Виктор Петрович Поротников

Митридат

Поротников В. П.

П59 Митридат: Исторический роман В. П. Поротников. — М.: ООО «Издательство Астрель»: ООО «Издательство АСТ», 2001. — 528 с: ил. — (Великие властители).

Изд. Брокгауза и Ефрона. Энциклопедический словарь. 1890. СПб. Т. 37.

МИТРИДАТ — древневосточное имя, особенно часто встречающееся среди царей и князей понтийских, парфянских и босфорских. Особенно знаменит понтийский царь Митридат VI Эвпатор (Дионис). Рожденный в 132 г. до Рождества Христова, в 120 г. должен был наследовать своему отцу Митридату V Эвергету, но ему пришлось спасаться от козней коварной матери и лицемерных опекунов. Скрываясь от преследований, он жил в лесистых горах, где среди лишений сложился его характер. В 113 г. возвратился в столицу и с кровавой жестокостью отомстил своим преследователям. Утвердившись во власти, Митридат начал целый ряд предприятий, подсказанных ему тщеславием и непримиримой ненавистью к римлянам, которые во время его малолетства отняли у него великую Фригию. С целью увеличить свои силы Митридат подчинил сперва Колхиду и Херсонес Таврический, а также и многие далее на севере жившие скифские народы, и основал босфорское царство. Затем он заключил союз с Тиграном, царем Малой Армении. После этого он стал искать случая подчинить себе Каппадокию и Вифинию, в которых успел посадить вполне преданных ему царей. Он, по-видимому, спокойно перенес, как римляне сместили этих царей и поставили своих, но когда римский ставленник в Вифинии, Никомед III, совершил нападение на Понтийскую область, Митридат начал в 88 г. войну (первая митридатовская война) и вывел в поле 250000 пехоты и 40000 всадников, имея военный флот в 300 кораблей. Римские полководцы Л. Кассий, Маний Аквилий и О. Оппий были разбиты и бежали; почти вся Малая Азия, утомленная притеснениями римских правителей и чиновников, примкнула к Митридату. По приказанию Митридата были перебиты все находившиеся в тех краях римляне; число избитых доходило, по одним источникам, до 80000 человек, а по другим — до 150000 человек. После этого он послал своего полководца Архелая в Грецию, чтобы там, подняв восстание среди греков, продолжать войну против Рима. Против Архелая в 87 г. выступил Сулла. В 86 г. он взял, после долгой осады, Афины и Пирей, где было укрепился Архелай, и нанес при Херонее ему и посланному к нему на помощь в 85 г. другому понтийскому полководцу Дорилаю полнейшее поражение. Одновременно с этим Митридат, успевший уже своим произволом и жестокостью оттолкнуть от себя всех, был сильно тесним высланным против него партией Мария войском, под начальством сначала Л. Валерия Флакка, а затем Флавия Фимбрия. Поэтому, когда в 84 г. Сулла двинулся было в Азию, Митридат просил у него мира, который и был ему дан на условии выдать 80 военных кораблей, отказаться от всех завоеваний в Азии и уплатить 3000 талантов (дарданский мир 84 г.).

Получив мир на таких условиях, Митридат вскоре начал нарушать договор. Тогда оставленный Суллой в Азии с двумя легионами легат А. Мурена открыл (в 82 г.) против него военные действия (вторая митридатовская война) без особенной удачи; Митридату даже удалось вытеснить Мурену из пределов своего царства. В 80 г. мир, по воле Суллы, был восстановлен преемником Мурены, Авлом Габинием, на прежних условиях. Несмотря на возобновление мирного договора, Митридат деятельно готовился к новой войне с римлянами, пользуясь междоусобными распрями в Риме. Он снова укрепил Босфорское царство и поручил его своему сыну Махаресу, возобновил союз со своим зятем Тиграном, заключил особый союз с отложившимся от римского сената Серторием, собравшим мятежные шайки в Испании, и даже с морскими разбойниками на Средиземном море, поднял против Рима в Азии халибов, скифов, тавров, в Европе — сарматов, языгов, фракийцев на Истре и германское племя бастарнов.

Приготовившись таким образом, Митридат начал в 74 г. третью (митридатовскую) войну с римлянами, имея в своем распоряжении войско в 150000 человек и флот в 4000 военных кораблей. Он двинулся на Вифинию, царь которой, Никомед III, завещал свое царство римскому народу, и завоевал его. Против него должны были действовать консулы М. Аврелий Котта и Л. Лициний Лукулл. Митридату удалось взять Халкедон и запереть в нем Аврелия Копу, но Лициний Лукулл в 73 г. запер его самого, заставил снять осаду и нанес ему страшное поражение; флот его в это самое время был почти совершенно уничтожен частью римлянами, частью бурей. Вслед затем Лукулл завоевал много городов в царстве Митридата, разбил его еще раз при Кабире и заставил искать убежища у Тиграна. Когда последний отказался выдать тестя римскому полководцу, Лукулл в 69 г. вступил в Армению и разбил Тиграна при Тигранокерте, а затем на реке Арзании, вблизи г. Артаксаты. Победоносное шествие Лукулла было остановлено отказом его возмутившихся солдат идти дальше; пришлось повернуть назад и этим дать возможность Митридату снова завладеть своим царством. После этого главнокомандующим римскими войсками в 66 г. был назначен Помпеи. Он разбил наголову Митридата у Евфрата, в том месте, где впоследствии основал город, названный в память победы Никополем, и заставил его бежать в Босфорское царство. И здесь однако Митридат не оставлял своих намерений и строил самые широкие планы: он собирался через Фракию, Македонию и Паннонию пройти в Италию. Но тут вспыхнуло восстание против Митридата, во главе которого стоял его собственный сын Фарнак. Всеми покинутый, царь понтийский нашел смерть, бросившись на меч, после тщетных попыток отравиться ядом (в 63 г. до Рождества Христова). Митридат был самым могущественным человеком, какого выдвигал Восток со времени расцвета эллинизма; но это был не грек, а варвар, несмотря на греческое образование, на покровительство греческому быту и искусству; это был настоящий азиатский деспот по натуре. Древние приписывали Митридату большой ум и особые лингвистические способности: рассказывают, например, что с представителями каждого из 22 подвластных ему народов он мог говорить на его родном языке. История митридатовских войн рассказана у Аппиана.

Виктор Поротников

МИТРИДАТ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая. ЦАРИЦА ЛАОДИКА

Лицо этой женщины притягивало взгляд той соразмерностью черт, которая легла в основу женского канона красоты, созданного ваятелями и художниками. Прямой нос и слегка округлый лоб, над которым пышно вились светлые кудри, придавали благородство облику царицы. Большие глаза с длинными ресницами под изогнутыми, будто фригийские луки, бровями делали поистине божественным ее взгляд. Сочные чувственные уста в сочетании с нежным закругленным подбородком лишь дополняли прекрасное совершенство этого лица, улыбка которого могла обезоружить любого.

Такова была царица Лаодика, оказавшаяся во главе Понтийского царства после внезапной смерти своего супруга.

Соправителем Лаодики был ее пятнадцатилетний сын Митридат, во всем покорный воле матери. Кроме него у Лаодики было еще пять дочерей. Старшая, тоже Лаодика, была замужем за царем Каппадокии Ариаратом. Недавно ей исполнилось двадцать три года. Младшие дочери жили вместе с матерью и братом.

Но был у властолюбивой царицы Лаодики еще один сын, также носивший тронное имя Митридат.

… В дворцовых покоях в то осеннее утро было, как обычно, немноголюдно. Вдовствующая царица не любила заниматься государственными делами по утрам, отводя им вечернее время. Да и то Лаодика лишь присутствовала на приеме чиновников, всеми делами заправлял ее главный советник евнух Гиетан. Этот немногословный человек с таинственным взглядом темных глаз был не просто поверенным всех тайн царицы — он был ее тенью.

Вельможа Багофан, спозаранку вызванный во дворец, был полон тревоги и ломал голову над тем, что могло случиться. Его так бесцеремонно подняли с постели, что можно было не сомневаться — он попал в немилость. Вот почему знатный перс Багофан мысленно взмолился Ахурамазде, когда стража раскрыла перед ним двери в тронный зал.

Просторный покой, весь пронизанный тонкими солнечными лучами, падавшими из окон под самым потолком, блистал позолотой на капителях колонн, сверкал белизной мрамора; на стенах искрились золототканые тяжелые занавески. Медные быки и грифоны хищно взирали с выступов стен на согбенную спину Багофана, остановившегося перед троном.

По этикету первым должен был заговорить евнух Гиетан, обратившись к явившемуся на зов царицы, но произошло непредвиденное. Царица заговорила первой, не скрывая гнева и раздражения:

— Распрямись и посмотри мне в глаза, изменник! Я верила тебе, Багофан, а ты лгал мне и плел козни за моей спиной. Мне следовало бы без лишних разговоров казнить тебя, но я все же решила выслушать твои оправдательные речи.

— В чем моя вина, повелительница? — смиренным голосом спросил Багофан, встретившись взглядом с царицей. Он был бледен, но выглядел спокойным.

Это слегка смягчило Лаодику, которая нетерпеливым жестом велела дальше говорить Гистану.

Кроме евнуха Гистана возле царского трона стояли секретарь царицы грек Дионисий, начальник телохранителей македонец Мнаситей и гаушака Гергис, родом из армян.

Позади трона теснились опахалоносцы, жезлоносцы, предсказатель и посыльный царицы.

Все присутствующие были хорошо известны Багофану.

По должности, пожалуй, только Гиетан был выше Багофана, являвшегося хазарапатом. Иными словами, бьш верховным надзирателем за всеми чиновниками и государственной канцелярией.

Никто не осмеливался взглянуть в лицо Багофану, дабы не рассердить царицу. И только чернобородый Гергис пристально всматривался в Багофана, словно подозревал его в чем-то.

В обязанность Гергиса входило производить тайный надзор за подданными Лаодики, выявлять заговоры, вовремя гасить в народе недовольство.

Гаушака переводился с персидского как «подслушивающий». Лазутчики Гергиса были рассеяны по всей стране, донося своему патрону обо всем подозрительном.

Поймав на себе пристальный взгляд Гергиса, Багофан решил, что ее иначе пронырливый гаушака настроил против него подозрительную Лаодику. И он не ошибся.

Гистан, ссылаясь на доносителей Гергиса, стал обвинять хазарапата в измене.

— В прошлом году, Багофан — свидетели тому все находящиеся здесь, — ты привез во дворец голову Митридата, старшего сына нашей богоравной царицы. С твоих слов выходило, что ты долго гнался за Митридатом по горным ущельям. Настиг его отряд у горного кряжа Намруд и в схватке своей рукой обезглавил беглеца. Мы все порадовались тогда вместе с нашей богоподобной владычицей избавлению от недостойного сына. Ты же, Багофан, получил щедрую награду.

И вот, спустя год, выясняется, что наш мертвец жив и даже собрал целое войско в горах Париадра. Лазутчики Гергиса видели Митридата собственными глазами. Как это понимать, Багофан? Растолкуй нам. Багофан с искренним недоумением глядел на евнуха.

— Разве Митридат жив? — промолвил он. — Кого же тогда убил я?

— Ты убил кого-то, похожего на него, — ответил Гистан. — И у нас есть подозрения, что ты сделал это намеренно, дабы лазутчики Гергиса перестали разыскивать Митридата и шайку его разбойников. Если Митридат подкупил тебя, то лучше сразу сознаться в этом. Так будет лучше для твоей семьи, Багофан, — после краткой паузы добавил евнух.

— Я ничего не понимаю, — пробормотал Багофан, потирая лоб. — Откуда мог взяться живой Митридат, если все вы видели его голову. Не две же у него головы!

— Голова у моего сына, разумеется, одна, но, как видно, стоит двух, раз он так ловко обвел нас вокруг пальца, — сказала Лаодика, нервно поигрывая золотым жезлом — символом власти. — Багофан, признайся, ты сносился тайно с моим сыном? Подумай о жене и дочерях.

Багофан упал на колени.

— Царица, ты же сама признала в мертвеце Митридата.

— Мне просто хотелось, чтобы это был он, поэтому я не приглядывалась особо, — раздраженно молвила Лаодика, кривя красивые губы. — Поднесли мне на подносе голову, всю залитую кровью, без глаза, без уха… С совершенно непереносимым запахом! Что там можно было узнать? Гистан и тот не узнал Митридата. А я просто поверила тебе, Багофан, ведь в сражении ты был лицом к лицу с Митридатом.

— Однако Мнаситей узнал его по той голове, царица, — сказал Багофан, стоя на коленях. — Неужели ты не доверяешь Мнаситею?

— Мнаситей был тогда пьян и тоже мог ошибиться, — ответила Лаодика.

— Надеюсь, это не грозит мне отсечением головы, — усмехнулся македонец. Он единственный из всех не проявлял никакого беспокойства. Более того, держался с развязной непринужденностью.

— Встань, Багофан, — промолвил он, — если ты обречен на смерть, раболепство тебя не спасет. Я же не верю, что ты изменник. Гергиса могли ввести в заблуждение.

— Мои лазутчики не ошибаются, — уязвленно вставил Гергис и уколол Мнаситея неприязненным взглядом.

— Тогда пусть они схватят Митридата и приведут во дворец либо отсекут ему голову, как это сделал Багофан, — сказал македонец, взирая на гаушаку с высоты своего роста. — К чему вся эта возня и доносы? Если мы начнем искать врагов среди своих, это действительно будет на руку Митридату или его двойнику.

— Так ты веришь Багофану? — с надеждой в голосе обратилась к военачальнику Лаодика.

— Верю, Божественная, — ответил Мнаситей. — Если ты казнишь его, то лишишься преданного слуги.

Лаодика в раздумьи кусала пунцовые губы, не зная, на что решиться. Ее вопрошающий взгляд метнулся к Гистану. Евнух не заставил себя ждать.

