. И опять об этом Лебедеву сообщил зловредный Розен. Вызвал его к себе и ткнул пальцем в городскую газету:

— Это что? — спросил он грозно.

— А что, Станислав Робертович? — сделал Иван Федотович глупое наивное лицо.

— Это Дружникова твоя нацарапала? — он потряс перед носом Лебедева газетой. — Читай!

И Лебедев прочёл про скандальный случай с Павлой. И так хлёстко было написано, что Лебедев только седые усы пальцем обтёр, чтобы Розен не заметил его ухмылку. Но самое главное — под заметкой стояла фамилия Павлы.

— Н-да, — только и произнёс Лебедев, ожидая взрыва.

И взрыв произошел.

— Чтобы я голоса её больше не слышал, а то самого уволю! — зашелся в крике Розен, брызгая слюной. — Чтоб дура-баба какая-то ещё и фельетоны про меня писала! Шалава! Телефонистка го… я, а туда же — в газету пишет, б…дь такая!

— Вообще-то Дружникова замужем… — вставил Иван Федотович в поток брани Розена своё замечание. Розен, услышав это, разразился новой злобной тирадой, из которой следовало, что хуже Дружниковой на свете женщины нет.

Лебедев на станцию возвращался с думой, как вызволить из беды строптивую тихоню Дружникову, уж больно жаль её потерять, работница хорошая да и, практически, безответная. И что её заставило с Розеном сцепиться? Но не знал Иван Федотович, как сладить и с Розеном. «А молодец, здорово Розена отхлестала! — подумал с теплотой. — А то рабочего человека за быдло считает, за слуг, которые должны выполнять его прихоти: и квартиру отремонтировал за счет завода, и телефон установили, тоже ни копеечки не заплатил. Н-да, что же делать с Павлой?»

Дело разрешилось само собой, и когда Лебедев о том узнал, то порадовался за Павлу — знал бульдожью хватку Розена: уж если вцепится в кого, то со свету сживёт, сколько начальников цехов из-за него в простых рабочих ходят, деловые мужики, правда, норовистые, вот за свой норов и поплатились.

А развязка была такова, что Павлу пригласили работать в газету.

— То-то позеленеет Розен, как увидит тебя, Павла! — позлорадствовал Иван Федотович, когда Павла принесла ему подписывать заявление на увольнение. — Ну а драмкружок наш не бросишь? Уж так ты душевно играешь, Павла Фёдоровна! Аж слезу вышибаешь, — разооткровенничался Лебедев.

— Нет, конечно, — ответила Павла.

Как могла она бросить драмкружок, если на сцене испытывала такую радость, какую и в реальной жизни не испытывала?

В детстве, когда жив был Ермолаев, она собирала открытки с портретами знаменитых русских и заграничных киноактеров немого кино. А когда в Тюмени на улице Республики открыли кинематограф, бегала туда с подругами чуть ли не каждое воскресенье. С замирающим сердцем смотрела на экран и представляла себя великой актрисой, как, например, танцовщица Исидора Дункан или те, кто снимался в кино с Чарли Чаплиным. И никому, даже отцу, не доверяла она свою тайную мечту: окончить школу и поехать учиться в театральное училище. Но смерть Егора разрушила её мечты, а когда она заикнулась матери о театральном училище, то Ефимовна пригрозила выдрать «все космы», если не выбросит из головы своё намерение: актрисы, как считала мать, все — женщины легкого поведения. Павла любила мать, но та никогда не понимала, и даже не пыталась поговорить со старшей дочерью об её мечте. И окончательно рассталась Павла со своей мечтой стать актрисой у тетки Анны в Вятке, которая теперь зовётся Кировом. К Анне иногда заходил брат её подруги Клавдии, и он рассказывал, что та, прежде чем стала сестрой милосердия, долго играла в различных театрах. Она совсем юной сбежала с заезжим актером, ну, а как жилось Клавдии в актрисах, Анна и сама знала из её рассказов. Поэтому, как и мать, она запретила племяннице даже думать о сцене.

Но, видимо, было предопределено Павле судьбой, что довелось ей всё-таки выйти на сцену пусть самодеятельного, но все же — театра.

На заводе «семи-девять» при клубе, построенном рядом со зданием пожарной охраны, работал драматический кружок, и руководила им сухонькая, маленькая очень интеллигентная и благообразная старушка — Эмма Андреевна. И хотя в Тавде работал городской театр имени Сталина, драмкружок клуба «семи-девять» был знаменит на весь поселок. Во время спектаклей в клубе, вмещавшем сто человек, было не протолкнуться — зрители сидели на скамейках, стиснутые теми, кто стоял в проходах. Ребятишки со Сталинской улицы гроздьями висели у края сцены, завороженно глядя на артистов, или же восторженно хохотали, катаясь на полу перед сценой. Каждый спектакль был праздником, похожим на маленькое чудо. Да и впрямь это было чудом увидеть обычных людей, своих знакомых, друзей на сцене, игравших так самозабвенно, так пылко, что люди забывали о своём времени, улетая вместе с героями в их время. Чудо было и то, что люди охотно шли на спектакли. Да и вообще тогда жили открыто, сообща делили радости и горе, вместе встречали праздники. «Человек человеку — друг», — это, наверное, из того простодушного времени, эта фраза была тогда не смешной, она была действующей, хотя надвигалось другое время — время страха.

В театральном кружке клуба «семи-девять» занимались рабочие и служащие лесопильных заводов, они ставили не только незатейливые бытовые сценки, списанные с жизни самих же артистов или их знакомых, но брались за пьесы маститых драматургов. Эмма Андреевна, в прошлом провинциальная актриса, страстно мечтала поставить «Грозу» Островского, в котором сама играла когда-то Катерину.

В репертуаре тавдинского театра этот спектакль был, но игра актеров Эмме Андреевне совсем не нравилась. «Хорошие люди — Урванцев, Свободина, Кудрявцева, но не им играть „Грозу“», — считала Эмма Андреевна. В её голове рождались декорации, она придумывала грим, костюмы, «примеривала» мысленно на роли своих кружковцев, однако никого не могла найти на роли Катерины и Бориса. Представила однажды Агапа Лобова в роли Бориса и рассмеялась.

Народ в кружке был простой, влюбленный в Эмму Андреевну и свой самодеятельный театр, но ведь одной влюбленности мало, потому-то и случались всякие курьезы.

Как-то увалень Агап Лобов, высокий плечистый мужичище, играя роль подвыпившего купца, так вошел в образ, что, усевшись за стол, забыл, где находится, и рявкнул на свою партнершу Тамару-телефонистку, как бывало, рычал пьяный на свою, им же затюканную, болезненную жену:

— Ты, тудыть твою в качель, дашь пожрать или нет?! — и громыхнул кулачищем по столешнице, добавив такое забористое ругательство, что зал — дюжие пожарные и лесопильщики — упал в лёжку от громового хохота, будь клуб поплоше, наверное, и крыша бы рухнула.

Эмма Андреевна сначала грозила из-за кулис Агапу пальцем, что Лобов переврал текст, но, услышав его брань, рухнула в обморок, и её несколько минут отпаивали валерьянкой, приводя в чувство. Эмма Андреевна заламывала руки, стонала, не в силах вымолвить ни слова, тем более подняться. Однако, когда Лобов, отыграв под незатихающий смех свою сцену, появился за кулисами, Эмма Андреевна тут же резво вскочила с кушетки, подскочила к незадачливому артисту и принялась колотить сухонькими кулачками по его широченной груди, подпрыгивая и норовя стукнуть его по носу:

— Ах ты, паразит этакий, что ты завернул на сцене, а? — кричала она так звонко, что слышно было и в зале, отчего там стоял просто сплошной стон: люди не могли уже и смеяться. — Это тебе сцена или лес? А может это тебе пивнушка?

Лобов хлопал ресницами, держал руки по швам и даже не оборонялся: всё равно Эмма Андреевна не доставала до его лица, а что молотила его по груди, так ему от этого было только щекотно и смешно. Вокруг них сгибались вдвое от хохота кружковцы, а Лобов засмеяться боялся, потому что никогда ещё не видел Эмму Андреевну такой разъярённой. Она ведь сейчас, в гневе, наверное, могла его из кружка выгнать, а Лобов кружок очень любил и с тех пор, как начал играть в самодеятельном театре, капли спиртного в рот не брал. И все-таки, чтобы ни случалось во время спектаклей, Эмма Андреевна любила и театр, и своих актеров, мечтая вместе с ними поставить «Грозу». На роль Бориса Эмма Андреевна решила привлечь молодого инженера Стрельцова, тоже, кстати, Бориса, который приехал на девятый завод после окончания института. А вот кто бы мог сыграть Катерину? Эмма Андреевна уже впала в отчаяние, и…

— И Бог сжалился надо мной! — сказала потом Эмма Андреевна.

Бог или еще кто иной помог старой актрисе, но зашла она однажды в коммутаторную к Тамаре и увидела, что за одной из секций сидит молодая темноволосая женщина. Она мельком глянула на вошедшую старушку и равнодушно отвернулась. Эмма Андреевна всплеснула руками, ахнула: «Она, Катерина! — именно такой и виделась ей героиня „Грозы“: серо-голубые выразительные глаза, бледные щеки. — Натура, видимо, артистичная, волосы, правда, стриженые. Но ничего — парик наденем. Правда, в положении она, но ничего, пока репетируем — родит, — прикидывала в уме Эмма Андреевна, разглядывая Павлу Дружникову. — Как бы её уговорить?»

Но уговаривать Павлу не пришлось: едва услышала, кого предстоит ей сыграть, с радостью согласилась — Катерина и самой Павле нравилась.

Так вот и стала явью давняя мечта Павлы — стать артисткой.

Катерину Павла на премьере играла блистательно и как однажды Агап Лобов, так вошла в роль, что когда подошел момент Катерине броситься с обрыва в реку, Павле за распахнутыми дверями в глубине сцены, где как бы находился обрыв, в самом деле, привиделась холодная, мрачная река. И Павла рухнула без чувств на подложенные для смягчения удара матрацы.

Публика, ошеломленная, молчала. В тишине слышались лишь женские всхлипывания, а за кулисами приводили в чувство Павлу. И едва она открыла глаза, услышала громкие аплодисменты в зале, улыбнулась, готовая выйти на поклон, однако Максим, простоявший рядом на коленях, пока она находилась в беспамятстве, схватил Павлу в охапку и на руках отнёс домой в костюме и гриме, благо дом — через дорогу от клуба.

Максим бережно уложил жену на кровать — дома никого не было, Ефимовна с детьми тоже была на спектакле — упал на колени, прошептал, уткнувшись лицом в грудь Павлы:

— Не дам я тебе больше играть, я сам чуть не умер, как ты в обморок упала.

— Как это не дашь? — удивилась Павла и твердо сказала: — Я буду играть!

Максима словно пружиной подбросило. Он забегал по комнате, заматерился — ругатель, как сказывал в свое время дед Артемий, в самом деле, Максим был страшный, но никогда и пальцем не трогал жену да и ругался-то абстрактно, ни разу не задев ее бранным словом. Пробегавшись, отведя душу в ругани, Максим присел на краешек постели:

— Прости, Панек, но не могу, пойми ты, не могу смотреть, как ты на сцене с другими мужиками целуешься!

— Да мы целуемся понарошку, — улыбнулась Павла. — Это из зала кажется, что на самом деле, а так и губами даже не прикасаемся.

— Все равно не могу! — вскричал Максим, опять вскочил, но тут раздался стук в дверь, и в квартиру с охапками черемухи в руках — на дворе уже цвел май — ввалилась вся их самодеятельная труппа. Товарищи по сцене с восторгом рассказывали, как грохотал зал от оваций, требуя Павлу на поклон. Эмма Андреевна то всплескивала руками, то вытирала слезы кружевным платочком и беспрестанно лепетала:

— Пашенька, деточка моя, вы так талантливы, так талантливы, даже я так правдиво не могла играть Катерину, вы превзошли меня, деточка, милая вы моя. И Борис не смог бы так хорошо играть, если бы не вы, голубушка вы моя.

Стрельцов смотрел на Павлу из-за спин мужиков блестящими яркими глазами, улыбался и слегка помахивал черемуховой веточкой над головой. И от этого взгляда, от густого терпкого черемухового запаха Павле почему-то стало жарко, а сердце шевельнулось неожиданно в груди и забилось неистово и гулко. Женщина постаралась отвести в сторону глаза, чтобы не заметил Борис, а тем более Максим, в её взгляде что-то тайно-запретное.

Максим был очень ревнив. Он и сам не знал раньше, насколько ревнив. Ему было безразлично, как и на кого смотрит Ефросинья, если когда и целовала кого-либо в компании, когда играли в фантики или бутылочки — Максима это совершенно не задевало. Ефросинья даже обижалась иногда, выговаривая Максиму, что раз он её не ревнует, то и не любит. Максим отшучивался, однако, и в самом деле не ревновал. Другое дело — Павла, молодая, образованная, уважаемая людьми, вокруг столько молодых мужиков, которым он был готов глаза повыкалывать, чтобы не пялились на его жену. И страшно боялся, что Павла полюбит кого-нибудь, бросит его, а он жизни без неё не представлял, удивляясь сам себе, как столько лет мог жить с Ефросиньей.

Дикая ревность Максима дошла однажды до настоящей глупости.

Профком завода наградил членов драмкружка в честь Первого мая однодневными путевками в дом отдыха, который выстроили за городом в сосновом бору. Все кружковцы поехали туда парами, решили отдохнуть и Дружниковы.

Мужики тайком от Эммы Андреевны прихватили с собой несколько бутылок водки, и когда сели к вечеру за столы, набродившись за день по лесу, всем досталось по небольшой стопочке. И не пьяные, а настроение поднялось ещё больше. Агап Лобов растянул меха гармошки, которая в его громадных ручищах казалась игрушечной, запел, ему подтянули, однако на месте не сиделось, и Ефим Чайка пробасил:

— Ну, вас к лешему, бабы! Хватит петь, давайте лучше спляшем! — и первый выскочил из-за стола, следом другие начали столы отодвигать в сторону, стулья расставлять вдоль стены.

Максим любил плясать, а еще больше любил, когда жена выходила в круг. Он вылетал ей навстречу, сияя всем лицом, дробно стучал каблуками, вертелся волчком вокруг, и мало кто мог переплясать Дружниковых, если они в кругу вместе. Любил Максим и петь вместе с Павлой, но не терпел, если рядом с ней пели либо плясали другие мужчины. Ревность бешеной волной шибала в голову, лишала разума, и не раз Дружниковы уходили преждевременно из компании, едва Максиму казалось, что кто-то ухаживает за Павлой. Друзья, конечно, знали о его диком ревнивом нраве и старались не раздражать Максима, который на шутку-подковырку в свой адрес отвечал более соленой шуткой, порой и вообще внимания на смешки не обращал, но не мог спокойно терпеть ухаживания за женой. В нем вспыхивало первобытное звериное чувство самца-собственника, который никому не желал уступать свое право владения самкой.

Но ничего этого не знал Борис Стрельцов. Ему нравилась Павла Дружникова, и поцеловать её на сцене норовил он по-настоящему, и обнимал крепче, чем требовалось по сценарию. На репетициях старался всегда оказаться рядом, заговорить. Борис недоумевал совершенно искренне, почему Павла замужем за Дружниковым. Слов нет, Максим — хозяйственный мужик, ловкий, добрый и, наверное, порядочный, если кроме своих детей, воспитывает ещё и сестер жены, но ведь старше Павлы намного, и неграмотный ко всему. Что их связывает? Этого Борис понять не мог. А чувство его к Павле выросло уже настолько, что Борис готов был признаться Павле не только в любви, но и принять на себя обязательства по воспитанию её детей. Потому, когда вступила Павла в круг, он ринулся за ней одновременно с Максимом. Правда, Павла, проплыла, словно пава, по кругу и через пару минут села на место: она была беременна и быстро уставала. Максим не пошел за ней: стиснув зубы, всё выделывал ногами кренделя, сверля взглядом Бориса. Стрельцова тоже захватил азарт, и он решил во что бы то ни стало победить Дружникова в пляске. Агап, глядя на них, забавлялся, все убыстрял и убыстрял темп. В кругу, кроме Бориса и Максима никого уж не осталось, у обоих плясунов рубашки — хоть выжимай от пота, но ни тот, ни другой не хотели сдаться — прыгали, словно драчливые петухи. И неизвестно, чем бы всё кончилось, если б Агап не сообразил, что соперничество разыгралось не на шутку:

— Ну, вас к чёрту, мужики, устал я! — заявил он и громко сжал меха гармони. Та возмущенно ахнула и замолчала.

Зрители разошлись по сторонам, лишь Максим и Борис стояли в центре зала, тяжело дыша, по-бычьи наклонив головы, и буравили друг друга злыми глазами. Потом оба стали медленно пятиться в разные стороны, словно два кота, которые, не зная силы друг друга, не решаются ввязаться в драку.

К вечеру прибыли два грузовика со скамейками в кузове. Кружковцы, уставшие за день, гомоня, принялись усаживаться. И надо же было такому случиться, что вместе с Дружниковыми к одной из машин подошел и Стрельцов. Он с улыбкой предложил:

— Садись, Паня, в кабину. Меньше растрясет.

Максим скрипнул зубами, пробурчал, сверкнув злым взглядом на Стрельцова:

— Мы на другой машине поедем.

Борис пожал плечами и вскочил в кузов, а в кабину посадили Зинаиду Лобову, тоже беременную.

В кабине другой машины сидела уже Эмма Андреевна, и Павле свою помощь предложил Ефим Чайка, протянув руки из кузова:

— Пань, давай сюда, мы тебе место у кабины освободим.

Но Максим вдруг дёрнул жену за руку и прошипел:

— И на этой не поедем!

— Да ведь не будет другой машины, что ты, Максим? — удивилась Павла.

— Сказал: не поедем! — Глаза Максима стали белесыми от злости, усы встопорщились, вспухли желваки на бледных скулах, кулаки сжались. Павла не осмелилась противоречить, первой отошла от машины, устало присела на ступени крыльца.

Максим сказал кружковцам, что Павле стало плохо, и они будут ночевать в доме отдыха, изобразил кое-как улыбку и отправился к жене.

Машины, заурчав, выкатились за ворота, а Максим пошел узнавать, как можно добраться до города, но ему ответили, что до утра никакой машины больше не будет, лишь утром придёт продуктовый фургон. Максим раздраженно сплюнул и, проходя мимо Павлы, приказал:

— Пойдем пешком!

— Ты что? — возмутилась Павла. — Давай переночуем здесь, а утром уедем.

Но Максим ничего не ответил, даже не обернулся, шагая к воротам.

Павла вздохнула и поднялась с крыльца, понимая, что если заупрямится и останется в доме отдыха ночевать, то Максим, который уже явно ничего не соображал, может натворить невесть что.

Идти до Тавды надо было десять километров. При хорошей ходьбе — два часа. Но какой ходок из Павлы, когда ноги устали, а под сердцем сердито ворочается младенец? Максим шагал далеко впереди, по-прежнему не оглядываясь. Уже начинало смеркаться, и Павле стало страшно. К тому же становилось прохладно, и она замерзла, хотя одета в теплый жакет. Весна — не лето, днем солнышко пригреет, а к ночи мороз прихватит. Слабые городские огоньки где-то маячили далеко-далеко, словно на краю земли. Павла крикнула мужу:

— Максим, я устала, давай отдохнем!

— Ничо, дойдешь, небось! — отозвался, не оглядываясь, он.

— Господи, какая же ты сволочь! — вырвалось у Павлы.

— Что ты сказала? — Максим возник из сумерек, отвесил жене пощёчину, развернулся и ушел прочь.

Павла присела у обочины, уткнула голову в колени и тихо, тоскливо заплакала, впервые пожалев о том, что вышла замуж за Дружникова. Всплыли в памяти минуты его насилия в Шабалино, и как она точно также плакала, словно побитая собачонка. И почему-то вспомнился Борис Стрельцов, его ласковые руки, когда он обнимал её трепетно и нежно на сцене.

Максим прошагал примерно километр, когда понял, что сзади не слышно дыхания жены, и вообще кругом тишина, на дороге он один, над головой звездное небо, да выползла из-за леса луна. Сердце Максима на миг замерло от испуга: где Павла? По спине пополз холодный пот, и он побежал назад. Его сердце отчаянно колотилось, словно хотело вырваться из груди, а Павлы нигде не было видно, но, наконец — слава луне! — Максим увидел на обочине сгорбленную фигурку и услышал, как Павла жалобно всхлипывает. Максим рухнул перед женой на колени, осыпал поцелуями её лицо:

— Панёк, ну прости ты меня, дурака, мужика глупого! — он подхватил Павлу на руки, зашагал по дороге, целуя её беспорядочно в нос, губы, глаза.

Так и нёс на руках до самых огней. И хоть с каждым шагом казалось, что Павла тяжелеет, но ведь своя ноша не тяжка. Через пристанский посёлок вышел Максим к самой железнодорожной станции.

— Пусти, — тихо попросила Павла. Она уже успокоилась и даже задремала, убаюканная мерным широким шагом мужа. — Здесь я сама дойду.

— Молчи, молчи, — шепнул ей в ухо Максим. — Молчи, родная, я донесу.

Театр… Несбывшаяся мечта… И пусть в клубе лесозавода небольшая неприспособленная сцена, но Павла всегда чувствовала себя по-настоящему счастливой, вглядываясь со сцены в темноту зала, видя знакомые зачарованные глаза. Может быть, и Гена вырос певучим, что Павла была счастлива на сцене, когда была им беременна.

Максим во время спектаклей метался за кулисами, скрипел зубами, сжимал кулаки, глядя, как по ходу действия его жену — его! — обнимал и целовал чужой мужчина. Одно лишь утешало Максима, что Борис Стрельцов, к которому Максим сильнее всего ревновал Павлу, уехал к великому сожалению Эммы Андреевны: Розен терпеть не мог возле себя инженеров способнее и умнее себя — выглядеть на фоне тупиц, конечно, выгоднее. Но в драмкружке занимались Ефим Чайка и Агап Лобов — мужчины, которые были ниже по интеллекту Павлы и никак не могли заинтересовать её, однако Максим этого не понимал. И все-таки, как бы ни злился Максим, сколько бы ни закатывал скандалов, Павла продолжала заниматься в драмкружке, хотя перешла на работу в редакцию.

Новая работа нравилась Павле: новые знакомства, разные встречи, всегда она в гуще событий — она получила то, чего не хватало ей в семейной жизни. Максим при всей своей деловитости и хозяйственности, природной сметливости был совершенно необразован, умея лишь расписаться, кое-как прочитать небольшой текст. Впрочем, он и читать не любил, а писать и вообще не умел. Он в пол-уха слушал радио, на газеты даже не смотрел, политикой не интересовался, и Павла не переставала удивляться, как он оказался добровольцем в Красной гвардии: единственное, что знал из программы большевиков, что те «за бедный народ», как смог без всякой пропаганды увлечь за собой односельчан в колхоз?

Сбылось и предсказание Лебедева: Розен чуть дара речи не лишился, когда увидел её корреспондентское удостоверение, долго изумленно молчал, не зная, как вести себя с бывшей бесправной, на его взгляд, телефонисткой, а теперь опасным человеком — работником городской газеты. Решил, что грубость — себе дороже, и Павла усмехнулась уголками губ — широкая улыбка редко бывала на ее лице — наблюдая, как засуетился Розен, предлагая сесть, выпить чаю.

Смятение Розена Павле было понятно: вдруг из-за старой обиды «накатает» Дружникова на него фельетон, ведь в его работе огрехов немало. Но не знал Розен, что Павла не умела таить злость, не умела мстить, хотя возможность для того имела.

В то тревожное время газетчиков боялись так же, как и «энкаведешников» — те и другие могли принести непоправимый вред человеку, если вопреки требованию Феликса Дзержинского, первого председателя ВЧК, сердце имели холодное, а руки — «нечистыми». Он внушал своим сотрудникам: «У чекиста должны быть холодная голова, горячее сердце и чистые руки». Павлино сердце было отзывчивое на беду, доверчивое, а о том, чтобы воспользоваться своим положением с пользой для себя, она и помыслить не могла из-за жизненных принципов, усвоенных от Егора Ермолаева.

В Тавде знали, что Павла Дружникова в основном пишет критические статьи, и когда она появлялась в магазинах, то заведующие чуть в обморок не падали — «простодырой» Дружниковой не предложишь взятку, не вручишь пакет с дефицитными продуктами: не возьмёт. Ефимовна иногда ворчала на такую бескорыстность дочери, но та, точь-в-точь как и Егор, отмахивалась от матери.

Шел тридцать седьмой год, который стал одной из самых трагических страниц в книге истории страны. Словно встала над землей радуга, засияла всеми цветами, но вот перемешались они, и остался один цвет — чёрный…

Подобны цветам радуги были статьи в газете о столетнем юбилее Пушкина, о том, что создан скоростной паровоз «Иосиф Сталин», а на поля вышел мощный комбайн «Сталинец-5», что построен канал «Москва-Волга», а на Северный полюс доставлены зимовщики Папанин, Кренкель, Ширшов, Федоров и Отто Шмидт, который возглавлял полярную экспедицию. Доставил их на Северный полюс летчик Михаил Водопьянов, который в тридцать четвертом году спасал экипаж парохода «Челюскин», затертого льдами во время попытки пройти по трудному Северному морскому пути из Мурманска до Владивостока. В Тавде тоже были приятные известия: приехал передвижной цирк, и народ валом валил в Сталинский сад в летний театр посмотреть на иллюзионистов и аккробатов, и в то же лето — 20 июля — поселок Верхняя Тавда стал городом Тавда.

Ефимовна, разыскивая в газете фамилию дочери, медленно, шевеля губами, читала все подряд, а потом за ужином спрашивала:

— Паня, а за что Ягоду от должности отрешили? И дело в суд передали?

— Враг народа, — кратко отвечала Павла.

Обвинительный акт по делу Троцкого, Радека, Пятакова занял в местной газете несколько номеров, и всё-таки одолела его Ефимовна:

— Пань, да как это можно: радоваться, что много жертв будет при диверсии в шахте? Ты посмотри, какой подлый этот Дробис! А Князев хотел склады поджечь! Да как это можно так поступать?

— Враги народа, — отвечала Павла, — что можно ещё от них ожидать?

Но эти люди были далеко, незнакомы, может, и правда — враги народа и советской власти, как пишется в газете. Но…

— Пань, а за что Горячева-то сняли?

Вот Горячев — это уже не только знакомый человек, но и уважаемый. Порядочный и честный. Начальник пожарной охраны заводов «семи-девять», где работает до сих пор Максим. Горячев за дело своё болел душой, «сталинские» пожарные всегда первыми прибывали на любой пожар, и нате вам — обозвали мужика разложившимся, беспечным элементом. Павла знала и сына Горячева, недавно писала о детском садике, что на улице Сталина, обратила внимание и на Веню Горячева — хороший мальчишка, умный и развитый. Разве может быть такой сын у разложившегося элемента? Мать смотрела на нее вопросительно, а Павла молчала. «Что-то здесь не так», — мелькнула и пропала мысль, ибо Павла верила безгранично в порядочность партийного руководства, верила, что коммунист не может быть негодяем, значит, и впрямь виноват в чем-то Горячев…

Впрочем, у Павлы не было и желания задумываться над этим: она тогда ожидала ребенка. И когда малыш появился на свет, Максим напоил водкой всю свою смену — родился мальчик, сын! Максим Витюшку любил, как родного, никто на улице Сталина и не знал, что Витька Дружников — не сын Максима. И все-таки Генашка — своя плоть и кровь, продолжатель его, Максимова, рода. Но не высоко «вырастет» его родовое деревце — у Геннадия родится сын Сергей, который полюбит женщину, и родится у них дочь, и на том род Максимов прервется. Но Дружников этого не знал: человеку не дано знать свое будущее. Да и надо ли это человеку?

Закончился короткий декретный отпуск, и Павла вновь вернулась в редакцию. И сразу же — выездное задание: началась перепись населения. Дружникову назначили счетчиком поездной бригады. Максим недовольно нахмурился, когда узнал, что Павла уезжает ночью.

— Без тебя что ли и считать некому? — сверкнул он глазами.

— Максим, да ведь надо сделать все одновременно, чтобы всех учесть. Сталин сказал, что люди — самый дорогой материал в стране…

— А днем это сделать нельзя? — насупился Максим.

— Да ведь по всей стране перепись начинается по московскому времени, — возразила Павла, и тут же подумала: «В самом деле, почему нельзя было начать перепись днем?» — и опять она не подвергла сомнению правильность решения, принятого свыше — видимо, так надо. — Мне доверили важное дело, как я могу отказаться? Я же в газете работаю.

Вслед за этой поездкой были другие — в колхозы, на семинары, и всякий раз, когда она уезжала, Максим становился мрачнее грозовой тучи — темнел лицом, глаза сердито сверкали.

Ефимовна только вздыхала, глядя, как между дочерью и зятем растет отчуждение.

Она — все время занятая, иногда и вечерами: то совещания, то конференции, а дома до поздней ночи писала статьи. В праздники Павла тоже была занята, потому что ее, как самого добросовестного, вернее — безропотного, работника назначали дежурной на праздничный репортаж. И пока шла демонстрация, она стояла на трибуне и рассказывала о тех, кто шествовал по площади среди разноцветья флагов, успевая выкрикивать еще и лозунги. Домой приходила усталая, осипшая. До семьи ли тут? Хорошо, что хозяйством занималась Ефимовна — и обед всегда был готов, и чисто в доме.

Максим покусывал губы, молчал, но видно же, что не по нутру ему работа жены, так неожиданно выбившейся «в начальство». От непонимания, что иному человеку надо иметь что-то еще и для души, а не только довольствоваться домашними делами, в нем взыграла вековая мужичья неприязнь к образованному человеку. Максим не мог смириться с мыслью, что жена может быть выше мужа по положению в обществе, что она может зарабатывать больше, чем он, ведь в таком случае теряется его статус кормильца семьи.

А еще бурлила в Максиме ревность: где жена бывает вечерами, молодая, красивая, притягательная? С кем? В редакции работают одни мужики, молодые, симпатичные, один Саша Проскурин чего стоит — спокойный, глаза умные. Он частенько забегал к Павле по делам. Усядутся за стол и часами о чем-то разговаривают, оживленно что-то обсуждают, бумаги какие-то перебирают, а Максима будто и дома нет. Может, влюблены друг в друга, ведь нравится Павла другим мужчинам? Борис Стрельцов с нее глаз не сводил, так он хоть на виду был, в случае чего, можно было бы ему и «рога обломать», а сейчас Павла, может, вовсе и не на совещаниях бывает, может, у него самого растут «рога». При этой мысли Максим в затмении хватался за голову: вдруг, и впрямь, рога торчат.

А Павла даже не пыталась сделать их отношения более теплыми. В ней что-то надломилось с той весенней ночи, когда Максим ее впервые ударил. Больше он никогда не поднимал на жену руку, но хватило одного раза, чтобы пропало уважение к нему.

Павла, по натуре стеснительная, и раньше была в постели с Максимом сдержанной, а сейчас стала совсем «холодная»: ляжет рядом, повернется спиной и заснет, а Максим всю ночь ворочается, не смея прикоснуться к спящей жене.

Новый сорок первый год в семье Дружниковых встретили уныло. Максим даже елку из леса детям не привез. Стране давно уже разрешили праздновать «буржуйский» новогодний праздник с елкой, запрещенный в начале двадцатых. Впрочем, в деревнях не очень-то и придерживались того указа и под новый год наряжали елки, встречали Рождество и славили в рождественскую ночь. Славили не потому, что были религиозными фанатиками — на Урале люди к Богу всегда относились с легкой снисходительностью, действуя по пословице: на Бога надейся, а сам не плошай. Просто любили повеселиться да подурачиться. Вот и Максим обычно сам ходил на лыжах в лес за елкой. А когда подрос Витя, и его брал с собой. Оказавшись в городе, не изменил своей привычке, потому что ему, как и детям, нравилась наряженная елочка, пахнущая лесной морозной свежестью. Но в тот год Максим елку не поставил.

За столом сидели непривычно тихо, без песен — Максим, Павла да Ефимовна. Дети уже спали, а старшие — так звали Зою, Розу и Василия — ушли в клуб. Павла обсуждала тихо с матерью, кому какая требуется зимняя одежда, а Максим, ссутулившись, сидел молча, думал свою думу.

Зима прошелестела тихо и незаметно. Весна наступила, потеплело, а отношения Павлы и Максима не изменились. Их звали к себе встречать Первомай Лобовы и Евсиковы, звал и друг Максима — Степан Кожаев, но Павла отказалась. Потому после праздничной демонстрации, где Павле, как всегда, пришлось вести репортаж и выкрикивать лозунги, она не присоединилась ни к одной дружеской компании, а сразу же пошла домой.

В квартире — тишина. Дети с Ефимовной ушли куда-то, наверное, к соседям, «девки» с Василием, вероятно, в клубе на праздничном концерте. Не было дома и Максима. Павла видела его среди работников пождепо, шедших в колонне завода «семи-девять». Он тоже нашел ее взглядом, помахал рукой, проходя мимо трибуны, на которой стояла Павла возле микрофона рядом с городским руководством, и больше она мужа не видела.

Павла присела у раскрытого окна, заставленного горшками с незатейливыми комнатными цветами — «капусткой» да «огоньками», смотрела на празднично одетых людей, что проходили по улице, слушала, как у Лобовых и Чаек горланили песни. Увидела, как из клуба вышла толпа парней с девчатами, среди них и Василий. Молодежь остановилась против их дома, весело гомонила о чем-то своем.

Брат вырос, раздался в плечах, был он веселый, прибаутистый, в этом году ему в армию идти. Павла улыбнулась, вспомнив, как устраивал Василий ей свидания с Иваном Копаевым. И где же теперь ее первый непутевый муж? Последнее письмо пришло от него с Сахалина в прошлом году. И где только адрес узнал? Просил прощения, спрашивал разрешения возвратиться, дескать, может, и сладится у них жизнь. Глупый Ванька… Максим — иной человек, хозяин в доме, за ним она, как за каменной стеной, права оказалась его сестра Елизавета, когда так однажды сказала, и то — не лады, а уж с непутевым Иваном…

«И чего Максиму надо?» — перескочили мысли Павлы.

Ведь он — мужик мужиком, ни образования, ни работы хорошей, хоть и говорят, что всякая работа в стране Советов почетна, однако же не сравнишь возчика из пождепо с инженером или хотя бы с машинистом на поезде-тяжеловозе, где и зарплата хорошая, и почет. Умелец, конечно, Максим: всю мебель в доме сам смастерил, и Витюшку к труду приучает, любит его не меньше Максимовичей — Лидушки да Гены. Максим Витюшку сам отвел в школу в первый класс и на свою фамилию записал — Дружников, хотя по «метрике» тот Копаев. Впрочем, у Ефимовны и сестер тоже фамилия иная, а на улице их кличут Дружниковы, настоящую фамилию Васи и Зои в пожарке вспоминают лишь в дни получки. И Павла пользуется уважением у людей, все-таки бывшая учительница, сейчас в редакции работает, все время в почете, на виду. А он!..

Обида захлестнула Павлу.

Василий взглянул на окна своей квартиры, увидел Павлу, помахал приветственно рукой, заметил, видимо, что-то необычное в лице сестры, и вскоре Павла услышала за спиной шаги.

— Пань, ты чего невеселая? — участливо спросил брат. За последние годы Василий не задирал старшую сестру, понимая, сколько сделала она вместе с Максимом для них с матерью, а Максима Василий почитал, как отца.

— Да так. Взгрустнулось что-то, — пожала Павла плечами.

— А Максим где?

— Не знаю, — и замолчала, почувствовав комок в горле: еще немного и расплачется.

— Ты из-за Максима переживаешь? — он подумал о чем-то и спросил. — Хочешь, я его сейчас приведу?

— Да где ты его найдешь?

— А вот найду! — упрямо и весело тряхнул чубом брат.

Василий выскочил из квартиры, прогрохотал ботинками вниз со второго этажа, а Павлу словно бес в бок толкнул: «Иди за ним!» И она тоже выбежала из дома, наскоро накинув кофту на плечи.

Василий направился не вдоль улицы, как ожидала Павла, а через станционные пути в «город»: улица Сталина была отгорожена от всего города с одной стороны заводскими корпусами, с другой — сосновым парком, или как его звали — садом, а с третьей — станцией. Василий шагал размашисто и беззаботно насвистывал веселую песенку. Павла еле поспевала за ним, стараясь быть незамеченной, а когда он заворачивал за угол, бежала даже, чтобы не упустить брата из виду.

Василий пришел на улицу Куйбышева, остановился перед палисадом одного из домов. Павла спряталась в проулке, наблюдая за ним. Брат свистнул два раза, закурил, потом сильно стукнул кольцом щеколды, нарочно громко затопал, поднимаясь по крыльцу, и ударил кулаком в дверь.

Откликнулись ему не сразу. Женский голос спросил из-за дверей:

— Кого там лешак несет?

— Да это я, Василий. Максим у тебя? Позови его.

Женщина хихикнула:

— Ну, чего ты его с места срываешь, погодить не мог? Чего приспичило тебе?

— Ладно, — недовольно буркнул Василий, — зови и не придуривайся.

Женщина на сей раз не возразила. Спустя несколько минут дверь открылась, и на крыльцо вышел босоногий Максим в рубахе, даже не заправленной в брюки. Сердце у Павлы ухнуло куда-то вниз, дыхание прервалось, и она бессильно привалилась к забору.

— Ну, чего тебе? — недовольно спросил Максим.

— Чего-чего… Это ты вот чего не дома, а у Тоськи? Праздник ведь! А Паня дома одна.

— Где хочу, там и гуляю. Указчик мне выискался! — Максим рассмеялся.

— Верно, Максимушка, — появилась на крыльце женщина, — учить еще вздумал, сопляк этакий. А, может, у меня ему лучше, чем со своей кикиморой ученой? — она рассмеялась.

Максим прикрикнул на нее с неожиданной злостью в голосе:

— Иди в дом!

— Максим, — сказал с укором Василий, — она мне все-таки сестра, зачем так делаешь? Всем праздник — как праздник, а она дома одна сидит. Мог бы сегодня и дома побыть, а не у Тоськи.

— Но! Учить меня еще будешь! — голос Максима стал грозным, однако Павла услышала, как они спустились с крыльца, открыли калитку, и Максим крикнул: — Тось, я забегу потом!

Павла бросилась вглубь переулка, вжалась в ребра штакетника, стараясь остаться незамеченной, видела, как брат с Максимом прошагали мимо переулка. Павле захотелось схватить в руки что-то тяжелое, догнать Максима и бить его, бить, может, до самой смерти.

Как часто люди не ценят тех, кто рядом с ними, и как сразу же ухватываются за них, если могут потерять! Так случилось и с Павлой. К тому же в ней взбунтовалось самолюбие: как он мог променять ее, Павлу, на какую-то другую женщину? В ней вспыхнуло чувство мести.

Павла не направилась домой вслед за мужем, а прошлась мимо дома, где он был, запоминая адрес и прикидывая, как потом узнать, кто там живет. А затем поспешила домой прямиком мимо гостиницы «Север» через железнодорожные пути, чтобы обогнать мужчин — брата и Максима — и вернуться раньше их домой. Это ей удалось, так что, когда Максим пришел, Павла по-прежнему сидела у окна, глядя бездумно в вечерние сумерки.

Максим подошел к ней сзади, обнял за плечи, спросил:

— Может, сходим к Лобовым или к Чайке? Ну что в праздник сидеть дома?

— Где ты был? — спросила в свою очередь Павла.

— Да с мужиками у Евсикова посидели немного, ты же видела, мы на демонстрации вместе шли, — ответил спокойно Максим и пощекотал усами ее шею, лукаво предложил. — А то давай спать ляжем…

Павла внутренне возмутилась этой лжи, но тело предательски сразу откликнулось на ласку мужа, Павла потянулась к нему, однако почуяла незнакомый аромат духов — сама-то она всегда покупала «Красную Москву» — и сразу злость ударила в голову. Но сдержалась и тихо попросила:

— Ложись спать, если хочешь, а мне надо еще поработать, написать праздничный репортаж…

Максим вздохнул и начал раздеваться.

Павла очень легко узнала, кто живет в доме на улице Куйбышева: позвонила своей старой приятельнице, работавшей в паспортном столе, и через час уже знала, кто — Анастасия Коронова, работница завода «семи-девять», а в отделе кадров завода сообщили, кем она работает и в какие дни.

Павла сравнила ее график работы с Максимовым и похолодела: работают в одну и ту же смену. А когда настал нужный день, и Максим отправился на дежурство в пожарную часть, Павла заметалась по квартире, не находя себе места. Она бродила потерянно по квартире, поссорилась из-за пустяка с матерью, стегнула ремнем Витьку…

Надо было что-то сделать, чтобы дать отдых взвинченным нервам: «Ладно, — решилась, наконец, Павла. — Будешь знать, как мужика из семьи уводить».

Она надела жакет, спрятала за пазухой пустую бутылку и направилась к проходной завода, где в этот день дежурила Коронова.

На проходной у вертушки-турникета стоял ее знакомый — старик Евсиков.

— А, Паня, — улыбнулся старик. — По газетным делам на завод идешь?

— Можно считать, что так, — согласно кивнула Павла. — А где Коронова?

— Да в дежурке, а то, может, в пожарку побежала, — не задумываясь, сообщил дед. Ох, не надо было того Евсикову говорить, потому что Павла после тех слов совершенно перестала соображать, сказала кратко:

— Позови ее!

— Счас! — старик с готовностью кивнул, вошел в дежурную комнату и вышел оттуда с плотной невысокой женщиной. В иное время Павла, может быть, нашла ее фигуристой, и лицо ее — округлое, румяное, с ямочками на щеках и слегка подкрашенными губами — назвала бы привлекательным. Но сейчас лицо Короновой показалось ей отвратительным, а фигура — безобразно толстой. «И на такую квашню он меня променял?» — мелькнуло в голове, и взгляд непроизвольно скользнул по собственному впалому животу, стройным ногам.

— Ты — Коронова? — уставилась Павла немигающе на женщину.

— Я, — кокетливо улыбнулась та.

— А я — Дружникова! — отчеканила Павла. — Жена Максима.

Коронова сначала испуганно отшатнулась, но уже через секунду ее глаза нагловато заискрились:

— Подумаешь — жена! Не стена, можно и отодвинуть!

— Отодвинуть? — Павла почувствовала, как захолодело ее лицо, так она всегда бледнела, когда волновалась.

— Конечно, можно! Я же отодвинула, — Коронова улыбалась, уверенная, что ничего страшного в этой встрече нет, потом она все расскажет Максиму, и они посмеются вместе над «тетехой» — так мысленно назвала она Павлу. — Не сравнишь тебя, доску, со мной, — и Коронова вильнула бедрами, показывая себя.

Ох, не следовало ей так делать: это стало последней каплей, переполнившей сосуд терпения и без того взбешенной Павлы.

— Ах, ты еще смеешься? — и Дружникова выхватила бутылку, размахнулась и со всей силы ударила в ненавистное ухмыляющееся лицо, услышав в последний момент голос вахтера Евсикова:

— Павла, девка, не смей!

И тут же визг Короновой заметался в проходной. Из дежурки выскочили люди, остолбенели перед Короновой, которая топала от боли ногами и кричала на высокой пронзительной ноте:

— Люди! Меня убили! — у нее из носа хлестала кровь, заливая подбородок и блузку.

А Павла спокойно отшвырнула бутылку в сторону, и та, звякнув, разбилась о стену. Она не видела, как Коронову повели в медпункт, а старик Евсиков помчался в пожарную часть.

Не спеша Павла пришла домой, села у окна, где всегда так хорошо ей думалось. Но сейчас в голове не было мыслей. Был только звон разбитого стекла и пронзительный вопль: «Убили!!!» Павла сидела в полной тишине и безразлично ждала, когда распахнутся двери, в квартиру ворвутся милиционеры, выведут ее из дома, усадят в «воронок» — крытый глухой фургон с единственным зарешеченным окошком в дверце — и увезут в тюрьму, посадят ее вместе с воровками и прочими преступницами…

— Господи! — неожиданно забегали в голове мысли, словно кто-то нажал на невидимую кнопку. — Что я натворила?! — и она протяжно застонала.

Но вместо милиционеров прибежал Максим, схватил ее за плечи, затряс:

— Паня, Паня, что ты сделала? Зачем? С ума сошла?!

Опаленный злобой рассудок вновь обрел четкость мысли, и Павла, вскочив, впервые за всю совместную жизнь ударила Максима по щеке, выговорив холодно и жестко:

— Ты, подлец, спрашиваешь, зачем? Потаскун, сволочь!!!

Максим ошарашенно молчал, поглаживая щеку, потом вдруг его глаза засияли, он подхватил Павлу на руки, закружил по комнате, смеясь и плача:

— Ты заревновала? Панюшка, наконец-то, наконец! Да, я — подлец, я — сволочь, ругай меня, родная, ругай!

Он опустился на кровать, усадил ее на колени, тихо начал покачивать, как маленькую, и говорил-говорил безумолку:

— Ты прости меня, прости. Я люблю тебя, но наша разница в годах — двенадцать лет. Я думал, что старый для тебя, потому ты такая и холодная, что я, может, не могу чего, делаю что-то не так… Вот и захотел испытать себя. Но зачем ты ее ударила, голубка моя, не сказала, что все знаешь, просто бы поговорила со мной, я все бы понял. Что же делать сейчас, как уберечь тебя от беды? Ох, беда, какая же беда, — он горестно вздыхал и улыбался в то же время. — Я все возьму на себя, я мужиков подговорю, скажу, что Тоська оскорбила меня, и я не стерпел. Все скажут, как я попрошу… Евсиков, старый хрен, не догадался, зачем ты ее ищешь…

Засмеялся тихо:

— А осколки-то он собрал да выбросил, — потом сказал с нежностью в голосе: — Ты спи, голубка моя, спи, я что-нибудь придумаю…

И Павла заснула спокойным глубоким сном.

А Максим просидел рядом с ней всю ночь.

Утром, осознав окончательно величину своей вины в содеянном, Павла бросилась к редактору своей газеты:

— Андрей Дмитрич! Помоги! — она уронила голову на руки и заревела в голос, словно по покойнику. Да она и так себя мысленно уже «похоронила» в тюрьме.

Редактор, впервые увидев Павлу плачущей, сначала растерялся, но, узнав причину ее такого безудержного рева, раскатисто расхохотался:

— Так и врезала? Ну, Павла, никогда бы не подумал, что ты — такая тихоня, способна на это! — он вздохнул и произнес то же самое, как однажды Матвеич сказал ее матери. — Ох, женщины, женщины, странный вы народ: сначала делаете, а потом думаете.

— Да как же мне быть сейчас? — взвыла вновь Павла, а редактор уже звонил следователю Колтошкину, спрашивал:

— А что, Федор Ильич, что бывает, если одна несдержанная женщина из ревности другой женщине бутылкой по голове шандарахнет? Нет, не «застукала» на месте, но видела, как муж уходил от нее… Нет, не дома, а прямо на рабочем месте и звезданула, понимаешь, бутылкой по голове. Пришла и бабахнула. Бутылка? А ее выбросили. Свидетели? Один старик, он как раз осколки бутылки и выбросил. Да… да… Ага, конечно, это все мне ясно, но, понимаешь, та, которая ударила — хороший человек, хороший работник… Откуда знаю? Хм, откуда знаю… Да понимаешь, это моя Дружникова отчебучила. Федор Ильич, как же помочь ей? Нет, свидетель, думаю, на нее не покажет… Ага-а… Ясно, понимаю. Ну, спасибо тебе, Ильич! — он положил трубку на место и строго сказал Павле. — Ну, слушай, буянка несчастная, соперница твоя может подать на тебя в суд. И правильно сделает, потому что, какое ты имеешь право колотить ее бутылкой по голове да еще при исполнении служебных обязанностей? Не имеешь, даже если твой муж и гуляет с ней, — он строго нахмурился, хотя в глазах прыгали бесенята. — Могут запросто, Павла, и засадить тебя.

При этих словах слезы вновь брызнули у Павлы из глаз, но редактор продолжил:

— Колтошкин дал совет: сходи к невропатологу, возьми справку, что ты — невменяемая, стоишь на учете, во время припадка даже убить можешь, потому что психика твоя неуравновешенная. Понимаешь?

Павла вскинула протестующе голову:

— Как это? Самой себя сумасшедшей обвинить?

Но редактор повысил голос:

— Не спорь! У тебя трое детей! Хочешь в тюрьму сесть? Не хочешь? Так побудешь с полгода сумасшедшей, ничего с тобой не сделается. Это, во-первых. Во-вторых, пусть тебе выдадут справку, что тебе по состоянию здоровья лучше работать в деревне, это для того, чтобы ты могла спокойно уволиться из редакции: если будет суд — тебя все равно придется уволить, потому что я не могу иметь работника, который находится под следствием. Так что иди сейчас к врачу, я позвоню.

Он встал из-за стола, обошел его, подошел к женщине, погладил ее по плечу. Эта отеческая ласка пожилого человека пронзила сердце Павлы жалостью к самой себе, и она вновь заплакала.

— Ну-ну, Павла Федоровна, что такое — море слез? Все уладится, ты только послушайся моего совета.

И правда — все уладилось. Справку врач ей выдал, но хохотал минут десять: ему редактор заранее позвонил и все объяснил. В тот же день она уволилась из редакции. Как ни больно ей было следовать советам редактора, все же справка помогала уйти от суда, зато не позволяла работать в селе учительницей, а иной профессии у нее не было. Впрочем, как позднее выяснилось, Коронова в суд не подала.

Вечером во время семейного совета Павла рассказала о необходимости отъезда в деревню хотя бы на время, пока все забудется. Сообщение было принято по-разному. Максим обрадовался: наконец-то Павла будет только с ним, не будет уходить на всякие собрания-совещания, не будут на нее глазеть городские мужики — молодые, красивые, обходительные, грамотные, в деревне-то она и сама ни на кого смотреть не будет. А он — крестьянская душа, ему в деревне лучше. Потому он одобрил:

— Это дело. Я недавно на базаре Григория видел, он сказал, что у них в Жиряково ветеринар нужен. Городские-то неохотно едут в деревню, а я, ты же знаешь, могу скотину лечить, — и это было правдой: когда они жили еще у Максимовых родителей, к ним часто заходили соседи, просили помочь домашней живности.

Ефимовна тоже обрадовалась: и в ней заговорила крестьянская кровь — давно уж хотелось пожить в деревне, завести кабанчика, а может, и коровку, разбить огородик… Она закрыла глаза и ясно представила себе, как все это может быть — дом красивый, палисадник в цветах, сирени да черемухе, банька своя. И когда Павла спросила ее, поедет ли она в деревню, Ефимовна радостно закивала: конечно-конечно, она согласна на переезд.

Василию было все равно: через месяц он уходит в армию, и пока работает в пожарной части, с квартиры его никто не сгонит. И Розе было все равно, где жить, она была послушной, редко выражала свое мнение — как скажут старшие, так и поступит, а в школу можно и в деревне ходить.

Лишь Зоя воспротивилась: она работала телефонисткой в пожарной части, работа ей нравилась — спокойная, легкая, и в городе жить, пусть небольшом, ей тоже нравилось.

Но в семье Дружниковых последнее слово всегда оставалось за Максимом, потому решено было дать Розе доучиться до конца года в Тавде, Зоя тоже пусть пока поработает в городе, а Ефимовна уедет вместе с Павлой и Максимом в Жиряково — там она нужнее: за детьми нужен пригляд.

Через неделю из Жиряково на трех подводах приехали Максимовы братья, погрузили на них весь домашний скарб, усадили детей на подводы, и повела Павлу жизнь на новый виток. И начало ее предвещало благополучие: Максим сразу же был принят в колхоз ветеринаром, Павла по направлению Тавдинского райкома партии стала избачем.

А история с Короновой вскоре забылась.

Глава VIII — Глава семьи

Три озера наплакано горючих слез,

Засеяно три полосы бедой…

Нет мужа, нет заступника…

Н. Некрасов

Муж без вести пропал:

с тех пор ни жена, ни вдова…

С. Островой

Жиряково лежало в центре колхозных полей на берегу огромного, заросшего малиной, оврага, который одним краем упирался в реку. И с южной стороны тоже был овраг, а за ним — лес.

Квартиру Дружниковым выделили в одном из двухэтажных домов, где жил и председатель сельсовета. Дом был теплый, но при нем, кроме дровяника, не было иного сарайчика, огорода — тоже. Видимо, власти решили, что вольнонаемным работникам, не членам колхоза, подсобное хозяйство без надобности. Так что мечта Ефимовны завести кабанчика завяла, едва выгрузили вещи. Но землю под огород все же выделили. Ефимовна там посадила картошку, капусту, морковь да огурцы.

Ефимовна с утра до ночи колготилась в доме: внуки требовали внимания и заботы — Лидушке шел четвертый год, Гене — третий. Любопытство малышни не знало границ, того и гляди — потянутся в лес за Витюшкой, который рос отчаянным и независимым, словно и не текла в нем кровь «шаталы Ваньки», так Ефимовна по-прежнему называла Копаева.

Витька день-деньской носился по деревне во главе своих новых товарищей. Как-то получилось, что все признали его своим командиром, может, сказалось то, что горазд оказался городской парнишка на выдумки и проказы, а, может, и то, что гордился он Максимом, воевавшим в гражданскую войну в Чапаевской дивизии. Разумеется, Витька рассказал об этом приятелям, причем, выходило, что благодаря только геройству Максима одерживала победы вся дивизия, и уж, конечно, если б Максим был в последнем бою с Чапаевым, то уж белым никогда бы не удалось его убить. В том, что Максима действительно не было рядом с Чапаевым, мальчишки смогли вскоре убедиться: в Жиряково крутили по кинопередвижке три дня фильм «Чапаев». А сомнений, что Максим воевал именно у Чапаева, у них даже не возникло: все любимые песни Чапаева, которые пелись в фильме, Максим тоже знал и любил. Естественно, что Витька был просто обязан стать ребячьим командиром, и стал им.

Старшие Дружниковы домой приходили поздней ночью и потому мало помогали Ефимовне по хозяйству.

Максим, кроме работы на ферме, часто бывал и в соседних деревнях, подрабатывал, оказывая ветеринарную помощь домашней живности. Павле тоже не до работы дома: весна стремительно накатилась, началась посевная, и ей, как избачу, приходилось ежедневно бывать во всех колхозах Жиряковского сельсовета, который к тому времени при очередном областном преобразовании вошел в состав Верхне-Тавдинского района, присоединенного в свою очередь к Свердловской области. Колхозы те были вполне зажиточными и почти все начинались со слова «Красный» — «Красные орлы», «Красный север», «Красный Октябрь»… Но в то время это никого не удивляло.

Павла привыкла ко всякому делу относиться серьезно, и за новую работу взялась со всем старанием. Все газеты, что прибывали в сельсовет, забирала в избу-читальню, под которую по ее настоянию отвели часть второго двухэтажного дома, в котором располагалось правление колхоза. Плотники сделали скамейки, расставили их вдоль стен, приколотили полки. Там Павла раскладывала вместе с газетами и книги, которые удавалось выпросить в районном отделе культуры. Но гордостью Жиряковской избы-читальни был патефон, его Павла тоже добыла в районе, и вечерами многие колхозники приходили послушать, как неведомо из чего лились знакомые песни, некоторые даже подпевали патефону. И это натолкнуло Павлу на мысль создать в Жиряково кружок художественной самодеятельности. Конечно, ставить пьесы им будет не под силу, а вот организовать праздничный концерт — вполне возможно: в селе и гармонисты есть, и певуны, и плясуны. Для этого, конечно, нужно сцену сколотить, а места в избе-читальне мало, ведь в праздники на концертах будут и жители других деревень, нужна материя на занавес, нужны музыкальные инструменты… Словом, решила Павла, в Жиряково нужно строить новый клуб. И она пошла со своими планами к председателю колхоза. Тот загорелся, пообещал вопрос о новом клубе поставить на правлении колхоза и даже обратиться за помощью в район, однако тем мечтам не было суждено сбыться.

Шел май 1941 года. В воздухе витала угроза войны, правда, об этом было запрещено даже упоминать, поскольку 23 августа предыдущего года Молотов (СССР) и Риббентроп (Германия) от имени руководства своих государств подписали десятилетний Пакт о ненападении. Инициатором его подписания была Германия.

Пакт стал полной неожиданностью и для советских людей, и для всего мира, потому что именно Советский Союз противостоял агрессии одних стан против других. В республиканской Испании шла война с итало-германскими интервентами, и на стороне испанцев в интернациональных бригадах воевали советские летчики и танкисты, но об этом страна узнала много позднее. И когда в СССР пришла такая же беда: Германия начала войну, то Испания отдала свой долг жизнями испанских волонтеров. Погиб во время Сталинградской битвы и сын генерального секретаря испанской коммунистической партии Долорес Ибарурри — Рубен. А до того времени советские мальчишки, неугомонное и справедливое племя, убегали из дома, чтобы уехать в Испанию на помощь испанским коммунистам. В Советский Союз прибывали дети, а в кинохронике показывали превращенный в руины Мадрид.

Но Пакт давал возможность СССР завершить реорганизацию и перевооружение армии, которая была сильно ослаблена репрессиями в среде высшего военного командования. Сталин считал, и считал справедливо, что для того, чтобы подготовиться к войне, нужно еще минимум два года. К тому же было неспокойно на востоке: Япония захватила часть Китая — Манчжурию и сосредоточила вблизи советских границ отборные войска Квантунской армии. В 1938 году японцы попробовали на прочность советскую армию на озере Хасан, но получили достойный отпор. В 1939 году Япония начала военные действия против Монгольской Народной республики, и Советский Союз, имевший с Монголией договор о взаимной военной помощи, ввел туда свои войска. К середине августа возле реки Халкин-Гол были сконцентрированы советско-монгольские войска — более пятидесяти тысяч. Наступление началось 20 августа, оно сразу показало превосходство советских войск, так что не мудрено, что Гитлер задумался о том, что к войне с Советским Союзом, который был для него по-прежнему Россией, надо готовиться очень тщательно.

Спустя десятки лет в «Истории второй мировой войны» будет приведен такой факт — Сталин однажды в беседе с британским лордом хранителем печати А. Иденом сказал, что «положение сейчас хуже, чем в 1913 году». Иден спросил: «Почему?» И Сталин ответил: «Потому что в 1913 году был один очаг военной опасности — Германия, а сейчас имеются два очага военной опасности — Германия и Япония». Переговоры с Англией и Францией к тому времени зашли в тупик, потому что западные партнеры пытались навязать СССР односторонние военные обязательства. И Сталин, понимая, что войны с Германией не избежать (не зря же 1 сентября 1936 года был принят «Закон о всеобщей воинской обязанности»), несомненно, искал возможность отдалить войну. Пакт позволял стране не только расширить советское государство до границ бывшей Российской империи, но и выиграть время для подготовки к войне и укрепления новой пограничной линии. Но времени, как выяснилось потом, так и не хватило…

Для Германии Пакт тоже был выгоден: возникла возможность усилить свои военные, людские и прочие ресурсы путем завоевания и присоединения к себе других самостоятельных стран, совершенно не опасаясь, что Россия, связанная Пактом о ненападении на Германию, вступится за них — русские всегда держат свое слово, в этом Гитлер не сомневался. И потому совершенно безбоязненно 1 сентября Германия легко и просто в течение восемнадцати дней оккупировала Польшу, на всякий случай отгородившись ее территорией от России, если все-таки та нарушит Пакт, и в то же время приобретя прекрасный плацдарм для накопления войск перед вторжением в Россию.

Потом наступила очередь Дании, Норвегии, Голландии и Люксембурга. Франция сопротивлялась месяц, однако и она сдалась на милость победителя. И к июлю 1940 года 148 дивизий, вся военная техника этих стран попала в зависимость к Германии.

Победоносный блиц-криг по странам Европы весьма воодушевил немцев, внушил мысль о непобедимости германской армии, а единственным кумиром был, естественно, Адольф Гитлер, поэтому, когда он возвращался из оккупированной Франции в Берлин, по пути следования его автомобиля сплошной стеной стояли восхищенные немцы, бросавшие под колеса автомобиля охапки цветов.

Путь Гитлера в то время в буквальном смысле был усыпан розами. Но в своем упоении легкими победами, восхищением своих подданных, человек, бывший когда-то Адольфом Шикльгрубером, забыл, что у роз есть и шипы, иначе бы он хорошо подумал, прежде чем подписать в декабре 1940 года план «Барбаросса», направленный на быстрое и не менее блистательное завоевание России, которая, по мнению Гитлера, являлась ничем иным как колоссом на глиняных ногах.

План «Барбаросса» был и так рассчитан на быстротечные военные действия, а чтобы они были еще более эффективными, Гитлер заявил в одной из своих пламенных речей, что освобождает немцев от химеры, которая называется совестью. Все нации, кроме немецкой, провозгласил обожаемый фюрер, не имеют права на жизнь, они, в том числе и славяне, вроде насекомых, которых следует уничтожать, и Россия, эта богатая земля, будет очищена от русских и заселена немцами.

А в стране Советов в это время шли военно-стратегические штабные игры. Одну сторону (синих, предполагалось, что это немецкие войска) возглавлял Г. К. Жуков, другую (красных) — Д. Г. Павлов. Жуков проанализировал оборону «красных» и пришел к выводу, что она весьма слаба — рубежи строятся близко к границе, и если неприятель (Жуков имел в виду немцев) задумает ударить со стороны Бреста, то сможет легко сломить сопротивление. Развивая наступление «синих», он наносил главные удары именно там, где потом то же самое делали немцы. Такой ход действий ему позволил анализ конфигурации наших границ, местности. Руководство играми намеренно замедляло продвижение «синих» вперед, но «синие» на восьмые сутки продвинулись до района Барановичей. Сталин спросил, почему «синие» так оказались сильны, почему у Жукова в исходных данных игры «заложены» крупные силы немцев? Жуков ответил, что это соответствует возможностям немцев и основано на реальном подсчёте всех сил немцев, которые они могут бросить против советских войск на направлении главного удара, чтобы создать преимущество. Выслушав доклад Жукова, Сталин сделал поправку: в случае нападения немцы будут стремиться захватить хлеб Украины и уголь Донбасса, нефть Кавказа, и это необходимо учесть при следующем этапе военных игр. Оба, как показали потом события, оказались правы. Сталин, обдумав результаты игры, решил назначить Жукова начальником генерального штаба вместо Мерецкова. Возражение Жукова, что никогда не служил при штабе, не было принято, и он приступил к новой работе, с первых дней, естественно, начал и подготовку к войне с Германией, которая рано или поздно, как он считал, все равно начнется. И может быть, если бы тогда Жуков не возглавил Генеральный штаб, начальный период войны с Германией был бы еще более болезненным, потери были бы намного больше.

А то, что война вот-вот начнется, несмотря на Пакт о ненападении, у большинства советских военачальников не вызывало сомнения. Разведка постоянно доносила о том, называя даже даты вторжения. Рихард Зорге, например, сообщил, что война начнется в конце мая 1941 года. 27 мая на военный аэродром в Минске был принудительно посажен военный самолет «Люфтваффе», и у летчика нашли секретную инструкцию о войсках Западного особого округа, которым командовал Павлов. Однако коды взаимодействия были такими, как если бы это происходило в Англии, и Павлов счел захваченные документы дезинформацией: «Как ударим танковыми дивизиями, — сказал Павлов, — так все тотчас до Берлина отлетят». А между тем подчиненные ему танковые дивизии в тот момент проходили переформировку и не имели полной боевой готовности. Посчитали дезинформацией и сообщение о нападении Германии на СССР 15 июня. Жуков требовал привести войска в боевую готовность, тем более что знал из агентурных сведений — немецкие войска укомплектованы по военным законам. Однако Сталин возразил, что не всегда можно верить разведке. Он даже сообщил в личном письме Гитлеру, что ему известно о сосредоточении войск вблизи границ советской страны, и это у него, Сталина, создает впечатление, что Гитлер собирается воевать с СССР. В ответ Гитлер в доверительном (он особо это подчеркнул) письме написал, что Сталин прав: в Польше действительно сосредоточены крупные войсковые соединения, но объяснил, что это сделано для того, чтобы они не подверглись сильным бомбардировкам английской авиации. И как потом написал в своих воспоминаниях Жуков: «Насколько я понимаю, Сталин поверил этому письму». Поэтому он удовлетворил лишь на половину просьбы Жукова: разрешил провести частичную мобилизацию около полумиллиона запасников и перебросить четыре армии в западные округа. Но не разрешил привести в боевую готовность войска приграничных округов, что практически сводило на нет первую часть плана. Ворошилов (в то время — председатель Государственного Комитета Обороны) тоже внес свою лепту в будущие неудачи в начале войны: в течение месяца не рассматривал мобилизационные планы развертывания промышленности в военное время. Дело сдвинулось с места лишь после прямого обращения Жукова к Сталину, но, хотя и создали специальную комиссию по рассмотрению этих планов, план полностью по всем пунктам так и не был утвержден. Правда, Генштабу удалось утвердить отдельные решения по обеспечению боеприпасами, но заявки было предложено удовлетворить лишь на 15–20 процентов.

И всё-таки не только в одних ошибках Сталина, в проволочках различных ведомств кроется причина неудач в первые месяцы войны: немцы имели сильную, подготовленную армию, которая не знала поражений, в ней была идеально налаженная штабная работа и полное взаимодействие всех родов войск. Кроме того, немцы имели преимущество в военно-промышленном потенциале, а Гитлер, активно готовясь к войне, всё и вся нацеливал только на победу, что и произошло в Европе. Германия, опьяненная победами в Европе, вместе с Гитлером готова была завоевать весь мир.

А время бежало, и оно неумолимо приближало начало самой кровавой войны двадцатого века…

21 июня к пограничникам Киевского округа явился перебежчик, немецкий фельдфебель, который сообщил, что война начнется 22 июня. Получив сообщение из штаба округа, Жуков вместе с маршалом Тимошенко и генерал-лейтенантом Ватутиным немедленно поехали к Сталину с целью убедить его в необходимости привести войска в боевую готовность. Он долго колебался, но все же в ночь на 22 июня приказ был отдан. Работники Генштаба с тревогой ожидали новых вестей. В 12 часов ночи из Киевского округа сообщили о новом перебежчике, который переплыл Буг и сообщил точное время нападения: «В четыре часа немецкие войска перейдут в наступление». В 3 часа 17 минут позвонил командующий Черноморским флотом: «Со стороны моря подходит большое количество неизвестных самолетов…» Сомнений больше не оставалось: страна на пороге войны.

И она грянула, война!

Немцы, как и предполагал Георгий Константинович Жуков, форсировали Буг. Пехота — на резиновых лодках, танкисты — на специальной технике, которая готовилась к форсированию Ламанша для нападения на Англию. Каждый солдат был вооружен автоматическим оружием. На границе уже час шли бои, когда немецкий посол фон Шуленбург, он, кстати, был противником войны с Россией, вручил Вячеславу Михайловичу Молотову, министру иностранных дел СССР, официальное заявление о том, что Германия считает себя в состоянии войны с СССР. Шуленбург остался верен своему мнению, участвовал позднее в заговоре против Гитлера и был казнен вместе с другими генералами-заговорщиками. О чем думал в момент объявления войны Молотов, чья подпись стояла под Пактом о ненападении, знает только он.

Впрочем, к заключению Пакта косвенное отношение имел и Лаврентий Павлович Берия — самая зловещая фигура в предвоенное время, который возглавлял наркомат внутренних дел. После войны стало известно, что одним из резидентов нашей разведки в Германии был некто Амаяк Кабулов, его брат работал в ведомстве Берии и был близок к нему. Донесения Кабулова напрямую поступали на стол Сталина, часто минуя Центр контразведки — Кабулов считал, что в Центре к нему относятся как к мальчишке (ему было 32 года, он имел звание майора ГПУ), нередко игнорировал указания Центра. А между тем, немецкая контразведка быстро «расшифровала» амбициозного карьериста Кабулова и «подсунула» ему своего агента, бывшего латвийского журналиста Петерса, настроенного профашистски, но Кабулову он представился убежденным антифашистом.

Центр, естественно, проверил по многим каналам, что за «птица», которую поймал в свои «сети» Амаяк Кабулов, и предупредил его о двуличности Петерса, выдал свои рекомендации относительно работы с ним. Но Кабулов не счел нужным последовать рекомендациям, поскольку считал, что Центр завидует ему, как приближенному к Сталину. Мало того, зазнайка Кабулов «засветил» другого нашего разведчика — пресс-атташе Федорова, которому было поручено проинформировать Кабулова еще раз о том, что латыш — двойной агент.

Когда гестапо доложило Гитлеру о Кабулове, он приказал использовать его для передачи дезинформации Сталину, что с успехом и было сделано. Сталин же особо доверял Кабулову лишь потому, что ему доверял Берия. Не раз Кабулов доносил о дружественности Гитлера к СССР. Он писал, как трудно живется немцам — продукты по карточкам, мяса нет, и лишь оккупация Франции помогла поправить положение с продовольствием; писал о бомбежке Берлина английской авиацией, о праздновании 1 мая в 1941 году — в Германии этот день считался государственным праздником. Естественно, что Сталин еще больше уверился: в такой ситуации Гитлер не решится воевать на два фронта, и потому 14 июня 1941 года вышел указ, согласно которому разговоры о близкой войне будут считаться провокационными. И вот наступил день, когда Петерс по приказу гестапо пришел, нарушая все правила конспирации, домой к Кабулову и передал точную дату нападения Германии на СССР. Кабулова информация латыша буквально ошарашила, ведь он-то усердно доказывал, что Германия не собирается нападать на Советский Союз, по крайней мере, в 1941 году. Кабулов принял слова Петерса за «дезу», но все-таки передал его сообщение Сталину, который тоже посчитал донесение Петерса дезинформацией, собственно, Гитлер на это и рассчитывал.

В день начала войны, когда Кабулов понял о своей ошибке, вокруг советского посольства установили усиленный караул полиции, который намеренно стрелял по голубям, чтобы помешать связи посольства с СССР. Вот так амбиции одного человека, его стремление подняться над другими, нежелание прислушиваться к мнению компетентных людей, хвастовство и уверенность в собственной непогрешимости могут повлиять на судьбы миллионов людей.

Впрочем, судьбы Петерса и Кабулова оказались тоже нерадостными. Петерса гестапо арестовало с началом войны за связь с советским разведчиком, ведь «мавр сделал свое дело», кроме того, он являлся представителем низшей расы. Кабулов вместе с посольством вернулся в Советский Союз через Болгарию. В 1955 году его расстреляли как врага народа.

Внезапность удара повлияла на боеспособность наших войск, однако, немцы столкнулись с ожесточенным сопротивлением русских солдат — при всех видимых победах фашистская машина войны забуксовала. Немецкие штабисты быстро поняли, что война с СССР — это не штабная игра, где вводные задачи практически решаются теоретически. Генерал Курт Типпельскирх позднее писал: «Русские держались с неожиданной твердостью, даже когда их обходили и окружали. Этим они выигрывали время и стягивали для контрударов из глубины страны всё новые резервы, которые к тому же были сильнее, чем предполагалось… противник показал совершенно невероятную способность к сопротивлению…»

Но потери Красной армии в течение первых месяцев были ужасными, особенно там, где до последней минуты верили, что Германия не осмелится напасть на страну, а потому практически бездействовали, не принимая никаких мер для обеспечения боеспособности войск. На Западном фронте, которым руководил Павлов, в одну ночь агрессоры своими авианалетами уничтожили 528 самолетов, многие из них так и не взлетели — горючее не было доставлено на аэродромы.

Командующий авиационными силами Западного округа генерал Копец, оставшись без самолетов, счел нужным смыть с себя позор и ответственность за гибель 11 авиадивизий ценой собственной жизни и застрелился. Не таков оказался генерал Павлов, который так и не учел советов Жукова, поэтому именно в его округе немцы так стремительно двигались вперед. У него была не столь ранимая совесть, поэтому Павлов не собирался кончать жизнь самоубийством, как Копец. Наоборот, он заявил, что сможет противостоять стратегически своему противнику фон Боку, так как тот будет действовать, как Жуков, а как действовал бы Жуков, ему, Павлову, хорошо известно по прошедшим командным играм. Но все аргументы Павлова в свою защиту оказались блеклыми по сравнению с теми потерями, какие были в его округе, поэтому по решению трибунала генерал Павлов был расстрелян.

Бездеятельность Павлова, его бездарность как командующего, а, может, даже и трусость сказались после войны на судьбах тысяч солдат, служивших в Западном округе. Многие, попавшие при отступлении в плен, погибли в фашистских концлагерях или же после возвращения на Родину оказались в лагерях ГУЛАГа, если их дело проверял недалекий следователь наркомата внутренних дел: среди сотрудников НКВД тоже ведь были разные люди — умные и не очень.

Вышедшие из окружения тоже оказывались в сложной обстановке недоверия. Тут уж все зависело от порядочности командира части: поверит, что солдат не предатель и не трус — обмундирует и поставит в строй, не поверит — отправит на дознание в СМЕРШ, откуда дорога чаще всего вела в штрафбат либо на лесоповал.

И все-таки не все военачальники были подобны Павлову.

Месяц держался Брест. Мужество защитников Брестской крепости вызвало у немцев неподдельное восхищение и к майору Гаврилову, который возглавил оборону и раненым попал в плен, было приказано отнестись с должным уважением. Под Могилевом, где командовал войсками генерал-майор Романов, наступление немцев было сковано на 22 дня, уничтожено более тридцати тысяч вражеских солдат. И Гудериан с Готом вынуждены были обойти с флангов Могилев, чтобы, согласно разработанному ранее плану, следовать к Смоленску. Но на подступах к Смоленску их встретили части 63-го мехкорпуса Петровского, бывшего репрессированного комдива, которые форсировали Днепр и отсекли пехоту от танков Гудериана. И хотя наши войска все-таки оставили Смоленск, а Гитлер назвал битву под Смоленском «победой в войне», многие немцы осознали: блиц-криг не получился, ибо каждый город становился для них «главной крепостью» на пути к Москве. Русские же поняли: немецкую армию очень даже можно бить, и даже нужно, ибо воевали советские солдаты за свою землю, за своих родных, которые остались или на оккупированной территории, или голодали в тылу, чтобы ни в чем не нуждались войска на фронте.

Не зря Павлов сравнил фон Бока с Жуковым, который и впрямь быстро разобрался в тактике ведения войны немцами, поэтому предупредил Сталина, что у нас самым уязвимым участком является центральный фронт — его надо укрепить. А Юго-западному фронту следует отойти, как ни прискорбно, но придется оставить Киев. Зато можно нанести контрудар под Ельней. Рассуждения Жукова Сталин назвал чепухой, и тогда Жуков твердо заявил: «Если вы считаете, что начальник Генерального штаба способен молоть чепуху, то освободите меня от этой должности. Куда прикажете направиться? Могу командовать фронтом, армией, корпусом, дивизией!»

— Не горячитесь, — ответил Сталин, — впрочем, вы говорили о контрударе под Ельней, вот и организуйте его.

Так Жуков стал командующим Резервного фронта. Его место в Генеральном штабе занял Шапошников. Но это было самое начало войны, лето сорок первого. Будут впереди еще у Жукова и поражения, и победы. Будет оборона Москвы, блокада Ленинграда, битва под Сталинградом, четыре года самой кровавой, самой тяжелой и страшной войны двадцатого столетия, которая унесла в небытие десятки миллионов жизней землян, но тогда, летом сорокового, еще о том не знали. Только предполагали, что война может оказаться затяжной.

На склоне лет почти каждый человек задумывается, как прожил он свою жизнь — хорошо или плохо, как будут вспоминать его люди после смерти — худом или добром. Иные берутся за перо, чтобы оставить на бумаге свои воспоминания для детей и внуков, чтобы прочли они, как жилось в то или иное время, что выпало на долю предков — радость или горе, потому что каждое поколение свое время считает самым лучшим. Такое желание однажды возникло и у Павлы. Она взялась за перо, итожа свою жизнь спустя тридцать лет, и вновь по своей давней привычке проводила бессонные ночи у окна, всматривалась в темень за ним, вспоминая тяжкие сороковые годы: они запали в память сильнее всего, потому что стали великим испытанием советского народа на прочность, на любовь к своей Родине.

«…19 мая 1941 года приступила к новой работе — заведующей Жиряковской избой-читальней. До того времени в Жиряково не было избы-читальни, тем более избача или иного работника культуры. В сельсовете были свободными две комнаты, их-то я и приспособила под избу-читальню.

Муж устроился в Жиряковский колхоз „Красный Север“ вольнонаемным животноводом и ветеринаром колхозного стада. Моя зарплата 150 рублей, он свою получал в колхозе продуктами.

Начала я свою работу с того, что каждый вечер открывала избу-читальню. Читала вслух новости из газет тем, кто приходил „на огонек“, или же крутила три пластинки, которые привезла из района — „Волочаевские дни“, „Цыганские песни“, „Полюшко-поле“. Песни никогда не надоедали жиряковцам, они знали их, любили подпевать патефону, вот я и подумала, что можно создать в Жиряково кружок художественной самодеятельности. Председатель колхоза одобрил мою идею и отдал под клуб половину правления. Там оборудовали небольшую сцену, и мы начали первые репетиции. В коллективе художественной самодеятельности было несколько девушек-колхозниц, я сама, моя младшая сестра Роза, а позднее и старшая Заря, приехавшая из города. Потом она добровольно ушла на фронт.

Началась война для нас так же, как и для всей страны: с сообщения о нападении на нас фашистской Германии. Никогда не забудется обращение Сталина: „Братья и сестры!“ Такое оно было необычное, в нем он и сказал, что дело наше правое, враг будет разбит, мы победим. Так ведь потом и вышло. Иначе быть не могло — мы боролись за свою Родину. А до того обращения по радио 22 июня выступал Молотов, а еще зазвучала новая песня, мелодия и слова которой до сих пор будоражат душу — „Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой!“ Мы с Максимом в тот день были в Тавде: ездили за покупками для детей — подрастала Лида, а Витя вообще рос не по дням, а по часам. Мы навестили своих друзей Лизу и Ефима Чаек. Задержались у них часов до двух, и вдруг из радио раздалось, что сейчас будет важное правительственное сообщение. Мы притихли: уж очень голос диктора был взволнованным. И услышали: „Граждане и гражданки Советского Союза! Сегодня, в 4 часов утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города… Не первый раз нашему народу приходится иметь дело с нападающим зазнавшимся врагом. В свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил Отечественной войной, и Наполеон потерпел поражение, пришел к своему краху. То же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная Армия и весь наш народ вновь поведут победоносную отечественную войну за Родину, за честь, за свободу…“ Обращение правительства читал Молотов. Мы тут же собрались и поехали в Жиряково. Хоть и слышали все сами, а не верилось. Максим держался бодро, мол, вздуем германцев — надолго русских запомнят. Думали, первыми сообщим в Жиряково про войну, но туда о вторжении германских войск в нашу страну сообщили по телефону: в райкоме об этом узнали из области.

В первые дни ушли на фронт несколько молодых мужчин, которым не было и тридцати. Они уезжали, обещая вернуться через пару месяцев. Но этого не случилось, потому что, судя по сводкам, фашисты все дальше и дальше шли в глубь страны.

А вот массовая мобилизация произошла так.

В клубе шел концерт. Моя младшая сестра танцевала „Цыганочку“, у нее это здорово получалось, черноволосая, кудрявая, она и сама была похожа на цыганку. И вдруг от дверей крикнули: „От имени призывников прошу: спляши еще раз!“ А призывники — шел уже 1902 год рождения — Максим Дружников, Александр Кожевников, Александр Бочкарев… Это было 26 августа 1941 года.

Всем им было по тридцать девять лет, повестки они получили как раз в тот день из райвоенкомата с нарочным. Призывников из Жиряковского сельсовета определили в одну часть, где перед отправкой на фронт они прошли обучение, всех вместе и на фронт отправили. Максим был у них командиром отделения. И все они погибли, кроме Ивана Ермакова с Четырнадцатого участка и Петра Герасимовича Панкова из Забора, оба вернулись с фронта инвалидами.

Чем дальше затягивалась война, тем больше у меня было работы. Теперь изба-читальня в Жиряково открывалась раз в неделю, а в остальные дни я отправлялась в другие колхозы: от райкома задания поступали все труднее и труднее. А домашними делами ведала мама.

В походах по селам всегда сопровождал меня старший сын Витя, он был словно мой адъютант.

Маршрут у нас был всегда один и тот же. Выйдя из Жиряково, мы шли в Забор. Там выпускала стенгазету, в которой писала о колхозных делах, писала лозунги, призывающие колхозников самоотверженно трудиться во имя победы. Бумаги подходящей не было, и я использовала старые газеты, а вместо чернил часто шел в дело свекольный сок. Впрочем, как сейчас я думаю, надобности в тех лозунгах не было никакой, потому что люди и без лозунгов прекрасно работали. Потом шла в поле, где меня ожидали всегда с нетерпением, потому что я там читала вслух свежие газеты со сводками Совинформбюро о положении на фронтах, ведь лишь из газет можно было узнать, что творится в мире, радиоприемники-то были роскошью. Очень все переживали о том, что идут бои под Москвой, а когда узнали, что Сталин остался в Москве, а не эвакуировался вместе с правительством, то очень обрадовались: теперь фашистам ни за что не взять Москву. Мы тогда считали, что если немцы возьмут Москву, то очень быстро завоюют всю страну.

Иногда неграмотные солдатки просили прочесть письма с фронта и написать ответ.

Обычно солдаты писали: „Здравствуйте, мои дорогие. Я жив и здоров, чего и вам желаю“, — о фронтовой жизни писали мало, зато всегда спрашивали о колхозных делах, просили беречь себя и детей воспитывать, был и детям обязательный наказ: „Не балуй, слушай маму, помогай ей по хозяйству и хорошо учись, потому что после войны мы заживем счастливо, и грамотные люди нам будут всюду нужны“. А на фронт уходили такие письма: „За нас не беспокойся. Мы живем хорошо. С работой в колхозе справляемся. Скорей добивай проклятого фашиста и возвращайся домой. Заждались мы тебя, соскучились по тебе“, — и ни слова о тех трудностях, которые мы переживали в тылу: пусть солдат спокойно воюет, не беспокоится о близких, каждая солдатка понимала, что мужу на фронте во много раз труднее и опаснее.

Если мы с Витей допоздна задерживались в Заборе, то ночевали у Лушниковых, Пановых или в семьях Бокта и Титус.

После Забора мы отправлялись на Увал. Проделывали то же самое, что и в Заборе, а ночевали обычно у почтальонки Офимьи или у тех, кто сам предложит ночлег. Потом шли на Четырнадцатый участок. В стенгазете писали о женах братьев Горошниковых — все они прекрасно работали в колхозе, о Шамановых, Гилятных, Зуйковых, Шлапаковых. Всегда в передовиках были Данил Иванов, Виктор Яковлевич Басков. Сын Баскова, Володя, учился когда-то у меня, на фронте был танкистом и часто писал мне письма. Хорошие и светлые были те письма. С Четырнадцатого участка мы отправлялись в обратный путь.

Ежегодно проводилась подписка на облигации государственного займа. Из района присылали уполномоченного райкома партии, чтобы провести подписку, но, как правило, не знали уполномоченные ни людей, ни того, как им приходится трудно, ни местных дорог, и тогда за помощью обращались ко мне. Отказаться было невозможно, такое в то время мне и в голову не приходило, потому что главными словами тогда были — „долг, должен“. Я знала людей, знала, к кому какой нужен подход, потому подписка всегда проходила успешно. Кроме того, объявлялись сборы, например, на Уральскую танковую колонну или Уральскую воздушную эскадрилью. Собирались теплые вещи для фронтовиков и партизан — валенки, рукавицы, полушубки. К каждому празднику — Октябрьскому или Первомаю — поступала разнарядка на подготовку праздничных посылок, и вновь приходилось идти по деревням, разговаривать с колхозниками, убеждать их в необходимости таких сборов. И никто никогда не противился, понимали: надо.

А еще во время войны перед Новым годом стали практиковаться отчеты Центральному Комитету КПСС и товарищу Сталину о проделанной работе, и всякий раз под отчетом должен был подписаться каждый колхозник. Каждый. И опять я отправлялась в путь, несмотря на непогоду.

А какая была тогда сплоченность у людей! Все были готовы помочь друг другу в беде, понимая, что беда может заглянуть неожиданно в любой дом, а с ней легче справляться сообща, ведь не зря говорится: один горюет, а семья воюет, — поэтому и на фронт отправляли очень часто последний полушубок, варежки, связанные из последнего клочка шерсти.

Эту доброту людскую я ощущала и на себе, ведь у меня не было подсобного хозяйства. Семья большая, а я — единственная кормилица, вот и давали солдатки, кто чашечку капусты, кто лепешку, турнепсинку или редьку: „На-ко, неси своим детям“. А однажды был такой случай: я износила не только свое платье, но и мужевы брюки, сапоги его, дошло до того, что не в чем было выйти из дома, а — надо. И вот кто-то из заборских женщин то ли Бокта, то ли Лушникова отрезали мне кусок холста, я его покрасила и сшила себе юбку, а кто-то из увальцев подарил лапти, в них я и ходила до тех пор, пока сапожник на Четырнадцатом починял мои ботинки.

Так прошло почти два года. В декабре сорок третьего меня по рекомендации райкома партии колхозники „Красных орлов“ выбрали председателем. Там прежде был председателем Земцов, тоже горожанин, человек старательный, по-настоящему преданный партии, но больной, ему трудно было справляться с работой, вот мне и предложили стать председателем. Конечно, мне было страшно, ну что я понимаю в крестьянстве? Но — надо. К тому же я уже вступила в партию, это случилось после того, как в сорок втором пришло извещение о том, что муж пропал без вести. В то время многие вступали в партию и на фронте, и в тылу. Словом, согласилась я, и мы переехали на Четырнадцатый участок.

Свободного дома там не оказалось: в каждом живут эвакуированные, и нам отвели под квартиру старую тележную мастерскую. Печи там не было, и нам поставили печку-железянку, а попросту — „буржуйку“. В той мастерской и ютилась моя полуголодная и полураздетая семья — дети подрастали, одежда им становилась мала, а мои вещи мы обменивали на продукты. Когда работала избачем, то получала продовольственную карточку — в день выделялось 400 граммов муки, а на иждивенца — по 200. Теперь же я лишилась этой карточки. К слову, нового избача нам так и не прислали, возложили обязанности избача на тогдашнего председателя сельсовета. Нехороший то был человек, корыстный, ничего для колхозников не старался делать, да и вороватый оказался: уже позднее выяснилось, что председатель сельсовета, злоупотребляя своим положением, брал для себя лишние продуктовые карточки, те, которые предназначались, оказывается, и для моей семьи, а мы в это время голодали. Его осудили, дали четыре года лишения свободы. Подумать только! В такое страшно тяжелое время были рвачи, воры, негодяи.

К тому времени, когда я приняла колхоз, кормов для скота почти не было: шел декабрь. Первым делом я пошла на животноводческую ферму. По дороге зашла в конюшню. Вошла и обомлела: кони стоят, привязанные вожжами к потолку.

— Почему? — спрашиваю конюха.

— А они сами стоять от голода не могут — падают, — ответил конюх.

В коровнике коровы худющие, ребра выпирают, одни лежат с закрытыми глазами, даже жвачку не жуют, другие стоят-шатаются. Кормушки вылизаны до бела. В овчарне — то же самое. Я за голову схватилась: какой хомут себе на шею надела! Что теперь делать? Однако надо жить, потому собрала стариков-колхозников. Пришли Николай Петрович Шаманов, Виктор Яковлевич Басков, Данил Иванов да Шляпин.

— Что делать будем, товарищи? Весна подойдет, а пахать не на ком, да и коровы перемрут. Подскажите, родные, что делать, я же городская, в сельском хозяйстве мало разбираюсь, помогайте, если выбрали председателем.

Старики напустили на себя суровый вид, а вижу — довольны, что к ним обратилась за помощью.

— Ну что ж, — отвечают, — коли ты с нами не погнушалась посоветоваться, то давай и думать вместе. Не успели мы корма вовремя приготовить: руки-то ребячьи да бабьи. А предложение наше такое: надо снять солому с крыш старых молотильных токов, солому порубить, побрызгать соленой водой, да охвостья от веялок собрать, смолоть и понемногу посыпать эту соломенную сечку, тем и кормить скот. Может, до весны и продержится животина.

Так и сделали. Сняли солому, отрядили счетовода Ивана Ермакова в город за солью, старики охвостья смололи. Потом опять ко мне пришли. Стоят, мнутся передо мной, друг на друга поглядывают:

— Тут вот еще можно корм найти, сено, да дело это такое…

— Какое? — спрашиваю.

— Малость рисковое, — мнутся старики. — В лесу мы заприметили стог сена, видно, кто-то из городских до войны поставил. А что, если мы его увезем?

— А если поймают? — засомневалась я дать „добро“ на это дело: спрос-то с меня будет.

Старики заулыбались:

— Не беспокойся, Федоровна, мы ночью съездим, и так все сделаем — комар носа не подточит.

— Ну что же, действуйте, — разрешила я.

Старики привезли сено, им подкармливали лошадей. Вот на сене том да соломе и дотянули мы взрослых животных до весны. Но пришла новая беда: начался падеж телят и овец, им-то не очень подходит соломенная сечка. Обратилась за помощью в район, чтобы или кормов достали, или ветеринара прислали, а там один ответ: „Изворачивайся сама!“ А как? И ветеринарной помощи нет, и скрыть падеж нельзя — можно пойти под суд, потому что каждая голова на учете, и если нарушена отчетность, то председателю придется несладко. Конечно, за падеж мне попадет, но уж если попадет, то надо бы сделать так, чтоб хотя бы колхозу выгода была. Опять иду к старикам: „Посоветуйте!“

— Хороший хозяин, — сказали старики, — пока животное не издохло, если оно, конечно, не заразное, обязательно прирежет. Вот и мы давайте так сделаем. Пиши правду в сводке, сколько пало, а мы будем следить за этим делом. Как только станет ясно, что животина вот-вот падет, тут мы ее и прирежем. Вот и будет, хоть худосочное, но мяско, добрый приварок.

Конечно, мне попало за снижение поголовья колхозного стада, отругали и за то, что мясо колхозникам раздала (кто-то, видимо, сообщил в райком партии), а не сдала на мясокомбинат государству, но дальше этого дело не пошло, даже выговор по партийной линии не получила, потому что я твердила свое: животные пали и захоронены. Да и в самом деле, кто докажет, что животное забили при последнем издыхании, а не сбросили уже мертвым в ров — в отчете-то истинное поголовье указано. Может, не наказали еще и потому, что некем было меня заменить: в колхозе — безграмотные женщины да старики с детишками остались, а я все же образование имела, мне легче было разобраться с делами.

Началась посевная. Трактора тогда были только в МТС. Председатели устанавливали очередь по жребию на сельхозтехнику, жди потом, когда очередь подойдет. Вперед всех технику получали, конечно, самые ушлые мужики, а я намаялась, пока добыла ее. И колхозных коней было мало, так что кое-как вспахать бы колхозные поля, тут уж не до личных огородов. Не вспашем, не посеем положенное — мне опять нахлобучка будет. Собрала колхозников, объяснила, что придется пахать приусадебные огороды после общей посевной. Конечно, много было обид, но иначе я поступить не могла: за нарушение графика пахоты и планов посева с председателей спрашивали строго, вплоть до суда. Я рисковать своей семьей не могла.

Но русские женщины — терпеливые и сообразительные. И сообразили. Жуткое зрелище предстало перед моими глазами, но иначе женщины поступить не могли: они стали огороды пахать на себе. Слышала я, что в соседних колхозах пахали на коровах, но наши женщины своих рогатых кормилиц берегли: падут, и вообще, хоть помирай. Потому объединялись они в артели и поочередно пахали свои огороды после трудового дня в колхозе. Страшно было на это смотреть… А ведь все — полуголодные.

Хлеба на трудодни не было: подчистую сдали хлебозаготовки, только на семена и осталось. Ели разную траву: крапиву молодую, лебеду, листья одуванчиков. Ребятня лазила по молодому сосняку, собирала „пестики“ — молодые отростки веток. Драли березовую кору, резали чагу — березовые наросты на чай, собирали липовый цвет и листья, вырывали корни репейника… Где уж тут быть сытым? Не лучше жила и моя семья.

Однажды перед выездом в поле ко мне в правление ввалилась толпа женщин, они были злые, готовые, наверное, на многое. И с порога:

— Или давай хлеба, председатель, или на работу не пойдем! С голоду скоро подохнем! Давай половину семян!

А мне и самой это известно: сама голодная, ноги уж плохо ходят. И говорю им:

— Бабы, ведь и мой муж там, где и ваши. Только мой уже погиб, наверное: без вести пропавший — почти погибший, а у вас есть и живые. Они там, на фронте, как в аду, среди грохота пушек и пулеметов, каждого из них могут убить. Ну, давайте бросим работу, разделим семенной фонд, оставим их без будущего хлеба, пусть голодают, да? Вы голодаете, а я разве нет? Не мои ли дети вместе с вашими на полях мерзлую картошку ищут да траву собирают? Да, мы — голодные, но у нас хоть крыша над головой, нам хоть тепло, не рвутся снаряды над нами, пули рядом не свистят. А мужьям нашим… Ну, давайте бросим все, сложим руки, пусть немцы придут и сюда, потому что фронту без нас — никак! А семена… Не дам я вам семена, хоть убейте, потому что без этих семян мы не сможем выжить вообще.

Женщины затихли, но, чувствую, сейчас вновь взорвутся, и кто знает, взбунтуются окончательно, отберут ключи от семенного амбара. Но тут, кажется, Саня Марченко встала на ноги со скамьи и крепко выругалась:

— Ах, в мать-перемать такую жизнь! Пошли, бабы, в поле, верно Паня говорит, чего уж там…

И женщины гуськом потянулись к выходу.

Отсеялись мы. Откосились. Сняли урожай. Сдали государству хлебопоставки. Засыпали семенной фонд, страховой фонд, а на трудодни-то и делить вновь нечего. Хорошо, что есть огороды, а с них — овощи. Есть коровы, овцы да козы на подворьях, подкормилась скотина летом, все-таки жить можно. А у меня опять ничего нет. И я не знала, чем кормить семью в наступающую зиму. И тогда написала заявление в райком партии, чтобы отозвали меня обратно в город, где хоть и нет подсобного хозяйства, но есть продовольственные карточки на работающих и иждивенцев. Райком прислал мне замену — фронтовика-инвалида, опять же горожанина.

И вот спустя столько лет думается мне, почему колхозы зачастую возглавляли люди, далекие от сельского хозяйства, почему работники райкомов заставляли колхозников сеять и выращивать то, что не подходило по погоде и плодородию земли, считалось почему-то, что сверху, то есть из райкома, виднее, как вести колхозное хозяйство. Что это было: в самом деле, неразумная политика партии или же бестолковость местного руководства, которое из кожи вон лезло, чтобы угодить областному начальству, а то, в свою очередь, центру? А тогда я об этом не задумывалась, просто шла туда, куда посылала партия, даже если о предстоящей работе и представления не имела, понимала: надо…

Да и в город-то уехала не сразу: меня избрали — опять же по рекомендации райкома партии — председателем сельсовета…»

— Паня! — Ефимовна ворвалась в кабинет растрепанная, раскрасневшаяся. — Паня! Люсенька умирает! Тебя зовет!!! Беги к ней скорей!

— Что?!

Павла бежала к дому, спотыкаясь и задыхаясь, сердце, ослабленное в детстве ревматизмом, бухало у горла. «Люсенька, кровинушка моя, — шептали губы, — деточка!» — вырывалось хриплым шепотом из горла.

Люсенька родилась на второй год войны, как и положено, через девять месяцев после приезда Павлы из Еланских лагерей, где учился на сержантских курсах Максим, оттуда его дивизия должна была идти на фронт. Две ночи прошли как один миг, в ласках, разговорах, советах, как жить Павле. За стеной стонала метель — шел октябрь сорок первого.

— Трудно тебе будет, Паня, столько ртов, — печалился, жалея жену, Максим. — Ты мою одежду продай, не держи, кое-что мальчишкам перешей, Витька, небось, вымахал с версту.

— Он в буденовке твоей ходит, — сообщила Павла, и Максим улыбнулся благодарно: и потому, что пасынок из памяти о нем носит его старую буденовку, которая осталась у Максима с гражданской войны, и потому, что просто любил настырного упрямого парнишку, которого не отличал от родных детей.

— А Генашка как?

Максим спросил неспроста — Гену били припадки. Все случилось нелепо и просто. Еще в довоенную пору, когда жили в Тавде, приехали однажды в гости братья Дружниковы, дюжие мужики, поллитровка на четверых — пустяк, потому выдумщик Максим и предложил накрошить в миску хлеба и залить водкой. Братья хмыкнули, а когда перестали черпать пьяное хлебово, из-за стола встать не смогли. А раз так, то грянули в четыре глотки песню, Павла даже не успела предупредить их, что дети уже спят. Старшие только шевельнулись во сне, а Гена вздрогнул, зашелся в крике, еле успокоили его. А через месяц малыш упал в первом припадке. Врач поставил диагноз: эпилепсия от испуга.

— После тебя еще два раза трепало. Дедушка Артемий смотрел его, сказал, что попробует вылечить.

— Мать твою, — выругался Максим, не переставая себя корить за испуг сына. — Нажрались, жеребцы, песни захотелось. Ох, Панюшка, голубушка моя, как ты там будешь одна? — вздохнул он опять тяжко-тяжко. — Ты смотри, не поддавайся панике, детей воспитывай в строгости. Девкам не давай над собой командовать. Розка-то — ничего, смирная, а Зойка — вредная. Где она? У вас или в городе? А Васька? На фронте или на границе?

Она рассказала, что Василий хоть и не попал на западный фронт, в боевой обстановке все же побывал: едва прибыл на заставу, а тут бои начались на Халкин-Голе. И за те бои Василий был награжден медалью — не сробел парень под пулями. Павла рассказала и деревенские новости: кто как живет, как хлеб уродился, на кого уже пришли похоронки. Максим слушал серьезно, не балагурил, как всегда, слушал и о чем-то думал. Он проводил Павлу до самой станции — командование разрешило. Прощаясь у вагона, сказал:

— Детей береги, а, главное, себя береги, потому что без тебя они пропадут, из твоей родни никто не поможет, и на мою мать надежды нет — старая. В плен, не бойся, живым не дамся. А если покалечит, оторвет руку-ногу, то жизнь тебе не испорчу — не вернусь домой. Ты молодая, выходи замуж, чтобы дети безотцовщиной не росли.

— Что ты, что ты, Максим! — замахала на него руками Павла. — И не смей думать об этом, возвращайся, какой будешь, хоть кривой-косой, без рук, без ног! Что ты такое страшное говоришь, Максим! Ведь ты — отец моим детям, ты о них думай.

— Нет! — твердо ответил муж. — Прощай, милая. Не печалься обо мне, — крепко расцеловал, и долго не мог оторвать от нее взгляда, и было в том взгляде действительно прощание. Говорят, что человек иногда предчувствует свою смерть, не зря иные солдаты перед боем вдруг ни с того переодевались в чистое белье, а потом в бою погибали. Наверное, так было и у Максима — он где-то далеко в подсознании предчувствовал, что больше никогда не увидит ни жену, ни детей.

Вернувшись домой, Павла приготовила Максиму посылку к октябрьским праздникам. Но посылка вернулась с пометкой: «Адресат выбыл», — а в декабре пришло извещение: «Пропал без вести».

А потом родилась Люсенька, как последняя память о Максиме. Подрастала смышленая девочка, но ходить не могла: болела рахитом — голодно им жилось в Жиряково. Целыми днями сидела, на кровати, смотрела на всех ясными глазами и пела песню, которую сама же и сочинила, глядя на большие довоенные портреты-фотографии родителей в тонкой деревянной рамочке.

— Мама печку затопляет, что-то долго не горит. Сидит папа на патрете, ничего не говорит…

Люся для всего дома на улице Павлика Морозова, где поселились Дружниковы, вернувшись в город, была как будильник: ее звонкий голосок раздавался ровно в шесть часов, а следом слышалось и пипиканье радио. Но никто из соседей, живших за тонкими дощатыми перегородками, на девочку не обижался, не переставая удивляться, какое необыкновенное у нее чувство времени: ни разу Люсенька не проспала.

Братья любили ее, однако часто поругивали за то, что Люсенька рассказывала матери про их проказы, правда, вовсе того не желая: девчушка была уверена, что не выдает секрет шкодливости братьев, просто серьезно, спокойно и твердо заявляла:

— Я тебе не кажу, мама, что Витька с Генкой конфетки из стола брали.

Мальчишки грозили ей кулаками за спиной матери, а Люсенька совершенно искренно уверяла их:

— Я не кажу, не кажу!

И вот Люсенька умирает… К ее рахиту прибавились воспаление легких, коклюш, и девочка стала тихо угасать, несмотря на старания врачей: ослабленный рахитом организм не мог бороться с болезнью.

Когда Павла вбежала в комнату, где лежала Люсенька, она увидела, что дочь лежит на боку тихо и спокойно, глядя в стену. Она бессильно привалилась к косяку дверей, а Ефимовна заполошно закричала:

— Люсенька, мама пришла!

Девочка резко обернулась, в ее, затуманенных уже смертной дымкой глазах, промелькнула радость, она несколько секунд пристально и осмысленно смотрела на мать, а потом ее тело выгнулось дугой.

— Боже праведный! — тихонько взвыла Ефимовна. — Дура я старая, стрясла! На колени, Паня, молись, чтобы дал Бог Люсеньке спокойно отойти! — падая ниц перед кроватью умирающей, дернула Ефимовна дочь за руку.

— Да не умею я, мама! — простонала Павла, рухнув тоже на колени, даже не почувствовав боли от удара.

— Молись, девка, как умеешь! — цыкнула на нее мать и забормотала: — Мать, Пресвятая Богородица, спаси и помилуй рабу твою божию, Люсеньку. Господи, прогоняй бесы силою! О Пречистен Господен, помогай ми со святою Госпожою и девою-Богородицей и ее всеми святыми, дай спокойной смерти Люсеньке, прими ее душеньку безгрешную, Господи! Прости грехи наши тяжкие, успокой ее душеньку! Аминь!

Павла что-то повторяла, не помня себя, заламывая руки. Она молилась горячо и просто, вставляя в молитву свои слова, рвущиеся из глубины ее страдающей души. И как знать, молитва ли ее с пожеланием легкой смерти дочери или еще какая причина, но Люсенька стала затихать, все меньше подергивались ее ручонки, а потом она глубоко вздохнула, выдохнула и… все.

— Господи, благодарю тя, милостивый, отошла девонька, отлетела ее невинная душенька прямо в рай, — перекрестилась истово Ефимовна, поднимаясь с колен и деловито соображая, куда кого из домашних послать, к кому обратиться: дочь, убитая горем, не способна сейчас распоряжаться.

Люсенька лежала, вытянувшись, спокойная и безучастная ко всему. Недолгой и мучительной была ее жизнь. Казалось, девочка просто заснула, потому что ее худенькое тельце не стало каменно-застывшим, как обычно бывает после смерти, а было мягким, хотя и влажно-ледяным на ощупь. Сказалось, как объяснил врач, долгое лечение девочки от рахита витамином «А». Так не так, но тогда иного объяснения не было.

Павла смотрела на прозрачное личико дочери, гладила ее худенькие плечики, ручонки, молила:

— Люсенька, доченька, взгляни на меня, спой свою песенку, вон папа смотрит на тебя, Люсенька, — но девочка молчала. И Павла впервые совершенно искренне взмолилась Богу. — Господи, за что ты меня караешь через муки детей моих? В чем грешна я перед тобой за их болезни, за их смерть?

Смерть унесла уже второго ребенка Павлы. Первым был Толик, совсем крошечный мальчик — шести месяцев от роду. Толик — ее боль, унижение и горе, лишь одна она знала, кто его отец. Но, видно, Бог пощадил ее, не наказал за грех, раз не оставил вечного укора за позор.

Схоронила Павла дочь, но оставалась другая беда: Гену вновь начали бить припадки. Врачи разводили руками: неизлечимо, правда, одна пожилая врач-педиатр сказала более конкретно — или забьет насмерть эпилепсия парнишку, или же сама прекратится после женитьбы, дескать, бывали такие случаи. И тогда Павла вновь решила поехать на Четырнадцатый участок к дедушке Артемию. Он уже предлагал свою помощь, но тогда Павла усомнилась в нем: уж если врачи отказались лечить, то будет ли толк от знахаря? Ефимовна, правда, водила крадче внука однажды к нему, когда жили на Четырнадцатом — она-то верила похожему на лешего старику — но мог Артемий заговаривать припадки только два раза в году — после самой короткой ночи да перед самой длинной на заре — вечерней или утренней.

Помог-не помог заговор, но Гене стало легче. А потом, когда переехали уже в город, Ефимовна не посмела настоять на том, чтобы мальчика отвезли к Артемию. С одной стороны — работала Павла заместителем по политической части в заготовительной артели Кирова, куда направил ее райком партии, отозвав из села, и как партийный человек она не имела права верить в наговоры и прочую дребедень, а с другой и ехать-то было не на что: на всю семью — одна зарплата Павлы, и то половина ее уходила на займы. А как замполит будет агитировать приобретать облигации, если сам их не берет? Вот и брала — сотенные, полусотенные, четвертные, ни на что не годные цветные бумажки. Правда, поговаривали, что, если начнутся розыгрыши, то может выпасть и большой выигрыш. Да не о выигрышах тогда думали люди, а о том, как бы скорее война закончилась.

Но Гене стало хуже, и Павла решила отправить мать с сыном к деду. Однако не получилось это летом, не собралась Ефимовна к Артемию и зимой, под самую длинную ночь. А потом встретила Павла на базаре знакомую колхозницу из Жирякова, и та рассказала, что дедушка Артемий умер еще летом. Помог матери Максима накосить сена — Егор Артемьич умер еще до войны — привез воз к дому, крикнул, чтобы открыли ворота. Ворота открыли, лошадь во двор завели, а дед молчит, на возу лежит. Окликнули раз, другой, глянули, а дед — мертвый. И как чуял смерть: поехал за сеном, но прежде вымылся в бане, надел новую рубаху и штаны. Домашние подумали: чудит дед, ему ведь без малого сто лет. А оказалось — не чудил, знал, видимо, что смерть придет. Было это, как машинально отметила Павла, ровно через год после рождения Толика.

Сорок пятый год надвигался грозно. Хоть и поговаривали, что недалек конец войны — советские войска уже за границей своей страны бьют фашистов — но до этого конца дожить еще надо. А как? На шесть ртов — одна работница. Того, что получали по карточке служащей и пяти иждивенческим, было мало. Если удавалось отоварить карточки за несколько дней, то Ефимовна шла на базар продавала хлеб и покупала картошки — так было выгоднее: булку хлеба съедали за день, а купленной картошки хватало на два-три дня. Однажды в Тавду прислали подарки из Америки (так звали США). Одна из посылок досталась Павле. Думали, в посылке продукты, а когда вскрыли пакет, там оказались ботинки и два белых платья, которые пришлись впору Лиде. Однако белые платья — непрактично, поэтому Павла одно платье покрасила раствором красного стрептоцида, а второе — хинином. И гардероб Лиды пополнился двумя платьями — красным и желтым.

Летом переходили на «подножный корм» — Витька бегал на реку рыбачить, а то уходил с ребятами в лес по грибы. Весной с окрестных дворов выдирал молодую крапиву и лебеду, а в лесу выискивал съедобные корешки и травки.

Еще когда жили в Жиряково, и Павла была избачем, она всегда брала с собой старшего сына, и пока шли от деревни к деревне, Павла показывала Вите полезные растения и ягоды — вот когда ей пригодились то, что узнала она в детстве от Марты-пастушки. Бывало, уставшая, присядет у обочины, а сын пошныряет вокруг, притащит то ягод горсточку, то корешок: «Покушай, мама!» Пригодились Витьке те лесные уроки в сорок пятом. Однажды сын прибежал к Павле на работу, принес в кепке три сваренных в кожуре картофелины: «Покушай, мама!» — «Где взял?» — нахмурилась сурово Павла. «Не думай, не украл, — заулыбался сын, — это я заработал — на базаре мешки помогал разгружать!» Павла взяла одну картофелину и тотчас отвернулась, чтобы не видел Витя ее слез.

К осени накопали картошки, которую посадили вдоль железной дороги одними глазками да очистками. Думали, что ничего и не вырастет, однако накопали восемь ведер — два мешка. То-то было радости: ешь — не хочу! И в первый день напекли драников, наелись до отвала. Да много ли такого урожая на семью в шесть человек? К Рождеству подчистили.

Отличился однажды и Генашка: взял купюру-двадцатьпятку из заветной, Максимовой, шкатулки, где по-прежнему хранились деньги, накупил на базаре пирожков, радуясь, что хватит всем. По дороге домой забежал к Павле, дескать, пусть и мама поест горяченьких пирожков. Павла была занята — шло совещание, а как оно закончилось, Генашка подал ей пакет с пирожками. Павла вытащила один и заметила стыдливый голодный взгляд одного из работников. У Павлы кусок в горле застрял, и она, вздохнув, угостила товарищей пирожками. Генашка отправился домой налегке, дожевывая последний пирожок.

Весна навалилась на Павлу глухой тоской: не могла она смотреть в голодные глаза детей. Они жалели мать, не хныкали, а если начинали — тут же получали от Витьки подзатыльник. Он рос отчаянным, боевым парнем, но заботливым. Видимо, сказалось то, что именно с Витькой бродила Павла по дорогам Жиряковского сельсовета, да еще помнил, наверное, наказ Максима жалеть мать, помогать ей. А Ефимовне Витька дерзил часто, и столько Ефимовна сломала о его непокорную голову деревянных ложек, что и со счета сбилась. Однажды села и заплакала:

— У-у! Ирод окаянный, все ложки об его башку переколотила, а ему все нипочем!

Витька засмеялся и ускакал на улицу, на которой он с друзьями был властелином. Правда, никто жаловаться на него не приходил, лишь однажды явилась какая-то женщина, пожаловалась, что Витька с дружком выкопали в ее огороде картошку. Кричала, грозилась в суд подать, но Павла строго ответила, что детей к воровству не приучала. А когда явился сын, надрала мальчишке уши: может, и правда выкопал? Потому-то Витька сразу и сказал, что заработал, а не украл, когда принес ей вареную картошку.

И все-таки случалось, что мальчишки не выдерживали голодухи, лазали по огородам: то морковки надергают, то репы, то подкопают куст картошки, наберут десяток клубеньков. Но братья всегда стояли друг за друга горой, всегда помогали друг другу. И как-то Генашка спас Витькины уши, а может, и спину от основательной экзекуции.

А дело было так. Витька с дружками залез в соседний огород, но, на беду, хозяин был дома, увидел маленьких проказников, схватил березовый дрын — да в погоню. Ребятня — в рассыпную. Витька бросился домой, нырнул со страху в подполье. Догадливый Генашка тут же раскатал по крышке-западне самотканый половик, поставил табурет и уселся на нем, держа в руках материну гитару. Сидел себе, брякал по струнам и залихватски пел охальные частушки. Но Витьку хозяин огорода вроде бы узнал и явился, конечно, к Дружниковым злой, готовый отлупить пацана, и сразу с порога: «Мать-перемать, где твой такой-сякой-долбанутый брат?» А Генашка спокойно ему в ответ, дескать, не знаю, а сам опять заголосил: «Председателя жена меня отлупила, говорят мне — поделом, чтоб с ним я не ходила!»

Плюнул с досады мужик и удалился. Генашка подождал еще немного, не вернется ли Витькин преследователь, и шумнул брату, мол, опасность миновала, вылазь. Но и про это, и десятки других проказ Павла узнала много лет спустя, когда война закончилась, и парни стали женатыми, вспоминали то со смехом, а то и со слезами, свое давнишнее военное житье-бытье. Так выяснилось, что Витюшка помог поймать диверсанта. Чем уж ему однажды не приглянулся высокий черноволосый мужчина, Витя и сам понять не мог, наверное, тем, что часто попадался на глаза в дневное время: взрослые все на работе, а этот постоянно на рынке околачивался, причем не покупал и не продавал ничего. Вот и стали мальчишки следить за странным незнакомцем. И выяснилось, что подозрительный тип часто бродит неподалеку от заводских территорий, вечерами торчит в Сталинском саду, делая вид, что гуляет, а сам внимательно рассматривал кирпичный корпус завода снарядов, который был как раз напротив сада.

Подозрения ребят усиливались с каждым днем, они уже решали: рассказать об этом типе в милиции или же самим выяснить до конца, кто он такой. Как оказалось позднее, подозрения ребят были верными: вдруг загорелся завод снарядов, так сильно заполыхал, что выгорело все внутри, остался один мрачный кирпичный остов, навсегда прилипло к нему название — «горелый корпус». Тогда-то мальчишки и подумали, что подозрительный незнакомец может быть причастен к пожару. Мальчишки увидели его на следующий день после пожара, и Витька, который упражнялся в стрельбе из лука по воронам, выстрелил в незнакомца и ранил в шею. Мужчина взревел от боли и погнался за «Робин Гудом». Однако Витька был не промах, бросился в сторону рынка, где постоянно дежурил милиционер, и рассчитал все верно: перескочив через забор, оказался прямо перед милиционером и закричал:

— Дяденька, помогите, он убьет меня!

Удивленный милиционер не знал, что и подумать, как через забор перемахнул взрослый окровавленный мужик.

— Вот он, вот он! — завопил Витька, и милиционер, по-прежнему ничего не понимая, ловко сбил преследователя с ног — разберемся, дескать, потом, что к чему. При обыске у Витькиного преследователя нашли пистолет, а в ходе следствия выяснилось, что человек и в самом деле — диверсант.

А еще вышел забавный случай с Лидой.

Привел ее однажды домой милиционер, на руках у девочки была курица Ряба, пропавшая несколько дней назад. Милиционер рассказал, что Лиду притащила в отделение милиции какая-то старуха с заявлением, что Лида якобы украла у нее курицу. А Лида сердито ногой топала и твердила: «Нет, это моя курица! Я ее у ихнего дома нашла, она у нас потерялась!»

Колтошкин, тот самый следователь, который в сороковом году помог советом Павле, как избежать суда, спросил у Лиды: «А почему ты решила, что это твоя курица? Они все одинаковы — белые да рябые». — «Нет, моя! — упрямо топнула опять ногой девчонка. — У нее коготок кривой, и имя она свое знает!» — «Врет она, врет! — злилась старуха. — Украла у меня курицу, а теперь выдумывает про коготок какой-то да имя!» — она рассчитывала, вероятно, на то, что скорее поверят ей, пожилой женщине, чем этой заплаканной, чумазой девочке. Но Колтошкин взял курицу, осмотрел ее, хмыкнул, потом отнес в другой угол и велел старухе позвать к себе курицу. Та запела: «Цып-цып-цып»! Однако курица не обратила на это никакого внимания: ходит себе по комнате и пытается что-то клюнуть на полу. «А теперь ты позови, — сказал Колтошкин Лиде, — как ее зовут, а?» И девчонка зачастила: «Ряба-ряба-ряба! Рябушка!» — и курица встрепенулась, бросилась на знакомый голос, закокотала восторженно, радуясь, наверное, что нашлась хозяйка.

— А Колтошкин ка-а-к глянул на старуху, у него взгляд, знаете, какой грозный, — смеясь, рассказывал милиционер, — так она вся и обмерла. Колтошкин впаял ей штраф, а девочку велел домой отвести. Вот она, ваша боевая упрямица. Главное, топает ногой да твердит: «Моя курица!» — и все. Ишь, какая бесстрашная! — и погладил героиню по голове.

Но как ни любили дети курицу, а пришлось ее убить, когда заболела Люсенька. Но и Рябино мясцо не помогло ей.

Павле ночами не спалось, все думала-думала, стонала протяжно:

— Не могу я больше, не могу! Максим, где ты? Четвертый год нет весточки от тебя! Приезжай, хоть какой больной или увечный! — но надежда на возвращение мужа таяла с каждым днем: был бы жив — дал бы, наверное, о себе знать, хоть и сказал, что не вернется увечный. А с другой стороны Максим был таким, что в плен не дался бы, значит, нет его на белом свете.

И страшная мысль пришла в голову Павлы: отравить всю семью и самой отравиться. Что ждет их впереди? Прокормить, образование дать им она одна не в силах.

Павла тяжело поднялась, вышла в темный двор, постучала к деду-соседу, что работал в санэпидемстанции и приносил иногда крысиный яд на потраву мышей, которых водилось в доме несметное количество. Это всегда удивляло Павлу: люди живут голодно, а мышей — не изведешь, чем только они питаются?

— Дедушка, нет ли у тебя крысиного яду? — спросила Павла, зайдя к нему.

— Зачем тебе, Паня? Я давеча сам травил мышей. Неужто опять появились, заразы? — дед не поднимал глаз от валенка: он подрабатывал починкой обуви, дескать, ночью все равно не спится, так хоть с пользой время проводить. Дед говорил спокойно, по-прежнему не глядя на неожиданную ночную гостью, и это так подействовало на женщину, что она присела на чурбачок рядом с дедом и разрыдалась, уткнув лицо в колени.

Слова сами собой срывались с языка. Павла рассказывала деду о своей неудачливой жизни: о первом замужестве, о том, что двадцати шести лет от роду осталась одна, без мужа, с кучей детей, что растут они — холодные-голодные, раздетые-разутые, и нет больше сил смотреть на их мучения! Так пусть лучше умрут!

Старик слушал спокойно, курил самокрутку, а потом сердито сказал:

— Ну и дура, ты, девка! Травиться вздумала! Не только твои дети голодают, и у других — тоже. Не ты одна осталась без мужа, у многих баб мужики погибли. Вот погоди, сломаем немца, и жить будет полегше. Терпи! На-ка, покури, в голове-то и прояснится, дурь с дымом уйдет, да иди спать.

Павла курить умела. Научилась, когда стала работать председателем сельсовета и собирала по заданию райкома партии займы с крестьян. Чтобы не было отказа, приходилось хитрить: она присаживалась к старикам, шутя просила научить ее курить. Деды посмеивались над странной прихотью «длинной тетки из сельсовета» — так называли ее ребятишки, собирая народ на собрание, хотя «тетке» и тридцати еще не было — ухмылялись незлобливо, глядя, как она давится дымом. Позабавит этак старичков, а потом на сходе и скажет:

— Дедушка Степан, вот я с тобой одну цигарку курила, а ты меня не понимаешь, не поддерживаешь. Деньги нужны стране, война идет, дедушка Василий, а где их взять? Пойми, дед Игнат, негде эти деньги взять, кроме как взаймы у вас за облигации. Вот вместе и одолеем фашиста: наши мужья да ваши сыновья его будут на фронте бить, а мы, кто сейчас в тылу, поможем им техникой, оружием, а на это ведь немалые деньги нужны. Дядя Коля, я и с вами курила одну самокрутку…

Старики скребли в затылке, добродушно улыбались:

— Ну, хитра сельсоветша! Ишь, как повернула — вместе, дескать, курили.

И всегда находился кто-нибудь, говоривший.

— А что, мужики, надо выручить Федоровну, давай уж брать эти аблигацыи.

Курением Павла не злоупотребляла, однако привычка курить у нее осталась, тем более что после выкуренной папироски ей казалось, что и есть меньше хочется. Потому она сейчас охотно приняла скрученную соседом-стариком самокрутку, закурила. И впрямь успокоилась, в голове словно прояснилось, зато затуманились от слез глаза от испуга, что могла решиться на такой страшный поступок.

От соседа Павла ушла успокоенная: ведь и правда, не хуже других живут, рабочим, конечно, легче — на их карточку хлеба побольше, а служащие, кто ловчить не умел, жили не лучше ее.

Тихо в квартире. Спят дети, Ефимовна и Роза.

Сон от Павлы окончательно сбежал, и она ворочалась в постели, а на сердце вновь накатывалась тоска. Одна. Тридцать лет, и — одна, нет мужа, нет заступника, некому выплакать свою бабью тоску, разве что в подушку.

На одинокую женщину, несмотря на то, как она себя ведет — порядочно или нет — все равно пальцем показывают, называя зачастую бранным словом, а мужики льнут, считая, что женщина-одиночка посчитает за счастье с ними переспать. Вот и у нее однажды так было. И вслед за слезами пришли воспоминания, которые тяжким камнем лежали на сердце.

… Председателей колхозов Жиряковского сельсовета и ее тоже вызвали в город на совещание. Возвращалась Павла уже затемно в Жиряково с новым председателем сельсовета. Лошаденка ходко бежала к дому, потому председатель, закутавшись в тулуп, даже и не понукал ее. Павла заметила, как он несколько раз вытаскивал из кармана чекушку с водкой и, отворачиваясь, прикладывался к горлышку. Мужик он был невзрачный, рыжеватый и рябой, но ему в деревне в любом солдатском доме были рады. Сначала потому, что вернулся с фронта, хоть и безрукий, а живой. Солдатки наперебой зазывали его к себе, ставили на стол бутылку самогонки, угощали, чем приходилось, выспрашивали, может, доводилось ему встречаться с их мужьями, может, краем уха про кого-либо слыхал… Он быстро пьянел, бахвалился своими боевыми подвигами, ему верили, хотя в мирной жизни никогда особенной храбростью не отличался. Его и председателем сельсовета выбрали потому, что фронтовик, мужик, пусть власть в его руках будет. Оказавшись неожиданно для себя «важной шишкой», решил, что власть ему дана не столько для пользы общей, сколько для его собственного интереса. И потому пользовался властью сполна: теперь он приходил к односельчанкам без приглашения и в ином доме задерживаться и до утра, ибо теперь мог припугнуть строптивую своей властью. Впрочем, некоторые бабы, соскучившись по мужской ласке, и сами рады были приголубить председателя, а потом крадучись навещали деда Артемия: аборты запрещено делать, а рожать на свет безотцовщину не хотелось, в избах и так полно детей от законного мужа, куда еще и с нагулёнышем. Но за подробной помощью к Артемию никогда не обращалась жена председателя сельсовета — пустая была бабенка и душой, и телом. А на похождения мужа она взирала спокойно: дескать, от него ничего не убудет, и ей достанется.

Павле не нравился новый председатель сельсовета. Прежний, при котором Дружниковы переехали в Жиряково, отказался от брони, добровольно ушел на фронт, а новый был самоуверенный, хвастливый и недалекий, его интересовали только женщины, хоть и выглядел грибом-сморчком. Павла подозревала даже, что и на руку председатель нечист — уж очень быстро жену его худоба покинула: выправилась, раздобрела, поговаривали, что она и самогонку варит да в Тавде продает. Подозрения в вороватости председателя позднее подтвердились, его даже осудили.

Павла куталась в шалешку, зарыла нос в воротник демисезонного пальто — зимнее она давно променяла, когда еще работала избачем: трудодней не полагалось, а ее зарплата в деревне ничего не значила. Меняла на продукты одну вещь за другой деревенским франтихам или на базаре в Тавде. Жалко было тех вещей, все они были куплены Максимом, все — словно на нее сшитое, но жить надо было.

Ноги тоже подмерзали, хотя и обута была Павла в валенки, которые ей с Четырнадцатого участка прислала свекровь, Максимова мать. Она и ребятишкам валенки справила: любила она детей вообще, а во внуках души не чаяла. А своих детей у нее уже не было: четыре сына, четыре крепких рослых мужика сложили головы за землю русскую. Но не одной слезинки не показала людям суровая старуха. Как-то Павла спросила у нее, как она так смогла сердце ожесточить, что и слезы не текут, а свекровь ответила: «По сынам я каждую минуточку горюю. Сколько слез выплакано, про то лишь подушка моя знает, людям же знать не надо».

Павла улыбнулась, с благодарностью вспоминая свекровь, представила, как удивится она, когда Павла завтра привезет ей южный иноземный подарок — пару сухих урючин. Завербованные на гидролизный завод и лесокомбинат узбеки на рынке продавали сушеный урюк по рублю за штуку. Вот и везет Павла родным гостинец — по паре урючин да мешочек сушеных яблок. То-то будет радости ребятам погрызть сухофрукты.

Странный народ, эти узбеки, скупые какие-то. Всё деньги копят и складывают в большую лохматую шапку под подкладку. Говорят, даже спят они в этих шапках, опасаясь кражи. Однако мальчишки, узнав про шапки-сберкассы, срывали их с голов узбеков в самый неприятный для них момент — справления нужды. Узбеки могли присесть оправиться где угодно — на улице, в сквере. Где приспичит, там и устроятся. Сидят, тужатся и молчат. Вот в этот момент мальчишки и действовали, зная, что никакого шума не возникнет: пострадавший будет бешено сверкать глазами, но пока не облегчится, не крикнет — мусульманские законы не велят. А потом ищи ветра среди улиц: кричи, не кричи: «Вай, аллах, обокрали!» — никого не поймаешь. Говорили также, что из-за своего скопидомства узбеки стали умирать десятками, потому что нормально не питались. И потому первого секретаря горкома Смолина сняли с работы и отправили на фронт и, слышала Павла, он уже погиб.

Под монотонный скрип полозьев Павла задремала. И вдруг грубая рука рванула ее за плечо, уронила на сено.

— Эх, Пашенька, давай ко мне под тулуп, — дыхнул в лицо перегаром председатель, — вместях — теплее!

— Что вы! — дернулась из его рук Павла. — Пьяный что ли?

Но председатель не отпускал Павлу, вминал ее в сено, сам навалился сверху, дыша водочным перегаром прямо в лицо.

— Ну-ну, не кочевряжься. В сене да под тулупом знатно будет нам… — он стал расстегивать на Павле пальто, а потом не выдержал, полез под полу. — Кралечка, красотулечка, давно уж хочу тебя…

Павла опомнилась, рванулась, но председатель придавил плечами, шаря единственной рукой по ее грудям.

— Не противься, тебе что — жалко один разик? Я мужик славный, ласковый, не обижу, — бормотал он, целуя женщину липкими губами. — Одну тебя не пробовал, сладкая моя…

Павла напряглась, выгнулась дугой, освободила правую руку и влепила насильнику пощечину. Тот дернул головой и рявкнул:

— Сука! Для кого себя бережешь? Мужик сгнил, небось, давно в земле, а она — туда же!

Павла высвободила вторую руку, вывернулась из-под председателя, подобрала ноги, приготовившись к удару:

— Пну сейчас, отстань, ради Бога!

Председатель сел к ней спиной, запахнулся в тулуп, кинул злобно через плечо:

— Ну и дура! Я ведь тебя голодом заморю, ни единой картошки не получишь, ко мне придешь, как твои ублюдки дохнуть начнут! Ко мне! Боле не к кому, я — власть! А дала бы, я бы тебе во многом помог бы…

— Сволочь! Поганец! Гад! — зарыдала Павла. — Нашей бабьей бедой пользуешься!

— А и пользуюсь! — он оглянулся, захохотал. — Хрена мне бояться? Я здеся — Бог! Любая ублажит, лишь мигну, а ты… Дура малохольная, тьфу! — он сплюнул и резко толкнул Павлу в плечо. Женщина не удержалась и вывалилась из саней. — Во-во! — злорадно засмеялся председатель. — Проветри свою ма… немного! Поумнеешь — придешь! Приде-е-шь! — он хлестнул с плеча лошадь, та рванула вперед, лишь крик донесся до Павлы: «Только вдвое дороже это тебе станет!»

Она и вправду пришла. Темной ночью, когда снег уже сошел, когда нечего было менять на продукты. Пришла потому, что не к кому было идти — в каждом доме своя беда, голод, хоть и выбрана председателем колхоза, и власть имела над людьми. Но тайком из колхозного амбара она не могла брать продукты, а в голодные детские глаза смотреть стало невмоготу. Встала на пороге и сказала только три слова:

— Помоги. Я согласна.

Он ухмыльнулся всей своей рыжей паскудной рожей. И тут же назначил цену:

— Пуд картошки! Ну, как? А ведь тогда бы и три, и четыре могла получить, коли умной была бы, а сейчас тебе надо, не мне, я вон уже у Варьки был.

Павла шагнула за порог. И потом почти стонала от ярости, унижения, пока он, потея, возился с ней. Стиснув кулаки, каменно лежала, кинув руки-плети вдоль тела.

— Фу, — отвалился он в сторону. Сказал недовольно. — Лежишь, как чурка, ледяная ты. Ну да слово дал — выполню. Дам пуд картошки.

Он прямо в кальсонах полез в подпол, пока Павла одевалась, вытащил мешок.

— Во! Может, и больше пуда. Я — добрый! Мешок потом занеси. А вот ишо сало. Это как премия! Га! — загоготал неожиданным басом. — Будет нужда — заходи, не обижу. Эх, баба, гордячка ты, а ить гордиться то нечем — худая, как стиральная доска. С худой бабой спать, что на кляче скакать, — и опять захохотал, довольный шуткой, вытирая слезы на глазах.

Павла молча взяла мешок и шматок сала, вскинула поклажу на плечо, вышла со двора, и уже там, возле забора, дала волю слезам. Они катились по щекам обильные, соленые, сердце рвала когтями чья-то черная лапа. Она вышла из Жиряково и побрела, шатаясь, на Четырнадцатый участок, совсем не боясь лесной темноты, даже ветер, казалось, ее не брал, и лишь когда подошла ко своему дому, почувствовала, что теряет сознание.

— Господи, не дай умереть, — простонала она сквозь стиснутые зубы, падая возле дверей тележного сарая, где поселили ее семью. И провалилась в темноту, вцепившись намертво в свою поклажу.

Очнулась Павла не скоро. Придя в себя, непонимающе долго смотрела в предрассветные сумерки, ощущая, как отпускает сердце когтистая лапа: такого приступа у нее не было со дня получения известия о том, что Максим пропал без вести. Она с трудом поднялась, вошла в дом, стараясь не стучать, ощупью засунула под стол мешок с картошкой, чтоб не сразу с утра увидели, сняла пальто, разделась и с омерзением забросила под топчан нижнее белье, ощупью нашла в комоде чистое, надела и легла в постель, не смея прижать к себе годовалую Люсю.

Она рыдала, уткнувшись в подушку до самого рассвета, который медленно вполз в окошко. Встала измученная, с темными кругами под глазами. Ефимовна подозрительно уставилась на нее:

— Чего это с тобой? Краше в гроб кладут.

— Ничего, — сухо ответила Павла. — Дай лучше мешок пустой.

Она достала из-под стола свою ночную ношу, выложила сало на стол, пересыпала картошку в другой мешок, прикинув еще раз вес: и правда — больше пуда, наверное.

Мать смотрела на дочь с ужасом: откуда картошка и сало? Павла перехватила этот недоуменный испуганный взгляд:

— Не бойся, не украла.

— А… — мать что-то хотела спросить, но остереглась, увидев, как сурово стегнула ее взглядом дочь.

— Спеки ребятам драников, — велела она матери.

Павла ушла из дома еще до того, как пробудились дети. Только Люсенька, проснувшись, как всегда в шесть утра, взглянула на мать ясным взглядом и улыбнулась ей.

В народе говорят: баба — что мешок, что положат, то — несет. Павла почувствовала, что понесла в себе семя. Чужое, ненавистное. Она проклинала ту гадкую ночь, себя, таскуна-председателя сельсовета, свою тяжкую жизнь и одиночество. Утешало лишь одно, что через полтора месяца после той ночи в Жиряковский сельсовет неожиданно приехал уполномоченный райкома партии с проверкой и обнаружил много нарушений, и председателя сельсовета арестовали. И хоть незлобивой была Павла, но тут с огромной радостью сказала себе: «Слава те, Господи, наказал ты мерзавца!» На место арестованного назначили Павлу.

Однако надо было что-то делать с «семенем». Через месяц Павла, окончательно убедившись в своих подозрениях, поехала к дедушке Артемию, пока никто не догадался о ее беременности.

Артемий любил Павлу, отличал ее от всех жен своих внуков, всегда защищал в семье, если заходил разговор о ее сдержанном и скрытном характере. Дед по-прежнему жил в своей избушке на берегу озера. Увидев Павлу, очень обрадовался, засуетился, помогая слезть с Орлика, своенравного и злобного колхозного коня, заохал:

— Что это ты, Панюшка, на зверюге этой ездишь? Расшибет!

— Что вы, дедушка, — улыбнулась Павла, — Орлик не любит в упряжи ездить, тогда он и бесится, а под седлом — нет послушнее коня.

Это было и в самом деле так. Конь был чистокровных орловских кровей, потому и носил такое имя — Орлик, прекрасно понимал свою значимость в колхозном табуне, нрав имел гордый и независимый, и ходить, запряженным в повозку, считал для себя, видимо, страшным оскорблением. Но все-таки Орлика иногда запрягали в двуколку, если Павле необходимо было съездить в город. Запрягали его, как правило, обманным путем: один конюх подкармливал хлебом с солью или кусочком сахара — то и другое конь очень любил, двое других подкатывали сзади двуколку и оба повисали на уздцах, ибо конь норовил взвиться на дыбы, а третий быстро запрягал. Потом Павла усаживалась в повозку, крепко натягивала вожжи, запрягавший конюх бежал к воротам, распахивал их настежь, а конь, всхрапнув, бросался следом, стараясь по пути шарахнуть державших его людей о стойки ворот. Однако это никогда Орлику не удавалось, ибо конюхи вовремя отскакивали в стороны, и конь галопом вылетал на дорогу, мчался по улице, теперь, вероятно, показывая свою стать, успокаиваясь только за околицей. Удивительно, но в городе Орлик держался очень спокойно, и Павла никогда не опасалась того, что конь сорвется с коновязи.

Артемий привязал Орлика к сосне, сунул к морде пук молодой травки. И лишь потом начал разжигать костер, разогревать уху в котелке. Когда поели, Павла вынула кисет с табаком, скрутила «козью ножку» и закурила под неодобрительным взглядом старика. Выкурив самокрутку, уняв волнение, Павла рассказала о своей беде, о событиях грешной ночи. Рассказывала и не казалась уже себе такой омерзительной, как раньше, словами ровно отмывалась, очищалась душевно.

Артемий внимательно слушал, не перебивая, потом укоризненно покачал головой:

— Что же ты, Панюшка, к нам, Дружниковым, не пришла? Помогли бы, чай, не чужие…

— Да ведь у всех свои дети, мама прихварывает, — опустила голову Павла.

— Да уж наскребли бы пуд картошки сообща, капусты бы дали. Ох, и, правда — гордячка ты, — он опять покачал головой. — Ну да не печалься. Конь о четырех ногах, и то спотыкается, а человек — о двух. Не тужи. А что тяжесть с души сняла — молодец, когда все в себе таишь — хуже.

— Дедушка, не могу я родить! Позор ведь! Помоги! — высказала свою просьбу Павла.

— Нет, — теперь дед отрицательно покачал головой. — Дитя убивать в утробе матери — грех великий.

— Да ведь другим помогаешь! — воскликнула Павла.

— О других мое сердце не болит, о тебе — болит, — строго глянул дед Артемий.

— Да ведь им легче становится: позора избегут, все позабудется. А я? В район нельзя, все равно ничем не помогут, запрещено аборты делать. И не посмотрят на то, что у меня сердце больное. Это когда в газете работала, можно было договориться, а сейчас? Даже продуктов привезти не могу — своих нет, из колхозных запасов взять совесть не позволяет, да и боятся врачи делать подпольные аборты: вдруг донесут. Помоги, дедушка, на тебя одного надежда! Ведь не дева я святая, не ветром же ребенка надуло. Стыд и позор! Дети уже не малые, как без отца рожать? Ведь никто не поймет, почему я с чужим мужиком была, и дети — тоже, хотя и ради них на унижение пошла. Никто не оценит, не поймет, дедушка! Помоги, пожалуйста, очень тебя прошу!

— Нет, — Артемий вздохнул тяжко. — Не могу я, Панюшка, — лицо его перекосилось от страдания. — Нельзя мне на своих руку поднимать, не положено — обет такой. Я из своих никому в этом деле помочь не могу. Дитя в утробе матери извести — то же самое убийство. Нельзя мне, Панюшка, нельзя! Думаешь, я так просто на змею наступлю, а она меня не укусит? Наговор такой на мне лежит. Не могу я зло людям причинять, тем более своим, а он-то, дитя твое, свой мне человечек, хоть и не наших кровей. Другие бабы, которые просят меня от дитя избавить, они грех на свою душу берут, а не я. Ты прости меня, Панюшка, не за себя боюсь, а за тебя — тебе худо будет, не мне, если я… Не могу я, пойми ты это! — выкрикнул, вскочил на ноги и ушел на берег озера. Сел на бревнышко у самой кромки воды, с которого умывался, сгорбился в три погибели, уставив взгляд куда-то вдаль.

Павла тоже поднялась, сказала спокойно:

— Я понимаю, дедушка: ты не можешь. Доля, видно, у меня такая горькая. Верю тебе, что не можешь. До свидания, — она пошла к Орлику, отвязала его и направилась по тропе вглубь леса, ведя коня на поводу.

— Подожди, — крикнул ей дед от воды. Павла обернулась радостно: неужто передумал? Но дед сказал: — Погоди! Рыбы ребятам возьми.

Он наложил в лукошко рыбы, потом подошел к женщине, помог ей взгромоздиться на коня, подал лукошко с рыбой. Павла молча приняла гостинец. Дед погладил по морде Орлика, потупившись, спросил:

— Когда тебе?

Павла назвала примерное число. Дед вздохнул и посмотрел на Павлу ласково, тихо произнес:

— Ничего, Панюшка, поезжай спокойно, все у тебя будет ладом.

И Павла тронулась в путь, глотая слезы, и лишь в лесу зарыдала от отчаяния в голос, упав на шею коня. Умный Орлик, хоть и почувствовал слабину повода, шел по тропе осторожным шагом. Успокоилась Павла лишь увидев в просветах между деревьями дома Четырнадцатого участка. Придержала коня, вытерла слезы, подождала немного, чтобы сбежала краснота с заплаканных глаз, а потом, стараясь держаться в седле прямо, въехала в деревню.

Вскоре после рождения ребенка Павлу перевели в Тавду. Она уже успокоилась, потому что плачь, не плачь, а жить — надо, желанный или не желанный ребенок, а он родился, и его надо воспитывать. Ефимовна пробовала ее пристыдить, мол, «зуд передний» сдержать не могла, а ведь мужняя жена, но Павла так на нее глянула, что мать больше никогда про то не заикалась. На деда Артемия Павла зла не держала: кто их, колдунов-знахарей, разберет, что можно им делать, а что нельзя. Раз сказал, что не может помочь, значит, в самом деле, так. Впрочем, Толик умер через полгода: когда переезжали в Тавду, мальчик простудился. Врачи поставили диагноз — воспаление легких. Слабенький организм младенца не справился с болезнью.

Чтобы подтвердить диагноз, а заодно и снять подозрение с матери: вдруг отравила свое дитя, тело ребенка передали в катаверную — так звали в Тавде морг — на вскрытие. Павла даже воспротивиться этому не могла — когда пришла в больницу, ее просто поставили перед фактом смерти сына и сказали, где находится его тельце. В катаверную ее, конечно, не пустили.

Павла сидела на крылечке, а в ушах возник громкий жалобный детский плач. Она вскочила на ноги, бросилась к закрытым дверям, заколотила по ним, требуя открыть, но никто двери не открыл, и Павла осела перед ними в обмороке. Очнулась на кушетке в кабинете патолого-анатома. Увидела перед собой высокую костистую женщину, сидевшую за столом. Она спокойно курила и заполняла какие-то документы.

Увидев, что Павла очнулась, констатировала:

— Очнулись. Ну и хорошо. Вот вам, Павла Федоровна, акт вскрытия — мальчик, в самом деле, умер от воспаления легких. Впрочем, он и так бы не выжил: порок сердца был у мальчика. Как понимаю, наследие от вас. У вас ведь тоже больное сердце?

Павла отупело мотнула, соглашаясь, головой.

— Неужели нельзя было обойтись без вскрытия? Ему ведь было больно… — прошептала она. — Он плакал… Так плакал… Звал меня…

Врач удивленно посмотрела на нее, дескать, что вы за чушь городите?

Произнесла назидательно:

— Мертвому человеку не больно. А шестимесячные дети, даже живые, говорить не могут. А без вскрытия обойтись было нельзя: вдруг вы отравили его, — увидев, что Павла возмущенно вскинулась, врач сказала: — Извините, но такие случаи бывали. Не совладает какая-нибудь бабенка с плотью, согрешит, а потом криминальный аборт сделает, и ладно, если выживет, а то ведь помирают, дурехи. Или же ребенка убьет, правда, такие случаи крайне редкие. Понять их можно — голодно да холодно, да ведь это преступление, а у нас в стране, как говорил товарищ Сталин, человек — самый дорогой материал. Тем более — сейчас. Мужиков поубивали, вот и старайтесь, рожайте, бабоньки.

Она говорила это так привычно-обыденно, что Павлу объял ужас: как так можно, ведь женщина она, эта врачиха.

Потом Павла шла по улицам города и несла на руках голое распластанное равнодушным скальпелем одеревеневшее тельце своего сына, завернутое в летнее одеяльце. Павле казалось, что шла она по черному тоннелю — так темно было у нее в глазах.

Похоронили Толика в одном гробу с каким-то стариком, которого смерть настигла в один день с младенцем. Его родные не возражали против такого соседства. Что ребенок? Случалось, и взрослых, при жизни незнакомых друг другу людей, чтобы сократить расходы, хоронили в одной могиле. Такое было жестокое и трудное время, подчиненное лозунгу: «Все для фронта, все для победы!»

Спустя полтора года Павла узнала, что делал дед Артемий в день рождения Толика. Рассказала ей о том Клавдия, одна из вдов братьев Дружниковых, когда встретила Павлу в городе. Клавдия к тому времени тоже жила в Тавде и работала трактористкой в районной МТС. Клавдия повела Павлу к себе, и там обе, выпив по рюмочке вина, долго вспоминали своих мужей, плакали над своей горемычной вдовьей судьбой.

Но Максим все же оставил свой след на земле — детей, а Клавдия с Михаилом только-только успели пожениться. Не успела Клавдия насладиться семейной жизнью — забрали мужа на фронт, а Клавдия-однолюбка так и горевала всю жизнь в одиночку.

Клавдия рассказала, как однажды дед Артемий, почему-то празднично принарядившись, провел больше суток в бане. Он лежал молча на полке, о чем-то рассуждал сам с собой, но ни слова не проговорил домашним, когда они заглядывали в баню, не притрагивался к еде-питью, и все, грешным делом, решили, что дед на старости, а года-то весьма преклонные, тронулся умом. А ровно в полночь вырвался из трубы — баня у Дружниковых была срублена по-белому — огненный столб, сверкнул и исчез. Клавдия бросилась в баню, думала — пожар сотворил дедушка, вышибла плечом дверь — женщина была дюжая — кинулась к деду, а тот — словно мертвый, холодный, уставил глаза незрячие в потолок.

Заголосила Клавдия, позвала свекровь, мужики-соседи на ее рев прибежали, сунули к дедовым губам зеркальце, видят — малый потный след на стекле от дыхания все-таки есть. Цыкнула свекровь на мужиков, Клавдию по заду веником огрела за поднятую панику и выгнала всех из бани. А сама осталась. Вышла из бани под утро суровая, как всегда, спокойная, слова не говоря, вошла в избу. А в Жиряково в тот день Павла удивительно легко родила сына, а прежние роды проходили трудно, всегда мучилась несколько суток. Слушая Клавдию, Павла поняла, почему так легко родила «свой грех» — всю боль на себя взял дед Артемий.

Дед Артемий выбрался из баньки к обеду, и тоже — молча. Собрался потом да в свой лесной балаган подался. И все. Больше о том странном происшествии в семье не заговаривали. В деревне, правда, о дедовом чудачестве погомонили немного да вскоре и забыли. Ровно через год, день в день, дедушка умер. И лишь на склоне лет Павла задумалась о том странном случае, вспоминая рассказ матери о проклятии бабки, и ей, атеистке, вдруг подумалось: если Лукерья свом проклятием сжила со света сына Федора, Павлиного отца, то не случилось ли нечто подобное с дедом Артемием, который, может, в день рождения Толика из любви к Павле взял на душу грех великий, чтобы спасти Павлу от позора и унижения, сделал так, чтобы умер мальчонка, пока сердце матери не прикипело к нему. Иначе как можно объяснить смерть Толика через полгода после рождения, а еще через полгода и странную смерть самого Артемия? Мистика…

Так и не сомкнула Павла глаз до утра, растревоженная воспоминаниями. А в голове одна к другой складывались строчки:

В поле плачет вьюга и хохочет метель,

на дороге маячит одинокая тень.

Ветер бьет ее сбоку, и в затылок, и в грудь,

только негде той тени прикорнуть, отдохнуть.

Тень прошла все дороги, все овраги, леса,

в кровь истерзаны ноги, в седине волоса.

Ей пора отдохнуть бы, только где же тот дом,

где согрели ее бы, обласкали теплом?

И бредет, спотыкаясь, бесприютная тень,

как былинка, качаясь, ищет светлый свой день…

Завтракая перед уходом на работу, Павла удивилась, что Витя тоже встал, принялся за еду.

— Ты что? Спи, рано еще, — сказала Павла сыну.

— Не рано, — сын деловито очищал картофелину, макал ее в соль и с аппетитом ел. — Я, мам, решил на завод пойти работать. Трудно ведь тебе одной с нами. Я с ремеслухой, ребятами из ремесленного, говорил, так они сказали, что на гидролизном нужны люди в котельную. Вот я решил пойти да устроиться. Сегодня мне на работу надо в день.

Павла задумчиво посмотрела на старшего сына. Четырнадцатый год парнишке. И маленький еще, однако, уже и взрослый, раз сам решил для себя, что ему делать. Может, и правда, отпустить его? Рабочая карточка лучше отоваривается. Нет-нет, мал он еще, хоть и крепок с виду. Мал.

— Эх ты, работничек мой! — погладила она его по густой темной шевелюре. — Хоть шестой класс окончи, а летом и пойдешь на работу, — она обняла сына за плечи. — И не спорь. Я работаю, Роза работает. Хватит нам!

— Ага, — буркнул насмешливо сын. — Работает, дак ведь для себя, — намекнул он на то, что Роза мало вносит в семейный бюджет. А Павла молчала, деля продукты, полученные по своим карточкам, на всю семью. — На подсочке всю свою и твою одежду испортила, а разве тебе что-то купила взамен?

Не послушался Витя мать, устроился все-таки на гидролизный завод мотористом насосного агрегата.

И опять покатилась жизнь своим чередом. Но никогда Павла больше не замышляла убить себя и всю семью, зажимала душу в кулак и тянула семейный воз дальше. Иногда брала в руки гитару — научилась играть на ней еще до войны, когда занималась в театральном кружке, пела грустные песни и рыдала. Так горько, что дети стали прятать от нее гитару — они не любили, когда мать плакала.

Победа ворвалась в дом Дружниковых вместе с ликующим голосом радиодиктора Левитана. Никто, как он, не мог произнести с такой завораживающей силой: «Говорит Москва! От советского информбюро!..» Этот голос звучал из черных тарелок громкоговорителей, которые были включены днем и ночью, чтобы не пропустить сводку Совинформбюро. К нему привыкли, по интонации могли уловить, какую он скажет весть — радостную или горькую. И в том, и в другом случае дрожь пробегала по спинам, и не даром ходил по стране анекдот, что Гитлер, якобы похвалялся, что, войдя в Москву, первым делом разыщет Левитана и подвесит его за язык. Но в Москве Гитлер не только не бывал, он ее даже и не видел, а тем счастливчикам, которые с двадцать пятого километра Волоколамского шоссе пытались разглядеть ее в бинокли, русские солдаты при защите Москвы крепко дали по скуле. А получив «пинок» под Сталинградом, покатились фашисты обратно.

Весенние ночи на Урале светлее день ото дня, в мае они — ясные, тихие, почти летние. Павла часто с вечера долго вертелась, ворочалась в постели — бессонница одолевала ее вместе с невеселыми думами. Вот и в тот незабываемый день лишь под утро сумела заснуть, и вдруг…

— Говорит Москва! — грянуло по дому так ликующе, что даже спросонок Павла поняла: Левитан сейчас что-то важное сообщит, вероятно, даже о Победе, ведь советские войска уже в Берлине, над рейхстагом — красный флаг. Она машинально посмотрела на часы-ходики: не пора ли на работу.

А голос Левитана набирал силу, и сказал, наконец, самое главное, самое важное и долгожданное слово — Победа!

В доме захлопали двери, Ксения-соседка, такая же бедолага-солдатка, как и Павла, забарабанила кулаком в дверь Дружниковых:

— Паня-а-а!!! Победа!

Павла, на ходу надевая халат, босиком выскочила во двор, где уже собрались все, кто жил в доме. Люди обнимались, кричали всяк свое, не слушая друг друга. Вслед за матерью из дома вылетели и Витя с Геной, размахивая красным платком Павлы, в котором она исходила все дороги Жиряковского сельсовета. Мальчишки отодрали штакетину от забора, прибили к ней платок, влезли на крышу, и затрепетал над домом флаг, захлопал на ветру, а мальчишки восторженно выплясывали на самом коньке немыслимый дикий танец под громкое «ура!», которое от их дома катилось куда-то в центр города.

Павла спохватилась, вбежала в дом, быстро оделась и поспешила на работу. На улицах уже было полным-полно людей, все, как и Павла, спешили на свои заводы, туда, где проработали всю войну, к тем, с кем делили тяготы военной жизни, каждый, наверное, думал, что именно он первый принесет весть о Победе, работавшим в ночную смену. Знакомые и незнакомые, плача и смеясь, приветствовали друг друга, обнимались и бежали дальше.

Сердце Павлы бухало молотом, она задыхалась, но ни разу не остановилась отдохнуть, пока не добежала до лесохимической артели имени Кирова, куда направили ее замполитом после ликвидации городской радио-редакции, где работала редактором, вернувшись в Тавду из Жиряково. Во дворе артели бушевало море улыбок, женщины размахивали косынками над головой, мужчины подкидывали вверх кепки. Лица — светлые и радостные, только нет-нет да блеснет на глазах слеза у тех, кому ждать с фронта уже некого.

— Ну, замполит, с Победой нас, с великой Победой! — такими словами встретил Павлу председатель артели Федор Иванович Зенков и расцеловал ее в обе щеки. — Начинаем сейчас митинг, тебя ждали, знали, что прибежишь, — и закричал во весь голос: — Товарищи! Все вы слышали по радио, что немцы капитулировали! Войне — конец! Скоро ваши мужья и сыновья, отцы и братья с победой вернутся домой! Слава им, товарищи!

— Ур-ра-а!!! — взметнулось ввысь.

— Мы… — хотел продолжить свою речь Зенков, но вдруг споткнулся на слове, вытер глаза рукой и шепнул Павле: «Говори сама, Павла Федоровна, не могу я! Мой-то сын не дожил до победы…» — и отвернулся, чтобы скрыть набежавшие слезы, лишь плечи заходили ходуном от сдерживаемых рыданий.

А у нее и самой горло перехватило спазмом, она прижала ладони к шее, словно хотела помочь словам прорваться наружу, но слова застряли, и Павла несколько секунд стояла, онемевшая, перед людьми, сумев лишь выговорить:

— С Победой вас, дорогие товарищи… — и тоже заплакала — тихо, горько, и люди поняли, почему она не может говорить: муж ее уже не вернется с войны, потому что «пропавший без вести» к концу войны, когда уже исчезала надежда на возвращение фронтовика, очень часто значило — «погибший».

В тот день заводы не работали, это был первый за всю войну радостный выходной день. По такому случаю в заводских столовых для рабочих устроили праздничный бесплатный обед, прибавив к нему и сто грамм водки. И хотя все поздравляли друг друга с победой, в иные стопки капали слезы горечи — не все вернутся с фронта…

Мчится танк по полю, мчится прямо на Павлу. Она и рада убежать, да нет сил. И в последний момент из-под самых гусениц ее выхватили сильные надежные руки. Кто это? Улыбчивое лицо, озорной прищур глаз, ворошиловские усы щеточкой…

— Максим! — бьется между стен крик. — Ты жив?!

А вместо ответа рядом слышится чей-то разговор:

— Температура не спадает. Доктор, что будем делать?

— Надеяться на организм. Сердце вот слабое, это плохо.

Павла очнулась ночью. Мучительно старалась понять, где она. Помнила, как страшно болела кожа на лице, горела огнем, как везли ее куда-то на телеге… Где она?

С трудом повернула голову. Веки такие тяжелые, что еле-еле разлепились, и глаза смотрели в узкую щелочку на мир.

— Пить, — попросила Павла, едва ворочая пересохшим языком.

— Сейчас, — откликнулся кто-то, и теплые руки вложили в руки Павлы стакан, помогли приподнять голову и напиться.

— Где я? — и голос еле слышен.

— В больнице, — перед ней замаячило незнакомое лицо в белой косынке.

Что со мной?

— Рожистое воспаление.

И лицо уплыло в темноту, вновь кто-то погнался за Павлой, а она никак не могла убежать, и опять беспомощно кричала, молила о помощи. Но это ей казалось — кричала, на самом деле губы едва шептали. В себя она пришла лишь под утро, увидела, что рядом с кроватью стоит доктор, и вновь спросила:

— Что со мной?

— Рожистое воспаление, — ответил тот.

— Плохо это?

— Да. Опасно. Никак не можем сбить температуру ниже сорока градусов, а сердце у вас больное, может не выдержать.

— Доктор, мне умирать нельзя, у меня трое детей! — отчаянно затрясла головой Павла. — Помогите!

Доктор стоял рядом, размышлял, ухватив подбородок ладонью. Потом сказал медсестре:

— Пенициллин, через два часа в течение суток.

— Пенициллин? — удивилась медсестра. — Новый препарат, неизвестно, как подействует. И… его мало, он на строгом учете.

— Я сказал — пенициллин! — доктор строго и сердито смотрел на помощницу, а Павла опять падала в пропасть.

Кто, кто спасет, кто поймает ее там, в глубине?

Через два дня в изоляторе, где лежала Павла, побывали почти все врачи. Возникали молча на пороге, смотрели на нее, как на чудо, и также молча исчезали. Никто не верил, что Павла выживет, никто не верил в пенициллин. А он помог. Выплыла Павла из забытья, прекратился бред, температура хоть и была еще высокой, но как сказал врач, вполне терпимой. И теперь всем скептикам оставалось только удивляться, глядя на нее, вернувшуюся почти с того света, благодаря чудесному лекарству.

Еще через день Павла смогла встать и доковылять до окна, когда ее пришла навестить Роза. Сестра глянула на нее и отшатнулась, призналась потом, что Павла стала неузнаваемой: блестящее, красное, распухшее лицо и лихорадочно блестевшие сквозь татарские щелочки глаза, и впрямь — рожа. Но пенициллин упорно сражался с болезнью, и хотя Павла лежала в больнице почти месяц, все же он вышел победителем.

Накануне выписки зашла ее проведать и Зоя.

Сестра вернулась из армии летом сорок пятого с первой волной демобилизованных, в ее документах значилось, что отныне она и самом деле — Зоя, а не Заря. Она сильно изменилась: стала грубей и развязней, курила. Могла, не морщась, выпить и стакан водки. И часто рассказывала, как ей, радистке, хорошо жилось со своим фронтовым мужем капитаном Зотовым. Они хотели даже оформить свои отношения законным образом и уехать к нему на родину — в Москву, где Зотов до войны занимал какой-то пост в торговле. Он был намного ее старше, и, как говорила Зоя, очень любил ее, и она, конечно, рассчитывала на безбедную и сытую жизнь. Но Зотов попал в автомобильную аварию, умер в госпитале, а ее, как женщину, демобилизовали: он заранее позаботился о том, чтобы Зою внесли в список на демобилизацию. И не погибни Зотов — Зоя при этом пренебрежительно махала рукой — разве бы она вернулась в эту «дыру», в Тавду. Правда, она быстро утешилась с новым другом.

Жить им было негде, потому Павла приняла ее в свой дом, отдав одну из комнат, сама же с детьми ютилась в другой. И впрямь, не оставлять же сестру на улице, тем более что Ефимовна жила у Розы, которая вышла замуж за человека на двенадцать лет старше себя и готовилась стать матерью. Многое Павле в характере сестры не нравилось, но свой своему — поневоле друг, так считала Павла.

— Ну, Пань, ты прямо молодец! — похвалила сестру Зоя. — Принести тебе чего-нибудь?

— Белье чистое принеси, — попросила Павла. — И платье. Оно в чемодане лежит, внизу. Завтра меня выписывают.

— Ладно, принесу, — кивнула Зоя. И сообщила. — Я квартиру нашла, ухожу от вас, так что вам свободнее будет.

Зоя еще поболтала немного и ушла. К вечеру принесла все, что просила Павла.

Ах, какое наслаждение идти по улице, и хоть от слабости дрожат ноги, но жива. Жива! Над головой голубеет небо, светит ласково солнышко в лицо, гладит по щеке ветерок. Павла тихо шла по вечерним улицам и радовалась всему, что видела вокруг. Жива!

Дома дети скакали от радости вокруг нее веселыми козлятами, Ефимовна, жившая у них, пока Павла болела, плакала и крестилась, обнимая дочь. И в свойственной ей бесцеремонной манере высказалась:

— А мы уж думали, Паня, что умрешь. Я стала и к похоронам готовиться, материалу красного да белого купила.

Павлу передернуло с головы до ног от мысли, что и она могла лежать в гробу, как Люсенька, и ничего бы не знала, как дети растут, как светло днем, как зеленеет трава и листья деревьев. А дети? Как бы они жили без нее?

— Паня, давеча Степан Захарович Жалин заходил, говорил, что в артели про тебя спрашивали из горкома. Может, натворила чего? — опасливо сообщила Ефимовна. — Да вот он и записку оставил. На-ко, — Ефимовна пошарила в кармане передника, вынула бумажку. — Я хотела прочесть, чтобы тебе в больнице рассказать, да непонятно, — мать умела читать только печатные буквы. И писала такими же буквами.

Павла взяла записку. Жалин, сменивший Зенкова, которого перевели на другую работу — коммунистов часто «бросали на прорыв» — сообщал, что Павлу просили зайти в горком партии в отдел пропаганды, и срочно.

Ну что же… Срочно, так срочно. Завтра все равно на работу. Потому в горком сходить можно и сегодня.

Павла попросила мать нагреть воды, а сама, утомленная пешим переходом от больницы до дому, легла отдохнуть. Когда все было готово, Павла вымылась, переоделась в чистое. Она решила надеть свое последнее выходное темно-синее шерстяное платье, купленное еще Максимом, чудом уцелевшее от мены на продукты. В чемодане все было сложено непривычно и неаккуратно чужой равнодушной рукой: не удосужилась Зоя сложить все, как лежало, потому Павла стала перекладывать вещи по-своему.

— Мам, — позвала Павла Ефимовну, — а где наши облигации? Что-то я их не нашла в чемодане. Убрала что ли куда?

— Нет, — откликнулась мать, возясь у плиты. — Все должно быть на месте. Да куда им деться-то? Погляди получше.

Павла тщательно перебрала все вещи, одну за другой. Нет, облигаций нет. А в них — тысячи две или три, ведь иной раз приходилось подписывать заем на всю зарплату. Каждая облигация помечена первой буквой имен ее родных — детей и матери. Помечала и смеялась тогда, что вот кому выпадет выигрыш, тогда и будет ясно, кто у них самый счастливый. Мало верилось, что вернутся те деньги выигрышем, но ведь Сталин говорил: эти заемы — временно взятые у народа средства — будут возвращены, кому выигрышем, кому просто погашены. А Сталин обманывать не станет. Сталин — почти бог.

— Да нет же облигаций! — потеряла терпение Павла от бесполезного рытья в чемодане.

Мать подошла. Вместе опять пересмотрели все вещи. Обескураженные, сели рядком на кровать перед раскрытым чемоданом, размышляя над тем, куда могли деться из чемодана облигации.

— Да уж не Витька ли, варнак, слямзил? — предположила Ефимовна. — То-то вертелся он все время возле чемоданов. Деньги-то были там? А то давеча конфет откуда-то притащил. В ём же беспутная копаевская кровь, прости, Господи, такого дурака… Деньги-то были в чемодане?

Павла молчала, стараясь унять гнев, наконец, попросила:

— Позови его, если он во дворе.

Витька явился мигом: не успел еще сбежать с дружками со двора. Хоть и работал парнишка на заводе, а возраст — четырнадцать лет — давал о себе знать.

— Чо, мам? — спросил с готовностью сын. — Зачем звала? Помочь надо?

— Ты облигации взял? — тихо спросила Павла, глядя в серые сыновьи глаза.

— Ты чо, мам, не брал я ничего, — замотал отрицательно головой Витя. — Не брал. На что они мне?

— Ах, не брал? А откуда конфеты, что ты вчера принес, бабушка сказала? А? Откуда у тебя деньги?

Витя покраснел: не скажешь ведь матери, что деньги те выиграл в карты — мать картежников не любит. Павла смущение сына поняла иначе и вскипела:

— А-а-а, выходит, брал, продал, наверное, а теперь стыдно, да? — и наотмашь хлестнула сына по щеке.

— Не брал я! — дико вскрикнул Витя, отшатываясь.

— Не брал?! А кто вечно в стол за конфетами лазил, как вор? — Павла понимала, что говорит пустое, укоряя сына детской проказой, когда он с Геной тайком добывал из стола пайковые конфеты. Да и конфеты он таскал не столь из-за своей испорченности, сколько голод заставлял это делать. — Кто? Разве не ты?! — она вновь размахнулась для нового удара.

— Не брал я, не брал!! — закричал Витя и выскочил за двери.

Павла упала грудью на стол, зарыдала от стыда, что впервые подняла на сына руку, а может, он и впрямь не брал эти проклятые облигации, пропади они пропадом… Рядом стояла Ефимовна и причитала:

— Что уж ты, Паня, волю рукам даешь, — она забыла уже, как охаживала, бывало, старшего внука ремнем, как ломала о лоб озорного мальчишки деревянные ложки. — Парнишку вон ударила. Да, может, и не он это.

— Ты же сама сказала, что вертелся он возле чемоданов, что конфеты принес! А теперь же меня и стыдишь! — разозлилась Павла, обжигая мать взглядом исподлобья.