— Полагаю, самое верное — это дать возможность Багофану еще раз показать себя умелым воином, — сказал он. — Пусть ищейки Гергиса выведут Багофана на убежище Митридата, только на этот раз не нужно рубить ему голову. Пусть Багофан доставит сюда живого Митридата. Дабы у славного Багофана достало доблести и рвения в этом деле, мы возьмем в заложницы его прелестных дочерей. Сами же станем молить богов о ниспослании ему удачи. Гистан умолк, почтительно сложив руки на животе.

— Да будет так, — властно произнесла Лаодика и милостиво протянула хазарапату холеную белую руку. — Встань, Багофан. Я больше не гневаюсь на тебя. Твоих дочерей я окружу вниманием и заботой, они не будут чувствовать себя пленницами. Твоя жена всегда сможет навещать их. Я верю, с помощью Гергиса ты быстро изловишь Митридата.

Багофан долго кланялся улыбающейся Лаодике, пятясь к дверям.

* * *

Домой Багофан пришел сопровождаемый дворцовой стражей.

Не отвечая на недоуменные вопросы супруги Багофана, воины забрали двух его дочерей и увели во дворец, не дав матери толком проститься с ними.

Багофан потом долго объяснял расстроенной жене причину случившегося. Пытался утешить тем, что быстро изловит Митридата и их дочери снова вернутся к ним.

Однако жена Багофана выразила сомнение в скором исходе этого дела.

— Вот уже пошел пятый год, как умер супруг Лаодики, — молвила она. — Все это время царица только и делает что науськивает на беглого сыночка всех своих приближенных, будто охотничьих собак. Гоняются они за ним по горам и долам как за оленем, а догнать не могут. Ты, кажется, настиг Митридата и людей его порубил, самого обезглавил. А глядика, Митридат вновь объявился по ту сторону Армянского Тавра. Не человек он, но — демон! Помогают ему духи гор, они летят за его конем, так пастухи говорят.

— Видел я как-то однажды круп убегающего Митридатова коня, не было над ним никакого Амэши-Спэнты. Выдумки все это! — возразил Багофан, хмуря черные брови. — Духи гор не спасли Митридата от моего меча. Жалею только, что умертвил его ударом в голову, надо было заколоть его как-нибудь иначе, а голову поберечь.

— Не терзай себя, — успокаивала Багофана жена, — ты сражался с Митридатом и убил его. Вспомни, Лаодика ведь узнала голову сына, ты сам говорил.

— Лаодика признавала, что у той головы лоб и губы ее старшего сына, — сказал Багофан. — То, что это точно голова Митридата, царица не утверждала. Она просто согласилась с мнением Мнаситея и тех, кто поверил в это. Вот и все.

— Я думаю, Багофан, дело вот в чем. Здесь не обходится без колдовства. Либо божественные Ахуры оберегают Митридата, придавая ему облик любого из воинов в момент опасности, либо в Митридата вселился бессмертный дух Фраваши, тогда Митридата никому не убить до Последнего Дня мира.

Рассуждения супруги не понравились Багофану, который был не столь суеверен.

— Не мели-ка чушь, Суратха, — заявил он. — Беглец Митридат рожден смертными отцом и матерью. С рождения и до двенадцати лет он рос на моих глазах вместе со своим младшим братом. Никаких божественных знаков и проявлений за эти годы замечено не было. А уж за царскими детьми было кому следить. Тут тебе и маги-жрецы, и ученые астрологи, и знахари всех мастей. Чего же они не узрели божественную Ахуру над старшим сыном Лаодики?

— Ты забыл про хвостатую звезду, которая появилась в ночном небе над Синопой, когда родился Митридат-старший, — напомнила мужу богобоязненная Суратха. — Разве это ни о чем не говорит? Вспомни также, как однажды в его колыбель ударила молния, так что даже загорелись пеленки. Сколько разговоров было после этого случая во дворце!

— Не верю я в бредни служанок, — отмахнулся Багофан, — а хвостатые звезды за последние годы пролетали по небу несколько раз. Одна такая звезда пробила кровлю царской конюшни и упала в лошадиные ясли. Хорошо, лошадей выгнали на выпас, а то одну из них этот небесный подарок мог запросто убить. На деле хвостатая звезда оказалась камнем чуть больше дыни, притягивающим к себе все сделанное из железа. Камень поместили в храм Гефеста. Сначала люди валом валили посмотреть на него, а теперь мало кто помнит о нем.

Суратха благоразумно не стала продолжать этот разговор, видя, что ее супруг готов бросить вызов самому Ахурамазде и шести светлым божествам, сотворившим мир, лишь бы доказать свою преданность Лаодике. А может, доброй женщине стало жаль своих дочерей, оторванных от нее?

Спустя несколько дней Багофан покинул Синопу во главе отряда всадников. Путь его лежал в горную страну, именуемую Малой Арменией.

Вместе с Багофаном ехали два верных человека гаушаки Гергиса, знавшие все тропы в тамошних горах. По словам Гергиса, знали они и местонахождение укромной долины, где укрывается лихое воинство Митридата.

Сам гаушака с другим отрядом двинулся обходным путем вдоль морского побережья, чтобы отрезать Митридату пути отхода в страну воинственных тасхов.

* * *

Известие о сыне, вновь объявившемся где-то в горах, сильно расстроило Лаодику, но печаль ее уменьшилась благодаря уверениям Гергиса, что Митридату не скрыться от него с Багофаном. К тому же горные хребты, обступившие узкую приморскую равнину с расположенными здесь греческими городами, казались царице далекой чужой страной.

Она прибыла в Синопу семнадцатилетней девушкой. Став женой понтийского царя, Лаодика за годы своего супружества не совершила ни одной поездки вглубь своей второй родины. Она не знала, какие земли лежат за этими горами, над которыми каждый день поднимается солнце, что за племена живут в горах и на равнине за ними. Ей так и не довелось побывать в древней столице Понта городе Амасии, поскольку город этот лежит далеко от моря.

С морем у царицы Лаодики были связаны самые лучшие воспоминания. В ее памяти навсегда остались бирюзово-зеленые морские волны у обласканных солнцем берегов Финикии. Там, в городе Селевкии, что на полноводной реке Оронте, она родилась, превратилась в стройную девушку с большими темно-синими глазами, впервые влюбилась, впервые испытала предательство…

Как она обожала кружиться в танце со своими подругами! Играть на кифаре и флейте, нарочно беря не ту ноту иди сбиваясь с ритма для того только, чтобы молодой учитель музыки подошел к ней и сделал замечание, мягко коснувшись рукой ее плеча. Он был так красив, этот Агамед с острова Родос!

Лаодика писала ему глупые записки на клочках папируса и подсовывала под дверь его комнаты. Однако Агамед никогда не позволял себе ничего лишнего, зная, что его воспитанница — царская дочь.

Сирийский царь Антиох Эпифан (что означает «славный»), отец Лаодики, много воевал. Из-за реки Тигр в его владения часто вторгались парфяне, из аравийских пустынь то и дело накатывались орды полудиких арабов, в Иудее постоянно тлело недовольство. Некогда могучее государство Селевкидов постепенно утрачивало свои владения в Малой Азии и на островах Эгейского моря. Не прекращались войны с Египтом из-за Келесирии.

После победы над Македонским царством римляне все больше вмешивались в дела азиатских правителей. Они диктовали свои условия Пергаму, Вифинии, Каппадокии и Понту. В Риме не желали усиления Селевкидской державы, памятуя о трудной войне с Антиохом Великим, дедом Антиоха Эпифана.

В этих условиях воинственный отец Лаодики стремился сблизиться с теми царями, которые были недовольны самоуправством римлян. Поэтому свою красавицу-дочь Антиох без раздумий отдал замуж за понтийского царя, набиравшего силу вопреки угрозам из далекого Рима. Слезы Лаодики, не желавшей ехать, как ей казалось, в страну диких нравов, не растрогали сурового родителя, замышлявшего очередную войну с Египтом и рассчитывавшего на помощь Понта. Такого предательства, такой черствости Лаодика никак не ожидала от своего отца, некогда носившего ее на руках, исполнявшего все ее детские прихоти.

Взгляды на жизнь у юной Лаодики поменялись, когда она стала понтийской царицей. Ей не понравился ни супруг, ни ее новые подданные, в основном персы и каппадокийцы, не знавшие греческого языка и поклонявшиеся огню и солнцу. Лесистые горы и холмистые равнины не радовали ей взор своей дикой первозданной красотой. И только море, омывающее мыс, на котором лежала Синопа, напоминало Лаодике ее отчий край, дорогую сердцу Селевкию.

Оттуда редко приходили весточки, да и те были однообразны: «Царь Антиох ведет войну с парфянами…», «Царь Антиох воюет с египтянами…», «Царь Антиох захватил Иерусалим…»

Потом царь Антиох умер, еще раньше умерла мать Лаодики.

В Сирии воцарился ее старший брат, тоже Антиох, но и он вскоре умер. Трон Селевкидов занял младший брат Лаодики Деметрий, который и не вспоминал, что где-то у Понта Эвксинского в тоске и печали влачит свои дни его сестра. Впрочем, и Деметрий недолго просидел на троне. Его убили заговорщики, как сообщили Лаодике сирийские купцы.

После смерти Деметрия и до смерти супруга Лаодики в государстве Селевкидов сменилось несколько царей. Все они грызлись с Египтом и парфянами, и все трепетали перед Римом, который твердой ногой стал в Азии, подчинив себе владения последнего пергамского царя Аттала.

Царь Митридат, муж Лаодики, был человеком разносторонне образованным. Он знал греческий язык, поклонялся греческим богам, в его свите было немало греков: философов, ученых, поэтов и музыкантов. Даже свое войско царь Митридат организовал на греческий манер. Покойный царь пользовался уважением знати и любовью народа, который дал ему прозвище Эвергет (что означает «благодетель»).

Здесь, на южных берегах Понта Эвксинского, эллины издавна существовали бок о бок с местными народностями, которых было великое множество. Жили здесь и персы еще с той поры, когда на эти земли распространялась власть могучей державы Ахеменидов. Ахеменидских царей сменили диадохи Александра Великого, которые без малого тридцать лет делили между собой царство непобедимого воителя, умершего в расцвете лет.

В то неспокойное время и возникло Понтийское царство между морем и горами Париадра.

Основателем династии понтийских царей стал Митридат Ктист (что означает «основатель») из княжеского персидского рода. Из всех преемников первого владыки Понта самым выдающимся, без сомнения, был Фарнак, его правнук.

Фарнак прославился тем, что всю жизнь воевал с малоазийскими династиями и присоединил к своему царству немало соседних земель. Именно он захватил приморский город Синопу и сделал его своей резиденцией. Прежняя столица Амасия, затерянная в горах, больше не устраивала воинственного Фарнака.

Римляне, опасаясь возросшего могущества Фарнака, принудили его заключить мир со всеми соседями. Вскоре после этого Фарнак умер и окрепшее царство наследовал старший сын Фарнака — Митридат по прозвищу Филопатор Филадельф. Новый царь, следуя традициям персидского царствующего дома, взял в жены родную сестру. За что и получил помимо прозвища «любящий отца» еще одно — «любящий сестру».

Супруга родила Митридату Филопатору Филадельфу четверых дочерей и ни одного сына. Поэтому, когда царь умер, понтийский трон занял его брат, носивший такое же имя. Это и был Митридат Эвергет, супруг Лаодики.

Лаодика немало еще при жизни своего мужа натерпелась от своих царственных родственниц, пытавшихся через своих мужей пробраться поближе к трону. Лаодику даже пытались отравить с целью подсунуть Митридату жену-персианку. Хорошо, евнух Гистан вовремя распутал все нити заговора.

Овдовев, Лаодика без церемоний обошлась с родней мужа. Одних велела казнить, других отправила в изгнание. Пусть все знают — она не прощает обид! Однако спокойней ей не стало. Лаодике было известно, что персидская знать ее ненавидит. Не без помощи друзей ее покойного мужа удалось скрыться старшему сыну, который вряд ли понимает, для чего он нужен тем, кто сидит в Амасии и выжидает.

«Для меня не столь опасен Митридат, скрывающийся в горах, сколько родственники моего умершего деверя, засевшие в Амасии», — размышляла царица наедине сама с собой.

Ей хотелось действовать и в то же время она боялась отпускать от себя Мнаситея, Дионисия, Гистана. Тех немногих, что были ей преданы. Персам она не доверяла, каппадокийцам тоже.

Между тем в царском войске были в основном персы и каппадокийцы. И совсем немного греческих наемников. Все они были размещены в Синопе. Сюда же были стянуты боевые корабли, все до одного. Так царице было спокойнее.

До Лаодики доходили разговоры персидских военачальников, которые, с неохотой выполняли приказы царицы-гречанки.

— Войско ждет не дождется, когда наконец возмужает твой сын Митридат-младший, — говорил Лаодике рассудительный евнух Гистан, — либо когда Митридат-старший, его брат, вернет себе трон отца. То, что войско пока в стороне, это хорошо. Но долго так продолжаться не может по той простой причине, что Митридат-беглец, возмужав, сделается очень опасен.

Лаодику также раздражали слухи о будто бы имевшем место отравлении ее супруга, которые не утихли и по прошествии стольких лет.

Подозрение в этом злодеянии падало на нее. Царица не знала, как бороться с этими слухами. У нее никогда и в мыслях не было избавляться от мужа, желать смерти своему защитнику от своры тайных и явных недоброжелателей, присутствие которых Лаодика ощутила сразу, едва ее нога ступила на набережную Синопы с палубы сирийской триеры.

Именно этот слух заставил кучку царских приближенных вскоре после погребения супруга Лаодики тайком бежать из Синопы в горы, прихватив с собой старшего сына царя. Эти люди, может, прихватили бы с собой и Митридата-младшего, но тот был болен тогда, и от него не отходили врачи.

Быть может, заговорщиков уверила в своей правоте погоня, посланная по их следу Лаодикой. Но разве могла царица поступить иначе? Пусть Митридат-старший не был ее любимым сыном, но и он был ей дорог.

Единственное, в чем можно было обвинять царицу, так это в подделке завещания умершего царя. Она вычеркнула имена всех опекунов царских сыновей, оставив лишь свое имя. Сделала это Лаодика ради собственной безопасности, ибо знала, как опасна власть в руках честолюбцев. Она приказала обезглавить многих друзей своего мужа, подозревая их в том же, в чем все вокруг подозревали ее.

Так, среди подозрений и страха, жила эта красивая женщина в своих царственных чертогах, давно забытая своей родней в далекой Сирии и ненавидимая родственниками мужа здесь, на берегах Понта Эвксинского.

Глава вторая. В ГОРАХ ПАРИАДРА

С той самой поры, когда его забрали из женских покоев на мужскую половину дворца, Митридат находился под опекой Тирибаза.

Этот загорелый воин с крючковатым носом, со шрамом на лбу обучал Митридата верховой езде, стрельбе из лука, владению мечом и дротиком. Все прочие педагоги приходили и уходили в определенное время, лишь Тирибаз находился при царском сыне неотлучно. Он даже спал с ним в одной комнате.

Младший брат Митридата рос болезненным мальчиком, поэтому он оставался в гинекее под присмотром врачей и материнских служанок дольше обычного.

Едва Митридату исполнилось двенадцать лет, в его жизни наступил резкий перелом.

Внезапная смерть отца, смятение во дворце, поспешные похороны и последовавшие за всем этим казни произвели на мальчика неизгладимое впечатление. Его красивая мать то лила горькие слезы, то с искаженным от гнева лицом сама допрашивала приведенных под стражей вельмож и их жен. Некоторых она хлестала по лицу веером из страусовых перьев, а какой-то знатной женщине повелела отсечь голову прямо на ступенях дворца.

Палач мигом исполнил приговор царицы.

Митридату запомнился тот страшный миг, когда меч с широким лезвием отделил голову от тела несчастной и она покатилась вниз по ступенькам с разинутым ртом и выпученными от ужаса глазами. Длинные черные косы волочились за ней, как две живые змеи.

Еще двух казненных женщин Митридат увидел на следующее утро. Они лежали на каменных плитах внутреннего дворика нагие, обезглавленные. Рабыни поливали плиты водой, смывая кровь в желобки для дождевой воды.

Митридата поразила не столько смерть этих еще не старых женщин, сколько поведение матери, вышедшей во двор и пинавшей их мертвые тела ногами на глазах у свиты.

В одну из ночей Митридат лег спать один в своей спальне. Слуга, убиравший помещение, сказал ему, что Тирибаза бросили в темницу.

Всю ночь из пиршественного зала доносился гул голосов и печальная музыка — там справляли тризну по умершему царю.

Под утро в спальне Митридата неожиданно появился Тирибаз, одетый как царский стражник. С ним были царский виночерпий Моаферн и конюх Сисина. На обоих были греческие шлемы и панцири. Они живо собрали ничего не понимающего Митридата в дорогу, переговариваясь вполголоса.

На рассвете хлынул дождь. Это помогло беглецам, взявшим в царской конюшне лошадей, незаметно выбраться из Синопы.

Так для юного Митридата началась пора скитаний по дальним селениям, укромным долинам и лесистым склонам гор, где далеко разносится звонкое эхо.

Сначала беглецы избегали встреч с людьми, будь то пастухи или купеческий караван.

Переправившись через широкую реку Галис, они осмелели, поскольку селения вокруг были сплошь каппадокийские. Жители этих мест редко спускались к морскому побережью, и можно было не опасаться, что кто-то донесет людям царицы о трех странных мужчинах и мальчике, явно опасавшихся погони.

Тирибаз объяснял своему воспитаннику их бегство как некую предосторожность от гнева царицы, потерявшей разум.

Митридат поверил Тирибазу, как привык верить всегда. К тому же он сам видел, на что способна его мать, в нее словно вселился злой дух. От ее взглядов Митридату делалось страшно.

Спутники Митридата, бывало, сидя у костра, делились впечатлениями о пережитом, полагая, что мальчик спит. Но Митридат часто притворялся спящим и слышал, что говорили взрослые.

— Не понимаю, зачем ты потащил за собой мальчишку, — говорил Тирибазу Сисина на одной из ночных стоянок, — уж ему-то не грозила смерть в отличие от нас. Мы рискуем, спасая свои жизни, а зачем рисковать ему в столь юные годы?

— Действительно, Тирибаз, — согласился с Сисиной Моаферн, — не лучше ли вернуть Митридата матери? Тогда слуги царицы оставят нас в покое.

— Я понимаю вас, друзья, — молвил Тирибаз, — и потому не осуждаю. Вы вольны покинуть нас с Митридатом, ведь вы оба не давали клятву его отцу находиться неотлучно при мальчике, что бы ни случилось. Конечно, царица Лаодика не желает зла своему сыну. Но, живя рядом с ней, Митридат вряд ли станет мужчиной и воином. Вы же видели, каким растет младший брат Митридата благодаря материнской опеке. Он не держал в руках ни лука, ни стрел, хотя ему уже десять лет. А к лошадям он боится подходить, не то что ездить верхом! Какой же он перс после этого!

— Оба сына нашего царя наполовину греки, ведь мать у них гречанка, — заметил Сисина. — Лаодика хочет дать своему младшему эллинское воспитание, это ее право.

— И все-таки старший сын нашего царя вырастет персом, а не греком, — упрямо произнес Тирибаз. — Так хотят его родственники, уцелевшие после расправ Лаодики, так хотел мой господин, отец Митридата. И так хочу я.

— Теперь понятно, почему ты похитил сына Лаодики, — усмехнулся Моаферн.

— Сколь бы ни были благородны твои цели, Тирибаз, — предостерег Сисина, — ты затеял опасное дело. Боюсь, как бы твоя преданность царю не погубила тебя и царского сына вместе с тобой. Разве мы трое сможем защитить Митридата от всех грядущих опасностей?

— Сомневаюсь, — вновь согласился с конюхом Моаферн. Но Тирибаз верил в свои силы и в способности друзей.

— Ты отличный наездник, Сисина, — говорил он, — благодаря тебе и Митридат сможет стать таким же наездником. Он сможет укротить любого скакуна, ускакать от любой погони. Я обучу Митридата владеть оружием — греческим и персидским. Так обучу, что ему не будет равных! Лишь небесный воитель Саошьянт сможет одолеть его. Моаферн, ты долгое время был лекарем, потом стал царским виночерпием. Отец Митридата приблизил тебя к себе, потому что ты разбираешься в ядах и противоядиях. Тебе по силам отравить кого угодно, тебя же отравить невозможно.

— Да, — промолвил Моаферн, — со мной всегда нужные травы. И потом, я так часто в своей жизни пробовал различные яды, что мой организм привык к ним, как к вину и молоку.

— Вот и я хочу, чтобы организм Митридата был таким же, — сказал Тирибаз. — Я хочу, чтобы никакой яд не мог его убить без всяких противоядий. Только так мы сможем защитить будущего понтийского царя от подлости и предательства.

— Это тоже завещал тебе покойный царь? — спросил Сисина.

— Нет, — ответил Тирибаз, — но вы сами утверждаете, что старшему сыну нашего царя выпала незавидная доля, так давайте подготовим Митридата к грядущим ударам судьбы. И кто знает, может, из него вырастет прославленный царь и полководец, подобный Александру Великому.

Друзья Тирибаза согласились участвовать в его замысле из благодарности и расположения к отцу Митридата, смерть которого была для них, как и для его сына, огромным ударом.

В ту ночь перед Митридатом впервые приоткрылась завеса над его будущим. Стала понятна цель, ради которой, по воле Тирибаза, ему предстояли опасности и лишения.

* * *

Край, куда забрался Митридат вместе со своими спутниками, все окрестные племена называли горами Париадра.

Несколько горных хребтов пересекали эту обширную страну с запада на восток, разделенные долинами, прорезанные ущельями и руслами горных быстротекущих рек. Светлые сосновые боры соседствовали здесь с дубовыми рощами. В низинах росли виноградники, а на высокогорных лугах — сочные густые травы.

Городов тут не было. Попадались лишь селения горных племен, самыми сильными из которых были моссинойки и тибарены. У тибаренов даже женщины сражались наравне с мужчинами.

Никто из понтийских царей так и не смог до конца покорить ни тех, ни других.

Между гор расстилались безлесные равнины и каменистые плоскогорья. По ним кочевали со своими стадами и кибитками скифины — народ, родственный скифам, живущим за горами Кавказа.

Проезжая по степным увалам, переправляясь через реки, переваливая через горные хребты, плутая по дремучим лесам, находясь в пути много-много дней, Митридат поражался обширности царства своего отца.

— Ты наследник этой державы, — говорил своему воспитаннику Тирибаз. — Тебе, как старшему сыну нашего повелителя, владеть этой страной. Но сначала, дружок, тебе надо подрасти и научиться тому, что должен уметь настоящий правитель.

Воспитатели Митридата обращались с ним так, как будто он был сыном всех троих. На него не кричали и не поднимали руку, действуя лишь убеждением и личным примером.

Так, Сисина скакал верхом вместе с Митридатом, показывая, как надо ездить без попоны и без узды. Он же падал с коня на всем скаку, чтобы мальчик убедился воочию, что можно при известном умении свалиться с лошади и не сломать себе шею.

Моаферн, начав приучать Митридата к ядовитым травам, пил горькие отвары вместе с ним. При головокружениях, тошноте и болях в животе Моаферн показывал, как можно облегчить себе страдания массажем рук, давал есть обезболивающие коренья. Всюду, где бы они ни останавливались, Моаферн обучал Митридата находить и распознавать целебные растения, подробно рассказывая об их свойствах.

Тирибаз, чтобы развить в Митридате ловкость и смелость, брал мальчика с собой на охоту. Он учил его бесшумно подкрадываться, нападать из засады, метко поражать дичь из лука.

К тринадцати годам Митридат стрелял из лука не хуже самого Тирибаза. В пятнадцать лет он убил своего первого медведя, выйдя на него с копьем и кинжалом.

Митридат поражал неприхотливостью, ночуя под открытым небом не только летом, но и зимой. Он мог голодать по нескольку дней, мог подолгу обходиться без сна. Мог питаться одними травами и кореньями, мог есть одно сырое мясо. Физически он окреп настолько, что в шестнадцать лет мог взвалить себе на плечи двух взрослых мужчин, без особого усилия рвал кожаные ремни и одним ударом мог свалить быка.

Когда Митридату исполнилось семнадцать лет, его свита намного увеличилась. Кроме Тирибаза, Моаферна и Сисины, с ним было еще три десятка воинов.

В основном это были бывшие разбойники, беглые рабы и преступники. Отторгнутые из мира людей, все они были вынуждены скитаться и прятаться в лесах, промышляя охотой и грабежом. Тирибаз собрал их вокруг себя, понимая, что в этом диком краю, среди зачастую враждебных племен нужно было иметь хоть какую-то силу, чтобы дать отпор.

Кроме этого отребья в отряде Митридата было также несколько молодых знатных персов, у которых были все основания опасаться мести царицы Лаодики. Ищейки Гергиса охотились за ними с таким же усердием, как и за Митридатом. Среди них были два брата — Фрада и Артаксар. Был здесь и сын казненной тетки Митридата, его звали Сузамитра.

Если Сисина и Моаферн полагали, что за годы скитаний о них начали забывать в Синопе, то Тирибаз был иного мнения. Этот человек, как волк, носом чуял опасность и загодя готовился к ней.

Однажды в одном из селений горного племени фасианов Тирибазу попался на глаза юноша как две капли воды схожий с Митридатом. Неизвестно, что наобещал Тирибаз старейшинам того селения, только они посадили на коней полсотни молодых воинов, поставив во главе двойника Митридата, и велели им следовать за Тирибазом.

После долгих и утомительных переходов по горам соединенный отряд вышел к реке Араке.

Там, в речной долине, были разбросаны селения племени алародиев. Одно из селений было разграблено фасианами. Воины Тирибаза помогли им в этом, благо такое им было не в диковинку.

Удачно начатый грабительский поход был продолжен уже во владениях племени таохов, затем на земле макронов. По пути к отряду примкнули еще две большие шайки грабителей. Тирибаз принимал всех.

Сисина и Моаферн, а вместе с ними и Митридат недоумевали, взирая на действия Тирибаза и выполняя его распоряжения. Их отряд увеличился до полутора сотен всадников, но был так обременен добычей, что вряд ли мог быстро передвигаться по сильно пересеченной местности.

Опасения вскоре подтвердились. Возле города Трапезунта на них вышла отборная царская конница.

Тирибаз словно ждал этого. Он живо разделил отряд на несколько групп, приказав прорываться в горы. Группа, в которой находились сам Тирибаз, его друзья и Митридат, после отчаянной скачки сумела оторваться от преследователей и затеряться в лесистых предгорьях гряды Чорух.

Удача сопутствовала Тирибазу и его людям, поскольку их лошади не были обременены тюками и узлами с награбленным добром. Фасианов же и всех прочих грабителей, не пожелавших расстаться с добычей, настигли и изрубили конники царицы, которыми предводительствовал сам хазарапат.

В горах северного Армянского Тавра Тирибаз присмотрел неприступную скалу, склоны которой с трех сторон обрывались в глубокие ущелья. С четвертой, более пологой, стороны густо рос хвойный лес, укрывавший, будто плащом, склон горы и вершины соседних более низких гор. Здесь, на широкой каменной площадке, покрытой мхом, Тирибаз велел своим воинам построить из камней и жердей три хижины и загон для лошадей. Сюда было решено свозить съестные припасы и фураж. За всем этим Тирибаз вознамерился отправиться в селения на равнинах, что расстилались от Армянских гор до Киликийского Тавра и могучей реки Евфрат. Страна эта называлась Каппадокия.