Ефимовна сразу замолчала: в такие минуты взгляд Павлы приводил Ефимовну в трепет, потому что глаза дочери с возрастом стали точь-в-точь как у свекровки-староверки, да и обличьем Павла, казалось, стала походить на свою бабушку. И Ефимовна бочком выскользнула из комнаты.

— Девушка, а мне бы сделать отметочку о прибытии.

Павла оторвала взгляд от печатной машинки, посмотрела на говорившего. Перед ней стоял молодой мужчина лет двадцати пяти в военной форме без погон и смотрел на нее, едва приметно улыбаясь.

— Давайте направление, — она взяла протянутый парнем бланк и стала записывать его данные в журнал. — Так, Ким… — «Хм, имя какое странное», — подумалось ей, и она взглянула на парня, — Петрович… Фирсов… Третий курс… — увидела по документам, что Фирсов уже начинал учиться в техникуме, сказала участливо. — Трудно будет догонять свой курс. Наверное, все забыли?

Фирсов стеснительно улыбнулся:

— Демобилизовался недавно, и чтобы время не терять, решил сразу же восстановиться в техникуме, вы не беспокойтесь, догоню.

Павла и не беспокоилась. Она выдала Фирсову направление в общежитие, объяснила, как туда пройти, к кому обратиться, и опять принялась печатать приказ директора техникума, потеряв интерес к Фирсову, а тот почему-то еще несколько мгновений потоптался перед столом, вздохнул и вышел.

Был сентябрь сорок девятого…

Павла работала секретарем-машинисткой в лесотехническом Тавдинском техникуме уже несколько месяцев. Между артелью Кирова и техникумом ей пришлось поработать и в других местах. Сразу же после возвращения из больницы ее вызвали в горком партии и предложили вновь возглавить редакцию радио. Пусть это не газета, но все-таки журналистская работа, к ней Павла прикипела сердцем еще до войны, и она с радостью согласилась. Но через год кому-то в областном радиокомитете взбрело в голову ликвидировать радио-редакцию в Тавде, и Павла осталась не у дел. Обратилась в горком, но первый секретарь пожал равнодушно плечами, объяснив, что пока для нее подходящей работы нет, видно, нужна была Павла для работы в радио, призвали и обласкали, а ликвидировали редакцию, и никому не стало дела до ее дальнейшей судьбы. Один из инструкторов, правда, сообщил, что в артель инвалидов «Птицепромторг» требуется начальник кулеткацкого цеха, но зарплата была там мизерная, и она вскоре уволилась. И тут Виктор, старший сын, сказал, что к ним на гидролизный завод, где он работал, нужен моторист насосного агрегата, и Павла стала мотористом. Но долго и там не продержалась: жара, шум плохо действовали на нее, и после нескольких сердечных приступов Павла уволилась с завода.

В горкоме пообещали что-нибудь подыскать, но прошел месяц, другой, а горком молчал. Зато встретился на улице директор техникума, он хорошо знал Павлу и, узнав, что она безработная, предложил место секретаря-машинистки, и главным аргументом был тот, что в студенческой столовой дешевые обеды, потому экономилась значительная часть зарплаты. Так вот и стала Павла работать в техникуме.

Новая работа ей не нравилась: приходилось всем улыбаться, готовить чай директору, выполнять его поручения, не связанные с техникумом: характер совсем не подходил для секретарской работы, где главное — умение угождать, а вот как раз это делать Павла и не умела. Но деваться некуда, а тут — работа в тепле, в чистоте, небольшая, но твердая зарплата. К тому же дали квартиру в доме почти рядом с техникумом на памятной для семьи Дружниковых улице — улице Сталина, где жили до войны. А в прежнем их доме, откуда переехали на Сталинскую, разместилась музыкальная школа.

Виктор ушел с гидролизного завода и работал учеником каменщика на стройке. Эта профессия ему нравилась, к тому же сдельная работа позволяла заработать больше, чем на заводе. Виктор почти всю зарплату отдавал Павле, так что жизнь семьи потихоньку налаживалась.

Виктор к семнадцати годам вытянулся, стал широкоплеч, а Павла в свои тридцать четыре выглядела молодо, больше походила на его старшую сестру, чем на мать. Виктор однажды со смехом признался, что девчонки со стройки подумали, увидев их однажды вместе в кинотеатре, что Павла — его подружка. «Представляешь, мам, — хохотал Виктор, — ты — моя подружка!» Павле было приятно это слышать, значит, она и впрямь еще хороша.

Однажды за ужином Виктор предложил Павле сходить в кино. Снова шел любимый всей семьей «Багдадский вор», фильм довоенный, очень трогательный, песню из него «Никто нигде не ждет меня — бродяга-а-а я-а-а…» — постоянно распевал голосистый Генашка.

Павла согласилась и переоделась в симпатичное шерстяное платье, недавно купленное ей Виктором с получки, подкрасила губы, капнула на палец «Красной Москвы» — она по-прежнему любила эти духи, тронула себя за ухом, на которое спадали прямые, почти черные волосы, пышные, густые.

Виктор вертелся рядом, тоже разглядывая себя в зеркало. Но, в отличие от матери, он вылил на себя полпузырька «Шипра».

Генка валялся на кровати, наблюдал за ними с усмешкой и горланил на весь дом: «Бродяга-а-а я-а-а-а!!!» — он смотрел этот фильм раз десять и отказался идти с ними в «Октябрь» — единственный в городе настоящий кинотеатр. К тому же Генке больше нравилось бегать в клуб завода «семи-девять», где тоже часто шли советские и трофейные фильмы, и пересказывал содержание «в лицах». То представлял смешного толстяка-инженера Карасика из фильма «Вратарь», надувая щеки, подпрыгивал на месте и басом кричал: «Ерунда! Дождик! Ерунда!» Или же изображал летающий истребитель и взахлеб рассказывал о трех закадычных летчиках из «Воздушного тихохода», которые поклялись до конца войны не влюбляться в девушек, и песенку из того фильма переделал по-своему. «Первым делом поломаем самолеты, — дерзко голосил он, получая не раз от бабушки подзатыльник, — ну, а девушек, а девушек — потом!» Бывало, не поддавался мальчишка бабушке, и та носилась за внуком с веником в руках, пытаясь огреть его по тощему заду, а тот хохотал во все горло, увертываясь, пока не надоедало развлечение, и тогда улепетывал на улицу.

Гена вообще рос смешливым, скорым на розыгрыши, прибаутки, как и Максим, и порой так заразительно смеялся, что не удерживались и другие. Одно плохо — мальчишку продолжали бить припадки.

— Ну, как, Генашка, хорошо я выгляжу? — мать потрепала сына по волнистым, совсем как у отца, волосам, вздохнув при том: «Где ты, Максим? Видел бы ты своего сына, он так похож на тебя…» — Хорошо я выгляжу?

— Во! — Генка выкинул вверх большой палец левой руки. — Вы прям как жених и невеста!

— А правда, мам, — шутливо спросил вдруг Виктор, — может, мне и в самом деле жениться? — в его голосе, кроме шутливости, проскользнуло нечто странное, и Павла насторожилась:

— Что, уже и на примете есть кто-то? — спросила сына.

— Да, — улыбнулся сын.

— И кто же?

— Нина Шалевская, ну, она с нашей Лидкой дружит, на Лесной живет.

— Да знаю я! — досадливо махнула рукой Павла. — Только не очень мне эта семья нравится. Как будто из кулаков они. Да и девчонка… Крученая какая-то, верченая. Тебе такая не нужна.

— А какая? — набычился Виктор.

— Не знаю, но не такая. И вообще я с кулаками родниться не собираюсь! Этого еще не хватало! Отец куркулей раскулачивал, а ты за кулачкой бегаешь!

Виктор засопел сердито, молча вышел из комнаты. Генка, лукаво улыбаясь, сказал:

— Мам, а они уже целовались, я видел.

— Не ябедничай! — отрезала мать и тоже вышла вон.

В кино все-таки пошли: не пропадать же билетам, однако у обоих настроение испортилось.

Кинотеатр «Октябрь» находился рядом с большим парком неподалеку от почты. Уж так обычно бывает в маленьких городках — все самые важные общественные пункты в самом центре, рядышком друг с другом, и Тавда в том смысле не была исключением. На центральной улице имени Ленина были кинотеатр, парк, почта, исполком и горком партии, магазины и школа, в которой учились в свое время Витя, Лида и все ребята с улицы Сталина. И вообще она была центром встреч, гуляний и свиданий.

В «Октябре» было многолюдно: некуда людям податься после работы, чтобы отдохнуть, если, конечно, человек не являлся завсегдатаем «Чайной» возле рынка, в которой можно заказать и пару стопок водки к обеду. Так что в «Октябре», где был буфет, на вечернем сеансе всегда было много народу. Павла с Виктором чинно прошлись туда-сюда по фойе, раскланиваясь со знакомыми — еще одна особенность жизни маленьких городков: все друг друга знают — наконец, остановились у одной из стен.

И тут из толпы на Павлу глянули чьи-то блестящие глаза, она почувствовала необъяснимое волнение и стала внимательно рассматривать всех, кто был в фойе. И увидела. Того самого парня, который утром приходил за направлением в общежитие. Он стоял у противоположной стены и смотрел восхищенно на Павлу, не обращая внимания на кокетливые взоры девчонок, стоявших рядом с ним. «Как его зовут? Имя такое странное… А! Ким!» — вспомнила Павла, и уже не могла не смотреть на парня, все вскидывала на него глаза. И он смотрел по-прежнему серьезно, без насмешки, восхищенно.

После кино Павла с Виктором сразу же пошла домой. Они шли молча, потому что в голове у нее все вертелся вопрос: почему Ким так смотрел на нее, а сердце уже подсказывало, почему, и сладко ныло в предчувствии чего-то чудесного. Виктор молчал, потому что еще сердился на мать. Когда пересекли железнодорожные пути, чтобы выбраться на улицу Сталина, и до техникума осталось метров триста, сын вдруг сказал:

— Мам, я на полчасика сбегаю в одно местечко, а? Тут уж близко, дойдешь до дома?

— Да ладно уж, беги, — улыбнулась Павла.

Виктор лихо развернулся на каблуках и ринулся обратно «в город», а Павла тихонько побрела по улице, вдыхая свежий, пахнущий рекой воздух, который принес ветер. За спиной неожиданно послышались чьи-то шаги, Павла прибавила ходу, пожалев, что Виктор не проводил ее до дома: улица хоть и своя, но плохо освещена. Решила юркнуть в первый попавшийся двор, но раздался приятный мужской баритон:

— Погодите, остановитесь, прошу вас! — воскликнул мужчина взволнованно. — Я ничего вам не сделаю, остановитесь, пожалуйста!

Павла остановилась, резко развернулась, приготовившись к отпору, но тут же облегченно вздохнула: это был Ким.

— Вы? Откуда?

— Да я же следом шел, ведь в общежитии живу, рядом с техникумом. Вы знаете, я слышал ваш разговор с молодым человеком и бесконечно рад, что это ваш сын. Меня зовут Ким Фирсов, а вас?

— Павла Дружникова.

Ким схватил обеими руками ладонь Павлы и энергично потряс ее:

— Вы даже не представляете, как я рад, что познакомился с вами!

Павла удивленно вдруг осознала, что и она рада знакомству с этим парнем, который, судя по документам, на десять лет ее моложе. Он такой красивый, и смотрел на нее так восхищенно, что у Павлы дух захватывало, и сердце трепетало, словно пойманная в сети птица.

Отношения Павлы с Кимом развивались стремительно.

Поклонниц у Кима, вчерашнего лейтенанта-артиллериста, было столько, что сердце Павлы не раз ревниво затаивалось в груди, потому что при мужском дефиците даже самые неказистые парни сразу находили себе пару, а уж о красавцах, вроде Кима, и говорить нечего. Но Ким смотрел восторженно только на нее, и почти все свободное от занятий время торчал в ее кабинете или же рядом с ним.

Павле Ким нравился день ото дня все больше, потому, когда ее опять неожиданно вызвали в горком и предложили вновь организовать и возглавить радио-редакцию — теперь в области решили, что таковая Тавде нужна — то Павла с радостью согласилась и предложила кандидатуру Кима в качестве диктора. Вообще-то Павла понимала, что Ким немного туповат: учеба ему давалась с трудом, да и хорошими манерами не отличался. Впрочем, негде было Киму обходительным манерам учиться: родился в деревне, семнадцати лет попал на фронт, воевал, потом дослуживал действительную, хотя имел лейтенантские погоны, но его возраст сразу после войны не подлежал демобилизации. Павла устроила Кима на радио лишь потому, чтобы на глазах был, а не околачивался возле молоденьких девчонок, а вообще-то не обольщалась насчет дикторских способностей своего возлюбленного. Но не зря же говорят, что любовь зла…

Павла готовила все передачи вместе с другим диктором — Евгением Андреевым, высоким жгучим брюнетом с черными отчаянными цыганскими глазами. Женя работал детским хирургом, и диктором стал просто из любопытства. Он вообще многое делал из любопытства, и за что ни брался, все удавалось ему. Он был моложе Павлы года на два, прошел войну от первого до последнего дня с фронтовым госпиталем. Женат не был, и мало обращал внимания на женщин, хотя ему в больнице женщины этого внимания дарили сверх меры.

У Андреева в Ленинграде жила мать, но Женя, побывав однажды у нее после демобилизации, почему-то больше в Ленинград не ездил, а забрался в таежную уральскую глухомань. Жил Андреев на квартире у пожилой, интеллигентной старушки, которую Павла знала еще по довоенной работе в городской газете, часто бывала у нее, там и познакомилась с Андреевым.

Именно Женя и был виноват в том, что отношения Кима и Павлы подошли к логическому завершению — близости.

Женя обращался к Павле уважительно по имени-отчеству, частенько приносил ей цветы, и та всегда смущенно ахала: «Жень, ведь цветы такие дорогие, зачем тратишься?» Женя в ответ чмокал Павлу в щеку, а то хватал ее за талию и кружился, напевая, по студии. А Ким сидел в углу, сверлил Андреева глазами, тихо злился. Бурно злиться Ким не умел, потому что характер имел очень спокойный и выдержанный. Открытый и веселый, Женя Андреев был в семье Дружниковых своим человеком, с ним сыновья Павлы, несмотря на разницу в возрасте, дружили, это раздражало Кима тоже. И Ким, наконец, не выдержал.

Обычно после передачи Ким и Женя провожали Павлу домой. Ким делал вид, что ему просто по дороге — жил в общежитии на улице Сталина, а Женя делал это из галантности. По пути Женя оживленно болтал обо всем с Павлой, его совершенно не тревожил статус «третьего лишнего», а Ким злился, что Павла так охотно разговаривает с Женей. Часто втроем, доходили до квартиры Павлы, а потом до полночи «гоняли чаи».

Но как-то Женя после записи передачи сразу же ушел в больницу оперировать больного ребенка, и Ким с Павлой пошли домой вдвоем. Ему бы радоваться, что Андреев не увязался следом, а он молча сопел, шагая рядом с Павлой. Молча и в комнату вошел.

Было уже поздно, но дома никого не было: парни ушли к Розе отмечать день рождения ее старшего сына, а Лида с Ефимовной уже давно жили у Розы. Ефимовна нянчилась с детишками Розы, а Лиде было ближе к работе — из-за семейной нужды она, едва получив паспорт, устроилась бракером на лесокомбинат, как стали называть после войны «восьмой» лесозавод, а учебу продолжала в школе рабочей молодежи.

Роза вышла замуж за сержанта, который служил в одной из «зон» — так называли в Тавде исправительно-трудовые лагеря, расположенные в избытке вокруг. Он был неплохой человек, Александр Насекин, симпатичный, хотя гораздо старше Розы, потому очень по-крестьянски обстоятельный и солидный. И обеспечены материально Насекины были намного лучше, чем Дружниковы: Александр к зарплате получал еще и продпаек, потому-то Виктор с Геной с радостью отправились в гости в надежде «налопаться от пуза».

Павла сначала забыла, что дети будут ночевать не дома, но, вспомнив, заволновалась: никогда она еще не была наедине с Кимом в такое позднее время.

Ким листал журнал «Огонек», молчал-молчал, собираясь, видно, с духом, и выпалил:

— Не надоело тебе меня мучить? Ведь Женька тебя не любит, а я люблю! Чего ты с ним любезничаешь?

Павла застыла на месте: вот оно!

— Откуда мне знать, что любишь меня? — она постаралась говорить как можно равнодушнее и пожала плечами. — Ты же молчишь. А с Женей мы стали друзьями еще задолго до знакомства с тобой. Вот и все наши любезные отношения.

— Друзья?! Да?! — вскочил Ким с места. — А зачем он тебе цветы носит?

— Кто же мешает и тебе делать то же самое? — усмехнулась Павла, понимая, что Ким эту чушь мелет из простой ревности.

— А кто вокруг увивается? Не Женька, да? Скажешь, не связаны вы, да? Мужик с бабой не для дружбы созданы, — он стоял перед Павлой злой и взъерошенный, как молодой драчливый петушок. Павла положила ему на плечи руки, осторожно поцеловала в губы легким поцелуем:

— Глупый ты, Кимка, — рассмеялась тихонько. — Мне нравишься ты, а не Женя. С ним, в самом деле, мы только друзья, ведь дружба может быть и между мужчиной и женщиной, не обязательно любовь.

— А не обманываешь? — Ким смотрел недоверчиво, сопел обиженно. И упрямо заявил: — Так не бывает, чтобы женщина с мужчиной только дружили.

— Не обманываю. И вообще, если хочешь, можешь оставаться сегодня у меня. Мальчишки ночуют у Розы.

— Правда? — Ким обрадовался, начал целовать Павлу куда попало — в щеки, нос, лоб, и все делал смешно, лихорадочно, так, что Павла даже ревниво подумала: со сколькими же он был таким взбудораженым и нетерпеливым.

Но Ким, оказалось, как это ни странно, совсем не знал женщин — был неопытным и бестолковым в первый миг близости. Когда Павла это поняла, то волна нежности к лежащему рядом большому, обидчивому мальчишке подхватила и понесла ее в безбрежную даль. И стало все равно, узнают ли об этой ночи дети, уж мать точно узнает, не зря соседская старуха выглядывала в щелку дверей своей комнаты, когда она с Кимом проходила к себе. Ну и пусть узнает! Девять лет она живет одна без мужа, и ей хочется любить, а главное — быть любимой. А Ким… Он был ее, и только ее!

— Почему тебе такое имя дали — Ким? — Павла гладила его мягкие послушные волосы.

— Если по правде, то мое имя должно быть Коминтерн. Так меня отец назвал. Он большевик, с белыми воевал. Колхоз в нашей деревне создавал, председателем был. Его кулаки чуть не убили. А я имя сменил, когда меня в армию призвали, назвался так. Все привыкли — Ким да Ким, а потом упросил писаря и солдатскую книжку сменить. После госпиталя в другую часть попал, там вообще не знали, как меня правильно зовут. Хорошо, что отец далеко, а то задал бы он мне жару — горячий человек. Возмутился, конечно, когда узнал, но я его сразил расшифровкой имени: Ким значит — «коммунистический интернационал молодежи», вот он и успокоился.

— Да, — улыбнулась Павла, — самое крестьянское, большевистское происхождение.

— Ага! — кивнул Ким. — А сестру отец назвал Конституцией, она как раз пятого декабря родилась. Ей труднее с имечком, и потому всем называется Ксенией. Отец у нас строгий. Узнает, что я не учусь, а вот с тобой — голову отвернет.

— Не пиши, так не узнает, — со смешком посоветовала Павла.

— Да я и так не пишу, — это простодушное признание кольнуло Павлу в сердце, хотя она и не очень обольщалась насчет своего будущего: Ким на десять лет моложе, через год заканчивает учебу в техникуме, уедет куда-нибудь, так что новое замужество ей не светит. — Знаешь, Пань, что-то плохо у меня с технологией. Двойка будет, могу без стипендии остаться, попроси директора по старой дружбе повлиять на преподавателя, мол, занят сильно на радио, а, Пань?

Чтобы беспрепятственно встречаться с Павлой, Ким ушел из общежития на частную квартиру. Он по-прежнему числился диктором, но зарплату отрабатывал честно другим способом — помогал радиооператору: в технике он все же разбирался лучше, чем в технологии обработки древесины.

В доме Павлы Ким теперь бывал редко. Да и что там делать? В одной комнате жили две семьи: Павла с Геной и Виктор со своей молодой женой. Павла запретила старшему сыну жениться на Нине Шалевской, однако парню, наверное, очень уж хотелось жениться, вот он однажды и привел к матери невысокую пухленькую смешливую девчушку и без всяких психологических подходов бухнул:

— Вот, мама, я женюсь. То есть женился уже, — добавил он, скосив глаза на живот девушки для весомости своего решения.

Павла ахнула, хотела отвесить непутевому сыну подзатыльник, но вдруг пригорюнилась:

— Когда же успели, варнаки?

Девчонка хихикнула. Виктор переминался с ноги на ногу: не объяснять же матери, что наврал насчет «женитьбы», просто побоялся, что мать опять запретит жениться, а — охота, про женитьбу-то мужики в бригаде та-а-кое-е рассказывают, просветили его полностью, а он еще и с девушкой ни разу не был. Сладкое дело, выходит, по словам мужиков — женитьба! А Дуся — она ничего, веселая девчонка, проворная, лицом на Нинку Шалевскую похожа. Так они и стали жить вместе.

Старуха, у которой квартировал Ким, не обращала внимания на Павлу, сидела обычно у окна и раскладывала карты или же спала. Лишь первый раз, когда они крадучись проходили в комнату Кима через старухину, спящая хозяйка вдруг повернулась на бок, глянула на них, и Павлу словно кипятком ошпарило: в старухином взгляде читалось — дура-баба, сама к парню бегает. А потом привыкла, приходила и засветло.

Однажды старуха посмотрела на нее хитровато и предложила:

— Хочешь, погадаю?

— Что вы, бабушка, я и так все про себя знаю, — смутилась Павла.

— Все да не все, — усмехнулась старуха. — Король энтот, — она кивнула на дверь комнаты Кима, — не для тебя надежа. У тебя другой будет, с ним и горя хлебнешь, и жизнь проживешь остатнюю. А этот хорош, да не твой.

Павла вдруг открыто улыбнулась:

— Знаю, бабушка, знаю, что не будет мой. Потом, что будет, то и будет, а пока — мой.

Одного не знала Павла, сказать или нет Киму, что забеременела. Удивительно: почти год с ним жила, и — ничего, бог миловал. А забеременела, когда Ким приехал после каникул в Тавду. Видно правду говорил, что сильно стосковался. Не отпускал долго, ласки его были нетерпеливыми и неожиданно смелыми, однако, приятными и желанными.

— Паня, Панечка, — шептал он в ухо, пробегая горячими руками по ее телу. — Как я долго ждал этой встречи с тобой, измаялся, только о тебе и думал! Ни на одну девчонку не смотрел, мечтал о тебе, видел во сне!

И Павла раскрылась, как цветок под солнцем, навстречу его ласкам, тогда-то и поняла, что Ким значит для нее намного больше, чем думала. А через неделю почувствовала: она в положении.

Пока думала, прикидывала, что делать, советовалась с врачом (он сказал, что для организма Павлы лучше родить), прошло два месяца. Впрочем, аборт сделать, даже если и захотела Павла, ей не позволили бы: все еще действовал запрет на искусственное прерывание беременности. А тут и Дуся, краснея, робко прошептала ей на ухо о том, чего юные жены ждут с радостью, одинокие вдовы — с печалью.

— Когда последний раз было? — спросила Дусю, и та вновь шепотом поведала все подробности.

— Вите написала?

— Ой, мам, что ты, я же и сама не знала, вот вчера сходила к врачу, а он и подтвердил, что у меня ребеночек будет.

— Напиши, Витя обрадуется.

Витя служил в армии и в каждом письме спрашивал, будет ли у них ребеночек: «Хочу, чтобы у меня был сын». Павла прикинула, когда может родиться ребенок у нее, когда — у Дуси, выходило, что разница совсем небольшая. Усмехнулась: в этом даже свой плюс есть: Павла будет шить детские распашонки, не таясь, а подойдет время родить, вот и раскроется тайна.

Киму про свою беременность Павла так и не сказала. Просто стала реже с ним встречаться. Ким злился, ревновал ее пуще прежнего к Жене Андрееву. В Карелию уехал на преддипломную практику разобиженный и надутый, как ребенок, впрочем, он и был большим, немного бестолковым ребенком, и Павла очень часто ловила себя на мысли, что ей хочется Кима приласкать просто как своего старшего сына — поворошить волосы ладонью, погладить по щеке. Она и командовала им, как сыном, отчитывала, если вдруг получал очередную двойку, заставляла заниматься. Ким учился неохотно, однажды признался, что и в техникум-то поступил потому, что не хотел в деревне оставаться, и Павла подумала тогда, что Ким этим похож на Ивана Копаева — и тот не хотел в деревне жить, и тоже был нерадивым в учебе.

Вернувшись с практики, Ким сразу же прибежал в радио-редакцию. Павла, сидя за столом, готовилась к очередной радиопередаче. Ким обнял ее сзади, приподнял с места, повернул к себе лицом и широко распахнул глаза, увидев располневший стан Павлы. Он захлопал красивыми ресницами от удивления, ткнул пальцем в ее живот и глупо ухмыльнулся:

— Это что, Паня, значит?

— То, что я женщина, вот что это значит.

— А… а… от кого? — Ким начал заикаться, покраснел, вытер пот с лица.

«Испугался, — грустно подумала Павла, — испугался, а я-то думала, что обрадуется». Ей стало нехорошо на душе, и она резко сказала:

— Это мое дело!

Ким сразу побледнел и запетушился:

— А, понимаю, наверное, от Женьки! То-то ты последнее время ко мне охладела!

— Дурак ты, Кимка, — с грустным сожалением ответила ему Павла, отстранилась от него и стала дальше писать текст передачи.

— Верно, дурак, — согласился Ким, сообразив, что брякнул сгоряча гадость, и опять глупо улыбнулся: — И чего это я? Пань, а как же ты теперь?

Павла пожала плечами:

— Как и раньше.

— А я?

— А ты уедешь работать по направлению.

— Да ведь это мой ребенок! Я уеду, а он как?

— Ким, пять минут назад ты не признал его, — твердо сказала Павла, — ребенок мой, и об отце я никому не скажу.

— Как не скажешь? А я что? Ни при чем, да? — Ким всегда очень быстро менял решение. Вот и сейчас испугался сперва, что назовут отцом, а как Павла его успокоила, он тут же стал предъявлять права на отцовство. — Ребенок, значит, без отца будет? Нет, завтра же пойдем и распишемся!

— Дурак ты, Ким, — повторила Павла. — Завтра распишемся, а через день разведемся? Я же старше тебя.

— Черт, да что же ты такая рассудительная? — забегал Ким по студии. — Может, и разойдемся, да когда это будет, а сейчас ребенку нужен отец.

— Все равно так случится, сам это понимаешь. Ты же знаешь, что надо ехать работать по направлению. Кто тебя в Тавде оставит, если ты получил направление в Карелию? Так что я все равно останусь одна, и поэтому все пусть останется по-прежнему, — твердо заключила Павла.

— Да ведь тебе придется позор терпеть с ребенком-безотцовщиной!

— Можно подумать, что я его не терпела раньше! — воскликнула Павла и горько рассмеялась. — К одинокой женщине все липнет, что сделала и не сделала, ко скольким мужикам уж меня клеили-клеили — уму непостижимо. Вот и ты к Жене ревнуешь, а ведь знаешь, что с тобой только и была, — при этих словах Ким опустил виновато голову. Павла вздохнула. — Одинокая баба, она и есть — одинокая, нет у нее защиты, нет обороны.

Ким уехал из города задолго до рождения ребенка. Он честно пытался уговорить Павлу бракосочетаться, но Павла так и не согласилась. Пробовал даже остаться в Тавде, но ему, как и предполагала Павла, не разрешили, поскольку все выпускники учебных заведений должны были обязательно отработать три года согласно распределению — вернуть «долг» государству за обучение. С первой зарплаты Ким прислал из Карелии деньги. Павла сначала хотела их вернуть, но потом передумала: сгодятся. Еще пришли от него два письма, и больше — ничего. Но Павла не обижалась на Кима, это было даже к лучшему — меньше будет душу травить письмами. Однако думала о нем часто, потому что любовь к нему выходила из сердца медленно и с болью.

Ефимовна, когда поняла, что старшая дочь ждет ребенка, закатила скандал.

Сестры, обе уже имевшие детей, осуждающе промолчали, вероятно, каждая из них раздраженно подумала, что мать перейдет к Павле нянчить ее ребенка, а не будет возиться с их сыновьями.

Лида только хмыкнула: ей было все равно, потому что давно уж откачнулась она душевно от матери — жила у Розы, помогая, как и бабушка, водиться с детьми. Муж Розы относился к ней хорошо, так что Лида почитала его как отца. Только Гена и Дуся не осудили.

Но не зря говорят, что друзья познаются в беде, вот и Павле в те трудные месяцы помогал всем, чем мог, Женя Андреев, который, когда был свободен от работы в больнице, не отходил от Павлы ни на шаг. Женщина с благодарностью принимала его заботу, да и легче было переносить любопытные взгляды людей, когда он был рядом. Женя вместе с Геной пришел за Павлой и в роддом, прихватив с собой все, во что положено облачить новорожденную девочку при выписке. Все, кто знал ее и Андреева, решили, что ребенок у Павлы от него, к тому же девчонка чем-то была похожа на него: у нее были черненькие волосенки до плеч и сосредоточенный сердитый взгляд серо-голубых глаз, точно такое же выражение было и у Андреева, когда он был не в духе. Одна из медсестер даже отважилась поздравить Женю с рождением дочери, и тот не стал ее разубеждать.

Когда Павлу привезли домой, Женя сам развернул пеленки, и захохотал:

— Павла Федоровна, а ведь она и впрямь на меня похожа! Только глаза голубые. Может, мне удочерить ее?

— Ну, тебя, Женька, с твоими шуточками, — ответила устало Павла, только сейчас осознав до конца свой поступок, представив, как трудно будет ей одной воспитывать дочь, ведь ясно — родные не помогут.

— Павла Федоровна, — не отставал Андреев, — а что, если ее сейчас нарядить в цыганскую шаль, туфли на высоком каблуке да гитару в руки — чистая цыганка! — Гена закатился смехом, услышав предложение Жени. А тот уже выдал новое. — Я ее крестным буду, можно?

Он и стал ее «крестным», правда, понарошку, потому что Павла своих детей не крестила, да и негде это сделать в Тавде, где сроду не было церкви. Правда, желающие окрестить своих чад, тайно ездили в Ирбит или в Свердловск, но Павле, коммунистке, и в голову такое не приходило. Ефимовна тоже об этом не заикнулась. Вспоминая потом тот самый первый день, когда младшая, и последняя, дочь появилась в доме, Павла поражалась, как точно ее будущее увлечение песнями предсказал Андреев. Но это было потом, а тогда, дурачась подстать Андрееву, и Генашка потешался над сестрой:

— А что, мам, если нос ей сажей намазать? Вот будет весело!

Девочка — Павла решила назвать ее Александрой — спокойно смотрела на нее. Она и в роддоме молчала. Другие дети заливались плачем, а ее девочка молчала, словно понимала, что явилась в этот жестокий мир незвана-непрошена. И ей придется самой себя «создавать» — свой характер, свою судьбу, всегда надеяться только на себя и постоянно отвоевывать место под солнцем, доказывая окружавшим ее взрослым, и в первую очередь своим тетушкам, что она — не хуже их законнорожденных детей.

Свидетельство о рождении — метрика — с унижающим достоинство ребенка небрежным прочерком в графе «отец» (так поступали в те времена в ЗАГСе, не разрешая ставить произвольное имя, если ребенок рождался вне брака, а имя отца мать отказывалась называть) будет жечь Александре руки, потому она, получив паспорт, уничтожит метрику. Сидя перед распахнутой топкой печи, она долго будет смотреть на этот прочерк, представляя мысленно своего отца, фотография которого имелась у Павлы, а потом с необъяснимым наслаждением швырнет зеленоватый гербовый листок в печь. Огонь яростно ухватится за край листа, смахнет одним разом этот ненавистный Александре прочерк, а у нее с души будто какая-то пленка сползет, освободит ее, и затрепещет она, свободная, готовая принять в себя все радости и горести жизни… Лишь единственное упоминание останется от метрики — отчество, которое Павла дала своей дочери по своему имени, благо ее собственное имя носили и мужчины. Она решила: раз государство поставило в метрике клеймо «отверженной» на ее дочь, то ее личное право дать ребенку отчество, и она дала.

Женя всерьез воспринял свои обязанности крестного. И потому на следующий день принес целый ворох коробок, пакетов, игрушек. Вывалил все это богатство на кровать возле Сашеньки, лукаво глянул на кругленькую Дусю, сказал:

— И твоему тоже хватит, — пообещал: — Мы с Павлой Федоровной вместе за тобой в роддом приедем. Верно, Павла Федоровна?

— Верно, — улыбнулась Павла.

Но за Дусей в роддом через месяц она пошла одна. Женя не пришел. Его арестовали. Прямо из больницы забрали.

Павла как раз в тот день пошла навестить Дусю, у которой родился сын. Проходя мимо хирургического корпуса, где работал Андреев, она увидела толпу медиков и «черный воронок». Павла, не любопытная по натуре, никогда не обращала внимание на подобные толпы, а тут почему-то остановилась, и вдруг увидела, что Женю из корпуса вывели двое милиционеров — один шел спереди, другой — сзади. Женя шел, сгорбившись, руки сцеплены за спиной. Его подвели к «воронку», он вскочил на подножку, оглянувшись, будто хотел кого-то увидеть. Его подтолкнули внутрь, и «воронок» уехал.

Павла бросилась на квартиру, где жил Андреев, узнать у хозяйки, что произошло, но и та была в неведении. С тех пор Павла никогда не видела Евгения Андреева. Стало пусто в ее жизни: рядом не стало надежного друга, такого, как Женя. И никогда уже не было.

Шло лето пятьдесят первого года двадцатого века…

Глава IX — Любовь

Найди меня по трепету души.

Зачем вдали бродить по белу свету?

Я жду тебя. Я жду. Спеши…

С. Островой

А что любовь дала ей, кроме бед,

Кроме печали и муки?

Н. Некрасов

Годы… Как летят эти годы!.. Вот и Шурке идет уже третий годок, и Павлин бабий век — сорок лет — на подходе.

За это время у Павлы Дружниковой случилось много всякого хорошего, но больше — плохого.

Только вышла Павла из кратковременного, установленного законом, декретного отпуска, едва втянулась в работу — опять пришло сообщение о ликвидации радио-редакции — ох уж это постоянно меняющееся руководство, всяк по-своему воротит, вот уж истинно — «новая метла по-новому метет»! Горком направил Павлу в редакцию городской газеты, но и там немного поработала: сняли директора кинотеатра «Октябрь», а Павлу — назначили. А через год она стала директором гостиницы «Север».

То есть сложилось так, что Павла перестала распоряжаться своей судьбой: за нее решал горком партии, пихал туда, где кадровая прореха, и Павла, вздохнув, безропотно сдавала дела в одном месте и принимала в другом. Работала на ответственных должностях, а пользоваться положением не умела. Мать часто корила ее: «Вся в Егора, будто родная дочь его, такая же простодырая, — и поучала: — Вот туды-сюды контрамарки в кино даешь, а хоть конфет кулек кто тебе принес, или еще чего. Вертишься возле начальства, а квартиру себе новую выпросить не можешь — все в одной комнатешке. Зойка вон простыни старые на новые поменяла в общежитии. Розка дрова бесплатно у себя в конторе берет. У всех исполкомовских огородищи за городом, и машину им дают на картошку ездить, а ты записаться никак не можешь, все с базара да базара покупаешь. Бестолковая ты у меня хозяйка, одно слово — простодырая».

Павла молча выслушивала мать, кивала, соглашаясь, и, конечно, по-прежнему давала десятками контрамарки инструкторам горкома и работникам исполкома, которые принимали это, как должное, без тени смущения, хотя вполне были способны заплатить за билеты в кино. Сама же она, и впрямь, ни к кому ни за чем не обращалась.

Зато Зоя и Роза были не «простодырые». Обе пошли по финансовой части, работали кассирами.

Зоя еще в юности научилась ловчить, приспосабливаться к жизни. Она во время войны, когда работала в Жиряково секретарем сельсовета, себе и документы новые сделала, сменила имя Заря на Зою. А что? Своя рука — владыка, а у Зои под руками были все государственные бланки. Родня долго считала, что Зоя просто дурачится, когда, вернувшись с фронта, велела так себя называть, оказывается она, и в самом деле, была уже Зоей.

Зою мотало с места на место, с квартиры на квартиру — грубовата была в обращении с людьми Зоя Егоровна. Думала Павла, беря грех на душу, что, может, и еще какие-либо провинности за Зоей водятся. А все потому, что пришлось ей однажды нести средней сестре в больницу чистое белье. Открыла Павла чемодан и ахнула: в кармашке лежали облигации со знакомыми буквами-метками «Л», «П», «В», «Г», «М». Вот, значит, где лежали облигации все эти годы, вот откуда Зоины выигрыши! Захлопнула Павла чемодан. И никому не сказала об этом: стыдно стало за сестру.

Женат был и Василий. Подрастали у него две дочери, жена Физа — неплохая, да теща грызла зятя исподволь, что вернулся из армии с небольшим чемоданчиком в руках да в потрепанной форме, обвешанный боевыми наградами — Василий на фронте не был, служил на дальневосточной границе, там и награжден был на пару со своим верным псом Букетом. Корила, что соседский сын приехал с двумя чемоданами и вещмешком за плечами. А в чемоданах — платки шелковые, нитки да иголки, губная помада, одних часов — штук тридцать. Все — первосортное, трофейное, а главное — ходовой товар, которого не хватало в разрушенной войной стране.

Грызла старуху зависть, грызла досада: пророчила она себе в зятья соседа, а Физка-дура где-то подхватила Ваську голозадого. И хоть бы пользовался тем, что шофер, так нет же. Она бродила по дому, ворчала на всех: «Взял бы вас дедушко лесной». За эту присказку старуху и прозвали — «дедушко лесной».

Ворчала-ворчала теща и допекла-таки Василия: он уехал к другу под Ленинград в Рощино, где нужны были опытные шоферы. Позвал к себе жену, да та обиделась, что тайком уехал, ответила отказом. Василий женился вновь. Однако не повезло Василию и со второй женой: постоянно ссорились они, а все же терпели друг друга, воспитывая двух сыновей.

Лишь Павла «куковала» одна. Никак не могла найти себе пару. Заглядывались на нее мужчины — стройную, моложавую, но с женатыми Павла путаться не хотела, среди холостяков ровни не было. И вдруг неожиданно, как снег в июне, свалилась на нее любовь.

Шел пятьдесят второй год с начала века…

Павла собиралась уходить домой, когда к ней в кабинет заглянула старший администратор — Альбина Осиповна, крашеная блондинка еще в полном соку. До гостиницы она работала в торговле, почему оттуда ушла — неизвестно, да Павла, впрочем, и не докапывалась, так как в трудовой книжке значилось: «Уволена по собственному желанию…» Одевалась она в «Севере» лучше всех, у нее одной были драгоценности и золото.

— Павла Федоровна, не знаю, что и делать. Постоялец один уже целый месяц не платит — Смирнов из четвертого люкса.

— Что же вы не требуете с него плату? Если не платит — выселяйте. Кто он такой?

— Экономист из Белояровского леспромхоза. Живет у нас два месяца, — Альбина сделала таинственное лицо и перешла на шепот. — Тут такая романтическая история… Он ждал квартиру, чтобы вызвать семью, вот-вот должны были квартиру дать, а семьи… — она злорадненько хихикнула. — Все нет! А знаете, он такой обходительный, ин-те-рес-ный мужчина!

— Ну и что из этого? — пожала Павла плечами. — Платить все равно должен вовремя. Куда вы смотрели и почему мне раньше об этом не сообщили?

— Ну… — Альбина замялась: не говорить же директору, куда она и на что смотрела, проводя часть своего ночного дежурства в четвертом люксе. Ведь Смирнов — не просто обходительный, он — красавец мужчина, всегда элегантно одетый, шутливый, и в постели — ах! — Альбина от восторженных воспоминаний закатила глаза. Ах! Но вовремя освободилась от них, потому что Дружникова пристально смотрела на нее, ожидая объяснений. — Ну, жалко стало его. Он всегда такой вежливый, всегда так убедительно просил подождать, когда ему дадут зарплату.

Она, конечно, не сказала Дружниковой о том, что долг Смирнова могла бы и далее скрывать, если бы тот не повел себя по-свински: неделю уже пьет, а вчера, когда Альбина зашла к нему в номер, послал ее далеко-далеко, где она и так была у него прошлой ночью. Да к тому же и обозвал драной лахудрой. Этого чувствительное сердце Альбины, которая считала себя первой красавицей в городе, вынести не могло, и она решила наказать наглеца, глядишь, одумается, прибежит к ней прощение просить, ведь финансовое положение Смирнова она прекрасно знала. Тогда можно будет покуражиться слегка, а потом завести «вороного» в стойло. Естественно, в своей квартире.

— Хорошо, — сказала Павла, выслушав администраторшу. — Позовите его ко мне. Он здесь?

— Нет, нет, — испугалась Альбина, что директорша догадается о пьянстве Смирнова и немедленно вышвырнет его из гостиницы, а это пока в планы Альбины не входило: там, на улице-то, красавца-мужчину быстренько кто-нибудь приберет к рукам. — Он еще на работе. Знаете, он так много работает, возвращается обычно поздно.

Альбина Осиповна ушла, а Павла вышла из кабинета и, закрывая дверь на ключ, вдруг услышала где-то в глубине коридора пьяную песню:

— «До тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага…»

Павла быстро пошла на голос, певший с жалобным, плачущим надрывом, и поняла, что поют в четвертом люксе. Она постучала в дверь. Песня продолжалась.

Она постучала сильнее. Дверь по-прежнему не открывалась, песня не стихала. Тогда Павла в сердцах грохнула по двери кулаком. Через несколько секунд дверь распахнулась: на пороге стоял взлохмаченный мужчина, которого, казалось, окунули с головой в коньячную бочку — так густо несло от него коньяком. На нем была голубая, заляпанная красным соусом рубашка, и такие же грязные светло серые парусиновые брюки. Глаза мужчины, с налитыми кровью белками, бессмысленно уставились на Павлу.

— Ну-у… — промычал он. — Чего надо, мать вашу… — пока ошарашенная и онемевшая Павла стояла перед ним и соображала, как поступить, мужчина, выгнув левую бровь дугой, пристально всматривался в нее. Наконец, уяснил, кто перед ним, и заухмылялся. — О, женщина! Заходи, мне нужна женщина, — он внезапно взял обеими руками ее голову и влепил поцелуй прямо в губы.

Павла мгновенно вышла из столбняка и с силой оттолкнула пьяного от себя. Тот полетел на пол, ударившись о край прикроватной тумбочки, что-то загремело и зазвенело, а Павла, разгневанная, уже бежала вниз, ожесточенно стирая слюнявый поцелуй с губ. Она зашла в туалет, умылась, причесалась, и лишь потом вышла в фойе, подошла к барьеру, за которым находилась администратор, и ровным голосом, едва сдерживая бешенство, приказала:

— Смирнова из четвертого люкса завтра утром выселить! Если вздумает буянить — вызовите милицию.

Сидящая за стойкой Альбина Осиповна злорадно усмехнулась: этого она и добивалась — насчет Смирнова у нее были далеко идущие планы.

На следующий день Павла задержалась на работе: следовало срочно проверить отчет бухгалтера. Неожиданно в дверь кто-то робко постучал.

— Войдите! — разрешила Павла, не поднимая головы.

В дверях деликатно кашлянули, произнесли:

— Доброе утро, Павла Федоровна.

Павла вскинула взгляд на вошедшего и узнала Смирнова. Конечно, он был не таким, как вчера: тщательно выбрит до синевы, волосы, мокрые после душа, зачесаны назад, открывая высокий чистый лоб. Одет он был в кремовую отглаженную рубашку, светло-коричневые с острыми «стрелками» брюки. Только мешки под глазами да красные по-прежнему белки глаз напоминали Смирнова вчерашнего. Но глаза — Павла это заметила — карие, немного виноватые и в то же время ироничные. И еще отметила Павла, что Смирнов назвал ее по имени-отчеству, и это ей было почему-то приятно слышать. Она кивнула на стул, стоящий рядом с ее столом:

— Присаживайтесь.

— Доброе утро, Павла Федоровна, — повторил визитер и представился: — Моя фамилия — Смирнов. Я живу в четвертом люксе. И вы сказали, чтобы я… — он сделал лихой жест, словно отгоняя что-то от себя.

— Да. Я это сказала. И чтобы к вечеру вас в гостинице не было. Но прежде заплатите за проживание, и за то, что в номере разбили. В противном случае я вынуждена буду обратиться в милицию.

— Да… — Смирнов смущенно улыбнулся. — Представляете, я нашел себя сегодня ночью на полу среди осколков разбитого графина. Шишка на затылке здоровенная, — и он потрогал осторожно свой затылок.

— Да уж, — усмехнулась Павла, вспомнив, как отшвырнула она его вчера, — шишка, думаю, и впрямь у вас приличная.

— А вы откуда знаете? — удивился Смирнов. — Не помню, как упал, наверное, плохо стало.

— Еще бы! В таком состоянии, в каком вы были вчера, это и немудрено — ничего не помнить, и что плохо стало — тоже ничего удивительного.

— Да, да, — Смирнов еще больше смутился и с ужасом неожиданно вспомнил, что, пожалуй, уже видел это лицо вчера в дверях своего номера. — А-а-а… Вы вчера не заходили в мой номер?

— Нет, в номер не заходила, — усмехнулась опять Павла. — А видеть вас — видела, отличный, скажу я вам, был вид у вас.

Смирнов неожиданно густо покраснел:

— А я вам такого, — он повертел на уровне головы пальцами, словно закручивал невидимую гайку, — ничего не говорил? Знаете, иногда я бываю несдержанным, когда… В общем, я вас не обидел?

Павла хмыкнула. Злость у нее прошла. Захотелось даже узнать, почему Смирнов оказался в такой странной ситуации: за номер не платит, а пьет. Но в целом он производил впечатление порядочного человека.

— Павла Федоровна, я хотел вас попросить подождать с моим выселением. Честное партийное, я все оплачу. Мне через неделю обещали выхлопотать квартиру, и я уйду из гостиницы. За номер я заплачу обязательно, у меня скоро будет зарплата.

— Ну, хорошо. Извините, как вас зовут?

— Николай Константинович! — с готовностью представился Смирнов.

— Хорошо, Николай Константинович, живите еще неделю, но если будут безобразия с вашей стороны — пеняйте на себя.

— Что вы! — Смирнов коснулся ладонью груди, покаянно наклонил голову. — Даю честное благородное слово! За неделю, думаю, все образуется.

Во время обеденного перерыва Павла сходила домой — Сталинская была как раз за железнодорожными станционными путями, на которые смотрели окна ее кабинета — чтобы предупредить мать, о своем ночном дежурстве: заболела одна из дежурных. Альбина же, всегда охотно дежурившая ночью, почему-то не захотела подменить заболевшую.

— Во-во, — заворчала сразу мать, — вечно у тебя не как у людей, все начальники — как начальники, а ты сроду за всех сама работаешь, скоро и за уборщиц будешь полы мыть.

Ефимовна опять жила со старшей дочерью: не с кем было оставлять Шурку, а Дуся, как и Павла, тоже работала днем. Ей предлагали комнату в общежитии, но Дуся отказалась: Виктору осталось служить недолго, а ей одной было жутко находиться в пустой общежитской комнате, где кроме казенной кровати да стола, ничего не было. Да и Виктор не хотел, чтобы жена жила отдельно от матери.

Дуся теперь меньше смеялась и шутила, похудела: переживала из-за смерти первенца Коленьки. Он был младше Шурки на два месяца, и случилось невероятное: новорожденные тетушка с племянником стали молочными братом и сестрой — то Павла кормила грудью малышей, то — Дуся. Но не суждено было жить Коленьке: родился с пороком сердца.

Вообще жизнь у Павлы и ее детей складывалась не столь удачно, как у сестер. Правда, Василий разошелся с Физой, но женился вновь, и растут у него двое сыновей — не угас род Егора Ермолаева. О Розе и говорить нечего — все у нее в полном порядке: любящий верный муж, смышленые сыновья. Материально Насекины обеспечены хорошо, живут в отдельном финском доме в поселке военнослужащих с красивым названием — Белый Яр на северо-западной окраине Тавды.

У Зои было иногда не все ладно да гладко, да ведь во многом она, как считала Павла, сама виновата, однако всегда помогала попавшей в беду сестре, которую не раз из-за скверного заносчивого характера увольняли с работы, заодно и служебной жилплощади лишали. Тогда Зоя шла к сердобольной старшей сестре с повинной головой: «Паня, помоги!» И старшая сестра забывала все обиды, нанесенные ей, прощала и помогала: давала кров, устраивала на работу. Встав на ноги, Зоя мгновенно все забывала и начинала относиться к Павле с прежним презрением и превосходством.

Что касается собственной жизни, то Павла только себя винила за многие неудачи: не закончила учебу в педучилище, выскочила замуж за Копаева семнадцати лет. Куда ни глянь, а все судьба норовила к ней повернуться не лицом, а боком.

В двадцать шесть лет Павла Дружникова осталась одна — ни вдова, ни мужняя жена: Максим так и не вернулся с фронта. Был он горячим и вспыльчивым по характеру, безрассудным ревнивцем, хотя и сам изменял жене, но лишь сейчас Павла поняла, что и впрямь жила с Максимом как за каменной стеной, не зная забот и хлопот — все заботы о семье на свои плечи взвалил Максим. Он же помогал и сестер с братом на ноги ставить. А без него хватила горя и лиха с избытком.

Конечно, не у нее одной война мужа отняла, да ведь вернулся Анищенко из его отделения, Панов приехал. Оба потеряли на фронте по ноге, но живые же, живые! А Максима нет. Теперь она точно знает — нет. Однажды ей довелось по газетным делам побывать в Жиряково, и она посетила своих прежних подруг-солдаток, с кем переживала лихую военную годину, с кем оплакивала погибших мужей. И жена Александра Кожевникова рассказала ей, что Бочкаревы получили от кого-то письмо, где было написано, что Максим с Александром в одном бою пострадали: Кожевникова ранило, его в санбат отправили, он по дороге умер, а Максима нигде не нашли.

Деревенька, где шел бой — небольшая, Чернушка называется. Шесть раз из рук в руки переходила, пока не отбили ее у фашистов окончательно. Неизвестно, почему так упорно командование кидало войска на приступ затерянной среди болот деревеньки, может, сковывало этим продвижение немцев вперед, вполне вероятно, что это было и простой ошибкой, но солдаты, повинуясь приказу, утопая в не застывшем еще болоте, упорно шли в бой.

Максим был всегда впереди своего отделения, однажды бесстрашно во время первой атаки ворвался в офицерский блиндаж, вскинул над головой гранату и закричал яростно: «Ложись, гады!» — и выдал свой замысловатый мат. Погибали бойцы, а Дружников словно заговоренный — здоровехонек и даже не ранен был, лишь глаза удало посверкивали.

После шестой атаки, когда немцы не выдержали и отступили, собрались уцелевшие тавдинцы вместе, а, отделенного, Максима Дружникова — нет. Точно знали, что среди раненых, которых отправили в тыл, его не было, среди убитых — тоже. Бросились искать по лесу, да где там! Метель да ветер сделали свое дело, все позамели, где-то под снегом либо в незамерзшем болотном «окне» и остался Максим — убитый или раненый. А тут приказ получили: «Вперед!» И пошли вперед друзья-солдаты, так и не разыскавшие Дружникова.

Долго плакали Павла и Нюра Кожевникова по своей невеселой молодости, обняв друг друга, но Павле как-то стало легче — что-то прояснилось: раз нет Максима среди живых и раненых, значит — погиб. Не такой был человек Максим, чтобы и в плен сдаться. И все-таки саднили душу его слова, что если будет покалечен, то не вернется. Из-за этих слов и жила Павла одна столько лет, думая, что вдруг Максим все же объявится.

Ну почему, почему судьба не сохранила Павле мужа? Может, правда, как мать говорила, все дело в бабкином проклятии? Потому судьба и гнет Павлу в дугу, и детям ее несладко: у Виктора сын умер, Гена от эпилепсии никак не излечится, ему даже не разрешили учиться, и он едва окончил четвертый класс, правда, сейчас в ремесленном училище учится на маляра. Лида живет у Розы, почему-то на мать косится, невдомек Павле, что родная дочь верит наговорам теток на нее: зудели тетки Лиде в уши, мать-то, дескать, и такая, и сякая — неумеха, про детей мало думает, мало законных, вон еще и нагулыш есть — Шурка. Сравнивала Лида их благополучное житье-бытье с жизнью своей семьи, веря искренне в доброжелательность тётушек, в то, что именно мать во всем виновата — в неустроенности собственного быта, бедности, все чаще и чаще поддакивала теткам, постепенно попадая в странную нравственную зависимость от них. И уже не к матери, к теткам шла за советом, к ним шла с радостью и горем.

Обо всем этом Павла думала не раз, размышляла и сейчас, лежа на кушетке в комнатке, где отдыхали ночью дежурные администраторы.

Тихо в гостинице. Только слышно, как на станции бегает, пыхтя и посвистывая, маневровый паровозик-«кукушка». Брякают буферами вагоны. Можно бы и заснуть, но не спится. В тавдинской гостинице приезжих бывает мало, в основном — проверяющие из области. Приедут, поживут дня три-четыре, шумно «погудят» вечерами с теми, кого проверяют, и уедут с туго набитыми сумками. А такие постояльцы, как Смирнов, бывают еще реже, чаще всего молодые офицеры, приехавшие служить в «зоне», пока не предоставят квартиру на Белом Яру.

«А Смирнов этот — ничего, красивый мужчина, и, видимо, начитанный, лицо у него умное, интеллигентное», — подумалось неожиданно Павле.

А «кукушка» все покрикивала-посвистывала, нагоняя дремоту, и Павла тихо погружалась в сон, но находилась пока в том состоянии, когда на грани сна еще воспринимаются посторонние звуки, а то не услышала бы осторожные шаги по коридору. Павла встрепенулась, поправила одежду, вышла в администраторский закуток и увидела, как из кубовой, где всегда был кипяток, в старой рубашке и мятых брюках вышел с чайником в руке Смирнов — грустный, поникший, еле передвигая ноги. Он растерялся, увидев Павлу, ведь когда шел в кубовую, никого за барьерчиком не было. Но это в первую секунду, а в следующую уже расправил плечи, заиграл глазами, улыбнулся:

— Это вы? Добрый вечер.

Павла тоже улыбнулась и развела руками, мол, кто же еще, и ответила:

— Доброй ночи, пожалуй.

— А мне вот не спится, чаю захотелось, — объяснил Смирнов свое появление. — Вы не составите мне компанию?

— Что? — растерялась Павла, еще не пришедшая в себя оттого, что вот сейчас думала об этом человеке, а он — тут как тут. — Да-да! С удовольствием! — Павла широким жестом пригласила Смирнова зайти за барьер. — Проходите, здесь у дежурных всегда есть и сахар, и чай для заварки.

— Ну, это есть и у меня. И даже конфеты. Сейчас принесу. А то, может быть, — он нерешительно замолчал, потом предложил, — ко мне поднимемся?

Павла отрицательно покачала головой. Смирнов настаивать не стал, поставил чайник на стол и поднялся к себе в номер. Вернулся в глаженой рубашке, аккуратно заправленной в брюки, с бумажным кульком, где были конфеты, и пачкой галет в руках. Павле почему-то понравилось его внешнее преображение, она почувствовала, что ее щеки слегка потеплели.

Они пили чай, болтали просто так, о том-сём. Обычный, ни к чему не обязывающий, разговор между мало знакомыми мужчиной и женщиной.

— А где ваша семья, — осторожно поинтересовалась Павла.

— Сейчас в Краснодаре. Там у матери жены есть дом. А вообще я сюда переведен из Хабаровска, ну а жена и сын, пока я не устроюсь здесь, уехали в Краснодар.

… Да, действительно, приехал он из Хабаровска. Но не рассказывать же этой худенькой женщине с открытым серьезным лицом и прямым взглядом серо-голубых глаз, что не по своей воле оказался в этой глухомани.

Здесь — скромная должность экономиста, квартира обещанная, еще неизвестно где и какая. Там — четыре громадных комнаты на третьем этаже дома, где жили только высокопоставленные работники, должность начальника одного из отделов Хабаровского крайкома партии; там Смирнов жил привольно, ни в чем себе не отказывая. Там — роскошные рестораны, красивые женщины, а тут — гадюшная «Чайная» и бестолковая лапотница Альбина, которая считает себя неотразимой. Здесь — зарплата, которой едва хватает на месяц экономной жизни, а там он не знал счета деньгам, просто брал их из ящика письменного стола, сколько попадало в руку. И все рухнуло в одночасье по его глупости.

Однажды приятель-сосед подзудил, подговорил его, пьяного, сделать вид, что едет в командировку, а потом вернуться и «застукать» жену с хахалем. Хоть Смирнов и сам был не без греха, но считал, что он — мужчина, ему можно, а вот жена должна быть верной мужу. Он «завелся», объявил жене о командировке, а потом явился нежданно-негаданно вечером домой, а там…

Там было все так, как и обрисовал доброжелательный сосед: интимная обстановка, бутылка вина, фрукты, а по комнате в расстегнутой рубашке расхаживал инструктор его отдела. Эх, и дал же Смирнов тогда им жару! Инструктор кувырком летел вниз по лестнице, Елена, жена, пряталась где-то в квартире, теща, старая курва, наверняка знавшая про шашни доченьки, голосила на площадке: «Помогите! Убивают!» А Смирнов никого не убивал, просто выбрасывал на мостовую из окна квартиры вещи — швейную машинку, хрустальные вазы, стулья. А потом собрал все шмотки-тряпки жены: шубы, платья, обувь — сложил на середине роскошного пушистого ковра в самой большой комнате и поджог. Костер вспыхнул ярко и весело, так, что даже пожарную команду вызвали.

Утром протрезвевший Смирнов предстал перед первым секретарем крайкома, видимо ему, о погроме, учиненном Смирновым, доложили еще ночью. Секретарь был мужик с крутым характером, бывший «энкаведешник», и Смирнов сразу по его виду понял: уже все решено, как с ним поступить. Секретарь и в самом деле без долгих проволочек и выговоров велел сделать выбор: Монголия или Тавда — про такой город Смирнов и слыхом не слыхивал.

На раздумье дали пять минут, однако секретарь без обиняков сказал:

— Ты, Николай, трепун. В Монголии много сифилисных, запросто там эту заразу подхватишь. А Тавда — глухой край, там — охота, рыбалка, грибы. Лучше туда поезжай. Впрочем, как знаешь.

И Смирнов даже без пятиминутных раздумий изъявил желание поехать в Богом забытую Тавду. А сосед, стервец, его место занял. Смирнов даже подозревал, что дружок именно все и затеял, чтобы на его место сесть…

И вот он здесь уже третий месяц. Все подъемные и первую зарплату отослал Елене, сообщив также, что недели через две получит и квартиру. Спиртного за это время в рот не брал, решив навсегда «завязать» с пьянством и заново выстраивать карьеру. Ответ от Елены пришел ошеломляющий: «Спасибо за деньги. Я не приеду. Не жди». И тогда он запил. Но ничего этого Смирнов, конечно, Павле не рассказал.

Ушел Смирнов из дежурки уже под утро. А Павла сидела на месте администратора и все думала о нем: странный он какой-то, вроде не договаривает чего. Перевелся зачем-то из большого города. Но до чего же красивый этот Смирнов, до чего интересный человек. И вообще… Чего — «вообще», Павла додумывать не стала, покраснев от неожиданно возникшей мысли.

Через два дня, когда вновь наступила ночная смена заболевшей работницы, Павла уже не стала искать ей замену, а сразу осталась дежурить сама, чем немало удивила Ефимовну:

— Смотри, девка, добегаешься опять, — погрозила она дочери пальцем. — Мало тебе одной Шурки? — мать не поверила, что Павла и в самом деле дежурит в гостинице.

— Да что ты, мама, глупости говоришь? — возмутилась Павла, но сама-то понимала, что хотелось увидеть Смирнова.

А тот словно все знал. Ровно в полночь спустился в фойе — красивый, элегантный, при галстуке, в отглаженной одежде и благоухающий одеколоном. На приглашение подняться к нему в номер Павла опять ответила отказом, и они вновь пили чай в дежурной комнате, однако, разговаривая о пустяках, приглядывались друг к другу. Смирнов ушел, а Павла опять задумчиво смотрела ему вслед, боясь признаться самой себе, что Смирнов ей понравился: он так непохож на других мужчин, которых она знала прежде, так интересно рассказывал о тех краях, где бывал, но, главное, она почувствовала к себе интерес и Смирнова.

— Однако, — подумала она, не замечая, что говорит вслух, — встречи эти становятся опасными для меня. Больше мне встречаться с ним не следует, ведь он женат, — а с женатыми мужчинами Павла не амурничала.

На следующий день ей позвонили из горкома партии и сообщили, что ее желает видеть первый секретарь Иван Григорьевич Потоков. Павла вздохнула: «Опять, наверное, перевести хотят».

Потоков жил в Тавде недавно, не более года. На последней отчетно-выборной партийной конференции его представил делегатам инструктор обкома партии. Потоков был не стар, выглядел внешне спокойным и порядочным человеком. То, что он молод, никого не смутило: если его рекомендует обком, значит, достоин того, и все, в том числе и Павла, проголосовали за него. И никому в голову даже не пришло избрать секретарем тавдинца — в обкоме, мол, лучше знают, кому возглавить их партийную организацию, уж, наверное, если люди работают в обкоме, то — умнее. Лишь много лет спустя Павла поняла, что руководитель не всегда бывает умнее подчиненного, что часто на руководящих должностях оказываются карьеристы, которые способны прийти к своей цели «по головам». Или же коллектив просто «вытеснит» из себя такого человека простым способом: девать бестолкового некуда, пускай едет на учебу, например, в политшколу, если он — коммунист. А тот, вернувшись, идет на повышение, и с «высоты» своей должности потом чванливо посматривает на своих бывших товарищей.

С прежними секретарями райкома партии, Смолиным и сменившим его Медведевым, Павла была хорошо знакома, между ними были дружеские, уважительные отношения. С новым она еще не встречалась. И с интересом ожидала первой встречи: какой он, Потоков, и зачем вызвал ее к себе? Но почему-то в душе вдруг зазвенела тревожная струна. Павла всегда доверяла своим предчувствиям, они ее не обманывали, вот, правда, она чаще предчувствовала неприятности: хорошего в ее жизни было мало.

Она пришла в горком ровно к назначенному часу, поэтому ее в приемной сразу же пропустили в кабинет Потокова.

Первый секретарь сидел за столом, не поднимая взгляда от лежащих перед ним бумаг, и Павла, глядя на его светловолосую макушку, нерешительно остановилась у двери, не зная, как поступить: стоять или присесть, не дожидаясь приглашения. Потоков поднял голову, пристально посмотрел на Павлу и сказал, криво усмехаясь:

— Да… С первого взгляда ничего такого и не заподозришь.

Павла почувствовала себя неуютно под его взглядом серых водянистых глаз.

— Я вас не понимаю, о чем вы?

— О вашем поведении, о чем же еще? — скривил губы Потоков, дескать, иначе бы я и не вызывал такую «мелочь».

— Я ничего предосудительного не вижу в своем поведении, — пожала плечами Павла, совершенно растерявшись.

— Да? Ничего? — язвительно рассмеялся Потоков. — А то, что вы устроили в гостинице публичный дом, это как называется? Вас для чего назначили директором? Чтобы за государственный счет любовников содержать?

— Каких любовников? О чем вы? — пролепетала сбитая с толку Павла, продолжая стоять у дверей, потому что Потоков не предложил ей сесть.

— У вас в гостинице проживает некто Смирнов?

— Да. Он работает экономистом в Белояровском учреждении. У нас договор с руководством учреждения: пока их новым работникам не дадут квартиру, они живут у нас.

— А почему этот субъект не платит за проживание более месяца?

— Из-за отсутствия денег, — ответила тихо Павла.

— Ну, так выселите его! Сообщите об этом в учреждение, пусть ему найдут жилье, а задолженность за проживание в гостинице вычтите с него через суд. Гостиница — не частный постоялый двор! Вам еще несколько дней назад сигнализировали о том, что Смирнов не платит за номер, а вы не приняли никаких мер, и он до сих пор живет в гостинице бесплатно. Как вы это объясните?

Его надменный прокурорский тон возмутил Павлу, и она довольно резко сказала:

— Очень просто. Человек попал в беду. Он всю зарплату и подъемные отослал жене, надеясь, что получит квартиру и выпишется из гостиницы. А квартиру не дали. Через неделю получит зарплату и погасит долг.

— И вы поверили? — Потоков иронично усмехался.

— А почему бы и нет? — вскинула голову Павла. — Я — коммунист, он — коммунист, неужели между нами не может быть доверия?

— Да? А товарищ Иванова, что сообщила нам о безобразиях в гостинице, указывает иную причину, почему вы так снисходительны к Смирнову.

— Какую — иную? Да и нет в гостинице никакой Ивановой, — недоуменно пожала Павла плечами.

— Что вы — его любовница.

— Это неправда! — воскликнула Павла, клятвенно прижимая руки к груди. — Это неправда!

— Тогда чем объяснить ваши ночные дежурства в гостинице, хотя это не входит в ваши должностные обязанности?

— ?! — онемев, Павла уставилась на Потокова, но не успела объяснить, почему дежурила две ночи в гостинице, как Потоков, глядя куда-то в пространство поверх ее головы, продолжил:

— Что же вы молчите? Товарищ Иванова пишет, что Смирнов к тому же и пьет целыми днями. Как же можно еще объяснить вашу снисходительность к его безобразным оргиям, если не участием в них?

Павла почувствовала, что еще немного, и она упадет. Сердце сжимала жесткая знакомая когтистая лапа.

— Воды… — прошептала она, опускаясь на ближайший стул.

— Ого, да вы — прекрасная актриса, — саркастически улыбнулся Потоков. — Я слышал, вы до войны играли в любительских спектаклях, и дар ваш к сценическому притворству, вижу, не пропал: вы прекрасно симулируете сердечный приступ, — но тут он с удивлением увидел, что Дружникова бессильно привалилась к стене, мертвенно-бледное лицо говорило о беспамятстве, в которое неожиданно провалилась женщина.

— Воды! — закричал Потоков, — Оля, скорее воды! Товарищу Дружниковой плохо! Может, «скорую» вызвать, товарищ Дружникова? — он склонился над Павлой, и теперь лицо его выражало заботливость и участие.

— Н-не н-надо, — простучала Павла зубами о стакан. — Скоро пройдет… Сейчас… я… приму… валидол… — она достала из сумочки алюминиевую трубочку с таблетками, сунула одну под язык. — Вот… уже легче… — бледность постепенно сползала со щек, уступая место слабому румянцу.

— Спасибо, Оля, за помощь, — сказал секретарше Потоков, кивнув ей на дверь, и когда та вышла, спросил Павлу:

— Ну что будем делать? Нехорошая ведь история получается, — он и в самом деле не знал, что делать, и потому голос слегка смягчился.

С одной стороны Дружникову характеризовали как порядочного человека и добросовестного работника, а с другой стороны — дыма без огня не бывает. Черт ее знает, эту Дружникову: на вид тихоня, да ведь в тихом омуте черти водятся… Женщина, говорят, одинокая: муж с войны не вернулся. Ну и пусть бы захороводилась с этим Смирновым, подумаешь! Потоков вдруг поймал себя на мысли, что и сам бы охотно «похороводился» с Дружниковой: она из себя — не уродина, есть в ней шарм. Но сигнал неведомой Ивановой… И ведь наверняка Иванова та совсем не Иванова, может, она как раз и есть любовница Смирнова, приревновала к нему Дружникову, вот и накатала разгромное письмо, а ему, Потокову, приходится разбираться в этой грязи. Фу! А если эта Иванова сигнализирует в обком? Это же будет скандал! Ведь могут сделать из мухи слона, такого слонищу, что и ему не поздоровится — время-то беспокойное: если верить газетам да обкомовским шепоткам, то в стране полным-полно врагов народа. Ему «врага», конечно, не пришьют, но за то, что не пресек вовремя похабный разгул, ему не поздоровится.

— Все это неправда, — сказала Павла. — Даю вам слово коммуниста.

Потоков поморщился при ее словах, снисходительно произнес:

— Ну-ну, я понимаю, вы — женщина одинокая, но не следует переходить границы дозволенного. Вы — член партии, вы всегда на виду, и не надо дискредитировать партию своим легкомысленным поведением. Но учтите, если ваши деяния будут продолжаться, простым выговором не отделаетесь!

В гостиницу Павла еле доплелась, хорошо — гостиница недалеко от горкома партии. Боль отпустила сердце, но во всем теле ощущалась слабость. Она даже возмущаться человеческой подлостью не могла: не было сил. Ясно лишь одно: кляуза написана кем-то из работников гостиницы. Она перебрала мысленно всех, соображая, кто мог быть до такой степени зол на нее, что решился на такую гнусность, но не могла определить — кто. Павла, незлобивая по характеру, не могла плохо думать о людях.

— Нет, со Смирновым больше не следует встречаться, — решила Павла, входя в свой кабинет.

Встречаться им или не встречаться — об этом сомнений не было у Смирнова, поэтому, вернувшись вечером с работы, зашел к ней в кабинет и предложил:

— Павла Федоровна, я билеты купил в «Октябрь», говорят, идет очень интересный немецкий трофейный фильм. Я вас приглашаю. Кстати, за проживание я заплатил, не беспокойтесь.

Павла долго и внимательно смотрела на Смирнова. В ее душе спорили некто двое: «Откажись!» — наставлял первый. «Иди назло всем! — коварно шептал второй. — Еще ничего не было, а вас уже связали вместе и облили грязью. Иди!» И Павла решилась:

— Хорошо, Николай Константинович, я согласна.

И они пошли в кино, а после зашли в «Чайную», где вечерами, наряду с чаем, продавали и водку.

А через день, когда она вновь дежурила ночью, и Смирнов предложил ей попить чаю в его номере, она согласилась подняться к нему. И случилось то, что и должно было случиться между мужчиной и женщиной, у которых возникла взаимная симпатия.

Прошла еще неделя. Смирнов все также жил в гостинице. И если он раньше флиртовал с Альбиной тайно, то сейчас делал это явно, а с работы возвращался часто пьяным. Вел он себя в такие дни развязно, и одна из горничных жаловалась, что Смирнов приставал к ней с циничными шуточками. Выслушав ее, Павла опять ощутила когтистую лапу на сердце, а голову затмила ярость: она, мать четверых детей, отметая стыд и пересуды, сошлась с ним, а он решил посмеяться над ней? А когда увидела Смирнова за администраторской стойкой рядом с Альбиной, которая держалась со злорадной победоносностью, не смогла сдержать свой гнев:

— Товарищ Смирнов, если не трудно, зайдите в мой кабинет.

— Слушаюсь! — шутливо отрапортовал Смирнов и пошел следом.

Войдя в кабинет Павлы, он попытался ее поцеловать:

— Лапочка, я соскучился, когда придешь ко мне?

Но Павла отскочила в сторону и хлестнула его по щеке:

— Если со мной — так со мной, а не с другими! А с другими — так не со мной! Иначе не пойдет! А сейчас вон отсюда!

Смирнов послушно выскочил за дверь. Он впервые получил пощечину от женщины. «Переваривал» это событие в своем номере, решив больше не спускаться вниз к Альбине.

Но на этом неприятности Смирнова не кончились. На следующий день его вызвал к себе старший экономист и сказал:

— Вы хороший экономист, Смирнов, но вы любите приходить на работу пьяным, и когда вам вздумается. И вы завалили квартальный отчет. Я не хочу вам зла, но вы же знаете, насколько серьезные санкции применяются сейчас к нарушителям трудовой дисциплины, поэтому пишите заявление об увольнении по собственному желанию.

И Смирнов написал.

Полученных при расчете денег едва хватило заплатить за гостиницу, а надо было еще добираться до Краснодара, однако и этот вопрос отпал: Альбина вручила ему телеграмму:

— Вам депеша, Коленька, — в глазах ее таился ехидный блеск.

Смирнов прочитал: «Я не шучу. Между нами все кончено. Я не приеду». Смирнова шатнуло: его семейной жизни пришел конец, все опять надо начинать сначала.

Он не спал всю ночь, меряя длинными ногами комнату вдоль и поперек. Утром — это было воскресенье — он тщательно побрился, надел новый костюм, купил на базаре астры (был август, цвели как раз они) и пошел к Павле. Где она живет, Смирнов знал: провожал ее дважды домой.

Ефимовна охнула, увидев незнакомого представительного мужчину в светлом дорогом костюме, засуетилась, собирая на стол. А Смирнов встал перед Павлой и торжественно сказал прямо и конкретно:

— Павла Федоровна, вы — одна, и я теперь один: жена отказалась приезжать. Ехать мне некуда, вот и давайте жить вместе. Вы согласны?

Павла без лишних слов кивнула в ответ.

Павла проснулась, и первое, что увидела, открыв глаза, были солнечные зайчики, игравшие в чехарду на низком крашеном белом потолке. Кровать плавно покачивалась вместе со стенами, за которыми едва слышно журчала вода. Из открытого иллюминатора веяло свежестью реки, слегка пахло подгнившей древесиной, смоляным канатом-швартовом, что бухтой сложен под самым иллюминатором. Ветер влетел в каюту, принес запах луговых скошенных трав и голос:

— «Вечерний звон… вечерний звон… Бом, бом… Вечерний звон…»

Павла прислушалась. И удивилась: это пел Смирнов. А ведь за все время их знакомства он ни разу не спел ни одной песни.

Вот уже неделю они плывут на барже, груженой топливом, досками и прочим товаром на буксире за неторопливым речным катером вверх по Тоболу к Ханты-Мансийску. Павле от этого радостно и вместе с тем грустно.

Еще месяц назад она жила в Тавде, работала директором гостиницы «Север», и никогда не предполагала даже, что помчится за едва знакомым мужчиной почти на край света.

Смирнов решительно и совершенно неожиданно вошел в ее жизнь. Обходительный с соседями, шутливо-вежливый с Ефимовной, заботливый с Шуркой, ласковый и нежный с Павлой. Но вот беда: Ефимовна как-то повстречала на улице Нину Изгомову, которая работала уборщицей в гостинице, и та огорошила Ефимовну вестью о том, что Смирнов-то — пьяница, гулящий. Сошелся сначала с Альбинкой-администраторшей, но потом с ней рассорился, к тому же с работы его выгнали, вот он и пристал к Павле, раз деваться некуда.

Ефимовна всполошилась, начала наводить справки — велика ли Тавда, все друг друга знают — и «сарафанная разведка» донесла: точно, пьяница, с работы его выгнали, а Панька, паршивка, с ним еще в гостинице путалась.

Ефимовна за голову схватилась и бросилась за подмогой к младшим дочерям. Те, конечно, явились. А как не явиться, если старшая сестра «пропадает»? Помочь ей надо, на путь истинный наставить. Любили они долготерпеливой, на их взгляд — бестолковой — сестре уроки жизни преподавать, мол, так надо жить и так… А тут случай такой подходящий вышел — Смирнов что-то напутал по пьянке в документах, когда ездил в командировку, и его обязали завершить начатое, пригрозив сделать денежный начет через суд. Он и выехал в одну из подотчетных управлению «зон».

Сестры сидели за столом и говорили, говорили.

Ефимовна вздыхала: жаль Павлу, каялась молча, что обратилась к младшим дочерям, думала по-доброму сделать, поговорить да образумить, а они словесно издевались над сестрой. Павла сидела молча за столом с шитьем в руках:

— Ну, чего ты в нем нашла? Черный, как головешка, да тощий, — бурчала Роза. Ее Насекин был «в теле», не то, что Смирнов — поджарый и узкоплечий.

— Да еще и пьет, — поддакнула Зоя.

— Не больше твоего Топоркова, — не выдержала, наконец, Павла.

— Да уж мой Топорков не ударяется в запои, — взвилась Зоя.

— Ну да, конечно, он по своей великой трезвости дважды в аварию попадал, — усмехнулась Павла и тихо, с незамеченной сестрами злостью, спросила. — Ну, чего вы лезете ко мне? Что вам надо? — Ефимовна притихла: так старшая дочь говорит очень редко, когда разбередят ее душу окончательно. — Я вас вырастила, помогла матери вас на ноги поставить. Дети мои уже взрослые, могу я сама для себя пожить или нет?! — крикнула Павла и схватилась за пачку папирос, ломая спички, прикурила.

— Ох уж — вырастила, если б не Максим, ты больно бы вырастила. Дети большие, а Шурка? — зудела Зоя.

Розе уже стало жаль старшую сестру, и она только повторила сказанное Зоей, но мягче и тише:

— Да ведь он пьет, Паня. У Шурки-то на глазах все будет, разве это хорошо?

А в Павле нарастал гнев. Более десяти лет она жила для других, для семьи, не допуская мысли о собственной жизни, и вот пришли ее воспитывать, учить уму-разуму те, о ком она пеклась, забывая о себе, это ведь и ради них она однажды отдалась ненавистному мужчине за пуд картошки. Те, кому помогала в трудную минуту, предоставляла кров, делилась своим скудным достатком. Сейчас они стали жить гораздо лучшее, стали материально богаче, но не душевнее, и потому решили, что это дает им право учить ее, как маленькую глупую девчонку?!

— Вот ради Шурки и не хочу жить одна. И вы мне… — голос ее все креп и креп, готов был сорваться на крик, однако Павла взяла себя в руки, и спокойно закончила. — И вы мне не указ. Идите-ка отсюда, сестры дорогие.

Те сорвались с места, рассерженно бросали ей оскорбительные слова, но Павла не слушала, зажала уши ладонями, чтобы унять в голове колокольный звон.

И так было всегда: младшие сестры вдвоем сплоченно шли в атаку на старшую. Лишь спустя несколько десятилетий, Роза, которая всегда подражала Зое, всегда принимала ее сторону, тянулась к ней и за ней, поняла, наконец, что Зоя не была образцом для подражания. Просто Зоя, по натуре властная и эгоистичная, всегда стремилась сломить морально, подмять других под себя, стремилась командовать ими. Она была карьеристкой, но не имела ни достаточных знаний, ни хороших организаторских способностей, кроме умения льстить и угождать нужному человеку. Достигнув вершины своей карьеры — должности инспектора отдела кадров одного из режимных городов области, куда вынуждена была уехать из Тавды — отсюда были и ее связи, которыми она пользовалась сполна — решила, что это дает ей право быть старейшиной рода Ермолаевых. Ну, а мать и Павлу она не брала в расчет.

Смирнов приехал веселый, привез Шурке орешков кедровых да ведро брусники. Он целыми днями возился, не уставая, с девочкой. Да и некому, кроме него, было с ней водиться: Лида жила у Насекиных, Ефимовна после попытки младших дочерей «вправить мозги» Павле, тоже ушла от нее — боялась рассориться с ними, да и стыдно было, что натравила их на Павлу. Через пару недель спокойной, безмятежной жизни Павла успокоилась, почти забыла о ссоре. Но не забыли сестры.

В письмах к Виктору Зоя в самых мрачных красках и злобных тонах написала, что его мать «совсем сдурела, заимела хахаля-забулдыгу, приняла тунеядца в дом». И неудивительно, что Виктор, приехав в отпуск, первым делом отправился не к Дусе, которая получила комнату в щитовом доме и жила на окраине города, а к матери. В нем клокотала ярость и недоумение: как мать могла забыть Максима, которого Виктор мало сказать — почитал, он его боготворил? Он с трудом терпел Кима, а тут место Максима рядом с матерью занял какой-то пьянчужка?

Виктору и в голову не приходило, что мать — еще не старая женщина, ей, как и его молодой жене, нужны тепло и ласка мужских рук, защита. Нужны не только любовь и уважение детей, но и мужчины — тоже, что у нее может быть отдельно от всех личная жизнь. Он понимал одно: мать стала гулящей, и виноват в том некто Смирнов — так всегда звали Николая Константиновича Павлины родственницы-женщины. В поезде он выпил, его распирала отвага и желание оградить мать от злодея. И когда Виктор распахнул дверь квартиры матери, ярость его переливалась уже через край. Он молча выдернул из-за обеденного стола Смирнова и потащил его к дверям, рыча: «Утоплю гада в проруби!»

Павла, растерявшись в первую минуту, бросилась в сыну, повисла на его руках:

— Витя, зачем?! Не смей!!

Но Виктор выволок на улицу Смирнова, который даже не сопротивлялся, ведь старший сын Павлы — здоровый парняга, в десантники хилых не берут — молча тащил его, заломив руки, к реке. А на руках Виктора висела простоволосая, в одном платье, Павла. Это еще больше ярило парня: это надо же — в одном платье на мороз выскочила ради хахаля.

— Витя, опомнись! — кричала Павла.

На крик Павлы к ним подскочили двое мужиков, живших в доме, ухватили Виктора за руки, но тот двумя приемами разметал их по сторонам в сугробы, и только тогда до его сознания достиг безумный, отчаянный вопль матери: «Опомнись! Зачем?!! Тебя посадят!»

Виктор развернулся на каблуках и стремительно зашагал прочь, оставив на дороге перепуганного Смирнова и плачущую возле него мать. Позднее, разобравшись в ситуации, сообразив, что тетушки не всегда доброжелательны к матери, Виктор принял ее сторону и даже извинился перед Смирновым. Видно, судьба-хранительница Николая Смирнова не позволила Виктору переступить грань своего разума и смертную черту Смирнова, не то мог бы парень и впрямь оказаться за решеткой.

Павле хорошо было со Смирновым. Ни с одним мужчиной не было так легко, как с ним. Она расцветала душой, чувствовала, что может быть красивой, желанной, и не только может — в самом деле, это так. Вот одно беспокоило: Смирнов жил у нее уже который месяц, а работу не искал. Деньги, полученные им при окончательном расчете, быстро иссякли, потому что привычкам своим Смирнов не изменял: курил «Казбек» и каждое утро предпочитал облачаться в свежую, только из магазина, рубашку, тем более не надевал заштопанные носки. Павла случайно подала ему однажды такие носки, так Смирнов закатил скандал, дескать, ему не по чину носить ремки. Однако так долго продолжаться не могло: здоровый мужик сидел дома, желал жить в роскоши, а кормился за счет жены и при том горевал, что роскоши не было.

— Коля, — сказала ему однажды Павла, — нашел бы ты себе работу. Трудно на одну зарплату жить.

Смирнов молчал. Долго молчал, столько, что Павла даже испугалась: обиделся Николай, вот соберется и уйдет, а она уже прикипела к нему сердцем, полюбила. Смирнов же просто не знал, что сказать.

Как объяснить выросшей в рабочей семье, жившей в глухомани женщине (сам он уже забыл, что и его корни — рабочие), что ему, избалованному любовницами, удачей, тоскливо в этом городишке, оторванном от шумных городов целой ночью пути по железной дороге? Как объяснить, что ее «Север» — жалкая лачуга в сравнении со столичными гостиницами, что река — не океан и даже не озеро Байкал, куда он ездил ловить омулей, что проработав полжизни на ответственной партийной работе, он просто не мог и не желал иметь не престижную для себя работу? Как объяснить, что и делать он ничего, кроме как думать и кем-то руководить, не умеет? Ответить, однако, надо было, и он сказал:

— Завтра схожу в одно место.

Но куда он мог пойти, человек, не приспособленный к жизни, не умевший забить гвоздь, расколоть полено, привыкший только повелевать?

На следующий день Смирнов отправился на один из заводов, потом на другой, третий, но всюду были нужны рабочие, а не экономисты. Так прошла зима, наступила весна. Смирнов, так и не найдя подходящую для своего самолюбия работу, начал даже кое-что продавать из своих вещей и вновь ударился в запой, но однажды вдруг сообщил:

— Я хочу поехать в Тюмень. Там город больше, с работой, наверное, легче. Не хочешь со мной?

— Ну что же, Тюмень так Тюмень, — ответила Павла спокойно, подумав, что их отъезд, может быть, укрепит ее шаткое семейное счастье, утихнет и непонятная ненависть родных к Смирнову.

Ефимовна, узнав о решении старшей дочери, заполошно закричала:

— Панька, да ты в уме ли? Поехать с неизвестным мужиком да незнамо куда! Окстись, девка, а то за волосья оттаскаю! — но Павла никак не отреагировала на ее возмущение, и мать спросила деловито. — А Шурка-то как?

Павла улыбнулась:

— Мам, я же не маленькая. Мы с Колей договорились: пусть пока с тобой поживет, а как мы устроимся, так и ее заберем. Деньги присылать будем.

— Да ведь у Розки двое, кто за ними смотреть будет, коли я с Шуркой останусь? — возразила мать.

— Мама, как же мои дети росли, когда тебя рядом не было? Неужели ты не понимаешь, что я люблю Николая? А Розины дети больше Шурочки, Толик вон уже и в школу ходит.

— Ой-ей-ей! Любовь каку-то выдумала под старую-то… — прямолинейно, как всегда, выразилась Ефимовна. Странно ей было слышать, что Павла, которой уже почти под сорок, о любви заговорила. — Вот бросит он тебя. Поматросит да бросит. Как жить с таким: нож наточить, и то не умеет? Смехота, а не мужик, то и мужицкое, что в штанах, за тем, видно и тянешься.

— Ой, мам, отстань! — сверкнула глазами Павла.

И Ефимовна замолчала. Она до сих пор боялась таких посверков глаз Павлы, хотя держалась с ней всегда более раскованно, чем с младшими, потому что Павла чаще всего отмалчивалась, редко позволяя себе ссориться с матерью. Младшие же сразу начинали огрызаться, а как выросли — так и грубить. К тому же брал свое и возраст, подступали болезни, и все чаще Ефимовна чувствовала себя зависимой от младших дочерей, потому что не было у нее пенсии. И если Павла и Максим по доброте своей душевной содержали ее с детьми, никогда не попрекая ее, довольно сильную и здоровую женщину, способную работать, то младшие дочери, у которых она всегда была на положении домработницы, могли сделать это запросто, вот и отводила Ефимовна душу с Павлой, намолчавшись у младших.

Тюмень, город юности, встретил Павлу неласково. Лил дождь. К тому же было воскресенье, учреждения не работали, вот и пришлось сутки сидеть на переполненном вокзале. Нашли уголок, притулились сначала у окна на чемоданах, а потом часть скамьи освободилась, на ней они основательно и устроились.

Смирнов немного выпил в поезде и был оживлен, сыпал анекдотами. А Павле было грустно: какая жизнь их ждет? Все неясно и зыбко, как в тумане, потому что ехали фактически наобум, надеясь завербоваться куда-нибудь на север тюменской области, где, по слухам, приличные заработки. Тревожило и то, как там Шурка, Лида, Гена? Вышла из вокзала покурить — укоренилась у нее военная привычка — не утерпела, подошла к газетному киоску, купила конверты и почтовую бумагу. Тут же, возле киоска, наскоро написала письмо, опустила в почтовый ящик на стене вокзала. И вновь жадно закурила.

— Держите! Держите! — отвлек ее от дум крик. — Да держите же! Помогите!

Павла повернула голову на крик и увидела, что от привокзального ресторана бежит, неловко переваливаясь с боку на бок, дородная буфетчица, а впереди — всклоченный парень в помятой одежде, с двумя бутылками водки в руках. Он перепрыгивал через кусты в скверике, через невысокие деревянные бордюрчики, лавировал среди кричащей суетливой толпы. Лицо у него было испуганное, но вот-вот, и он спрячется в толпе, по-крайней мере, парень, видимо, на это надеялся. Буфетчица тоже это поняла и в бессильной ярости запустила вслед вору бутылкой водки, которая была у нее в руке. Бутылка грохнулась об асфальт, брызнули в разные стороны осколки, задели кого-то, и пострадавшие обрушили на буфетчицу поток брани:

— У-у! Шалава!

Но ее призыв о помощи все же был услышан, и несколько мужчин преградили путь вору. Парень метнулся в одну сторону, в другую, оглянулся затравленно: буфетчица тоже приближалась, на лице у нее застыла зловещая ухмылка, дескать, попался, голубчик. И тогда вор вскинул над головой бутылки, словно гранаты, и бросил их себе под ноги, едва успев зажмуриться от стеклянных брызг. Так его и подхватили под руки — с крепко зажмуренными глазами, с руками, безвольно брошенными вдоль тела. И такая безысходность была в его фигуре, что Павла подумала: ведь и она, как этот парень, бежит по жизни, убегая от несчастий, а они все равно ее настигают. Вот и сейчас она, как он, словно с зажмуренными глазами стоит, боится открыть — что там вокруг и впереди ждет ее? Но парня смеющиеся мужики отпустили, несмотря на причитания буфетчицы, ведь в руках у него ничего не было, а что бутылки разбил, так буфетчица и сама упражнялась в «гранатометании». Он пошел прочь сначала осторожно, не веря, что свободен, а потом скакнул в кусты и — был таков. Буфетчица возмутилась:

— Ироды, что вы сделали, его же в милицию надо свести, он же должен хотя бы за разбитые бутылки заплатить!

Один из мужиков пресек ее:

— Тетка, хватит, бузить, ты втрое больше заработаешь на нас же, оправдаешь свои бутылки.

Да, парню сейчас повезло. Повезет ли ей? Правильно ли она сделала, что уехала со Смирновым?

В душе у нее шевелилась обжигающая вина перед семьей, оставленной в Тавде. Она и Смирнов были уже на вокзале, когда прибежали Гена с Лидой — Павла не сообщила им о своем отъезде, лишь оставила записку на столе. Оба, набычившись, смотрели на Смирнова, и когда Павла сказала детям: «Ну, попрощайтесь с дядей Колей», — Лида заносчиво вскинула голову, обожгла мать злым взглядом и, схватив брата за руку, помчалась прочь: девушка люто ненавидела этого человека, разрушившего, как ей казалось, их семью. Ей было невдомек, что семья стала рушиться с ее уходом к Розе, ей, как и всей родне, непонятна была душа матери, чье поведение девушке казалось скверным, и уж совсем безумством Лида считала решение матери уехать. И чтобы она еще стала прощаться с этим пьяницей?!! Да никогда!

Лида опомнилась на пешеходном мосту, переброшенном через железнодорожные пути, вспомнила, что и с матерью тоже не попрощалась, ринулась обратно, все так же волоча за собой Гену. Но матери на перроне уже не было, а номера вагона ребята не знали. И тогда хлынули слезы из глаз, потому что Лиде показалось: никогда она не увидит мать. Глядя на нее, и Гена зашмыгал носом. Павла об этом не знала, как не знали и дети угрызений совести матери, забившейся в уголок своей полки — она готова была уже сорваться с места и выскочить из вагона, чтобы вернуться к детям, но поезд плавно тронулся, поплыли мимо перрон и кусты акации, что росла за ним.

Павла поехала искать лучшую долю и надеялась, что найдет ее.

Павла рассказала Смирнову об увиденном, лишь о своих невеселых думах умолчала. Смирнов, оторвавшись от газеты, произнес:

— Кстати, пора бы и нам подзаправиться. Надо бы в ресторан сходить, а, Поля? — и замер в ожидании, что Павла ответит. А та вынула из кошелька сто рублей, подала Смирнову. Это был весь их капитал, потому что большую часть денег от расчета в «Севере» она отдала матери, думая, что при скромных потребностях оставшихся денег хватит до первой получки.

— Купи пирожков да бутылку ситро, — сказала она.

Смирнов пошел в ресторан.

Шли минуты, текли часы, а его все не было. Павла боялась отойти от вещей: на вокзале шныряли подозрительные типы, а попросить соседей по скамье приглядеть за вещами постеснялась — у тех своих забот полон рот: вторые сутки не могут купить билеты.

Смирнов появился к вечеру пьяный, плюхнулся, довольный, на скамью, подал ей два пирожка в замасленной рваной бумаге:

— Вот поешь. А ресторан — вполне приличный, но это — не Москва, не Хабаровск и даже не Краснодар.

— Ты где был? — возмутилась Павла.

— Как где? В ресторане.

— Ты что? Пропил деньги?

— Деньги! Разве это деньги? Паршивые сто рублей! Да у меня в Хабаровске такие бумажки на шкафу пачками валялись! — презрительно фыркнул Смирнов.

— Здесь тебе не Хабаровск, и ты не работник крайкома, ты… ты… — Павла силилась найти подходящее слово, но Смирнов опередил ее, надменно выгнув бровь:

— Что такое? Ты укоряешь меня своей жалкой сотней? И вообще, кто ты такая? Иди куда хочешь! — и тут же, склонив голову на плечо Павлы, заснул.

Два чувства боролись в Павле: гордость и самолюбие. Гордость велела сбросить с плеча красивую растрепанную голову. Самолюбие зудело ехидно: «Ты думала, и впрямь, Смирнов искренне привязался к тебе? Да у него, небось, таких, как ты, сотни были, сам похвалялся. Сорвалась с места, взбаламутила всю жизнь, а теперь как? Обратно, да? Ну-ну… Что же люди подумают?» — жаркая волна стыда, словно кипятком, окатила ее с ног до головы.

— Нет уж! — решила Павла. — Не для того я сошлась ним, чтобы он бросил меня на дороге. Не на ту напал.

Павла осторожно шевельнула занемевшим плечом, и Смирнов неожиданно уткнулся головой ей в колени. Павла положила ему на макушку руку и вдруг поняла, что никто ей, кроме этого бестолкового и непрактичного в обыденной жизни человека, не нужен. Он — ее мужчина, она — его женщина, что нет им пути назад, а только вперед, в неясное призрачное будущее. Поняла, что полюбила его со всеми достоинствами и недостатками, что готова пойти за ним на край света. И уже пошла. Но предстоит борьба с ним за него же: Смирнов — хороший человек, но его неодолимо тянет вниз, на самое жизненное дно, безволие и пагубная привычка пить без меры по любому поводу и без повода. Сумеет ли она победить в этой борьбе? Павла этого не знала.

Пока Смирнов спал, Павла сдала вещи в багажное отделение, где освободилось место. Умылась в туалете, привела в порядок волосы. Несколько секунд смотрела на усталую серьезную женщину в зеркале, которая печально взирала на нее. Пошарив по карманам, нашла немного мелочи, пошла в буфет, купила пирожков, чаю и поела. Когда вернулась в зал ожидания, то сразу же увидела растерянное лицо Смирнова. Увидев ее, он радостно заулыбался:

— Поля! А я думал…

— Интересно, что? — холодно осведомилась Павла.

— Ну… что ты бросила меня. Вещи взяла и уехала, — и уже спокойно сообщил. — Черт! Голова трещит!

— Вот что, Николай Константинович, — все также холодно сказала Павла, — вы тут мне вчера заявили, что я вам не нужна, и могу возвращаться обратно. Так вот, Николай, никуда я от тебя не поеду. Не за тем сходилась. Позорить себя не дам.

— Ну не поедешь, так не поедешь, — вяло махнул рукой Смирнов. — Тоже… нашла, кого слушать — пьяного! Кстати, опохмелиться не на что?

— Не на что! — отрезала Павла. — Иди, умойся, и пойдем узнавать насчет работы.

«… Вечерний звон, вечерний звон…» — пел Смирнов. Задушевно пел. Пожалуй, даже тоскливо.

Оказались они на барже случайно.

В Тюмени подходящей работы не нашлось. Павла готова была на всякую, а Смирнов морщился: никто не обращал внимания на его диплом экономиста, всюду, как и в Тавде, нужны просто рабочие умелые руки, зарплату же предлагали при этом невысокую.

Сначала Павла разозлилась на него: денег нет, а он работу перебирает. «Впрочем, — подумалось позднее, — может, он и прав, что не соглашается на мало оплачиваемую работу, ведь и уехали из Тавды, чтобы заработать денег». К вечеру, когда еле ноги передвигали от усталости, бегая по конторам, наткнулись на вербовщика, и тот живо оформил договоры в трест «Ханты-Мансийсклес», правда, не сказал конкретно, где они будут работать, мол, на месте разберутся с вами. Подъемные тоже не заплатил, дескать, и это утрясется в Ханты-Мансийске, а то знаем мы вашего брата-вербованного: денежки получите, а сами — «аля-улю», ищи потом ветра в поле. Посоветовал, правда, что до Хантов — так в просторечии назывался Ханты-Мансийск — можно добраться на буксире, устроившись матросами. Помог даже договориться с капитаном одного из буксирных катеров, которые буксировали в Ханты баржи с грузом.

И вот они плывут. Неделю уже плывут.

Павла встала: пора на вахту. Вышла на палубу. Смирнов стоял, опершись о леер, смотрел на лесистые берега Тобола. Солнце готово было уже свалиться за лес. Небо безоблачное, тихо. Эту тишину нарушает лишь слабое журчание воды за бортом, да впереди постукивает движком катер.

— Эй, — крикнул с катера шкипер, — сейчас фокус увидите! Смотрите в воду!

Смирнов первым бросил взгляд вниз и удивленно толкнул Павлу локтем:

— Смотри, смотри, Поля! И в самом деле — чудо.

Павла глянула за борт и тоже удивилась: река разделилась. Слева — темная вода, справа — рыжая. Это Тобол влился в Иртыш, и пока чистые струи Тобола не смешались с иртышской водой, так и плыли они, словно по какой-то нарочно проведенной линии — таков был фарватер реки.

Шкипер крикнул, что скоро Тобольск.

Смирнов махнул рукой, дескать, все ясно, будем готовы. Он распахнул ватник, притянул к себе Павлу, и та, прижавшись к горячему плечу, запела:

— Вечерний звон, вечерний звон…

— Бом… бом… бом… — вторил ей Смирнов.

Глава Х — Соловушка

Только солнце размашисто брызнет -

Снова спрячется у ворот…

Как извилисты линии жизни,

Если б все это знать наперед.

*****

… А предки были птицами,

И лет тому не счесть.

Мы изменились лицами,

Но в каждом птица есть.

С. Островой

Шурка лизнула белый твердый кусок, величиной с ее кулачок и опять заныла:

— Баба, баба, к маме хочу…

— Господи, да молчи ты! Горе мое! Уехала твоя мама.

— Куда? — требовательно спросила девочка.

— Куда-куда… На кудыкину гору!

— А почему? — не отставала Шурка.

— Потому что… Шлюха она, твоя мама!

Такого слова Шурка не знала, но слово ей не понравилось. И Шурка посмотрела на бабушку сердитыми серо-голубыми глазами, в которых уже угадывалось упрямство.

— У-у! — Бабушка замахнулась на девочку тряпкой-прихваткой, которой только что пользовалась, чтобы не обжечь пальцы, передвигая с места на место кастрюлю. — Так же смотришь, как и мать твоя шалопутная! — Ефимовна вдруг подхватила Шурку на руки, начала ее целовать и плакать, приговаривая: — И где же носит ее, горемычную, где она есть, головушка бедная, окаянная…

Шурка молча и серьезно смотрела на бабушку: она уже давно привыкла к быстрой смене ее настроения — то ругается на нее, то вдруг заплачет, а потом опять ругается, но уже на маму, которая почему-то куда-то давно исчезла, Шурка же сильно по ней соскучилась.

Открылась дверь, и в комнату вошли тетя Роза и ее муж Александр, громадный, в белом полушубке. Шурка любила дядю Сашу, потому выскользнула из объятий бабушки и бросилась к дяде.

— Ух, ты! Выросла у нас девка, выросла! — он подхватил Шурку на руки, подбросил слегка вверх, и девчонка завизжала от восторга, почувствовав, что на мгновение зависла в воздухе, а потом мягко упала в сильные руки дяди Саши. — Собирай ее, мать, к нам, елку будет смотреть — мальчишки вчера нарядили. Давай, мать, и ты к нам, чего ты будешь одна в новый год сидеть?

— Нет, — отказалась бабушка, — далеко к вам идти. Гена с Лидой к Зое пошли, вот и я туда же пойду. — Зоя теперь жила тоже на улице Сталина и работала комендантом в студенческом общежитии лесотехнического техникума.

Пока бабушка укутывала Шурку, Роза спросила:

— От Пани есть что? Где она?

— Ох, — вздохнула бабушка, — в каком-то Ханты-Мансийске. И где это?

— На севере, — пояснил зять.

— На севере, — опять вздохнула бабушка. — И что делать? Болею я. Шурку с кем оставлять?

— Деньги хоть присылает? — Роза смотрела с усмешкой, ожидая отрицательного ответа.

— Присылает, — и бабушка опять заплакала.

— И чего ты ее, блудню, жалеешь? Напиши в горком Потокову, партийная она. Как взгреют, так и про любовь забудет, примчится, как миленькая. Или прав родительских лишить надо.

— Роза, чего ты болтаешь? — рассердился Саша. — «Взгреют, прав лишить…» Да ведь человек она, живой человек! Ну, вышла замуж, пусть живет, мало ли что вам Николай не нравится. Вам-то что? Все с Зойкой баламутите, а зачем? Не слушай их, мать, не дурак же Николай, зря майора не дадут, — Насекин, будучи военным, очень уважал людей, имеющих высокие воинские звания. — Может, все у них еще наладится, и Шурку, как обещали, заберут. Чего вы все скрипите?

— Да я что? Я — ничего, — забормотала Роза. Она и впрямь не лезла бы к старшей сестре с советами — у нее самой жизнь устроена. Насекин, хоть и старше ее намного, человек порядочный. Да вот Зоя частенько ее подзуживала, говоря о Павле со злостью и презрением. Роза понять не могла, почему Зоя относится к старшей сестре с таким пренебрежением. То ли завидовала Павле, ведь Зоин муж, Топорков — обычный шофер, выпить тоже не дурак, а Смирнов, хоть и пьяницей его считают, имеет высшее образование, был большим начальником, майор в отставке, воевал, награды имеет, люди его уважают. Ее Насекин — военный человек, сержант, а войны не знает, все время служил в «зоне». Может, и правда, оставить Паню в покое, пусть живет, как знает — не маленькая? Решит Роза так, а Зоя вновь «заведет» да науськает на старшую сестру.

— Ну, пошли! — сказал дядя Саша, когда Шурка была готова в дорогу. Он вскинул ее на плечи. — Держись, девка, поедем к нам.

На улице было темно и морозно. Дядя Саша вышел на железнодорожные пути и зашагал по шпалам. Звезды посверкивали в небе, словно подмигивали Шурке, и ей стало весело. Девочка сложила губы трубочкой и дула сверху на дядю Сашу. Тот притворно сердился и грозил:

— Вот скину сейчас тебя в снег, баловница! Возьми лучше фонарик и свети на дорогу, — и подал ей железную коробочку, у которой можно было покрутить колесико, и дорога становилась то желтой, то красной, то зеленой. И когда впереди загорался зеленый свет, дядя Саша дурашливо взбрыкивал и кричал:

— Но-о! Коняшка, вперед! — и припускал бегом по тропке. Тетя Роза сердилась на них, но Шурка понимала, что это не со зла.

Потом они шли вдоль длинного высокого забора, которым был огорожен лесокомбинат, где (Шурка слышала это из разговоров взрослых) работала сестричка Лида, и дядя Саша забрал фонарик у Шурки, потому что на столбах возле забора горели фонари.

Вскоре Насекины дошли до своего дома в поселке, где жили военнослужащие из охраны «зоны». И когда ее раскутали в теплой кухне, то обнаружилось, что один валеночек с Шуркиной ноги потерян. Тетя Роза принялась ругать мужа, мол, чуть не заморозил девчонку, а тот весело отговаривался, и тетя Роза перестала сердиться, тоже развеселилась от этого маленького приключения и уже не всерьез, а в шутку посылала дядю Сашу искать Шуркин валенок. И они стояли так посреди кухни и хохотали — Шурка, тетя Роза, дядя Саша, их сыновья — Толик с Володей. Тетя Роза всегда была веселой, если рядом не было тети Зои, которая вечно была чем-то недовольна. Тетя Роза при тете Зое как-то притихала, и у них не было иного разговора, как только ругать Шуркину маму. И за это Шурка не любила тетю Зою.

Насекины занимали щитовой коттедж, где были две комнаты и кухня. В одной комнате — спальня взрослых, другую занимали дети — двоюродные братья Толик и Володя. Шурка любила их больше, чем Юрку Ермолаева, который жил близко от нее с бабушкой — на той же улице: он все время норовил обидеть Шурку и никогда не давал играть с его игрушками. И хотя Шурка росла не плаксой, все же умудрялся своими дразнилками, щипками да толчками доводить ее до слез.

А братья Насекины, наоборот, ее всегда защищали.

Вовка, младший из братьев, взял Шурку за руку и повел в комнату родителей. Девочка вошла и замерла в изумлении. Она увидела дивно пахнущее, зеленое чудо, все в цветных огоньках и стеклянных блестящих игрушках.

— Что это? — шепоточком спросила Шурка, прижав пухлые ладошки к груди. — Такое красивое!

— Елка! Ты что, Шурка, совсем неграмотная, не знаешь, что такое елка? Книжки не смотришь? — удивился Вовка.

А откуда быть Шурке грамотной, если бабушка едва по слогам складывает воедино печатные слова, книжки с Шуркой не рассматривает, да и нет у нее никаких книжек. Сестре Лиде было не до нее, заневестилась сестричка, как говорила бабушка, запохаживал к ней парень, живший неподалеку от Насекиных, с чудным именем — Август. Десять верст от Белого Яра до Сталинской для Августа — не околица, каждый день прибегал и всегда приносил кулек конфет Шурке. Пока Лида вертелась перед зеркалом, прихорашивалась, Август усаживал Шурку на колени, покачивал ее, рассказывал сказки, а Шурка, сосредоточенно нахмурив брови, уминала конфеты, пока бабушка, спохватившись, не забирала бумажный кулек: «Хватит, а то зубы выпадут!» И хотя бабушка частенько ворчала на Шурку, забирала конфеты, девочка все равно ее любила, и когда укладывались спать, сворачивалась клубочком у бабушки под рукой и сладко засыпала.

Под елкой лежал полосатый мешок, и в нем что-то было. Шурка спросила у Вовки: что?

— Это Деда Мороза мешок, его сегодня смотреть не положено, — объяснил брат.

— Почему? — заинтересовалась Шурка, спрятав руки за спину, потому что ей очень хотелось посмотреть, что там — в мешке, и она боялась, что руки сами собой полезут в мешок.

— Ты что? Неграмотная? — удивился вновь Вовка. — Ведь завтра новый год! Завтра и подарки будут. — А сам украдкой все-таки прикоснулся к мешку: в самом деле, что там — в мешке?

Утром Шурка перелезла через Вовку — она спала у стенки — выскользнула из комнаты, подкралась к двери другой комнаты, где стояла елка (вдруг ее украли?), заглянула в щелку. И от сердца отлегло: стоит зеленая красавица, едва подрагивая колкими веточками, когда по улице проезжает машина. Только мешка с подарками под елкой не было. «Украли!» — всполошилась девочка, и открыла пошире дверь. Мешок стоял по-прежнему рядом с елкой, только с другого края. Шурка шумно и облегченно вздохнула, застыв на месте. Насмотревшись на елку, она вернулась в комнату братьев и вновь залезла в постель. Проснулась оттого, что мальчишки тормошили ее и весело дразнили:

— Соня-засоня!

— А вот и не соня! — возмутилась Шурка. — Я первой увидела, что мешка под елкой нет. Он совсем в другом месте!

— Глазастая какая, — улыбнулась тетя Роза, облачая Шурку в новое голубое платье с оборками и такого же цвета туфельки. Она любила племянницу, завидовала Павле, что у той есть и мальчишки, и девчонки, а вот у нее дочушки нет. Роза даже иногда подумывала забрать Шурку к себе, раз мать ее где-то шлындает, удочерить, пусть растет в неге и ласке: Шурка — славная девочка, смышленая лопотунья и очень ласковая.

К обеду и тетя Роза принарядилась в такое же голубое, как у Шурки платье. Тут и соседские ребятишки, Вовки-Толькины друзья пришли, все нарядные и красивые, и все же братья, казалось Шурке, самые красивые и нарядные.

Тетя Роза устроила хоровод, и все дружно запели песню про елочку, потом она затеяла игры со старшими ребятами, а младшие, вроде Шурки, стояли в сторонке и громко хлопали в ладоши. Шурка смотрела сияющими глазами на своих ловких и сильных братьев, на тетю Розу и радовалась, считая их самыми лучшими и красивыми на свете. Потом и малышей тетя Роза расшевелила, заставила кого петь, кого плясать, а Шурка, которую поставили на табурет, чтобы все видели девочку, рассказала стихотворение про Таню, которая уронила в речку мячик и громко заплакала. И тут распахнулась в прихожей дверь — в дом вошел кто-то большой, с белой бородой и посохом в руках.

— Ура! — завизжала малышня, бросаясь навстречу вошедшему. — Дед Мороз пришел!

— Ага, вот я вас заморожу сейчас, — грозно крикнул Дед Мороз, стукнул о пол посохом, и хотел сграбастать всех в охапку, но ребятишки разбежались в стороны, а Шурка не успела. Стояла, зачарованная, смотрела на диковинного деда, почему-то одетого в дяди-Сашин белый полушубок без погон. Ей и страшно: вдруг и вправду заморозит, и любопытно, почему это глаза у деда Мороза такие знакомые, уж не дяди ли Сашины?

— Ух, ты, какая смелая девочка! — зарокотал притворным басом Дед Мороз и знакомо, по дяди-Сашиному, весело подмигнул. — Тогда тебе первой и подарок. Держи! — он сунул руку в мешок и вытащил оттуда медвежонка с блестящими глазенками, кожаным носом, с руками-ногами, которые можно было вертеть как угодно: заставлять шагать, здороваться, отдавать честь. Шурка в первый миг онемела от восторга, стояла, прижав медвежонка к груди, но потом опомнилась, приподнялась на цыпочки и настойчиво дернула деда Мороза, который вытаскивал из мешка подарки другим детям, за подол полушубка. Тот обернулся, и тогда Шурка поманила его к себе пальчиком, а когда дед Мороз наклонился низко-низко, к самому ее лицу, Шурка прошептала:

— Дядя Саша, я знаю, это — ты…

— Ага, догадалась, — усмехнулся дядя Саша в свою ватную бороду и зашептал Шурке в самое ухо. — Молодец, только никому не рассказывай, что это я! Это будет наша с тобой тайна.

Шурка с такой готовностью закивала, что дядя Саша придержал ее рукой — этак, глядишь, и оторваться головенке не долго.

Все дети получили подарки. Кто машину, кто книжку. Вовке достался водяной пистолет. Но лучше медвежонка, считала Шурка, подарка не было.

Медвежонок стал Шурке другом, с которым можно было играть, плакать, смеяться, доверять секреты — уж Мишка никому не скажет! И она, укладываясь спать, обязательно укладывала рядом и Мишку, шепотом рассказывала ему сказки, которые слышала от Августа.

Ах, новый год, новый год! Первый Шуркин новый год! Как часто он приходил потом Шурке во сне, и она смеялась, кружилась возле елки, бросала вверх разноцветные бумажные ленты и лепесточки конфетти. Она тогда не знала еще, что в человеческой жизни бывают не только праздники, горестные будни тоже бывают, и даже чаще, чем праздники.

Весна Шуркиного трехлетия была нерадостной. Все чаще плакала бабушка, все чаще тетки требовательно заявляли, что нечего церемониться с беспутной. Так называли они Шуркину маму. Шурка обижалась на них, чувствуя, что это незнакомое слово — нехорошее, что мама совсем не такая, что мама обязательно за ней приедет, и она сердито исподлобья смотрела на тетушек, отчего тетя Зоя часто повторяла:

— Смотрит, как волчонок, вот и делай для нее добро. Сдать ее в детдом, и дело с концом, — и поджимала тонкие губы, сводила в одну ниточку.

И бабушка согласилась с Зоей, однако, воспротивилась Лида, которая сказала, что будет Шурку воспитывать сама.

— Тоже мне — сама! — презрительно скривилась Зоя. — У самой-то еще ветер в голове, саму воспитывать надо.

— Я уже работаю, прокормлю, меня на заводе уважают, вот даже комнату дали, — возражала Лида, но Зоя и на это имела свое мнение:

— Подумаешь, бракером она работает, тоже мне — работа, вот и будешь всю жизнь ради Шурки чертомелить на своем лесокомбинате, — Зоя терпеть не могла, когда кого-то уважали больше, чем ее, когда кто-то мог обойтись без ее советов и указаний, и уж совсем за людей не считала тех, кто работает на заводе, а не в какой-либо конторе, как она. — Давно ли прибегала ко мне за помощью?

Зоя намекала на то, что старшая племянница недавно чуть не попала под суд. Время, хоть и закончилась война несколько лет назад, хоть и карточки продуктовые тоже давно были отменены, было беспокойное и тревожное, и спрос за дисциплину труда не снизился, многие руководители вели себя как в военное время: «Я дал указание, а ты обязан его выполнить любой ценой!» Вот и Лиду с подругой Клавкой хотели перебросить из бригады бракеров на лесотягу, а там — почти каторжный труд: выволакивать из воды и направлять на лесотягу мокрые и тяжелые бревна. Такая работа за день и здорового мужика изматывала, что уж было говорить о шестнадцатилетних девчонках?

Начальника не переспоришь, а на лесотяге обеим надрываться не хотелось, вот и придумали девчонки, возвращаясь ночью с работы, сигануть с моста в незамерзшую еще Азанку: дескать, простудимся, заболеем, вот и отменят их перевод на лесотягу. И сиганули. Выбрались из реки мокрые — и на завод, мол, хулиганы неизвестные с моста скинули, до дома не дойдем — замерзнем, впрочем, у них и так от холода зуб на зуб не попадал, уж и сами перепугались, как бы воспаление легких не заработать. Увидел начальник смены девчонок — да скорее их чаем горячим отпаивать, а потом в сушилку послал отогреваться. А на мост крепких рабочих снарядил: если там еще хулиганы, то пусть доставят их на завод. На мосту, конечно, никого не нашли, однако женщины, напуганные таким происшествием, долгое время опасались возвращаться поодиночке с завода на улицу Сталина, шли большой толпой.

Отоспались девчонки в сушилке, утром приступили к работе, даже ни разу не чихнули. Так что начальник цеха вновь приказал им идти на лесотягу да еще судом и трехмесячным арестом пригрозил и, наверное, свое намерение осуществил бы, если Лида не обратилась бы за помощью к старшей тетушке. Та хорошо знала начальницу отдела кадров лесокомбината, мужа ее знала — он работал в техникуме, вот и пошла к ним, естественно, не с пустыми руками. Так что вскоре приказ о переводе девчонок на лесотягу отменили.

И все-таки, хотя Лида всегда подчинялась тетушкам, на сей раз стояла на своем: Шурку отдавать в детдом нельзя. Лида, после отъезда матери старалась сохранить семью. Она следила за младшим братом, чтобы не хулиганил (школу Гене пришлось бросить из-за эпилепсии), она же устроила его сначала учеником в чемоданный цех на лесокомбинат, а потом — в фабрично-заводское училище.

Лида всей душой жалела Шурку. Конечно, девушка, которую тетушки постоянно настраивали против матери, сначала разгневалась, когда та родила ребенка. Кима она, не зная всех тонкостей его отношений с матерью, видеть не хотела. И малышку, казалось, невзлюбила, строптиво фыркала, когда мать просила поводиться с ней. Однако в отсутствие взрослых, подходила к кроватке сестренки, брала ее осторожно на руки, качала и разговаривала с ней. Девочка начинала улыбаться, а сердце Лиды окатывало теплом.

Но Смирнова девушка возненавидела, как тогда ей казалось, до конца дней своих. Она считала его виновником окончательного грехопадения матери — бросила семью и уехала неизвестно куда с хахалем. К ее личной обиде добавлялось и презрительное отношение тетушек к матери, которое отбрасывало тень и на беззащитную Шурку — безотцовщина, нагуленыш, живое свидетельство шалапутности матери! Однако Лида не желала сестренке сиротской доли скитания по детским домам, и оттого еще больше злилась на мать и Смирнова.

Насекин «собрания» по обсуждению отсутствующей Павлы, смеясь, назвал однажды военным советом. И впрямь, сестры всю жизнь словно воевали с Павлой, правда, непонятно — почему. Может быть потому, что не стремилась она так явно, как они, к материальному благополучию, что была Павла в отличие от них мечтательной и доброй, беззащитной? Может, именно эта ее беззащитность, безропотность, уверенность, что не получат должного отпора, и позволяли младшим сестрам держаться высокомерно со старшей, хотя, в сущности, обе не превосходили умом Павлу, да и по положению в обществе — сестры этого не желали признать — она всегда занимала более высокую ступень, пользовалась большим авторитетом, чем они? Кто знает, зачем они так поступали. Бог им за это — судья.

Но на некоторое время словесные «военные действия» против Павлы прекратились, и на глазах взрослых засверкали слезы. Словно ночь наступила: потемнело небо, потемнели люди, гудели заводы, и было отчего-то страшно, а отчего — Шурка не знала. Бабушка, укладываясь спать, шептала:

— Охо-хо! Умер наш родной, умер кормилец. Надежа наша. Господи Исусе, что будет с нами?

Иосиф Виссарионович Сталин (Джугашвили), человек, с именем которого для советских людей почти тридцать лет проходил каждый день, а в войну с его именем солдаты шли в бой, умер в 9 часов вечера 5 марта 1953 года.

С его смертью завершилась целая эпоха в истории страны. Он лежал в гробу в Колонном зале Кремля, и его лицо было не таким, каким его видели по газетным портретам — лицо старого, больного человека, все в оспинах. Три дня прощались с ним советские люди, а 9 марта в полном молчании гроб внесли в Мавзолей, где уже лежало тело Владимира Ильича Ленина.

Несколько месяцев после его смерти во главе государства стояли председатель Совмина Георгий Максимилианович Маленков и глава Министерства внутренних дел Лаврентий Павлович Берия. Но секретарь Центрального Комитета компартии Никита Сергеевич Хрущев тоже жаждал власти, потому возглавил заговор против Берии, поскольку видел в нем главную преграду на пути к ней. Но Ефимовне было все равно, кто заменит Сталина, а между тем от устранения Берии больше всех выигрывал Хрущев, он надеялся на победу, не зря же заручился в лице Жукова поддержкой армии. И он ее одержал.

Спустя двадцать лет вновь встанет вопрос о личности Сталина, и в начале наступившего XXI века — тоже. Но сначала он рассматривался по субъективным воспоминаниям тех, кто считал себя жертвами «культа личности Сталина», а в 2001 году его личность рассматривалась уже через призму документов и воспоминаний людей, находившихся в его ближайшем окружении. Именно тогда советские люди, которых называли уже просто россиянами, узнали правду о его последних годах и часах жизни.

Последние годы Сталин жил на так называемой ближней даче, в Кунцево, которую очень любил, хотя в его распоряжении было несколько дач. В одной из комнат, которая для него одновременно являлась спальней, кабинетом и столовой, находилась кушетка, стол, камин. Его повседневный гардероб был очень прост — зимой две пары валенок: подшитые и белые новые, шинель и пара кителей. Летом носил свои любимые старые ботинки, потому что у него болели ноги, и он не желал болезненных ощущений при разноске новых. Начальник личной охраны Николай Новик, сменивший на этом посту генерала Власика, вспоминает, что Сталин никогда не позволял помогать ему одеваться — он делал это только сам. И вообще жил аскетически. Однажды обнаружилось, что его бекеша, подбитая мехом шинель, немного подносилась. Ее хотели заменить новой, но Сталин отказался, сказав, что надевает эту шинель в год раза три, так что ее надо менять. Все это Новик рассказал спустя 47 лет после смерти Сталина.

Насколько аскетически жил Сталин, настолько широко жил его сын Василий, который был генералом авиации. Отец не очень жаловал его, и когда Василий сообщил о своей женитьбе отцу, тот написал в ответ: «Женился? И черт с тобой. Мне жаль ее, что она вышла замуж за такого дурака».

Сын Яков от первой жены, рано умершей Екатерины Сванидзе, старший лейтенант, погиб в плену. Яков, уходя на фронт в первый день войны, позвонил отцу и сообщил об этом, и тот сказал: «Иди и сражайся». Яков командовал батареей гаубично-артиллерийского полка и оказался контуженным в плену в июле первого года войны под Витебском. Фашисты выпустили листовку по этому поводу, в которой был призыв: «Следуйте примеру сына Сталина!» В плену, по словам очевидцев, Яков вел себя исключительно мужественно. Лаврентий Берия сразу предложил Сталину спасти сына и произвести обмен на какого-либо немецкого генерала, но Сталин отказался, впрочем, в то время трудно было найти плененного немецкого офицера. После разгрома 6-й армии в 1943 году в Сталинграде, немецкое командование предложило Сталину совершить обмен Якова на плененного командарма фельдмаршала Паулюса при посредстве шведского Красного Креста, но Сталин ответил: «Солдат на маршала не меняю». Очевидцы свидетельствуют, что он бросился на проволочное ограждение, которое было под током высокого напряжения в концлагере Заксенхаузен. Однако это противоречит тому, что Яков мужественно вел себя в плену, отклонял все предложения немцев о сотрудничестве, хотя они и скомпрометировали его, сфотографировав рядом с немецкими офицерами. Выходит, мужество все-таки покинуло Якова, или после отказа Сталина обменять его на Паулюса, немцы «помогли» ему броситься на ограждение, раз он им не стал нужен? Вот это и не стало ясным даже спустя десятилетия.

А вот Светлану, дочь Надежды Аллилуевой, женщины, которую Сталин, пожалуй, по-настоящему любил, как признаются оставшиеся в живых приближенные Сталина, он обожал. Наверное, Надежда была его ангелом-хранителем, и после ее самоубийства Сталин сильно сдал не только физически, но сильно страдал и душевно, отчего его нрав изменился в худшую сторону. У него было восемь внуков, но он знал только троих — двоих детей влюбчивой Светланы и дочь Якова. Сохранились кинодокументы о семье Сталина — это ленты, отснятые генералом Власиком, начальником охраны Сталина: Власик очень часто общался с семьей Сталина в неофициальной обстановке, и его дети росли рядом с детьми главы государства.

У Сталина было самое настоящее грузинское хобби: он сам готовил вино. В доме хранилась двадцатилитровая бутыль с грузинским вином, куда добавлялись различные травы, вино настаивалось, и потом его разливали по бутылкам. Версия его отравления возникла потому, что кто-то услышал реплику Лаврентия Берия: «Я его убрал», — но Коломенцев, поставщик продуктов на кухню Сталина, утверждает, что дело с приготовлением пищи было поставлено так, что исключалась любая попытка отравления. Но при этом сказал, что Сталин все-таки боялся отравления, потому что в 1952 году задумал новую партийную чистку, которая была многим невыгодна. «Хозяин» после смерти Надежды Аллилуевой стал особенно суров и нетерпим к тому, что ему не нравилось, и многим из его окружения казалось, что Сталин «вычистит» их из партии, а это — потеря привилегий, которые стали уже привычными, они ведь не были аскетами, как Сталин.

Берия обоснованно опасался, что «хозяин» может отстранить его от дел, чувствовал, что доверие Сталина к нему ослабло, подозревал даже, что устранит его, когда завершится «атомный проект», который курировал Берия. Так что подозрения его соратников, что Берия «приложил руку» к смерти Сталина, тоже оправданы.

Возраст Сталина перевалил уже за семьдесят лет, и он, как всякий пожилой человек, год от года слабел. Тот же Новик рассказал, что Сталин очень любил гулять в саду, и по пути его следования были построены беседки, открытые и закрытые, в саду было множество скамеек, где Сталин подолгу, размышляя, отдыхал. Однажды не сумел перешагнуть через канавку и ухватился за березку, чтобы не упасть, и охранник услышал, как он сказал: «Проклятая старость!»

Обслуживающий персонал и охрана обязаны были предусмотреть в своей работе все случайности, но все-таки произошло непредвиденное, о чем Новик сказал: «До сих пор как вспомню тот случай с баней, так мурашки по коже…»

Сталин очень любил мыться в бане, причем тратил на это не более часа. Однажды прошел положенный час, а Сталин из банного помещения не вышел. Прошло десять минут сверх нормы… двадцать…

Лишь через тридцать пять минут охранники забеспокоились, но вместо того, чтобы войти в банное помещение и узнать, что случилось, стали звонить начальнику охраны, тот — министру обороны, Георгию Маленкову…

Взломать дверь набрались мужества только через сорок шесть минут, и только подошли к двери, как вышел заспанный Сталин — он просто уснул. Тогда все обошлось, но никто не принял тот инцидент как предупреждающий сигнал охране, что в подобных случаях следует себя вести решительней. Никто даже не подумал, что Сталин может просто потерять сознание, ведь не молодой уже человек, и ему в любой момент могла понадобиться медицинская помощь.

Так и получилось 1 марта 1953 года, когда с «хозяином» приключился удар, и он долгое время лежал на полу без помощи. Утром не вышел из своей комнаты в обычное время, и, как и в случае с баней, к нему долго никто не решался войти. Вероятно, если бы Власик был на своем посту, Сталин быстрее получил бы помощь и, может быть, прожил еще несколько лет. Но опять повторилась процедура оповещения, и даже когда нашли Сталина лежащим на полу, то его просто положили на диван, потому что Берия заявил: «Вы что? Не видите, что он спит и храпит! Положите его на диван!»

Никто не осмелился ослушаться второе всемогущее лицо в государстве, и Сталин без медицинской помощи лежал еще сутки, потому что никто к нему из охраны не подходил, якобы боясь потревожить. И как знать, не намеренно ли Берия дал такое указание, ведь нашли «хозяина» лежащим в луже мочи, а такое случается лишь с парализованными? Все поняли, что вскоре Берия станет наиглавнейшим человеком в стране, и не рискнули его ослушаться? А может, он просто приказал ничего не делать для спасения Сталина, и потому никто к нему не подходил, не вызвал своевременно врачей из опасения за собственную жизнь? И если это так, то навсегда останется тайной, почему так случилось, потому что люди не любят признавать себя трусами и подлецами, вероятно, именно это и дало повод Берии произнести свою знаменитую фразу: «Я убрал его».

И в то время, когда Сталин лежал беспомощный в своем кабинете, уже шла борьба за власть, что косвенно подтверждает понимание Лаврентием Берия и его соперником Георгием Маленковым (оба стремились к единоличной власти) — Сталин доживает последние сутки, а может — часы.

О чем думал Сталин тогда? Как бывший семинарист, что его постигла кара Всевышнего за то, что в 1924 году практически изолировал Ленина от товарищей, оставил его умирать в одиночестве из боязни, что вождь Октябрьской революции своим преемником сделает другого человека? Как глава государства, что наделал за время правления немало ошибок и хотел бы их исправить? Как обычный человек, понимая, что находится перед лицом смерти, страстно желал крикнуть всем, как ему очень плохо и срочно нужна помощь, а в душе, вероятно, рос ужас, что не может произнести ни слова, а также от понимания, что никто к нему не придет на помощь — не желают соратники его выздоровления? Однако то, о чем думает человек в предсмертные часы — это тоже тайна за семью печатями…

Сталина не стало 5 марта. Из двух претендентов на власть увереннее, видимо, чувствовал себя Берия. Юрий Сергеевич Соловьев, непосредственный участник похорон Сталина, вспоминает, что Берия нес гроб слева, на традиционном месте будущего преемника — там же в свое время шел и Сталин, когда хоронили Ленина. Берия был ниже ростом тех, кто шел сзади, ему приходилось поднимать руки и прилагать большие усилия, чтобы выровнять гроб, поэтому он грязно выругался на них, чтобы все равнялись на него. То есть, Берия вел себя уже как хозяин. И осанка у него стала уверенной, и даже внешне отличался от других своим черным пальто, черной широкополой шляпой и черным шарфом, закрывавшим подбородок. И в момент, когда Юрий Соловьев принимал от Берии поручень гроба, фотограф случайно запечатлел взгляд Лаврентия Павловича — самодовольный и начальственный.

Борьба за власть обострилась сразу после похорон, хотя Берия (глава объединенного министерства внутренних дел) и Маленков (председатель Совмина) держались дружески. Рядом с ними замелькал Никита Сергеевич Хрущев. Они постоянно были втроем, причем часто о чем-то шептались вдали от всех членов Центрального Комитета партии.

Берия из «дружной» троицы в целях влияния на народ проявил себя первым: 27 марта объявил амнистию, по которой 1 миллион 200 тысяч заключенных вышли на свободу, и не все они были осуждены по «пятьдесят восьмой статье». Были когда-то «птенцы Керенского» — уголовники, выпущенные из тюрем вместе с политическими, а теперь точно также поступил и Берия: по России разлетелись «птенцы Берия». Чуть позднее он предложил закрыть 10 строек, где работали заключенные. А 2 июня Берия заговорил об объединении Германии в одно целое и начал подбираться к своим соратникам-соперникам, и первым делом заменил у всех личную охрану своими людьми. И тут все испугались — кто такой Лаврентий Берия, всем было прекрасно известно — и начали сплачиваться для борьбы с ним. Именно этот момент уловил Хрущев и стремительно принялся сколачивать «антибериевский» блок.

Он начал с «обработки» Булганина, потом повел переговоры с Анастасом Микояном, Вячеславом Молотовым, Георгием Маленковым. У Никиты Сергеевича внешность обманчивая — рубахи-парня, за которой скрывалась натура жестокая и расчетливая, готовая на все, так что никто не заподозрил о его планах, ведь он не имел важного государственного поста, был лишь секретарем ЦК КПСС. Но его изворотливый ум подсказал заручиться в борьбе за власть поддержкой военных, и 22 июня командующий ПВО генерал Москаленко согласился оказать помощь. Затем Хрущев привлек на свою сторону и командующего Уральским военным округом Георгия Жукова, сыграв на его обиде — Сталин после войны «задвинул» Жукова сначала в Одесский военный округ, а потом отправил еще дальше от Москвы — на Урал, а ведь Жукова в народе называли «генералом Победы». Он заслужил свое почетное прозвище во время Великой Отечественной войны, потому что там, где оказывался Жуков, фронт всегда шел в наступление и одерживал победу над противником.

И началась подготовка к аресту Берии, но решено было сперва его «пропесочить» и, может быть, назначить, учитывая его организаторские способности (не зря же Сталин уважал Берию за это, даже поручил разработку атомного проекта), министром нефтяной промышленности.

26 июня Берия перед началом совещания Президиума ЦК зашел к Маленкову: он все еще считал Георгия Максимилиановича своим сподвижником. Маленков, конечно, мог бы сделать ставку на Берия и «сдать» всех заговорщиков, но промолчал о ходе предстоящего совещания. Два с половиной часа шло обсуждение прегрешений Лаврентия Берия, и в 16.30 его вывели из зала заседаний в наручниках, усадили в машину и увезли на большой скорости. С тех пор никто не видел Берия в Кремле. Берия был расстрелян как «враг коммунистической партии и советского народа».

То, что за спиной Хрущева стояли военные, возымело свое действие, и в сентябре Хрущева избрали Первым секретарем ЦК КПСС (так была переименована в октябре 1952 года на XIX съезде ВКП(б).

В феврале 1956 году прошел XX съезд, который вошел в историю как съезд осуждения культа личности. В своем докладе Хрущев приводил многочисленные примеры беззакония сталинского режима, которые связывались лишь с деятельностью конкретных личностей, но не ставил вопрос о существовании самой тоталитарной системы, создавая иллюзию, что достаточно лишь осудить эти извращения, искоренить их, и путь к коммунизму будет открыт. Вот уж поистине — «кремлевский мечтатель»!

Жуков стал жить и работать в Москве, был назначен министром обороны, однако быстро разобрался в сущности Хрущева, понял, что на «советском престоле» находится не тот человек, что Сталин, как государственный деятель, был намного его сильнее, и занять главенствующее место в стране Хрущеву практически помог именно он, Жуков. И Хрущев понял, что отношение Жукова к нему изменилось, а ведь в его руках огромная сила — армия, абсолютно послушная воле своего легендарного маршала, поэтому в марте 1958 года Георгия Константиновича Жукова, «генерала Победы», сместили с поста министра обороны и отправили в отставку. Через год Хрущев избавился от всех, кто составлял оппозицию, и был избран Председателем Совета Министров. Это означало не только его полную победу в борьбе за власть, но и отказ от коллегиального метода в руководстве, возврат к сталинской практике единоличного управления.

А в 1961 году гроб с телом Сталина вынесут из Мавзолея.

С таким предложением на XXII съезде КПСС в октябре 1961 года выступил секретарь Ленинградского обкома Спиридонов. Хрущев без обсуждения выставил вопрос на голосование, и делегаты единогласно проголосовали «за». Вряд ли делегаты думали о том, что в стране существует культ другой личности — Никиты Сергеевича Хрущева.

В архивах Федеральной службы безопасности хранятся материалы о перезахоронении тела Сталина, но на них гриф «совершенно секретно» со сроком давности 50 лет, так же, как и материалы о вскрытии его тела.

Однако не зря говорят, что на каждый роток не накинешь платок — свидетели перезахоронения существуют, кое-кто не удержался и начал рассказывать о событиях 1961 года. Официальная версия — тело Сталина похоронено у Кремлевской стены. Известно и описание могилы — снизу и с боков железобетон, сверху — гранитная плита. Но существует другая версия — он покоится на Новодевичьем кладбище рядом с могилой жены Надежды Аллилуевой. Говорят и о том, что Сталина хоронили ночью. С него сняли парадный мундир со всеми наградными регалиями, споров с него все золотые пуговицы, переодели в старый, привычный для Сталина, френч, положили тело в обычный, с подстилкой из стружек, гроб. И кто из свидетелей правдив, будет ясно, когда рассекретят архив.

Ефимовну совсем не интересовало то, чем жила страна, тем более она не думала о том, какое будущее у нее впереди. Ее занимало другое.

Едва сошел снег, бабушка вместе с Шуркой начала ходить по каким-то большим домам с длинными коридорами, где сновали сердитые люди с бумагами в руках. И у бабушки тоже были бумаги.

В каждом кабинете Ефимовна рассказывала, что после войны лишили ее пенсии за умершего кормильца, красного партизана гражданской войны. Бабушке всегда вежливо отвечали, что в то время она была трудоспособной, и если бы работала, то получала бы сейчас заработанную пенсию, а раз нет трудового стажа, то нет права и на пенсию. Бабушка всплескивала руками, рассказывала дальше, что у нее тогда были малолетние дети, потому и не работала, затем у детей свои дети подросли, ей с ними приходилось нянчиться, вот и не работала. В ответ бабушке говорили, вот пусть ей сейчас дети пенсию и платят, раз она всю жизнь на них работала. Тогда бабушка выталкивала вперед Шурку и распаленно кричала:

— А как мне воспитывать ее без денег? Мать-то ее сбежала с хахалем, а мне дите на руки бросила. Чем ее кормить? В детдом тогда забирайте!

Это происходило так часто, что намертво застряло в памяти трехлетнего ребенка.

Шурке было неловко, стыдно стоять и слушать жалостливые слова о себе. Чужие равнодушные взрослые сочувственно кивали бабушке, дескать, вот какая мать у бедной девчонки непутевая. Некоторые совали в кармашек Шуркиного платья конфеты и печенье. А на улице, плетясь следом за бабушкой в очередной большой, неприятный своими длинными коридорами дом, выбрасывала гостинцы вон. Почему? Она не смогла бы объяснить, почему, но выбрасывала — и все тут. И если бы кто сказал тогда ее тетушкам, что именно тогда и начал вырисовываться Шуркин упрямый и самостоятельный характер, что именно эти постыдные хождения в исполком и брань в адрес Павлы в присутствии девчонки-несмышленыша станут первопричиной будущего конфликта Шурки с тетушками, они бы рассмеялись. У них в голове не укладывалось, что и ребенок способен анализировать, что детская логика — иногда самая правильная, они не знали, что — «бросаем камни в юности, а собираем к старости», а конфликт с племянницей-гордячкой именно такой камень и есть, брошенный, правда, не в нее, а в ее мать.

И неизвестно, как бы повернулась Шуркина жизнь, уж больно агрессивно против Павлы были настроены мать и сестры, если б не пришла телеграмма, и бабушка не прочла:

— «В… вы… вс… тре…чайте… Встречайте! Паня». Шурка, да ведь это мамка твоя гулящая приезжает!

Шурка обиженно поджала губы: тетю Нину Изгомову бабушка тоже зовет гулящей, а ведь мама совсем не похожа на рыхлую и неопрятную Изгомиху. Вот еще! Выдумывает бабушка!

Вечером у них вновь собрался «военный совет». Тетушки, которым бабушка сообщила радостную весть, принялись на все лады обсуждать телеграмму: зачем едет шалопутная — обратно ли, может, уж и бросил ее пьяница Смирнов. На робкое возражение Лиды, что, наверное, мать едет за Шуркой, как обещала, тетушки ответили градом насмешек, и, как всегда, больше всего изгалялась над Павлой Зоя. А Шурка слушала тетушек, и злые слова их падали ей в душу, словно камешки…

Павла приехала красивая, веселая, в новом, пахнущем чем-то незнакомым, костюме. Она прижимала Шурку к себе, целовала, приговаривая:

— Дочушка моя, красотулечка. Соскучилась я по тебе! Я за тобой приехала. Мы поедем с тобой сначала на поезде, поплывем на пароходе, потом поедем на машине. Папа нас там ждет. Завтра мы и поедем.

— Эт-то какой-такой папа? — воинственно подбоченилась Ефимовна. — Неужто тощей-кащей твой?

— Да, мама, Николай нас ждет вместе. Он хочет усыновить Шурочку. Где хоть он? — остыла немного Ефимовна.

— В Ханты-Мансийске мы. Николай в тресте начальником отдела кадров работает.

— Ну, дак он ведь грамотный, — уважительно произнесла Ефимовна. — Он ведь мужик-то ничо, красивый, умный, обходительный. Пьет только.

— Не пьет он сейчас.

— Гляди-ка, верно, видно, говорил Саша Розин, что не совсем пропащий он, может, и пить, гляди-ка, бросит. А Шурку он не обидит?

— Нет. Он детей любит. Он меня и послал за Шурочкой.

— Ну а ты где? — допытывалась Ефимовна.

— А я в клубе директором.

— Ну, дак, — приосанилась Ефимовна. — Ты ведь у меня тоже грамотная. Куда уж до тебя Розке с Зойкой! — тихая гордость звучала в голосе матери, и Павла благодарно ткнулась в ее мягкое плечо, чтобы скрыть печаль в глазах: она соврала, правда, наполовину.

Работали они прежде в Хантах, как сказала. Но немного. Николай вздумал спорить о чем-то с начальником треста, да еще и пьяным на работу несколько раз приходил, и директор треста напрямки заявил, чтобы Николай уволился. И поехали они дальше на север, в один из леспромхозов треста. Устроились неплохо, она и в самом деле — директор клуба. Николай работает в леспромхозе экономистом. Есть квартира, заработок хороший, но что-то гнетет Павлу, не дает ей уверенности в прочном и крепком будущем.

— А чо не погостишь? — спросила Ефимовна. — Пожила бы, хоть я бы насмотрелась на тебя. — И вытерла уголком платка глаза. Она уже забыла, что накануне ходила вновь с Шуркой в горисполком, и на бумаге, что ей написали Зоя с Розой, осталось поставить две подписи, которые определяли дальнейшую судьбу девочки: жить с родными или же оказаться в детдоме. Но у Ефимовны было доброе отходчивое сердце, она уже жалела, что так чернила всюду старшую дочь, имевшую в Тавде авторитет, который в результате ее хождений по кабинетам, быстро растаял. Но не передалась ее доброта младшим дочерям.

— Некогда, мама, — ответила Павла. — Работа. А ехать долго.

И Шурка поехала с мамой. На поезде — тогда она и поняла, чем пахнет мамин костюм — поездом. Потом они ехали на пароходе, на машине, у которой колеса были чуть ли не с маму. И приехали. В большой красивый поселок среди леса. Машина остановилась возле бревенчатого дома со светлыми окнами и резными наличниками, которые едва виднелись сквозь буйные заросли черемухи в палисаднике. Из калитки на улицу вышел высокий дяденька, и мама сказала Шурке:

— Вот папа вышел нас встречать.

Папа, а это был дядя Коля, которого Шурка почти забыла, обрадовался, подхватил девочку на руки, подкинул к потолку:

— Ну, здравствуй, дочка! — и так он это сказал хорошо, что Шурка сразу поверила: дядя Коля — папа.

Шурка хохотала, дрыгала ногами от удовольствия. Она была счастлива всем своим детским существом, что и у нее теперь есть папа — красивый, веселый, белозубый. И пусть Юрка Ермолаев теперь не задается. Ее папа не хуже дяди Саши, а, может, и лучше.

Пока мама разбирала вещи, папа сказал:

— Пошли, Шурка, купаться. У нас речка — замечательная, Пневка называется.

Речка и в самом деле была замечательная, не такая, как в Тавде — неширокая, тихая, словно сонная, вся в черемуховых кустах. Но Пневка такая тихая да ласковая бывает лишь летом. А весной — беспокойная от вешних вод и сплавляемого леса. Так Шурке сказал папа.

На берегу ворочались, играя, визжали поселковые ребятишки — крепкие, как грибки-подберезовики, загорелые, исцарапанные. Пневка, как и положено ей летом, была ласковая и тихая, теплая-теплая. Она иногда лениво лизала песок на берегу, когда кто-то из ребятишек с разбегу кидался в реку, и опять надолго засыпала.

Шурка долго бултыхалась у берега в теплой, взбаламученной ребятами, воде.

— Хочешь, на тот берег сплаваем? — спросил девочку папа Коля.

Он усадил Шурку на плечи, вошел в воду и поплыл, мощно взмахивая руками, рассекая грудью воду. На другом берегу все заросло черемухой, было сумрачно и даже немного страшновато. Темные крупные гроздья, похожие на виноград, висели на ветках. И они ели-ели эту сочную спелую и сладкую черемуху, пока папа не рассмеялся:

— Ну, хватит, Шурка, лопать черемуху, а то потом из тебя все придется клещами вытаскивать.

Шурка не поняла, что именно надо будет вытаскивать, и что такое клещи, но послушно перестала есть, вяжущие язык, ягоды. Папа сломил несколько кисточек, сунул Шурке в руки: для мамы. И они поплыли обратно. Шурка сидела на папиной шее, болтала ногами в прозрачной воде, плевалась косточками от черемухи в проплывающих мимо мальков, и была счастлива, как может быть счастлив ребенок, который растет в дружной надежной семье.

Лето лениво катилось к осени. Четвертое Шуркино лето. И знаменито оно было двумя событиями. Первое — забавное, другое потом Шурка вспоминала с горечью и недоумением. А еще она с мамой и папой Колей переехала в другой поселок.

Шурке запомнилась огромная грузовая машина. Они погрузили в машину свои вещи и поехали по мрачному густому лесу. Папа — в кузове, мама с Шуркой — в кабине. Они ехали, а шофер — пожилой усатый дядька — все вздыхал, покачивал головой и приговаривал:

— И зачем вы, Павла Федоровна, уезжаете? Без вас скучно будет в поселке, хор наш развалится, а такой у нас хороший хор получился, когда вы в Пнево приехали. Жили бы да работали, разве у нас здесь плохо? Речка ласковая, ягоды-грибы растут — бери-не хочу, рыбалка знатная, охота. Константиныч, и чего ты от такой благодати уезжаешь? — крикнул он, высунувшись в окно. Смирнов ничего не ответил, наверное, не услышал слова шофера сквозь рев мотора «ЗИЛа».

Шуркина мама тоже вздыхала протяжно и тяжко, не смея признаться, что Смирнова леспромхозовское начальство переводило с глаз подальше — аж в Сеинкуль, поселок глухой и маленький, так как не мог Смирнов жить трезво, не хотел. Трезвый — замечательный человек, умный, веселый, рассказывал о местах, где бывал раньше, читал наизусть стихи Есенина. Конечно, Шурка не знала, чьи стихи читал отец, главное — хорошие были стихи, мелодичные, похожие на песни без музыки. Смирнов любил Шурку, не обижал, норовил всякий раз, возвращаясь с работы, принести девчонке подарок. Однажды притащил котенка, черного, как сажа, без единого белого волоска. Котенок был совершенно дикий, шипел на всех, царапался, а Шурку почему-то не трогал. Спал у нее в ногах или же сидел там же, сгорбившись, сверкая на всех ярко-зелеными глазищами, и шипел на каждого, кто подходил к постели девочки. Но домашняя жизнь маленькому дикарю все-таки не пришлась по душе, и котенок ушел обратно в лес.

Пьяный Смирнов был необузданный и злобный. Что-то темное и тяжелое, о чем Смирнов никогда не рассказывал Павле, таилось в его душе, и вот водка выпускала это «что-то» наружу, и Смирнов преображался. Он мог избить Павлу, и это случалось не раз, пока Шурки не было с ними. Однажды после недельного запоя с ним случился приступ белой горячки: ему повсюду мерещились черти, казалось, что лезут они со всех сторон — в окна, двери, выглядывают из печи. Смирнов упал перед Павлой, спрятал голову под полой ее кофты и запричитал, чтобы она спасла его от нечисти: «Поленька, я боюсь, боюсь, спаси меня!» — бормотал он, цепляясь за нее, когда она попыталась встать на ноги. — «Да, да, я спасу тебя, — утешала она Смирнова, — ложись на постель, накройся одеялом», — «Правда?» — спросил Смирнов доверчиво, как ребенок. И послушно лег прямо в одежде на постель, свернулся клубком под одеялом, лишь один глаз сверкал оттуда, наблюдая, как Павла по совету соседки-старушки мелом чертит крестики на окнах и двери. — «Ну вот, теперь черти к нам не проберутся и тебя не схватят», — сказала она Смирнову, так же, не раздеваясь, легла рядом, прижала его голову к груди, и он успокоился, заснул.

Появление Шурки смягчило его, он даже пить стал меньше, и все же до конца избавиться от своей пагубной привычки не мог. Это, конечно, сказывалось на его работе: в период очередного запоя Смирнов начинал опаздывать на работу, прогуливать, и когда потерявший терпение руководитель начинал его урезонивать, Смирнов презрительно кривил губы и отвечал грубостью. Но руководители любого ранга не любят заносчивости подчиненного и всегда стараются избавиться от неугодного человека. Вот почему в течение двух лет, пока работали по контракту в тресте «Ханты-Мансийсклес», Смирнова неоднократно «переталкивали» с места на место. С должности старшего экономиста треста Смирнов все ниже и ниже спускался по служебной лестнице, а он, привыкший повелевать, с трудом переносил это, и каждый перевод на новое место ввергал его в очередной запой. А Павла все терпела и терпела. Отчасти из гордости, ведь хотелось доказать родне, что избрала правильный путь, отчасти из жалости к этому безалаберному, растерявшемуся в жизни, человеку. Так они оказались, в, конце концов, в Сеинкуле, куда Смирнова назначили десятником.

Поселок был зажат лесом со всех сторон, плохо благоустроенный. Люди жили в бревенчатых бараках. Не было ни клуба, ни магазина, лишь раз в неделю приезжали кинопередвижка и автолавка из ближайшего крупного поселка. Женщинам негде было работать, и они развели огороды за бараками, некоторые даже обзавелись живностью. Единственным развлечением для женщин — разговоры на завалинке барака, а для мужиков — карты да домино, потому они вечерами до темноты резались в карты или стучали костяшками домино за самодельными столами, которые стояли у каждого барака. Жил еще в поселке козел Васька, которого мужики от безделья научили пить водку, гоняться за женщинами и заглядывать им под подол. Женщины с визгом убегали от Васьки, что ему очень нравилось. Особенно Васька любил пугать новеньких, вот и увязался однажды за Павлой, которая направилась в лес за грибами.

Ходила женщина между деревьями, выискивала грибы и вдруг ощутила, как сзади в ноги под коленки ткнулось что-то мокрое, и Павла с размаху полетела в траву. Оглянулась, а сзади матерый козлище с витыми рогами и длинной, почти до самой земли, бородой. Козел ехидно скалил зубы, от него несло водочным перегаром, а в желтых глазах светилась настоящая мужская похотливость. Именно так, наверное, смотрят на женщин насильники.

Павла нешуточно испугалась, вскочила на ноги и помчалась обратно в поселок, а козел, громко блея, преследовал ее до самого дома. Павла вбежала по крыльцу в барак, и козел процокал копытами по длинному коридору. Павла захлопнула за собой дверь, но рогатый охальник выскочил из барака, безошибочно нашел окно комнаты, где спряталась Павла, встал на завалинку и начал заглядывать в окно, царапая стекло рогами, словно хотел распахнуть окно и пролезть в комнату.

Когда Николай вернулся домой с работы, Павла рассказала ему о Ваське. Смирнов странно усмехнулся и за ужином в спичечный коробок положил горчицы, перца, соли, все это перемешал и сунул затем коробок в карман. А на следующий день весь поселок хохотал, одновременно сочувствуя козлу, из-за экзекуции, которую Смирнов учинил ему.

Подвела Ваську его первая страсть. Смирнов купил шкалик водки, окунул в водку хлеб и предложил Ваське. Козел, конечно, не отказался от угощения, слопал предложенное, и, как говорится, захорошел. Смирнов позвал его за собой, Васька с готовностью побежал, ожидая повторного угощения. А коварный человек привел Ваську к бараку, где живет новенькая, стукнул в известное уже козлу окно, и когда Павла выглянула, человек оседлал козла, задрал ему хвост, и козел тут же взвился на дыбы от жуткого жжения под хвостом. С душераздирающим криком Васька пронесся по поселку в лес. Неизвестно, как и где козел избавился от мази, приготовленной Смирновым, однако бегать за женщинами отучился, правда, мужики, жалеючи, все-таки угощали иногда Ваську водкой — не лишать же беднягу последней радости, тем более что сами козла и приучили к выпивке.

Вот в Сеинкуле и случились те самые события с Шуркой — забавное и трагическое…

Вышла Шурка вечером погулять. Во дворе барака, где она жила с мамой и папой, сидели дяденьки-соседи, стучали костяшками домино о крышку самодельного стола. Тетеньки, сидя на крылечке, лузгали семечки. Ребятишки играли в мяч. Но вот громкоголосая орава скрылась за сараем, и — топ-топ — ножки понесли туда и Шурку.

А там уж другая игра. Озорная, развеселая, для ловких, не растяп: мальчишки дразнили двухмесячного бычка Степку, который до того спокойно щипал себе травку за сараем. Дразнили-дразнили, да так надоели, что не выдержал бычишка, выставил вперед лобастую голову с едва видимыми бугорками, где должны быть рога, и, возмущенно взмыкнув, ринулся в атаку. Ребята — что горох из горсти — прыснули в разные стороны. А Шурка не успела. Так и осталась у стены сарая. Она даже не испугалась и потому не заплакала, впрочем, Шурка вообще редко плакала. Она прижалась всем телом к стене, уцепилась ручонками за шершавые занозистые доски. Степка уперся лбом в живот девочки и застыл в недоумении: что делать, если это маленькое двуногое существо не бежит? Весь боевой пыл Степки пропал: неинтересно, когда никто не убегает, и он лизнул шершавым горячим языком Шурку по лицу.

— Ммм, — мыкнул Степка, дескать, бежишь ты или нет? Если не дерешься, давай поиграем. И Шурка осторожно погладила Степку по голове.

— Дядь Коль, дядь Коль!! — орали за сараем ребята. — Шурку вашу бык забодал!

Отец вылетел из-за сарая бледный, с жердиной в руках, увидел, как Степка жмурится от ласки, расхохотался, шлепнул бычка по крупу, мол, иди-ка, приятель, прочь, а Шурку подхватил на руки.

Тут и мама прибежала, испуганная, еще бледнее отца. Шурка перелезла с рук на руки, уткнулась в мамино плечо и лишь тогда заплакала.

А другое событие случилось через месяц, ранним утром, едва солнце выползло из-за горизонта. Папа одел, умыл Шурку, накормил и объявил, что мамы не будет целый день: она уехала по делам в другой поселок, а они — папа и Шурка — пойдут на рыбалку, наварят потом ухи и нажарят рыбы. Мама приедет, а для нее уже будет готов обед.

Отец взял плетеную корзинку, уложил в нее хлеб и другую еду, кружки, запечатанную бутылку. Потом нахлобучил Шурке на голову панамку, усадил ее на плечи, и они пошли. Вернее, пошел папа, а Шурка поехала.

Шли они сначала вдоль поселковых домов, которые тянулись к лесу двумя рядами. Потом пошли по тропинке, которую Шурка хорошо знала: по ней они с мамой ходили за голубикой и боярышником, по-местному — бояркой. Два раза сходили хорошо, принесли много ягод, а в третий нечаянно наткнулись на гнездо злых лесных ос, еле от них убежали. Мама бросила ведро и сумку, подхватила Шурку на руки, стремглав, не разбирая дороги, бежала по лесу, пока осы не отстали, повезло им тогда — ни одна оса не укусила, и в лесу не заблудились.

Потом Шурка «проехала» развилку тропы, и там уже все было незнакомо, даже страшновато: ели огромные и темные, как на картинке в сказке про Ивана-царевича, солнца за вершинами совсем не видно. Но Шурка не боялась. А чего бояться, если ехала верхом на папе, таком добром и сильном? Папа не притворялся коняшкой, как дядя Саша, не подпрыгивал на месте, потому Шурке сидеть на плечах папы было удобно.

Озеро, куда они пришли, было темное, глубокое, заросшее осокой, камышами да кувшинками. Отец усадил Шурку в траву, развел костерок, вскипятил чай в закопченом котелке, который достал из кустов. Они поели, попили чаю. Отец, покрякивая, выпил все, что было в его бутылке. Потом отыскал в камышах лодку. В лодке была плетеная корзинка с узким горлом — верша. Сначала отец нарвал кувшинок и камышей: «Это для мамы», велел Шурке сидеть спокойно на берегу, в лес не уходить, и выехал на середину озера.

Привязал веревку к корзине, бросил ее в воду, а сам медленно закружил по озеру. Описав круг, вынул вершу, открыл донышко, тряхнул ее над лодкой, оттуда, заблестев на солнце, выпало несколько рыбешек.

— Во, Шурка, первый улов! Держи! — крикнул отец и начал швырять рыбу на берег. Но то ли далеко было, то ли глазомер подвел рыбака, а только рыбешки одна за другой плюхались в воду серебристыми блестками. И так второй раз, и третий, пока Смирнов не решил, что улов достаточный. Он подвел к берегу лодку, вылез, слегка пошатываясь — разморило на солнышке после выпитого — и увидел, что Шурка играет в траве с тремя рыбками.

— А где рыба, Шурка? — спросил озадаченно Смирнов.

— Там, в водичке, — махнула девочка ручонкой, показывая на озеро.

— Как в водичке? Я же бросал ее тебе!

— Уплыли рыбки, упали в водичку и уплыли, — пояснила Шурка, улыбаясь.

Взрыв негодования и брани ошеломил Шурку. Девочка непонимающе смотрела на такого недавно ласкового отца, не узнавая его в разозленном пьяном человеке.

Смирнов сплюнул досадливо на траву и направился по тропе в лес.

— Папа, а я? Возьми меня на ручки! — закричала Шурка ему вслед, но отец скрылся за елями, даже не оглянувшись. — Папа! — закричала девочка еще громче, но лишь эхо прозвенело отчаянно над озером. — … па-а-а!!!

Шурка испугалась, заплакала и побежала по тропинке следом за отцом, но где было поспеть девчушке за быстро шагающим длинноногим мужчиной. Шурка скоро устала бежать, измазалась, расшибла, запнувшись за корень дерева, коленку и пошла шагом. Она шла и шла по тропке, срывая ягоды голубики и лесные колокольчики. Даже песенку запела, что напевала ей порой мать:

— Колокольчики мои, цветики лесные, что глядите на меня, темно-голубые… — она уже успокоилась и не плакала.

Ей не верилось, что Смирнов ушел. Совсем ушел, бросив ее в лесу одну. Да и не могла об этом Шурка думать. Не умела. Не знала еще, что такое злоба и предательство. Просто думала, что папа, наверное, играет с ней в прятки, вот сейчас выйдет из-за дерева, засмеется, и они вместе пойдут домой к маме. И потому Шурка шла спокойно по тропинке. Но вместо папы она вдруг увидела маму. Косынка на ее голове сбилась назад, она бежала к Шурке и плакала. Мама подхватила Шурку на руки, стиснула ее так, что девочке стало больно. Крупная дрожь пробегала по телу мамы, она не могла вымолвить ни словечка, кроме одного: «Жива… жива… жива…» — видимо, Шурка родилась под счастливой звездой.

На следующий день Павла, собрав вещи, уехала от Смирнова. Он, пьяный до беспамятства, так и остался спать в разгромленной квартире — накануне бушевал в слепой злобе из-за потерянного улова — не зная, что рассерженная судьба его повернулась к нему спиной, увела ангела-хранителя. И два долгих года, похожих на целую жизнь, будет мотать судьба Смирнова, мстя за Шурку и Павлу. И будут новые места работы — хорошие и плохие, почетные и нет, будет лечение в клинике от алкоголя, куда устроит его сестра Клавдия, переехавшая к тому времени из Кирова в Москву. И будет письмо: «Ради всего святого, прости меня, Поля. Прости за Шурочку, прости, что тебя обижал. Прими к себе. Нет мне нигде места на свете, кроме, как рядом с тобой…»

— Мама! — Геннадий бешено дергал желваками, совсем как когда-то Максим. — Когда Шурка перестанет ломать расчески?

— Да, мам, когда? — спросила и Лида, выпархивая из комнаты.

Павла смотрела на Геннадия и не видела его. Дети… Вот они и выросли.

С Виктором давно уже, как корабли, идут параллельными курсами — у него своя семья, растет второй сын Сашенька. А Лида всегда была душевно далека от матери. Это Павле обидно, однако ничего поделать не могла. Вот и Гена стал чужой и непонятный: часто нервничает и грубит. Это уже не тот веселый паренек, который умел так заразительно смеяться, что не могли удержаться от смеха и окружающие, не тот, который мазал Шурке сажей нос, а потом забирался в Шуркину кроватку-качалку и, раскачивая ее коленями, засыпал раньше сестры. Что с ним?

Геннадий, не дождавшись ответа матери, рявкнул в открытое окно:

— Шурка! Иди сюда!

Шурка с готовностью явилась. Встала на пороге вся перемазанная в песке, коленки в ссадинах и пятнах зеленки, вопросительно и открыто посмотрела на брата.

— Это ты сделала? — Геннадий выхватил из кармана расческу с начисто выломанными зубьями.

Шурка в ответ кивнула: она никогда не скрывала своих шкодливых дел, понимая, что взрослые все равно дознаются до правды. Однажды у мамы на столе увидела красивенькую книжечку, а в ней маленькие марочки на узорчатых страничках. Подумала и решила, что такую красоту должны видеть все, потому отклеила марки и старательно, ровненько наклеила на тумбочку. Как мама потом сердилась! Но когда Шурка объяснила, зачем это сделала. Мама рассмеялась и сказала, что эта книжечка — профсоюзный билет, и ее за это могут наказать. Шурка подумала немного и храбро заявила, что пусть мама возьмет ее с собой на работу, и она скажет, почему оторвала марочки. Мама тогда схватила ее на руки, расцеловала и сказала, что Шурка — ее защитница, даже не подозревая, насколько она права, насколько верно выбрала для дочери имя, ведь Александра означает — защитница. Тогда именам не придавали никакого смысла, не знали, что в каждом имени есть своя тайна, просто называли детей, как желалось. Наверное, в том есть своя правда, потому что характер ее младшей дочери будет полностью соответствовать своему имени, и первое, что проявилось в ней — абсолютная правдивость.

— Зачем ты это сделала? — процедил сквозь зубы брат.

Зачем? Шурка и сама не могла объяснить — зачем. Просто нравилось прижимать к расческе тонкую бумажку и дудеть какую-нибудь песенку — Шурка любила петь. Ее в Пнево женщины-соседки за песни называли Соловушкой.

А когда водишь пальчиком по зубчикам, то раздается веселый трескоток, и у каждой расчески — свой треск, то звончее, то глуше. Если водить по зубьям с разной силой, то получается тоже что-то вроде мелодии. Шурка водит-водит пальчиком по зубьям, слушает, как переговариваются зубчики между собой, и не заметит, как их обломает. Попадало ей не раз от брата и сестры, которые, собираясь гулять, вдруг обнаруживали беззубые расчески. И все-таки Шурка с непонятным для взрослых упрямством ломала расчески, да и где было им понять душу маленькой девочки, если собственные души были им непонятны: всяк жил сам по себе.

Как-то так повелось во многих простых семьях на Руси, что на воспитание души своих детей (то была привилегия материально обеспеченных дворян) родители мало обращали внимания, считая главным напоить-накормить их, одеть-обуть. Ермолаевы не стали исключением из правила. Правда, Егор, пока был жив да здоров, старался, чтобы семья была дружной, потому, если младшие не подчинялись Павле, тут же делал им внушение. А Ефимовну, занятую домашними делами, мало интересовали дела дочерей, она не задумывалась о их будущем, не обращала внимания на их способности, просто нянчилась сначала с ними, потом — с внуками, делала, что ей велят дочери, плача иногда втихомолку, что нет между Павлой и младшими дочерями понимания, не задумываясь даже, что первопричиной того было ее собственное отношение к старшей дочери.

Но и Павла, душа которой была намного мягче, чутче, тоже мало делала для того, чтобы дети получили соответствующее образование, стараясь лишь обеспечить семью материально, а воспитанием ее детей занималась по своему разумению бабушка. Все дети Павлы, кроме Гены, окончили обязательные семь классов, но, выпорхнув из дома, пошли своей дорогой, уже не прислушиваясь ни к материнским советам, ни к ее мнению. Впрочем, она и сама считала, что, если дети стали самостоятельными, то должны жить своим умом, а ей хватало хлопот с Шуркой и переживаний от неудавшейся личной жизни.

Не дождавшись ответа от маленькой сестренки, Гена еще раз грозно спросил:

— Зачем ты сломала расческу?

Шурка пожала худенькими плечиками — она росла, как и мать, тонкая-звонкая-прозрачная.