— Твой дед, царь Фарнак, уже было завоевал почти всю Каппадокию, но вмешались римляне и принудили понтиицев уйти с этих земель, — рассказывал Митридату Тирибаз, стоя с ним на обдуваемой всеми ветрами высоте, откуда открывался завораживающий вид на зелено-голубые дали, прорезанные извилистыми руслами рек. — С той поры Каппадокия находится под покровительством Рима, а каппадокийские цари сражаются на стороне римлян по первому их зову. Понтийские каппадокийцы говорят на том же языке, что и каппадокийцы равнин. Если бы не горы Армянского Тавра, разделяющие их, можно было бы считать все эти земли одной страной.

— А мой отец собирался завоевать Каппадокию? — спросил Митридат.

— Твой отец понимал, что Рим не позволит ему начать завоевание Каппадокии, — ответил Тирибаз, — поэтому он пошел на хитрость, выдав твою сестру Лаодику замуж за каппадокииского царя Ариарата, по прозвищу Эпифан. Ариарат не отличается крепким здоровьем, и твой отец верно рассудил, что в случае внезапной смерти Ариарата Каппадокия без войны перейдет к нему, ведь на троне будет сидеть его дочь или его внук.

— А далеко ли от Зонта до Рима? — поинтересовался Митридат.

— Очень далеко, — ответил Тирибаз, махнув рукой на северо-запад. — Много-много дней пути, причем не только по суше, но и по морю.

— Дальше, чем до Геллеспонта?

— Намного дальше.

— Как до Эллады?

— Еще дальше, Митридат. Юноша не скрывал своего изумления.

— Неужели Рим столь могуч, что его покровительство распространяется на такие дальние земли?

— Римляне жадны и коварны, — молвил Тирибаз, — но победить их можно. Македонцы, подняв восстание, перебили в битве римский легион, почти пять тысяч воинов. Аристоник, сводный брат пергамского царя Аттала, того, что завещал свое царство Риму, не пожелал отдавать Пергам римлянам и разбил в сражении целое римское войско. Он даже захватил в плен консула — так у римлян называются полководцы.

— Аристоник сумел отстоять свое царство? — с надеждой в голосе спросил Митридат.

— Нет, к сожалению, — после краткой паузы ответил Тирибаз, — Аристоник в конце концов погиб, и его царство теперь принадлежит Риму. Тебе было два года, когда это случилось.

— Значит, хотя Рим и далеко, но его владения тут рядом в Азии, — задумчиво проговорил Митридат, и в его голубых глазах промелькнула зловещая искорка. — Когда я стану царем, Тирибаз, я не пущу римлян дальше. Я даже изгоню их из Азии!

— Ты непременно станешь царем, мой мальчик, — сказал Тирибаз, стиснув плечо юноши своей сильной рукой. — Станешь и продолжишь дело своего отца и деда.

* * *

Как-то раз Сузамитра завел с Тирибазом и его друзьями речь о том, что если Митридат объявится в Амасии, тамошняя знать с великой охотой провозгласит его царем.

— Мне известны настроения моих родственников в Амасии, — молвил Сузамитра, — и я могу ручаться за успех.

— Я думаю, надо попытать счастья, — заявил Сисина, — не вечно же нам скитаться по этим горам. Да и Митридат уже возмужал.

— В том, что твои родственники готовы провозгласить Митридата царем, дабы досадить Лаодике, я не сомневаюсь, — высказал свое мнение осторожный Тирибаз. — Но у меня есть сомнения в другом: станет ли знать Амасии сражаться за Митридата с войском царицы. Лаодика ведь не будет сидеть сложа руки, узнав об этом.

Моаферн на этот раз согласился с Тцрибазом.

— Действительно, Сузамитра, готовность на словах и на деле — совсем разные вещи.

— Чего же вы хотите? — спросил Сузамитра. — Клятвы над огнем или заложников?

— Для начала пусть твои родственники отправят к нам в горы отряд всадников из числа своих слуг и телохранителей, — сказал Тирибаз. — А мы проверим их в деле. Начальствовать над ними будешь ты и Фрада. Кроме этого от твоей родни и друзей потребуется оружие и много звонкой монеты. Пора Митридату обзавестись собственными слугами и телохранителями, не помешает ему и одежда, приличествующая царскому сыну. Поговори сначала об этом с теми в Амасии, кто тяготится властью Лаодики, либо жаждет мести за пролитую царицей кровь.

С таким наказом Сузамитра, сопровождаемый верным слугой, отправился в Амасию.

Он отсутствовал больше месяца. Ожидавшие его на горе уже решили, что Сузамитра попался в руки людей царицы или предпочел скрыться, не найдя понимания в Амасии.

Каково же было удивление Тирибаза и его друзей, когда Сузамитра привел к ним две сотни хорошо вооруженных всадников. И вдобавок вереницу мулов, навьюченных провиантом и оружием. Привез он и деньги.

В одном из тюков оказалась одежда из дорогой ткани, расшитая золотыми нитками, — дар вельмож Амасии Митридату.

— Чудаки хотели подарить также тиару, наскоро изготовленную из золота, но я сказал им, что время для тиары еще не наступило, — поведал Тирибазу Сузамитра. Он весь светился горделивой радостью от с блеском выполненного поручения.

— Молодец! — похвалил Сузамитру Тирибаз и, кивнув на него Митридату, добавил: — Не забывай о нем, когда станешь царем.

Митридат, облаченный в роскошные одежды, с кинжалом в позолоченных ножнах на поясе, не мог скрыть своего восторга. Он уже порядком подзабыл, когда последний раз красовался в подобном одеянии. Сколько лет минуло с той поры! Он уже не маленький мальчик, но умелый наездник и воин. Скоро у него, если верить Тирибазу, будет собственный отряд воинов.

Для того чтобы набрать в телохранители к Митридату персов и пафлагонцев, издавна составлявших основу войска понтийских царей, Тирибаз предложил продвигаться в долины рек Ириса и Лика. Там было больше селений, населенных персами. Там же пафлагонцы разводили своих быстроногих лошадей.

— Однако ж оттуда и до Синопы рукой подать, — опасливо заметил Сисина. — Что, если соглядатаи Гергиса наведут на нас воинов царицы? Кто знает, повезет ли нам еще раз?

Моаферн промолчал, но было видно, что он согласен с Сисиной.

— Ты же сам возмущался, что скитания по горам тебе надоели, — напомнил Сисине Сузамитра. — Прячась и убегая, Митридат вряд ли станет царем.

Решающее слово было за Тирибазом:

— Теперь мы не шайка разбойников, а небольшое конное войско. И во главе этого войска стоит будущий понтийский царь. Пришла пора Митридату познакомиться поближе со своими подданными. Мы не станем безоглядно бросаться навстречу опасностям, но не будем и бегать от них. Время выжидания закончилось, пришла пора действий.

Глава третья. МАТЬ И СЫН

С началом зимних дождей царская конница возвратилась в Синопу, причем не с пустыми руками. На равнине у города Амасии Багофану удалось захватить в плен Митридата и рассеять его отряд. Правда, сподвижники плененного царевича, отступая, перебили стрелами многих воинов царицы и ранили самого Багофана.

Предоставив Гергису и его людям ловить разбежавшихся смутьянов, Багофан немедленно повернул коней к Синопе, спеша обрадовать свою повелительницу таким проявлением своей преданности.

Днем Митридата везли верхом на коне в плотном кольце из тридцати конных воинов. Ночью пленника укладывали спать связанным в одном шатре с Багофаном. Вокруг шатра, сменяясь каждые два часа, дежурили те же тридцать телохранителей хазарапата. В Синопу прибыли под вечер.

Дворец, окутанный полумраком и дремой, наполнился топотом множества ног, стуком дверей и бряцаньем оружия. Громкие голоса эхом отдавались в высоких сводах. В переходах мелькали огни факелов, высвечивая красноватые блики на шлемах и щитах греческих гоплитов, несущих стражу в дворцовых покоях.

Лаодику подняли с постели испуганные служанки, решившие, что во дворец ворвались заговорщики. Потом появился Гистан и успокоил полуодетую, с неприбранными волосами царицу. Увидев его, угомонились и служанки.

Когда евнух сообщил о том, что Багофан пленил Митридата и что пленник находится во дворце, Лаодика едва не лишилась чувств от переполнившей ее радости. Кое-как совладав с собой, царица велела рабыням привести ее в надлежащий вид.

— Я должна увидеть Митридата, — заявила она Гистану.

— Это можно сделать и утром, госпожа, — мягко заметил Гистан, видя, что у царицы дрожат руки от сильного волнения.

Но Лаодику обуревало нетерпеливое желание убедиться собственными глазами в истинности слов евнуха. Да и какой сон, если ее беглый сын здесь, во дворце! Она не видела его долгих пять лет. Нет, ждать она не может!

Сопровождаемая Гистаном и двумя служанками, Лаодика поспешила на мужскую половину дворца.

Там царицу встретил Мнаситей и несколько телохранителей-греков.

— Где он? — с ходу спросила македонца Лаодика.

— Здесь, — коротко ответил Мнаситей и указал на тяжелую, обитую узорной медью дверь в другой зал.

Лаодика устремилась туда.

Мнаситей почтительно уступил ей дорогу, греческие стражи распахнули перед ней двери.

Увидев перед собой Багофана и много персидских воинов в башлыках и чешуйчатых панцирях, Лаодика замерла на месте. Персы все как один отвесили царице низкий поклон.

— Я выполнил твое повеление, о Божественная! — став на одно колено, проговорил Багофан. — Митридат не ушел от меня.

Заметив кровь на руке хазарапата, Лаодика слегка побледнела, голос ее дрогнул:

— Где мой сын? Как ты посмел убить его, негодяй!

— Митридат жив, моя царица, — смущенно промолвил Багофан. — Я передал его в руки твоей стражи. А эта кровь моя, я был ранен стрелой.

— Гистан, награди Багофана и всех его воинов, — тут же приказала евнуху Лаодика, затем повернулась к Мнаситею: — Я хочу видеть Митридата. Немедленно!

Македонец молча склонил голову в гривастом шлеме, приложив руку к груди, всем своим видом говоря: «Повинуюсь!»

Лаодика нашла Митридата в небольшом помещении, позади тронного зала, скованного цепями по рукам и ногам.

Кузнец и его подручные только-только закончили свою работу, собираясь уходить, когда на пороге комнаты возникла царица, освещенная высоко поднятыми у нее за спиной факелами. В свете факелов хищно поблескивали наконечники копий в руках сопровождавших царицу воинов.

Движимая любопытством Лаодика приблизилась к пленнику, который медленно поднялся со стула, также взирая на царицу. При этом послышался слабый звон цепей.

— Света! Дайте больше света! — нетерпеливо воскликнула царица, раздраженно отмахнувшись от Мнаситея, негромко предупредившего ее: «Осторожно, этот малый невероятно силен!»

Стражники с факелами встали по бокам от пленника.

Он стоял, слегка щуря большие глаза, облитый желтым сиянием потрескивающего пламени.

Лаодика увидела перед собой высокого, крепко сложенного юношу с густой вьющейся шевелюрой золотистого цвета. Глядя на его прямой выступающий вперед нос с широкими ноздрями, тяжелый подбородок, Лаодика узнавала в нем своего мужа. Она узнала также этот упрямый росчерк губ и бровей — совсем как у нее. И цвет кудрей юноши был очень схож с цветом ее волос. Сомнений не было: это был ее сын. Ее старший сын!

И все же Лаодика спросила пленника, пытливо глядя ему в очи:

— Ты узнаешь меня?

— Да, — прозвучал негромкий ответ. — Ты моя мать.

«О Зевс и все боги, как у него изменился голос!» Лаодика сразу узнала в этих повзрослевших чертах облик своего сына, но голос стоящего перед ней человека, закованного в цепи, был чужим. Чужим было и выражение его глаз.

У Лаодики стеснило грудь и непрошеные слезы набежали ей на глаза.

Свита царицы хранила молчание. Замерли с согбенными спинами царские слуги с клещами и молотами в руках. Переминались с ноги на ногу факельщики.

— Ну вот, мы и встретились, сын мой, промолвила дрогнувшим голосом Лаодика. — Злые люди отняли тебя у меня, как отняли жизнь у твоего отца. Однако боги справедливее людей, они рано или поздно все расставят по своим местам. Убийцы получат по заслугам, клеветники умолкнут, сын возвратится к матери. Я часто вспоминала тебя, Митридат. — Руки Лаодики, слегка подрагивая, ощупывали лицо и плечи пленника, словно этими прикосновениями царица хотела убить в себе последнее сомнение, хотела до конца поверить в реальность происходящего.

Растроганный Митридат взял руку матери в свои огрубевшие ладони и прижал к щеке, потом стал покрывать ее поцелуями. При этом слезы крупными градинами катились у него по лицу, загорелому и обветренному.

Звон цепей вывел Лаодику из себя. Она гневно обернулась к Мнаситею.

— Почему мой сын в цепях? Снять немедля!

Мнаситей пробурчал что-то себе под нос и повторил приказ тюремщикам.

Тюремщики суетливо принялись снимать с пленника цепи. Комната наполнилась стуком молотов по переносной наковальне.

Ожидая, когда Митридата избавят от оков, Лаодика обратилась к Гистану и Мнаситею:

— Ну что, есть сомнения в том, что это мой сын?

Мнаситей с ухмылкой пожал плечами, не желая ни соглашаться, ни отрицать.

Гистан хмуро произнес:

— Сходство, конечно, большое. Только что из того? Теперь это не наивный маленький мальчик.