— Да еще и в карман лазила, сопливая воровка! — закричал Геннадий. — Я отучу тебя по карманам лазить, дрянь паршивая! — Геннадий рывком выдернул из брючных шлиц ремень, жесткой рукой бросил Шурку поперек коленей.

Свистнул ремень, взвизгнула от неожиданной боли Шурка, дико закричала, опомнившись, мать:

— Геннадий, не смей!

Брат взмахнул опять рукой, Шурку ожег новый жестокий удар, но девчонка молча стерпела его, закусив губенки, хотя слезы покатились градом: в ней бушевала обида ребенка, которого ни разу не били ремнем. Третий раз ударить Шурку Геннадий не сумел: мать повисла у него на руке, умоляюще прося:

— Геночка, не надо, Геночка, сынок, прошу, не надо!

— А! Иди ты… — огрызнулся озлобленно Геннадий, стараясь вырвать руку, но мать вцепилась в нее мертвой хваткой. Геннадий, оттолкнув ее от себя, спихнул Шурку с колен и выскочил на улицу. Запоздалый стыд оледенил его душу, сдавил сердце. Если бы мать знала, почему так озлоблен Геннадий, она, вероятно, постаралась бы его понять. Но мать не знала, что превращение сына в мужчину стало для него и величайшей радостью — он избавился от эпилепсии, как предрекали в свое время врачи, но и величайшей трагедией — по воле первой его женщины, «вылечившей» от недуга, Геннадий стал вором.

Геннадий убежал, а мать держала в это время на коленях вздрагивающую испуганную Шурку, гладила ее по голове, ласково уговаривала:

— Не плачь, доченька, не плачь, но ведь ты и сама виновата: зачем залезла в карман к Гене?

— Мама, расскажи про соловушку, как папа рассказывал, — вдруг неожиданно попросила, всхлипывая, Шурка. Павлу окинуло жаром: дочь вспомнила, как сидели они втроем на крылечке дома в Пнево, смотрели на вечернюю зарю, и Смирнов читал стихи Есенина. Он любил его стихи, может быть потому, что и его собственные жизненные скитания были похожи на есенинские, что поэт сказал о себе, словно о Смирнове:

— «Я отцвел, не знаю где. В пьянстве, что ли? В славе ли? В молодости нравился, а теперь оставили. Потому хорошая песня у соловушки, песня панихидная по моей головушке», — тихо продекламировала Павла, покачивая дочь на коленях. — Спи, усни, хорошая, соловушка моя, последышек… А-а-а… — баюкала Павла дочь. — Усни…

Повестка с требованием явиться к следователю испугала Павлу. И хоть не знала она за собой никакой вины перед правосудием, Павла шла к следователю с тревожным трепетом.

В комнате, указанной в повестке, она увидела знакомого с довоенной поры, постаревшего, поседевшего и располневшего следователя Колтошкина.

— Что случилось? — спросила Павла.

— Что случилось? Серьезное дело случилось, Павла Федоровна. Я к вам отношусь с большим уважением, потому решил поговорить с вами. Где работает ваш сын Геннадий?

— В вагоно-ремонтном депо. Окончил училище в этом году, он — маляр.

Ага. А людей в бригаде, где он работает, вы знаете?

Павла отрицательно покачала головой.

— Так вот, связался ваш сын с одной гражданкой, особой не очень хорошего поведения, кстати, она живет на вашей улице, в тридцатом бараке, и старше вашего сына на двадцать лет.

— Мой сын? Связан с женщиной старше его? — поразилась Павла.

— Ну, — усмехнулся Колтошкин, — не он первый, не он — последний. Молодые ребята часто становятся мужчинами именно с такими «учительницами». И не то страшно, что она старше Геннадия, а то, что — воровка. И ваш сын стал под ее влиянием вором. Правда, нет прямых до… Павла Федоровна, что с вами? — вскочил на ноги Колтошкин, увидев, как Павла медленно сползает на пол со стула.

Очнулась женщина оттого, что Колтошкин сильно брызнул ей в лицо водой, и она стекала струйками по щекам.

— Павла Федоровна, ох, и напугали вы меня, — облегченно вздохнул следователь, увидев, что Дружникова пришла в себя.

— Кем… стал… мой… сын? — с трудом выговорила Павла.

— Прямых доказательств пока нет, но его имя всплыло среди имен шайки угонщиков мотоциклов, но я не дал ход протоколу, где фигурирует его имя, пока работаю с другими свидетелями и подследственными. Вы знали, с кем он встречается?

Павла опять покачала головой. Но вдруг вскинулась, произнесла с мольбой:

— Помогите ему! Я не перенесу, если мой сын попадет в тюрьму! Бедный мальчик, помогите ему! Я… я отблагодарю вас, — закончила она тихо, вспомнив, как однажды жертвовала уже собой во имя спасения детей от голода во время войны. Все перегорело в ее душе — стыд, раскаяние, что делила постель с мужчиной не из любви, а для того, чтобы заработать мешок картошки, и сейчас уже все равно, если это случится еще раз.

Колтошкин еле приметно качнул головой:

— Павла Федоровна, — укоризненно сказал он, — как я могу помочь ему, ведь он вот-вот может оказаться подследственным. А вот совет дать могу. Ему в армию скоро?

— Осенью, он родился в июне, — непонимающе Павла смотрела на Колтошкина.

— Ага. А сейчас ведь как раз июнь. Сходите в военкомат, попросите, чтобы его взяли в весенний призыв. Я знаю, они формируют последнюю команду. Ну а пока суд да дело… Главное, чтобы он не впутался еще во что-нибудь.

— Возьмут ли? — с сомнением спросила Павла. — Он эпилепсик.

— Н-да… Это хуже. Но тогда я не знаю, чем помочь вам, Павла Федоровна.

— Правда, последний год у него не было ни одного припадка, — вспомнила Павла, и это родило надежду.

Колтошкин сказал:

— Я позвоню в военкомат, там у меня друг служит. И вы сходите, Павла Федоровна, все-таки в газете работаете, думаю, пойдут навстречу. Я знаю, вас в городе уважают за ваши критические материалы. Только не тяните, сами, понимаете, не имею права долго держать у себя протокол с его именем.

Павла вышла из прокуратуры, раздавленная стыдом. Вот почему так озлоблен Геннадий! Он переживал, боялся расплаты, а страх свой свалил на маленькую Шурку. «Надо что-то делать, — твердила Павла мысленно, пока шла домой. — Надо что-то делать».

И она пошла к военкому, которого хорошо знала, рассчитывая, что военком из уважения к ней поможет и Геннадию.

И тот помог. Через три дня Геннадий получил повестку с приказом явиться в горвоенкомат, имея при себе все, что указано в повестке, в день восемнадцатилетия. Он хмыкнул удивленно несколько раз, прочитав повестку, но как облегченно при том вздохнул! Как было приказано, Геннадий отправился на призывной пункт в назначенный день. Родным провожать его запретил.

Но разве Павла могла утерпеть и не проводить сына? Она спряталась в кустах желтой акации напротив вагона, возле которого выстроились призывники — все разные и в то же время одинаковые из-за стриженых под нулевку голов. Геннадий стоял на правом фланге третьим — худой, в старой телогрейке, на плече вещмешок, похожий на солдатский «сидор» Максима, завязанный таким же узлом, голова, как у всех, стрижена наголо, отчего уши торчали смешно и трогательно, но лицо спокойное и даже радостное.

В тот день отправляли из города и заключенных. Спецмашина, прозванная в народе «черным вороном» за темный цвет и свое назначение, лихо подкатила к арестантскому вагону, прицепленному впереди почтового вагона, из машины выскочили два солдата-конвоира и проводник с собакой, застыли у дверей «воронка». Из вагона на перрон спустились еще двое охранников. Заключенные выпрыгивали на землю и тут же вскакивали в вагон под окрики охраны. «Быстрей, мать вашу!» — орал и милиционер, сопровождавший команду от милиции до вагона. И словно помогая своим хозяевам, собака рычала, скаля зубы, рвалась с поводка. К «воронку» бросились несколько человек — родственники заключенных, но один из солдат угрожающе шевельнул автоматом и закричал: «Нельзя! Назад!»

Лицо Геннадия, который смотрел на заключенных, покрылось смертельной синевой, а Павла почувствовала, что сердце замирает в груди, и она, чтобы не упасть, крепко уцепилась за ветку акации, ведь Геннадий мог оказаться в том «воронке».

— По вагонам! — зычно крикнул сопровождавший призывников офицер после переклички.

Парни один за другим стали подниматься в вагон, оглядываясь, выискивая глазами родных, в вагоне все полезли к окнам. Геннадий даже не оглянулся и к окну не подошел.

Загудел предупреждающе паровоз, состав дернулся, а толпа провожающих — их было много, гораздо больше призывников — качнулась, уперлась в вагон, заголосила. Родственники заключенных метнулись к арестантскому вагону, заколотили бешено по стенке вагона. Машинист резко затормозил и вновь дал длинный гудок прежде, чем тронуться с места. И вновь толпа пьяно взвыла, ринулась к вагону, остановив поезд. Милиционеры врезались в толпу, оттесняя людей от вагона с призывниками. А Павле стало жутко от воспоминаний проводов Максима на фронт в сорок первом: так же голосили жены, так же возле вагонов суетились милиционеры. Максим уехал и не вернулся. Она украдкой перекрестилась, прогоняя черные мысли, также меленько перекрестила и вагон с новобранцами: «Пусть у тебя, сын, все будет хорошо, не проклятием, благословением я провожаю тебя в дорогу, и хотя голова твоя стрижена, как у тех, что был в „воронке“, все-таки ты едешь в другом вагоне».

А состав все же тронулся. Застучали колеса паровоза, пробуксовывая от натуги, им откликнулись колеса вагонов, и вот поезд набрал скорость и через минуту мигнул красным фонарем на последнем вагоне, скрылся за массивными складскими пакгаузами, увозя Геннадия в неведомое будущее. А Павла стояла в кустах желтой акации, чувствуя, как подступает к горлу дурнота, голову обносит туманом, сознание ускользает куда-то, а сердце замирает в груди, и она уцепилась за ветки, чтобы не упасть.

Павла шла домой, думая тяжкую думу о горькой своей жизни, что проходит она, а счастья нет. Вот и «бабий век» — сорок лет — позади, а счастье где-то блуждает, никак не найдет к ней дорогу, обычное женское счастье.

Где-то на Сахалине живет с новой семьей Иван Копаев, который с войны вернулся безногим — об этом рассказал ей Виктор, ездивший к отцу перед армией. Больше о жизни Копаева он и слова не вымолвил, а когда Лида задумала съездить на Дальний Восток (в голове девушки застряли пересуды тетушек, чья она дочь — Ивана или Максима?), то запретил ей ехать туда. Своенравная Лида уважала старшего брата и послушалась его.

Не вернулся с войны Максим. Где лежат-покоятся его косточки? А то поехала бы туда Павла, поклонилась в пояс, выплакалась бы на его могиле. Только сейчас она поняла, как спокойно ей жилось с Максимом, словно за каменной высокой стеной, где не достает никакой ветер.

А сейчас тяжело жить, потому что «нет мужа, нет заступника». Родня — большая, да нет от нее толку, только подковырки да насмешки сестер, и дети живут сами по себе, нет им дела до матери. Прав был Максим, говоривший: «Ох, Паня, смотри, как бы сестры не объегорили тебя, у них сердце недоброе, помогай им да оглядывайся. Не дай бог, если беднее да несчастливее их жить будешь — заклюют». И как в воду глядел Максим-Максимушка. Где же ты?

Вернувшись домой, Павла попросила Шурку не лезть с вопросами и дать спокойно почитать газеты. Развернула «Правду», и на колени упало письмо. Она узнала почерк Смирнова.

Смирнов на шести тетрадных листах подробно описывал два года своей жизни, сообщал, что лечился от алкоголизма и, завершая письмо, попросил разрешения приехать, если, конечно, Павла до сих пор не замужем.

Павла не спала всю ночь. Просьба Смирнова была неожиданной, но желанной. Она вспоминала день за днем свою недолгую жизнь со Смирновым, пытаясь понять и его, и себя. Ах, как правильно сказала однажды Анна, мать сестры: «Судьбу не обойдешь, не объедешь». И с судьбой своей — Николаем Смирновым — Павла впервые встретилась, как выяснилось позднее, еще в Кирове, куда мать отправила Павлу. Именно Смирнов, брат подруги Анны — Клавдии, глядел на нее так жадно и жарко на ее свадьбе с Иваном Копаевым, которую организовала Анна. Его взгляд тревожил и волновал Павлу, и она даже предположить не могла, что эта самая судьба сведет их спустя двадцать лет, да и сам Николай того не знал, не ведал. Он работал тогда в одном из Кировских райкомов партии, был счастлив и доволен своей жизнью, женат, и молоденькая худенькая провинциалочка из Сибири была для него ничем иным как мимолетным увлечением.

Занимая высокие партийные посты, имея немалую власть и прекрасный материальный достаток, находясь в гуще людей, Смирнов был даже более одинок, чем Павла. Человек, имевший многое и потерявший все. И виноват ли он в том, что стал таким, каким его встретила Павла и пожалела, пожалев — полюбила, и любила все эти годы? За что полюбила? Павла не могла объяснить, но зачем это объяснять, разве любят за что-то конкретное? Ведь любят просто так.

Почему он, выросший в рабочей семье, воспитанный в строгости, неожиданно взлетевший по партийной линии вверх, оказавшись вдруг, по его мнению, почти на дне жизни, сломался, запил? Впрочем, пил он и тогда, когда имел вес в обществе, хорошую должность. Не оттого ли пил, что все дозволено было ему по этой самой должности, а не по заслугам, что мог карать и миловать таких, как она, что не знал нужды и тратил сотни без счета, а она дорожила каждой копейкой?

Ее судьба била и гнула к земле, а он шагал по этой земле баловнем судьбы. Эта судьба-покровительница, воспитала в нем эгоизм, заносчивость, но не научила противостоять трудностям, а он, в сущности, добрый человек. Шурку принял, как родную, и Шурка, оказывается, не забыла этого.

Шурка, Шурка… Девчонка сорванец… Каждый день у нее новые ссадины и царапины. Дерется с мальчишками на равных, а сердечко доброе, певучее, отзывчивое. Ей отец нужен, не зря же говорят, что мать учит дочку, а воспитывает — отец, но Кима Фирсова Павла никогда не пыталась разыскивать. Да и самой Павле нужна опора в жизни, ведь известно: на вдову да сироту все помои льются, все камни валятся, а за мужем жить — за заступником быть. И даже, может, не опора нужна ей, а то, чего лишена она в своем роду — понимание и возможность поговорить по душам, поделиться сокровенным с близким человеком. Так почему не соединить свою судьбу с таким же одиноким бедолагой, как и сама, если судьба как раз тому потворствует? Конечно, родня дорогая будет против, но у сестер жизнь устроена, а ее дети покидают один за другим родительское гнездо. И всем, похоже, нет дела до нее. Смирнов пьет, но неужели она не сумеет (ох уж эта женская самоуверенность!) помочь ему побороть свой порок, тем более он сам этого желает?

Утром Павла опустила в почтовый ящик письмо Смирнову с единственным словом: «Приезжай». Женская жалость и самонадеянность, что сумеет уберечь Смирнова от его порока, побудили Павлу Дружникову на этот шаг, и, однажды ступив на одну жизненную тропу с Николаем Смирновым, она не сходила с нее более двадцати лет.

Родня, как и думала Павла, приезд Смирнова восприняла отрицательно, почти гневно. И она не могла понять, почему сестры настроены против Смирнова. Жалеют ее? Желают лучшей доли? Но что-то незаметно того по их поступкам.

— Ох, Паня, Паня, — вздохнула мать.

Зоя презрительно скривилась и сказала:

— Ну-ну, посади себе пьяницу на шею.

— А, может, он и правду говорит, что бросил пить, даже лечился, — предположила сердобольная и более мягкая характером Роза.

— Как же! Горбатого могила исправит! — фыркнула Зоя.

А Лида категорически заявила:

— Ты как хочешь, мам, а я скоро замуж выйду. Как же мы все будем в одной комнате?

Намек был более чем прозрачен, ведь комната принадлежала Лиде, потому Павла и Смирнов сняли квартиру в частном доме и переехали туда вместе с Шуркой. Совершенно случайно их квартирной хозяйкой оказалась Нина Изгомова, уборщица в «Севере», когда Павла работала там директором. Она не знала, где живет Изгомова, просто ей и Смирнову понравился добротный дом и нарядный флигелек рядом с ним. Зашли справиться насчет жилья, и Павле было приятно, что Изгомова узнала ее, назвала по имени-отчеству, пригласила пообедать с своей семьей. Но особенно стало приятно, что Николай отказался от предложенной стопки водки, на душе потеплело: выходит, не обманывал, когда написал, что бросил пить, значит, может наладиться у них жизнь — светлая, хорошая, тем более что начало совместной их жизни было вполне удачным: и на работу Николай устроился, и жилье сразу нашли.

— Шурочка, Шур! Спой-ка мне чего-нибудь! Ты у нас вроде радива, спой по моей заявке про гусей.

Изгомова, или по-улошному — Нинка-бродня, лежала на остывшей уже печи, лузгала семечки прямо на пол и, казалось, не замечала косых взглядов старшей дочери, которая только что закончила приборку.

Вообще-то старшая Тоня и еще одна девочка — Надя, не родные дочери Нины, они были дочерями старика Изгомова от первого брака. Их мать, старшая сестра Нины, умерла, когда девочки были совсем крохами.

Нина заботливо ухаживала за больной сестрой, приглядывала за племянницами, потому Антон Изгомов, когда жена умерла, решил жениться на Нине, думая, что родная тетка все-таки не чужая баба с улицы, не обидит его дочерей. Конечно, Нина — безалаберная, любила посплетничать с соседками, однако по-своему добрая, если приняла на себя заботу о сестре, и Антон думал, что семейные заботы изменят ее. Вдовая к тому времени — ее выдали замуж в шестнадцать лет — и до сих пор бездетная Нина согласилась на предложение Антона, хотя он был намного старше. Впрочем, и ее первый муж был в преклонном возрасте, так что Нина по этому поводу не горевала. И вскоре в доме Изгомовых один за другим родились четверо мальчишек, они вечно были чумазые, исцарапанные, темноволосые и кучерявые, как цыганята. Один Виталька имел русые, как у матери, волосы. Нина мало уделяла сыновьям внимания, и мальчишки были полностью на попечении Тони.

Младший Изгомов, Виталька — ровесник Шурке, потому и стал ее товарищем в играх. Играли ребятишки в доме или же копошились в куче песка возле ворот. В тот момент, когда Изгомиха обратилась к Шурке, ребятишки играли в другой комнате в машину. Шурка, естественно, была шофером и главной в игре, а Виталька — тихим, ненадоедливым и совершенно безропотным пассажиром. Ну, а если вдруг и начинал восставать против Шуркиного диктата, то разговор у нее был коротким: тычок в шею, и бунт затихал.

Услышав просьбу Виталькиной матери Шурка тотчас оказалась перед печью и запела:

— «Ой, вы, гуси, до свиданья, прилетайте к нам опять, только дома возле бани вам теперь уж не узнать!»

— Охо-хо-хо! — заклохтала Изгомова. — Ох, умора — «дома возле бани»! — Шурка вместо «Дона и Кубани» пела, перевирая слова — «дома возле бани», и это всегда смешило Изгомову до слез.

Хлопнула дверь. В кухню вошел дядя Антон, Виталькин отец — худой, высокий, одноглазый, и Шурка тут же исчезла — дядя Антон добрый, но девочка его побаивалась из-за слепого, в юности изуродованного, глаза.

Антон поставил плотницкий ящик на скамью у дверей.

В кухню ввалились следом за ним Николай, Владимир и Анатолий, тоже, как и отец, пахнущие свежей древесиной: мальчишки помогали отцу ставить дом на соседней улице. Антон Изгомов — истинный труженик, всю жизнь не выпускавший из рук топор, подряжался рубить дома, зарабатывал немалые деньги. Они уплывали неизвестно куда из рук жены, день-деньской бродившей по знакомым — отсюда и прозвище Бродня — в поисках сплетен и никто, как она, не мог так искусно ссорить людей. Антон, женившись на Нине, быстро понял, что ошибся: вторая жена была полной противоположностью первой, словно и не сестры они — ленивая, лживая, охотница выпить.

— Нина, поесть дай чего, — попросил Антон, умывшись.

— Охо-хо-хо! — запричитала жена. — Болею я, отец. Достаньте капусты с погреба, — и пожаловалась: — Вот болею я, а Тонька весь день где-то прошалыгалась. Сказала ей обед сготовить, а она меня не послушалась.

— Тонька! — закричал разозленный голодный отец, призывая дочь, и когда та вошла, влепил ей пощечину. — Лодырина! Пожрать сготовить не могла? Где ты шлялась весь день?

Тоня в слезах выскочила из дома, обиженная на отца: все не так было. Весь день она работала — корову подоила, свиней накормила, в доме прибрала, завтрак приготовила и накормила Витальку, остатки мачеха съела. Конечно, отцу и братьям обидно, что пришли с работы, а на столе пусто, так ведь она просто не успела ничего сварить.

Тоня забилась в огородные лопухи за баней и горько заплакала. Хоть бы скорее окончить техникум, да уехать, куда пошлют, подальше от несправедливых попреков ленивой и злобной мачехи, которая все время норовит охаять ее перед отцом. А тот, не разобравшись, пускал в ход кулаки, как сегодня. Тоня, когда еще жива была мать, читала про злых мачех и думала, что бывают они только в сказках, а вот, оказывается, и в жизни бывают.

Шурка с Виталькой тоже выскользнули из дома от греха подальше, услышав брань Антона. Разгоревшийся конфликт погасила Шуркина мама, пригласив Антона с сыновьями поужинать.

Потом парни разбежались по своим делам, а Павла, Изгомов и Смирнов сидели на крыльце, курили, вели неторопливую беседу. И Смирнов, как всегда, завладел разговором — он был отличный рассказчик.

Изгомов тоже иногда рассказывал о своей жизни, обращаясь к Павле, называл ее сестренкой: оба они — Федоровичи. Роднило и то, что Антон тоже сирота, смолоду батрачил у отца своей жены. Хозяин был оборотистый мужик. В начале тридцатых был раскулачен и выслан из Белоруссии. На новом месте Валериан Короленко — им разрешили взять теплые вещи, белье и кухонную утварь, потому сумел припрятать и золотые червонцы — освоился быстро, выстроил дом, обзавелся скотиной, даже работника нанял, чтобы справляться с хозяйством, потому что не было иных мужских рук: шесть дочерей росло в доме. Однако и в Сибирь докатилась волна борьбы с кулаками, но на сей раз она не застала врасплох старика Короленко: он спешно выдал замуж двух старших дочерей за бедных парней, среднюю, шестнадцатилетнюю Нину — за вдовца Скутина, хозяйство поделил между зятьями, таким образом избежав очередного раскулачивания. И жил бы долго и счастливо Антон со своей женой, он любил ее и женился не ради приданого, но судьба решила иначе: быстро скрутила болезнью жену и отправила в мир иной. Женился вторично ради дочерей, но, видно, счастье ушло из его дома вместе со смертью их матери. Антон понял, что совершил ошибку, однако в доме зазвенели голоса еще четырех ребятишек, и деваться было некуда: надо «поднимать» детей.

В первый класс Шурку привел отец. Смирнов был в сознании девочки только папой, иного человека, которого могла бы Шурка назвать отцом, она не знала. Девочка держалась за руку отца и горделиво посматривала на других ребят. Правда, она была не в школьной форме, как другие девочки, а в белой кофточке и черной юбке, перешитой из юбки матери. Ей невдомек было, что семье трудно жилось, да и сложно понять семилетней девочке взрослые заботы и совсем невозможно уяснить то, почему папа часто приходит домой пьяный, ругается с мамой, а та тихонько ночами плачет.

Они втроем вновь жили в той комнате, где Шурка выросла. Сестра Лида вышла замуж, и теперь жила в своем доме, построенном на Типографской улице, недалеко от реки. Лиде на лесокомбинате предлагали трехкомнатную квартиру, но ее мужу, выросшему в деревне, привычнее было жить в собственном доме, потому он и решил построить свой дом. Муж Лиды — не Август Фомин, которого Шурка хорошо помнила и любила. Когда Лида приехала со своим женихом в Азанку, где Шурка в то время жила с мамой и папой, то очень удивилась, увидев незнакомого высокого парня. Он ей не понравился: была в нем какая-то непонятная угрюмость.

Семен, Лидин жених, почему-то не понравился и папе, и тот во время застолья, как всегда, выгнув дугой правую бровь, заявил:

— А я тебе, Семка, Лиду не отдам, не стоишь ты ее.

Все за столом притихли, Семен покраснел, засмущалась и Лида, но мама быстро перевела разговор на иное, и скандал не состоялся.

Смирнов, конечно, не знал, что Лида выходила замуж, не любя Семена, однако интуитивно почувствовал неладное. И он был прав.

Судьба оказалась неблагосклонна к Лиде и увела в сторону любимого парня, а поставила на пути другого. И замужество, которое не принесло желанного счастья, было неожиданным даже для нее, однако у каждого — своя судьба, у Лиды — тоже, и она повела ее своей дорогой…

Август Фомин служил в армии, часто писал. Родители обожали его, сын был их опорой, хозяином в доме, и лишь его слушалась младшая блудливая дочь Наталья. Уехал Август, и отбилась она от дома, стала парней перебирать, и не просто так встречалась, невинные поцелуи ее не устраивали. Работала Наталья вместе с Лидой в одной бригаде бракером, и та видела, что будущая золовка даже на работе не упускала случая пообжиматься за штабелями досок то с солдатами, то с расконвоированными заключенными, которым осталось «дотянуть» до срока самую малость, и потому они работали на лесокомбинате вместе с вольнонаемными.

Лида — резкая, прямая, как и все Дружниковы, не умеющая иной раз укоротить свой язык, пригрозила Наталье, что если та не прекратит путаться с кем попало, то напишет Августу. Пригрозить-то пригрозила, да не написала. Зато Наталья не оплошала, рассказала в письме брату свою историю, только якобы это делала Лида. И вскоре Лида получила от парня гневное письмо, в котором он с горечью писал, что берег ее до армии, боялся прикоснуться, а она в благодарность стала шалавой.

Лида вдоволь наплакалась над обидным письмом, а потом с присущей ей дружниковской прямолинейностью ответила: «Не твое дело, как я себя веду». Ей и в голову не пришло спокойно все обдумать и оправдаться, потому что не чувствовала за собой никакой вины. Обида была столь велика, горька, что Лида решила сгоряча в отместку Августу выйти замуж, тем более что и жених подвернулся — Семен Дольцев, двоюродный брат Дуси, жены брата Виктора. Семен вернулся недавно из армии, захаживал к Дружниковым. На лицо парень был неплох, поведения спокойного, и бабушка с тетушками хором зазудели, растравили обиду: «Раз так обошелся Гутька с тобой, плюнь на него да выходи замуж за Семена».

Лида привыкла прислушиваться к советам тетушек, решила и тут последовать им. А сердце плакало, страдало, оно рвалось к другому, хоть и затмевала глаза черная обида, но и обида не могла заставить ее изменить своим моральным принципам: в одну постель с Семеном Лида легла только в первую брачную ночь. И была потом у них долгая жизнь, похожая на тряскую лесную дорогу с колдобинами да ямами, но Лида терпела.

Приехав в отпуск, Август разобрался с помощью родителей во лжи сестры, пришел к Лиде повиниться и умолить ее перейти до окончания службы к его родителям, которые души в Лиде не чаяли. Мать посоветовала уйти к любимому мужчине, но Лида крепко подчинялась тетушкам, а их приговор устами Насекина был недвусмысленный: «Нечего шалопутство разводить, вышла замуж, так живи, если пацан уже в доме растет». Она и жила с тоской в сердце до тех пор, пока не увидела однажды Августа — сгорбленного, спившегося и ужаснулась, не задумавшись, что таким его, вероятно, сделала она сама, не найдя в себе сил разорвать семейные путы с Семеном.

Ах, женщины, как часто разум вредит вашему сердцу!

Первое впечатление, которое оказал на Шурку Семен, сохранилось в ней надолго. Встречаясь с ним позднее, она стеснялась его, не ввязывалась в разговоры, и лишь однажды, словно прощаясь с ней, Семен поговорил по душам с младшей сестрой жены.

Случилось это за несколько месяцев до смерти Семена, когда Шура с детьми приехала в Новороссийск погостить, но Лида в то время уехала к тетушкам на Урал. Как так получилось — неясно, однако получилось, видимо, и в самом деле ничего в жизни нет случайного, все предопределено заранее, и так на роду было написано Семену и Александре — открыть друг другу души.

Семен, обычно неразговорчивый с Александрой — с тещей Павлой Федоровной он общался охотнее — вдруг иными глазами увидел свояченицу. Это уже была не та малявка, которая таращилась на него, насупившись, в день сватовства, не та длинноногая и тощая, серьезная девчонка, приезжавшая иногда к ним в Альфинск, куда уехали Дольцевы из Тавды — подальше от его и Лидиной родни. Он увидел красивую, умную, умеющую обо всем здраво судить женщину, немного ироничную, но по-прежнему серьезную. Александра держалась раскованно, порой даже кокетливо, и в то же время всякий мужчина ясно видел черту, через которую она в общении не позволяла переступать, если того не желала. Ее порядочность и душевность не вызывали сомнений, но всем своим поведением, взглядами на жизнь она так сильно отличалась от всей Лидиной родни, с кем привык общаться Семен, что ему неожиданно захотелось рассказать знакомой незнакомке о своей жизни, о чем думал, какие у него беды, радости.

О, эти вечера, когда Семен, управившись с работой по строительству дома — на каждом новом месте Семен своими руками возводил жилище, по натуре он был трудяга, и это было его главным достоинством — садился ужинать, доставал припрятанную поллитровку и приглашал к столу Александру.

Дети Александры, уморившись под южным жгучим солнцем и плесканием в море, к тому времени уже спали. А Семен и Александра, выпив по рюмочке вина, сидели до полночи, разговаривая и вспоминая все, что было в жизни обоих. Оба впервые в жизни почувствовали себя родственниками, и были рады неожиданному открытию.

Но, видимо, мало было Семену тех разговоров, бередивших что-то тайное в его душе, и когда гостья уходила спать, он оставался за столом до утра, пока не выпивал вино до остатка, повесив голову на грудь, думая о чем-то своем, что так и осталось неизвестным. За плечами была длинная беспокойная жизнь, и может быть, Семен именно в то время ощутил потребность проанализировать ее, может быть, хотелось ему повиниться кому-то за свои ошибки, получить одобрение за свои добрые дела, и потому часть своих раздумий выплескивал в разговорах со свояченицей, а часть оставлял в голове. Такой момент наступает у каждого, просто люди не всегда задумываются, что он — наступил, и подошло время каяться перед самим собой за содеянное, самому себе выносить приговор, ибо никакой судья не осудит строже человека, чем он сам и его совесть.

Эти вечерние посиделки, про которые старшая дочь Надежда обрисовала Лиде, вероятно, со своими пошлыми комментариями, чуть не стали серьезным раздором между сестрами, но Александре хватило мудрости не обидеться на Лиду, а смерть Семена помирила ее с сестрой. Род их к тому времени разметало по всей России. Могилы Ермолаевых-Дружниковых образовали четыре точки на карте, где укоренились новые ветви потомков Федора Агалакова и жены его Валентины, и на Новороссийском кладбище Семен первым ляжет в землю. Но это будет все потом…

А Шурка в свои семь лет ведать не ведала о своей будущей жизни, она просто смотрела доверчиво на мир широко открытыми глазами, ожидая от него только хорошего.

Ее пока не интересовало, что в семье нелады: мама заболела, лежала полгода в больнице, вышла оттуда уже пенсионеркой. Пенсию ей определили небольшую. Стал пенсионером и отец: старые друзья помогли досрочно выхлопотать Смирнову персональную пенсию, которая была втрое больше пенсии Павлы. Это обстоятельство сильно подняло Смирнова в собственных глазах, он стал вновь пить и укорять Павлу, что ее пенсия меньше, дескать, не заслужила. К тому же в свои пятьдесят пять он был вполне по-мужски дееспособен, Павле же было всего сорок три, но болезни рано отбили у нее охоту к близости с мужчиной — это тоже часто служило поводом для скандалов. Правда, у обоих хватало ума не ссориться при Шурке, в которой оба души не чаяли, однако быстро прийти в нужное настроение после очередной перебранки не могли, потому девочка удивлялась, отчего мама и папа неожиданно становятся неласковыми друг с другом и сдержанными с ней.

Совершенно не затронуло Шурку то, что другие девочки пришли в первый класс одетые более нарядно, чем она, зато обиделась, что ее посадили на заднюю парту, а так хотелось сидеть впереди, слушать свою учительницу, в которую влюбилась с первого взгляда — она разговаривала с ребятами строго-строго, а глаза при том были добрые-добрые.

Когда подошло время и Александре итожить свою жизнь, то она поняла, что ей на жизненном пути встречалось хороших людей гораздо больше, чем плохих, и первым таким человеком была именно Екатерина Андреевна Худкова, первая учительница, воспоминания ней остались в памяти у Александры навсегда. И в том, что Александре везло на хороших людей — частичка ее счастья, ее судьбы, которая складывается, как мозаика, из многих фрагментов, о чем человек и не подозревает.

Первый класс Шурка окончила хорошо — без троек. Екатерина Андреевна хвалила ее на собраниях больше всех, и на бледном лице Павлы Федоровны Дружниковой появлялась горделивая улыбка. Девочка училась легко, схватывая все на лету. Ей нравилось рисовать, и когда Екатерина Андреевна однажды спросила ребят, кто кем мечтает стать, то Шура ответила твердо: «Художником».

Вообще в этой девочке Екатерину Андреевну поражала и какая-то незащищенность, и в то же время внутренняя сила. Шурка никогда не жаловалась на обидчиков, расправлялась с ними сама, если хватало силенок, а если обидчик был намного сильнее, тогда она становилась похожей на маленького взъерошенного яростного зверька, готового умереть, но не сдаться.

Но самое главное — она никогда не лгала, хотя это и бывает свойственно детям. Порой знала, что надо для собственной пользы обмануть, чтобы, к примеру, не наказали за озорство, но Шура молча глянет исподлобья и промолчит, а врать не станет. Екатерина Андреевна иногда задумывалась над будущим Шуры, ведь знала, что мать у нее, хоть и не старая, однако болезненная тихая женщина, отец — пьет, наверное, и скандалит. Мать одной из учениц, соседка Дружниковых, рассказывала, что Смирнов — не родной отец Шуре, вроде, не обижает ее, но часто скандалит, и Павла Федоровна с Шурой уходят ночевать к знакомым. Что девочку ожидает в такой обстановке, какой она вырастет, кем?

Но даже она, опытная учительница, знавшая своих учеников-огольцов, казалось, до самого донышка их маленьких доверчивых душ, не могла заметить, что девочка начинала порой о чем-то задумываться, что ее острый глаз примечал все вокруг — уже тогда Шурка четко знала, что существует добро и зло. Зло надо наказывать, а хорошему человеку — помогать. Павле Федоровне иногда душевно было очень плохо, но не забывала, что последняя дочь должна вырасти порядочным человеком, потому закладывала в нее то, что в Павлу заложил когда-то Егор Ермолаев. Она была воспитана матерью на добрых сказках, и девчонка выросла мечтательницей. В Шурке уже тогда шло то, что потом она назвала просто: «Работа души».

Бойкая в играх, не дающая спуску обидчикам, Шурка Дружникова в то же время была стеснительной, не по годам серьезной — вот когда начали сказываться на ее характере отцовские скандалы и попойки! Она рано начала читать взрослые приключенческие книги, спрятавшись от чужих глаз в самодельном шалаше, сооруженном на пустыре за железнодорожными путями на задах улицы Лесной.

Заросший полынью и лопухами пустырь, который раскинулся от «железки» до длинного глухого забора продуктовой базы сталинская шантрапа — так звали ребятишек, живших на улице Сталина — облюбовала давно. Малыши играли в казаки-разбойники, рыли пещеры в песчаном откосе рядом с железнодорожной однопуткой, гоняли футбол. Старшие жгли костры и пекли картошку, накопанную тут же, на огородах Лесной улицы, сбегавших к «железке», или резались в карты.

Часто играла там и Шурка с мальчишками, но как-то ушла на пустырь без ребят и неожиданно для себя обнаружила особую прелесть одиночества, когда нет рядом шумных товарищей, а над полем только мечутся туда-сюда скворцы и шебуршатся в траве воробьи. И эта особенная тишина, в которой только стрекоток кузнечиков да голоса птиц, сразу же понравилась Шурке. И с того времени она предпочитала ходить на пустырь одна. Заберется в самую травяную полынную глушь, соорудит костерок — обязательно бездымный, как делают индейцы — сует в огонь длинные макаронины, обжаривает их и грызет, представляя себя в дебрях тропического леса. Неспешно простучит по «железке» порожний товарняк со станции на лесокомбинат или обратно с лесом, а Шурка смотрит на поезд, и ей кажется, что лежит она в боевом охранении, и надо ей с отрядом партизан взорвать пути, чтобы спасти пленных. Взрывы и в самом деле были: Шурка устанавливала на рельсах патронные капсюли, которых у нее, как и у мальчишек со Сталинской, всегда было навалом.

Эта железнодорожная ветка на лесокомбинат всегда будила у Шурки добрые воспоминания. Она любила эту дорогу. По ней дядя Саша Насекин увозил ее на своих плечах к себе домой: автобусов тогда в Тавде не было. По этим же шпалам Шурка, рассердившись за что-либо на бабушку, бывало, и сама утопывала к Насекиным, взявшись за ошейник пса-дворняги Букета, названного так в память армейского хвостатого друга дяди Васи Ермолаева, с которым он охранял границу. Можно было, конечно, и к тете Зое пойти, которая жила на одной с ними улице, но Шурка не любила двоюродного братца Юрку за его вредность и подлые штучки, которые он проделывал над сестренкой.

Юрка рос жадным, и в том виновата была Зоя, которая, даже если у них гостила Шурка, норовила Юрке украдкой от племянницы сунуть в карман конфетку или пряник. Юрка, естественно, лопал все сам, никогда не делясь с сестрой. И невдомек было тетушке, что у племянницы — острый приметливый глаз. Она ничего не говорила тетушке, но несправедливость дележа сладостей Шурку обижала. И все-таки девочка имела отходчивое сердце, прощавшее все обиды, да и некогда ей было задумываться, почему так тетя Зоя поступает: наступило лето. Первое после учебного года лето! Да какое! Шурка запомнила то лето на всю жизнь.

Река Тавда, по имени которой и назван город, текла между двумя берегами — пологим и крутым. В половодье на крутой берег река редко выплескивала свои воды, а вот поселку Моторфлот, который расположен на пологом берегу, доставалось ежегодно, так что, в конце концов, жители поселка построили на берегу дамбу. Но в то лето даже дамба не спасла бы моторфлотовцев от затопления, потому что жаркое солнце растопило снег в Уральских горах и разом вскрыло все реки. Вода хлынула по течению Сосьвы и Лозьвы, которые были истоком Тавды. Они вспучились, вбугрились и выбросили лишнюю воду в Тавду, да еще речка Азанка внесла свой «водяной» вклад, и разлилась просторно Тавда, вышла из берегов так, что волны заплескались у края тротуара в начале Сталинской улицы. Восторгу ребятишек не было предела, они ныряли в воду прямо с тротуара, а ближе к железнодорожному переезду, где была впадина, прыгали с веток сирени, росшей перед окнами крайнего дома. Зато взрослым было не до восторга: жильцов нижних затопленных этажей двух крайних домов река вынудила переселиться в сараи. В подпольях Шуркиного дома тоже стояла вода, угрожая подняться к самому полу, но этого не случилось.

Приходили поплескаться в теплой взбаламученной воде и ребята с другого конца улицы.

Однажды явился Юрка Ермолаев — чистенький, в опрятном матросском костюмчике. Он вернулся недавно из пионерского лагеря, рассказывал ребятам, как там было здорово, и как он всех побеждал в беге и в прыжках, в борьбе и в футболе ему тоже не оказалось равных… В общем, Юрка был в своем амплуа — заносчивый и хвастливый пацан, у которого, и на двоюродную сестру-малявку.

— Шурка, — сказал он, — айда на стадион, там, знаешь, как здоровски, на поле даже мальки плавают. Посмотришь, как Ярик мальков ловит, — и соблазнил: — Я тебе с ним поиграть дам.

Шурка брата не жаловала, однако его беспородную добродушную и ласковую собаку любила, потому что Букета убил по пьянке один из уличных забулдыг Васька Савинчук. С тех пор Шурка была в «контрах» с его сыном и частенько поколачивала Савинчонка, хоть и понимала, что мальчишка не виноват в подлости отца. Впрочем, убийца Букета только в пьяном состоянии буйный и грозный, но жену, неразговорчивую, похожую на монашку женщину, потому что она всегда ходила в платке, не бил, детей — тоже, зато почему-то гонялся за собаками. А трезвый он был тихий, невзрачный и запоминался лишь странными белесыми глазами со зрачками, которые казались похожими на кошачьи из-за слегка вытянутых вертикально зрачков — природа, оказывается, и такое может вытворить с человеком. Сходство с котом Савинчуку придавали и редкие, торчащие в разные стороны, волосины на верхней губе, которые трудно было назвать усами. Савинчук их никогда не брил, как и клочковатую растительность на щеках. И если бы Шурка в то время прочитала «Собачье сердце» Михаила Булгакова, она наверняка нафантазировала бы, что Савинчук, как и Шариков — эксперимент неведомого хирурга. Только Булгаковский профессор Преображенский пересадил гипофиз человека собаке, которая превратилась в наглого, чванливого и необразованного котоненавистника Шарикова, а Савинчук — бывший кот, потому что яро ненавидел собак. И Букет был не единственной его жертвой.

А четверо мальчишек-Савинчат, в том числе и младший Колька, с которым Шурка училась в одном классе, выросли потом в здоровенных, красивых мужиков. И это тоже — загадка природы.

Юрка не позволял Шурке играть с Яриком, но если хотел подбить сестру на какую-либо проказу, всегда использовал ее любовь к собаке. Вот и сейчас девчонка почуяла подвох, но устоять перед возможностью поиграть с Яриком не смогла.

Они через пустырь возле продуктовой базы перебрались к стадиону, побродили немного по затопленной дороге, загребая ногами песок. Вода была горячая и закрывала только щиколотки, возле босых ног метались стайки мальков, которых было намного больше на залитой водой и прогретой солнцем дороге, чем возле дома Дружниковых. Ярик бегал за мальками, хватал их раскрытой широкой пастью и был совершенно счастлив. Потом ребята через дырку в заборе попали на затопленный стадион, футбольное поле которого, ограниченное со всех сторон аккуратным барьером из доски-вагонки, было похоже на громадный открытый плавательный бассейн.

Юрка не обманул сестру, в самом деле позволил ей побегать с собакой по дороге перед стадионом, по зрительным трибунам, пока сам лазал по ажурным баскетбольным стойкам. Но затем это ему надоело, и он предложил сестре нырнуть с деревянного барьерчика прямо на поле. Шурка не знала, насколько там глубоко, однако вскарабкалась на барьер и отважно прыгнула вниз. Угодив в яму, не удержалась на ногах и ушла под воду. Она лихорадочно забила руками по воде, поднимаясь на ноги, а когда вынырнула из воды и нащупала ногами дно, то Юрки на трибуне уже не было, только слышался стукоток голых пяток по деревянному настилу трибуны. Ярик несколько мгновений тревожно метался перед барьером, но, повинуясь свисту хозяина, умчался следом.

А Шурка осталась на поле, боясь сдвинуться с места — вдруг в стороне еще глубже, не зная, как выбраться из воды, которая доходила ей до самого подбородка. И тут мужество покинуло девчонку, она тихо и жалобно заскулила, как обиженная собачонка.

Прошло немало времени, пока Шурка отважилась шагнуть к барьеру и выбраться из воды. Домой она вернулась тихая и молчаливая от неожиданного понимания, что существуют подлость, трусость, предательство, и этот урок преподал ей двоюродный брат…

Но вскоре обида на брата испарилась, ведь лето звенело за окном, и столько интересного вокруг! Да и не помнила Шурка зла, такой уж уродилась. К тому же тетя Роза, собравшись навестить Толика и Вовку в пионерском лагере, взяла и Шурку с собой.

Братья Насекины отдыхали в «Домиках» — так назывался пионерский лагерь, принадлежавший Моторфлоту. Тетя Роза и Шурка поплыли туда на катере, который курсировал от города до лагеря. И это было первое незабываемое путешествие Шурки по реке. Катер не спеша шлепал по темной воде, берега величаво уплывали назад — то высокие, заросшие соснами, то пологие с длинными песчаными отмелями. Наверное, тогда Шурка и поняла, что такое — красота, навсегда полюбив леса и реку.

В «Домиках» катер уже ждали: на небольшом деревянном причале толпились ребята — загорелые, веселые. Толик и Вовка стояли у самых перил, восторженно махали белыми панамками. Мальчишки повисли на шее у тети Розы, Вовка тут же нахлобучил на голову сестренке свою панамку, но заиграл горн, и ребята, построившись попарно, пошли обедать, а родители отправились на небольшой пляжик, с двух сторон ограниченный кустами. Возле одного куста устроились и тетя Роза с Шуркой, стали терпеливо ждать Толика и Володю. Они вскоре явились, наверное, глотали обед, не прожевывая, а пирожки притащили гостям. Тетя Роза умилилась:

— Да золотые вы мои, — и обоих расцеловала, хотя Толик и мотнул недовольно стриженной головой, дескать, вот еще нежности всякие. И объявил, что сегодня у них «тихий час» — послеобеденный отдых — отменяется, и даже можно будет искупаться. Вскоре и в самом деле пришел на берег старший пионервожатый — высокий кучерявый парень в белой рубашке, синих шортах, на загорелой крепкой шее — красный галстук, как и у всех ребят. Он сказал, что дети могут под присмотром родителей купаться, что-то говорил еще, но слова его потонули в громком ребячьем «ура».

Толик и Володя плавали хорошо, а Шурка не умела. Братья умчались в свой домик, принесли наволочку, намочили ее в воде, потрепали на ветру, потом шлепнули наволочкой по воде, и она вспучилась, надулась, как шар, и теперь Шурка могла тоже плавать, держась за концы наволочки как за спасательный круг до тех пор, пока наволочка не опала. Ее вновь потрепали на ветру, хлопнули по воде, и так раз десять, пока ребятам не надоело плескаться в воде. Тетя Роза волновалась за Шурку, но братья зорко следили за девочкой, и едва наволочка начинала опадать, тут же кто-нибудь из них оказывался рядом, подхватывал сестренку. И Шурка совсем не боялась реки, плавала и громко смеялась. Выбравшись из реки, совершенно обессиленная, девчонка рухнула на горячий песок и блаженно закрыла глаза от ослепительно ярких солнечных лучей. Она была счастлива точно так же, как в свой самый первый новый год, знала, что ее никто не обидит, и потому не надо быть настороженным зверьком…

— Боже мой, Шетова, что ты там делаешь? — Екатерина Андреевна смотрела, как девочка, кряхтя, вылезала из-под учительского стола. — Зачем ты туда забралась?

— Я не сама, — пропыхтела девочка.

— Ага, ясно: тебя туда запихнули. Кто? Что же молчишь, Люся?

Шетова молча теребила концы галстука: проболтается — ей попадет, и так Славка Шумилов исподтишка грозит кулаком. Люська Шетова — зловредная девчонка, ябеда, потому ей частенько и попадало от мальчишек.

— Ну и не говори, — покладисто кивнула Екатерина Андреевна, — я и так знаю. Ну-ка, Зуев, Крутиков, Шумилов… Пожалуйте к доске.

Мальчишки нехотя выползали из-за неудобных парт.

— Ну-ну, поживее, — поторопила учительница ребят. Жалеючи их, подумала: «И кому только в голову такая глупость пришла: сделать парты без откидных крышек? Сами бы попробовали эти дяди, согнувшись, за такими партами постоять».

Мальчишки, наконец, выползли из-за парт, волоча ноги, побрели к доске. Екатерина Андреевна строго нахмурилась и обратилась к Шурке:

— А ты что, красавица, сидишь? Вся твоя компания у доски, выходи и ты, без тебя, наверное, не обошлось.

Шурка тоже выцарапалась из-за парты, поплелась к доске, стала рядом с мальчишками.

— Да… Молодцы! С одной девочкой справились четверо мальчишек, да еще и ты, Дружникова! Позор!

Шурка с тоской подумала: вызовут маму в школу, расскажут про все Шуркины проделки. Учится она, конечно, хорошо, но озорничает наравне с мальчишками. Отец узнает — опять ругаться будет.

Когда трезвый, отец — добрый и веселый. Пьяный — нехороший: бранится и дерется, сколько раз она с мамой ночевала у соседей, потому что Павла Федоровна к сестрам ходить в такие моменты не любила. И Шурка ее поддерживала всей душой, потому что и ей не нравилось, как тетки, особенно тетя Зоя, жившая тоже на улице Сталина, принималась зудеть: «Вот, говорили тебе — не сходись с пьяницей». А иной раз отцовский запой проходил мирно, только плакал отец да просил Шурку спеть «Землянку», его любимую песню. И Шурка старалась петь так жалобно, что отец вовсе заливался слезами, проплакавшись засыпал.

В запойные дни Шурка стыдилась отца. Зато трезвый он — веселый и добрый, и тогда Шурка ходила по улице, задрав нос, потому что ни у кого на улице не было такого отца, к кому бы так уважительно обращались «инженер, майор». Он очень интересно рассказывал про города, где бывал, потому Шурка лучше всех в классе училась по географии. Сейчас как раз у него такое запойное время, и Шурка повесила голову, представив, как будет бушевать отец.

— Кстати, — сказала Екатерина Андреевна, — никто не вспомнит, кто сегодня обругал старушку на улице нехорошими словами? Ну-ка, признавайтесь!

Класс затих. Такое, и правда, случилось. Сталинские ребятишки с рождения были озорными, они жили в своем особом мире, воспитывая друг дружку, самостоятельно, без помощи родителей, которые в своем большинстве работали на лесокомбинате. Многие из ребят до десяти лет редко попадали за пределы этого мира, отгороженного со всех сторон парком, рекой, корпусами завода «семи-девять» и железнодорожными путями. Даже школа-четырехлетка на улице была своя, и выпускники ее считали себя вполне взрослыми, которым все позволено. Мальчишки тайком курили, прячась в заброшенных заводских корпусах или на пустыре за школой, вовсю матюгались, дерзили старшим, охотно и дружно колошматили сверстников, живущих за рекой или парком, понимая, впрочем, что поступают плохо, но кому охота в том признаваться? Девчонки не уступали в ловкости мальчишкам, тоже, как и они, разрисованы застарелыми царапинами да синяками, потому что, как и мальчишки, лазали по заборам, играли в казаков-разбойников и футбол.

После окончания начальной школы сталинские ребята переходили в другие школы, и, оказавшись на «чужой» территории, становились более сдержанными. Вражда с ребятами других улиц исчезала, потому что невозможно учиться в одном классе и враждовать. Девочки неожиданно для себя понимали, что с мальчиками можно не только драться, но и по-хорошему дружить, а мальчишки, познакомившись с другими девочками, вдруг замечали их красоту и женственность, и на своих подросших уличных подружек мальчишки тоже начинали смотреть иначе. Те и другие внезапно осознавали, что вскоре станут девушками и юношами, а потом женщинами и мужчинами. Девчонки начинали кокетничать с незнакомыми прежде ребятами, а мальчишки становились рыцарями, помогали таскать тяжеленные портфели новым одноклассницам.

И все-таки мир улицы Сталина отличался от мира «городского». Повзрослевшие девчата и парни, бегая на танцы в клуб Лесокомбината, который притулился на краю соснового парка, держались всегда вместе, и не дай Бог заносчивому «горожанину» обидеть «сталинскую» девчонку: парни с ее улицы тут же наказывали обидчика. И лишь когда танцевальный центр переместился на танцплощадку Комсомольского парка возле третьей школы, вражда «сталинских» и «городских» поутихла, потому что «сталинские» теперь были гостями на чужой территории и держались, как положено гостям.

Но пока Шурка и ее друзья-мальчишки — на своей улице, здесь они хозяева, и вели себя соответственно традициям улицы.

Екатерина Андреевна выждала некоторое время и тихо-тихо произнесла:

— Ну что же… Если вы не признаетесь — никто из класса не выйдет. Встать! И будете стоять до тех пор, пока не пообещаете не сквернословить.

Ребята встали.

Прошло десять минут, двадцать… Класс стоял, неловко выгнувшись за партами. И молчал. Первой не выдержала Люська Шетова:

— Екатерина Андреевна, я больше не буду, — она тоже, как и одноклассники, была не без греха.

— Иди домой, — кратко ответила учительница. Она понимала: нельзя так — ставить весь класс на ноги из-за трех-четырех маленьких сквернословов. Это жестоко. Но как отучить их от хамства и привычки ругаться?

Потом извинились еще несколько человек. Потом еще… Всех учительница отпустила домой. И осталась в классе «великолепная пятерка» озорных и бесшабашных.

В классе до сих пор была и Шурка. Она устала, и ей было стыдно перед Екатериной Андреевной. Но мальчишки, ее «команда», упрямо молчали, уставившись в пол, молчала потому и Шурка, не зря в играх в «войнушку» ее звали комиссаром.

Прозвище свое Шурка получила неспроста: родители — «партейные», воспитывали ее в уважении к прошлому страны, и все, что было связано с гражданской или Отечественной войной для нее было свято. А тут и шестидесятые годы подоспели. Ахнули люди, узнав про денежную реформу, когда гривенники стали копейками, рубли — гривенниками. Тут и другая новость всех огорошила: увеличен налог с доходов от продаж на рынке, с приусадебного участка, с каждого дерева и всякой домашней живности, так что дешевле было уничтожить эту живность, а сады вырубить — торговать стало невыгодно.

В Шуркином дворе не было плодовых деревьев, зато полным полно кур, поросят, а оседлый цыган Николай Цыбулин даже корову держал и лошадь. Корова помогала пятерых детишек кормить, а лошадь — его неизменный транспорт: Цибулин всю жизнь проработал возчиком в различных организациях. И вот ничего в одну ночь не стало: ни кур, ни поросят — все пустили люди под нож, а в окраинном частном секторе полегли под топором несчастные яблоньки.

Не легче было и колхозникам. С одной стороны — повышены государственные закупочные цены на продукцию сельского хозяйства, но в то же время на декабрьском пленуме ЦК КПСС сделан вывод, что «личное подсобное хозяйство будет постепенно утрачивать свое значение», поэтому рекомендовано совхозам скупить скот у своих работников, то же следовало сделать и колхозам. Все это привело к упадку личного подсобного хозяйства и обострению продовольственной проблемы в стране. Люди побежали из села в город — там твердая зарплата и восьмичасовой рабочий день. Началась и реорганизация машинно-технических станций (МТС), причем технику колхозы должны были выкупить, иначе остались бы без техники. Более богатые хозяйства сделали это своевременно, а кто не сумел, покатился к упадку. Механизаторы, ранее работавшие в МТС и жившие оседло в поселках, оказались без работы, некоторые сумели перебраться в колхозы, а кто не имел возможности переехать на новое место жительства, подался тоже в город — там умелые руки были востребованы. Не спасло сельское хозяйство и освоение целинных земель, куда поехали люди со всей страны, причем много молодежи, не имеющей нужных в сельском хозяйстве профессий, зато полной комсомольского задора, готовой трудиться на благо Родины, не покладая сил. Однако усилия, затраченные на освоение целины не оправдались, поскольку система землепользования была не продумана, что привело к эррозии земель. Кризис сельского хозяйства привел к тому, что Советский Союз вынужден был закупать зерно за границей, потом это стало традиционным.

Вскоре начался кукурузный бум, и «царица полей» пришла на стол в образе кукурузного хлеба, да и того было мало. Шурке приходилось в шесть утра бежать через безлюдный, плохо освещенный, парк мимо громадного, всегда окрашенного в белый цвет, памятника Сталину к единственному в городе хлебному киоску, где хлеб можно было купить рано утром. И очередь перед ним, конечно, была такая, что Шурка едва успевала к началу занятий в школе. Она же отоваривала и талоны на продукты в магазине — сахар, макароны. Зато в избытке был плиточный фруктовый чай, и она по дороге из магазина, как и все ребятишки на их улице, отламывала кусочек и жевала, как шоколад, сладкую плитку. Но Шурка не роптала, что приходилось стоять в очередях: мама болела астмой, задыхалась на морозном воздухе, и в зимнее время совсем не выходила из дома, отец же был с ленцой. Но что поделаешь? Дети родителей не выбирают. Зато постоянно слушают их разговоры.

А родители без конца говорили о реформах, о политике Хрущева, о культе личности, о том, что повышены цены на мясо и масло. Отец ругал Хрущева, говорил, что у Никитки тоже руки по локоть в крови, иначе не стал бы первым секретарем партии на Украине: без одобрения Сталина его бы на этот пост не избрали, не перевели бы в Москву в Центральный комитет. Ругал маршала Жукова за помощь Хрущеву. Пророчил, что Никитка его «слопает» — за Жуковым армия, а ему сильный лидер не нужен. И оказался прав: Хрущев «отблагодарил» Жукова, назначив сначала Министром вооруженных сил СССР, а в марте 1957 года отправил в отставку.

Шурка слушала родителей, удивляясь, как это может человек ходить с руками по локоть в крови, в ведро с кровью, что ли, руки опустил? Или как можно «слопать» заслуженного армейского маршала — Хрущев не людоед же сказочный? Но мнение родителей становилось и ее мнением, а они не очень верили в искренность Хрущева, который яростно развенчивал культ личности Сталина, одновременно создавая собственный.

Их улицу переименовали в улицу Лесопильщиков. И однажды Шурка, как обычно, спешившая рано утром за хлебом, не увидела привычного памятника Сталину на постаменте, вокруг которого были следы тракторных траков, и глубокая борозда от постамента шла к воротам парка.

Отец, услышав от Шурки эту новость, усмехаясь, процедил: «Гляди-ка, днем-то испугались убрать памятник, так сделали это ночью. Боится Никитка Кобу даже мертвого. Ничего, не долго он будет властвовать». И оказался прав, потому что в октябре 1964 года без особых усилий и противодействия кого бы того ни было, Хрущев вполне демократическим путем был смещен, отправлен на пенсию и умер практически забытым. Первым секретарем ЦК КПСС, а затем и Генеральным секретарем был избран Леонид Ильич Брежнев. Пост Председателя Совета Министров, который ранее тоже занимал Хрущев, принял Алексей Николаевич Косыгин. Но Смирнов даже предположить тогда не мог, что наступит время, и люди вновь, как в начале шестидесятых, будут переосмысливать свое отношение к Сталину, Хрущеву, будут пласт за пластом ворошить историю, и кто-то это будет делать из искреннего желания добраться до истины, а кто-то потому, что — модно, иные — чтобы сделать карьеру. Но тогда на весах было только два имени: Хрущев и Сталин. О них говорили взрослые, о них спорили дети, подражая взрослым, и в спорах тех главной, конечно, была Шурка. Вот и получила тогда свое прозвище.

— Ну, так будем еще молчать или выскажемся? — спросила Екатерина Андреевна.

И Шурка, больше не в силах сдерживать свой стыд, сказала:

— Извините, я больше не буду.

Она сдержала свое слово. И даже когда выросла, появились дети, у нее всегда деревенел язык, если с уст была готова сорваться брань.

Услышав покаянные слова «комиссара», Славка Шумилов, командир в их военных и прочих играх, показал Шурке кулак и прошипел:

— Предательница!

Шурку передернуло от мерзкого слова, но девочка промолчала, решив рассчитаться со Славкой вечером: дома-то — рядом. Но с Шумиловым они так и не подрались. Просто, когда собрались вместе на любимом пустыре за школой, Шурка заявила:

— Дураки вы! Я же ни про кого не сказала. А это ты, Славка, бабушку облаял. Признаться-то слабо стало? — она криво усмехнулась. — Я просто решила, что больше никогда материться не буду. А если и вы при мне начнете матюгаться, подкараулю и отлуплю. Неча язык поганить!

Мальчишки посмотрели, как решительно стиснула Шурка кулаки в карманах диагоналевых черных шаровар, переглянулись, и тот же Славка сказал:

— Ладно, Шурка, мир, я согласен с тобой.

Да и некогда ребятам было сводить счеты: наступало их последнее лето перед выходом «в свет» — осенью им предстояло идти в новые школы, которые располагались в незнакомом мире за железнодорожными путями.

— Эй, Шурка! — Славка Шумилов кинул камешек в окно, вызывая подружку, — Айда купаться!

Шурку словно выхрем вынесло на улицу: купаться она любила, хотя плавать по-настоящему не умела. Зато классно ныряла. А на реке сейчас плот причален, с него удобно нырять.

Плот, сплавщики звали его боном, был длинный, связанный из узких отдельных звеньев и потому походил на гусеницу. Он служил накопителем для одиноких беспризорных бревен, плывущих по реке. Оба его конца были прикреплены к берегу тросами, но один, ниже по течению, причален вплотную к берегу. Другой отпущен тросом, и между ним и берегом — зазор шириной до половины реки, через который сплавщики загоняли бревна в накопитель. Потом бревна сбивались по сортам в крупные плоты и перегонялись на лесокомбинат либо на фанерный комбинат. Накопитель уже наполнился, потому и другой конец бона прикрепили к берегу, и он стал похож на огромный тугой лук, а тетивой служил берег.

Ребятишки плескались возле плота, ныряли с него, стараясь достичь берега. Шурке все нырки удавались, и она, необыкновенно гордая собой, шаг за шагом по плоту все дальше и дальше удалялась от берега. Наконец остановилась в раздумье: нырять или не нырять, ведь отсюда еще никому не удавалось достичь берега, приходилось до него несколько метров плыть, преодолевая течение, а Шурка плавала плохо. Кто-то из мальчишек ехидно подначил ее, дескать, слабо нырнуть.

Шурка сверкнула глазами в его сторону — родовая Дружниковская гордость взяла верх над разумом — и девчонка, поддернув трусики, лихо разбежалась и нырнула. Но реке ее отвага явно не понравилась: она перевернула девчонку через голову и понесла вдоль берега к молевому, не связанному в плоты, лесу в углу затона. Берег мелькал быстро-быстро, Шурка беспорядочно била руками по воде, перед глазами плескались серо-зеленые волны, и солнце почему-то стало зеленым, а вода — ледяной.

— По-мо-ги-те!!! — отчаянный крик заглох у воды, потому что Шурка хлебнула воды, закашлялась. Ноги налились свинцовой тяжестью и потянули вниз, а впереди — страшный «моль», под который затянет, и — конец, не вынырнешь из-под тяжелых скользких бревен, пойдешь камнем на дно. Было с Шуркой так однажды, соскользнула с бревна, когда потянулась за братьями Насекиными через «моль» к краю такой же запани на Белом Яру щургаек-щучат ловить, едва Толик Насекин успел выдернуть сестру из-под бревна. А тут нет брата, мальчишки-дружки летят по берегу, боясь сунуться в воду — тоже плавать не мастаки, кричат лихоматошно, взывают о помощи, но нет ее, помощи, и сил держаться на воде у Шурки тоже нет: руки, как и ноги, отяжелели, еле вздымаются над водой.

— Ма-ма-а… — мелькнуло последней искрой в сознании Шурки, — ма-а… — и, покорясь реке, пошла ко дну: одолела река девчонку, приняла в свои объятия.

И тут какая-то сила рванула Шурку вверх, потянула по воде к берегу, бросила потом у береговой кромки, видимо, не понравилось Шуркиному ангелу-хранителю своеволие реки — не пришел еще срок девчонки уйти в мир иной.

Шурка долго-долго лежала на берегу — туловище на песке, ноги — в воде, ставшей необычайно ласковой и теплой, волны осторожно лизали сведенные судорогой икры ног. Обессиленное тело болело, грудь разрывалась от кашля, но девочка все-таки доползла до ближайшего бревна, выброшенного на берег вешней водой, уселась на него, слыша рядом чье-то натужное дыхание. Однако напавшая апатия не дала любопытству воли, Шурка сидела, равнодушно уставившись на свои ноги, еще не вполне осознав, что жива. Вдруг удар в скулу опрокинул ее на песок. Она лежала за бревном, удивленно уставившись на парня, который зло смотрел на нее:

— Дура малохольная, куда тебя черт понес? — и прибавил хлесткое, вполне заслуженное Шуркой, ругательство, лишь тогда она догадалась, что это был ее спаситель.

Парень повернулся и направился туда, где второпях была брошена его одежда, оделся и ушел. И Шурке так и не было суждено узнать его имя. Но удивительное дело: с тех пор Шурка начала плавать вполне прилично и часто шутила, что первые десять минут, пока догадаются спасти, она продержится на воде и не утонет.

Третья школа, куда Шурка пришла в пятый класс, ей понравилась: пусть не самая новая, есть и поновей, но большая, и после их начальной казалась просторной и светлой. И опять, как когда-то в первом классе, ее из-за высокого роста посадили на последнюю парту. Но Шурка научилась не обижаться из-за пустяков, кроме того, она уже начала стесняться своей худобы, неловкости и даже, хоть опрятной и чистой, но все же перелицованной, перешитой из взрослых вещей одежды — другие-то девчонки одеты намного лучше. А с каких, как говорится, шишей она будет одета по моде? Теперь-то Шурка понимала, что ее семье живется плохо потому, что у нее пьющий отец. Хороший, умный человек, но — пьющий. Если ему хотелось выпить, а денег в доме не было — мать по-прежнему была на второй группе инвалидности, получала пенсию меньше сорока рублей — отец все равно где-то напивался, что, впрочем, и не удивительно: контактный, интересный в разговоре Николай Константинович был желанным собеседником в любой компании. Однажды он вообще учудил такое, что хоть смейся, хоть — плачь.

Шурка с матерью гостила у старшего брата Виктора в Заморозково в Тюменской области. Вернувшись, шли спокойно по своей улице. И вдруг шедшая навстречу старуха изумленно уставилась на Павлу Федоровну, истово закрестилась:

— Свят-свят, чур меня, чур!

— Степановна, ты чего? — рассмеялась Павла Федоровна. — Крестишься, будто привидение увидела.

— Да и впрямь, — пришла в себя Степановна, — не будь с тобой Шурки, подумала бы, что привидение увидела: Николай-то тебя похоронил, мать моя! Уж как он, сердешный, убивался по тебе, так напился, что чуть не помер, еле «скорая» отходила. Собирался вчерась на похороны ехать. Может, и уехал.

— Как? — изумилась Павла Федоровна. — Куда? На чьи похороны?

— Дак на твои! Он сказал, что ты к Витьке в Тюмень поехала, да там и померла, вот не знает, дескать, что с Шуркой делать: у себя оставить либо у Витьки. А уж так убивался по тебе, так убивался. Поминки устроил, позвал всех соседей, напоил. Три дня поминал, так не удивительно, что чуть ноги не протянул. Ты уж прости меня, старую, — повинилась старуха, — что и тогда за помин твоей души пила, и сейчас перепужалась. А вообще, — она улыбнулась, — ты, Федоровна, долго жить будешь, раз мужик тебя при жизни похоронил да поминки устроил.

Павла Федоровна удрученно покачала головой и поспешила домой, чтобы узнать, почему Смирнову взбрело в голову растрезвонить всем о ее смерти.

В квартире, как всегда во время их с Шуркой отлучек, был бедлам и разорение. Смирнов спал на скомканной грязной постели прямо в ботинках. На столе, под столом — пустые бутылки. В квартире стоял застойный сивушный запах, пахло нечистотами, потому что «удобства», как велось в те времена, даже в многоквартирных домах, были на улице, и они ночами обычно использовали ведро, выливая утром содержимое в уборную, стоявшую в глубине двора. Смирнов же не выносил ведро, вероятно, несколько дней.

— Господи, — вздохнула тяжко Павла Федоровна, разглядев и спящего мужа, и бардак в комнате, устало опустилась на стул.

Шурка молча поставила чемодан на пол и принялась за уборку. Вздыхать попусту она не умела, просто бралась за дело. Вот и сейчас за пару часов привела комнату в порядок, мать тем делом приготовила ужин. Так уж повелось у них: Шурка носила в дом воду, заготавливала летом дрова, прибирала в комнате, чинила электроприборы, и вообще была в доме «за мужчину», потому что Смирнов ничего не умел, да и не хотел делать, а Павла Федоровна готовила пищу, если, конечно, было из чего. Поев, Павла Федоровна — Смирнов так и не проснулся — пошла к соседям узнать, что случилось. И узнала.

До получения пенсии Смирнову оставалось несколько дней, а выпить хотелось — страсть! И денег взять негде, все, что было ему оставлено на пропитание — пропито с дружками-собутыльниками. Вот он и придумал пойти в отдел социального обеспечения, попросту — собес, и там, размазывая слезы по щекам и седым усам, поведал, что жена его, драгоценная Павла Федоровна Дружникова, умерла, надо ехать хоронить, а денег на похороны нет, потому нельзя ли выписать ему пенсию вперед на два-три месяца. Ему посочувствовали, женщины, знавшие Дружникову, даже всплакнули, тут же организовали сборы на венок, мол, Николай Константинович, поедете на похороны, так веночек от нас купите: отмучилась многострадальная Павла Федоровна, царствие ей небесное.

Смирнов кивал, соглашаясь, утирал всамделишные слезы, потому что и сам вдруг поверил: Павла умерла, и как жить теперь без нее, он не представлял. Получив деньги — слава Богу, ему не выдали пенсию Павлы Федоровны, сказав, что раз человек умер, то пенсия ему не положена — Смирнов отправился в магазин, накупил водки, закатил на полном серьезе поминки по умершей безвременно жене своей Павле Федоровне. Соседи скорбели вместе с ним, приносили деньги — помощь ему на дорогу и на похороны, Смирнов принимал все с самой настоящей скорбью.

Пробуждение после многодневной попойки чуть было не лишило Смирнова жизни, потому что, проснувшись, первое, что он увидел — лицо Павлы Федоровны, сидевшей за столом. Смирнов, хоть и крещеный, хоть и вырос в верующей в Бога семье, повзрослев, про Бога и не вспоминал. А тут на него напал такой ужас, что он скатился немедленно с постели, грохнулся на колени и закрестился истово на красный угол, колотя лбом о пол: «Господи, спасибо тебе, что соединил ты меня с Полей, что и на том свете мы с ней вместе будем, ведь я люблю ее, и жить без нее не могу…»

Павла Федоровна, глядя на молящегося Богу Смирнова, рассмеялась:

— Ну, совсем ты ума лишился, Николай, если думаешь, что на тот свет попал, я ведь живая, не мертвая.

— Живая, Поленька, неужели живая? — и, заплакав крупными слезами, подполз к ней, сунул голову в ее колени. Павла Федоровна решила, что едва проснется Николай, тут же выставить его за порог, даже и чемодан ему приготовила, но сердце заныло от жалости к нему, такому беспутному, и все-таки родному и любимому.

Сердце женское, кто сможет понять тебя, если даже самими женщинами ты так и не понято?..

Шурка любила петь. Бабушка Валентина Ефимовна, когда малышка начинала звонким голоском выводить какой-либо мотив, частенько говорила ей: «Рано пташечка запела, как бы кошечка не съела». Однако был период, когда считалось, что у нее нет никакого слуха. Говорят, все дети рождаются с музыкальным слухом, только его надо развивать, но с Шуркой никто не занимался: мать постоянно болела или ругалась с отцом из-за его бесчисленных пьянок. Случалось, что ее направляли на лечение в больницу, и тогда Шурка жила у тетушек, а там до нее тем более никому не было дела. Однако нельзя было сказать, что тетушки совсем ее не любили, но эта любовь выражалась в бесконечном бурчании на старшую сестру, что живет с пьяницей, и в том, что тетушки дарили Шурке платья со своего плеча. Но им было все равно, кем вырастет Шурка — хорошим или плохим человеком, о чем она мечтает. А у Шурки, между прочим, рано проявились способности к рисованию, и она мечтала стать художником, причем ее буйная фантазия давала прекрасные результаты: несколько раз ее работы на выставках в доме пионеров отмечались призами. А однажды Геннадий — одно время он, разведясь с женой, жил у матери, работал в парке столяром — с помощью знакомого художника пристроил работы сестренки на выставке городских художников, и Шурка с замиранием сердца смотрела, как подходят к ее рисункам люди, качают одобрительно и удивленно головой: надо же, как девчонка здорово рисует.

Шурка из девчонки-сорванца превратилась в девочку-подростка, и за каждое дело бралась всерьез, потому и к поступлению в художественное училище готовилась серьезно: читала учебную литературу, изучала правила рисования, лепила из пластилина бюсты знаменитых людей, занималась резьбой по дереву, щедро раздаривая свои деревянные поделки подругам. Словом, если ее способности к рисованию были признаны всеми, впрочем, тетушки почему-то относились к ним скептически, то вот по поводу ее музыкального слуха мама говорила: «Тебе, Шурка, медведь на ухо наступил», — ну никак почему-то не могла она сразу правильно запомнить мелодию, безжалостно перевирая ее. И пневские женщины не признали бы в ней свою Соловушку. Однако Шурка вновь запела при смешных, но для девочки почти трагических обстоятельствах.

Школа готовилась к праздничному вечеру, посвященному дню Советской армии. Рисовались стенгазеты, готовились поздравления учителям-мужчинам и мальчишкам, каждый класс обязан был представить на школьный концерт несколько художественных номеров. Шуркиному пятому «Б» поручили спеть две песни, назначили для этого несколько девочек, попала в ту группу и Шурка. Она прибежала радостная из школы — как же, и ей дали поручение! И с порога провозгласила:

— Мам, а я буду петь на концерте две песни — «Варяг» и «Остров Рыбачий». Про «Варяг» я знаю, а вот про остров — нет. Поможешь мне разучить эту песню?

Павла всю жизнь шла с песней рука об руку, во время войны пела, подыгрывая себе на гитаре, да плакала, поэтому песен знала множество, и согласилась помочь дочери. Бились они над заучиванием песни несколько дней, а Шурка никак не могла задолбить мелодию.

— Ох, — вздохнула мать, — тебе, Шура, не то, что медведь, слон, наверное, на ухо наступил.

Опечаленная Шурка не посмела признаться в своем бессилии, потому вышла на сцену вместе со всеми. Грянула торжественная мелодия «Варяга», а маленькие певицы, осознав неожиданно, что они не в своей родной сталинской школе, а зрители — не их родители да бабушки-дедушки, от страха губы стиснули, глаза выпучили, рты раскрыли, но не смогли выдавить из себя ни звука. И только Шурка правильно вступила в мелодию, и как не тряслись у нее поджилки, допела песню до конца. «Остров Рыбачий» тоже спелся без фальши. Шурке ребята потом долго аплодировали за ее смелость, потому что девчонки, ее компаньонки в песне, лишь шевелили губами да таращили глаза, пока Шурка отдувалась за них.

С тех пор и начала Шурка вновь что-то мурлыкать себе под нос, и эта привычка у нее так и осталась. Мечтала научиться играть на каком-либо музыкальном инструменте, да поступать в музыкальную школу было уже поздно, а мамина старая гитара давно уж где-то потерялась из-за их многочисленных переездов. Потому, когда отец предложил купить гитару, то Шурка обрадовалась.

Отец получил пенсию. И потому был веселый, курил «Беломор», а не смалил самокрутки из остатков недокуренных папирос-«чинариков», очень вонючих и дымных. Он уже сбегал в магазин, купил бутылку водки, кое-что из продуктов — любил отец пошиковать, когда получал пенсию, видимо, вспоминалась ему прежняя дотавдинская роскошная жизнь. И теперь, выпив и закусив, он, пуская кольца папиросного дыма вверх, представил вновь себя молодым, красивым, богатым, а потому был великодушен.

— Ну, Шуренок-ребенок, — сказал он, — скоро у тебя день рождения, уж четырнадцать стукнет, пошли в магазин и купим тебе гитару. А то поешь только, а играть не на чем. Мать умела, Гена тоже играет, а ты — нет. Пошли, дочка.

Шурка удивилась невиданной щедрости отца. Он, конечно, всегда выделял ей деньги на карманные расходы, не обижал, однако про подарки мог и забыть в пьяном угаре. А гитара — это неплохо, и научиться играть на ней — очень даже хорошо.

В магазине «Культтовары» на витрине были три гитары. Шурке понравилась гитара со светлым корпусом, он казался золотым в луче солнца, бьющего из окна. Продавщица небрежно подала ей инструмент, и Шурка бережно приняла пахнущую лаком красавицу, и она удобно устроилась в ее неумелых руках. Шурка тронула пальцем струны, и они отозвались звонким ликованием, хотя гитара была расстроена. Провела по теплому корпусу рукой и заявила:

— Эту возьмем!

Отец заплатил семь рублей за покупку, и они чинно направились домой, хотя Шурка готова была прыгать козленком вокруг — о таком подарке она давно мечтала, однако, сдерживая прыть, шла рядом с отцом и даже попросила его возвращаться домой не прямой дорогой, через железнодорожные пути, а кружной — по улице Ленина, по мосту через станционные пути: пусть все видят, что у нее есть гитара.

Смирнов искоса посматривал на девочку, ставшую ему роднее собственных детей. Двое старших жили в Ленинграде, их мать Елена была не самой первой, но самой крепкой любовью Смирнова. По ней и сейчас горевало его сердце. Как поет Шурка: «Ах, война, что ты, подлая, сделала?..» Вот и с ним война проделала такое, отчего до сих пор горько.

… Елена с детьми не сумела эвакуироваться из Ленинграда до начала блокады. И пока не было прорвано кольцо, Смирнов, комиссар политрезерва Карельского фронта, весь изболелся душой: как там его родные-любимые, живы ли… И едва подвернулась возможность, он тут же выхлопотал себе отпуск, набил продуктами вещмешок и поехал в Ленинград, боясь, что не застанет семью живой, но надеясь на лучший исход.

Город был страшен — весь в развалинах, Смирнов еле угадывал знакомые улицы, он ожидал, что и его дом будет разрушен, след семьи потерян, ведь не зря же он больше года не получал от Елены писем. Однако дом, посеченный осколками, уцелел, и это казалось настоящим чудом.

Смирнов, задыхаясь от радости, побежал вверх по лестнице, на ходу доставая из кармана гимнастерки заветный ключ от своей квартиры, который все это время хранил как талисман, как зарок своего возвращения домой. Он задержался перед знакомой дверью несколько секунд, чтобы выровнять дыхание, а потом торжественно, словно свершал некий ритуал, открыл дверь ключом, представляя радостное лицо удивленной жены, если она, конечно, до сих пор живет здесь. О, как сильно прижмет он Елену к своей груди, как поцелует крепко, до боли в губах, до прерывания дыхания, как он будет потом ее ласкать!.. Смирнов с трепетом перешагнул порог, и сразу взгляд его уперся в офицерскую шинель. Так, так… Интендантская шинель…

Смирнов прошел в столовую, где слышался негромкий говорок. За обеденным столом сидела Елена, дети — Жорик с Танюшкой, и, судя по кителю, тот самый интендант, чья шинель висела в прихожей. И перед каждым — тарелка парящего, вкусно пахнущего супа. Смирнов неожиданно для себя, тем более для них, рассмеялся: он-то, глупец, переживал все это время, думал, что семья голодает, может даже и в живых никого нет — умерли от голода, тащил полный вещмешок продуктов. Потрясение было столь велико, что Смирнов не знал что делать — то ли радоваться, что жена и дети живы, то ли выругаться, от понимания, что Елена изменила ему, то ли вызвать интендантика на площадку и по-мужски поговорить с ним: врезать по морде, чтобы не занимал чужое место. Елена с интендантом, ошарашенные неожиданным появлением Смирнова, тоже молчали.

Танюшка опомнилась первая и бросилась к отцу:

— Папа, папочка вернулся!

Но не успел он подхватить дочку на руки, как Елена остановила ее криком:

— Татьяна, стой! Вон твой папа! — и указала рукой на румяного интенданта. Девочка остановилась на полпути, распахнула недоуменно глаза на мать: что она говорит, вот же папа стоит…

Смирнова слова Елены ударили в лицо словно кулаком. Николай остолбенел, выпрямился, и молча вышел из комнаты, не услышал, как Танюшка капризно топнула ножкой и закричала: «Неправда, мой папа не он, мой папа ушел! Куда папа ушел?»

В груди Смирнова что-то оборвалось и опустело, она стала гулкая и просторная, и вообще он себе казался ожившим манекеном, который бездумно шагал по улице, не видя перед собой ничего. Все ясно. Жена благополучно пережила блокаду, даже очень благополучно, и ясно — как это ей удалось. А он с ума сходил, думал — погибли, ведь к сослуживцам иногда приходили письма из осажденного Ленинграда, а к нему — ни одной строчки, и теперь понятно — почему. Он часами рассматривал при свете коптилки дорогие лица, смахивая иногда украдкой набежавшую горючую слезу. А дело вот в чем — жена себе другого нашла. И нет у него больше ни семьи, ни дома в этом городе. Смирнов нашарил в кармане ключ от квартиры и забросил его в развалины.

Смирнов сразу не уехал из Ленинграда: отправился разыскивать мать своего друга, и обрадовался, как, наверное, был бы рад и его товарищ, что она оказалась жива. Изможденная, сморщенная, похожая на тень, старушка смотрела на него и все шептала: «Боже мой, Боже мой, Боже мой… Сыночек, сыночек…» А когда Смирнов выложил на стол не только посылку ее сына, но и свои продукты — тушенку, хлеб, сало, спирт, сахар, пачки суповых концентратов, что вез семье, она расплакалась совсем по-детски, взахлеб, и даже не стеснялась своих слез, видно, слезы ленинградцев, переживших блокаду, были чем-то иным, чем слезы других людей, и стесняться их нечего.

Старушка сначала вдоволь налюбовалась на гостинцы, словно это были необыкновенные драгоценности, впрочем, продукты для ленинградцев именно таковыми и были: за них платили жизнями те, кто пробивался в осажденный Ленинград через единственную ледяную ниточку на Ладожском озере. Она осторожно брала в руки каждый пакет, рассматривала, поглаживала его, долго с наслаждением вдыхала запах хлеба, а потом весело объявила:

— Вот сейчас мы пир горой устроим. Соседушку позову. Жаль, деточки ее не дожили до такого праздника, а то сахарком бы побаловались, — она любовно держала на маленькой, пергаментного цвета ладошке голубовато-белый кусочек сахара-рафинада, рассматривала его как некое чудо, любовалась им. — Нам с ней этого богатства надолго хватит, и она мне помогала, я бы и не выжила, ей, рабочей, побольше хлеба по карточке полагалось. Вот покушаем, постель тебе устроим, и отдыхай.

Но Смирнов не остался ночевать в городе, хотя у него в запасе было трое суток. Мать друга провожала его, как родного сына, со слезами на глазах, потом перекрестила его грудь и сказала:

— Ничего, милые, мы пережили самое страшное. Сейчас и с хлебушком лучше стало. Живы будем, живы, вот вы себя берегите. Воюйте честно, а все же берегите себя, вы — молодые, вам еще жить да жить. Обратно возвращайтесь, город отстроим — еще лучше будет, — она наклонила к себе голову Смирнова, поцеловала в лоб и вновь перекрестила его.

Смирнову повезло, он сразу же нашел попутную машину в свою сторону, и хотя потом три раза менял попутки, однако промежутки времени между пересадками были небольшими. В части он сразу же уединился в своей землянке и велел ординарцу найти водки. Желательно как можно больше. Приказ был выполнен в точности, ибо были они не на передовой, старшина резерва политсостава фронта был разбитной, потому через полчаса Смирнов был пьяным вдрызг, поскольку пил спирт не разбавляя, не закусывая. В голове у него шумело, но мысли в ней еще могли возникнуть, хотя бы одна, и она возникла.

Смирнов достал из планшета фотографию Елены и трофейную финку, которую хотел подарить сыну, выбрался из землянки. Пригвоздил финкой фотографию к сосне, отошел на десяток шагов, достал пистолет и спокойно, как на стрельбище, выпустил всю обойму в фото. Его поступок не был оригинальным, такое уже случалось с его друзьями — немало женских фотографий было пришпилено пулями к деревьям в лихое военное время. Однако Смирнов, сочувствуя друзьям, даже и представить не мог, что такое может случиться и с ним. И вот случилось.

Конечно, и фронтовики были не ангелами, а мужиками, которые истосковались по женской ласке и телу, по острым волнительным моментам близости с женщиной, не зря некоторые имели ППЖ — походно-полевых жен. У Смирнова тоже бывали такие связи. Но сердце каждого фронтовика все-таки улетало вместе с письмами к женам, невестам, а прочее, считали они — баловство, и, оправдывая себя, мужчины не умели прощать измены своих довоенных женщин. Не могли поверить, не хотели понять, что женщины эти тоже тосковали по ласкам и близости, и те, кого одолевала нужда, или кто не сумел побороть эту тоску, поддавались ласке других мужчин, которые были рядом: женщина, говорят в народе, как и кошка, любит ласку.

Расстреляв фотографию Елены, Смирнов не стал снимать ее обрывки с сосны, вернулся в землянку и напился до совершенно скотского состояния, до блевотины, но успокоения это не принесло: в сердце саднила рана, словно пули, пущенные в фото-Елену, отскочив рикошетом, поразили его в сердце. А душа была смята, выполоскана в слезах, превратилась в тонкую оболочку, в которую он лил и лил спиртное, но заполнить не мог. Пожалуй, именно то состояние душевной опустошенности, которое Смирнов долго не мог преодолеть, и стало причиной его постоянной привязанности к спиртному.

А потом была вторая, послевоенная, жена, тоже Елена, краснодарская казачка, дочка его квартирных хозяев. Он работал тогда в Краснодарском крайкоме, был по-прежнему красив и приятен в общении, слегка флиртовал с хозяйской дочерью, однако не был в нее влюблен. Хитрый ее отец сразу сообразил, что разведенный молодой партийный работник будет выгодной партией Елене, которая вернулась с фронта беременная с клеймом ППЖ. Ребенок родился мертвым, но клеймо осталось, потому и охотников жениться на ней, когда вокруг полным полно молодых девчонок, не было. Будущий тесть обстряпал дело сноровисто: под предлогом празднования своего дня рождения старик пригласил к столу и постояльца. Стол ломился от еды и выпивки. Самогон был заборист до такой степени, что Смирнов уже после третьего стакана отключился, а очнулся в постели рядом с хозяйской дочкой. В дверях — ее улыбчивые родители, у отца — поднос в руках, где стояла рюмка красного вина: «Поздравляем вас, Николай Константинович, радость да честь для нас породниться с вами!»

Смирнов обалдело переводил взгляд с лукавого лица, лежавшей рядом с ним женщины на довольные лица ее родителей. Хотел возмутиться, да ведь черт знает, может, и в самом деле спьяна предложил Елене руку и сердце, может, и было у него с ней что-то ночью, ведь Смирнов не всегда мог умерить свою мужскую страсть. И, судя по предложенной рюмке красного вина, Елена была девицей, хотя и в этом Смирнов не был уверен — он ничего не помнил. Впрочем, казачка совсем не безобразна, в теле, есть за что подержаться… И он выпил предложенную рюмку, лихо хряпнул ее о пол, и тем подписал негласный брачный договор. Старики удалились, а Смирнов, прежде чем встать с постели, решил «испытать» суженую уже в трезвом виде. К его удовольствию, она «испытание» выдержала, чем Смирнов остался весьма доволен.

Через неделю они зарегистрировали свои отношения, через год родился сын Вовка, еще через год умер тесть, который во всех распрях держал сторону зятя, чувствуя, видимо, свою вину за то, что так ловко подсунул ему свою дочь, скандальную и своенравную. Вскоре Смирнову предложили перевестись в Хабаровский крайком партии, он согласился, и семья, хотя Елена и протестовала, переехала на Дальний восток, где Смирнову довелось побывать в сорок пятом, когда добивали японские войска. С тестем Смирнов ладил, а сварливую и крикливую тещу открыто недолюбливал. Правда, теща все-таки поехала за ними вслед, но в Хабаровске вела себя тихо, понимая, что находится не в своем доме. Ну, а потом семья рассыпалась, как карточный домик, и кого в том винить, Смирнов не знал — себя или жену.

И хотя пролетело немало лет, все же все это время в его сердце жил образ Елены-первой, ее расстрелянная фотография, хотя Смирнов любил Павлу и ее дочь, эту самую длинноногую девчонку, которая шла сейчас рядом с ним, прижимая к груди новенькую гитару. И это по своей утраченной любви он лил слезы, когда Шурка с надрывом пела: «До тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага…»

Глава XI — Выход на орбиту

Я иду через осень. В годы.

В запах юной моей поры.

В те закаты и те восходы,

Отпылавшие, как костры.

******

… не просто так, для виду,

А так, чтоб навсегда,

Не дай меня в обиду,

Высокая звезда.

С. Островой

Тихо в школе. Лето.

Шурка шла по пустынному коридору, и шаги ее отдавались гулким эхом. Она нисколечко не жалела, что попала в строительную бригаду по ремонту школы, где работала часть старшеклассников, остальные были в колхозе на сенокосе. Но самое главное, что их, перешедших в восьмой класс, считают старшеклассниками, потому она так уверенно, по-хозяйски шагала по школе.

Шурка росла вместе с двоюродными братьями. И научилась у них не только махать кулаками, впрочем, прошло уже то время, когда она могла отколошматить любого мальчишку-сверстника: теперь бывшие приятели стали выше ее на целую голову, сильнее физически.

У братьев Шурка научилась владеть всякими инструментами, ведь вместе с ними мастерила игрушки, и на своей улице была признанным оружейником — половина ребят имели деревянные пистолеты, автоматы с трещотками, сабли и кинжалы, сделанные Шуркой. Так что ни пила, ни рубанок, ни отвертка из рук Шурки не выскользнут, тем более что дома приходилось постоянно выполнять мужскую работу: что-то починять, налаживать, потому что отец, вернее — отчим (Шурка уже давно знала об этом), неумеха.

Отец с юности, окончив институт, попал на партийную работу. Начал с должности инструктора одного из Кировских райкомов партии, во время войны был комиссаром резерва политотдела Карельского фронта, а после войны работал начальником отдела сначала в Краснодарском крайкоме, потом — в Хабаровском. И всю жизнь за Смирнова в его доме работали другие: жена да теща, а если требовалось отремонтировать что-то, так ведь существовали электрики и плотники, которые быстро исполняли свое дело в его отсутствие, так что Смирнов никогда не знал, что такое ремонт в квартире. Всегда все вокруг него блестело, всегда наготове чистые рубашки. А когда Шурка в квартире затевала ремонт или генеральную уборку, то Смирнов бранился и уходил из дома. Кроме того, Шурке приходилось выключатели с утюгами чинить, стирать, уборкой заниматься, дрова пилить да колоть, воду носить из уличной водопроводной колонки. Поэтому Шурка обрадовалась, когда ее записали в строительную бригаду — там пригодится ее умение.

К пятнадцати годам Шурка сильно вытянулась, и как бабушка говорила, стала такой же тонкой-звонкой, как и ее мать в таком же возрасте. Глаза девчонки внимательно с легким прищуром вглядывались в то, что окружало ее. Шурка рано поняла, что она — не такая, как все, нет — не особенная, не самая лучшая, просто у нее все не так, как у ребят. В ее метрике в графе «отец» стоял прочерк, и это постыдное в глазах других обстоятельство тяжелым камнем давило ей на душу, которая у девчонки была легкая, летучая и страстная.

Жилось Дружниковым трудно — как когда-то бабушке, дяде Василию и тетушкам — Николаю Константиновичу вместе с прозвищами «майор», «инженер» присвоили новую фамилию. Мать болела, отец ударялся в запои, случалось, и буянил. Тетушки по-прежнему не жаловали Смирнова и мать, а Шурку изредка приглашали к себе в гости: они уже давно жили в одном городе с Лидой.

Когда Шурка приезжала в Альфинск, тетушки одаривали ее платьями со своего плеча, Шурка благодарила, но душа горела от унижения — приходится носить обноски. Вроде бы и жалели тетушки Шурку, а все-таки в той жалости было какое-то пренебрежение к ней и матери, неясная снисходительность, хотя Шурка и не понимала, чем особенным тетушки могли гордиться перед матерью. Но она стеснялась пьющего отца. Стеснялась еще и потому, что девчонки-подружки между собой хвастались обновками, а на ней, хоть и подогнанное отлично по фигуре — Лида подарила ей старую швейную машинку — но чужое и старое, потому особо близких подружек у нее не было.

Откачнулась Шурка и от мальчишек. Ушли в прошлое игры «в войнушку», лазанье по заборам и огородам. Давно погас костер на пустыре, возле которого грелись, пекли картошку, делились новостями уличные сорванцы, да и самого пустыря уже не было — торговая база подобралась вплотную к железнодорожному пути на лесокомбинат, проложенному на задах улицы Лесной прямо за их «сталинской» начальной четырехлетней школой.

И жила Шурка — стеснительная, немного диковатая, необычно серьезная — в своем мире, о котором никто не знал. Никто не знал и того, что Шурка в своей семье давно уже хозяйка, почти глава, потому что вынуждена выполнять не только мужскую работу — и потому с ней считался отец, но и самостоятельно делать все покупки, что вызывало благодарность у больной матери, которая зимой не могла выходить на улицу даже на короткое время, так как болела астмой и трудно переносила перепады температур.

Шурка знала: ей не на кого надеяться в жизни. Тетя Зоя, когда Шурка гостила в Альфинске, сказала: «И чего это так мать держится за пьяницу? Если бы его не было, мы бы помогали больше», — но Шурка не верила в искренность ее слов: она уже научилась разбираться в людях и оценивать их по достоинству. И если раньше тетя Зоя ей не нравилась интуитивно, то теперь девушка испытывала к ней вполне осознанную неприязнь за постоянное порицание Павлы Федоровны, язвительные и насмешливые суждения о других людях и вообще за многие неуловимые мелочи и нюансы поведения, о которых сразу и не скажешь: понимает человек, что кто-то ему не нравится, а объяснить, за что — не может. Вероятно, это было потому, что у тетушки и племянницы были разные взгляды на жизнь. Павла Федоровна с ее несколько рассеянным отношением к детям, сумела все же привить им правдивость и принципиальность, а любимым выражением Зои Егоровны было — «Ласковое теляти двух маток сосет». Она, как в свое время Лиде, пыталась отрицательное мнение о матери навязать и Шурке, но не учла того, что натура девчонки не принимала фальши. Младшая племянница рано начала мыслить взрослыми категориями, а вот в этом Зоя Егоровна ей как раз отказывала, считая Шурку и ее мать недалекими людьми лишь потому, что они принимали жизнь иначе, чем она.

Шурка, привыкшая уважительно относиться к людям старше себя, терпеливо сносила поучения тети Зои, как следует жить, но однажды, когда тетушка в присутствии Шурки особенно язвительно отозвалась о матери и отчиме, девчонка не выдержала и хмуро заявила:

— Тетя Зоя, извините, но мне не хотелось бы слышать впредь такие слова о маме. И папа не такой уж плохой, как вы считаете. Он, я думаю, не хуже дяди Аркаши.

Зоя Егоровна онемела и уставилась на племянницу, сначала даже не сообразив, что ей возразили, может быть, впервые возразили, причем — «сопля зеленая», не имеющая даже, на взгляд Зои Егоровны, права голоса перед ней. Но потом презрительно скривила тонкие губы:

— Охо-хо-хо! Па-па не та-кой уж и пло-хой! — передразнила она Шурку, выговаривая раздельно каждый слог. — Пьяница он — твой папа, да и не отец он тебе вовсе! — высказалась тетя с мстительным торжеством, думая, что Шурка не знает, кем на самом деле приходится ей Смирнов.

Шурка усмехнулась уголками губ, веселые искорки загорелись в ее глазах:

— Я знаю, кем он приходится мне. И какой бы не был, а маме помогает меня воспитывать. Не вы же делаете это.

Подумала несколько мгновений, надо ли говорить дальше — была у нее такая привычка: прежде чем высказать свое мнение, посмотрит внимательно в лицо собеседнику, а потом уж или выскажется, или промолчит. Но тут решила: сказать стоит. И сказала внешне спокойно, но все-таки волнуясь:

— И вообще: вам не надоело соваться в наши семейные дела? Мы уж как-нибудь сами разберемся.

Зоя Егоровна возмутилась:

— Ах ты, соплячка, что болтаешь? Что ты вообще в жизни понимаешь?

— Понимаю, — усмехнулась вновь Шурка, — намного больше понимаю, чем вы думаете.

Собралась и ушла ночевать к сестре, оставив тетю в ярости, что Шурка не только отвергла ее мнение, но и вообще взбунтовалась.

Шурка, конечно, не возражала против поучений тетушек, но хотела, чтобы это шло от чистого сердца, чтобы они отзывались о матери уважительно и доброжелательно. Вообще-то Шурка и сама не понимала мать, почему она «держится» за Смирнова, что находит в нем, пьющем человеке. Конечно, у него пенсия больше, чем у матери, но ведь можно было бы, наверно, найти возможность жить и без него. И чего греха таить, порой она прямо-таки ненавидела пьяного отчима, который с годами огрубел, стал сквернословить просто так, для связки слов, и пьяный почти всегда учинял скандал. И не опора он, скорее — хлипкая подпорка матери в жизни. Но все-таки отчим оказывал на Шурку большое влияние, учил ее жизни, учил думать, учил даже своим поведением, каким человек не должен быть. Однако не мог он стать своеобразным аэродромом для ее жизненного взлета, ее будущего. Но какими бы не были у них в семье отношения, уже тогда Шурка понимала, что свой своему должен быть братом не поневоле, а потому, что — родная кровь. И каждый в роду — как словечко в одном длинном-предлинном предложении, в котором все увязано, а слова тянутся одно за другим, и даже главные члены того предложения друг без друга — просто слова. И считала, что каждый в семье должен поддерживать друг друга, помогать, а не топить в грязи, как поступала всю жизнь Зоя Егоровна по отношению к старшей сестре.

Позднее, спустя годы, через свои собственные переживания и страдания, пытаясь проанализировать, понять и оценить привязанность матери к Смирнову, Шура поняла, что именно ее матери, самой, казалось бы, незадачливой и несчастной из всех детей Ефимовны, был дан самый большой человеческий талант — любить, понимать, прощать. Она и творческими способностями была не обижена, но ее душа, придавленная бедностью и заботами о семье, не могла расправить крылья, потому что Павла не обладала достаточной силой воли, чтобы реализовать их. Она была по натуре не борец и просто плыла по течению жизни, безропотно принимая ее удары и подарки, считая, что — судьбу не обойдешь, не объедешь, уж какая она выдалась, то, сколько ни трепыхайся, судьбу не изменишь. И в том была ее великая слабость и ошибка. Но ничего этого не понимали ее сестры.

Не поняли они сразу и то, что Шурка, в отличие от матери, не желала мириться с пословицей: не родись красивой, а родись счастливой. Никогда, как бы плохо не было Шурке-Шуре-Александре Павловне, она не кляла судьбу, не злобилась, наперекор мнению других считала себя счастливой. И в этом было ее отличие от матери: Павла безропотно подчинялась судьбе, Александра постоянно боролась, противостояла проклятию прабабки-староверки. Она твердо верила в свою звезду, пусть тусклую, едва пока заметную, но не потухшую, и светить год от года, верилось Шурке, она будет все ярче.

На следующий день Шурка уехала из Альфинска, чтобы не обострять и без того напряженные отношения с родней, тем более что и Лида рассердилась на Шурку, что нагрубила Зое.

— И ничего не нагрубила, — возразила Шурка сестре. — Я просто правду сказала. И вообще никогда маму в обиду не дам, — потом подумала и закончила свою мысль, — и отца в обиду тоже не дам, какой бы он ни был. Ты это тоже учти.

Словом, как когда-то родня не понимала Павлу, так теперь не понимала ее младшую дочь, которая обладала непонятной им внутренней силой, гораздо большей, чем Павла, способностью противостоять жизненным невзгодам, имея на все свою точку зрения. И привычка Зои оценивать себя в превосходной степени не позволила правильно понять характер младшей племянницы. Это непонимание в последствии развело Шуру с тетушками в разные стороны так далеко, что они практически стали чужими друг другу.

И лишь один человек увидел истинную Шурку, ту скрытую пружину ее души, которая не видна была другим — бригадир их строительной бригады, новая старшая пионервожатая школы — Эрна. Она ничего не знала о семье Шурки, о тайне ее рождения, и что тайна та тяжким камнем лежит на душе девчонки. Просто за внешней сдержанностью она разглядела ее чистую душу и природную порядочность, когда человек не предаст свои идеалы, не обманет, не поступит против совести. Говорила и держалась Эрна с Шуркой, как с равной, хотя была ее старше на шесть лет.

Эрна приворожила Шурку песнями, звонким и красивым сопрано. А однажды они зашли в тир, который был напротив школы, и Эрна из десяти выстрелов не промазала ни одного, чем окончательно покорила Шурку, потому она сразу и навсегда прилегла сердцем к Эрне: было у них нечто общее, неуловимое, что притягивает друг к другу две человеческих души. Наверное, именно так и зарождается дружба, когда вдруг люди начинают безоглядно верить друг другу, когда готовы идти вместе в огонь и воду. По крайне мере Шурка именно это ощутила, познакомившись с Эрной. Она запросто забегала к Эрне, жившей в большом добротном доме на улице Калинина со своей тетей Маргаритой Федоровной, которая в их школе вела немецкий язык. И, наблюдая отношения Эрны с родными, по-хорошему завидовала, сожалея, что нет у нее с тетушками такого взаимопонимания, как у Эрны с Маргаритой Федоровной.

Возле их дома росла громадная черемуха, которая своими ветвями накрывала зеленым шатром крышу аккуратной баньки. Черемуха была на диво крупная и душистая, потому Шурка, забежав к Эрне, всегда забиралась на дерево, чтобы полакомиться черемухой, порой Эрна не удерживалась и взбиралась тоже. Тогда они усаживались на самом коньке крыши и подолгу болтали. Маргарита Федоровна сердилась, велела спускаться, но Шурка прекрасно знала, что Маргарита Федоровна, добрая по характеру женщина, сердится не со зла, а из боязни, что они свалятся с крыши.

Большеглазая, светловолосая, со спокойной улыбкой на миловидном лице, Эрна стала для Шурки больше, чем другом. Она открыла, сама того не подозревая, в Шурке для Шурки же способность к самостоятельности, вселила в нее веру, что она талантлива — действительно, Шурка неплохо рисовала. Она распознала самый главный Шуркин талант — простую человеческую порядочность и душевную доброту, способность понимать другого человека, беззлобность и умение прощать. Шурка, получив пощечину, вовсе не подставляла другую щеку, она умела защищаться, но на добро отвечала добром вдвойне. Наверное, именно потому, когда начались школьные занятия, Эрна неожиданно предложила:

— Шур, возьми тетин класс, поработай отрядной вожатой.

Шурка изумленно уставилась на Эрну: не ослышалась ли? Потом сказала:

— Да не смогу я! Там же половина ребят — мои одногодки.

И это, в самом деле, так, потому что многие из них жили на одной с Шуркой улице, со всеми она знакома, и просто не представляла, как вдруг станет у них вожатой. Тем более что это — седьмой класс, когда уже забывалось волнение от вступления в пионеры, когда пионерские заповеди начисто выветривались из головы, а пионерские галстуки мальчишки прятали в карман, оказывались за стенами школы. И не пионерская работа, не сбор макулатуры и металлолома были в голове у семиклассников. Они уже влюблялись и дружили друг с другом. Днем сбегали с уроков на детские фильмы, покупая билеты по десять копеек, а вечерами пытались, напустив на себя взрослый вид, прошмыгнуть мимо строгих контролерш на киносеанс «детям до шестнадцати лет воспрещается». Шурка про это прекрасно знала, потому что ее от седьмого класса отделяли всего лишь три месяца летних каникул.

— Я не смогу, — повторила Шурка, хотя не хотелось обижать Эрну отказом. А та рассмеялась:

— Не волнуйся: сможешь, да еще как! Соглашайся, у тебя все получится. А кроме ребят с вашей улицы, там половина городских, — в двух тавдинских школах-десятилетках учились и выпускники школ-восьмилеток, которые не поступали в профтехучилище или местный техникум. А когда в стране было принято всеобщее десятилетнее среднее образование, то и все, за редким исключением, оставались в школе.

— Сможешь, — уверенно сказала Эрна, и Шура смогла, да так развернула работу в своем отряде — ее к тому же выбрали еще и в школьный комитет комсомола, где она возглавила пионерский сектор — что следующей весной отряд семиклассников третьей школы в соревновании пионерских отрядов завоевал третье место по городу. Это было так неожиданно и нетипично (семиклассники обычно игнорировали пионерскую работу), что Шуру Дружникову, как лучшую отрядную вожатую города, наградили бесплатной путевкой в российский пионерско-комсомольский лагерь «Орленок», который был подобен всемирно известному «Артеку», только находился не в Крыму, а на кавказском побережье Черного моря неподалеку от Туапсе.

Темная южная ночь висела над морем, которое тяжко вздыхало и с шелестом накатывало волны на пляж. Шура слушала те вздохи, улыбаясь своим мыслям.

Еще неделю назад она была не только далеко-далеко отсюда, но даже и не мечтала оказаться у моря. И это казалось чудесным сном, хотя сна как раз и нет ни в одном глазу. И дорога в «Орленок» тоже была удивительно прекрасной.

Шура, кроме Альфинска и Тюмени, нигде не бывала, поэтому с жадностью всматривалась в то, что мелькало за окнами поезда. Тавда стояла среди сосновых лесов, а тут — ели, березы, аккуратные поля, огороженные проволокой, чтобы не забредал на посевы домашний скот.

Поезд пересекал одну область за другой, стучал звонко колесами по мостам через реки. Шура следила за дорогой по карте, и каждое новое название вызывало из памяти то имена, то события. Пересекли Каму, и вспомнились легенды про Ермака, представила, как плывут струги по реке, ищут путь в Сибирь через Камень — Уральские горы. Встретилась Вятка, и сразу подумала о городе Кирове, где родилась Павла Федоровна.

Вятка — широкая, спокойная река, намного шире Тавды. На правом берегу возле Вятских Полян, где поезд перемахнул реку по мосту, был огромный песчаный пляж, мель шла почти до самой середины Вятки, в которой бултыхалась, визжа, детвора. И уже не Уральские горы промелькивали за окном, а пологие холмы, но мало интересовали те холмы ребят — подумаешь, невидаль какая! Зато всем вагоном бросились к окнам, когда кто-то закричал:

— Смотрите, а мы ведь из Азии в Европу переехали!

И они плющили носы о стекло, стараясь разглядеть невидимую границу между двух континентов, означенную бетонным столбом-указателем. Точно также прилипли все к окнам, когда возле Казани пересекали Волгу, ведь многие, и Шура — тоже, видели эту реку впервые.

Но больше всего Шурку поразила первая встреча с морем. Оно открылось неожиданно, когда автобус, окончательно закруженный серпантином горной дороги — от Туапсе они ехали на автобусах — вырвался, наконец, на простор.

Море было ярко-голубое, на первый взгляд ласковое и спокойное, однако выяснилось, что в тот день оно было малость сердитое — волны грызли с легким рыком прибрежную гальку. И даже в этом своем раздражении море было красиво.

В «Орленке» — несколько корпусов-дружин. Валерка Коган, ее земляк-тавдинец попал в «Комсомольскую» дружину, потому что был секретарем школьной комсомольской организации первой школы, а Шура — в «Солнечную», где отдыхали отрядные вожатые.

«Солнечная» расположена на самом берегу моря в больших армейских палатках, потому так слышны ночью усталые вздохи работяги-моря. Но вчера был шторм. Море грозно ревело, и казалось, что кто-то лупит гигантской кувалдой по земле — так грузно падали на берег волны, а брызги достигали палаток. А сейчас море вздыхало, словно спящий богатырь.

Шура тихонько встала, чтобы скрип кроватных пружин не разбудил спящих рядом девчонок, и вышла из палатки. Она подошла к парапету и стала смотреть на море. Какое оно все время разное! Сейчас — темное, и темнота, чем дальше, тем гуще, скрывается где-то вдали: в угольно-черной южной ночи не видно даже линии горизонта. А днем море то ярко-голубое, переходящее к горизонту в густую синь, то волны отливают свинцовым блеском, то вдруг они становятся изумрудно-малахитовыми. Их река Тавда не может менять свой цвет, она все время темно-коричневая на быстрине и прозрачно-бесцветная на мелководье.

И закаты здесь иные, не уральские, во время заката цвет моря тоже менялся. Вчера, например, золотое солнце скатилось в тучи, и море возле горизонта стало сиреневое, но к берегу катились темно-фиолетовые волны, а у самого берега они стали белесыми, растеряли свой цвет где-то на глубине.

Но чаще всего в море спускался огромный красный диск. Он задерживался на несколько мгновений там, где небо касалось моря, все вокруг освещалось розовым светом — и небо, и горы на далеком мысу, а море покрывалось алыми бликами, от солнца до самого берега протягивались золотые нити. Море в это время было очень спокойное, прибой стихал, море словно знало, что не нужно нарушать тишину. Тихо и лениво лизали волны берег, двигаясь к нему не сплошной линией, а в шахматном порядке, и на гребне каждой — ажурные кокетливые пенные кружева. И вдруг шар стремительно нырял за горизонт, и на горы черным покрывалом со слабым звездным узором сваливалась ночь.

За спиной раздался нарочито сердитый голос:

— Это что еще за ночные прогулочки?

Шура вздрогнула от неожиданности и оглянулась:

— Да я… Димка? Это ты? — она увидела патруль, который ночами курсировал по лагерю, и знакомого свердловчанина Димку Козлова, который прибыл в «Орленок» вместе с Шурой. Свердловчан Шура знала по именам — успели познакомиться за три дня пути, а вот ребят в своем отряде различала по городам — Володя Ижевский, Таня Тульская, Юрка Сочинский, а ее звали Шурочка-уралочка.

Козлов подошел поближе и тоже облокотился о парапет, глядя на море. Один из патрульных спросил:

— Диман, ты идешь?

— Я вас догоню, идите, поболтаю немного с землячкой, — и Козлов обнял шутливо Шуру за плечи.

— Ты что? — испуганно отпрянула в сторону девушка, сбросив его руку с плеча.

Козлов сверкнул во тьме белыми зубами и рассмеялся:

— Чего ты шарахаешься? Не съем же я тебя, — и вдруг прикоснулся к ее щеке губами, а потом побежал догонять товарищей, крикнув из темноты: — А ты иди спать, завтра же в поход идем!

Шура изумленно смотрела вслед Козлову. Она тронула щеку пальцами, и та запылала огнем: ее впервые, пусть даже шутя, поцеловал парень. Шура покачала головой, словно не веря себе, и пошла в палатку. Легла спать и сразу же заснула — глубоко, без всяких снов.

Казалось, только прикорнула, а уже заиграл горн, и дружина проснулась.

Небо над морем было серое, некрасивое, лишь за горами оно чуть-чуть порозовело, и ребята с любопытством поглядывали туда, ожидая восхода солнца. Но когда капризное светило поднялось над горами, то Шура вздохнула разочарованно: солнце было похоже на маленький оранжевый апельсин. «А наши-то рассветы намного красивее», — подумала девушка.

После легкого и недолгого завтрака весь лагерь тронулся с места — в поход, в горы. Шли цепочкой по узкой, едва видимой тропке, которая, наверное, после трехсотой пары ног стала проселочной дорогой. Трава била по голым ногам, цеплялись за рубашки лианы, перегораживая тропу, и приходилось нырять под них, другие «ползуны» обволакивали ажурной сеткой кусты, а третьи обвивали стволы деревьев. Шура с любопытством смотрела на деревья незнакомых пород, на цветы, многие из которых были похожи на цветы в тавдинских палисадниках — мальвы, колокольчики, только здесь они крупнее и ярче. Она так залюбовалась лесом, что не заметила, как рядом с ней оказался Козлов. Он протянул ей букетик лесных цветов:

— Держи, полуночница! Выспалась или нет? — он смотрел дружелюбно.

Шура смущенно заоглядывалась: вдруг кто-то засмеется над тем, что парень преподнес ей цветы, на их улице такое не принято. Но никто не обратил внимания, и у девушки отлегло от сердца.

К полудню колонна вышла к горе, которую в «Орленке» прозвали Лысой, потому что гора похожа на плешь старца: самая маковка круглая и каменистая, а вокруг этой аккуратной лысины — ровная невысокая трава удивительного зеленого цвета, хотя солнце нещадно подпаливало гору. На самой маковке горы стоял бетонный столб с отметкой высоты, рядом с ним — пирамидка морских голышей. С горы видно хорошо море — выпуклое, дымчато-голубое, похожее на край школьного глобуса. Ребята, обгоняя друг друга, карабкались на гору, и самые первые покорители вдруг завопили:

— У-у-у!

Шура удивилась этим воплям, но когда поднялась на вершину Лысой, то и сама не удержалась:

— У-у! Вот это да!

Вокруг трава была красноватая от миллионов божьих коровок. Маленькие жучки копошились под ногами, на камнях. Их было столько, что невозможно ни ступить, ни сесть. Божьи коровки тут же облепили туристов до самых колен, поползли и выше, ребята были настолько ошеломлены невиданным до селе зрелищем, что когда один из вожатых крикнул:

— Ну что? Привал? — все дружно заорали в ответ: «Нет!»

И дружина посыпалась вниз. Но никто не забыл положить в пирамидку возле столба свой камешек с автографом — камни ребята несли с собой от самого моря. Оставила свой камешек на горе и Шура. Конечно, подписи смоются первым же дождем, может, и пирамидку разметает ветер, но все равно в груди росла гордость: «Мы покорили эту вершину».

К вечеру достигли ущелья с небольшой зеленой долиной, по которой протекала веселая быстрая речушка. Она уже дважды преграждала туристам путь, но ее одолевали легко, а тут она была довольно широкой. Шура во время одной из переправ оступилась на камнях и промочила ноги, вода хлюпала в старых разношенных кедах, полученных на дружинном складе. В лагере выдавали все фирменное — желтые клетчатые ковбойки, светло-коричневые шорты, такого же цвета пилотки, спортивную обувь, алые пионерские галстуки и даже белоснежные носовые платки. Шуре достались старые кеды, и, промочив ноги, она пожалела, что свои новые кеды оставила в чемодане на складе.

На одном берегу речушки — уютная круглая поляна, другой берег — мрачная высокая скала, увитая на самом верху лианами, видимо, в расщелины скалы надуло ветром землю, в ней и укоренились неприхотливые «ползуны»-лианы. И река на той стороне — неприветливая, бежала куда-то стремглав, а возле ровного берега текла себе спокойно вдаль ущелья. И все-таки Шуру брала опаска: их вожатый Леша Святощик рассказывал, что в ущелье опасно оставаться в дождь — река вспучивалась, разливалась, потому и поляна зеленая, словно никто здесь и не бывал. «Но, — успокоил он ребят, — прогноз погоды хороший, иначе мы не пошли бы в поход».

Палаточный город разбили на поляне. В нем были свои проспекты и площадь Дружбы, где в течение трех дней проходили спортивные состязания, а вечерами вспыхивал костер, и возле него умудрялись устроиться почти все «орлята». И все время у Шуры было приподнятое настроение, которое испортилось лишь к исходу третьего дня, потому что левая ступня сильно распухла, и под подушечкой большого пальца набухал явный нарыв: Шура порезала ногу острым камешком, купаясь в реке, и в порез, вероятно, попала грязь. Но самое тяжкое было впереди, когда возвращались из похода. Шура терпеливо шла весь день вместе со всеми, еле касаясь ногой земли, но к вечеру боль усилилась, Шура начала отставать от друзей, и первой на ее хромоту обратила внимание Надя Воробьева из Тобольска, высокая и массивная девушка с добрым лицом. Она всплеснула руками и воскликнула:

— Уралочка, что с тобой?

Шура скривила губы в подобие улыбки:

— Да так… Нога болит…

— И ты еще улыбаешься? Да ты можешь ли идти?

— Иду же… — губы девушки задрожали, а на глаза навернулись слезы: она неудачно поставила ногу, и боль рванулась от подошвы к самому сердцу.

— Надя, Надя! — всполошилась Воробьева, подзывая вожатую, свою тезку. Та прибежала, встревоженная, от головы колонны.

— Девочки, что случилось?

— Да у Шуры нога сильно болит, она идти не может!

— Да могу я, — вяло воспротивилась Шура, однако вожатая сразу же поняла, что идет девчонка из последних сил, хорошо, что хоть налегке: рюкзаки увезли в лагерь на машине.

— Что случилось, Шурочка? — Надя-вожатая участливо обняла ее за плечи. — Подвернула ногу?

— Нет, — Шура неожиданно для себя всхлипнула от неожиданной заботливости, в сущности, посторонних ей людей, потому что дома отец бы только буркнул раздражено: «Не лезь, куда не следует», а матери, измученной частыми приступами астмы, иногда было не до болячек и царапин дочери.

— Нет, — Шура справилась с волнением и ответила. — На ноге был порез, и теперь образовался нарыв.

— Девочка моя, — ахнула вожатая, — что же ты не уехала с машиной, ведь Лена Федотова уехала.

— Ну, Лена… Она — слабенькая, — сказала Шура.

Лена Владимирская и в самом деле была хрупким и нежным созданием с пышными золотистыми рассыпанными по плечам волосами. Она выглядела одновременно и прекрасной и болезненной, потому все в отряде, особенно мальчишки, опекали ее и оберегали от лишних нагрузок. А Лена сердилась: «Что я вам — маленькая? Мама все время опекает меня, и вы туда же!» — ее огромные голубые глаза наливались слезами, и тогда все дружно принимались уверять ее, что она — сильная и мужественная, все ей по плечу, но на сей раз ее долго не пришлось уговаривать вернуться в лагерь на машине: Лена и впрямь устала.

— А ты? — пожурила вожатая Шуру. — Ты сейчас сильная? А ну-ка, мальчики, идите сюда, понесем уралочку на руках, видите, идет еле-еле.

Мальчишки в готовностью подставили сложенные крест-накрест руки, и Шура, несмотря на сильное смущение, вынуждена была принять помощь. Так и «доехала» до лагеря.

Утром, сразу же после завтрака, Надя отправила Шуру в медпункт. Шура заковыляла по лагерю, с завистью глядя на свой отряд, который помчался к морю.

Медпункт расположен за палатками на горе под густыми высоченными платанами в зарослях чайной розы. Цветов, особенно роз, в «Солнечной» было много, и обязательно возле каждой палатки росло несколько кустов чайных роз, и потому нежный аромат светло-розовых цветов иной раз перебивал даже терпкий запах моря, если ветер дул с гор. Шурка плелась потихоньку по тропе вверх, и вдруг увидела, что навстречу ей сбегает Димка Козлов, он резко затормозил перед ней и встревоженно спросил:

— Шурочка, что с тобой?

— Нога болит, — улыбнулась смущенно Шура, не привыкшая еще к вниманию других.

— Постой, постой, — нахмурил брови, вспоминая, Дима, — а это не тебя ребята вчера на руках до лагеря несли? Ваш Витька Майоров нашим воронежцам рассказывал. Тебя, да?

Шура покраснела, услышав имя воронежца. Он был очень спокойный и уравновешенный, молчаливый. На «огоньке знакомства» возле костра Майоров сказал, что путевкой его наградили за какую-то модель (он не уточнил, какую именно). Витя не принимал участия ни в одном отрядном мероприятии, а когда его одолели упреками, пробурчал: «Я сюда приехал отдыхать». И, казалось, в самом деле, отдыхал: все время сидел с книгой в руках, но Шура заметила, что книга — одна и та же, какой-то технический справочник, из которого торчали листы бумаги и карандаш. Иногда Витя принимался что-то чертить на бумаге, и тогда вообще никого и ничего не слышал. За эти уединения Майорова прозвали отшельником, и никто не стремился к дружбе с ним, но Шуре мальчишка нравился как раз своей сдержанностью, она ведь и сама любила сидеть в укромном месте и рисовать в блокноте, который всегда был с ней.

Козлов неожиданно подхватил Шуру на руки и понес в гору.

— Ты что? — попыталась вырваться из его рук Шура. — Отпусти сейчас же!

Козлов молча нес ее, и лишь у самого медпункта осторожно поставил на ноги и тихо спросил:

— А ты знаешь, что ты очень красивая? Даже когда злишься, это тебя не портит, — и тут же убежал.

Фельдшер, увидев ногу Шуры, тотчас вызвал машину, и как девушка ни протестовала, отправил в медицинский корпус.

Пациентов у медиков «Орленка» всегда было мало, и эта смена — не исключение: во всем трехэтажном корпусе, напичканном первоклассной медицинской лечебной и диагностической аппаратурой, находились только трое больных. Один получил солнечный удар, другой вывихнул ногу, а третий просто-напросто объелся фруктами. Всех врачи тщательно обследовали и опекали, как тяжелобольных, потому и вокруг Шуры сразу собралось несколько человек, готовых ее тут же уложить на каталку и немедленно прооперировать. Но девушка дошла до операционной своим ходом.

Пожилой врач, рыхлый лысый мужчина с добродушным лицом, осмотрел ногу и решил немедленно вскрыть абсцесс, чтобы дать выход гною. Он лихо полоснул скальпелем по ноге. Шура изогнулась от боли дугой. Врач чертыхнулся то ли в свой адрес, то ли по поводу слабого обезболивающего эффекта лекарства, то ли он имел ввиду мерзкий нарыв, но экспериментировать врач больше не решился, рану обработали, забинтовали. Шуру, несмотря на ее протест, все-таки уложили на каталку и торжественно доставили в палату. Пожилая нянечка помогла девушке перебраться в постель, строго велела лежать. Лежать было скучно, боль в ноге не унималась, и тогда Шура запела, вспоминая одну за другой революционные песни. С особым удовольствием спела и «Остров Рыбачий». Она горланила так громко и таким трагичным голосом, что вскоре со стороны окна кто-то произнес:

— Эй, нельзя ли спеть что-нибудь веселенькое?

Шура подскочила на месте от неожиданности и увидела сидящего на подоконнике черноволосого кудрявого парня в голубой ковбойке. Оказывается, их палаты были связаны одной лоджией, перегороженной невысоким барьером, потому парнишка и смог перебраться на Шурину сторону.

Чего ревешь? — осведомился парень грубовато, и Шура только тут почувствовала, что из глаз текут слезы.

— Больно, — призналась она честно.

— А-а-а, — понимающе кивнул парень, — а то, слышу, поет кто-то жалобные песни, дай, думаю, погляжу, кто это так страдает… — его черные глаза смотрели остро и насмешливо. — Ты кто?

— Я? — изумилась Шура его простецкой бесцеремонности. — Шура Дружникова из «Солнечной»…

— А я Марат Баштаков из «Комсомольской», но вообще-то живу в Магадане. Знаешь про солнечный Магадан? «По тундре, по широкой дороге…» — затянул он блатную песню, которую Шура не раз слышала от братьев.

— Ты в «Комсомольской»? — заинтересовалась Шура. — А Валерку Когана, случайно, не знаешь?

— Мы с ним в одной бочке живем.

— Где-где? В какой бочке? — развеселилась Шура. — Тоже мне, Диогены нашлись!

— Понимаешь, домики у нас стилизованы под бочки, мы там и впрямь все — мудрецы, — рассмеялся и Марат, — я от мудрости великой взял да облопался грушами в деревне, которая на горе. Мы там в колхозных садах работали.

После ужина, который в палату привезла знакомая нянечка, Шуре стало тоскливо: захотелось домой или хотя бы в палатку, чтобы вечер провести не одной в этой белоснежной комнате, где даже «удобства» — туалет и душ — предусмотрены для больных в каждой палате. Она смотрела-смотрела в потолок, выстраивая из точечек, световых пятнышек и еле приметных трещинок различные силуэты — вот тигриная морда, вот женский профиль получился — и незаметно для себя задремала. Очнулась, когда ее кто-то осторожно тронул за плечо:

— Проснись, голубушка, к тебе гости…

Шура открыла глаза и увидела рядом с кроватью несколько девчонок из своего отряда, а за их спинами маячило веселое лицо Валерки Когана. Он взмахивал над головой полевыми колокольчиками и улыбался во весь рот. У Шуры запершило в горле, защипало глаза: не забыли ее друзья, значит, она для них близкая, своя.

Абсцесс окончательно вскрыли через два дня, когда вернулся из Туапсе хирург. Шуре думалось, что хирург должен быть обязательно сердитым, хмурым и солидным человеком, а оказалось, что это — молодой и тощий парень лет двадцати пяти. Он осмотрел ногу, присвистнул и взялся за скальпель.

— Ой, не надо резать! — всполошилась Шура, вспомнив прежнее болезненное пластание ноги, которая тоже это, видимо, вспомнила и задрожала мелко-мелко помимо Шуркиной воли.

Врач сел к Шуре спиной, загородив от нее ступню, и засмеялся:

— Я и не собираюсь резать, у нас и слова такого нет. Режут бандиты, а я — хирург, я — оперирую.

Он еще что-то говорил, спрашивал, откуда Шура родом, как умудрилась приобрести такую симпатичную болячку. Шура опять упрямо повторила:

— Не надо резать, пусть само прорвется, я потерплю.

Врач вновь рассмеялся:

— Хватай свою ногу и беги в палату. Я уже все сделал: и нарыв твой разрезал, как ты выражаешься, и рану очистил, и даже забинтовал. А ты все плачешь: не режьте, не режьте…

Шура изумленно уставилась на ногу, которая и впрямь сверкала белоснежной повязкой. «Вот зубоскал! — восхитилась Шура. — Зубы мне заговаривал, а дело свое делал».

Тридцать дней, проведенные в «Орленке», в памяти Шуры навсегда остались самым светлым воспоминанием, потому что она, оказавшись среди увлеченных комсомольской работой ребят, вдруг почувствовала себя пробудившимся от сна человеком. Она никак не могла взять в толк, почему прежде тихо-мирно сидела на своей парте, когда вокруг столько интересного, и в том, что человеку скучно жить, он виноват сам. И если бы не Эрна, втянувшая ее в активную общественную работу, так и продолжала бы сидеть, равнодушно глазея на улицу из окна класса.

Тридцать дней пролетели быстро, и в поезде по дороге домой Шура все время вспоминала прощание с новыми друзьями. Они покидали «Орленок» делегациями в разное время, потому что и поезда из Туапсе уходили в разное время.

Уральцы уезжали последними, и Надя-вожатая, с красными от слез глазами, обнимала всех и просила не забывать, писать ей письма, но адрес дала домашний: она жила в Костроме, и работала у «Орленке» три года — туда отбирали лучших молодых педагогов, словно награждали. Как раз тем летом ей предстояло смениться. Встав в круг, «орлята» спели прощальную песню, сели в автобус, и уже, сидя в автобусе, увидели, что девушки-вожатые — свердловчане были распределены по разным отрядам — обнявшись, плакали по-настоящему, а парни — хмурились. И поняли, что двенадцать раз в году эти молодые люди в пионерских галстуках отрывали от себя, с болью в сердце, образы тридцати «орлят»: «Что пожелать вам, мальчишки, девчонки? Снова бы встретиться с нашем в „Орлёнке“! Будет и солнце, и пенный прибой, только не будет уж смены такой…» Они ведь понимали, что данные друг другу обещания встретиться в будущем вряд ли выполнятся — и «орлята», и вожатые ныряли в круговорот жизни, выныривая из него там, где им предназначено судьбой. А судьба у каждого человека — своя.

Однако дружба, возникшая в «Орленке» сохранилась на долгие годы. Шура с нетерпением ожидала писем новых друзей из разных городов страны. Со многими Шура так и не встретилась, иной раз не писала подругам годами, но стоило ей однажды поведать о своей беде, и прилетели вновь со всех концов страны письма с добрыми словами утешения. А тогда, в конце шестидесятых, девчонки просто делились друг с другом тем, чем они жили, дышали, о чем мечтали…

«Времени свободного мало. Кроме уроков, занимаюсь со своими пионерами. Готовимся к сбору, посвященному пятидесятилетию Октября, а также к военной игре. Был еще „Осенний бал“, отдохнула на балу прекрасно…»

«Ленинград накануне пятидесятилетия очень красив, особенно вечером. Масса флагов, портретов, разноцветных лампочек. Гуляем по Невскому и любуемся городом…»

«Недавно прочитала книгу „Мария Стюарт“, а тут, как по заказу — по радио передавали радиопостановку по этой книге. Слушала пьесу и думала, сколько мужества у этой женщины было, до чего была она крепка духом. Хоть она и королева, но не мешает иным занять у нее силы воли и мужества…»

«Ты смотрела фильм „Журналист“? Я в восторге от этого фильма. Обязательно посмотри. Прелесть!»

«Как у вас идет обмен комсомольских билетов? Мы уже получили новые. Двоим решили билеты не менять — совершенно инертные люди в смысле общественной жизни…»

«Я хожу на литературный факультатив. Но занятия меня не удовлетворяют: скучно. Но все равно буду ходить: меня интересует классическая литература. Да еще общественная работа. Потому пропадаю в школе целыми днями. Завтра, например, литературный вечер на английском языке…»

«Тюмень наша теперь принимает по телевидению и Москву. Так что не пропускаю ни одного хоккейного матча. Наши — молодцы, пожалуй, вновь станут чемпионами. Представляешь? В седьмой раз!»

«А ты слышала об американской певице Эрзе Кит? Популярнейшая певица в США. Казалось бы, что еще надо? А она в Белом доме на званом обеде открыто высказала свои взгляды: „Мальчишки бросают школу, потому что учись-не учись, а во Вьетнам попадешь все равно“. И за это все радиостанции сразу прекратили трансляцию ее песен…»

«Знаешь, жизнь прекрасна, если ты в ней принимаешь активное участие. В этом-то, наверное, красота ее и прелесть. Да, жизнь прекрасна! И прекрасен в ней человек. И вдруг эта жизнь обрушивает на тебя свои удары, ставит подножки. И все-таки будем жить, рваться вперед! Так ведь?»

Эти письма и сам «Орленок» стали новым толчком к дороге, по которой потом направилась Шура Дружникова. Та скрытая тайная пружина, которую в свое время разглядела Эрна, развернулась мощно и мгновенно именно там, в «Орленке», среди ребят, которые поведением, мыслями, мечтами были похожи на нее. Ребята, среди которых оказалась Шура, были веселые, дружные, добрые и покладистые. Они беззлобно шутили между собой, и не было в тех шутках даже намека на пошлость или забористую брань, которую она частенько слышала от своих приятелей по улице. Это была настоящая молодежная элита, которой предстояли большие дела, и они готовы были к ним. Они были искренние и душевные, любили свою страну, готовы были мгновенно встать на ее защиту, в них еще были отголоски той умной, увлекающейся и любознательной довоенной молодежи. Они способны были грудью закрыть друга от пули, так и делали потом на острове Даманском и в Афганистане. Такими воспитали их школа, пионерская и комсомольская организация. Именно по их незащищенным от скверны душам и ударил потом на излете своих восьмидесятых годов двадцатый век…

Смирнов был раздражен. Хотелось выпить, а не на что — до пенсии два дня, и он, чтобы заглушить это желание, беспрестанно курил. В комнате стало душно, и Шура не выдержала:

— Пап, не кури. Голова болит.

Отец зло взглянул на Шуру и бросил:

— Указывать мне еще будешь!

— Не указываю, прошу, — ответила Шура, надеясь, что отец выполнит ее просьбу.

Мать в этот момент поставила на стол перед отцом тарелку супа. Смирнов бултыхнул в тарелке ложкой, попробовал и брезгливо спросил:

— Что это за гадость?

— Картофельный суп, — пролепетала мать.

— Бурда какая-то! — рявкнул Смирнов, отталкивая тарелку от себя. Суп выплеснулся на старую, потерявшую свой былой цвет, клеенку.

Шура улыбнулась:

— Пап, не нравится — не ешь, нам больше достанется, а вообще, по-моему, вкусно.

— Ты! Будешь еще что-то говорить! — взъярился отец: улыбка Шурки показалась ему издевательской. И добавил бранное слово.

Для Шуры не было новостью, что отец сквернословил по поводу и без него, порой она даже удивлялась: неужели отец так же выражался и «там», в той жизни, о которой постоянно вспоминал, восторженно рассказывая о ресторанах, театрах, служебных машинах и предупредительных помощниках? Но, скорее всего, отец считал, что на «дне», где очутился, слетев с заоблачных высот партийной работы, его нынешнее поведение — нормальное, потому что сейчас он общался с простыми по своему незатейливому сознанию людьми, и большая часть из них — выпивохи. Но бранился он чаще для «связки слов», мог обозвать и мать, но к Шуре так никогда не обращался. И вдруг…

Кровь бросилась Шуре в лицо:

— Отец, извинись! — потребовала она.

— Я?! Извиняться перед всякой… — и вновь бранное слово, а следом — летящая ей в лицо тарелка.

Девушка успела поймать тарелку, суп выплеснулся на руки, обжег кожу, это разозлило, и она, даже не размышляя, метнула тарелку обратно. Тарелка угодила Смирнову в грудь, и он, забрызганный остатками горячего супа, вскочил на ноги, ринулся на Шуру. Но не зря она росла рядом с братьями, водилась с мальчишками. Их наука драться вспомнилась в один миг, и Шура, взвившись с места, врезалась головой отцу в грудь. Тот охнул: шестьдесят четыре — не пятнадцать, повалился на кровать, а Шура уже сидела на нем верхом и с размаху, со всего плеча, выдавала пощечины:

— Вот тебе за б…, вот тебе за тарелку, вот за маму, за пьянку! За то, что смалишь в комнате!..

Мать суматошно металась по комнате, не зная, что делать — помогать дочери или защищать Смирнова, которому явно приходилось туго. Смирнов дергал ногами, пытаясь достать Шуркину спину, махал бестолково руками, прикрывая лицо, и вдруг выдохнул:

— Уф-ф! Дай отдохнуть… — жалобно попросил и покорно. Лицо его покраснело, а усы обвисли.

У Шуры пропала вся злость, она расхохоталась, отпустила отца, села на свое место и процедила сквозь зубы:

— Попробуй еще раз обозвать маму или меня! И курить ходи на улицу, а то потолок не добелишься, все закоптил дымом.

«Коптили», конечно, потолок они вместе с матерью: Павла Федоровна так и не бросила военную привычку, но Смирнов не возразил, кряхтя, поднялся и совсем необидчиво, беззлобно произнес:

— Ну, Шурка, ты и торпеда! Не зря тебя на улице бешеной прозвали, — это было правдой, потому что Шура не принимала сальные шуточки уличных парней, а особенно нахальным лупила по физиономии.

Она ходила по улице с высоко поднятой головой, словно сквозь строй, потому что, увидев развеселую толпу, упрямо шла по прямой до тех пор, пока толпа не расступалась, пропуская ее. Парни, конечно, ярились, но решительных мер против Дружниковой не принимали, уважая ее смелость.

— Уф-ф… — продолжал отпыхиваться отец, и, наконец, покладисто сказал. — Ладно, курить можно на улице или в коридоре.

Так Шура стала полной хозяйкой в доме. Теперь она не только ходила за покупками, она в день получения родительской пенсии забирала все деньги себе и регулировала семейный бюджет. Понимая, что пить отец не перестанет, Шура выдавала ему десять рублей и ни копейкой больше.

— Дай еще, — канючил отец, когда кончались «пропойные» деньги, а когда не получал, озлясь, кричал. — Ты хуже матери, та без спора давала деньги, моя же это пенсия, а ты… Змея!

— Маме не хотелось с тобой связываться: себе дороже. А у меня крепкие нервы, выдюжу. Да и пенсия твоя на тебя же идет, небось, пить-есть хочешь, картофельная похлебка не нравится, — намекала она язвительно на ссору из-за картофельного супа. — Вот тебе еще пятерка, и отстань: больше ничего не получишь!

Отец багровел от злости, бешено вращал черными цыганскими глазищами, усы его топорщились, однако на дальнейшее обострение не шел, выхватывал выпрошенную пятерку и выбегал из дома.

Смирнов — Шура была права в своей догадке — не мог, а, может, не хотел покончить с пагубной привычкой. Не имея достаточно денег для утоления своей «жажды», выход все же нашел, благо дружков-собутыльников у него множество — был всегда щедрым и угощал всех направо и налево, когда получал пенсию, к тому же был интересным и веселым собеседником. И эти прежние «инвестиции» теперь принесли результат: день-деньской отец околачивался в пивнушке при бане на Типографской улице. Возвращался домой вдрызг пьяным: уважали майора, потому в пивнушке каждый мужик считал для себя честью поднести ему кружечку пива. Иногда он уплетался в печально знаменитый на весь город, по-прежнему скандальный, «тридцатый барак», расположенный неподалеку от их дома, там всегда можно было найти выпивку, а если кипела в жилах шальная кровь, то и женщину, и немало юнцов становились мужчинами именно в том бараке.

Шурка начинала злиться: не было дня, чтобы отец был трезвым. Была зима. До лета, когда отец становился трезвенником из-за любви к рыбной ловле и собиранию грибов, было еще далеко. Летом Смирнов бродил по окрестным лесам, собирая грибы, или же сидел на берегу реки с удочкой. А потом с восторгом рассказывал всем об улове и страшно гордился тем, что добытчик. Однажды даже поймал небольшую стерлядку возле старой лесотяги на заброшенном заводе «семи-девять». Но река медленно умирала: год за годом росло ее второе «дно» из намокших топляков-бревен, год за годом все уже становилась русло после паводка, река не выходила из берегов, как было в пятьдесят седьмом году. И рыбы стало меньше, но все-таки отец летом упорно сидел с удочками на реке, а рядом с ним подремывал черно-белый пес Ярик, тот самый, который когда-то жил у Ермолаевых.

Тетя Зоя, уезжая в Альфинск, отдала пса знакомым. Новые хозяева были неприветливыми, держали пса впроголодь, вот и начал домашний ласковый Ярик таскаться по помойкам да выпрашивать подачки у рыбаков. Он похудел — ребра выпирали из-под некогда лоснящейся короткошерстной белой в черную крапинку шкуры. Саблевидный хвост — гордость собаки — обвис, черными тряпочками болтались уши. Глаза стали виноватые, словно не хозяева, а он виновен в том, что стал таким замарашкой и попрошайкой. Когда Шурка нечаянно встретила Ярика, плетущегося по парку, то сердце девочки замерло от жалости, и она подозвала Ярика к себе. Пес несколько секунд смотрел, определяя, кто это перед ним, а, узнав, бросился к Шурке, заюлил возле ног, заподпрыгивал на коротких кривых лапах, пытаясь достичь ее лица и лизнуть длинным горячим языком. Он подскуливал, вероятно, жалуясь на свою бродячую жизнь, и тут же весело взлаивал, наверное, сообщая, как рад встрече, и… улыбался во всю свою собачью пасть: морщил кожу на носу, оскаливал клыки, и эта гримаса в самом деле походила на улыбку. Шурка подхватила низкорослого Ярика на руки, закружилась с ним, а потом привела домой. Родители, конечно, изумились тому, что Зоя бросила Ярика на чужих бездушных людей, и решили оставить пса дома. Так Ярик остался у Дружниковых и стал непременным спутником их походов на реку и в лес.

Лето — чудесное время. Вечерами Дружниковы всей семьей — отец летом редко посещал пивнушку — в сопровождении Ярика иногда прогуливались по парку или сидели до полуночи перед стареньким радиоприемником, слушая музыку или радиоспектакли. Потом обсуждали услышанное. А Смирнов рассказывал об артистах, когда слышал знакомые имена, оказалось, он многих знал, дружил. Он видел почти все спектакли в московских или ленинградских театрах. Однажды вернулся с прогулки со знаменитым летчиком-полярником Михаилом Водопьяновым, который курсировал по Уралу с лекциями об авиации. Шура читала о нем, но еще интереснее рассказывал о нем Николай Константинович. Герой Советского Союза Михаил Васильевич Водопьянов воевал и в гражданскую войну, и в Великую Отечественную, но все же был больше был знаменит спасением челюскинцев и полетом на Северный полюс для высадки полярной экспедиции.

В 1933 году о пароходе «Челюскин» знала, наверное, вся страна. 10 августа «Челюскин» отплыл их Мурманска, на его борту находились сто человек. Экспедицию возглавлял Отто Юльевич Шмидт. Цель — проход по трудному Северному пути из Атлантического океана до Тихого, который пытался пройти в 1740 году капитан В. В. Прончищев на судне «Якутск», штурманом которого был Семён Иванович Челюскин. Судно было затерто льдами. И то же самое произошло и с пароходом, «однофамильцем» Семёна Ивановича 19 сентября 1934 года. В пятнадцами милях была чистая вода, а далее — Берингов пролив, но «Челюскин» не мог пробиться сквозь льды, и начался многомесячный дрейф. И поскольку к пароходу сумели добраться чукчи, то с ними обратно успели переправить на материк восьмерых больных.

12 февраля началось интенсивное сжатие льдов. К утру ледяной панцырь разломил днище, через которое хлынула вода затопила судно. Люди были быстро и организованно эвакуированы на льдину. Удалось спасти продукты, которых могло хватить лишь на два месяца, теплую одежду, палатки, сохранился и строительный лес, из которого потом построили барак, где поместили женщин, больных и детей — двухлетнюю Аллочку Буйко и крошечную Карину Васильеву, которая родилась на борту парохода. На следующий день, в 15 часов 30 минут «Челюскин» затонул, окончательно раздавленный льдами. На Большую землю о трагедии сообщили только на следующий день, когда отремонтировали рацию. После этого сообщения сразу же началась организация спасательных работ, которые можно было осуществить только с помощью авиации. Но только в марте началось спасение людей со льдины, за это время несколько раз переносили лагерь с места на место, соорудили 15 аэродромов, потому что началось уже таяние льда. База спасательной экспедиции находилась в селении Ванкарем, оттуда и летал Водопьянов к лагерю челюскинцев. Вместе с ним летали и снимали с льдины по 3–4 человека летчики Молоков и Каманин, делая по несколько рейсов за день, и, наконец, 13 апреля 1934 года спасательная операция была завершена. Им, а также летчикам Леваневскому, Слепневу, Ляпидевскому и Доронину, присвоили звание «Герой Советского Союза», которое было учреждено 16 апреля 1934 года, и эти семь летчиков — первые советские люди, кто был удостоен такого высокого звания.

А через год Отто Юльевич Шмидт обратился к Михаилу Васильевичу Водопьянову взяться за разработку проекта полета на Северный полюс, чтобы доставить туда оборудование и зимовщиков. И 21 мая 1937 года Водопьянов оказался на Северном полюсе, там на очень удобной льдине, на которой потом был оборудован аэродром — на о. Рудольфа ожидали взлета другие самолеты. На этой же льдине начала свой путь к славе первая дрейфующая Полярная станция, начальником которой был Отто Шмидт.

И вот Смирнов, увидев афиши со знакомым именем, явился к Водопьянову в гостиницу, а потом привел его и к себе. Павла и Шура прямо-таки обалдели, увидев знаменитого летчика, а тот вел себя запросто, словно бывал у Дружниковых ежедневно.

Шуре нравились рассказы отца, она жадно слушала, поражаясь его памяти: пьяный-пьяный, а Есенина мог читать наизусть целый вечер. А то Шура брала в руки гитару, и они втроем негромко пели, опять же что-нибудь есенинское, и как же Шура любила в такие моменты отца, доброго, мудрого, знающего, казалось обо всем и про всех.

Но до лета было далеко, и Смирнов приходил каждый день навеселе, куражился над матерью, и Шура не выдержала, заявила Павле Федоровне:

— Сколько можно терпеть выходки этого алкаша? Или он, или я! Не уйдет он, уйду я!

Павла Федоровна, попав в жесткие тиски между дочерью и мужем — иначе она и не могла назвать человека, с кем делила кров двенадцать лет, заплакала. Да, Смирнов был ей дорог, она боролась за него все эти годы. Устала бороться, но в то же время и любила его. Но, несмотря на свою любовь, она не могла предпочесть Смирнова своей дочери. Потому и состоялся тяжкий разговор:

— Николай, ты никак не хочешь понять, что жить так больше нельзя, ведь стыдно из-за тебя перед людьми, — Смирнов фыркнул презрительно: тоже мне, мол, нашла людей на улице Лесопильщиков — одни работяги с лесокомбината. — Если водка дороже тебе, чем я и Шура — уходи.

— Ну и уйду! Я-то без вас проживу, у меня пенсия большая, вот вы проживите на твои гроши, — в нем взыграла давнишняя спесь, однако Смирнов на время укротил ее, чтобы дождаться получения пенсии. Он маялся несколько дней, слонялся по комнате из угла в угол или же сидел возле окна, глядя на заснеженный двор, не разговаривая с Павлой Федоровной и Шурой, теша себя радужной мечтой на благополучное будущее. Получив пенсию, молча покидал вещи в чемодан, молча ушел.

В доме стало тихо. И мать, и дочь, проводили бессонные ночи, таясь друг от друга, каждая на своей постели. Но что может быть тайным в одной комнате, где тесно не только вещам, но и людям, если вдруг им захочется побыть в одиночестве? Павла Федоровна похудела, беспрестанно курила, стала потухшая, тихая, ограничиваясь в разговоре чаще всего словами «да» или «нет». И Шуре было душевно плохо. Конечно, стало намного спокойнее, тише, чище, но мать страдала, и чтобы не видеть ее набухшие слезами глаза, которые в любой момент могли пролиться, Шура скрывалась в своем закутке, отгороженном от всей комнаты платяным шкафом и занавеской.

Так прошло десять дней — в молчании, которое вскоре могло стать враждебным, потому что Шура чувствовала: мать жалеет, что пошла у нее на поводу, а теперь вот переживает, что Смирнов где-то бродит, ведь старик уже, сердце больное. Разум пятнадцатилетней девчонки забился в отчаянии: что делать? Ненависть к отчиму еще не утихла, но и мать жалко. И зачем она так резко заставила мать выгнать отчима? Пусть бы уж маялась с ним, все равно после окончания школы Шура хотела уехать на учебу, а там неизвестно как бы жизнь повернулась.

Проблема разрешилась сама собой неожиданно и просто, словно кто-то подслушал мысли девушки: однажды вечером в дверь комнаты раздался робкий стук, и на пороге встал Смирнов — жалкий, обросший, замерзший — на улице мороз под сорок градусов. На нем вместо нового полупальто была надета рваная и грязная телогрейка, вместо новой пушистой собачьей шапки — облезлый «кролик», на ногах — старые растоптанные подшитые валенки.

— Поля, можно я хоть на кухне погреюсь? Замерз… — он обращался к жене, но смотрел на Шуру.

Девушка закаменела, а мать повела Смирнова на кухню. Он разделся, и Павла Федоровна увидела, что Смирнов без пиждака, в нестираной рваной рубахе, что руки у него черны от грязи. У Павлы Федоровны на глазах мгновенно «закипели» слезы.

— Поля… — робко попросил Смирнов. — Налей мне, пожалуйста, кружку чая. Я очень хочу кушать.

То, что он голоден, Павла Федоровна и без его признания видела. Она молча налила ему борща, поставила перед ним чашку чая, на тарелочке — хлеб горкой. Смирнов с жадностью голодной собаки набросился на еду, проливая борщ на рубашку, заглатывая хлеб огромными кусками, обсыпая колени хлебными крошками. И тут в кухню вошла Шура. Смирнов застыл испуганно, не донеся ложку до рта, в глазах его мелькнуло что-то невыразимо страдальческое, он прошептал:

— Сейчас, Шурочка, я уйду… Вот я…

Жалость не просто пришла к Шуре, она, как пуля, прострелила сердце: и это человек, который воспитывал ее, которого Шура уважала, любила — именно так, она поняла это в бессонные ночи. Он так опустился. Выходит, ничего Смирнов не значит без нее и матери? Выходит, не он был им опорой, а они — ему? И она вымолвила глухо:

— Да ладно, спи в кухне. Куда ты на мороз пойдешь?

И такая благодарность появилась в глазах отчима, нет — отца, ведь именно так она всегда звала Смирнова, что Шура, едва не заплакав от жалости к нему, выскочила из кухни. Она могла только догадываться, о чем говорили потом отец с матерью.

А они ни о чем не говорили. Когда мать убирала со стола посуду, Смирнов взял ее руки и благоговейно поцеловал, а она прижала его голову к животу и молча гладила поседевшие волосы. Так и молчали они, двое несчастных людей, привязанных друг к другу странной необъяснимой и непонятной окружающим любовью.

Утром, едва Шура вошла в кухню, чтобы умыться, Смирнов сразу же вскочил: он спал возле печи на брошенном на пол старом своем пальто, скрючившись под телогрейкой, подложив под голову задрипанную шапку. Мать сидела возле стола, подперев щеку ладонью, и горестно смотрела на него.

— Я сейчас уйду, — засуетился Смирнов, натягивая на голову облезлую шапку.

Шура глянула исподлобья на него и сказала:

— Хватит бродяжничать. Оставайся, но учти: пить не дам! — повернулась и вышла, не заметив, что на глазах отца засверкали слезы. Ведь и для него не бесследно прошли эти десять дней.

В состоянии эйфории от нежданно полученной свободы Смирнов пристроился на квартиру к своим знакомым, с кем часто выпивал в пивной — средних лет спившемуся мужику и его жене. Первая неделя прошла в пьяном угаре и утехах с хозяйской женой. Смирнов бросал ей в подол мятые рублевки, трешки, пятерки, требуя необычных ласк, и та старалась, радуясь, что старик «богатый», он готов поить ее и мужа с утра до вечера, почему же не утешить старичка, не угодить ему, к тому же старичок вполне еще в мужской силе. Она и угождала, подчиняясь фантазии постояльца.

Ее муж спал в одном из закутков, периодически просыпаясь, чтобы справить нужду или добавить к выпитому.

Но деньги быстро кончились. И хозяйка сразу изменилась: из ласковой любовницы превратилась в злобную мегеру, требуя ежедневно денег на опохмелку и закуску. Смирнов, протрезвев, понял, что деваться ему некуда, и чтобы рассчитаться хотя бы за квартиру, продал за бесценок все, что было на нем и в чемодане, но и эти деньги кончились. И когда хозяйка поняла, что вытянуть больше из старика ничего нельзя, то разбудила мужа, спавшего беспробудно все это время, и он, уразумев наставления жены, просто вышвырнул нищего квартиранта из дома.

Смирнов, оказавшись на улице, к ужасу своему понял, что подошел к самому краю пропасти: еще шаг, и упадет в страшную черноту. Днем он грелся на вокзале, его колотило от похмелья, но в пивнушках ему никто не предлагал опохмелиться — никто не признавал в зачуханном сгорбленном старике Инженера-Майора. К вечеру его выгоняли с вокзала: после отправления поезда в Свердловск вокзал закрывали. Он бродил по городу, не зная, куда податься. Во всем свете никто его не ждет, никому он не нужен, и тогда он понял, что нет для него дороже и милей отвергнувших его Павлы и Шуры, даже фото-Елена потускнела, а лица родных детей он давно уже забыл. Павла — его жена, Шура — его дочь. Сознание того, что они безвозвратно потеряны для него, било тяжким молотом по сердцу.

Ежась от холода, ночами кружил вокруг недавнего своего дома, смотрел на заветный дорогой огонек в окне, но не осмеливался зайти, обогреться возле этого огонька. А потом решился — мочи не было терпеть душевную муку, на которую сам обрек себя, и если не примут, то единственный выход — веревка да сук в парке. Он и веревку припас. Перебирая ее пальцами в кармане, думал: не примут, прогонят, то…

Но приняли. И простили.

Отец сдержал данное Шуре слово: без лекарств и больницы бросил пить. И тут выяснилось, сколько у него друзей-соблазнителей. Заметив отсутствие Инженера в пивной, в их дом началось паломничество и явных выпивох, и пьющих умеренно, и тех, для которых главное в компаниях — разговор. Приходили, ставили на стол бутылку, уговаривали «пропустить» рюмашечку. Но отец отворачивался и смотрел через окно на двор. Посетители вели себя по-разному. Одни выпивали принесенное, другие уносили бутылку с собой. В одном были едины: часами беседовали с отцом. Шуре, конечно, не нравились эти застольные посиделки, но с удивлением она поняла, что отец, оказывается, пользуется огромным уважением у людей, и потому перестала коситься на его приятелей. Он отрастил «калининскую» бородку клинышком и выглядел благообразно и смиренно. Одним давал советы, другим писал какие-то заявления, и проситель нередко выигрывал тяжбу. Был случай, когда Смирнов апелляцию от имени осужденного построил всего-навсего на фразе, произнесенной сторожем на очной ставке с вором: «Не знаю, он или нет. Вроде, похож, а, вроде, и нет…» И вора оправдали. А у отца с тех пор появилось еще одно прозвище — «Аблокат».

Шура была очень занята: десятый класс — не шутка. Да и от комсомольской работы никто не освобождал. Она по-прежнему возглавляла в комитете комсомола школы пионерский сектор и была отрядной вожатой, но на сей раз у младших ребят. Да и дома вся тяжелая работа лежала на ней, все так же была снабженцем. И это она заставила отца взять в кредит новую одежду. Вместе с родителями пошла в магазин, сама выбрала отцу костюм, зимнее полупальто, прозванное народом «москвичкой», шапку, рубашки, теплую обувь. И очень обрадовалась, что отец даже не заикнулся «обмыть» купленное.

На следующий день Николай Константинович, облачившись во все новое, прикрепив к пиджаку боевые награды, пошел к первому секретарю горкома партии Потокову. Он полагал наивно, что ему, фронтовику, коммунисту ленинского призыва, персональному пенсионеру, помогут с квартирой: дочь взрослая, а живут в коммуналке.

Потоков встретил его уважительно, распросил обо всем обстоятельно, подивился, что так долго заслуженный ветеран войны и партии, персональный пенсионер ожидает квартиру. Ветерану он, естественно, не сказал, что сам недавно из трехкомнатной квартиры переехал в четырехкомнатную.

— А кто ваша жена, Николай Константинович? — учтиво поинтересовался Потоков.

— Павла Федоровна Дружникова, но брак наш, правда, гражданский, я как-то не задумывался о разводе с женой, и ей, видимо, это не требуется тоже: у Павлы Федоровны муж погиб на фронте.

— Дружникова? — учтивость мигом исчезла с лица Потокова. — Ну-ну… Придется подождать, товарищ Смирнов, у нас, понимаете, плохо с жильем…

Когда Николай Константинович рассказал о своем визите к Потокову, Павла Федоровна усмехнулась: «Потому так долго и ждем квартиру, что я — Дружникова».

— Конфликт у тебя с ним был?

— Был… — вспомнилась и анонимка, и беседа «по душам» с Потоковым, и ее статьи, где критиковались работники горкома и сам Потоков. Она не стала говорить, как Потоков «воспитывал» ее относительно Смирнова.

Размеренный ритм жизни семьи был нарушен телеграммой: «Геннадию плохо. Выезжай». Как плохо? Почему? Но стандартный листок телеграммы не давал ответа.

— Ты поезжай, Поля, — сказал Николай Константинович. — И Шурочку возьми с собой, а то кабы худо тебе в дороге не стало, Шура поможет, если что, — потому он это предложил, что после получения телеграммы пришлось вызывать Павле Федоровне «скорую» — схватило сердце.

— Конечно, — согласилась и Шура. — Давай, мам, поедем вместе.

Мать не спала, ворочалась в постели ночью, не раз вставала курить. Смогла заснуть лишь после того, как выпила пару таблеток люминала. Ее нервозность слегка утихла, когда поезд тронулся с места. И все-таки она опять плохо спала, притихнув на своей полке. Шура, изредка просыпаясь от толчков поезда, тайком смотрела на мать, и всякий раз видела ее широко открытые глаза. Она о чем-то напряженно думала. О чем? Про то Шуре было неведомо.

А Павла Федоровна просто вспоминала свою жизнь, которая была похожа на неровную дорогу: то летела на пригорок, то срывалась в буерак, то прямая, то петлистая, как заячья тропа. Лежала и молилась:

— Господи, не наказывай меня за грехи мои через моих детей, не делай им плохо, накажи меня, но не бедами детей моих, — и ужасалась: — Неужели это все проклятие бабки действует? Неужели мои дети будут мучаться так же, как я? Господи, не дай этому проклятию сбыться!

Проклятие ли тому виной, или еще какая-то причина, но «агалаковской» ветви жилось, и впрямь, гораздо труднее, чем «ермолаевской». И особенно доставалось от судьбы Геннадию. С малолетства болел эпилепсией, чуть не угодил в тюрьму, женился — вскоре развелся: души не чаял в жене и сыне, да она к нему относилась иначе. Туда-сюда мотало Геннадия, пока не привела судьба в Альфинск. И что же там с ним случилось? Уж не Семен ли Дольцев, Лидин муж, сотворил неладное?

Семен терпеть не мог Геннадия, потому что как-то Геннадий вступился за сестру, но ему и самому пришлось защищаться от пьяного Семена, и он попавшим под руку ножом и ранил его в бок. Еле уговорила Лида обозленного Семена простить брата, даже согласилась вообще уехать из Тавды. Семен, казалось, простил Геннадия, но неприязнь осталась навсегда. Вот в то время и уехали Дольцевы в режимный город, а следом потянулась Зоя, потом — Роза. И Геннадий недавно туда же уехал. Зоя Егоровна выхлопотала для племянника комнату: к тому времени она работала уже в отделе кадров города, имела немалые связи — все документы проходили через ее руки, многие зависели от нее, потому и просьбы ее выполнялись безропотно.

Геннадию действительно было плохо. Он упал с трехметровой высоты строительных лесов.

Геннадий работал со своей бригадой на ремонте кинотеатра, и когда шел по лесам, плохо закрепленная доска соскользнула вниз под его ногой, следом и Геннадий рухнул прямо на гранитные ступени крыльца. Когда к нему подбежали встревоженные товарищи, он тихо стонал. У него, как выяснилось, были сломаны два ребра, позвоночник да было еще и сотрясение головного мозга. А часы между тем спокойно тикали на руке, видно, не пришло им время остановиться.

Десять дней Геннадий был на смертном рубеже, то впадая в забытье, то ненадолго приходя в сознание, впрочем, в такие минуты он все равно никого не узнавал. И хотя врачи делали все возможное, чтобы вывести Геннадия из комы, однако полагали, что пора вызывать родственников: Геннадий не выживет, так пусть хоть посмотрят на него живого.

Гена не пришел в себя даже тогда, когда Павла Федоровна перед его кроватью упала на колени, припав лицом к исхудалой сыновьей руке. Она проплакала перед его постелью всю ночь, бессильная что-либо сделать, ведь даже медики отреклись от ее сына. Его даже в отдельную палату перевели, чтобы не тревожил умирающий других больных.

Шура к брату пришла утром следующего дня и заодно принесла матери завтрак. Открыла дверь в палату в тот момент, когда Гена открыл глаза и четко произнес:

— Пигалица, ты почему не в школе? Десятый класс, а ты прогуливаешь, совести у тебя нет — мать расстраиваешь.

Если бы Шура знала, что брат придет в себя, увидев ее, она примчалась бы в больницу сразу же, как приехала. Но как знать, может, судьбе как раз и было угодно привести Шуру к брату в момент возвращения сознания?

Геннадий повел глазами, увидел мать, улыбнулся:

— Мама? Откуда ты? Где я? Что со мной?

Павла Федоровна не успела ответить: заглянувшая в палату медсестра тут же привела врачей, и через несколько минут у постели Геннадия собрался настоящий консилиум, засуетились медсестры со шприцами в руках. На Шуру все смотрели как на чудо.

Геннадий начал выздоравливать медленно и трудно, сознание больше не ускользало от него. Врачи потом говорили, что именно удивление Геннадия: сестра должна быть в школе, а появилась в дверях, оказало положительное действие на его организм и включило в действие все противоборствующие болезни силы.

Мать осталась в Альфинске, а Шура вернулась домой. Павла Федоровна приехала через месяц, похудевшая и ослабевшая, сразу постаревшая на несколько лет. Она до сих пор была бы с сыном, но врач, лечивший Геннадия, сказал, что если Павла Федоровна и дальше так будет себя изнурять, высиживая дни и ночи напролет у постели Геннадия, то скорее него сойдет в могилу. Но и вернувшись домой, она часто задумывалась и совсем не замечала необычной веселости Шуры, того, что у нее в руках все ладилось, она беспрестанно что-то напевала веселое, рисовала в альбоме или азартно вырезала забавных зверушек из тополевых чурок: хоть и решила твердо после школы поступать на факультет журналистики, но пристрастие к рисованию и резьбе по дереву осталось.

Секрет приподнятого настроения Шуры был прост: она влюбилась. Любовь пришла неожиданно к ней, но, можно сказать, по ее собственному желанию. Случилось это так.

Училась в их классе Маша Гроздикова. И вдруг начала прогуливать. И не просто, а в обществе известного в школе лоботряса-второгодника. По классу даже прошел гаденький слушок, что непросто так они дружат, а… Когда после недельного отсутствия Маша появилась в классе, то Шуре комсомольское бюро поручило провести с ней душеспасительную беседу, дескать, ты с пионерами возишься, подход к человеку знаешь.

Шуре было неудобно ввязываться в это дело, потому что считала: у каждого на плечах своя голова, и он сам должен понимать, когда плохо поступает, и если Гроздиковой нравится этот парень, то это — ее дело. Но Шура была дисциплинированной комсомолкой, потому после занятий как бы случайно вышла из школы вместе с Гроздиковой. Шли, разговаривая о пустяках, а потом Шура осмелилась спросить:

— Маш… А тебе что, на самом деле нравится Алешка?

— Мне? — беззаботно расхохоталась одноклассница. — Да ни чуточки. Я с ним просто так.

— Просто так? Ты с ним — просто так? Неужели ты можешь быть с парнем просто так? — изумилась Шура, подразумевая девичью честь.

— Глупая что ли я? — догадалась Маша, о чем ведет речь Дружникова. — Нет, до этого не дошло. Просто я с Лешкой хожу от злости.

Шура от удивления даже остановилась и воззрилась на Машу: как можно дружить с парнем от злости? А Маша продолжала исповедоваться:

— Знаешь, мне один мальчик из нашего класса нравится, а он и не смотрит на меня, вот я и разозлилась, думаю, начну с Лешкой ходить, пусть потом он локти кусает.

Шура тряхнула энергично головой, пытаясь привести мысли в порядок: новое дело — ей нравится другой, а она охмуряет Лешку. И кто же предмет ее любви? Интересно. Однако допытываться неудобно.

Маша оценила ее молчаливую деликатность и призналась сама, наверное, не могла уже сдерживать в себе эту тайну. Вот и сказала:

— Это Антон Букаров…

— Антошка? Да что ты в нем нашла? — изумилась еще больше Шура.

— Ой, Шурочка! — заблестели глаза у Маши. — Ты присмотрись к нему, он же лучше всех наших парней в классе, может, даже во всей школе! — и начала расписывать Антона в самых ярких красках, и Шура неожиданно для себя взглянула на Букарова глазами влюбленной Маши Гроздиковой.

На первый взгляд Букаров — такой же, как и все парни. Улыбочка ироничная на губах, одет не хуже и не лучше одноклассников — в школьную форму, отличаясь лишь тем, что вместо школьной короткой куртки носит пиджак со школьным шевроном на левом рукаве. Так же, как и все, ходил небрежно по школе, получая замечания от учителей, что руки держит в карманах. Красотой особенной тоже не отличался. Учился, правда, Букаров хорошо, без троек. Но была в Антоне какая-то внутренняя сила, которую почуяла Шура чутьем будущей женщины, что с таким человеком, как Антон, будет надежно в жизни: не предаст, в беде не бросит.

Поглядывала Шура на Букарова, поглядывала, и неожиданное незнакомое тепло поселилось в ее сердце, от которого сердце сладко ныло и трепетало. А когда на школьном вечере Антон пригласил на танец девушку из параллельного класса, ее сердце на миг остановилось, лицо опалило жаром, и захотелось заплакать от обиды, она вдруг поняла, что любит Антона. Первой пылкой девичьей любовью. Но Шура, по натуре очень сдержанная, стеснительная, ни за что на свете не хотела показать Антону свою любовь: она считала, что первый шаг в таком случае должен сделать парень.

Антон, конечно, ни о чем не догадывался. Однако любовь — что птица, не желает быть в клетке, вырвалась однажды и Шурина любовь из плена, узнал о ней Антон спустя годы, но было уже поздно: разъехались Шура и Антон по разным городам, закружил их водоворот общения с другими людьми. Однако Антон, улыбчивый и ласковый, приходил к Шуре во сне, и ничего не могла Шура поделать со своим сердцем, оно долгие годы замирало в груди при мысли об Антоне…

«Ах, любовь, птица белая, птица белая в синеве…»

Шура в семье была не только распорядителем бюджета, но и снабженцем, строителем, ремонтником. И по любому делу Павла Федоровна обращалась только к дочери, поскольку с мужа спрос маленький — неумеха он. И вот как-то мать посетовала, что нет у них огорода, а то хоть лучок зеленый был бы не с рынка.

— Так давай посадим, — предложила Шура.

— Где? Негде ведь, — развела руками мать. Когда-то Дружниковы имели огород за лесокомбинатовской «железкой» возле торговой базы, но, когда база расширялась, то все огороды ликвидировали.

— А за нашими сараями вон какой огородище, — возразила Шура.

— Да ведь не наш, — вздохнула мать, потому что в их доме из двенадцати семей имели огород только двое старожилов — Карякины да Забеловы, которые поселились в доме первыми, жили в нем и до сих пор, припахивая к своему клину землю выехавших из дома. Новоселы, конечно, ничего не знали об этом.

— Ну, так надо поделить землю поровну, пусть у всех будет, — пожала Шура плечами. — О чем раньше думали?

— Да разве эти куркули уступят? Одна Карякина-старуха всех перекричит.

Шура ничего не ответила. Но в первое же воскресенье отобрала из штабеля дров подходящие бревнышки на столбики, доски на перекладины, рейки для загородки, взяла лопату и пошла за сараи. Она успела вкопать несколько столбов, когда в доме среди «куркулей» началась паника, и к Павле Федоровне подступила, размахивая палкой, полуслепая старуха Карякина.

— Это чо такое деется? — пронзительно кричала она. — А? Вырастила фулюганку, самовольничат на огороде, а ты, мать ейная, ей потворствуешь?

Павла Федоровна поспешила за сараи, где Шура молча отаптывала очередной вкопанный столбик, а вокруг бесновалась сноха Карякиных, дородная баба, толще Шуры раза в три. Другие «куркули» — Забеловы — не вмешивались, так как «агрессорша» захватывала не их землю. Молчали и «безземельные», наблюдая за действиями Шуры.

— Да я тя палкой сейчас! — завопила старуха Карякина, притрусившая следом за Павлой Федоровной, и замахнулась на Шуру.

— Попробуй только! — заругался подоспевший на шум Смирнов. Голос грамотея-«аблоката» заставил Карякину замолчать и отойти в сторону. А Шура спокойно сказала, прибивая первую перекладину:

— Я отгородила двенадцатую часть, столько в нашем доме квартир, можете проверить, а огород не только вам одним нужен.

— А ведь и правда, бабы, — спохватилась одна из «безземельных». — Шурка-то права, чем хуже мы Забеловых да Карякиных? Айдате делить огород!

И пока на огороде звенели ругань да всхлипывания, пока Забеловы и Карякины хватали за грудки «безземельных», Шура спокойно с помощью своих стариков закончила городьбу: ей-то нечего было кричать — свой участок она уже отделила треугольник земли, вплотную подошедший к проулку до другой улицы.

С той весны огород и часть палисада у глухой стены, отгороженный опять же у Карякиных, стал любимым местом отдыха Павлы Федоровны и Николая Константиновича. В огороде Шура сколотила скамейку, в палисаднике соорудила беседку, чтобы можно было укрыться в жару от солнца: палисадник «смотрел» на юг, и эта беседка стала любимым местом отдыха родителей. Правда, цветы кто-то методично вырывал с корнем, но Павла Федоровна, горюя, все же вновь и вновь высаживала новые семена, пока не надоело вредителю воевать, тем более что и остальные жильцы начали сажать деревья, цветы под своими окнами, вскоре забыв, что ранее каждое растеньице безжалостно уничтожалось «куркулями». Мужики сколотили стол и скамейки под развесистым тополем, посаженным когда Шурой, стучали ежевечерне костяшками домино, посмеиваясь, одобрительно говорили Смирнову:

— Ну и бой-девка у тебя, Константиныч, эк наших баб завела!

Смирнов пыжился от гордости, топорщил усы: он всегда радовался, когда хвалили Шуру. Лишь его тезка, Николай Карякин, туповатый мужик лет сорока, молчал угрюмо: терпеть не мог Дружниковых, потому что те были коммунистами, а Шурка — комсомолка. Однажды, напившись в стельку, даже заорал на весь двор: «Вот если б дали мне автомат, я вас, коммуняк, сам бы расстрелял! Всех начальников бы на дерево вздернул, а вас — первыми!» Почему он так относился к партийным — неясно. Его безграмотная мать была родом из захудалой деревенской семьи, сам он даже школу-семилетку не одолел, вместе с женой работал на лесокомбинате, казалось бы, должен терпимо относиться к советской власти, которая дала ему кров — жили они в двухкомнатной квартире, а Дружниковы имели только комнату. Но в Карякине почему-то угнездилась непонятная лютая ненависть к грамотным людям, а Дружниковы, пожалуй, в их рабочем околотке — самые грамотные и почитаемые люди: Николай Константинович постоянно писал кому-то апелляции, заявления; Павлу Федоровну выбрали в уличный комитет; Шурка часто писала в местную газету. Словом, Карякин и так смотрел на них зверем, а после стихийного «раскулачивания» вообще считал их кровными врагами. Но Николай Константинович не обращал на Карякина внимания, правда, однажды при мужиках-соседях предупредил:

— Тронешь Шурку мою хоть пальцем, я тебя с дерьмом смешаю, мать твою в душу…

Мужики тут же посоветовали Карякину оставить в покое инженера и его девчонку, а то, мол, и по морде можно схлопотать (семью Дружниковых во дворе уважали), потому Карякин с тех пор в дворовой мужской компании сидел молча, сверкая злыми глазами в сторону Смирнова.

И еще один мужик не принимал участия в доминошных сражениях — Гошка Шадрин: доминошники не приглашали его играть — жуликоватый тип.

Шадрины, которых каким-то шальным ветром занесло в Тавду, жили в доме недавно. Жена его, Тайка, располневшая, словно квашня: сколько не упихивай, а все тесто наружу лезет. Так и на Шадрихе было сплошное «дикое мясо». Сидела она день-деньской на нижней ступеньке внешней лестницы, что вела на второй этаж — затишок, солнышко пригревает — и лузгала семечки. А то бродила по квартирам в поисках денег. Но никто ей и рубля не одалживал, ибо Шадрины, как правило, долг добровольно не отдавали, пока рассерженный кредитор не «зажимал» Гошку где-нибудь в темном углу и вытряхивал долг из его карманов, где, как скоро все поняли, денежки все же водились, просто Гошка не давал денег жене.

Шадренок, худющий (в чем только душа держалась?), нечесанный и неумытый мальчишка, одетый всегда в какие-то заношенные неопределенного цвета вещи, постоянно ходил в синяках — вредный и кляузный был, за это ему и попадало от ребят. В игры свои они его тоже не принимали: жульничал или по улишному — хлыздил.

Но самой колоритной личностью в семье, конечно, был сам хозяин, тщедушный, раза в три тоньше своей «половины», заросший лохматой рыжей бородой, на макушке — такая же растрепанная копна совершенно черных волос. Он был вечно раздражен и занят поисками денег и заказов. Гошку нельзя было назвать лентяем. Он весь световой день столярничал в сарае, где устроил себе мастерскую. Но мебель из его рук выходила что называется — топорная, хотя топору, наверное, такое сравнение показалось бы обидным: иной умелец топором такую вязь на наличниках может вывести, что и кружевницу завидки возьмут.

Все на улице знали, что за «мастер» Гошка Шадрин, однако ему все же удавалось находить заказы, причем деньги брал вперед, совсем как электрик из «Двенадцати стульев»: «Утром деньги, вечером — стулья…» Но шадринский клиент обычно ждет-пождет исполнение своего заказа неделю, другую… Лопнет у человека терпение, явится к Шадрину и начнет ему кулаками вдалбливать, что данное слово — дороже золота, и следует его сдерживать. Исцарапанный Шадрин (если заказчица — женщина) или побитый (если — мужчина) неделю усердно трудился, а потом с помощью Коли-Цыгана взваливал на телегу свое некрашеное изделие, от вида которого и собаки шарахались, вез его заказчику. Заказчик, наверное, в обморок хлопался, увидев деревянное чудище, ну, а если нервы у него были крепкие, то возвращался Шадрин домой с новым синяком, однако без своего «рукоделия» — деньги-то уплачены вперед, хошь-не хошь, а вещь брать приходилось.

Подлечится Гошка, сойдут синяки и ссадины, и опять мечется по городу в поисках новых простодушных заказчиков, и было удивительно, как он при такой страхолюдной внешности умудрялся убеждать людей, что он — столяр-краснодеревщик высокой квалификации. А потом история повторялась…

Впрочем, на Сталинской — так по-прежнему тавдинцы звали улицу Лесопильщиков — что ни человек — то история. Тот же Цыбулин Коля-Цыган. Откуда он взялся в Тавде, никто не знал, но что текла в нем шальная цыганская кровь, ни у кого не возникало сомнения. Был он высок, поджар, черен, как головешка, и, само собой, любвеобилен. Работал Коля всю жизнь возчиком в Райпотребсоюзе, всегда коня держал при себе, любил его, наверное, больше женщин, холил так, что рабочая его коняшка выглядела красавицей по сравнению с теми одрами, которые содержались в конюшне, расположенной как раз напротив дома Цыбулиных.

У Цыбулиных была большая семья — куча босоногих черноглазых и кудрявых (в отца) мальчишек и русоголовых девочек, похожих на мать — Екатерину, которая, как помнила ее Шурка, была всегда больной или беременной.

Рано постаревшая, тихая, изможденная Екатерина волокла на себе все домашнее хозяйство — от приготовления обеда до заготовки дров, которые жители улицы заготавливали из бревен, выброшенных в половодье на берег реки. Сам же Цыган, вернувшись с работы, обиходив своего «друга боевого», переодевался, начищал хромовые сапоги — Коля всегда ходил в сапогах — до жаркого блеска и уходил.

Один из цыганят, Ленька, ровесник Шуры, видимо, пошел в отца. Школу он бросил рано, потому что какая-то любопытная бабенка случайно заглянула в окно одной из «звезд» тридцатого барака и увидела секс-урок в самом разгаре: уличные юнцы (и Ленька среди них) проходили по очереди обучение в постели известной на всю улицу пьянчужки. Разоблаченные пацаны от стыда все побросали дневную школу.

Вообще тридцатый барак был известен не только на улице Лесопильщиков. Он был подобен чирью в одном месте у городской милиции. Пьянки, дебоши — это тридцатый барак. Барыги, воры, проститутки, сомнительные личности — это тридцатый барак. И если улица Сталина-Лесопильщиков, особенно тот конец, где жили Дружниковы, была самой что ни есть рабочей окраиной, то тридцатый барак — ее самое настоящее «горьковское дно», и что бы ни случилось в городе — ограбление, убийство — милиция первым делом устраивала «шмон» в «сталинском» тридцатом бараке. И первая «любовь» Гены тоже когда-то жила в тридцатом бараке, конечно, ей до «Соньки-золотой ручки» было далеко, но тавдинскими ворами она руководила успешно, и главному «сыскарю» города Колтошкину пришлось немало потрудиться, чтобы обезвредить воровскую шайку. Слово, данное Павле Федоровне относительно Геннадия, Колтошкин сдержал: его имя в деле шайки так и не всплыло — следователь понимал, что юноша попал в нехорошую компанию случайно. Оказавшись в тюрьме, он никогда не стал бы настоящим гражданином своей страны. Зона ломала характеры молодых беспощадно, и редко кто находил в себе силы, выйдя из тюрьмы, навсегда порвать с преступным прошлым — оно затягивало молодого человека подобно трясине, откуда невозможно вырваться.

Однако и в их округе жили умные, интеллигентные люди, которых забросила сюда судьба, правда, жили они в основном или в начале улицы неподалеку от техникума, или же на Типографской, которая отделяла улицу Лесопильщиков от реки. Одна из таких семей — Плашиновы — оказала огромное влияние на многих ребятишек с Типографской, родители которых в основном работали на «восьмом» заводе. Иван Трофимович помогал ребятам ремонтировать велосипеды и мастерить радиоприемники, Амалия Павловна выращивала перед окнами своего дома цветы, и каждый год ребята с Типографской шли в школу первого сентября с букетом цветов из ее садика.

Амалия Павловна Плашинова была немкой, в Тавде оказалась в результате депортации немцев из Поволжья. Она вышла замуж за Ивана Трофимовича, который работал механиком на заводе «семи-девять», и даже устроилась на работу в редакцию городской газеты машинисткой: редактор Николай Григорьевич Вараксин понимал, что в редакции должны работать грамотные люди. Но судьба человека очень часто зависит от неумных чиновников, именно такой встал на пути Амалии Павловны и ее сестер, который почему-то решил разбить семью. Сестер Амалии Павловны отправили в Ташкент, хотя в Тавде было немало немцев. Они жили в бревенчатых бараках-общежитиях, их поселок сразу же прозвали Немецким отрядом. После указа о репатриации многие остались в городе, приютившем их в трудное время. И вскоре возникло селение на другом берегу реки в поселке Моторфлота. Там выросли добротные дома, в них рождались дети, которые учились вместе с русскими ребятами, и никогда никто детей немцев не попрекал их национальностью. А еще в городе был Калмыцкий поселок — несколько бревенчатых бараков на Белом Яру, где поселили калмыков, высланных из родных мест в наказание за организацию восстания профашистскими элементами в период войны. Вот из калмыков в городе никто не остался: все вернулись в свои степи.

Амалия Павловна была прекрасно воспитана. Она знала немецкий, английский и французский языки, обладала великолепным литературным чутьем и потихоньку занималась переводом произведений зарубежных фантастов, сама же и печатала текст на машинке. Павла Федоровна хорошо ее знала по работе в редакции, иногда навещала вместе с Шуркой, которой Амалия Павловна однажды дала почитать очередной перевод, и Шурка, восхищенная книгой, сделала для нее несколько иллюстраций. Позднее, когда Дружниковы покинули улицу Лесопильщиков, уехала к родным в Ташкент и Амалия Павловна, поскольку единственная родная ей душа в городе — Иван Трофимович — умер. Ей было уже семьдесят, однако не растеряла она жизненную энергию, оптимизм, и Шурка всегда вспоминала Амалию Павловну с теплотой.

Про горе говорят: «Пришла беда — открывай ворота».

Только, казалось, успокоилась Павла Федоровна после травмы Геннадия, который понемногу выздоравливал, как из Альфинска пришла новая телеграмма: «Бабушке плохо. Выезжайте».

На семейном совете решили: пусть на сей раз Павла Федоровна едет одна — Николай Константинович заболел, а у Шуры — выпускные экзамены «на носу». И Павла Федоровна поехала.

Ефимовна жила в Альфинске у всех по очереди: у Зои, Розы, Лиды. Она бы уехала к Павле, да у той в одной комнате и так негде повернуться. Вот и курсировала Ефимовна в Альфинске между детьми и внуками, в неизменной своей телогреечке, кругленькая, как колобок, лучистая от морщинок на добром лице, ожидая, когда Павла получит новую квартиру, чтобы переехать к ней.

Ефимовна давно уж не серчала на старшую дочь, которая, несмотря на протесты родни, все-таки не рвет со Смирновым, правда, однажды очень обидела ее, написав, по-своему грубовато, что Павла живет с ним, потому что просто не может без мужской ласки. На самом закате своей жизни Ефимовна поняла, насколько добрее и порядочнее старшая дочь, чем, к примеру, Зоя. Своим практичным крестьянским разумением она поняла, что и Смирнов не такой уж плохой человек, что губит его «широкое горло», что Павла и он подходят друг другу по образованности, уму. Но мысли свои она таила в себе, потому что даже робкое замечание в защиту старшей дочери вызывало такой град насмешек у младших, что Ефимовна тут же ускользала в свой уголок от греха подальше. Потому о своей мечте пожить у Павлы Ефимовна высказывалась только в письмах.

К Лиде бабушка приходила помочь по хозяйству, да за детьми присмотреть, ведь у нее их четверо, почти погодки, а двое младших — двойняшки, к тому же и Семен, и Лида работали на двух работах: не шутка — прокормить такое семейство. К Гене наведывалась наторкать его в загривок за «брандахлыстство» — гульбу одинокого мужчины и тоже немного прибраться в его квартире.

Ефимовне давно было за восемьдесят, но покоя даже в старости не обрела. И смерть уже бродила рядом, искала случай придраться. И нашла. Соскучившись по горластым правнукам, Ефимовна собралась навестить Лиду. Прихватила конфет в кулечке — она любила пить чай вприкуску, а еще больше любила угощать внучат. Взяла и табакерку: в последние годы она, несмотря на недовольство дочерей, пристрастилась нюхать табак, дескать, и нос хорошо прочищает, и в голове светлее становится. Но до Лиды Ефимовна так и не доехала.

Как выяснилось позднее, бабушка устроилась в автобусе удобно — у окна: ехать несколько остановок. Достала табакерку, взяла щепоточку табака, поднесла к носу и оглушительно чихнула раз, другой. И тут кровь хлынула из носа и рта. Водитель высадил пассажиров и отвез бабушку в больницу. Потом все пришли к выводу, что если бы бабушка не упала накануне и не ударилась головой, то ничего бы и не случилось. Но смерть искала причину забрать Ефимовну к себе, и не упустила случая.

И долго никто не узнал бы о случившемся, если б Валерик, старший сын Лиды, самый мягкий и сердечный из ее чад, он многое взял от бабушки Павлы, даже пробовал стихи писать, которые отсылал на рецензию тавдинской бабушке, но прабабушку Валю, которая вынянчила его и всех детей Лиды, считал самой главной бабушкой. Потому, соскучившись, отправился к Зое, чтобы пригласить бабушку Валю к себе. Зоя удивилась:

— Да она же к вам уехала.

— Нет ее у нас, — еще больше удивился Валерик.

И только тогда забили тревогу, бросились искать в морге, в больнице, но нигде не значилась Ермолаева Валентина Ефимовна. Однако Богу, видимо, было угодно, чтобы рабу Божию Валентину похоронили по христианским обычаям, потому в больнице одна из медсестер вспомнила, что у них уже две недели лежит парализованная неизвестная старушка. Лида бросилась в указанную палату…

Бабушка лежала с отсутствующим взглядом, никого не узнавая, что-то пыталась сказать, но язык не повиновался. Лишь тогда она пришла в себя, когда у ее постели, плача, опустилась на колени Павла. Ефимовна скосила глаза в ее сторону, с трудом выговорила:

— Вафа… — она приподняла чуть-чуть кисть правой руки, насколько было возможно, и попыталась осенить крестом старшую дочь, самую любимую, иногда непонятную и самую несчастливую из всех своих детей. — Вафа…

О чем Ефимовна думала, находясь уже наполовину в потустороннем мире? Может, вспомнилось пророчество бабки Авдотьи, предсказавшей Павле трудную жизнь? Или подивилась, что угадала она и то, что старость Ефимовны пригреет не Павла? Может, вспомнила свою суровую свекровь-староверку и ее страшное проклятие и решила в свои последние минуты благословить старшую дочь, а заодно и всех ее детей, внуков и правнуков, в ком будет хоть малая толика крови Федора Агалакова? Господи, дай им всем счастья! Наверное, вспоминала она день за днем, час за часом и свою нескладную невеселую жизнь, вспоминала Егора, второго своего мужа…

Но не могла ничего сказать Ефимовна о своих думах. А сил хватило ровно до того момента, как увидела Павлу, благословила ее и спокойно навеки закрыла глаза.

Экзамены в школе пролетели бурно, незабываемо, лихо. Шура даже и сама не предполагала, что сдаст экзамены так успешно — на одни пятерки. Лишь за сочинение получила четверку, но иной оценки она и не ожидала, потому что у нее была взаимная неприязнь с Алейниковой, молодой учительницей литературы, которая преподавала у них последний год вместо Елизаветы Ивановны Ермаковой, которую в городе считали лучшим литератором. Как бы ни была подготовлена Шура к урокам, а Светлана — так десятиклассники звали новую учительницу — не ставила ей оценки выше «хоров» по литературе и «удов» по русскому. Шура злилась, зазубривала материал по учебнику, но во время ответа сбивалась на живые слова и свое мнение, а этого Светлана, не отступавшая ни на шаг от программы и учебника, очень не любила.

Экзаменационная четверка сыграла свою роль в дальнейшей судьбе Шуры, потому что одной из причин ее решения не поступать в тот же год на факультет журналистики была и эта злополучная четверка. И все-таки Шура первой из всей своей многочисленной родни получила аттестат о среднем десятилетнем образовании. И всегда в учебе она была своеобразным первопроходцем: первой закончила десятилетку (за ней дети Лиды), техникум (потом двоюродные братья, Лида и ее дети), университет. Но это все будет потом, а тогда вступление Шуры на самостоятельную жизненную дорогу было невеселым.

Шура, как и все десятиклассники, радовалась окончанию школы, одновременно страшась будущей взрослой жизни. Какая она, эта взрослая жизнь, к которой каждый стремится с малолетства? А что такое взрослость? Прежде всего — умение мыслить самостоятельно, быть ответственным за себя и других. И вот как раз этому школа и не научила Шуру и ее товарищей. В их головы вкладывались, порой — «вколачивались», обширные прочные знания. Школа выпустила их на жизненный простор, напичканных, как спутники аппаратурой, всевозможными знаниями. Но не было в школе предмета — наука о жизни, да и невозможно жизнь уложить в жесткие рамки учебника. Жизненные человеческие пути неисповедимы, все так запутано на этих путях, все порой необъяснимо. Может, это потому, что жизнь человеческую пишет величайший из авторов — судьба? А от судьбы не жди пощады.

Но Шура не размышляла, что такое судьба, просто верила, что «молодым — везде дорога». Правильно, так и было, но если тебе больше восемнадцати лет. А если минуло едва семнадцать? И ты не стал или не смог учиться дальше? Тогда дорога завершается возле окна отдела кадров любого предприятия, потому что — «хватит нам уж семнадцатилетних, одна морока с вами: день укороченный, а плати сполна». Об эту фразу Шура стукнулась как лбом о столб на первом же заводе, когда пришла устраиваться на работу. То же самое Шуре сказали на другом заводе, потому что всевозможные инструкции, ограничения и правила относительно молодых рабочих так запугали взрослых солидных дядей, что молодых они не подпускали на версту к заводским воротам. Зато в компаниях те же самые солидные дяди удивлялись: «И что это у нас за молодежь такая пошла ленивая да распущенная? Одни гулянки да баловство на уме». И бодро запевали песню о заводской проходной, которая вывела их в люди…

«Да… молодым везде у нас дорога… — с горечью размышляла Шура, мотаясь по предприятиям. В редакцию городской газеты, где обещали ей работу, приняли другого человека, в типографии нет вакансий, а на заводах требовались квалифицированные работники. — А как стать квалифицированным, если не хотят научить? Я бы с удовольствием работала и в редакции, и на заводе, пошла бы в экспедицию с геологами, копалась бы в машинах, резала по дереву… Разве я против? Научите! Но — семнадцать лет… А вы знаете, дяди-тети, цыпленок тоже хочет жить, ему тоже нужно место под солнцем, ему есть хочется. А я — не цыпленок. У меня есть голова, руки, ноги, аттестат без троек и характеристика без сучка и задоринки. Мы — спутники, школа — ракета-носитель. Вывела нас на орбиту, отвалилась в сторону, и мы вот летим, кружимся по орбите, а как правильно лететь — не научили нас, не заложили в нас такую программу…»

И не знала Шура, что будущим поколениям семнадцатилетних, их детям, будет намного труднее найти свое место в жизни. Она тогда многого еще не знала, даже не представляла, какие изменения произойдут в стране Советов, желая лишь одного — встать скорее на ноги, начать жить самостоятельно, потому что помощь от родителей-пенсионеров будет минимальной.

Уставшая, упавшая духом Шура без всякой надежды зашла в отдел культуры, и тут ей повезло. Заведующий отделом Геннадий Павлович Фомин хорошо знал Павлу Федоровну, наслышан был и о Шуре, которая входила в общественную молодежную редакцию городской газеты, потому, не колеблясь, принял Шуру на должность библиотекаря с оговоркой: «Учти, Шура, будешь работать полный день, никаких тебе скидок на возраст…» Девушка согласно кивнула.

Так закончилось Шуркино детство.

Детство закончилось, а связь со школой не прекратилась.

Однажды Шура зашла в школу: тянуло ее туда, и само здание видела постоянно, потому что работала в библиотеке, расположенной рядом с третьей школой. Едва зашла в вестибюль, как сразу же попала в объятия Тамары Ивановны, которая преподавала в их классе историю. Впрочем, у нее в свое время учился и Виктор, старший брат Шуры. И даже назвал свою дочь ее именем.

— Ой, Шурочка! Как ты? Где ты?

Шура поведала о своих мытарствах в поисках работы, но сейчас, дескать, все хорошо — работает в библиотеке.

— Ой, Шурочка, раз ты рядышком работаешь, возьми мой класс, ведь ты же была отрядной вожатой, и у тебя это неплохо получалось. Знаешь, так много времени отнимает школьная воспитательная работа, а тут еще классное руководство…

— Нет-нет! — замахала девушка руками.

— Ой, Шура, да ведь это ваши ребята, сталинские, ты их знаешь, все у тебя получится. Шурочка, пропаду ведь я! — с таким отчаянием воскликнула Тамара Ивановна, что Шура согласилась.

Ребята встретили ее восторженно: знали, что Шура побывала в «Орленке», слышали о лыжных походах с предыдущим ее пионерским отрядом. Однако Шура сразу поняла, что ей предстоит борьба за ребячьи души с ухараями со своей улицы: служит в армии Герка Вальц, признанный лидер уличной шпаны, зато на улице объявился Котька Колесов.

Судьба помотала по стране Котьку с труппой артистов-лилипутов. Наверное, он был рад, что вырвался в большой мир с улицы Лесопильщиков, однако выяснилось, что малый рост парнишки — не причуда природы, а последствия безрадостного беспутного детства: мать Котьки работала уборщицей в техникуме, женщина была забитая, полуграмотная и пьющая. Старший брат Котьки как-то сразу вымахал в здоровенного красивого парня, уехал куда-то из Тавды, а Котька был хилым и малорослым, улица решила, что он таким и останется, и даже жалела его. Однако Котька соображал вполне по-взрослому, решив использовать свой изъян в росте, потому, когда в Тавду на гастроли приехал театр лилипутов, Колесов-младший прибился к лилипутам и уехал с ними. Но лет через пять вернулся обратно: парень отъелся на хороших харчах, и природа, хоть и с опозданием, взяла свое. Котька не вырос, как брат, однако «метр с шапкой» все же имел. Но даже этот рост оказался гигантским для артиста труппы, и парень вынужден был покинуть театр, поскольку, ничего не умея, не мог остаться и в группе обслуги, к тому же рабочие насмехались над ним из-за малого роста и неудачной артистической карьеры.

Вот и оказался Котька Колесов опять на улице Лесопильщиков, не имевший ни образования, ни специальности, зато полный апломба. Но мужиков россказни Котьки, как он «драл» актрис, не интересовали, потому и переключился Колесов на пацанов, и вскоре стал их кумиром: побывал во многих городах страны и даже за границей да к тому же так живописно рассказывал о своих постельных делах…

А мальчишки между тем решили узнать, играет ли «очко» у их вожатой. Конечно, Шурка Дружникова не такая легендарная личность, как Вальц или Колесов, а все-таки, говорят, она играет на гитаре и смелая. А у сталинской ребятни лозунг один: «Задумано — сделано!»

Шура возвращалась одна поздно вечером домой из кино. Подружки-одноклассницы разъехались — в техникумы, в институты, кто-то просто поехал счастья искать. Впрочем, Шура от этого не страдала: тяга к одиночеству с возрастом так и не исчезла, наедине с собой она предавалась мечтам. А уж сейчас-то под впечатлением фильма о любви она вообще никого не хотела видеть. Кроме, конечно…

Но про того, кого ей хотелось бы видеть, она не могла думать спокойно: при воспоминании о нем лицо занималось настоящим пламенем.

Антон Букаров после школы поступил в военном училище, и однажды подружки передали Шуре его просьбу написать, и дали адрес. Шура удивилась, однако написала коротенькое письмо. Антон ответил. Они обменивались письмами полгода, и вдруг Антон замолчал.

Три месяца от Букарова не было писем, и тут в Шуре взыграли агалаковские буйные гены. А может быть, прадеда Ефима Буркова? Или прабабки Ларисы? Павла Федоровна как-то рассказывала, что прабабка однажды избила в гневе бабушку Валю до синяков лишь за то, что дочь через прясло улыбнулась парню с их деревни. Да и сама бабушка быстро вспыхивала, хваталась за полотенце и «охаживала» им по ее с Володькой Насекиным тощим задам — это уж Шурка и сама помнила. Бабушка такие вспышки называла дурной злостью, вот именно такая дурная злость ударила в голову и Шуре, и она отправила Антону гневное письмо с обвинениями, что, вероятно, он смеется над тем, что девушка первой написала ему и теперь, наверное, «звонит» о том всем своим приятелям. Антон тоже оказался не из хладнокровных. Через три дня Шурка получила письмо, в котором Антон писал, что у него нет привычки рассказывать всем подряд про любимых девушек, но, видимо, тут же яростно зачеркнул эти слова и написал, что ему некогда болтать: военное училище — не школа, и прошедшие три месяца он был со своей ротой на учениях. На покаянное Шурино письмо Антон не ответил. Так и завершился их эпистолярный роман.

И сейчас, вспоминая сюжет фильма, Шурка ругала себя за «дурную злость». Промчавшись рысцой по мосту через железнодорожные пути и пустырь, отделявший улицу от станции, девушка пошла медленнее: домой возвращаться не хотелось. Там опять пьяный с утра отец, и хотя он последнее время не дебоширил, однако видеть его не хотелось в таком виде.

Над городом лежала ночь, под ногами хрустел первый октябрьский снежок, а над головой — бескрайнее черное небо. Шура закинула голову, выискивая знакомые созвездия, и вдруг из проулка вылетела стайка привидений. Заулюлюкала, засвистела, заскакала вокруг Шуры. Она и сама проделывала такое, когда училась в местной начальной школе, да и выучка сталинской улицы давала о себе знать, поэтому не растерялась Шура.

— Ах вы… — девушка одной рукой схватила ближайшее «привидение», а другой отвесила затрещину. Привидение возмущенно заорало:

— Оуа! Больно же!

Шура сдернула с пленника привиденческое одеяние из простыни, и перед ней предстал Андрюшка, мальчишка с соседней улицы. Пока усмиренное «привидение» хлопало глазами, Шура поймала еще одно и точно так же хлопнула по загривку, а затем сдернула с мальчишки простынь, обнаружив под ней пионера из своего отряда. Остальные «привидения» сыпанули в разные стороны…

Исподволь Шура узнавала характеры своих подопечных. Усов, невысокий щупленький парнишечка, в школе — первый хулиган, а вот похвалила его Шура однажды, и он засиял щербатой улыбкой. Шура поняла, что Усов просто привык к ругани взрослых, а похвала для него вроде конфеты — сладка и желанна. С тех пор Шура не упускала случая нахваливать мальчишку, и тот стал ее верным адъютантом. Наладился контакт и с Игорем Бежиным, который жил на Лесной. Мальчишка пожаловался как-то, что у него сломался фильмоскоп, заменявший в то время ребятам и телевизор, и видео, да и то не во всякой семье был этот немудрящий аппарат. Шура решила «тряхнуть стариной», в один из вечеров зашла к Бежиным и вместе с Игорем починила фильмоскоп. Так у нее появился второй адъютант. И когда надо было к очередному сбору выучить стихи, то Усов и Бежин охотно согласились это сделать, причем Игорь читал стихи даже лучше девчонок. Ну а в завершение всего на сборе смотрели диафильмы с помощью фильмоскопа Игоря.

Возвращались они после пионерского сбора домой дружной толпой, и Шура не успевала отвечать на вопросы своих «пионериков» — так им понравился сбор и диафильмы, титры которых читала сама Шура, и песни, которые они пели на сборе. Ребята наперебой вспоминали смешные оплошности друг друга, девчонки пытались уцепиться за руку своей вожатой, однако по бокам шли ее «адьютанты» и никого не подпускали к вожатой даже на шаг.

Шура не знала, насколько удалось ей освободить ребят от влияния Колесова, однако больше никто ей не устраивал привиденческих проверок, да и в компании Колесова она больше своих «пионериков» не видела.

В том году вся молодежь страны отмечала пятидесятилетие комсомола, и Шура была избрана от комсомольцев отдела культуры на торжественное городское собрание. Со сцены говорились торжественные речи, назывались имена лучших организаций, но почему-то награды были вручены работникам горкома партии, исполкома, поощрили даже… заместителя директора банка за отлично организованную работу с молодежью.

Шура смотрела на тех, кто принимал почетные грамоты, и думала: «А как же рядовые комсомольцы? Ведь это они работали, они приносили славу организации, а награды почему-то получили руководители? Неужели опять началось деление на простолюдинов и знать? Неужели все решает должность, а не талант, деловые качества людей?»

Шура постаралась отогнать от себя эту вредную мысль, однако вскоре по письмам друзей-«орлят» поняла, что и они задумываются: в стране что-то не так… И росла неудовлетворенность от этого неуловимого «не так».

«Моя работа меня не удовлетворяет, — писала Галка Лаврова, ее главная подружка по „Орленку“, — и виновата в том не только я. Ты же знаешь, я работаю вожатой в школе, и моя работа совершенно никого не интересует. Я могу быть занята работой с утра до вечера, а могу проболтаться без дела весь день, и никто не поинтересуется, почему я праздно шатаюсь по школе. Вот такое у нас отношение к пионерской работе. Я даже и работой это назвать не могу — занятие. Некоторые мне говорят: „Что ты так беспокоишься? Тебе больше всех надо? Плюнь на все и живи спокойно, получай свои шестьдесят рублей.“ А меня тошнит от этого спокойствия. И решимости сломить это равнодушие не хватает… Жизнь в „Орленке“ была для меня праздником, сейчас мне кажется, что все это было во сне — та яркая кипучая жизнь среди единомышленников, людей неравнодушных. Конечно, и среди нас были случайные люди, приехавшие просто отдохнуть, потому что родители приобрели по блату путевку. И все-таки хочется вернуться назад, в „Орленок“, хоть на один денечек…»

И тогда Шура поняла причину этого «не так»: их воспитание в школе шло вразрез с реальной жизнью. Взрослые учили: надо делать так, а за спиной детей часто поступали иначе. Ее поколение все-таки старались оградить от лжи и лицемерия, но уже стали появляться в школе учителя, которым было и в самом деле безразлично будущее их учеников, страны, они словно повинность отбывали в школе, и этот вирус безразличия постепенно распространялся все дальше по цепочке — равнодушными ко всему становились и ученики. И вот окончил ученик школу, поступил в первый попавший институт, окончил его через пень-колоду, поехал по распределению работать, отработал без всякого желания и вернулся домой. Но большая часть все-таки поступала в ВУЗы по призванию, стремилась быть полезной обществу. И когда в стране наступило время перемен, у власти оказались по какой-то странной иронии именно самые равнодушные ко всему, кроме собственной персоны. И поколение Шуры, самая лучшая ее часть, оказалось в положении человека, который стоял над пропастью: ноги его упирались в осыпавшиеся края, и никак не мог он шагнуть ни вправо, ни влево без риска упасть вниз. Кто-то умудрялся качнуться вправо и, приспособившись к новым жизненным канонам, шел вперед, кто-то останавливался перед пропастью, не в силах ее преодолеть. А кто-то и срывался вниз, сраженный жизненной безысходностью от неумения ни выжидать, как те, кто остался перед пропастью, ни выбросить из души те принципы, которым следовали раньше, как сумели сделать перешагнувшие пропасть. И никому было невдомек, что человек не пропасть перешагнул, а перешагнул через самого себя, тот рубикон, который называется совестью.

Но это было потом…

А пока шел 1968 год.

Уже четыре года во главе страны Советов был Леонид Ильич Брежнев: в октябре 1964 года Хрущева отстранили от руководства Коммунистической партии и страной. Сразу же были отменены талоны на продукты, полки магазинов наполнились, свободно можно было купить сгущенное молоко, тушенку, различные рыбные консервы, сахар, макароны. Не подрывая веры в коммунизм, Брежнев не давал, как Хрущев, опрометчивых обещаний построить его, например, в 2000 году. При нем перестали говорить о культе личности Сталина, который, хоть и был грузином, но главенствующую роль в развитии страны отводил русскому народу. А Брежнев на торжественном собрании, посвященном пятидесятилетию Октябрьской революции, провозгласил о построении в СССР «развитого социалистического общества», о том, что отныне существует однородное общество — советский народ, в котором нет национальных разногласий: все национальности равны и полноправны. В последствии такая концепция равноправия народов, больших и малых, привела к тому, что приоритет отдавался малым народностям и гражданам республик, а русский народ все больше оказывался в тени, и никто даже не задумывался, что, чем больше нация, тем больше ее вклад в развитие страны. И в то время, когда каждая республика взращивала национальную гордость в своих гражданах, русский народ, воспитанный в духе интернационализма, не придавал этому значения — вот почему русские ребята никогда не обращали внимания на принадлежность своих одноклассников к другой нации и дружили со всеми.

Глава XII — Хозяйка

К чему хандрить, оплакивать потери?

Когда б хоть легче было от того!

Н. Некрасов

****

Канут горести. И хворости.

И размоется беда.

И от них на сердце вскорости

Не останется следа.

С. Островой

— Дружникова! Почему на тренировки не ходишь? — тренер лыжной команды Владимир Дмитриевич смотрел сердито.

— Комсомольское собрание было. Не успела, — шмыгнула Шура носом.

— Не успела, не успела… — передразнил ее тренер. — А на соревнованиях я за тебя буду бежать?

— Дак…

— Дак-дык! Все отговорочки, а о дыхании не думаешь, технику не шлифуешь. Как в норму придешь без тренировок?

Шура виновато потупилась. Стыдно, конечно, перед Дмитричем. Но не разорваться же. Она комсорг в группе техников-технологов изготовления форм высокой печати, а попросту — наборщиков, отвечает за девчонок наравне с куратором. Работы — выше головы, и порой Шура жалела, что в автобиографии упомянула о своей школьной общественной деятельности. Но скорее не эта строчка была причиной того, что Дружникову на первом же групповом собрании выбрали комсоргом, а то, что скрытая энергия, которую когда-то заметила Эрна, стала видна и другим. Так что с первых дней учебы Шура впряглась в общественную работу, стараясь сплотить своих новых подруг в крепкий дружный коллектив.

А Дмитрич уже сменил гнев на милость, ворчливо попенял:

— Носом шмыгаешь, мало вам дня, и по ночам на улице болтаетесь, совсем о себе не думаете. Лекарства, хоть какие, есть?

Шура помотала отрицательно головой.

— Пойдем ко мне в кабинет, у меня в холодильнике варенье стоит малиновое, возьмешь с собой, попьешь в общежитии чайку горячего с малиной, глядишь, и пройдет хвороба.

И Шура молча зашагала за тренером.

Уже год Шура Дружникова жила в Куйбышеве и училась в полиграфическом техникуме. Сюда ее занес не ветер романтики — уж на Урале романтики хоть отбавляй, да и Свердловск по количеству различных учебных заведений намного престижнее Самары-городка. Просто Шура со свойственной ей практичностью рассудила, что надо поскорее получить специальность: родители — пожилые, больные люди, мало ли что может случиться. Подумав, решила поступить в полиграфический техникум: нравится работать с механизмами, умеет рисовать, да и, работая в типографии, все-таки, будет иметь дело с газетой. А в университете можно будет потом учиться и заочно.

Полиграфических техникумов в Союзе четыре, ближайший — в Куйбышеве, ему всего пять лет, значит, и оборудование новейшее, и преподаватели с выдумкой, потому Шура и решила поехать в Куйбышев. К тому же это город, где жил когда-то Владимир Ильич Ленин, а что касалось Ленина для Шуры, как и для большинства советских людей, было свято.

Павла Федоровна, узнав о намерении дочери, всполошилась:

— Шурочка, да как же так? Учиться, конечно, надо, но ведь такая даль!

Ей, почти всю жизнь прожившей в Тавде, страшно отпускать дочь в город, где ни родных, ни знакомых.

— Мам, а Москва и Ленинград еще дальше, а Киев — на Украине, — улыбнулась Шура, — так что не беспокойся, что еду в Куйбышев.

— Все равно — даль, можно ведь и в Свердловске учиться, глядишь, иногда бы и на выходные приезжала, — упрямо возразила Павла Федоровна.

— Ну, мама, — Шура обняла ее. — Я все обдумала. Институт — это долго. Да и лучше будет, если я сама решу. Что-то выйдет не так, то никого, кроме себя, ругать не придется.

— Вот всегда ты так: сама да сама! — укорила ее мать.

— Мам, да ведь ты меня такой воспитала, — Шура опять улыбнулась: мать еще не поняла, что дочь давным-давно все решает сама не только за себя, но и за родителей. А Павла Федоровна, словно подтверждая главенство дочери в семье, выдвинула последний и, наверное, самый для нее важный аргумент:

— Шурочка, а как же мы с отцом? — она глянула несмело в глаза дочери.

Да… Это — вопрос вопросов, но Шура думала и об этом. Уезжать, бросив родителей, вроде, и нельзя, но и учиться надо, и если ради них пожертвовала учебой в университете, то следует получить хотя бы среднее техническое образование. Родители, конечно, между собой обсуждали, как будут жить без Шуры. Мать написала Виктору в Тюмень, спросила, можно ли будет пожить у него во времянке, пока Шура учится, однако Виктор ответил, что планирует времянку переделать в баню. Шура, узнав об ответе брата, расценила его вежливым отказом. Но ничего, три года пролетят быстро, зато потом она, работая самостоятельно, и родителям сможет помогать.

Вечер перед отъездом в Куйбышев прошел почти в полной тишине. Даже Ярик смотрел на девушку грустными глазами и тяжко вздыхал.

Шура уложила вещи в чемодан и отправилась спать в свою «летнюю резиденцию» на второй этаж дровяника, где устроила небольшую мастерскую. Она долго не могла уснуть, думая о том, что ее ожидает в незнакомом городе, поступит учиться или нет. Сквозь выбитый сучок в доске стенки сарая, Шура видела, что родители тоже не спят: в квартире горел свет. Он был такой ласковый, словно звездочка в ночи, такой приветливый. Свет родного окна…

Незаметно сморил сон, и вдруг над головой раздался грохот, словно на крышу сарая из самосвала одним махом свалили чугунные чушки: на город налетела неожиданная гроза. Шура испуганно встрепенулась, приникла к сучку-глазку, но на улице была чернильная темень, лишь по-прежнему светилось окно в их квартире. И вдруг Шуре показалось, что прямо ей в глаз ринулось с высоты голубое злое пламя, девушка отшатнулась, а через мгновение по крыше застучала железная дробь, и опять невидимый небесный самосвал свалил на землю свои железные чушки. «Трах-тах-тах-рах-рах-ах!..» — зарычал гром, и опять сквозь дырку в стене полыхнул голубой свет.

Шура укутала голову одеялом: она с детства почему-то боялась грозы, однако грохот все равно достигал ушей, казалось, что сотни чертей устроили шабаш. Одни толкли железный горох, другие дрались кривыми саблями. Шура не выдержала и решила сбежать домой за толстые надежные стены. Вздрагивая от грома над головой, натянула халатик и выскочила из сарая. Едва защелкнула замок на двери, как хлынул ливень. Косой, крупный, словно град, дождь. В одну секунду на ней не осталось сухой нитки. Шура скользнула по лестнице вниз, радуясь, что не зря трудилась, зачищая перила абразивной шкуркой, а то бы, наверное, ладони занозила до костей и помчалась к теплому свету окна, забарабанила по стеклу, сообщая о своем возвращении. Мать глянула в темень, приложив ладонь козырьком над бровями, чтобы рассмотреть, кто буянит за окном помимо грома, и в свете очередной молнии увидела дочь.

— Господи, Шурочка, промокла-то как! — засуетилась мать, стараясь обогреть дочь.

Отогревшись горячим чаем, заботливостью матери, Шура забралась в свою постель и вскоре заснула под шорох дождя за окном. Последней мыслью было: «Интересно, почему именно сегодня налетела гроза? Может, это предупреждение, чтобы я не уезжала? Или наоборот благословение?»

Провожать Шуру на вокзал отправилась одна Павла Федоровна. Она еле сдерживала слезы: вот и последнее дитя покидает дом, смотрит печально, а в глазах посверкивает радость. Павла Федоровна и понимала эту радость: трудно Шуре с ними, стариками; и в то же время одолевала обида: уезжает, эгоистка, в такую даль, не понимает, каково им придется одним… И тут же, как Ефимовна когда-то, Павла Федоровна укорила себя: «Зачем же я так думаю? Пусть учится, ей жить, вперед идти, а наш путь вот-вот и оборвется».

А Шуру и в самом деле грусть покинула, едва поезд тронулся. Она помахала матери в открытое окно купе. Правда, мелькнула мысль, что, может, и зря поехала в Куйбышев, можно было бы и в свой деревообрабатывающий техникум поступить, работала бы потом на лесокомбинате, другие же работают. Однако позднее раскаяние покинуло девушку с последними огоньками родного города. Поезд мчался в ночи, по вагонным окнам заколотил дождь, вновь запорыкивал гром, но Шура уже не пугалась, посчитав на сей раз грозу и дождь хорошей приметой, предвестницей удачи.

А удача и впрямь сопутствовала Шуре. Без хлопот в Свердловске купила билет до Куйбышева, доехала туда без приключений, первую ночь провела не на вокзале, как думала раньше, а у новых знакомых, попутчиц по купе. Повезло ей потом и в техникуме: удалось устроиться на время экзаменов в общежитии, и соседка по комнате, Лина, оказалась славной.

И сразу, едва были выполнены все формальности в общежитии, девушки отправились на Волгу, которую Шура, однажды увидев, полюбила не только за то, что многоводная, величавая, но что Волга — русская река.

Шура выросла в городе, где жили и калмыки, и немцы, в древности по рекам реки Тавды селились вогулы. Кроме того, в городе оседали бывшие заключенные всех национальностей, которым в течение пяти лет не разрешалось выезжать за пределы города, женились, у них рождались дети. Может, и в жилах Шуры тоже текла десятая или сотая часть татарской, вогульской либо другой крови, ведь родовые корни ее матери были в Вятке, а отец родился на Урале. И уважая представителя любой национальности — лишь бы человек был хороший, ведь Эрна была немкой — Шура всегда с гордостью говорила, что она — русская.

Волга у Куйбышева намного шире, чем возле Казани. Накануне она была серая, хмурая, потому что и день был пасмурный, дождливый, созвучный невеселому настроению Шуры: она еще не знала, где будет жить. А тут глазам девушек предстала голубая лента, по которой пробегали золотые искры. Солнце отражалось в воде, и по этим золотистым бликам сновали юркие, как мальчишки-сорванцы, буксиры-бегунки, точь-в-точь — тавдинские. Более степенно, разваливая воду на высокие белопенные буруны, двигались прогулочные катера, и уж совсем важно, с чувством собственного достоинства, как дородные матроны, плыли трехпалубные теплоходы.

Девушки добрели от набережной до песчаного пляжа, где песок был настоящий морской, рассыпчатый, горячий и потому они решили остаток дня провести на пляже.

Девушки разделись, вошли в воду, и хотя не было в ней светлой прозрачности реки Тавды — она была серой, кое-где виднелись радужные топливные пятна, но все-таки это была Волга. Видимо, и новая приятельница почувствовала тоже самое, что и Шура, поэтому, зачерпнув ладонями воду, тихонько продекламировала: «О, Волга, колыбель моя, любил ли кто тебя, как я?..»

Вдоволь нагревшись на солнышке, девушки пошли гулять по городу. Он оказался очень зеленым, только в отличие от Тавды, где главное дерево на улицах — тополь, в Куйбышеве росли липы, клены и рябины, рдевшие плотными густо-красными кистями. Зашли в техникум, чтобы узнать расписание сдачи экзаменов. Рядом с расписанием пришпилен кнопкой листок с информацией о полученной почте, и Шура увидела свою фамилию — пришло письмо из дома. Стало тепло на сердце и грустно: она уже соскучилась по маме. На следующий день отправились на экскурсию в музей Ленина, который располагался на углу Рабочей и Ленинской. Дом тот принадлежал купцу Рычкову. Внизу была лавка, на втором этаже — шесть комнат, там и жила семья Ульяновых три года. Семья была большая и веселая — мать, Мария Александровна, старшая дочь Анна с мужем Марком Елизаровым, дети — Маняша, Оля, Митя и Володя. Комната Володи — мрачная, оклеена синими обоями. В ней — простая железная кровать, стол, стул и этажерка в углу. К этим вещам руки Ленина не прикасались, но вещи были из того времени, чтобы создать соответствующую атмосферу. Лина буркнула, дескать, не музей, обман один. Шура ответила, что на все музеи истинных вещей не наберешься, главное — дом тот же самый.

Через две недели Шура вернулась в Тавду студенткой Куйбышевского полиграфического техникума. Лину тоже зачислили, но в другую группу. Абитуриентов было столько, что руководство техникума решило создать две группы техников-технологов изготовления форм высокой печати. Что это значило, ни та, ни другая не знали, однако обе были рады, что стали студентками. Так Шура открыла новую страницу своей жизненной книги и была весьма тем довольна…

Сентябрь в Поволжье был в тот год на диво солнечный и теплый, словно вновь вернулось лето. Солнце так поджаривало землю, что она изнывала от этого жара, трескалась, а грунтовые дороги размолачивались колесами автомобилей в мелкую надоедливую пыль, которая забивала ноздри, рот, лезла в глаза. Вот по такой дороге, что змеей вилась среди скошенных полей, и двигались автобусы со студентами-киптовцами, которых направили помогать трудовому колхозному крестьянству справиться с обильным урожаем картошки — традиция была такая в то время, что первокурсники всех учебных заведений страны сентябрь проводили в колхозах. Шура давно привыкла к уборочным кампаниям. С пятого класса она в начале учебного года то копала в колхозе картошку, то убирала сено, то работала на зернотоке, а колхозники в это время отправлялись на рынок.

Автобус, в котором ехала Шура, часто глох и вскоре отстал от всей колонны. С одной стороны это хорошо: не глотали пыль из под колес переднего автобуса, а с другой — ехали уже третий час, и конца пути не видно. Шофер сначала посмеивался, глядя, как девчонки-полиграфистки галдят да соревнуются в песнях, а потом, измученный капризами мотора, сердито рявкнул:

— Да замолчите вы, сороки, или нет?

И не столько этот окрик, сколько жара и усталось заставили девушек замолчать, так что до большого села Новый Буяна доехали в полной тишине. Автобус остановился в центре села, и девушки, подхватив свои вещи, высыпали из автобуса. И зря. Оказалось, что бедолага-шофер завез их не туда: конец их пути в неведомых Красных Горках.

И опять дорога, опять пыль…

Лишь под вечер добрались до палаточного лагеря, где им предстояло жить неведомо сколько, а именно до завершения уборки картофеля. Автобус был встречен восторженными воплями дюжих парней, которые исполнили на площадке дикий индейский танец, как подумали девушки-полиграфистки — в их честь.

— Ого, какая встреча! — заиграла глазами Тина Власьева, однако, ребята обрадовались не им, а транспорту, на котором парни, студенты-речники, должны были вернуться в город.

— Милый ты наш, хороший! — заорали дюжие молодцы и полезли в автобус.

А девушки остались.

Жить им предстояло в громадных армейских палатках, раза в два больше тех, что были в «Солнечном» лагере в «Орленке». У Шуры слегка потеплело на сердце, вспомнились друзья-«орлята». Правда, там стояли настоящие кровати, постели были чистые, а здесь выдали тонкие одеяла да наматрасники, которые девушки набили соломой из стога неподалеку. А спать предстояло всем вповалку на длинных нарах, сколоченных из грубых досок вдоль стен палатки. О простынях не было и речи.

Устроившись, девушки тут же отправились на экскурсию по лагерю и первым делом узнали, где кухня, и когда будет ужин. После ужина разбрелись: кто — на волейбольную площадку, кто — к костру, у которого уже собрались певцы-гитаристы. Шура же отправилась в лес. Вместе с ней пошли Люба Вишнякова и Рая Картушева, приехавшие из пограничного района в Киргизстане. И что елка, что сосна — им было все равно: они выросли в горной местности, где много фруктовых деревьев, даже в горах.

Шура любила лес. В любое время он красив. Зимний поражает тишиной, летний — звоном птиц, а осенний своими броскими красками хоть и радует глаз, но навевает грусть. Лес ее родины — сосновый, а здесь впервые в жизни она увидела дубовую рощу. Тихо-тихо было в ней, деревья печально кивали кронами, лишь под ногами шуршали сухие листья.

Солнце, большое ярко-красное яблоко, утопало в облаках. От огненного цвета заката голубые облака приобрели зловещий фиолетовый оттенок, предвещавший ветер и дождь. Из темного оврага, до которого добрели девушки, поднимался густой запах прелой земли и листьев. Мрачность оврага скрашивалась последними лучами солнца, которые бегло проскальзывали по веткам оголенных кустарников на обрывистых берегах оврага. На дне оврага было уже темно, так что девушки не решились исследовать склоны оврага, заросшие кустарниками.

И березы были уже безлистые. Трогательно светились в роще, как свечки, их стволы, уныло свесились вниз тонкие веточки, словно старались прикрыть свою наготу. Милые лесные кокетки, где же ваши мини-юбочки? И прошелестели березы: «Хулиганил ветер, все пугал зимою, юбочки сорвал он и унес собою…»

Среди позолоченной, уже сильно поредевшей, листвы дубов то тут, то там вспыхивали алые фонарики — это последний солнечный зайчик резвился на кронах осин. И редко-редко глаз обнаруживал зелень сосны, которая и зимой и летом — одного цвета…

Следующий день и в самом деле был пасмурный, над полями стоял туман, и тек по лагерю рваными клочками ваты. У столовой колотил, что есть силы по куску рельса физрук Владимир Дмитриевич.

— На зарядку, на зарядку становись! — зычно кричал другой физрук — Рудольф Давыдович.

Ворча, девушки построились на полянке, вяло поднимая по команде руки. Владимир Дмитриевич рассердился, обозвал всех сонными курицами, однако девушки не стали шевелиться быстрее. Правда, к концу «ссылки» все зарядку стали делать очень энергично: сильно похолодало, и спасение после холодной ночи было только в движении. Но в первый день об этом никто не знал: в памяти оставался минувший жаркий и пыльный день.

Туманное утро продолжилось пасмурным серым днем. В поле дул сильный ветер, и никуда от него не спрячешься, не уйдешь, потому что перед глазами — бескрайнее поле с пучками скошенной картофельной ботвы да бурты картошки. А дом родной — далеко-далеко, словно и не существует ничего в мире, кроме этого поля, картошки и картофелекопалки со странным названием — маципура. Хорошо, что четвертую группу, в которой была Шура, поставили на погрузку автомашин, а то на том пронизывающем ветру можно было закоченеть. Подкатывала машина, в нее карабкались Шура и Нонна Лесова, признанные «вратари» — уж больно ловко они ловили ведра, которые метали им в кузов парни, ссыпали картошку в кузов, и ведра, звеня дужками, летели обратно. Машина уходила, и все бежали через дорогу к стогу соломы, зарывались в нее и ждали другую машину.

Под вечер начал накрапывать дождик, однако девушки загрузили очередную машину до конца и отправили ее в хранилище. Вскоре груженая машина вернулась обратно. «Экспедитор» Кешка плевал постоянно на землю и сердито рассказывал:

— Сырая, понимаешь, говорит, понимаешь, нельзя ее в хранилище принимать! Подумаешь, блин, обиделась, что я ее тетенькой назвал, черт возьми!

— Ты бы ее бабушкой еще назвал, — захохотали девчонки, потому что приемщице Зине было от силы лет двадцать, все знали ее, потому что «экспедиторство» в Красные Горки было своеобразным отдыхом от работы в поле, и все по очереди становились «экспедиторами».

Однако на самом деле было не до смеха: пропал час работы, да еще выгружать придется — шофер не поедет груженый на стоянку, и другую машину Зина тоже может завернуть таким же манером.

— Костя, Лешка — живо в село, сдавайте машину, как хотите, хоть зацелуйте эту Зинку, — зашипела от возмущения Рая, другие поддержали ее, и парни тут же прыгнули в машину, а группа потрусила к стогу: поскорее зарыться в теплую солому, отдохнуть хоть немного…

Руки в земле, спины не разогнуть, и вдруг желанный, невообразимо прекрасный возглас:

— Карета подана, дамы! — это кричал Тимур, шофер «личного» самосвала четвертой группы, длинный парень с наглой ухмылкой на лице, которая, наверное, и во сне не сползала с его лица. Из кабины выпрыгнули Костя с Лешкой — рот до ушей: уговорили они все-таки Зинку, сдали картошку! Да и в самом деле, здесь, в полевых буртах, картошка не будет целее.

Девчонки полезли в кузов, уцепились в борта самосвала — как бы не вылететь по дороге: Тимур — местный лихач, пока не растрясет внутренности пассажиров — не успокоится.

— ГАИ на вас нет, — бурчит Власьева. Она не привыкла к такой «карете» — избалованная девчонка. Рассказывала, что родители — важные люди, даже в школу она ездила на машине. Ей не особенно верили, потому что странно, каким ветром занесло такую «важную» персону из Ташкента в Куйбышев, а, например, не в Москву на факультет международных отношений. А здесь все ей здесь не нравилось — погода, лес, да и сокурсниц едва терпела, считая себя выше их по интеллекту.

Тимур не дал ей излить желчь, рванул с места свой самосвал, а при такой тряске можно и язык откусить, если будешь болтать. Ветер засвистел в ушах. Дождь разошелся не на шутку, косые струи секли лицо, однако на душе радостно: наконец-то завершился этот кошмарный день! И всякий раз, когда машина подпрыгивала на ухабе, над полем проносился дружный стон. Девчат мотало из стороны в сторону, но уж лучше ехать на этом «такси», чем топать пешком пять километров до лагеря. К тому же душка-Тимур всегда тормозил свое «великолепное такси» у самой столовой. Вскоре, отмытые и веселые, девушки дружно застучали ложками под навесом столовой, и ничего вкуснее в мире не было, чем густая перловая каша и горячий компот!

Таких дней было ровно двадцать — светлых и пасмурных, тихих и ветреных, погожих и дождливых… Когда дождик едва моросил, студенток все-таки отправляли в поле, и за день от непогоды одежда набухала сыростью, потому после ужина на территории лагеря разводились костры, возле которых девчонки грелись и обсыхали. Тем, кому не хватало места у костра, искали другие «теплые местечки», и однажды случился даже курьез: кто-то бросил свою куртку для просушки на дизель, обеспечивающий лагерь электроэнергией. Дизелю это не понравилось — куртка вспыхнула пламенем, загорелся и дизель, а студенческий лагерь остался на сутки без света, так что завтрак выдали сухим пайком — повара не успели на костре сварить кашу.

В сильный дождь девушки сидели в палатках на нарах, закутавшись в куртки и одеяла. Так что неудивительно, что многие возвратились домой простуженными. А вообще простуда обходила их стороной. Лечились девушки легко и просто: всей комнатой ели лук и грели ноги в горячей воде. Но главное, девушки присмотрелись друг к другу, определили, кто на что способен, сдружились, правда, куйбышевские, их было пятеро, мало общались с иногородними, которых объединяла тоска по дому, им нравилось рассказывать друг другу о своих краях, о родителях, о друзьях. Шура подумала и предложила оформить альбом «Край родной» — и все ее дружно поддержали, разумеется, кроме самарских — так себя называли местные, потому что Куйбышев — это бывшая Самара.

— «Жизнь студенческая, жизнь голодная, квартира маленькая да холодная…» — Шура Дружникова сидела на кровати по-турецки и горланила недавно сочиненную песню.

— Да уж… Лучше пусть квартира холодная, чем палатка, — проворчала Рая Картушева и осведомилась. — А ты долго будешь так сидеть? Через полчаса выходим.

— Вы хоть сами соберитесь к тому времени, а за меня не беспокойтесь, — улыбнулась Шура.

Удача продолжала идти рядом с Шурой. Как иначе назвать то, что после возвращения из колхоза ей и еще трем сокурсницам удалось получить направление в общежитие? Правда, от Молодогвардейской далековато, зато большая экономия: частные квартиры — дорогие. Впрочем, Шуре не приходилось жаловаться на отсутствие средств: училась она хорошо, потому получала стипендию. И отец регулярно деньги присылал. Потому, имея пятьдесят рублей в месяц, Шура могла считать себя богатой студенткой: питалась вполне прилично и могла покупать необходимые для жизни мелочи, даже могла себе позволить пару раз в месяц посетить театр или концерт залетных московских звезд. Вот и сейчас они всей комнатой собирались на такой концерт. Девчонки метались по комнате, вырывая друг у друга утюг, чтобы погладить одежду, а ее платье висело в шкафу, приведенное в порядок еще вчера. Одевшись, она вместе с Нонной Лесовой ожидала, пока соберутся Картушева и Вишнякова.

Куйбышевский дворец спорта иногда превращался в концертный зал, вот и на сей раз в центре хоккейной площадки была сооружена сцена, правда Шура с подругами сидела на самом последнем ряду — такие удалось достать билеты, и Рая, самая ворчливая из четырех подруг, бурчала, что пожалели денег и ничего не видно.

— Хватит уж тебе разоряться! — рассердилась Люба. — Какие были, такие и купили! Не мешай! — и сунула в ее руки театральный бинокль, купленный в складчину в комиссионном магазине.

Шура не обращала на них внимания: Рая и Люба родом из одного села, дружили фактически с пеленок, перепалки — своеобразное дополнение их дружбы, потому что характер имели совершенно разный. Люба — невысокого роста, спокойная по характеру, что бы ни случилось, считала, что так, значит, надо. Рая имела взрывной характер, быстро выходила «из себя», да и комплекцией отличалась от Любы — высокая, массивная, но толстой ее назвать было нельзя. Подружки долго бы пререкались, если бы не Нонна Лесова — самая уравновешенная в их комнате. Нонна грозно шикнула на обеих, и они послушно затихли, потому что Лесова была старше всех, словом — «авторитет».

На сцене одна за одной «вспыхивали» звезды — ансамбль «Гайя», Юрий Гуляев, Валерий Обадзинский. И вдруг зал взорвался апплодисментами: в лучах прожекторов возникла женская фигура, то была Клавдия Шульженко. Как-то раз Шура слышала, что современной певице, чтобы прославиться, нужно пять минут: если есть у тебя хотя бы подобие голоса, музыкальный слух, умение держаться на сцене — остальное за тебя сделает радио и телевидение. Но Шульженко, чтобы заслужить право на такую громовую встречу, любовь и признание, понадобилось немало поколесить по фронтовым дорогам России, и ее песню о синем платочке знал весь мир. Отец рассказывал, что фронтовые бригады артистов порой выступали рядом с передовой. Когда Шульженко приезжала в его часть, отец даже пытался приударить за ней, потому что на правах комиссара политрезерва фронта находился рядом. Отец очень любил слушать Шульженко. И вот она стоит в лучах прожекторов — стройная, улыбчивая.

— Сколько же ей лет? — задала вопрос Люба, и Шура ответила ей:

— Не знаю, на вид лет пятьдесят…

Люба засомневалась:

— Нет, она, по-моему, старше.

— Голос-то, голос какой! — утихомирилась, наконец, Рая, перейдя к восторгу. — А руки, посмотрите, какие у нее руки, два белых лебедя… — и запоздало проинформировала: — Я читала, ей семьдесят один год.

И вдруг в праздничное восторженное настроение ворвался грохот сидений — часть зрителей заспешила к выходу, боясь, что опоздают на автобус, однако Шура, как и ее подруги, осталась на месте. Девушки всегда выходили из зала в числе последних, хотя знали, «последние» сядут в собственные автомобили и уедут, а они будут бежать трусцой, чтобы успеть к трамваю. Бывало, что и не успевали. И все-таки не уходили, сидели до конца.

Иногда, случалось, гости-гастролеры, которые рангом пониже, приезжали прямо в техникум, потому что воспитательная работа в техникуме была на высоте. Техникум открылся в период подготовки к празднованию столетнего юбилея Ленина, и комсомольские организации сразу стали сдавать Ленинские зачеты. В КИПТе (так звался коротко полиграфический техникум) пошли дальше: создали многолетнюю программу «По Ленинским местам». Самый первый набор в летние каникулы ездил на теплоходе в Ульяновск, на второй год КИПТ, «обросший» уже новыми группами, на поезде побывал в Ленинграде и Москве.

Курсу Шуры пришлось довольствоваться изучением биографии Ленина в местном Доме-музее. Но в год столетия предстояла поездка в Польшу. Шуру включили в состав группы, однако ей так и не пришлось побывать за границей: родители не дали денег, мать прислала рассерженное письмо: «Ты, видимо, с ума сошла, думаешь, что мы тут в золоте купаемся, захотелось тебе по заграницам поездить. В Польшу ей захотелось! А в Америку не хочешь?» Письмо Шуру обидело. Все она понимала, знала и то, что родители живут не в роскоши, даже на вступительные экзамены ездила за свой счет — скопила необходимую сумму, пока работала в библиотеке, и первое время жила в Куйбышеве, благодаря своим сбережениям. Но отец снова начал пить, потому родителям денег не хватало. А просила-то всего пятьдесят рублей: ей выделили бесплатную путевку, надо было лишь за питание да за билеты до Москвы заплатить — там формировался туристический поезд в Польшу. Но свою обиду Шура сдержала, и в то время, когда подруги развлекались в Польше, она занималась ремонтом квартиры в Тавде, вспоминая торжественный вечер, посвященный столетию Ленина.

Шура, как и в школе, в техникуме оказалась в центре общественной работы. Как на первом курсе выбрали ее комсоргом группы, так она и «тянула лямку» беспокойной комсомольской работы до окончания техникума наравне с кураторами. Кроме того, Шура занималась спортом, участвовала в художественной самодеятельности. В общем, неплохо это у нее получалось — руководить своей группой, если Шура не осталась без внимания на торжественном вечере в честь юбилея Ленина. В тот день преподавателям техникума вручили юбилейные медали, а студентов наградили Почетными грамотами. Когда Шуру пригласили на сцену для вручения ей Почетной грамоты, зал дружно аплодировал, вторую отметил также аплодисментами. При вручении третьей грамоты по залу пробежал смешок, а когда смущенная Шура поднялась на сцену в четвертый раз, студенты дружно рассмеялись, и директор техникума, пожимая ей руку, сказал под дружный хохот зала:

— Дружникова, можешь вообще на сцене остаться, а то тут еще тебе, наверное, грамоты причитаются…

Страна отпраздновала столетие со дня рождения Ленина. И в техникуме разработали новую программу, направленную на патриотическое воспитание молодежи. Она начала действовать уже в апреле, едва завершились юбилейные празднества. В рамках этой программы на встречу с молодыми полиграфистами был приглашен Владимир Иванов, исполнитель роли краснодонского комсомольца Олега Кошевого в фильме «Молодая гвардия», созданного по роману Александра Фадеева. В фильме снималась целая группа выпускников ВГИКа, народных любимцев — Нонна Мордюкова, Вячеслав Тихонов, Сергей Гурзо… И молодежь с замиранием сердца смотрела этот фильм, восхищалась бесстрашием Сергея Тюленина, мудростью Вани Земнухова, мужеством Любки Шевцовой, которая даже смерть встретила с улыбкой, так злившей фашистов.

Спустя двадцать лет фадеевский роман будет охаян, да и важность деятельности самих молодогвардейцев принизят до такого уровня, что, вроде, погибшие комсомольцы-краснодонцы и не с фашистами воевали, а просто хулиганили. А, между тем, в молодежной организации «Молодая гвардия» было более ста человек, многие жили в окрестных селах. Она просуществовала недолго, но принесла немало неприятностей фашистам, так досадила им, что не нашли оккупанты иного пути расправиться с ребятами, как внедрить в их ряды провокатора. Одно это говорит о том, насколько серьезно захватчики относились к существованию «Молодой гвардии», считая, что в ней находятся взрослые умудренные опытом люди. Когда молодогвардейцы были арестованы — провокатор выполнил свое черное дело очень добросовестно — после пыток шесть человек из них были расстреляны, остальные сброшены в отработанную шахту. После освобождения Краснодона оттуда поднимут более семидесяти погибших молодых людей, которые так и не увидели освобождения своего родного города, не выполнили то, о чем мечтали. А мечтали они стать летчиками, врачами, учителями, хотели работать в шахте, трудиться на земле… И очень любили свою Родину, потому бесстрашно вступили в противоборство с фашисткой военной машиной. И даже в страшном сне не могли представить, что и организацию «Молодая гвардия» и сам роман начнут подвергать сомнениям, а была ли эта организация, и правильно ли описал события в Краснодоне Александр Фадеев. Автора романа лишь потому не начнут охаивать, что застрелился, якобы не выдержав жизни в тоталитарном режиме Сталина. И тем, кто муссировал эту тему, совсем не важна была личность Фадеева, главное — что застрелился при тоталитарном режиме. А в школьном учебнике истории будет молодым героям-подпольщикам Краснодона отведено три строчки: «Народными героями стали комсомольцы-подпольщики Краснодона: У. М. Громова, И. Н. Земнухов, О. В. Кошевой, С. Г. Тюленин, И. В. Туркенич, Л. Г. Шевцова».

Впрочем, тогда многое будет выворачиваться наизнанку, и немало демократов взметнется вверх именно на мутной волне исторической пены, из которой извлекалось самое негативное, мрачное, мерзкое. Пытаясь развенчать социалистический строй, «демократы», благодаря которому получили образование, сделали карьеру, выбив главные звенья в воспитании молодого поколения — нравственность и патриотизм. Несколько поколений запутается в исторических кривотолках «правдоискателей» в конце концов утратив любовь к Родине, разочаровавшись в том, что была Октябрьская революция, что именно советская армия уничтожила фашизм — им настойчиво будут «вбивать» в головы значимость американского образа жизни и главенство именно американской армии в годы Второй мировой войны. Но в годы учебы Шуры в техникуме патриотическому воспитанию придавалось огромное значение, да и в собственных семьях еще жива была боль от утраты родных, не вернувшихся с войны, и жила в сердцах гордость за свою страну. Но тогда вообще никто не мог даже представить себе, что в стране что-то может быть иначе, а взгляд на войну изменится. Но в конце всякого тоннеля — выход, главное, идти на далекую светлую точку, пока она превратится в большое светлое окно в мир. И после двадцати лет смутного времени Шурино поколение все-таки увидит свет хотя бы в трепетном отношении к результатам Великой Отечественной, и вновь ветераны-фронтовики станут самыми почитаемыми людьми.

В актовом зале техникума — не протолкнуться. Четвертая группа, в которой училась Шура, столько ныла, упрашивая своего куратора Эмилию Константиновну отпустить их с занятий пораньше, что та сдалась, потому девушки, к большой радости Раи Картушевой, расположились в первом ряду и внимательно рассматривали столичного визитера.

Иванов стремительно взлетел на сцену. Не поднялся по ступенькам, а именно взлетел — ступени он проигнорировал, видимо, захотел покрасоваться в глазах девчат. Среднего роста, слегка располневший и постаревший, но до сих пор энергичный Олег Кошевой стоял перед ними. Это было так удивительно, что дружный вздох умиления пронесся по залу. Иванов говорил быстро, по-уральски, ведь он родом из Серова, до учебы в институте кинематографии работал сталеваром на металлургическом заводе, а «Молодая гвардия» для многих его друзей и его самого стала дипломной работой.

— Эге, — пихнула Рая Дружникову в бок, — а Иванов-то — землячок твой…

Шуре было приятно это слышать: она всегда хвалилась, что родом с Урала, убеждала всех, что там — самые лучшие, талантливые, красивые, честные люди, словом — самые-самые… И всегда ее поддерживала Нонна Лесова из Оренбурга.

— Я был шестьдесят вторым претендентом на роль Олега, — рассказывал Иванов. — Комиссия в составе Фадеева, матери Олега и людей, знавших его, пришла к выводу, что я для этой роли больше всех подхожу по внешнему сходству. Готовясь к роли, прочитал очень много документов о краснодонцах и буквально слился с личностью Олега, и очень хотел сыграть его, вот поэтому, наверное, все и пришли к выводу, что это у меня получится лучше, чем у других. Ну а потом я стал жить в доме мамы Олега, которая относилась ко мне, как к сыну, даже частенько называла не Володей, а Олегом. Тогда-то я и понял: все у меня получится…

Шура приготовилась задать Иванову несколько вопросов, однако тот, отбарабанив свою речь, заявил:

— Прошу прощения, я сегодня улетаю, так что разрешите откланяться, — и не успели девчата опомниться, как Иванов исчез.

— Н-да… — скептически усмехнулась Рая. — Гастролер, он и есть гастролер. Пришел, поговорил, деньги получил, и был таков. Не общение со зрителями ему необходимо, просто стрижет купоны с этого фильма.

И Шура, которая не всегда была согласна с Раей, склонной видеть всюду только плохое, на сей раз согласилась с ней. Но не увидела, не догадалась, что Владимира Иванова уже поразила бацилла равнодушия.

Профессиональной подготовке будущих полиграфистов в техникуме уделялось еще большее внимание — в КИПТе выпускались отличные специалисты. Шуре нравились преподаватели в техникуме. Большинству из них не было и сорока. И многие их них были неженатыми или незамужними.

Самой знаменитой личностью, пожалуй, был Эдуард Васильевич Капралов, или просто Эдик. Он преподавал электротехнику, а его кабинет имел роковой номер — тринадцать. Вот поэтому, наверное, и случались в том кабинете всякие несуразицы. У него была одна странность: до того был равнодушен к своим студенткам, что постоянно забывал, какая группа перед ним, и всегда, раскрывая групповой журнал, спрашивал:

— Вы какая группа?

Но благодаря огромному количеству двоек да еще песне, которую про него сочинила Дружникова, он четвертую группу, наконец, стал узнавать:

— Уж такой группы, — говаривал Эдик, — ни разу не было у меня. Я думал: десятиклассники — народ серьезный, а вам лишь бы хаханьки. Вот в пятой группе — народ серьезный, а вы… — тут у него глаза ехидно начинали блестеть. — Вам задай вопрос: «Сколько электродов в трехэлектродной лампе?» — и вы ответите: «Четыре».

Эдик похож на Маяковского — черные завораживающие глаза, черный ежик стриженых волос. И при такой демонической внешности — широкая, светлая мальчишеская улыбка «шесть на девять», которая, наверное, запала в душу не одной студентке, причем, некоторые из них не просто вздыхали, а старались завоевать сердце Эдика. Однако он был подобен камню до самого четвертого курса. Одна из Шуриных сокурсниц — Тина Власьева — даже стала заниматься в стрелковой секции, где занимался Эдик, однако это не возымело на него сногсшибательного действия. И все-таки его сердце дрогнуло, когда он в отпуске на берегу Черного моря встретил свою ученицу, которая, пребывая на отдыхе, повела себя совсем не так, как в техникуме. Ну а «результат» встречи на юге появился через девять месяцев… Впрочем, девица та была из когорты, «кто и соврет, так не дорого возьмет», ибо Эдик по-прежнему, казалось, не замечал ее. А она взяла академический отпуск и уехала домой. Так никто не узнал, кто родился у нее: «маленький Эдик» или «мистер Икс».

Другая странность Эдика: он никогда не ставил пятерки и тройки, объясняя: «На пятерку я и сам электротехнику не знаю, а тройка — это оценка посредственности». Так что учи-не учи, а в отличники у Эдика выбиться невозможно, зато двойки (в техникуме, как в школе, ставили оценки за знания в групповой журнал в течение всего семестра) он раздавал щедро, приговаривая при том: «Для вас, что канат, что проводник — все едино…»

Но сердце у него, видимо, было доброе и хотело любить.

Как-то Власьева притащила откуда-то воробья — встрепанного, перепуганного, и выпустила его на стол к Эдику. Воробей заковылял по столу прямо в руки преподавателя. Тот не рассердился, а улыбнулся своей мальчишеской улыбкой, погладил воробьишку. Пичуга расправила перышки и требовательно чирикнула, мол, гдадить-то гладь, да кормить не забывай. Эдик извлек откуда-то из стола засохшую булку, налил в блюдце воды, поставил на стол. А воробей даже попыток улететь не делал, клевал булку, и Эдик смотрел на него теплым лучистым взглядом забыв, что идет урок, и надо в головы студенток вкладывать «разумное, доброе, вечное».

Неженатым был и Василий Иванович Мужик — Вася. В Белоруссии, откуда он был родом, вероятно, называя его по фамилии, ударение ставили на первом слоге, но в России привычно — на втором. Куратор группы, Эмилия Константиновна, знакомя подопечных с новым преподавателем, так и сказала:

— А это Василий Иванович Мужик.

— Видим, что не баба, — буркнула себе под нос Рая Картушева, рассердив Эмилию Константиновну таким беспардонным замечанием. А вообще она была доброй, не скандальной, как большинство больших и дородных женщин, правда, как руководитель группы была строгой, но самое главное — отличный преподаватель, и пятая группа завидовала четвертой группе: их преподаватель общего курса полиграфии Валентина Александровна намного слабее. Ну а если студенты уважают преподавателя, то стараются его не огорчать, поэтому в четвертой группе по предмету Эмилии Константиновны не было ни одного отстающего.

Василий Иванович Мужик свой первый урок в четвертой группе технологов-наборщиков провел своеобразно. К тому времени наборщики уже кое-что знали по курсу общей полиграфии, что такое «машинный набор», поэтому он и спросил:

— Первый вопрос… Ну, допустим, расскажите вкратце историю создания строкоотливных машин, — и ткнул пальцем в Шуру.

Но едва Шура начала рассказывать, Василий Иванович перебил ее и продолжил сам, причем, Шура торчала рядом столбом, так как преподаватель не разрешил ей сесть.

Мужик, наконец, выговорился, и придвинул к себе групповой журнал, чтобы поставить Шуре оценку.

— Ой, не ставьте! — перепугалась та, потому что ничего, кроме двойки, не ожидала, ведь Мужик все за нее рассказал.

— А почему? — удивился преподаватель. — Какую, вы думаете, я хотел поставить оценку?

— Какую-какую? — досадливо сморщилась Шура. — Двойку, конечно.

— Ошибаетесь, я хотел вам поставить пять. Ну, не желаете — не поставлю.

Вздох разочарования пронесся по комнате, видимо, каждый пожалел, что находится сейчас не на месте Дружниковой, которая еще и фордыбачит, хотя оценку заработала шутя. Зато Картушева не оплошала: на следующий вопрос ответила несколько слов и заявила: «Мне бы хотелось четверку». Василий Иванович выполнил ее просьбу.

Мужик был очень похож на араба — курчавые волосы, черные блестящие маслянистые глаза, смуглолицый. Но его внешность портила нижняя «боксерская» челюсть — тяжелая, немного выдвинутая вперед. В отличие от Эдика он был весьма любвеобильный. Неизвестно, как относился к девушкам из других групп (в КИПТЕ мало училось парней), но в четвертой группе выделил сразу «Дружникову и компанию» — Шуру и ее четверых подруг: Раю Картушеву, Любу Вишнякову, Галку Иванкову и Нонну Лесову. Видимо, Вася не знал, кому отдать предпочтение, поэтому свои своеобразные знаки внимания оказывал всем поровну. Правда, Галку вскоре оставил в покое, потому что жила в Куйбышеве и дружила со своим одноклассником. Однажды она пришла на вечер в техникум вместе с ним, с тех пор Вася не обращал на нее внимания.

А знаки внимания Вася оказывал своеобразно.

Шура как-то спешила на тренировку, летела вниз по лестнице, не видя ничего перед собой. Вдруг увидела: навстречу не спеша поднимается Василий Иванович. И он увидел Шуру, остановился. Шура хотела обогнуть преподавателя, но Вася — грудь колесом, глазами заиграл — вновь заступил ей дорогу. Шура затормозила и все-таки врезалась локтем в грудь Васе, а тот прижал ее к перилам.

— Ой, Шурочка, куда летишь? Я подумал, вдруг упадешь, дай, думаю, поддержу… — и крепко сжал своей ладонью руку Шуры, которой девушка держалась за перила. — Можно, я буду звать тебя Алекса? Красиво, по заграничному. А то Шура — очень уж просто.

Но сверху по металлическим ступеням мягко и легко спускался физрук Владимир Дмитриевич, и Вася, вздохнув, уступил девушке дорогу.

Когда же студентки видели на пляже Василия Ивановича, тут же сбегали подальше от греха: Вася имел обыкновение шутить — стаскивал девушек за ноги в воду. А это было не очень приятно, поскольку осеннее солнце пригревало достаточно, чтобы загорать, но вода в реке была уже холодной.

Словом, у Василия Ивановича голова так закружилась, что он, так и не сумев избрать кого-либо из дружной пятерки, женился на продавщице универмага, который находился рядом с техникумом. И до самого конца учебы Вася, который терпеть не мог шуток со стороны студентов, безропотно сносил зубоскальство Дружниковой и ее подруг. Шутили они беззлобно, без ехидства, поэтому, наверное, и принимал их шутки Василий Иванович, зато безжалостно обрывал других. Однажды кто-то из «самарцев» возмутился: «А что — им можно на уроках болтать, а нам нельзя?»

— Да, им можно, — твердо заявил Василий Иванович, — а вам нельзя, — и так сверкнул глазами, что все сразу поняли: что позволяется «дружной пятерке», то не позволяется другим.

Ольга Карпухина, жившая в Куйбышеве, вредноватая и нахальная девица, все-таки пробормотала: «Что позволяется кесарю, то не разрешается слесарю», — и тут же поплатилась за это: Василий Иванович вызвал ее к доске, а поскольку Ольга была к тому же ленивой, и училась плохо, тут же «вкатил» ей жирнющую двойку в журнал.

И лишь на последнем курсе стало ясно, кому больше всех благоволил Мужик. Дипломированные специалисты четвертой группы «обмывали» свои дипломы в ресторане, куда пригласили и преподавателей, и Мужик танцевал только с Раей Картушевой. Видимо, нравилась она ему нешуточно, да вот жениться на своей студентке не решился.

Зато решились двое других — экономист Валерий Сергеевич и плаврук Рудольф Давыдовыч, этих девчата звали ласково-иронически Валерик и Рудик.

Ох уж этот Рудольф Давыдович! Крепкий, стройный, лицо — красивое, тонко вырезанное, и лысина на всю макушку. Но что лысина? Не лысина главное в мужчине. Был у него другой, более существенный недостаток — он говорил медленно, занудливо. Уж на что куйбышевцы слова тянули, но Рудольф Давыдович всех перещеголял, поэтому студентки его имя тоже растягивали до невозможности: Рууудииик.

Был он неженатым, поэтому студентки также уделяли ему определенную долю внимания, однако больше хихикали и доводили своими шуточками, вероятно, до белого каления, однако он умел сдержаться. Все же однажды вышел из терпения.

Физическое воспитание, как и нравственно-патриотическое, в техникуме тоже было на высоком уровне, потому летом занимались на стадионе, а зимой в бассейне. Вот в бассейне-то все и произошло.

Рудик долго и безуспешно объяснял задание: девушки отрабатывали простое упражнение ногами, держась за кромку чаши бассейна, и при этом делали вид, что ничего не понимают, развлекались, одним словом. Раз объяснил плаврук, что следует делать, два, и, наконец, не выдержал, крикнул: «Да что вы за тупицы?» — разделся и ухнул, как был, в длинных «семейных» трусах в воду. Группа чуть не утонула. От смеха. Уж очень забавно смотрелся в тех трусах молодой мужчина, на теле которого можно было в анатомичке каждый мускул изучать. Ну, а когда он продемонстрировал необходимое упражнение и вылез из бассейна, все деликатно отвели глаза: мокрая, прилипшая к телу ткань, очень рельефно показала «достоинство» преподавателя. Впрочем, женившись на невзрачной студентке со старшего курса, Рудольф Давыдович преобразился: женские руки сделали его привлекательным, благоухающим одеколоном, всегда он ходил в свежих рубашках и чистой одежде. Так что некоторые в четвертой группе стали нешуточно заглядываться на плаврука.

Был в техникуме еще один Давыдович — Модлин. О его необыкновенной рассеянности ходили легенды. Невысокий, толстоватый, лысоватый, и чем-то похожий на комиссара Жюва из шедшего в то время французского фильма «Фантомас». Модлин был всегда неряшливо одет, пиджак осыпан мелом, на коленях брюк — пузыри. Он совсем не походил на человека с высшим образованием, поэтому, когда впервые вошел в кабинет, где его ожидала четвертая группа, никто и внимания на него не обратил. А он взял в руки мел и крупно написал на доске: МГД. Все уставились на пришельца, на странные буквы, а тот высморкался в тряпку, которой только что вытирал доску и произнес:

— МГД означает — Модлин Георгий Давыдович, это, значит, я. Здравствуйте. И вы, пожалуйста, назовите себя.

Девушки вставали, бормотали свои имена, думая, что «комиссар Жюв» не запомнит. А он запомнил. С первого раза. И никогда не путал их. С тех пор его никто не называл ни «комиссаром Жювом», ни МГД, его просто называли по имени-отчеству. Впрочем, к этому добрейшему человеку и нельзя было иначе относиться. Он никогда не ставил девчонкам отрицательные оценки, никогда не читал нотации, просто сокрушенно разводил руками, дескать, и как вы, серьезная девушка, такая взрослая, не понимаете, что учиться следует хорошо. И потому группа у него действительно не имела двоек — Модлина старались не огорчать.

Совершенно иным по характеру оказался Василий Сергеевич Васильков, преподаватель по технической механике и сопротивлению материалов.

Человек он, вероятно, был неплохой, порой открыто улыбался, и тогда вокруг его глаз собирались лучики-морщинки, но чаще всего он пребывал в унылом настроении и голос имел скрипучий, тягучий, похожий на скрежет двух ржавых железяк. Он говорил нарочито медленно, вдалбливая каждую фразу в головы студенток, то повышая, то понижая голос в конце фраз. Седые длинные волосы спадали ему на лоб, и он откидывал их длинными нервными пальцами. Во время перемен Васильков прогуливался по коридору, опираясь на тросточку, или же одиноко стоял в кабинете у окна. Его болезненный вид вызывал у девчонок жалость, однако, большинство группы не учило сопромат. Все изнывали от плохих предчувствий, когда Васильков, чуть прихрамывая, входил в кабинет, долго, молча с недовольным лицом в полной тишине перебирал на своем столе какие-то бумаги, словно настраиваясь на лекцию. А потом сказывалось плохое предчувствие: двойки сыпались на группу как горох из мешка, и потому студентки рассерженно шипели: «Не зря говорят: как сдашь сопромат — можешь замуж выходить, все остальные предметы — семечки». И все-таки Васильков по-хорошему всех удивил, когда технологи-наборщики получили дипломы: ни у кого в дипломе не было оценки ниже четверки. Старик понимал, что полученные знания вряд ли пригодятся мастерам-наборщикам на производстве, а портить выпускной балл не хотел никому, хотя добросовестно пытался вложить в ветреные головы хоть минимальные знания по сопромату.

Однако в техникуме преподавали не одни мужчины. Мужчин студентки, которые в основном находились в самом невестином возрасте, изучали, злили, строили им глазки, даже влюблялись, а вот к женщинам было всего два чувства: их либо уважали, либо боялись. Экономиста Елену Александровну боялись: умная женщина, и характер неплохой, однако ее «острый» язычок приводил всех в трепет, никогда нельзя было понять, что выскажет она в адрес студентов. «Англичанку» Людмилу Иннокентьевну уважали, брали с нее пример: ни разу за три года учебы никто не видел ее растрепанной, неаккуратно одетой. Всегда у нее ровная прическа, волосок к волоску, всегда элегантно и строго одета, на руках — маникюр.

С мастером Фаиной Семеновной Молдавской группа дружила, правда Фаина как-то умудрилась выйти замуж за одесского «кавээновца» Леонида Сущенко и уехала. И тогда за четвертую группу со всей страстью своего крутого характера взялась другая Семеновна — Мария Семеновна Мариня, но ей все были потом благодарны: учила она добротно.

А вот свою «маму» — куратора Эмилию Константиновну Ресенчук — девчонки просто обожали. Однако с ней пришлось расстаться задолго до конца учебы — ее мужа перевели в Ростов-на-Дону в крупное полиграфпредприятие «Молот», и Ресенчуки уехали. Тогда стало понятно, почему она в первом семестре для своей группы была словно мать родная, а во втором — охладела: знала об отъезде и не очень напрягалась. И хотя в начале следующего учебного года была еще в городе, не зашла попрощаться с группой, поэтому девушки очень на нее обиделись.

И тогда судьба преподнесла другому экономисту — Валерию Сергеевичу Дмитриеву — неприятный подарок: его назначили куратором взбалмошной, болтливой и, пожалуй, разболтанной, однако и талантливой четвертой группы. Ох, и намаялся же бедолага Валерик со своенравными девицами, избалованных свободой, потому что они полгода были предоставлены сами себе! Одна Тина Власьева чего стоила! В ней, видимо, был немалый процент узбекской крови, получилось нечто гремучей смеси. Власьева то ехидничала, не считаясь с авторитетами, то закатывала истерику, если девчата отпускали в ее адрес шутки. Она так эффектно «подала» себя в первые дни учебы, что Эмилия Константиновна предложила избрать ее старостой группы. Но девчонки в группе быстро разобрались в ней: Власьева полностью соответствовала своей фамилии — желала только произвести эффект и властвовать, быть на вершине славы, не прилагая при том никаких усилий, и ее быстренько переизбрали вопреки мнению куратора группы. Дмитриев боялся свою группу, поэтому почти все дела переложил на плечи комсорга Дружниковой, он доверял ей и групповые собрания вести, и за дисциплиной следить, и различные мероприятия организовывать, и стипендию распределять…

Павла Федоровна и Николай Константинович после отъезда дочери на учебу затосковали. Молча сидели возле старенького приемника «Москвич», слушали передачи, но уже не спорили, как раньше, думая об одном и том же — о Шуре — однако думами своими не делились друг с другом. Что-то словно потухло в доме, затихло. Даже Ярик, которому разрешили жить в доме, а не в сарае, лежал у двери, протяжно и громко вздыхая: тоже тосковал по молодой хозяйке. Единственной радостью для всех были письма от Шуры, которые приходили часто, но все же это были письма, а не живой голос. Письма многократно читались вслух, обсуждались новости. Потом Павла Федоровна садилась писать ответ, а Николай Константинович ревниво следил, чтобы написано было все, о чем он просил. И даже Ярик тихонько поскуливал, словно тоже что-то рассказывал.

Хозяйством теперь занимался Николай Константинович. Он ходил с небольшим ведерком за водой к колонке, выносил мусор. Получив пенсию, в первую очередь шел на почту и телеграфом отправлял Шуре тридцать рублей. Он стал при ходьбе опираться на палочку: хоть и старался держаться молодцевато, но года брали свое.

Николай Константинович, спозаранку сходив за продуктами в магазин, прогуливался вместе с Яриком перед домом до прихода почтальонки. Ярик безошибочно угадывал, несет она письмо от Шуры или нет: начинал юлить всем телом, взвизгивать, и тогда Николай Константинович трусил навстречу почтальонке, забирал письмо и спешил в дом, радостно крича:

— Поля! Письмо от Шурочки! — и тут же распечатывал конверт, хотя письмо, как правило, было адресовано Павле Федоровне, пробегал глазами по крупным угловатым строчкам. Ярик внимательно следил за ним, и если Николай Константинович медлил с громким чтением вестей от его обожаемой хозяйки, начинал нетерпеливо взвизгивать: дескать, я тоже хочу послушать, о чем пишет Шура. Николай Константинович понимал нетерпение пса, но ритуал чтения нарушать не собирался, вручал письмо жене, не спеша раздевался, усаживался поудобнее за стол и командовал:

— Ну, мать, читай, что дочка пишет.

И Павла Федоровна, нацепив очки на нос, садилась за стол и начинала громко читать письмо. Ярик устраивался напротив них, слушал, навострив уши, и беспрестанно молотил хвостом по полу, выражая свою радость. Ярик же всегда сообщал и о том, что Шура приезжает. Неизвестно, как он это узнавал, но накануне приезда девушки усаживался возле дома на тротуаре и внимательно единственным глазом (какой-то негодяй выбил Ярику камнем правый глаз) смотрел в конец улицы, откуда должна была прийти Шура. Ничто не могло отвлечь его с поста до тех пор, пока Шура и впрямь не являлась. Ярик узнавал ее издалека по летучей быстрой походке и мчался навстречу с визгом и лаем, сообщая всей улице, что его любимица вновь приехала домой.

Павла Федоровна зимой редко выходила из квартиры: температурные перепады нежелательны для астмы, от которой она страдала уже несколько лет. Но как-то Николай Константинович заболел, и она отправилась в магазин сама. День выдался теплый, сумрачный от низких снеговых туч, из которых сыпался мелкий мягкий снежок, и Павла Федоровна, закутанная в шаль до самых глаз, семенила по улице, на которой прошла почти вся ее жизнь в Тавде. Магазин стоял по-прежнему в начале улицы неподалеку от дома, где несколько лет она прожила с Максимом, и, как всегда при виде его, на Павлу Федоровну нахлынули воспоминания.

В ее жизни Максим был не единственным мужчиной, но самые теплые воспоминания остались именно о нем, с ним жилось спокойно, потому что Максим во всем был надежным и практичным человеком, хотя, вернись он сейчас неожиданно из неизвестности, она бы не ушла от Смирнова, к которому привязалась всей душой. С Максимом ей было спокойно, с Николаем — интересно.

Павла Федоровна, задумавшись, услышала не сразу, что ее кто-то окликнул.

— Павла Федоровна!

Дружникова оглянулась и увидела, что ее догоняет невысокая неопрятно одетая женщина. Что-то знакомое почудилось в ее лице, однако, женщина была ей неизвестна, потому она ответила:

— Извините, кто вы?

— Павла Федоровна! — женщина обняла ее. — Да я же Рая Дружникова, помните, я училась у вас в Шабалино! Я жила у Дружниковых, у Максима Егоровича…

— Господи… Раечка, ты ли это? — ей сразу вспомнилась маленькая черноглазая девочка, смотревшая восторженно на учительницу, но в этой испитой женщине ничего не было от маленькой Раечки.

— Я, Павла Федоровна, — и глаза ее на миг стали прежними: ласковыми и восторженными.

— Откуда ты, Раечка?

— Ох, Павла Федоровна… — и женщина заплакала, вытирая глаза рукавом обтрепанного пальто.

— Ну, пойдем ко мне, расскажи, где ты, как живешь.

Павла Федоровна в магазине к обычному набору продуктов купила бутылку вина и кое-что из хорошей закуски, чтобы порадовать гостью.

Почти до утра Павла Федоровна и Рая сидели рядышком и говорили, вспоминая прошедшие годы. Павла Федоровна, словно в юность свою вернулась, туда, где начинала учительствовать, где встретила Максима. Николай Константинович после застолья деликатно принялся за чтение газет и журналов: они подписывали до десяти различных периодических изданий. А потом улегся спать, понимая, что и жене, и гостье необходимо поговорить по душам.

— Как жизнь в Шабалино, на Четырнадцатом участке? — поинтересовалась Павла Федоровна, потому что давно уж ничего не знала о семействе Дружниковых. Читала иногда в газете, что Николай Дружников, сын Григория — знатный механизатор в своем колхозе, однажды к Павле Федоровне наведался его брат Борис, переехавший в Тавду. Где-то в городе жила и Александра, жена Михаила.

Рая рассказала, что знала, и выходило, что многие, кого помнила Павла Федоровна, ушли в мир иной, опустела деревня, потому что молодежь разлетелась по городам.

— Ну а Ефросинья как? — спросила Павла.

— Да жива еще. Зловредная стала, скопидомка. Щепки на улице собирает да в дом несет. С ней живет двоюродный племянник — дом-то большой, за ним следить надо. Он женился, а семья-то, сами знаете, бедная, вот Ефросинья и взяла его к себе в дом.

— Рая, а как ты жила все эти годы?

— Как жила? — вздохнула Рая, и этот вздох разбередил Павлину душу: невесело, видать, жилось Рае, судя по ее виду. Да и какое воспитание может дать девочке в деревне безграмотная женщина, к тому же чужая ей.

— Как вы с Максимом Егорычем уехали в Тавду, мать совсем осатанела. Пока вы жили в деревне, она со мной неплохо обращалась, боялась, что я папе Максиму пожалуюсь. Он всегда за меня заступался. А как вы уехали, так она совсем сдурела. Что ни день, то бьет. Я терпела-терпела да сбежала в Тавду, хотела вас найти, но меня милиция опять в деревню вернула. Тогда Ефросинья меня в детдом отправила и попросила, чтобы из Тавды меня увезли. Плохо было в детдоме, потому опять сбежала. В общем, так получилось, что, в конце концов, в тюрьму попала. Жизнь, короче, была не мед, вот если бы папа Максим дома был… — и она опять тяжко вздохнула.

Последние слова как иглой ткнули Павлу Федоровну в самое сердце.

— Ты прости меня, Рая, это я, наверное, виновата, что у тебя так неладно жизнь сложилась.

— Нет-нет, Павла Федоровна, не казните себя. На вас я не обижаюсь. Все равно Максим Егорович не стал бы с Ефросиньей жить: она жадная. Сколько всего в сундуках набито было, а ей все мало. Максим Егорович простой был, мог все другим отдать. Ефросинью он не любил. А вас любил, я знаю. Он, когда уходил к вам, все мне объяснил, я хоть и маленькая была, а его поняла, потому что и сама не любила Ефросинью, хотя и должна была ее любить, все-таки она была жена папы Максима, — она рассмеялась тихонько. — Ох, как Ефросинья злилась на вас, проклинала, даже хотела к колдунье сходить да наговор на вас сделать. А дедушка Артемий вас очень уважал, и дедушка Егор тоже. И вообще вас все наши любили. Жаль только, что папа Максим не взял меня с собой…

— Рая, Рая! — слезы набежали на глаза Павлы Федоровны.

— Нет-нет! Я не обижаюсь на вас! — поспешила уверить ее Рая. — Я просто так сказала.

Но все равно нерадостно стало на душе у Павлы Федоровны от неожиданной встречи, ощущение вины перед своей бывшей ученицей, всегда такой ласковой и доверчивой девчушкой, не проходило. Ей вспомнилось, как Раечка всегда радостно бросалась навстречу Максиму, когда он приезжал, чтобы забрать детей из школы. Может, как раз она да Максим виноваты, что Раечка стала неприкаянной, никому ненужной горемыкой. Да всякий ли сможет пустить в сердце любовь к чужому ребенку, когда рядом растут дети свои, кровные? Павла не смогла…

— Ну, девочки, ну, голубушки, вы уж постарайтесь! — приговаривал Владимир Дмитриевич, в последний раз осматривая лыжи, крепления. Все было в порядке, все готово к старту. А бежать предстояло десять километров.

Одна за другой уходили на дистанцию подруги по команде, вот и Шура встала на старт, на ее плечо легла рука стартового судьи. Толчок в плечо, и она ринулась вперед.

Бежалось сначала легко: лыжи новые, легкие, Дмитрич точно подобрал мазь, хорошо растер. Но начался первый длинный и пологий подъем-тягун, и Шура, как предрекал тренер, стала задыхаться: не отрегулирована «дыхалка», прав Дмитрич, да еще, бестолочь этакая, сдуру накануне лузгала семечки с девчонками за компанию, а ведь знала — нельзя, семечки лыжнику вредны, они, как и певцу, дыхание сбивают. Однако Шура тягун преодолела благополучно, в хорошем темпе, и на спуске кто-то крикнул вслед: «Осторожно, впереди поворот!» А это значит, что трасса разбита до безобразия, потому что каждый старается вписаться в поворот, коротко переступает лыжами, чтобы не съехать с лыжни на целину.

На второй тягун Шура шла с трудом. Будь проклят этот лыжный спорт! Бежишь по трассе, как загнанная лошадь! Нет, чтобы заняться, как в школе, спортивными играми, да захотелось испытать себя на лыжах. Как же — с Урала, самая стать лыжами заниматься. «Дурында», — выругала опять себя Шура.

Небольшой спуск… Только бы не упасть… Опять тягун… И сколько их на трассе?! Дмитрич говорил — пять! А-а! Мешать мне на лыжне? Брысь! На пятки наступлю! Что?! Не хочешь уступать?

— Лыжню! Кому говорю! — рявкнула изо всех сил Шура, но голос-то, мамочка моя, хриплый, словно у пропойцы, однако до предела злобный. — Лыжню-ю!!!

Ага-а, уступила! Так мы вас…

Дмитрич говорил, что лучше всего на обгон идти на подъеме. Пока соперница переживает, ты уже на спуске отдыхаешь, спохватится она — ты уже далеко. Господи!.. Опять тягун!! Самый длинный и тяжелый… Ох уж эта «десятка», судьи, наверное, специально так дистанцию проложили, ничуть им нас не жаль. А кто сзади напирает?! Не уступлю лыжню, из последних сил побегу, но не уступлю! А, это ты, Дмитрич… Миленький, отстань, не могу я быстрее… Да не наступай ты на лыжи, упаду ведь, чурбан бесчувственный, упаду!!! И не встану. Будешь знать. Фу-у, отстал. А вот это ты, Дмитрич, молодец, дал на ходу глоток чая. Здорово! И сил стало больше! Хорошо! И спуск — совсем отлично! Еще пара километров осталась? Я не ослышалась, Дмитрич, точно — пара километров? Да это ж пара пустяков. Нам эти два километра, что пара метров, и тягун нипочем, за ним — финиш, конец мучениям…

— А ну-у! Лыжню-у-у!!!

Финиш!!!

— Милые вы мои, выступили хорошо, — Владимир Дмитриевич доволен. — Ты, Шурка, больше всех молодец. На профсоюзном первенстве в первую десятку попасть, это ж — класс! Да я тебя скоро в мастера выведу. Техники у тебя, конечно, никакой, но как замашешь своими длинными ходулями — и пошла, и пошла! Вот если Ленку через две недели обштопаешь, то тебе и зональные гонки не страшны.

Девчонки валялись на лавках в раздевалке, а Дмитрич поил их чаем из своего заслуженного трехлитрового термоса, приговаривал: «Лежите, отдыхайте, девчоночки мои золотые…» Чай у него особенный: с вареньем, с травами. Чаек тот волшебный им сил прибавлял.

Как-то пришли девчонки навестить заболевшего Дмитрича, а жена его, смеясь, сказала:

— Вот попробуйте только гонки проиграть — он все варенье вам перетаскал, я его за это загрызу, житья не дам. Не подведите!

В раздевалку, гремя лыжами, вломилась Лена Разухина — она уходила на трассу последней в команде, тоже упала на свободное местечко: девчонки отрабатывали заботу тренера о себе добросовестно.

— Ага, вот и Ленка пришла! — заворковал Дмитрич. — Ну, Ленка, ну молодец! Время у тебя будет лучше Шуркиного, но финиш так сделать, как она, ни в жисть не сможешь! Шурка у нас на финиш идет, как из катапульты выстреленная. Так рванет, что чуть из креплений не выскакивает. Обойдет она тебя, Ленка, на зональных, ох, обойдет…

Владимир Дмитриевич беззлобно подзуживал, задевал самолюбие, но девчата не обижались, потому что тренер нянчился с ними, как с маленькими. Команда их всегда прекрасно экипирована, потому что иногда выступает на соревнованиях за честь одного из куйбышевских заводов. Дмитричу и талоны на дополнительное питание удается выбить, и путевки на турбазу добыть. Вот и сейчас они отдыхают на турбазе, там и тренируются, а не будь этого, может быть, так успешно и не выступили бы на соревнованиях. И зональные гонки тоже одолеют.

Когда все собрались, прибежал Рудольф Давыдович, второй тренер, и весело объявил, что команда заняла на соревнованиях второе место. Владимир Дмитриевич радостно хлопнул в ладоши и полез в свой необъятный рюкзак, достал оттуда пластиковый пакет и всем девчонкам торжественно вручил по коробке шоколадных конфет — приближался новый год.

— Владимир Дмитриевич, я, наверное, не смогу на зональных выступать, — отдышавшись, сказала Шура.

— Это почему же? — нахмурился тренер.

— Да у меня зимняя практика.

— Ну и что? Практикуйся, сколько хочешь, в наших мастерских. Или в областном полиграфкомбинате. Вот и Лена там же работать будет. А жить будем опять на турбазе, я вам сборы перед зональными соревнованиями пробил.

— Я, Владимир Дмитриевич, домой еду, заявку на меня прислали, — сообщила Шура, не глядя ему в глаза.

Тренер онемел. Обретя дар речи, заявил:

— Никакого — «домой». Здесь будешь! Ты соображаешь, что говоришь? Не выступать на зональных соревнованиях! Вот еще новое дело! Да если вы там хорошо выступите, то, может, и на республиканское первенство поедем, а ты — «не буду», — передразнил девушку тренер, все еще не веря, что та говорит серьезно.

— Да не могу я не ехать! — воскликнула Шура. — Родители у меня болеют!

— Родители, родители… А кто «десятку» бежать будет? Одна Лена? Ведь остальных я только на пятикилометровку могу поставить, сама же знаешь. А эстафета «три по пять» как же? Ты, Лена да Катя… Шурка, да ты что? — неожиданно понял тренер, что Дружникова не шутит.

— Я лыжи с собой возьму, дома буду тренироваться. Вернусь как раз к соревнованиям, — пообещала Шура, сама не веря своим словам.

— Тренироваться дома? — Дмитрич опять онемел на несколько секунд, затем возмутился — Дома? Там танцы-шманцы будут, а не тренировки, а на турбазе питание хорошее и отдых по режиму, тренировки полноценные.

— И все-таки уеду, — Шура смотрела упрямо.

Не скажешь же Дмитричу, что болезнь — это одно, а вот, что отец опять начал пить — другое дело, причем стал пить не запоями, а постоянно. И буянить стал не просто для шума. Напившись, выгонял мать на улицу. И той приходилось идти на поклон к старой знакомой Нинке-Бродне, потому что на своей улице она ни к кому за помощью обратиться не могла — стыдно, хоть и знали все про смирновские запои; родни же в Тавде не было. Изгомова, которая давно уже вдовствовала — свела все же Антона в могилу — помогала Павле Федоровне не без корысти: по рублику вытягивала у нее всю пенсию, потому что по-прежнему, как и в молодые годы, любила выпить. Шура, пользуясь студенческой льготой на билеты, ездила в Тавду чуть не каждый месяц, приводила мать домой, восстанавливала мир между родителями. Отец каждый раз клялся Шуре, что больше так делать не будет, однако история повторялась после каждой получки.

Последний раз Шура заявила отцу:

— Смотри, — глаза девушки сверкнули угрожающе, — если с мамой что-нибудь случится… Или кончай дурить, или… — что «или» Шура не знала, но как ни странно, ее слова отрезвили отца. Он плакал и каялся в содеянном, обещал не «дурить». После отъезда Шуры признался Павле Федоровне:

— Боюсь я ее, взгляд у нее бандитский.

Все у Шуры с отцом выходило по пословице: вместе тесно, а врозь — хоть брось. Утешало лишь одно: неожиданно отец и впрямь бросил пить — у него стали белеть и неметь фаланги пальцев на руках, и юморист-невропатолог напугал, что ежели он и дальше будет злоупотреблять спиртным, то руки побелеют до локтей, и тогда их оттяпают по самые плечи, поскольку только так можно остановить онемение. И все-таки Шура, несмотря на временное затишье, решила зимнюю практику отработать дома, и, как потом оказалось, не зря.

И еще один камешек лежал на душе у Шуры: она рассорилась с Лидой. Мать написала, что Лида приезжала повидаться и попала как раз в очередной запой Смирнова. Рассерженная сестра заявила матери, что та, мол, бесхарактерная, живет-мается с пьяницей, потому больше никогда не приедет к ней, и, завернувшись от порога, в тот же день уехала обратно.

Шура обозлилась: какое право сестра имеет так разговаривать с матерью? И со свойственной ей прямотой написала сестре гневное письмо с требованием оставить, наконец, мать в покое и не лезть к ней с поучениями, и жестко заключила: «Вы что ли помогаете мне учиться? Отец пьяница, да каждый месяц мне деньги высылает, а от вас я еще и ни рубля не получила». Пожалела потом Шура об этом письме, да слово — не воробей, а написанное пером…

Поезд из Симферополя, на котором ехала Шура, прибыл в Свердловск с большим опозданием, и потому она сумела купить билет до Тавды только в общий вагон. А что такое общий вагон, известно всем. Это духота, столпотворение, сидение впритирку на нижних полках, если повезет, а нет — стойте в проходе несколько часов, пока не освободится местечко на середине пути в Ирбите либо в Туринске. А поспать можно только в том случае, если вы сильны, как тяжеловес Жаботинский, потому что сумеете тогда отвоевать вторую полку, но зато и спуститься с нее сможете тоже лишь в середине пути. Но это все потом, сперва надо прорваться в вагон сквозь орущую, прущую напролом толпу.

Короче говоря, когда Шура, обремененная чемоданом и лыжами, вошла в вагон, то свободного места уже не нашлось. Девушка забросила вещи на третью полку и сумела умоститься на краешке нижней полки. Поезд вздрогнул раз, другой и медленно пополз от вокзала в темноту ночи, раскачиваясь, как большая лодка. Это мерное покачивание, перестук колес на стыках вскоре убаюкали девушку, и она «заклевала» носом, всякий раз вскидываясь испуганно при каждом толчке. Но прошел час, другой, Шуре это надоело, и она полезла на верхнюю багажную полку, где лежали вещи. Чемодан и пальто уложила в голове, а лыжи обняла и тут же заснула крепким сном.

Родной город встретил Шуру легким морозцем. «Эх, отличная погодка для тренировок!» — подумалось, но благие намерения, конечно, не воплотились в дело: лыжи так и простояли все три месяца зимней практики в углу. Зато…

Об этом «зато» Шура с родителями мечтала более десяти лет: им, наконец, дали квартиру.

— Как переезжать будем? — заохали старики. — Откажемся от ордера.

— Вы что? — изумилась Шура. — К вам аж домой пришли, пригласили ордер получить, а вы — откажемся!

— Да как переезжать будем, на чем? — продолжались дружные стенания. — Привыкли мы к этой улице, магазин здесь есть, что нам еще надо? Огород у нас здесь. Баня под боком…

Отец добавил:

— Речка рядом, летом на рыбалку ходить близко.

— Получите ордер, а переезд — мое дело.

Весь вечер Шура уговаривала родителей не глупить, и согласились они на переезд лишь тогда, когда дочь рассерженно закричала:

— А до меня вам дело есть? Вы о моем будущем думаете? Что, мне всю жить в коммуналке, бревна с реки на дрова таскать на своих плечах, под коромыслом горбатиться, да? Если так, то распределюсь куда-нибудь подальше, сама себе квартиру заработаю, а вы живите в этой дыре! — хлопнув с треском дверь, Шура вылетела на улицу. Такая привычка отходить от ссор на улице возникла у нее давно, с самых первых драк с отцом. Она уходила из дома и подолгу бездумно бродила по городу, и тогда казалось, что раздражение словно уходит в землю с каждым ее шагом.

Родители вняли разуму, отец получил ордер на новую двухкомнатную квартиру, лишь в одном не удалось Шуре уговорить стариков: из двух квартир — на первом и на третьем этаже — они выбрали первый этаж. Переезд был совершен стремительно и без участия в нем стариков. Шура договорилась со знакомым парнем насчет машины, тот согласился помочь, и привел двоих приятелей, чтобы вещи грузить-разгружать. Пожитки у Дружниковых были скромные, к тому же Шура накануне все упаковала в мешки, ящики, чемоданы, потому вещи сметали в машину за полчаса, и пока старики потихоньку шли к своему новому жилищу, Шура с ребятами мебель расставила по местам, осталось только распаковать чемоданы да развязать узлы.

Дом стоял на улице Ленина в удобном месте. Перед ним пока еще много строительного мусора, не росли деревья, но подъездная дорога уже заасфальтирована. По ней лихо подкатывали к дому один за другим грузовики, забитые до упора модной мебелью, ведь ордера в новый дом получили горкомовские да исполкомовские работники, не зря его окрестили Белым не столь за белые кирпичные стены, сколько из-за тех, кому там предстояло жить. Впрочем, переселялись туда учителя, врачи, пенсионеры, как Павла Федоровна и Николай Константинович, у этих мебель была поскромнее, но все же лучше, чем у Дружниковых. На душе стало нехорошо: в ее семье с первого взгляда ощущалась нищета — мать едва сводила концы с концами, потому что отец пил. И тогда Шура сказала себе: «Нет, я так жить не буду. В доме должен быть достаток, тогда в нем хорошо будет взрослым, а детям не стыдно за родителей. В доме должен быть мир и согласие, в доме должно быть понимание и счастье. Это — мой дом, а дом родителей на Лесопильщиков канул в бездну, и я все сделаю для того, чтобы жить мы стали лучше».

— Ну, парни, давайте по рюмочке, — предложил Смирнов, едва переступил порог новой квартиры, — за новоселье выпьем, да и вы заслужили.

— Коль, может, не надо? — робко возразила Павла Федоровна.

Но Смирнов расхрабрился: он почувствовал себя хозяином квартиры, ведь ордер выписан на его имя, а то, что туда вписаны жена и дочь — мелочь, он — главный квартиросъемщик, значит, и хозяин в доме.

Шурины помощники пить в доме не стали, однако бутылку приянть согласились, потому отец тут же отправился в магазин. Он шел по улице с гордо поднятой головой, даже палочку оставил дома. Ему на миг вдруг показалось, что молод и красив, а карманы набиты деньгами — и в самом деле накануне получили пенсию, что дом его — полная чаша, как, например, в Хабаровске.

Отец вернулся с полной сумкой и, окинув орлиным взглядом жену и дочь, стал выкладывать на стол покупки. Шура поморщилась, глядя, как он выставляет бутылки на стол, но промолчала, надеясь, что эти бутылки — последние в их новом доме. Она принялась готовить ужин, а старики ходили по комнатам, прикладывали ладони к теплым батареям отопления, открывали краны на кухне и в ванной, любовно оглаживали гладкие прохладные стены, обсуждали колер покраски панелей и стен. Павла Федоровна даже всплакнула: умерла Ефимовна, не дождалась их новой квартиры, а то взяли бы ее к себе — уж очень она жаловалась в письмах на сестер, все им, дескать, не так — не там села, не так встала, не то сделала, и таблеток-то много пьет…

Старики радовались, как дети, но больше их, пожалуй, радовалась Шура: у нее теперь отдельная комната, где можно помечтать, послушать музыку, куда можно пригласить гостей или просто посидеть у окна. И девушка мысленно видела свою комнату красивой, обставленной удобной мебелью. Но это было в будущем, а пока требовалось устранить мелкие недоделки после строителей, и Шура принялась за дело: достала ящик с инструментами, которые оставил ей Геннадий, уезжая из Тавды, начала отчищать окна, мастерить книжные полки, перекрашивать стены на кухне и в коридоре в светлые тона. Все получалось ладно, и душа Шуры оттого звенела и пела.

Павла Федоровна, глядя на дочь, не переставала удивляться ее расторопности, хвалила себя, что согласилась на переезд: и впрямь — не жить же Шурочке всю жизнь на улице Лесопильщиков. Рабочая окраина — она и есть окраина, неуютная, заброшенная.

Лишь одно омрачало их радость: на отца вдруг напала мания главного квартиросъемщика. Все ходил-пыжился: он главный здесь, бурчал на Шуру, что «развела грязь» в доме своими переделками. Но это можно было бы и стерпеть: отец всегда злился, когда Шура ремонтировала прежнюю квартиру. Беда была в том, что Николай Константинович опять начал выпивать. Выпьет рюмку и сидит, руки разглядывает, вертит перед глазами — не белеют ли, видимо, здорово его напугал невропатолог своей шуткой насчет ампутации рук до плеч. Пальцы не белели.

Получив очередную пенсию, отец не отдал ее Павле Федоровне, пропил за неделю, и если бы не деньги, заработанные Шурой на практике в типографии, впору было голодать. Опьянев, отец вел себя смирно, не буянил. Но по-прежнему ночами не спал, сидел на кухне в полудреме, свесив голову на грудь, и беспрестанно курил. У Шуры сердце разрывалось, так ей было жалко белоснежных стен и потолка — закоптятся, попробуй забели их потом: сколько раз белила потолки в прежнем их жилище, а все равно многолетняя дымная копоть проглядывала. Однако Шура молчала, но в отместку за пьянку жалобно, с надрывом, пела любимую отцом «Землянку», доводя его до рыданий. Отец плакал настоящими крупными слезами, размазывал их по щекам, умоляя дочь прекратить пение, но Шура в ответ на это голосила еще громче. А в сердце заползала холодной гадюкой тревога: за время ее учебы и мать тоже стала прикладываться к рюмочке, и все чаще усаживалась за стол вместе с отцом, наливая вина в стакан столько же, сколько наливал себе и отец.

— Мама, ты что? Зачем пьешь? — спросила ее однажды Шура.

— А чтобы ему досталось меньше, — кивнула мать на отца и усмехнулась. — А еще, когда выпью, смелее становлюсь, уж тут он меня не смеет ударить: сама, что под руку попадет, тем и шандарахну по башке. Как-то раз сковородкой голову ему расшибла, так что он теперь не трогает меня. Да и вообще, за всю жизнь достаточно меня клевали всякие вороны, пора и сдачи дать.

И это было правдой: жизнь так согнула Павлу Федоровну, что трудно было найти женщину тише и покладистей. Но что-то случилось, какой-то перелом произошел в ее душе, и теперь уж никто не мог впереди нее нахально втиснуться в очередь в магазине, никто не мог толкнуть в автобусе — для всякого обидчика находила она хлесткое насмешливое слово. И как ни странно, «сталинские» Павлу Федоровну зауважали еще больше, выбрали в уличный комитет самоуправления, а соседи по дому свергли с поста самозванного домоуправа Лильку Забелову, забубенную хамоватую бабенку, и вручили бразды правления Павле Федоровне. Где бы ни случался скандал, бежали к ней за помощью, и она, маленькая, худенькая, со спины до сих пор похожая на девчонку, бесстрашно усмиряла буянов. И ее слушались, называли народным судом. Да и отец стал меньше махать кулаками, видимо возымели действие слова одного из собутыльников в пивнушке:

— Ты, Инженер, не очень-то забижай Павлу Федоровну, она у нас тут на улице — главная справедливая женщина, народный судья, одним словом. Если б не она, меня бы с завода вытурили, а она вступилась. Зато на уличном товарищеском суде так чехвостила, что я, брат, взопрел с ног до головы.

— Взопрел, а в пивнушке все равно околачиваешься, — съехидничал Смирнов.

— Не каждый же день, а только в выходные, — хитро подмигнул приятель Смирнову. — Мне Павла Федоровна разрешила, потому что я, дескать, могу и в ящик сыграть, если резко брошу пить. Так что я ее очень уважаю, и если обидишь — получишь по кумполу.

Шура посмеивалась над неожиданной лихостью матери, и все-таки ей стало страшно: борьба матери с пьянством отца обернулась для нее худом, видимо, не видела уже мать иного способа борьбы, как напиться и дать отпор отцу, когда тот начинал хулиганить. Горькое недоумение наполнило сердце Шуры: почему мать до сих пор живет с отцом, за что так любит его, что готова и сама упасть на дно? И много-много лет спустя поняла — извечная бабья жалость и самоуверенность, что именно ей удастся побороть отцовский порок, держали ее рядом со Смирновым, а потом, наверное, появилась привычка и сознание того, что в своей семье даже рядом с пьющим мужем она — хозяйка, а в других, у детей — только гостья. Поняла, что женщине иной раз просто необходимо хотя бы голову склонить на мужское плечо, ощутить, что рядом защитник, не зря мать любила повторять: «Худой забор, да свой». Да и любила, наверное, мать отца, который в трезвом состоянии понимал ее с полуслова, и был на голову выше интеллектом, и тогда мать отдыхала душой, разговаривая с ним.

Практика в типографии завершалась в марте. Все шло хорошо. Мастер Алина Степановна, убедившись, что практикантка понимает в наборе не меньше опытных рабочих, уступая им лишь в скорости, вскоре начала поручать ей и сложную акцидентную работу. И Шура стояла за своим реалом — рабочим местом наборщика — мурлыкая какую-нибудь песенку, выполняла порученное задание весело и споро, тем более что за работу ей платили.

Рабочие тоже нравились Шуре, а больше всех — ее сверстник наладчик Стас Нетин, тихий, спокойный, молчаливый парень. В разговоры Стас не вступал, над шутками улыбался стеснительно уголками губ. Девчонки по нему сохли — парень видный, высокий, светловолосый и голубоглазый, как скандинав, причем глаза обрамлены пушистыми длинными ресницами.

Шура несколько дней наблюдала за Стасом, и вдруг ей в голову пришла шальная мысль расшевелить парня, может, даже и влюбить в себя. В сердце девушки еще не померк образ Антона Букарова, но Антон далеко, скорее всего, никогда они не встретятся, ведь даже не переписываются. Антон учился в военном училище, наверняка будет служить далеко от Тавды, о том, что Шура любит его, знал — школьные подружки проболтались, знал и ее адрес, но не пытался наладить связь, выходит, равнодушен к Шуре, а раз так, то, наверное, надо постараться забыть его. Вот и решила Шура забыть Антона с помощью Нетина, потому и стала оказывать ему знаки внимания: то заговаривала с ним, то обращалась с пустяшной просьбой, а тот пыхтел, супил брови и молчал. Шура даже рассердилась: ну и пень! И в последний день практики, обходя все цеха, даже не заглянула в механическую мастерскую, чтобы с ним попрощаться.

Вторая Шурина весна в Куйбышеве началась с отвратительной погоды. Дул резкий пронизывающий ветер, бесновался и скакал так, что невозможно было определить его направление. Однако в конце апреля Волга и Самарка окончательно освободились ото льда.

Волга была обычная, величавая, отсвечивала свинцовым блеском, а Самарка искрилась и переливалась. На ее середине, словно стайки серебряных рыбок резвились, плясали солнечные искорки. Небо очистилось от туч, и солнце стало его полновластным хозяином. Правда, случилось это после изуверского — иначе и не назовешь — дождя. Он низвергался с небес как водопад, струи были столь тяжелы, что обламывали мелкие веточки деревьев. Вода не успевала стекать по водостокам и переливалась через оградительные желобки сплошным потоком. Сильнейший ветер ломал сучья деревьев, распахивал самовольно двери и окна, метался угорело по коридорам техникума. К таким «вывертам» природы Шура была привычна: они в Тавде — не редкость. Однажды на Первомай наступила удивительно теплая погода, люди переоделись в модные плащи из болоньи, зимнюю обувь заменили легкими туфлями. Вдруг пошел снег, деревья запорошило, а потом снег начал таять, побежала с веток капель, но неожиданно ударил мороз, и капельки замерзли, стали сосульками. Солнышко выглянуло из-за туч, и все ледяные «сережки» брызнули во все стороны яркими искрами. В Куйбышеве в мае снег не выпадал, но дождь — не диковина.

Дождь прекратился столь же внезапно, как и начался. Стих ветер. Небо очистилось от туч, и если бы не гигантские лужи на мостовых, никто бы и не заподозрил, что лишь час назад природа бесновалась.

Куйбышев сразу похорошел, зелень засияла ярким цветом первых весенних листочков. Стало тепло, как летом, и город разукрасился девичьими летними нарядами.

Шура и вся группа с нетерпением ожидали майских праздников: они наметили в эти дни побывать в Ленинграде и Москве. Как-то завидно стало девушкам, что весь техникум побывал во всех знаменитых Ленинских местах, а их группа — только в Польше да в музее Ленина в Куйбышеве. Вот и решили заполнить «пробел» в патриотическо-воспитательной работе самостоятельно.

О том, что «тридцатьчетверки» (перед номером группы каждый год ставился курс учебы — 24, 34…) собираются съездить всем гамузом в Ленинград, прослышала еще до практики параллельная пятая группа, вечная их соперница. Руководила той группой недавно выпорхнувшая из полиграфического института преподавательница. Полная сил и энергии, она была подобна молодой кобылке, которой нравилось первой приходить на финиш. Но техникум — не ипподром, а у куратора четвертой группы уже давно пропало желание первой рвать ленточку, поэтому во всех делах она положилась на комсорга Шуру Дружникову и старосту Ольгу Кумаеву. Обе — серьезные и ответственные девицы. Вот Дружникова и взялась со всей ответственностью готовить поездку в город на Неве.

С четвертой группой соперничала не столько пятая группа, сколько Колесникова, их куратор, страстно желавшая вывести свою группу на первое место в техникуме. Но как-то повелось с самого начала работы техникума, что лучшей всегда оказывалась именно четвертая группа. И когда предыдущая «четверка» передавала эстафету первенства своим последователям, то ее комсорг Валя Гармаш сказала Шуре: «Не посрами репутацию нашей цифры!» А в Шуре и во всех девчонках четвертой группы и так возник азарт не уступить первенство, потому на всех конкурсах они, хоть на одно очко да опережали пятую группу. И вот Колесникова решила взять «реванш», то есть побывать в Ленинграде раньше группы-соперницы, потому со своими подопечными укатила туда в зимние каникулы. Вернувшись, девчата из пятой группы с восторгом рассказывали, какой великолепной была поездка, что жили они в гостинице на Невском, питались в ресторане, и новый семьдесят первый год встречали под звон бокалов не где-нибудь, а в Ленинграде. Правда, был один минус: группа вернулась без «копья» в кармане и без покупок, так как проживание в гостинице и роскошь в ресторане «съели» все деньги.

Шура слушала разглагольствования своей приятельницы Линки и сдержанно улыбалась: она не знала, насколько будет успешной поездка в Ленинград их группы, но Шура со свойственной ей практичностью наметила поездку на начало мая — и праздники там встретят, и за билеты заплатят полцены, да и тепло уже будет. Одним словом, к экзаменам они подойдут вполне отдохнувшими. Она попросила Кузьмина, директора техникума, так составить расписание, чтобы можно было выкроить десять дней на поездку. Кузьмин всегда с усмешкой наблюдал за соперничеством двух групп, но симпатизировал долговязой Дружниковой, которая и в самом деле, как танк-тридцатьчетверка, всегда перла к своей цели, пока не добивалась ее. Да и что с нее взять? Уралка! И этим все сказано, а тут еще и забота на ее плечи свалилась — полгода «тридцатьчетверки» были без куратора: никто не желал связываться с этой излишне болтливой и взрывной группой, так что вся ответственность за группу лежала на комсорге. Дружникова, конечно, управляется с ними неплохо, но ведь — девчонка, сама не прочь с занятий сбежать, позубоскалить, глазки построить холостым преподавателям.

И тогда судьба за неделю до конца учебного семестра преподнесла преподавателю нормирования Валерию Сергеевичу Дмитриеву неприятный подарок: его назначили куратором взбалмошной, болтливой и, пожалуй, разболтанной, однако и талантливой четвертой группы. Ох, и намаялся же бедняга со своенравными девицами, избалованных свободой, потому что они полгода были предоставлены сами себе! Одна Тина Власьева чего стоила! В ней, видимо, был немалый процент узбекской крови, получилось нечто гремучей смеси. Власьева то ехидничала, не считаясь с авторитетами, то закатывала истерику, если девчата отпускали в ее адрес шутки. Она так эффектно «подала» себя в первые дни учебы, что Эмилия Константиновна предложила избрать ее старостой группы. Но девчонки в группе быстро разобрались в ней: Власьева полностью соответствовала своей фамилии — желала только произвести эффект, быть на вершине славы, не прилагая при том никаких усилий, и ее быстренько переизбрали вопреки мнению куратора группы. Дмитриев страшно боялся своих «тридцатьчетверок»: хорошая, конечно, группа — удалая, талантливая, отстающих в учебе нет, но самостийная очень стала в период безвластия. Он почти все дела переложил на плечи Дружниковой: доверял ей и групповые собрания вести, и за дисциплиной следить, и различные мероприятия организовывать, и стипендию распределять. И Кузьмин не удивился, когда Шура, а не Дмитриев, обратилась за помощью, потому директор сам договорился обо всем с руководством ленинградского полиграфтехникума и речного училища, чтобы «тридцатьчетверки» без внимания в чужом городе не остались.

«Десант тридцатьчетверок» высадился в Ленинграде 30 апреля через пять часов лета на АН-24. Но когда самолет приземлился в Пулково, им показалось, что они с экватора попали на северный полюс: в Куйбышеве температура доходила до плюс двадцати, а тут сыпал снег и дул пронизывающий ветер, и всем сразу захотелось тем же рейсом, не покидая борт самолета, улететь обратно.

— Ничего, девушки, все будет хорошо, — успокоил их Дмитриев, — сядем на автобус, доберемся до общежития речников, а там отогреемся, — он клацнул зубами, потому что, как и подопечные, одет был легко.

И «тридцатьчетверки» трусцой побежали к зданию аэровокзала. Едва оказались в зале, как попали в объятия двух девушек:

— Вы из КИПТа? Смотрим — легко одеты, молодые, наверное, полиграфисты, — и девушки вручили букет цветов Дмитриеву.

— Нет, это к нам! — решительно возразил высокий парень в морской фуражке и теплой меховой куртке. — Вы — речники?

— Мы полиграфисты, — улыбнулся Дмитриев, — но куйбышевские речники — наши друзья, поэтому мы прилетели в гости и к полиграфистам, и к речникам. А жить, насколько мне известно, мы должны в общежитии речников.

— Да-да! — закивал утвердительно молодой человек. — Я — секретарь комитета комсомола училища, зовут Вячеслав, я приехал за вами. Так что прошу в автобус. И вас, девушки, — обратился он к ленинградкам, — тоже могу подвезти до города.

Через час гости обживали свои «кубрики» на пустующем этаже, который им отвели гостеприимные речники. Светло, тепло — и настроение у девушек сразу поднялось.

— Ой, как есть хочется, — простонал кто-то. — Шур, узнай у Славы, есть ли здесь поблизости столовая. Ты комсорг, и он — комсорг, вот и договоритесь.

Но Шура не успела выйти из комнаты, как на пороге возник Слава.

— Девушки, милости прошу в нашу столовую. Мы поставили вас на довольствие на все время вашего пребывания у нас в гостях.

Вот это да! Прямо-таки сногсшибательный сюрпиз: Шура, конечно, знала, что за проживание платить им не придется, но чтобы они сэкономили еще и на питании — об этом не предполагала. И девушки, наскоро приведя себя в порядок, чинно пошли вслед за Славой в столовую. В столовой Слава сказал:

— Пожалуйста, садитесь только за эти столы, здесь у нас располагается четвертый экипаж. Ребята сейчас на практике. Завтракать, обедать и ужинать вы будете вместе с курсантами в определенное время, так что прошу не опаздывать. Опоздаете — будете голодными, у нас — дисциплина. Это сейчас мы в порядке исключения оставили вам пищу, а потом такого не будет. Дисциплина!

Гостьи расположились за ууказанными столами, с любопытством огляделись. Столовая просторная со светлыми чистыми окнами — их буфет похож на мрачную забегаловку. Под потолком — стеклянные люстры, и вечером, наверное, здесь тоже светло. На столах лежал нарезанный хлеб, на тарелке рядом с хлебницей — увесистые кусочки сливочного масла. Дневальные в белоснежных куртках быстро накрыли столы, не забывая при том знакомиться с девушками — не шутка, у них в гостях двадцать симпатичных девчонок! Но «тридцатьчетверки» о кавалерах пока не думали: перед ними стояли глубокие тарелки с борщом и макаронами по-флотски, а уж про масло и говорить нечего — не всегда оно им перепадало дома. Через полчаса девушки, сытые, веселые, вернулись в свой «экипаж». Им показалось даже, что и на улице стало теплее, солнце уже посверкивает за домами. А еще через полчаса явился Слава и сказал, что гостьи приглашаются на праздничный вечер. И добавил:

— Прошу не опаздывать. Дисциплина! Я зайду за вами в двадцать часов. Девчонки усмехнулись. Видимо, у Славы это словечко — любимое. Однако требовалось на вечер явиться во всей красе, и вскоре все захлопотали над своими нарядами, радуясь, что на этаже есть душ и комната, где можно выгладить одежду.

Когда Слава зашел к ним, все были готовы к «выходу в свет» и в нетерпении заглядывались в зеркало: все ли в порядке? Слава остановился на пороге, и ехида Карпухина сказала:

— Не ослепни, Славочка!

Слава улыбнулся своей тихой ласковой улыбкой, и произнес:

— Милости прошу к нам на вечер.

О! Такого вечера «тридцатьчетверки» не ожидали. Вопреки песне, когда по статистике на десять девчонок было восемь ребят, здесь оказалось на каждую девчонку по десять кавалеров. Танцевали до упаду, и отдохнуть было некогда: едва кончался один танец с кем-нибудь из парней, как при первых нотах новой мелодии к ним подскакивали уже другие. Так что ночью спали, как убитые, проснулись только тогда, когда Слава застучал в двери:

— Девушки, подъем! Пора завтракать!

Ему вторил Валерий Сергеевич:

— Девчата, после завтрака едем к полиграфистам!

«Тридцатьчетверки» плелись в столовую раздраженные, заспанные, однако успели все-таки привести себя в приличный вид, и перед столовой уже широко улыбались вчерашним знакомым.

Валерий Сергеевич плохо знал город, и до ЛИПТа, который находился на Васильевском острове, добрались поздно: ленинградские полиграфисты уже отправились на демонстрацию. Транспорт не ходил, и они бросились вдогонку за коллегами, однако так и не настигли. Но в праздничной колонне по Дворцовой площади все же прошли.

Группа была весьма живописно одета: в яркие болоньевые плащи, но под плащами — все теплые вещи, которые нашлись у путешественниц. Так что походили они на пузатеньких матрешек. Это смешило девушек, однако иначе бы замерзли. А погода между тем разгуливалась. Солнце светило ярко, казалось, что не так уж и холодно. Времени до начала демонстрации было много, потому брели к центру не спеша, с любопытством разглядывая дома, надписи на них. Этим своим любопытством и живописным внешним видом, ошалелыми от впечатлений глазами, они привлекали к себе взгляды людей.

Добравшись до улицы, где двигались праздничные колонны, пошли потихоньку по тротуару, не обращая внимания на демонстрантов. Зато те обратили на них внимание.

— Девушки, откуда вы такие… летние? — поинтересовался молодой бородач, шедший параллельно им, но только по мостовой.

— Из Куйбышева.

— А здесь как оказались?

— Приехали к своим коллегам, в полиграфический техникум, да не успели, они уже ушли.

— Естественно, школьники и студенты всегда идут первыми, — кивнул согласно бородач, — потому им, несчастным, в праздничный день приходится вставать затемно. А вы давайте к нам в колонну, все-таки веселее будет идти.

Девушки переглянулись, не сговариваясь, шагнули с тротуара на мостовую. Оказалось, они попали в колонну научно-исследовательского института, в которой шли молодые парни, все без исключения бородатые — мода такая была у молодых ученых. Так что идти девчатам было весело и к тому же познавательно, ибо бородачи наперебой рассказывали историю каждой улицы, каждого дома, мимо которых следовала колонна, и ничего удивительного в том не было, потому что в Ленинграде не то, что дома, камни — история.

К полиграфистам попали только вечером — приглашены были на весенний бал, однако там девчатам было скучно: в ЛИПТе полно и своих девчонок, и ребята предпочитали танцевать с однокурсницами. Возвращались в общежитие пешком: хотелось увидеть ночной Ленинград, устали очень, зато когда добрели до Адмиралтейства, вдруг в небе вспыхнул праздничный фейерверк. Многие из них такого великолепного зрелища никогда не видели, и Шура — тоже, поэтому не удержались и закричали вместе с ленинградцами лихое «ура!»

Ленинградские полиграфисты организовали для гостей несколько экскурсий по городу, и они побывали на Пулковских высотах, в Эрмитаже, на Пискаревском кладбище, удивляясь не только необычной архитектуре города, его историческим местам, но и необыкновенной чистоте: Куйбышев все-таки грязноватый город, особенно весной, когда весь мусор вылазит из-под снега. И нигде не увидели и крошки брошенного хлеба: память ленинградцев о пережитой блокаде, о голоде генетически передалась и послевоенному поколению.

Между экскурсиями Шура выкроила время, чтобы побывать и у своих подружек по «Орленку». Они повели Шуру в Лавру Александра Невского — там один из священнослужителей обладал прекрасным голосом. Шура бывала в одном из соборов Куйбышева, и то потому, что находился он рядом со стадионом, где полиграфисты занимались — пришло же в голову кому-то такое: построить стадион рядом с церковью. Интересно было посмотреть на иконы, и больше никаких эмоций посещение собора у нее не вызывало. Но в Лавре она вдруг почувствовала, что церкви, погосты возле них, независимо от того, верит человек в Бога или нет, это — частица российской истории, малоизученная ее страница, и ее следует прочесть. Что-то необъяснимо торжественное поселилось в душе Шуры, когда она слушала церковное песнопение — шла как раз торжественная праздничная служба. С той поры она, бывая в незнакомом городе, всегда старалась бывать в церквах, сравнивая их убранство, и пришла к выводу, что церкви — как люди, они разные. И как порой отношения у людей различные, характеры, так, казалось, Шуре и церкви «относятся» к ней по-разному. В иной хотелось стоять и смотреть на иконы, думая о чем-то своем (Шура тогда не знала, что такое — молиться), а из другой церкви хотелось тотчас уйти.

Отпросившись у Дмитриева, Шура решила разыскать дядю Василия, которого никогда не видела.

Ермолаевы жили в Рощино в полутора часах езды от Ленинграда. Увидев незнакомую высокую худощавую девушку на пороге своей квартиры, жена Василия фыркнула, сверкнула насмешливо глазами, хотела, видимо, что-то сказать язвительное, однако Шура ее опередила вопросом:

— Ермолаевы здесь живут?

— Здесь… — растерялась женщина. — А вы, собственно, к кому?

— К дяде Васе и к вам, если вы — его жена, — улыбнулась Шура. — Я его племянница, Шура. Я живу с мамой в Тавде, правда, сейчас в Куйбышеве учусь, а в Ленинград мы приехали всей группой. Вот я и решила съездить к вам, навестить, я же вас никогда не видела, и дядю Васю — тоже.

Василий Егорович, услышав незнакомый голос, выглянул в коридор, пригляделся к посетительнице и неуверенно спросил:

— Ты — Шура?

Девушка кивнула.

— То-то, вижу, взгляд знакомый — такой же сердитый да серьезный! Как у Паньки!

Шуру задело это слово, но девушка ничем не показала своего неудовольствия, тем более что дядя искренне обрадовался ее появлению. Жена тоже улыбнулась сдержанной улыбкой.

Вечером дядя повел племянницу по городку, но разговор у них почему-то не клеился: дядя начал выплескивать свое недовольство жизнью, женой, которая ему изменяет, не ценит его, потому что он — простой шофер, а она работает в поселковом клубе.

Шура молча слушала его, не зная, что ответить, тем более что уже слышала подобные речи. Людмила Леонидовна, жена дяди, моложе его лет на пятнадцать, и пока Василий Егорович бегал в магазин, коротко обрисовала их семейное житье: муж пьет, ее не любит, таскается по бабам, а самому за пятьдесят, седой, ценил бы, что она живет с ним, ведь и моложе его, и красивее (последнее подразумевалось само собой, потому что тетя не раз и не два бросила взгляд в зеркало на свое отражение), и образование у нее, и работает культработником… Девушка растерянно молчала, да и не ожидала Людмила Леонидовна ответа — ей просто хотелось пожаловаться на мужа, пусть, мол, племянница узнает, какой у нее дядя скверный, предполагала, наверное, что и Василий Егорович не утерпит, начнет жаловаться на жену.

— И чего ей надо? — бубнил Василий Егорович, шагая рядом с племянницей. — Я всегда хорошо зарабатывал, а после аварии меня на другую машину посадили, все время ломается, конечно, и денег нет. Подумаешь, принцесса! В клубе работает! Знаешь, — доверительно произнес в конце концов, — мы ведь и не спим вовсе. Я в одной комнате живу, а она — в другой. И сыновей против меня настраивает.

Шуре стало мерзко на душе: в Альфинске тетки все время друг на друга жаловались, а тут — дядя на свою жену, и уж совсем противно, что та хотела настроить Шуру против мужа. Девушка бросила взгляд на часы, пожалев, что не уехала днем, и придется теперь жалобы выслушивать весь вечер то от дяди, то от его жены… И лишь двоюродные младшие братья скрасили вечер. Они увели ее на озеро, взяли лодку и катались по озеру до темноты. Вернулись домой продрогшие, однако, довольные друг другом.

Шура уехала от Ермолаевых в Ленинград с первой электричкой и больше никогда не видела ни дядю, ни его семью. Впрочем, она и не жалела об этом: ей противны были сплетни, жалобы, склоки. Ее прямая натура не признавала этого.

День Победы «тридцатьчетверки», как и было задумано, встречали в Москве. На один день остановились в гостинице, но это никак не повлияло на их кошелек, потому что в Ленинграде они не потратились. Подруги бродили по Москве, а Шура отправилась разыскивать «орлят». Разыскала. Но радости особой от встречи не было: москвичи в «Орленке» держались со скрытым высокомерием и некоторым превосходством, не изменились они и спустя пять лет. Шура, однако, не рассердилась — такое поведение, считала она, от недостатка воспитанности. А вспоминать и так будет что — столько хороших впечатлений, новых знакомств, интересных встреч. Колесникова позеленеет, когда узнает все подробности.

Как предполагала Шура, так и получилось. Ее «тридцатьчетверки» взахлеб рассказывали о салюте, который видели в Ленинграде и Москве, показывали фотографии своих обожателей-речников, которые ежевечерне после отбоя пытались пробраться в «четвертый экипаж», где жили гости, а Слава измаялся весь, вылавливая нарушителей дисциплины.

Колесникова и впрямь злилась: четвертая группа опять оказалась в выигрыше, хотя ее группа побывала в Ленинграде первой. Но был в ее раздражении, как узнала позднее Шура от Дмитриева, один плюс: она впредь не стремилась к соперничеству, вернее, стремилась, но уже не рвалась вперед, не смотря ни на что.

— Конечно, вам хорошо группой руководить, — обидчиво заявила она Дмитриеву, — у вас все Дружникова делает, и девочки ее слушаются. А мои… инертные какие-то.

На летнюю практику Шура Дружникова вновь поехала в Тавду. Дмитрич махнул на нее рукой: Дружникова будет кем угодно, но только не знаменитой спортсменкой, поэтому не злился, как зимой, хотя лыжники должны были поехать на летние сборы к морю, и тем сборам Дмитрич придавал большое значение: подкормятся девчонки, отдохнут, силенок наберутся.

— Ладно, поезжай, — буркнул Владимир Дмитрич, — все равно настоишь на своем. Вот в спорте была бы такая настырная.

— А я и так настырная, — улыбнулась Шура, — мы же с Леной теперь одно время показываем.

— Ладно… — и умоляюще произнес. — Ну, ты хоть зарядкой там занимайся что ли, пробежки устраивай!

Шура пообещала.

Конечно, ей и к морю хотелось съездить, и в Москву, куда предлагал поехать на практику Дмитриев. Однако дома опять было неладно, и Шура, созвонившись с Тавдинской типографией, получила разрешение пройти практику там. Кроме того, Шура намеревалась продолжить «атаку» на Стаса, которому зимой чуть ли не на шею из озорства вешалась. И уже с первых дней в Тавде по беглым взглядам парня на нее, Шура поняла, что старания ее, кажется, не проходят даром. Но все равно Стас молчал, пыхтел, улыбаясь ее шуточкам, но шагов к сближению не делал. Даже когда самых молодых рабочих, а вместе с ними и Шуру, отправили в колхоз на сенокос, то и там Стас не ходил с девчонками на танцы: после работы где-нибудь прятался от них с книгой в руках или заваливался спать. Кроме Шуры виды на Стаса имели, конечно, и другие, однако тот мужественно терпел приставания, никого не выделяя.

Лето в тот год выдалось жаркое, как никогда, и Шура, вернувшись из колхоза, задумала завершить ремонт квартиры, пока тепло. Впрочем, ремонт уж не так был и нужен, просто Шуре нравилось белить, красить. А еще больше нравилось сесть на подоконник, отдыхая, и смотреть на улицу. Так, сидя на окне, и познакомилась она с Касимом, шофером полковника, жившего на третьем этаже прямо над их квартирой.

Касим привез полковника на обед и сразу заметил незнакомую девушку — раньше он ее не видел возле дома своего шефа. Он вылез из «Волги», стал прогуливаться перед окнами. Был парень высок и строен, аккуратно, как положено солдату, подстрижен, пилотка лихо надвинута на правую бровь, из-под которой на Шуру косился черный любопытный глаз. Парню вскоре надоело исподтишка наблюдать за незнакомкой, перемазанной в известке и краске, и спросил:

— Вы кто?

— Человек, — усмехнулась Шура.

— А чего на окне сидите?

— Отдыхаю, — опять усмехнулась Шура, ожидая с любопытством, какой новый вопрос задаст солдат-водитель голубой «Волги».

— А попить можете вынести? — оригинальностью вопрос не отличался, потому Шура ухмыльнулась во весь рот и заносчиво ответила:

— Ага, буду я еще воду в кружке носить…

— Я не пить хочу, а хочу, чтобы вы спустились вниз, — заявил солдат.

— Хм… — Шуру это обстоятельство заинтересовало. И она вынесла солдату кружку кваса. Так они и познакомились.

Касим — таджик. Его отец — директор завода в Ашхабаде, у Касима с малолетства было все, что бы он ни пожелал, в семнадцать лет имел собственную «Волгу» и никогда не думал, что ему доведется быть чьим-то шофером. Но однажды он сбил человека…

— Имея деньги, все можно купить и сделать, — рассуждал Касим. — Это уж точно. Вот мой отец и подкинул тысчонки три, кому следует, а может и больше, я не знаю, вот и не было никакого суда.

Шура ошарашенно молчала, впервые, в отличие от Касима, представив мысленно силу денег, причем — больших денег. Она-то к деньгам относилась легкомысленно: есть — хорошо, нет — не заплачет. Довольствовалась тем, что есть, а деньгами, оказывается, можно покрыть преступление, можно купить любовь, уважение. Даже место рабочее можно купить, как сделал друг Касима — заплатил кругленькую сумму за место бармена в ресторане, и стоя за стойкой бара, он через некоторое время заработал столько, что и расход свой возместил, и прибыль имел.

Касиму нравились русские девушки, но жена ему нужна — таджичка.

— Что, чистоту крови хочешь соблюсти? — съехидничала Шура.

Касим ответил очень серьезно:

— И это, конечно, тоже, у нас маленькая нация, ее надо сохранять, но дело еще и в том, что таджички и вообще мусульманские женщины воспитаны иначе, так, как это нужно мужчине. Вот поженились бы мы с тобой… — Шура насмешливо фыркнула в ответ на это. — И я бы тебе сказал перекопать всю землю перед этим домом, чтобы ты сделала?

— А зачем копать? — осведомилась Шура. — В этом нет необходимости — песок да камни, все равно ничего не вырастет.

— Вот-вот. А таджичка возьмет лопату и начнет без рассуждений копать, в этом отличие мусульманской девушки от русской. Вы, конечно, раскованные, более свободные, умные, среди русских такие красавицы есть, что ахнешь, но мне жена нужна послушная, а не умная, чтобы умела хозяйство вести, детей растить. Даже пусть и не очень красивая. Красивую я, если надо, в другом месте найду.

— Ну ладно, пусть она будет послушной, но ведь и таджичкам необходимо образование, ты вот говоришь без акцента, читать любишь. Образованная девушка и вести себя будет иначе, сначала подумает, есть ли смысл копать землю, в которой камень на камне, лишь потому, чтобы угодить мужу, — заспорила Шура.

— Женщине образование не нужно, ваша революция восточным женщинам только навредила. Вроде как освободила их духовно, а на самом деле у нас почти все так и осталось — в горных кишлаках иногда старухи до сих пор паранджу носят. А чтобы мужа слушать, много знаний не надо. Дело женщины создать уют в доме для мужчины и воспитать его детей. А мужчина обязан содержать семью. Впрочем, если остаться здесь и жениться, то нужна русская жена, таджичке здесь плохо будет. Но я не хочу жить в России, на родине лучше…

Шура слушала разглагольствования Касима, и ей стало ясно, почему многие тавдинские девчонки, выйдя замуж в России за солдат-азиатов или кавказцев, уезжали с мужем и вскоре возвращались домой.

У одной приятельницы Павлы Федоровны дочь зарегистрировалась с одним абхазцем, уехала к нему на родину в такую горную даль, что выше только орлы живут. Но выяснилось, что у парня была нареченная невеста, дочь отцовского кунака. И хотя он ее не любил, был в законном браке, но этот брак очень своеобразно аннулировали — сыграли свадьбу с прежней невестой, которая стала старшей полноправной по горским обычаям женой, потому что брак освящен муллой. А русская девчонка оказалась на побегушках да постирушках на всю огромную семью своего законного мужа, с которым уже даже постель не делила, спала на тощей подстилке у двери. Словом, такое житье очень ей не понравилось, и задумала она бежать. Но свекровь быстро смекнула, что к чему, и приставила к ней сторожа — младшего сына, и тот бродил за молодой женщиной, как тень, даже возле туалета торчал, пока она не выйдет. А потом от скуки провертел дырку в стенке и начал за ней подглядывать. И все-таки она сбежала, оказавшись случайно с родичами мужа на железнодорожной станции. Вскочила на ходу на площадку товарного поезда, замедлившего ход на станции. Родичи спохватились не сразу, бросились на конях в погоню, но горы — не гладкая дорога, пока крутились по горам, подбираясь вплотную к железной дороге, поезд втянулся в тоннель, куда им дорогу преградили охранники.

Именно Касим преподал Шуре урок, что не с каждым парнем следует кокетничать, с иным это может обернуться неприятностью. Касим подкараулил Шуру, когда она выходила из подъезда, и так притиснул к себе, пытаясь поцеловать, что дыхание у девчонки пропало. Но не забылась Шуре наука братьев, выскользнула она из объятий. Касим не обиделся, наоборот, прошептал:

— Я приду сегодня вечером? Полковник обещал отпустить меня пораньше.

Он, и правда, явился при полном параде: в отутюженной подогнанной по стройной фигуре форме. Но Шура велела сказать матери, что ее нет дома. Шутки — шутками, когда молодая кровь играет, а связывать свою судьбу с Касимом она не собиралась.

Касим просидел на скамье до конца увольнения, но Шура так и не вышла. Тут уж Касим обиделся. И тотчас переключил свое внимание на девушку из другого подъезда. Но не оценил правильно командирское благосклонное отношение к себе: пока ухаживал за Шурой, полковник молчал, он знал семью, уважал Смирнова, как фронтовика и майора в отставке, но когда увидел своего водителя у другого подъезда с девицей вульгарного вида, устроил Касиму, видимо, такой разнос, что парень больше не смел и носа высунуть из машины. Так что свидания с новой «дамой сердца» проходили весьма оригинально: нахмуренный Касим в машине, а она — сидит на лавочке, и в увольнение Касима, пока Шура была дома, так и не пустили.

Ну а Стас Нетин по-прежнему молчал, правда, начал иной раз и краснеть, если Шура заговаривала с ним. И опять они не прояснили отношения.

Шура уезжала после практики вдвоем с матерью: Гена достал для Павлы Федоровны путевку в санаторий. Она не хотела ехать, но Шура твердо заявила:

— Отдохнешь хоть!

Отдохнуть и подлечиться Павле Федоровне и в самом деле надо было. Бесконечные болезни ее измучили, новый кирпичный дом, еще не просохший, здоровья не добавил, приступы астмы участились. В Тавду неожиданно приехала областная медкомиссия, на глаза проверяющим попала медкарта Павлы Федоровны, и врачи удивились не столько набору ее хронических заболеваний, сколько тому, что ежегодно вызывают неизлечимо больного человека на врачебно-экспертную комиссию для освидетельствования и назначения пенсии по инвалидности. Председателю ВЭК изрядно досталось за такое упущение. Павла Федоровна, конечно, про это ничего не знала, потому очень удивилась вызову в область. Вернувшись, улыбнулась в ответ на встревоженный взгляд Шуры:

— Дали пожизненную пенсию, никаких комиссий больше проходить не буду, потому что и того, что есть, хватит с избытком на двоих. Ну, а сколько проживу на белом свете, никто не знает. Может, десять лет, а, может, и завтра скопытюсь.

Вот это обстоятельство и заставило Гену достать путевку матери в санаторий, ему это было легко, потому что и сам пока находился под наблюдением врачей после травмы. А Шуре написал, чтобы обязательно заставила мать поехать в санаторий. Что Шура и сделала.

Николай Константинович, узнав об этом, загрустил и попросил жену не уезжать. Павле Федоровне и самой не хотелось, ее сердце сжалось в тревожном предчувствии беды, но не желала обижать и детей, хлопотавших о ее здоровье. И сказала мужу:

— Как же не поехать, если ты пьешь беспробудно, мне никакого покою нет. Шура замучилась с нами. А я там хоть отдохну да подлечусь.

— Не буду я больше пить, Поленька, только не уезжай, — заплакал Николай Константинович, словно и не он пьяный накануне бушевал и матерился, выгоняя жену из дома, и выгнал бы, если бы Шура не оказалась дома.

— Ох, Коля, сколько раз уж ты слово давал! — недоверчиво и горестно покачала головой Павла Федоровна.

— А сейчас самое твердое и честное слово даю! — он клятвенно приложил правую ладонь к сердцу. — Не буду пить, только не бросай меня! Я не верю, что ты уезжаешь на время, ты меня бросаешь, а я не смогу жить без тебя. Я, конечно, негодяй, но, Поленька, не бросай меня, — и опять заплакал. Он в последний год стал необычайно слезливым, плакал по всякому поводу — горестному и радостному.

— Да не бросаю я тебя, — Павла Федоровна отвернулась, чтобы муж не увидел ее слез. — Месяц быстро пролетит, я вернусь, зато ты тут хорошенько все обдумаешь, может, и правда, поймешь, что так больше жить нельзя.

Но тревога не покидала ее сердце, Павла Федоровна расплакалась, рассказывая Шуре о своем разговоре с отцом и его просьбе, робко вымолвила, может, и правда — не надо уезжать.

Шура нахмурилась и, как несколько лет назад, твердо сказала:

— Перестань, мама, думать только о нем, подумай и о себе. Я никогда ему не прощу, если ты умрешь раньше его. Знай это. Да и надоело мне мотаться между домом и техникумом, примиряя вас. Уж если в университет не поступила, так дайте хоть техникум окончить нормально!

И Павла Федоровна опять поступила так, как хотела дочь, хотя сердце изнывало от тревоги.

На следующий день Шура с матерью уезжали. Прощаясь, Николай Константинович поцеловал жену в лоб:

— Ну, прощай, Поленька, больше мы не увидимся…

— Что ты, что ты, отец! Вот подлечусь и приеду.

Смирнов покачал отрицательно головой.

Шура с Павлой Федоровной двинулись прочь от дома к автобусной остановке, а Николай Константинович так и остался стоять на крыльце, с тоской глядя им вслед. Усаживаясь в автобус, Шура, как и мать, обернулась назад, и хоть не могла она видеть выражение глаз отца, все-таки ей показалось, что в больших карих глазах Николая Константиновича застыли слезы. Но Шуре даже в голову не пришло, что видит она отца в последний раз.

В Свердловске Шура и Павла Федоровна расстались. Шура усадила мать на электричку до Альфинска, и та заплакала, приникнув к плечу дочери:

— Что-то тяжко у меня на сердце, хоть покупай билет обратно а Тавду.

— Да ладно, мам, все будет в порядке, — успокоила ее Шура, но и ей было невесело. Шура подумала, что, наверное, зря она опять вмешалась в жизнь родителей, так резко, разлучила их, им будет плохо вдали друг от друга, но следовало и отца немного проучить, потому что Шура устала от бесконечных мотаний в Тавду из Куйбышева, чтобы вывести из запоя отца и примирить родителей после ссоры. «Ладно, — подумала она, — будь что будет».

В Куйбышеве душевная боль притупилась хлопотами с устройством в общежитие: своего у полиграфистов до сих пор не было, и студенты жили, где придется. Четвертому курсу решили летнюю практику продлить до сентября, дать потом месяц отдохнуть, чтобы больше уже не отвлекать от учебы до защиты диплома. Об этом изменении руководство техникума не предупредило владельцев общежитий, где резервировались места для студентов-полиграфистов, потому, когда четверокурсники явились в общежития, где жили раньше, все места были заняты. Повезло лишь тем, кто практику проходил в Куйбышеве и не покидал общежитие.

Шура безуспешно помыкалась по городу в поисках квартиры, и ничего не оставалось, как перебиться кое-как полгода в общежитии строительного техникума на Чернореченской, где жила раньше. К ее радости, в бывшей ее комнате поселились знакомые девчонки-строители, они приютили Шуру, даже выделили отдельную койку, понимая, что ей надо готовиться к защите дипломного проекта. Шура платила им за «постой» ежедневными концертами, благо в соседнем корпусе у парней раздобыла гитару. И если бы не возможность заниматься в кабинете дипломного проектирования в техникуме, она бы не смогла работать над своим дипломным проектом, потому что каждый вечер в комнату набивалось до десятка гостей. Правда, в том был свой плюс: гости притаскивали с собой гостинцы — конфеты и печенье к чаю.

Тревожное состояние вернулось неожиданно. Как-то утром Шура ощутила беспричинное беспокойство. Девушка всматривалась в лица встречных прохожих, однокурсниц, думала, от чего так сердцу неуютно, но понять ничего не могла. Просто ей было плохо, и все. Шура, измаявшись от непонятной тревоги, ушла из техникума задолго до конца занятий. Девчонки, жившие с ней, встретили ее с участливым сочувствием, протянули бланк телеграммы: «Умер отец».

Шурино сердце пронзила острая боль, она упала ничком на кровать, зарыв лицо в подушку, и плечи ее затряслись от рыданий. Девчонки незаметно исчезли из комнаты: пусть побудет одна, они давно поняли, что Шура Дружникова все переживает в себе. Радовалась она открыто и весело, но боль прятала куда-то в глубину души, отчего лицо ее становилось каменным, лишь сухие глаза выдавали страдания. Шура плакала редко, подружки даже шутили: «Чтобы заставить Дружникову плакать, надо прежде самому пуд соли съесть». Наедине с собой Шуре плакать легче, значит, и душе ее станет легче. Девчонки рассудили правильно, так и случилось: встретила подруг Шура спокойно. Слез не было, только дергался мускул на скуле, да глаза покраснели. Она думала, где достать деньги, чтобы ехать на похороны, ведь тех, что привезла с собой, недостаточно, а до выдачи стипендии еще несколько дней.

— Шур, — сказала Рая Картушева (она проходила практику в Куйбышеве и по-прежнему жила в общежитии), — вот мы тебе собрали, — и протянула растрепанную пачечку денег, где были одни рубли, зеленело несколько трешек, а из кармана халата выгребла горсть мелочи.

— Спасибо, девчата, — благодарно кивнула Шура, и от такой заботливости слезы нежданно-негаданно хлынули из глаз. Шура поспешно отвернулась, но подруги тоже сочувственно захлюпали носами, тогда и Шура дала волю слезам, однако быстро опомнилась, взяла себя в руки. — Спасибо вам, девчонки, я отдам, как вернусь, — еле выговорила она.

Шуре повезло. Городское агентство «Аэрофлота» уже не работало, но в «Курумоче» она сразу купила билет до Свердловска.