«Да, это уже не маленький мальчик, — думала Лаодика, ведя за руку вновь обретенного сына к себе на женскую половину. — Митридат такой сильный и мужественный! Он станет моей опорой и защитой. От моего младшего проку мало».

* * *

В гинекее сильно пахло благовониями. Шаги приглушались мягкими коврами. На стенах также висели большие персидские ковры с причудливыми узорами по красному и желтому фону. Всюду стояли бронзовые жаровни с горячими углями. Окна на ночь были закрыты ставнями, чтобы налетавший с моря ветер не задувал светильники на высоких подставках.

Рабыни, несмотря на поздний час, приготовили сыну царицы ванну с теплой водой, смягченной ароматной эссенцией. Пока Митридат смывал с себя пот и грязь в соседней комнате, под присмотром Лаодики слуги выставляли на небольшие переносные столы самые изысканные кушанья. Принесли и вино в больших темнолаковых кратерах, разбавленное на три четверти водой, как было принято у эллинов.

Молчаливый толстый евнух с гладким лоснящимся лицом принес Митридату, уже выбравшемуся из ванны, чистую одежду. И сразу же удалился, отвесив низкий поклон.

Прежде чем одеться, Митридат тщательно вытер полотенцем длинные волосы, потом стал вытирать себя, скользя босыми ногами на мраморном полу купальни.

Неожиданно из-за дверной занавески бесшумно появилась золотоволосая пышнобедрая женщина, вся блиставшая золотом украшений.

Митридат вздрогнул при ее появлении и неловким движением прикрыл тем, что было у него в руках, свою наготу. Он не сразу узнал свою мать, которую сильно изменили подкрашенные сурьмой брови и ресницы, подведенные краской глазные веки: зеленой — нижние, сиреневой — верхние. Уста царицы полыхали ярко-малиновой помадой.

Вместо обычного белого пеплоса со множеством складок, в каком Лаодика предстала перед сыном в первый раз, на ней было облегающее фиолетовое платье до щиколоток с длинными разрезами на бедрах. Ее обнаженные руки были унизаны браслетами от кисти до плеча. Роскошной груди царицы было тесно в узком платье, и она бесстыдно выпирала наружу, едва прикрытая двойным ожерельем из драгоценных камней.

Волосы, ровно подстриженные до плеч, были скреплены на лбу диадемой.

Для своих сорока лет Лаодика выглядела великолепно, а ее наряд и нанесенная на лицо косметика еще больше молодили царицу.

Видя, что ей удалось произвести на сына должное впечатление, Лаодика смело подошла к Митридату и как ни в чем не бывало предложила ему свою помощь. Не дожидаясь ответа, Лаодика принялась вытирать полотенцем, отнятым у Митридата, спину и плечи. При этом взгляд Лаодики незаметно, но цепко осматривал нагое тело юноши, отыскивая ей одной известные приметы. Вот, родинка на предплечье, вот еще одна на спине. А это что за шрам на груди? У ее сына такого не было.

— Откуда у тебя этот шрам, Митридат? — спросила царица, коснувшись пальцами отметины в виде серпа.

— Медведь поранил когтями, — небрежно ответил юноша и тут же горделиво добавил: — У меня сломалось копье, но я одолел зверя одним кинжалом.

— О мой мальчик! — с состраданием промолвила Лаодика. — А этот шрам, откуда он?

Рука царицы дотронулась до бедра Митридата.

— Это на меня напал горный лев, — сказал Митридат и показал другой шрам на руке. — И эту царапину мне тоже оставил горный лев. Их много водится в Армянских горах.

— Да ты весь покрыт шрамами, мой бедненький, — с жалостливым изумлением молвила Лаодика, увидев еще один след от раны на ноге Митридата повыше колена. — Что за зверь поранил тебя здесь?

— Это не зверь, это осталось от стрелы, — спокойно пояснил Митридат. — В горах произошла стычка с моссинойками. Мы похитили у них целый гурт овец. Нас настигли, пришлось защищаться.

Царица понимающе покивала головой в диадеме. «Неужели это мой сын? — промелькнуло у нее в голове. — Он больше похож на простолюдина, на разбойника. Моему мальчику не по силам все то, о чем он рассказывает. Митридат был такой нежный и ласковый. И у него не было такого ужасного акцента! А родимые пятна?.. Да разве мало людей на свете с похожими родимыми пятнами».

Сомнение, закравшееся в сердце Лаодики не давало ей покоя: сын или не сын? Как узнать? Как проверить? Сходство черт уже не казалось царице неоспоримым доказательством теперь, когда ее взору открылись столь явные подтверждения буйной жизни этого человека. К тому же ее очень смущал акцент в речи Митридата. Ее настоящий сын свободно изъяснялся на греческом, ведь на этом языке он учился говорить.

— Ты знаешь персидский? — спросила Лаодика, продолжая обтирать Митридата полотенцем.

— Знаю, — признался юноша.

— Наверное, лучше, чем греческий?

— Да, греческий я изрядно подзабыл. В горах мне чаще приходилось объясняться на персидском и армянском. Еще я изучил наречия халибов и тибаренов.

— А… Тирибаз еще жив?

— Жив.

— Он все это время был с тобой?

— Да.

— Почему тогда Тирибаз позволил моим воинам захватить тебя в плен?

— Тирибаза не было с нами, когда всадники Багофана напали на нас. Тирибаз отправился искать переправу на реке, а мы оставались на равнине. Отряд Багофана заметил нас с холмов. Они прятались за лесом, поэтому мы не заметили их вовремя. Когда за нами началась погоня, мой конь, угодил передней ногой в нору суслика и свалился наземь. Ну и я вместе с ним. — Митридат широко улыбнулся, блеснув белыми зубами.

— Кто был с тобой еще, кроме Тирибаза?

— Сисина и Моаферн.

— Эти негодяи помогли бежать Тирибазу, над которым висело подозрение в отравлении твоего отца, — сурово произнесла Лаодика. — Они же вместе с Тирибазом выкрали тебя, сын мой. Эти люди всегда ненавидели меня. Представляю, какими словами они отзывались обо мне, желая сделать тебя, Митридат, моим заклятым врагом.

Лаодика перестала вытирать сына полотенцем и заглянула в его чистые голубые глаза. Все же как он похож на отца и на нее! Как величаво держится. Вот что значит царская кровь!

— Ты рад, что вновь обрел свою мать? — любуясь сыном, спросила царица. — Ты не держишь зла на меня?

Вместо ответа Митридат заключил Лаодику в объятия такие крепкие, что у нее перехватило дыхание.

«А он и впрямь необычайно силен!» — восхищенно подумала царица.

* * *

За ужином Лаодика сидела напротив Митридата, продолжая осторожно расспрашивать его:

— Ты помнишь своего брата? — Митридат утвердительно кивнул, жуя айву. — Во дворце ему дали прозвище Добрячок. Забавно, правда? Вот он обрадуется твоему возвращению.

Затем Лаодика упомянула о сестрах Митридата.

— Признайся, Митридат, ты наверно уже не помнишь, как они выглядят? Вероятно, забыл даже их имена?

Митридат отложил сладкий пирог и взглянул на мать, что-то припоминая.

— Мою старшую сестру зовут Лаодика. Я помню, как она учила меня читать, — неторопливо вспоминал Митридат. — Другую сестру зовут Антиоха, она была любимицей отца. Всегда такая веселая! Следующая по возрасту идет Статира. С ней мы часто ссорились, и она царапала меня ногтями, как дикая кошка. — Митридат улыбнулся. — Потом идут младшие сестры — Роксана и Ниса.

Обе похожи на отца, особенно Ниса. Я не ошибся, мама? Лаодика смахнула с глаз слезы и с улыбкой кивнула:

— Все верно, сын мой. Ты не ошибся. Завтра ты увидишь брата и сестер.

Митридат снова принялся за еду, таких вкусных яств ему не приходилось пробовать в своих скитаниях. Он с жадностью поглощал все, что стояло перед ним на столе. Съедал и то, что приносили на подносах молодые рабыни, бросавшие на юношу, уплетавшего за обе щеки, любопытные взгляды. Выпив три полные чаши виноградного вина, Митридат слегка захмелел, у него на щеках загорелся яркий румянец.

Высохшие волосы завились у него пышными кудрями. Глаза блестели от обильных возлияний, отчего бывший беглец преобразился, будто распустившийся цветок.

Лаодика пожирала сына восхищенным взглядом. Такой сильный и красивый! Сомнения больше не мучили царицу: конечно, это ее Митридат. Иначе и не может быть. Вот только Гистан отчего-то не разделяет ее радости: маячит со своим хмурым лицом!

— Ступай прочь, Гистан, — сказала евнуху Лаодика. Гистан неохотно подчинился.

— Выпьем еще вина, сын мой, и возблагодарим богов, соединивших нас вновь назло нашим врагам. — Царица подставила свой кубок виночерпию.

Подставил и Митридат свою чашу под струю янтарного вина. Это вино — не чета той кислятине, что доводилось ему пить в бедных хижинах пастухов и охотников.

— Я не раз мысленно просил Ахурамазду помочь мне вернуть ся в Синопу, — признался матери Митридат, осушив свою чашу, — но я не предполагал, что Светлый Бог сделает это таким образом. Лаодика отставила недопитый кубок, взглянув на сына с неудовольствием.

— Так ты молился в горах этому дикому богу, позабыв наших эллинских богов?! Стыдись, Митридат! Ты потомок македонских и сирийских царей, не пристало тебе взывать о помощи к божеству варваров.

— Тирибаз говорил мне, что по отцу мой род восходит к знатному персу Отане, сыну Сухры, который вместе с пятью сообщниками в давние времена помог Дарию, сыну Гистаспа, захватить персидский трон, — как бы в оправдание молвил Митридат, опустив глаза. — Поэтому я и молился божествам персов, поскольку понтийские цари — преемники царей персидских. Так рассказывал мне Тирибаз.

— Про моих предков Тирибаз тебе, конечно, не рассказывал, — усмехнулась Лаодика. — А между тем именно мои предки некогда сокрушили царство Ахеменидов, на месте коего возникла обширная держава Селевкидов. Так чьи родоначальники выше и достославнее — мои или твоего отца?

Митридату не хотелось огорчать свою красивую мать, и он сказал, что ее предки выше и достойнее отцовских. Лаодика просияла.

— Я вижу, Тирибаз порядком забил тебе голову своими бреднями, сын мой, — говорила царица, провожая Митридата в его опочивальню. — Придет время, я поведаю тебе о твоем славном деде с моей стороны и об основателе династии Селевкидов, непобедимом Селевке Никаторе (что означает «победитель»). Разве может сравниться с ними какой-то Отана? Даже смешно говорить об этом!

Мать и сын, оба захмелевшие, остановились у дверей в опочивальню.

Лаодика пожелала сыну приятных снов, лаская кокетливым взглядом. Она опиралась на руку Митридата и не торопилась уходить. Запрокинув голову, царица несколько раз провела языком по своим открытым устам, призывая сына к поцелую.

Служанки, сопровождавшие царицу, смущенно опустили глаза.

Лаодика, заметив, что присутствие рабынь делает Митридата несмелым, раздраженно махнула на них рукой: «Уйдите!» Они бесшумно исчезли.

Светильник, стоящий на бронзовой подставке между двух колонн, вдруг замигал, масло в нем зашипело. Узкий коридор в его неярком свете стал более похож на склеп.

Лаодика запустила руку в юношеские кудри, мягко сближая его голову со своей. Ее грудь учащенно вздымалась.

Увидев совсем рядом эти полузакрытые колдовские глаза с трепетными ресницами, алебастрово-белый лоб, алый приоткрытый рот, Митридат потерял самообладание и приник губами к материнским устам. Вино и благовония кружили ему голову, все тело пронизали возбуждающе-волнительные искры. Такого с ним еще не бывало.

Лаодика продлила поцелуй, обвив шею сына руками и не в силах бороться с нахлынувшим на нее плотским вожделением. Привычка ублажать свои капризы сыграла с подвыпившей царицей, истомившейся по мужским ласкам, дурную шутку. Очарованная Митридатом, она в этот миг была способна воспринимать лишь его мужскую сущность, но никак не свое с ним родство.

Внезапно появившийся евнух Гистан властной рукой разнял целующихся. Оттолкнув к стене Лаодику и отворив Митридату дверь в спальню, он с ворчливой язвительностью произнес, словно перед ним были расшалившиеся дети:

— Мне кажется, вы увлеклись. Между тем уже далеко за пол ночь, и вас давно дожидаются мягкие ложа. Митридат с пылающим лицом попятился и скрылся в спальне. Евнух преградил дорогу Лаодике, которая хотела последовать за сыном.

— Одумайся, царица! — прошипел он. — Ты ведешь себя как куртизанка!

— Ты возомнил себя равным мне, скопец? — сверкнула глазами Лаодика и сорвала с головы диадему. — Тогда надень хотя бы вот это, чтобы твой облик соответствовал твоим словам! Или я не вольна поступать как хочу у себя во дворце!

— Всему есть предел, царица, — назидательно промолвил Гистан.

— В том числе моему терпению, — воскликнула Лаодика. — Прочь с дороги! Не тебе влезать в отношения женщины и мужчины, ибо ты сам — ни мужчина, ни женщина.

Царица обеими руками вцепилась в одежду евнуха и отшвырнула его в сторону. Снедавшее ее нетерпеливое желание придало Лаодике сил.

Видя такое помутнение разума царицы, Гистан больше не пытался удерживать ее, лишь процитировал ей вослед строку из «Медеи»: — Какое зло вы сеете, Эроты!..

Повалившись на широкое ложе под кисейным балдахином, Митридат еще какое-то время слышал возню и раздраженные голоса за дверью. Потом он провалился в забытье, как в черную яму.

Ему снился удивительный сон, словно продолжавший бывшее с ним наяву. Он плыл нагим по теплым волнам, и рядом с ним плыла восхитительная белокожая женщина с большими глазами. Ее обнаженное тело было прекрасно, ее уста целовали его точь-в-точь, как это делала мать у входа в спальню.

Незнакомка и внешне очень напоминала царицу. Это пробуждало в юноше противоречивые чувства: он разрывался между стыдом и соблазном. По мере того как обладание этой женщиной доставляло ему неизведанное доселе наслаждение, Митридат старался продлить эти сладостные мгновения, сливаясь воедино с упругой женской плотью.

Иногда он вздрагивал, чувствуя запахи и слыша звуки, приходя в себя после потока непередаваемых ощущений и видя под собой раскрасневшееся женское лицо с разметавшимися волосами, до боли знакомое и родное. Ему делалось страшно от того, что он бесстыдно соединился своим естеством с чревом породившей его женщины. Что он вот уже сколько времени предается кровосмесительной связи!

«Я сплю или нет?» — мысленно спрашивал себя Митридат, не сознавая, что произносит это вслух.

«Ты спишь, мой мальчик, — шептал в ответ материнский голос. — Это всего лишь сон. Не переживай. Только во сне возможно такое!»

Митридат, страшно волнуясь от такого единения с материнским телом, начинал было просить прощения за свою ужасную дерзость, но голос Лаодики ласково успокаивал его: «Не надо слов, сын мой. Не надо слов… Мне приятны всякие проявления твоей любви ко мне, а такие особенно. Продолжай же!.. Продолжай!..»

Повинуясь не столько этим словам, сколько необузданной страсти, заполнившей все его существо, Митридат с новой силой окунался в блаженство, боясь одного, что сон вот-вот закончится. Дивный, восхитительный и такой осязаемый сон!

На рассвете, бесшумно ступая мягкими башмаками, в опочивальню вошел Гистан.

Он остановился возле ложа, на котором среди смятых одеял и простыней в самых недвусмысленных позах лежали мать и сын. Оба крепко спали, обняв друг друга. Белая согнутая в колене нога Лаодики с округлой лодыжкой покоилась на загорелом животе Митридата, а ее голова лежала у него на плече. Сон, видимо, одолел обоих лишь под утро.

Евнух скорбно покачал безбородой головой в круглой шапочке и принялся будить Лаодику. Это удалось ему не сразу.

Наконец царица открыла глаза и села на постели. На ее опухшем заспанном лице темнели пятна размазанной сурьмы. Растрепанные волосы топорщились на голове. Она угрюмо взглянула на евнуха и немного сиплым голосом промолвила:

— Не тебе судить меня, Гистан. Я знаю, что порочна и легкомысленна. Когда-то соблазнила младшего сына, теперь вот старшего…

Лаодика тяжело вздохнула, подавив зевок тыльной стороной ладони.

— Я распорядился приготовить тебе горячую ванну, госпожа, — негромко сказал Гистан, глядя в пол.

— Благодарю, — сказала Лаодика. Она встала и завернулась в простыню.

Гистан поднял с пола платье царицы, ее сандалии, золотые украшения. Он отошел к двери и там ждал Лаодику.

Перед тем как покинуть спальню, царица задержалась над спящим сыном.

— Завидую той женщине, что будет его женой, — промолвила она и накрыла Митридата одеялом.

Гистан удивленно посмотрел на прошедшую мимо него Лаодику с простыней на плечах, вышел за ней следом и прикрыл за собой дверь. Лаодика сразу направилась в купальню.

Гистан, отдав ее вещи служанкам, отправился в трапезную на мужской половине дворца. Наступило время завтрака.

За столом с главным евнухом, как всегда, сидели Мнаситей и Дионисий.

— Как спалось, Гистан? — спросил секретарь, заметив у того сердитое выражение лица.

— Какой тут сон, когда Митридат во дворце, — посетовал Гистан. Его сотрапезники сразу догадались, что евнух имеет в виду старшего сына Лаодики.

— Надеюсь, царица поладила с Митридатом? — поинтересовался Мнаситей.

— О да! — ядовито усмехнулся Гистан. — Мать и сын достигли полнейшего единения, клянусь Гелиосом!

Глава четвертая. ОБЫЧАЙ

Митридат, пробудившись, сначала не мог понять, где он находится и почему у него такая тяжелая голова. Постепенно события прошедшего дня восстановились у него в памяти: как его везли связанного по вечерним улицам Синопы, потом вели по переходам дворца, заковали в цепи… Вспомнилась мать, беседа с ней за столом. Попутно в голове Митридата промелькнули смутные образы евнухов и служанок, приготовлявших ему ванну и прислуживавших за ужином. Он еще так много пил вина, такого сладкого и бодрящего!

Эта столь непривычная тупая боль в коленях и с внутренней стороны бедер, эта усталость в мышцах говорили только об одном — всю ночь с ним была женщина. Он пытался вспомнить ее лицо, что она говорила, как ее зовут. Но перед его мысленным взором все время возникала лишь одна женщина — царица Лаодика, его мать. Причем она вспоминалась Митридату и в одежде, и без нее!

«Неужели я провел ночь с собственной матерью?! — пришел в ужас Митридат. — Этого не может быть! Я помню, что за ней приходил евнух и мы расстались у дверей в спальню. Мы еще так упоительно поцеловались при расставании. Потом я лег и сразу заснул».

Митридат мучительно копался в мыслях, ища ответа на столь чудовищный вопрос.

Вдруг на него снизошло озарение. И сразу стало легче дышать. Ему же снился сон! Таких снов у него раньше не бывало. Во сне он обладал красивой женщиной, удивительно похожей на его мать. Ему еще так не хотелось просыпаться!

Но оглядев постель, Митридат сразу понял: то сладостное обладание происходило не во сне, а наяву. Прямо под собой Митридат обнаружил женский браслет, украшенный головой медузы Горгоны, такой он видел на руке у царицы Лаодики! И это рассыпавшееся ожерелье из бериллов было у нее на груди! Сладостный сон превратился в ужасную явь!

Митридат решил, что ночью мать пришла зачем-то к нему. Он же спьяну набросился на нее и обесчестил. Царица не стала звать на помощь, не желая выставлять в дурном свете своего недавно обретенного сына. Когда Митридат уснул, она тихонько встала и ушла в свою спальню, случайно оставив на ложе браслет и ожерелье.

У Митридата стало так гадко на душе, что будь у него под рукой меч, он без раздумий покончил бы с собой. Не зная, как посмотреть матери в глаза после всего случившегося, какими словами оправдать свой дикий поступок, Митридат терзался, не смея носа высунуть из спальни.

Солнце было уже высоко, когда евнух Гистан зашел за ним, приглашая на трапезу с царицей Лаодикой.

— Но сначала, полагаю, тебе не мешало бы ополоснуться, друг мой, — заметил евнух и как-то странно посмотрел на Митридата.

Митридат не стал возражать, найдя в этом пусть недолгую, но отсрочку. Так осужденный на казнь благодарит богов и людей за день и час, продлевающий ему жизнь.

Омывшись теплой водой и надев свежий хитон, пахнущий мирром, Митридат вступил в небольшой зал, где он уже угощался накануне поздно вечером.

Царица Лаодика блистала какой-то удивительной роковой красотой. Тени, искусно нанесенные у глаз, делали томным и завораживающим ее взгляд. На лбу и висках переливались блестящие блестки. Кожа на лице отливала матовой белизной, в ушах покачивались золотые серьги с рубинами. Волосы царицы покрывала тончайшая вуаль, наброшенная поверх диадемы.

На ней был просторный гиматий, достаточно прозрачный, позволяющий нескромному взгляду узреть все прелести этой красивой женщины.

Митридат, залившись краской стыда, отвесил матери низкий поклон. Ему казалось, что рабы и евнухи, стоящие вокруг, взирают на него с презрением и любопытством.

Лаодика ласково приветствовала сына и, подозвав к себе, запечатлела у него на лбу нежный поцелуй. Затем усадила Митридата рядом с собой.

— Как тебе спалось, мой милый? — расспрашивала она. — Что снилось?

Ее глаза, такие большие и жгучие, поглядывали сбоку на Митридата. Когда же ее рука, унизанная перстнями, слегка поправила нечесаные космы юноши, он вздрогнул и так и не осмелился поднести ко рту взятое с подноса яблоко.

— Что с тобой? — понизив голос, спросила царица. — Ты не болен?

— Н-нет, — с усилием выдавил из себя Митридат, не смея взглянуть на мать, сидевшую так близко от него и источавшую тончайший аромат восточных притираний.

— Ты не ответил на мой вопрос: тебе снилось что-нибудь? — напомнила царица.

Митридату стало трудно дышать, уши и лицо у него полыхали огнем. Так и есть, он надругался над матерью — над этой самой красивой женщиной на свете! — и она хочет теперь допытаться у него, помнит ли он, ее сын, что вытворял с ней на ложе прошлой ночью. А может, она желает облегчить терзания Митридата, выдав его пьяную выходку за сон?

— Отвечай же, не бойся, — шепнула Лаодика, слегка встряхнув сына за руку. — Ты не мог спать в эту ночь без сновидений! Уловив в голосе матери ободряющие нотки, Митридат решился.

— Мне стыдно говорить об этом, — пролепетал он, тиская в ладонях яблоко, так что из него брызгал липкий сок, — но я действительно видел совершенно дикий сон.

— В чем же состояла его дикость? — тут же спросила Лаодика.

— Я был пьян и не совсем отчетливо все помню, — лепетал Митридат, оставив в покое раздавленное яблоко. — Мне казалось, что… То есть, я плохо соображал ночью и думал, что все это мне снится…

— Что — «это»? — безжалостно вставила Лаодика.

Митридат вздохнул поглубже, но не смог ничего вымолвить. Даже сказать такое было выше его сил!

Лаодика одним решительным жестом заставила удалиться всех слуг и служанок. Лишь Гистан остался стоять там, где стоял, скрестив руки на груди. Лицо старшего евнуха было бесстрастно.

— Ну же! Я жду. — Лаодика вновь встряхнула сына за руку.

И Митридат еле слышным голосом поведал, что ночью обладал матерью как женой, потеряв рассудок от вина.

Лаодика остановила сына, начавшего страстно молить ее о прощении, соглашавшегося принять любую кару.

— Полно, Митридат! — сказала она. — Это был сон. Всего лишь сон! Такое снится иногда, поверь мне.

— Я тоже думал, что мне это снится, — промолвил Митридат, впервые осмелившись взглянуть на мать, — но утром на ложе…

— Я знаю, — прервала его Лаодика. — Ты нашел мое ожерелье и браслет. Так?

Митридат кивнул.

— Мне не следовало приходить к тебе ночью, сын мой, — скорбным голосом произнесла Лаодика, погладив Митридата по руке. — Мы оба выпили слишком много вина вчера. Ты напрасно казнишь себя, мой милый. В случившемся между нами только моя вина, свидетель — Зевс. Не возражай!.. И не оправдывайся!.. Будем считать, что нам обеим привиделся, скажем так, странный сон. Забыть об этом мы, пожалуй, вряд ли сможем, зато в наших силах не разрушать возникшего между нами доверия, терзая себя такими воспоминаниями. Давай постараемся и в дурном отыскать хорошие стороны, дабы жить в мире со своей совестью. Ты согласен со мной? — Лаодика заглянула сыну в глаза.

Митридат кивнул еще раз.

— Вот и чудесно! — Лицо царицы на миг озарилось улыбкой. — Ты знаешь, наверное, про обычай персов, перенятый ими у мидийцев, по которому в среде царственных родственников не считается зазорным заключать браки между кровно близкими людьми. Отец может жениться на дочери, брат на сестре, сын на матери…

Митридат слышал о таком обычае от Тирибаза, поэтому молча покивал головой.

— Так вот, — продолжила царица, стиснув руку сына в своей, — будем считать, что этой ночью мы с тобой ненадолго вступили в такой брак. Надеюсь, тебе понравилась брачная ночь со мной?

— О да! — невольно сорвалось у Митридата, и он снова густо зарделся, Лаодика была польщена и не скрывала этого.

— Ты тоже был великолепен, сын мой! — прошептала она, наградив Митридата пылким взглядом из-под опущенных ресниц. Ее рука еще крепче сжала его пальцы.

От этого пожатия и взгляда, от услышанных слов голова бедного юноши пошла кругом, сердце заколотилось у него в груди. Так он желанен своей матери! И от близости с ним она вынесла не только горечь позора, но и наслаждение!

Осознание этого наполнило душу Митридата сладостью и страхом, ибо в этот миг он явственно ощутил, насколько ему желанна сидящая рядом женщина.

Находясь в плену столь кощунственных мыслей, Митридат мало ел, совсем не пил вино и часто отвечал невпопад на вопросы Лаодики.

Повинуясь воле царицы, слуги и служанки снова наполнили покой своей бесшумной расторопной суетой. Подавали новые кушанья, подносили большие фиалы с водой для ополаскивания рук.

Три рабыни-египтянки пели протяжную песню, подыгрывая себе на необычных струнных инструментах. Слова песни были непонятны Митридату, хоть он за время скитаний выучил несколько языков горных племен и знал немало слов из других наречий.

«Наверное, это египетская песня», — подумал Митридат.

С коренными египтянами ему встречаться не приходилось, хотя он встречал купцов из Египта. Все они были греками либо иудеями. После воцарения в долине Нила македонской династии Птолемеев коренным жителям этой страны достались в удел лишь тяжелые полевые работы, строительство и ремесла. Только жреческая каста сохранила свои привилегии и при Птолемеях.

В Египте довелось побывать Моаферну, когда он был чуть старше Митридата. От него-то Митридат и узнал о чудесах и богатстве этой далекой страны, окруженной раскаленными пустынями.