В самолете села у окна, за которым была уже ночь. Взревели моторы, самолет покрутился немного на земле, выходя на взлетную полосу, потом задрожал, как норовистый конь, на старте, рванулся вперед и плавно взлетел.

Шура смотрела в темноту, видела свое нахмуренное лицо в иллюминаторе. Мысли мчались впереди самолета. Что случилось, отчего умер отец? Почему телеграмму подписала Лида, где мама?

Через два с половиной часа самолет приземлился в Свердловском аэропорту «Кольцово».

Уже наступил рассвет, и за окнами автобуса назад убегали золотистые стволы сосен. Шуре всегда нравилось смотреть на лес, он всегда такой разный, не то, что степная полоса. Но сегодня Шура смотрела на лес равнодушно, занятая одним: что случилось дома?

Было шесть часов утра, когда она прибыла на железнодорожный вокзал. Шура поежилась: прохладно, октябрь, в Тавде, может, уже и снег выпал. А в Куйбышеве вчера было тепло и сухо. Там — светло, тепло, радостно, здесь — холодно и горестно.

До поезда в Тавду было более полусуток, прибудет она домой только завтра. Сердце же рвалось туда немедленно. Шура смотрела на расписание и соображала, как быть. Беда звала вперед, а приходилось ждать. «Поеду в Уктус, — решила, наконец, Шура, — может, улечу домой, сегодня же буду в Тавде».

Шуре опять повезло. Без всяких проволочек в аэропорту «Уктус» купила билет на маленький самолетик, «аннушку». В салоне опять выбрала место у окна. Смотрела вниз на проплывающие медленно гаревые пятна, иногда среди темной зелени сосен светились желтые и алые пятна берез и осин. Раньше она смотрела бы на это великолепие с удовольствием, а сейчас не видела ничего. Вперед, вперед!

Через шесть часов вылета из Куйбышева Шура подходила к своему дому. У дверей квартиры постояла немного, собираясь с духом, потом легонько тронула кнопку звонка, забыв, что в сумочке есть ключ: она никогда не уезжала из дома без квартирных ключей. Для нее ключ от дома был своеобразным талисманом, залогом благополучного возвращения.

За дверью робко тренькнуло. Но никто не открыл дверь. Тогда она утопила пальцем кнопку звонка в гнезде и не отпускала ее до тех пора, пока сквозь трезвон не услышала:

— Шура, там никого нет, — сверху спускалась соседка-старушка, приятельница матери, — вот ключи. Ты заходи, я сейчас приду. Там у меня молоко на плите.

Шура вошла в квартиру. Осмотрела. Дверь в ее комнату была по-прежнему заперта, но у замка виднелись следы попыток открыть ее чем-то острым. В комнате родителей все разгромлено и разбросано. Старенький приемник «Москвич» валялся у стены, его пластмассовый корпус разбит, в углу — осколки стеклянной цветочной вазы, постель скомкана, у одного из стульев сломана ножка, стол опрокинут. На кухне в мойке — гора немытой посуды, на столе — пустые бутылки, грязные стаканы, в пепельнице — ежик из окурков. Шура смотрела на эти окурки и зачем-то начала их считать:

— Раз, два… пятнадцать… двадцать пять…

Пусто. Грязно. Где мама? Что с отцом? А если мама не приедет? Что делать? И Шура, присев на стул посреди кухни, заплакала навзрыд. Все, что скопилось в ней за последние часы, когда она была среди людей и не могла давать волю слезам, вырвалось наружу.

В дверь позвонили. Это пришла соседка.

— Что случилось, Анна Игнатьевна?

— Николая Константиновича позавчера вынули из петли. Мертвого.

-..? — глаза Шуры стали огромными, в них застыл вопрос: «Что случилось?!»

— Мертвого, да, — продолжала соседка. — У него перед этим ночью, соседка сверху рассказывала, был какой-то шум, видимо, в дверь твоей комнаты ломились. Утром он вышел на улицу. Постоял на крыльце, посмотрел на небо, на все вокруг. Внимательно так посмотрел, я с балкона его увидела, и мне почему-то подумалось: «Надо же, как смотрит странно, словно прощается». Разве я знала, что и в самом деле так? Потом зашел в подъезд. А вечером я спускаюсь вниз, смотрю, а дверь приоткрыта. Дай, думаю, позову, дома ли Николай Константинович, а то надо бы дверь захлопнуть. Позвала, а он не откликается. Я и зашла в квартиру: что-то тревожно стало. Вхожу в коридорчик, а из ванной ноги торчат. Испугалась я, бросилась звонить в «скорую», в милицию. Его сняли. Сказали, что уже около двенадцати часов висел. У меня от сердца отлегло, я ведь поначалу-то думала, что это я виновата, бросилась всем звонить, а надо было прежде петлю обрезать, да попытаться привести в чувство, вдруг еще ожил бы…

— Где он сейчас?

— В катаверной.

— Кому вы сообщили об этом из наших? — Шура спрашивала резко, вопросы ее были похожи на выстрелы, и Анна Игнатьевна отвечала так же точно и конкретно.

— Я нашла на столе бумажку, где были записаны все адреса — Виктора, Лиды, Гены. Дала телеграмму Лиде и Геннадию, Виктора тоже оповестила.

Шура понятливо кивнула: мать, уезжая, прикнопила к стене адреса всей родни, словно чувствовала, что понадобятся. Она сдержанно поблагодарила соседку:

— Спасибо вам, Анна Игнатьевна. Скажите, сколько заплатили, я отдам.

Соседка протестующе замахала руками, дескать, что ты такое говоришь, в горе всегда надо помогать друг другу.

— Может, есть хочешь? Пойдем ко мне, — предложила старушка. — Страшно тут.

— Нет, спасибо, — поблагодарила Шура соседку. Ей вновь надо было остаться одной, чтобы переварить жуткую информацию. Она подняла стол в комнате, стулья, села, случайно взглянула на зеркало, висевшее на стене, и увидела себя там — осунувшееся лицо, запавшие глаза, припухший нос. Шура решила в ванной умыться, но резко развернулась к кухне: зайти сейчас в ванную, когда в квартире пустынно, шаги гулким эхом отдаются среди стен — свыше сил.

Шура умылась, вытерлась чистым полотенцем, взятым в шкафу в своей комнате, где было заперто перед отъездом все самое ценное, и села на свою кровать, положив голову на стиснутые кулаки, упершись локтями в колени. Стала размышлять, что делать. Шура всегда размышляла, прежде чем принять решение.

Она в доме одна — это раз, денег едва хватит на обратную дорогу — это два, где мама, она пока не знает — это три, если придется самой хоронить отца, то, где взять деньги, тоже не знает — это четыре. Четыре почти неразрешимые проблемы, если учесть ее возраст и полное безденежье.

Однако из любого положения всегда можно найти выход, в это Шура верила твердо, и сперва подсчитала свои денежные ресурсы. Потом собралась пойти на почту и вновь направить всем родным телеграммы: тело отца лежит в морге, значит, есть время все организовать. А потом подумать, где занять деньги на похороны. Но не успела Шура выйти из квартиры, как в замке заворочался ключ, и на пороге появились Павла Федоровна и Геннадий с Полиной, своей новой женой. Шура бросилась на шею матери, обе заплакали. Шура с душевным облегчением — теперь не одна, Павла Федоровна с горечью оттого, что осталась вновь одна, от чувства вины перед Смирновым, с которым прожила восемнадцать лет, и уехала по настоянию детей, хотя и чуяло сердце беду, даже прощальные слова его не остановили ее, и вот — беда.

Похороны были более чем скромные: простой некрашеный, обитый внутри белым материалом гроб, пара венков. Правда, отцу теперь было все равно, где лежать, его лицо было спокойно, губы чуть-чуть раздвинуты в улыбке, и эту странность подметила служащая катаверной — так называли в Тавде морг, — которая обряжала Николая Константиновича в последний его путь по земле.

— Странно, повесился, а губы — розовые, — сказала она Геннадию и Шуре, которые привезли новую чистую одежду для покойного. Старушка не позволила им помогать — не положено, а вот положить тело в гроб одна не могла, потому Геннадий вместе с ней взялся за плечи, а Шура — за ноги, похожие на весенние сосульки, такие же холодные и влажные. И Шуру сразу же охватил с ног до головы жуткий холод, словно не в гроб укладывали они отца, словно там, внизу под белой простыней была пропасть, и падая туда, отец, потянет за собой и Шуру, и девушка в паническом страхе выронила ноги отца, которые с глухим стуком ударились о днище своего последнего деревянного неказистого пристанища. Брат понял ее состояние, подошел, обнял за плечи и крепко прижал ее голову к груди:

— Пигалица, если хочется поплакать — поплачь, не держи слезы в себе, не то душу спалишь…

«Душу спалишь…» — эти слова брата часто всплывали потом из памяти Шуры, когда приходила к ней беда, и слезы безуспешно рвались наружу сквозь сухой блеск глаз, но Шура вспоминала эти слова, они были своеобразным паролем, и тогда слезы орошали благодатным ливнем ее душу.

Погода в день похорон была слякотная, заполнявшая душу тоской. Сеял мелкий дождик, затянутое темными тучами небо низко висело над головой, потому проводить Смирнова в последний путь пришли несколько стариков-коммунистов из партийной организации городских пенсионеров. Память о том дне, убогих похоронах отца занозой засела в сердце Шуры. Занозу можно и вытащить, да ведь сердце — не палец…

Опять не обошлось без Изгомовой, которая имела, несмотря на репутацию пьяницы и сплетницы, обширные связи, потому что сводничала, предоставляя свой дом для свиданий. Она достала на базе дешевую водку и продукты на поминки, она же помогла выхлопотать место на старом кладбище: новое было неуютное, пустынное, потому многие стремились своих родных похоронить на старом, которое было в сосновом бору. Отцу досталось красивое место — под густой развесистой березой, соседкой ее была старая высоченная сосна.

Тело умершего не стали брать в дом из морга, как принято, на последнюю ночь. Воспротивилась тому Шура. Обычай обычаем, а страшно, ведь отец умер необычно. Геннадий согласился с ней: ему было все равно, так даже меньше хлопот.

Павла Федоровна не посмела спорить с детьми: теперь она, старый больной человек, всецело зависела от них. Ей хотелось посидеть у гроба, поговорить с мертвым, попенять ему, что ушел из жизни так нелепо, навесив позор на всю семью и себя, ведь в старое время, рассказывала Ефимовна, самоубийц даже не разрешалось хоронить на общем погосте, отводили место за церковной оградой. Ей хотелось вспомнить у гроба с Николаем Константиновичем совместные их горести и радости, хотелось просто по-бабьи повыть в голос над мужем… Дети не понимали ее, Павла Федоровна ощущала это всем своим чутким сердцем, не понимали ее привязанности к Смирнову. У них свои заботы, свои хлопоты, всяк при месте, вот и Шура почти самостоятельный человек.

Когда Геннадий с женой Полиной и Шура легли спать, Павла Федоровна оделась и вышла на крыльцо, посмотрела на темное, затянутое тучами небо. Вот и Николай также смотрел на небо перед смертью, что видел он там? О чем думал? Может быть, мысленно посылал ей последний привет или отчаянный зов, чтобы вернулась она домой, помогла ему? Как же тяжко было у него, видимо, на душе, если решился на такой шаг! Впрочем, сам ли он это сделал, ведь был кто-то в квартире в ночь его смерти, кто-то же бился в комнату Шуры, учинил разгром в квартире? Но судмедэксперт Ильинская сказала, что в петле Николай Константинович оказался без постороннего вмешательства.

— Ой ли? — усомнилась в ее словах Павла Федоровна.

— Павла, — они с Ильинской давно знали друг друга, — а если и не так? Тебе от этого легче станет? Детям твоим? Но ведь это — твои дети, а не его. Ну, заведу дело, а ты что делать будешь? Оно завершится нескоро, а тебе одной жить трудно, Александра уедет, что делать будешь? Или девчонку из-за расследования рядом с собой держать будешь? Ей же доучиться надо, не дергай ее. Впрочем, как знаешь, а я все равно и новый акт напишу о самоубийстве, так и знай, — Ильинская заявила это жестко и твердо. Характер у нее тоже был такой же твердый, потому Павла Федоровна была уверена: Ильинская сделает так, как сказала, и решила оставить все, как есть. А она — опять одна, хоть и родни много, и дети есть.

Дети… Дети не знали, что ей привелось испытать при вдовьей доле. Известное дело: тяжела жизнь в поле без огорожи, вокруг ветра вьются, а на вдову да на сироту все помои льются. И вот появился человек, стал родным и близким. Худым «забором» он был, а все же меньше ветра дуло в лицо, при нем она была хозяйкой в доме, где были установленные ими порядки. У детей ее не обижали, но их дом не был ее домом, там — свои законы. Кое-что ей не нравилось, но в чужой монастырь не следует лезть со своим уставом, она и не лезла. Зато дети, едва она осталась одна, стали командовать. Вон у Шуры взгляд стал особый, хозяйский. Павла Федоровна не вспомнила, что взгляд такой у младшей дочери уже давно.

«Что же ты, Коленька, сам ушел, а меня оставил одну горе мыкать?» — и пришла на ум фраза, не раз слышанная от Смирнова: — «На простом шнуре от чемодана кончилась твоя шальная жизнь…» Любил муж Есенина и по его дороге из жизни ушел… И Павла Федоровна заплакала горько и безутешно, беззвучно, чтобы не потревожить рыданиями спящих детей: старая больная женщина, теперь она всецело зависела от них.

На следующий день после похорон, сходив по обычаю на кладбище, посидев там с полчаса, Павла Федоровна, Шура и Геннадий с женой уехали из Тавды. Решено было, что пока Шура учится — осталось всего полгода — Павла Федоровна поживет у детей в Альфинске.

— Извини, Шурочка, денег я тебе высылать не смогу, — сказала дочери Павла Федоровна, — не хочу, чтобы меня, как бабушку, попрекали куском хлеба. А своя копейка — не рубль, да своя. Нам с тобой теперь надо всем кланяться по нашей сиротской доле и слушаться каждого слова, — горечь была в ее словах: не дали даже дождаться сороковин, чтобы вновь сходить на могилу мужа, помянуть его.

Шура фыркнула:

— Нет уж! Доброе слово можно и послушать, и поклониться можно из уважения. А по-другому — нет!

— Эх, доченька, не знаешь ты, что клюют все сороки да вороны, когда нет обороны. А у нас ее теперь нет.

— Ай, мама, отец был невеликой обороной, всю жизнь ты его на себе тащила да защищала. Кстати, как там Лида, не обижает тебя?

Сестра не приехала на похороны, однако, прислала для облачения покойного почти новый костюм Семена, туфли, новую рубашку, нижнее белье. Лида сердилась на Смирнова, но сердце у нее было доброе, отходчивое, потому она все же приняла участие в похоронах, но по-своему. Вот старший брат Виктор вообще никак не откликнулся на телеграмму, позднее на вопрос, почему, ответил кратко: «Денег не было ехать». Финансовые затруднения братьев никогда не удивляли Шуру: оба брата, к ее глубокому сожалению, были пьющими.

— Ничего, хорошо относится, — ответила Шуре мать. — Семен матерью зовет, не обижает. И ребятишки слушаются. Валерик — отличный паренек растет, справедливый, душевный, вот уж кому наша родовая честность да прямолинейность передалась. Надюшка — хитрая, а вот младших пока не поймешь, малыши еще, — и попросила. — Не пиши больше Лиде таких задиристых писем, сестра же она тебе, пожалеть ее надо, и ей несладко в жизни пришлось.

— Она тебя жалела? — встопорщилась Шура.

— Ну не жалеть, так понять надо. Всю жизнь рядом не с тем, с кем хотела. Не руби с плеча. Будь доброй. Добро добро и рождает, хоть и не очень доброта людская нынче в чести, а зло по-прежнему порождает одно зло. Ты это помни, доченька. Злая душа — темная душа, нет ей покоя ни от богатства, ни от удачи, грызет ее злоба, пока не сгрызет окончательно…

Шура эти материнские слова запомнила навсегда, потому никогда ни при каких обстоятельствах не пускала зло в душу, старалась не обижать других людей ни словом, ни делом. Она научилась прощать, часто первой шла после ссоры на примирение. Но если обида была велика, и Шура не могла просто взять и простить человека, ведь и у нее, как у всех, тоже было самолюбие, она переставала с ним общаться, но никогда не мстила. И в этом была ее сила. Но иные считали это слабостью.

В общежитии Шуру ожидал перевод. Бланк был заполнен рукой отца, дата отправления — канун его смерти. Выходит, отец не забыл о ней, даже уже решившись умереть… И от этого заноза заставила Шурино сердце ныть еще сильнее.

Присланные отцом деньги оказались последней помощью со стороны. Отныне Шура сама должна была думать о том, как заработать деньги, чтобы завершить учебу. И потому, приехав на дипломную практику в Минск на комбинат имени Якуба Колоса, она сразу же узнала в отделе кадров, можно ли устроиться на работу помимо практики. И два месяца она в первую смену была в наборном цехе, а во вторую работала в переплетном. Когда вернулась в техникум, Дмитриев предложил поработать лаборантом в кабинете дипломного проектирования. Эта работа помогла ей отлично подготовиться к защите дипломного проекта, ведь любой справочник, лучший арифмометр под рукой. Другие по ночам корпели над своими проектами, Шура же без особых волнений делала это днем, ну а вечерами своими песнями по-прежнему «отрабатывала» место в общежитии. Пела сначала чужие песни, а потом неожиданно появились и свои. Шурины песни тут же подхватили в общежитии, их можно было услышать в комнатах, на скамье под окнами общежития, где коротали вечера парни из соседнего корпуса.

Шура на защиту диплома шла уверенно, единственное, что беспокоило — защищалась первой, а первый блин, как говорится, всегда комом. Но ее «блин» вышел не комом. Сердце отчаянно колотилось в груди, когда она предстала перед комиссией, но за столом сидели такие знакомые люди, ее преподаватели, лишь один — главный инженер из Куйбышевского полиграфкомбината, и Шура тотчас успокоилась, четко и твердо изложила свою докладную записку, не заглядывая даже в конспект, обосновала все подготовленные схемы и чертежи. В середине ее защиты комиссия расслабилась: Дружникова — лучшая студентка, у нее ошибок быть не должно, потому можно и пошептаться. Шура сначала была слегка шокирована таким отношением, но не позволила себе обидеться и расстроиться, так же четко, как начала, завершила доклад. Но едва справилась с волнением, даже привалилась к стене — до того ноги ослабли, когда объявили результат защиты:

— Дружникова — пять, Вишнякова — пять, Картушева — пять…

Девчонки бросились обнимать и целовать друг друга, их поздравляли сокурсницы, однако же смотрели с завистью: им еще предстояла защита, а у первых все уже позади. Подошел поздравить и Артем Лебедь, он учился в пятой группе — единственный парень на их курсе, потому что двоих из Шуриной группы забрали служить в армию: студенты дневных отделений техникумов в то время не имели льготных отсрочек от призыва. Лебедь неловко обнял девушку, шепнул на ухо: «Поздравляю», — и тут же отошел. Шура словно окоченела — вбитые Павлой Федоровной ей в голову правила общения с молодыми людьми, не дали показать Лебедю, что он ей нравится. Не раз она думала, что, может быть, как раз Артем — ее судьба, ведь не зря же они родились в один день, только Лебедь был старше на два года. Эта ее скованность в общении с мужчинами сопровождала Шуру всю жизнь, и лишь на склоне лет, как ей показалось, поняла, почему так получалось — кого любила она, тот не обращал внимания на нее, а кто любил ее, тот не нравился ей. Лебедю она тоже нравилась, Шура чувствовала это, но не сделала первый шаг навстречу потому, что случайно услышала, как групповая ехидна Ольга Карпухина рассказала, что Лебедь и Таня Салышева из их группы «крутили любовь» на практике в Москве. Воображение рисовало в голове Шуры моменты встреч Лебедя и Салышевой, и тогда шальная кровь предков вскипала в жилах Шуры. Но она не знала, что Карпухина все сочинила, потому что сама пыталась «закрутить любовь» с Лебедем, но тот проигнорировал ее знаки внимания. Не знала и того, что имя Татьяна еще раз принесет ей беду.

Из техникума Шура сразу же помчалась на почту и отправила матери телеграмму, что защита прошла отлично. К вечеру Павла Федоровна получила известие. Курьер-девушка, которая принесла телеграмму, улыбнулась и поздравила Павлу Федоровну с прекрасной новостью. Стандартный бланк задрожал в руке, и Павла Федоровна едва успела присесть на стул, иначе упала бы без чувств посреди комнаты: «Вот и Шура почти встала на ноги, замуж бы вот вышла удачно…»

Павла Федоровна опять жила в Тавде. Она часто болела, но наотрез отказалась жить у старших детей. Они, конечно, относились к ней с уважением, однако чувствовала там себя Павла Федоровна неуютно, ходила с оглядкой, чтобы лишний раз не кашлянуть, лишний кусок не съесть. Павла Федоровна вдруг осознала, что дети не просто ее не понимают, они — почти чужие друг другу, потому что давно живут отдельно, далеко друг от друга, общаясь лишь изредка. У них свои интересы, свой круг знакомств, заботы о своих семьях, а мать для них уже просто гостья. И зять, и снохи называли ее «мама», и все-таки не понимали они ее увлечения стихами, почему вдруг задумывалась, отрешенно уставившись в одну точку. А Павла Федоровна просто скучала по своей квартире, по своей старой скрипучей кровати, вещам, которые, хоть и не такие современные, как в квартирах детей, пусть похуже, но принадлежали ей, обихожены ее руками. Теперь она поняла Ефимовну, не имевшую своего угла, где могла вести себя по-хозяйски, лишь при Ермолаеве и похозяйничала, а то все жила с детьми да внуками, вот почему она так тосковала. Словом, Павла Федоровна решила, что хорошо в гостях, а дома — лучше. Потому и уехала из Альфинска.

Шура, конечно, могла только догадываться о настроении матери, но поняла: быть рядом с матерью — это ее крест, и нести его суждено до самой смерти матери. Шура даже представить себе не могла, что сможет бросить мать, оставить ее одну, значит, нужно распределиться так, чтобы на новом месте была квартира, куда можно было бы забрать мать. И у Шуры даже мысли не возникло «сбагрить» ее старшим братьям или сестре, она понимала, что матери с ними будет трудно, не потому, что в чем-то ее не поймут, а потому, что к старости характер матери стал задиристым. Она по-прежнему была терпеливой и не скандальной, но стала более душевно ранимой, потому эмоции все чаще прорывались наружу, особенно, если мать чувствовала себя обиженной, а это могло не понравиться родне. И словно кто-то проник в ее мысли, понял ее желание: в списке распределений на работу молодых специалистов оказалась такое место, где была и квартира — Усть-Кут, город на реке Лене, возле которого должна была пройти северная ветка Байкало-Амурской магистрали, БАМ.

Через неделю после защиты диплома Шура ехала домой в знакомом «сто пятом» поезде. Конечно, самолетом быстрее, да хотелось проехаться по знакомым местам, привести в порядок свои мысли. Стучали неторопливо колеса, так же неторопливо текли мысли. Шура думала о прошедшей учебе, о новой работе, которой пока не знала, представляла, как ее встретят.

А работать предстояло в Свердловске. И вышло все быстро, неожиданно, ведь она ехать туда не собиралась, среди направлений на работу Свердловск не значился. Но на последнем, окончательном распределении, директор техникума, улыбаясь, произнес:

— Дружникова у нас, конечно, в Усть-Кут едет Сибирь покорять, как Ермак.

Да, Шура собиралась ехать именно туда — в далекий сибирский городок, но сердце грело единственное обстоятельство, что молодой специалист сразу же обеспечивался квартирой. На Усть-Кут никто не зарился не столько из отдаленности от центра России, сколько потому, что Шура имела самый высокий оценочный рейтинг, потому и на распределении была, как и на защите диплома, тоже первой.

Шура спокойно ответила Кузьмину:

— Конечно, именно в Усть-Кут.

— Да это же даль такая, от Урала — тысячи километров, настоящая Тьму-таракань, — директор улыбался загадочно.

Шура пожала плечами, мол, зачем глупости говорить, ну и что, если далеко?

— Не намного дальше, чем Куйбышев от Свердловска.

— Ну, а на Урал хочется?

— Хочется, да ведь некуда.

— А Челябинск, Пермь, Оренбург?

Шура начала сердиться: эти города значились в списке, но не интересовали ее именно из-за отсутствия жилплощади. И она отрицательно покачала головой, дескать, не подходит.

— А Свердловск?

— Да ведь нет заявки из Свердловска! — потеряла Шура терпение: и чего директор нервы ее теребит?

— А если была, то поехала бы? Ну, пять секунд на размышление для ответа, — выдал Кузьмин свою коронную фразу.

Шура поняла, что директор неспроста ее «пытает», осторожно высказалась:

— Не знаю, если была бы заявка, может, и поехала бы…

— Ага! — Кузьмин торжествующе улыбнулся, открыл ящик своего стола и протянул Шуре заявку одного из полиграфических комбинатов Свердловска, пояснил: — Это, так сказать, формальная заявка, на самом деле предстоит работать в отделе нормирования, который хоть и числится на предприятии, но находится в областном управлении полиграфии. Должность — инженерная, по правилам полагается направить туда экономиста, поскольку придется заниматься нормированием, а ты — технолог, но я вспомнил, что ты из Свердловской области и, может быть, захочешь работать поближе к дому. Ну, как? Едешь? Пять секунд на размышление!

Какие пять секунд?! Уже на первой вырвалось:

— Еду! — и запоздалый вопрос. — А как с жильем?

— Общежитие, — и директор вписал ее имя в направление на работу.

— А! — Шура бесшабашно махнула рукой. Судьба в очередной раз поставила перед ней проблему: «или — или», но Шура тогда не задумывалась, насколько изменилась бы ее жизнь, поступи она иначе. На сей раз она решила именно так. — Думаю, что найдется выход. Еду!

И вот едет.

Мать, конечно, обрадуется ее назначению. Она думала, что Шура поедет в Усть-Кут, и была недовольна решением дочери, потому что не хотела бросать квартиру, к которой успела привыкнуть, будто всю жизнь жила в ней. Да и могилу Николая Константиновича требовалось обихаживать. Но Шура была непреклонна, сердито сказала по телефону, что хочет она того или нет, а Павле Федоровне придется уехать с Шурой, ну разве что пусть пока не выписываться из своей квартиры, мало ли что в их жизни произойдет. Павлу Федоровну Шура не видела с тех пор, как рассталась с ней на вокзале в Свердловске, а преддипломную практику Шура, вопреки просьбе матери, проходила в Минске, решив, что ей будет полезно побывать на большом полиграфическом предприятии.

Минск… Город-красавец, который понравился Шуре с первого взгляда. И не верилось совсем, что город был сильно разрушен в войну. Но не это поразило Шуру, ведь ей не доводилось видеть разрушенные города, поразило то, что в новогоднюю ночь шел дождь. Это уж потом начали говорить о «парниковом эффекте» от множества предприятий, заполонивших землю, от миллионов автомашин, снующих по дорогам, щедро выбрасывающих выхлопные газы. А тогда она знала одно: Новый год — это зима, это снег. Так было на Урале, так было в Куйбышеве. Но больше всего Шура жалела, что не могла бродить по Минску, сколько ей хотелось: в первую смену она числилась студенткой-практиканткой в наборном цехе, а во вторую — рабочей в переплетном. Потому Шура уезжала на полиграфкомбинат рано утром и возвращалась затемно.

Малое знакомство с городом скрашивали встречи с Ларисой Нелюбиной, подругой по «Орленку», да долгие раговоры-воспоминания с Александрой Михайловной Константиново.

Александра Михайловна преподавала литературу в Шурином классе с пятого по восьмой класс, потом уехала к сыну в Минск, и Шура, оказавшись там, не могла не навестить ее, и тем разрешила квартирный вопрос, потому что Александра Михайловна предложила ей пожить у нее. Шура с радостью согласилась, и два месяца они не могли наговориться: обе тосковали по своему городу, скучали по тавдинским друзьям. Александра Михайловна заботилась о ней по-матерински. К шести часам, когда Шура просыпалась, всегда был готов завтрак. И спать Александра Михайловна не ложилась до тех пор, пока девушка не возвращалась с работы в полночь. Вообще Шуре всегда везло на встречи с хорошими людьми, словно про нее сказал Сергей Островой: «Мне тоже везло понемногу, без хитрых прикрас, без затей, везло на любовь, на дорогу, везло на хороших людей…» — и в том было ее счастье и удача, словно кто-то, одобряя ее стремление не пускать в душу зло, помогал поменьше с ним встречаться, не давал пересекать ее путь злым людям. Конечно, такие встречались, и не раз, но добрых и порядочных людей в окружении Шуры всегда было больше. Жаль только, что судьба отвела ее путь в сторону от дороги Антона Букарова.

А ведь могла она распределиться и в Карелию. Туда направлялся единственный парень на всем их девчоночьем факультете технологов с очень красивой фамилией — Лебедь. Он зашел как-то в кабинет дипломного проектирования и полушутя-полусерьезно предложил:

— А что, Аля, — он всегда так обращался к Дружниковой, — поехали со мной в Лоухи, в Карелию. Я — директором, ты — технологом, там, говорят, места очень красивые…

— Ха! Вот еще! В Лоухи едут только лопухи, — неожиданно сорвалось с языка, и Шура тут же покраснела: парень ей нравился, чувствовалась в нем надежность. Но нравился Артем Лебедь не только ей, многие девчонки на факультете строили ему глазки, однако Лебедь ни с кем в техникуме не дружил, тая, видимо, свои симпатии в душе. Даже на преддипломной практике никому не отдавал предпочтения, а уж на практике студенты, вдали от строгих кураторских глаз преподавателей, всегда вели себя вольно.

— Ну, не хочешь — не надо! — парень стал серьезным. Даже слишком серьезным. Встал и молча вышел из кабинета.

Шура застыла на месте: парень почти в любви признался, позвал за собой, а она так глупо ему ответила. Девушка вздохнула печально: как узнаешь, кто суженый, он или не он, слишком поучительна судьба матери…

Месяц отпуска пролетел незаметно, как один день. Мать наглядеться на нее не могла, хлопотала на кухне, стараясь изо всех сил угодить, так она была рада, что не уезжает Шура далеко, а будет работать почти рядом — в Свердловске.

Шура весь месяц навещала школьных подруг, побывала в библиотеке, где прежде работала — с библиотекарем Валей Кобер ее связывала доверительная дружба. У Вали было больное сердце, она не раз лежала в кардиологии, и Шура, приезжая в Тавду всегда навещала Валю, даже если она лежала в больнице. Заскочила и в типографию. Проходя мимо Стаса Нетина, лукаво подмигнула, парень покраснел до самых ушей и молча ушел в ремонтную мастерскую. Что-то теплое ворохнулось в душе Шуры от его смущения, но девушка не пошла следом за ним, не зацепила его словом, как сделала бы это полгода назад, потому что ей предстояло уехать, и она не хотела зря терзать сердце парня. Неожиданно встретила Касима. Тот по-прежнему возил полковника, командира местной воинской части, по-прежнему остался в машине, когда полковник исчез в подъезде. Шуре стало смешно: Касима полковник вымуштровал знатно, парень боится выйти из машины, чтобы ноги размять. К солдату-таджику Шура никаких чувств не испытывала, но молодость брала свое, порой заставляла бесшабашно поступать. Она, прихватив хозяйственную сумку, словно в магазин собралась, выскочила на крыльцо, изображая человека, спешащего по делам. Касим округлил глаза и распахнул дверцу машины так стремительно, что та чуть с петель не сорвалась.

— Шурочка! — выскочил Касим из машины. — Здравствуй!

— Ой, Касим! — всплеснула Шура руками. — Ой, а я тебя не узнала…

Касим хотел ее обнять, но девушка скользнула в сторону.

— Шурочка, прости меня, — он опустил голову. — Знаешь, я все время думал о тебе, и понял, что я — болван, столько глупостей тебе болтал, обиделся, что не вышла, хотел заставить ревновать…

Шура улыбнулась:

— Да ладно, Касим, я все уже забыла. Это ты меня прости, что голову тебе дурила, ты красивый парень, и нравишься мне, но ты прав, лучшей жены для таджика нет, чем таджичка.

Касим заулыбался так широко, так засияли его глаза, прямо-таки огнем загорелись, что у Шуры потеплело на сердце. И все же она сказала:

— Касим, извини, мне идти надо.

— Шурочка, а мы встретимся с тобой? Ну, просто так, в кино сходим, в парке погуляем, ты не думай ничего плохого… — заторопился он, увидев, как Шура нахмурилась. — Честное слово, я все понял! Конечно, девушка сама может выбирать себе парня, а парень не должен обижаться, если ему откажут. Но ведь и нет ничего плохого в том, если парень и девушка просто дружат… — он смотрел умоляюще, ожидая ее согласия.

— Ой, Касим, — погрозила ему пальцем Шура, — ой, мягко стелешь, да жестко спать придется.

— Не понял… — озадаченно посмотрел на нее Касим. — Постель всегда должна стелить женщина.

— Я не о том, Касим. Но встречаться нам не стоит, я через неделю уезжаю на работу. Так что всего тебе хорошего, — и она протянула, прощаясь, Касиму руку. Касим неожиданно наклонился и поцеловал эту руку. Шура почувствовала, как заалели ее щеки, однако не вырвала резко руку из пальцев Касима, осторожно высвободила ее, и пошла, не оглядываясь, по улице.

Видела однажды Шура и Антона Букарова, оказавшись случайно на вокзале — улица Ленина и перрон вокзала по-прежнему оставались тавдинским «Бродвеем», где молодежь гуляла вечерами, но подойти к нему не осмелилась. Так было всегда: она могла свободно и спокойно говорить с любым парнем, но не с тем, кто ей нравился. Ее язык деревянел, она была не в силах вымолвить и слово, или же болтала чушь, как было с Артемом Лебедем.

Антон был в штатском, однако Шура знала, что Букаров окончил военное училище, и вот сейчас уезжает из Тавды, вероятно, к месту службы, и, значит, она, скорее всего, никогда больше не увидит Антона. И все-таки девушка не могла сдвинуться с места, чтобы сделать хотя бы шаг навстречу Антону, хотя бы махнуть приветственно рукой.

Полгода назад, когда она была на последней практике в Тавде, школьная подружка Наташка сказала, что Букаров приехал в отпуск, и подзудила Шуру позвонить ему. Настроение у Шуры было шалое, бесшабашное, и она тут же набрала знакомый номер. Антон ответил и, казалось, совсем не был удивлен ее звонку. Они болтали обо всем понемногу, лишь о главном ни словечка: когда и где свидятся. Поболтав полчаса, Шура и Наташка отправлялись в кино, а Букаров уже никуда не поспевал: жил на окраине города. Так они и не встретились тогда, так и не решилась Шура признаться ему, что думает о нем постоянно, тоскует, видит во сне, мечтает о том, когда увидит его…

И вот она увидела, молча смотрела на него, и Антон смотрел на Шуру, а потом вскочил на подножку вагона. Ей хотелось крикнуть: «Остановись, я люблю тебя! Напиши мне хоть несколько строк, я так хочу быть с тобой, хочу быть твоей любимой, но я не знаю, как тебе об этом сказать, что сделать, чтобы ты понял: я тебя люблю-у-у!!» В одном из окон Шура увидела Антона, с грустью, как ей показалось, смотревшего на нее, и Шуру тоже окутала глубокая печаль.

«Знаю, ты равнодушен ко мне, но и все-таки я пишу…»

Директор техникума не обманул. Действительно, Шура только числилась в объединении «Полиграфист», а работала в областном управлении полиграфии, издательств и книжной торговли, где оказалась самой молодой. И потому главный инженер стал давать ей различные поручения, как своему секретарю: съезди туда, принеси то, напечатай это… Сначала Шуре это не понравилось, но надоедало возиться со скучными документами по нормированию, потому с удовольствием стала уходить из управления, благо главный разрешал не возвращаться, заметив, как новая молоденькая подчиненная, быстро выполнив свое задание, начинала маяться от безделья. Шура бродила до темноты по улицам города, который раньше ей не нравился своей серостью домов и угрюмостью. Теперь же она с каждым днем все больше и больше влюблялась в свердловские проспекты, в его то широкие и красивые, то маленькие и неказистые площади, она любила стоять на мосту через Исеть и смотреть, как с шумом вода из пруда срывалась с маленькой плотинки вниз, шумя и пенясь текла дальше. Иногда Шура садилась в первый попавший автобус или троллейбус и часами колесила по городу, переходя с одного маршрута на другой. Жила Шура в общежитии объединения в районе Вторчермета, пыталась выпросить комнату, чтобы перевезти мать, но у нее так ничего и не получилось, и Шура стала постепенно впадать в уныние от этого, не зная, что делать. Павла Федоровна постоянно жаловалась в письмах на свои многочисленные болезни, а когда Шура приезжала, то плакала по той же самой причине, упрекая дочь, что не берет ее с собой: она считала, что Шура вырвалась на свободу, ей и дела нет до матери, как и старшим детям.

Однако долго работать Шуре Дружниковой в Свердловске не пришлось. В Тавде стало вакантным место мастера, и Шура решила перевестись в Тавду, тем более что ей так сделать предложила бывший мастер Алина Степановна, назначенная директором типографии.

Начальник управления сначала не хотел отпускать Дружникову в Тавду. Девушка ему нравилась своей серьезностью и в то же время готовностью в любой момент расхохотаться над шуткой, своей открытостью души, излишней, может быть, прямолинейностью и честностью. Наверное, трудно будет ей в жизни, оттого ему, пожилому человеку, которому Дружникова годилась во внучки, хотелось уберечь ее от жизненной скверны. Правда, своенравна и упряма, уже успела показать свой норов: однажды не явилась на субботник по уборке улиц, заявив, что работникам коммунальной службы следует лучше выполнять свои обязаности, тогда не будет необходимости заставлять это делать других. Он влепил ей выговор, однако сделал это не от злости на нее, а скорее для острастки, чтобы научилась выполнять распоряжения начальства. Но Дружникова умна, умеет хорошо и быстро работать, сразу схватывает суть дела, ее деловитость не вызывала сомнений, на нее можно было положиться, и у нее может удачно сложиться карьера, если она будет работать в областном управлении. Потому сказал:

— Нет, и не думай, не отпущу.

— Но ведь Тавда — мой родной город, там живет моя мама. Не в другую же область я прошу меня перевести! — вспылила Шура. — Там у нас квартира, мама болеет, ей трудно жить одной, а к себе взять ее не могу.

— Подожди годик, дадим и тебе квартиру в новом доме, вот и возьмешь мать к себе, — пообещал начальник управления. — Может даже, и в общежитии комнату найдем через пару месяцев, потерпи немного. А то поезжай в Кушву директором. Это все же лучше, чем работать мастером, я сам был мастером, знаю, что это такое — собачья работа, — Помазкин смотрел благожелательно, и Шура верила, что желает ей добра.

Но Шура терпеть не хотела, никакие варианты, кроме перевода в Тавду, ее не устраивали: почему-то показалось, что если не отпустят, то это — конец всему. А чему — всему, и объяснить не смогла бы, лишь страстно захотелось домой, в Тавду, и она готова была уехать самовольно, вопреки здравому смыслу. Однако начальник управления продолжал уговаривать, доказывать, что не стоит уезжать в Тавду, а Шура приводила все новые и новые аргументы целесообразности этого, и когда их исчерпала, то просто расплакалась. Крупные слезы текли по щекам, она их размазывала по лицу, а начальник управления обескураженно смотрел на плачущую, до невозможности несчастную девчушку, наконец, осознав, что бесполезно удерживать ее: упрямица может добиться увольнения другим способом, то есть безобразным отношением к своим обязанностям, а наказывать ее не хотелось. И тогда он сердито закричал:

— Да поезжай ты в свою Тавду, только не реви, я терпеть женские слезы не могу!

Удивительно, но Шурины слезы тут же высохли, она улыбнулась так широко и счастливо, что Помазкин перестал на нее сердиться. И ни в тот момент, ни позднее, Шура так и не смогла даже самой себе вразумительно объяснить, почему так рвалась в родной город. А ее туда вела судьба…

В Шурины обязанности, кроме разработки новых норм, входило также инспектирование районных нормировщиков. Ее молодая начальница Людмила Гришанова предпочитала гонять по командировкам Шуру, и та за полгода, что работала в областном управлении объехала половину типографий.

Что-то не ладилось у Людмилы с руководством управления. Наверное, потому она, получив выговор от Помазкина, потому что, как и Шура, не явилась на субботник, тут же отправилась в больницу и получила освобождение от работы в связи с нервным расстройством. А спустя неделю после того Романенко, главный инженер, в обед сказал Шуре:

— Если хочешь, я отвезу тебя в столовую, — к тому времени управление стало структурным подразделением облисполкома, и сотрудники стали ездить в столовую облисполкома — там готовили лучше, и цены были ниже, чем в рабочей столовой полиграфкомбината.

Шура пожала плечами, мол, отвезите.

Однако Романенко не поехал в столовую, остановился возле небольшого кафе. Шура с любопытством стала ждать продолжения: она уже давно заметила, что главный неравнодушен к ней, хотя и не предлагал переступить запретную линию отношений.

Романенко учтиво пропустил ее вперед себя, усадил за столик, и пока ожидали официанта, сказал:

— Я давно хотел поговорить с тобой…

Шура лукаво посмотрела на инженера:

— О чем?

— Я хочу сказать, что неправильно себя ведешь.

Шура удивленно взглянула: «Не поняла».

Романенко начал говорить медлено, подбирая слова, мягко, словно не желал обидеть девушку:

— Ты не выполняешь моих распоряжений…

Шура протестующе вскинулась:

— Как это не выполняю? Даже больше, чем полагается по должностным инструкциям, — она имела в виду свое негласное положение личного секретаря Романенко.

— А как расценить то, что, когда я велел тебе после планерки написать объяснительную, почему не явилась на субботник, ты заявила, что не имеет смысла. Хорошенький ответик!

— Конечно, не имело. Выговор-то мне и так вкатили, без всякой объяснительной.

— Я думаю, ты у Людмилы на поводу пошла, но ведь каждый человек имеет право на свою точку зрения, и ты — тоже…

— Я ее имею, — сказала Шура.

— Не тянись за ней, — Романенко словно и не слышал ее реплики. — Не веди себя, как изнеженная барынька. У вас было разное детство.

— При чем тут мое детство? — сверкнула глазами Шура.

— А притом, что ты способна и сама мыслить, а не фыркать по каждому поводу в угоду Людмиле.

— Я и не фыркаю. Но считаю, что выговор получила ни за что. Кому нужны эти бестолковые субботники? Метлой мести могут и дворники, только пусть работают добросовестно. А у нас — будем на субботнике или нет — все равно вычтут из зарплаты, сколько потребуются. Какое мне дело до войны во Вьетнаме? То есть, я хочу сказать, что мне не жаль, что моя пятерка пойдет на рубашки вьетнамским ребятишкам, да ведь, наверное, не дойдут мои деньги до ребятишек.

— Ты с ума сошла? В чем обвиняешь партию и правительство? Нет, ты права, рано тебе еще в партию вступать… — Романенко в управлении возглавлял партийную организацию и завел однажды разговор, не желает ли она вступить в партию, и Шура ответила, что быть коммунистом — великая честь, и она пока той чести не достойна.

— Да ни в чем я не обвиняю, — пожала плечами Шура, — просто размышляю. А только бы лучше мне на ту пятерку домой съездить. Ну а если все равно деньги вычтут, так стоит ли на субботник ходить? — и она весело рассмеялась.

— Ох, какая же ты еще бестолковая девчонка, Шура! — вздохнул Романенко. — Ни грамма хитрости в тебе, ни в чем выгоды для себя не ищешь. А Людмила вот желает в партию вступить. Уж лучше бы ты пожелала. Вот зачем ты хочешь из Управления уйти? Плохо тебе здесь?

Шура шевельнула вновь плечами, дескать, не плохо. Романенко понял ее правильно, потому сказал:

— Вот и не дури. Забудь о переводе. Тем более семинар мастеров скоро, а Людмила сделала вид, что заболела, тебя подставила под удар. Кто будет по нормированию с мастерами заниматься?

— Да ладно, — усмехнулась Шура, вот, мол, ты чего боялся: как бы семинар не сорвался, а до меня тебе и дела нет, — проведу я этот семинар, все равно ведь документы по новым нормам я готовила.

Семинар проходил в Нижнем Тагиле, городе сером и задымленном множеством заводов, хотя достаточно было и одного металлургического комбината, чтобы испоганить атмосферу над городом. Помогали ей уже знакомые нормировщики Нижне-Тагильской типографии — Ольга Дмитриевна и Мария Андреевна. Последней до пенсии осталось года три, и она панически боялась, чтобы ее не сократили. Поэтому выполняла каждую просьбу Шуры. Заставь она ее каждые пять минут чай подавать, и Мария Андреевна подавала бы с превеликим удовольствием. И совсем другой была Ольга Дмитриевна, семидесятилетняя старушка, маленькая, кругленькая словно колобок. Энергия била из нее как из живого источника и передавалась каждому, кто был с ней рядом. Ольга Дмитриевна давно уже на пенсии, денег ей хватало — она была одинокой, но скучно дома, потому и работала. Впрочем, как считала Шура, никто лучше ее не знал нормирование наборных процессов, где возникало множество нюансов.

Свою часть семинара Шура провела легко. Она уже не стеснялась, как было в первые командировки. Нормирование всегда шло у нее в техникуме хорошо, поэтому освоилась с работой быстро. Но вот с волнением Шуре было справиться нелегко — у многих мастеров и нормировщиков она стажировалась, когда стала работать в управлении. Однако справилась.

Одним словом, Шура была собой довольна, и Помазкин, видимо, тоже: он улыбался ей ободряюще все время.

Вернувшись из командировки, Шура опоздала на работу в самый первый же день.

Утро выдалось морозное, заиндевелое, и транспорт, казалось, тоже замерз. Шура опоздала на полчаса и на планерку, естественно, не пошла. Романенко тоже сидел на своем месте, но даже не обратил внимания на Шуру. И в этот момент в кабинет заглянул Помазкин, посмотрел на Шуру, позвал Романенко к себе. Тот передернул плечами: никто его так не выводил из себя, как директор Серовской типографии и сам Помазкин. Людмила говорила Шуре, что Романенко рассчитывал после ухода Помазкина на пенсию стать начальником управления — все шло к тому, а Помазкин работал и не думал об уходе.

Вернулся Романенко какой-то странный. Шура исподтишка наблюдала, как он меряет длинными журавлиными ногами кабинет. Он похмыкивал удивленно и бросал загадочные взгляды на Шуру. Девушка забеспокоилась: нагорит за опоздание — Помазкин сам никогда не опаздывает и не любит, когда опаздывают другие. А тут Шура не только пришла на работу позднее, да еще и на планерку не пошла.

Наконец, Романенко произнес:

— Шура, тебе говорили, что ты хорошо провела семинар?

— Нормировщики говорили, ну и что? Я ведь сама эти нормы разрабатывала, было бы удивительно, если бы не сумела провести занятия.

— Да нет, Помазкин не говорил? Впрочем, это на него похоже, — досадливо сморщился главный инженер, — он и здоровается со всеми сквозь зубы. А мне, между прочим, сказал, что доволен тобой. Иди, он тебя зовет, о чем-то поговорить хотел. Кстати, уезжать не раздумала?

Шура упрямо помотала головой и пошла к начальнику управления.

Секретарша, увидев Шуру, засияла улыбкой:

— Поздравляю, Шурочка!

— С чем? — сдержанно улыбнулась девушка: она недолюбливала немного туповатую и льстивую секретаршу, которая училась заочно в Куйбышевском полиграфическом техникуме, и Шура дважды писала ей контрольные работы.

— Ой, неужели ты не знаешь? Петр Васильевич так тебя сегодня на планерке хвалил, так хвалил! Сказал даже, что жалко тебя в Тавду отпускать.

Шура сразу внутренне взъерошилась: похвала — хорошо, но как бы Помазкин и в самом деле не заерепенился с ее переводом в Тавду. «Уеду, сбегу!» — разозлилась Шура.

Она вошла в кабинет и остановилась у дверей в ожидании, что скажет Помазкин, который что-то писал на бланке приказа.

— Проходи, что застыла у порога, — проворчал начальник, не поднимая головы. — Проходи, — кивнул на стул, мол, усаживайся.

Шура примостилась на краешке стула, вопросительно посмотрела на Помазкина.

— Ну, небось, разболтали уже тебе, что мне понравилось, как ты семинар вела? — грубовато спросил он.

Шура коротко кивнула.

— Вот сороки! — вроде бы как сердито воскликнул Помазкин, но глаза улыбались. — Ведь велел только тебя пригласить, а они уже все разболтали. Сороки! А почему ты на работу сегодня вышла? Отдохнула бы.

— Да ведь дело есть. Надо проанализировать семинар.

— Ну ладно. Вышла так вышла. Людмила вон после каждого семинара неделю отдыхала, отгулы брала. Ну ладно. Не о ней речь. Ты не передумала переводиться?

Шура молча покачала головой: нет.

— Зря. Ох, зря так поступаешь. Подумай о будущем своем. Здесь — перспектива, а там что? Будешь трубачить мастером, пока директор на пенсию не уйдет, да и уйдет ли? Я вот не ухожу — скучно дома сидеть пенсионерить, бедный Романенко весь извелся из-за этого, — и засмеялся. — Веселов звонил, сказал, что через неделю уезжает, я уже приказ о назначении нового директора написал. О мастере вопрос пока не решен, там ведь мастер на правах главного инженера — и снабжение, и машины должен знать, и в полиграфии должен быть спец.

Помазкин придвинул к себе телефон и набрал номер. Через некоторое время трубка откликнулась, и Помазкин сказал:

— Приветствую тебя, Веселов. Приказ о твоем увольнении и назначении директором Алины Степановны я подписал. Поезжай спокойно в свои Бендеры. Слушай, ты Дружникову знаешь? Ага… — Помазкин слушал и медленно кивал головой, соглашался с тем, что говорил ему Веселов. — Ага… Ну, бывай! — Помазкин положил трубку на место, взглянул усмешливо на Шуру. — Слушай, а ведь Веселов тебя хвалил, сказал, что лучшего мастера, чем ты, не найти. Н-да… Ну что же, поезжай в свою Тавду. А жаль, ох, как жаль тебя отпускать. Ты, конечно, девица упрямая и своенравная, однако жаль тебя отпускать. Может, передумаешь?

Шура мотнула отрицательно головой. Судьба вновь ставила ее перед выбором, и она его сделала.

С нетерпением ожидала перевода Шуры в Тавду и Павла Федоровна. Ей не хотелось уезжать из города, где нашел последнее успокоение Смирнов, она желала после смерти лечь в землю рядом с ним, чтобы и там, в послежизненной тьме, быть с ним, а случись это в чужом городе, такой возможности не будет. О том, что может сломать дочери карьеру, она не думала, считая, что, «где родился, там и пригодился». Она и сама никогда не думала о своей карьере, работала, куда направит горком партии. Неизвестно, какая жилплощадь, да еще и будет ли она в Свердловске, а в Тавде — хорошая двухкомнатная квартира.

Павла Федоровна часами сидела перед стареньким телевизором, который подарила ей старшая дочь Лидия, вместе с Виталькой Изгомовым, тем самым Виталькой, над которым когда-то в детских играх верховодила Шура.

Виталий часто бывал у Павлы Федоровны. Заглянул однажды к ней с братом Анатолием, который был средним из братьев Изгомовых и почитал Павлу Федоровну как мать. Анатолий — красавец и женский баловень — всегда приводил к Дружниковой свою очередную зазнобу, церемонно знакомил и тайком спрашивал:

— Ну как, тетя Поля, моя жена?

— Надолго ли? — лукаво улыбалась Дружникова, зная, что Анатолий запросто мог расстаться с любой женщиной. Он ответно улыбался: широко, белозубо:

— Ну надолго или нет, а жена.

Анатолий женился рано, еще до армии, вернувшись, развелся: не поладила молодая женщина с Изгомовой, и как Анатолий не упрашивал жену не рушить семью, все же она ушла от него. И покатилась жизнь Анатолия по воле ветра, как перекати-поле, за год менял по две-три женщины и никак не мог остановиться на одной, разобиженный на всех женщин, однако хранил в душе образ первой жены Любаши. Павла Федоровна знала его историю и лишь посмеивалась над ним беззлобно, намекая на старый-престарый анекдот:

— Толик, что ты ищешь в женщинах, кусок сахара что ли?

Виталию нравилось говорить со старой женщиной, которую он помнил молодой и красивой. Но самое главное, брат рассказывал, что она часто посещала больного отца в то время как мать, оправдывая свое прозвище, бродила днями по городу, а до больного мужа дела ей не было. Антон Федорович так и умер на руках у Павлы Федоровны, которую он, сирота, всегда называл сестренкой. Умер легко и просто, так, наверное, умирают самые счастливые и безгрешные: закрыл глаза, и все — отлетела душа в мир иной. Виталию нравилось, как Павла Федоровна слушает: уставится на собеседника немигающим взглядом и слушает. Может, кому и мешал такой взгляд, а ему — нет. И он мог часами рассказывать о своей безалаберной жизни.

— В армию меня мать семнадцати лет выпихнула, на месяц раньше до дня рождения. Пошла в военкомат и пожаловалась, что я ее бью, и пригрозил убить. А этого никогда не было. Толик вот чуть ее вилами не заколол из-за жены, а я никогда не трогал. И в отпуск из части никогда не приезжал: она же написала в часть, что я, мол, в письме пригрозил, что вернусь — убью.

— Виталик, извини меня, это ведь я написала по ее просьбе, — призналась Павла Федоровна.

— Вы? — изумился Виталий.

— Она такие вещи про тебя говорила, что я подумала: ты хуже зверя, такой поганец. Вот и пожалела ее.

— Ну да… Наврать она умеет, не зря же Бродней зовут: всю жизнь по Тавде ходит и сплетни собирает да людей ссорит. Одному про другого гадость скажет, а потом к нему же пойдет и про первого наплетет. А потом глядит да радуется, как люди ссорятся.

— Виталик, да разве можно такое про мать говорить?

— Да если б это мать была настоящая, а то ведь она — хуже мачехи! Все наши из дома ушли, как только шестнадцать исполнилось. И Тоня, и Надя, и Вовка, и Толик. Толик вообще у тети Фени жил. И я ушел — женился, к жене и ушел.

— Ты был женат? — удивилась Павла Федоровна.

— Ну да. Надоело дома до смерти! И сейчас бы ушел, да некуда.

— А жена-то где?

— А-а… — махнул Виталий рукой. — Это моя жизненная ошибка. Разошлись мы. Я еще в армии служил.

История его женитьбы оказалась коротенькой. Женился Виталий и впрямь, чтобы из дома уйти. Учился в «ремеслухе», а там у сторожихи дочка — такая из себя вся крученая, глазками постреливала по сторонам, вот и «подстрелила» Витальку Изгомова, стеснительного спокойного паренька. А тому интересно показалось — как это с женщиной в постели быть, сладко ли? Оказалось — сладко, и вскоре они поженились. Но семейная жизнь — не гулевая жизнь, это поняли оба сразу, стали поругиватья потихоньку, но теща всегда держала сторону зятя, потому сразу и не разбежались. Потом и ребенок родился, которого Виталий нарек в честь погибшего брата Николаем. И тут собственная маменька «организовала» Виталию армию, загнали добра молодца на самый Амур-батюшку.

Вслед за мужем потянулась и жена Дина: молодке показался долгим срок спать одной в холодной постели — три года службы мужа в морских частях погранвойск. И все бы хорошо: не пустили морячка домой в отпуск, так жена сама приехала, ходи себе в увольнение, милуйся с ней. Но сыграла шалапутная натура женушки с Виталием плохую шутку — загуляла молодка. С одним да другим… Как узнал — не поверил, решил наведаться. Пришел. Сынишка к нему: «Папа…» — только лепетать начал, а жена показывает на другого, который развалился на кровати, вот, дескать, твой отец. Не стерпело сердце Виталия такой насмешки, забунтовало, и молодых развели в Благовещенском суде. И там Дина заявила, что Изгомов — не отец ребенку и даже благородно отказалась от алиментов, впрочем, какие с солдата алименты? Вспоминал о том Виталий, злился, что провела его девка, залетела от невесть кого, а он, как последний дурак, позор ее прикрыл — тогда все еще считалось позорным рожать вне брака. Это уж позднее матерей-одиночек чуть ли не в ранг героинь обратили, льготы им были определены — квартиру получали вне очереди, пособие было значительное.

— Ну, а если дома жить не хочешь, почему тогда вернулся, остался бы в армии, да и все, — осведомилась Павла Федоровна, выслушав рассказ Виталия.

— Да я и сам не знаю, зачем вернулся. Я же на Амуре служил в морчастях погранвойск. Решили мы все, кто со мной дембельнулся, поехать на БАМ.

— Что же не поехал?

— Поехал, да нас почему-то направили в Тюмень из-за дурацкого указания, что там должен был формироваться специальный комсомольский эшелон. А там что-то не состыковалось, вот мы и застряли в Тюмени на неделю. Я и попросился у старшого съездить в Тавду на денек-другой. Я даже вещи из камеры хранения не взял, в чем был, в том и поехал. Ехал в поезде до Свердловска, и всю дорогу в тамбуре чуть не плакал, думал: приеду, с родными увижусь — у нас же большая родня, четыре фамилии в роду, на могилу, думал, к отцу схожу, а домой не пойду. А приехал — пошел. Мать увидела меня, расплакалась, стала прощения просить. Я и остался, пожалел ее — старая все-таки, думал — изменилась она. Да какое — изменилась: все также пьет, так же по Тавде ходит славит. А в доме бардак да пьянки квартирантов. Можно я у вас поживу?

— Нет, Виталик, у меня дочь взрослая, незамужняя, скоро домой приедет. В качестве кого ты у нас жить будешь? Как я объясню людям — брат, жених? Извини, дочь позорить не хочу.

— Да ладно, все нормально. Я понимаю, но жаль, конечно. А я жениться опять хочу. Надоело все. Изгомиха опротивела.

— Виталик, — укоризненно покачала головой Павла Федоровна, — как же ты про мать нехорошо говоришь…

— Ай да! — раздраженно отмахнулся Виталий. — Какая она мать? Кукушка — и та лучше. Подкинула яйцо, и птенец не знает, какая его мать стерва. А мы все видим и знаем.

Виталий уходил, а Павла Федоровна все думала, как же порой жизнь бывает сложна. У нее — одни проблемы, у ребят Изгомовых — другие. Неприкаянные они какие-то. Что старшие, что Виталька. А парень он, кажется, неплохой. Услужливый, вежливый. И в магазин сходит, и дров для титана в ванной заготовит. Предлагал даже кухню кафелем отделать, да Павла Федоровна не согласилась: денег нет. А главное — спиртного почти в рот не брал, разве что по праздникам пару рюмок пропускал.

Шуру на вокзале встретили мать и среднего роста парень с красивым лицом. На его лоб спадал вьющийся чуб, глаза — карие, ласковые и доброжелательные. Но улыбка показалась почему-то язвительной, может быть из-за тонких губ. Он был в новом, недавно сшитом костюме, и чувствовал себя в нем явно неуютно.

— Знакомься, Шура: это — Виталик Изгомов, сын Нины Валерьяновны Изгомовой. Помнишь его?

— Виталька? Ты ли? — рассмеялась Шура. — Был такой шкет, а сейчас — парень хоть куда!

Щеки Виталия вспыхнули румянцем: не ожидал, что девчонка, которую он видел на фотографии у Павлы Федоровны, встретит его насмешкой. И обиделся: воображала, подумаешь — имеет образование большее, чем у него. Но это было неправдой. Шура никогда не старалась показать свою образованность, она считала, что средним техническим образованием кичиться не стоит, впрочем, высшим — тоже. Для нее не имело значения то, сколько человек учился — восемь классов или закончил ВУЗ. Главное для нее — душевные качества. Она всегда была верным другом, не способным на предательство, а если и посмеивалась, то всегда беззлобно. Виталий этого не знал и обиделся. Однако помог донести вещи до дома, потом извинился и ушел. Но девушка ему понравилась, хотя Виталий того не показал.

Виталий случайно увидел Шурину фотографию на столе в ее комнате, где Павла Федоровна попросила заменить лампочку в люстре. По бокам стола стояли книжные полки, явно кем-то сработанные, а не купленные в магазине. Виталий поинтересовался, кто делал полки, потому что увидел опытным взглядом огрехи в работе.

— Да Шурочка сама сделала.

Виталий не поверил: чтоб девчонка да столярничала?

— Правда-правда, — горделиво уверила его Павла Федоровна. — Она у меня все умеет делать. И ремонт в квартире сама делает, и шьет, и в электричестве разбирается.

Виталий недоверчиво хмыкнул, дескать, что-то много положительных качеств у девчонки, однако проникся к Шуре симпатией.

Не успели мать с дочерью наговориться, наглядеться друг на друга, как явилась Изгомова. Шуре она не нравилась, но была благодарна ей за то, что Изгомова иногда помогала матери, правда, не бесплатно. Сделав на копейку, плату требовала на рубль. Нет, она не ставила условие: я тебе, ты — мне. Павла Федоровна рассказывала, что Изгомова ночевала у нее почти каждую ночь. Выполнив просьбу, казалось бы, за спасибо, являлась к вечеру, разваливалась на хозяйской кровати прямо в одежде и, вроде бы, шутя, требовала ужин да к нему бутылочку.

Павла Федоровна, скрепя сердце, выполняла это требование, но выгнать нахальную бабу не могла: зимой она по-прежнему не выходила на улицу, и, кроме Изгомихи, никто не мог за нее сходить хотя бы в магазин. Это уж позднее стал Виталий помогать.

Изгомова сразу же с порога, как обычно, со смешком спросила:

— Хи-хи… А поесть у вас есть что?

— Садись, Валерьяновна, — пригласила Павла Федоровна, — мы как раз обедаем.

— К обеду и бутылочку надо, а то обед не в радость, — хихикнула опять гостья.

Шура молча отправилась в магазин, купила вина. Ей этого не хотелось, но решила разок из благодарности ублажить Изгомову. Вернувшись, поставила бутылку на стол, извинилась и ушла в свою комнату, сославшись на усталость после дороги. Вскоре покинула дом и гостья. Да и чего зря сидеть, если постель ей не приготовили, а бутылка пуста?

Перед уходом она сделала неожиданное предложение:

— А что, Федоровна, давай поженим твою Шурку да мово Витальку. Я им дом свой отдам, а сама к тебе переберусь. Тебе со мной веселее будет.

Павлу Федоровну передернуло от мысли, что Лягуша — так она звала Изгомову за широкий тонкогубый рот, делавший ее улыбку лягушачьей — будет свекровью ее Шурочки. Но вежливо ответила:

— Дочку я неволить не буду. За кого захочет, за того и замуж пойдет.

— Мам, зачем ты ее привечаешь? — спросила Шура, когда Изгомова ушла. — Такая она противная, злая, по-моему.

— Ты права: и противная, и злая, да ведь за добро добром платить надо. А она мне, хоть и небескорыстно, помогала.

Шуре новая работа понравилась, хотя весь день проходил в хлопотах. С рабочими она поладила сразу, и с директором — тоже. Всех Шура знала, потому что работала в типографии во время практики. А вот с Нетиным отношения никак не ладились. Шура уже не приставала с шутками к парню, обращалась только по делу. Да и как могло быть иначе, если уехала девчонка-практикантка Шура, а вернулась мастер Александра Павловна. Но рабочие заметили сразу же перемену в обличьи Коли. И тут же довели до сведения Шуры свои предположения:

— А Стас-то, наверное, влюбился в вас, Александра Павловна, — сказала, словно невзначай, одна из переплетчиц.

Шура покраснела:

— Откуда вы это взяли?

— А как же… Все ходил с бородой, а тут побрился, вместо валенок стал ботинки носить, да и на работу в костюме ходит, а не в старых джинсах.

Шура смутилась, но на сердце потеплело.

Указания нового мастера Нетин выполнял безукоризненно, стараясь как можно реже попадаться ей на глаза, потому чаще всего Шура общалась с пожилым наладчиком Ван-Ванычем. Он сначала не признавал Шуру как руководительницу, называл ее не иначе, как «мастерица». Случалось, Шура по несколько раз прибегала за ним, прежде, чем он пойдет ремонтировать какую-либо машину. Конечно, Шура могла пожаловаться на него директору, но ей хотелось самой наладить отношения с наладчиком, чтобы он уважал ее и подчинялся не по принуждению начальства. Однажды не выдержала, собрала все свое мужество, отбросила страх — она побаивалась немного Ивана Ивановича — и «железным командирским голосом» спросила:

— Иван-Иваныч, что такое? Сколько раз я должна вас просить исправить линотип?

— Я занят! — раздраженно бросил наладчик.

— Чем? Сидите и курите! — вспылила Шура.

— Если я сижу и ничего не делаю, то это не значит, что я не занят. Я думаю! — важно произнес наладчик, не трогаясь с места.

И только тогда наладились добрые отношения с Иваном Ивановичем, когда Шура принесла ему эскиз приспособления для чистки матриц, оставалось только сделать чертеж да изготовить. Наладчик посмотрел на эскиз, похмыкал и глянул на Шуру, как ей показалось, с уважением.

Дома Шура делилась с матерью всеми сомнениями, радостями, рассказывала о событиях в типографии, жаловалась, если что-то не удавалось. И как-то незаметно они стали не просто близкими родственницами, отношения их перешли в самую крепкую связь, когда родители становятся еще и друзьями своих детей.

Они слушали вместе радио, смотрели телевизор, обсуждали события в мире. Павла Федоровна сокрушалась, что между Индием и Пакистаном идет война, и Советский Союз встал на сторону Индии: почти тридцать лет прошло после окончания войны с фашистами, а все в сердце рана кровоточит, ей было страшно, что война вновь может прийти к ним. А Шура больше говорила о событиях в СССР, причем критически отзывалась о деятельности правительства. Павла Федоровна, воспитанная в почитании вождей, патриотка, для которой все российское и советское было святыней (впрочем, в последнем Шура не отличалась от нее), удивлялась, как это дочь может так свободно и даже с оттенком пренебрежения отзываться о Брежневе, которого Павла Федоровна очень уважала. Шура тоже помнила, как стало сразу легче жить после отстранения Хрущева от власти, но что-то было уже не то в поведении главы страны и партии, что-то уже претило ей, и она открыто говорила об этом матери. Шуре не нравилось, что СССР помогает странам Варшавского договора и прочим странам, которые обращаются к советскому государству не столько за моральной, сколько за материальной поддержкой. Эта материальная поддержка равнялась сотням миллиардов рублей. А между тем, неплохо было, если бы мать получала не сорок пять рублей пенсии, а, к примеру, сто сорок пять. Да и ее студенческая стипендия позволяла лишь с голоду не умереть, и то при условии, что студент живет в общежитии. Она с подругами покупала самое дешевое, чтобы хватило стипендии на все расходы, так что главным ежедневным продуктом питания у них была кабачковая икра — двенадцать копеек пол-литровая банка. И самое интересное, что никто из них не подозревал: пройдет всего-то двадцать лет — для вечности это, вероятно, подобно одной миллионной доле микрона — и та же самая баночка станет дороже в десять раз, и цена ее будет расти из года в год. И Шура тоже про это не думала — стоимость продуктов в начале семидесятых лет была стабильной, и человек, имеющий зарплату около двухсот рублей, считал себя вполне обеспеченным, но считала, что России, самой большой республике СССР пора прекратить изображать из себя заботливую старшую сестру по отношению к другим республикам. А Союзу — по отношениям к странам социалистического лагеря. На память пришла вычитанная где-то фраза, что царь Александр III сказал: «У России не было, нет, и не будет друзей», — и если что-то с Советским Союзом случится, и он не сможет оказывать помощь, бывшие друзья отвернутся от него. Вот как в истории с мамой и ее сестрами: мама вырастила их, а потом они всю жизнь нападали на нее, пытались ее подмять под себя, морально поработить. И Шура даже предположить не могла, насколько она близка к истине…

— Шурка, где ты набралась такой крамолы? — ужасалась мать.

— Где-где… Что я — без головы? Ничего не вижу и не замечаю? А любимый твой Брежнев до того привык к овациям, что в Туле, помнишь, как присвоили звание город-герой, он перечислял успехи туляков, а народ, понимаешь, безмолвствует. Он возьми и скажи: «А почему вы не аплодируете?» Он уж привык, что все речи его бумажные на «ура» принимаются, во всех газетах печатаются и на собраниях обсуждаются.

Павла Федоровна помнила ту речь генерального секретаря в Туле (она всегда внимательно слушала его выступления по радио), и фразу ту хорошо помнила, как и то, что при повторной трансляции ее «вырезали». Но уважение к Брежневу не исчезло, наоборот, Павла Федоровна нашла оправдание:

— Да ведь старый он, вот и чудит.

— Вот именно — старый! И что — умнее любого другого старика? Мозги-то у всех из одного вещества. Беда в том, что мы выбираем руководителя один раз и до его смерти, как цари становятся. А надо их чаще менять. Ведь это все равно, что на обычном предприятии: директор давно работает, всех знает, это, конечно, хорошо, из этого для предприятия можно выгоду извлечь. Но ведь и блатных имеет гораздо больше, чем новичок, любимчиков всяких — каждый сам себе команду подбирает. А потом, помнишь, как бабушка говорила: «Отсеки руки по локот, кто к себе не волокот». Вот и волокут…

— Ох, Шурка, влетишь ты в историю со своим языком, — пугалась мать. — Хоть при посторонних такое не говори, береженого-то Бог бережет.

Но сама Шура никогда не ощущала никакой тревоги, свободно высказывала свое мнение и никого не боялась. Она не знала ни одного знакомого матери или отца, кто бы подвергался репрессиям. Правда, был у отца дружок-собутыльник, сын священника, который всегда хвастался, что сидел в подвалах НКВД три дня, потом его оттуда просто вышвырнули. «Понимаешь, Константиныч, просто дали пинка под зад, я аж перекувыркнулся, сказали, что нечего дураку в подвале сидеть!» — попович рассказывал это все с досадой, словно сидеть в подвале арестованным для него была великая честь. Это был единственный «политический», с кем была знакома Шура. Да и ссыльные поволжские немцы не особенно злились, что во время войны их сорвали с родных мест. Более того, когда разрешено было вернуться на прежнее место жительства, многие остались в Тавде — здесь уже построены добротные дома, созданы новые семьи, выросли дети.

Шура помнила, как Амалия Павловна Плашинова однажды сказала Павле Федоровне: «То, что нас выслали, в том мало радости, да ведь война была, не все немцы одинаковые были, случались и предатели. А вот моя знакомая из Минвод, так та даже довольна была, что ее выслали. Она сказала, что таким образом избежали беды. Ведь если восстали бы против немцев, фашисты бы их убили. А если бы сотрудничали с немцами, то потом свои бы в лагерь загнали».

Вскоре к их спорам стал присоединяться Виталий Изгомов — он стал заходить к Дружниковым каждый вечер. Виталий чуть не совершил «очередную жизненную ошибку» — едва не женился. Работала с ним одна разбитная разведенная бабенка, как-то раз под настроение да рюмочку оказались они под одним одеялом, все сладилось, и Виталий решил предложить ей руку и сердце: надоело в отчем доме жить да на мать смотреть. Та согласилась принять предложение, назначили день, чтобы пойти в ЗАГС подать заявление на бракосочетание. Виталий, перед тем, как поехать к невесте, явился при полном параде к Павле Федоровне — Шура тогда еще работала в Свердловске — и сказал:

— Ну, тетя Поля, благослови меня, как мать: поехал жениться.

Павла Федоровна поцеловала парня в лоб и даже перекрестила, мол, иди с миром. Но к вечеру Виталий явился к ней, сильно выпивший, и, нервно хохотнув, заявил:

— Ох, чуть я, тетя Поля, новую ошибку не совершил, — и рассказал, что приехал к невесте в назначенный срок, а ее мать говорит, что невесты дома нет. «Как так нет? Договаривались же!» — изумился Виталий, а мать ответила, дескать, и знать ничего не знает. Вышел Виталий на улицу, начал прикуривать, да пока спички ломал от волнения, подошла соседка и ошеломила: «Парень, не лезь ты к этой „простигосподи“, у нее сотня таких, как ты, женихов. К ней вчера хахаль какой-то приехал на „Волге“, вот она с ним как уехала, так досель и не вернулась. Так что беги, пока ее дома нет, а то захомутает, наплачешься потом…»

Виталий начал оказывать знаки внимания Шуре, и Павле Федоровне все это очень не нравилось: охмурит девку, ведь мужик разведенный, однако не мешала молодым людям поговорить наедине, но и не спала до тех пор, пока не захлопнется дверь за гостем. Однажды Виталий, смущаясь, пригласил Шуру в кино. Девушка согласилась, решив, что если раз-другой сходит в кино, от этого худа никому не будет, и с удовольствием отметила, что Виталий обрадовался ее согласию.

Постепенно Шура привыкла к походам в кино, к тому, что Виталий после работы по дороге домой заходил к ним, к их пешим прогулкам по ночному городу. Виталий был по-рыцарски услужлив: выйдя из автобуса, подавал Шуре руку, перед выходом из дома помогал ей одеваться. Он и по хозяйственным делам готов был помочь. Его улыбка уже не казалась ехидной, а даже приятной. Нравилось и то, что называл ее Сашей, а не Шурой, как другие. Но что покорило девушку окончательно, так это необычная для мужчины сдержанность в общении, а ведь чувствовала, что у Виталия к ней не только душевное влечение, чувствовала, как дрожит его рука, когда он обнимал ее в темном зале кинотеатра.

Шура сравнивала Виталия со Стасом, с грустью сознавая, что сравнение не в пользу Стаса, который все молчит да краснеет, а Виталий вьется вокруг с полной готовностью помочь, услужить, совершить все, что захочет Шура. Ну, а Стас… Что ж, насильно милой не станешь, уж если в бесшабашное время производственной практики она не сумела расшевелить, затронуть его сердце, зажечь любовью, то сейчас она для этого и пальцем не шевельнет. Может быть, это было неправильно, может, надо было пойти наперекор судьбе, которая упорно подталкивала ее к Виталию Изгомову, начиная с момента распределения на работу в техникуме? И с ним судьба так же поступала: должен был ехать после армии с друзьями примерно в те места, куда намеревалась отправиться и Шура, но почти в одно и то же время оба изменили решение и начали двигаться навстречу друг другу. Но человек никогда в юности не думает о превратностях судьбы, о противостоянии ей. Он просто живет и поступает так, как считает правильным, и лишь к старости понимает — ничто в его жизни не было случайным, и тогда начинает особенно ценить пословицу: «Человек предполагает, а Бог — располагает».

Однажды Виталий пришел в новом костюме, который надевал очень редко. Был очень серьезен, даже не балагурил. Поужинав, сели перед телевизором, а Павла Федоровна осталась на кухне. Зимние сумерки быстро заполнили все углы комнаты, Шура хотела включить свет, но Виталий удержал ее на месте. В воздухе, казалось, повисло что-то невидимое, волнительное, необычное, отчего Шура нервно передернула плечами. Виталий попросил:

— Сашенька, не включай свет… — он сжал ее ладонь своими горячими пальцами, помолчал, и неожиданно произнес. — Сашенька, выходи за меня замуж, я тебя люблю, — и если было бы светло, то девушка увидела бы, какое у него напряженное, ждущее лицо.

Шуру обдало жаркой волной, сладко заныло сердце, ведь такое признание она слышит впервые. И предложение выйти замуж — тоже впервые, если не считать предложения Артема Лебедя поехать с ним к месту распределения. А ведь тогда, Шура поняла это позднее, тоже был ее жизненный перекресток…

— Ну что же… — морально Шура давно уже была готова ответить ему «да». Виталий нравился ей своей деловитостью, обхождением, он был красив, любил шутить. Шура не знала, как назвать свое отношение к нему — любовью или уважением, но Виталий был ей отнюдь не противен. Конечно, Виталий — не Антон Букаров, об Антоне надо просто забыть, может, как раз быстрее и забудется в замужестве. А замуж пора, идет двадцать первый год, но главное то, что Шура боялась одиночества: мать больна, в любой момент ее сердце могло остановиться, родственников у них в Тавде нет, а каково остаться один на один с бедой Шура помнила хорошо. Но подразнить парня хотелось, и она сказала: — У меня характер плохой…

— Справимся! — Виталий чутко уловил ее настроение, понял, что ему ответят положительно, и тут же включился в игру.

— Я командовать люблю, — лукаво улыбнулась Шура.

— Если по делу — не возражаю!

— Надо с мамой посоветоваться.

— Конечно, надо. Посоветуйся.

— А как твоя мать?

— Она мне не указ.

— Тогда, Виталик, ты обо мне с мамой поговори, все-таки порядок нужен.

— С удовольствием! — и нетерпеливо спросил. — А сама-то ты, Саша, как? Согласна?

Шура помедлила несколько секунд, сдерживая волнение, ведь на всю жизнь судьбу себе определяла, и ответила:

— Да.

Виталий порывисто сжал девушку в объятиях, поцеловал осторожно в губы — впервые — и склонил голову ей на грудь, прошептал:

— Сашенька, я тебя очень люблю…

О чем говорили мать и Виталий, девушка не знала, но Павла Федоровна, сообщая о сватовстве парня, предупредила:

— Смотри, Александра, тебе жить. Виталий, вроде, неплохой, да мать у него никудышная. Лентяйка да горькая пьяница. А ведь от худого семени не бывает хорошего племени.

— А дядя Антон? Он же трудяга был.

— Дай-то Бог, чтобы Виталий был похож на него не только лицом, — младший из братьев Изгомовых был копией своего отца, старшие походили на мать. — А то Анатолий говорил, что Виталька в детстве такой же лодырь, как мать, был, эгоист и жадина, материнский любимчик.

— Хорош любимчик, если раньше времени в армию его спровадила.

— Дак ведь и я Гену от греха подальше в армию отправила.

— Ты — от греха, а она — от вредности.

— И то, что женат был, да развелся вскоре — не самое хорошее дело. От хорошего мужа не откажется жена.

— Да ведь он говорил, что застал ее с другим, разве можно такое прощать, уж если поженились, то верность друг другу надо сохранять, — возразила Шура.

— Это так он говорит, а мы его жену не знаем, и кто там прав или виноват, нам неизвестно. Я тебя не неволю, но ты подумай, крепко подумай. А знаешь, наши семьи могли породниться еще через нашего Виктора. Он влюбился в племянницу Изгомовой, Нину Шалевскую, а я не разрешила на ней жениться именно из тех соображений, которые сейчас и тебе сказала: от худого семени не бывает хорошего племени. Они из раскулаченных, всю жизнь норовили на чужом хребте проехаться. Правда, Феня Шалевская, мать Нины, самая из всех сестер трудолюбивая, она лет тридцать на лесокомбинате проработала, да еще, говорил Антон, его первая жена, тоже хорошая была. Не разрешила я Виктору родниться с ними, так все равно вас, младших, судьба свела, — и вздохнула, — видно, Богу так угодно.

— Ой, мама, — Шура обняла мать, — коммунистка, а Бога вспоминаешь.

— Ох, доченька, верить — не верю, а как ложусь спать, так и молюсь: «Дай, Господи, здоровья и счастья всем детям моим…» А судьба… От нее, видно, не уйдешь, и всего на веку, как на долгом волоку.

Приехавший в гости старший брат Виктор заявил:

— Не позволю тебе за Витальку Изгомова замуж идти. Я тебе вместо отца, ты должна меня слушаться! Не хочу, чтобы Изгомиха нашей родней была.

— Да? — ехидно усмехнулась Шура. — Как это — не пустишь? Цепями к себе прикуешь?

— Тьфу! — сплюнул Виктор. — Ну, хоть ты прикажи ей, мам! Совсем от рук отбилась.

Не знал брат, что давно уж никто не мог приказывать Шуре, даже мать: в семье она давно — полновластная хозяйка. В глазах родных — девчонка, по-Гениному — пигалица, она была незнакома им как личность, они не знали ее интересов, стремлений, ее характера, потому что росла не у них на глазах. И еще одна причина была у Шуры, чтобы выйти замуж за Виталия Изгомова: против их брака неожиданно восстала его мать. Сдерживаемое обычно упрямство заговорило в Шуре в полный голос: вы против? А я сделаю по-своему!

Одно точило душу девушки, как червь — Стас Нетин. Через неделю, как Виталий и Шура подали заявление в ЗАГС, Нетин, когда Шура вышла из типографии после рабочего дня, направился следом. Они молча шли рядом, как было год назад — их дома стояли на одной улице — и Шуре хорошо было идти так вот, молча. Только немного грустно, что ничего у них не вышло, как бы ни хотелось того Шуре. Они прошли уже полпути, как вдруг Стас осмелился взять Шуру за руку, отчего та даже остановилась. А Стас, покраснев, не глядя на нее, сказал:

— Шура, я давно хотел сказать, что… Знаешь, ты мне очень нравишься…

— Ох… — от неожиданности дыхание у девушки замерло, даже сердце, показалось ей, остановилось, и она осевшим голосом спросила. — Где же ты раньше был, Стасик, почему молчал?!

А Стас и сейчас молчал, глядел себе под ноги, словно хотел там что-то увидеть важное для себя или, может быть, прочесть инструкцию, что следует сказать и сделать в такой момент. Шуре хотелось схватить его за грудки, затрясти, чтобы, наконец, взбунтовался он, чтобы закипела кровь, и он совершил что-то неожиданное для себя, например, поцеловал ее. Но Стас просто стоял молча, ждал, наверное, что будет дальше. И девушка тусклым голосом сообщила:

— Мы с Виталием заявление в ЗАГС подали, я ему слово дала, не могу я свое слово нарушить: это нечестно по отношению к Виталию. Он любит меня. Тридцатого марта у нас свадьба. Придешь?

Станислав отрицательно замотал головой, отпустил Шурину руку и стремительно зашагал прочь. Пять лет спустя Нетин утонул в холодной осенней реке. Шура, получив известие об этом, тайком от мужа поплакала: возникло чувство вины перед Стасом. То ли Шурин отказ стал причиной или еще какой повод, но Стас начал сильно пить, так и утонул пьяным. И пришло время, когда Шура поняла, что судьба ей предлагала сделать выбор: Станислав или Виталий. Может быть даже, судьба вела ее навстречу Нетину, а Изгомов был предназначен лишь для испытания чувства Шуры к нему, но Шура выбрала Изгомова.

Ох, эта судьба, она постоянно ставила Шуру перед выбором: или-или, и Шура выбирала, но, если выбор был неудачен, никого не корила, сама ведь так решила.

Свадьбу сыграли нешумную, приглашены были только ближайшие родственники да друзья. Но зато регистрировались в одном из городских дворцов культуры, где раз в месяц устраивалось торжественное бракосочетание нескольких пар.

День свадьбы выдался тихим, теплым, как всегда бывает после метельного снегопада. Выглянула Шура утром в окно и ахнула: снегом завалены все дороги, люди бредут в нем, утопая по пояс. Прибежал друг Виталия с извинениями, что не может выехать из гаража, и потому не может отвезти их во дворец. Ту же весть принес и другой водитель. И ничего не оставалось Шуре, как позвонить в редакцию городской газеты и попросить «газик-вездеход».

«Газик», в котором уместилось восемь человек, натужно гудел мотором и словно плыл по снегу, а Шура подумала впервые: правильно ли она поступает, выходя замуж за Виталия Изгомова?

Все в предсвадебном марафоне было неладно, возникали неприятные препятствия, даже заявление на регистрацию брака подали с третьего захода, потому что жених имел только судебное решение о расторжении прежнего брака, а само расторжение не оформлено. И если бы не начальница ЗАГСа Боровицкая, которая сама послала запрос в Благовещенский суд о процедуре развода, и, не дожидаясь ответа, поставила в паспорт Виталия штамп о расторжении брака, наверное, Шурины нервы не выдержали бы, потому что было еще одно неприятное обстоятельство — мать Виталия. Старая сплетница бродила по Тавде и «славила», что сын еще не женился, а уже подкаблучником стал, что невеста больно своенравная, что… Да и Павла Федоровна, чувствовалось, не рада предстоящему событию. Словом, не было радости в хлопотах о свадьбе, накапливалась усталость, и думалось: скорее бы все завершилось. И этот неожиданный снегопад, казалось, тоже говорил: остановись, ты идешь не туда! Но Шуру вперед вело упрямство: я так решила, и так будет.

Свадебный ритуал вела сама Боровицкая, которая знала дни рождения, бракосочетания и смерти, пожалуй, почти всех тавдинцев. Боровицкая помнила, как пришли регистрировать свой брак Максим и Павла (тогда она была совсем юной), она вручала брачное свидетельство Виктору, Лиде, Геннадию. И вот почти через сорок лет она, уже поседевшая, давно не похожая на довоенную девочку-тростиночку, вручила такое же свидетельство последней дочери из большой семьи Павлы Дружниковой. Шура была очень благодарна Боровицкой за быстрое оформление развода Виталия с первой женой.

Общая свадьба веселилась и шумела, невесты — одна другой краше, в центре этого веселья была незнакомая Шуре девушка и она сама. Незнакомка затевала игру или танец, и Шура тут же подхватывала, следом шли другие.

Боровицкая, выделив Шуру из всех невест, пригласила ее на танец, и когда отзвучали последние такты вальса, церемонно подвела Шуру к Виталию и сказала:

— Ребята, вы сегодня — самая красивая пара.

Да, Шуру и Виталия все считали красивой, дружной, удивительно подходящей парой. С годами, казалось, что даже стали похожи друг на друга лицом. Виталий оказался заботливым мужем, его братья — Анатолий и Владимир — относились к молодой свояченице с уважением, готовы были выполнить ее малейшую просьбу, и выполняли. Они радовались за брата, которому, считали, повезло больше чем им — вошел в порядочную, уважаемую в Тавде семью. Собственная жизнь у них была безалаберной — в пьянстве и гульбе, виноватой в том они считали свою мать, которая делала все возможное, чтобы развести сыновей с женами. Шура с первых дней дала Изгомовой отпор и даже не помышляла о том, чтобы развестить с Виталием: она вышла замуж навсегда, и как залог того не продала свадебное платье, а повесила его вместе с фатой в платяной шкаф, решив сохранить до серебряной свадьбы.

Своего первенца молодые назвали Антоном в честь отца Виталия. Так он захотел. Павла Федоровна слегка обиделась, что не в ее честь, но внука полюбила со всей нерастраченной страстью бабушки, ведь другие внуки росли вдали. Однако первые три месяца после рождения Антошки Павла Федоровна жила у старшего сына. Трудно было ей объяснить дочери внезапно вспыхнувшую неприязнь к малышу. Антон был крикливым, молчал только на улице. Таращил огромные голубые глазенки в такое же голубое небо и молчал. Зато в квартире ревел до звона в ушах. И Павла Федоровна, привыкшая к тишине, стала нервничать, наконец, не выдержала, заявила дочери:

— Твой крикун меня скоро до трясучки доведет. Поеду к Вите.

Настала очередь обидеться Шуре. Но смолчала, без упреков проводила мать на аэродром: самолет «Аннушка» доставит мать в Тюмень за полчаса, автобусом добираться туда дольше.

Крикун Антошка любил гулять, и Шура ничего не успевала сделать дома, но Виталий помогал во всем: стирал пеленки, готовил еду, ходил по магазинам, первым вскакивал с постели, когда ночью взревывал Антошка. Сына Виталий обожал, не уставал с ним возиться, когда Шура давала мужу передых в домашних женских делах. Виталий был очень нежен с женой, и Шура относилась к мужу все теплее и теплее, уже ни на секунду не сомневаясь, что сделала правильный выбор, что впереди — долгая и счастливая совместная жизнь рядом с любящим человеком. Она стала думать, что, скорее всего, ее чувства к Антону Букарову и Стасу Нетину — не любовь, просто девчоночьи мечты, любовь — это то, что чувствует она сейчас к Виталию, своему первому мужчине.

Павла Федоровна приехала из Тюмени еще более уставшая. Ее измотало состояние прислуги-гостьи. Дети и внуки не обижали ее, но Павла Федоровна не могла сидеть, сложа руки, боясь, что обвинят в лени, крутилась по дому с утра до вечера с уборкой, приготовлением обеда, возилась в огороде — у Виктора был свой дом с приусадебным участком. Грубоватый по характеру, старший сын все чаще и чаще укорял: сделала не так, сготовила не эдак, поступила против его воли…

Шура, конечно, поняла, как жилось матери у старшего брата, ведь у них — все на Шуриных плечах, она редко просила Павлу Федоровну в чем-то помочь. И мать хотела — помогала, не хотела, так не помогала, сидела в своей комнате да писала какие-то письма. Но старый, что малый, потому Шура не пеняла матери, видя ее занятия, думала: «Чем бы дитя ни тешилось». Она простила мать. А вот Виталий…

Виталий то ли перестал себя чувствовать главой семьи, как теща вернулась, то ли очень обиделся на нее за побег, то ли еще почему, но, не смея придираться к Павле Федоровне, все выговаривал жене: мать-де долго ночами не спит, в магазин ходить не хочет, дома сидит, а поесть не сготовит. Он стал иногда с работы возвращаться пьяным, оправдываясь тем, что у кого-либо какой-то праздник. Бывало, что до прихода Шуры с работы к ним приходила Изгомиха и уводила сына к себе, и опять Виталий возвращался нетрезвым.

И Павла Федоровна, поскольку сразу же после свадьбы Шура заявила матери и мужу, чтобы они между собой не ругались, а высказывали свое недовольство ей, тоже выговаривала дочери:

— Вот она, материнская-то кровь, сказывается. Не зря же в народе говорят, что от свиней не родятся бобрята, а те же поросята. Яблочко от яблони недалеко падает.

Еще до свадьбы всю свою неприязнь к Лягуше за ее сплетни Павла Федоровна перенесла на ее сына. По городу, как змеи, ползли слухи, что Виталий просто прикрывает Шурин позор, дескать, нагуляла девка дитя, а не хочет безотцовщину рожать, что сын-простофиля попал ей под каблук, что мать — чокнутая, словом, грязи вылила Изгомиха на Дружниковых полный ушат. Кто-то, зная их, не верил небылицам, а кто-то и верил, разносил сплетни дальше, и слухи те нехорошие достигали ушей Шуры и Павлы Федоровны. Шура от сплетен отмахивалась как от назойливых мух, а Павлу Федоровну они больно жалили — она гневалась на Виталия, что, мол, не хочет прекратить это безобразие. Зудела в уши Виталия и мать, и, в конце концов, как самое слабое звено в их будущей семейной жизни, Виталий не выдержал двойного давления. Накануне свадьбы по привычке зашел к Дружниковым, на упрек Павлы Федоровны по поводу очередной грязной сплетни скверно выругался и убежал. А Шуре стало почему-то тревожно. Она уговорила Геннадия, приехавшего на свадьбу, пойти прогуляться. За разговорами незаметно довела брата до насосной станции, где работал Виталий, попросила вахтера на проходной вызвать Изгомова. Виталий вскоре пришел. Бледный, глаза лихорадочно блестят, желваки ходят волнами по скулам. И только год спустя муж признался Шуре, что вахтер перехватил его по дороге в трансформаторную будку: он шел туда, чтобы покончить с собой. «Ты — мой ангел-хранитель», — сказал Виталий тогда. Шура же подивилась, что чутко уловила его скверное душевное состояние, выходит, подумалось, и впрямь она Виталия полюбила, если чувствует, когда ему плохо.

После свадьбы Изгомиха не перестала сплетничать, и угрожать, что напустит порчу на молодую семью, и все равно они, дескать, разведутся. Павла Федоровна нервничала, однако с зятем вела себя спокойно, они, казалось, были друг другу родней родного, сидели вечерами перед печуркой на кухне, курили и обсуждали новости в мире. А вот Шуре пришлось солоно, потому что постоянно пребывала в состоянии ссоры с кем-то из них.

Павла Федоровна часто уходила гостить к своим старым друзьям — Жалиным, жила там неделями, объясняя это тем, что ей в деревянном доме лучше, не бывает приступов астмы. Шура лишь годы спустя догадалась, что матери неуютно было с ними, молодыми, а с Жалиными ее связывала память о военной поре и собственной юности.

Шура скучала по матери, но и радовалась, что во время отсутствия Павлы Федоровны в доме наступал мир: Виталий вновь становился ласковым и нежным, ссоры забывались и наступал опять медовый месяц. И однажды в такие сладкие дни у Шуры мелькнула мысль, сверкнула и погасла: а если бы они жили отдельно от мамы… Шура тут же устыдилась этой мысли, но в то же время постаралась себя оправдать: можно, конечно, с мужем разойтись, но подросший Антошка спросит об отце, а не о бабушке. Парню нужен отец, он для него важнее. Лишь на минуту Шура отдала предпочтение мужу, но как горько потом аукнулась та минуточка, ох, как горько! Невдомек ей было, что человек — вечный должник судьбы, все содеянное им она оплачивает горем или радостью. Кто-то словно уловил ее мысль — злой или добрый, и развязался узел ее семейных неприятностей внезапно и горестно, совсем не так, как предполагала Шура.

Однажды Павла Федоровна вернулась от Жалиных расстроенная. На вопрос Шуры, почему она такая, мать нервно рассмеялась:

— Катерина Жалина сказала, что Лягуша новую сплетку им принесла, пригрозила, что такую пакость на меня да вас напустит, что не приведи Господи. Хвасталась, что колдовать умеет. Вот и грозится, что вас без рук да ног оставит, а меня вообще в могилу сведет.

— Ой, мама, не говори чепухи! — раздраженно махнула рукой Шура. — Колдовство! В наше-то время? Глупость какая-то. Уж если она такая колдунья, то давно бы меня с Виталькой заколдовала да развела. Совсем ты, мама запуталась с прабабкиным проклятием, выдумываешь про колдунов да ведьм. Сказки все это!

— Сказки… А Максима Егорыча дед был разве не колдун? Всех лечил да заговаривал.

— Лечил травами, а заговоры, наверное, для пущей важности бормотал. Знахарь — не значит колдун, — Шура была сердита: мать болтает всякую чепуху и верит, что можно напустить какую-то порчу.

— Вот не веришь мне, — упрямо гнула свое мать, — я не говорила раньше, а ведь она уже притаскивала к вам на свадьбу какую-то гадость, еле Дунюшка беду отвела.

Дунюшка — жена старшего брата и внучка известной в ее родной деревне колдуньи — «знала толсто», как говаривалось в народе, то есть умела колдовать. Она как-то рассказывала свекрови, что ее бабка до тех пор не могла умереть и мучилась, пока Дунюшку не втолкнули к умирающей, и та всю ночь учила ее всяким наговорам. А как все рассказала, так умерла тихо и спокойно — просто закрыла глаза и испустила дух. Перепуганная Дунюшка напрочь, казалось, все забыла, но потом в ее ушах зазвучал слабый шелест бабкиного шепота. Девчонка испуганно смотрела по сторонам: уж не вышла ли покойница из могилы, так явственно слышался ее голос. Чуть ума не лишилась девчонка в те дни, но в памяти, к ее удивлению, накрепко засели все наговоры.

Дунюшка впервые свое умение испытала на Викторе, когда тот решил после армии не возвращаться домой, потому что сошелся с другой женщиной: рассердился, что молодка не уберегла первенца, простудила, и мальчонка умер. Прочитала Дунюшка послание мужа и заявила Павле Федоровне: «А хочешь, мам, Витька явится домой через неделю?» Та посмеялась, но согласилась, потому что соскучилась по старшему сыну.

Что и как делала невестка, свекровь не знала, но Виктор и правда явился к назначенному сроку, сказал, что дали отпуск. Прожил неделю, и решили молодые, что им следует все-таки быть вместе. Виктор уехал обратно, чтобы уладить дело с увольнением — он завербовался на лесоповал. А хитрюга-Дунюшка опять к матери с вопросом: «А хочешь, мам, Витька через два дня опять дома будет?» — «Да ладно тебе, — не поверила Павла Федоровна, — небось, и до места еще не доехал». Но через два дня Виктор и в самом деле был дома. Потом признался матери, что сил не было, будто кто-то его канатом тянул обратно, он это ощущал почти физически, не выдержал и вернулся с полпути. Больше Виктор никуда не уезжал, и вообще за всю долгую жизнь с Евдокией ни разу ей не изменял. И все-таки Шура не верила рассказам Павлы Федоровны, потому вновь раздраженно возразила:

— Нечего себе голову забивать всякой ерундой. Сболтнула Изгомиха, чтобы тебе нервы потрепать, а ты и расстроилась.

Утром Павла Федоровна не вышла к завтраку. Шура заглянула в комнату матери, думая, что та еще спит, и увидела ее лежащей на полу. Павла Федоровна устремила испуганный взгляд на дочь и заплетающимся языком произнесла:

— Я… по-че-му-то… у-у-па-а-ла-а…

— Надо меньше снотворного пить, — рассердилась Шура, помогая матери лечь в постель. Она уже не раз просила Павлу Федоровну не злоупотреблять снотворным, однако мать упорно глотала несколько таблеток люминала на ночь, мотивируя это тем, что плохо засыпает.

Вечером, вернувшись с работы, Шура застала мать в постели в той же самой позе, как уложила ее, и сердце женщины заныло в нехорошем предчувствии.

— Мама, ты кушала? — участливо спросила Шура. Она давно уж перестала сердиться и чувствовала себя виноватой, что утром нагрубила матери.

— Не-е хо-о-телось… — врастяжку вымолвила Павла Федоровна.

— Ну, вставай, пойдем покушаем.

Павла Федоровна сделала попытку подняться, и не сумела.

— Я… не-е… мо-огу-уу… — улыбнулась жалобно. — Ног не чую-ю…

«Боже, — мысленно ахнула Шура, — неужели паралич?!»

Однако спокойно произнесла:

— Ну, хорошо, я сейчас тебе принесу, все-таки поешь немного, а то совсем обессилеешь.

Мать, как ни старалась, даже не могла сесть, потому Шура накормила ее с ложечки, все более убеждаясь в своей первой догадке, но с матерью разговаривала спокойно, по-прежнему мягко журя за бесконтрольный прием снотворного:

— Вот сколько раз тебе говорила: не пей много люминала, а ты не слушала. Мне же не таблетки жаль, а тебя, видишь, как организм среагировал, совсем сил у тебя нет, даже вот и подняться не можешь… И язык заплетается. Но ничего, все будет хорошо.

Мать виновато улыбнулась:

— Да я же мешать вам не хотела, чтоб не ходить да не кашлять, у вас ведь дело молодое, может, думала, стесняетесь меня… Вот и пила помногу, чтобы уснуть быстрее… — речь ее по-прежнему была медленной, а тело — неподвижным.

Обиходив мать, Шура тут же помчалась звонить знакомому невропатологу, попросила его завтра осмотреть Павлу Федоровну. Он приехал, как обещал, во время осмотра балагурил, утешал и смешил Павлу Федоровну, выписал лекарства, но, прощаясь в прихожей с Шурой, сказал озабоченно:

— Шурочка, ты права, у Павлы Федоровны инсульт, кровоизлияние в левом полушарии, будь у нее здоровое сердечко, могла бы пролежать и годы, бывают такие случаи. Но, ты извини, что говорю тебе правду: Павле Федоровне вряд ли удастся протянуть и полгода.

— Может, в больницу ее? — уцепилась Шура за последнюю соломинку: а вдруг маме там будет лучше, вдруг врач ошибся.

Тот ее понял и отрицательно покачал головой. Он работал в поликлинике, обслуживающей внешний персонал и внутренних обитателей местной исправительно-трудовой колонии, считался лучшим невропатологом в городе — медики в зоне были прекрасными специалистами, у них лечилась вся городская элита.

— Шура, верь мне. Не думаю, что уход в городской больнице будет лучше, чем дома, а в наш стационар я не могу ее взять, извини, ты же знаешь, что мы можем принимать гражданских больных только в поликлинике, в стационаре лежат одни зэки. При воинской части свой стационар. Но я пришлю медсестру уколы ставить. Хотя они ей… — он вовремя остановился, зато Шура мысленно добавила за деликатного врача: «Как мертвому припарки», — и чуть не разревелась. — Мы сделаем все возможное, чтобы помочь ей, но это бесполезно: у нее столько болезней, что организм просто не справится с инсультом. Единственное, что я не могу сказать, как скоро наступит смерть, ведь за этим приступом могут быть и другие, даже если не будут, ей и с этим первым трудно справиться, но, Шурочка, как ни печально, тебе надо готовиться к ее смерти. Не тешь себя надеждой, я говорю правду.

Виталий, узнав о беде, посуровел. То ли от жалости к теще, то ли еще по какой причине. Вечером куда-то ушел, вернулся злой, ноздри раздувались, но глаза поблескивали от какого-то тайного удовлетворения. Лишь позднее Шура узнала, что муж ходил к своей матери, дал ей основательную встряску, за что вскоре и поплатился: Изгомиха подала на Виталия в суд заявление на выплату алиментов.

Суд состоялся не сразу, потому что Виталий не согласился платить алименты один: их трое братьев, значит, все должны нести это бремя. Но Изгомова не нуждалась в особенной помощи: жила одна в просторном доме, возле которого большой огород, во флигеле селились квартиранты, она получала по тем временам приличную пенсию да еще выкармливала свиней на продажу. Суд учел все обстоятельства и определил, что каждый из сыновей обязан выплачивать ей по пять рублей. Словом, Изгомовой прибыток выпал небольшой, сыновьям тоже расход небольшой, однако позор лег на их плечи до самой смерти матери, чего Изгомова и добивалась. Она жила всегда лишь для себя, не желая счастья своим детям, старалась их унизить, сделать плохо. Но, видимо, и впрямь, материнские проклятия прилипчивы, потому-то были братья Виталия — неприкаянные бездомные бродяги, шли по жизни не зная цели, не зная куда притулиться, и завершилась их жизнь — в чужих домах, возле чужих людей. Но руку на мать поднять — грех великий на себя взять, и не потому ли первым из братьев Изгомовых умер Анатолий, первым и поднявший руку на мать — пусть беспутную, злобную женщину, но его мать. Однако тогда они были молодыми, жизнь впереди, казалось, была неоглядно длинной, а в душе — лишь ненависть к той, что родила, но никогда не желала им счастья, наоборот, старалась лишить его.

Шура послала братьям и сестре письма о случившемся. Лида никак не отреагировала на ее сообщение, а братья приехали сразу же с женами, и это немного поддержало Павлу Федоровну, дало передышку Шуре, потому что была она измучена морально и физически.

Морально — что казалось: именно из-за ее неосторожной мысли уйти от матери, пришла беда в их дом. Физически потому, что директор типографии Алина Степановна категорически отказала ей в отпуске, несмотря на справку о необходимости ухода за больной матерью, и Шуре пришлось метаться между домом и работой, как загнанному в круг зверю. Она старалась выполнять все указания врача, научилась ставить уколы. Месяца через три Павла Федоровна стала жаловаться на боль в парализованной части тела, громко стонала, отчего Шура страдала душевно еще сильней. Невропатолог после первого посещения навещал больную еще несколько раз, и когда Шура сообщила ему о болях матери, ответил, что эти боли — одно из двух: или, вопреки всему, паралич отступает, или это временное улучшение перед… Врач не договорил, но Шура и так поняла, что значит это «перед».

Братья уехали, вновь тяжесть беды легла на плечи Шуры. Хорошо, что Виталий во всем помогал, не брезговал обихаживать тещу, хотя та категорически этого не желала, но Виталий разговаривал с ней так ласково, делал все быстро и аккуратно, потому Павла Федоровна смирилась и уже не краснела, когда зять подхватывал ее, ставшую почти невесомой, уносил в ванну, чтобы искупать. Она уже не могла принимать пищу, речь стала совсем непонятной, только Шура и понимала ее, вероятно, обострившимся душевным чутьем, а не слухом.

Директор типографии по-прежнему не давала отпуск — ни очередной, ни за свой счет, мотивируя отказ отсутствием замены. Последний год, когда Шура вышла из декретного отпуска, они постоянно ссорились. Сначала, когда Шура стала мастером, Алина Степановна относилась к ней хорошо, быстро поняла, что мастеру можно доверять, и частенько уезжала в командировки или уходила из типографии задолго до конца рабочего дня. И вдруг Алина Степановна начала придираться к Шуре по мелочам, однако по-прежнему поручала и серьезные дела, и если случался хоть маленький срыв, то долго и нудно выговаривала, указывая на недостатки, зато всегда умалчивала об успехе, который был как раз чаще, чем срывы. Шура долго не понимала, в чем дело, пока не объяснила бухгалтер: Алину Степановну настраивают против Шуры в редакции, потому что родственница одной из сотрудниц устроилась в типографию и метила на место мастера. А другая сотрудница редакции была родом из одной деревни с Кимом Фирсовым, отцом Шуры. Повзрослев, Шура стала столь похожа на него, что тайное стало явью. К тому же, вероятно (так предполагала Павла Федоровна), ей Ким нравился, может, она даже хотела выйти за него замуж, а тихоня Дружникова взяла да переманила парня к себе. Но главное — почему-то выразил свое неудовольствие и Потоков, первый секретарь горкома, когда узнал, что Шура работает в типографии.

— Знаешь, — рассказывала Шуре бухгалтер Мария Ивановна, — он так и сказал Алине Степановне: «Зачем ты приняла к себе дочь этой пьянчужки Дружниковой? Никого другого не нашла?» Слушай, а почему он так относится к твоей матери? Разве твоя мать пила?

Шура пожала плечами. Она давно забыла о давней непонятной ей неприязни Потокова к матери, о прочерке в своей метрике. А тут вспомнила и поняла, что все-таки аукнулись ее тайное рождение и бабушкины походы по партийным инстанциям, когда мать уехала из Тавды со Смирновым, и отцовские пьянки, из-за которых и Павлу Федоровну, как выяснилось теперь, считали пьяницей. Через столько лет аукнулось, когда уж и своя жизнь наладилась! А может, это началось задолго до ее возвращения в Тавду, может, именно поэтому, раз был враг, ее и не взяли на работу в редакцию после окончания десятого класса? Шуре после такого открытия ничего не оставалось, как только грустно усмехнуться: «Страсти такие, словно, и не семидесятые годы, а дореволюционное время — враги, месть… Бред какой-то!»

Директору типографии тоже было несладко. С одной стороны понимала, что Шура нужна типографии — хоть и упряма да своевольна, нельстива, однако дело свое знает, с людьми ладит. С другой стороны — Потоков стал особенно пристально наблюдать за работой типографии, чуть что — тут же выговаривал Алине Степановне, вот она и решилась пожаловаться на Дружникову в управлении. Помазкина не оказалось на месте, и она сказала Романенко:

— Анатолий Иванович, сил уже нет эту Дружникову терпеть!

— А что такое?

— Ох, Анатолий Иванович, ничего не знает, ничего не понимает, я уж не рада, что мы ее взяли. Что ни поручишь — все делает не так.

Романенко усмехнулся: своевольничать Шура любила, но чаще всего ее своеволие оказывалось на пользу дела. И была удивительно сдержанной в чувствах — об этом Романенко искренне жалел.

Но удивляло его и другое: девчонке только-только за двадцать перевалило, а она четко знает, что делу — время, потехе час, и никогда на работе не отвлекалась на личные дела. Другие женщины в отделе, пока не обсудят все домашние проблемы да новые журналы мод не просмотрят, к работе не приступят, хотя и делают вид, что усердно трудятся. А эта — как открытая книга, все в ее глазах можно прочесть — и радость, и недовольство указанием, и особенно упрямство: посмотрит исподлобья, нахмурится — так и знай, хоть и подчинится приказу, а выполнит его сообразно своим мыслям. В чем угодно можно было Дружникову обвинить, но не в отсутствии знаний: диплом она защитила на отлично, и не раз Романенко пытался ее подловить на незнании полиграфии, но Шура четко на все отвечала. И жаль, что настояла на своем переводе в Тавду, в управлении для нее было больше перспектив, рано или поздно, могла возглавить один из отделов.

— А что Дружникова делает не так? — поинтересовался Романенко.

— Ну, сделаешь ей замечание, а она сузит глаза и так посмотрит, словно кинжалом проткнет, и больше никакой реакции, хоть бы заругалась или заплакала — молчит.

— Хм… — Романенко развеселился. — Так ведь это хорошо, что мастер у вас не скандальный человек.

— Да не могу я с ней работать! — вскричала Алина Степановна. Не расскажешь же ему, что сама лично ничего против Дружниковой не имеет, в самом деле, это даже хорошо, что Шура такая сдержанная: молчит, зато Алина Степановна в ругани сердце отводит. — Я ее уволю за несоответствие занимаемой должности!

Романенко нахмурился:

— Алина Степановна, хочу вас предупредить, что если вы уволите Дружникову, у вас будут неприятности. Я предупреждаю вас, кстати, и от имени Помазкина.

Алина Степановна обомлела: у девчонки, оказывается, в управлении сильные покровители! Придется что-то придумать, как угодить и Потокову, и руководство управления не разозлить, и выход в одном — сделать так, чтобы Дружникова сама ушла из типографии. И Алина Степановна с удвоенной энергией начала досаждать Шуре, и отпуск ей именно потому не дала, хоть и жалела ее: мечется Дружникова между домом и работой, похудела, глаза запали, а все равно в них светится упрямство.

А Шуре, между тем, неугомонная судьба преподнесла новый сюрприз: молодая женщина почувствовала себя беременной. С одной стороны — радость: Шуре хотелось иметь еще и дочь, вдруг так и будет, но с другой — начался сильнейший токсикоз, и трудно предсказать, здоровый ли родится ребенок, потому Изгомовы решили ограничиться пока одним ребенком.

И последняя капля: письмо от племянницы Надежды, дочери Лиды: «Милая бабуля, тебе надо больше гулять на свежем воздухе…»

— Что они там — с ума сошли?! Не понимают, что такое паралич? — разозлилась Шура и, не зная, что ее первое письмо затерялось где-то в пути, накатала сестре гневное письмо, вылив в нем всю горечь, что копилась в ней последние полгода, всю неприязнь к родне, которая по-прежнему относилась к ней и матери более, чем прохладно. Это письмо Лида получила накануне телеграммы о смерти матери. Недоумевающая, горюющая Лида бросилась на Урал. Но не могла она летать в самолетах, потому четверо суток кружным путем через Пермь добиралась из Новороссийска в Свердловск, а потом в Тавду…

Шура вернулась домой из больницы бледная, ослабевшая. Спустя несколько лет Шура подумала, что если бы родился второй ребенок, может быть, в ее семье пошло бы все не так. Но случилось то, что случилось, потому что Шура не могла больше жить в безумном круговороте: дом-работа, а сильнейший токсикоз изматывал ее до обмороков.

Сразу же прошла к матери. Павла Федоровна лежала на чистой простыне, черные, едва тронутые сединой, волосы разметались на белой подушке. Увидев Шуру, она слабо улыбнулось, мол, как ты, доченька: она знала, что Шура решила сделать аборт.

— Все хорошо, мама, — успокоила ее Шура.

— …дная… ма…

— Что ты, мама, все хорошо. Как ты себя чувствуешь?

Павла Федоровна благодарно мигнула, из левого глаза потекла слеза. Шура осторожно вытерла ее, сдерживая свои, закипавшие на глазах слезы.

— Виталий не обижал без меня?

Мать еле заметно шевельнула головой, насколько могла, и ответила:

— …е… о-о-о-н… я… ааа…

Шура с трудом поняла по губам: «Нет, не обижал». Однако уточнила:

— Не обижал? — и мать согласно мигнула.

— Кушать хочешь?

Павла Федоровна вновь мигнула.

— Виталька, мама есть хочет! Может, поправится? — прибежала она на кухню, где муж готовил ужин.

Но Шура не знала, что умирающим всегда легче перед самой смертью.

Мать с трудом проглотила три ложки сметаны, попила, лежала удовлетворенная и все время неотрывно смотрела на дочь с необыкновенной нежностью, губы ее слегка вздрагивали.

— Что, мама? Надо что-то? — спросила Шура.

Павла Федоровна напряглась, долго шевелила губами и, наконец, медленно, почти по буквам внятно выговорила:

— Бла-гос… лов… ляю те-бя-а… — и шевельнула слабо рукой. Потом устало закрыла глаза, видимо, сказанное отняло у нее много сил. Шура взяла в свои руки исхудавшую руку матери — тонкую кость, обтянутую сухим пергаментом, — гладила ее, пока не поняла, что мать заснула. Дыхание ее было ровным и спокойным. И в душе молодой женщины затлела надежда на благополучный исход, ведь не зря говорят в народе: могучий дуб сразу валится, а скрипучее дерево скрипит да стоит. Вот и мама, после того, как назначили ей пожизненно вторую группу инвалидности, прожила уже пять лет.

И все-таки смерть матери, хоть и готовилась к этому Шура, застала ее врасплох.

Ночью Шура встала, подошла к двери комнаты матери. Прислушалась. Из темноты неслось прерывистое дыхание матери.

— Ммм… — шумный вздох, несколько секунд тишины и резкий выдох. — Ха! Ммм… ха! Ммм… ха!

Шуре стало страшно. Она поняла: мать умирает. Броситься бы к ней, припасть лицом к впалой груди, зарыдать в голос. Но суеверный страх удержал на месте. Там, в душной темноте комнаты, в изголовье материнской постели, казалось, стоит что-то неведомое, грозное, тайное и невидимое, что зовется «смерть». Это «что-то», как вампир, высасывает, забирает последние силы у мамы, ее дыхание, душу, лишает ее всего, что составляло простое и одновременно сложное и важное — ее жизнь. Шуре хотелось броситься на мрачное невидимое нечто, бить его, рвать на клочки, чтобы вырвать мать из его лап, да ноги не идут: ее парализовал непонятный страх, холодок пополз по спине к затылку, на руках от озноба встопорщились волоски. Шура превозмогла себя, шагнула вперед, но тут ее пронзила мысль: мама говорила, что умирающих нельзя «стряхивать», иначе потом человек умирает долго и трудно. Новых страданий своей маме Шура не желала.

Окна начинали уже рассветно голубеть, силуэт лежащей матери стал вырисовываться все яснее, она еще дышала, дыхание стало уже не таким прерывистым, но Шуре по-прежнему было страшно взглянуть на лицо матери: вдруг на нем идут какие-то тайные изменения, на которые живому смотреть не положено. Потихоньку отлепилась она от дверного косяка, возле которого простояла полночи, на цыпочках добралась до своей постели, прилегла рядом со спящим мужем, дыхание которого было ровным и спокойным. Шура прижалась к его теплому боку, он во сне шевельнулся, почувствовав рядом жену, обнял ее, так и не проснувшись. Шура закрыла глаза и провалилась в сон. Утром, едва будильник подал голос, Шура скатилась с кровати, бросилась в комнату матери.

Павла Федоровна лежала спокойная, улыбка чуть раздвинула бескровные губы, руки вытянулись вдоль тела поверх одеяла. И Шура не разумом, сердцем поняла: мама мертва. Она стояла, окаменев, несколько мгновений над ее неподвижным телом, потом осторожно дотронулась до захолодевшей уже руки.

— Мамочка, прости меня, за все прости! За то, что думала о тебе нехорошо, за ссоры прости, — прошептала она, глядя на лицо матери, и чуть не закричала от ужаса, потому что показалось: губы матери шевельнулись, и мимо уха прошелестело: «Прощаю… Будь счастлива…»

Виталий вскочил сразу же, как только Шура коснулась его плеча. По взгляду жены все понял. Молча привлек ее к себе, гладил по голове, как ребенка, понимая, что слова тут излишни.

Соседка-врач, осмотрев Павлу Федоровну, сказала:

— Отмучилась. Легко умерла, не страдая, во сне. Видишь, даже что-то хорошее привиделось, раз улыбается. Ты, Шура, позови старушек, пусть обмоют и обрядят, пока тело еще не застыло, — она выписала на листе бумаги смертное освидетельствование. — Отнеси участковому врачу, думаю, Павлу Федоровну не отправят на вскрытие, и так ясно все.

Шура направилась к старушке-соседке, приятельнице матери, и долго ничего не могла ответить на ее вопросительный взгляд: у нее тряслись губы, зубы стучали, по телу крупными волнами пробегала дрожь. В конце концов, Шура сладила с собой и, заикаясь, попросила:

— Маму обмыть надо… П-п-по-могите… — и не выдержала, заплакала, жалобно всхлипывая.

Соседка привела с собой еще двух товарок, с которыми часто сиживала на скамье у подъезда и Павла Федоровна. Старушки делали свое дело не торопясь, с приговорами:

— Вот, Федоровна, не ты нас, мы тебя обряжаем. Упокой, Господи, твою душеньку. Говорят, про коммунистов так нельзя говорить, да ведь все равно ты — христианская душа, русская. Господу-то все люди должны быть угодны, и коммунисты — тоже. Тебе сейчас хорошо, спокойно. Спи, подруженька, все сделаем, как надо.

Эти же старушки стали и главными консультантами по организации похорон, а главными исполнителями — Виталий и его братья. Анатолий, средний, самый пробивной в делах, договорился насчет памятника, оградки, нашел и музыкантов. Владимир, который развелся с женой и вернулся в Тавду, был снабженцем: ездил по магазинам на редакционном газике за продуктами. Виталий оформлял документы. Они выполнили данное когда-то Павле Федоровне обещание: «Мы тебя, тетя Поля, — сказал Анатолий, — как мать родную, если что — не приведи, конечно, Господи — похороним, а нашу Бродню пусть ее алкашихи закапывают».

Братья Изгомовы ненавидели свою мать такой лютой ненавистью, что Павла Федоровна частенько укоряла их в том. Они ненавидели ее за свои изломанные судьбы, ведь какова мать, таковы и дети, так у них и жизнь определится, к тому же она была пособницей их разводов с женами: не выдерживали молодые женщины общения со злобной свекровью, считали, что лучше жить подальше не только от нее, но и ее сыновей — для здоровья полезней.

Владимир жил восемь лет вдали от матери, не зная ничего про ее сплетни, ее жизнь, жена у него была хорошая, дочь красивая. Обеих он любил, приехав однажды в Тавду в отпуск, о них только и рассказывал. Уехал, а через месяц вернулся, бросив семью. Почему? Так никто и не догадался, не поняли и то, почему Владимир — самый тихий из братьев — вскоре после возвращения разбушевался в материнском доме. Он рубил икону, которая, запыленная, стояла в правом углу одной из комнат, и кричал: «Ты только вид делаешь, что в Бога веришь, а сама людей ненавидишь, ты нас ненавидишь, зачем тогда родила? Теперь маемся из-за тебя!..»

Владимир как ушел из отчего дома, так туда никогда не вернулся, обитая возле временных случайных женщин. Через несколько лет он вообще уехал из Тавды, и когда Господь (а может дьявол?) все же прибрал грешную душу одряхлевшей Нинки-Бродни к себе, никто не знал его адрес, чтобы сообщить о смерти матери. Похоронила ее вскладчину многочисленная родня, которая относилась к старухе с неприязнью, на новом кладбище: все дружно заявили, что не место ей на обширном семейном, заранее огороженном, погосте, никто не захотел даже после смерти быть рядом с ней. А отчий дом так и не достался братьям Изгомовым: Виталий отказался от наследства, Владимира не нашли. Анатолий спустил его вскоре за бесценок своей двоюродной сестре, сам же умер в чужом углу…

Братья Изгомовы, участвуя в похоронах женщины, которую знали с малых лет и всегда уважали, к которой шли со всеми бедами, как будто она была их матерью, отдавали ей свою последнюю дань уважения и любви, старались сделать все честь честью, как того требовал обычай. Потому-то и памятник, и оградка, и мраморная плитка для окантовки могилы — все сработано на совесть и в срок, все прочно установлено на своем месте.

Шурины братья приехали в день похорон. Оба, прощаясь, поцеловали мать в лоб. А Шура не смогла. Она даже не плакала, лишь сухими воспаленными глазами смотрела на желтое восковое лицо матери. Чужое, почти незнакомое лицо. Зато навзрыд плакала Полина: выросшая в детдоме, она искренне почитала Павлу Федоровну, как родную мать.

Дуся, старшая сноха, толкнула ее в бок на кладбище:

— Поцелуй, простись… Или поплачь хоть что ли, а то подумают невесть что.

Но Шура смотрела на то, что лежало в алом гробу — чужое, безмолвное и безразличное ко всему, холодное до такой степени, что от прикосновения к «этому» на ладонях оставалась влажная ледяная пленка. Ее ладони до сих пор помнили холод мертвого тела Николая Константиновича. Она же хотела навсегда запомнить тепло материнских рук, свет ее глаз, поцелуй ее мягких губ, а то, что лежало в гробу, это не было ее матерью. Нет, Шура не могла заставить себя поцеловать влажную мертвую плоть. А плакать… Зачем это делать на глазах чужих людей? Ее слезы, Шура знала это — впереди.

После похорон, как и положено по обычаю, были поминки. Перед пустым стулом поставили стопочку водки, накрыли ломтиком хлеба. Так велели старушки: «Душенька Павлы Федоровны будет еще витать рядом сорок дён, ей покушать что-то надо будет». Такая же, накрытая ломтиком хлеба стопочка, осталась на кладбище: «Это дух Николая Константиновича примет». Сидя за столом, чинно пригубливая вино, пробуя понемногу кутью с изюмом и прочее, что стояло на столе, старушки крестились и говорили:

— Пусть земля будет пухом Павле Федоровне, хороший она была человек, не вредный, не злой…

И если правда, как говорили подруги матери, что душа умершей Павлы Федоровны находилась тогда еще среди живых, то она, душа, осталась, наверное, довольна: все было очень пристойно, спокойно, людей на похоронах было столько, что столы накрывали трижды.

Шура удивилась, увидев, сколько знакомых было у матери, все они пришли проводить Павлу Федоровну Дружникову в последний путь, хоть и пасмурно было, хоть и дождичек накрапывал. И откуда узнали? Лишь взяв местную газету, Шура поняла, откуда — в ней был некролог. Целых сто строк. Приезжал даже Потоков, постоял несколько секунд перед гробом, спросил у Шуры, не нужна ли помощь. Шура поблагодарила и отказалась. Но как-то получилось все не так, говорила она с Потоковым суетливо, пожалуй, даже угодливо. И кляла себя за это нещадно, но все равно подлый непослушный язык сам собой выговаривал угодливые слова, губы сами собой складывались в подобострастную благодарную и гаденькую улыбочку. Видно, вирус чинопочитания начал проникать и в Шуру.

Поминками заправляли снохи, а Шура в это время бегала за Антошкой, который три дня жил у Фени, родной тети Виталия. Антошке только-только исполнилось два года, он непонимающе таращился на незнакомых людей, которые приходили и уходили, посидев за столом, все они почему-то говорили о бабушке, а бабушки за столом не было. Мальчуган спросил у матери:

— А где баба? — бабушку Антон любил, не мог заснуть без ее сказок.

— Ой, Антошечка! — И Шура впервые за последние дни залилась слезами так горестно, что заревел и перепуганный Антошка.

Когда люди разошлись, мужчины — Шурины братья, Виталий со своими — сели отдельно еще раз помянуть усопшую. Все они уже изрядно «напоминались», охмелели быстро, потому что нервное напряжение последних дней спало. Виктор, самый старший из всех, грянул своим громовым голосом песню. Но его урезонили: все-таки поминки, нельзя шуметь. Виктор тряхнул кудлатой головой и упрямо потребовал новую бутылку. И тогда Шура, нахмурившись, сказала строго:

— Ну-ка, братики, кончайте базар!

Шурины братья долго под насмешливыми взорами Виталия и его братьев — уж они-то знали суровый и самостоятельный нрав Шуры — осмысливали услышанное. Наконец Гена — он был трезвее всех: пить ему после травмы было запрещено, внимательно посмотрел на младшую сестру. И увидел не длинноногую девчонку, которой можно было мимоходом и подзатыльник отвесить, не пигалицу, а статную молодую строгую женщину с разлетистыми бровями, с упрямо-волевым и в то же время по-женски округлым подбородком, хозяйку дома, где они находились, и с которой не очень-то поспоришь.

— Пигалица, — изумленно воскликнул Геннадий, — а ты, оказывается, уже не пигалица!

Мужики быстренько разбрелись по отведенным углам. А Шура еще долго сидела, не зажигая света, в кухне и смотрела в открытое окно. Тихо упала ночь на город, потом, почти сразу же на востоке прорезалась голубая полоска — это наступал рассвет, ведь был июнь, и до самой короткой ночи оставалось всего полмесяца. Шура отдыхала. На сердце было тихо. У нее теперь «вся работа сроблена», так говорят на Урале про тех, кто схоронил обоих родителей. И уже в голову текли мысли о своей работе, о том, что Антошка начал подкашливать, что Виталию пора покупать новый костюм, а ей — пальто…

Живой думает о живом.

Шел семьдесят шестой год двадцатого века, и никто не знал, что через десятилетие в стране наступят перемены, которые изменят мировоззрение многих советских людей, что великий Союз республик советских развалится в одночасье благодаря трем подписям на обычном листе бумаги. А спустя десяток лет люди вообще не будут понимать, при каком строе живут, что это за страна, от которой осталось одно лишь название — Россия, а все прочее, чему поклонялись семь десятков лет, во что верили, рассыплется в прах. И все-таки во все времена живой думает о живом.

Глава XIII — Странная женщина

У земли живая память,

Всем за все воздаст сполна:

Так ли жил на этом свете?

Те ли сеял семена?

****

Все забуду. Зло и лихо.

Вьюги и дожди.

Будет очень-очень тихо

У меня в груди.

С. Островой

После смерти матери Александра затосковала. Все ей казалось, что Павла Федоровна ходит по своей комнате, кашляет, просит подойти настойчивым стуком ложки о стакан. Александра переживала, что, вероятно, сделала не все для выздоровления матери. Ее угнетала вина перед ней: вдруг неосторожная злая мысль об уходе от матери на квартиру навлекла на нее беду и смерть. И вот бродит по квартире неприкаянная материнская душа, не дает покоя душе Александры, теребит ее. Женщине стало казаться, что постепенно сходит с ума, и слезы сами собой лились из глаз.

Виталий, видя глаза жены «на мокром месте», хмурился, но понимающе молчал.

Александра в ночные часы, когда ожидала мужа со второй смены, или проводив его в третью, садилась за письменный стол матери, доставала аккуратно завязанные папки и перебирала бумаги: письма, газетные вырезки, выписки из книг. Однажды обнаружила пожелтевший листок, исписанный неровными карандашными буквами без знаков препинания — одно сплошное предложение. «Здрастуй Паня напиши мне письмо чтобы я могла сама прочитат вет мне нечитают пиши большими буквами как мне охота с тобой поговорит вет мне нескем горем поделится нелза если што спросила дак мне так ответат молчи грыжа лежишь так лежи все болею завтраки надо готовит нестану так злятся на меня я живу у зои розе все еше недали другую квартуру ну вот чем ты кормишь жену она што полезное не ест кефир или простокишу стараемся подержат организм а она етово не понимает у меня от васи нет нечево неслуху недуху…» — у Александры защемило сердце. Это письмо бабушка, видимо, написала Павле Федоровне, когда Александра гостила в Альфинске у тетушек. Вспомнился говорок бабушки и ссора с Зоей Егоровной. Бабушка тогда тоже ругала Смирнова, но тут же признавала, что он — умный мужик, хотя и пьяница. И все время сожалела, что нет у них большой квартиры, а то бы переехала к ним в Тавду.

Александра перебирала документы, и перед ней развертывалась та сторона жизни матери, о которой не знал, видимо, никто из них, ее детей: оказывается, Павла Федоровна занялась поисками места гибели Максима Дружникова, человека, которого Александра знала лишь по ее рассказам, но уважала и с гордостью носила его фамилию до самого замужества. В папках были запросы в военкомат, в архив Советской армии, там же были ответы: «Извините, сведений не имеем… Не значится…» Лишь кончик ниточки обозначился в клубке поисков: письмо жены Александра Кожевникова, ушедшего на фронт вместе с Максимом. Ребята-следопыты из села Родня заинтересовались, кто же похоронен в братской могиле в их селе и разыскали документы солдат, умерших в госпитале, среди них обнаружили «медальон смерти» Кожевникова, маленькую капсулу, которой снабжали всех солдат. Из нее и узнали адрес его семьи.

Павла Федоровна ухватилась за этот кончик, написала юным следопытам письмо, но не успела отправить. Она, судя по письму, собиралась поехать туда, где предположительно погиб Максим, хотела поклониться земле, где, вероятно, лежит его прах. Вместе с поисками следов Максима Павла Федоровна писала во все инстанции и о том, что в городе обязательно надо воздвигнуть обелиск всем погибшим на войне тавдинцам. И его воздвигли спустя два года после смерти неугомонной Павлы Дружниковой, но она успела побывать на закладке первого камня на месте будущего обелиска.

Еще Александра обнаружила две толстые тетради, разбухшие от вставленных в них дописок. В тетрадях были стихи. Не те, что мать отправляла в местную газету, «заказные» по случаю какого-либо праздника. В тетрадях были иные стихи, незнакомые, хватающие за душу своим чувством. Пусть не всегда они были казистые, иной раз ритм нарушался, но в них — вся жизнь матери, ее переживания, и одно из них — последнее, написанное накануне того дня, как мать парализовало — расстроило Александру до слез: мать словно предчувствовала все сомнения и терзания дочери.

— «… Когда, как кошка, тихим шагом украдкой старость подойдет, мы вспоминаем нашу маму, она же больше не придет. Когда куржак покроет волос, когда устанем от забот, поговорить бы надо с мамой, но мама больше не придет…» — это было похоже на то щемящее чувство разлуки, какое навалилось на Александру после смерти матери. Павла Федоровна, уже испытавшая это чувство после смерти Ефимовны, заранее укоряла и предупреждала своих детей не повторять ее ошибок. Александрина тоска тоже вылилась в стихах: «Только мамочка не встанет, мне подарок не пришлет, даже просто ко мне в гости никогда уж не придет. Ах, вы, матери, вы, мамы, как же трудно нам без вас, ах, зачем так рано, мамы, покидаете вы нас…»

Перебирая бумаги Павлы Федоровны, читая ее воспоминания, Александра думала, что мать имела немалые способности. Она могла быть актрисой, она неплохо рисовала — мама подправляла ее детские рисунки вполне профессионально. И эти стихи… Выходит, мама могла стать и поэтессой. Но все ее способности задавили жизненные обстоятельства: нерадостная юность, преждевременная смерть отчима, который понимал ее характер и стремления лучше, чем родная мать, неудачное замужество с Копаевым, раннее, в двадцать шесть лет, вдовство, а потом жизнь, хоть и с любимым, но совсем не приспособленным к жизни, человеком. Литературе надо, пожалуй, отдавать свою душу без остатка, отдалившись полностью от семьи. Но мама, на плечах которой смолоду была большая семья, не могла полностью отдаться любимому занятию: семью надо было кормить. А детей она очень любила. Даже внуки не заняли в ее сердце место, где царили дети. Старших внуков она не нянчила, ну а младшего Антошку любила просто как маленького забавного человечка, но любила не больше дочери.

Виталий косился, когда жена «зарывалась» в архиве тещи: не одобрял ее занятия, не понимая, какого рожна надо жене, чего она ищет. Сам-то Виталий был вполне доволен своей судьбой и семьей. А жена к тому же начала заговаривать и об учебе на факультете журналистики. И это тоже было непонятно Виталию: есть же у нее среднее техническое образование, работа хорошая — мастер в типографии, а вот понадобилось зачем-то и журналистское образование…

Решение поступить на факультет журналистки пришло к Александре не сразу, лишь тогда, когда она поняла, что умение слушать — бесценный дар для журналиста. А слушать она умела.

Однажды к ним пришла старушка и спросила, нельзя ли увидеть «аблоката». Такая просьба для Александры не была новостью, потому что отцовская клиентура после его смерти перешла к Павле Федоровне. Теперь уж мама писала прошения и апелляции. Но вот и мамы не стало, а люди все равно находили их дом, приходили за советом.

— Дочушка, — обратилась старушка к Александре. — Говорят, хорошие люди здесь живут, могут помочь.

— Нет уж здесь бабушка тех людей: умерли, — ответила грустно молодая женщина.

— Знаю, голубушка, да говорят, что дочка у них шибко грамотная, не ты ли это?

— Дочь — я, да какая же «шибко грамотная», я ведь не юрист.

— Все равно, милая, напиши мне бумагу нашему правителю. Я тебе заплачу. Ты прости, денег у меня нет, пензия маленькая, колхозная, а вот гостинец принесла, — и старушка вынула из сумки узелок, где была литровая банка варенья и несколько яиц в алюминиевой миске.

Александра густо покраснела:

— Да что вы, бабушка, не умею я!

— А ты напиши, как сможешь, ведь поди-ка слова составлять правильно умеешь, вот и напиши. Я-то совсем безграмотная… — настаивала старушка.

Александра решительно отказалась от платы, наоборот, сама угостила гостью чаем заодно и выслушала ее рассказ о том, как единственный сын женился и привел в дом жену красивую, да недобрую. Пока мать была в силе, и сын, и невестка были довольны: в доме порядок, обед приготовлен, за внуками пригляд есть. Но стала она прибаливать, и невестка начала коситься-браниться, дескать, не вовремя на стол подала, плохо постирала да в доме не прибрала, в огороде мало сделала. Естественно, что и сына восстановила против матери, известное дело — «ночная кукушка» всегда перекукует.

— И вот мне бы в дом старости устроиться, — завершила свое невеселое повествование гостья. — Напиши, дочушка, я сама-то не очень баско пишу, авось там люди добрые да умные, поймут, что нет мне никакой жизни в собственном дому, а ежели смерть пока не прибирает, то хочется пожить не в злобе да укорах, а в спокойствии. Да и на сына не хочу сердиться, грех это, своя кровиночка. Я бы и пензию всю отдавала, мне ведь немного надо…

Александра слушала эту исповедь и поражалась тому, что старушка сама бежит от своих родных в не лучшее место. В городе интернат для престарелых есть, это — мрачное здание с облупившейся штукатуркой на окраине города. Двор — неухожен, со старыми некрашеными скамейками. По двору бродили какие-то безликие, одетые в одинаковые больничные халаты, старики и старухи с тоскливыми лицами. Они подолгу стояли у изгороди и смотрели на прохожих, может быть, ожидая увидеть родное или хоть просто знакомое лицо. И чувствовалось, как неуютно им там, брошенным, бездетным, как тяжело. А эта старая женщина сама туда хочет уйти, видать, очень солоно ей в своем доме. Боже, что за судьбы у людей бывают пакостные! И за что им такое выпадает?

Александра написала от имени старушки письма в несколько инстанций, надеясь, что где-нибудь да откликнутся на ее отчаянную просьбу. И забыла о том.

А поступить в университет Александра решилась лишь тогда, когда переехали Изгомовы в другой город, такой, как и Тавда, зеленый, но выросший в степи на берегу Волги, потому и звался — Приволжск.

На переезде настоял Виталий. Может, из жалости к жене, у которой слезами наливались глаза при взгляде на пустое окно, где раньше виднелось улыбчивое лицо Павлы Федоровны, когда они возвращались домой. А может, надоело слыть в городе «мужем Шуры Дружниковой», захотелось, чтобы его прежде всего уважали как Виталия Изгомова, ведь не зря он, посмеиваясь, признался однажды: «Ну, жена, тебя, похоже, весь город знает: кому не скажу, что женился на Дружниковой, все говорят — знаем ее, знаем. Надо же, какая ты у меня знаменитость! Тут, понимаешь, и захочешь сгульнуть, да не сгульнешь — тут же тебе донесут», — «А ты не хоти», — засмеялась в ответ Шура, поворошив волнистые волосы мужа — она любила это делать.

Однако слова его насчет гульбы, пусть даже и шутливые, все же запали в душу, залегли в далеком уголке, тем более, что из этого вышла у них однажды размолвка, когда еще не были женаты, но заявление в ЗАГСе уже лежало. Тогда Виталий с коллективом аэропорта, где он работал, по путевке-однодневке собрался в дом отдыха, тот самый, в котором еще до войны отдыхала и Павла Федоровна с Максимом. Только время иное — зимнее.

И как Максим с Павлой, так и Виталий с Шурой, весь день веселились, точно также и выпили все за столом, лишь после обеда устроили не танцы, а вновь пошли гулять — уж больно денек был хорош: тихий, безветренный, с легким морозцем.

В их группе оказалась и прежняя женщина Виталия, на которой он чуть было не женился — она тоже работала в аэропорту. Бывшая зазноба все время задевала Виталия шутками-подковырками, насмешливо поглядывая на Шуру. Подвыпивший Виталий тоже не оставался в долгу, его шуточки становились все откровеннее и пошлее. Вдруг девица неожиданно упала в снег, будто споткнувшись, и, ухватившись за руку Виталия, повалила его на себя. Виталий рухнул на нее точно в такой позе, как если бы они оказались в постели, его глаза заблестели. Он инстинктивно еще сильнее прижался к девице, даже дернулся весь, устраиваясь поудобнее, и губы уже потянулись к ее губам… Но в следующий миг он опомнился, вскочил, стал отряхиваться от снега, забалагурил, дескать, надо же, как напился — ноги не держат. Он схватил Шуру за руку и больше не отпускал ее ни на секунду, как будто искал у нее защиты или же боялся сам себя и своего мужского желания обладания женщиной. Шура ни словом не обмолвилась, как неприятно ей было видеть его верхом на похотливой девице, в душе ворохнулось что-то злое, но Шура постаралась не выпустить это «что-то», свою ревность, наружу.

И вот неосторожное слово вновь заставило ревность шевелиться, однако, Шура по-прежнему не выпустила ее наружу: не было оснований. Виталий, похоже, любил жену по-настоящему, если помогал во всем, и в дружеских компаниях, помня, видимо, тот неприятный случай в доме отдыха, никогда не обращал внимания на других женщин. Или делал вид, что не обращал?..

И много-много лет спустя Александра поняла, что смерть матери и решение переехать в другой город — это очередная развилка ее жизненной дороги. Кто знает, останься Изгомовы в Тавде, и судьбы их сложилась бы иначе? А, может, рано или поздно выбранный путь все-таки привел бы их к повороту на дорогу, предназначенную Александре свыше, и все равно случилось бы все, что случилось с ними, только, возможно, более трагично, с большей болью. Но Александра не умела еще рассуждать о своей жизни — просто поступала так, как подсказывало сердце. Не умела еще анализировать свои поступки — просто старалась жить по совести и справедливости.

Мысль уехать из Тавды возникла не сама по себе — ничто не держало их в городе. Родных Александры здесь не осталось, мать Виталия окончательно откачнулась, обходила их дом стороной, впрочем, она после ссоры к ним ни разу не заходила, даже на руках никогда не держала своего последнего внука. К тому же отношения Александры с директором типографии Алиной Степановной становились все хуже и хуже. Она была готова уйти из типографии, но не истек еще срок отработки после окончания техникума. Алина Степановна и рада уволить Шуру, неугодную чем-то Потокову, первому секретарю горкома партии. Но в областном управлении, где она усердно хаяла мастера, доказывая неизбежность ее увольнения, Алине Степановне дали понять, что если уволит Дружникову, то у нее будут неприятности, и ей было непонятно, чем смогла угодить девчонка главному инженеру, если он стоит за нее горой.

Однако Шура устала противостоять директору, да и сердце ныло, не переставая, потому она спросила однажды Виталия: «Может, нам уехать из Тавды?» Виталий не только согласился с женой, но постарался, чтобы она не забыла о своей идее.

Вскоре подвернулся и удобный обмен квартирами в другой город, удобный не столь самой квартирой, она-то как раз была хуже тавдинской, сколь близостью к Новороссийску, где жила Лида и возможностью со временем переехать туда. Александра съездила в областное управление, честно рассказала Помазкину, почему собирается уехать из Тавды, и попросила не препятствовать ее увольнению из типографии. Помазкин, не стесняясь молодой женщины, выругался:

— Вот чертова хохлушка! Что она к тебе вяжется?

Александра пожала недоуменно плечами: «Не знаю». Не рассказывать же ему непонятную историю вражды матери с Потоковым, что есть человек в типографии, который спит и видит себя на месте мастера.

— Почему ко мне не обратилась за помощью, что она тебя с места выживает?

— Петр Васильевич, а вы бы мне поверили?

Помазкин подумал, ответил:

— Не знаю, может быть, и поверил, а, может, и нет.

— Вот видите — не знаете. И как бы я стала жаловаться?

— В том то и беда, что ты этого не умеешь. А еще хуже — не умеешь подавать себя и свою работу: молча работаешь, а нет, чтобы иной раз и похвастаться.

Александра улыбнулась: Помазкин был истинным представителем военного поколения, был настоящим «трудоголиком», как стали уже с легким презрением называть людей, полностью отдающих себя любимому делу, те, кто искал большой заработок при легкой работе. И спросила:

— Это вы призываете меня не столько работать, сколько делать вид, что работаешь?

Помазкин рассмеялся:

— Тебя призовешь, как же, упрямицу этакую. Да и сказал же, что не умеешь ты так поступать. Хорошо, поезжай, надеюсь, все будет у тебя заладится на новом месте. Слушай, а почему ты в нашей области не хочешь остаться? Мастера нужны в Первоуральске, в Верхней Пышме — уж Пышма-то рядом с Свердловском, через годик-другой я тебя в управление возьму, — знал, конечно, что Дружникову, если примет решение, трудно разубедить, но все же попытался: молодая женщина ему нравилась своей открытостью, честностью и хорошим упрямством, которое проявляла исключительно в интересах дела.

Александра объяснила причину, и Помазкин сказал:

— Ну, решила, так решила — поезжай, удачи тебе, — и вызвал по селектору Романенко. Когда тот явился, спросил:

— Тебе Алина на Дружникову жаловалась? — получив утвердительный ответ, рассердился: — Что, хохол хохла не выдаст? Неужели человеку помочь не мог? Или мне сказать, что управы на Галину не нашел?

Анатолий Иванович обидчиво вздернул подбородок, и Александра знала, почему — именно он «укорачивал» директора типографии, чтобы она не ярилась на Александру. Она заступилась за главного инженера:

— Петр Васильевич, как раз он и не давал Алине Степановне подвести меня под увольнение, а ведь она могла, нашла бы нарушение в отчетности за материалы и уволила бы.

— Надеюсь, у тебя там все нормально с отчетностью? — проворчал Помазкин.

— Петр Васи-и-льич! Вы же понимаете, что нормально! — рассмеялась Александра. И добавила: — Иначе бы Алина Степановна меня с… съела бы!

Мужчины тоже рассмеялись: прекрасно поняли, с чем бы ее съела директор типографии.

Анатолий Иванович, узнав о переезде Александры, предложил снабдить ее рекомендательным письмом, тем более что главный инженер управления полиграфии в той области — его однокурсник. Александра не отказалась от такого письма.

Работники управления проведали, что Шура Дружникова уезжает, забегали один за другим в кабинет Помазкина: кому-то понадобилось документ подписать, у кого-то вопрос неотложный возник, уходя, каждый подмигивал ей, дескать, зайди к нам.

Александра так и сделала, и когда женщины (в управлении работало только трое мужчин) принимались охать-ахать из-за ее отъезда в далекое Поволжье, дарили ей мелкие безделушки, у нее слезы наворачивались на глаза: бывшие коллеги помнят ее и любят. Помазкин, прощаясь, опять попенял, что не послушалась его уговоров и перевелась работать в Тавду, а то все, наверное, было бы иначе.

Романенко, вручив рекомендательное письмо, пригласил Александру посидеть в кафе. Женщина с хитринкой глянула на него и согласилась.

Кафе было то же самое, где Анатолий Иванович несколько лет назад пытался «воспитывать» Александру, только изменился интерьер — стало уютнее, красивее.

Романенко был галантен, словоохотлив, но запретной темы не касался: однажды он предлагал Дружниковой свое покровительство, разумеется, за определенную благодарность. «Благодарственные» отношения не устраивали Шуру: она твердо помнила слова матери, что честь, особенно девичью, надо блюсти смолоду. Романенко тогда обозвал ее высокоморальной дурехой, дескать, с ее нравственными взглядами она никогда не добьется высоких карьерных достижений — время сейчас такое наступило, а у нее, как у женщины, есть козырь, который она должна уметь использовать. Впрочем, отказ Шуры лишь добавил уважения к ней.

Они сидели в кафе долго — до отправления поезда в Тавду было шесть часов. Вспоминали Людмилу Гришину, которая уехала в Хабаровск, хотя, отработав положенный срок, могла вернуться в Куйбышев — она была родом оттуда; поговорили о Веселове, бывшем директора тавдинской типографии, жившем в Бендерах, куда перевели работать его жену с гидролизного завода. «Перемыли» косточки всем, кто работает в управлении…

Романенко доставил Александру на вокзал на такси за полчаса до отхода поезда: служебную машину использовать в нерабочее время не разрешалось, и он отпустил ее, когда подъехали к кафе. Как раз объявили посадку, и Романенко проводил Александру до вагона. Уже обо всем они переговорили, даже о фильмах, которые шли сейчас в кинотеатрах, темы беседы иссякли, потому в Александре возникло нетерпение — ушел бы уж Романенко, а то стоит рядом, мнется, тоже, видимо, не зная, о чем говорить. И она подала ему, прощаясь, руку:

— До свидания, Анатолий Иванович, спасибо вам за все.

Романенко вдруг крепко обнял ее и жарко прошептал в ухо:

— Шурочка, сдай билет. Снимем в «Исети» номер, ведь ты сейчас женщина, чего ты боишься?

Александра не оттолкнула его от себя, только сказала тихо:

— Да, женщина, и у меня есть муж.

Романенко не обиделся, не размыкая объятий, произнес с сожалением:

— Эх, Шурка, Шурка… Дуреха ты правильная. Я ведь тогда не просто так развлечься хотел, мне кажется, я тебя даже полюбил, может быть, и с женой разошелся бы. А ты… Эх! Ну, хоть поцеловать тебя сейчас можно?

Александра приподнялась на цыпочки и прикоснулась губами к его губам. Романенко сжал ее в объятиях еще сильнее, страстно поцеловал и притиснул к себе так, что женщина сразу ощутила полноту его мужского возбуждения. Оторвался от губ, шепнул: «Поедем в „Исеть“. Очень прошу». Александра покачала отрицательно головой: «Пойми, не могу, не умею иначе…»

— Эх, Шурка, золотой ты человечек, — сказал Романенко, — на другую бы обиделся, а на тебя не могу, потому что даже отказываешь ты мужику без всякого выпендрежа, не набиваешь себе цену, а просто отказываешь, и все. И представляешь — совсем не обидно! Ну, ладно, прощай, милая моя девочка! — он еще раз поцеловал Александру, но уже легко, осторожно, и зашагал прочь, меряя опустевший перрон длинными журавлиными ногами.

Александра смотрела ему вслед, понимая, что Романенко был искренним с ней, но изменить мужу не могла: в их роду такое не одобрялось. Лида тоже не ушла от Семена, когда любимый человек просил ее об этом. Никто еще из потомков Федора Агалакова первым не разрушал семью, и она — не исключение. Поезд тронулся. Александра еще раз глянула вслед уходящему Романенко, не подозревая, что видит его последний раз: он умер через три года.

Из Тавды Изгомовы уехали с трудом. Вдруг обрушилась на район неведомая ранее болезнь — начался падеж свиного поголовья, и район объявили карантинным. Александра обратилась в горисполком за разрешением выехать из города: время шло, пора устраиваться на работу на новом месте, чтобы не прервался рабочий стаж, да и контейнер с вещами уже давно ушел из Тавды.

Разрешение Александра получила. И они уехали в неизвестность: как там все сложится?

Двое суток в пути — сначала среди лесов, потом жаркой, пыльной степью — Александра все думала, правильно ли сделала, что не осталась в Свердловской области, что отвергла любовь Романенко? Но потом успокоилась, видно, правду говорят, что половину дороги человек думает о прошлом, а потом его мысли — о будущем. Так и с ней случилось. И теперь вся семья, не отрываясь от окна купе, рассматривала проплывающую местность, и трехлетний Антошка спрашивал, почему не видно елок да сосенок, а только — поля, поля да чахлые лесопосадки вдоль дороги.

В новом городе Изгомовым повезло: работу нашли почти рядом с домом. Шуре до типографии ходу пять минут, Виталию до завода — десять. А пока не выхлопотали место в садике для Антошки, с ним согласилась посидеть соседка-старушка, полюбившая мальчишку, как своего внучонка. Мальчуган был забавно серьезен, пытался рассуждать, как взрослый, чем немало смешил свою няню, которая с восторгом пересказывала потом его рассуждения во дворе с товарками. Однажды он пытался перевоспитать ее зятя, который все выходные дни не «просыхал», выпивал ежедневно две-три бутылки водки, благо магазин рядом с домом. И Васильевна взахлеб словесно описывала, как Антошка, заложив руки за спину, прохаживался перед зятем и выговаривал ему, что пить водку — вредно. Мальчишка так поразил мужика, что он и впрямь не прикасался к спиртному недели две. Антошка к тому же и его жене дал совет: «Тетя Валя, спрячьте скорее деньги, а то дядя Пауль придет и свистнет ваши денежки». Дома же сказал: «Ну и дядя Пауль, все пьет и пьет водку. А потом кричит на весь двор. Папка вот потихоньку пьет, одно пиво», — он еще раньше Александры заметил, что Виталий пристрастился к пиву: в Тавде оно было привозное бутылочное из Свердловска, здесь — свой пивзавод, пива — хоть залейся.

Антошка рос веселым и сообразительным, в его лексиконе было немало взрослых слов — кстати, между прочим, собственно говоря, любопытно. Он не картавил, как все малыши, а заменял трудное «р» и легкое «л» на «в», поэтому получалось «между пвочим, вюбопытно…» Он любил рассматривать картинки в детских книжках, которые, не жалея денег, покупала Александра. Выписала и журнал «Веселые картинки». Еще Антошка любил рисовать. Ему нравилось сидеть дома с бабушкой Васильевной, а ходить в садик Антошка не любил, хотя там его хвалили: «Послушный, память у мальчика хорошая», — прослушав любую сказку, он ее свободно пересказывал. И не раз, возвращаясь домой, говорил: «Мама, скажи мне: „Умница, хорошо себя вел“». И все-таки садик он не любил. Васильевна как-то рассказала, что Антошка заявил: «Ох, хорошо, бабушка, с тобой, да надо в садик идти, навязал мне папка этот садик. Но ничего, вот если заболею, то ты со мной опять сидеть будешь». Когда научился считать до трех, то стал показывать Васильевне в «Веселых картинках» такой же веселый и смешной поезд.

— Бабушка, — задал он вопрос Васильевне, — это какой вагон?

Васильевна промолчала, и тогда мальчуган сам себе ответил:

— Первый. А это какой вагон? — не услышав ответа, опять проинформировал бабушку. — Второй. А этот? — Васильевна молчала, думая о чем-то своем. — Это третий вагон, бабушка! Вы что, считать не умеете? — впрочем, дальше маленький хитрец считать не стал, чтобы не опозориться.

Александра воспитывала своего первенца в строгости, но никогда не била, шлепала легко для острастки, а чаще усаживала в кресло в наказание. Антошка послушно усаживался «в карцер», не забыв при этом книжку с картинками или детский журнал. Так он мог просидеть несколько часов, рассматривая книги, но Александра его не ругала — пусть хоть таким образом, но привыкает к чтению. Антошка и впрямь вырос книгочеем и знатоком литературы и даже вел на областном радио рубрику, посвященную литературе.

Однажды Антошка закапризничал, не желая ложиться спать.

— Раздевайся скорее и ложись! — приказала сурово: рано начала приучать сына к самостоятельности.

Антошка заканючил:

— Ну, мамочка, пожалей меня, погладь по головке!

— Антон, замолчи!

— Ну, поцелуй!

Александра вышла из терпения и приказала:

— Вернусь из кухни, чтобы уже был в постели! — и ушла.

Через пару минут осторожно подошла к детской комнате, заглянула. Антошка сидел на кровати, пыхтя, стягивал с себя колготки и бубнил:

— А ты возьми осторожно и тяни, вот и снимешь, разденешь свои ноженьки золотые. Вот видишь, и снял…

Александра чуть не рассмеялась: интонации у сына были точь-в-точь ее. Она заглянула и нарочито сердито спросила:

— Ну, как, разделся? Молодец! За это я тебе сейчас книжку почитаю.

— Нет, мамочка, ты лучше ложись со мной и усыпи меня своей сказкой.

Антошка любил, когда мать ложилась рядом с ним и рассказывала сказку. Александра поцеловала сына и начала рассказывать ему сказку.

«Цыганка гадала, цыганка гадала, цыганка гадала, за ручку брала…»

Так что же ты хотела нагадать Александре, цыганка? Не стала она тебя слушать, беспечно махнула рукой:

— А, то, что было, я знаю: все быльем поросло, что есть — тоже известно, а что будет… То и будет!

— Погоди, милая, погоди, золотая, погоди, бриллиантовая, — зачастила цыганка, ухватив женщину за рукав. — Я всю правду расскажу, ничего не утаю! Позолоти ручку, красивая, не пожалей рублик, не пожалей рваненький, а если угожу, так и красненькую дашь…

— На тебе рублик, на тебе рваненький, — в тон цыганке пропела Шура, — только отстань! — и замерила быстрыми шагами улицу.

— Эй, — крикнула ей вслед гадалка, — будет у тебя двое детей и двое мужей!

— Ага, один — муж, другой — любовник! — только и рассмеялась женщина в ответ.

— Ой, золотенькая, — припустила за ней цыганка, — погоди, еще что-то скажу, ей-богу, бесплатно погадаю, понравилась ты мне! Мужу не верь, обманывает он тебя!

Но Александра не слушала цыганку, спешила домой, где ожидали ее муж и сын.

Дом, где Изгомовы жили, стоял на зеленой уютной улице напротив городского парка, ухоженного и чистого, не то, что в Тавде — часть соснового леса, которую люди постарались превратить в место для отдыха. Здесь парк, как и вся зелень в городе, посажен руками человеческими. Высокие вязы, голубые ели, зеленые газоны и постриженные кусты ирги да кленов вдоль дорожек, розарии. В городе, загазованном химическими выбросами, жить рядом с парком — великое благо и удача, Изгомовы тем благом пользовались ежевечерне, гуляя втроем по парку, радуясь друг другу, любуясь и гордясь своим сынишкой, который лихо катил впереди на велосипеде, словно и не было у них за плечами четырех лет совместной жизни, все смеялись да дурачились, как жених и невеста. Правда, просигналил уже «первый звонок» перед неприятностями, но Александра тогда не обратила на это внимание: мало ли что наболтает цыганка, выманивая денежки. Мужу своему Александра верила.

Их дом поставили на капитальный ремонт, а жильцам предоставили комнаты в резервном для таких случаев доме-общежитии, в котором уже жили несколько семей из соседнего дома. Виталий работал в две смены, возвращался домой поздно, Александра, дождавшись его, кормила и уходила спать, пока Виталий оставался в общей кухне выкурить перед сном последнюю сигарету.

И тогда там появлялась соседка Верка, разбитная, нахальная и гулящая бабенка, которая тихая была лишь в дни, когда дома находился муж, а дома Сергей бывал очень редко — разъездная была у мужика работа. Скучно Верке, хотя и есть любовник, однако и тот, как человек семейный, не каждый день навещал свою зазнобу. Вот и нацелилась Верка на разговорчивого, прибаутистого, красивого соседа: явится на кухню и до полуночи хохочут оба, развлекая друг друга анекдотами…

Александре, конечно, не нравилось такое поведение мужа, который вместо того, чтобы поспешить к ней, часами рассиживался в кухне с соседкой. Да и только ли анекдотами балуются? Словом, из-за соседки и поругались однажды Александра с Виталием — впервые в новом городе. А тут праздники подошли первомайские, и произошло событие, которое заставило Александру думать, что она идет по материнскому пути, может даже, повторяет ее судьбу, потому что именно в далекий сороковой год, именно в Первомай, узнала Павла об измене своего мужа Максима.

— Саш, — спросил на следующий после ссоры день Виталий, — Верка предлагает собраться вместе да отпраздновать, как ты на это смотришь?

Александра смотрела отрицательно, так и ответила мужу. Тот вспылил:

— Ну, как хочешь, а я пойду к ней, вечно ты дома сидишь, бухтишь, чтоб лишнего не выпил, а там хоть еще люди будут.

Александра закаменела: не ожидала, что муж так заявит. Конечно, можно было бы пойти к ее новым друзьям или к его, но Виталий предложил праздник встречать именно в комнате у Верки, которую Александра видеть не могла.

День прошел у Александры скучно и грустно. Сходила с сыном в парк, покатала его на карусели, вернулась домой, а в комнате у соседки все гомон стоит. Виталий, увидев, что жена пришла, заскочил в комнату, вновь спросил:

— Пойдешь к Верке?

— Нечего мне там делать, — ответила Шура.

— Ну и сиди тут одна, — ухмыльнувшись, исчез опять за дверями.

Медленно проползали час за часом. Александра по-прежнему сидела в своей комнате, даже ужинали с Антошкой не на кухне, потому что там постоянно шныряла Верка. Вот и ночь подошла, а Виталий так и не явился, наоборот, отправился в парк гулять, прошагал демонстративно под окном, гордо вскинув голову. Вскоре из дома выскользнула и Верка.

Чего добивался Виталий в тот день, Александра так и не поняла: муж явно шел на скандал, и не хотел даже на секунду задуматься о последствиях. Уложив спать Антошку, уселась у окна, поджидая мужа, надеясь, что все же хватит у Виталия ума вернуться в одиночку. Но вернулся Виталий не один — с Веркой. Парочка прохаживалась во дворе, пьяная Верка висела на плече у Виталия, а тот, чтобы женщина не упала, поддерживал ее за талию. Увидела Александра «дефиле» мужа, и нервы не выдержали нового испытания.

Вихрем вылетела на улицу, подскочила к мужу и с ходу залепила ему пощечину. Голова у Виталия дернулась, он резко повернулся и ушел в темноту между домами. Верка начала объяснять Шуре, что ничего между ними не было, просто встретились в парке, вот и пришли вместе домой.

Александра, сдерживаясь изо всех сил, процедила:

— Уйди, не то плохо тебе будет…

Верка хмыкнула и ушла.

Александра схватилась за голову: а что будет с их семьей? Однажды Виталий сказал ей, что любые слова выдержит, лишь бы никогда не ударяла его по лицу, а Шура это как раз и сделала. Голова у нее гудела, сердце стонало и разрывалось на куски, она осознала, наконец, что не понарошку любит Виталия, по-настоящему, не желает делить его ни с кем. Разумом понимала: мужчины могут запросто изменить, но, думалось ей, не Виталий, такой любящий и нежный в постели, такой ласковый и осторожный в первую их брачную ночь. Хоть криком кричи, а дело сделано, и Александра в отчаянии выскочила на улицу, чтобы побежать к его друзьям, где-то же он должен быть сейчас… Выскочила на крыльцо и услышала приглушенный смешок: опять они вдвоем — Виталий и соседка…

Александра, собрав самообладание в кулак, подошла, спокойно сказала мужу:

— Хватит болтаться под окнами, иди домой.

Виталий, как ни в чем не бывало, направился к дому. Верка дернулась следом, но Александра преградила путь:

— Если не хочешь, чтобы я тебя сейчас изметелила, угомонись! — и пошла прочь.

Утром Виталий, понимая, что виноват, предпринял попытку примирения. Он и раньше любил поддразнивать жену, но сейчас, чувствовал, зашел слишком далеко.

— Сашуленька, прости меня, ни в чем я не грешен, но хотелось тебя немного позлить, чтобы приревновала, а то я так и не пойму, любишь ты меня или нет. А сейчас вижу: любишь. Да разве тебя сравнишь с Веркой? Она — дура, а ты у меня — умница, она по сравнению с тобой — коряга. Бес меня попутал, не иначе, а то разве бы я обратил на нее внимание?

Александра выслушала его, не зная, то ли поверить и простить, то ли продолжать молчаливую войну. И то, и другое имело свои плюсы и минусы. Виталий весь день ходил за ней хвостом, ластился, и Александра решила помириться. Она не любила скандалы, нрав имела беззлобный, и долго находиться в состоянии ссоры не могла. Да и не хотела нервировать Антошку, который очень чутко реагировал на размолвки родителей — замыкался в себе, смотрел на обоих огромными вопрошающими глазами: «Кто виноват из вас, почему вы ссоритесь?» Вот и в тот день возился в своем углу с игрушками, не приставал к ней с вопросами, не капризничал. Мальчишке было жаль и маму, и папу, он просто не знал, чью сторону принять.

— Сашенька, ну прости, я — осел, я — дурак, но изменить тебе не хотел… — завел опять свою песню Виталий, когда она вечером стелила постель. — Прости. Мне только ты нужна… — и бухнулся на колени. — Прости! — вроде, серьезно упрашивал жену, но в то же время в глубине карих глаз сверкнули и погасли хитроватые искорки.

Так и не поняла женщина, искренне ли хотел с ней примириться муж, или же лукавил, не желая осложнений для своей особы.

Но что-то все же шевельнулось в ее груди, словно кто-то мохнатой ласковой лапкой погладил ее сердце: «Неужели так любит, что на коленях прощения просит? — и хоть заметила хитроватые те искорки, все же отходчивое женское сердце желало примирения. — Может, правду говорит, что хотел только позлить, заставить ревновать?» И Александра, уложив сына спать, легла потом на свою кровать рядом с мужем, который, казалось, давно уже спал, отвернувшись к стене, но едва Александра легла, тут же резво повернулся, облапил ее и крепко поцеловал. Ну а ночь…

Ночь да общая постель — они всегда утихомирят супружескую ссору.

Вскоре Изгомовы вернулись в свой отремонтированный дом, и Александра, окунувшись в обустройство жилища, казалось, забыла о провинке мужа, никогда ему не напоминала о том, но где-то в глубине души поселился маленький червячок недоверия. Время от времени он просыпался и грыз душу, потому что будил его Виталий, который заметно изменился: все реже соглашался на совместные прогулки в парке, все чаще присаживался к мужикам во дворе, которые ежедневно резались в карты, а проигравший угощал всех пивом. Вслед за пивом на куске фанеры, заменявшей стол, появлялось что-то и крепче, и тогда Виталий возвращался домой в подпитии.

А между тем в семье рос уже второй сын, которого назвали в честь бабушки — Павлом. Мальчишка — горластый, беспокойный, и Александре было трудно управляться по дому, ведь и Антону требовалось внимание — он пошел в первый класс, да и ревновал родителей к брату, потому часто вредничал. А муж совершенно отстранился от его воспитания, Павлика же и на руки не брал.

Мысли Александры метались в голове, мчались вразбежку: что с Виталием случилось? Выяснилось всё через полгода после рождения Павлика: Виталий просто выполнял данное себе самому слово не прикасаться к домашним делам после рождения ребёнка, чтобы проучить жену, на которую обиделся из-за пустякового замечания во время её беременности — намается, глядишь, больше будет его ценить.

Двор их дома в будние дни — тихий и спокойный, полный ребятишек, правда, как в семье не без урода, так и в ребячьей среде не без драчуна и приставалы. И тут был такой — зловредный ябеда: пока хватало сил с кем-либо сладить, он шпынял да гонял малышей, получив отпор, бежал жаловаться к матери — крикливой и вздорной бабенке, да к отцу, мужику, у которого живот из-за пристрастия к пиву был вдвое шире талии.

Насколько был двор тихим в будни, настолько становился буйным и громогласным в выходные дни, потому что почти все мужчины с утра выползали из квартир в крепком подпитии. Словом, пьяный оказался двор, и это приводило Александру в ужас.

Среди мужиков особенно выделялся Пауль-литовец, зять Васильевны, няни Антона. Его появление во дворе сразу все слышали: Пауль начинал орать песни. Он усаживался на скамью под многолетним вязом, ровесником города, опускал голову до самых колен и время от времени взрёвывал что-то песенное, причем, не закончив строчку одной песни, перескакивал на другую. С ним Александра стакнулась в один из первых дней жизни в новом городе, но зато потом дворовые мужики-соседи её крепко зауважали, поддержали морально, в отличие от своих жён, когда в семью Изгомовых пришла беда. Литовец же, который в молодости служил на Урале, стал Александре настоящим другом. А дело было так.

Вынес Виталий ковёр во двор для чистки. В Тавде в этом ничего никто предосудительного не видел, а здешние мужики, не привыкшие помогать своим благоверным, вздумали тут же посмеяться над новичком:

— Подкаблучник! — бросил Пауль-литовец.

— Что?! — взъярилась Александра, помогавшая мужу, и пошла грудью на задиру, стиснув в руке пластмассовую ковровую выбивалку. — Я тебе покажу — «подкаблучник»! Сам — пьянь, дома палец о палец не ударишь, а на моего мужа рот разеваешь? Как двину сейчас по зубам — враз протрезвеешь и забудешь совать свой нос, куда не следует!

Виталий, продолжая чистить ковёр, усмехнулся: уж он-то решительный нрав своей женушки отлично знал, а насмешник попятился от задурившей бабы: своя-то — молчунья, а эта — бешеная какая-то, и правда — треснет по лбу, не драться же с ней. Только и выругался:

— Ну тя в…

— Я и так оттуда! Ещё что скажешь? — дерзко ответила женщина.

Пьяные дружки Пауля заухмылялись: новенькая им понравилась своей смелостью. И с тех пор каждый из них, и, прежде всего, «языкатый» Пауль, здоровались с Александрой первыми.

Соседки по дому наперебой нахваливали Александре ее мужа: молодец, мол, и по дому поможет, и в магазин сходит, и с детьми гуляет ежедневно, золото — а не муж. Александра весело поддакивала им: она была счастлива. И те же самые соседки знали, что уже сгущаются тучи над Изгомовыми, что гроза вот-вот грянет.

Александра поступила-таки учиться на заочное отделение факультета журналистики. Конечно, посоветовалась с мужем, и он дал свое согласие: учись жена, раз мне охоты на то нет. Виталий и в самом деле не очень желал повышать свое образование, считая, что электрику и диплома профтехучилища хватит. Но что-то уже скапливалось в его душе, какое-то чувство то ли недовольства, то ли зависти, то ли начинало развиваться подспудное мужицкое слепое презрение необразованного человека к образованному. А жена, как на зло, все тянула его куда-то, приставала с уговорами поступить в техникум, вечерами звала в кино, а уж если залётный театр приезжал — то обязательно покупала билеты на спектакль. Во дворе же в это время мужики резались в карты, анекдоты травили, там Виталию было намного интересней.

Да ещё выдумала дачный участок приобрести. Сначала нравилось Виталию работать, но потом надоело таскаться навьюченным по жаре — участок был в степи за городом — уж лучше в тени в карты играть.

Мужики-соседи порой посмеивались над Виталием, дескать, верен жене, как святой, мог бы во время ее сессий и «разговеться», вот Мишка-хохол — молодец: едва жена за порог, у него уже очередь, одна в двери входит, другая в окно выскакивает. Вот это — орёл! Иной раз по-иному подзуживали: небось, Сашка тоже в отлучке не теряется — баба такая, что всё при ней: и башка варит, и фигурка — ого! Но Виталий, выслушивая насмешки, только ухмылялся: в жене он был уверен — в её роду измены не приняты. А вот сам он — про то мужики и не ведали — давно уж изменял Александре, и вовсе не учеба её виной, просто хотелось новых острых ощущений, хотелось более смелых ласк. Врал, конечно, жене, что с соседкой Веркой ничего не было. Было, и не раз — то в спешке на кухне резервного дома, то в пустой квартире дома, где шел ремонт. Ему нравилась женская Веркина жадность, готовность брякнуться на спину всюду, где мужику «приспичит», но из-за неё бросать семью не собирался: пустая бабёнка, да и любил он Александру.

Но судьба решила иначе, потому, наверное, и появилась в цехе, где работал Виталий, новенькая — Татьяна. И вдруг накатило, смяло душу, которая сначала сжалась в комочек от содеянного, ведь «распечатал» девчонку прямо во время дежурства, когда третий член бригады, тоже женщина, заболела. Сам не понимал, как получилось, наверное, новый год виноват и выпитый дома коньяк во славу его до начала смены, да водка, которую выпил на дежурстве. Но это он думал — изнасиловал, а вот она так не считала, сразу заявила, что полюбила Виталия с первых минут знакомства. Сама же и водку с закуской принесла, ведь дежурство выпало на новогоднюю ночь, а потом он её проводил до общежития, и она пригласила чаю выпить…

Очнулся Виталий часа через два, спешно оделся и ушёл от Татьяны, бродил до рассвета по звонкому, праздничному городу — новогодняя ночь была полновластной хозяйкой на земле. Он был полон сладких воспоминаний от близости с Татьяной, и в то же время душа мёрзла от стыда: семья ждала его с работы, ребятишки, наверняка, подарки приготовили — такая уж традиция была в семье Изгомовых, а он никак не может решиться прийти домой, не зная, как посмотрит в глаза Александре. Так и бродил весь день по замершему после ночного разгула городу.

Домой Виталий пришел к вечеру, объяснил это тем, что пришлось остаться на вторую смену — сменщик не явился. И сразу лёг спать, даже не стал смотреть подарки от детей. Александра не дала сыновьям обидеться, сказав, что папа устал.

Александра была сдержанной в чувствах и удивительно стеснительной даже после десяти лет семейной жизни, да еще и двое сыновей в ногах вертелись — Пашка иной раз среди ночи приходил к родителям и устраивался между ними. А Татьяна своей любви отдавалась бездумно, бесшабашно, ей-то не с кем было делить свою любовь. Вот и закрутила Виталия безрассудная страсть, в голове закружились мысли об уходе из семьи, но уходить пока было некуда: за съемную квартиру придется платить немалые деньги. Решил уехать с Татьяной, когда кончится срок ее отработки после учёбы, он уедет с ней, а что будет с женой и двумя сыновьями — это Виталия уже не интересовало. И он перестал таиться. Когда жена уезжала на сессию, со второй смены возвращался домой вдвоём с Татьяной, зная, что дети уже давно спят.

Соседки видели, как Виталий приводит в квартиру женщину, но Александре никто и слова не сказал. С одной стороны, дескать, она такая, что примет их слова за навет: мужу доверяет безгранично, а с другой стороны, мол, этакое дело — не трагедия, просто скучно мужику, пока жена в отъезде. А так-то мужик путёвый, побалуется, а семью не бросит, ведь жену нахваливает, как она успешно всегда экзамены в университете сдаёт, за ребятишками хорошо приглядывает. А ещё и бабья зловредность примешивалась: пусть и Шурка-гордячка хлебнет лиха, а то всегда мимо скамейки, где вечерами женщины судачат, проходит, лишь поздоровается, а не присядет посплетничать вместе со всеми.

Александра ощущала какое-то неясное беспокойство, словно и впрямь перед грозой: над головой ещё светит солнце, а за горизонтом слегка порыкивает гром. Но в то же время, казалось, не было и повода для беспокойства: Виталий по-прежнему ласков, так же радостно встречает жену после сессии. Только задумчивый стал, вспыльчивый и непривычно жестокий. Раньше барахтался с детьми на полу, охотно гулял с ними, а сейчас мог схватиться за ремень и отлупцевать сыновей за малейшую провинность, отчего супруги начали ссориться, поскольку Александра не любила наказывать детей физически. Она усаживала сыновей в кресло на какое-то время, и это непоседам было самым страшным наказанием. Но мальчишки быстро придумали как наказание превратить в удовольствие: Антон читал, а Павлик играл машинками.

И всё-таки Александра не думала об измене мужа до одного, казалось бы, незначительного случая, но именно он и заставил задуматься и действовать. Однажды Александра поздно вернулась с работы (она, поступив на факультет журналистики, ушла из типографии в многотиражную заводскую газету), обнаружила, что Виталий не забрал из детского сада Павлика: спал преспокойно дома.

Александра, обеспокоенная, помчалась за сыном, а когда вернулась с ним, зарёванным и несчастным, то высказала мужу:

— Виталь, ну что ты, в самом деле? О семье-то не забывай, женатый ведь!

— Ничего, скоро стану холостым, — муж ответил совершенно спокойно и серьёзно.

— Ну, ты и шутник! — рассмеялась Александра и легонько шутливо боднула мужа в плечо. — Как это — станешь холостым? Двенадцать лет с тобой живём!

— Значит, скоро не будем, — он оделся по-праздничному и куда-то ушел.

Не поверила его словам, думала — разыгрывает, опять «дал себе слово» из-за какой-нибудь пустяковой размолвки, про которую она уже забыла. Александра, конечно, резкая на слова, взрывная, однако быстро «остывала», и первой шла на примирение, если понимала, что сама виновата. Правда, первой она часто мирилась даже если в ссоре виноват был Виталий — не умела она долго злиться.

И запало в душу сомнение. Стала наблюдать за мужем внимательнее и с ужасом поняла: да ведь не дурачится он, серьезно заявил, что есть у него другая женщина. Запоздало ворохнулась мысль: может, она в чём-то виновата, излишне сдержанна с ним? Нет уж! Мужа она никому не отдаст!

И тогда Александра поступила так, как, может быть, не поступала ещё ни одна женщина: после долгих раздумий «вычислила» соперницу и решила ей показать свою семью, свой дом и тем сказать: «Не лезь в чужую семью. Здесь — дети. Виталий — им отец, а мне — муж».

Дальше все развивалось стремительно. Узнать адрес, сообщить, что у младшего сына — день рождения: «Наш папа, вероятно, будет рад Вас увидеть…» — не составило особого труда.

В назначенный день у Александры нервы были напряжены так, что вздрагивала от любого шороха за дверями. Изгомовы сидели у накрытого стола, уставленного закусками, смотрели на огромный, изготовленный по заказу, торт. Виталий все порывался открыть бутылку заграничного вина, горделиво стоявшую в центре стола, но Александра упросила его подождать, загадочно улыбаясь, но в душе затаился страх: она уже ругала себя и страстно желала, чтобы «она» не пришла. Александра всегда предпочитала, хоть горькую, но — правду, неопределенности положения терпеть не могла, но хорошо, если ее подозрения беспочвенны, а если нет? Ей уже не хотелось узнать правду. Как жить с человеком, который предпочел другую женщину? И от этого сердце Александры, казалось, разрывалось на кусочки.

Звонок в дверь был нерешительный. И девушка на пороге — растерянная, с огромными глазами, с таким лицом, будто ожидала удара. Виталий, увидев её, остолбенел, и весь вечер, пока сидели за столом, изумленно молчал. Зато Александра через силу шутила, старший сын показывал свои марки, книги, младший — подарки. Гостья тоже веселилась: или не виновата ни в чем, или самообладание имеет отменное. У Александры отлегло от сердца: напрасны все её страхи, гостья — всего лишь сослуживица мужа…

Виталий ночью был необыкновенно нежен, и Александра окончательно успокоилась. Однако утром муж сказал:

— Я задержусь.

— Почему? — Александра спросила просто так, ни в чём его уже не подозревая.

— В кино пойду.

— Один, без меня? — улыбнулась ласково, поворошила его густые волосы.

— Не один! — он ответил резко, не смотря жене в глаза.

Гнев и боль забушевали в душе Александры: выходит, всё-таки есть у него другая! Но смолчала. Бродила весь день как потерявшая нужную вещь, забрала Павлика из детского сада, долго потом ходила с ним по магазинам, страшась прийти домой, не зная, дома муж или нет. Едва вошла в квартиру, переоделась и принялась готовить ужин, вернулся Виталий. Молча достал из холодильника недопитую накануне бутылку вина, налил полный стакан, выпил залпом.

— Виталь, что с тобой? — спросила Александра, боясь даже подумать, почему он такой озлобленный.

— Ты добилась своего! Она отказалась от меня, она хочет уехать! — на лице Виталия было такое отчаяние, что Александра, забыв о себе, задохнулась от нежности и жалости к мужу.

— Виталик, бедный ты мой, это «она» была вчера? — Александра прижала голову мужа к груди, а тот заплакал навзрыд. Из глаз Александры тоже хлынули слезы. Она гладила мужа по голове, успокаивая, как ребёнка, и шептала. — Что же ты натворил, Виталька, глупый ты мой…

— Я люблю её, я жить без неё не могу… — всхлипывал Виталий. — А она сказала: оставляю тебя семье…

— Вот и хорошо, вот и славно… — гладила она мужа по голове, радуясь, что не будет скандала. — Успокойся, всё будет прекрасно, мы всё перетерпим, Виталик, переживём, ведь у нас отличные мальчишки. Она молодец, всё поняла…

Виталий вырвал голову из рук жены и грохнул с размаха стакан о пол. Осколки брызнули в разные стороны, и один больно уколол ногу Александры:

— Видишь, разбился? Попробуй — склей! Не получится! Вот и у нас — не склеишь! Ты погубила моё счастье, что ты ей сказала?! — он был в таком бешенстве, что мог и ударить Александру. В его глазах светилась столь лютая ненависть, что женщина отшатнулась от него: Боже, да её ли это муж?

Кровь бросилась в лицо Александре, сами собой стиснулись кулаки. Счастье? Она погубила его счастье? А о том, что губит Александрино счастье и хочет сделать нерадостным будущее детей — об этом он думает? Но умение держать себя в руках помогло Александре и на сей раз: она, глубоко вздохнув, ответила:

— Сказала, что наш папа почему-то собирается уезжать. А она ответила, что ничего про это не знает, что это — наше семейное дело. Да, Виталий, это наше семейное дело. Мы его решим вместе, да? — она с надеждой посмотрела на мужа, ожидая его согласия, но Виталий жёстко произнес:

— Я уеду!

— А дети, Виталий, что я им скажу?

— Что я умер!

— Ты сошёл с ума! Ты жив, они достаточно большие, чтобы понять: жив отец или нет. Ты подумал о них? Выходит, ты можешь переживать, а они — нет? — минуту назад она готова была стать его рабыней, если бы он сказал, что не уйдёт из семьи, но его жестокий ответ спас от унижения. Нет, только борьба. С ним же за него же. За своё счастье. За счастье детей. Он же не глупый, он должен понять, что собирается совершить подлость по отношению к ней и сыновьям, которых, казалось, без памяти любил. Неужели новая любовь для него важнее? Неужели так сильна? И она сказала. — Ну, хорошо. Если ты её так любишь, то уходи сейчас же, немедленно: рвать, так рвать сразу.

Виталий посмотрел на жену удивленно:

— Куда я сейчас пойду? Жить-то негде, она в общежитии живёт, а за квартиру платить — половина моей зарплаты уйдёт, да алименты тебе…

«Господи! — изумилась Александра. — Да любит ли он её на самом деле? Может, нервы потрепать мне хочет? Так начал рьяно доказывать, что любит, что она — его счастье, а когда предложила ему сейчас же уйти, он и протрезвел. Видно, в шалаше-то жить не хочет, хоть и с милой… Выходит, не всё потеряно, может, образумится, ну, не дурак же он!»

«В нашем доме тишина, вновь у нас скандал, ты ошибки не признал, хоть и виноват…»

Шесть месяцев, показавшиеся годами, прошли в сплошной боли. Александра не могла поверить в то, что Виталий и впрямь любит другую, уж слишком всё у него было фальшиво: клялся в любви к разлучнице, а сам ночами приходил в детскую комнату, куда перебралась Александра после разрыва, брал жену на руки и уносил к себе. Причем, готовился к тому заранее: добровольно брался за уборку квартиры, готовил ужин к её приходу. Он по-прежнему желал её, близость с женой его радовала. И Александра была в страшном смятении: как вести себя с ним? По её разумению невозможно было любить одну, а постель с такой же радостью делить с другой. «Господи, да любит ли он Татьяну?» — не давала покоя мысль. Вероятно, мужик только «мозги ей канифолит», а любовью с его стороны и не пахнет. Она помогла Татьяне уехать, думая, что тем поможет себе. Но Татьяна, опомнившись, что вернулась в отчий дом ни женой, ни девушкой, начала писать Виталию слёзные письма, в которых вспоминала о их встречах, их любви. Письма ему передавала подруга Татьяны. Получив письмо, Виталий являлся домой озлобленным, несколько раз пытался избить жену, потому что над ним, похудевшим, страдающим, начали посмеиваться мужики в цехе. Они тоже знали о его связи с Татьяной, как и соседи по дому, но относились к этому легко, по-мужски, сами ведь тоже не раз изменяли женам, семей, однако, не бросали. А этот — чокнутый какой-то: из рук всё валится, похудел, зарос, бреется кое-как, некоторые к тому же знали Александру и считали, что Изгомов — дурень, если меняет её на другую.

Новость долетела и до его дворовых приятелей: сменщик Виталия жил в соседнем доме. И они начали досаждать Виталию уговорами. Едва уехала жена в университет, к нему каждый вечер являлся то один, то другой дружок, и всяк говорил, что Сашка — молодец, она ни на одного мужика не смотрит, потому что любит Виталия, аж завидно, как любит… И кто знает, может, как раз эти уговоры склонили Виталия к решению всё-таки уехать. А решение, конечно, далось нелегко: почернел, постарел, сидел дома мрачный и озлобленный, потому что хоть вслух не произносили приятели, а так и слышалось: «Придурок ты, Изгомов, чего тебе ещё надо? Обработал девку, и радуйся, а жену и детей негоже бросать». Маялся, наверное, и потому, что не хотел брать на себя ответственность за развал семьи, пока измученная Александра, не выдержав, сказала мужу:

— Виталий, хватит друг другу душу травить, уезжай ты ради Бога к ней, а меня оставь в покое. Мне надо экзамены сдавать, дипломную работу писать, а я только и думаю, как тебе угодить, да уговорить, чтобы перестал дурить. Ты или уезжай, или прекращай фордыбачить, да живи нормально, без выкрутасов, потому что, думаю, ты можешь со своей любовью справиться, видно, не такая уж она и крепкая, ведь и мной до сих пор доволен.

Виталий уехал, но через неделю вернулся обратно с письмом Татьяны к Александре, в котором разлучница писала: «Мы решили, что Виталик должен хотя бы полгода ещё пожить в семье, подумать, и уж если невыносимо ему там будет, то мы сойдемся». У Александры от гнева в глазах помутилось: мерзавка даёт на полгода ей в аренду собственного мужа!

Но Виталий эти полгода не выдержал. Он и вернулся не потому, что надо подумать — для себя он давно уже всё решил — а потому, что не готовы были родные Татьяны принять зятем человека, который умчался от семьи, даже не разведясь с прежней женой. Впрочем, узнав правду о похождениях дочери, мать её просто сказала: «Ты уже взрослая, сама решай». Вот Татьяна и решила позвать Виталия обратно. И тот понял, что, хотя и настроены пока её родные против него, однако уже готовы принять, значит, можно и уехать от семьи.

Он и уехал. Окончательно озлобленный на жену, на детей, на весь свет, но окрыленный встречей с «ней», забыв, что был счастлив с Александрой, что был горд смышлеными детьми. Собирался лихорадочно, ожесточенно запихивая в чемодан вещи, нервно дергая замок-молнию, так спешил, что не дождался возвращения Антона из школы, а Павлика — из садика. Впрочем, и хорошо, что сыновья не видели этой отцовской радостной суетливости: не для детских глаз такие сборы. Да и Александра — не вернись с работы на полчаса раньше обычного — не увидела бы этих сборов: Изгомов хотел сбежать из дома, боясь слёз жены и справедливых упреков: уж он-то знал, кто виновен в развале семьи.

Перед тем, как навсегда перешагнуть порог дома, где оставались некогда любимые им люди, Изгомов широко улыбнулся:

— Прощай, Александра Павловна, не поминай лихом, — и вышел.

А она осталась сидеть, закаменевшая, без слезинки в глазах. Слезы хлынули потом, когда дети заснули, а она сидела зарёванная в ванной, голосила под шум воды. В душе женщины бушевала ярость не из-за того, что муж уехал: к этому она уже давно была готова, а потому что поступил с ней прошедшей ночью подло, гадко. Александра никогда не смогла забыть о том.

…На дворе была весна, начало марта. Александра готовилась к защите диплома, но понадобилась консультация руководителя дипломного проекта. Уезжая, сказала, что вернется через неделю. Вообще-то не так уж и нужна была та консультация, просто устала от противостояния с Виталием, чувствовала, что её любовь к нему не просто стихает, она скоро переродится в ненависть. А рядом — дети, они ничего не должны знать о взаимной ненависти родителей, потому что Александра по-прежнему надеялась на примирение. Свои дела в университете она решила быстро, собиралась уже уехать, но в городской газете увидела объявление о том, что «потомственный лекарь-травник поможет излечить неизлечимые болезни и поможет обрести счастье в семейной жизни».

Александра схватилась за это объявление, как утопающий за соломинку. Денег с собой было достаточно, поэтому она поехала не домой, а в деревню, указанную в объявлении. Три часа тряслась в автобусе, хорошо, хоть был новый венгерский «Икарус». И с каждым километром уверенность, что знахарь поможет восстановить мир в её семье, становилась меньше. Деревенька, куда она приехала, оказалась маленькой и невзрачной. Автобус остановился на площади перед магазином, Александра вышла и вдруг подумала, что она, похоже, сходит с ума, если сюда приехала. Но она привыкла любое дело доводить до конца, потому двинулась по пустынной единственной улице — все, кто приехал с ней, быстро разбежались, видимо, по своим делам. И счастье её, что встретилась старушка, к которой она обратилась с вопросом, где живёт лекарь. У старушки было очень доброе лицо, оно чем-то неуловимым было похоже на лицо бабушки Валентины Ефимовны. Старушка без всяких объяснений неожиданно спросила:

— Милушка, видать, с мужем нелады, если к этому прохвосту приехала? Не ходи, не поможет. Ты в церковь сходи, Богу пожалуйся, попроси счастья. Если суждено твоей семье сохраниться — так и будет, а если нет — не гневайся, Богу виднее, кому с кем жить. Что он ни сделает — всё к лучшему. Ты беги к автобусу, а то он у нас один раз в день ходит. Опоздаешь, где ночевать будешь?

И словно камень с души свалился, а с глаз — пелена. Александра поблагодарила старушку и помчалась обратно, едва села в автобус, как он тронулся в обратный путь.

Вернулась домой, а там пусто — ни детей, ни Виталия. Он — на работе, а сыновья, видимо, у её подруги: так случалось часто, что Антон с Павликом ночевали там или, наоборот, дети подруги были у Изгомовых.

Александра выложила из сумки подарки детям, для Виталия — бутылку ростовского вина, оно, как и сигареты Ростовской фабрики, славилось качеством. Не включая света, села на кухне у окна, смотрела на тёмную ночную улицу. В голове заелозила вредная мысль, что Виталий вызвал Татьяну, раз жены дома нет, и вот сейчас они, как и прежде, придут сюда вместе. Александра понимала, что это полный бред, но выпихнуть дурную мысль из головы не могла, наконец, взмолилась: «Мамочка моя, не дай сойти с ума — рядом дети!»

Виталий пришел с работы вовремя, включил свет в прихожей, Александра слышала, как он раздевался, по своей привычке брякнул, снимая, ботинкам о пол. «Один!» — вспыхнуло в голове, и Александра вышла к нему. Виталий изумился и… обрадовался! Глаза его засияли, он обнял жену, легко коснулся губами щеки, потом ушёл в свою комнату и вынес шерстяные подследники, по краю которых шёл узор.

— Вот, это тебе! Поздравляю с праздником!

У Александры сердце зашлось от радости: если приготовил подарок к женскому дню, то думал о ней, может, всё наладится в их семье? И она повисла у мужа на шее, крепко поцеловала. В ту ночь они спали на одном ложе. Утром неожиданно пришёл приятель Виталия, знавший про их семейные нелады, увидел счастливые лица Виталия и Александры и воскликнул:

— Ребята! Вы помирились? Как это здорово!

И ещё одна ночь прошла в жарких ласках, и Александра окончательно уверилась: всё будет хорошо, не зря в Ростове побывала в храме, свечу за здравие своей семьи поставила. Как хорошо! Но не зря говорят, что человек предполагает, а Бог — располагает. Судьбе, видимо, было угодно иное, не то, о чем думала женщина. Утром, проснувшись, она потянулась к лежавшему рядом Виталию, хотела поцеловать его, но наткнулась на такой злобный взгляд, что откатилась, вжалась спиной в стену. Ужас наполнил душу: что случилось с Виталием, который был так нежен ночью?

— Я сегодня уезжаю, вымолвил сквозь зубы.

— Что? — прошептала Александра. — Ты знал, что уезжаешь, и был со мной эти два дня?

Виталий покраснел:

— Я хотел сделать тебе хорошо.

— Хорошо?!! Да ты же просто использовал меня, скотина похотливая! — ярость охватила её такая, что Александра испугалась — она сейчас могла убить голыми руками Виталия. — И ты говоришь про любовь к этой своей… — бранное слово не выговорилось, потому что Александра вдруг поняла: Виталий мог одолеть свою любовь, но не захотел. Она неожиданно для себя пожалела ту девчонку, с которой Виталий решил создать новую семью: не только на чужом несчастье не построишь своё счастье, но строить его с таким, как Виталий… Боже, где были её, Александрины, глаза, почему она не поняла глубинную суть его характера, а ведь предупреждал Анатолий, брат Виталия, что он — весь в мать, а мать не только сводня была, она и сама на сторону от мужа ходила. Вот оно — проявилось! Права была мама, что от свиньи не рождаются бобрята, а те же поросята…

И вот Виталий уехал. Он радостно улыбался, мыслями находясь уже в другом доме. О том, как «прощался» с Александрой две ночи, не думал, ничего — стерпит, он ведь и в самом деле хотел сделать ей приятное, даже не подозревая, что его поступок равносилен удару ножом в спину.

«Ну что ж, коль хочешь — уезжай, с улыбкой я скажу: „Прощай!“ Во всём мы виноваты сами, но я останусь с сыновьями…» Но улыбка была на лице женщины только тогда, когда она была среди людей, рядом с детьми, а наедине с собой мучительно пыталась понять: почему так Виталий поступил, в чем её вина? И зачем так унизил накануне отъезда близостью с ней?..

Неприятности, которые всегда обрушиваются на неполную семью, не обошли стороной и Александру с детьми. Началось всё с того, что наступило безденежье: счёт в сбербанке оскудел быстро, потому что Александра, готовясь к защите диплома, не работала, «дипломные» сто рублей, которые положены по закону, невозможно растянуть на три месяца. Смирив гордость, Александра написала Виталию письмо с просьбой помочь материально, потому что трудно жить без средств с двумя детьми. Тот цинично заявил: «Ускоришь развод — помогу». Изумилась Александра такому ответу: детей Виталий всегда любил, они выросли на его руках, и вдруг такое равнодушие. «Господи, да что это у него за любовь такая — шиворот-навыворот, счастливый человек и других делает счастливыми, а этот — лишь зло сеет». Но надо было что-то предпринимать, и Александра попросилась к соседке, которая подрабатывала на ремонте квартир, в помощницы. Так и заработала деньги, чтобы ехать на защиту диплома, да и сноровка, приобретённая в строительной «шабашке» в последствии пригодилась.

Александра отлично защитила дипломную работу, но судьба преподнесла ей новое испытание.

Павлик, росший слишком самостоятельным для своего возраста, не знал, что папа уехал, и был весьма удивлен, что мама, уезжая на сессию, устроила его в круглосуточную группу. Не знал и того, что одна из приятельниц Александры согласилась взять себе на это время Антона, а с Павликом возиться не захотела. Новая группа мальчугану не понравилась, не приглянулось и то, что в первую ночь дежурила воспитательница, которую Павлик не любил — несправедливая была по отношению к детям, часто наказывала зря. И уж совсем возмутило малыша то, что во время обеда воспитательница нарезала себе зелёного лучку, который вырастили ребята на окошке. И мальчишка, не долго думая, вернулся домой, где, конечно, никого не было. Он знал, что мама уехала, но дома должен быть папа, потому решил упросить оставить его дома. Он помнил, как ездил несколько раз с папой на завод, потому спокойно сел в трамвай и покатил туда. Время было светлое, летнее, однако позднее, и, побродив около завода, мальчишка вернулся домой, рассудив, что, наверное, папа уже вернулся.

Дом был по-прежнему закрыт. Тогда Павлик отправился к приятельнице матери, но и там никого не было, потому что — Павлик об этом не знал — все бегали по городу, разыскивая беглеца. Чем бы кончились приключения мальчугана — неизвестно, если бы его нечаянно не встретила одна из соседок по дому, не привела к себе, а тут и воспитательница подоспела, которая у Изгомовых в тот вечер побывала трижды…

— Как хочешь, Шура, — решительно заявила приятельница, когда та приехала на неделю домой после защиты диплома: не все ещё защитились, потому вручение документов откладывалось, — а я с Павликом не останусь, раз он такой беспокойный. Антон — ладно, пусть живёт, а его — куда хочешь девай.

Всплакнула Александра и взяла сына с собой в Ростов-на-Дону. За день они дважды побывали на факультете, и дорогу мальчишка хорошо запомнил. И ничего бы дальше не произошло, если б Александра не согласилась с сокурсниками отметить получение диплома в ресторане. «А что? — подумалось. — Уж если мы техникумовский диплом „обмывали“ в ресторане, то сейчас я это тем более могу себе позволить».

Хозяйка квартиры, где все шесть лет учёбы жила Александра, согласилась поводиться с мальцом, который приглянулся ей своей сообразительностью. Уходя, Александра сказала сыну, что вернётся часов в девять, он должен слушаться бабушку и не шалить. Павлик согласно кивнул. И, действительно, вёл себя прилично до девяти часов, а потом в нём словно будильник прозвенел: мама должна быть дома, а её нет, значит, решил он, надо за ней сходить. Он же знал, что брат встречал маму, если она уходила в кино на поздний сеанс. Вот и Павлик пошел встречать.

Дорогу на факультет, куда они добирались пешком, мальчуган хорошо запомнил, а вот возвращались оба раза на троллейбусе, потому, выйдя на остановку, мальчишка заплакал, не зная, куда идти дальше, ведь не знал, что можно вернуться прежним путем. Тут-то его и обнаружила милиция, которую на ноги подняла квартирная хозяйка, даже фотографию мальчишки тут же распространили. По той фотографии его и обнаружили.

Павлик охотно рассказал милиционерам, кто он, откуда приехал и зачем. Рассказал, как зовут маму, назвал домашний адрес. Милиционеры удивлялись, записывая сведения, но для Александры ничего в том странного не было: она всегда заставляла детей выучить все данные о себе, потому Павлик и ответил на все вопросы.

Александра сидела в ресторане, а сердце ныло почему-то от плохого предчувствия. Она стала тормошить подруг, чтобы завершить банкет да отправиться по домам, но те, вырвавшись из семей и от мужей, окруженные улыбками неожиданных ресторанных поклонников, не хотели рано уходить. Впрочем, и у Александры нашелся ухажёр, но ей не о нём думалось — о детях. До полуночи всё-таки удалось подруг уговорить покинуть ресторан, и она вернулась на квартиру. Едва вошла, увидела хозяйку всю в слезах, с полотенцем на голове и пузырьком валерьянки в руках, а из комнаты раздался тоненький голосок:

— Мама, ты пришла?

— Ой, Шурочка, чуть до инфаркта меня не довёл твой мальчишка, ну и вострец, ну и смышлёный… В милиции так и сказали: опытный парень…

Вот и поняла женщина тогда, почему ныло весь вечер сердце: откликалось на зов сына. Ужас охватил её при мысли, что могло случиться самое страшное, что могла потерять кроху-сына, которому шёл всего пятый год. Но это была не последняя неприятность и с Павликом, и с Антоном — их могло и не быть, если бы Виталий находился дома. Но его не было, и следовало выживать одной, чтобы дети не чувствовали отсутствие отца.

Было горестно остаться одной, но вдвое горше мысль, что разрыв с Виталием, вероятно, расплата за то, что когда-то мысленно предпочла его матери, готовая покинуть её, если бы муж того захотел. Но судьба не дала совершить предательство: мать умерла, но ждала судьба, оказывается, случая наказать Александру за душевную слабость, потребовала плату, ведь за всё надо платить: и за добро, и за содеянное зло… И думая о разрыве с мужем, женщина вспомнила вновь о своей прабабушке-староверке, которая прокляла сына своего и его потомков до седьмого колена, значит, прокляла и её, Александру. Гнев и упрямство переполнили душу женщины: она будет противостоять проклятию и сделает всё, чтобы дети были от него избавлены. Правда, не знала, как это сделать, ведь тогда она ещё не подозревала, что примет крещение, крестит и детей своих, что Православная церковь начнёт набирать силу, один за другим станут действовать новые церковные приходы, восстанавливаться храмы, что даже в Тавду приедут священнослужители…

Чуть не утонула Александра в своём горе, чуть не забыла о детях. А им, безумно любящим отца, было во сто крат хуже. Однажды Антон от беды, что свалилась на его худенькие плечики, от понимания, что отец отказался от него, забился в истерике, в одном единственном крике: «Ты думаешь, мне хорошо, что у меня нет отца?!!» Удерживая в руках бьющегося в рыданиях сына, Александра похвалила себя за то, что помогла «ей» уехать, что Виталий отправился вслед за ней, ибо в тот момент Александра была готова поступить так, как поступили бы тысячи женщин, узнавших об измене мужа, — вырвать сопернице волосы. Нервное напряжение Антона было столь велико, что это сказалось на зрении, и пришлось неоднократно делать стабилизацию хирургическим путем, ибо зрение мальчика стремительно снижалось. Глядя на забинтованные глаза сына, держа его, пылавшую от пережитой боли, руку, Александра физически ощущала, как входит инструмент в глаза сына, как ему больно, и она, сдерживая слезы, мысленно радовалась, что Изгомов далеко: в ней поднималась такая волна ярости, с которой она могла бы и не совладать, окажись Изгомов неподалеку.

Александра не жалела, что вышла замуж за Виталия — жили они неплохо, намного лучше других, не корила его, что ушел — как знать, может, и в самом деле так полюбил, что не по силам оказалось сдержать страсть. Одного не могла понять: как мог Виталий забыть сыновей, выпестованных им, ведь любовь — это она испытала потом сама — легче выкорчевать из сердца, чем вытравить из разума ответственность за детей. Видимо, и это передалось Виталию от шалопутной матери, если так легко отверг любовь двух продолжателей своего рода. Братья его, оторвавшись от семей, никогда не забывали о детях. Анатолий, имевший троих ребятишек, всегда старался найти работу с хорошим заработком, чтобы и алименты были немалые, и ему бы на жизнь хватало. А Володя отсылал деньги дочери без всякого исполнительного листа. Виталий же наоборот работал там, где меньше платили.

Александра всё время пыталась понять, почему Виталий поступил именно так, а не иначе. Искала-искала свои ошибки Александра, додумалась даже до того, что, наверное, колдовство, и правда, есть, что виновата в том старая злобная и мстительная Изгомиха. И рассмеялась глупым своим мыслям.

Именно в то время случилось так, что Александра нечаянно травмировала глаза аммиаком, и лёжа в больнице в полной темноте с повязкой на глазах, молилась всем святым, чтобы не лишилась зрения, ведь тогда дети совсем останутся без опоры. В самую же первую ночь приснилась ей бывшая свекровь. Она хохотала над бедой снохи, крича: «Я же говорила тебе, что ты останешься без глаз, детей своих не увидишь, без ног останешься, а сейчас уже без глаз! Я проклинаю тебя с твоим отродьем!» Это было так страшно, что женщина проснулась в холодном поту, перекрестилась неумело и ещё раз дала себе слово поставить заслон проклятию и своей прабабки, и свекрови. Спустя два года Александра узнала, что свекровь умерла именно в тот день, когда ей приснилась. У Александры волосы шевельнулись на голове: существует всё же колдовство. Нет, она не отдаст детей злобным невидимым силам, если даже таковые всё же существуют, ни за что не отдаст!..

Очнулась Александра от копания в своей душе лишь тогда, когда её вызвали в школу: Антона могли оставить в пятом классе на второй год. Классная руководительница сказала, что мальчик стал озлобленным и дерзким. Вот когда поняла Александра, что старшему сыну гораздо труднее, чем ей!

Ахнула, выругала себя самыми последними словами, что забыла о детях, нянча свою боль-обиду. И с той минуты старалась всегда быть с ними рядом, вникать в их дела, быть им другом, как была ей другом Павла Фёдоровна.

Именно тогда и решила подкопить денег, взять отпуск, поехать туда, где были корни её рода.

«Что ни случается, всё — к лучшему!» Наверное, это сказал однажды тот, кто изрек и то, что «не было бы счастья, да несчастье помогло!» Вот и Александра, страдая и мучительно анализируя крах своей семейной жизни, пришла к выводу, что слова те справедливы. В сущности, у нее осталась семья, с ней — её дети. И неизвестно, что случилось бы с ними, какими бы они стали, если б Виталий был рядом. Постепенно Александра поняла, насколько несовместим оказался её характер с характером Виталия.

Он был по-своему добрым, но лишь с теми, кого любил, Александра же была доброй и жалостливой к несчастьям просто других людей. Он был равнодушен к происходящему вокруг, а она не могла смолчать, если видела, например, курящего мальчишку: обязательно отбирала сигареты да еще вдобавок щёлкала по затылку.

Он не видел впереди никаких высот, шагал преспокойно по ровной дороге, довольствуясь тем, что имел. А её жизнь — словно холмистая местность: шла по ней, одолевая одну высоту за другой, поднимаясь всё выше и выше, не подозревая, что непонятна мужу.

Достигнув очередного рубежа, она, не останавливаясь, шагала дальше, потому-то, наверное, и поступила учиться в университет, что ей мало было среднего технического образования да и не забыла она о своей школьной мечте стать журналистом. А Виталию хватало «петеушного» диплома. Став профессиональным журналистом, Александра начала потихоньку заниматься и литературой — писала небольшие рассказы, взялась за повесть, навеянную воспоминаниями о школьных годах, а песни сочиняла еще в техникуме. Но Виталию, хотя горделиво посматривал на гостей, когда жена брала в руки гитару и пела собственные песни, было смешно и непонятно, почему та взялась за перо. Он мог запросто посмеяться над приятелями, подразнить их, съехидничать, Александра же всегда была осторожна в речи, боясь обидеть кого-либо злым словом. Он затаивал злобу и долго выжидал момент, чтобы отомстить за обиду, а она не помнила обид, понимая, что иногда человек мог обидеть случайно, в сердцах. Не прощала она лишь намеренные обиды, и навсегда рвала отношения с обидчиком, словно его и не существовало на свете, хотя и продолжала вежливо здороваться при встрече, особенно, если это был старший по возрасту человек.

Виталий, безусловно, любил её, потому так долго и не могла поверить в его измену, хотя уже была знакома с Татьяной-разлучницей, но верилось, что у них все-таки чисто платонические чувства. У Александры за годы замужества не раз возникали такие же, но она не переступила запретной черты, потому что считала это непорядочным по отношению к мужу: раз вышла замуж, значит, должна быть ему верна — так уж заведено у Дружниковых. Виталий же, как оказалось, считал иначе. И вот, бесконечно думая о совместном прошлом, Александра все больше и больше обнаруживала в бывшем муже, наряду с положительными, отрицательные качества. И удивлялась, почему же раньше их не замечала, почему же не видела различий в характерах, и тут же усмехалась над собой: «Любовь зла…»

И все-таки она не жалела о своем замужестве в первую очередь потому, что у неё росли двое чудесных сыновей. Вкладывала в них свою душу, стараясь, чтобы дети ни в чем не нуждались, а потому и подрабатывала вне рабочего времени. Вот когда ей пригодилась печатная машинка, которую приобрела в Москве во время командировки — уж ее Александра эксплуатировала нещадно, печатая ночами курсовые и дипломные работы студентов, и долго-долго в ночи горело окно, свет которого теперь был родным только для неё и сыновей.

Той зарплаты, что Александра получала, работая в многотиражной газете, не хватало, потому, когда ей предложили вернуться в типографию, где круто менялся способ печати — с высокого на офсетный — то Александра после недолгих раздумий согласилась.

Новая суетная работа в качестве начальника газетного цеха отнимала не только много времени (попробуй-ка уйди из цеха, пока не запущена городская газета — вмиг получишь нагоняй от горкома партии), но и занимала мысли: цех только-только начинал осваивать новый вид печати, новое оборудование, знакомое Александре по учебникам и по преддипломной практике в Минске. И когда что-то у неё не получалось, очень переживала. Однако в новую работу втянулась быстро, дело пошло на лад, и это радовало, но душа тосковала по газетной работе, по ежедневным встречам с новыми людьми, по белым листам бумаги, по пишущей машинке. И не выдержала, взялась вновь за перо, но уже как писатель, и в течение полугода всё, что копилось в душе, все знания, все чувства, легло на её стол рукописью романа-размышления о себе, о своей судьбе, о своем роде, который, может быть, и стал многострадальным, что висело над ним проклятие старой кержачки. А может, и не проклятие в том виновато, а время, в котором они жили?

Но одних воспоминаний, суждений Павлы Фёдоровны и собственных мыслей Александре было мало, хотелось своими глазами увидеть те места, про которые она писала в романе. И давняя мечта показать детям родные места сбылась.

— Мальчишки, скоро едем в отпуск! — заявила однажды с порога Александра, и сыновья радостно загомонили: они часто обсуждали, как поедут на Урал, на родину мамы. Но дети, вдруг оказавшись в незнакомых городах, просто ходили по улицам, Александра же словно оказалась в прошлом — и никакая машина времени не понадобилась.

Путешествие началось с Тюмени. Ранним утром самолет приземлился в аэропорту Панфилово, и такси помчало их в город юности Павлы Ермолаевой.

Тюмень разрослась так, что из одного района в другой надо было добираться часами. Город был запыленный, задымленный выхлопными газами. Все плавилось вокруг — такая стояла жара. Такой ли она была, когда уезжала навсегда из города Павла?

Ребятишкам, утомленным после ночного перелета, пыльный город не понравился, как, впрочем, и Александре. И еще больше они расстроились, когда, приехав к Виктору, обнаружили дом закрытым, а телеграмму о приезде — в почтовом ящике.

Александра тихо запаниковала: сама вытерпела бы всё, даже обратный перелёт, но дети устали, им необходим отдых, хотя к дому Виктора ехали из аэропорта на такси. Александра, выругав себя, что поспешила отпустить машину, решила спрятать чемодан и большущий ящик с фруктами — всё же с юга приехали — во дворе дома и отправиться к одной из племянниц — Тамаре, адрес которой ей был известен.

Дом Александру поразил убогостью: маленький, кривобокий, подслеповатый от немытых окошек, совсем не такой, как у Лиды в Новороссийске, где Александра с детьми бывала не раз. Да и всё Парфёново-нахаловка выглядело бедновато, правда, немало на улице и добротных домов. Брат намеревался построить большой дом, да вечная нехватка денег не позволила того. А тащить материалы со стройки, где работал прорабом, брат не мог, не умел — такими уж Павла Фёдоровна воспитала своих детей: чужой копейки не брали, всегда жили честно. Наверное, поэтому однажды Зоя Егоровна, воспринимавшая жизнь по-иному, и обозвала сестру «белой вороной», что на её лексиконе означало «дура».

Однажды, давным-давно, в смутном далёком детстве, бабушка назвала Шурку, осердясь, упрямой кержачкой. Почему-то ей казалось, что внучка похожа на свекровь-староверку, часто говаривала, что и характер у Шурки такой же своевольный и упрямый, как у Лукерьи. Но, работая над материнским архивом, вспоминая её рассказы, Александра подумала: если правда, что существует бессмертие души, то, может, и не в ней, Александре, живет душа старой кержачки, а в тетушке Зое, потому что так была непонятна её ненависть к сестре Павле.

У калитки в загородке метался пёс-цепняк, явно голодный и изнывающий от жажды, видимо, хозяева давно отсутствовали, и в сердце Александры закралась тревога: всё ли благополучно в этом доме, жив ли брат, который присылал по письму в год с кратким сообщением, что жив и здоров. Брата она не видела с тех самых пор, как похоронили мать: Виктор с Евдокией ни разу не приезжали к Изгомовым, когда они жили в Тавде, тем более не навещали их в новом городе.

Время было раннее, на улице — никого, чтобы спросить, где Копаевы. Александра попробовала отыскать ключ от дома в сарайчике, но безуспешно. Тогда она спрятала в сарае лишние вещи, прикрыла досками, потом накормила детей остатками пищи, что захватила в дорогу, заодно кинула кусок колбасы и псу, которую он проглотил сразу и тут же благодарно завилял хвостом. Перед уходом Александра палкой придвинула к себе жестяную плошку, наполнила её водой из колодца, и пёс жадно припал к воде, вертя хвостом, словно пропеллером. Провожал их клыкастый хозяин дома вполне дружелюбно, повизгивал, умильно глядя на незнакомцев.

Тамара работала поваром в Тараскуле, километрах в сорока от города. Она очень удивилась приезду молодой тетушки, которую не видела почти два десятка лет. За это время у неё появились двоюродные братья — Антон и Павлик, да и у самой росли двое детей. Тамара рассказала, что Виктор в командировке, а мать, видимо, у Татьяны, другой дочери, которая сейчас лежала в больнице: избил муж.

Тамара до вечера предоставила гостям полную свободу, и те отправились гулять по лесу — курорт «Тараскуль» расположен в красивой березовой роще. Александра всматривалась в траву, в деревья, то и дело вскрикивала:

— Ой, калган растет!.. А это, ребята, чага…

Мальчишки вежливо слушали — красота рощи не достигла их душ: они выросли в месте, где все деревья посажены руками человека, и восторг матери был непонятен. Однако Павлик нашел развлечение — пинал шляпки старых грибов, которыми пренебрегли грибники. Александра же мыслями вернулась в далекое детство, когда шла с Павлой Фёдоровной на Увал пешком из Заморозково, где гостили у Виктора, и мать показывала травы, грибы, ягоды, объясняла их полезность. И теперь уже своим сыновьям Александра рассказывала то же самое. Ей дышалось легко и свободно, хотелось петь. Но… Женщина погрустнела: увидела знакомую травку, однако не вспомнила названия! Сказались долгие годы разлуки с родиной. Её жизнь, словно поезд, стремительно катилась вперед, и родные места становились все дальше, и скоро, наверное, совсем скроются за горизонтом.

Вечером, когда дети — «дяди и племянники» — улеглись спать, две женщины засиделись заполночь, вспоминая детство, рассказывая друг другу о сегодняшних делах.

У Александры после рассказа Тамары о тюменском житье-бытье сердце зашлось от жалости: третьему поколению тюменских потомков Федора Агалакова тоже жилось несладко. Все шло у них наперекосяк, из троих детей копаевской ветви наиболее разумной, на её взгляд, оказалась Тамара, и хотя была второй раз замужем, всё-таки у нее более благополучно сложилась жизнь, чем у Татьяны и Саши, старшего их брата. На вопрос, как живет Саша, Тамара только рукой досадливо махнула: дескать, и не спрашивай…

Впрочем, каким стал некогда робкий племянник-очкарик, Александра узнала на следующее утро, когда Тамара, отпросившись на работе, поехала с гостями разыскивать мать.

Нахаловка, так звали часть района города — Парфёново, была по-прежнему мрачной, безлюдной, грязной. Ребята недовольно морщились — их город чище и зеленей, весь в асфальте, в скверах цветники, но не выражали досаду: не привыкли перечить матери. Ещё более сморщились, когда Тамара достала ключ, и они вошли в дом столь же неприглядный внутри, как и снаружи. И это было так Александре странно и непривычно видеть, потому что в тавдинской квартире Копаевых, да и в заморозковском доме, когда Александра гостила у брата в родной деревне Дуси, было очень чисто. Сердце Александры пронзила боль: как меняет женщину привычка к выпивке! Дети тоже хмуро взирали на скудное убранство комнат. Павлик схватился за руку матери, словно боялся, что сейчас она уйдет и оставит его в этой «избушке на курьих ножках».

— Ну ладно, сейчас хоть яишницу пожарю, — сказала Тамара, пошурудив немного в холодильнике: все проголодались — от Тараскуля в Парфёново путь не близкий. — А потом к Сашке схожу, да все вместе к Татьяне в больницу пойдём.

— Сейчас яблоки достанем, детям отвезёшь, — откликнулась Александра и отправилась к своему тайнику, и тут же влетела в дом. — Тамара! А наши вещи украли! Господи, как хорошо, что хоть чемодан с одеждой я привезла к тебе!

Тамара выругалась:

— Чёрт бы побрал этих соседей, наверно, видели, как вы приехали с ящиком да чемоданом, а ушли только с чемоданом. Уж незнакомого Рэкс ни за что бы не пустил! Значит, знал того, кто приходил.

— Да Рэкс же в загородке сидит, любой мог зайти и взять, что угодно…

— Вот-вот, соседи так и делают. Знают, что мать с отцом запиваются, волокут у них всё, что под руку попадет, а потом отговариваются, сами, мол, продали.

Послышался звук открываемой калитки, Рэкс радосто завизжал, и в дом ввалился незнакомый нетрезвый мужик. Он с ходу облапил Александру, полез целоваться, и та нерешительно спросила:

— Сашка, ты ли это?

— Я, я! — радостно закивал головой человек, улыбаясь беззубым ртом, и Александра признала в этом человеке племянника, но, Боже, каким он стал! Испитым, постаревшим, половина зубов отсутствовала…

— А гостей наших обокрали. Нестеровы, наверное, ящик с фруктами утащили, — сообщила брату Тамара.

— Да не, — махнул рукой Саша, — это я унёс ящик, еле до дома дотащил, ох и тяжеленный, как только ты его, Шура, несла. Нестериха мне сказала, что кто-то к родителям приехал, я и догадался — ты. Мамка-то телеграмму получила, всё охала, что не знает, как вас встретить. Она сейчас у Таньки живет, с ребятишками водится. А папка сегодня должен приехать из командировки.

— А, — обрадовалась Александра, — тогда ящик тащи обратно, там бутылка вина, поставим ее в холодильник, а яблоки разделим на четыре части: тебе, Тамаре, Таниным ребятам да отцу с матерью. Это яблоки с моей дачи, — она горделиво улыбнулась, потому что яблоки и впрямь были хороши — крутобокие, ярко-алые, крупные, приятные на вкус.

Племянник развел руками:

— Дак нет яблок-то, и вина нет.

— Как нет? — изумилась Александра. — А где всё? Ящик что ли пустой был?

— Да нет. Всё было на месте, — признался племянник, — просто мы с Галкой вино выпили, а пацаны мои яблоки съели. Вкусные у тебя яблоки, и вино хорошее, правда, водка мне больше нравится, — и засмеялся.

Александра, онемев, уставилась на племянника: такого никак не ожидала.

Зато Тамара, привыкшая, видимо к выходкам брата-пьяницы, заругалась:

— Сволочь ты, Сашка, для тебя одного, что ли, всё привезено?

— Дак, может, и осталось чего, счас принесу! — он тут же выкатился из дома.

— Вишь, каким он стал, выглядит старше тебя лет на десять, а ведь моложе. И всё Галка его! Такая пьянь да хамка. Она подвалилась к нему, когда Сашка в отпуск из армии приехал. Галка тогда у нас на квартире жила. Сашка-то наш скромный был, даже с девчонками до армии не дружил, стеснялся, что носил очки.

Александра кивнула: она хорошо помнила невысокого щуплого стеснительного солдатика, с которым часто виделась, когда работала в Свердловске: Саша там служил в учебном автобате инструктором, потому что был хорошим автомехаником. Иногда он приходил к ней в увольнение в общежитие на ВИЗе, иногда она ездила к нему на Сортировку. И ни разу они не выпили вместе даже сто грамм вина, так как оба спиртное терпеть не могли. Зато конфеты, пирожные Сашка съедал килограммами: Шура не скупилась на угощение. И вот кем Сашка стал…

А Тамара продолжала свое невесёлое повествование:

— Галка забеременела, свалила на Сашку — по срокам точно всё сходилось, вот папка и заявил, дескать, женись, не позорь девку. Девку! — Тамара презрительно скривилась. — Она и до Сашки шлялась тут к одному, может, и ребёнок-то не Сашкин, не поймёшь сейчас — пацан на Галку похож. А тогда папка радовался…

Александра удивленно посмотрела на племянницу.

— У Сашки болезнь какая-то была, — объяснила Тамара. — Врачи сказали, что у него может и не быть детей. Вот папка и рад был. А потом еще мальчишка родился, этот уже, конечно, Сашкин, папка и совсем загордился: продолжатель рода растет!.. Да еще и Максимом назвали, знаешь же, как он Дружникова уважает. Хотя ещё неизвестно, продолжатель или нет, я, например, сомневаюсь, — Тамара опять презрительно сморщилась.

Александре от этого рассказа стало до того плохо, так захотелось уехать, даже не повидав брата, что попросила Тамару:

— Ты свози нас в аэрокассу, завтра мы улетим в Тавду.

— Сейчас в Тавду ходят одни автобусы: дорогу асфальтированную проложили туда, — сообщила Тамара и посоветовала. — Ты бы дождалась папку, он обрадуется тебе. Ты на Сашку не обижайся, его папка часто ругает, что пьёт да не работает, а деньги тянет с родителей. Давай лучше отвезем ребят ко мне да сходим к Татьяне, она ведь в реанимации лежит.

К Татьяне они попали к вечеру: пока отвезли Антона и Павлика в Тараскуль, да пока простояли в очереди за билетами на автобус.

Татьяна лежала в отдельной палате, бледная, опутанная проводами капельниц. Рядом с ней сидел черноволосый, коротко стриженый мужчина — Борис, её муж. Он держал Татьяну за руку и беспрестанно горестно вздыхал: Татьяна в беспамятстве лежала третий день. Ей сделали операцию, однако состояние не улучшилось.

Постояли, посмотрели на Татьяну и вышли обратно в коридор вместе с Борисом. Александра зашла в ординаторскую, спросила, можно ли увидеть лечащего врача Татьяны. Им оказался мужчина примерно одного возраста с Александрой. Он представился и, узнав, что Александра — родная тётя Татьяны, сказал:

— Ну, наконец-то! За три дня хоть один человек поинтересовался её здоровьем!

— Да ведь муж здесь, и мать, говорят, бывает. А ещё и сестра — Тамара.

Врач усмехнулся:

— И тот, и другая постоянно в нетрезвом состоянии, сестру вижу впервые, может, и была — не знаю, а дело, между тем, неважное: у пациентки разрыв селезенки. Вы, я вижу, человек серьёзный, мне кажется, разумный, потому хочу вас попросить организовать донорскую кровь для больной. Думаю, летального исхода не будет, но нужно лекарство, дефицитное лекарство на основе крови. Мы можем его приготовить, но нельзя же весь запас крови на одного больного истратить, есть и другие, кому кровь нужна. И это надо срочно, иначе насмарку пойдут все наши усилия. Понимаете?

Александра кивнула. Поблагодарив врача, распрощалась с ним, посоветовала держать связь с Тамарой, как наиболее надежной из Копаевых, и вышла в коридор.

— Ну что? — хором спросили её, и Александра сообщила просьбу врача.

— Да я, да я… — засуетился Борис, — я всех ребят в автоколонне подниму, все кровь дадут!

— Молчи уж, — одернула его Тамара, — с тобой другой разговор будет, вот как папка приедет.

Борис поник, однако Александра возразила Тамаре:

— Будет разговор или нет, а крови надо много, и ваша, думаю, не вся будет пригодной.

Тамара понятливо посмотрела на неё, сообразив, что Александра имеет в виду отца и мать, и тут же велела Борису отправляться на базу, а сама с Александрой пошла к нему на квартиру: Борис сказал, что мать у них.

Там их ожидал еще один сюрприз: вернулся из командировки Виктор. Узнав о несчастье, бросился на квартиру к дочери. Сначала, страшно заскрипев зубами, чуть не кинулся убивать зятя, но Дуся повисла у него на шее и криком кричала до тех пор, пока Виктор не остыл. Пораскинув, не затуманенными пока водкой, мозгами, решил, что жена права. Можно, конечно, Бориса избить — сила была у Виктора в руках до сих пор немалая, и полученные в десантных войсках навыки борьбы не забыты; можно зятя посадить, но кто будет воспитывать детей, если вдруг — не приведи, Господи! — неверующий в Бога Виктор даже перекрестился — дочь умрёт. И, налив полный стакан водки, выпил махом, чтобы умерить гнев и успокоить душу.

Виктор и Дуся, увидев Александру, заплакали, дивясь, что та совсем не изменилась, такая же порывистая и горячая в суждениях, седина лишь проглядывает сквозь каштановую краску. И сыновья её, когда Тамара привезла их из Тараскуля, понравились брату: молодцы-ребята! Правда, Виктор предъявил претензию, почему ни одного их сыновей не назвала Максимом, вот дал же он такое имя одному из внуков, но тут же забыл, начал обниматься с сестрой.

Вторая ночь прошла в квартире у Бориса в общих воспоминаниях за столом, где периодически менялись бутылки да подновлялись закуски, и Александра старалась, чтобы горечь, возникшая в душе с первых встреч с родственниками, не прорвалась наружу. Она поняла, что брат, родной по крови, чужой ей по духу. Он даже не огорчился, когда сестра объявила, что уезжает в Тавду на следующий день.

Копаевы давно жили своим «кустом», окруженные детьми и внуками, им и дела не было до того, как жили Александра, Геннадий и Лида. Правда, Виктор несколько раз бывал у Геннадия, Лиде помогал строить дом, потому что был умелым каменщиком и печником. Он и в командировке-то был потому, что где-то понадобилось отремонтировать сложную старинную печь — в моду вновь входили камины и печи, их ставили в своих коттеджах люди, которых в середине восьмидесятых лет называли «новыми русскими».

Александра, выросшая и жившая всегда вдалеке, была почти незнакомой Виктору. И в том, что жили они без всякого интереса друг к другу, в разъединении рода и был, наверное, главный смысл прабабкиного проклятия, потому что не зря говорят: один горюет, а семья — воюет. Агалаковские потомки горевали каждый сам по себе в разных уголках России, не зная о бедах близких людей, не пытаясь даже помочь. Разведясь с Виталием, Александра попробовала обратиться за утешением к старшим, но получила дружный ответ: «Знала, за кого шла, а теперь не кайся». Это была её вторая (первый раз после смерти отца просила безрезультатно помочь материально, чтобы доучиться) и последняя попытка просить у родственников помощи. Зато дня не было, чтобы в почтовом ящике не лежало письмо от подруг-«орлят», которые грели душу и не давали свалиться в депрессию.

Павла Федоровна была для детей вроде солнца — кружились они, как планеты, вокруг неё, но всяк по своей орбите, и каждый жил по своим законам. Умерла мать — и не стало даже потребности видеть друг друга. И если старшие, родившиеся до войны, перенесшие общие тяготы, тянулись друг к другу, объединенные общими воспоминаниями, то младшая сестра им была непонятна, как все представители послевоенного поколения, тем более что Александра и образование имела выше, и должности занимала, на их взгляд, «непыльные», вертясь, как они считали, около начальства. Более того, старший брат, не зная характера младшей сестры, с готовностью верил всем наговорам на неё. И даже в смерти матери обвинил Александру, дескать, намеренно уморила её, архив материнский сожгла во дворе на костре, чтобы после неё ничего на земле не осталось. Костёр и впрямь был — Виталий сжёг кое-какие старые вещи, газеты, что не могло уже пригодиться в хозяйстве и не имело ценности, а бросать мусор во дворе — не гоже. Брату про то поведала, оказавшись в Тюмени, Александрина соседка-пьяница, дружившая с Изгомихой. Виктор, обвинив сестру в святотатстве, сам ни разу так и не побывал на могиле матери.

Александра сначала обиделась, узнав про навет, а потом решила всё-таки не терять связи с родными, более того — попыталась как-то объединить всех, живя в Тавде, звала ежегодно к себе в гости, но никто так и не приехал поклониться праху матери, потом и письма стали редкими. Впрочем, и Александра писала родственникам не часто.

Непонятная никчемная вражда, зародившаяся между Павлой и её сестрами, краем коснулась их детей. Теплые родственные отношения с тётками сохранились только у Лиды. И как Божья кара Лиде за её холодное отношение к матери выросла у нее холодная душой расчётливая дочь. Именно она и стала причиной раздора между сёстрами, самыми близкими друг другу людьми после смерти матери. Разгневанная двухлетним молчанием сестры, Александра решила навсегда отречься от неё, но неожиданно пришло известие от Лиды, что «теперь и она одна…» Такое, подумалось Александре, сестра могла написать лишь в случае смерти мужа Семёна. И она помчалась к племяннице Наталье, жившей в Москве, где должна была оказаться и Лида, чтобы утешить сестру, успокоить, помириться: она простила сестру за молчание, за прохладное отношение к себе — душа досталась Александре беззлобная и отходчивая. В Москве и выяснилось, какой навет на неё сделала старшая племянница. Что оставалось делать Александре? Только рассмеяться. Так она и сделала.

Но это случилось несколькими годами позднее. И она даже не подозревала, что и у неё самой тоже будут трудности в общении с младшим сыном. Когда это случилось, она никак не могла понять, почему сын равнодушен к её советам, почему ему всё равно, есть рядом мать или её нет… Она отдавала сыновьям всё, что имела — здоровье, деньги, время, свои знания и жизненный опыт, который, как потом оказалось, совсем не нужен был Павлу. И как когда-то после развода с Виталием, она вновь спрашивала себя: «Почему? Что я сделала не так?» — пока не поняла: сын вырос в иное время, стали иными нравы, и превыше всего ставились не душевные качества, не нравственные добрые устои, а меркантильность и желание молодых людей стать богатыми немедленно, не прилагая к тому особенных усилий.

Из Тюмени автобус ходко бежал по новому шоссе в Тавду. Он въехал в город с «тыла», по дороге, по которой когда-то возвращались из Дома отдыха Павла и взбешенный Максим.

Родной город принял Александру равнодушно: не встретилось ни одного знакомого лица, но дома, казалось, раскрыли ей свои объятия, озорно подмигивая глазами-окнами, где сверкали лучи полуденного солнца. И хоть бывала она в Тавде каждые пять лет, эта поездка почему-то казалась особенной, потому что впервые оказалась в родном городе не одна, а с детьми. Она бродила по улицам города, вспоминая то смешные, то печальные случаи из жизни их семьи и уже не боялась сплетен: Изгомиха, бывшая свекровь, ушла в мир иной, и хоть братья Изгомовы участвовали в её похоронах, не нашлось ей места в «семейной оградке» — так решили они все вместе.

Несколько раз ноги приносили Александру к дому, где жили родители Антона Букарова, хотя она даже не представляла себе, как вести себя, если вдруг выйдет из дома Букаров, и краска смущения заранее заливала её лицо. Но Александра понимала, что любовь к Антону — просто мечта, красивая и несбыточная, потому что кому-то свыше не было угодно, чтобы они оказались вместе, потому-то ни разу судьба не дала ей возможности выбирать между кем-то и Антоном. Она бы выбрала Букарова, и жизнь пошла бы по иной колее, может быть, та жизнь была намного спокойнее, но… «Судьбу не обойдешь, не объедешь», — говаривала Ефимовна, знать, она — права.

У одноклассниц, которые навсегда связали судьбу с Тавдой (большинство давным-давно уехали), Александра осторожно выведывала, где Антон, как он живет, и всякий раз краснела, когда у неё спрашивали, не в его ли честь назвала она старшего сына. Отчасти это было правдой, но Александра отвечала, что сын носит имя деда по отцу. Подруги, уже солидные дамы, которым «подкатывало» под сорок, лукаво посмеивались, но не оспаривали её ответ.

Александра жила с детьми в «Севере», в той самой гостинице, где познакомились Павла Фёдоровна и Николай Константинович. Здание уже обветшало, покосилось, и речи не велось о люксе, с трудом удалось «выбить» приличный трехместный номер.

Мальчишкам понравился небольшой аккуратный зеленый городок. Их удивило, что Александру помнили даже спустя пятнадцать лет. Встречные люди неожиданно расцветали улыбками и здоровались с их мамой, словно никогда она и не уезжала из Тавды. И это наполняло сердца мальчишек гордостью. Побывали они и на кладбище, собственно, из-за этого всегда и приезжала Александра в Тавду — прибрать могилы родителей. Вот и сейчас они все вычистили, убрали толстый слой сухих сосновых иголок, покрасили заново памятники, железные венки, которые установил на памятниках ещё Виталий перед отъездом из Тавды, и когда уходили, Александра поклонилась родным могилам и вновь попросила:

— Прости меня, мама, за всё…

Из Тавды Александра с детьми поехала к Геннадию в Альфинск. Настроение у неё, как обычно бывало после разлуки с Тавдой, наступило пасмурное, под стать и погода — сумрачная, моросящая мелким противным дождиком. А тут ещё и электричку выбрали неудачно — в самый пик, когда за город ехали дачники, рыбаки да грибники. Вагоны оказались настолько переполнены, что удалось втиснуться лишь в тамбур.

Дети, конечно, были недовольны: мало радости после ночи в поезде, хоть и в купейном вагоне, ехать на ногах в электричке полтора часа. Однако молчали. Павлик уткнулся в бок матери и заснул. Антон достал из сумки книгу и читал, привалившись к стене — он всегда и везде читал фантастику: почему-то не интересовал его современный окружающий мир. Мальчишка очень изменился после отъезда отца, стал молчаливым и замкнутым. Иногда смотрел в пространство застывшим взглядом, и лицо его становилось отрешенным, словно душа улетела куда-то в даль далёкую.

За окном электрички промелькивал знакомый уральский пейзаж, и в голове у Александры заклубились мысли о родных — брате, тётках, ведь жили они в одном городе.

Геннадий встретил сестру и племянников на вокзале, и Александра с болью в сердце смотрела на сгорбленного, худого брата — так скрутила его жизнь, да и травма давняя сказывалась на здоровье: его одолевали сильные головные боли. Ну и, конечно, творило свое чёрное дело пристрастие брата к выпивке. Через несколько лет после развода с первой женой Таисией, из-за чего брат очень страдал — он любил, наверное, её всю жизнь — сошелся с женщиной весёлой и доброй, но — увы — пьющей. И если Геннадий выпивал один стакан вина, то Полина — два: здоровьем она обладала отменным.

Геннадий очень обрадовался приезду сестры, не знал, куда её усадить, завалил племянников конфетами и печеньем, да и Полина обрадовалась непритворно: выросла в детдоме, и к родне Геннадия она относилась сердечно.

Хозяева давно готовились к встрече гостей, потому стол изобиловал снедью, и, естественно, разномастными бутылками, причем, для Александры брат приготовил шампанское, памятуя её нелюбовь к спиртному. И сидя за столом, видя, как опустошаются одна бутылка за другой, причём, Геннадий пил мало — сердце пошаливало, даже в больницу однажды после приступа попал — заметив, что мальчишки тоже недовольны этим, Александра решила на следующий день уехать, хотя могла пожить у брата неделю.

В отличие от Виктора Гена очень расстроился, что младшая сестра, с которой нянчился с пелёнок, собирается уехать на следующий день. Да это и неудивительно, потому что в нём было гораздо больше материнской душевности, чем в других довоенных детях, к тому же обделён вниманием альфинских тётушек, не любивших Полину. Впрочем, она платила им той же «монетой». Тёток Геннадий не видел месяцами, лишь двоюродные братья — Владимир, Розин сын, и Юрий — Зоин, забегали к нему распить бутылочку. Да ещё заглядывала Лида, когда приезжала в гости к тётушкам. Александра же, регулярно бывая в родном городе, ни разу не заехала к Гене, хотя письма писала часто. И потому они не могли наговориться в единственную ночь, которую им суждено было пробыть вместе, и когда впервые открыли друг другу свои души.

— Гена, Гена, зачем губишь себя? — с болью спросила она брата. — Зачем пьёшь?

— Понимаешь, с одной стороны, когда выпью, то и голова не болит, а с другой — чему ещё в этой жизни можно радоваться? Но мы с Полиной ничего, жи-вё-ом, — захорохорился брат. — Ну а ты-то как?

Гена не захотел тревожить младшую сестру рассказом о своей невесёлой жизни: болен, душевно одинок, задумал уйти от Полины, понимая, что не сможет жить рядом с ней и не прикладываться к бутылочке, и даже попросил Зою Егоровну помочь с квартирой. У неё, хоть и давно пенсионерила, старые связи сохранились, к тому же она, как фронтовичка, сначала стала членом городского совета ветеранов, а затем и возглавила его. Зоя Егоровна, выслушав Геннадия, не удержалась, укорила: «Я тебе комнату выхлопотала, зачем отдал её Полькиной дочери?»

Да, такое было. Старшая дочь Полины вышла замуж, а чтобы не мозолила глаза, Геннадий поменял свою комнату на комнату в квартире Полины. Думал ведь жить с ней до старости: она, имея троих детей, ради Геннадия с мужем развелась, а ведь ей, крепкой женщине, мало радости, наверное, было менять здорового мужчину на больного — Геннадий после травмы несколько лет находился на инвалидности. Но любила, видимо, Полина весёлого гитариста Генку, и жалела его, однако нет худшей беды в доме, если жена пьёт больше мужа.

— А ты как? — спросил брат, и она рассказала, чем занимается, как живёт, что перешла вновь в типографию. Гена посмотрел на неё внимательно и неожиданно предложил:

— Ты вот что, сестрёнка, ты лучше расскажи мне, что у тебя на сердце лежит, а там посмотрим, может, и посоветую что…

И Александра выложила ему мысли о себе, о разоренной семье, об отношениях в их роду — все свои мысли поведала. Лишь на своё одиночество не жаловалась, на то, что хоть не вела себя монахиней, но ни с одним из мужчин, с кем встречалась, судьба не пожелала связать крепче, ограничивалась ночными встречами. Зато с гордостью сообщила, что взялась писать книгу о странных судьбах своих родных.

Глаза у Гены заблестели, он стукнул кулаком правой руки о раскрытую ладонь левой и с чувством произнес:

— Эх! Жаль, не увижу я той книги!

— Почему не увидишь? — насторожилась Александра. — Если смогу напечатать, пришлю.

— Болею я, сестрёнка. Каждый день смерти жду, да уж и пришла бы, не мучился бы тогда… — признался брат.

— Ты что? Живи сто лет! Ко мне приезжай. Хоть в гости, хоть насовсем.

— Да боюсь уезжать далеко из дома, вдруг что случится, вот, видишь, нитроглицерин постоянно в кармане лежит. Лида тоже зовёт к себе в гости, а я никак не соберусь. Она здесь часто бывает, да больше у тёток находится, ко мне иногда заходит. Она, понимаешь, не любит Полину, а мы с Семёном не в ладах.

— Да уж… Наверное, без неё ты пил бы меньше, — сказала, вздохнув, Александра. — Знаешь, она мне почему-то никогда не нравилась, хотя, мне кажется, маму любила.

— Ты права. Она же сирота. Мамка, бывало, ругает её, а Полина смеётся да обнимает мамку. Она же, знаешь, чистоплотной всегда была, это сейчас такой стала, — брат неуверенно оправдывал Полину, но чувствовалось, как ему хотелось уйти отсюда, но — некуда: собственная жилплощадь — в квартире сожительницы.

— И всё равно, если она пьёт, так ты хоть воздержись, ведь болеешь, зачем раньше времени в гроб ложиться? — произнесла Александра равнодушную, дежурную фразу, и как потом корила себя за это год спустя!

Брат шевельнул плечами, дескать, ничего теперь уже не сделаешь, а, может, хотел сказать, что никому он, такой больной, кроме Полины, с которой прожил двадцать лет, и не нужен. Александра не верила, что брат любит Полину, но что-то невидимое и непонятное удерживало его возле неё, как и Павлу Федоровну — рядом со Смирновым. И опять подумалось: за что им всем такая глупая жизнь выдалась — всё не ладно, всё через пень-колоду идет…

А Гена опустил голову и прошептал:

— Понимаешь, жить уже не хочется. Давно.

Уезжала Александра из Альфинска серым дождливым утром. Полина вручила гостям полную сумку продуктов — ехать Изгомовым предстояло двое с половиной суток. Потом критически глянула на её босоножки — они не подходили для промозглой дождливой погоды — вытащила старые кеды и заставила переобуться. Ребятишкам сунула в карман одному рубль, другому — трёшку, дескать, в Свердловске мороженого купят. Геннадий чувствовал себя плохо, но всё-таки отправился сестру проводить. Прощаясь возле вагона электрички, произнёс печально:

— Прощай, Пигалица, может, и не увидимся. Жаль, что не можешь дольше задержаться, я понимаю: тебе с нами скучно, и всё равно молодец, что приехала, молодец, что держишь хвост пистолетом, что пацанов хорошими людьми воспитываешь. Они у тебя славные ребята. Я рад, что снова увидел Антошку, — Гена часто приезжал в Тавду, когда была жива мать, — и Павлуха — неплохой парнишка, только хитроватый и проныра, наверное, как отец будет. Но ты, как бы не злилась на Виталия, не черни его перед сыновьями, он всё же им отец… — видимо, вспомнил, как настраивала сынишку против Геннадия его бывшая жена.

— Отец тот, кто воспитывает, переживает за детей, — возразила сестра. — А этот умотал, и дела ему нет до ребят.

— Всё равно — не настраивай! Они сами разберутся, что к чему, сами решат, кто прав, кто виноват, ещё тебя и уважать больше станут, что ты не озлобилась. Моего Серёжку, — он вздохнул, — другой тоже воспитывает, а он ко мне тянется, хотя Тайка и поливает меня грязью всю жизнь. Вот и послушай меня: не настраивай пацанов против отца.

Геннадий крепко обнял Александру, расцеловал, мальчишкам пожал руки, как взрослым, и они вошли в вагон.

Александра видела стоящего на перроне грустного брата, и сердце вновь захлестнули боль и жалость: его жизнь даже в сравнении с её одиночеством была более безрадостна. Запоздалое чувство вины нахлынуло, как ливень: когда-то мать просила: «Не бросай Гену в беде, одна ты сможешь ему помочь. У Вити ему — не жизнь, сопьется окончательно. У Лиды из-за Семёна нельзя жить, так что ты одна и остаёшься». И вот она видела, что брат в беде, а позвать брата к себе навсегда язык не повернулся. А в гости он из-за болезни не приедет.

Электричка плавно тронулась с места, уплыл в сторону перрон вместе с Геной, и Антон вдруг сказал:

— Жалко дядю Гену, такой он старенький и больной. Неужели ему никто помочь не может, ведь столько в городе родственников?!

Александра ничего не ответила. Ей и самой непонятно было враждебное отношение детей Ермолаева к детям Павлы, которую Егор Корнилович любил так же сильно, как и родных детей, если не больше. Почему, за что? За то, что жили честно, а потому и не имели многотысячных сбережений, за то, что белое не пытались сделать чёрным и наоборот, а вернее — не умели? За гордость? За неспособность кланяться нужным людям, как делала, например, Зоя Егоровна? Или, вероятно, считали себя выше Павлы, выше её детей и стыдились их? Наверное, Зоя так и считала, но, называя пьяницами сыновей старшей сестры, почему-то так не думала о собственном пьющем сыне, который к тому же половину жизни не работал, жил за её счет. И всплыли в памяти Александры детские воспоминания, когда душу четырнадцатилетней девчонки царапали снисходительные взгляды тётки на Лиду, когда она поучала и ее, и при том презрительно кривила губы, мол, у старшей бестолковой сестры и не могло вырасти путных детей. И сколько не думала об этом, лежа на полке весь обратный путь, так и не нашла Александра ответ на свои размышления…

Но натянутые отношения между собой, размётанных по стране, родственников, ставших друг другу почти чужими то ли из-за дефектов воспитания, то ли впрямь действовало проклятие старой кержачки, натолкнули Александру на мысль: её дети должны одинаково хорошо знать всех родственников — дальних и близких, Изгомовых и Дружниковых. И поэтому следующий круг она и дети совершили, объезжая родных Виталия.

— «Долго будет Карелия сниться…» — замурлыкала Александра, когда поезд отошел от Балтийского вокзала, и через некоторое время Ленинград остался позади.

— Мама, — свесил голову с верхней полки Антон, — сколько можно петь одно и то же?

— Да, — поддержал его Павлик, лежавший рядом с братом у стены: мать пела эту песню почти всё время, пока ехали в Ленинград.

Александра улыбнулась:

— Ладно, не буду больше… — детям была непонятна ее радость при виде деревьев, которые мелькали за вагонным окном, а сосны и ели — деревья юности, ведь Тавда окружена со всех сторон лесами. А Приволжск стоит среди степи. Зелёный город, красивый, ели в нём прямо на улицах растут, но деревья, даже лесопосадки вдоль дорог — посажены руками человеческими, и нет в них первобытной красоты, которая завораживает и заставляет смотреть, не отрываясь, на пролетающий мимо лесной пейзаж.

Они ехали к старшей сестре Виталия — Тоне. Александра видела её несколько лет назад, когда всей семьей — она, Виталий и Антошка — ездили в Сортавалу в отпуск. Александре очень понравилась Тоня, мягкая, покладистая, она словно и не принадлежала к роду Изгомовых, такая особенная, не похожая своим добрым характером на других выходцев рода Короленко. У Нины Валерьяновны, свекрови Александры, было четыре сестры, и Тоня являлась Валерьяновне племянницей и в тоже время падчерицей, потому что Антон Федорович Изгомов был сначала женат на матери Тони. А вот Надежда, родная сестра Тони, жившая в Петрозаводске, была намного жёстче, понравилась Александре меньше. Несмотря на хороший приём, в ней вырос внутренний стопор, не позволявший полностью раскрыть перед Надеждой душу. А Тоне Александра доверилась сразу, чувствуя, что они внутренне похожи своей беззлобностью и умением прощать других.

Сортавала — городок небольшой, его улицы то поднимаются, то спускаются с горок. На горе и большой естественный парк с сотнями тропинок, деревянных тротуарчиков, лесенок и больших лестниц. Он весь звенел голосами птиц, а в болотистой стороне у небольшого озерка жили утки. Про это ребятам рассказала Тоня, и мальчишки, восхищенные природой, чистым прозрачным воздухом, горами в первый же день упросили тётушку сводить их в парк и показать, где живут утки.

На прогулку взяли собаку Чару, слепую и старую девочку-спаниэля, которая, будучи дамой весьма своеобразного и капризного характера, удивила всех, узнав Александру, хотя и не чуяла её запах восемь лет. Чара заластилась к ней, доверчиво подставила голову и под руки мальчишек, учуяв также Антона. Жил когда-то у Тони ещё один спаниель — Коран, однако не дотянул до второй встречи с Александрой.

Быть поводырем Чары доверили Павлику, и мальчуган, повесив на шею петлю от поводка, гордо зашагал впереди. Слепая собака осторожно переставляла лапы, выбирая дорогу, и все приноравливались к её шагу. Однако непоседливому Пашке хотелось посмотреть на каждое дерево, залезть на каждый камень, и Чара покорно следовала за ним. Но это лишь в первый день. На следующее утро собака отказалась идти гулять с гостями: намаялась накануне. Но с удовольствием поехала на остров, расположенный в нескольких милях от города, куда их решил свозить Жора. Тоня рассказывала, что Чара обожает до сих пор такие поездки, охраняет по-прежнему только рюкзак с продуктами, остальное запросто мог унести кто угодно: ничто, кроме рюкзака с едой, собаку не интересовало. Коран же был охотник, с ним Жора немало побродил по окрестным болотам и горам.

Сортавала расположена на берегу Ладожского озера, и каждый третий сортавалец имел или катер, или лодку с подвесным мотором. Тоня и Жора, её муж, зарабатывали хорошо, детей у них не было, потому имели удобный катер с просторной кабиной, которому не страшна непогода. Они знали Ладогу и леса вокруг городка очень хорошо — оба заядлые рыбаки, грибники-ягодники, к тому же Жора любил фотографировать красивые карельские места и с удовольствием показал Александре новые фотографии, которые накопились со времени её первого визита еще в статусе семейной дамы. И минуя скалистые островки, Александра узнавала места по фотографиям Жоры.

Для Антона это была незабываемая неделя: он жил на острове вместе с Тоней в палатке, ловил рыбу, помогал её чистить и сам развешивал на просушку. А вот Пашке не повезло: где-то подцепил парнишка ветрянку-оспу, и его Александра увезла обратно в город.

Первый «оспяной» водянистый волдырек Александра обнаружила на лбу сына на острове Валаам, куда отправились на третий день, как приехали в Сортавалу, но решила, что это укус какой-то зловредной болотной мошки. Лишь на следующий день, на острове, куда привез их Жора, сын стал ожесточенно чесаться, и Александра поняла, что сыпь на его теле — не укусы: он заболел ветрянкой. Так что для Александры отпуск стал не в радость, зато Антон остался весьма доволен: мальчишка очень любил тетю Тоню, даже, пожалуй, больше, чем сестру матери. Впрочем, Александра тоже была довольна тем, что удалось поговорить с Тоней по душам, рассказать все без утайки про свой разрыв с Виталием, про его и свои ошибки. Она с удивлением узнала, что и Тоня была в разводе с мужем, даже фамилию девичью вернула, но потом вновь сошлись, но уже не оформили документально повторный брак. Тоня одобрила решение Александры не менять фамилию, потому что мальчишки — Изгомовы, пусть и она будет Изгомовой.

Но не это было главным для Александры в той поездке, а то, что по дороге в Ленинград она увиделась с Виталием. Поезд следовал через Ефремов, где он жил, и Александра дала телеграмму, что едет в Сортавалу, в надежде, что Виталий придет, увидит детей и… может быть, образумится: сыновья до сих пор не знали об уходе отца из семьи, и можно было попытаться возродить былые отношения.

Виталий стоял на платформе и огромными глазами следил за вагонами, вертя головой, стараясь увидеть Александру. Поезд затормозил, проводница откинула подножку, и Виталий, увидев жену и детей, ринулся в вагон, однако проводница озлобленно закричала:

— Нельзя! Поезд стоит две минуты, нельзя!

Мальчишки молча смотрели на отца, и кто знает, что было в детских душах, но даже слезинки не появилось у них на глазах. Ни тот, ни другой не рванулись к отцу, видимо, дети всегда понимают больше, чем объясняют им взрослые. А Виталий судорожно сглотнул, наверное, вырвался у него из груди неожиданный стон, смотрел на ребят, перебрасываясь словами с женщиной, которая формально до сих пор его жена, но с которой он давно не жил. И она отвечала ему односложно, кратко, рассматривала его похудевшее, до сих пор любимое лицо. Он был в новой рубашке и брюках, которые стали ему когда-то малы, но теперь оказались в самую пору. То есть был именно таким, каким однажды Александра увидела его в своем сне, и теперь дивилась тому.

— Куда вы?

— К Тоне.

— Передавай ей привет.

— Передам. Как ты? Доволен?

— Да. Как ребята?

— Видишь сам.

Больше им не о чём было говорить, и оба замолчали, глядя по-прежнему — она на него, он — на детей.

Поезд тронулся, ребята вернулись в купе, Александра рванулась к выходу, ей хотелось закричать: «Виталий, вернись, у нас всё благополучно, но всё равно плохо без тебя!» Но крик остался внутри, и женщина отвернулась от проводницы, потому что почувствовала, как по щеке побежала слеза.

— Кто это был? — тихо спросила проводница.

— Мой бывший муж… — так же тихо, по-прежнему отвернувшись, ответила Александра. — Мы даже ещё и не разведены.

— Что же вы не сказали? Я бы провезла его до следующей станции, а оттуда он вернулся бы на электричке.

Но что могла ответить Александра? Что сначала хотела именно так и поступить, но растерялась от ее окрика? Что даже сейчас не понимала, зачем дала ему телеграмму? Что до сих пор не знала, не могла понять, почему любящий муж стал чужим, как сумел забыть её, детей и вырвать их из сердца? А она вот до сих пор не пытается найти себе пару… Александра беззвучно заплакала, только плечи ходили волнами, выдавая её. Проводница молча ушла и вернулась со стаканом воды:

— Выпейте, — и Александра выпила воду, ощутив своеобразный вкус валериановых капель.

— А хотите, побудьте у меня в купе минут десять, а то глаза красные, ребята забеспокоятся, — участливо предложила проводница.

— Спасибо, — благодарно улыбнулась Александра, — я сейчас умоюсь, и пойду к детям, им ведь тоже трудно, они не знают, что отец уехал навсегда. Я им сказала, что он в длительной командировке.

Александра так и не смогла понять, почему Виталий не вернулся в семью, ведь до последнего дня желал близости с Александрой, может, сейчас и ругает себя за упрямство, но почему-то стоит на своём. И уж совсем непонятно, почему, когда Александра с детьми была в Сортавале, он приехал в Приволжск, и жил в прежней своей квартире несколько дней, скрываясь от соседей? Выходит, тосковал, и тянуло его назад? Тогда почему не захотел вернуться уж если не из любви к жене, так хоть из чувства ответственности за детей?

Александра всю свою жизнь потом задавала эти вопросы себе, но так и не нашла ответ. Впрочем, своеобразное возвращение Виталия в прежнюю семью состоялось, он о том даже и не подозревал: младший сын Павел унаследовал все его привычки, его характер. Именно это обстоятельство разбередило душевную рану, которая, казалось, уже зарубцевалась.

Побывала Александра и в Костроме, где родился отчим.

Город, совершенно незнакомый, принял её, как свою. На душе у неё было безоблачно. То ли потому, что день ясный и морозный, а она соскучилась по снегу — в Приволжске редко выдавались снежные зимы; то ли сказывался открытый характер северных людей: куда бы не обращалась Александра с просьбой помочь — в областную библиотеку, в городской музей или же на бывший Зотовский завод, где работал Колька Смирнов — всюду ей охотно помогали. На одной из фотографий в заводском музее она увидела отчима, и хранитель обрадовался: из тридцати рабочих-комсомольцев известны имена только нескольких, и вот ещё имя узнали. Неизвестно, как бы воспринял это известие хранитель музея спустя десять лет, но тогда он искренне обрадовался.

Александра ходила по бывшей Запрудненской слободе, пытаясь определить, где мог стоять дом Смирновых, по каким улицам ходил Николай, но не имела возможности поклониться могилам его родителей, Константина и Татьяны: старое Кресто-Воздвиженское кладбище больше не существовало. На его месте выстроены жилые дома, а бывшая часовенка стала частью детской поликлиники, лишь огромные стеклянные витражи в холле указывали на то, что здание когда-то принадлежало православной церкви: видимо, архитектор не решился разрушить древнюю красоту, а «отцы города» не усмотрели в том никакой крамолы.

Александра съездила и в Ипатьевский монастырь, откуда начался род царей из бояр Романовых — там жил Михаил Фёдорович, а сейчас монастырь стал музеем. Но в монастыре всё же теплилась жизнь: она увидела несколько людей в монашеском одеянии, да и экскурсовод сказала, что в монастырском храме проходят службы.

Царские палаты — низкие, своды круглые, по размеру в сравнении с Зимним дворцом — мизерные, всё равно, что квартира-«хрущевка». В одном из залов оформлена экспозиция о последнем царе. На стенах — фотографии, рисунки царских отпрысков, издалека виден плакат, извещающий об отречении царя от престола. В стране уже назревали события, которые привели потом к развалу Советского Союза, и монархисты вышли из тени, причём их оказалось столь много, словно и Октябрьской революции не было. Александра понимала, что половина этих людей пыталась на мутной волне перемен создать для себя благополучное будущее, потому и внесена в музейную экспозицию трагическая нота: стена одной из палат превращена в расстрельную стенку — на панно изображена вся семья Николая II, на их телах зияли раны от пуль. Александра смотрела на картину, и ничего не дрогнуло в душе. Но музейную экспозицию в осмотрела с интересом.

Перед тем, как уехать из Костромы, Александре вздумалось зайти в Запрудненскую церковь — ее купола виднелись со всех концов Запрудни, чтобы поставить свечи за упокой душ своих умерших близких. Но церковь стояла молчаливая. На дверях висел огромный замок, а дорожка от ворот до храма была девственно чиста — северяне были не столь верующими, как волжане. В Поволжье один за другим росли православные храмы, мусульманские мечети, создавались протестантские, бабтистские, евангелистские молельни. В разваливающийся Союз хлынули со всех сторон охотники за загадочной русской душой — ходили по улицам кочующие из города в город бритоголовые буддисты в желтых одеждах, внедрялись в руководящие структуры сиентологи, в дома звонили йеговисты, возникали странные тоталитарные секты. А православная церковь в то время ничего не предпринимала, чтобы оградить души россиян от иностранной скверны: первый Президент Советского Союза Михаил Горбачёв подписал указ о свободе вероисповедания.

Пусто и тихо было на Запрудне в тот час. И так же стало пусто, наверное, и в душах живых, если они перестали интересоваться своим прошлым, а в истории выискивали только плохое, порочащее его, то, что могло заставить только враждовать, но не любить. На душах людей, Александра видела это по своим родственникам, висели многопудовые замки. Кто виноват в том, как отомкнуть их? Александра вскинула глаза на фреску, что виднелась над самым входом в церковь, и взмолилась, нет, не Богу (как дитя своего поколения, она не верила в существование мифического вершителя судеб), взмолилась чему-то светлому, радостному, во что хотелось верить вопреки грозе, которая собиралась над страной, может быть, даже своей счастливой звезде.

— Дай счастья мне и моим детям, пусть не будет между ними вражды, пусть не знают они ненависти друг к другу, пусть доброта людская окружает их, пусть честность и порядочность, искренность, желание помочь ближнему будет во всех людях! Аминь! — и оглянувшись, робко осенила себя крестом.

А дети росли. Щелкали, как секунды, убегая назад, и Александрины годы. Всякие они были, эти годы — и хорошие, и плохие, да ведь жизнь всегда такая — полосатая, как матрац: полоска тёмная, полоска светлая.

— Странная женщина, странная… — голос в телефонной трубке чуть глуховатый, легкий раскат буквы «р», — любовь ты моя окаянная…

Александра слушала голос и улыбалась. Звонил Николай Галушин, человек, который старше её на двадцать лет, давно влюблённый в неё. Он трогательно и красиво ухаживал за ней. Читал по телефону стихи, приезжал за ней на завод обязательно с цветами. Однажды весной привёз на берег реки в самые заросли только потому, что там поселился и самозабвенно распевал соловей. Александра потом долго дивилась, что такое в голову пришло только ему, а не другим её друзьям помоложе. В другой раз не нашел её любимых роз и купил в магазине ослепительно красивый цветущий кактус и привез к ней.

А когда она заболела (сказались бессонные ночи над машинкой), Галушин ежедневно приезжал к ней в больницу, привозил фрукты, мёд, черную икру. Это было очень кстати: дети-школьники были дома одни, едва перебиваясь на оставленные им деньги, потому Александра всё, что привозил Галушин, отдавала детям.

В день выписки Галушин привез Александру домой, а в выходной день пригласил на пикник. Александра согласилась поехать, однако взяла с собой Павлика, понимая, что в присутствии мальчишки воздыхатель не будет приставать с нежностями. Конечно, мужчина надеялся оказаться в лесу с ней вдвоём и слегка нахмурился, увидев Павлика, но ничего не сказал, только покачал головой, дескать, странная ты женщина, странная…

Место, куда он привез Александру с Павликом, было на удивление красивое. На многие километры вокруг лежала степь, а возле реки — маленький зелёный оазис, где уже начинались золотиться ветви деревьев — наступала осень.

Галушин не позволил Александре возиться с костром, сам жарил шашлык. Павлик ему помогал. А она бродила по берегу речонки, заросшей ивняком и камышами, впитывала в себя благостную тишину. Время от времени закидывала удочку, смотрела, как в реке движутся медленно какие-то тени, однако ни разу поплавок на удочке не дёрнулся. То ли приманка не подошла рыбе, или распугали её подъехавшие на старом исцарапанном «москвичонке» лихие рыбаки в гидрокостюмах с подводными ружьями в руках. Они гомонили неподалеку, пытаясь подстрелить жившего под корягой сома. Александре хотелось крикнуть рыбакам: «Не нарушайте тишину, она так прекрасна, душа в ней отдыхает!» — но понимала, что мужики «под шафе», им всё — трын-трава. Сома мужики не поймали. Нещадно бранясь, горе-рыбаки переоделись в нормальную одежду и укатили прочь.

Воздух был свеж и чист до такой степени, что Александра почувствовала легкое головокружение, и прислонилась к корявому стволу огромного тополя. Галушин тут же заметил её состояние, помог дойти до костра, усадил на ватник — отдыхай, мол.

Возвращались в город в сумерках. Слегка подвыпивший Галушин остановил машину возле стога соломы в поле и предложил Александре размять ноги. Улыбнувшись едва заметно его желанию хоть на секунду остаться с ней наедине, вышла из машины, но дальше дороги не пошла.

— Ты посмотри, как здорово! — Галушин утонул в соломе. — Иди сюда!

Но вместо Александры к нему прискакал Пашка, тоже зарылся в пахучую солому, начал кидать её вверх, осыпая себя и Галушина желтым шуршащим дождем. Тот расхохотался и начал с ним бороться, а на глаза Александры вдруг навернулись слезы: сын играет не с отцом.

Галушин обожал Александру со всей силой своего солидного возраста и не раз признавался, что она — его последнее, самое яркое и сильное увлечение. Обожание это Александре было приятно, и всё же они за все время их знакомства ни разу даже не поцеловались. Всё в ней сопротивлялось, когда Галушин пытался поцеловать ее. Александра уважала его за то, что, разлюбив однажды жену, не бросил семью, а остался рядом, почитая женщину, как мать своих детей, стараясь сделать так, чтобы дети не заметили родительской отчуждённости. Его дети — сын и дочь — получили высшее образование, обоим Галушин помог приобрести квартиры, и теперь считал себя вольным казаком, но Александра не хотела стать его казачкой.

И вот опять поклонник звонит, надеясь, наверное, на тёплый приём.

— За тобой приехать? — спросил с надеждой на положительный ответ, и Александра его не разочаровала:

— Хорошо, приезжай.

Галушин, как всегда, был точен, и когда Александра вышла за проходную предприятия, где работала в многотиражной газете, то его машина уже стояла неподалеку, а он спешил навстречу с букетиком гвоздик, которые всегда, даже зимой, в изобилии на рынке. Он давно не видел Александру, и потому с восхищением уставился на женщину, и та нисколько не удивилась — новая шуба и шапка делали её моложе. Она с достоинством королевы приняла цветы и направилась к машине.

— Хочешь, куда-нибудь съездим? — предложил Галушин.

— Нет, — ответила, как обычно, Александра, и он замолк надолго. Возле её дома спросил:

— Почему ты такая… ну… странная?

— Чем же я странная? Тем, что не хочу иметь связи с человеком, которого не люблю? А я тебя не люблю. Уважаю — да, отношусь к тебе, как к другу — да. Но… — она помолчала, не зная, как помягче объяснить, что, помимо воли, её охватывает отвращение даже от простого случайного прикосновения к нему. — Но я не могу иметь ничего с человеком, которого не люблю. Я уже была дважды в ситуации, когда без любви, лишь для поднятия тонуса. А потом отворачивалась и плакала. Извини, но я тебя не люблю.

— У тебя кто-то есть?

Есть ли кто у Александры? Она улыбнулась. Если бы она не разошлась с мужем, она бы и не знала, что сердце у неё — влюбчивое, но разумная голова не давала сердцу воли. В ней жили одновременно бесшабашная озорная девчонка и мудрая сдержанная женщина, которая постоянно «задвигала» девчонку в угол, не давая никоим образом показать своё более чем тёплое отношение к мужчине. Александра маялась душевно, не зная как высказать то, что у неё на сердце, и от этого сильно робела, язык или костенел или молол несуразицу. Она всегда ожидала первого шага со стороны мужчины — не могла иначе. А тот, если Александра ему тоже нравилась, от её нерешительности робел ещё больше, думая, что у такой женщины, как она, обязательно должен быть любовник, и если он открыто покажет свое отношение к ней, то обидит, потому что ни у кого и мысли не возникало, что Александра Изгомова будет разбрасывать свои чувства направо и налево без разбору. И, в конце концов, чувство влюбленности переходило в чувство глубокого уважения, при котором не могло быть иных отношений, кроме дружественных.

— Есть, — она неожиданно вспомнила об Антоне Букарове, — есть один человек, о котором я постоянно думаю, хотя он и далеко.

— Но я-то рядом, почему ты обо мне не думаешь? — насупился Галушин. — Странная ты женщина… Ведь знаешь, что я тебя люблю, почему бы нам не быть вместе?

— Потому, что я тебя не люблю, — Александра резко распахнула дверцу машины и выбралась наружу. Потом наклонилась, взглянула на Галушина сквозь окно дверцы автомобиля. — И ты мне больше не звони, если не понимаешь, что ты для меня только друг, брат, сосед — как хочешь, так и считай, но пойми, наконец, что я тебя не люблю! — она сильно хлопнула дверцей и умчалась в свой подъезд.

А Галушин еще некоторое время сидел без движения, глядя на дверь подъезда, словно ожидая, что Александра вернется. И глаза у него были грустные-грустные. Он и в самом деле не понимал, почему Александра не желает иметь с ним любовные отношения…

Как часто непонятны нам поступки других людей!

Едва шагнула Александра в квартиру, по глазам Антона поняла: случилось что-то неладное. Сын подал телеграмму, и как много лет назад в Куйбышеве, листок бумаги в её руках задрожал, а по глазам ударила черная строка: «Гена умер. Лида».

Александра несколько секунд тупо смотрела на телеграмму, соображая, почему именно Лида сообщила о смерти брата? Неужели он всё-таки осмелился поехать к ней? «Нет, такого быть не могло», — решительно Александра отвергла эту мысль. И решила ехать в Альфинск, а не в Новороссийск.

И снова ночной полёт над страной, снова утренний час застал её в Екатеринбурге — так ныне звался Свердловск. Но не было радости от встречи с городом, лишь печаль угнездилась в сердце, так же было, когда она летела хоронить Николая Константиновича.

Через три часа она была в Альфинске, сразу же обратилась в бюро пропусков (город все ещё считался режимным), но её имени в списке приглашенных на похороны не оказалось. Тогда она через справочное бюро разыскала телефон одной тётушки — Зои Егоровны, но той не оказалось дома, и потому она позвонила другой — Розе Егоровне, и, услышав глуховатый окающий голос, резко спросила, сглотнув слезы обиды:

— Тётя Роза, почему меня нет в списке?

Та охнула, всхлипнула и принялась оправдываться:

— Да мы же адрес твой не знали, думали, далеко живешь — приехать все равно не сможешь…

Ярость затмила глаза, высушила слезы, и Александра закричала в трубку:

— Вы что? Совсем с ума от злости сошли? Мне наплевать, как вы ко мне относитесь, но Гена — мой брат, как вы смели не сообщить о его смерти? И если бы Лида не дала телеграмму, я бы и не узнала, что его уже нет! Адрес вы не знали!.. Адрес можно было спросить у Полины, а вы… — она захлебнулась яростью, словно ее накрыла тёмная волна, замолчала, чувствуя: ещё миг, и она наговорит Розе лишнего. Но быстро справилась с собой и отчеканила:

— Я буду в гостинице, чтоб завтра же мне был пропуск в город. Всё!

Она получила номер в привокзальной гостинице без всяких проблем, и только зашла туда, бессильно уронила сумку на пол, рухнула ничком на постель и зарыдала: теперь никто её не видел, и она могла себе это позволить. Потом Александра умылась, привела лицо в порядок и уселась перед телевизором, хотя ничего не видела на экране: в глазах стоял сгорбленный печальный брат на платформе возле электрички, его приподнятая в прощальном привете рука… Она так задумалась, что вздрогнула от громкого стука в двери. Александра щёлкнула замком, и на пороге возник Юрий Ермолаев с незнакомой женщиной.

— Шурка! — заорал двоюродный брат и принялся её обнимать. — Ох, какая ты стала шикарная! — он восхищенно прищёлкнул языком. — Ир, это моя сестра, Шур, это — моя жена…

На свадебных фотографиях лицо Юркиной невесты было иным, и Александра поняла, что Юрий женат на другой женщине.

Ирина вежливо кивнула, пожала руку Александре и стала раскладывать на столе продукты, а Юрий уселся на кровать, притянув к себе сестру, скомандовал:

— Ну, рассказывай!

— Это ты рассказывай, что случилось с Геной, и почему меня не включили в список приглашённых на похороны?

— Ну… — Юрий замялся. — Я не знаю, всем командует мать. Погоди-ка… — он задумался и вскоре воскликнул. — Ир, а ведь скоро смена, Алька заступит, да?

Ирина кивнула, и Юрий пояснил:

— Алька — Ирина сестра, поговорим с ней, она пропустит, а завтра пропуск закажем, хоть и суббота, но ничего, мать оформит, у неё — сплошные связи, — заявил он с глубокой верой, что мать его — всемогуща. — А пока давайте выпьем за встречу, чёрт побери, Шурка, да я тебя лет двадцать не видел! Если бы не знал, что в этом номере ты, я бы и не узнал тебя!

Александра улыбнулась: к ней вернулось не столько самообладание, сколько природная сдержанность, которая заставила не показывать брату, насколько она расстроена и разозлена на его мать, не включившую её в гостевой список.

Юрий разлил вино по стаканам, они выпили, закусили. Юрий начал рассказывать, что мать отправилась с Толиком Насекиным (он приехал в отпуск из Магадана к родителям) в аэропорт Кольцово встречать Лиду и Сергея, сына Гены. А через два часа они вошли в квартиру Ермолаевых: сестра его жены, и впрямь, помогла: пропустила Александру в город. Юрий отвёл сестру к другой тётушке — Розе. Та, увидев племянницу после двадцатилетней разлуки, расплакалась, вновь начала оправдываться, отчего не сообщили о смерти Гены и не вызвали на похороны, но Александра попросила:

— Тётя Роза, давайте не будем об этом, главное — я здесь. Лучше расскажите, что с Геной случилось…

Зоя Егоровна была неприятно удивлена присутствием в своём доме нелюбимой племянницы. Лида с плачем обняла сестру, их обеих обхватил руками Сергей — высокий широкоплечий мужичина: таким стал он, а помнила его Александра двухлетним мальчуганом. В его лице были черты отца, но глаза — карие, материнские, и комплекцией он был крупнее, чем отец. И характер погрубее, сказалось, видимо, то, что мать его, разойдясь с Геной, так и не нашла свою судьбу: многочисленные мужья долго не задерживались рядом с ней, потому что заносчивый характер Таисии с годами стал еще хуже. Детей у нее больше не было, и Сергей оказался последним мужчиной в роду Максима Дружникова, потому что у него росла дочь, да и то воспитывал её другой человек. Род Максима пресёкся.

Похоронами Геннадия заправляли его пасынки — сын и дочь Полины, они уважали его, понимая, что мать, разойдясь с их отцом, не «подняла» бы детей в одиночку. Сбережений у неё никаких не было, так что финансовые расходы легли на их плечи, да и приезжие внесли свою лепту.

Полина бродила по квартире, как неприкаянная, под хмельком, разводила недоумённо руками, оказавшись так неожиданно одна. Полина всегда кичилась тем, что раз со здоровьем у Геннадия не всё ладно, то никому он и не нужен, что живёт она с ним из жалости, а тут поняла: погибнет одна с тоски в трехкомнатной квартире — дети давно живут отдельно, да и не очень жалуют её. Так и случилось: через год Полина умерла, видимо, и впрямь, они были предназначены друг другу.

Несколько дней, пока не настала очередь отправиться к последнему пристанищу, Геннадий находился в морге: время такое настало невесёлое, что люди больше умирали, чем рождались, похоронные бригады не справлялись со своим скорбным делом. В назначенный час родственники пришли проститься с покойным, и Александра, глядя на бледное лицо брата, подумала, что, наверное, брат доволен своей кончиной, раз в уголках его губ затаилась улыбка. Ему выдалась трудная жизнь, и под конец её он страшно устал, начал задумываться о смысле жизни, и понял, что сжёг свою жизнь бессмысленно. Понял, что никому не нужен, даже сыну, который, пока был мал, держал с ним связь, а потом присылал раз в год весточку, а то и того не было. Ему не с кем было поговорить — у Полины умишка не лишку, а двоюродные братья Юрий да Володя забегали только для того, чтобы выпить вино не в одиночку. Он понял, что умрёт, и никакого следа на земле, кроме могилы, после него не останется, и потому забродили в его голове мысли о самоубийстве. Но, видимо, ангел-хранитель не захотел позорить своего подопечного, потому Геннадий умер тихо во сне, и пьяная Полина, лёжа рядом с ним, ничего не почувствовала.

Александра в тот год едва-едва вступила в свое сорокалетие, и её сознание и мировосприятие изменились. Если она раньше не верила, что проклятие прабабки-староверки действует, то сейчас была уверена в том полностью, причём проклятие наиболее тяжким грузом падало на плечи одного из представителей очередного поколения. Первым пал сам Фёдор, потом проклятие придавило его дочь Павлу — больше у них с Ефимовной детей не было, а из внуков тяжелее всех досталась жизнь Геннадию, и кого печать проклятия отметит из его правнуков? Через шесть лет выяснилось — кого. Старшего сына Виктора, Сашу Копаева. Он первым из своего поколения проторил дорожку в жилище смерти. Александра, узнав о смерти племянника, подумала: «Если душа и впрямь бессмертна, может, удастся душам умерших потомков Фёдора Агалакова смягчить душу староверки Лукерьи?»

Александра, не желая зла своим племянникам, всё же не хотела, чтобы основная тяжесть проклятия легла на одного из её сыновей, и у гроба Геннадия дала себе слово, что сделает всё, чтобы смягчить это проклятие, чтобы дети её не маялись так, как она и Павла Фёдоровна, и первым делом решила исполнить данное давным-давно самой себе и Богу слово — пройти обряд крещения, крестить детей.

Упали первые комья земли на крышку гроба Геннадия, и Александра, мысленно простившись с ним, подумала, что, видимо, главное зло проклятия их рода — в разъединении, в распрях, что даже ложатся в землю её родные не рядом. И будет покоиться их прах в разных краях от теплого Черного моря до холодного Баренцова, где живет сейчас Толик Насекин. И дала новую клятву: уж если не удаётся ей объединить своё поколение, то сделать должна так, чтобы сыновья всегда были близки душевно, всегда помогали друг другу, только именно так можно ослабить проклятие — сопротивлением ему.

В Кольцово Александру провожал Толик Насекин.

— Щурёнок, что же ты так долго не давала о себе знать? — спросил брат, назвав Александру детским прозвищем. Но мальчишки-дружки на Белом Яру за худобу её прозвали Щургайкой. — Видишь, ты, оказывается, в городе своем — известный человек, а я, например, и не знал.

— Да разве я в том виновата? — пожала плечами Александра. — Это тётушки меня знать не хотят, а я не навязываюсь, — и рассказала о сути их давней размолвки.

Толя слушал внимательно, покачивал иногда головой, дескать, ну и ну, наконец, признался:

— А ты знаешь, я потому из Магадана и не возвращаюсь сюда, что тут сплошные распри да склоки между матерью и Зоей. Не пойму, чего им надо? Все жалуются друг на друга. А ты не пропадай, иногда давай знать о себе. Пусть они ссорятся, а мы не должны так поступать.

И принялся рассказывать о Магадане, о красоте края, где он жил уже почти двадцать лет.

— Слушай, — воскликнул вдруг, прервав рассказ, — ты обязательно должна побывать у нас, знаешь, как это пригодится тебе, как журналисту! Приезжай!

Александра грустно улыбнулась: желания её шли вразрез с возможностями разведённой женщины, которая в стране была никем. Одинокие матери имели льготы, пособие от государства, а разведёнки могли надеяться только на себя, поскольку имели неосторожность родить детей в законном браке: государство считало, что в их воспитании должен принимать участие, хотя бы материально, и отец, да вот отцы, как правило, так не считали. И Виталий Изгомов не стал исключением, устроившись на малооплачиваемую работу, лишь бы алименты платить поменьше, хотя имел несколько высококлассных специальностей, и при желании мог хорошо зарабатывать. Потому, прощаясь с Анатолием, Александра подумала, что уже никогда его не увидит: больше нет необходимости приезжать в Альфинск, а приглашать в гости никто не будет. И она оказалась права: о смерти дяди Александра Насекина ей сообщили спустя год, не узнала она вовремя и то, что Володя Насекин, двоюродный брат, стал дедушкой не понарошку: у него родился внук. А о том, что Толик все же выбрался из Магадана и поселился неподалеку от Москвы, Александре сообщила Лида.

Горе, горе, горе…

Над страной, казалось, повисло чёрное зловещее облако, накрыло будто куполом… А заветный коммунизм, к которому, как обещал Никита Хрущев в начале шестидесятых, советские люди должны были бодрым шагом прийти через двадцать лет, так и не наступил. В Кремле-то коммунизм и так был. Там жили на всём готовом не только правители, но и свита — так можно было назвать центральный комитет партии коммунистов и политбюро.

Старый и больной человек, Леонид Брежнев, устав от власти, порывался уйти в отставку, но уж очень хорошо жилось возле него другим, более молодым и напористым. И почти никто не замечал, что в стране так и не прекратился культ личности, только кумир стал иной — «дорогой и любимый Леонид Ильич», который сменил «дорогого Никиту Сергеевича». А до него был «отец народов» — Иосиф Виссарионович. Но Сталин вместе с народом победил в Великой Отечественной войне, а Хрущев мог стать виновником Третьей мировой войны из-за Карибского кризиса в 1962 году между двумя сильнейшими государствами — СССР и США. И если бы он и президент США Джон Кеннеди не пришли своевременно к компромиссу, вероятно, планеты Земля уже не существовало бы: та и другая стороны обладали мощным ядерным потенциалом. Зато Брежнев в 1979 году ввязался в Афганский вооруженный конфликт, где шла борьба между различными политическими группировками, введя в Афганистан войска, чтобы поддержать просоветские силы. И хотя время правления Брежнева впоследствии объявили «периодом застоя», все-таки именно во время его руководства СССР стал военной и политической сверхдержавой, чье влияние простиралось даже на Африку и Азию.

Как-то незаметно проскользнула пара лет, когда в Кремль несколько раз наведывалась смерть: 10 ноября 1982 года умер Брежнев, а затем, в феврале 1984 года, скончался сменивший его Юрий Владимирович Андропов, следом 10 марта того же года — Константин Устинович Черненко… Не долго повластвовали двое последних, не задержались они в памяти людей, некоторые, правда, сожалели о смерти Андропова, который намеревался проводить в государстве реформы. До того, как стать генсеком, он руководил комитетом госбезопасности, и, дескать, этот навёл бы порядок. Не навёл, просто не успел. Первого хоронили с великой помпой: в момент захоронения Брежнева у Кремлевской стены гудели заводы, как в день смерти Сталина; общественный транспорт прекратил движение на несколько минут, взбудоражив и рассердив пассажиров, а двух последних спровадили в мир иной, хоть и с почестями, но без выдумок. И смерть их уже не вызвала такой паники и страха: «Как будем жить?» — как было это после смерти Сталина.

И воцарился в Кремле один из «молодых и напористых» — Михаил Сергеевич Горбачёв, человек полуреформ, последний генсек, первый и единственный Президент Советского Союза. Он так спешил встать у руля, что, менее чем через сутки, после смерти Черненко Пленум ЦК КПСС избрал его Генеральным секретарем. Но этот факт советских людей не насторожил, наоборот, все с энтузиазмом стали воспринимать всё, о чем вещал многословно товарищ Горбачёв. Никто даже не задумался, что он выуживал из практики предыдущих правителей рациональные зерна и практически выдавал за своё «ноу-хау». И не удивительно, потому что Горбачёв не имел четкой концепции и программы перемен, девиз времени Андропова «Так жить нельзя!» для программы не годился.

Развитие кооперативных предприятий — тот же ленинский НЭП. Его рассуждения о перестройке перекликались с послевоенными предложениями разработчиков новой Конституции: тогда шла речь о существовании частных крестьянских хозяйств наряду с колхозами, высказывались идеи необходимости децентрализации экономической жизни, о предоставлении прав регионам. Александра обнаружила совершенно случайно, роясь в старых подшивках газет, что идея перестройки государственного, партийного аппарата, хозяйственной деятельности возникла у Сталина ещё раньше — в тридцать втором году. И страницы газет пестрели статьями об этом. А теперь о том же самом в начале восьмидесятых вещал Горбачёв. В газетах стали появляться известия о смещении со своих постов партийных руководители районного, а то и областного масштаба. Зато в центральном комитете компартии изменений не наблюдалось, по крайней мере, в газетах об этом не писалось.

Хрущёв в свою бытность генсеком стал ещё и Председателем Совета Министров, а Горбачёв — Председателем Верховного Совета СССР: его на этот пост изберут на I съезде народных депутатов СССР. Непонятно только, почему съезд назвали Первым, ведь и до того народные депутаты собирались на съезды. Хрущёв начал свою государственную деятельность с осуждения «культа личности Сталина», с того же начал и Горбачёв. И газетные страницы заполнились материалами о периоде правления Сталина, основанные на воспоминаниях тех, чьи родственники были репрессированы, а не на документальных фактах — так своеобразно развенчивался культ его личности. Подвергалась критике также история страны Советов, причем советскую власть бранили больше всех те, кто от неё получил бесплатное образование, престижную работу. Подливал «масла в огонь» и Горбачёв, разглагольствуя о том, в каком глубоком кризисе находится СССР, но почему-то не давал предложений, как выйти из него, наоборот, в магазинах с ужасающей быстротой стали исчезать продовольственные и промышленные товары, и вновь, как в последние годы правления Никиты Сергеевича Хрущёва, появились талоны — на масло и сахар, на мясо и колбасы, спиртные напитки и даже на… спички, словно страна вернулась в середину сороковых годов, когда после разрушительной Великой Отечественной войны не могла обойтись без жёсткого распределения по карточной системе для обеспечения населения необходимыми товарами. И, тем не менее, уже в 1947 году в стране карточная система была отменена, и до 1950 года было восстановлено и построено более шести тысяч предприятий. Особенно бурно тогда развивалась промышленность в новых союзных республиках — Литве, Латвии, Эстонии, Молдавии. Эти республики в конце восьмидесятых годов уходящего XX века «отблагодарили» старшую «сестру» Россию за заботу тем, что стали практически изгонять со своей территории русских людей, и масса беженцев, бросив десятилетиями нажитое, поехали в Россию, где в начале девяностых предприятия одно за другим останавливались, работающие на них оказывались на улице. Беженцы же увеличили безработицу.

С приходом к власти Горбачёва великая страна стала похожа на испревшее одеяло, от которого то тут, то там отрывался край. Первыми стали «отрываться» прибалтийские республики, где жили люди иного склада, чем в самой России — эстонцы, литовцы, латыши. Они издревле тянулись душой к Западу, поскольку в них текла, наверное, иная кровь, а вот защиты от того же Запада всегда просили у Руси, начиная еще со времён Ивана Грозного. Но, как говорится, сколько волка не корми…

Отпустить бы их с миром, да не оценил Горбачёв ситуацию, применил даже силу, чтобы удержать прибалтов на привязи. Этим он сразу показал, что ничем не отличается от предыдущих правителей — Сталина, Брежнева. Первый прославился жестоким культом личности, второй — вводом войск в Афганистан и расстрелом демонстрации в Новочеркасске. И когда прибалты заявили о своем намерении выйти из Союза, в Таллин вошли танковые войска, как вошли они в шестьдесят втором в Венгрию… И это очень подорвало международный авторитет Горбачёва, хотя заграница с удовлетворением следила, как рушится Советский Союз.

И снова кровь, недовольство, которое овладело уже не только прибалтами, потому что вместо ожидаемого обещанного улучшения жить стало намного хуже всем. Но русский народ терпелив, стерпел он и горбачевскую эпоху, крепко запомнив его антиалкогольную компанию, в результате которой разорились многие богатые южные хозяйства и захирели вино-водочные заводы, потому что излишне угодливые хозяйственники вырубили элитные виноградники. Зато обогатились самогонщики.

При нем начался исподволь, незаметный сначала, развал страны, и первый удар пришелся по вере в советские идеалы. Не за это ли ему была присуждена Нобелевская премия мира в 1990 году?

Горбачёв начал «археологические раскопки» в истории страны. Пресса на всеобщее обозрение вываливала самое отвратительное и жуткое, что скрывалось от народа, и вовсе не потому, что, дескать, узнайте и извлеките урок, а потому, что тогда время, мол, плохое было, а сейчас время будет превосходное. На гребне этой мутной волны и взлетели вверх те, кто повинен в развале не только СССР, но и экономики страны, её культуры, снижения боеспособности армии. Горбачёв позволил вытаскивать всю грязь из прошлого, наверное, по двум причинам. Во-первых, надо же было на чём-то построить свой авторитет, следуя, видимо, словам партийного гимна: «До основанья все разрушим, а затем мы свой, мы новый мир построим…» Может быть, он сам не предполагал, чем завершится начатая им перестройка? А может, наоборот, стремился к этому?

Сокрушителен был и удар по нравственности, потому что из-за рубежа хлынула чужая культура, проникая в неокрепшие детские души. Юному поколению в Советском Союзе активно прививались добро и любовь к родине в пионерской и комсомольской организациях, а теперь и та, и другая организации были охаяны, развенчаны. Подростковые клубы закрывались один за другим, ломались дворовые хоккейные корты лишь потому, что «этого» не было в США. И кто знает, сознательно или нет, рушилась русская культура, загонялись в угол советский спорт и здравоохранение, критиковалась образовательная система. Историю Руси и СССР, впервые за все время существования страны Советов, изучали по газетам, в которых взахлеб вспоминали «сталинщину» потомки и настоящих репрессированных, и те, кто пробивался вверх на гребне мутной волны. Немало молодых журналистов сделали на том головокружительные карьеры. Но почему-то никто не удивился, что Горбачёв первым из всех руководителей советской страны встретился с президентом США на корабле вооруженных сил страны-соперницы. О чём говорили с глазу на глаз, нарушая все международные этикеты, два руководителя — Горбачёв и Рейган? Кто знает, о чём они договорились…

Уже давно шла перестройка (так назвал тот период её вдохновитель Михаил Горбачёв), шли дебаты, нужна ли была революция, справедлива или нет казнь царского семейства, искали того, кто приказал это свершить. Ворошились архивные документы, их которых извлекалось на свет самое негативное и позорное в жизни большевиков, тех, кто превратил отсталую Россию в передовое, мощное государство. Пересматривались итоги Победы в Великой Отечественной войне, раздавались даже голоса о том, что лучше бы Германия одержала победу, а не СССР, а фронтовики спрятали свои ордена, которые вдруг стали предметом продажи, и сотни орденов, медалей, звёзд Героев «уплывало» к заграничным коллекционерам за мизерную цену.

От всего, что происходило в стране, веяло чем-то тревожным. И Александра, которая сначала с восторгом приняла пламенные призывы Горбачёва улучшить жизнь людей и страны, создать «социализм с человеческим лицом», хотя она лично была вполне довольна своей жизнью, стала с опаской прислушиваться к речам на Верховном совете. Потом начала задумываться: правильно ли говорят, а главное, поступают — новый партийный генеральный секретарь и приближённые к нему люди. Но, споря о новых веяниях в Союзе, она, да и все советские люди, не могли предположить, что перестройка завершится развалом Советского Союза, и в стране буйно расцветёт чиновничий капитализм: всяких комитетов, комиссий станет вдвое больше, чем могла себе позволить коммунистическая партия. Каждый чиновник беззастенчиво начнёт запускать руку в государственный карман, вернее — в карман налогоплательщиков, простых людей, обкрадывая их задержками выплат зарплаты, пенсий, а взяточничество станет практически нормой. Из них, «прорабов перестройки», вырос целый класс чиновников-потребителей, которые умели только разглагольствовать о демократии, об ошибках прошлых поколений, а ещё умели перекачивать государственный деньги в свой карман. Они взлетели вверх на самом гребне мутной пенной волны и были повинны в развале не только СССР, но и экономики страны, её культуры, снижения боеспособности армии. Именно им однажды на заседании государственной думы, когда страна была буквально на краю пропасти, кинули упрек: «Вам в наследство была дана такая мощная страна, с такой сильной экономикой, что вы её раскачивали восемь лет, пока она обрушилась…»

А между тем силу и авторитет набирал другой — Борис Ельцин, которого, казалось, Горбачёв притеснял и отодвигал на второй план. Русский народ жалостлив, и когда пришло время россиянам выбирать верховного правителя, названного не по-русски — президентом, то его и выбрали отчасти из веры, что экономику поднимет, жизнь народа улучшит, стране развалиться не позволит, а отчасти потому, что жалели, рассуждая: раз претерпевает человек гонения от власть имущих, значит, достойный и честный.

Но именно Ельцин стал инициатором окончательного развала Советского Союза вопреки воле народа (на одном из многочисленных референдумов того времени советские люди почти единогласно проголосовали за единый Союз в прежних его границах, сложившихся после Великой Отечественной войны), и страна шагнула на путь, выгодный людям, оказавшимся у власти, но не народу. Случилось это в декабре 1991 года: лидеры стран-учредителей СССР — Российской Федерации (Ельцин), Украины (Леонид Макарович Кравчук) и Белоруссии (Станислав Станиславович Шушкевич) — заявили о прекращении действия Союзного договора 1922 года, и о своем намерении создать Содружество Независимых Государств. Страны, вошедшие в СНГ, остряки-россияне окрестили «Сенегалом», граждан этих государств — «сенегальцами».

Может быть, и кризис союзной власти в августе того же года был запланирован специально, чтобы подтолкнуть Союз к полному развалу? Вероятно, россияне узнают об этом через полвека, а может, никогда не узнают, потому что события того страшного августа как раз и стали толчком развала огромнейшей богатейшей страны — Советского Союза. Готовился к подписанию договор о реформировании Союза, о разграничении полномочий республик, который давал им полную самостоятельность, но договор так и остался не подписанным, потому что после августовских событий большинство советских республик отказались его подписывать. Всё происходило, словно по задуманному сценарию — восстание группы людей, партийных руководителей, которым, наверное, просто хотелось властвовать, а судьба народа их не волновала.

Сначала у народа был шок: «Что это такое, какой-такой переворот, и что такое — государственный чрезвычайный комитет?» А потом возник гнев, в основном, у москвичей, которые и так жили лучше других в стране (все близлежащие области ездили в Москву за товарами: снабжение там было первоклассное), а хотели жить намного лучше, как обещал им тот, прежде гонимый. И встали грудью на его защиту, наверное, не столько из чувства необходимости защитить слабого (таким его, гонимого, считали), сколько не дать разрушить образовавшиеся структуры, позволяющие москвичам жить по-прежнему намного лучше, чем все россияне.

Вероятно, в большинстве своём россияне даже и не поняли, что произошло, почему тысячи москвичей вдруг начали защищать Ельцина, зачем люди бегали по коридорам правительственного здания, бряцая оружием. Что же, давно известно, что революции свершаются в столицах. А большинство советских людей, отученных многолетней спокойной и вполне обеспеченной жизнью чем-то возмущаться, в августе просто наблюдало за ходом событий, не предполагая, что из этого выйдет. А вышло то, что на некоторое время было запрещено функционирование коммунистической партии. Михаил Горбачёв, вызволенный из «плена» в Форосе, на «победном» съезде советов только и успел пролепетать:

— Борис Николаевич, погодите, погодите, надо всё обсудить… — он явно чувствовал себя не в своей тарелке, обычное красноречие изменило ему, и ничего не оставалось делать, лишь, опустив голову, смотреть, как Ельцин размашисто подписал Указ об ограничении действий коммунистов, и тем словно выпустил джиннов из бутылок — различные партии, объединения, движения…

«Гекачепистов», затеявших «переворот», объявили предателями, засадили в следственную тюрьму, прозванную Матросской тишиной. Правда, через некоторое время их всё-таки реабилитировали, отпустили с миром, о чём в народе сказали: «Ворон ворону глаз не выклюет».

Но через некоторое время в Матросской тишине оказались и члены последнего Верховного Совета, которые сначала приветствовали все начинания президента Ельцина, но когда он стал явно превышать свою власть, Верховный Совет решил ограничить полномочия президента. Верховный Совет, следуя революционным правилам в первую очередь занимать почту, телеграф, захватил телевизионный комплекс Останкино. Разгневанный президент вызвал на помощь войска, и по Останкино открыла огонь артиллерия. Принципы — хорошо, но жизнь — лучше, поэтому члены Верховного Совета не стали сопротивляться до «последнего патрона», сдались на милость сильного. Отсидев некоторое время в Матроской тишине, а потом выйдя на свободу, многие из них были избраны в Государственную думу — так высокопарно назвали новый верховный орган власти в России, отдавая дань Четвертой государственной думе, в свое время разогнанной большевиками, и даже некоторые из тех, кто рьяно стремился в дореволюционное прошлое страны, назвал её Пятой.

Но какая разница — пятая, десятая Дума? Как в последнем Верховном Совете СССР, именуемым почему-то Первым, в Пятой Думе оказались «избранники» народные, более пекущиеся о собственной выгоде и льготах, нежели о нуждах своих избирателей. В стране стали значимыми власть имущие и «новые русские», разбогатевшие, незнамо как, молодцы. А народ?.. Его считали быдлом при царизме, стали считать со временем при социализме, и уж тем более так стали относиться к народу во времена реформ, начатых Ельциным с подачи его правительственной команды. Советники Ельцина время от времени уходили в отставку, возвращались вновь, уходили опять. Но все время кружились, далеко не улетая, как воронье, возле созданной для себя кормушки, названной громко и значительно — экономические реформы, которые совсем ничего не давали основной народной массе, зато позволяли бессовестным людям быстро выбиться в богатенькие, а, значит, добраться до власти. Впрочем, ещё Салтыков-Щедрин сказал: «Есть легионы сорванцов, у которых на языке „государство“, а в мыслях — пирог с казенной начинкой», — о чиновничьем бюрократизме в России, во что превратилась демократия, лучше и не скажешь!

Ушедшего в отставку Горбачёва с благодарностью будут, пожалуй, всегда вспоминать лишь те, кто имел отношение к Афганистану — воевавшие там и их родственники.

Эта страна имела границу с СССР, растянутую по Таджикистану, Туркменистану и Узбекистану. В начале семидесятых годов после свержения конституционной монархии, в Афганистане начались преобразовательные государственные реформы, проводить которые мешала консервативная исламская оппозиция. СССР, поддерживая молодую республику, в 1979 ввел туда так называемый ограниченный контингент войск. Этот контингент сразу же оказался на войне, где погибали сотни советских солдат. На родину они возвращались «грузом-200» в «черных тюльпанах» — так прозвали транспортные средства, возвращавшие матерям в цинковых гробах погибших сыновей.

Сначала ввод войск в Афганистане оправдывался интернациональным долгом, ведь советских людей сызмальства воспитывали, что слабому надо помогать, особенно братским народам, а потом пришло недоумение — а какого рожна вообще нам надо в Афганистане? По стране с помощью прессы разлетелась весть, что четверо «кремлевских старцев» (так иронично «прорабы перестройки» назвали Политбюро) свое решение о вводе советских войск в Афганистан написали на простом листе бумаги рукописным, не напечатанном на машинке, текстом. Этот факт вызвал бурю негодования, словно подобное решение, напечатанное на машинке, принесло бы меньше беды.

Правда, в конце девяностых годов ушедшего века стало известно, что неспроста было принято решение о вводе советских войск в Афганистан: в Кремль запустили, как теннисный мячик, дезинформацию о том, что Амин (тогдашний правитель Афганистана) готовит на своей территории плацдарм для агрессии на СССР. И решение о вводе войск стало ответным ударом по мячу. Но то был проигрышный удар: СССР оказался в противодействии с Афганской оппозицией, а также со всем мусульманским миром. Именно на это и рассчитывали Соединенные Штаты Америки, запуская свою «дезу».

Советская страна столкнулась с США еще во Вьетнаме, но там она защищала правую сторону, помогала обороняться вьетнамцам от иноземных пришельцев. США ничего не добились от своего вторжения: вьетнамцы воевали за свою родину, и они победили, правда, страна оказалась расколотой на Южный и Северный Вьетнам. Но США извлекли из этого урок, а вот «кремлевские старцы» — нет, и теперь США оказались защитником, а Советы в Афганистане — захватчиком. И это страна, всегда и везде выступавшая за мир!

Но не зря говорят: завязнет коготок, всей птице пропасть, вот и завяз СССР в той войне, отвлекая от народного хозяйства огромные средства на ненужную ему войну, все больше стало работы у «черных тюльпанов», потому что душманы имели четкое указание истреблять живую силу, а это — здоровые молодые парни, от которых родились бы и здоровые дети.

Следует ли обвинять Брежнева за этот шаг? Он действовал в интересах государства, во главе которого стоял, не подозревая, куда втягивают Советский Союз. Война — прекрасный способ ослабить страну с финансовой стороны, ведь военные действия требуют больших инвестиций, это США прекрасно усвоили на собственном опыте после проигрышной войны во Вьетнаме. США, разумеется, тоже присутствовали в Афганистане, поддерживая противоположную группировку, но действовали хитрее — тайно направляя туда своих военных советников (именно так действовал СССР во Вьетнаме), одновременно планомерно убеждая мировую общественность, что Советский Союз в данном случае является агрессором. Как и было задумано, война в Афганистане выкачала из Советского Союза десятки миллиардов рублей и подготовила почву (что, собственно, и требовалось!) для кардинальных изменений в политическом государственном строе. По официальным данным война унесла жизни около 14 тысяч военнослужащих, более 35 тысяч оказались ранеными или увечными, каждый, кто прошел «афган», вышел оттуда, имея особое состояние психики, которое позднее окрестили «афганским синдромом». Для советского народа война закончилась 15 февраля 1989 года: в этот день из Афганистана выведены советские войска.

Но с выводом советских войск война в Афганистане не завершилась, потому что туда вступили «миротворцы» — войска блока НАТО, а противостоявший ему блок стран Варшавского договора к тому времени перестал существовать.

Натовцы, имея базы в Пакистане, который граничит с Афганистаном, по официальной версии защищали афганцев от воинственных приверженцев движения «Талибан», которые рвалась к власти. Делалось это своеобразно — ковровыми бомбежками всех мест, где якобы находились вооруженные отряды сепаратистов во главе с одним из лидеров террористической организации «Аль-Каида» Осаной Бен-Ладеном, при этом, конечно, погибало немало мирных жителей. И, несмотря на это, почти вся территория страны по-прежнему контролировалась талибами.

День, когда последний советский солдат покинул афганскую землю, стал всенародным праздником, и он ежегодно отмечается со слезами радости и горя, как и 9 мая. Но зато в самом Союзе, как в семье, где нет мудрого старейшины, начались раздоры. Азербайджан не ладил с Арменией в Нагорном Карабахе, в Таджикистане появилась — неслыханное прежде! — оппозиция, начались бои. Настоящая раковая опухоль развивалась в Чечне, где, обласканный российским президентом, Джохар Дудаев, бывший полковник авиации, почувствовав запах власти и денег, решил создать новое государство, в котором желал властвовать безраздельно. Российское правительство долго не обращало внимания на то, что происходило в Чечне, где после раздела военного имущества осело много, столь милого воинственным чеченцам, оружия от пистолетов до танков и пушек. Не возникло беспокойство даже после серии фальшивых банковских документов, предъявленных лицами чеченской национальности, и по которым были получены с помощью банковских служащих-взяточников (эти факты стали известны позднее) крупные суммы денег. Не были предприняты меры даже после того, когда массовой волной прошли ограбления поездов, следовавших по территории Чечни, в один из таких налетов была убита проводница. В самой же Чечне начались репрессии против русского населения, которое оказалось там еще во времена войны после депортации чеченцев за их предательские действия в тылу советских войск после освобождения Кавказа от фашистской оккупации. После смерти Сталина чеченцам и прочим депортированным — калмыкам, немцам, крымским татарам — было разрешено возвратиться на историческую родину. Кто-то возвратился, а кто-то остался на прежнем месте. Однако в конце восьмидесятых, когда завершилось окончательное «разоблачение» культа личности Сталина, поднялась новая мутная волна — на сей раз на ее гребне оказались радетели репрессированных и депортированных, и под их истеричный вой: «Русских вон!» — в Крым и Чечню хлынули молодые, задиристые и наглые люди, которые выросли в иных местах, но теперь решили поселиться на своей «исторической» родине, и на этом основании буквально вышвыривали из жилищ прежних обитателей, несмотря на то, что дома были построены русскими переселенцами.

Русских грабили и убивали, а российское правительство по-прежнему словно и не замечало Чеченский гнойник, который прорвался неожиданно и страшно: Дудаев окончательно вышел из повиновения, и в Чечню ввели войска — в самый декабрьский мороз 1995 года, думая, что быстро справятся с Дудаевым. Но министр обороны Павел Грачёв, видимо, не помнил истории Великой Отечественной войны, не был стратегом, каким ему полагалось быть по должности, в разработке военных операций он стоял на уровне лейтенанта, если не сообразил, что наступление зимой — гиблое дело. Даже развенчанный Сталин и то тянул время в надежде, что фашисты не вторгнутся в страну зимой, если удастся продержаться лето, именно поэтому и был подписан с Германией Пакт о ненападении.

Начался девяносто шестой год с начала века. И начался он с войны.

Горе, горе, горе…

Горе пришло в дом, где жили Изгомовы: в соседний подъезд родителям принесли страшную весть — их сын погиб, похоронен в Чечне. Весть принесли русские беженцы, сумевшие вырваться из ада войны. Они рассказали, что подобрали на улице тяжело раненого солдата. Доставить его в госпиталь не могли: вокруг чеченские боевики, впрочем, где госпиталь они тоже не знали. Несколько дней парень жил, и, умирая, оставил адрес родителей, чтобы им сообщили о его смерти. Похоронили молодого солдата прямо во дворе дома, Оказавшись вне Чечни, беженцы посчитали своим долгом разыскать родителей солдата и сообщить страшную весть, указать, где могилка его.

«Господи, горе-то какое… — посочувствовала соседке Александра и тихо порадовалась, что Антон не попал в эту никчемную безрассудную военную заваруху: из-за слабого зрения и последствий нескольких сотрясений Антона в армию не взяли. — Господи, сколько же могил русских солдат на свете пораскидано! Остров Даманский, Афганистан, Нагорный Карабах, Таджикистан, Чечня…»

И всплыла, зазвучала в ней давняя песня, написанная ещё в техникуме: «Я не была на войне, я родилась позднее, я не была на Двине и не сражалась на Шпрее, но не вернулся мой младший брат, а в двадцать лет это страшно: землю обняв, остался лежать навеки солдат на Даманском…» Но напрасной оказалась гибель тех парней: Китай углядел в мутной волне российской лжедемократии возможность затребовать Даманский обратно. И добился своего: этот искалеченный снарядами остров, политый кровью молодых российских солдат, вернули Китаю. Вслед за Китаем предъявили свои «права» на Курильские острова японцы, Литва стала требовать Псковскую область.

«Вот и в Чечне будет то же самое — напрасная гибель парней, которым ещё жить да жить», — подумалось Александре с горечью, и она даже не подозревала, насколько мысль её окажется через два года верной…

Новый год Александра любила больше всех праздников, наверное, потому, что в памяти ее навсегда остался тот далекий предновогодний вечер, когда она «ехала» на Белый Яр к тётушке на плечах Насекина. Это был её первый настоящий праздник с подарками, танцами возле ёлки. С тех пор было много праздников — весёлых и грустных, они улетучивались из памяти как ненужный хлам, а самый первый запомнился.

Новый год — семейный праздник, но несколько лет подряд Александра встречала Новый год в большом и дружном коллективе, в котором оказалась совершенно случайно — в хоре. Туда её пригласила одна знакомая женщина, и Александра, наведавшись однажды на репетицию, решила посещать хор: может, легче будет на душе после печальных событий в её семье. И это, в самом деле, спасало от невесёлых мыслей, потому что в хоре, наряду с фанатиками-певцами, было много одиноких людей, ищущих внимания и доброго отношения к себе вне своего семейного мира. Потому и праздники встречали вместе, расходясь иной раз под утро, проводя время в разговорах и песнях. В один из таких дней Александра познакомилась с Алексеем Балковым, спокойным и медлительным парнем. Его привел с собой один из хористов, рассказав, видимо, что в хоре занимается много молодых девчонок. Но Балков не обратил на них внимания, ему почему-то приглянулась Александра, и он весь вечер просидел рядом с ней, а когда она начинала танцевать, то оставался на месте, не сводя с женщины восхищенных глаз, потому что сам плохо танцевал.

Александре было приятно внимание этого увальня, но сразу откликнуться на его призывный взгляд не могла: в душе не погасли еще отголоски после бурного романа с другим человеком. Любовь к нему ворвалась в её душу, словно ураган, опалила, но не суждено было им остаться вместе: Иван был женат, а она не могла заставить себя преодолеть внутренний душевный барьер, чтобы решиться на разрушение другой семьи. Может быть, и напрасно так думалось, но Александре казалось, что потом всю жизнь перед глазами будет маячить укоризненное лицо дочери её любимого. И это надрывало сердце, которое и так ныло-болело от тоски по милому, от угрызений совести, что крадет чужое счастье. Так и не решилась Александра сказать ему «да» на предложение соединить судьбы.

Александра знала, что Балков придёт с приятелем в хор встречать новый год, и решила остаться дома с детьми. Но сыновья заявили, что уйдут из дома: приехал друг Антона и пригласил ребят к себе в гости. Сыновья ушли с ночевкой, а она колготилась по хозяйству, готовя праздничный ужин для себя и завтрак для сыновей, наводила последний лоск на квартиру. А внутри нарастало непонятное напряжение в предчувствии какого-то события. До полуночного новогоднего часа оставалось несколько минут, и Александра уже еле сдерживала эту непонятную внутреннюю дрожь. Неожиданный звонок в дверь ударил по натянутым нервам, заставил броситься к дверям, распахнуть её, и она тотчас охнула, бессильно привалилась к косяку: на пороге стоял Алексей Балков. В одной руке он держал полиэтиленовый яркий пакет, а другая рука была за спиной.

— Здравствуй, это я… — он улыбался сдержанно, зубы едва блестели из под черных густых усов. — Я был на вашем вечере, но тебя не нашел, и вот решил зайти…

— Боже мой! — всплеснула женщина руками. — Как ты меня нашел?

Буков опять блеснул зубами:

— Кто ищет, тот всегда найдет… — не решился сказать, что адрес ему сообщила руководительница хора.

— Заходи, — пригласила Александра, и он, перешагнув через порог, плавно вывел руку из-за спины и преподнес ей три пушистые бордовые гвоздики, упакованные в целлофан.

— Ой! — всплеснула руками Александра, приняла цветы и застыла на месте, не зная, что делать, что сказать — до такой степени ей стало неловко и радостно. — «Ой, да что это я!» — охнула мысленно и вслух сказала: — Раздевайся, Алёша, — и коротко чмокнула парня в щеку, испугавшись своего порыва, почувствовала, как заалели щеки.

Балков разделся и степенно прошел в комнату, а когда следом за ним с вазой для цветов вошла и Александра, он спросил:

— А дети твои где? — он знал, что у Александры двое сыновей: видел их на репетиции, а с Пашкой даже подружился.

— К другу пошли, так что я сегодня одна, — просто ответила она Балкову, и теплая волна всколыхнулась в груди оттого, что Алексей этому обстоятельству рад. Она взглянула на часы. — О! Уже скоро новый год наступит, садимся за стол.

И тут грянули торжественно куранты, их звон поплыл над страной, заполнил комнату, и Александре вдруг явственно привиделось, словно кто-то неслышно перевернул страницу громадного календаря — время сдвинулось назад на целый год. Балков осторожно коснулся своим бокалом края бокала Александры: «С новым годом, милая…» — но вслух сухо произнес:

— Поздравляю с праздником, желаю всего хорошего.

— И я тебе желаю, — откликнулась Александра, глянула лукаво поверх бокала на Балкова, потом пригубила шампанское и легко губами коснулась его щеки.

Алексей вспыхнул, замер, не зная, что делать, и тогда Александра поставила свой бокал на стол и провозгласила:

— Теперь и ты можешь меня поцеловать.

Балков ошарашенно уставился на неё, потом залпом выпил шампанское и приник к губам женщины, о которой думал уже несколько месяцев. Александра ответила на поцелуй, подумав: «Как странно, я почти его не знаю, но мне приятны его поцелуи, объятия. Я влюбилась?»

Потом, спустя несколько часов, лежа рядом с Балковым, Александра с улыбкой смотрела на его лицо, поглаживала легкими касаниями его щеки, ворошила волосы и думала о том, что вот именно так, наверное, и её мать ночами всматривалась в лицо Кима. «Как странно, Алёша тоже намного моложе меня, как и отец был моложе мамы… Господи, да я же повторяю её путь с опозданием на десять лет! Мама овдовела в двадцать шесть, я осталась одна в тридцать шесть, она встретила Кима в тридцать, я…» Но Александра отличалась от Павлы: она научилась сдерживать душевные порывы, была упорной в достижении своей цели и единственной среди родственников, чья душа без устали работала, поэтому, наверное, и не понимали они её желания объединить род в единое целое — это шло вразрез с их восприятием жизни.

— Давай поженимся, — сказал в одну из встреч Балков. — Я люблю тебя.

Александра тепло улыбнулась, поцеловала его и твердо, как когда-то и мать, ответила:

— Нет.

— Почему? — заволновался парень, не знавший до Александры женщин, как выяснилось в первую ночь. — Я что-то делаю не так?

— Всё так, — опять поцеловала его Александра. — Просто ты моложе меня на двенадцать лет, и у нас со временем возникнут проблемы. Лучше давай всё оставим так, как есть.

Балков надулся. Он уже однажды заявлял, что ему хочется иметь ребенка, но Александра тогда перевела разговор на иную тему, а он, оказывается, не забыл о том, понял, что Александра не решится на такое вне брака, потому и сделал ей предложение. Но долго сердиться на неё не мог, потому ночь прошла в бурных ласках. Рано утром, как всегда, Балков покинул ее квартиру: Александра не хотела, чтобы дети видели её любовника.

Прошла зима, весна, наступило лето, и однажды Балков, уходя, спросил, не глядя на женщину:

— Ты так и не хочешь выйти за меня замуж?

Александра лишь печально улыбнулась в ответ, покачав отрицательно головой. Балков сверкнул глазами, и ушел, не поцеловав женщину на прощание. А она вернулась в комнату, рухнула на постель и заплакала от понимания, что Алексей ушел навсегда, и вот она вновь одна, и неизвестно, правильно ли поступила.

Как мало мы порой ценим то, что имеем…

— Александра Павловна, — врач смотрела строго, — вы совсем не бережёте свое сердце. Так нельзя.

Конечно, нельзя. Но не могла иначе Александра: пропускала через него всё, что происходило вокруг и с ней, и с другими. Потому-то случился неожиданный сердечный приступ. Она отказалась лечиться в стационаре — все там стало так же неуютно и странно, как по всей стране. Уже несколько лет существовала страховая медицина, многие услуги стали платными, но плата шла не напрямую медикам, а сначала — посредникам, различным страховым медицинским компаниям, которые росли, как грибы после дождя. И без того было плохо в больницах, а в девяностых годах стало ещё хуже — не хватало лекарств, в иных больницах даже постельное белье приносили больные с собой. Потому-то Александра и решила взять путевку в санаторий не столько для лечения, сколько просто хотела отдохнуть от всего: устала она, ох, как устала…

В санатории все мужчины становятся холостыми, а женщины — незамужними. Так легче знакомиться. Но сосед Александры по столу признался, что женат, имеет дочь, однако ничто человеческое ему не чуждо, то есть, иными словами, пофлиртовать он совсем не прочь. И тут же принялся обольщать Александру.

Леонид, так звали обольстителя, был врачом-реаниматором, но профессией совсем не гордился, сказав, что реаниматоры — сантехники медицины.

Александра удивленно приподняла брови: как это понимать?

— Видишь ли, — Леонид, познакомившись, сразу же перешел на «ты», резонно считая, что «выканье» никак не способствует сближению. А он явно желал сближения и не только платонического. — К нам такие пациенты попадают, что нахлебаешься и дерьма, и блевотины…

Александра дернула носом, дескать, не надо грубостей, но Леонида было не остановить. Его друг, тоже отдыхавший в санатории, сказал, что Леонид обычно молчалив, сосредоточен, однако Александра не увидела в новом знакомом ни сдержанности, ни сосредоточенности: слова из него сыпались горохом. Впрочем, Александра всегда предпочитала больше слушать собеседника, чем говорить сама. Словесно её «прорывало» лишь, когда мужчина нравился. От боязни, что признание будет принято со смехом, женщине казалось — её душа скукожится, свернется в комочек и никогда больше не станет прежней. Уж сколько раз испытывала чувство влюбленности, но ни разу сама первой не призналась в том, даже Антону Букарову. И вместо простых, ясных слов: «Я хочу быть с тобой» — молола такую чушь, лишь бы не возникла звенящая пауза, что иногда диву давалась. Наверное, такое происходило и с Леонидом, но, в отличие от других мужчин, он сразу заявил, что платонической симпатии ему мало.

— Ты ведь женат, как ты можешь жене изменять?

— А я и не изменял никогда, — ответил Леонид. — Это случится впервые с тобой, — они сидели, разговаривая, в полутемном холле, и потому рука Леонида смело лежала на плече Александры. Он привлек женщину к себе еще ближе и неожиданно крепко поцеловал в губы. Другая его рука скользнула по её животу в запретную область. Александра дернулась, пытаясь освободиться из его рук, но не зря Леонид назвал себя сантехником медицины: руки у него железной крепости.

— Нет, — сказала она после продолжительного поцелуя, хлопнув по руке-нарушительнице. — Ты сошёл с ума.

— Ничего не сошёл, — возразил он. — Что безумного в том, что я хочу быть с женщиной, которая мне нравится? Вот именно здесь. Именно сейчас я хочу быть с тобой.

— Нет! — почти крикнула Александра. — Не здесь и не сейчас. По-твоему, я могу завалиться с мужчиной по первому его требованию где угодно, хоть под забором?

Леонид пришел в себя. Отпустил Александру и вжался спиной в угол дивана. Через некоторое время тихо произнес:

— Извини, я, в самом деле, сошел с ума… И ты в том виновата. Я не могу сдерживаться, видя тебя.

Александра ошеломленно молчала: такого напора она не испытывала давно, думая, что годы не придают шарма, уносят прочь молодость. И вот, оказывается, она ещё способна влюбить в себя мужчину, способна его увлечь, зажечь желанием обладать ее телом, а между тем, и пальцем для того не шевельнула, лишь один раз во время танцев позволила Леониду обнять себя покрепче. Она могла сейчас пойти с ним в его или свою комнату, и… Но как же любовь? Она Леонида не любит.

А Леонид избрал иную тактику: в очередной танцевальный вечер начал нахально ухаживать за одной из отдыхающих женщин, которая «стреляла» глазками во всех мужчин, желая, видимо, отдых свой использовать в полной мере. Леонид танец за танцем неизменно приглашал «артиллеристку», а на Александру, искоса поглядывал, видимо, пытаясь определить её отношение, но лишь натыкался на тяжелый презрительный взгляд. Начни он ухаживать за другой женщиной, Александра, может быть, и внимания не обратила, но Леонид выбрал именно эту, даму явно легкого поведения, которой все равно, где и с кем быть, и вот этого Александра никак не могла ни понять, ни простить. Выходит, Леониду тоже всё равно, с кем быть, за кем ухаживать? И это после вчерашнего их разговора?

«Да уж не ревнуешь ли ты?» — ухмыльнулась Александра самой себе, и вынуждена была признать, что такое поведение Леонида ей и впрямь неприятно. Но это было не то щемящее чувство боли, когда она узнала, что Виталий изменяет, это просто была обида, что мужчина, претендующий на её любовь, неожиданно увлекся другой женщиной. И все-таки она не хотела общения, за которым ничего, кроме похоти, нет.

Александре хотелось, чтобы рядом был другой человек, по которому до сих пор тосковала её душа… Но тот и не подозревал об этом.

Ах, Александра, Александра, кому ты предназначена в этой жизни?

На предприятии, где Александра уже несколько лет работала редактором многотиражной газеты, один за другим организовывались другие отделы с непривычными названиями — маркетинга, коммерческой тайны и экономической безопасности… Узнав, что Александра родом с Урала, начальник отдела маркетинга предложил ей командировку в Екатеринбург и Нижний Тагил, чтобы разузнать потребности региона в продукции их завода. Конечно, Александра согласилась, решив выгадать время и заехать в Тавду.

В плане поездки стоял и Альфинск, где жили тётушки. Роза Егоровна заказала племяннице пропуск: любопытно узнать, какой та стала после нескольких лет разлуки со времени похорон Геннадия. Роза была тогда удивлена серьезностью Александры, это была не прежняя длинноногая девчонка. А больше всего была удивлена тем, что Шурка, дочь неудачницы-сестры — таковой она считала Павлу — стала не просто самостоятельным человеком, а имела высшее образование, хорошую работу и, видимо, пользовалась уважением своих друзей и коллег. И уж совсем была изумлена, когда Шурка вдруг протянула ей новенькую книгу, на которой… стояла нынешняя фамилия племянницы.

— Шур, это твоя книга? — всплеснула руками тетя.

Александра усмехнулась, и сдержанной улыбкой напомнила Розе Кима Фирсова. С годами племянница ещё больше стала походить на отца: те же разлётистые, сросшиеся на переносице брови, серые спокойные глаза. Взор был внимательным, пристальным и всё примечающим, казалось, обладательница серых глаз старается заглянуть в самую душу, мол, каков ты, человече… Взгляд тот не напоминал Розе ни Кима, ни Павлу, наверное, и впрямь, многое передалось племяннице от прабабки-староверки, права, видимо, Ефимовна, уверяя, что младшая дочь Павлы характером похожа на её свекровь.

— Моя, — кивнула, улыбаясь, Александра.

— Ты стала писательницей? — ахнула Роза Егоровна. — Вот это новость!

Александра победно глянула на тётю: вот я вам и доказала, что не лыком шита, не бестолочь. А та все ахала:

— В нашем роду есть писательница! — и деловито осведомилась. — А прибыль-то хоть есть? Писатели, говорят, богатые люди.

Александра улыбнулась: в этом вопросе вся сущность женской части родни — прибыль, деньги, желание быть «не хуже других». Не лучше, а именно — не хуже, но только на бытовом уровне, и потому, если Зоя покупала себе новый шкаф, Роза тут же покупала такой же; Зоя приобретала модное платье, и сестра в лепешку разбивалась, чтобы купить такое же… И невдомёк было обеим, что кроме материальных ценностей существуют и душевные потребности, и они перевешивают в Александре тягу к материальному благополучию. Конечно, Александра не отвергала этого благополучия, наоборот, делала всё, чтобы её усеченная семья ни в чем не нуждалась. Она изо всех сил старалась обеспечить будущее своих детей, хватаясь за любую работу, лишь бы увеличить семейный бюджет, и всё-таки считала, что деньги — не главное в жизни человека.

На следующий день, завершив дела, Александра уезжала. Зоя Егоровна так и не встретилась с ней.

На Тавду приходился тоже один день.

Ранним утром поезд привёз Александру в родной город, а вечером он же должен был увезти. Она вышла на перрон, не спеша идти к вокзалу, который был всё такой же — деревянный, неуютный, спрятавшийся в зарослях желтой акации, но тополя рядом с ним стали ещё выше и развесистей, обеспечивая плотную защиту от летнего солнца. Вздохнув, Александра пошла в камеру хранения, чтобы сдать вещи и налегке отправиться по заводам, где можно было заключить договоры на поставку продукции её завода.

Семь лет отделяли Александру от последней встречи с городом. Он стал как-то тише, казалось, даже меньше, потому что тавдинцам приходилось несладко в условиях рыночной экономики — так теперь назывались современные экономические отношения. Почему-то не стала нужна древесина, фанера, гидролизный спирт и лесовозные прицепы, всё то, что когда-то славилось качеством, и нужно было всей стране и зарубежным партнерам. Это видимое затишье больно ударило по сердцу Александры, и она порадовалась, что живёт в другом городе, где жизнь уж если не бурлит, то и не затихает. Там тоже не работает часть заводов, но такой атмосферы уныния и безысходности, которую увидела в Тавде, нет.

За один день Александра не сумела встретиться с друзьями, побывала только на заводах. Её собеседники смутно припоминали девичью фамилию, те, кто постарше, помнили, оказывается, и Павлу Фёдоровну, все смотрели с уважением на Александру, потому что Дружниковы-тавдинцы до сих пор в почете.

Александра, пока оставалось время до поезда, побывала у своего двоюродного брата по девичей фамилии и его сына. Борис вспомнил её, вытер ладонью набежавшие слезы — он старше даже Виктора Копаева. А младший Дружников, тоже Виктор, представляя гостью жене, на вопрос, кто она, весело ответил:

— А, и сам не знаю. Родня, и всё.

Александра была рада короткой встрече и с городом, и с Дружниковыми. В сердце затеплился огонёк, который не погас даже от случайной встречи с двоюродной сестрой Виталия, которая сделал вид, что не узнала свояченицу. Впрочем, и в самом деле могла не узнать. Не было и грусти, что не смогла побывать на могиле родителей. Когда поезд, неторопливо постукивая колесами на стыках, миновал окраину города, она прильнула к окну, стараясь разглядеть в вечернем сумраке городское кладбище и приметную рогатую березу на могиле матери и Смирнова. Вот смутно прорисовался штакетник забора, мелькнула береза, и Александра мысленно послала в темноту свой прощальный привет матери, извиняясь, что не побывала на сей раз у неё «в гостях»…

Бывают в жизни человека годы, неприметные и тихие, ничем особенным не отмеченные. Но у Александры было не так. Каждый год — важная веха жизни. И это тем более запоминалось, что двадцатый трудный и бурный век был на самом излете. Канет в лету целое столетие, но долго будут помниться его последние годы, хоть и трудные, но это — жизнь не только поколения Александры, они — часть жизни её сыновей.

Александра и не предполагала, что после кратковременной командировки в родной город, она еще раз побывает в нём, но теперь с младшим сыном.

В Тавде, несмотря на жизненные трудности, думали о душе человеческой, о её полете, видимо, надеясь, что это поможет пережить трудности. Что же, тавдинцы, пожалуй, были правы в своем убеждении и надежде. Александра, оставив у главы администрации свою книгу, и не подозревала, что на следующий год вновь окажется в Тавде, но уже в качестве писательницы и барда, и когда пришло приглашение на песенный фестиваль, её радости не было предела. На семейном совете решили, что с ней поедет Павел.

Антон проводил их на вокзал. Александра смотрела через вагонное стекло на старшего сына, который старался бодро улыбаться, но в глазах таилась печаль: ни она, ни дети не любили расставаться. Зато Павел был доволен и привычно строил брату рожи: мальчишка уже забыл, когда уезжал из города, и всё ему было интересно, забавно. Поезд плавно тронулся с места, Антон еще раз прощально махнул рукой, и Александра, как бывало раньше во время поездок, облегченно вздохнула, отбрасывая грусть: прощание позади, надо думать о дороге и том, что ждет впереди.

Воспоминания не давали Александре спать, и в то время, когда Павел и попутчики мирно сопели на своих полках, Александра смотрела в окно, всматриваясь в знакомые названия станций, в очертания вокзалов. И думала, какими стали её техникумовские подруги — никого, кроме Нонны Лесовой, которая теперь Крюкова, она с тех пор не видела.

В Самару (так теперь именовался Куйбышев) прибыли, как прежде, под вечер. Александра жадно всматривалась в лица людей: отправила телеграмму Нонне, что будет проездом в Самаре. Но, как потом оказалось, заполошная Нонка решила, что надо встречать поезд из Екатеринбурга, и никого не встретив, разозлившись, не поехала вновь на вокзал.

Александра до самого отправления стояла возле вагона, перепугав тем сына:

— Мама, входи в вагон, отстанешь, ну мама, скорее же…

— Паш, да не отстану я, — отмахнулась она от его просьбы, но, увидев закипавшие слезы в глазах сына, вошла в вагон.

Тринадцатилетний Павел был не таким храбрым, как в Ростове-на-Дону, когда пустился искать мать, всполошив тем всю городскую милицию и чуть не доведя до инфаркта квартирную хозяйку Александры. Сейчас он понимал, как страшно остаться одному среди равнодушной толпы, потому что в глазах иных вокзальных побирушек видел тоску. Понимал уже, что самый главный его защитник в жизни, его опора — мать. Она бывает раздраженной, ворчливой, иногда несправедливо, на его взгляд, наказывает, но нет в мире человека, который бы так бескорыстно вставал на его защиту и в ущерб себе помогал. В дороге Павел вел себя как взрослый мужчина, потому нес тяжелые сумки, набитые книгами, приносил чай и ходил за покупками в вагон-ресторан, и в то же время это был обычный мальчишка, который мог запросто растеряться, оказавшись без матери.

А поезд мчался вперед…

В Екатеринбурге, хотя стоял конец августа, был мрачно, холодно, дождливо, и Александра с сыном просидела несколько часов на вокзале, дожидаясь поезда в Тавду. Екатеринбургский вокзал стал намного больше, благодаря пристроенному крылу, но всё такой же суетный и многолюдный, как прежде, потому что через него следовали пассажиры во все концы страны: нет направления на Урале, в маршруте которого не значилась бы станция Свердловск — с переменой имени города, название станции не изменилось. Только на короткое время Александра покинула вокзал, чтобы купить теплую обувь себе и куртку сыну: одежда южан совсем не подходила к уральскому климату.

И в Тавде сыпал мелкий нудный дождь, и настроение пасмурное не проходило, однако показалось: тучи разбежались от сердечной встречи на перроне.

На фестиваль в Тавду приехали барды и поэты со всего Урала и даже из Москвы. Приезжих на автобусах отвезли за город в пионерский лагерь, разместили в большом двухэтажном корпусе, а некоторых — в небольших коттеджах. Александре отвели двухместную комнату в коттедже. И хотя по-прежнему сыпал дождик, было прохладно, настроение у неё стало солнечное: она вновь в Тавде! И уже не возникло тягостного чувства горечи, не было ощущения несчастья, которое преследовало её многие годы. Тавда перестала быть для Александры несчастливым городом, а стала просто городом детства, местом, где можно помечтать, но уже много незнакомых людей на улице, скользят равнодушные взгляды по её лицу, и редко, кто вдруг вскрикнет удивленно: «Это ты? Здравствуй!»

И как десять лет назад, она с подросшим Павлом ходила по улицам родного города, побывала и возле дома на бывшей улице Сталина, где родилась и выросла, откуда выпорхнула в больший мир, скрывавшийся за сосновыми лесами, окружавшими город. Палисадник возле дома снесли, и даже следа не осталось от маленького садика, который создала Павла Федоровна, лишь громадина-тополь посреди двора по-прежнему шелестел листвой, видимо, не хватило сил уничтожить его: тополь в три обхвата — это вам не жалкие прутики смородины.

Александра погладила корявую кору тополя, прикоснулась рукой к одной из веток, мысленно пожелала ему: «Живи сто лет», и тополь, казалось, прошелестел в ответ: «Будь и ты здравой…» И вновь задумалась Александра о своей судьбе, о том, что Тавда — словно некая отправная точка. Её собственная жизнь — замкнутый круг, но всякий раз, оказавшись в родном городе, Александра почти зримо ощущала, что стоит уже выше прежней стартовой точки. И где бы ни находилась Александра, Тавда не отпускала её душу из своих объятий. Об этом она впервые задумалась, когда разбирала архив матери. Она вспоминала все, что рассказывала Павла Фёдоровна. И размышляя о том, соединяя воедино все жизненные странности, которые, казалось бы, только случайности, Александра с удивлением осознала, что по жизни её ведет вперед невидимый поводырь, о котором она и не подозревала. Ей суждено было встретиться с Изгомовым, раз не соединились их роды с помощью старших детей, потому ей так хотелось вернуться в Тавду. Там была развилка ее жизненной дороги, а чтобы она выбрала тот путь, по которому сейчас шла, может, и предначертано было умереть матери именно тогда. Это было похоже на мистику, но Александра давным-давно поняла, что хоть человек и кузнец своего счастья, однако счастье человеческое зависит не только от него, а от кого-то ещё, но от кого — она не знала.

И может быть, она свою судьбу видела во сне, но не сумела это понять? Тогда она своим странным снам не придавала значения, но сейчас вспомнилось всё так ярко, словно недавно видела те сны. После смерти Николая Константиновича ей часто виделись кошмары: он гонялся за Александрой, размахивая топором, почти настигал, но всё-таки ей удавалось в самый последний момент ускользнуть из под страшного, величиной в пол-неба, острого, блестящего лезвия. Шура страшно кричала, но не слышала своего крика, не слышали и девчонки, жившие с ней в одной комнате, наверное, потому, что в этот момент Шура всегда просыпалась в холодном поту, а потом полночи лежала, вперив взгляд в потолок. В то время у неё появились первые седые волосы.