В разгар трапезы евнух Гистан куда-то исчез, но вскоре появился, приведя с собой стройного светловолосого юношу, почти мальчика. Лаодика при виде него шепнула Митридату:

— А вот и твой брат. Обними его!

Митридат поднял голову и встретился глазами со спутником Гистана.

Мальчик своей белоснежной кожей, длинными вьющимися волосами, глазами, совсем как у матери, более походил на девчонку. Митридат не дал бы ему и пятнадцать лет, таким хрупким и воздушным он ему показался.

Старший брат подошел к младшему и неумело прижал к груди. Братские объятия, видимо, получились слишком сильными, поскольку Митридат-младший невольно ойкнул, оказавшись в тисках могучих рук.

— Сядьте подле меня, дети мои, — позвала братьев Лаодика.

Оба Митридата повиновались, усевшись так, как пожелала царица, — по краям от нее.

Юноши ничего не ели, разглядывая друг друга. В глазах у обоих сквозили удивление и некое смущение, когда не знаешь, как нужно выказывать радость от встречи, даже если ее нет. Музыка смолкла.

В трапезной некоторое время был слышен лишь мягкий голос Лаодики, старавшейся разговорить своих молчаливых чад. Царица припоминала потешные истории из их детства, перечисляла любимые игрушки, называла по именам кормилиц, водившихся с обоими царевичами. Она улыбалась, дотрагиваясь то до руки одного, то до кудрей другого.

Митридат-младший, преодолев робость, все чаще отвечал на вопросы матери, смеялся над ее шутками и пробовал сам расспрашивать старшего брата.

Однако односложные ответы Митридата-старшего и его замкнутый вид подавляли все попытки сближения.

Лаодика все видела и все понимала. Ей пришлось пойти на хитрость и заведомую ложь, сказав своему младшему, что его старший брат недомогает. Благодаря этому Митридат-старший смог, наконец, покинуть застолье и уединиться там, где накануне он провел столь бурную ночь. Спустя час туда же пришла Лаодика. Она была одна. Между сыном и матерью произошел короткий разговор.

— Где мои украшения? — спросила царица.

Митридат извлек ожерелье и браслет из золы в потухшей жаровне и молча протянул Лаодике.

Царица взяла драгоценности и пытливо посмотрела на сына. Видя, что Митридата смущает одно ее присутствие, Лаодика направилась к двери.

Прежде чем уйти, она сказала:

— Ты навестишь своих сестер? — И после кивка Митридата добавила — Сегодня или завтра?

— Я хотел бы сегодня, — ответил Митридат.

— Гистан проводит тебя к ним, я распоряжусь. Меня, к сожалению, ждут дела государства.

По красивому лицу царицы промелькнула тень сожаления. Помахав сыну рукой, она скрылась за дверью.

Оставшись один, Митридат сел на скамью и обхватил голову руками. Он гнал от себя нечестивые мысли, но ему показалось, что в прощальном взгляде матери было что-то непристойное, что-то такое, что горячит ему кровь!

«Нет! Не может быть, — твердил себе Митридат. — Мне почудилось. Ведь мы же обо всем только что договорились. Мы же условились считать случившееся между нами данью древнему обычаю персов. И больше такое не повторится. Не должно повториться!»

Уверив себя в своей ошибке, Митридат немного успокоился. Однако настроение его от этого не улучшилось. Чудовищность содеянного продолжала давить на него страшной тяжестью.

* * *

Дела у Лаодики не ладились, и заботы о государстве волновали ее меньше всего в этот день, наполненный впечатлениями с самого утра. В результате с сокровищехранителем пришлось разговаривать царскому секретарю Дионисию, благо это ему было не в первый раз. И с гаушакой Гергисом, не сумевшим переловить всех тех, кто сопровождал скитальца Митридата, разговаривали в основном Мнаситей и Багофан, который, несмотря на рану, проявлял рвение в государственных делах.

Царица, лениво выслушав объяснения Гергиса, удалилась в свои покои, сославшись на головную боль.

— Такая же боль появится в скором времени и у нас, друзья, — многозначительно заметил Мнаситей после ухода Лаодики, — покуда Митридат будет пребывать во дворце. Этот юноша далеко не так прост, как кажется. Кто знает, что кроется за его сыновней привязанностью.

— Неужели царица не распознает своего сыночка? — высказался Гергис, понизив голос. — Она ведь неглупая женщина!

— К сожалению, Лаодика очарована Митридатом, а это верный признак, что чувства в ней довлеют над разумом, — мрачно промолвил Мнаситей. — Если Митридат не глуп, он попытается воспользоваться этим, чтобы захватить трон своего отца. Чем это может грозить всем нам, вы знаете.

— Надо помочь царице разочароваться в сыне, — сказал Багофан, более остальных беспокоясь за свое будущее: он столько времени гонялся за Митридатом.

— А может, женить Митридата на одной из твоих дочерей? — спросил вошедший в комнату Дионисий. — Такое родство привяжет беспокойного сыночка Лаодики к нам, и он порвет связи с отщепенцами, засевшими в горах, и со смутьянами в Амасии. Все равно перебить и тех и других мы не сможем при всем желании. Так хотя бы вырвем знамя из их рук!

Вельможи, все трое, с удивлением взглянули на секретаря, стоящего перед ними с навощенной дощечкой в руках. Первым отреагировал Мнаситей.

— Мудрый совет, клянусь Зевсом! — рассмеялся он и похлопал Багофана по плечу. — Такая уздечка, пожалуй, смирит старшего сына Лаодики. Как думаешь, Багофан?

Багофан с сомнением покачал головой, но ничего не ответил. Промолчал и Гергис, по своему обыкновению решив обдумать это наедине с самим собой.

Между тем тот, о ком они говорили, в это время шел дворцовыми переходами вместе с Гистаном в покои своих сестер.

Глава пятая. СЕСТРЫ

Своих младших сестер, Роксану и Нису, Митридат увидел в небольшом внутреннем дворике, обнесенном крытой колоннадой.

Девочки качались на качелях и не сразу узнали в широкоплечем статном юноше с загорелым лицом и спутанными кудрями своего старшего брата.

Когда Гистан сказал им, кто перед ними, сестры перестали качаться на кипарисовой доске и робко приблизились к Митридату. Обе разглядывали юношу с затаенным любопытством, подталкивая вперед одна другую.

Тринадцатилетняя Роксана была долговяза и нескладна. Ее длинные черные волосы были уложены в прическу, какие носят эллинки, но прическа успела растрепаться, и густые темные локоны свешивались ей на худенькие плечи с выступающими ключицами, будто лошадиная грива. Большой выдающийся вперед нос, доставшийся ей в наследство от отца, как и цвет волос, портил лицо девочки, на котором лучились одухотворенные зеленовато-голубые глаза под красиво изгибающимися бровями. Взгляд этих не по-детски серьезных глаз сразу привлек внимание Митридата.

У одиннадцатилетней Нисы в отличие от белокожей Роксаны была более смуглая кожа, но волосы у нее были светлее. Перехваченные сзади тесьмой, они мягкими волнами обрамляли круглое лицо девочки со слегка вздернутым носом и выступающими скулами. Ее чуть раскосые карие глаза были наивны и немного кокетливы. С пухлых губ не сходила простодушная улыбка. В то время как тонкие бледные губы Роксаны почти все время были плотно сжаты.

Сестры были одеты в короткие греческие хитоны: Роксана в желтый, Ниса в голубой. Такое одеяние лишь подчеркивало стройность одной и более округлые формы другой.

Младшая была более живая и непосредственная, она и начала первая расспрашивать Митридата. Надолго ли он у них? Где столько лет пропадал? Нравится ли ему в Синопе?

Митридат охотно отвечал на вопросы Нисы, ожидая, когда же с ним заговорит Роксана.

Наконец и Роксана спросила Митридата о чем-то давнем, видимо, запомнившемся ей еще с той поры, когда Митридату было двенадцать лет, а ей восемь.

Митридат с трудом вспомнил этот эпизод из далекого детства, поразившись тому, как цепко хранит в сердце чуткая Роксана благородный порыв своего брата, защитившего ее от злой собаки.

Смешливая Ниса стала дергать Митридата за плащ, привлекая его внимание к себе. Она спросила какую-то заведомую глупость и сама же засмеялась над этим.

Митридат неловко улыбнулся, не зная, отвечать или нет.

Его выручила Роксана, спросив:

— Где мама поселила тебя? — И, выслушав сбивчивые объяснения брата, добавила с улыбкой, впервые появившейся у нее на устах: — Жди, мы придем к тебе в гости! Будешь ждать?

Митридат согласно кивнул головой.

При прощании Роксана поцеловала брата совсем по-взрослому, слегка прикрыв глаза ресницами и склонив голову набок. Ее бледные щеки чуть-чуть порозовели, когда губы Митридата всего на миг коснулись ее несмелых губ.

Ниса, стесняясь, чмокнула Митридата в щеку и сразу же убежала.

Покидая дворик, Митридат оглянулся.

Роксана стояла у мраморной колонны, увитой плющом, и глядела ему вслед, прикрыв ладонью глаза от солнца.

Статира сидела перед бронзовым зеркалом, а молодая рабыня расчесывала ей волосы костяным гребнем, когда в дверях появился Гистан. Госпожа и служанка, оживленно о чем-то болтавшие, враз умолкли. Затем Статира неприязненно бросила Гистану: — Чего тебе? Говори поскорее и убирайся! Евнух с усмешкой поклонился и отступил в сторону. Статира увидела Митридата.

С ее уст сорвался возглас изумления. Мрачная надменность сменилась бурной радостью, так что сияющие девичьи глаза мгновенно преобразили эти дивные черты.

Вскочив со стула и отпихнув служанку, Статира заключила Митридата в объятия. Ее пушистые каштановые волосы щекотали ему лицо. Митридат совершенно растерялся от столь крепких объятий и запаха этих мягких волос, укрывающих спину Статиры.

Когда Статира расцеловала его в обе щеки, он и вовсе смутился. Статира в его детских впечатлениях запомнилась Митридату драчливой и неприступной. И вдруг — такая встреча!

Гистан деликатно удалился, уведя хлопающую глазами служанку за собой.

Брат и сестра остались одни.

Статира торопливыми движениями сбросила в кучу свои платья и покрывала, разложенные по всей комнате. Она пригласила Митридата сесть в кресло с изогнутой спинкой, сама устроилась рядом на стуле, не выпуская руку брата из своей.

Последний раз Митридат видел Статиру, когда ей только исполнилось тринадцать лет. Теперь Статире было восемнадцать.

Она была безупречно сложена, высока ростом. Кожа оливкового оттенка, казалось, излучала тепло. Глаза, заметно удлиненные к вискам, напоминали глаза пантеры, их светло-карий цвет лишь подчеркивал яркую белизну белков. Это же подчеркивали черные изогнутые ресницы. Прямой материнский нос удивительно гармонировал с красиво очерченными губами и темными бровями вразлет. Всегда тонкие черты лица Статиры теперь обрели чуть заметную округленность, во взгляде помимо прежней дерзости появилась некая томность.

На девушке был длинный синий халат из тонкой шерсти, наброшенный прямо на голое тело. Наспех запахнутый спереди, он открывал Митридату ложбинку между двух упругих грудей, подрагивающих при каждом резком движении, и очертания которых легко угадывались под тонкой тканью.

Статира оставалась такой же стремительной и непоседливой. Она заставила пересесть Митридата сначала к столу, потом к окну, усаживаясь там же вместе с ним, словно какая-то сжатая пружина постоянно побуждала ее к действию.

Она восхищалась красотой Митридата, его статью, вьющимися волосами, то заходя к нему сзади и кладя руки на плечи, то прижимаясь щекой к его щеке.

— Я знала, что ты вернешься, — молвила она. — Я верила в это. Сколько раз я молила богов помочь тебе возвратиться домой, мой любимый брат! Боги услышали мои мольбы!

— Вообще-то, меня привезли в Синопу пленником, — сорвалось у Митридата, — и моя судьба пока еще не решена, сестренка. Мне кажется, здесь есть люди, которые не рады моему возвращению.

— Возможно, это так, — успокаивала его Статира, — но властвует в Синопе наша мать. Она не даст тебя в обиду. Ты же наследник трона, так как старший сын. Мама столько раз сокрушалась, что твой младший брат все никак не взрослеет и не в состоянии принять на себя тяжесть государственных забот. Ты видел своего братца?

Митридат кивнул.

— Ну и что скажешь?

— Похож на девчонку.

— Наша мать сама довела его до такого состояния, постоянно носясь с ним, оберегая от болезней и увечий, наряжая в женские наряды, когда Митридат был маленьким. Благодаря излишней материнской заботе, наш младший брат не умеет ни плавать, ни скакать верхом, ни бросать дротик. Он не посещает гимнастический зал, хотя считает себя эллином и потомком македонских царей. Его любимые занятия — объедаться сладостями и щипать служанок пониже спины. Теперь, когда ты снова с нами, Митридат, я думаю, забот у нашей матери поубавится. — Статира с улыбкой взъерошила густые кудри брата. — Какой же ты все-таки красивый!

Митридат довольно долго пробыл у Статиры, находясь в плену ее очарования, наслаждаясь ее вниманием.

Уже расставаясь у двери, когда Статира глядела Митридату прямо в глаза, обвив руками его шею, он, волнуясь, прошептал:

— С твоей красотой, сестренка, не сравнится даже богиня Ма! Брови Статиры удивленно приподнялись, она переспросила:

— Ма?..

— То есть я хотел сказать, с тобой не сравнится сама Афродита, — тотчас поправился Митридат, вспомнив, что в Синопе поклоняются эллинским богам.

— Приятно слышать такое, — промолвила Статира и обворожительно улыбнулась.

Она без тени смущения позволила Митридату поцеловать себя в шею и в соблазнительную ложбинку между грудей, при этом слегка задержав его склоненную голову.