Кошмары закончились с рождением Антошки. В самую первую ночь, когда она оказалась дома после роддома, ей и приснился новый чудной сон. Сначала был давно знакомый кошмар, однако в тот момент, когда Шура должна была проснуться, вдруг перед топором возникла призрачно-легкая фигура женщины в белом одеянии. Она выставила вперед ладонь, словно щит, и тут же исчезли топор и лохматое чудище с лицом отца. Женщина обратила к Александре печальное лицо, показавшееся ей почему-то знакомым, и тихим голосом произнесла: «Тебе суждено развеять злые чары… Тебе будет трудно, но терпи, тебе дан терпеливый характер… Будет немало невзгод на твоем пути, но смело иди вперед, ты все преодолеешь, верь, сколько бы не было бед, ты рождена под счастливой звездой…» Белая фигура постепенно стала прозрачным зыбким маревом, как парок над пашней в теплый весенний день, и вскоре ничего не осталось даже от марева.

С тех пор Смирнов больше не являлся к ней во сне, но когда умерла Павла Федоровна, они привиделись ей вдвоем — счастливые и умиротворенные, словно, наконец, навсегда помирились.

Судьба, как Александра считала, была к ней благосклонна, вероятно, она и пришла к ней во сне в образе призрачной женщины. А может, её от несчастий хранила душа матери? Судьба — это цепь событий, это невидимая путеводная нить, которая ведёт человека по жизни. Даже переезд в другой город — не случаен, он был предопределен. «Где родился, там и пригодился», — любила повторять бабушка, Валентина Ефимовна. Александра родилась на улице Сталина, не раз покидала её, и вновь оказалась на ней, но уже в другом городе, потому что та улица, как выяснилось потом, тоже носила когда-то имя этого человека.

Судьба той же зимой преподнесла новый подарок: из Тавды прислали приглашение на празднование юбилея школы. Александра сначала опечалилась: ехать далеко, с деньгами напряжёнка. Но удалось выпросить командировку в Екатеринбург, и вновь поезд повёз ее через Уральский хребет в родные места.

Поезд «Свердловск-Тавда», как обычно, отправлялся поздно ночью. Александра заняла своё место в купе и сразу заснула, едва постелила постель. Спала на удивление спокойно и проснулась за час до прибытия. В окна вагона пробивался смутный зимний рассвет, и когда до Тавды осталась пара станций, проснулся и попутчик с верхней полки. Лица его Александра не видела ночью — в вагоне был полусумрак, не увидела и сейчас.

Мужчина пошел умываться, вернувшись, остался в коридоре у окна. Был он не очень высок, крепок и плечист, но глянула Александра на его голову, и ее опалило жаром: над правым ухом явственно виднелась седая прядка, точь-в-точь такая же, какая была и у Антона Букарова от рождения. Александра вжалась в угол своей полки, ей показалось, что глаза у нее огромные-огромные, так она их распахнула.

«Антон?! — полыхнуло в голове. — Вот повернется он, и что я ему скажу…» Но в этот момент проводница принесла билеты. На билете мужчины была совсем другая фамилия, и Александра облегченно вздохнула: судьба по-прежнему считает ненужной её встречу с Букаровым.

Школа, как тридцать лет назад во время праздника, сияла огнями. В длинном коридоре выстроились плечом к плечу бывшие выпускники. Александра смотрела на них и видела каждого совсем юным, веселым, с шалым огнем в глазах от избытка энергии, от бурлившей молодой крови. Знакомых лиц было мало — поразъехались бывшие выпускники по всей стране. Но те, кто остался в Тавде, почти все имели хорошие должности, правда, мало было в том толку: заводы работали в полсилы, а государственные служащие зависели от того, сколько налогов заплатят заводы. Её бывшие «пионерики» стали столь солидными людьми, что один из них начал явно ухаживать за своей отрядной вожатой, а она сейчас опять была той же самой девчонкой, как тридцать лет назад… Но среди друзей не было того, ради кого Александра и приехала — Антона Букарова.

Уходила Александра из школы вместе с одноклассницей, приютившей её на ночь. Они шли по тихим улицам, и, казалось, не было тридцати прошедших лет. Подруге тоже несладко пришлось в жизни: рано осиротела, рано овдовела, и с новым мужем бывают иногда проблемы, а всё-таки не растеряла юного задора.

Радуясь за нее — Инга работала главным бухгалтером лесокомбината — Александра слегка завидовала её житейской мудрости, умению ладить с людьми, смелости: взвалить на свои плечи такой заводище, как лесокомбинат да к тому же стоящему почти на коленях — это надо иметь мужество.

«Есть город, в котором давно не живу…» И как же порой хотелось Александре вернуться в свой родной город навсегда! Однажды такая возможность чуть не стала реальностью, когда ей предлагали должность директора типографии либо заместителя редактора городской газеты. Но не решилась Александра на переезд. Побоялась, что не справится, потому что была задавлена тогда семейными проблемами, которые обрушил на неё Виталий. Тем более что и в другом городе, в котором жила, Александра уже имела авторитет. Она стала не только журналистом, как мечтала в юности, но и тем, кем не довелось стать её матери, Павле Федоровне — писательницей. И город тот стал тоже родным и любимым.

Через неделю Александра вернулась домой. Она уже не переживала, что так и не увиделась с Антоном Букаровым, рассудив, что уж если у них ничего не получилось в юности, то вряд ли что-то всколыхнется в душах в зрелом возрасте: за плечами целая жизнь, свой круг интересов и знакомств. Зато с нетерпением Александру ожидал другой Антон — старший сын. Он стоял, сгорбившись, на продуваемом злым ветром перроне, вглядываясь в номера вагонов. Увидев, радостно бросился к ней, поцеловал в щеку, подхватил багаж и широко зашагал к автобусной остановке, по пути рассказывая домашние новости. Александра, слушая его, подумала, что, видимо, судьба её именно в том, чтобы рядом были только сыновья, и не надо ей никого, лишь бы у них всё было хорошо.

Дети… Двое высоких, красивых парней, рядом с которыми Александра становилась маленькой и хрупкой. Выросшие без отцовского влияния, они почти безоговорочно подчинялись Александре, правда, пробивалось в них иной раз «мужское начало», когда мужчины начинают считать себя выше женщины. Оба чувствовали себя, правда, не сознавая того, за спиной матери, как за каменной стеной, не то, что она в детстве, когда приходилось самой решать все проблемы не только свои, но и семейные. Словом, семью Александра всё-таки сумела сохранить, поддерживая в ней мир и согласие. А вот счастлива ли она? Ну, это, смотря как расценивать счастье — у каждого оно измеряется своей мерой. Александра не считала себя несчастной, хотя треть жизни прошла в «соломенном вдовстве» разведенной женщины. Счастье, на её взгляд, понятие столь большое, что отсутствие рядом постоянного мужчины — это просто жизненная мелочь.

«Мне не надо судьбы иной, той, что выдалась мне, — посвистывал ветер в ее ушах, и Александра улыбнулась своим мыслям и новой песне. — Мальчики, мои сыновья… Как сложится ваша судьба? И где же ты, моя любовь?»

Телеграмма о приезде Лиды не застала Изгомовых врасплох: давно уж она собиралась приехать, и вот, наконец, собралась.

Александра бросилась на рынок, пробежалась по магазинам и вернулась, нагруженная продуктами. Мужчины в это время усердно занимались уборкой. И когда Александра привезла сестру домой, в их квартире всё сверкало, а на плите в кастрюлях и кастрюльках дожидался праздничный обед. Сели за стол, сестра выложила свою «долю» — пакеты с вермишелью, сахаром, банки рыбы, сгущенки…

Александра фыркнула:

— Ты что, думала, что мы голодом сидим?

— Да нет, просто не привыкла отдыхать за чужой счет. Я и к Розе всегда езжу со своими продуктами.

Павел тут же съехидничал:

— Всё свое ношу с собой…

Взрослые оставили «шпильку» мальчишки без внимания, им и без того было о чем поговорить — не виделись с похорон Геннадия. С того времени в их роду было ещё несколько смертей — умер Александр Насекин, через год ушли на тот свет Копаев Сашка и его мать — сын и жена старшего брата Виктора. Да и тот уже плохо себя чувствует. И сёстры уговорились: кровь из носу, а поедут будущим летом к Виктору, да и на могиле матери Лида не была более двадцати лет.

Осень в тот год выдалась ясная, сухая и теплая. По утрам были заморозки, выпадал иней, но снега не было, и солнце оставалось чуточку тусклое, но радостное. На сердце Александры тоже спокойно и светло. Её младшему сыну Павлу исполняется шестнадцать лет. И сестра приехала очень кстати, угодила на его день рождения. И гости приглашены, и видеокамеру Лида привезла, чтобы увековечить торжественный день… И хорошо, что дети нашли общий язык с Лидой.

Уставшая в дороге сестра ушла спать, Александра принялась мыть посуду. Из радиоприемника негромко лилась песня, Александра вторила певцу:

— «… но мой плот соткан из песен и слов… всем моим бедам назло вовсе не так уж плох…»

Да, жизненный плот Александры Павловны Изгомовой не такой уж и хлипкий, хотя немало трепали его жизненные бури, пока не пристал к берегу, и он, в самом деле, соткан из песен и слов, как у Юрия Лозы, который сейчас пел по радио. Закончив дела на кухне, Александра направилась в свою комнату.

Лида спокойно спала, но к Александре сон никак не шел: завтра Павлу исполнится шестнадцать… Как у него сложится жизнь? И ярко, словно вчера было, вспомнилось давно пережитое, отболевшее…

… Боль методично ударяла в поясницу каждые пять минут, выгибала дугой Александру, сворачивала в клубок. И она молилась об одном: как бы тот человечек, который так упорно рвался из её тела на свет, не захотел покинуть свою обитель раньше утра. Тогда пришлось бы вызывать «неотложку», и семилетний Антошка, спящий за стеной, перепугался бы, увидев, что врачи увозят маму в больницу, а папа в это время на работе.

Под утро Александра забылась в коротком сне, и очнулась от легкого прикосновения губ Виталия к щеке. Увидев измученное лицо жены, полные страдания глаза, он испуганно спросил:

— Что? Уже?

— Да рано вообще-то, но как больно!

Александра подозревала, что её преждевременные схватки начались из-за приема синестрола, выписанного врачом. Она ходила тяжело, быстро набирала вес, молодой парень-врач с ее участка решил, что у нее будет двойня, даже сердцебиение на УЗИ определил двойное, и на свой страх и риск выписал декретный бюллетень на две недели раньше положенного. Чувствовала она себя прекрасно, и спокойно пришла на контрольный прием, который в тот день вела заведующая поликлиникой, пожилая женщина с брюзгливым лицом. Взглянув на дату, когда будущая мама ушла в декрет, и что ей, согласно больничному листу, полагается уже родить, строго нахмурилась:

— Вот всегда вы все обманываете, а потом в декрете перехаживаете, государство в растрату вводите…

Александра вспылила: она никого не обманывала, все рассказала без обмана, даже предполагаемая дата родов сошлась с расчётной, и если участковый врач решил помочь ей немного, то это его право, ну, а государство не обеднеет, если выплатит лишних пару десятков рублей. Она так и сказала:

— Никого я не обманывала, посмотрите дату первой явки, всё там написано правильно, и если врач решил меня отправить в декрет раньше, то у него, наверное, были на то основания и свои соображения, и потом — декретные не из вашего кармана будут выплачивать.

— Из государственного, значит, из моего, — сказала, как отрезала, главврач. — Вот вам рецепт, примите на ночь две таблетки, и утром — еще одну.

Александра купила синестрол, но, вопреки указаниям врача, выпила лишь одну таблетку. И вот ее корёжит полночи, а что было бы, если бы послушалась врача? О том она думать не хотела.

Виталий всполошился:

— Давай «скорую» вызову!

— Нет-нет! — испугалась Александра. — Рано ещё! Роды должны наступить через неделю!

Но муж все-таки вызвал «скорую».

В роддоме по положению плода определили, что роды и впрямь преждевременные, но схватки продолжались, потому решено было роженице дать стимуляторы и тем ускорить роды. А что такое стимуляторы, Александра прекрасно помнила — Антон появился на свет при их помощи, потому что срок не подошел, а воды внезапно «отошли», и Александру, чтобы не рожала «на сухую», под завязку напичкали стимуляторами. Ох, и ломало ее тогда, схватки были такие, что кровь хлестала ручьем, пока через несколько часов не родился, наконец, малыш. Родился и сразу — в крик, да так громко и басисто завопил, что акушерка рассмеялась:

— Никак певцом будет мальчишка, ишь, как голосит.

На сей раз всё произошло намного быстрее: через час родовая комната огласилась новым звонким рёвом — это подал голос второй сын Александры, сразу оповестив мир о своём рождении.

— Ого! — уважительно произнесла акушерка, которая несколько минут назад ругала женщину, что та, мол, плохо старается, не помогает малышу в рождении, приняв на руки толстенькое тельце орущего младенца. — Головастый, да еще и крикун! Богатырь он у вас, мамаша, настоящий, так что не мудрено, что на свет с трудом выбрался.

На следующее утро, когда Александра лежала уже в палате, под окнами раздался знакомый дуэт:

— Маманя! Мамуля!

Александра, перегнувшись через подоконник, бледная, осунувшаяся, глянула вниз. Там стояли Виталий и Антошка. Они одновременно закричали:

— Мама! — осведомился сын. — Когда ты домой придешь?

— Кто у нас? — спросил Виталий. И Александру немного кольнуло в сердце: она звонила вчера на работу мужу, но того так и не дозвались к телефону, под конец смены девичий голос произнес: «Извините, он сегодня не был на работе, сказал, что жена рожает, вот и поехал в роддом». Но Виталий у нее не был. Александра подавила возникшую обиду и ответила.

— Сын! Пашка!

Виталий подпрыгнул дурашливо на месте, как жеребёнок, подхватил Антошку на руки, закружил его и завопил:

— Ур-ра! У меня сын!

А спустя пять лет, усмехаясь, сказал малышу: «Нет, я не твой папа…» Это случилось, когда Виталий приезжал разводиться. Павлик, увидев мужчину, который был похож на фотографии его отца, спросил: «Мама, это мой папа?» Виталий усмехнулся и ответил: «Нет, мальчик, я не твой папа!» Пашкины глаза стали огромные, ничего не понимающие: как же так, ведь это его папа, он помнил точно. Да, детям трудно было пережить уход отца из семьи, потому что мальчишки гордились им. Пашка лет пять вспоминал Виталия, показывал фотографии в семейном альбоме и говорил: «Мой папа». А потом перестал рассматривать фотографии и однажды, когда ему было лет четырнадцать, заявил: «Вырасту, куплю машину, приеду к нему и дам в морду». Александра улыбнулась: «Для этого можно и на поезде приехать, но стоит ли бить ему морду? Пусть живет себе».

Как жил Виталий в новой семье, Александра не знала. Жил, наверно, уверенный в своей правоте, сумел за это время убедить себя, что поступил правильно, уехав от семьи, ведь уверял жену, что полюбил и хотел быть счастливым. А будут ли счастливы его дети, их мать — то его не интересовало. И, словно наяву, послышалось надрывное: «Я люблю ее!»

— И я не без любви жила, — прошептала Александра, стараясь успокоиться, потому что мгновенно вспыхнули воспоминания о своих былых встречах — и желанных, и просто для «поднятия тонуса», когда потом отворачивалась от партнера и закусывала губы, чтобы не расплакаться, что рядом был не Виталий, а посторонний человек, хотя и давно знакомый.

Незаметно её мысли свернули от воспоминаний на другую тропу. Лежала, смотрела в темноту. Мысли были о будущем: своём, своих детей и внуков. Выросло четвертое поколение, в ком есть кровь Фёдора Агалакова. Подрастает пятое поколение — его правнуки, внуки Александриных братьев и сестры. Как сложится всё у них? Ослабнет ли проклятие прабабки-староверки, посулившей несчастье потомкам своего сына «до седьмого колена»? Кто знает, ведь судьба только-только начала писать страницы их жизненной книги…

Шел девяносто седьмой год с начала века…

Глава XIV — Небесный поселок

Только солнце размашисто брызнет -

Снова спрячется гром у ворот…

Как извилисты линии жизни,

Если б все это знать наперед.

Я верю в них, небесных граждан.

Средь малых звезд или больших

Они отыщут нас однажды,

Как мы найдем однажды их.

Сергей Островой

Не стыдись, страна Россия!

Ангелы — всегда босые…

Марина Цветаева

Александра шла вдоль реки, а за ней струился длинными полосами туман, обгонял ее и клубился в сумраке, который становился все гуще и темнее: наступала ночь. Александре страшно идти, но назад дороги нет. Впрочем, она всю жизнь шла только вперед или, если случалась неудача, останавливалась и ждала, когда завершится черная полоса, и двигалась дальше. Уж такой она уродилась — целеустремленной и настырной.

Туман уже совсем загустел, стал похож на плотное облако. Александра смело вступила в это облако — влажное, теплое и совсем не страшное. Но все равно шла очень осторожно, ощупывая ногой почву, чтобы не попасть ногой в рытвину и не упасть. Было очень тихо, словно на свете не существовало вообще никаких звуков, Александра даже испугалась: не оглохла ли? Потому крикнула громко: «Эй!» — вскрик взметнулся рядом и заглох, завяз в тумане. Ощущение времени потерялось, и Александре казалось, что она идет в тумане целую вечность, ну, не вечность, но всю жизнь — наверняка. И вдруг туман расступился, будто занавеску кто-то отдернул, и она вышла на полянку, в центре которой горел костерок, и возле него виднелись неясные силуэты людей. Одни сидели, другие стояли или ходили, видимо, просто прогуливаясь, вокруг костра. Далеко еще до костра, но таким уютом и теплом от него потянуло, что Александра вздохнула облегченно всей грудью: наконец-то дома! Знала, что поляна не может быть домом, и все-таки радовалась: дома!

Она подошла к костру и даже не удивилась, увидев Геннадия, мать, Смирнова, еще каких-то людей, среди них были и знакомые лица — Евдокии, жены старшего брата Виктора, их детей Сашки и Татьянки. Возле Евдокии вертелся крохотный мальчишка, которого Александра не знала, но потом сообразила, что это, наверное, их с Виктором первенец — Коленька. И бабушка Валя грелась возле костра.

— О, Пигалица! Привет! — увидел ее Геннадий и махнул призывно рукой, мол, двигай к нам: здесь хорошо.

Александра вступила в призрачный свет от костра и, наконец, разглядела всех, кто тут собрался: ее родные и любимые люди, даже Изгомовы — Анатолий с Владимиром присутствовали. Ей стало жутко: все люди, которые грелись сейчас у костра, уже давно умерли, а тут — живые. Зомби, что ли?

— Да не зомби, — рассмеялся заливисто Геннадий. — На земле нас нет, только бренные останки в могилах, а мы — души людей, которых ты знала. А что такие вот живые, так ведь ты про нас, как про живых думаешь. Верно? — Александра согласно кивнула.

Это так: никогда она не вспоминала об умерших родственниках в момент похорон, они в ее памяти — живые. Как с живыми порой разговаривала, представляя, что они могут ей ответить. И во сне виделись они Александре чаще всего молодые и красивые, такие, какими сейчас предстали они перед ней на поляне.

— Вот, и я говорю, что мы для тебя — не мертвые, — вновь угадал ее мысли Геннадий.

Александра окинула взглядом приветливые лица и сразу увидела мать, удобно сидевшую в легком камышовом шезлонге, и кинулась к ней:

— Мамочка, родная, как ты? Легче тебе стало? — мать полгода лежала парализованной. Не могла принимать пищу и разговаривать. — Мамочка, прости, что не стояла рядом с тобой в смертный час! — не дождавшись ответа от матери, Александра опустилась перед ней на колени. — Мне было очень страшно!

Павла Федоровна погладила ее по голове почти невесомой, прохладной рукой:

— Я знаю, милая. И правильно сделала: нельзя умирающего человека тревожить — ему тогда труднее умирать. Душа цепляется за тело, и ей тяжело, хочется поскорее вырваться из ненужной оболочки, а не может. И я не виню тебя, ведь ты и сама всю жизнь винишь себя, а это намного труднее, чем попросить прощения и забыть о своей вине… Вот ты сейчас Ремарка перечитываешь, — Александра кивнула, соглашаясь и вместе с тем удивляясь, откуда мама это узнала, ведь ее не было рядом. — Так вот, он в своей книге написал очень верные слова: «Совесть обычно мучит тех, кто не виноват». Да и само название книги, как мудрая цитата — «Время жить и время умирать». Так что совестливым всегда труднее жить.

Александра опять кивнула: да, труднее… До сих пор корит себя, что, вероятно, не все сделала, чтобы продлить жизнь матери, хотя знала — покинет мама мир живых все равно; корит, что не все сделала, как положено по обряду погребения, но это произошло просто от незнания. Эта вина однажды привела ее в храм, чтобы поставить свечу за упокой души своей матери и Смирнова. С тех пор она в каждом городе стремилась побывать в церкви. Но лишь в двух чувствовала себя как дома, легко и свободно, откуда никуда не хотелось уходить — в Иверской часовне возле Кремля и в храме Донского монастыря. Дорога к Богу у каждого своя.

— Я помню, ты сказала, что будешь сниться мне перед неприятностью, а не снишься. Почему? У меня их — полно.

— Ну, это еще не страшно, — улыбнулась мать. Улыбка была удивительно красивая и молодая. И сама она тоже была молодая, точь-в-точь, как на одной из старых фотографий — черные косы лежали короной на голове, только одета в белые просторные одежды, словно дева Мария. За спиной шезлонга стояли двое, и Александра узнала в одном Смирнова, тоже черноволосого, молодого. Он выгнул дугой правую бровь, и взгляд его сверкал по-орлиному остро и задиристо. А второй… Максим Дружников, точная копия старой-престарой фотографии, которую когда-то Павла Федоровна увеличила и вставила в рамочку. Впрочем, иным Александра родоначальника рода Дружниковых и не представляла. Вот и сейчас он стоял строгий, прямой, слегка насупленный, в солдатской шинели, перепоясанной ремнем. «Интересно, с кем сейчас мама? — подумалось Александре. — С Максимом или батей?» — так она звала часто Смирнова.

— Доченька, браки свершаются на небесах, — сказала Павла Федоровна, и Александра так и не поняла, с кем же заключила мама небесный брак.

— Мам, так почему же ты сейчас мне не снишься? — повторила Александра. — Не снилась даже тогда, когда я разошлась с Виталием.

Павла Федоровна вновь улыбнулась и ответила:

— Это не было бедой. С одной стороны — да, беда, но с ним ты не добилась бы того, чего достигла потом. И я знала, что ты справишься с этой невзгодой. Прости его, да и все, пусть живет, как ему можется. Еще Мохандес Ганди сказал, что «умение прощать — свойство сильных. Слабые никогда не прощают». А ты у меня сильная, — Павла Федоровна сказала это с тихой гордостью, ласково глядя на младшую дочь.

— Да я уж давно простила. Ты же знаешь, я не умею долго злиться — от этого душа выгорает, свет становится черным.

— Правильно понимаешь. Это, действительно, так.

— Кстати, почему ты сказала, что все мои недоброжелатели будут наказаны через два года? — это, как ни странно, сбывалось. Бывает иногда, что человек не может находиться рядом с другим: словно задыхается при нем, тоска наваливается, из рук все валится, а тот словно чувствует это и давит, давит, загоняет жертву в угол… Но благосклонная судьба Александру с такими людьми всегда разводила по сторонам. И всегда… через два года.

— Потому что ты любишь все время гадать чёт-нечет, — Александра удивилась: и впрямь она с детства загадывала о чем либо на числа. Идет мимо состав с лесом — считает, и радуется, что вагонов четное число. Сложит-перемножит автомобильный номер, получится «чёт» — опять радуется. Но никому она об этой своей странной привычке не рассказывала, даже матери. А она вот знает…

— А что наказаны, — продолжала мать говорить, — так потому, что никому не позволено влиять на человеческую судьбу, кроме Бога. Каждому предстоит преодолеть свой путь, и счастлив тот, кто его угадает. Перед каждым человеком всегда два пути, и он должен выбрать тот, какой ему совесть подскажет. Ты никогда не думала, что ты всю жизнь стоишь, словно на перепутье? Даже тогда, когда спорила со мной и отцом, какую выбрать квартиру — на первом или третьем этаже, это уже был выбор. Мы настояли на первом, и путь твой пошел по правильному пути. А если бы ты переспорила нас, и мы жили бы на третьем этаже, наверное, мне, когда ты вышла замуж, было бы легче: курила бы на балконе, а не стояла ночами у форточки, боясь вас потревожить. Но это все же было отклонение от твоей дороги — небольшое, но отклонение.

— Ну ладно, это — отклонение. А почему так случилось, что я вышла замуж за Изгомова, а не за Стаса Нетина? Или кого-то другого?

— На это ты и сама давно ответила, разве не так? Боялась одна остаться в мой смертный час. С Антоном у тебя ничего не получилось, а Стас ждал, когда ты сделаешь первый шаг, потому что не знал, как к тебе подступиться, а Виталька рядом вертелся. Но, правда, не просто вертелся, он и впрямь любил тебя, я же видела. А потом, если бы твоим мужем стал не Виталька, может быть, и не уехала бы ты из Тавды, и не стала бы тем, кем стала. А у тебя есть свое предназначение, и это дано тебе свыше. И ты его, в конце концов, угадала. Я права?

— Да, мама… — Александра задумалась на секунду.

И правда, судьба всегда обозначала перед ней два пути — иди, куда хочешь, и она выбирала. Но суть в том, что если бы выбирала иной путь, все равно, наверное, пришла бы к некой следующей исходной точке, но более долгим путем. И вновь — перепутье, и она опять выбирала. Поступила на учебу в полиграфический техникум и, казалось, навсегда забыла о журналистике.

Но судьба все исправила.

Александра вспомнила, как за несколько секунд передумала ехать работать по направлению в Усть-Кут, потому что в техникуме на распределении предложили место в Свердловске. А Виталий Изгомов в это время маялся в Тюмени, ожидая эшелона, в котором демобилизованные солдаты должны были ехать на Байкало-Амурскую железнодорожную магистраль, БАМ, которая проходила как раз через Усть-Кут.

И это было началом того пути, по которому потом Александра зашагала. Интересно, если бы она поехала туда, оказался бы там Виталий или нет? И как сложилась бы ее судьба, если бы он туда не приехал? Но, наверное, это было тоже отклонением, и неведомый ангел-хранитель побоялся, что Шура выберет именно тот путь, потому директор техникума и сказал ей о вызове в Свердловск именно во время последнего, окончательного распределения. А Виталий, который был в ссоре с матерью, все же решился наведаться на родину, и, приехав, помирился с Валерьяновной. Вскоре он с ней снова поссорился, пожалев, что приехал домой, но тогда случилось именно так.

И почему Александра, в конце концов, уехала в Приволжск? Было много предложений по обмену квартирами в города Урала, причем, сразу же с устройством на работу. Но тогда она бы осталась полиграфистом, может быть, была сейчас директором какой-либо городской типографии, но не тем, кем стала. Ее словно кто-то задерживал перед отъездом из Тавды, но она уехала именно в Приволжск, где стала и несчастной, и невероятно счастливой. Да, и впрямь, всю жизнь Александра стоит на перепутье двух дорог…

— Мама, а помнишь часы, которые мы тебе с Виталькой подарили на день рождения? Знаешь, после твоей смерти они остановились, а вновь пошли, когда я поступила в университет на факультет журналистики. Они висели на стене, и Виталька, проходя мимо, просто так толкнул маятник, и часы не остановились, пока я не окончила университет.

— Это я тебе знак подала, что ты все делаешь правильно. И потом, я очень хотела, чтобы ты стала журналистом.

— Но тогда, почему ты снилась мне каждую ночь перед отъездом из Тавды, ведь предрекала неприятность, я же помню. По судьбе мне надо было ехать, а ты будто говорила: не уезжай! Я верила и не верила твоим словам. Знаешь, как я боялась уезжать!

— Извини, доченька, страшно мне было оставаться одной в Тавде, в могиле, за которой-то и присматривать было бы некому.

— Мама, сама же ты говорила, что могила — ничто, просто место поклонения, а душа может витать где угодно.

— И все-таки души привязаны к месту захоронения. Живые приходят на могилы, печалятся и тем помогают нам, душам, держать ответ перед Богом. Ваша печаль и молитвы — это заступничество за нас, грешных. Вы вспоминаете о нас, и нам становится легче. И я рада, что ты нечасто, но все же приезжаешь на наши могилы. Ты не чувствуешь, не видишь нас, но и мы с отцом прилетаем на свидание с тобой. Жаль, что Витя не бывает, и Лида — тоже. А вообще, «каждый человек носит в глубине своего „я“ маленькое кладбище, где погребены те, кого он любил».

Смирнов, подтверждая, кивнул, а Геннадий заступился за старшую сестру:

— У нее в Новороссийске сейчас тоже есть могила, мам, ты же знаешь! Эй, Семен!

Из тумана выступил Семен Дольцев, тоже молодой и красивый. Слегка покосился на Геннадия — живыми они враждовали, но сейчас, похоже, почти примирились. Александре молча приветственно кивнул, но она не обиделась — Семен всегда был молчуном.

— А бабушка Лукерья где? — поинтересовалась Александра.

— Сказать? — развеселился Геннадий. — Мам, сказать?

— Скажи, — разрешила Павла Федоровна.

— Да это ты сама! Недаром же бабушка звала тебя настырной кержачкой, ее душа стала тобой! — весело провозгласил Геннадий.

— Ой, — испугалась Александра. — Я не хочу злобствовать!

— А тебе это и не дано. Ты — искупление греха нашей дражайшей прабабки. Ее проклятие — наше одиночество и разрозненность рода. Сама же видишь — там, у вас, все живем порознь, не дружим. И все мы остаемся одинокими. У Вити Дуся умерла, у Лиды — Семен. Ты разошлась с Виталькой. Да и я, хоть и жил с Полиной, а любил все же Таиску, считай, тоже одинокий был. Лукерья опамятовалась, когда прокляла деда Федора и весь его род до седьмого колена, вот и выпросилась в ваш мир, стала тобой, потому ты и стремишься всех нас собрать воедино, подружить. Мы и здесь жили порознь, пока ты не поняла, в чем заключается проклятие прабабки — в нашей разрозненности. Ты там думаешь о том, как всех примирить, а мы здесь начали стремиться друг к другу. Видишь, я с Семёном помирился.

Да, Александра именно так и хотела — всех примирить, объединить. Но не получалось. Тетушки принимали Лиду, но не желали видеть Виктора и Александру. Зоя Егоровна, похоже, ненавидела всех детей Павлы Федоровны, кроме Лиды. Правда, помогала Геннадию обустроить личную жизнь, но делала это с нотациями и попреками. Нет, не удалось Александре объединить свой род!

— Брось заниматься самобичеванием, Пигалица, — прекратил размышления Александры Геннадий, — ты, считай, выполнила свою задачу. Видишь, сколько нас здесь? Ты ставишь свечи за упокой наших душ и тем объединяешь нас. У тебя не получается помирить всех в своем мире, но это происходит в нашем мире. Здесь нас столько, что можно целый поселок построить, если бы нам были нужны дома.

— Небесный поселок… — пробормотала Александра. И спросила: — Что, и Валерьяновна здесь?

— Здесь, здесь! Все мы здесь, вся родня. Говорю же, впору построить, как ты сказала — небесный поселок, столько нас здесь. И, главное, мирно живем, да, Семен?

Дольцев сначала нахмурился, а потом улыбнулся, верно, мол. А потом сказал Александре:

— Бываешь в Новороссийске, почему не навещаешь меня?

— Не моя вина. Я всегда хочу, да все как-то твои не соберутся меня туда проводить. Нам, живым, страшно по кладбищам ходить. Жуть почему-то берет от неизвестности, что там — за чертой смерти? А знаешь, со мной случай был смешной. Я как-то решила съездить к Лиде, а поездом от нас до Новороссийска можно было тогда только через Анапу добраться. И вот сижу в вагоне в Анапе, вижу — по вагону кот серый расхаживает. Я проводницам говорю, мол, котишка-то потеряется, увезете его. А они отвечают: «Это наш Сенька, мы его по дороге подобрали — пришел к вагону, грязный весь, зачуханный. Отмыли его, накормили, вот он и поехал с нами». И что интересно, кот со мной всю ночь спал, пока я его не отправила в купе проводников, потому что кот, во-первых, заболел — температура у него поднялась, я посоветовала, как лечить его, а во-вторых, побоялась, что кто-нибудь из пришедших пассажиров выбросит его из вагона. А когда утром зашла в купе проводников, он, представляешь, узнал меня! Замурлыкал! Уж, в самом деле, не ты ли это был? — засмеялась Александра.

— Ну, сестренка, ты уж не фантазируй: Семен в образе кота! — Геннадий опять рассмеялся. — Однако забавный случай, — и крикнул в темноту: — Изгомовы, швартуйтесь, хватит кругами ходить!

У костра появились Анатолий и Володя Изгомовы. Эти нисколько не изменились — ни моложе, ни старше, такие, какими их запомнила Александра. Володя смотрел под ноги, не поднимая глаз. Так же он смотрел, когда Александра с детьми заезжала к нему в Свердловск. Он тогда признался, что ему стыдно за поступок младшего брата. Анатолий тоже смотрел смущенно:

— Саш, ты прости, что я отказался от тебя, когда у меня спросили, не родственники ли мы, помнишь, парень один в Тавде про меня рассказывал?

— Да ладно, Толик, не обижаюсь. Я простила тебя в тот же день. Кстати, и с тобой произошла странность. Тогда, на юбилее нашей школы, когда твой знакомец подошел ко мне, я ему отдала для тебя записку. А он, зараза, потерял ее. На следующий день встретились, он признался в том. Тогда я сказала, раз так случилось, то ни к чему и новую записку отсылать: что ни случается, все — к лучшему. Уж потом я узнала от вашей Тони, что ты умер. Выходит, я уже мертвому писала, потому мужичок и потерял записку: просто некому ее было передавать.

Анатолий улыбнулся открыто и весело, и сказал, что он и не отказывался от Александры, просто стыдно было — раз, и два — не хотел к чужой славе примазываться. А про записку он знал, такой вот он всезнающий. Александра тоже засмеялась и обняла свояка. Спросила, если все такие тут всезнающие да всевидящие, не могут ли просветить ее относительно Виталия: жив или нет, а если жив, то, как живет-существует. Анатолий ответил, что знает, но сказать может лишь одно — Виталий жив.

— Толь, ну скажи! — заластилась Александра к нему. Она совсем не думала, что находится среди бывших мертвых родственников. Какие они мертвые? Улыбаются, Гена даже анекдоты травит, столик перед ними стоит, пьют из небольших кубков, наливая туда розоватую жидкость из красивого серебряного кувшина, и даже не закусывают. И тут же уловила мысленно смешок брата: «Не завидуй, без этого питья ты нас не увидела бы».

— Не уговаривай, Сашка, не скажу, нельзя, — а сам покрепче прижал свояченицу к себе, шепнул, ловелас неисправимый: — Ох, и почему я не встретился с тобой, когда ты была уже в разводе? Ох, Сашка, я бы с тобой… — он мечтательно закатил глаза. — На руки бы тебя подхватил — и по белу свету!

Александра шепнула в ответ:

— Помнишь, ты мне уже такое говорил, и что я тебе ответила?

— Ну что ты могла мне ответить, моралистка несчастная? Конечно, помню: «Ага, понес бы, да и уронил по дороге». А ты мне очень нравилась, Саша. Я Витальке жутко завидовал.

— Ну, так скажи, как он там? Разве можно отказывать женщине, которая нравится? — замурлыкала Александра.

Анатолий отрицательно покачал головой.

Александра сказала:

— Ладно, скажи тогда, где Валерьяновна, что-то я ее не вижу. Я ведь всегда за нее свечи в церкви ставлю, а то за такую грешницу и молиться, наверное, некому.

— Да где-то бродит неподалеку: она с нами не дружит. Да и нам с ней не особо хочется общаться. А знаешь, — он расхохотался громко и безудержно. — Ты на нее такого страху нагнала, когда посулила, что после смерти своей голову ей отвертишь, если она Пашке навредит. Помнишь?

Конечно, Александра помнила. Павлу пришла повестка явиться на призывной пункт, и она, обезумев от беспокойства за него, металась по даче, жгла громадный костер, призывала души всех умерших родственников и, чуть не плача, просила их помочь. И впрямь громко и зло заявила, что если Валерьяновна по своей злобной и вредной натуре навредит внуку, и того отправят в Чечню — там шла вторая война — то она найдет Валерьяновну на том свете и завернет ей голову назад носом. Потом опамятовалась, засмеялась даже: чего чудит, какие души, как они могут помочь или навредить? Но, оказывается, они есть, вот они — рядом с ней.

— Забавно было слышать, как ты заявила, да грозно так: «Смотри, попробуй что-нибудь сделать, я тебе задам, ты меня знаешь!» — не мог избавиться от смеха Анатолий. — Впрочем, мы собрали свой консилиум и предупредили мамашу, чтобы она не смела, как в день своей смерти, насылать на тебя всякую ерунду. А то ты из-за нее чуть без глаз не осталась.

Да, такое с Александрой чуть не случилось: она открывала бутылку с нашатырным спиртом, и едва открыла, как скопившиеся в ней газы, плеснули едкую жидкость Александре в лицо. Хорошо, что быстро попала в больницу, а то и впрямь осталась бы без глаз. И случилось это, как потом оказалось, в день смерти Валерьяновны, ее, в то время уже отставной, свекрови. Александра не стала продолжать разговор о том жутком событии.

— Я часто жгу костер и приговариваю: прилетайте, грейтесь, — призналась, — Что, и в самом деле, прилетаете?

— А то! Я так — очень часто, особенно, когда ты вино свое на дачу приносишь. Вкусное, небось? — Анатолий облизнулся. — Ты бы и нам наливала тоже.

— Нахал, и за мной подглядываешь? — возмутилась Александра, смутившись, что работает на даче практически раздетой — за густой сиренью с улицы не видно, что она в одних плавках.

— А то! — и отскочил в сторону, потому что Александра размахнулась, чтобы влепить Анатолию пощечину: она представила, как деверь рассматривает ее со всех сторон, и, может быть, прикасается, кто их знает, этих зомби, что они могут, ведь иногда, притомившись, ложится отдыхать и засыпает.

Александра присела на траву рядом с Павлой Федоровной, поинтересовалась:

— А где бабушка?

Ответил Геннадий:

— Хозяйничает где-то, все за нами ухаживает, колготится, как и на вашем свете.

— Мама, а я письмо бабушки нашла, в котором она просилась к нам. Я весь твой архив разобрала, он мне здорово помог, — похвасталась Александра.

— Спасибо, дочка, я знала, что ты так и сделаешь, — улыбнулась мать. — Бабушка теперь с нами живет.

— Здорово! — обрадовалась Александра. — Кстати, мама, а Максим Егорыч рассказал тебе, как он погиб?

— Рассказал, впрочем, можешь сама у него спросить, тебе ведь хочется узнать? Вон мастерит что-то, и здесь он — мастер золотые руки.

Александра подошла к Дружникову, который плел какую-то корзинку. Присела рядом, смотрела, как ловкие руки гнули и сплетали камышовые стебли. Оба молчали. Наконец, Дружников сказал:

— Ты молодец, фамилию мою не посрамила, хоть ты и не настоящая Дружникова. Знаешь, я неплохо воевал, за меня никому стыдно бы не было. А погиб я просто. Мы ту деревню, Чернушку, несколько раз брали… Я не знаю, где это, знаю, что на Калининском фронте на Ржевском направлении.

И Александра увидела, как в кино, тот бой. Последний бой сержанта Дружникова…

— Дружников! — усталый не молодой лейтенант приказал: — Твое отделение идет левым краем этой, мать-перемать, туды-сюды, Чернушку… Бога, архангелов… — он всласть, с наслаждением выругал деревню, возле которой они топчутся уже трое суток, и никак не могут одолеть немцев. Впрочем, те, хоть и с автоматами, тоже не могли сбить заслон на своем пути.

Лейтенант совсем не понимал, почему приказано держаться за эти деревню (вокруг одни болота) хоть зубами, но не отходить, правда, думал, что их батальон просто оттягивает на себя вражеские силы, но от этой догадки не легче — люди гибли, а помощи не было. И он был недалек от истины: Чернушка маленькая, она не на всякой карте есть, но важна тем, что через нее лежит единственная дорога к большой дороге за лесом, а вокруг — болота. И там, в лесу, готовилось наступление.

Уже давно прервана связь с полком. Казалось, он со своими солдатами остался один на один с многочисленным врагом, единственный командир в батальоне, но отступать не мог: не было приказа, да и просто не хотел уступить врагу этот маленький кусочек родной земли, за который головы сложил почти весь личный состав батальона. Пять раз деревня переходила из рук в руки, и вот советские солдаты пойдут в атаку, чтобы в шестой раз отбить ее у немцев: едва стемнело до них добрался офицер связи и передал приказ завязать бой, и тогда подоспеет помощь. А потом батальон на броне танков пойдет в наступление.

Дружников скомандовал:

— За мной! — и, даже не оглядываясь, побежал вперед. За ним еле поспевали с винтовками наперевес Кожевников, Анищенко, Ермаков, Панов — все, кто остался в живых от его отделения.

Скрытно перебегая от дома к дому, солдаты все ближе и ближе приближалось к центру села. Дружников внимательно всматривался в темные окна домов, глядел, напрягая зрение, по сторонам, чтобы не напороться на немецкую засаду. Но враг, видимо, не ожидал, что русские, отброшенные к жидкому лесочку, вновь пойдут в атаку: наступила ночь, обе стороны крайне измотаны, хотя немцев было явно больше. Но не застывшее болото не давало взять в клещи истекающий кровью батальон советских солдат. Кроме того, началась метель, так что немцы не ожидали нападения.

На околице солдаты «сняли» пост охранения, и вот уже крадутся по селу. В некоторых домах посверкивали огни — там расположились немцы: об этом рассказал мальчишка, прибежавший в лес на закате дня. Фашисты убили его мать, которая не давала забрать корову со двора, а он спрятался в сарае, и, как стемнело, убежал в лес. Мальчишка и рассказал, что в сельсовете расположился какой-то важный офицер: все отдают ему честь, и с ним живут еще несколько немцев-офицеров. Лейтенант решил, что там — штаб, потому и приказал скрытно пробраться туда, закидать штаб гранатами и дать зеленую ракету, и по ней начнется атака.

Сельсовет располагался в центре села на небольшой площади, рядом с ним — магазин, дверь которого раскрыта настежь и надоедливо скрипела несмазанными петлями, когда ее рвал ветер. Напротив — несколько домов, в окнах теплятся огоньки керосиновых ламп: деревенька глухая, про электричество здесь, наверное, и не слышали.

— Сашка, глянь, что там, в домах, много ли фрицев? — приказал Максим Кожевникову. Александр тенью скользнул на другую сторону улицы, радуясь, что небо затянуто тучами, впрочем, немцы чувствовали себя спокойно, горланили песни под пиликанье губной гармошки.

Александр осторожно шагнул за ворота и отпрянул испуганно: прямо на него смотрела пушка танка. Он вспомнил, что ближе к ночи загудели моторы в деревеньке, а это, оказывается, танки подтянулись, и утром их батальону был бы полный карачун. Кожевников постоял немного, оглядываясь: все ли хорошо? Нет, все тихо, и в танке никого нет — греются вояки в доме, уверенные, что околицу надежно стерегут дозорные посты. Кожевников заглянул еще в пару дворов, и нигде не увидел боевого охранения: танки стояли холодные и молчаливые. Сплюнул даже со злости: ишь, как вольно себя чувствуют, не боятся, сволочи.

Александр обстоятельно все доложил Дружникову, и тот, подумав, принял решение: Анищенко возвращается в батальон, докладывает о танках, и сразу дает зеленую ракету, что благополучно добрался, а батальон пошел в атаку. Они отвечают тоже зеленой ракетой. И затем Дружников с Кожевниковым громят гранатами штаб, а Панов и Ермаков — ближайший дом с танком, и в первую очередь следовало подбить танк. Мужики молча выслушали, понимая, что задуманное Максимом почти не сбыточно, однако иного, и впрямь, не придумать. И Анищенко помчался назад, в метель. А его друзья приткнулись у заборов.

Медленно тянулось время, закоченевшие солдаты вглядывались в темень, боясь, что метель помешает увидеть сигнальную ракету. Но их командир оказался мудрым человеком: батальон, когда Анищенко доложил о танках, немедленно снялся с позиций, и зеленая ракета взлетела, когда батальон почти достиг околицы Чернушки. Заметив сигнал, Дружников ответил ракетой, и четверо бойцов пошли в атаку.

Дружников взлетел на крыльцо сельсовета, ударом ноги распахнул дверь, перемахнул небольшие сенцы и ворвался в комнату, где за столом сидело несколько офицеров, склонившись над картой.

Максим яро заматерился и швырнул прямо на стол гранату, сам же юркнул за дверь, упал на пол, прикрыв голову руками. Взрыв сорвал с петель дверь, край ее больно ударил Максима по спине, но он стерпел, вскочил на ноги и ринулся в комнату, откуда слышались стоны, но ничего не было видно в дыму, потому что бумаги на столе уже пылали. Следом в комнату вбежал Кожевников, раздался выстрел, и он вскрикнул. Дружников метнул вглубь комнаты еще одну гранату, потом крутнулся на месте и увидел лежавшего на пороге Кожевникова: его ранил стрелявший из комнаты немец. Дружников рухнул на товарища, прикрыв его своим телом, и опять раздался взрыв, их отбросило взрывной волной в сенцы, но особого вреда они не получили — Бог, видно, миловал.

А на улице уже гремел бой, слышалось нараставшее «ура!». Максим, встал, шатаясь, прислушался к звукам в комнате — там было тихо. Тогда он выволок Кожевникова на крыльцо, чтобы раненый не задохнулся в дыму, и лишь тогда нырнул в горящую избу, чтобы вытащить на свет Божий уцелевших немцев. Но в живых был только один, спавший в момент взрыва на печи, тех, кто сидел за столом, разметало по сторонам, и ни один не подавал признаков жизни. Максим стянул немца с печи, от души двинул ему в челюсть, а потом вытащил из горящего дома, бросил его на дороге. Туда же подтащил и Кожевникова. По улице бежали солдаты, кричали «ура!» или же матерились.

— Дружников! — крикнул кто-то сзади, и Максим, оглянувшись, увидел своего командира. — Молодец, хорошую заварушку устроил. Оставь Кожевникова санитарам, а сам — вперед.

За командиром и в самом деле бежали двое санитаров, Дружников быстро объяснил им задачу — отправить Александра в госпиталь, велел покрепче связать немца — штабной, наверное, ценный язык, и потому его следует быстро доставить в Родню, там, дескать, разберутся. А сам побежал вслед за командиром. Он уже почти догнал своих у леса, как в спину ему с чердака последнего дома ударила пулеметная очередь. Дружников упал навзничь и не видел, как бежали немцы из села, как на помощь обескровленному батальону, не пускавшему захватчиков далее этого села, подоспели танки, как один танк метким выстрелом «поджарил» пулеметчика. Пехотинцы сели на броню танков, и грозные машины пошли вперед, рассекая метель. А Дружникова, который медленно сползал в глубокую воронку, постепенно заметало снегом, и он уже не чувствовал холода, потому что его собственное тело стало холодным — Максим Дружников умер. Край воронки обвалился и засыпал его тело.

Когда утром, отогнав немцев далеко от Чернушек, стали подсчитывать потери, то Максима Дружникова не обнаружили ни среди живых, ни среди раненых. Не нашли его и среди мертвых, которых подобрали в селе. Нигде не было видно и некоторых других солдат — их замело снегом. Весной их обнаружили жители деревни и похоронили за околицей села. Александра Кожевникова похоронили, как и всех умерших в госпитале, на окраине села Родни…

Оцепенение прошло, Александра очнулась и увидела, как Максим Егорович Дружников смотрит на нее весело, по-доброму, словно говоря: «Ну, как? Все стало понятно?» Александра хотела спросить, можно ли найти место, где он лежит, чтобы посетить его затерянную могилу, как хотела этого Павла Федоровна, но не успела — кто-то положил ей руку на плечо и тихо произнес:

— Здравствуйте, Александра Павловна…

Она обернулась и увидела перед собой Стаса Нетина. Он был грустный, в глазах таилась невыразимая печаль, лицо его — землистого, непривычного цвета: Александра помнила его совсем другим. Его обращение к ней по имени-отчеству не смутило — ведь и в самом деле он остался вечно молодым, а ее года бегут вперед.

— Стас? Ты? Как ты меня нашел?

Нетин протянул к Александре руки и сказал жалобно:

— Мне холодно, очень холодно, обнимите меня, пожалуйста…

Александра обняла Стаса, и ее пронзил тот же незабываемый холод мертвых ног отца. Она отпрянула, но Стас крепко прижал ее к груди, и женщине стало жутко, показалось, что жизнь, ее тепло уходят к Нетину. А он шептал:

— Мне холодно, мне холодно…

— Эй, утоплый, отстань от сестренки! — закричал Геннадий и, подскочив к Стасу, рванул его за плечи, а братья Изгомовы загородили Александру от протянутых рук Нетина. — Хочешь поговорить — говори, а не лапай!

Стас, опустив голову на грудь, побрел прочь. А брат повел сестру к костру, заботливо усадил на маленькую скамеечку, укутал, невесть откуда взявшимся, пледом. Александра дрожала от страха, но жуткий холод все-таки постепенно отступал, освобождал ее.

— Ну, ты, Пигалица, балда! — попенял ей брат. — Вздумала с утопленником обниматься! Да и с нами не очень-то обнимайся, видел, как на Тольке висла. У тебя одна энергетика, у нас — другая. Поняла? А этот, утоплый, хотел от тебя подзарядиться. А еще сопли тут, понимаешь, распускал, плакался, что любит тебя! Вот тебе и любовь!

— А почему он такой холодный, вы вот не такие.

— Душа, конечно, может где угодно обитать, но прах человеческий должен иметь свое место. Это, понимаешь, вроде дома… Вот ты ездишь повсюду, а Тавду все равно считаешь домом, хоть никогда не вернешься туда жить…

— А почему не вернусь? — запальчиво воскликнула Александра. — Захочу, и вернусь! Может, дом куплю!

Геннадий захохотал раскатисто. Просмеявшись, ответил:

— Не мели ерунды. Никуда ты от своих пацанов не уедешь, ты же не Валерьяновна.

— Устала я, — пожаловалась Александра, — хочется уж и одной пожить…

Брат словно не слышал, продолжал просвещать:

— Так вот, у Стаса нет такого места. Тело его не нашли, и не найдут — забило течением под корягу, вот ему и холодно. В гробу-то темно-тесно, да все равно для тела — дом.

— Хорошо здесь у вас… Может, остаться? — опять сказала Александра.

Геннадий строго сдвинул брови:

— Не твой черед!

У Александры в голове завихрились мысли: «Пашка, он же в армии! А в Чечне война…» — и закричала:

— Кто?

— Не ты, — сурово ответил Геннадий.

— Кто?!! — Александра вцепилась в брата, затрясла его. — Кто, говори, кто?! — но брат вдруг исчез, лишь туманная струйка скользнула мимо нее, и другие, кого только что видела, исчезли, истаяли. Только поле огромное, мрачное, и она — в центре того поля. Над головой заклубились грозовые тучи, хлынул дождь, и она, глядя на свои скрюченные руки, которыми только что держала лацканы пиджака брата, закричала, подняв лицо к тучам: «Кто???» И проснулась.

— Мама, мама, что с тобой? — Антон склонился над Александрой, его лицо было тревожным. — Ты так кричала…

— Извини, Антоша, что перепугала тебя. Сон дурацкий приснился.

Антон вышел из комнаты Александры, а она до утра ворочалась на постели, пытаясь вспомнить сон, зная, что там было что-то важное для нее, но так и не вспомнила. В тот же день она позвонила Лиде, чтобы договориться о поездке в Тавду.

…Александра сидела в прекрасной, хорошо обставленной комнате. А за стеной — другая квартира, где грязно, замусорено. И там живет старуха неопрятного и злобного вида. Александре нужно выйти на улицу, но идти надо именно через чужие комнаты. Страшно, но надо идти, потому что её на улице ждут дети. Она просто обязана спасти их от неведомой беды, какой, она не знала, но чувствовала эту беду. И тогда Александра, собрав всё мужество, шагнула вперед. Старуха приподнялась на локтях. Её синие глаза, казалось, заглядывали в самую душу женщины, губы искривились в жуткой усмешке, а тело приподнималось над кроватью, пока не встало вертикально. И тогда она сделал шаг наперерез Александре. Той бы убежать, но вдруг ненависть накрыла ее, окутала, словно черное, грозовое облако: она узнала свою прабабушку — именно такой она её и представляла — сухой, прямой, с худым лицом, на котором сверкали ярко-синие глаза.

— Так вот ты какая, старая Лукерья! — воскликнула Александра. — Ну, бей меня! Прокляни ещё раз меня, моих детей, внуков! Один раз ты уже это сделала! Прочь! Я тебя не боюсь, — и шагнула навстречу старухе.

Старуха оскалила зубы в усмешке и сделала еще шаг.

Александра сжала кулаки, нагнула голову и приготовилась боднуть старуху головой, но тут разлилось сияние, и в комнате появилась женщина в белом легком одеянии до самых пят. Её лицо показалось Александре знакомым, но где она видела эту женщину, Александра не помнила. А женщина вытянула руку навстречу старухе ладонью вперед, и та остановилась.

— Иди, — мелодичным голосом произнесла женщина, посмотрев на Александру. — Иди и ничего не бойся. А еще никогда не снимай свой крестик, ведь ты же крестилась, и детей крестила, так почему не носишь крестик?

— Он простой, крестильный. Я его храню в шкатулке вместе со свидетельством о крещении, — растерялась Александра.

— Ну что же, — улыбнулась женщина, — купи в любом храме такой, чтобы тебе был по душе, и носи. А теперь иди.

И Александра тихо вышла из комнаты, не услышав, как страшная старуха сказала:

— Смелая, однако, моя правнучка. Лико, как меня отбрила, — и вдруг улыбнулась ясной, доброй улыбкой, её синие глаза потеплели и заискрились:

— А ты не пугай зря, — тоже улыбнулась женщина в белом.

Александра вышла на улицу, но своих детей не увидела, зато приметила во дворе девочку лет двенадцати — тоненькую, хрупкую, неуловимо похожую на неё — такие же разлетистые брови и упрямый взгляд. «Моя не родившаяся дочь, наверное, была бы такой же…» — грустно подумала Александра. Она не стала спрашивать имени девочки, просто взяла за руку и повела со двора, где ей оставаться опасно, потому что страшная старуха могла выйти из дома.

И они зашагали в ногу по горячему асфальту, потом вышли за город и пошли по травянистой тропке через поле, заросшее розовым и белым клевером, над которым роились пчелы. Девочка уверенно вела ее вперед, пока они не пересекли поле, и перед глазами не возник незнакомый посёлок, в котором была одна-единая прямая, как линейка, улица. Они прошли из конца в конец улицу, пока не оказались на окраине возле побеленного кирпичного дома, откуда вышла… Павла Фёдоровна.

Александра охнула и опустилась на колени: ее парализовал страх, но в душе росла радость — мама жива, а её смерть, видимо, просто дурной сон. Мать ласково улыбнулась Александре, кивнула, здороваясь, но, почему-то не бросилась навстречу, не раскрыла объятия. Зато девочку крепко прижала рукой к себе.

— Здравствуй, дочушка, — сказала Павла Фёдоровна, — спасибо, что навестила, я жду тебя всегда. Но сегодня твой путь лежит мимо моего дома.

— Мама! — укоризненно воскликнула женщина. — Я столько лет хотела тебя увидеть, и вот пришла, а ты меня прогоняешь. Позволь, я буду жить у тебя.

— Да, прогоняю. Тебе рано у меня селиться. Иди дальше полем, это поле твоей жизни.

— А она? — Александра показала на девочку. — Ей негде жить, я её возьму к себе: где растут двое, найдется место и для третьего.

— Нет, — покачала головой мать, — она останется у меня. Иди.

И Александра пошла, загребая босыми ногами дорожную пыль. За околицей стояла водяная колонка. Александра нажала на рычаг, и из носика хлестанула мощная струя воды, но не холодной, какая текла из колонки в Тавде на улице Лесопильщиков.

Александра тщательно вымыла ноги, руки, лицо, и сразу стало легко уставшим ногам. Она прошла немного полем вперед без всякой дороги — она оборвалась, едва женщина вышла из посёлка — и упала ничком на мягкую траву. Глядела в небо и шептала:

— Господи, наш род, наверное, давно уж искупил грех нашей прабабушки, проклявшей нас, прости ее, пожалуйста. Мы заслужили счастье, мы и наши дети, внуки. Мы все теперь одиноки, все наше третье поколение. Так не губи наши души, ты покарал нас, так не карай наших детей, а возлюби нас такими, какие мы есть, ведь мы — создание и подобие твоё. И меня возлюби. У меня первая любовь не сбылась, с мужем, которого уважала и ценила, а потом полюбила, разошлись, так пора свести меня с человеком, которого бы я полюбила, а он — меня. Хватит сыпать несчастья на наш род. Прости нашу прабабушку!..

Поезд весело постукивал колесами на стыках. Александра лежала на второй полке, читала томик стихов Сергея Острового, который недавно подарил ей Лёха Селютин, приятель-журналист. И теперь, как молитва, звучали в ней слова: «Как мне к времени обратиться? Как сказать ему: Вы или Ты? Жизнь моя, ты была многолица. Многоцветна. До густоты».

Устав читать, смотрела в окно, где пробегали знакомые пейзажи — степь, редкие перелески. Долго тянулся путь вдоль Волги у Чапаевска, пока добрались до Самары — так по стародавнему стал называться Куйбышев. Она давно уже не ездила на Урал и с жадным любопытством смотрела, вспоминая, как все было в годы учебы в полиграфическом техникуме. Чапаевск не удивил ее переменами, а вот вокзал в Самаре восхитил — высокое здание из стекла и бетона устремилось ввысь, и на этажи не надо идти по высоким узким лестницам — довезут на любой этаж лифты или эскалаторы. Огорчило одно — Нонна Лесова, которая давно уж Крюкова, не пришла к поезду, а увидеть ее очень хотелось. Но зато предстояла встреча с сестрой Лидией.

Лиду в эту поездку сманила Александра, потому что со дня похорон матери сестра ни разу не посетила ее могилу. Александра, которая все чаще задумывалась о том, что такое — душа, платит ли человек за все свои деяния, добрые и хорошие, убедила Лиду совершить своеобразное «кругосветное» путешествие от Альфинска до Тюмени.

И вот она уже вторые сутки в пути. Миновали Уфу, Челябинск… И с каждым городом у Александры было что-то связано. В Уфе она всегда ждала появления памятника Салавату Юлаеву над кручей, под которой медленно катила свои воды река Белая. В Челябинске был в свое время самый лучший и просторный вокзал, по которому она стремительно пробегала во время стоянки поезда.

Усть-Катав, город мастеров, миновали на второй день поздним вечером, потому к поезду не сбежались толпы продавцов: какая торговля ночью? Александра вышла из вагона, ежась от ночной прохлады, прошлась туда-сюда, сожалея, что не может купить что-нибудь в подарок тавдинским друзьям: чего только не выносили к поезду мастера уральские, когда поезд шёл из Екатеринбурга — чеканки, инкрустированные картины из каменной крошки, ножи, пистолеты…

От Усть-Катава и городка со смешным названием Аша начались Уральские горы, величавые, немного мрачные. Александра забралась на полку и крепко заснула — до Екатеринбурга ехать еще около суток.

… Огромное, неестественно зеленое поле все в белых ромашках лежало у ног Александры. И там, за полем, виднелись аккуратные домики, они — цель долгого пути Александры. Насколько далек и долог ее путь, но ноги в кровь не избиты, сама она не уставшая, просто шла по полю, ощущая босыми ногами утреннюю росу.

Когда дошла до поселка, он был еще пуст и тих, солнце едва выбиралось из-за леса, и Александра поняла, что время — раннее утро. Только не слышала она никаких звуков, словно была глухой, но вскоре глухота стала исчезать, и вот мир взорвался щебетаньем птиц, где-то звучала музыка. И вдруг знакомый голос пропел озорную частушку: «Мы, воронежски девчата, потеряли кошелек, а милиция узнала, посадила на горшок!»

Александра споткнулась: это же любимая песенка Полины, второй жены брата Геннадия, которая ни слухом, ни голосом не обладала и могла петь лишь эту смешную, незамысловатую частушку. Она покрутила головой и увидела, что во дворе одного из домов какая-то женщина поливает розы и поет голосом Полины. Александра подошла ближе: и впрямь — Полина! Тут из дома вышел статный мужчина, одетый лишь в просторные брюки из льняной ткани, босой, и в нем Александра признала своего брата — таким красивым, с пышной волнистой шевелюрой, он был на одной из фотографий в фотоальбоме Павлы Федоровны. Он бросил взгляд на улицу и заулыбался:

— Пигалица, привет! Заходи!

Александра удивилась, что увидела брата, умершего несколько лет назад. Но не испугалась, резонно решив, что он жив, раз видит его и открыла калитку, вошла во двор. Брат обнял ее, не прижимая к обнаженной груди, пригласил зайти в дом. Из-за дома вышел Максим Егорович Дружников, тоже, как и Геннадий, в белых брюках. Геннадий, угадывая вопрос сестры, сказал:

— Папка с нами живет, а мама с дедом, — так они всегда звали Смирнова, — на другом конце улицы, ближе к лесу. Дед любит по грибы ходить да на рыбалку, а там — река.

И они, втроем, вошли в дом. Следом пришла и Полина, быстро накрыла на стол, оказалось, что она — ловкая, сноровистая, совсем не такая, какой она была в последние годы жизни — неряшливой, толстой и ленивой.

— Садись, поешь, — пригласил брат, и Александра согласилась, потому что проголодалась, бродя бескрайними полями.

Еда на столе оказалась простой, обычной — картошка, залитая маслом, присыпанная зеленью, гречневая каша да вишневый компот. Ещё стоял на столе большой серебряный кувшин. Александра осторожно присела на край легкого, хрупкого, сплетенного из лозы, стула, и Геннадий, заметив ее осторожность, произнес, улыбаясь:

— Не бойся, не упадешь, папка плел.

Несколько минут ели молча, когда поели, отведали компота. Хозяева налили в бокалы розовое питье из кувшина, а потом так же молча встали из-за стола. Полина принялась убирать со стола, остальные вышли во двор, устроились на удобных креслах, тоже плетеных из лозы, вокруг стола с такой же столешницей, покрытой цветастой клеёнкой.

— Ну что, сестренка, как дела?

— Знаешь, у меня странное чувство, словно я попала в машину времени. Мы с Лидой на твою могилу едем, на мамину, а ты — живой! Ген, я ничего не пойму.

— Ну, как тебе объяснить… — Геннадий задумался. — Понимаешь, я — живой, но в то же время — не живой в твоем понятии. Ты же читаешь фантастику, знаешь о параллельных мирах, вот и я теперь в таком мире, вернее, не я, а моя энергетическая суть. И ты видишь меня таким, каким хочешь видеть.

— Все равно не понимаю…

— Ну и не надо понимать, время твое еще не подошло.

— А мама? Ведь она… Она раньше тебя…

— Ну не мучайся ты! Да, раньше меня умерла, ну и что? А мы вот здесь — вновь вместе. А ты — там! — он махнул рукой в неопределенном направлении и крикнул: — Полина, позови мамку, скажи, Шурка-пигалица пришла!

У Александры вообще, как говорится, голова кругом пришла. Мама? Откуда? Живая?

Но Павла Федоровна и впрямь пришла, все такая же сухонькая, волосы острижены до шеи, в них совсем мало седины, а вот Смирнов — седой совсем, такой, как лежал в гробу.

— Мама! — вскочила на ноги Александра, бросилась к матери, обняла ее, ощутив слабый ток энергии, пробежавший по жилам, хотела крепко-крепко прижать ее к груди, но мать деликатно отстранилась. — Мамочка! Прости меня! За все прости!

— Шурочка, я давно уже тебя простила. Да и за что? Ты все делала для меня, что могла, и как умела. Я понимала, что у тебя уже своя семья, но все равно сердилась, если ты мало со мной разговаривала. Ну что было с меня взять? Малый и старый — все одно. А вот что Лиду взяла с собой — спасибо, она думала, что я не любила ее, но я очень ее любила, как и тебя, как Гену, как Витю… Я ложилась спать и молилась за вас всех, как умела. Это ты прости меня за обиды, что иной раз творила тебе. Помнишь, привезла ты из роддома Антошку, а я из дома ушла, не помогла тебе… Потом к Вите уехала… Знала, что обидишься, но уехала. Ты и у Лиды попроси за меня прощения, пусть знает, что я очень ее любила и переживала всегда за нее, ведь ее Семен — не сахар был характером.

— Мама, мам… — она положила голову на плечо матери, — мама, мне плохо без тебя, так плохо. Хочется поговорить с тобой, а тебя нет. Хочется посоветоваться, тебя нет…

— Шурка, не лукавь, — погрозила мать пальцем и вновь отстранилась, — ты всегда самостоятельной была, и не нужны тебе мои советы.

— Нужны, мамочка, нужны! Я только потом поняла, как была не права иной раз в спорах с тобой, когда защищала Витальку! Ты прости меня!

— Доченька, я давным-давно уже тебя простила, да и не сердилась я! Ты была хорошей дочерью, ты многим жертвовала ради меня. Но Виталька Изгомов… Тебе на роду было написано, чтобы через боль и беду понять свое предназначение. Но даже в самой худшей судьбе есть возможность для счастливых перемен.

— Ну и какое оно, мое предназначение? И какие у нас могут быть счастливые перемены? У нас, там, творится такое, и хорошо, что вы этого не видите — нет Советской страны, той, за которую бился Егор Корнилыч, твой отец, за которую погиб Максим Егорович, а отец Вити лишился ноги. Молодежь нашу спаивают, травят наркотиками, нашу страну мечтают постепенно заполонить другими народами… Ах, мама… Мне трудно об этом говорить!

— А ты, Пигалица, скажи, — хохотнул коротко Геннадий, — глядишь, и нам все будет ясно.

— Знаете, вы все, наверное, счастливые, что не видите ничего. Если бы вы знали, как мы трудно переживали реформы, как страшно было, особенно моему поколению, мы же выросли на коммунистических идеалах. А про фронтовиков даже и говорить нечего: было время, когда фронтовики боялись ходить в школы на встречу с ребятами.

Геннадий молча слушал, не глядя на сестру, чтобы она высказала наболевшее без стеснения.

— Мне плохо. Хочется, чтобы рядом был надежный человек, и могла я стать обычной женщиной, не лидером, ну, в конце концов, не ломовой лошадью, — Александра всхлипнула. — С самого детства — все сама да сама, что Виталька, уходя, укорил меня в том, мол, с ним не советовалась, все время по-своему поступала. А когда советовалась, он решение оставлял за мной.

— Дурак он, твой Виталька. Ты не жалей о разводе с ним. Разве тебе плохо живется без него?

— Нет, но трудно быть как в стишке: «Я и баба, и мужик, я корова — я и бык»…

— Ну а почему замуж не вышла? Ведь были рядом с тобой нормальные мужики.

— Были… Да, понимаешь, ваш брат, мужчины, не терпит соперников, а у всех моих друзей, я же не монахиня, есть непобедимые соперники — мои сыновья, их я никогда ни на кого не променяю. А вообще я думаю, что я — по жизни просто одинокий человек, мне одной лучше: то ли от моей самостоятельности, то ли, в самом деле, как говорят, карма такая…

Геннадий задумался над ее словами. И вдруг раздался от калитки знакомый, практически забытый голос:

— Ой, кого я вижу! Милая моя, наконец-то ты здесь!

Александра подняла голову, посмотрела на калитку и увидела там Николая Галушина.

— Коля! Откуда ты? Как здесь оказался? — удивилась Александра. И подумала раздраженно: «И здесь меня нашел!»

Геннадий тоже увидел Галушина, пригляделся и крикнул Александре:

— Будь осторожна!

Александра не поняла предостережения брата, ведь Галушин-то ее любил, это она прекрасно понимала, но не могла сойтись с ним, ведь она его не любила.

Галушин тихонько рассмеялся:

— Я же говорил, что браки совершаются на небесах, теперь я тебя никому не отдам, и мы будем вместе, — он вошел во двор, протянул руки к Александре, чтобы ее обнять. Александра отступила, а он опять сделал шаг к ней. Александра опять отступила…

В глазах Галушина блеснула злость, он закричал:

— Я же сказал, ты будешь моей, и я дождался! — и протянул руки к женщине, которые как-то странно удлинились.

Он не успел ничего сделать, потому что перед ним оказался Геннадий, заслонив сестру.

— Слушай, приятель, отстань от моей сестры! Она не желает иметь с тобой дело!

Галушин страшно побледнел и заскрипел зубами:

— Это там она тебе была сестра. А здесь мы с тобой на равных, так что уходи ты, а она будет моей! Я и так долго терпел, она издевалась надо мной, а ведь я ее люблю!

— В общем, так, — Геннадий весь подобрался, — отстань от сестры, я сказал! Ты что? Не видишь ее голубую ауру? Она не такая, как мы!

Галушин остановился, словно на стену натолкнулся, а возле Геннадия возникли Анатолий и Володя Изгомовы, их лица не обещали незваному пришельцу ничего хорошего. Но драке было не суждено разгореться: откуда-то из воздуха возникла женщина в белом. Все трое склонили перед ней головы, и Галушин медленно побрел прочь.

— Откуда он здесь взялся, среди вас?

Анатолий серьезно ответил:

— Новенький, он у нас в декабре появился. Чистилище еще не прошел, вот и агрессивный.

— А я и не знала… — Александре стало не по себе: Галушин, оказывается уже не «там», а она и не знала.

Анатолий ласково улыбнулся, в глазах его светилось мягкое тепло, тихо, проникновенно сказал:

— Ты не бойся, мы тебя никому в обиду не дадим. Я и Вовка, мы тебя всегда любили и любим, ты — наша любимая сестренка.

И Александра вспомнила, как старшие братья Виталия приходили к ним и отпрашивали Виталия на мальчишник, обещая привести его домой в обещанное время. И ни разу не изменили своему слову. Володя однажды обежал весь город, когда Александре понадобился деготь, чтобы приготовить мазь — у нее от токсикоза, когда она была беременна Антоном, сильно опухали ноги. Она тогда лежала в больнице, и однажды вечером медсестра вызвала ее в ординаторскую. Александра вошла и увидела Володю. Тот вскочил и показал бутылку, наполненную черной жидкостью. По комнате потек густой запах дегтя.

— Вот! Виталька сказал, что тебе дёготь нужен. Я достал. Вот! Весь город пробежал, и достал!

Вспомнив про тот случай, Александра сказала:

— Прости меня, Володя, за все прости, если обидела тебя. И ты, Толик, прости, — она знала, почему просила прощения. Перед Володей было стыдно за то, что пожалела новую дубленку Виталия, увидев её на Володе. А у Володи просто не было теплой одежды — он приехал из Коканда, где жил восемь лет, практически без вещей: жена, узнав о его связи с другой женщиной, без всякого скандала просто предложила уйти. Володя был так обескуражен поведением жены, что побросал в дорожную сумку то, что попало под руку, лишь в поезде увидел, что в сумке много ненужного, но возвращаться домой не стал.

А перед Толиком была другая вина: он однажды решил вырваться из Тавды и написал Виталию, попросив приютить его на время. Александра тогда испугалась: двор у них пьяный, и Анатолий тоже не прочь выпить — как бы Виталий не спился. И написала отказ. Потом ей стало стыдно, но было уже поздно: Анатолий уехал в другое место. Встретились они, когда Александра ждала второго ребенка, и приехала в отпуск в Тавду — захотелось увидеть родной город, показать его семилетнему Антону. Толик держался свободно и очень обрадовался, увидев свояченицу, похвастался, что его жена тоже ждёт ребёнка. «А ты почему здесь?» — удивилась Александра. — «Да разбежались мы…» — «Толик! Ты что, бросил беременную жену?» Толик немного смутился, но что ответить? Не мог он долго быть с одной женщиной, тянуло его к другим: таким уж уродился. А, может быть, виновата в том была его мать, которой никто, кроме себя, любимой, никто не нужен? Толик любил первую жену, ушел в армию, она обещала его ждать, потому что родилась дочь. Толик, не чуя ног от радости, приехал домой после окончания службы, но дома ни жены, ни дочери не было. Потом, встретившись с Любашей, узнал, что мать просто выставила её с маленькой дочерью на улицу. О том, что она жила на квартире, работала в двух местах, чтобы было на что содержать дочь, Любаша Анатолию не написала: не хотела тревожить его до конца службы. Как ни уговаривал её Толик вернуться к нему, просился к ней на квартиру, Любаша не согласилась сойтись обратно. С тех пор и покатилась жизнь Анатолия под откос.

Анатолий понял все, о чем думала свояченица, улыбнулся с прежней теплотой:

— Проехали, Саш, не бери в голову, я никогда на тебя на обижался, понимал же, что не хотела ты, чтобы Виталька тоже пить стал с нами, но зря ты так думала, мы бы такого никогда не допустили. Мы уважали тётю Полю, а тебя любили. Да и сейчас любим.

У Александры отлегло от сердца: как хорошо, когда тебя прощают! Но чувство вины не прошло.

— Хорошо здесь у вас, вот бы здесь остаться… — сказала она, но Геннадий сурово сказал:

— Нет! Не твой черед!

— Кто? — закричала Александра, ведь сестра жаловалась на здоровье — стенокардию у нее признали, как когда-то и у мамы.

— Нет, — покачал головой Геннадий, — и не она. Ты правильно ей сказала, что нечего о смерти думать. Молодец!

— Кто? — требовательно спросила его Александра.

— Не ты! И не она…

И все вокруг превратилось в зыбкое марево…

Сестры встретились в Екатеринбурге на железнодорожном вокзале. Купив билеты до Тавды, отправились бродить по городу, в котором давно не были.

Екатеринбург изменился, стал краше, в нем появилось много современных зданий из стекла и бетона. А центр — проспект Ленина — практически тот же, лишь разукрасился рекламными вывесками и баннерами. Они пошли от вокзала до проспекта по улице Свердлова, вышли на улицу Карла Либкнехта, постояли перед храмом, который был построен на месте дома инженера Ипатьева, где встретила свои последние дни царская семья. Александра вспомнила Кострому, Ипатьевский монастырь, музейную экспозицию в бывших палатах царя Михаила. Потом по Первомайской добрели до набережной Верх-Исетского пруда со стороны улицы Горького.

Лида то охала, восхищаясь городом, то возмущенно бурчала, увидев в магазинах ценники товаров — в Новороссийске, дескать, дешевле… Они погуляли по музею камней на набережной Исети со стороны улицы Воеводина. И всюду Александра без устали щелкала затвором фотоаппарата. Фотография — это было ее второе детское, после рисования, увлечение, которому она не изменила до зрелых лет. В ее семейном архиве было шестнадцать массивных фотоальбомов, начиная с учебы в начальной школе. В то время она увлеченно занималась черно-белой фотографией, имела все необходимое оборудование. А в конце двадцатого века всюду росли, как грибы, фото-сервисы по изготовлению цветных фотографий, достаточно было лишь сдать фотопленку в сервисный центр. Затем плёночные фотоаппараты стали вытесняться цифровыми приборами, и Александра, пользуясь автоматическим «Зенитом» мечтала уже о «цифровике», чтобы фотографии хранить не в альбоме, а на компьютерном диске.

Когда сёстры ехали в Альфинск, Лида все время говорила: «Вот Калиново…», но была Согра. «Вот сейчас будет Мурзинка», а была Аять… А потом и в самом деле промелькнула Мурзинка, с правой стороны открылось озеро, с левой — Альфинск.

На вокзале их ожидала Роза Егоровна с испуганными глазами, и сходу начала жаловаться, что живет плохо, затем попеняла, почему не написали, что племянницы приедут вдвоем, для Лиды пропуск есть, а для Александры пропуск в город Роза не смогла заказать, потому что у Зои обнаружили рак желудка, она почти при смерти, потому помочь с пропуском не может. Все это она выговорила на едином дыхании, не дав даже словечка вклинить племянницам в её речь.

Александра, узнав о болезни Зои Егоровны, секунду позлорадствовала, но затем стало стыдно: тётка все-таки, родной человек — жалко. Розу Егоровну утешила, что гостить у тётушек не собирается, поэтому сейчас поймают такси и поедут на кладбище. Роза запричитала вновь, что такси — дорого, автобус ждать долго. Александра, сцепив зубы, пошла искать такси, и через полчаса они были там, где покоился прах Геннадия. В Альфинске, видать, люди тоже недолговечны, потому вокруг могилы Гены свободного пространства — не более метра и никаких оградок, просто ровные ряды крестов и памятников. Лида принялась обихаживать могилу, вытирая слезы: с младшим братом её связывало многое, потому что — именно младший, и у неё было чувство ответственности за него, тем более что братишка болел. В Альфинске «вырос» уже целый «посёлок» из родных могил: Ефимовна, Аркадий, Насекин-старший нашли последнее пристанище в каменистой земле, о которой никогда не мечтали, но судьба забросила их по разным причинам в этот город и оставила там навечно. Всем им Александра поклонилась до земли и мысленно попросила прощения, если чем-нибудь когда-то обидела.

Александра простилась с тётушкой на вокзале без всякого сожаления: многолетняя неприязнь сделала свое дело — Александра стала равнодушной к судьбе альфинских родственников, даже к Анатолию Насекину, который все же выбрался из Магадана и поселился вблизи Москвы, так и не собралась съездить.

Лида близко к сердцу приняла известие о болезни Зои и намеревалась заехать из Тюмени в Альфинск, пожить там немного. Именно она и подняла на ноги Зою, выходила, потому что жила у неё несколько месяцев, забыв о собственном доме. Так было всегда: позовут её Роза и Зоя на помощь, и она летела к ним — они имели над ней необъяснимую власть, непонятную Александре. Но Александра не обижалась на сестру, потому что понимала: Лиду с тётками сближали общие воспоминания, да и возраст — тоже, они для неё были вроде старших сестёр.

… Дом был большой и красивый. Александра вошла в подъезд, нажала на кнопку лифта. Дверь лифта открылась, и она вошла внутрь. Удивительно, но на стенках лифта не было привычных надписей. Ей нужно было подняться наверх — там ее квартира, но лифт рухнул вниз так, что Александра приподнялась над полом, словно была в невесомости. Лифт долго падал, пока не вывалился из шахты. Дверь распахнулась, и Александра выбежала из лифта: надо было спасаться, но от кого? Она и сама не знала, но бежала по земле легко и свободно. И вдруг — толпа, она ринулась следом… как хорошо, что впереди забор с оторванной доской, и она юркнула в эту щель. Увидев впереди дом, бросилась к нему, чтобы спрятаться, но преследователи не отставали, и тогда Александра, задыхаясь, но не сбавляя скорости, помчалась вверх по лестнице, пока не увидела чердачную дверь и не выбралась на крышу. Внизу — маленькая церквушка, и хочется Александре спрыгнуть вниз, но понимает: нельзя. Пока нельзя. И потому принимает решение спрятаться под козырьком крыши, ухватившись за самый край. Но нет сил держаться. Немеют руки, а преследователи все бродят по крыше. И вдруг неведомая сила осторожно подхватывает Александру, и она мягко приземляется на ноги. Уже стало темно, пошел дождь, но Александра бежала босиком по лужам, и ногам почему-то не холодно, и грязь к ним не прилипала. Так долго она бежала по чужому ночному городу, пока не показались знакомые с детства очертания старых двухэтажных домов — её родная улица Лесопильщиков в Тавде! А вот и Сталинский сад, горелый корпус из красного кирпича. Рядом — огромный стол с хлебами, ароматными и мягкими, и так хочется есть, но не привыкла Александра брать чужое. Хлебов тех было сорок. «Надо же, — подумала Александра, — говорят, Христос накормил сорока хлебами уйму народа, неужели мне нельзя взять кусочек?» И тут увидела женщину в белом, она поманила Александру рукой и вручила ей большой лаваш-лепешку. Александра откусила кусочек, и такой был вкусный тот лаваш, что она очень быстро съела всю лепешку. Александра вышла на огромное ромашковое поле. Она шла этим полем по узкой тропинке очень долго, но ничуть не устала, и босые ноги полны силы. Тропинка вывела её к реке, а там сидел на громадной коряге, дереве, сбитом, наверное, молнией, брат Геннадий. Он глянул на Александру через плечо, и улыбнулся:

— О! Пигалица заявилась. Привет! Иди к мамке, она тебя уж заждалась…

Поезд в Тавду уходил поздно вечером, и сёстры, ожидая посадки, бродили по вокзалу, вглядываясь в лица, надеясь встретить знакомых, но никого так и не узнали.

В поезде обеим не спалось: нахлынули воспоминания. Лида вспоминала военные годы, как они жили в Жиряково, где у них имелся огород через дорогу. Бабушка там посадила картошку. В лесу собирали сухие жерди для печи. Лида в лес за дровами выскакивала в окно, потому что возле дома обитал бодливый баран с крутыми и кручеными рогами.

У них не было возможности купить свинины или говядины, потому приходилось брать по карточкам конину, как правило жесткую, старую. А чтобы конина быстрее уваривалась, на дно кастрюли клали стекло.

А в конце войны семья переехала в Тавду. Жили они на Советской в доме, который называли Домом учителей. Сначала была одна комната, потом дали двухкомнатную квартиру. Когда Зоя вернулась с фронта и вышла замуж, то попросилась временно пожить у старшей сестры. Та не отказала, разрешила Зое жить в большой комнате, а они — шестеро — ютились в маленькой комнатушке.

Ах, эти памятные юные годы!

Она росла боевой подвижной девчонкой, дралась, как мальчишка, с ровесниками, а с ребятами постарше разбирался Виктор. Хотела бросить школу, даже не окончив шестой класс, чтобы пойти на работу. Директор школы Фефелов, встретив Лиду на улице, спросил, почему она прогуливает уроки. Упрямая девчонка заявила, что ищет работу. Фефелов, хоть в душе, наверное, и посмеивался над своевольной ученицей, серьезно посоветовал: «Закончи этот год, а потом уходи». Подумав, Лида согласилась, но тут же заявила: «Хорошо, но пусть не говорят, что я хотела уйти, а то я тогда и в самом деле уйду!» Фефелов пообещал, и в самом деле, никто из учителей даже словом не обмолвился.

Лида всегда держалась независимо и уверенно, поэтому, вернувшись в класс, чтобы доказать свою независимость, прогнала новенькую девчонку со своего места, а когда та стала сопротивляться, забросила её сумку в угол. А Вальке Нерловой, толстой девчонке по прозвищу Кирюха-три брюха, пригрозила, что, если заявится к ним домой с какой-нибудь запиской от учителей, то спустит её с лестницы: Дружниковы переехали из Дома учителей на улицу Сталина и жили на втором этаже в доме, куда потом принесли и маленькую Шурку. Но Шурка тот дом родным не признавала, потому что выросла в соседнем доме.

Старшего брата Лида уважала, даже побаивалась, потому, когда уже училась в седьмом классе вечерней школы, депортированный учитель-немец грозил: «Как тепе не стыдно — тройку получила! Скашу прату!» — с Витей учитель познакомился еще во время войны, когда жил в Жиряково и работал кладовщиком. Витя носил ему старые газеты, а тот давал горох, из которого бабушка варила вкусный суп-горошницу.

У Александры были свои мысли-мечты о встрече с Антоном Букаровым. Так что, поворочавшись немного на жестких постелях, сестры при первых рассветных проблесках сели и стали молча смотреть на «убегавший» в конец поезда лес. Говорить не хотелось, просто смотрели на родные места.

Часто промелькивал засохший желтый лес: сушь стояла страшная, были и немалые пожары. И страшно было видеть огромные горелые или абсолютно желтые сосновые массивы. Говорят, что каждые 12 лет на солнце бывают возмущения, потому такие катаклизмы и наступают. А затем наступает затишье, но радости от того мало: это словно вода в чайнике, которая кипит-кипит, а когда чайник выключат, он постепенно остывает, и вода долго остается горячей.

Утро не обрадовало хорошей погодой — сыпал мелкий дождик. Но сестры не расстроились: на привокзальной площади их встретил давний друг — Лёня Жалин, сын Степана Захаровича и Екатерины Павловны, с которыми дружила Павла Фёдоровна. Невысокий, полный, он шустро подкатился колобком к их вагону, подхватил сумки, быстро погрузил в видавший виды «уазик».

Леонид постарше Александры, учился тоже в третьей школе. Собираясь в Тавду, Александра попросилась на постой к тете Кате, как она привыкла звать Жалину, Степана Захаровича к тому времени уже не было в живых. Ответ пришел от Леонида, который приглашал сестёр погостить у него.

Жалины жили на окраине города, где, за несколько домов от усадьбы Лёни и его сестры Людмилы, виднелся милый сердцу Александры лес — зелёный, свежий. У Жалиных — очень чистый и ухоженный огород, там все время копошится Нина, жена Леонида, полная противоположность ему по комплекции — высокая и худая. В огороде — ни травинки лишней. Зато огурцы, помидоры, лук, чеснок, кабачки, капуста — все растёт как на дрожжах, успевает вызревать, а тот год был особенным: Александра ещё и в Приволжске не пробовала помидоры с личных подворий, а тут — сколько хочешь ешь!

Неделя пролетела быстро. Александра днем просматривала довоенные подшивки городской газеты, сравнивая с ними дневниковые записи матери, а вечером они с Лидой ходили по гостям — к друзьям Александры.

Когда гостьи возвращались, Лёня отвозил их на горячий источник, где от большого санатория остался один небольшой корпус, однако жизнь в нём всё-же теплилась. Большинство тавдинцев просто сидели у горячего родничка. Грели суставы, а потом наполняли канистры водой и увозили домой. Лечение не прошло бесследно для Лиды: у неё стали расправляться пальцы рук.

Старшим — Леониду и Лиде — было о чём поговорить, оба хорошо помнили родителей друг друга, впрочем, Лида и без воспоминаний — дама словоохотливая. Да еще и Екатерина Павловна, мать Лёни и Люды, приходила, тоже вступала в разговор. Младшим — Людмиле и Александре — больше говорилось о школе, о собственных семьях и детях, выяснилось, что есть и общие знакомые.

В воскресенье — Жалины и бывшие Дружниковы, Лида с Александрой, поехали в тавдинский «тихий городок» — на кладбище, где находились родные могилы.

Сосновый кладбищенский бор, казалось, стал еще мрачнее от старых памятников. От оградок могил в бору не было места, и когда Александра попыталась отыскать семейный «погост» Изгомовых, но так и не сумела найти. Александра не была суеверной, но на любом кладбище испытывала благоговение перед памятью об умерших, потому произнесла: «Простите, дядя Антон, не нашла я вас, но помню вас очень хорошо». Еще бы не помнить! Изгомов-старший сам по себе был хорошим человеком, а, кроме того, Виталий внешне был очень на него похож. Да и её младший сын, чем старше становился, тем больше походил на отца, следовательно, и на деда. Вот добрый и неконфликтный характер Антона Фёдоровича им не передался.

Людмила, пока другие наводили порядок в оградке, быстро справилась с покраской памятников и металлических венков — всю жизнь маляром проработала, так что такое дело ей было не в диковинку. Стоя помянули усопших, остатки поминок оставили рядом с могилами. Потом прибрали могилу Степана Захаровича, и, уходя, Лида сказала: «Иди Степан Захарыч, к маме в гости, у неё там полный порядок сейчас». И никто даже не улыбнулся: привыкли живые разговаривать с усопшими на могилах, веря, что их услышат.

А утром сёстры, сердечно распростившись с Жалиными, уехали в Тюмень к брату.

Автобус резво бежал по ровной асфальтовой дороге среди лесов и, заросших травой, полей, лишь изредка они колосились рожью, которая, словно рыжее море, ходила волнами от ветра. Лида вздыхала или вполголоса ругалась, что колхозы разорены, что люди уезжают из деревень, потому что там нет работы: «Вот и Сережка Дружников без работы в своей Раевке сидит, а Таиска так замуж и не вышла, сколь уж мужиков у неё было… Серёжка жениться хотел, даже дом построил на своем же дворе, а она не разрешила…» Так всю дорогу ехала и рассказывала новости — она была для Александры связующим звеном с родней, потому что та по-прежнему не поддерживала связь с тётушками и двоюродными братьями. Александра её почти не слушала, все думала, как встретятся с Виктором, ведь в сердце до сих пор обида, что с похоронами матери не помог, не бывал ни разу на её могиле, да ещё поверил россказням, что сожгла архив Павлы Фёдоровны. Александра злилась: ему никогда дела не было до матери, архив брату вообще ни к чему, а вот, гляди-ка, рассердился на сестру, поверив глупой бабе-пьянчужке. Постепенно злость уходила, потому что приходило понимание: родные вообще не знают, что за человек Александра — выросла вдали от них; не знают её дум, увлечений, не знают, как она живет и воспитывает сыновей. Когда же брат открыл дверь своей квартиры, злость на него улетучилась вообще: Виктор стоял перед ней маленький, худенький, очень похожий лицом на мать, в глазах его засветились слезы. Он так крепко стиснул сестру в объятиях, что та ойкнула: стал ростом брат мал, но сила все еще не иссякла в руках, не зря же полжизни провел на строительных лесах, возводя кирпичные стены. Он тут же пошел в магазин, принес водки — закуски было полно у сестёр.

Первую ночь Лида с Александрой решили провести у Виктора, вторую — у Тамары в «Тараскуле», куда собирались поехать вместе с Виктором. Двое их осталось в Тюменском «кусте»: Евдокия и Саша умерли, похоронена где-то в глухой деревне и младшая дочь Виктора, Татьяна. Ну а на третий — в обратный путь, потому что Лида, увидев бутылки в сумке Виктора, расстроилась, поняла, что брат напьется «в усмерть», и шепнула: «Уедем, а то терпеть не могу его, пьяного, ругается да плачет, ничего не понимает, и будет всю ночь колобродить по квартире». Александра согласилась, прикинув, что успеет за три дня проверить некоторые сведения в областной библиотеке: ее книга из простого бытописания рода Дружниковых переросла в большой исторический роман, Александра не могла исторические факты искажать, поэтому перепроверяла все по различным справочникам и энциклопедиям.

Первый день она сидела в библиотеке до закрытия, смотрела каталоги, подшивки старых газет, делала выписки из книг. По карте города и области определяла, где жили Ермолаевы, и перед глазами вставали картины тех далеких дней, она представляла, каким внешне выглядел Егор Корнилыч и его враг Курчаткин, какими была бабушка, Павлушка, Василёк и Заря с Розой… Потом решила погулять по городу.

Все повторялось, как когда-то в Костроме.

Вернулась к Виктору поздно и сразу поняла: Лида очень расстроена, да и понятно, чем. Вернее, кем. Виктор был пьян уж если не «в усмерть», то «в дым» — точно. Бродил по квартире, разговаривал сам с собой, с кем-то спорил и страшно скрипел зубами. Лида зашептала: «Чуть не уехала к Тамаре, да ведь ты ничего тут не знаешь, вот и осталась… Опять ночь не спать, не молодая же я без отдыха… Да курит без конца, как бы дом не поджег».

Александра ответила:

— Спи спокойно, я с ним посижу, лягу, как он уснет.

Виктор поглядел сурово:

— Явилась? Где была? Я уж хотел идти тебя искать, да Лидка не пустила.

Сестра кивком подтвердила его слова.

Александра обняла брата, ощутив руками острые лопатки, засмеялась:

— Спасибо, братик, но я ведь уже не маленькая, дорогу помню. Пойдем лучше на кухню, посидим, поговорим, а Лида пусть отдыхает.

Виктор позволил увести себя на кухню, которая хоть и прибранная Лидой, все равно выглядела неуютно: уже год, как умерла Дуся, и Виктор хозяйничал сам, как умел. Он даже «огород» развел на балконе — посадил пару помидор да одна плеть огурца вилась с правой стороны перил, в деревянном ящике рос лук. Брат с гордостью показал свой «огород» ещё утром, даже сводил на зады двора, где росла смородина и береза. Рассказывал, как ухаживал: рыхлил, поливал и «сад» и «огород» на балконе.

— Вить, ты чего это наклюкался, с какой радости?

— С какой, какой… С той, что вы приехали, мои сестрёночки милые, — и… заплакал горько, навзрыд.

Александра растерялась: она впервые увидела брата плачущим. Даже после похорон матери он пытался горланить песни — это получалось у него очень громко, но мотив любой песни был непонятен. Ох, как Александра тогда на него сердилась! А когда умер Гена, уже сама пела песни. Старшие — Роза, Зоя, Лида — ушли с поминок. А младшие, третье поколение, остались. И Александра с ними. Толик Насекин подал старенькую гитару Гены Александре и попросил спеть его любимые песни. И сказал: «Гена всех нас собрал вместе. Он любил петь, вот и потешим его душу песнями, так что, Щурёнок, запевай», — назвал он младшую двоюродную сестру детским прозвищем.

Виктор и Александра сидели на кухне, папиросный дым клубился под потолком — точь-в-точь как в квартире на Лесопильщиков в Тавде, Александра закашлялась и попросила Виктора курить меньше — он так разволновался, что прикуривал папиросы (сигареты не признавал) одна от другой, и пил водку стопку за стопкой. Он тряс головой, скрипел зубами, сверкал глазами, иной раз хватал сестру за руки железной хваткой, сжимая их до боли, и Александра с трудом освобождала руки. Разговор шел уже не первый час, время скатилось заполночь, а они все кричали друг на друга. Виктор матерился, Александра тоже была на грани срыва, но все же сдерживалась, не посылала брата подальше:

— Как ты смела сжечь мамкин архив? — ярился Виктор.

— Никто его не сжигал, кто тебе наплел? — не менее яро кричала сестра: она поняла — на брата сейчас надо наступать напористо, «резать» все его обвинения своими ответами, а главное — заставить его задуматься над тем, о чем он кричал. — И какое дело тебе до архива, он тебе на кой… нужен? — выдала, не удержалась. Виктор вытаращил глаза, изумленно смотрел на сестру, мол, ну и ну…

Александра поняла, что тактику выбрала верную, и пошла напролом, показывая, что «выходит» из себя, и под горячую руку может и «ломануть» брата по голове:

— Зачем тебе архив? В мусорку бросить, ты письмо из трех слов пишешь мне раз в год, а я журналист, подумай сам, как я могу уничтожить архив, который мне может пригодиться в работе, а?

Виктор долго курил, молчал, потом признался:

— Точно, тебе он нужнее. А ты, правда, не сжигала? — жалобно спросил и вновь закурил. И задумался.

— Конечно, сжигала, но лишь то, что нельзя было во дворе оставить — матрац, ерунду всякую. Ой, ну перестань дымить, Вить! — «сбавила обороты» Александра. Тот кивнул, затушил папиросу, и ударился в воспоминания о военном детстве, о том, как ходили с матерью по лесным дорогам из села село.

Мамка раз в обморок упала, а я ей ягод насобирал и дал поесть, она глаза и открыла. Я перепугался тогда, думал, вдруг умрет… — и опять взвинтился: — А зачем она разрешила деду портрет Максима сжечь? А? Зачем с ним жила?

— А зачем ты с Дусей жил?

— Я ее любил!

— Вот и мама любила.

— Да ведь пьяница он был! Как такого любить? — удивился брат.

— А ты сейчас — кто? — тихо спросила Александра брата.

— Я — пьяница? Ах ты… — брат заматерился.

— Замолчи, я никому не позволю себя унижать, даже родственникам, и маму никому в обиду не дам, — в душе поднималась уже настоящая злость. Она говорила тихо, почти шептала, желваки двигались по щекам, глаза прищурились, превратились в два острых лезвия, и Виктор замолчал, оторопев от изменившегося лица сестры.

Однако молчать он, видимо, не мог: воспоминания и вопросы теснились в его, затуманенной алкоголем, голове. И потому произнес:

— А ты знаешь, я его чуть не убил…

— Знаю. Тётки тебе, дураку, в уши напели, а ты и бросился убивать. А кого? Ладно — молодой бы мужик был, а то пожилой человек! А потом бы в тюрягу залетел! Из-за чего? Из-за своей несдержанности? Эх, балда ты, дубина стоеросовая… — и, перегнувшись через стол, дернула брата за прядь волос.

— А ведь, и правда — дубина… Как ты это хорошо сказала, как Генка, он же так говорил — дубина… А мамка, я вспоминаю ее, вот у меня платочек есть… Сейчас принесу, — он вскочил и хотел бежать в комнату.

— Не надо, не ходи: Лиду разбудишь, — остановила его Александра. — У меня тоже такой есть, и у Гены был тоже. Мама его вышила словами «Пусть всегда тебя хранит мое благословение». Так, да?

— Ага! Но я только пот иногда им утирал, этим платочком. Он как талисман для меня.

— Талисман… — Александра тоже всегда брала свой платочек с собой в трудную минуту, верила, что, если он будет с ней, то кто-то невидимый, может быть, мама, спасет её. Однажды так и случилось.

Она пришла из больницы — пришлось прервать беременность, когда поняла, что Виталий изменяет. Она ему про то даже не сказала, придумала, что легла на обследование. Вернулась, а к вечеру поднялась температура, медленно и неуклонно подходила к критической отметке. Дети спали, Виталий был на работе. Она погибала, но никто об этом не знал. Вспомнила про то, как у бабушки, болевшей тифом, сбивали температуру обтиранием крепким соляным раствором. Шатаясь, встала, налила в тазик воды, растворила в ней пачку соли, полезла в карман пальто за заветным платочком и обмерла от страха: платочка не было! Прокрутила в памяти последние события назад и поняла, что шла в операционную в халате — там и лежал в кармане платочек, а увезли ее в палату на каталке в рубахе.

— Господи! — простонала Александра. — Потерялся мой платочек, мамино благословение потеряла я, Господи. Спаси и помилуй… Не дай умереть, утром поеду в больницу, найду платочек… — бормотала бессвязно и думала, что, наверное, так и мама неумело молилась, когда лежала в больнице с рожистым воспалением.

Она намочила простыню в соляном растворе, закуталась и легла. Простыня мгновенно стала горячей. Вновь встала и смочила простыню… Так вставала несколько раз, пока не почувствовала, что стало легче, что лоб уже не огненный, сердце бешено не колотится в груди. Она сменила постельное белье, укуталась в одеяло и заснула.

Утром поехала в больницу, рассказала дежурному врачу про то, что случилось и свою крепкую веру, что необходимо найти платок-талисман, и тогда все будет хорошо. Врач не рассердился и даже не удивился, просто вызвал дежурную медсестру и попросил помочь Александре. Медсестра вызвала сестру-хозяйку, пожилую женщину, которая сказала, что попробует отыскать. Прошел мучительный час, наконец, сестра-хозяйка вышла к ней в приемный покой, сияющая — добрые лучики разбежались от глаз:

— Нашла я твой платочек, милушка, нашла! Не верила, что найду. Да счастье твое, верно, такое, что не успели белье в стирку сдать — выходной ведь был, суббота, как ты уходила из больницы! А сегодня — воскресенье!

Александра так пылко обняла медсестру, что та даже ойкнула. И, возможно, была рада больше Александры, что сумела разыскать её платочек-талисман: русские женщины крепко верят в разные обереги, наверное, потому, что это помогает им преодолевать невзгоды. Иной раз человеку хочется, чтобы кто-то его уберег, спас, помог. И если человек из жизненного ненастья выкарабкался, то обязательно скажет: «Оберег помог».

Александра приехала домой, и тут из нее хлынула сгустками кровь. С трудом привела себя в порядок, легла в постель, решив, что на следующее утро пойдет на прием к врачу. Прижала к щеке заветный платочек и заснула: «Мама, помоги!» Но идти к врачу не понадобилось — проснулась совершенно здоровой.

— Да, мне мой платочек однажды очень помог… — повторила Александра, и её плечи непроизвольно передернулись от жутких воспоминаний.

Виктор и Александра долго не спали в ту ночь. Говорили то спокойно, то срывались на крик. Они не знали, что Лида не спит тоже, чутко прислушивается к разговору, всякий раз готовая встать на помощь сестре — она лучше знала взрывной характер старшего брата, его тяжелую руку. Но ярость обуяла обоих лишь один раз, когда Виктор обозвал мать непотребным словом, обвинив её в блуде, после чего родился Толик.

— Ах, ты… — тут Александра уже не могла сдержать ярости. — Она ради вас легла под чужого мужика за мешок картошки, а ты… ты… Это мне надо на неё обижаться, ради меня она ничем не жертвовала, а ты… — она вскочила и потрясла кулаками перед носом брата так гневно, что тот отшатнулся, казалось, даже взгляд протрезвел.

— Ну, я знаю про это… — пробормотал Виктор.

— Знаешь? Так чего ты… — и она выдала замысловатый мат.

Брат так был ошарашен, что несколько минут молча взирал на Александру, и та замолчала, потому в кухне зависла звонкая тишина, нарушаемая лишь обостренными ночными звуками за окном — где-то проехала машина, свистнул тепловоз…

Александра немного «остыла» за время тишины и негромко попросила брата:

— Витя, никогда при мне не говори плохо о маме, как бы вы все к ней не относились, она — мать, и этим все сказано. И про батю плохо не говори. Он, конечно, пил, но ведь и ты, похоже, «не просыхаешь», и обижайся-не обижайся, но батя во многом был лучше многих из нашей родни, умнее, а уж образование высшее только у него было.

— Ну и у тебя есть! — гордо поправил ее брат, словно и сам закончил институт.

— Да, конечно, я вторая в этом плане, но из его поколения больше ни у кого не было.

— Дед, конечно, башковитый был, это так, — признал, наконец, Виктор. У него уже прошел боевой запал, потому говорил спокойно. — А вообще ты права, я и сам не пойму, чего Зойка с Розкой вязались к мамке и деду, он же, и правда, помог мамке тебя выучить, ведь у неё пенсия была маленькая. Есенина, помню, здорово читал. Ты не обижайся, что я тебе тут всякого наговорил, обиделся на тебя из-за той курвы, что сказала про мамкин архив. А ты, правда, не сожгла? — и крепко схватил Александру за руки.

— Вить, больно же, мои руки — не кирпичи…

— Ну, прости, я привык кирпич так брать, иначе же выскользнет. Правда, не сожгла?

— Не сожгла, — Александра глянула на часы — время подступало к четырем часа утра, за окном уже рассвело. Она обняла брата, положив руки на его худые угловатые плечи, и сердце пронзила жалость: из высокого широкоплечего здоровяка брат превратился в маленького и щуплого старичка, ростом не выше ее. — Пойдем-ка спать, Витя.

— Нет, я еще посижу, а ты, Пигалица, иди, — назвал её, как обычно звал Гена младшую сестренку.

— Ладно, сиди, только не пей больше, Витя, ты и так себя почти загубил, — попросила Александра брата. — Зачем тебе это надо? Ты посмотри, сколько всего на свете есть, чего ты еще не видел! Раскрой глаза, вон — солнце встает, красиво ведь, а у тебя солнце — бутылка. Посмотри, небо голубое, а у тебя один цвет — портвейн в стакане. Ты же умный, я же помню, как вы с батей разговаривали, он же уважительно с тобой всегда говорил, а ты загубил себя… Ты мог, наверное, уже своим стройуправлением командовать, а ты — кто? Не пей, Витя.

Брат слушал, кивал, соглашаясь, и вдруг засмеялся, точно так, как однажды и Гена, сказал удивленно:

— Пигалица, а ты, оказывается, совсем не пигалица!

Александра тоже рассмеялась. Вновь обнялись, и она тихо вошла в комнату, легла рядом с Лидой, которая спокойно сопела во сне, и тотчас уснула.

И Лида, которая не раз хотела вскочить и броситься мирить Александру с Виктором — уж очень свирепо ругались — но что-то останавливало: чувствовала, что ее вмешательство будет лишним, тоже спокойно заснула. А до того лежала, слушала их спор, когда в кухне начинали кричать, удивляясь, как выдерживает этот спор младшая сестра, и как, может быть, неожиданно для себя, принимает ее аргументы, старший брат.

Чувство уважения к младшей сестре впервые неожиданно затеплилось в сердце Лиды: гляди-ка, а ведь и впрямь, Шура — молодец. Не побоялась её, Лиду, отругать, когда она после двадцатилетней разлуки приехала «прощаться» — бездарь-врач напророчил Лиде страшную болезнь. Александра выслушала ее и не запричитала, как бы сделала это Роза, а расхохоталась. Лида сначала обиделась на шалопутную и бессердечную младшую сестру: приехала к ней больная и немощная перед смертью, а она ржет, как кобыла. Даже засобиралась обратно в Новороссийск, но потом остыла: права ведь Шурка, нечего раньше времени себя хоронить. Потому и отважилась на такое дальнее путешествие из Новороссийска в Тюмень, и чувствует себя прекрасно. Нет, зря Зоя Александру дурой называет. Младшая сестра умная и порядочная выросла, а порядочность у Дружниковых означает: честность, правдивость, незлобливость, правда, упрямы все, но это лишь в том случае, если уверены в своей правоте.

Виктор так и не заснул, сидел до полного рассвета, лишь под утро лег, но все равно лежал без сна, пока не поднялась Лида, чтобы приготовить завтрак.

Второй день гостьи провели в Тараскуле у Тамары.

«Тараскуль» стал международным курортом, его совладельцы — болгары и турки: там богатые природные источники. Прискорбно, но факт, что иностранный капитал стремительно проникал во все российские сферы деятельности, накладывая «лапу» на то, что сулило большие прибыли.

Тамара в «Тараскуле» работала поваром и не собиралась оттуда уезжать — чистейший воздух, термальные воды, жизнь без шумной городской суеты. А захотелось искупаться в речке — так она в тридцати минутах езды. Вот туда и отвез гостей на мотоцикле Андрей, младший сын Тамары.

Александра с удовольствием плескалась в воде — впервые купалась в реке в то лето. Вода мягкая и теплая, хотя время — 10 часов вечера. А берега заросли «гусиными лапками», розовым клевером и белым, который в Сибири зовут «кашкой». Она не могла надышаться воздухом, сладким от аромата трав, думая с тоской, что по возвращении домой её вновь будет одолевать аллергия — город пропитан химией.

У Тамары была недостроенная дача, там Сидорины и потчевали гостей шашлыками. Тамара с мужем Юрием готовила праздничное угощение, Лида и Элла, старшая дочь Тамары, помогали им. Виктор, совершенно трезвый, ходил по участку, что-то приколачивал, что-то окапывал. Александра обрезала малину, искоса поглядывая на брата. А тот все время молчал. Он и так-то неразговорчив, если был «тверёзым», а тут вообще сосредоточенно о чем-то думал. Когда сели обедать, Виктор только пригубил стопку с вином, и больше не пил. Женщины удивленно переглянулись, но были очень довольны.

Виктор не поехал на вокзал провожать сестёр — у него сильно болели ноги, ходил с палочкой, поэтому простились на автобусной остановке. Брат был трезв, и сестёр поразили слезы на его глазах: Виктор редко плакал, по-крайней мере, Александра впервые увидела его плачущим лишь день назад. Он молча обнял сестёр до хруста в костях — сила в руках не пропала, хотя и разменял уже восьмой десяток лет. Сказал:

— Ну ладно, девки, прощайте…

— Какое — «прощайте»? Живи сто лет, мы еще приедем, — улыбнулась Александра.

— Нет, я уж не доживу, — покачал отрицательно головой Виктор. — Голова болит, глаза плохо видеть стали, печень что-то шалит…

Автобус тронулся, а брат — такой маленький, худенький — остался на месте. Одной рукой он опирался на палочку, другой вытирал слезы. Сестры смотрели на него, пока был виден в окно автобуса. Лида тихо заплакала, промокая слезы платком. У Александры ком в горле встал от понимания, что, и в самом деле, она, может, видит брата в последний раз — дорога от Приволжска дальняя и дорогая, хотя и решила через два года наведаться к нему, когда приедет в Тавду почтить память матери в день тридцатилетия ее смерти.

Александра и в самом деле побывала с Лидой в Тавде, как загадывала, и в Тараскуль сестры приезжали. Но Вити уже не было на свете: он умер холодной январской ночью в больнице, пережив на тридцать лет мать, которую любил в детстве, уважал в юности, но перестал с ней считаться, когда стал жить собственной семьей и лишь на закате своей жизни понял, насколько был несправедлив к матери, которая прошла через горькую жизнь с достоинством честного человека. И понять и простить мать помогла ему младшая сестра.

Еще одно дитя Павлы Ермолаевой легло в землю, а душа отлетела, в неведомую живому человеку, даль, чтобы отчитаться: «Так ли жил на этом свете? Те ли сеял семена?»

И остались на свете двое из третьего проклятого поколения Фёдора Агалакова — Лидия и Александра, две сестры. Но смерть уже забрала двоих из четвертого поколения — сына и дочь Виктора, зато росло пятое — его, Геннадия и Лиды внуки… Нет, не пресекся род Агалаковский, хоть и ширился он под разными фамилиями. Выходит, не так уж и долго осталось ждать, когда проклятие старой кержачки потеряет силу?

… Как хорошо дышится, как легко душе! Александра ступает босыми ногами по мягкой траве, которую зовут на Урале очень странно — «гусиные лапки». Ничего похожего у травки с гусиными красными и пупырчатыми лапами, конечно, нет, но вот назвал её кто-то так.

Александра всю жизнь чувствовала себя одинокой, хотя всегда находилась среди людей. Единственный человек, с которым ей было легко и просто — Валя Кобер, умерла давным-давно, Эрна жила далеко, лишь изредка обменивались с ней письмами. Даже Виталий Изгомов не заполнил её одиночества, хотя Александра его любила и уважала. У неё была доверчивая, привязчивая душа. Однажды кто-то сказал про неё, что она мудрая женщина и одновременно с тем наивная девчонка. Но как часто подводила ее собственная доверчивость!

Она шла и знала, что там, за лесом, огромным кедровым лесом, ее ждут друзья. Так и вышло: кедрач неожиданно расступился, и на круглой полянке она увидела четверых грибников. Удивительное дело: еще весна, подснежники растут, значит, май на дворе, ведь на Урале подснежники расцветают в начале мая… А ей совсем не холодно, да и грибники одеты легко. Один оглянулся и сказал весело:

— Эге, да это Пигалица пожаловала! Иди к нам, рассказывай, как дела.

Александре стало жутко: мама, отец и Виктор с Геной… Они не могут здесь быть, это её мир — светлый, теплый. А они находятся так далеко, куда человеку не добраться до самой смерти. Мама улыбнулась, её серо-голубые немигающие глаза смотрели приветливо и спрашивали: «Ну, как, дочь, живешь?» Отец лихо подкрутил усы. Его темно-карие глаза смотрели тоже по-доброму. И даже Виктор улыбался открыто и доброжелательно, не такой был он в их последнюю встречу в Тюмени. Глаза ясные, не слепые — у Вити развилась катаракта, он практически ничего не видел.

— Вы живые, как хорошо! А то, видно, сон мне приснился, что вы умерли. Будто ты, Гена, в Альфинске похоронен. Витя — в Заморозково вместе с Дусей, а ты, мама, с батей рядышком лежишь в Тавде, — Смирнов нахмурился: он не любил, когда Шурка звала его батей, требовал, чтобы называла папой. Ну что же, раз сердится, значит, и правда, живой. И спросила:

— А где вы, почему на письма не отвечаете? Ну, сами бы написали, раз адрес сменился.

Геннадий рассмеялся:

— А ты считай, что мы в другую страну переехали, вроде как невозвращенцы. Так ведь в Союзе называют тех, кто уехал за границу, например, по туристической путёвке и не вернулся. А страна наша называется, ну, допустим… Неведомия!

Александра скроила удивленную мину: никогда про такое государство не слыхала. Геннадий опять рассмеялся:

— Не пытайся вспомнить, такой страны на карте вашего мира нет. Брось голову глупостями забивать, садись грибы чистить.

Александра присела рядом с ними на пенек, взялась, как и они, чистить грибы, удивляясь, что грибы разные — и маслята, и белые, и осенние грузди с опятами — все вместе.

— Рассказывай-рассказывай, — подбодрил Гена.

— А что рассказывать? В целом все нормально.

Братья рассмеялись: младшая сестра никогда не скажет «хорошо», а всегда «нормально». Бог наделил её характером спокойным и сдержанным, она редко принимала решения сгоряча, хотя могла и буйство проявить, если терпение лопнет. Ну что с неё возьмешь? Близнец! Она словно медаль: реверс — спокойствие, рассудительность, логика; аверс — горячность, несдержанность, лихость. Она не двуличная по натуре, но в ней словно два человека живут, потому поступает, то как наивная девчонка, то проявляет мудрость старухи.

— Видела сегодня чудесный сон. А, может, чудной? — начала она рассказывать. — Я часто во сне еду куда-то, мчусь, говорят, это хорошо, это — к перемене жизни, — мама кивнула, дескать, верно.

— Не знаю, меняется ли что-то в моей жизни, но мне нравятся мои сны. Вот и сегодня вышла из поезда на какой-то мрачной станции. Ну, правильно, настроение у меня — более, чем мрачное: все как-то с начальством ладу нет.

Братья опять усмехнулись: знали упрямый норов сестрёнки. С детства никого не боялась. Даже пешком, когда ей всего года четыре было, одна уходила на Белый Яр к Насекиным. А чего удивляться? Они, Дружниковы, все такие, неважно, родная фамилия у кого-то из них, или принятая, словно магия какая-то в той фамилии. Гена — Дружников настоящий, а Шурка — лишь по фамилии Дружникова, Виктор — Копаев, но пока паспорт не получил, считался Дружниковым. Лида тоже всегда бесстрашной была. Правдивые они все, неуступчивые, если уверены в своей правоте. Потому и не достигли больших жизненных высот. И Шурка, хоть имеет высшее образование, и работа у нее хорошая — одна из всех работу по душе имеет, и что интересно — выбрала ту, которая ей была предназначена. Не знала, как и прочий человек, а дорогу выбрала правильную. Ей предназначенную. Идет по ней, никуда не сворачивая, упрямством своим расчищая путь. «Ну и молодец», — братья обменялись добродушными взглядами. А сестра продолжала рассказывать.

— Иду по перрону, и он похож на перрон старенького вокзала родного города, ну, Тавды, значит. Впереди мост, а за ним — огни моей улицы Сталина, куда мне и надо добраться. Но меня никто не встретил, конечно. А кто меня там может встретить? Вас ведь там нет, вы все уехали в эту свою Неведомию. Хорошо, что есть у меня там хорошие друзья, можно у них остановиться и отдохнуть. В прошлый раз у Лёни Жалина останавливались. А Степан Захарович, мама, умер. И тётя Катя — тоже, — сообщила Александра. Мать кивнула: знаю. — Ну вот, пошла одна в ночь, страшась, что по дороге могу натолкнуться на каких-то подонков. Я ведь тоже иногда боюсь, — сказала, словно извиняясь перед родными за плохой поступок. — Так и случилось — натолкнулась на пьяного мужика, на Карякина похожего, который возник передо мной из-за огромной кучи песка. Песок был такой чистый и желтый даже в темноте, и такие контрастные жестокие злые глаза пьяного насильника. Он бросился на меня, однако я упала на песок и резко отбросила его прочь ударом обеих ног. Мужик упал, но тут же вскочил и, совсем озверев, вновь бросился на меня, а я… Я вбежала на самую вершину песчаного кургана, оттолкнулась от него, чтобы прыгнуть вниз, и… полетела! Полетела над железнодорожными путями, над этим пьяным, теперь уже обалдевшим, мужиком, полетела, замирая от восторга и счастья. Честное слово, не обманываю!

Братья поторопили:

— Не отвлекайся!

— Знаете, оказывается, так здорово летать самой без всякого мотора, без самолета! Потом ко мне привязалась какая-то группа пьяных, отвратного вида юнцов — парней и девчонок, и от них я тоже улетела: просто оттолкнулась от земли и взлетела. Они орали что-то внизу, а я мчалась по ночному небу и радовалась простору, хотя в том «просторе» было немало проводов, за которые я могла зацепиться, но все равно, рассекая воздух, стремительно летела вперед, успевая заметить все преграды и ловко уклониться от них. Это непередаваемое чувство!

— Шурка, ну почему за тобой кто-то вечно гонится? — спросил Виктор. Ему ответил Геннадий:

— Потому, что неприятности за ней бегут, а она им не дается. У нашей Пигалицы — бойцовский характер.

— А потом всё шла и шла вперед в дождь и слякоть, почему-то никак не могла дойти до дома, где кто-то меня ждал родной и близкий, и, наконец, добралась до какого-то селения, — продолжала свой рассказ Александра. — Продрогшая и грязная, босая, я вошла в какой-то магазин, чтобы купить что-нибудь поесть или хотя бы узнать, как мне добраться куда-то… Куда? Я не знаю, но во сне была твердо уверена, что мне надо именно туда. Я подошла к прилавку, и в этот момент к магазинчику, ставшему вдруг маленьким и тесным, подкатила группа юнцов на мотоциклах — рокеры и панки, настоящие подонки, и я узнала в них своих ночных преследователей. И они меня узнали. Хозяин магазина перепугался, сказал, что эти молодые люди — настоящие бандиты. Он схватил меня за руку и потащил куда-то прятать. Толкнул в какую-то комнатёшку и сказал, что там есть выход на улицу. Выход, может, и был, да дверь-то на замке. И всё-таки мне удалось выбраться на улицу, и опять я бежала в ночи, скользя и падая на мокрой дороге, иногда мне удавалось взлетать и парить над землей, так я преодолевала более длинный путь. Но за ночью неизбежно приходит день, и в моём сне он тоже пришёл, и я обрадовалась тому, тем более что преодолела огромную гору, и осталось только спуститься вниз. Говорят, подняться на гору и спуститься с неё, означает, что человек преодолел какое-то препятствие. Верно, Гена? — тот кивнул утвердительно. — И вдруг опять увидела тех же самых юнцов! Но на сей раз они были прекрасно одеты и по разговору я поняла, что они — бывшие студенты, им осталось защитить диплом, и на заводе у них — последние дни практики. Они были страшно самоуверенные, громко хохотали, задевали шутками рабочих, а я, конечно, постаралась не попасться им на глаза. Я металась по заводу между какими-то механизмами, похожими на громадные шестеренки, жернова, где-то перебегала, где-то пролетала, мысленно молясь Богу, чтобы моя способность летать неожиданно не исчезла, как неожиданно и появилась: уж очень не хотелось, чтобы меня перемололи эти жернова. И все-таки враги увидели меня. Их лица мгновенно стали злобными и безжалостными, они бросились за мной, несмотря на свои импозантные одежды, отбрасывая прочь со своего пути и предметы, и людей, а я бросилась бежать, задыхаясь и падая, бросилась к людям, но никого не было, и я вновь оттолкнулась от земли, и хоть тяжело, но все-таки взлетела. Взлетела! Что бы это значило, Гена?

— Душе твоей больно, тяжело, но она вновь и вновь взлетает, как раненая птица ввысь. А сон, наверное, потому такой приснился, что твоя душа стремится вырваться из тенет лжи, зла, жестокости. Она беззащитна, твоя душа, как босой человек на мокрой дороге, но она могуча, потому что ты летала во сне. Хороший сон.

Александра дочистила грибы и, вздохнув, сказала:

— Как же славно здесь у вас, как все по-доброму, по-справедливости… Ты прав, Гена, я устала жить среди корыстных людей, среди злобы… Хороших людей немало, их больше, чем плохих, в этом я — счастливый человек, но от кого завишу, чаще всего… сволочи. Мне бы к вам сюда, душа бы моя отдохнула.

— Не твой черед, — строго ответил брат.

— А чей?! — резко спросила Александра, но Геннадий грустно покачал головой, мол, не скажу.

— Одно могу сказать, что не твой. Ты еще нужна на земле.

— То есть… — не поняла Александра брата.

— То есть, каждого человека Бог забирает к себе, если его земная миссия завершена.

— Скажешь тоже… А всякие пропойцы, убийцы, матери, бросившие детей — они-то, зачем живыми нужны? Или пословица — «Богу не надо, и чёрт не берет!» — справедлива, и здесь, у вас, отбросы человеческие тоже не нужны?

— А ты никогда не задумывалась, что именно в их настоящей жизни искупление грехов прошлых поколений? Нам ведь тоже досталось крепко за грех прабабушки.

— Ну, тогда маме надо было жить да жить до ста лет, чтобы искупить грех бабушки Лукерьи, а она умерла, зато тётушки живут и здравствуют, тёте Зое уже восемьдесят. Им-то за что дана такая долгая жизнь, за какие добрые дела?

— А ты прости их, ведь за добро судьба одаривает добром, а зло возвращается обратно. Зоя и так, думаю, несчастлива, хоть и в почете в своем городе, но несчастлива, потому что сын у нее — шваль настоящая. Кстати, знаешь, откуда это слово пошло?

Александра отрицательно качнула головой.

— А ты, как журналист, должна это знать, — назидательно поднял вверх указательный палец Геннадий. — Такая фамилия — Шваль — была у предателя портного, который открыл ворота Нижнего Новгорода шведам, когда те пришли завоевывать русскую землю.

— Да, ты прав: Шваль и в самом деле — шваль. И живут наши тётушки — просто небо коптят, никакой от них пользы, только под себя гребут да между собой цапаются. Тут уж наша прабабушка в точку попала — разъединение полное.

Ну вот, сам же говоришь, что они просто небо коптят, а они живут, а вот мамы нет…

— А ты сама спроси у нее, счастлива ли она, что теперь она не у вас, а здесь. А ты молодец, пытаешься как-то всех объединить, с Лидой помирилась, вместе с ней ездила на наши могилы.

— Ты-то откуда знаешь, тебя там не было.

— Я же говорил тебе, что в таких случаях каждый из нас бывает «на месте», разве не помнишь? — лукаво усмехнулся Геннадий.

— Ген, да когда ты мне говорил, если я вас первый раз вижу, тут, знаешь, одного раза хватит со страху самой не умереть: видеть тех, кого давно уж на белом свете нет. Слава Богу, что это во сне… Ведь это сон, правда, Гена? Но какой реальный… И страшно бывает порой по-настоящему.

Брат улыбнулся:

— Ну, ничего, ты у нас храбрая, ничего не боишься.

— Боюсь умирать в мучениях, чтобы никто из-за меня не страдал: раз, и все. А больше ничего, потому что от судьбы не уйдёшь, правда ведь? И если что-то случается, то, видимо, так и надо, только хочется, чтобы плохого случалось меньше, чем есть на самом деле. И так хочется оказаться там, где нет подлости и зла… Здесь, мне кажется, так и есть.

— Не твой черед! — нахмурился Геннадий.

— А чей черёд?! Знаешь, так скажи.

Но Геннадий ничего не ответил, только покачал отрицательно головой и растаял в зеленой весенней дымке, и Александра оказалась одна на поляне, усыпанной белыми крупными ландышами. Она не понимала, как оказалась на этой поляне, но стало светло и ясно на душе…

А черёд вышел Антонине Маренковой, с которой Александру связывали странные неприязненно-уважительные отношения.

Антонина Маренкова была экономическим директором завода, где работала Александра, известным человеком в городе. Характер имела властный и не терпела несогласия со своим мнением, но Александра всё же несколько раз противоречила ей. И, как ни странно, Маренкова соглашалась с Изгомовой. Вероятно, именно поэтому она обращалась к ней по имени-отчеству, а всех прочих называла по имени. Александра, в свою очередь, тоже с уважением относилась к Маренковой, но не хотела бы оказаться в числе её друзей по одной единственной причине, высказанной ещё Александром Грибоедовым: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь». Эта крылатая фраза из его знаменитой пьесы «Горе от ума» стала опять актуальной в России в конце двадцатого века.

В отпуск Александра уезжала с тяжелым сердцем — она поссорилась с Маренковой, да так, что решила, вернувшись, написать заявление об уходе, к заявлению приложить иконку в знак благодарности, что она оказала Александре материальную помощь для поездки на Урал.

Но в первый же день после отпуска ей предложили участвовать в раскрутке кандидата в депутаты в областную Думу — представителя завода, где она работала. Кто стремится к власти, ей не сказали, да она и так догадалась: никому в администрации завода, кроме честолюбивой Маренковой, не пришла бы в голову подобная мысль. Во время разговора она поняла, почему между ней и Маренковой «пробежала» чёрная кошка: её коллега сам хотел участвовать в такой хорошо оплачиваемой кампании, но его, видимо, «бортанули» — жаден мужик до денег, заломил, наверное, несусветную цену за свою работу. Вот мужик-кляузник сплел небылицу и передал Маренковой, что Изгомова, дескать, готова написать серию разгромных статей о состоянии дел на заводе в одной из газет, осталось лишь определить цену за них. Это было неправдой. Конечно, Александра могла написать такие статьи, но она чтила журналистскую этику и никогда бы такого себе не позволила. Александра не понимала, зачем так поступил человек, который был с ней в приятельских отношениях, но раздражало, что Маренкова поверила кляузнику, и вот это уже становилось опасным: госпожа Маренкова мстительна.

И когда Александра поняла, почему Маренкова рассердилась на нее, на душе стало гадко: никогда она не понимала наушников и предателей, тех, кто ради собственной выгоды мог подгадить даже друзьям.

Подумав, Александра приняла предложение, тем более что утром видела Маренкову, и та приветливо с ней поздоровалась. «Выходит, Маренкова разобралась, — подумала Александра, — что я не виновата, она же умница, и накричала тогда на меня сгоряча. Ну и хорошо».

Но оказалось совсем нехорошо. Предложение к Александре поступило в пятницу, а в понедельник она узнала, что Маренкова погибла: её убили двумя выстрелами из пистолета неподалеку от дома.

В день похорон Маренковой во дворе ее дома была огромная толпа: не только заводчане пришли проводить ее в последний путь, много было и просто любопытных, которые жадно глазели на множество венков, на усыпанный живыми цветами гроб, на лицо покойной — белое, словно алебастровое. Рядом с гробом стоял мальчишка и огромными глазами от застывших там слез смотрел на лицо неподвижного существа, лежавшего в роскошном дубовом гробу, сверкавшем лаком, позолотой, белизной внутренней обивки и кипенно белым покрывалом. Это была не его мать, это было незнакомое парализованное тело, которое не могло шевельнуться без посторонней помощи. Мальчишка посмотрел на сотни праздных и равнодушных людей, пришедших во двор, и Александра прочла в его глазах: «Это неправда, что мама умерла! Скажите хоть кто-нибудь, что это неправда!!!» — и заплакал, уткнувшись лбом в плечо товарища.

Приватизация государственных предприятий в пять минут поделила людей на бедных и богатых, потому что Ельцин своим Указом разрешил руководству предприятий брать в свой актив пять процентов от прибыли, получаемой от реализации продукции. А сам ход приватизации обозлил рабочих до предела — формально они работали как бы на себя, ведь тоже были держателями акций, а по сути — на руководство, которое владело контрольным пакетом акций. Да и конкуренты оказались не такие корректные, как их показывали в заграничных фильмах. «Новые русские», опьянённые возможностью быстро «срубить бабки» из-за экономической неразберихи в стране, готовы были, как стая волков, накинуться на слабого. И кто «приложил руку» к убийству Маренковой (свои заводские или конкуренты), так и осталось неизвестным.

На кладбище в часовне вместе с Маренковой отпевали другую женщину, раза в два старше её, умершую, вероятно от болезни или просто от старости. Возле её обычного гроба, обитого лиловой тканью, стояли несколько человек, все одеты в чистую, но слегка потрепанную одежду. И на фоне огромной разодетой толпы они выглядели убого, но зато на их лицах светилась настоящая скорбь, и слезы были непритворные.

Об убийстве Маренковой посудачили месяца два и забыли о ней: жил когда-то человек, его уважали, даже боялись, а не стало его, и память о ней осталась только в сердцах близких людей. Да еще охране заводской в течение года мерещилось, что по ночам по этажам заводоуправления стучат бойкие каблучки: Маренкова была маленького роста, и чтобы казаться выше, носила туфли на высоких «шпильках». Простучат из конца в конец коридора и стихнут возле её бывшего кабинета.

В первую годовщину смерти Маренковой на её могиле священник опять служил молебен, на котором присутствовало немало людей, в основном те, для кого Маренкова была «матерью родной».

Александра заметила неподалёку несколько человек, стоявших у простой могилы с обычным деревянным, покрытым лаком, крестом. Она пригляделась и узнала тех, кто стоял возле второго гроба, когда шло отпевание Маренковой. На их лицах, как в день похорон, так и сейчас, была невыразимая печаль от утраты близкого человека. А на лицах толпы, ожидавшей завершения молебена, было спокойное равнодушие: они просто отдали долг памяти. Лишь лица сына, мужа и матери Маренковой были печальными: они-то скорбели по-настоящему.

И Александра подумала: перед смертью все люди равны, независимо от того, богат или беден человек — его телу, лишенному души, требуется всего два кубометра земли, чтобы навсегда лечь в подземную темноту и никогда оттуда уже не подняться. А душа… Ей все равно, под чем покоятся бренные останки того, что называлось когда-то человеком — простым крестом или мраморным памятником.

Кто знает, куда улетает освобожденная душа? Может, она просто растворяется в атмосфере, а может, есть место, где собираются все души умерших землян? Какой-нибудь небесный посёлок?

… Александра кружилась по странному селению, где мало домов, одни заборы. «Господи, — простонала Александра, — ну куда меня опять занесло?» За ней кто-то гнался, но она ловко ускользала от преследования, пока не наткнулась на прислонённый к низенькому заборчику велосипед. Возле него стоит парнишка, трогает руль, блестящие детали, но ехать не решается.

— Можно взять твой велосипед? — спросила Александра. — Мне нужно в соседнее село съездить. Хочу новую одежду купить, а то, видишь, моя вся порвана.

Мальчишка, не произнеся ни слова, передал ей руль, а сам отошёл в сторону, с завистью глядя, как Александра уверенно повела велосипед по дорожке.

— Ты не умеешь кататься? — спросила она мальчишку.

Тот кивнул.

— Тогда садись на багажник. Как выберемся на дорогу, я научу тебя кататься.

Она вскочила на седло, мальчишка ловко подпрыгнул и уселся на багажник. Сразу стало ехать труднее, но всё же она скоро выехала на дорогу. Мальчик крикнул:

— Отвезите меня к озеру, мне надо на ту сторону!

И они помчались по гладкой дороге, только тёплый ветер засвистел в ушах.

Вот и озеро — огромное, солнышко отражается на его поверхности. У деревянного причала лодка покачивается слегка от слабых ленивых волн. Александра с мальчиком пошли к лодке, и так приятно было идти босыми ногами но нагретому солнцем деревянному настилу причала. Возле самой лодки на краю причала сидела красивая, пушистая трёхшерстная кошка. Александра взяла её на руки и спрятала под куртку, потому что, подумалось, кошка может пропасть в этом пустынном месте.

Александра и мальчик сели в лодку, и мальчишка ловко оттолкнул лодку от причала длинным шестом, и распустил парус. Он хлопнул и тут же обвис: полный штиль. А на причале появились люди, те самые, что гнались за Александрой. Они кричали, ругались, но ничего не могли сделать — лодку слабым течением всё дальше относило от берега. И тут засвистел слегка ветер — сначала тонко, ласково погладил по щеке Александру, сидевшую на корме у руля. А на коленях лежала кошка и громко мурлыкала. Ветер слегка прошелся и по спине кошки, отчего шерсть её зашевелилась. Ветер всё больше набирал силу и вскоре парус наполнился, и лодка заскользила по озеру, разрезая носом легкие волны. Незаметно наступила ночь, стало холодно и сыро, брызги летели Александре в лицо, но она улыбалась в предчувствии чего-то радостного. И вдруг мощный вихрь подхватил лодку, закрутил её, Александра усадила кошку за пазуху и крепко ухватилась за руль. Но вихрь кружил лодку недолго: плавно, бережно опустил её на поверхность другого водоёма, где у самой береговой кромки росли белоснежные лилии.

— Как красиво! — восхищенно прошептала Александра. — Какие лилии прекрасные. Я таких не видела ни разу.

— Экологически чистое место, потому и лилии растут, — солидно произнёс мальчишка. — Ну всё, мы дома. Спускайтесь на берег. Там, за рябиновым лесом наш посёлок. Идите по тропиночке, не заблудитесь. А мне надо еще лодку вымыть.

Александра поблагодарила мальчика и зашагала к посёлку. Узкая тропинка провела её через высокие камыши. Тонкие стебли, украшенные бархатными продолговатыми головками, тихо шуршали, стукались друг о друга.

Потом она миновала рябиновый лес, прошлась по берёзовой светлой роще и оказалась в кленовом парке с аккуратными ровными аллеями. И где-то там, за парком, виднелись дома.

Вдруг из боковой аллеи стремительно вышла невысокая, тонкая в талии женщина, и Александра обмерла на месте: Антонина Маренкова! Ей стало жутко: понимала, что не может она быть живой, а вот поди-ка — идет по аллее да ещё и улыбается!

— Здравствуйте, Александра Павловна, — сказала Маренкова, подойдя ближе. — Все как-то повода не было сказать вам спасибо.

— За что? — пролепетала Изгомова, ощущая легкое беспокойство: почему Маренкова такая любезная?

Но Маренкова, по-прежнему улыбаясь, лишь легко коснулась её локтя и просто сказала:

— За память. Я знаю, когда вы бываете в церкви, всегда ставите свечу и по моей душе. И за цветы спасибо. Другие так не делают. Спасибо, — и пошла дальше.

Александра смотрела ей вслед и заметила за деревьями громадные, похожие на заводские, корпуса. «Ой, — всполошилась Александра, — увидят её люди и в обморок упадут! Куда она идет? Она же мёртвая!» — и тут же сказала сама себе: «Ну, какая же она мёртвая? Чушь какая-то! Как бы я смогла увидеть мёртвого человека? Ну и сон мне приснился — Маренкова умерла!» — Александра даже рассмеялась.

Из-за деревьев показались люди, и в них она признала брата Геннадия, мать, Смирнова… Александра ощутила смутное беспокойство: что-то было противоестественное в том, что её близкие, родные и любимые люди шли навстречу — так не должно быть! Лёгкий страх возник в душе Александры: куда она попала?

А Геннадий улыбнулся, сказал:

— В хорошее место ты попала. Хочешь в гости зайти?

Александра кивнула, потому что чувствовала усталость. И они пошли в посёлок. Он был красив, ухожен. Не спеша прошли по ровной, заросшей низенькой травой дороге, пока не достигли дома, где, видимо, жили её родные. Александра удивлялась, почему раньше ни мама, ни Гена не звали её в гости. А в каком удивительном месте они живут!

Они сели на скамью у калитки.

— Ну, как ты? — спросил Гена. А мама молча смотрела в лицо Александры, улыбалась по-доброму.

Александра стала рассказывать про свои невзгоды. Гена остановил её:

— Не надо говорить о плохом. Говори о хорошем.

— Ага, — обидчиво надула губы Александра, — а если оно есть, плохое-то. Как про него не говорить?

— Ты должна научиться думать только положительно, — назидательно поднял указательный палец Геннадий, и мама кивнула, подтверждая, сказанное им. — Утверждение — это отражение человеческих убеждений. Отрицательные утверждения только приумножают то, чего вы не хотите. Положительные думы откроют новые каналы в твоем сознании, и тебе будет легче. И чаще говори сама себе, чего ты хочешь хорошего от жизни.

— Чего? — задумалась Александра. — Хочу остаться здесь, у вас. Хотя нет, там, дома, живут мои сыновья. Я не хочу с ними расставаться.

— Ну и не расставайся. У нас поселиться ты еще успеешь.

— Кстати, где вы живёте, как зовётся ваш посёлок? И как вы здесь оказались?

— Придёт время — узнаешь, — грустно улыбнулся Геннадий: хоть и в красивом месте они живут, но хочется им, вероятно, оказаться дома.

И тут Александру словно стрелой пронзило: да ведь и мама, и Гена, и отец — их нет в живых, а она с ними беседует. Как так получилось? Гена на её вопрос только головой покачал, не скажу, мол, нельзя.

— Я, кажется, поняла. Вы живёте в мире, где запросто используются машины времени, так, да?

Геннадий захохотал, улыбнулись и Павла Фёдоровна с Николаем Константиновичем.

— Ну ты и фантазёрка, Пигалица — иные миры! Мы тебе что — инопланетяне?

— Да кто вас знает! — с досадой ответила Александра. — Вы умерли. А оказывается, живые. Ничего не пойму, но хотелось бы остаться здесь.

— Не твой черёд! — нахмурился Геннадий. И лукаво улыбнулся. — Ты ещё не всё в той жизни испытала.

— Что я не испытала? — строптиво притопнула ногой Александра: вот ведь зараза, а не брат — мотает нервы на кулак, а правду не говорит. Топнула ногой, и сразу, как в сказке, изменилось всё вокруг — замаячил в полумраке большой зал, и человек незнакомый за роялем сидит.

А черёд отправиться в мир иной вышел Элле, дочери Тамары, представительнице пятого поколения потомков Фёдора Агалакова…

Александра нетерпеливо разорвала пакет. В нём должен быть ответ, приняты ли её песни на конкурс самодеятельной эстрадной песни. И прочла, что не прошли: в них много «бардовского». Первое, что ощутила — это раздражение: «„Бардовского“… А что плохого в песнях бардов? Душевные песни».

Следом пришла мысль: «Мои песни нельзя сделать эстрадными? А я докажу обратное!» Мысль пришла и пропала, месяца два Александра не думала о песнях, пока не познакомилась в кафе с музыкантом, который виртуозно играл на «клавишах».

Они оказались в кафе в разных компаниях. Александра и внимания на него сначала не обращала. Просто увидела вдруг, как незнакомый молодой мужчина с легкой проседью на висках направился к музыкантам, встал за пульт синтезатора. Он играл, закрыв глаза, и нежная, ласковая музыка обволакивала душу прозрачной тканью, сквозь которую всё виделось в зыбком голубом свете. Александра тоже закрыла глаза и неожиданно увидела себя и незнакомого музыканта рядом… в постели. Она тут же распахнула глаза, слегка покраснев, будто кто-то мог подслушать её мысли.

— Это кто? — спросила соседа по столику: вхож в местный «бомонд» и знал всех в городе, кто имел к музыке отношение.

— Это? Мишка Крахмалёв. Он в ресторане играет. Ас, но это его губит, — и приятель щелкнул себя по шее. — А что? Понравился?

Александра покраснела по-настоящему, но в полумраке никто это не заметил.

— А он умеет делать аранжировки?

— Он умеет делать все! — приятель сказал это с такой гордостью, будто это он — Мишка Крахмалёв.

— А спроси у него, смог бы он сделать аранжировку одной моей песни.

— Здрасте! Спроси его сама! — приятель был без комплексов, встал и направился к соседнему столику. Вернулся вместе с Крахмалёвым.

— Вот, — показал на Александру, знакомься, — это Санька Изгомова, классная женщина и умная баба.

— Лёша, ты чего? — воскликнула Александра, чувствуя, что щеки полыхают пламенем. Ей почему-то не хотелось, чтобы Михаил понял приятеля превратно, с Алексеем они были просто друзья, и сегодня праздновали его день рождения с такими же, как он, «журналюгами».

— А чего? — Алексей изумленно уставился на неё. — Я, понимаешь, её хвалю, а она, как это ты любишь говорить? Фордыбачит! А это — Миша Крахмалёв, лучший музыкант и аранжировщик в городе, то, что тебе, Сань, надо. Бери и пользуйся, — и хитро подмигнул, намекая на её одинокое положение.

Тут оркестранты приступили к делу, зазвучала медленная музыка, и Крахмалёв пригласил Александру танцевать. А у неё закружилась голова, она еле удерживала дистанцию, чтобы не припасть к груди Крахмалёва. Однако следовало вести светский разговор, в котором Александра никогда не была сильна, предпочитая конкретность, потому сразу приступила к делу:

— Михаил, вы можете сделать аранжировку одной песни, её написал не профессионал, но, мне кажется, она неплохая, из неё вполне можно сделать эстрадную песню.

Могу, — и назвал цену.

Александра прикинула: дороговато, но если Алексей прав, и Крахмалёв — лучший аранжировщик в городе, то не стоит мелочиться.

— Хорошо, я согласна.

Михаил скептически уставился на Александру, мол, что это за новоявленная композиторша. Но согласно кивнул, дескать, я тоже согласен.

Через две недели Крахмалёв позвонил и сказал, что аранжировка готова, пригласил Александру к себе домой на прослушивание.

Александра шла на ту встречу с трепетом в душе, словно на первое свидание, которого, в сущности, не бывало у неё никогда. С Антоном Букаровым случился роман в письмах, с Нетиным иногда возвращались вместе с работы, и только: дома стояли рядом. Виталий сам прибегал к Дружниковым домой, Иван Дугинец — тоже. С Николаем Галушиным желания свидеться даже не возникало. Были встречи с другими мужчинами, но не охватывало ещё ни разу такое волнующее чувство, когда хотелось взлететь.

Михаил, видимо, готовился к встрече: в однокомнатной квартире было чисто. Александра стыдливо подумала, что у нее не всегда бывает так аккуратно. Он помог раздеться, провел Александру в комнату, усадил в кресло. А потом включил синтезатор…

Александра слушала музыку и не верила своим ушам: это — мое? А Михаил сидел в другом кресле, искоса поглядывал нетерпеливо, ожидая, видимо отзыва. Отзвучал последний аккорд, а она всё не могла вымолвить даже слова, изумлённо думая: «Это — мое?»

— Вам понравилось? — не выдержал Крахмалёв.

— Понравилось?! Да я даже представить не могла, что так будет здорово! Миша, вы — гений!

Крахмалёв вспыхнул всем лицом, стеснительно улыбнулся, в глазах засветилась не только радость от похвалы, и ещё появилось что-то такое, отчего сердце Александры сладко заныло. Ей бы обнять Михаила, расцеловать, словно выражая свою благодарность, а она сидела, как примороженная, в кресле… И если бы знала, что Михаил ждёт первого её шага, первого зазывного движения! Но Александра ничем не показала в тот момент, что Михаил ей очень нравится. Не умела она того, воспитанная матерью в пуританских условиях, ей было стыдно сказать о своих чувствах первой… Она даже не подозревала, что к ней пришла любовь, настоящая большая любовь, такая же, которая мучила и её мать. Александра повторяла путь матери, вернее, наступила на те же грабли: Крахмалёв после развода с женой крепко «подсел» на алкоголь. Судьба словно говорила Александре: «А ты, милая, как поступишь?»

Александра стояла на остановке, и её лицо светилось от счастья. Люди смотрели на женщину с улыбкой. Они просто не могли не улыбнуться Александре, потому что счастливый человек — щедрый человек, он делится своим счастьем со всеми, не понимая, что своим счастьем делиться можно только с любимыми, больше ни с кем.

«Вот так! — думала Александра. — Я — счастливая, потому что Бог мне дал большое любящее доброе сердце, которое закалил неприятностями, открытую душу, готовую принять добро и дать радость людям. Разве это плохо? Нет, это прекрасно! Так что я — счастливая!»

Крахмалёв предложил Александре записать песню на студии звукозаписи, где работал его друг. Александра сначала испугалась — голос имела слабый, камерный. Пела с друзьями, и только. Но это был повод познакомиться с Крахмалёвым поближе, и она согласилась.

Михаил оказался жестокосердечным руководителем, иной раз до крика доходило, когда Александра не попадала в темп, вступала в песню не вовремя, не могла взять нужную ноту: дело свое Крахмалёв любил и не терпел, если что-то не получалось. Тогда и она «взрывалась», орала в ответ: «Не смей на меня кричать!» Две недели мучались, но песня получилась, и когда она, отшлифованная, сведенная из десятков дублей в одно единое, прозвучала, то Александра не поверила, что это пела она. Крахмалёв от избытка чувств облапил женщину и тут же отскочил, но похвалил:

— У вас широкий голосовой диапазон, Александра Павловна, только голос необработанный, не тренированный.

К Александре неожиданно пришла дикая, сумасбродная идея: выпустить компакт-диск. Тут же и высказала идею. Крахмалёв сначала был ошарашен, а потом заинтересовался. Александра на следующий день принесла ему несколько своих песен. Крахмалёв прослушал и сказал, чтобы она записала песни без аккомпанемента своей гитары.

— Что, уши в трубочку скручиваются? — съехидничала Александра, но Михаил оставил ее «шпильку» без внимания.

Любовь шагала рядом с Александрой каждую минуту, и в зависимости от того, наполнялась ли душа её надеждой на более близкие отношения с Михаилом, или же, наоборот, так менялось и настроение. А Крахмалёв не делал навстречу даже шага, и хотя Александра почти с первых дней знакомства перешла на «ты», он упорно обращался к ней по имени-отчеству. Михаил даже не заметил, как физическое влечение к Александре перешло в глубокое уважение, и он даже прикоснуться к ней боялся, потому такое обращение было для него щитом. А от невозможности сблизиться — сам же поставил барьер — Крахмалёв неожиданно ушел в запой, хотя они решили записать песенный альбом на лазерном диске.

Александра несколько раз приходила к нему за обещанными аранжировками, а тот лишь руками разводил. Падал на софу и просил: «Посидите со мной…» — и мгновенно засыпал с блаженной улыбкой на лице. И она сидела рядом в кресле, смотрела телевизор, ждала, когда очнется, потому что не могла уйти — замок входной двери у Михаила не защелкивался при хлопке, а закрывался на ключ.

Сидела и думала: «Ты — моя боль, моя радость, о ней не надо никому знать. Я до сих пор не знаю, кто мы друг для друга, но иногда я думаю, может, и в самом деле, не тебя мне дал Бог, я меня — тебе? Может, мне суждено не только новую жизнь начать с тобой, а возродить тебя к новой жизни? Может быть…» — и от таких мыслей теплая волна нежности поднимала Александру и несла в такие глубины мечтаний, что сами собой рождались новые песни. У Александры словно крылья выросли за плечами, потому будто сами собой сложились несколько песен. Однако Крахмалёв не знал, что песни посвящены именно ему, а она во время записи улыбалась, словно в любви ему признавалась, Крахмалёв же злился, потому что голос у Александры изменялся.

… Александра бродила по каким-то дорогам, пока не оказалась в Москве. Она очень хотела попасть в какую-то библиотеку, и упорно шла к этому зданию под дождем, по глине, и платье её, ноги стали грязными, заляпанными, но Александра отмыла их водой возле колонки, и вода та почему-то была не ледяная, а теплая-теплая… А вдали светились купола церквей, и таким теплом оттуда веяло, что стало необыкновенно радостно на душе… А дождя уже не было, светило солнце и голубело небо.

Александра увидела, что под одним из куполов — звонница, потому подошла ближе и по винтовой лестнице поднялась на звонницу, подошла к колоколу, тихонько потянула за канат била. Било слегка коснулось колокола, и тихий басовитый звон раздался над городом. Но она понимала, что не должна бить в колокол — мирянам разрешается звонить в колокола только в Пасху. Однажды Александра попробовала позвонить — получилось неуклюже, но в сердце поселилась радость, не покидавшая его весь день: словно свежей воды напилась в жаркую пору.

Александра спустилась вниз и увидела рядом с Храмом Геннадия. Это было так неожиданно, что Александра споткнулась на нижней ступеньке, и упала бы, если бы не ухватилась за поручень.

— Гена, ты откуда? Ты же…

— Мёртв? И да, и нет, — он улыбнулся, показав металлическую фиксу.

— А, тебя вылечили? — догадливо улыбнулась и она. — А почему я про это не знаю?

— В каком-то смысле — вылечили, — он опять улыбнулся.

— А тётушки-сплётушки мне ничего не сообщили! Тогда, — она застыла, опалённая фантастической догадкой, — и мама, отец, все наши? Где они?

— Ну, скажем, в командировке. Ну ладно про нас, ты расскажи, как твои дела? Ты грустная какая-то.

— Представь себе, полюбила одного человека, а у меня с ним ничего не получается. Не любит он меня. Мне кажется, он тоже мучается, что у нас ничего не получается. Я устала. Я живу словно в двух мирах одновременно: реальном мире и своем собственном. В реальном мире много грязи, много сволочных людей, способных на предательство. В моем мире — люди честные и порядочные, открытые душой, правдивые, там все, как и должно быть: белое, так белое, чёрное, так чёрное. И хоть есть там полутона, всё-таки они не причиняют зла людям — они как облачки, которые набегают вдруг на голубое небо. Я устала от одиночества. Конечно, я не монахиня. Но моим поклонникам нужна прежде всего я, а дети не нужны. А я так не могу, считаю, что если нужна мужчине я, то нужны будут и дети. А раз они не нужны, выходит, и чувства не глубокие ко мне. И где тот, который не предаст меня, кому я могу просто положить молча голову на плечо, зная, что это плечо — надежное. Ну, нельзя же меня все время наказывать, Господи! — глянула она на небо.

Геннадий рассмеялся:

— О чём ты печалишься? Тебе Бог счастье дал великое — любить. Посмотри, сколько вокруг людей без любви живет, сколько мрачных лиц — они думают о себе и своих проблемах. А ты не просто любишь, ты хочешь человеку помочь стать другим.

— Я сказала ему, что люблю, а он ответил, что не хочет мне жизнь ломать, раз у него тяга к выпивке. И я несчастна.

— Хороший, выходит, мужик, если честно сказал о причине, почему не может быть с тобой. Но вот когда он не знал о твоем отношении у нему, ты была несчастна?

— Что ты! Я была очень счастлива! Летала, как на крыльях.

— Ну, так и летай дальше!

— Да он же не любит меня!

— Он сам тебе о том сказал? Он сказал тебе — не приходи больше? Он к тебе плохо относится?

— Нет.

— Он рад тебя видеть?

— Да, по-моему.

— Он с тобой откровенничает?

— Да. Рассказал, как служил, на турецкой границе, что в плен к туркам попадал, сказал, что только мне об этом говорит, даже мать ничего не знает.

— Так чего тебе ещё надо? Чего ты выдумываешь себе проблемы? Даже если это и проблема, то она самая прекрасная на свете: ты любишь! Ты лучше Бога поблагодари, что он наделил тебя таким счастьем. Говоришь, он пьет, как дед? — Александра кивнула. — Но старается при тебе не пить, так это же прогресс. Но, знаешь, что я тебе скажу: забудь о нём, это не твоё. Заметь, не должен предупреждать, а говорю: он — не твоё счастье!

— Не могу, знаешь, как Пугачева поет: «Надо же, надо же, надо же так влюбиться! Надо бы, надо бы, надо бы остановиться! Но не могу, не могу, не могу! Не могу и не хочу». Вот так и у меня. За то время, что я возле него, я стала постоянной посетительницей церкви. Сколько свечей я уже поставила за его здоровье, за то, чтобы Бог вразумил его бросить пагубную привычку! Конечно, я молила Бога и за здоровье детей, и за свое здоровье, и за нашу удачу, но всегда и везде я говорила мысленно перед иконой Божьей матери: «Ты тоже мать, так пойми, как тяжело знать его матери, что сын единственный погибает, помоги ему, помоги пробиться к его душе…» Да и слёз немало я пролила — злых и сладких, думая о нём.

— Ишь, ты, — уважительно произнес Гена, — молодец. Я, конечно, не знаю всех Божьих замыслов, но думаю, что ты его встретила потому, чтобы ты к Богу обратилась.

— Ген, ну о чём ты говоришь? Знаешь же, что мы, Дружниковы, не очень религиозные, а ты: чтобы к Богу обратилась. Не умею я. В церковь иногда хожу, но не люблю, когда там много людей: предпочитаю между службами. Сяду на скамью у стены, на иконы смотрю и мысленно жалуюсь кому-то неведомому.

— Ну, тогда отрекись от него, влюбись в другого — клин клином вышибают.

— Не могу! Мне кажется, он такой одинокий, такой беспомощный, мне хочется помочь ему. Вдруг я заставлю бросить его пить? Он ведь такой талантливый музыкант.

Геннадий задумался и сказал потом:

— Пигалица, а ведь ты — как мамка, она тоже двадцать лет боролась с дедом, а тот все пил и пил… Эх, извечная ваша бабья самоуверенность: я самая лучшая, все смогу, спасу… — Мамка спасла?

Александра упрямо заявила:

— А я спасу!..

Гена заливисто рассмеялся и… растаял в воздухе. Александра осталась одна в степи. Огляделась и пошла к линии горизонта, где уже проскользнула полоска рассвета. Шла, шла…

Вокруг — полная тишина, никого нет. Одна, как на чужой планете, ровной, словно лысая голова.

И вдруг Геннадий появился из «ниоткуда», ухватил сестру за рукав и сказал серьезно:

— Пигалица, еще раз говорю тебе: он — не твой мужчина.

Александра заплакала горько, жалобно. Слезы двумя ручьями текли по щекам, и — удивительное дело! — на душе становилось всё легче. А слезы текли и текли, а это уже не слезы, оказывается, теплое солёное море, и она плывёт по морю. Кругом — ни единого пловца, ни лодки. Ничего. А она плыла, легко и мощно, и не чувствовала усталости. Ах, как хорошо: море ласково несёт женщину на своей спине, покачивает, убаюкивает, успокаивает, и все печали уплывают прочь.

Так всегда было бы — все печали уплывали бы в синие моря за дальние горы…

Александру разбудил телефон.

Было воскресенье, хотелось поспать, а тут — звонок неизвестно прервал её странный сон. Помнила, что странный, а что видела во сне — не помнила. Она нашарила на тумбочке мобильник, не открывая глаз, прижала трубку к уху.

Звонил Михаил. Он пригласил Александру к себе: «Мама моя приехала, хочу вас познакомить».

Его мать, Мария Ивановна — пожилая и больная женщина, жила в другом городе в частном доме, а Михаил обретался в городской квартире матери: в его собственной квартире жила жена Михаила.

Мария Ивановна очень обрадовалась Александре и по секрету сообщила, что Михаил очень скромный и за женщинами ухаживать не умеет. И добавила шепотом: «Ты, Сашенька, не бросай его. Артёмка сказал, что ты Мишеньку лечила, чтобы он не пил».

Артёмка — младший сын Михаила, с ним Александра подружилась, брала его и Михаила несколько раз на дачу, чем вызвала большое неудовольствие Павла: её сыновья не любили пьющих людей. Зато они нравились Артемке, и он, когда возвращались с дачи, просился переночевать у Изгомовых. Михаилу было все равно, где спать, он тоже охотно оставался у Александры.

Александра стелила гостям постель прямо на полу. Михаил заваливался спать и сразу засыпал. Александра же исходила злостью: вот взял бы да и пригласил ее хотя бы кафе, а то дрыхнет себе.

Мария Ивановна рассказывала про детство Михаила, про то, каким он был послушным, и тот, пунцовел и прятал взгляд, потому что поведал Александре другое — хулиган был и неслух. Александре же было все равно, каким любимый был в детстве, она думала про другое.

Однажды Крахмалёв после очередного прослушивания новой записи предложил пройтись по городу. Была теплая погода. Сыпал крупный, как ватные лохмотья, снег. Самая что ни есть уральская погода, такая необычная в степном городе. Правда, старожилы сказывают что в сороковых годах здесь столько наметало снегу, что тракторы пробивали в нем дорогу, и машины ехали по ней, словно по узкому ущелью.

Михаил и Александра медленно шли по улице, пока не дошли до кафе с романтическим названием «Братья Блюз», и Крахмалёв сказал:

— Александра Павловна, давайте зайдем, здесь играют мои друзья, очень хороший ансамбль.

В кафе они выбрали столик в уютном месте неподалеку от эстрады, похожей на большую запятую. В ансамбле были два гитариста, клавишник и ударник. Один из гитаристов в недельной черной щетине — он только что допел песню — махнул Михаилу рукой, другой просто кивнул, клавишник одарил широкой улыбкой, потому что не мог оторваться от инструмента. Длинноволосый ударник на них не смотрел, потому что играл соло так яростно, отчего его волосы мотались вокруг головы как белесые водоросли. Михаил представил музыкантов: длинноволосый ударник — Игорь, клавишник — Вася, заросший гитарист — Герман, а другой, на диво выбритый до синевы, с седыми волосами до плеч — Володя.

— Они исполняют песни только на английском языке, в их репертуаре есть песни «битлов» и «Бич Бойз», — с гордостью произнес Крахмалёв, словно и сам пел песни английского ансамбля «Битл».

Александра не увлекалась англоязычными песнями, но тот ансамбль ей нравился.

— Миш, а кто такие «Бич Бойз»?

— Американский ансамбль, он начал петь еще раньше «битлов», которых «бойзы» звали ливерпульскими выскочками. А «бойзы» — братья. Кстати, как ни странно, тот и другой ансамбли распались, причем в живых остались Пол Маккартни из «битлов», а из «бойзов» — старший брат, забыл вот, как его зовут.

Герман-гитарист, когда музыкантам подошло время отдыхать, подсел к столику, за которым сидели Михаил и Александра. Он посмотрел лучистыми умными глазами на Александру и сказал:

— Миш, познакомь с девушкой!

Крахмалёв церемонно представил их друг другу, причем сообщил:

— Александра Павловна — поэтесса, композитор и вообще самая уважаемая мной женщина!

Герман, казалось бы, не в тему произнес:

— А что? Одобряю!

Крахмалёв покраснел и сказал:

— Герка, зови своих, я хочу отпраздновать одно дело.

Пока Герман ходил в подсобку, Михаил заказал в баре бутылку вина, принес рюмки. Музыканты пришли, каждый хлопнул приветственно Михаила по ладони. А того понесло:

— Ребята! Первый тост за эту замечательную женщину!

Все охотно выпили. Крахмалёв не дал им передыху, вновь налил в рюмки вино и провозгласил:

— А теперь выпьем за ее талант! Мы с ней, парни, записываем такой симпатичный диск…

— Он у тебя? — поинтересовался молодой патлатый ударник.

— Александра Павловна, диск у вас?

Александра кивнула и вынула из сумочки диск, на котором была сделана и обложка, подала Михаилу, а тот передал патлатому. Парень скептически усмехнулся, достал из кармана плейер, сунул в уши наушники и стал слушать. Но вскоре улыбка сползла с его лица, на нем появилась заинтересованность, которую заметили его друзья и стали по очереди слушать. Герман был последним, на его долю тоже досталось несколько песен, выключив плейер, он удивленно спросил Крахмалёва:

— Миш, это твое?

Тот кивнул, уточнив:

— Аранжировка — моя, остальное — Александра Павловна. Поэт, композитор, исполнитель.

Герман глянул на женщину, губы дернулись, словно говорил: «Надо же!» Посмотрел на часы, попросил не уходить:

— А мы пока поработаем.

Зазвучала медленная музыка, и Михаил пригласил Александру на танец. Он танцевал неловко, но очень старался, осторожно прижимая Александру к себе. С последними аккордами легко прижался губами к её уху. И тут раздался голос Германа:

— А следующую песню мы исполняем в честь наших друзей, присутствующих сегодня здесь! Миша и Саша, мы поём для вас! — и зазвучала музыка. А Крахмалёв смотрел на Александру и улыбался. И она улыбалась, потому что слушать песню, посвященную тебе, оказывается, так приятно.

Крахмалёв пьянел быстро, потому вторая бутылка вина ему точно пошла «не впрок», и Александра вызвала такси, чтобы отвезти его домой. Он поднялся в квартиру самостоятельно, даже не опирался на Александру, разделся тоже сам. А потом спросил:

— Ты останешься?

Александра так удивилась, что её язык произнес сам по себе:

— Конечно, только ты ложись спать, усни, и всё будет хорошо.

— Хорошо? — он смотрел, как ребёнок, которому пообещали новую игрушку. — Тогда я лягу.

Крахмалёв и в самом деле лёг, но прежде достал из шкафа комплект чистого белья и подал Александре:

— Ложись на мамину кровать, а то… — он не договорил. Но попросил: — Посиди со мной. Отвернись, я разденусь.

Александра хмыкнула, однако отвернулась. Михаил лёг, поворочался, устраиваясь удобнее, и опять сказал:

— Посиди со мной… — взял её руку, приложил к щеке и тут же заснул, свернувшись в клубок.

Александра тихонько рассмеялась: также и сыновья просили посидеть рядом. А теперь этот большой мужчина, словно ребёнок, доверчиво держится за ее руку, и потому спит спокойно-спокойно. А у Александры в груди разливалось необыкновенное тепло, словно рядом лежал близкий, родной человек. Александра гладила «дитя» по голове и думала, будто сказку детям рассказывала:

«Миша, Мишка, бестолковый ты мой! Ты даже не догадываешься, что каждая встреча для меня — счастливый день, потому что я видела тебя, любовалась тобой, ты даже не представляешь, как ты красив, когда работаешь на клавишах! Я смотрела на тебя и улыбалась таинственно, потому что знала тайну — тайну про свою любовь, и жила тем мгновением, когда я смогу тебе эту тайну открыть, а ты расстраивался, что я не серьезно отношусь к работе. Я помню заводской вечер, на котором ты смотрел на меня с любовью. Было еще много-много других дней, от которых сердце „сладко таяло в груди“. И все шло, казалось бы, к обоюдному счастью, но оно затерялось где-то вдали. Где?

Ты сказал мне, что никого не любишь, что тебя ни к кому не влечёт, сказал, что твоя душа — в музыке, но почему тогда твоя душа такая черствая? Почему она не откликается на мой призыв любви? Но я-то верю, что ты достоин и любви, и уважения, и счастья, всего того, что делает жизнь человека прекрасной. Ты в это не веришь? А я верю. Судьба связала нас не случайно. Милый мой, прошу тебя, сделай шаг мне навстречу, и все будет хорошо! Поверь мне! Заклинаю тебя: поверь и доверь мне свою душу!» — Александра глянула на иконку Михаила-Архангела, которую подарила Крахмалёву в день рождения и страстно произнесла:

— Господи, возьми мое счастье за руку и выведи его на дорогу ко мне! Господи, сделай так, чтобы он понял, что нам сейчас надо идти по жизни вместе, чтобы легче было преодолеть все трудности, их так трудно преодолевать в одиночку!