После объятий и поцелуев Статира негромко поведала брату, каким образом он сможет встретиться с ней или передать тайное послание, не прибегая к помощи Гистана.

— Остерегайся этого человека! — самым серьезным тоном предупредила Митридата Статира.

Митридату самому старший евнух сразу чем-то не понравился. Может, он почувствовал, какой огромной властью обладает человек с желтым, как пергамент, лицом. А может, его насторожили таинственные темные глаза Гистана, этот скопец всегда так пристально наблюдает за ним, это неспроста. Предупреждение Статиры только уверило Митридата в том, что Гистан опасный человек и с ним надо держать ухо востро!

Антиоха, другая старшая сестра Митридата, сама выбежала к нему навстречу, по-видимому, осведомленная Гистаном. Схватив брата за руку, Антиоха затащила его в свои покои, разделенные с покоями Статиры узким коридором, изгибающимся под прямым углом, и двумя десятками ступеней, ведущих наверх. Комнаты, занимаемые Антиохой, находились на втором этаже огромного здания.

— Сколько можно разговаривать с безмозглой Статирой! — изобразила притворное возмущение Антиоха, поворачивая Митридата и так и эдак перед собой. — В детстве вы были не очень-то дружны с ней. Покажись-ка, братец. Покажись! Тебя не узнать, клянусь Герой. Вылитый Геракл! — Антиоха засмеялась, обнажив белоснежные ровные зубы.

— А я? — тут же полюбопытствовала она. — Я сильно изменилась за пять лет? Ответь мне, только честно!

Антиоха с улыбкой погрозила Митридату пальцем.

— Тебе разве двадцать лет, Антиоха? — изобразил удивление Митридат. — Тебе не дашь столько. Клянусь Ахурамаздой, совсем не дашь!

— А сколько ты мне дашь? — Антиоха хитро прищурилась, пряча улыбку.

— Как и раньше, пятнадцать лет, — ответил Митридат. — Годы обошли тебя стороной, сестра.

Антиоха игриво толкнула Митридата.

— Как был льстецом, так и остался! Выглядеть все время пятнадцатилетней я бы не хотела.

Они уселись друг против друга на мягкие сиденья без спинок, обтянутые леопардовыми шкурами.

Первые мгновения молчали, не находя слов от столь неожиданной встречи. Она и не предполагала, что ее маленький брат превратится в такого силача и красавца. Он и не думал, что его пятнадцатилетняя сестра-зазнайка вырастет в столь женственный цветок.

— Антиоха, у тебя волосы, кажется, были светлее, — произнес наконец Митридат, любуясь сестрой. — Ты покрасилась, что ли?

— Нет, — Антиоха грациозно тряхнула завитыми локонами, — сами потемнели. Мне не идет, по-твоему?

— Ну что ты! Очень идет!

— А этот пеплос? — Антиоха провела рукой по своему длинному одеянию, перетянутому в талии поясом.

— Ты в нем просто прелесть!

— Смотри, какие перстни подарила мне мама. Красивые, правда? — Антиоха протянула Митридату свою левую руку.

Митридат стал рассматривать перстни с сапфиром и гранатом, отметив про себя, насколько женстваенны и грациозны все движения Антиохи. Это было заметно в ней и в более юные годы. Недаром мать настаивала на обучении ее греческим танцам.

— Значит, ты у нашей матери любимая дочь? — спросил Митридат.

— Любимой была и остается Лаодика, хоть она сейчас в Каппадокии, — вздохнула Антиоха и, сняв перстни, убрала их в ларец из слоновой кости.

Для этого ей пришлось встать и сделать несколько шагов до низенького стола возле курильницы, источающей ароматный дымок.

— Ты не забыл Лаодику? — не оборачиваясь, спросила Антиоха. — Наша сестрица — точная копия нашей мамы, какой она была в юности. Помнишь камею с ее изображением, подаренную нашему отцу ее отцом? Я была бы счастлива, если бы обладала хотя бы половиной той красоты, какой обладает наша старшая сестра. В жизни всегда так: кому-то все, а кому-то ничего.

Антиоха снова вздохнула.

— Зато ты красиво танцуешь и у тебя такие славные маленькие пальчики, — перечислил Митридат то, что ему в первую очередь нравилось в Антиохе. Антиоха оглядела свои пальцы, вернувшись на прежнее место.

— Вот уж не думала, что мужчинам нравятся женские пальцы, — усмехнулась она и посмотрела на брата. — Обычно мужчины смотрят на нечто иное у женщин. — Антиоха похлопала себя по округлым бедрам. — Или я не права?

— Я же не смотрю на это, — слегка смутился Митридат. — Вернее, не только на это.

— Это потому, что ты мой брат, — сказала Антиоха. — Был бы ты совсем посторонний человек, кого бы ты возжелал как женщину — меня или Лаодику?

Вопрос застал Митридата врасплох, и он постарался уйти от однозначного ответа.

— Я возжелал бы вас обеих.

— Пусть так, но первой на ложе с тобой оказалась бы Лаодика, а уж потом я, — стояла на своем Антиоха. — Знаю я вашу мужскую породу!

Ее выразительные синие глаза с насмешливым превосходством взирали на Митридата из-под светлых низких бровей с еле заметным изгибом.

Митридат неожиданно для самого себя смутился под взглядом сестры после последних ее слов, словно она догадывалась о недавнем непристойном поступке своего брата и мягко уличала его в этом.

— Лаодика стала женой царя Каппадокии и вполне довольна этим, — совсем о другом заговорила Антиоха. — Когда был жив наш отец, меня тоже хотели выдать замуж за царя Софены, который хотел опереться на наше царство в своем противостоянии с парфянами. Но отец умер, а наша мать из глупой гордости отказалась породниться с царем Софены, который, по ее мнению, получил власть из рук наемника, отнявшего Софену у законного властителя. Мать обещала подыскать мне жениха в Азии или Европе, предки которого возводят свою родословную к греческим богам и героям. Но годы проходят, а она все ищет. Между тем, сама она вышла замуж в семнадцать лет…

Митридат слушал сетования Антиохи, не зная, чем ее утешить. Неожиданно Антиоха заявила:

— Митридат, если ты сядешь на трон нашего отца, прошу тебя, не бери жену из другой страны, лучше женись на мне. Ведь и я царского рода! А то, что мы брат и сестра, так в Азии и Египте на это не смотрят для сохранения чистоты царской крови. Вспомни, старший брат нашего отца, царствовавший в Понте до него, был женат на родной сестре. Да и наш отец последовал бы его примеру, если бы одна из его сестер не скончалась так рано, а другая не вышла замуж за военачальника Диофанта.

— Еще неизвестно, как отнесется к этому наша мать, — промолвил Митридат. — Ей ведь чужды кровосмесительные обычаи египтян и персов. Я так думаю.

— А я так не думаю, — живо возразила Антиоха, — иначе она не отдавалась бы своему дорогому сыночку, нашему младшему братцу.

Митридат вздрогнул и уставился на сестру.

— Ты говоришь ужасные вещи про нашу мать, Антиоха, — проговорил он, не зная, куда деть свои руки. — У тебя есть свидетели этого? Или… ты сама видела такое?

— Поклянись, что никому не расскажешь, — потребовала Антиоха. Ее миловидное лицо обрело таинственное выражение.

— Клянусь Митрой и семью божествами, хранителями аши, никому не рассказывать об услышанном сейчас, — торжественно произнес Митридат, подняв правую руку.

— Нет, ты поклянись эллинскими богами, — сказала Антиоха. Митридат поклялся Зевсом и всеми богами Олимпа.

Однако Антиоха не успела поведать брату свою страшную тайну. Пришел Гистан и с поклоном попросил Митридата следовать за ним.

— Божественная царица желает видеть своего старшего сына, — сказал евнух.

— Именно сейчас? — сердито спросила Антиоха.

— Да, о светлоокая дочь нашей повелительницы, — не поднимая глаз, ответил Гистан.

— Что ж, договорим в другой раз, — вздохнула Антиоха.

Глава шестая. МЛАДШИЙ СЫН

— Последнее время ты стал избегать меня, сынок, — молвила Лаодика, придя в комнату к своему младшему сыну. — В чем дело? Чем я прогневила тебя?

— Ничем, — грубо ответил своенравный юнец, оттолкнув руку матери, потянувшуюся к его волосам.

Лаодика опустилась на стул, не спуская с сына грустных глаз.

Он же намеренно не замечал ее присутствия, ковыряя в зубах зубочисткой.

Возле ложа, на котором возлежал Митридат, на круглом столике горками возвышались на подносе изюм, очищенные орехи, инжир, дольки сушеной дыни.

Старый слуга, заливавший масло в светильники, пожаловался царице:

— Митридат ничего не ест кроме сладостей, еще он заставляет меня тайком приносить ему вино. Юноше в его годы…

— Убирайся вон! — крикнул сын царицы и запустил в слугу подушкой.

Слуга с поклоном удалился.

Митридат поднял с полу свернутый в трубку папирус и, развернув его, стал читать, по-прежнему не обращая на мать никакого внимания.

— Это Софокл или Эсхил? — напомнила о себе Лаодика. — Что ты читаешь?

— Еврипида, — буркнул из-за развернутого папируса Митридат.

— Взял у Антиохи?

— Разве во дворце одна Антиоха читает Еврипида?

— Я просто знаю, что Антиохе очень нравится этот трагик. А тебе?

— Ничего особенного.

— Мне тоже всегда больше нравился Софокл.

— А Софокл и вовсе бездарность!

— Я могу дать тебе почитать что-нибудь из Менандра. Хочешь, сынок?

— Нет, не хочу.

— Я все же принесу тебе парочку комедий, очень смешных.

— Не обещаю, что стану читать их.

Сын явно хотел сделать матери больно, и Лаодика почувствовала это. Ей ли было не знать своего младшего и любимого сына, воспитанием которого она занималась сама, не доверяя воспитателям мужа. По ее мнению, людей грубоватых и ограниченных.

— Ну что случилось, Митридат? — жалобно спросила Лаодика. — В чем я виновата перед тобой?

— Повторяю, ни в чем, — холодно ответил Митридат.

— Но я же вижу, что ты избегаешь меня.

— Я просто не хочу мешать тебе общаться с моим старшим братом, — язвительно вымолвил Митридат. — Ты же не отходишь от него! Наверное, опасаешься, что он опять убежит в горы.

— Какая чушь! — пробормотала Лаодика удивленная тем, что Митридат ревнует ее к своему старшему брату.

— Ах, чушь?! — визгливо взорвался Митридат, швырнув на пол папирус. — А эти подарки, которые ты ему даришь чуть ли не каждый день! А улыбки, которые ты расточаешь, едва увидишь его! А твои постоянные восхищения им: какой сильный, какой ловкий, какой красивый! За едой он сидит подле тебя, в парке ты гуляешь рука об руку с ним. Даже в город он выезжает на колеснице вместе с тобой. Трон отца в скором времени тоже займет твой старший сын, надобность во мне, как видно, отпала. Вот я и не мешаю вам.

Лаодика, смущенная таким напором, не сразу нашлась, что ответить.

— Вы оба мне дороги, но у твоего старшего брата, конечно, больше прав на трон. И по закону…

— Знать Синопы желает меня видеть царем, — нервно вставил Митридат, — ибо я более похож на эллина, нежели мой брат. Он более похож на перса.

— Внешне вы оба похожи на эллинов, — заметила царица.

— Твой обожаемый Митридат тайком молится Ахурамазде, ест какую-то траву, обвешан амулетами, как варвар, — не унимался горячий подросток. — Он охотнее говорит по-персидски, чем по-гречески. Если уж на то пошло, то пускай он царствует в Амасии, где живет много персов, а я буду царствовать над эллинами в Синопе.

— В стране не может быть два царя, сынок, — назидательно промолвила Лаодика.

— Поэтому мой старший брат хочет избавиться от меня, — с обидой в голосе промолвил Митридат.

— С чего ты это взял? — недоумевала Лаодика. — За эти два месяца, что Митридат живет с нами, он ни разу не отозвался о тебе плохо. Он был бы рад дружить с тобой, сынок, но ты сам избегаешь его.

— Я не избегал его поначалу, — возразил Митридат-младший и уселся на ложе, видимо, собираясь что-то доказывать матери, — однако дружить с моим братом опасно, как оказалось. То он предлагает мне сплавать с ним наперегонки в бассейне, а узнав, что я не умею плавать, тут же берется меня учить этому. Я чуть не захлебнулся. Он же весело смеялся надо мной. Когда мы, шутя, боролись с ним, он чуть не сломал мне руку. Когда кидали в цель ножи, то я порезал себе палец. Еще он предлагал мне покататься верхом или на колеснице. Я догадываюсь зачем, чтобы при падении я убился до смерти!

Лаодике от услышанного стало смешно и грустно.

Ее старший сын, оторванный от нее волею судьбы на несколько лет и общавшийся все это время с людьми простыми и незнатными, тем не менее приобрел столько полезных навыков, что к нему относятся с невольным уважением все ее приближенные. А Мнаситей прямо говорит, что не знает, какой получится из Митридата-старшего правитель, но воин из него будет отменный!

Ее младшему сыну не приходилось голодать, терпеть зной и холод. Не приходилось охотиться на диких зверей. Он вообще никогда не испытывал трудностей, живя во дворце, если не считать трудностями его частые болезни. Митридат-младший, при всей своей утонченности, знании наук и чтении трагиков, не способен на волевой поступок. И конечно же, не сможет возглавить ни войско, ни государство.

Царице не хотелось сознавать, что в этом только ее вина. Она не любила ошибаться и, тем более, признавать свои ошибки. Когда был жив ее муж, это служило поводом к их частым размолвкам.

— Тебе надо хоть немного походить на своего брата, сынок, — сказала Лаодика. — Ты должен научиться ездить верхом и непременно уметь плавать. Даже я могу держаться на воде. И Антиоха неплохо плавает, и