Александра разделась и легла на кровать Марии Ивановны. Она уже засыпала, когда Крахмалёв встал, прошелся раза два по комнате. Александра сквозь сомкнутые ресницы наблюдала за Крахмалёвым, но сон всё-таки сморил её. И вдруг услышала вопрос: «А можно под крыло?» Хо! Александра тут же проснулась и, конечно, разрешила. Крахмалёв поспешно нырнул под одеяло и удивился: «Ой, какая ты горячая, как печь! А я замерз, вот сейчас и согреюсь…» — он обнял её, крепко прижавшись всем телом. Александра ухмыльнулась во тьме, ощущая робкие блуждания рук Крамалёва по своему телу. Ей было смешно и приятно, что он так робок, но в то же время и нетерпелив, видимо, боясь, что пройдет возбуждение, и опасения Крахмалёва, наверное, были небезосновательны, потому что у пьющих это частенько случается. Однако всё получилось, и Крахмалёв прошептал: «А я думал, что ничего уже больше не могу!» Александре было приятно его признание, И вдвойне приятны слова, что стала «первой» после длительного воздержания.

Вернувшись из ванны, он юркнул под одеяло и сразу же спокойно заснул, пристроив голову на её плече, и женщину пронзила жалость к нему. В тот миг она и поняла свою мать, почему та не могла прогнать Смирнова — жалела его больше, чем любила. Но вместе с тем, Александра уже задумывалась, как дети воспримут её любовь к Крахмалёву, если он не поборет своё пагубное пристрастие. Так и уснула, не решив окончательно, кого выбрать — мужчину или детей, вернее, не выбрать, а соединить вместе любимых людей. О выборе нет и речи: сыновья — главные мужчины в её жизни.

Александра проснулась рано — следовало перед работой зайти домой и приготовить завтрак детям, чтобы они не поняли, что мать не ночевала дома. Уходя, разбудила Крахмалёва, чтобы закрыл за ней дверь. Михаил глянул на неё дикими глазами, не понимая, как она оказалась в его квартире, а он — не в своей постели. Александра легко коснулась его щеки губами и вышла в метельное утро.

Она шла домой и верила, что настанет миг, и однажды Михаил утром проснется и не отпустит её от себя.

А в голове зазвучала мелодия и родились слова: — «Я прошу у Бога удачи, счастья у Бога прошу, чтобы дал мне шалаш, а в придачу — милого к шалашу. Чтобы миленький был очень нежный, чтобы душу отдал мне до дна, и в любви океане безбрежном с ним тонула бы я, не одна. Я у Бога прошу удачи. Счастья у Бога прошу, чтобы дал мне шалаш, а в придачу — милого к шалашу. В шалаше бы мы том укрылись от людских назойливых глаз… Я хочу, чтоб мечты мои сбылись, хоть однажды, один только раз».

Мария Ивановна рассказывала про своего сына, Александра слушала в пол-уха, вспоминая встречи с Михаилом, думала о нём с тихой нежностью.

— Не бросай его, Сашенька, мой Мишенька — хороший, но почему-то не везет ему с женщинами.

Александра улыбнулась, что так неожиданно совпали слова матери Крахмалёва с её собственными мыслями: «Я и не хочу его бросать. Говорят, что женское счастье — был бы милый рядом. А разве я этого недостойна? Достойна. И потому я верю, что всё будет хорошо! Всё будет хорошо! Я буду молиться за него, как молюсь за своих детей. А что? Кто-то однажды пошутил, что муж — это трудный старший сын, вот он и стал для меня „трудным ребенком“.

И мы будем с Мишей вместе! Вот отдохнем немного друг от друга, диск ведь написан, и тогда он поймет, что нет на свете лучшей пары, чем он и я».

…Остров был очень красивый, и море красивое, совсем такое, каким Александра видела его в «Орленке».

Александра оказалась на острове случайно, но как, она не понимала, и шла просто по берегу, и море лизало ее босые ноги, как ласковая собака. И вдруг сильнейший толчок потряс остров, что-то внутри него загудело, а на берег откуда-то хлынула многочисленная толпа — десятки, а может быть, и сотни людей. Они бросались в море и пытались плыть, но море не хотело их спасения, оно выплескивало их обратно на гребне громадной волны и швыряло на берег.

— Люди! — закричала, надрывая голосовые связки, Александра. — Люди, кто смел и надежен, вы должны остановить толпу!

И, как ни странно, её услышали. Несколько мужчин подбежали, и Александра начала четко отдавать приказания: найти какое-нибудь плавсредство, чтобы отправить с острова детей. И тут вспомнила: ее собственные дети находятся в гостинице в центре острова, и что с ними, она не знает, и тут услышала знакомые голоса — ее сыновья прибежали на берег. Они бросились к Александре, Паша ухватился за ее руку и заревел, Антон за другую, тянул ее куда-то в сторону: «Мама, там есть понтоны, пойдем туда. Уплывем отсюда скорее!» Двое мужчин сразу поняли, в чем дело и вызвались разведать, где эти понтоны, третий сказал, что если Александра позволит, он присмотрит за мальчишками. Александра позволила, потому что поняла: она здесь главная, и должна руководить. И мужчина отвел мальчишек под деревья, где лежали какие-то бревна, и усадил их там.

Вскоре подбежали разведчики и сообщили, что найдены на другой стороне острова три металлических понтона — остров совсем маленький, можно туда добраться, если пересечь остров, который содрогался от сильных толчков. Александра дала указание захватить брёвна: они могут пригодиться. Одни помощники бревна взвалили на плечи, другие по приказанию Александры быстро разбили людей на три группы, тех, кто не слушался, успокаивали кулаками, и все побежали вперед. Через некоторое время первый понтон, закрытый сверху бревнами, отчалил от берега, и мгновенно исчез в темноте. Потом второй.

Стали готовить к отплытию третий. И тут возникла кризисная ситуация: недостроенный понтон оторвался от причала, и люди, стоявшие рядом, ринулись на понтон — глубокое железное корыто, которое еще не было покрыто бревнами, чтобы в него не заливалась вода. Вокруг бушевали огромные серые волны, Александра и несколько спасателей барахтались в воде, пытаясь причалить понтон, чтобы его достроить. Наконец, удалось понтон закрепить, и его вновь стали достраивать, но люди, у которых были настоящие звериные морды, перекошенные страхом, мешали работе. Люди-звери отталкивали друг друга с трапа, и те, кто слабее, падали в воду и тонули, а сильные прыгали в глубину железного огромного ящика. Но у тех, кто, оказался в воде, было больше шансов выжить: рядом с ним плавали обломки бревен, какие-то бочки, и спасатели строили из них плотики уже для себя, потому что поняли: если сядут в понтон, он пойдет ко дну от перегрузки. Александра всматривалась в людей в понтоне и не видела своих сыновей. «Успокойся, — сказал тот, который за ними присматривал, — я их посадил во второй понтон — он более надежный и имеет мотор, он сумеет добраться до другого острова, а там есть порт, их отправят на материк. Не бойся. Рядом с ними надежные люди». И тогда Александра поняла, почему в третьем понтоне столько звериных морд: ее помощники сознательно сколотили третью группу из самых плохих и ненадежных, чтобы, если погибнут, то земля освободится от скверны. Александре подтолкнули плотик, и она вскарабкалась на него, спеша отплыть как можно быстрее и дальше от тонущего понтона, который медленно и верно уходил под воду. И вдруг какая-то сила подняла Александру над водой, и, взмывая над водой, она увидела, как вода переливается через борт огромного железного ящика, а внизу копошилось множество кричавших от ужаса людей: они не могли выбраться наверх. Те, кто мог плавать, старались закарабкаться на край борта, чтобы потом оттолкнуться от него, когда понтон уйдет на дно. И вновь сильные отталкивали в сторону слабых, но вода, льющаяся сверху, сбрасывала их вниз. И вдруг огромная серо-зеленая волна поглотила понтон…

И вот Александра, сама не зная, как, оказалась в огромном и красивом городе у моря, она из окна гостиницы видела полукружие бухты с горой вдали. Номер — люкс, обслуживание по высшему разряду, а сама она — работник престижной фирмы. Она — в командировке, а дети — дома. За ними хороший уход, но Александра очень скучала по ним. Александра решила прогуляться, дошла до смотровой площадки на огромной колонне. Туда можно было добраться по винтовой лесенке. Александра и поднялась, и оказалась среди каких-то мужиков, вроде бы и неплохие, но почуяла что-то нехорошее. А тут подошел к ней мужчина, красивый, высокий. Он протянул к ней руки, и Александра почувствовала странную власть над ней. Александра хотела уйти, но некуда — вокруг площадки пропасть, и мужчина стоял и улыбался мерзкой улыбкой, которая искривила его красивое лицо.

И тогда Александра решилась: разбежалась и прыгнула с площадки вниз, уж лучше разбиться, чем оказаться в лапах этих мерзавцев. Ветер подхватил ее невесомое тело и понес прочь, а она, чтобы как-то управлять полетом, раскинула руки и полетела, точно птица, вверх, снизу ее, наверное, приняли за маленький самолет. Ощущение свободы переполнило Александру, в душе рос необыкновенный восторг. Она поднималась все выше и выше, восторг переполнял её до такой степени, что она закричала на всю вселенную: «Я птица, я лечу!»

Приземлилась Александра в красивом цветущем парке. Цвели вишни и яблони, аромат был густой, но нельзя было присесть под деревом и отдохнуть, потому что нужно идти вперед. И она пошла — через парк, густой лес, туда, где виднелась вершина новой горы. И казалось, что там что-то необходимо важное, что предстоит ей сделать…

Александра шла долго, но вот лес расступился, и она увидела на склоне горы красивый поселок, утопающий в ослепительно белых вишнёвых садах. А вершина горы зеленела на столь же ослепительном, без единого облачка, голубом небе. Откуда-то зазвучала музыка, и Александра, прислушавшись, поняла, что это её песня: «Тополиная метель город запорошила…» Удивилась: откуда здесь, в неведомой глуши, могут знать её песню? Вскоре поняла: по тропке, сбегавшей к подножию горы, словно желтая змейка, шагал парень в солдатской форме-камуфляжке и размахивал магнитофоном — оттуда и звучала песня: «…А ко мне пришла любовь, не звана, не прошена…»

— Митенька, ты ли это? — узнала она соседского паренька, погибшего в Чечне. Жив, значит, не погиб…

— Я, тётя Саша, я!

— А что же домой не идешь? Мать извелась вся.

— Я хочу, но не могу, — погрустнел Митенька.

— Как не можешь? Жив-здоров, руки-ноги на месте, возвращайся.

— Не могу. Нельзя, — ответил он, качая головой. И грустно пошутил: — Выездную визу не дают. А вы идите к домам, там вас ждут.

Александра пошла, недоумевая, почему Митька домой не едет. Его мать, получив известие о смерти сына, слегла в больницу с сердечным приступом, едва выкарабкалась из болезни. Врачи даже удивлялись. А всё было очень просто: у нее был еще один сын-школьник, и не могла она бросить его на произвол судьбы по причине своей смерти. О, любовь матери многое может!

Возле крайнего в поселке чистенького домика Александру и впрямь ждали: на скамейке рядом с воротами сидели мама и Смирнов.

— Доченька моя! Здравствуй!

Александра споткнулась, увидев мать: как, и она жива?! Так почему же не приезжает к ней?

— Мама! Почему ты давно не приезжала ко мне?

— Ой, милая, очень уж далеко я от тебя живу. Не смогу дойти, а тебе спасибо, что ты ко мне приезжаешь.

— Мама! — вскричала Александра, — как я могу к тебе приехать, если ты…

— Ну, в известной мере ты права, но здесь, в небесном поселке, все не так, как у вас на земле. И тебе нельзя приезжать сюда.

— Я не пойму, мама, где я оказалась… Знаешь, я боюсь вас немного, извини, пожалуйста, но рада вас видеть… Наверное, я просто вас вижу во сне. Но если во сне, то, выходит, мне надо ждать неприятности, да?

— Нет, доченька, у тебя всё будет хорошо. Разве плохо, что у тебя двое сыновей. Спасибо, что младшего сына назвала моим именем. Он хороший, только натура в нём отцовская говорит. Ну да это неудивительно, ведь он и его сын. Он поймет тебя, поверь мне, просто вырос он в другом времени, не в том, что жили мы — ты и я.

— Спасибо, мама, я рада, что такого хорошего мнения о Павле. Я иногда злюсь на него.

— Да ведь и я злилась на тебя, когда ты мало внимания мне уделяла, уж ты прости меня за это, доченька. Понимала, что зря сержусь на тебя, а сердилась. А Паша у тебя хороший, только мальчишка он ещё, — заметив, что Александра удивленно вскинула брови, добавила: — Взрослый он телом и разумом, а по сути — мальчишка маленький, которому страшно жить в вашей жизни, потому что он не нашел пока свое место в ней. Ты его прости, и меня прости, я знаю: тебе простить легко, потому что в твоей душе нет зла.

— Мама, — на глаза Александры навернулись слезы, — это мне надо просить у тебя прощения…

— Ой, какие тут слезы! — раздался голос Геннадия. — Ну и что за горе? Пигалица, ты зачем мамку расстроила? Задрать бы тебе юбку да всыпать хорошенько! — говорил сурово, а глаза смеялись.

— Ну ладно, ребята, мы с отцом — на покой, а вы уж тут сами поговорите, — сказала Павла Федоровна, и они пошли вместе со Смирновым по дороге из золотистого песка, пока не превратились в еле видимое марево.

— Ну, рассказывай, Пигалица, как у тебя дела.

И Александра стала рассказывать. Брат внимательно слушал. И чем больше рассказывала Александра про свои неурядицы, тем ей становилось легче, словно камень с плеч сползал. А легко говорилось потому, что понимала: говорит она в пустоту, всё, что происходит с ней — это просто сон, она не может видеть здравствующего брата: мертвые не встают из могил. Говорят: доверяй подушке, а не подружке, вот брат и стал вроде той подушки, потому что никогда и никому ничего не расскажет. Уже стал наползать вечерний сумрак, и поток её слов иссяк, пора бы, как говорится и честь знать, а ей не хотелось уходить. Геннадий тоже сидел рядом и молчал. А она уже не знала, о чем говорить, поэтому рассказала свой удивительный сон про странный остров, где произошло землетрясение, а потом она из сна вынырнула в удивительной стране, где живут давно утраченные родные, любимые люди. Странно, но они, оказывается, живы-здоровы, а она, Александра почему-то думала про них иное, не уточнив деликатно, что подразумевала под этим «иным» — неудобно живому человеку говорить, что он — мёртв. И завершила свой рассказ словами:

— Я очень часто еду куда-то во сне или оказываюсь в незнакомой обстановке. И часто думаю, что будет после смерти. Я почему-то не боюсь смерти, мне даже любопытно: что там будет, может быть, моя душа, наконец, перестанет страдать, она будет счастлива. И я никак не могу определить: рано я родилась или, наоборот, поздно, я, как будто чужая всему свету. Может быть, это потому, что никому не желаю зла, хочу мира всем людям, чтобы никто и никогда не ссорился? — она замолчала. Гена тоже сидел молча рядом, смотрел куда-то вдаль.

— Как здорово здесь у вас, я бы с удовольствием здесь осталась навсегда, — нарушила молчание Александра, а брат неожиданно нахмурился и произнес:

— Чтобы я от тебя больше таких слов не слышал. У тебя есть самое драгоценное, что имеет человек — жизнь. Тебе дано время, чтобы прожить её без стыда, скажу банальные слова — «чтобы не было мучительно стыдно за бесцельно прожитые годы», но это — истина. Ты хоть помнишь, чьи это слова?

— Обижаешь, брат, нас в школе учили добротно: это Николай Островский сказал…

— Знаешь, Пигалица, не мне тебя учить, ты у нас и так стала достаточно мудрой. Я вот не очень ценил свою жизнь, не ценил время, отпущенное мне Богом для жизни. Рад что-то изменить, но уже не могу, и если душа моя вернется в твой мир, то это буду не я, это будет человек со своей судьбой. Искусство жить, может быть, состоит лишь в том, чтобы не превратить маленькие ошибки в большие. Поняла? И цени свою жизнь, потому что даже в самой худшей судьбе есть возможность для счастливых перемен.

— Что-то я особых перемен не вижу в своей судьбе, — проворчала недовольно Александра.

Брат назидательно поднял указательный палец и торжественно произнес:

— Всегда есть вершина, которой стремишься достигнуть, достигнув, устремляешься к следующей. Это и есть тернистый путь, дорога неровная. Так что иди к следующей вершине, — и показал на холм, который виднелся за поселком, уже позолоченный первыми лучами восходящего солнца.

И Александра пошла по тропке, заросшей мелкой травкой, к вершине, за которой пряталось солнце…

Наконец, настал день, когда работа над диском была завершена. Но фирма, которая обещала его выпустить, благополучно разорилась. Однако Александре так хотелось, чтобы ее песни услышали другие, потому решила организовать презентацию (такое новое словечко появилось в русском языке) своего диска. И нигде-нибудь, а в одном из городских дворцов культуры.

Крахмалёв познакомил Александру со своими друзьями — ансамблем, где солисткой была миловидная, очень маленькая женщина, и она согласилась спеть несколько песен. Александра сама написала сценарий, режиссёр дворца его одобрила, но времени до концерта оставалось мало, потому что художественный руководитель «втиснула» презентацию Александры в уже готовый план мероприятий. Потому и репетиций было всего две — пробная и генеральная. Так что перед самым концертом Александра трусила необыкновенно. А тут еще с самого утра зарядил дождь, настоящий ливень, и она совсем упала духом: из-за непогоды зрители могут и не прийти. Она, волнуясь, бродила по квартире — с красивой прической, смотрела на два концертных платья, висевших на дверце платяного шкафа — и с надеждой смотрела на солнце: не выглянуло ли из-за туч.

К полудню небо и впрямь прояснилось, засияло солнце, не меньше его засверкала промытая от пыли трава и кроны деревьев. И Александра решила, что, видимо, Бог на ее стороне, если непогода ушла, пусть хоть два ряда в зале заполнятся, а концерт состоится. Зато появилась другая забота: не забыл ли Крахмалёв о концерте — на репетиции он приходил в сильном подпитии. «Господи, — взмолилась Александра, — не дай ему забыть, пусть придет вовремя!» — Михаил принимал участие в концерте не только как аранжировщик, он играл одну из мелодий на рояле.

Александра последний год часто обращалась к Богу, словно кто-то подталкивал её туда. Она ходила в церковь, умоляла всех святых, чтобы Крахмалёв перестал пить. Но тот пил всё больше, чаще уходил в многодневные запои, и когда заходил к Изгомовым, то сыновья Александры сурово хмурились: не нравилась им дружба матери с Крахмалёвым, талантливым, но пьющим человеком. И тогда она решилась на последнюю просьбу.

В городе уже выросло несколько храмов, но ни один не прилегал к её душе. Она с особой теплотой вспоминала Иверскую часовню в Москве, и Храм в Донском монастыре, где ей так было уютно и тепло, несмотря на зимнюю стужу — ездила в командировку сразу же после Рождества.

Но в областном городе Александре нравился Храм Сергия Радонежского — белоснежный, совершенно новый, без полного иконостаса, который пока ещё строился, лишь три иконы висели на главной стене, отгородившей храм от алтаря — икона Казанской Божией Матери, лики Сергея Радонежского и Христа. Она, бывая в областном центре по делам, заходила в новый Храм, а тут поехала намеренно. Встала перед ликом Христа и прошептала: «Господи, если ты не даёшь нам быть вместе с Михаилом, то сделай так, чтобы он не пил! И я откажусь от него, уйду в сторону!»

Крахмалёв не опоздал на концерт, хотя и был нетрезв. Он пришел в новом костюме, чисто выбрит, и причёска в полном порядке. Но больше всего Александру удивил галстук: Михаил обычно ходил в джинсах, рубашке, а зимой в свитере. Он был красив, элегантен, и Александра представила себя рядом с ним и улыбнулась: «Мы с ним — красивая пара». Успокоенная Александра умчалась в гримёрную, переоделась. По замыслу режиссера первую часть концерта она должна быть в бежевом костюме, в короткой юбке — как символ молодости ее души, а во второй части — в бархатном бордовом платье с открытыми плечами: это уже жизненная зрелость. И песни в том блоке были серьёзные. Когда она появилась за кулисами в первом наряде, мужчины, участники концерта, округлили глаза: «Ого!» — сказал кто-то, а Крахмалёв застыл на месте, лишь только следил за ней глазами, пока она шла по сцене.

Прозвенел третий звонок, режиссёр велела всем занять свои места, Александре показала большой палец, кивнув на зал: мол, всё в порядке.

И вот зазвучала первая мелодия, занавес поплыл в стороны, ведущая громко произнесла: «Александра Павловна Изгомова! Встречайте!» — и Александра вышла на сцену. Она шла и боялась одного: как бы каблук-шпилька не попал в щель между досками, из которых сделан пол сцены — они уже были старые, выщербленные, а яркий свет софитов коварно скрывал эти щели и щербины. Она глянула в зал, и горло мгновенно пересохло: зал был полон! Только первый ряд почему-то пустовал, а дальше — ни одного свободного места. Ведущая ушла, и Александра осталась одна на сцене. Она почувствовала себя такой одинокой на этой ярко освещенной сцене, глаза совсем не видели тех, кто сидел в зале. Паника захватила её в свои объятия, сдавила горло и почти остановила сердце. Александре хотелось убежать со сцены, но зазвучала музыка, и она запела: «Есть город, в котором давно не живу, но сердце моё всё равно, стремится к нему и во сне я хожу по улицам тихим его…» И это, в самом деле, так: тридцать лет, как Изгомовы покинули родной город, но до сих пор душа Александры стремится в далёкую Тавду, и вовсе не потому, что там могилы родителей — ей просто легко и спокойно в том городе. Когда-то она назвала Тавду несчастливым для себя городом: несколько раз уезжала из него и возвращалась обратно, но дела складывались так, что приходилось уезжать снова. Тавда не отпускала ее, манила, хотя Александра знала, что век свой там она доживать не будет: ее место возле детей, сыновья из Приволжска уезжать не хотели — один в нём вырос, другой — родился. Именно в этом городе имя Александры приобрело известность, так что неудивительно, что на встречу с ней пришло столько горожан, и даже в Тавде она уже не Дружникова, а Изгомова. Да и Дружниковых больше нет в Тавде. А дети — это продолжатели её рода, а не Виталия. Нового рода Изгомовых.

«Мне не надо судьбы иной, той, что выдалась мне…» — Александра держала в памяти слова и ждала, когда подойдет момент вступить в песню: Михаил, зная о том, что Александра не имеет музыкального образования, в каждой мелодии «ставил» специальный сигнал — то звучал «треугольник», то хлопок в ладоши. Никто и не знал про те сигналы, они были известны только Александре и ему.

Александра стояла на сцене в лучах двух софитов, слегка дирижируя себе пальцем, чтобы не пропустить момент начала песни, её песни-исповеди. Она не видела зрителей в глубине затемненного зала, но на первый ряд падал отсвет софитов. Она пела, и вдруг показалось, что первый ряд заколыхался странным маревом, словно от весенней пахоты шел пар в солнечный день. Марево приняло очертания людей, и ближе к ней сидела ее мать! Павла Федоровна ободряюще улыбалась ей своей тихой, едва заметной улыбкой. А рядом всё яснее «проявлялись» Геннадий, Виктор, отец… Все, кто находился сейчас далеко-далеко, куда живым путь заказан. Их здесь не должно быть. «Я схожу с ума? Этого ещё не хватало!» — Александра тряхнула головой, прогоняя наваждение, и вступила в мелодию вовремя:

— «Мне не надо судьбы иной…» — она пела, словно доказывала всему свету, что она счастлива, что большая часть жизни прожита не зря.

Отзвучали последние аккорды, зал аплодировал, а она стояла, с трудом удерживая слезы, которые стремились наружу. Потом плавно, с большим достоинством поклонилась всем, кто пришел на этот концерт. Ей дарили цветы, она машинально благодарила, а сама все смотрела поверх букетов на первый ряд, но там, конечно, никого не было.

Крахмалёв стоял за кулисами и восхищенно смотрел на неё. А потом он провожал Александру домой. Апрельская ночь была по-летнему теплой. Звёзды притаились в черном небе, едва различимые, как обычно бывает на юге. И она вспомнила другую ночь, когда автобус мчался, шурша шинами, по степи в Астрахань. Небо было похоже на купол, разрисованный крупными звёздами, и они, казалось, подмигивали лучами-ресницами. Все пассажиры спали, Александре не спалось, и потому смотрела в окно, где было так темно, что под сердцем захолодало: возникло ощущение, что она одна на всем свете, автобус мчится по дороге сам по себе, без водителя, прямо к самому краю черного звездного купола, к линии горизонта, соединявшей землю и небо. Но этот край постоянно отодвигался, потому автобус так и не мог догнать линию горизонта. Тогда её придавило чувство одиночества, а сейчас она шла рядом с любимым человеком, но по-прежнему одинокая — он душой был далёк, даже звезды, и те были ближе.

Видимо, и в самом деле Бог слышит мольбы и обещания человеческие. Услышав просьбу Александры помочь Михаилу избавиться от пагубного пристрастия к алкоголю, он выполнил её так же страшно, как однажды не дал ей совершить предательство по отношению к матери, когда она хотела уйти от неё на квартиру. А может быть, это была просто фантазия Александры, но Крахмалёв избавился от своего пьяного «хобби» после смерти Марии Ивановны.

Александра не видела Крахмалёва несколько месяцев — она не хотела нарушать слово, данное в Храме, что не будет с ним видеться, если Бог надоумит Михаила бросить пить. Однажды шла по улице и встретила Германа-гитариста из кафе «Братья Блюз». Он узнал Александру и сразу огорошил:

— А у Миши мать умерла. Он так запил, что вряд ли уже выкарабкается. Слушай, Саша, ты бы поговорила с ним, убедила бы к нам в ансамбль прийти — нам клавишник нужен, а он ведь музыкант от Бога. Зайди к нему, он тебя любит и послушается.

— Нет, — помотала головой Александра, — не любит и не послушается.

— Любит, только не той любовью, как тебе хотелось бы, — ответил Герман очень серьезно, и Александра почувствовала, как заалели щёки. — Любовь бывает разной, и он любит тебя самой верной любовью — уважает тебя больше всех на свете. Зайди к нему.

Александра почувствовала, что сердце, до того бившееся спокойно и безмятежно, вдруг заколотилось, стремясь вырваться из груди. Она, забыв про свои дела, тут же поехала к Михаилу. Окна его квартиры светились, оттуда звучала музыка. Она прислушалась и с удивлением узнала одну из своих мелодий. Её сердцу стало тепло, словно укутали его мягкой пушистой оренбургской шалью. Она сделала пару кругов вокруг дома и лишь тогда поднялась на этаж, где жил Крахмалёв.

Дверь открыл Лёха Селюхин, который и познакомил её с Михаилом.

— О! Санька! Проходи, а мы тут квасим…

— Вижу, что квасите.

Александра прошла в комнату и поразилась беспорядку в ней: Михаил был аккуратист и ненавидел бардак, а сейчас всюду валялись его вещи, на столе стояли пустые бутылки, на тарелках давным-давно не было закуски, пепельница топорщилась сигаретными окурками. У стола сидел незнакомый парень и дымил сигаретой. Михаил сидел перед синтезатором и играл, закрыв глаза. Увидев Александру, покраснел, вскочил, суетливо предложил сесть, а сам рухнул в угол дивана, вжался спиной в его спинку и затих, наблюдая за ней виноватыми глазами.

— Так, Лёша, давай-ка брысь отсюда. Оба.

Селюхин покорно дернул за рукав незнакомого Александре парня. Тот встопорщился:

— Это почему — «брысь»? Бабу я ещё должен слушаться!

Селюхин опять его дернул: «Пошли!» Крахмалёв тихо произнес: «Уходи, Васька, не до тебя».

Когда Селюхин с Васькой ушли, Крахмалёв извинился за беспорядок в комнате.

Александра присела рядом с ним и сказала:

— Я все знаю. Марию Ивановну не вернешь, а ты зачем себя гробишь?

— Жить не хочется. Я мучил её, не слушал, а теперь её нет, — и заплакал.

Александра не стала его утешать. Спросила:

— Миша, ты меня хоть немного уважаешь?

Тот кивнул.

— Тогда выполни мою просьбу: бросай пить. Иди к Герману в ансамбль, он тебя примет. Иначе сопьешься окончательно и погибнешь. Мария Ивановна такой судьбы тебе желала?

Михаил долго молчал, так долго, что Александра хотела уже встать и уйти. Её душу терзала жалость к этому неплохому, но потерявшему себя, человеку. Александра понимала, что если он не захочет выполнить её просьбу, ничто не поможет: Михаил очень упрям. Она ведь тоже такая. И впервые подумала, что, может быть, просто сходство характеров не дает им возможности быть вместе: два минуса, они ведь только отталкиваются, и плюсы — тоже. Ни Бог, ни судьба — никто не виноват. Всё дело в них самих…

— Миш, пожалуйста, очень прошу, брось пить, иди к Герману в ансамбль.

— Хорошо, — произнес, наконец, — вот помяну в сорок дней, и все, — и попросил: — Посидите со мной, пока я не засну. Я так устал. Если захотите уйти, то второй ключ на гвоздике в коридоре.

Он лег, свернувшись, как обычно, калачиком, и положил голову на колени Александры. Вздохнул и вскоре заснул.

Александра сидела, гладила его по голове, как маленького. Хотелось заплакать, но слез не было: давно выплаканы бессонными ночами. Её любовь к нему была мучительна, но сладостна. Любовь, похожая на приступы хронической болезни: то заболит, то отпустит, пока не поняла — Крахмалёв не её мужчина, хотя и хотели оба сближения, но что-то тёмное, злое не дало им быть вместе. Что? Александра не знала.

Убедившись, что Михаил крепко спит, она осторожно уложила его голову на подушку, немного прибрала в комнате, освободила стол, вымыла посуду. Потом присела на несколько минут рядом с Михаилом, еще раз ласково погладила его по голове и вышла.

Она пришла второй раз к нему в сороковины. Михаил был не один. У него находился друг детства. Оба сидели за столом, на котором стояла початая бутылка водки.

— Вот, маму поминаем, — объяснил Михаил. Он был почти трезв.

Александра присела к столу, и друг Крахмалёва налил ей в рюмку водку. Александра сказала:

— Царствие небесное Марии Ивановне, а ты, Миша, помни, что мне обещал. И Марии Ивановне.

Крахмалёв кивнул.

Александра, посидев с полчасика у Крахмалёва, собралась уходить. И его приятель вдруг сказал:

— Олух царя небесного ты, Мишка. Тебя такая женщина любит, вот если бы я не был женат, — он говорил, вроде, шутливо, но глаза — серьезные. И трезвые.

Лицо Михаила стало багровым. Он, прощаясь, пожал Александре руку. И она ушла. Их пути больше не пересеклись, хотя по-прежнему жили в одном городе, ходили по тем же улицам, но в разное время — так было угодно судьбе. Александра знала, что Крахмалёв сдержал данное Александре слово и стал играть в ансамбле Германа. Жизнь его наладилась, но ей не было места рядом с ним.

А почему? Кто знает, почему хорошие люди, которые могли бы идти вместе по одной тропе, часто следуют по жизни, как корабли, параллельными курсами? Эту тайну, видимо, никому на земле не разгадать. Не разгадала её и Александра.

… Ночь была тёмная, беззвездная. И потому на душе у Александры было темно, неуютно. Она бродила по ночному городу, искала свой дом, и не могла найти, но успокаивала себя, что наступит день, и она найдет свой дом. И день наступил — весенний, теплый, ласковый. Люди ходят вокруг в праздничных одеждах, Александре же было плохо. Она ненавидела праздники. Дети — сами по себе, она — сама по себе. Конечно, они радуются её подаркам и сами дарят Александре подарки, но душевно они уже не с ней. Дети выросли, у них своя жизнь. Она не хотела «привязывать» детей к себе, но и не хотелось быть одной. Ей хотелось тот же телевизор смотреть прижавшись к чьему-то плечу. А плеча нет… И так горько на душе от этого. В такие минуты Александра уходила из дома и бродила по улицам или по парку. И никому до неё не было дела — люди равнодушно проходят мимо.

И вдруг — знакомое лицо: Гена, брат! Александра бросилась к нему, и оказалось, что не в тёмном городе она, а в красивом чистом посёлке. Геннадий тоже обрадовался сестре. Они присели на деревянной скамье возле дома, где он стоял, поджидая Александру, и та сходу заявила:

— Я устала. Я так устала жить! Непонятно, чего колгочусь, стремлюсь к чему-то. Зачем? Я не знаю. Для кого? Не знаю… Еще год назад знала, а теперь нет. И мне трудно выйти из этого состояния. Всё вспоминаю Михаила. Это, конечно, не последняя любовь, но достаточно сильная, которую я преодолеваю мучительно, со страданием. Вероятно, так и надо, так угодно Богу, но как это больно, страшно и горько!.. Брожу, брожу по городу, а на душе гадко. Одна. Одна. Одна. Мне плохо, Гена, мне очень плохо, Давно уж душа моя не была в таком раздрае: «Я не ладу сама с собой» И никто в целом мире не может меня успокоить. Я устала воевать за свое благополучие, за благополучие детей. И я начинаю задумываться, а так ли я живу, Верны ли мои поступки? И в чем моя вина перед Богом, если так приходится страдать? Да и вообще — есть ли эта вина? А если есть, то как ее искупить? Кто подскажет? Скажи, Гена!

Брат молчал. Потом начал говорить:

— Начнем с любви. Она ведь разная бывает — горькая и сладкая, любовь к мужчине, к детям, к природе, рыбалке… Да какой угодно бывает, главное, чтобы любовь была в сердце. Я уже говорил тебе, что ты счастливая, несмотря ни на что.

— Когда это ты мне говорил? — удивилась Александра. — Я тебя много лет не видела! Да и как я могу тебя увидеть, если ты…

— Ну, сейчас видишь же, — усмехнулся брат. — Вот давай и поговорим.

И Александра начала рассказывать ему, как когда-то давным-давно в Альфинске… Правда, так и не поняла, как умудрилась встретиться с Геннадием, ведь он…

Про то ей и думать не хотелось, потому что брат рядом, его можно потрогать, но почему-то потрогать как раз и не хотелось: от него тянуло легким холодом. Брат слушал, а она все говорила-говорила… И удивительно: становилось легче, потому что рассказом своим она как бы давала оценку собственным поступкам, самую беспощадную оценку, потому что никто и никогда так строго не осудит человека, как его собственная совесть. Если, конечно, она у человека присутствует.

А потом брат неожиданно исчез, и Александра вновь пошла, но уже вполне целеустремленно — домой, там её ждали сыновья, самые дорогие люди на земле. Посёлок растворился в воздухе, но Александра не испугалась — мираж, такое бывает. А ей просто надо идти по песчаной дороге, и она обязательно приведет её домой. И она пошла, загребая босыми ногами песок, радуясь, что он такой теплый, прогретый солнцем. Она знала, что за ночью всегда приходит день…

«2000 год — это начало нового, XXI века, или он начнется в 2001 году?» — спорили между собой люди. Александра не спорила: конечно, начало! А своим оппонентам говорила: «Возьми сантиметр, в нем десять миллиметров, и следующий миллиметр, даже его десятая доля — это уже другой сантиметр. Верно?» Спорщик задумывался, а пока решал, правильный ли ему привели аргумент, Александра добавляла: «Так почему новый век должен начинаться с 2001 года?»

Александра готовилась к началу нового века тщательно, потому что Павел, который служил в армии, должен был приехать домой в краткосрочный отпуск. Сообщая об отпуске, он попросил: «Приготовьте всякие салаты, нажарьте картошки. Я хочу съесть много белого хлеба, оладий, драников, конфет, печенья, сала, колбасы, домашних котлет. А еще купите шоколадок, торт, пирожных…» — он написал такой длинный список, что можно было бы целый взвод накормить, а не только его.

Александра и ее сыновья сидели за праздничным столом и ждали последнего звона курантов в уходящем году. Диктор объявил о предпраздничном выступлении Президента России Бориса Николаевича Ельцина, и все трое принялись за еду — слушать Ельцина никому не хотелось: настолько не популярен стал Президент у россиян. Еще 7 октября 1998 года люди, которые сами вознесли Ельцина на вершину власти, требовали, чтобы он ушел в отставку. В Москве, на Васильевском спуске, в тот день собралось 615 тысяч людей, они скандировали: «Ельцина в отставку! Честь, Родина, Россия! Работу взрослым, детям — образование!»

Александра разложила по тарелкам заливную рыбу, но первый же кусок застрял в горле: Ельцин сказал: «Я ухожу и прошу всех простить меня…»

Россияне простят его 23 апреля 2007 года, когда он умрёт. С телевизионных экранов в течение нескольких дней не будут сходить восторженно-скорбные лица, которые скажут о его широкой натуре, о том, что Ельцин — это целая эпоха, мол, удержал на плаву корабль с пробоинами. Корабль — это, конечно, Россия. Николай Сванидзе, который, кочевал много лет с канала на канал, и сыграл немалую роль в избрании Ельцина Президентом России, постоянно пропагандируя с экрана его кандидатуру, назовет почившего хирургом: «Россия была похожа на безнадежно больного человека, а он как хороший хирург, сделал операцию. Уверен, что в будущих учебниках о нём напишут только хорошее».

А потом о нём перестанут говорить, следуя изречению: «О мертвых говорить или хорошо, или ничего». Сохранится в памяти, что сам отрекся от власти, и что первым из всех отставных правителей-пенсионеров его хоронили торжественно — Маленков и Хрущев такой чести не удостоились. Первым он получил все привилегии, соответствующие вице-президенту, закрепленные и за его семьей. И когда умер, жена Наина Осиповна и вся семья его не осталась в накладе — бесплатное содержание, охрана. Жена Хрущева, например, была сразу же удалена с государственной дачи после его смерти. Причина — их незарегистрированный брак, хотя пара прожила вместе несколько десятков лет, причем жена часто отговаривала Хрущева от необдуманных поступков.

Пожилая чета пенсионеров много лет провела на той даче, там Никита Сергеевич с азартом хозяйствовал и выращивал овощи. Говорят, такой капусты, как у него, друзья по партии, тоже, кстати, отставные, раньше не видывали. Он испытал все тяготы жизни пенсионера, но так и не уехал к сыну Сергею в США.

Впрочем, Ельцин — одна из противоречивых, амбициозных политических фигур. Как и Горбачев, он совершил путь к вершине власти с низов партийной руководящей «лестницы» и был «партократом» чистой воды.

Но это все случилось позднее, а тогда, 31 декабря 1999 года, отречение Ельцина поразило всех.

— Ничего себе! — сказал Павел. — Присягал одному президенту, а дослуживать буду при другом!

— Ты не президенту присягал, а России, — строго посмотрела на сына Александра.

— Мама, ты не знаешь, какая сейчас армия! Не России она служит, а генералам. Наши отцы-командиры на нас деньги на иномарки зарабатывают — солдат стоит пятьдесят рублей. Отдаст десять ребят в какую-нибудь фирму и снимет, как с куста, пятьсот рубликов. За десять дней — уже пять тысяч. Твоя зарплата за месяц.

Александра раскрыла широко глаза от удивления: «продают» солдат, как рабов? Однако, воспитанная на любви и уважении к армии и офицерам, возразила:

— Что-то не верится…

— Не верится? Я сам возглавляю рабочую команду, при мне наш покупатель рассчитывался с комроты. А Чечня? У нас офицер служит, год был там, дважды был представлен к ордену Мужества, а не получил ни одного. И в звании не повышен, а он, между прочим, в саперной роте служил, чечены за офицерами этой роты и солдатами гонялись. За живого офицера давали двадцать пять тысяч долларов, за солдата — десять. Роту расформировали, про всех забыли — солдаты в дембель ушли, офицеры в свои части вернулись. И награды нашего комвзвода, наверное, на груди какого-нибудь штабника висят.

— Да как же так можно?

— Можно, мама. И боевые деньги выдают не полностью, надо же и штабным подзаработать. В Чечне немалые деньги крутятся, вот война идет до сих пор, а то бы «Альфа» в два счета и Дудаева поймала, и всех главных боевиков.

— Господи, страсти какие ты говоришь! — изумилась Александра точно так же, как когда-то и её мать, когда она критически отзывалась о Брежневе. Александра смотрела на Павла и — узнавала его и не узнавала. Павел стал серьезнее, самостоятельнее, это уже не тот парнишка, который уходил в армию с едва скрываемым страхом в глазах — армию поставили ниже заключенных в зонах, там хоть можно было бороться за человеческое отношение к осужденным, на радио России была даже специальная программа «Облака». Межличностные отношения из зоны были перенесены в армию, потому что именно в период правления Ельцина в армию стали призывать и условно осужденных, а то и побывавших в зоне и выпущенных по амнистии. И потому в армии стали уставные отношения и неуставные, дедовщина, порядки в которой основывались именно на уголовной иерархии. «Деды» и сержанты стали такими же лагерными авторитетами, которые имели право, как говорится, казнить и миловать, унижая человеческое достоинство призывника. И не каждый старослужащий, помня об отношении «дедов» к себе, мог отказаться от возможности поиздеваться над солдатом, ведь в армии каждый, имеющий хотя бы одну ефрейторскую лычку, может командовать рядовым.

— А ты-то, как, Павлуша? Тебя не обижают?

Павел улыбнулся и ничего не ответил: он не собирался жаловаться матери, потому что та, имея взрывной характер, могла и в часть написать, защищая сына, а ему предстояло еще служить целый год.

Посидев немного за столом, сыновья расцеловали Александру и ушли праздновать дальше к друзьям. А она осталась одна. Конечно, могла тоже пойти куда-нибудь в компанию, но там все — парами, а она — одна. Даже приятельницы-разведенки последние годы умудрялись прийти в компанию парой с временным партнером, Александра же после Михаила как-то равнодушно смотрела на мужчин, боясь вновь напороться на непонимание. А быть в праздничной компании одной — неприлично, Александра чувствовала там себя женщиной второго сорта, никому не нужной, хотя мужчины ухаживали за ней. Обижать подруг, переманивая их мужчин, Александра не хотела.

Когда за окнами слышатся веселые песни, взлетают петарды, а человек сидит один перед телевизором, то всякие мысли лезут в голову, и не только о собственной судьбе. Александра пощелкала кнопками пульта и остановилась на «Голубом огоньке». Лица людей, сидевших в студии «Останкино», были спокойными, безмятежными, словно и не прозвучало пару часов назад отречение Ельцина от президентской власти. Это понятно, ведь запись велась задолго до праздника, и никто не знал, какую сладкую пилюлю преподнесет Борис Ельцин в последние минуты уходящего 1999 года. Почти десять лет Ельцины правили страной (да, да! Именно так, потому что Татьяна Дьяченко, была назначена советником отца по имиджу), естественно, что давала советы ему и в других вопросах. Эти годы были не сладкими для большинства россиян.

Александра открыла книжный шкаф и достала с архивной полки несколько тетрадей, которые можно было назвать «Записками современного человека» — это была ей «подушка», которой она доверяла и радости, и горести. Выбрала нужные и стала просматривать записи о «смутном» перестроечном времени.

«1 мая 1990.

День хоть и праздничный, но серый и будничный. Уже несколько лет он не празднуется: нет традиционных демонстраций, политики не знают, как назвать этот праздник. Вместе с большевиками досталось и Кларе Цеткин. А она не причем в создании этого праздника, который установлен конгрессом Второго Интернационала в 1889 году в память о выступлении рабочих Чикаго 1 мая 1886 года с требованием установить восьмичасовой рабочий день. Демонстрация закончилась кровопролитием от столкновения с полицией.

23 ноября.

Недавно попала в руки самиздатовская газета „Царицинский демократ“, а там статья о Раисе Максимовне Горбачёвой. Все ничего, и то, что четыре шубы у неё, естественно, не из искусственного меха, и что работают на неё четыре модельера, и что драгоценности любит, но когда я прочла, что она, встречая чету Рейган, вышла в позолоченных туфлях, я „упала“ — вот куда идут наши денежки, наш налог. И, уж конечно, не за свои 4500 рублей зарплаты Горбачёв так содержит свою жену и семью, что может дачу в Швейцарии строить, где сейчас живет его дочь с детьми, дескать, в России им не климат. Вот как: семье Горбачёва в России уже не климат. А люд простой не знает, как добыть хлеб насущный. Те, кто помнит послевоенные годы, говорят, что уже в 1947 году было все. А тут — без войны нищета и голод.

23 января 1991 года.

Новая каверза Горбачёва — он издал Указ о том, чтобы с ноля часов 23-го прекратить Госбанку прием всех 100-50-рублевых купюр, а на предприятиях осуществлять обмен этих купюр не более 1000 рублей. Опять неразбериха с деньгами. Я помню, как при Хрущеве была денежная реформа — один к десяти, то есть рубль стал равен десяти копейкам, а десять рублей — одному рублю.

Сегодня в кассах Сбербанка — столпотворение. Ну ладно, 1000 рублей обменяют, а если их 2–3 тысячи, и все дома, ведь старики так деньги хранят себе на похороны? Он думает, что свяжет деньги теневиков! Ха! Они их давно пустили в оборот с помощью кооперативов, а нет — так другим способом пристроили. Удар — даже по радио говорят — жестокий удар по простому люду, ведь обменивать будут лишь до одной тысячи! Да и то сегодняшняя тысяча рублей — это сто доперестроечных.

А Литва? Она поднялась против резкого роста цен. Воспользовавшись этим, Горбачёв ввел туда войска, якобы для поддержки военкоматов в организации призыва в армию.

А не нарочно ли создается кризис? Я не знаю, как пришли к выводу, что при Брежневе страна попала в кризис, но талонов на товары, как сейчас не было, и продукты в магазинах — бери, не хочу, правда, ассортимент был невелик. Зато Москва снабжалась превосходно, вот туда люди и мотались за дефицитом. И опять вопрос: если в Москве все было, то почему стали ухудшать снабжение периферии? И при растущем кризисе Горбачёв сделал себе оклад в 4500 рублей, выпустил Закон о защите чести и достоинства Президента, потом добился того, чтобы взять исполнительную власть себе — создал кабинет министров, подставил Рыжкова под удар: сначала отстаивал его и не давал уйти в отставку, потом во всех бедах обвинил Совмин и заявил, что нужен кабинет министров с людьми инициативными, новыми — и результат: Рыжков получает инфаркт, Горбачёв создает кабинет министров, куда входят… прежние заместители Рыжкова! Кстати, Рыжков единственный, кто получает зарплату, как член политбюро — 1200 рублей, мотивируя это тем, что оклад должен устанавливать Верховный Совет. Но вопрос о нём Горбачёв и Лукьянов не поднимали (зато себе вытребовали хорошие оклады, любой из президентского совета теперь получает по 4000 рублей), а Рыжков слишком порядочный, чтобы поднимать вопрос о повышении себе зарплаты.

И ещё: Горбачёв издал Указ о цензуре. Значит, прощай гласность. И первыми полетят головы порядочных журналистов.

Воронье в вышине

Кружится над городом.

И по всей стране

Тянет стужей-холодом.

19 августа.

Ну и дела начались твориться на нашей грешной земле! Сегодня утром вдруг слышу по радио: „К гражданам Советского Союза…“ Государственный чрезвычайный комитет заявил, что вся власть на шесть месяцев переходит к ГКЧП (совсем как ЧК), в некоторых районах вводится чрезвычайное положение с властью ГКЧП.

Это, естественно, Латвия, Армения, Москва и Ленинград, где ввели даже комендантский час. В общем, приехали. ГКЧП запретил часть газет до официального разрешения. В него вошли Геннадий Янаев (бывший вице-президент), Балабин (член комитета безопасности), толстый премьер-министр Валентин Павлов. Обращение начали с Ленинских слов — „отечество в опасности“, перешли к Сталинской тройке, а метод — Брежневский, который сверг Хрущёва, когда тот был в отпуске, а сейчас Горбачев в отпуске, а Ельцин — в Казахстане. Не знаю, к чему это все приведет, но 21 августа срочно собираются экстренные съезды СССР и РСФСР.

22 августа.

Ну, вот и кончился путч самозванной хунты. Все арестованы (7 человек), кроме Баландина (министр МВД). Он куда-то спрятался, Павлов лежит в больнице с инфарктом под охраной, Пуго застрелился вместе с женой, правда, она выжила и находится в тяжелом состоянии. Несколько москвичей погибли, когда встали цепочкой вокруг здания парламента РСФСР. Командир танковой части Евдокимов выделил на его охрану 10 танков. Сразу же на сторону Ельцина встали Таманская дивизия, Рязанская авиадивизия и Тульская десантная дивизия. А потом и остальные. 72 часа продержалась эта хунта, и уже вечером 21-го августа Горбачев возвратился в Москву. Сегодня выступал с интервью и перед журналистами, и перед народом.

Ну а Ельцин… Он быстренько поснимал с должностей всех, кто его не поддержал в первый день, а в последний — присоединился, дескать, перевёртыши. Первыми его поддержали Махарадзе и архангелец. Махарадзе назначили помощником Ельцина. Вот здорово! 3 дня не поспал — и такая карьера. В общем, хорошо, что все хорошо кончается.

23 августа.

В мире бурлят страсти. Предлагают валютные кредиты России, поздравляют с победой демократии Горбачёва и Ельцина. Ельцина пригласили во Францию, и вообще очень ценят за границей за „подвиг“ — так называют его действия во время путча. Может, и встанет Россия? Может, Ельцин то, что надо России?

24 августа.

По радио идет служба по убиенным в Москве во время путча. Их трое. Похоронить решили на Ваганьковском кладбище. На Манежной площади идет гражданская панихида, то есть траурный митинг. И плывёт торжественный колокольный звон…

А на улице хлещет дождь, бегут ручьи, словно вся вода, что не было летом, решила пролиться сейчас. Небо плачет по России?

12 января 1992 года.

Кстати, у нас уже не стало СССР… Теперь мы — содружество независимых государств. Союз развалился на глазах. Это началось с августовских событий (19–21), когда Ельцин взлетел высоко. В каждой республике (а они все захотели стать самостоятельным государством), выбрали президентов. Горбачёв в тень. И вот в декабре Леонид Кравчук (Украина), Борис Ельцин (Россия), Станислав Шушкевич (Беларусь) подписали договор содружества на отдыхе в каком-то охотничьем домике в Беловежской Пуще. У всех шок, потому что на проходившем в стране референдуме более восьмидесяти процентов граждан проголосовали за сохранение Советского Союза в границах 1945 года, даже прибалты… Потом собрались в Алма-Ате. И там подписали соглашение уже 11 республик-государств, кроме прибалтов и Грузии. Но Кравчук и тут пытается мутить воду, например, решил прибрать к рукам войска и флот, заставить их присягнуть на верность Украине. Но это сделали не все военные, те, которые считают, что присягнуть можно только один раз, а они уже присягали Советскому Союзу. Одним словом, партию разогнали, Союз развалили, армию пытаются разорвать на куски. Разброд и темнота.

2 января цены либерализовали, то есть „отпустили“, и они сразу подскочили с рублей до сотни. Колбаса — выше ста рублей, сметана — до 30, сахар — до 10 рублей… Короче, страшно.

17 февраля.

На Олимпиаде в Абервиле наша лыжница Люба Егорова заняла первое место в гонке на 15 км. И сегодня в эстафете 5х4 наша команда одержала победу. Стояли они на пьедестале почета, и будто у нас нет ни гимна, ни флага: гимн исполнили МОК, в нашу честь подняли белый Олимпийский флаг. Позор! И выступают наши вяло. А как иначе, если многие сейчас живут за „бугром“, играя и выступая в зарубежных командах. У страны же никакого международного авторитета!

9 мая.

47 лет Победы. Была сегодня на возложении венков. Было много ветеранов, молодежи — мало.

Подорожал транспорт. Билет сейчас 50 коп, а было 3 копейки — трамвай, 5 — автобус. А зарплата пока все та же. Сейчас у меня 3000 рублей. Что это в сегодняшнее время? И все-таки это лучше, чем у пенсионеров. Но, если на троих разделить, то почти пенсионерское положение. Зато зарплата правительства выросла до десяток тысяч рублей, а может, и сотен. Кто знает?

1 августа.

Опять повышение цен на продукты. Не знаю, сколько и на что, но хлеб белый стал 4 рубля, а черный — 6 рублей булка. Мы живем на „подсосе“ — на своих дачных фруктах и овощах. Слава Богу, что есть у нас дача, как она помогает нам! Одно плохо — дома нет, и, наверное, уже не построю его. А хочется…

23 марта 1993 года.

В Москве идет XIX внеочередной съезд Верховного Совета. Между Русланом Хасбулатовым (председатель Верховного Совета) и Ельциным идет борьба — кто кого. Трудно разобраться, кто из них прав, кто виноват. Но оба — партократы (так сейчас называют бывших партийных работников), от идеалов коммунизма далёкие, оба, обеспечившие себя и свою родню до седьмого колена. Чего стоит шестиэтажный особняк в Крылатском, где будут жить Ельцин и его приспешники, его дочь и Егор Гайдар (внук Аркадия Гайдара, детского писателя) с сородичами.

XIX съезд — результат выступления Ельцина по ТВ с Указом, в котором говорилось, что Верховный Совет надо распустить, оставить только президента и парламент, который, естественно, должен быть послушным президенту. Говорил нагло и самоуверенно — он прав и победит. Его, конечно, поддержала Америка, то бишь США, и прочие, кто в свое время составлял Антанту: спят и видят, как задавить нашу свободу, подчинить Западу. То есть всё-таки идет борьба двух идеологий, и западная пока побеждает, потому и выброшены на свалку все социалистические завоевания — бесплатные медицина, образование. Я успела получить образование — среднее техническое и высшее, а вот смогу ли я дать образование детям — это вопрос.

Ельцин, заварив бучу, испугался, поэтому перед самым съездом изменил несколько текст Указа, покаялся перед съездом и призвал к мирному решению проблемы. Руководители всех фракций потребовали его отставки и Хасбулатова. Да и правильно. Может, найдется лучший президент, а то злобы на Ельцина в народе много.

Вечером все ждали результаты тайного голосования, но… Ничего не услышали, даже ведущий ТВ был в недоумении: все должно было объявлено в 21.00, в вечерних новостях. Может, Ельцин со своей гвардией из казаков уже душит членов Верховного Совета? Или Хасбулатов мчится арестовывать Ельцина? Чёрт возьми, хватит уж потрясений! Я хочу спокойно жить и работать, вырастить детей и обеспечить им нормальную жизнь.

… Итак, Ельцин и Хасбулатов устояли. Падение вниз продолжается.

22 января 1994 года.

На Руси чёрт-те что творится. Наши новые народные избранники (теперь это государственная Дума, а не Верховный Совет) требуют себе министерскую зарплату, по пять помощников, жилплощадь в Москве и так далее. И каждый из этих избранников будет обходиться российским налогоплательщикам в 15 миллионов рублей в месяц.

Гайдар подал в отставку. Ельцин выгоняет из правительства то ли совестливых, то ли дураков — непонятно, но уже ясно, что лучше не будет: за одну квартиру придется платить 5 тысяч. Мы теперь не тысячи рублей получаем за работу, а десятки тысяч. У меня, например, 60 тысяч. Интересно, равны ли эти 60 тысяч моим 60-ти рублям, когда я работала библиотекарем в 1968 году? Нет, пожалуй, тогда доллар стоил 62 копейки, об инфляции и не слышали.

Зарплату выдали сахаром. Я часть продала, денег хватило на три дня.

22 августа.

У нас в городе побывал Владимир Вольфович Жириновский, лидер либерально-демократической партии России (ЛДПР). Про свое происхождение он сказал однажды так: „Моя мама — русская, а отец — юрист“. Не разберусь я с ним: вроде, правильно говорит, но запал — из курилки, эмоциональность — уличная, и в драку способен кинуться даже на заседании Думы, речь иной раз доходит до брани. Сейчас с ним ездит бывший наш психотерапевт Анатолий Кашпировский, тот самый, что устраивал телешоу года два назад, и вся несчастная наша страна усаживалась перед телевизором и ждала чуда — избавления от всех болезней. А сейчас Кашпировский живет и процветает в США и вот взялся дураков-русских уму-разуму учить, сам-то он — хохол. Все, кто уедут за границу, со временем начинают нас учить. И Галина Вишневская с Растроповичем, и Михаил Казаков, и Александр Солженицын вот заявился. Правда, вскоре ужаснулся, увидев, в какой яме оказался российский народ.

Ну, уехали, так живите там прекрасно, не суйтесь на Русь обратно, а если любите её, то вернитесь и старайтесь здесь её сделать процветающей, на месте, страдая вместе с Русью и болея вместе с ней. Легче всего назвать Россию страной дураков, как пел Игорь Тальков. Талькова кто-то убил, так и не докопались, кто это сделал, как не нашли убийцу Владислава Листьева, журналиста Дмитрия Холодова, в последнем случае, правда, подозреваемые есть, но не верится, чтобы десантники-офицеры с двумя просветами на погонах решили стать киллерами. И про Талькова говорят, что убили, потому что неугоден был власти, а я думаю, что это просто артистическая разборка: в шоу-бизнесе большие деньги крутятся. Эстрадный промысел жесток, там выживают лишь те, у кого локти острые и характер нахальный. Не зря же все певцы имеют охрану. И всё-таки немало интеллигенции не уехало с Родины, иные и ноют, что всё плохо, но живут здесь и переносят все тяготы жизни, как и весь народ. Я, например, хотела бы поездить по Европе, посмотреть на тот мир, но остаться там не хочу: мы, русские, никому там не нужны, так что не зря те, кто уезжает, все же или возвращаются, как Казаков, который в Израиле даже иврит выучил, или постоянно толкутся, как Вишневская с Растроповичем, в России, подавая советы, как русским жить.

1 сентября.

Наши войска покинули Германию, и Ельцин высказал такую мысль, что теперь никогда со стороны Германии нам угрозы не будет, словно она была потому, что там наши войска стояли. Именно и не было, что войска там были. В Германии, в Берлине, на площади Жандарментмаркт, самой красивой площади города, был выстроен почётный караул бундесвера для встречи Ельцина. Именно на этой площади, еще лежавшей в руинах, в 1948 году выступил с концертом военный ансамбль им. Александрова, оттуда и начался триумфальный путь по Европе нашей „Калинки“. Удивительно, но немцы, перестрадавшие в войну, как и русские, бережно относятся к захоронениям русских солдат, чего не скажешь о прибалтах. Там сейчас праздник — ушли „русские оккупанты“. Особенно стараются эстонцы, этот „маленький, но гордый народ“, который от врагов спасал ещё Иван Грозный, в ночь ухода советских войск из Эстонии, разгромил братские могилы солдат, погибших в Великую Отечественную войну, при освобождении страны от фашистов. А в тех могилах — солдаты различных национальностей, в том числе и эстонцы.

Осквернили память мёртвых, и живым покоя не дают, делают все, чтобы русские уехали, потому из двенадцати тысяч пенсионеров там осталось только шесть. И главные герои войны — члены эсэсовских батальонов. А уже давно известно, что в войну самые звери были в национальных частях: украинцы, крымские татары, эстонцы. Они не чадили ни русских, ни своих сородичей, если те были за советскую власть. Бендеровцы, например, в Западной Украине, распиливали солдат живьем пилами, закапывали в землю по самую голову, а потом измывались над головой. Зато сейчас Степан Бандера в Украине — национальный герой.

6 ноября.

Завтра день, который, как я помню себя, всегда отмечался пышно и громко — демонстрации на площадях городов, оркестры играли, люди, празднично одетые, гуляли по городу после демонстрации, куда ходили целыми семьями. Вернувшись, устраивали застолье. И так хорошо и светло было на душе.

Но уже года три нет демонстраций, не гремит оркестр, нет и праздника, однако этот день пока остался в календаре праздничным, он превратился в очередной выходной, правда, 8 ноября теперь обычный рабочий день, а раньше тоже был праздничным. И в трудовом законодательстве его пока не посмели убрать. Нынче ноябрьские праздники почти как в Тавде — на улице настоящая зима. 17 лет живу здесь, а такого ноября еще не было: снег лежит и не собирается таять.

19 декабря.

В Чечне практически началась война.

Надо было еще в начале девяностых годов прижать Джохара Дудаева (бывший полковник авиации, воевал в Афганистане, ставленник России, пожалован в генералы). Чеченцы грабили поезда, по фальшивым авизо в банках получали наличными большие суммы денег, а Ельцин вяловато пытался Дудаева урезонить, даже мер не принял, когда убили проводницу вагона поезда, следующего из России в Грозный. И вот наших ребят там убивают, а чеченские диаспоры в российских городах пытаются доказать: „Горцы — самые чистые, честные, самые гордые. Про них хорошо написали и Пушкин, и Лермонтов, и Толстой“. А я помню, что Толстой написал „Кавказского пленника“ про офицера, захваченного черкесами ради выкупа. Вон когда уже похищали людей с целью обогащения, и до сих пор то же самое — воруют людей и требуют за них выкуп. А у Лермонтова в „Бэле“ прекрасно показан корыстный характер горцев, когда Азамат за коня выкрал для Печорина сестру. А в период войны? Солдаты освобождали район, немцы только впереди, а сзади нашим солдатам в спину стреляют. Вот Сталин и депортировал чеченцев в Россию подальше от греха. Сейчас же всему миру кричат правозащитники, как Сталин обидел чеченцев, а они — волки: кидаются всей стаей и стреляют в спину, не зря раньше у них на гербе волк был, его же Дудаев и вернул на флаг Чечни. Чеченцы уважают только силу, и они не очень возникали, пока Союз был крепок, а развалился, и начали Россию щипать, поэтому, будь я главой страны, сразу же в зубы давала всем, кто пытается обидеть страну. Вот на Гаити убили американца, и США сразу же высадили туда свой десант, потому что „нашего убили“. У нас проводница воспротивилась грабежу чеченца — её убили, а российское правительство молчит — никого не призвали к ответу. В Польше избили россиянина ни за что, а Россия молчит.

Будет кто-то уважать после этого страну, которая не хочет защищать своих граждан? Не будет. Вот Россию и перестали уважать, и всяк желает её поиметь.

25 декабря.

Чечня огрызается. Дудаев напялил белый халат, чтобы, если убьют, быть словно в саване, как настоящий мусульманин. Перед его ставкой пляшут священную пляску его приспешники, у которых харю за три дня не объедешь. Более 1200 преступников прячется там. 42 процента банковских мошенников — чеченцы. Мафия жила припеваючи, а простой люд, их же соотечественники, прозябали в нищете без заработка и пенсии. Наших парней уже убито 22 человека, 32 ранено разрывными пулями, тоже, считай, не жильцы. Россия — великая страна, и она достойна уважения. Пора это понять нашим руководителям, а простому народу и так понятно. Руководство же наше юлит перед каждым долларом. И как это мы умудряемся вешать себе на шею таких бездарей?

19 июня 1995 года.

Завод четвертый день стоит, когда будет зарплата — неизвестно.

А в мире — содом и гоморра. Дудаевские боевики захватили г. Будённовск на Ставрополье. Постреляли многих мирных граждан. Двадцать машин с вооруженными людьми шли полным ходом, и на постах ГАИ их пропускали, потому что гаишникам, видимо, платили. Это надо же таким подлым быть — видеть явных террористов и пропустить их за взятку! А может, не виноваты гаишники, им дали приказ свыше всех пропустить, то есть кому-то взятка дана побольше?

29 июля.

Квартирная плата стала теперь 53 700, а за свет — 60 рублей за киловатт. Кошмар! Скоро тысяч 100 платить буду за коммунальные услуги. А правители при любой эпохе в любое время жили, живут и будут жить припеваючи. Я вот деньги получила, раздала долги, и опять новые накапливаю. Разве это справедливо? Душа душой, а тело ухода требует, без тела душе не прожить, не исправиться, не улучшиться.

6 августа.

Шевчук из „ДДТ“ (вот уж название, как дуст!) вопит свою песню „Не стреляй“ — это ответ на ввод войск в Чечню. В целом она хороша: и музыка, и аранжировка, да ведь получается, что русские — бяки, изверги: расстреливают бедняжек-чеченцев, а они-то — ангелы, наших не режут, наши сами горло себе распластывают. А чеченские боевики словно не были в Будённовске, не убивали русских детей, будто они и сейчас не убивают русских солдат, хотя подписано соглашение о прекращении военных действий, о разоружении их вооруженных формирований и выводе федеральных войск из республики. Но их полевые командиры ухмыляются и говорят: „Трудно будет разоружить отдельных неорганизованных бойцов…“ Можно подумать, что чеченцы выдадут всех пленных, сложат оружие, покажут правильно минные поля. Командиры, может, и будут „честны“ и сделают все согласно соглашению, но лишь потому, что знают: одиночки не сложат оружие, будут продолжать воевать, и могут натворить дел гораздо больше, чем целая группа.

1 октября.

По радио „Маяк“ передают, что в Чехословакии (страна состоит из двух частей — Чехии и Словакии) идут учения НАТО — это военный блок, противостоявший в свое время странам Варшавского договора, иными словами, странам социалистического лагеря. И там присутствуют наблюдателями офицеры из Украины, Болгарии, Латвии, Литвы, Венгрии и прочего нашего бывшего „сестринского“ окружения. Вот-вот… Соберется погань и скопом ударит по нам в благодарность за то, что столько лет подкармливали в ущерб собственной стране. А наши так называемые демократы упорно твердят, мол, нам огромная армия не нужна — все теперь наши друзья, так что незачем большие расходы на армию. Вот получат по башке, тогда поймут, впрочем, им-то что? Они уйдут в бункеры, где можно будет любой атомный удар переждать. В Свердловске — целый подземный город для верхушки, а вот нам, простым смертным, будет карачун.

3 октября.

На месте одного из будущих храмов в парке, напротив тысячеквартирного дома, уже который раз сжигают поклонный крест. Да уж, если пойдет религиозная рознь, то хуже этого в России ничего не придумать — у нас узел различных религий, да ещё всякие зарубежные миссионеры лезут: йеговисты, адвентисты седьмого дня, буддисты, протестанты разных толков, евангелисты…

А церковь православная взирает на это спокойно, не протестует.

18 октября.

Свет стал по 90 рублей за киловатт, это будет 9-10 тысяч в месяц…

Господи, да за что ты так Россию не любишь, если даешь жить безбедно всяким мерзавцам, а честных людей гнешь в дугу?

Почему не даешь мне выбраться из ямы? Только начинаю выкарабкиваться, ты меня вновь туда сбрасываешь? Свои грехи, думаю, давно уж искупила, а за какие чужие наказываешь, хоть бы знак подал, чтобы исправиться! Сними с нас проклятие, сними, ведь невозможно так жить!

19 ноября.

Ельцин выступал по ТВ. Не президент — а шкаф на горшке: скажет фразу и замолчит, пыжится, пыжится. Говорит значительно, еще значительнее молчит. И важно так говорит: „Я сказал, я решил, я считаю“, — с упором на „я“. И на всю страну объявил, что „надо проводить агитацию против коммунистов“. Ничего себе заявочки, все-таки с опозданием на четыре года, но решил объявить охоту на ведьм, то есть на коммунистов. А ведь была несколько лет назад его статья в одной из латвийских молодёжных газет, когда его, беднягу, вроде бы как преследовали (то с моста сбросят, то машиной чуть не передут), где заявил, что большего идеала, чем Ленин, он для себя не представляет. Чем он лучше фашистских прихвостней, которые, вероятно, где-то в глубине души все же чувствовали свою подлость и это чувство вины задавливали издевательствами над прочими гражданами?

Непорядки в Молдавии, там правобережное Приднестровье собирается присоединиться к России. На усмирение туда послали генерала Лебедя.

9 декабря.

В Чечне — бойня продолжается, хотя подписано соглашение о выводе войск и об определении Чечне особого статуса. Что это еще за особый статус? Зачем?

Пропал самолет на Дальнем Востоке. Такая трагедия — в стране уже не первая, и все они смакуются, как самое вкусное блюдо. Телевизионщики соревнуются, кто вперед всех подобный факт на экран подаст, а раньше про такое не сообщали, чтобы не будоражить народ, ведь тогда считалось: „Аэрофлот — это надежность и комфорт! Летайте самолётами „Аэрофлота!““ А как сейчас самолетам не пропадать, если все в стране — и авиация — разваливается и, как сказал вчера Александр Невзоров в своей передаче, все проедается: „Огромное советское наследство, доставшееся демократам, проворовывается и проедается“.

Американский посол выступил с заявлением о том, что Малые Курилы, которые отошли от Японии к России после Великой Отечественной войны, потому что Япония прихватила их после позорной войны 1905 года, должны отойти к Японии. Соединённым штатам до тех островов какое дело? Америка лезет в наши дела открыто и беспардонно, а Ельцин это допускает.

Нынешние академики, типа Гайдара и Березовского, пришедшие в правительство, думают только о себе, а ведь именно Россия им дала все — образование, хорошую работу, привилегии, потому идет ассимиляция американской культуры в русскую.

А реклама, которая не столько рекламирует товар, сколько разрушает советскую идеологию…

Вот крутят сейчас ролик. Стоит солдат на посту у Мавзолея, а в толпе — его мать, она кричит: „Дима! Посмотри на мать!.. Баба Дуся умерла, почту у нас закрыли…“ У солдата страдальческое лицо, катятся слезы, но он не шелохнется: нельзя. А режиссёр „накручивает“ обстановку: „Димка, я тебе варенье привезла! — орёт мать, а потом спрашивает у людей: — Чего он молчит? Живой ли он там?“ Толпа веселится и вопит хором громче матери: „Дима! — какой-то парень, двое вьетнамцев, мальчишка… — Дима, помаши рукой маме!“ И солдат, нарушая Устав, машет рукой. Все восхищены: „Ура!“ И невдомёк балбесу-режиссёру и тем, кто заказал рекламный ролик, что они открыто заявили — можно нарушать в армии дисциплину и Устав: часовой не имел права рукой махать, а помахал.

Режиссёр и актер Станислав Говорухин — молодец, открыто сказал, что, чем криминогеннее обстановка, тем правительству легче народом управлять, потому что оно сращивается с криминальными элементами, пожалуй, он прав.

11 декабря.

Очень даже хорошо в прошлом году Ельцин отметил свою конституцию — 11 декабря: накануне праздника в Чечню вошли федеральные войска. Сегодня там демонстрации, и неизвестно, пройдут ли выборы. Словом, кризис. Мой финансовый кризис тоже нарастает — зарплату в этом месяце не получу, остаются 214 тысяч, которые получит Антон (во как: получаем уже сотни тысяч!), и как на них прожить троим человекам? Питаться, да еще и коммунальные оплатить?

А между тем в Белоруссии к власти пришли левые силы. Во главе Белоруси стал Александр Лукашенко. Немножко суетливый, говорит с резким белорусским акцентом, но он — за социалистические преобразования.

16 января 1996 года.

А в мире — ужас. Неужели Нострадамус прав, что новая мировая война начнется с Чечни? Он предсказывал, что война начнется с мусульман, а чеченцы — мусульмане. В Кизляре (Дагестан) боевики захватили больницу и роддом, два девятиэтажных дома. Руководит ими Салман Радуев. Потом они решили уйти, но взяли для своей безопасности 150 заложников, которых пообещали отпустить на границе с Чечней. И вдруг неувязка: Дагестан получил установку пропустить, а войскам дали приказ — уничтожить, и начался бой. Дудаев радировал боевикам: „Не сдаваться!“

17 января.

Дудаев настоятельно требует от Радуева расстрелять заложников.

37 строителей из Ставрополя похищены с целью выкупа. И 39 энергетиков, работавших на единственной ГЭС в Грозном — тоже.

Терроризм во всем мире набирает силу. Палестинцы свои проблемы с Израилем пытаются разрешить только с помощью силы и оружия.

И у нас боевики расползлись по России, и пример тому село Первомайское, где три дня шли бои. Но, слава Богу, там операция с террористами завершена. Но их практически отпустили с миром, потому что Ельцин подобен грибоедовским кумушкам: „Что скажет княгиня Марья Алексеевна?“, — считай — что скажут на западе, как они огорчатся, если мы уничтожим террористов?

19 января.

Операция с террористами на границе с Дагестаном завершена. Но Радуева среди пленных нет. И среди мёртвых тоже нет. Предполагают, что всё-таки прорвался с остатками банды. Те места он прекрасно знает.

Энергетиков, захваченных в плен в Грозном, нашли неподалёку от города. Ведутся переговоры со старейшинами об их освобождении. Думаю, их захватили, чтобы напугать россиян, которые едут в Чечню работать, и тем дестабилизировать обстановку — чеченцы не особенно любят работать, им бы пострелять. Да и выкупы любят брать. У них еще в советское время в каждом строящемся доме были подвалы для рабов. В одном из сёл обнаружили в подвале украинца, который приехал в Чечню на заработки, был захвачен в плен и стал рабом. Он не мог читать газеты, слушать радио и смотреть телевизор, его несколько раз продавали из села в село — так прошло пятнадцать лет. Когда его освободили, он очень удивился, что Советского Союза уже нет.

31 марта.

А весна набирает силу. Днем вовсю таяло.

2 апреля.

Белоруссия попросилась под наше крылышко. И стоило в 1991 году разбивать Союз, чтобы потом вновь объединяться?

А вчера „Подробности“ во главе с Николаем Сванидзе в честь 1 апреля, наверное, сделали очередную политическую пакость. Он пригласил на встречу некоего Игоря Львовича, лицо его затемнили, и он начал изливать душу, что:

КПСС нынешнее обеднение народа планировало (Господи, зачем партии надо было морить голодом курицу, которая несла золотые яйца, и парт-бонзы жили, словно сыр в масле, а?);

КПСС готовила специально мафию и запускала её за рубеж;

ГКЧК — операция спланированная. Горбачёв обо всем знал (вот в это верю, скорее всего, он прятался в Форосе специально); приватизация планировалась именно таким образом, как шла, чтобы развалить экономику страны и производство (при чем тут КПСС, если партия уже была не удел, а воротили всем „прорабы перестройки? Кстати, Ельцин и впрямь в юности работал прорабом на стройке); нападки на Ельцина планировались, чтобы русский народ пожалел его — в России всегда любят и жалеют гонимых (к чему это компартии, если Ельцин демонстративно покинул партию?);

КПСС планирует после прихода к власти ходить по квартирам и заставлять граждан отчитываться о достатке…

Короче, говорились такие глупости, что я ушам не верила: как можно столько грязи выливать на экран ради прихода к власти одного человека — Бориса Ельцина?

И уж совсем бред был на другом канале, но с другой стороны: Зюганов — потомок Ленина (в связи с лысиной?), более того, в нём течет кровь и Карла Маркса, потому у Зюганова разумные генетические корни, поэтому — выбирайте президентом Зюганова!

Как не стыдно телевизионщикам вносить такую сумятицу в умы людей, ведь есть такие, кто поверит в эту ерунду!

7 апреля.

Войска опять выводят из Чечни — словно в бирюльки играют, но бирюльки эти — жизни русских парней. Все российские мусульманские республики постановили: мусульманам в Чечне находиться нельзя, ибо они станут кровниками. Выходит, русских там бить можно, вот чеченцы и бьют.

19 апреля.

В Москве собирается „большая восьмёрка“, то есть главы восьми сильнейших стран мира. Раньше это была „большая семёрка“. Тема — запрещение ядерных испытаний. А в Чечне, между тем, бьют русских. Боевики устраивают засады, минируют дороги, даже те, по которым уходят войска. И вот один из мотострелковых полков напоролся на такую засаду. Погибли 70 человек, 80 ранено. Погиб журналист, семнадцатый из погибших в Чечне. И всё-таки войска выводят. Лучше стали обсуждать проблемы терроризма!

20 апреля.

Вот это да! Ельцин издал Указ о том, что воинский штурмовой флаг будет вновь красным. Валерия Новодворская, дама, которая ненавидит всё советское и постоянно аж слюной брызжет от возмущения, когда рассуждает о тех временах, сокрушается, что из-за этого Указа он проиграет второй тур президентских выборов, и победит Зюганов. Чепуха! Старшее поколение за него проголосует именно из-за этого флага, ведь цвет его — кровь, пролитая ими на полях сражений. Так что его выберут, а не Зюганова.

16 июня.

Сегодня выборы президента. Кандидатов — вагон и маленькая тележка: Мартин Шаккум, Ельцин, Явлинский, Жириновский, Фёдоров, Лебедь, Власов, Горбачёв, Зюганов… Но реальных претендентов двое: Ельцин и Зюганов, остальные, думаю, просто для того, чтобы „оттянуть“ голоса. И хотя агитация запрещена, все же идет прессинг за Ельцина, например, в астрологическом прогнозе муссировалось имя Борис, какое это, мол, энергетически сильное слово.

3 июля.

Второй тур выборов. По первому наша область попала в „красный пояс“, то есть лидером оказался Зюганов. Санкт-Петербург вообще сорвал выборы, на избирательные участки пришло менее 25 процентов избирателей.

Открытой пропаганды нет, но по телевидению идут фильмы, где показана чёрная сторона советской власти. Фильм „Варшавская мелодия“ — о любви советского офицера и польской девушки, которым запретили бракосочетание, поскольку вышел Указ Сталина о запрещении связей советских людей с иностранцами. „Зеркало для героев“ — о сорок девятом, трудном для страны годе, ведь всего четыре года прошло после окончания войны, конечно, еще нищета, безотцовщина…

А в репортажах о выборах обязательно звучит фразочка: „Я голосую за новую жизнь, за будущее своих детей“, — то есть, Ельцин — наше счастливое будущее, а Зюганов — страшное прошлое. А чем плоха была прежняя жизнь? Мне советская власть ничего плохого не сделала. Мама, например, получила среднее педагогическое образование, я — среднее техническое и высшее. А смогут ли получить образование мои дети?

4 июля.

Президентом стал Ельцин, опередив Зюганова на 13 процентов. Россия еще раз поверила Ельцину, что он и в самом деле сделает страну по-прежнему могущественной. А коммунисты, чем дальше, тем больше становятся пугалом, потому что вся пресса показывает лишь негативную сторону компартии и социалистического строя, а плохое человек всегда запоминает крепче, чем хорошее. Мы с Виталием — расходились, и, оказалось, он запомнил только плохое в нашей совместной жизни, а ведь хорошего было больше, но это он забыл.

Господи, помоги выжить России, помоги мне и моим детям. Может, мы, земляне, жуткий инопланетный эксперимент? Муравейник, с помощью развития отношений в котором изучаются различные социальные проблемы, чтобы решить их безболезненно в некой цивилизации?

5 июля 1997 года.

А на „Мире“ опять авария. Все волнуются. И что интересно, ведь эти аварии стали случаться всё чаще и чаще. А между тем строится станция „Альфа“ на которой будет командиром гражданин США. „Альфа“ во многом основана на наших разработках. „Мир“ сейчас похож на биплан, соединённый фюзеляжами. Станция в космосе с 1986 года. Один из руководителей этого проекта сказал, что если мы сейчас отступим от изучения космоса, то будем только покупать космические программы. США собирается стать контролёром всех и вся в мире, даже в космосе, а наши идут у них на поводу.

8 июля.

НАТО подбирается к нашим границам: туда собираются вступить прибалты и забугорные наши „сестры“.

В Хасавьюрте (Дагестан) был терракт против ленинградских милиционеров, дежуривших в войсках миротворцев. И опять наши только руками разводят.

25 июля.

Ельцин сделал очередной реверанс в сторону США: вернул Закон о религии на доработку потому, что конгресс США пригрозил не дать нам кредит, если будут „ущемляться интересы верующих“. То есть протестантских течений — „Седьмой день адвентизма“, „Свидетелей Йеговы“, „Свет Евангелия“, бабтизма. Смотришь на наших руководителей, и приходит мысль в голову, что они марионетки, их дергают за верёвочки за океаном.

23 августа.

Вот передача была по ТВ так передача! „Совершенно секретно“ о развале СССР. Начал все Рейган, который объявил СССР империей зла, сделав акцент на борьбу с коммунистами. И он всё равно начал бы тайную войну с нами, даже если бы у нас был социально-демократический строй: яро ненавидел идеи ленинизма. И было три направления: подрыв экономики через продажу нефти и газа (мировые цены снизили нарочно); разрушающие идеологию элементы; гонку вооружений (программа звёздных войн — СОИ). Подарком судьбы оказались революционные события в Афганистане, и, воспользовавшись этим, американские спецслужбы запустили дезинформацию о том, что на территории Афганистана готовится плацдарм для агрессии против СССР, а Брежнев (не успела услышать, кто ещё, наверное, Черненко, Громыко, Устинов) спешно вынесли решение Политбюро ввести войска в Афганистан. И началось выполнение третьего пункта — гонка вооружений и разрушение экономики страны-соперницы. Сталин был недоверчив к поступаемой информации по поводу войны, а Брежнев оказался слишком доверчивым. А где были наши спецслужбы, внешняя разведка, почему не перепроверили информацию?

7 ноября 1997 года.

80 лет Великой Октябрьской революции. Ельцин заигрывает перед народом в своем выступлении по ТВ: говорит, что Великая Октябрьская революция — это наша история, и дата эта навсегда останется в памяти, потому что есть ещё люди, для которых 7 ноября — праздник. А он, дескать, переосмыслил свое отношение, хотя всегда с радостью ходил на демонстрации, но он не знал тогда всей правды о революции. Ещё сказал, что в России не было хороших дорог, зато изучали космос, не забыл сказать, что уже идут разговоры о затоплении станции „Мир“, дескать, она израсходовала все ресурсы. И чего лукавит про плохое советское прошлое? Он сознательно стремился к карьере в партии, как первый секретарь обкома и раньше жил хорошо, а сейчас ещё лучше.

31 декабря.

Вот и завершился 1997 год. Я неплохо подработала, и мы купили новый телевизор, холодильник, Антону — компьютер.

А завтра тысяча рублей станет рублем. У меня в загашнике 3 706 000 рублей, и получится — 3 706 рублей. Сколько это по брежневским временам? 37 рублей с копейками, да? Я уже ничего не понимаю…

11 января 1998 года.

А на улице — красота! Идет снег, ветки под его тяжестью ломятся. И так на душе стало легко и радостно. Жаль. Что нет чистой фотоплёнки, а то потом смотрела бы на снимок и успокаивалась душой.

17 января.

Модуль „Альфа“ почти готов. В июне его поднимут в космос с помощью нашей ракеты. Из пяти астронавтов лишь один — россиянин. Финансировали проект США, а сборку делали наши. На „Альфе“ впервые также задействована метеоритная защита, созданная бюро Хруничева. И при этом наш астронавт будет иметь доступ лишь к одной трети энергетики! В общем, Россию ставят на колени.

На одной из шахт опять авария. Погибли 29 человек из 67. И как не быть этим авариям, если у шахт нет денег? Даже стабильно работающие предприятия гибнут: вышел указ Ельцина в первую очередь выплачивать налоги, а зарплату — потом. Идет второй месяц, как мы сидим без денег. Не будь у меня подработки, то было бы дело — швах. А Сергеев, нынешний министр обороны, во Франции был на кладбище, где похоронены белогвардейцы, и высказался: это — великие люди, отторгнутые от России. Как же, подпевает Ельцину! А вот отвергнутый „хозяином“ Коржаков, бывший начальник его охраны, написал книгу „Ельцин с утра до вечера“, где обличает бывшего своего „хозяина“ в неблаговидных поступках с ног до головы. А не выкинули бы, так, наверное, и молчал бы.

15 февраля.

Ну и февраль! Полностью выполняется примета: каково 1 февраля, таков и весь месяц — шалопутный, непостоянный по погоде. А вчера был Трифонов день, и по нему: „Если на Трифонов день звездисто — будет поздняя весна“. День был вчера великолепный, солнечный, морозный. К вечеру вызвездило. А сегодня Сретенье — зима с весной встретилась, и если будет снежок, то весна будет затяжная и холодная.

18 февраля.

Погода дурит. Вчера то снег шёл, то дождь. К вечеру похолодало, и стало скользко. А сегодня — жуткий холод и гололёд.

7 марта.

Весна началась погано — дождливо и хмарно: Сретенье не обмануло.

28 марта.

Опять, как выражался в свое время Горбачёв, наступил судьбоносный день. Чехарда в верхах продолжается, но на сей раз Ельцин своим Указом отправил в отставку всё правительство Виктора Черномырдина. Ну, ухарь-молодец! Сам же создал это правительство, и теперь его же и разогнал, дескать, сам породил, сам и убью. Его фраза звучит довольно цинично: „Горько расставаться со старыми соратниками“, — пел дифирамбы Черномырдину и советовал ему заняться политической деятельностью. А до того сказал: „Люди не чувствуют перемен к лучшему… Нужна новая команда…“ Дальновиднее всех оказался Рыжий, так зовут в народе Анатолия Чубайса: он за несколько недель до разгона правительства перебрался в „Газпром“. Короче, пошёл козёл в огород. Борис Немцов и Апдулатипов сожалеют о роспуске — ну как же! — от кормушки отняли. Вечером по ТВ сообщили, что премьер-министром стал некто Сергей Кириенко из „Газпрома“. Невысокого росточка, худенький, никому не известный, мальчик, потому его тут же окрестили Киндерсюрпризом — шоколадки такие есть в форме яйца, а внутри какая-нибудь игрушка-сюрприз.

4 апреля.

На улице слякоть и дождь. Ну и весна! Под стать унылой, противной погоде и передачи по ТВ. Сейчас вот идет речь о трансфертитах — двуполых людях. А ведь лет 10–15 такого бы не допустили на экран. Самый старший из них — женоподобный вульгарный мужик в годах, его называют „бабушкой“ — все время жеманничал и хвастался, что его родители спокойно относятся к его состоянию, а сам он — владелец магазина „Секонд-шоп“, сам же и демонстрирует модели в нём.

14 июня.

Среди солнечного душистого утра пролился неожиданный крупный дождь. Такие на Урале зовут слепыми и грибными. И в окна сразу потянуло запахом пыли, „прибитой“ к асфальту этим дождём.

20 июня.

Жара. Настоящая засуха. В степи перед дачным обществом вся трава высохла, и какой-то идиот взял и поджёг её. Полыхнуло знатно: огонь добежал до самых огородов пригородного посёлка. На даче всё осыпается — абрикосы, вишня, яблоки… На малине очень много завязей — хоть бы не осыпалась.

22 июня.

Наконец-то прошёл дождь. Хороший для одного раза, но если учесть, что сушь стояла целый месяц, то только побрызгал. А в Москве — страшный ураган: вырваны с корнем сотни деревьев, покорёжены упавшими деревьями машины, в некоторых районах повредило электро-газокоммуникации, сорваны крыши домов. Словом, ураган хорошо потрепал Москву, а сегодня добрался до нас, но слегка лишь погромыхивает где-то за горизонтом, да дождь прошёл. Но всё же шальная молния — а без дождя молнии очень опасны — угодила в один из трансформаторов на силовой подстанции, и город без воды и света находился полсуток. А может, это природа наказание нам послала за то, что стали забывать ужасы войны и позволять американцам молоть всякую чушь относительно их исключительной роли в борьбе с фашизмом? Сегодня — день начала Великой Отечественной войны.

3 сентября.

Вновь валютный обвал. Доллар стал уже 12 рублей. Все подорожало наполовину. В Москву приехал друг Ельцина, Билл Клинтон, президент США, чтобы поучить сиволапых россиян уму-разуму. Ни Хрущёв, ни Брежнев, не говоря уж о Сталине, никто не разрешал влазить Соединенным Штатам Америки в жизнь Советского Союза, а Ельцин, когда образовалось ГКЧП, первым делом проинформировал американского президента. Проект „Гор-Черномырдин“, связанный с нефтью и энергетикой поставил Россию на колени и превратил её в сырьевой придаток США. Ельцин сменил гнев на милость и вновь ставит Черномырдина премьер-министром. То боролся с Думой, когда отправлял министерство в отставку, а теперь борется, чтобы утвердить Черномырдина премьером, и вот с 28 августа правительство возглавляет он: не всё успел разрушить раньше, так сделает это сейчас со своим аргентинским вариантом.

6 сентября.

Вахканалия продолжается: доллар стоит уже 18 рублей. Естественно, что все опять подорожало. С прилавков сметается мука, сахар, крупы, соль… Полки пустеют на глазах. Черномырдин уже довел страну до кризиса, и вновь во главе правительства. Дума опомнилась и забунтовала, вернее, часть её — аграрники, партия Народовластия против Черномырдина. Григорий Явлинский (партия „Яблоко“) произнёс пламенную речь: „Россия всегда была сильной тогда, когда опиралась на собственные силы, науку, свой талантливый народ. Аргентинский вариант развития государства — это внешнее управление страной и окончательная потеря независимости. А вы нас опять толкаете в кабалу Международному валютному фонду“. А Ельцин слушает и ухмыляется, точь-в-точь, как кот Васька. Который слушает да ест.

А вот Старовойтова за Черномырдина. Ну что же, ворон ворону глаз не выклюнет. Ей-то что? Имея зарплату 8-10 тысяч, она пойдет и купит себе все, что захочет, да еще удивляется, зачем, мол, люди всё закупают мешками, сами, дескать, кризис, провоцируют. А затем, что знают: через неделю-две те же товары будут в магазинах процентов на двадцать дороже.

10 сентября.

Доллар-то стал уже 20 рублей, а потом неожиданно пополз вниз до 12 рублей.

Черномырдин решил отказаться от премьерства, потому что все уже говорят, не только в думе, что экономическая политика правительства, которое он возглавлял, была неправильной, а реформы не дали стабильности, зато вырос класс чиновников-взяточников.

Ельцин предложил новую кандидатуру — Евгения Примакова. Аграрники, „яблочники“, РКПР — „за“, а Жириновский, этот сын юриста, против. Независимая фракция заявила даже, что идёт тихий коммунистический переворот, а Примаков слушал-слушал Жириновского да и сказал: „Нужно тянуть воз всем, а не смотреть со стороны“. Жириновский с Явлинским как раз это и делают: кричат, бузят, а делом заниматься не хотят.

24 февраля 1999 года.

А на улице погода — дрянь. В воскресенье, 21 февраля, такая была метель, столько снегу намело. И в понедельник весь транспорт стоял: заносы снежные мешали трамваям идти. Во дворе снег такой, что легковушки стояли, словно на ровной поверхности — колес совершенно не было видно. Говорят, что во время войны здесь сугробы были такие, что машины по степи волокли трактора, пробивая в снегу тоннели.

5 марта.

А в стране — новый поворот. Ельцин предложил убрать с поста исполнительного секретаря Бориса Березовского, который, пожалуй, метит в президенты. Кстати, он — большой друг Татьяны Дьяченко, поговаривают, что именно они нашептывают Ельцину, что надо делать якобы для укрепления страны, но всё получается наоборот. Чубайс оказался хитрее всех: ушел из политики и обогащается в РАО ЕС.

28 марта.

В Югославии НАТО бомбит Белград. Делают это в совершенной безнаказанности. Раньше агрессию сдерживал Советский Союз, а сейчас Россия развалена, ей, наверное, и за себя постоять не получится: техника без горючего, летчики занимаются только на тренажерах. Когда Кеннеди захотел оккупировать Кубу, то наш Хрущёв на заседании ОНН, хоть и смешно, однако возмутился: снял ботинок и застучал им по столу, я, мол, вам покажу Кузькину мать. А наш флот направил к Кубе. Чуть было война не разразилась, да всё-таки разум победил эмоции.

11 апреля.

Пасха… День очень тёплый, солнечный. Елочки сразу же зазеленели ярким нежным цветом, стали такие юные, нарядные. И не верится, что накануне было пасмурно, а за неделю до Пасхи выпал снег. Пожалуй, с приходом Пасхи весна окончательно наступила.

Не спала сегодня почти всю ночь — смотрела по телевидению пасхальную службу в Храме Христа Спасителя в Москве. Её вёл Патриарх всея Руси Алексий.

Я поставила на столе иконки, а перед ними свечки и прочитала по молитвеннику несколько молитв, но не столько читала, сколько просила Бога о помощи своими словами, просила, чтобы души умерших помогали мне. Я ничего не знаю о жизни вечной, но хочу, чтобы проклятие прабабки потеряло силу надо мной и моими детьми. Я хочу охранять своих детей и помогать им даже после смерти. Я не хочу жить в злобе и отчаянии. Господи! Дай мне силы вытерпеть все невзгоды, дай моим детям счастья, удачи, здоровья!

21 апреля.

А в Косове продолжаются бомбежки. Натовцы уже не смотрят, куда бросают бомбы: на нефтебазы, здание телерадиокомпании, автозавод. Иной раз ракеты улетают даже в Венгрию, но, к счастью, там никто не попал под обстрел. Так НАТО празднует пятидесятилетие своего существования. Ельцин направил в Белград Черномырдина, чтобы уговорить Милошовича не сопротивляться, чтобы не было бессмысленных жертв. Кучма, Шеварнадзе, Алиев, президенты Армении и Молдавии собираются ехать на юбилей НАТО. Слава Богу, наш не поехал, но надо думать, что Черномырдин там появится. И чего НАТО (считай, США) лезет в Европу? Лучше у себя порядок наводили бы, а то 14 апреля двое бывших выпускников одной из школ ворвались в здание своей „альма матер“ и в течение тридцати минут расстреливали школьников. Это был день рождения Гитлера. Шестнадцать человек убито, двадцать — ранено. Клинтон выступил по этому поводу и сказал, что следует учить молодёжь свое негодование выражать словами, а не оружием. Да уж, что-то не очень в Косово со стороны натовцев слова в чести, они больше действуют оружием. Господи, помоги России на её трудном пути!

13 сентября.

В Дагестане идут бои. Гибнут наши ребята. Ваххабиты сменили тактику: сейчас они устраивают террористические акты. 4 сентября взорвали дом военнослужащих в Буйнакске, 9 и 13 сентября — в Москве. Оба дома — девятиэтажные, погибло около двухсот людей. Завалы разбирают, много неопознанных трупов. А Ельцин, опухший от пьянки, еле шевеля языком грозил террористам, что „нас не сломят, мы дадим отпор“. А где он был, когда бандиты захватывали заложников в Буйнакске и Первомайском? Отпустил с миром на волю! Потом Басаев и Радуев, бандиты-террористы, заняли в Чечне ключевые посты.

12 декабря.

День ельцинской Конституции. Что за мода? Что ни правитель, то норовит Конституцию переписать, как и историю страны. Ельцин устроил по этому случаю приём для своих приспешников и строго всем заявил: „Никому не позволено конституцию нарушать!“ И Клинтону недавно заявил: ты, мол, не зарывайся. А то у нас тоже есть ядерное оружие. Вот как дадим! Ну, гроза наш Ельцин! Ходит анекдот, что Россия скоро станет штатом США: мы едим американских кур, печёнку, смотрим американские фильмы и пользуемся американской косметикой. Осталось еще НАТО пустить, первый шаг уже сделан: показали собственные военные базы.

16 декабря.

По ТВ идет ругачка на почве будущих президентских выборов. Блоков и партий уже 23, а я-то, наивная, лет десять назад говорила, что их будет десять… А уж грязи-то друг на друга выливают!.. Гордон и Соловьев на ОРТ сталкивают партии лбами, так вот сегодня Ирина Хакамада (премерзкая женщина из „Правых сил“) чуть не визжала на Станислава Говорухина. И чего во власть лезут военные да артисты? Уж так не люблю Хакамаду, но она права в одном: „Во власть нормальные порядочные люди не идут“. Вот так — ни больше, ни меньше. Но себя она, разумеется, считает нормальной.

„Правые“ рвутся к власти, идут по головам, как когда-то шёл и Ельцин. В одном из концертных залов в Москве они дают бесплатный концерт для молодёжи. И стараются за них „Моральный кодекс“, „Ногу свело“, „Чайф“, Владимир Кузьмин со своими „Сибирскими морозами“…

Хакамада влезла на сцену, прикид как у безмозглых панков — старается понравиться молодёжи: я, мол, своя, голосуй за меня! Кириенко, Немцов начали кривляться под „Новый поворот“ Андрея Макаревича, который вырядился в нелепые бесформенные черные штаны и облезлый свитер, на голове — черная шапочка с надписью „Адидас“. Но вообще тревожно становится от нагнетания предвыборной истерии“».

Александра поставила на полку все тетради. В них — летопись её жизни. Она взяла новую тетрадь, аккуратно написала на самой первой странице: «31 декабря 1999 года. Самая главная и неожиданная новость: Ельцин подал в отставку. Хитрый! Понимает, что его не выберут на третий срок, и решил сделать ход конём: уйдет сам, глядишь, и уважать кто-нибудь будет за такой поступок. Государство пока возглавит до президентских выборов Владимир Путин. Господи, спаси Россию!» А следующим Президентом России стал Владимир Владимирович Путин, человек, служивший в свое время в КГБ — второй человек из этой системы, кто встал у руля государства. Первым был Юрий Владимирович Андропов.

И зашагали вперед годы нового века. Не успела Александра оглянуться, как улетело в прошлое пять лет. Россия, трудно, словно большой неповоротливый корабль, плыла вперед. И те же волны несли вперед и россиян, и Александру — тоже. Владимир Владимирович Путин был избран на второй срок — с ним россияне связывали надежды на стабильную жизнь. Им нравилось, как ведёт себя Путин с заграничными лидерами — спокойно, независимо, достойно великой державы, во главе которой стоял. Он стал поднимать с колен военно-промышленный комплекс, где было первоклассное оборудование, работали самые лучшие специалисты, а в недрах кабинетов на полках дожидались своего часа научные разработки, касающиеся даже совершенно фантастической нано-технологии. Он стал укреплять армию. И руководство западных держав задумалось: Россия уже не та, что была при Ельцине, она способна себя защитить. Инфляция перестала нарастать снежным комом, хотя и не исчезла совсем. А главное, к истории российской стали относиться с уважением, трепетно. Пропали с экранов американские фильмы о Второй мировой войне, где внушалась мысль: США — главный победитель в той страшной войне. Зато стали часто показывать отечественные фильмы — и старые, снятые еще в Советском Союзе, и новые, современные, в которых уже не звучали заискивающие нотки перед Западом, не принижался вклад Союза в борьбе с фашизмом. Ветераны Великой Отечественной перестали бояться надевать боевые награды, и думать о том, что могут показаться молодому поколению россиян смешными, тем более что правительством приняло ежегодно день Победы праздновать торжественно, с военным парадом. А впереди парадных колонн пусть будет окропленное кровью советских солдат победное знамя, водруженное 30 апреля 1945 года над рейхстагом.

Да и документальные передачи о войне были с патриотическим уклоном, даже упоминалось и о заслугах Сталина в ней.

Однажды Александра случайно включила телеканал «Звезда» и обомлела от удивления: Дмитрий Фост, военный историк, вел передачу, посвящённую забытым эпизодам прошедшей войны. Удивилась не тому, что ведущий — военный историк, а тому, о чём он рассказывал. А рассказывал он о 5-й армии, которая с боями отступала от Киева, но каждую пядь советской земли захватчики завоевывали с такими огромными потерями, что Гитлер вынужден был бросить на эту армию 35 дивизий. Пятая армия погибла почти полностью, но своей стойкостью сорвала «блицкриг» немецкой армии, дав возможность подготовиться к обороне Москвы. Командовал армией Михаил Потапов, раненым он попал в плен. И никто даже не подозревал, что Сталин сохранил в душе благодарность генералу Потапову и его солдатам за их стойкость при отступлении.

После войны 35 генералов, которые в разное время оказались в плену, большинство — ранеными, вернулись на родину. Ни один из них не запятнал себя сотрудничеством с немцами, в том числе и генерал Михаил Потапов.

Вернувшихся генералов усадили в автобус и повезли по Москве. Генерал Лукин, проезжая мимо своего дома, увидел на балконе свою жену. И вот автобус оказался на Манежной площади, автобус остановился перед светофором, и все затихли: отсюда было два пути — на Лубянку в НКВД и в Кремль. Куда повезут? Налево? Направо?

Автобус не успел тронуться с места, возле него остановился черный автомобиль. В автобус вошёл молодой офицер в форме войск НКВД и сказал: «Генерал Потапов, с вещами — на выход». Потапова усадили в автомобиль, и машина уехала.

А автобус поехал прямо — в подмосковный санаторий, где полтора месяца генералы проходили реабилитацию и проверку после плена.

Потапова же привезли в Кремль, привели к кабинету Сталина, он вошел и попал прямо на заседание политсовета. Все встали, а Сталин поблагодарил Потапова и сказал, что никогда не забудет его услуги, оказанной в 1941 году. Потапова восстановили в звании, вернули все награды, и он служил потом в армии верой и правдой своей отчизне более двадцати лет.

Александра улыбнулась: «Молодец Путин, дал „отмашку“ на то, чтобы поднимать патриотическую работу, славить нашу Победу. А то ведь наши бюрократы да блюдолизы иначе не могут. И Дмитрий Фост — молодец, рассказал об этом эпизоде. Сталин, конечно, диктатор был, но не всё в нём было отрицательным, ведь и последующие руководители имели свои отрицательные и положительные стороны — обычные люди, не гении, но, облечённые властью, не всегда могли преодолеть в себе чувство вседозволенности».

На следующий день Александра пошла на концерт хора женщин-участниц Великой Отечественной войны. Они стояли на сцене, выстроившись в один ряд, на груди каждой блестели ордена и медали. Александра сидела неподалеку от сцены, слушала рассказ о каждой из них, записывала в блокнот, фотографировала. Иной раз от проникновенных слов, песен набегали на глаза слезы, и Александра украдкой вытирала глаза, почему-то стыдясь слез. И вдруг заболело в правом боку, потом боль стала расти под желудком, разбухала, разбухала, и Александра встала с места и быстро пошла к выходу, где возле самых дверей сидела женщина в белом халате: в зале много бывших фронтовиков, вдруг кому-то станет плохо от переживаний и воспоминаний.

Прошептала:

— Мне больно! Помогите!

Вышла в фойе, села на диванчик и почувствовала, что теряет сознание, падает в темноту. Женщина-врач похлопала её по щекам, дала выпить таблетку и понюхать ватку с нашатырём. Спросила:

— «Скорую» вызвать? — синеватая бледность пациентки ей очень не понравилась, черты её лица обострились, глаза запали.

Александра отрицательно помотала головой:

— Выдержу, все пройдет…

Врач осуждающе покачала головой, но ничего не сказала, просто села рядом, прослушала пульс.

Крупная испарина выступила на лбу Александры, спина стала холодной от пота, сознание по-прежнему ускользало, но она держалась, не давала ему погаснуть. И вдруг словно облако заклубилось на середине зала, оказалось, что это и не облако, а красивая женщина в белом просторном одеянии. Она пристально посмотрела на Александру и тихо, но повелительно произнесла:

— Не сметь! Ты нужна еще здесь!

Александра очнулась и удивленно воззрилась на середину фойе: там никого не было.

— А где она? — спросила невольно.

— Кто? — спросила участливо врач. — Вы в зале были не одна?

— Одна, — ответила Александра, — но вот тут, на середине фойе стояла женщина. Где она?

Медики удивленно смотрели на Александру, ведь они никого и ничего не видели.

— Может, все-таки мы вас в стационар отвезем? — спросила старшая.

— Нет, я не сумасшедшая, — слабо улыбнулась Александра. — Здесь вот только что была женщина в белом. Она сказала, что умирать мне рано, и все будет хорошо.

Врач опять внимательно посмотрела на странную женщину и осталась сидеть рядом с ней, пока лицо пациентки не порозовело, а в глазах не исчезла боль.

Александра почувствовала, что ей стало легче, спина стала теплеть, пот исчез, на коже — снова ощущение сухости. Поблагодарила врачей и осторожно встала на ноги — они держали. Александра сделала осторожно первый шаг и направилась к выходу, хотя казалось, что пол под ногами колышется. Вышла на парапет высокого крыльца дворца культуры и увидела, что небо сияет от солнца, а земля — от боевых медалей и орденов, что тихо позванивали на груди ветеранов-фронтовиков: день Победы!

… Александру подхватила упругая струя воздуха, и ее понесло куда-то ввысь, а потом словно мягкие и надежные руки опустили на землю. Александра огляделась и увидела, что оказалась в городе — он был незнаком и в то же время словно бы знаком. Она шла по пустынным улицам туда, где должен быть её новый дом, в который семья Изгомовых переехала после обмена квартиры. Дом, похожий на тот, откуда в последний путь отправились Николай Константинович и Павла Фёдоровна. Двери подъезда хоть и деревянные, но необычные, такие, как в современных магазинах, красивые, и квартира на третьем этаже, хорошая, чистая, но требовала ремонта, и потому Александра с Виталием принялась за работу. Отремонтируют одну комнату, и мебель туда перетаскивают. Решили отдохнуть, вышли на улицу, Изгомов повел её по каким-то тёмным переулкам, привел в кафе мерзкое и грязное. Александра злилась на него, но не бросала — муж, как же оставить его в подозрительном месте? Но не вытерпела, ушла домой. И почему-то была в каких-то лохмотьях, босая. Бродила по городу, но никак не могла найти свой дом — они все одинаковые, лишь по той двери могла определить нужный. Раза два проскакивала мимо, пока не натолкнулась на какого-то мужика — он все напрашивался к Александре в гости. Она ответила: «Не могу, я — замужем». Мужик хмыкнул, однако распрощался уважительно, руку поцеловал и цветы подарил.

Погода резко изменилась — стало слякотно, словно весной — раскисшая от вешней воды дорога, а на обочинах — плитки шоколада разбросаны и кем-то обкусанные торты. Александре хотелось есть, но она не подняла с земли ни кусочка: надо было идти…

Куда? Она не знала, но — надо. И пошла по раскисшей дороге, ступая босыми ногами по лужам. Вдруг услышала топот за спиной — её нагоняли какие-то люди. Лица у них были злобные, глаза с каким-то странным красноватым оттенком. Александре стало жутко: она поняла, что ничего хорошего от встречи с незнакомцами не будет. И побежала. Казалось бы, устала от долгой дороги, в ногах — тяжесть неимоверная, сердце колотилось бешено от страха: не сумеет убежать, догонят. Но не догоняли. Близко были, но ни на метр не приблизились, и тут словно сил добавилось, и Александра понеслась вперед, только ветер завихрился по сторонам. А впереди — что-то вроде церкви, священник по двору бродит. Александра бросилась к церкви, и священник, ни слова не говоря, махнул рукой в сторону чернеющего леса, и Александра побежала туда, легко и свободно.

А впереди — река разлилась широко, течет себе спокойно, перед рекой — луг зеленый, и Александра пошла вдоль реки по этому лугу, собирая луговые цветы, обламывая тонкие веточки цветущих кустарников, пока не уперлась в кладбищенскую ограду и увидела могилы своих родителей. И тогда перебралась через ограду и положила на могилу матери букет, тихо радуясь, что догадалась собрать цветы. Выпрямилась, а рядом стоит в белой просторной одежде Павла Фёдоровна. И не могилы вокруг, а прибрежный луг, словно и не уходила от реки.

— Мама, мамочка! Ты жива? Какая радость, мне так надо много тебе рассказать! — она хотела обнять мать, но та отстранилась и тихо промолвила:

— Иди к реке и ничего не бойся. Спасибо, что навестила.

Александра обиженно вздохнула: столько лет не видела мать, а она даже обняться не желает и вообще — прогоняет. Но покорно пошла в ту сторону, куда указала Павла Фёдоровна. И так шла, шла очень долго, пока не увидела свой дом, вошла и увидела сыновей — красивых, опрятно одетых. Да и сама она тоже хорошо одета — в яркую зелёную блузку и белые брюки. Посмотрела на детей, а они, оказывается, взрослые! И переставили всю мебель в их старой квартире, стало светло и просторно. Александра ходила по квартире и говорила: «Ничего, ребята, все будет хорошо. Да, всё будет хорошо. А Виталий… Бог с ним».

А потом Александра вышла во двор, где уже светлело небо, и услышала разговор Виталия с соседкой-старушкой:

— Тётя Тая, я так хочу домой. Поговори с Сашей, пусть простит меня.

— Не знаю, простит ли, — ответила соседка, — уж очень ей трудно было без тебя детей поднимать.

И тут небо расцветилось от неожиданного фейерверка…

Разбирая свой архив, Александра обнаружила адрес Виталия. Повертела бумажку в руках, вспомнила, как Павел рассказывал, что пытался найти отца, но из адресного бюро города Ефремова, куда уехал Виталий, ему ответили, что такой человек не проживает в городе — уехал. Удивилась тогда Александра, подумала и решила, что бывшему мужу как-то удалось договориться с паспортным отделом милиции, и потому ответ на запрос Павла был отрицательным. А решила она так потому, что некуда было Виталию уезжать: в Тавде его не было, в Карелии — тоже, так что там он, в Ефремове. «Надо же, — только и покачала головой Александра: злости к Виталию у неё уже давно не было, лишь жалость как к убогому человеку, — на всё готов пойти, даже на подкуп, лишь бы мои дети его не нашли…» Но не зря, видимо, обнаружился его адрес, и она решила написать Виталию о смерти Анатолия и Володи Изгомовых, его братьев. Найдет письмо адресата — хорошо, не найдет — тоже неплохо, потому что Александра честно поступила, сообщив нерадостную весть. Упреков в письме не было, лишь сообщение, что он теперь на свете один из всех братьев Изгомовых. А еще написала карельский адрес его сводной сестры Тони, мол, она сообщит все подробности. И, как выяснилось позднее, правильно сделала, потому что Виталий не писал сестре лет пятнадцать. А причина — Александра, узнав о причине, почему он не писал сёстрам, жившим в Карелии, только и смогла головой покачать да сказать: «Ну и мерзавец».

Но сказала по инерции. Ей опять стало жаль Виталия, что он, живя с женщиной, из-за которой разрушил их с Александрой семью, стал не лучше, а подлее и равнодушнее. А может, глупее? Не зря же говорят: с кем поведешься…

Александра решила навестить Тоню: свояченице уже за семьдесят, хотелось еще раз увидеть — её Александра искренне уважала. Да и хотелось подышать свежим лесным воздухом, может, думалось, аллергия, мучившая Александру лет десять, отступит. А вообще-то Александру в дорогу позвала, скорее всего, её беспокойная, бродячая душа.

Билет на поезд она не купила — не было, зато можно было добраться в Санкт-Петербург автобусом: быстрее и дешевле. Сказано — сделано! Нагрузилась южными дарами и отправилась в путь.

Автобус пересекал одну область за другой, пока к ночи не добрался до Москвы. Рядом с ней никто не сидел — повезло, потому Александра, забравшись с ногами на сидение, смотрела в окно. В салоне сопели, храпели спящие пассажиры, а ей не спалось, ведь впервые отправилась в такой дальний путь на автобусе — почти двое суток ехать по стране. А скорее всего, не давали спать мысли, одолевавшие женщину с первой минуты поездки, ведь ехала к сестре бывшего мужа, сразу вспомнились две прежние поездки: сначала с ним и Антоном, а потом — с Антоном и Павликом. Вертелась на сидении, сворачивалась калачиком, ноги вытягивала, но сон не шел. Так вот и таращилась в окно до самой Москвы.

Ночной столицы Александра никогда не видела, потому с любопытством смотрела, как убегают назад яркие неоновые витрины различных магазинов и казино. Игровые залы зазывно подмигивали огоньками — там, видимо, жизнь кипела ключом, но улицы пустынны: три часа ночи. Долго колесили по городу, выбираясь на кольцевую автодорогу, знаменитый МКАД, выбравшись, помчались с такой скоростью, только ветер зашуршал за бортами автобуса: дорога на Санкт-Петербург, прямая как стрела, позволяла ехать быстро. Едва задремала, как почувствовала, что автобус снизил скорость и осторожно заезжает куда-то. Открыла глаза, сладко потянулась, глянула в окно и удивилась зелени и белизне стволов берёзового леса. И кафе на краю него, словно теремок — с резными наличниками, петушком на коньке, крытой железом, крыше. Деревянная веранда с пластиковыми столиками, а поодаль — родник, рядом с которым среди валунов развалился громадный металлический медведь. Кафе так и называлось — «У медведя».

Водитель объявил получасовую остановку, и пассажиры высыпали из автобуса, разбежались по своим неотложным делам. Александра умылась у родника, затем отправилась завтракать, но не на веранде, а вошла внутрь кафе, где было чисто и опрятно — белые занавески на окнах, столы деревянные, накрытые белыми скатертями. Она позавтракала быстро — такая привычка осталась у неё на всю жизнь после учебы в полиграфическом техникуме — потом решила погулять вокруг кафе. Бродила по мягкой сочной траве, гладила белоснежные стволы берёз и приговаривала шепоточком: «Подруженьки мои милые, ласковые мои лопотуньи…»

Потом опять дорога покатилась под колёса автобуса. За его окнами мелькали леса, а вдоль дороги неожиданно появлялись стоянки кавказских «коробейников» — стояли стеллажи, на которых — посуда, электротовары, какая-то бытовая мелочь.

Автобус проезжал заброшенные деревни, и прямо перед домами часто стояли стеллажи, похожие на те, что были в лесу, с таким же набором товаров. Сердце замирало от жалости от взгляда на пустые поля и заколоченные окна сельских домов, когда-то крепких, а теперь вросших в землю. Зато кемпинги — красивые, оживлённые, с ресторанами, небольшими гостиницами, и там тоже были стеллажи «коробейников». Возле них Александра так и не увидела ни одного покупателя, но кавказцы упрямо сидели на маленьких стульчиках.

А дорога, прямая, как линейка вела вперед. И привела в Колпин. Городишко показался Александре грязным, неухоженным, вероятно, потому что стал накрапывать дождь из тёмных, закрывших солнце, туч. Вскоре пересекли Чёрную речку, где установлена гранитная стела, напоминавшая о дуэли Пушкина и Дантеса. Дождь разошелся не шутку, и когда прибыли на Московский вокзал, он превратился в сплошную бесконечную водяную стену, казалось, что автобус оказался в центре водопада. Александра тут же промокла, едва вышла из автобуса: вот она, знаменитая сырая питерская погода, да ладно, если бы только сырая, а то дождь проливной!

Московский вокзал показался ей неуютным и каким-то безалаберным, грязным. Ещё больше не понравилась станция метро, потому что пришлось тащить тяжеленную сумку по лестницам, которые не были снабжены стальными дорожками для спуска сумок. Зато очень понравился Ладожский вокзал, откуда должен был отправляться поезд в Сортавалу — современный, удобный. Но в тот же день уехать не пришлось — поезд туда ходит через день. Александра купила билет, сдала вещи в камеру хранения и отправилась на прогулку, потому что погода уже наладилась, вновь светило солнце и было тепло. Она попробовала устроиться в гостиницу, но нигде не было мест, потому местом ночёвки выбрала Московский вокзал, потому что он был почти в самом центре города, надеясь, что будут места в комнате отдыха. Но увы, разочарование её постигло прямо перед входом в виде таблички «Мест нет». И ничего не оставалось, как найти удобное место в зале ожидания.

Ночь прошла в полудрёме. И едва забрезжил рассвет, Александра покинула Московский вокзал.

Утро наступило мозглое, однако теплое, парное от сильной влаги. Она вошла в метро и вышла на площади Александра Невского, ведь там — лавра Александра Невского, в которой когда-то побывала Шурка Дружникова и вот теперь хотела побывать Александра Изгомова. Навстречу спешили люди, видимо, на работу, недоумённо глядя на Александру, одетую очень легко, не по питерской погоде.

Лавра стояла тихая, ворота были ещё закрыты, и Александра отправилась в путь вокруг прочной каменной стены. Шла и вспоминала, как была здесь с подругами по «Орлёнку», и жалела, что ничего о них не знает, потому что связь сохранилась лишь с Галкой Кемеровской, с ней они мечтали о журналистике. Но Галка так и не стала журналистом, она всю жизнь проработала в детской комнате милиции, дослужившись до майорских погон. Голова занята воспоминаниями, а руки знали свое дело — без конца щелкали затвором фотоаппарата.

До главных ворот Александра не добрела, а вошла в монастырские стены через небольшой мостик, переброшенный через какой-то канал или речонку: ворота были уже открыты. Подметавший территорию бородатый мужичок показал, как пройти в Храм, и сказал, что там сейчас начнётся служба. Александра, накинув на голову платок, с трепетом вошла в Храм. Она отстояла всю службу, поставила свечи за упокой душ своих умерших родственников и за здравие живых. Вышла из Храма со спокойной душой и уверенностью, что всё в её дальнейшей жизни будет хорошо.

Прямо от Лавры Александра Невского начинался Невский проспект, и Александра отправилась в путешествие по Невскому до самой Дворцовой площади, кружась вокруг Невского по улицам, отходящим в разные стороны. Так добралась до Храма на крови на улице Канал Грибоедова, обошла вокруг Исакиевского собора, отдохнула на чугунной скамье напротив Адмиралтейства. Так что, когда пришло время ехать на Ладожский вокзал на поезд до Сортавалы, ноги её еле несли, и как легла на свое место, так словно в яму провалилась. Проснулась за двадцать минут до Сортавалы. Едва с молниеносной быстротой собралась, прибежал заспанный проводник с испуганными глазами: «Через десять минут подъезжаем!»

И вот Александра на перроне города, в котором не была лет пятнадцать. Тёмная ночь окутала вокзал, кусты и деревья, мимо неё пробегали с корзинами и рюкзаками грибники, и вскоре перрон опустел, и Александра, задумчиво обозрев окрестности, подумала: «Так… Вроде бы надо идти по дороге, потом где-то железнодорожный переезд… А там…» Так и не вспомнив дорогу к дому Тони, решила дождаться утра на вокзале, но провести ночь на незнакомом вокзале ей не пришлось, потому что из темноты вынырнул сначала лопоухий пегий спаниэль, а за ним спешила Тоня Изгомова. Обнялись, наскоро вытерли слёзы и пошли прочь.

Как ни странно, но поездка в Карелию оказалась своеобразной встречей с Тавдой — в Сортавале жила ещё и двоюродная сестра Виталия Лида Шалевская, к которой приехала в гости из Финляндии её родная сестра Нина. Та самая, в которую был в юности влюблён Виктор Копаев, но Павла Фёдоровна не разрешила им пожениться. Увидев Нину, Александра вновь поразилась, до чего же она похожа на Дусю, жену Виктора. Только судьба у Нины оказалась более счастливой, чем у Виктора, потому что не имела пристрастия к спиртному, как Дуся. Александра подумала: не мама виновата, что пути Вити и Нины не соединились в одну дорогу, то судьба их разъединила точно так же, как и ее с Виталием. Судьба похожа на книгу, на каждой странице которой обозначены встречи и расставания, и пока ребёнок не родился, она девственно пуста. И с первым криком нового гражданина планеты Земля, в ней вспыхивают, словно симпатический чернила, строки его жизненной «лоции». На «лоции» Нины были начертаны другие дороги и тропинки, там были свои пороги и перекаты, которые не были обозначены на жизненной карте Виктора, сына Павлы Федоровны.

Оказавшись в Карелии, Александра не могла не побывать на Валааме, священном для православных христиан, острове, куда можно было добраться на рейсовом теплоходе. Александра устроилась сначала в трюмном салоне, где сидеть стало жутко, когда теплоход поплыл по Ладожскому озеру — волны почти полностью заливали иллюминаторы. Вместе с ней сидели только две парочки, которые всё плавание целовались. Александре надоело смотреть на поверхность озера словно со дна его, надоело слушать шепот влюбленных, и она поднялась в верхний салон, где не было свободного места. Тогда она вышла на палубу, прошла на нос, устроилась там на бухте канатного троса, и стала смотреть вперед, вспоминая свою первую поездку на Валаам вместе с Антоном и Павликом. Вообще, посещение Сортавалы стало чередой непрерывных воспоминаний и каким-то жизненным отчетом перед своей совестью. Она бродила по острову, иногда пристраивалась к шумной экскурсии: Валаамский монастырь зарабатывал на туризме большие деньги. И пусть среди экскурсантов не все были глубоко верующие, но все покупали различные сувениры, иконки, буклеты, крестики. Когда она шла по лиственичной аллее — никогда она не видела столько красивых и высоких лиственниц вместе, ей показалось, что она словно по какому-то невидимому рубежу идет. По рубежу между прошлым и будущим. И не зря день из хмурого превратился в солнечный и теплый, видимо, угодно Богу её паломничество — иначе не назовёшь посещение Валаама. И такие дни стояли всё время, пока не пришло время Александре уезжать из Сортавалы, чтобы настроение у неё и думы были тоже светлыми и тёплыми.

Тоня трогательно ухаживала за бывшей свояченицей, и от этой материнской заботы у Александры стало тепло на душе. Тоню она любила больше всех из обширной изгомовской родни — в ней была непреходящая душевная доброта, как тепло и надёжно было бы рядом с ней её детям, но Бог почему-то не дал ей радости материнства, и потому она, словно к собственным детям относилась к племянникам, детям родной сестры Надежды. Она и детей Александры любила, часто присылала подарки, поздравляла с днем рождения, и за это Александра была очень ей благодарна. И рада была, что Тоня не задевала больную струну её души — не заводила разговор о Виталии, лишь сказала как бы ненароком, что он прислал письмо. И Александра похвалила себя, что написала бывшему мужу адрес Тони, но не стала расспрашивать, какова его жизнь в новой семье: она поняла, что Виталий стал ей абсолютно безразличен. Однако, возвращаясь на поезде домой, в Ефремове, где жил Виталий, всё же глянула в окно, и показалось, что он стоит на перроне и ждущим взглядом обшаривает окна поезда, стараясь увидеть её. Но на перроне, конечно, его не было, и когда вокзал, расположенный на горе, поплыл в сторону, что-то царапнуло душу Александры, похожее на обиду: Виталий не только детей оставил без отцовской ласки, он и её обездолил. И то ли судьба такая у неё, то ли намерение выйти замуж раз и навсегда помешало ей вторично стать женой, но так и не встретила она мужчину, который бы понял её и принял такой, какая она есть. Впрочем, Виталий тоже не понял. А, может, он и не хотел понимать, просто видел в ней возможность уйти из ненавистного материнского дома? И любил ли он её искренне? Александра понимала, что на свои вопросы никогда не получит ответы — не суждено им встретиться вновь, помириться и простить друг друга. Она-то простила, душевно отпустила его, а вот простил ли её Виталий? Скорее всего, нет, потому что редкому человеку захочется копаться в собственной душе, если он знает о своей вине. Чаще всего человек пытается её переложить на другие, может быть, невинные плечи лишь потому, чтобы не чувствовать себя подлецом. Виталий не любил считать себя виноватым и, видимо, не чувствовал себя подлецом, но и умнее не стал, если в своем письме Тоне написал: «Мы не писали тебе потому, что думали — ты умерла». Тоня произнесла эту фразу, а в глазах её были недоумение и боль.

— Приезжай, — сказала Тоня, когда прощалась с Александрой на вокзале, — не забывай про нас.

Александра пообещала, но понимала, что вряд ли приедет ещё раз к Тоне: и дорога длинна, и родственные связи держались на тонкой ниточке. Однако тешила себя надеждой, что они еще встретятся.

…Поезд стремительно мчался в неведомое, скрытое туманным облаком, но почему-то никак не мог это облако догнать, словно оно удалялось со скоростью локомотива. Александра ехала на поезде бесконечно долго и не понимала, почему локомотив не может приехать на нужную ей станцию, скрытую туманом. Ей казалось, что там находится неведомое счастье, которое она столько лет ищет, там люди добрые и честные, они не могут обмануть и никогда не предадут. Александра изнывала от нетерпения, но поезд мчался и мчался без остановок, оставляя позади города, похожие на игрушки.

И тогда она побежала в «голову» поезда, чтобы оказаться в первом вагоне и первой соскочить на перрон, обняться с тем, кто её там ждет. Но кто?

Александра, изнемогая от усталости, бежала, бежала, но никак не могла преодолеть даже небольшое расстояние от середины вагона до его выхода, словно бежала по тренажерной дорожке. И тогда она поняла, что поезд — это её жизнь, про которую говорят, что похожа на матрац: полоска белая, полоска черная. И не зря за окнами то грохочет гроза, сверкают голубые молнии на темном небе, то вдруг загорается яркий солнечный день — лучи солнца огненными стрелами пронизывали окна вагона, и солнечные зайчики радостно скакали по полкам, по лицам людей, которые были смутно знакомы, но где и когда Александра видела эти лица, она не помнила. А потом опять темнота, за ним — светлый день. И если поезд мчится без остановок, то ведь и её жизнь движется вперед. Из вагона она не может вырваться потому, что это — её судьба, ограниченная стенками вагона, и ничто не поможет пробиться сквозь эти стенки, вырваться из кокона, в который кто-то её поместил. И пока поезд не миновал невидимую границу между жизнью и смертью, она живет. Здесь все понятно, а что там, за линией жизненного горизонта? Там — неизвестность, потому что ни один человек не восстал из гроба, ни один «оттуда» не вернулся, такое возможно лишь в фильмах-ужасах. Но Александра не могла с этим смириться, её свободолюбивая и летучая душа требовала выхода из вагона, и потому женщина пыталась открыть окно и выскочить на полном ходу — её даже не испугала сумасшедшая скорость экспресса, но не смогла.

И все же поезд остановился среди поля, точь-в-точь, как в Анапе — только вокзал, и больше ничего. Через минуту то был уже не анапский вокзал, он принял очертания самарского, затем стал похож на новороссийский… И так вокзал-хамелеон менялся несколько раз, пока не превратился в огромную башню с часами на вершине. Маятник медленно двигался — вправо-влево, вправо-влево… Под маятником неожиданно засветился огромный дисплей, и по нему побежали строки: «Мается маятник. Мается. Ходит туда и сюда. С вечностью обнимается. Гонит по кругу года. Стрелки направлены точно. Нет остановок в пути. Значит, бессонно, бессрочно Надо идти и идти».

Александра улыбнулась: это были стихи Сергея Острового, неожиданно открытого поэта, потому что однажды приятель Лёха подарил ей старый томик его стихов. Старый, не потому что истрепанный, а потому что был издан двадцать лет назад. Может, подарил от чистого сердца, а, может Лёха, просто хотел избавиться от книги. Как бы там ни было, но Александре стихи понравились той же душевной направленностью, что была и у неё. А некоторые строчки, как те, что бежали по дисплею, даже запомнились.

За вокзалом-часами — громадное поле, заросшее маками. За полем, далеко-далеко, едва виден за линией горизонта поселок. «Надо же! — удивилась Александра. — Маковое поле, и никаких наркоманов!» Она вздохнула легко, полной грудью и побежала через поля, помня слова матери, что если долго находиться на маковом поле, можно и заснуть — так одурманивает запах цветов. Александра не очень верила тем словам, но все же побежала: нравилось, как маковые стебли слегка бьют по ногам, щекочут босые пятки, а ступни касаются травы, и словно ток бежит по ногам, делает их легкими. Так и пробежала Александра через поле, пока не вбежала в незнакомый посёлок. Она не знала, зачем оказалась здесь, в ее проездном билете значился большой город, но чувствовала, что зачем-то ей надо оказаться именно здесь. И вдруг застыла на месте: навстречу ей двигалась толпа в белых одеждах до пят. Она даже потрясла головой — святые навстречу идут? Где же она оказалась? Но люди все ближе и ближе, уже различимы их лица, и она узнала чуть приметную улыбку матери, неулыбчивое, но все же доброе лицо Виктора, открытую — сбоку поблескивают металлические коронки — улыбку Гены, виднелись еще лица — родных и знакомых, кого она никак не могла увидеть на земле: все они в мире ином. Выходит, она тоже там оказалась?

Господи, да что это за место? Она ведь живая, и не помнит, чтобы умерла… Ей стало жутко, но она храбро двинулась вперед к идущим навстречу ей людям, ступая босыми ногами по теплому золотистому песку. Будь, что будет!

А люди все ближе и ближе… Все они улыбались по-доброму, приветливо махали руками. Впереди всех шли молодые, высокие братья Александры — Геннадий и Виктор.

— Пигалица! Здравствуй! — это Гена сказал, но руки не подал, не обнял. Александра удивилась, сделала сама шаг навстречу, но Гена выставил руку вперед ладонью и предостерёг. — Шурёнок, телячьи нежности ни к чему, мы реальные сейчас, но мы другие, потому что мы, вернее, души наши живут в другом мире.

Александра не поняла: как это? Если реальные, значит, живые, а брат говорит, что они — другие.

— Ген, где я оказалась? Во сне? А то я в инопланетян не верю. И почему я не могу вас обнять, поцеловать, я же по вам соскучилась, я даже во сне вас всех редко вижу.

Гена улыбнулся и продекламировал:

— «Каждый миг есть чудо и безумье. Каждый трепет непонятен мне, Все запутаны пути раздумья, Как узнать, что в жизни, что во сне?»

— Чьи это стихи? — Александра подумала, что стихи очень точно выражают ее состояние, когда непонятно где ты — в реальном мире или во сне.

— Валерия Брюсова. Не хуже, чем у твоего любимого Сергея Острового, а?

— Да не любимый, просто подарили томик его стихов, читаю, нахожу кое-что для себя. А ты откуда узнал про Острового?

Геннадий улыбнулся загадочно:

— Это неважно. Мы тебя в гости к себе приглашаем. Иди спокойно, никто тебя не обидит.

— А я и не боюсь, — смело сказала Александра. — Чего вас бояться, вы же свои, родные. Мама! — увидела она подошедшую Павлу Фёдоровну. — И ты здесь, как хорошо, только не говори, что у меня будут неприятности, их и так немало. Я часто разговариваю мысленно с тобой, спрашиваю совета, но кто мне его даст, если я разговариваю с пустотой, кто ответит?

— Доченька, спасибо тебе за память, ты не вини себя за все прошлые ошибки, ты их давно искупила, а я тебя простила. Это в вашем мире люди ссорятся, не понимают, что конец земного пути у всех един, и тогда неважно, богатый ли ты был или бедный, добрый или злой — лишь бренное тело предается земле, а душа отлетает прочь. И чем она чище и лучше, тем легче ей быть в нашем мире, и чем злей да черней, тем труднее, ведь приходится отвечать за каждое сказанное злое слово, за каждое злое дело перед Богом.

— Мама, ну ты же знаешь, что весь наш род не очень привержен Богу. Я и в церковь-то редко хожу, мне там не нравится находиться в толпе, мне лучше, если в церкви пусто. Тогда можно посидеть тихонько, подумать: в церкви хорошо думается. Странно, но там как-то отчетливо видится, хорошо ли я поступаю, могу ли что-то исправить в содеянном. Я же никому не желаю зла, я стараюсь жить по совести, но назвать себя верующей не могу. Я крестилась, но до сих пор не причащалась, на исповеди не была. Это, понимаю, плохо, но я почему-то не могу это сделать…

— Но ты же не солгала, призналась честно. И это — хорошо. Важно не показать, что ты истово верующая, а пустить Бога в душу. Путь к Богу для каждого свой, и человек проходит его самостоятельно. И если каешься, то делать это надо искренне, а потом стараться не повторять прежних ошибок. А главное, жить по высоким нравственным заповедям.

— Мне трудно жить, мама, во лжи и несправедливости. Страна стала иной, и люди стали другими — более жестокими, даже подлыми, я не могу приспособиться к тому, что сейчас есть в нашем мире.

— Душа у тебя, доченька, ранимая, прости, что воспитала такой тебя, но иначе я не могла, такой меня воспитал Егор Корнилыч…

— А вот тётя Зоя и тётя Роза — иные, не такие, как ты.

— Ну что поделаешь, они росли уже в другое время, ведь твои сыновья тоже разные, не похожие характерами.

— Откуда ты знаешь об этом, мама? — удивилась Александра: и в самом деле Антон и Павел — разные.

Тяжело ей было воспитывать одной двоих сыновей, но вырастила, воспитала, не на веретёнышке, конечно, как бабушку её мать растила, однако пришлось потрудиться. Сколько слёз пролито в ванной, когда включала воду и ревела белухой, чтобы дети не слышали. Не только маленькие детки растут, с ними маленькие бедки и обиды от них с возрастом тоже вырастают. Выросли сыновья, и обижать стали Александру по-взрослому. Но Александра, переплакав, пережив, прощала им все — они её кровь и плоть, они — её живой след на земле. Она передала им жар своей души, свою честность, порядочность, постаралась привить им все хорошее, во что верила. Но мама права, её дети росли в разное время, окружение у них было разное, потому и выросли разными по характеру. И Павел однажды заявил, зачем воспитывала их по подобию своему, а не научила приспосабливаться к жизни. Обиделась тогда Александра, но ей лишь оставалось верить, что Павел найдет в себе силы перебороть своё упрямство, начнет доверять ей по-прежнему, как в детстве, и станет ближе к душе не только тогда, когда ему плохо.

— Шурочка, ты права, — сказала Павла Фёдоровна, словно подслушала её, — всё будет так, как ты думаешь…

Александра снова удивилась: мама угадала её мысли. Как?

— Это не важно, как, — ответила мать, — главное, нужно всегда верить в наилучший исход, не программировать себя на худшее. Ты так всегда поступала, так же поступай и дальше — верь, что всё будет хорошо. Носи в душе веру на хорошее, однако, возьми да скажи вслух, чего тебе хочется…

— Чего? — Александра рассмеялась. — Спокойной жизни, чтобы у детей все было хорошо, чтобы жены у них были умные и любящие, дети красивые и послушные. Вот чего я хочу — обычное материнское желание. Я хочу, чтобы книги мои читались, песни — пелись. Если поэт говорит, что он сочиняет только для себя, то он обманывает всех, потому что пишущий всегда желает, чтобы его читали, знали про него, а поющий хочет, чтобы его услышали… А мне говорят, что я тщеславная. Я хочу быть любимой и уважаемой, разве это — плохо? А мне говорят, что я — не скромная. Почему стало дурным тоном говорить открыто, говорить правду, зато приветствуется скрывать свои мысли? — Мама, я так устала, я перестала понимать что-нибудь в этой жизни! Я хочу отдохнуть!

— Но только не здесь, — сказал Геннадий, который шагал молча рядом.

— Почему? Здесь у вас так светло, всё по-честному, ведь ты мог бы и не сказать, что мне вас нельзя обнимать, видимо, это плохо для меня, но ты сказал. Я и хочу жить рядом с людьми, души которых созвучны моей, я хочу быть с ними на одной волне, а там, в моей действительности, очень многие не на моей волне. Я стараюсь переключиться, но у меня не получается.

— А почему ты желаешь быть похожей на других? — усмехнулся Гена. — Каждый человек имеет право на самостоятельное мнение, и если тебе кто-то в этом отказывает, то это его грех, не твой. Каждый человек имеет право на уважение, даже самый незначительный, и никто не может его унижать, а если так происходит, то это грех того, кто унижает. И ты не обижайся на таких людей.

— Больно же, когда тебя бьют по душе!

— Больно, но ты прости этих людей, и не тебе, им будет нехорошо…

— Но ведь нехорошо желать зла другому!

— А ты и не желай, прости и всё. Простить — это великий поступок, не пустить зло в душу — это почти подвиг.

— Знаешь, — стеснительно произнесла Александра, — я иногда молюсь за то, чтобы мне не озлобиться, это помогло мне простить Виталия, когда он уехал, это помогло мне детей растить, это и сейчас помогает, но больно же! Всё равно больно!

— Эх, Пигалица, если бы знала, сколько в мире человеческом боли! Твоя боль — частица её, а ты её преодолей и живи по-прежнему по совести, как жила и прежде, всё равно ведь не изменишься.

— Вот я и хочу остаться в вашем небесном посёлке, он же небесный, да, Гена?

Геннадий хмыкнул весело, но ничего не ответил.

— Как мне остаться у вас?

Геннадий глянул сурово и сказал:

— И думать об этом забудь. Не стремись раньше времени к Богу в рай.

— А к чёрту в ад? — засмеялась Александра.

— А там тебе вообще делать нечего, тем более — раньше времени. А ещё раз заведёшь речь, чтобы остаться, ей-Богу, задеру юбку и всыплю как следует. Никогда не думай о смерти, не проси её, потому что каждому человеку отпущен свой срок. Все равно, пока время не придет, даже если совсем худо будет, никто тебе твой срок жизни не уменьшит. Ясно? И чтобы я этого больше не слышал!

— Да я и так первый раз тебе говорю, впервые ведь здесь оказалась.

Геннадий улыбнулся загадочно и перевёл разговор в иное русло:

— А ты молодец, хорошие песни у тебя получились.

— Ты откуда знаешь? — Удивилась Александра. — Мы с тобой уж десять лет не виделись, с тех пор как… — она запнулась, чтобы не выговорить: «Я тебя последний раз в морге видела», — подумала, что нехорошо так говорить живому человеку, а ведь Гена, похоже, живой. — Да я и не думала песни свои в эстрадные обращать, просто пела да на гитаре брякала.

— И с Михаилом ты тоже хорошо придумала, молодец, он и в самом деле — не твой мужчина.

— А кто — мой? — запальчиво выкрикнула Александра. — Уж сколько раз могла замуж выйти, а всё не получается, всё расходимся по сторонам. Мне нельзя жить без любви, пусть даже безответной, потому что иначе я не могу творить: солнце становится черным, и душа стареет. Кто мой мужчина? Ты знаешь? Ты мысли мои угадываешь, может, и про судьбу мою расскажешь?

— Нет, судьбу свою знать никому не позволено. Да и незачем, жить будет неинтересно, если наперёд будешь знать каждый свой шаг. Твоя судьба в руках Божиих. Ты — счастливая, только не понимаешь этого.

— А цыганки же предсказывают.

Геннадий расхохотался:

— Мамка рассказывала, как ты в детстве девчонкам своим гадала. Помнишь?

Александра тоже засмеялась: конечно, помнила. Павла Фёдоровна показала ей значения карт, и Александра впервые погадала одной из подружек. И что удивительно, всё угадала, да и то, что в будущем насулила — тоже сбылось. А потом она так навострилась, что ни разу промашки не было, ведь хорошо знала подружек своих, про секреты их знала, а уж свести по крохам знания воедино, дело, как говорится, техники. И понеслась по Лесопильщиков весть, что Шурка Дружникова очень хорошо гадает, однажды даже взрослая соседка к ней прибежала с просьбой погадать.

Так вот разговаривая, иной раз и споря, Александра вместе со всеми дошла до утопающего в яркой зелени белокаменного поселка. Он был красив не только стенами домов, сверкающих в лучах яркого солнца, и пышными кронами деревьев — в каждом палисаднике росли яркие цветы, а цветы Александра всегда любила. Она вспомнила, что в Тавде от маминого садика у глухой стены их дома ничего не осталось: соседи-варвары выдернули всё с корнем, лишь тополь остался, и он был для Александры символом возвращения в Тавду. Она всегда приходила с ним поздороваться, если вдруг приезжала в родной город.

— Мама, а тополь мой до сих пор растет, — сообщила Александра матери, — а вот цветы, смородина, сирень — вырвано с корнем.

Павла Фёдоровна грустно улыбнулась:

— Прости их, доченька, это неумные люди сделали, завистливые и злые. К сожалению, такие есть во все времена. Их пожалеть надо, потому что они не видят прекрасного, им это просто недоступно. А ты…

— Я поняла, ты хотела сказать: «Я иду через дали синие, Через огненные лучи…»

Павла Фёдоровна кивнула.

Александра криво усмехнулась:

— К сожалению, дали не всегда синие, и лучи не красивые огненные, а жгучие и неприятные. Я очень часто еду куда-то во сне или оказываюсь в незнакомой обстановке. И часто думаю, что будет после смерти. Я почему-то не боюсь смерти, мне даже любопытно: что там будет, может быть, моя душа, наконец, перестанет страдать, она будет счастлива. И я никак не могу определить: рано я родилась или, наоборот, поздно, я будто чужая всему свету. Может быть, это потому, что никому не желаю зла, хочу мира всем людям, чтобы никто и никогда не ссорился? Не знаю… Вот нет ладу с Павликом, он совсем не такой, как Антон, а ведь родители — я да Виталий. Он обвиняет меня в том, что я второй раз замуж не вышла, что воспитала их добрыми и честными, и его характер не вписывается в современные нравы. Он целеустремленный, как я, и эгоист, как Виталий. Он стремится к лучшей жизни, и в то же время ничего не желает делать для семьи, которая его воспитала. И мне так плохо от того, что не могу найти подход к сыну.

— А ты и не ищи. Просто жди. Прости его и жди. Ему больно, что вырос в неполной семье.

— А мне не больно? — возмутилась Александра. — Что он знает о наших отношениях с Виталием, что знает о том, как мне было больно, но я зажимала душу в кулак и поступала так, чтобы детям жилось хорошо. Антон — вот кто вынес нашу семейную беду на своих плечах вместе со мной!

— Понимаешь, доченька, тогда он был маленький, рядом с ним были самые дорогие ему люди — ты и брат. Вы защищали его, и ему этого было достаточно. А сейчас он вспомнил, что его друзья играли с отцами, а он не играл. Другие учились у своих отцов любить… Он в этом тебя тоже обвинил?

— Да, но я же не мужчина, как я могла это объяснить ему, мальчишке, как мог это сделать Антон, если сам был мальчишка?

— Вот-вот… Мальчишка. Ты прощала Антону, что он медленно взрослел, что лет до тридцати в его душе таился тот двенадцатилетний мальчишка, который вдруг возненавидел отца за то, что тот бросил его. Ты помнишь его истерику и крик: «Разве мне хорошо, что у меня нет отца?» А Павел этого не прошел. Он жил-жил и вдруг понял, чего лишил его отец — своей заботы, своей дружбы, всего, что он мог ощутить рядом с отцом. Он по своему мальчишеству решил, что виновата в этом ты, что ты сделала не всё, чтобы удержать отца в семье.

— Я сделала всё! — закричала Александра.

— Я это знаю, но Павел не знает. И в нём вдруг проснулся обиженный мальчишка, и он засел в его душе, и всё время его пинает и пинает, подзуживает чем-то насолить тебе. Внешне Павел — взрослый, самостоятельный человек, но, в сущности, он еще мальчишка, которому, может быть, тоже двенадцать лет.

— И что мне делать? — потерянно спросила Александра. Она и впрямь не знала, как вести себя с младшим сыном. Она любила его так же, как и старшего, но иной раз в душе вспыхивала искра злости, потому что хотела его обнять, а он отталкивал её то взглядом, то неблаговидным поступком. Да, сын страдал, и не желал страдать в одиночку, поэтому хотел, чтобы страдала и мать. И от этого душе Александры было ещё больнее.

— Ты потерпи, милая, — сказала Павла Федоровна, — и прости его. Он сын твой. Запомни, что я сейчас тебе скажу, и повторяй почаще: «Я принимаю жизнь. Господи, дай мне силу изменить то, что можно изменить, и дай силы вытерпеть то, что невозможно изменить. Я принимаю жизнь! Хочу быть счастливой, любимой, успешной, богатой. Да будет так! Я богата богатством вселенной, я успешна, ибо достойна успеха. Я есмь сила, богатство, здоровье, успех. Я открыта космическому источнику изобилия. Я — источник любви и счастья. Мир наполнен прекрасными людьми, и я всегда встречаю их на своем пути. Я люблю весь мир, а мир любит меня. Так и будет! Я верю в это!» Помни, что Бог посылает человеку такие испытания, которые он выдержит, вернее, не посылает таких испытаний, которые человек не выдержит.

Александра изумленно слушала мать, а та двумя раскрытыми ладонями нарисовала перед её лицом восьмёрку, знак бесконечности. Александра смотрела на неё, как завороженная, а у всех, кто стоял рядом, лица были торжественные и светлые. Она почувствовала себя очень сильной, способной на многое.

Павла Фёдоровна обняла дочь, и та почувствовала слабый ток по телу: наверное, именно так заряжается аккумулятор. Или, наоборот, разряжается?

Геннадий тихо произнёс:

— Мам, осторожнее. Придет время, и она будет с нами всегда, а сейчас пусть идет в свой мир.

Александрой овладела великая печаль, словно теряла что-то очень необходимое ей. Она оглядела всех людей, которые окружали её, стараясь запомнить навсегда их лица. Впрочем, у неё несколько фотоальбомов, и все там запечатлены. Вот стоит мама, рядом, едва улыбаясь, Виктор: он всегда был неулыбчивым. Отец выгнул левую бровь, глядел на неё орлиным взглядом, а Гена смотрел слегка насмешливо, однако по-доброму. Вдруг мелькнуло знакомое лицо, на нём — странная смесь страха, неприязни, насмешки, злорадства, любопытства и Бог знает, что ещё проступало на том лице. Валерьяновна! Братья Изгомовы тотчас встали перед ней, но Александра осторожно рукой отстранила их, и Толик с Володей расступились. Лицо Валерьяновны стало виноватым. Александра тихо произнесла:

— Простите меня, Нина Валерьяновна, за то, что не сумела набраться терпения, чтобы не конфликтовать с вами. Но вы сами виноваты: зачем Витальку настраивали против меня?

— Натура такая, — усмехнулась Валерьяновна. — Но и ты прости меня. А еще прошу — не забывай за меня свечи в церкви ставить.

Александра кивнула, а Геннадий, легонько толкнул её в плечо:

— Пигалица, ты у нас загостилась, давай-ка до дому, — и пожелал: «И пусть бывает в жизни не легко, И не всегда судьба тебе послушна, Живи красиво. Вольно. Широко. Люби людей — светло и простодушно…»

Мать добавила:

— И пусть тебя потомки помянут хорошей песней или добрым словом.

Даже Виктор заговорил «высоким штилем»:

— И явно это или тайно, Но так уж водится, хоть плачь. Одним везет необычайно. Другим темно от неудач, — и осторожно пожал локоть сестры. — А ты верь только в хорошее.

— Чего это вы? — оторопела Александра. — Стихами шпарите, пожелания всякие говорите.

— Да у тебя же завтра день рождения! — засмеялся Геннадий.

— Ой, и правда! — воскликнула Александра. — Приходите ко мне.

Геннадий покачал отрицательно головой:

— Пигалица, ты же знаешь, мы не можем, это ты к нам, как снег на голову среди лета, сваливаешься. А мы здесь навечно.

— Где — здесь? И вообще, как умудрились оказаться в одном посёлке, хотя все жили в разных местах? Ладно, ты или Витя, я про вас ничего не знаю, а как мама умудрилась уехать, а я и не заметила?

— Она уехала, ты сама её провожала в тот путь, просто ты, когда появляешься здесь, забываешь об этом. А там, в своем мире, ты забываешь про наш мир.

— Да я же здесь впервые! — возразила Александра. — И мне так нравится ваш посёлок — тихо здесь, благопристойно… Я бы хотела…

Геннадий не дал ей завершить фразу:

— Знаешь, Пигалица, шуруй-ка отсюда: это не твой мир, вернёшься, когда час настанет.

Александра обиженно засопела: и так живёт вдали от всех родных, приехала к ним, а они её прогоняют…

Павла Фёдоровна кивнула, соглашаясь с Геннадием:

— Да, доченька, иди своей дорогой, конца её пока не видно. И знай, мы любим тебя и заботимся о тебе. И все невзгоды ты перенесёшь с достоинством.

— Они будут? — поинтересовалась Александра не из желания узнать свое будущее, а просто так — из любопытства.

— Будут, — Павла Федоровна грустно кивнула, — но знаешь, ты все преодолеешь, верь в это. Бог не даст тебе испытания такого, что ты не сумеешь перенести, и все, что не свершает Бог — все к лучшему. Я могу только сожалеть, что лучший период жизни к тебе приходит через страдания, но ведь выстраданное всегда дороже человеку. Я права? А главное — не пускай в душу зло.

Александра пожала плечами. Она привыкла идти по тернистому пути, который лежал перед ней, и кто знает, почему он не из асфальта или бетона, а весь в рытвинах и ухабах, и… «лишь сильный по дороге той пройдет, а слабые в дороге погибают…» Где слышала она те слова?

— Ну все, тебе пора, доченька, — ласково сказала Павла Федоровна и осторожно провела тыльной стороной правой ладони по ее щеке.

Александра хотела попрощаться со всеми сердечно: обнять, расцеловать, но неожиданно появилась незнакомая женщина с печальным ликом Богородицы, и между Александрой и её родными возникла тончайшая прозрачная преграда, а в голове зазвучал мелодичный голос: «Не надо, милая, они любят тебя, но они — другие, вам нельзя прикасаться друг к другу. Они — души. А ты — живой человек», — «Как же я вижу их, как оказываюсь здесь?» — «Твоя душа страдает от одиночества, в ней — вина перед каждым, кого ты знала и любила, но кто сейчас в мире ином. Так всегда бывает: один человек обидит другого, а потом спохватывается, да извиниться не перед кем, вот и возник этот посёлок, который ты зовёшь небесным, выдумщица ты наша, — она по-доброму улыбнулась. — Но тебе и в самом деле пора, сегодня ты загостилась».

Александра тоже улыбнулась:

— Правильно, пора и честь знать. В гостях хорошо, а дома лучше, — и махнула, прощаясь, рукой всем, кто провожал её за околицу чудесного посёлка. Потом она разбежалась и взмыла вверх. Её подхватил стремительный воздушный поток, люди в белых одеждах внизу мелькнули и сразу пропали, а она мчалась вперед по какому-то темному тоннелю к светлому пятну. Все правильно, подумалось Александре, свет в конце тоннеля обязательно должен быть. И он был — Александра вылетела на простор и ахнула: внизу, как из космоса, видна была Россия. Её Родина. Внизу замерцал огонек, и Александра поняла, что это свет из окна дома, где её всегда любят и всегда ждут, несмотря на недомолвки и разное восприятие современного мира. Она спикировала, как на маяк, вниз и приземлилась точно во дворе дома, где она сейчас жила…

Тихо звякнул будильник, и тут же возле уха Александры раздалось громкое и требовательное: «Муррр!» Это приветствовала её черная, без единого белого пятнышка, пушистая кошка, и утреннее «муррр» на кошачьем языке явно означало: «Хватит дрыхнуть, корми меня!» У Черномазки был своенравный и самостоятельный характер. Подобранный на улице котёнок, превратившись в грациозную ловкую кошку, уличные привычки не забыл: Черномазка, округлив от злости глаза так, что радужка превращалась в тонкий ободок, запросто могла вцепиться зубами и когтями в руку хозяйки. Так что, наверное, кошка именно так и говорила Александре, как ей подумалось.

Тут же она ощутила на своей руке, лежавшей поверх одеяла легкую тяжесть: это собака положила ей на руку голову и дала понять, что она — рядом. Александра потрепала собаку по голове и услышала тихий утробный короткий рык, что, наверное, можно было перевести так: «Хозяйка, пошли гулять». Александра после Ярика, который жил у Дружниковых в Тавде, никогда не имела собак. А эта тоже, как и Черномазка, приблудилась щенком к их подъезду, и сын Антон, у которого было доброе сердце, хотя уже и взрослый мужчина, принес щенка домой. Бежало время, а щенка не удалось пристроить в «добрые руки». Он вырос в красивую собаку. У неё был ярко выраженный чепрачный окрас — золотисто-чёрный, её можно было принять за крупного щенка овчарки, если бы не уши — два лопуха, торчащие по сторонам с опущенными вниз кончиками. Уши собаки, когда она носилась в ближайшей лесопосадке кругами вокруг Александры, так живописно развевались, словно два флажка, что её и назвали Лопоухая, потом — Лопоуха, что превратилось в Лопуху.

У собаки был добрый и весёлый нрав. Она так яростно — иначе не назовёшь — радовалась приходу главной хозяйки, Александры, так прыгала, стараясь лизнуть в лицо, что та перестала публиковать в газете объявления о том, что «отдаст собаку в хорошие руки».

Александра села на постели, лениво сделала «сидячую» зарядку — покачалась влево-вправо, вперед-назад, точно такие же упражнения сделала головой, чтобы восстановить кровообращение, махнула несколько раз руками, поработала ступнями. Животные терпеливо ждали. Вот хозяйка встала, и Черномазка умчалась на кухню. А Лопуха по её приказанию процокала когтями к двери в коридор, и сидела там, слегка поскуливая, пока Александра кормила Черномазку и, выскользнувшую из комнаты сыновей серую тень, — вторую кошку, её звали просто — Серая. Эта была солидная, очень серьезная кошка, которая сразу превращалась в ласкового котенка, когда оказывалась на руках у Антона. В их семье жило раньше немало кошек, но ни одна, как Серая, так не умела обожать одного человека. Она постоянно следила за Антоном, и стоило Александре заговорить с сыном строгим голосом, Серая тут же вскакивала к нему на колени, становилась на задние лапы и начинала тереться головой о его щеку, мол, я с тобой, ты не расстраивайся.

Покормив кошек, Александра взяла на поводок Лопуху, и они вышли из квартиры. Лопуха рвалась с поводка, небось, любой задергается, если не будет целую ночь допущен до туалета. Да к тому же была своенравной и постоянно «воспитывала» хозяев, упорно пытаясь поступать по своему разумению, пока не получала по «заднему месту». Лишь тогда смирялась, понимая, что у хозяйки кончилось терпение.

Собака быстро сделала свои «дела», и они пошли вдоль парка по тротуару, причем Лопуха теперь вышагивала чинно, с достоинством, изредка бросая на хозяйку влюбленный взгляд, или старалась лизнуть её руку. Было на удивление тихо, на улице не видно ни людей, ни автомобилей, лишь такси прошуршало по дороге да рейсовый междугородний автобус прошёл. Впрочем, что удивляться — пять часов утра, какое может быть оживление?

День начинался светлый, безветренный, небо голубело, на нём ни единого облачка, за домами уже посверкивало солнце, и Александра приняла всё это за добрый знак, ведь день был необычный: её день рождения. И потому на душе было ясно и спокойно. «Я принимаю жизнь, — возникло из памяти то ли прочитанное, то ли услышанное: — Господи, дай мне силу изменить то, что можно изменить, и дай силы вытерпеть то, что невозможно изменить. Я принимаю жизнь! Мир наполнен прекрасными людьми, и я всегда встречаю их на своем пути. Я люблю весь мир, а мир любит меня. Так и будет! Я верю, так будет!» — Александра сказала это выплывавшему из-за крыш домов солнцу, потому что верила: в её новом жизненном году всё будет хорошо.

Шёл 2007 год с рождества Христова и только седьмой год двадцать первого века. И что случится с человечеством в этом веке, никому неизвестно, ибо человеку дозволено знать прошлое и настоящее, но будущее скрыто, чтобы человек не захотел лёгкого счастья, ровных дорог. Лёгкое счастье — это не счастье, это — мимолётная удача. Путь к настоящему счастью — это бег с преодолением барьеров. И потому перед человеком всегда лежит дорога неровная, а сам он часто, даже не подозревая того, стоит на жизненном перекрёстке и выбирает один из путей. И поистине счастлив тот, кто угадает свой путь.

Прощаясь с читателем…

Сегодня я прощаюсь с Вами, уважаемый читатель этой книги.

В душе моей — легкая грусть, потому что завершен труд, которому отданы несколько лет, прочитано множество книг, документов для подтверждения правдивости некоторых фактов жизни моих героев. Да и нельзя иначе, ведь в книге названы и истинные исторические имена, а к их оценке нельзя относиться легковесно, нельзя рассматривать их лишь с точки зрения личной, основанной на собственных эмоциях.

Скажу честно, что я долго думала, как завершить свой роман, ведь о современности всегда труднее писать, чем о прошлом, когда все уже свершилось, остается только осмыслить то, что свершилось. Вероятно, кому-то покажется странной после описания вполне реальных событий последняя полуфантастическая глава. В ней словно две тропки, вьющиеся рядышком в лесу: по одной идет человек, такой, какой он есть, по другой летит его душа, касаясь слегка земли.

Моим читателям судить, удалось ли мне показать, как метались души последнего поколения советских людей, как старались они понять то, что случилось с их страной со дня прихода к власти Михаила Горбачёва и до момента подписания Соглашения о создании нового союза — Содружества независимых государств. Десять перестроечных лет существовал Советский Союз, и ежегодно рождались новые граждане, но росли они в непонятное их родителям время, и в свою сознательную жизнь вступили с главным документом — паспортом, где был уже герб России, а не СССР.

Россия пережила, может быть, самый трудный период своего многовекового существования: наверное, никогда до «эпохи Ельцина» россияне не чувствовали себя такими потерянными, ненужными своему государству, живущими без надежд людьми. Именно они, последнее поколение советских людей, обычные граждане, вступившие в период горбачёвских полуреформ в возрасте не старше сорока лет, а не «молодые прорабы перестройки», взлетевшие вверх на мутной пене непонятных (я до сих пор думаю, что иной раз и ненужных) преобразований, помогли России выстоять, не покинули её в трудное время, как сделали это многие дессиденты, не довольные советской властью. Среди них были известные личности, прежде любимые народом — киноактеры, писатели, спортсмены. Они вырвались за границу с чувством собственного достоинства: мы добились, чего хотели, и стало ясно, что не о стране заботились они, разрушая социалистическиий строй, а о повышении собственного благосостояния. Кто-то получал за границей высокие гонорары своим трудом. А кто-то, пользуясь смутным временем, воспользовался и народным достоянием, беззастенчиво умыкнув его с собой, или же просто бесстыдно раскрывал государственные секреты.

Владимира Путина, которого Борис Ельцин, потерявший всякое уважение к моменту своей добровольной отставки у большинства россиян, объявил своим преемником, вероятно, сначала многие приняли как неизбежное зло, дескать, хуже того, что есть, уже не может быть. Но второй раз россияне Путина выбирали с надеждой на то, что Россия вновь станет великой державой, и они не ошиблись в своих чаяниях: к государству российскому стали относиться с уважением, и мелкие нападки Грузии, Эстонии и прочих «младших сестёр» уже вяло поддерживались США, страной, которая возомнила себя мировым жандармом. И «пятая колонна» — чеченские сепаратисты, уже не получали явную поддержку от той части мирового сообщества, которая мечтала довести Россию до полного упадка экономики, нравов, превратить её в сырьевой придаток, а её граждан — в послушную рабочую силу.

Конечно, многие читатели могут возразить мне, но я не собираюсь никого убеждать в своем субъективном мнении. Моя задача иная: заставить трудиться души тех, кто хоть раз прочёл написанное мной. Впрочем, каждый человек определяет для себя сам: найти свое место в жизни или катиться по ней перекати-полем. А еще хочу верить, что поколение «последних советских людей», к которому, кстати, принадлежу и я, всю свою любовь к потерянной родине — Советскому Союзу, перенесёт на Россию обновленную, восставшую практически из пепла.

Словом, я повторяю то, о чем сказано в самом начале романа «Дорога неровная»: верую в дружбу и любовь, во все лучшее, что может быть в человеке, и что можно сохранить человеческое достоинство, если даже вокруг клокочет злоба и ненависть.

Я не знаю, удалось ли мне обратить в свою веру Вас, уважаемый читатель. Но мы все, кто жил и живет на Руси: древние славяне, бывшие дворяне и простые крестьяне-хлебопашцы, современные люди, мы все — россияне, русичи. Мы — частица огромной страны, мы творцы истории своей земли, но всяк в свое время. История наша такова, какова есть со всеми радостными и горестными периодами. И ее надо просто знать и помнить, а не перекраивать, переделывать, переписывать, даже если очень этого хочется.

Удачи Вам и счастья, мой уважаемый читатель!

Евгения ИЗЮМОВА.

Аннотация и выходные данные:

Эта электронная версия книги создана для библиотеки Либрусек (http://lib.rus.ec)

и размещается в библиотеке Либрусек с разрешения автора книги на условиях лицензии Creative Commons:

Attribution — Non-commercial — No Derivatives

(by-nc-nd)

Лицензия «С указанием авторства — Некоммерческая — Без производных»

(с) 2011 Верстка электронной версии формата ePub

(с) 2011 Дизайн обложки

(с) Студия «Очень добрый Дизайнер»

84Р7(2Рос=Рус)6-4 (2Р-4 Волж.)

И-39

Изюмова Е. Ф.

И39 Дорога неровная. г. Волжский, 2007.-

450 с.: без ил.

ISBN 5-88394-063-3

Евгения Изюмова пробовала свое перо в разных жанрах прозы. Повести «Пёс», «Исполнитель», «По приказу сатаны», «Он не хотел умирать», «Трасса» — криминальные повести. В жанре иронического детектива написаны повести «Смех и грех», «Любовь не картошка» и «Помоги себе сам». Она отправила в мистические приключения студента Ерофея Горюнова в повестях «Все о’кей!», «13 подвигов Ерофея» и «Побег». Трилогия «Перекрестки» объединила в себе повести «Аттестат зрелости», «Идеалистка» и «Когда смеется последний…» В литературной антологии произведений волжских писателей «Четырнадцатый маршрут» опубликованы рассказы для детей, в сборнике «Волжане — защитники Сталинграда» есть ее очерк о воине-сталинградце Михаиле Никитовиче Скорике. Книга «Дети России» — сборник литературно-публицистических повестей, основанных на документальном материале, ее герои — волжане, дети военного Сталинграда и военнослужащие, которые прошли огонь двух Чеченских войн, а также Иван Васильевич Жидков, которого судьба во время Великой Отечественной войны забросила в один концлагерь вместе с генерал-лейтенантом Дмитрием Михайловичем Карбышевым. И вот новое произведение — роман «Дорога неровная» о судьбе нескольких поколений одного рода, который практически стал историческим, потому что человек в любое время связан с реальными историческими событиями, и в романе много имен, влиявших на ход истории России. Так что роман «Дорога неровная» это еще и познавательный роман для тех, кто не знал те имена. Он написан хорошим легким и богатым языком, удачно подобраны и эпиграфы для каждой главы, которые тоже напоминают читателю, что были на Руси прекрасные поэты — Николай Некрасов и Сергей Островой.

84Р7(2Рос=Рус)6-4 (2Р-4 Волж)

ISBN 5-88394-063-3 @ Изюмова Е. Ф., 2007

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

13.02.2011

Content

Евгения Изюмова
Дорога неровная

Я верую

Глава I — Ефимовна

Глава II — Колька-глаз

Глава III — Вятская сибирячка

Глава IV — Ехали солдаты…

Глава V — Опять вдова

Глава VI — Старшая дочь

Глава VII — Максим и Павла

Глава VIII — Глава семьи

Глава IX — Любовь

Глава Х — Соловушка

Глава XI — Выход на орбиту

Глава XII — Хозяйка

Глава XIII — Странная женщина

Глава XIV — Небесный поселок

Прощаясь с читателем…

Аннотация и выходные данные: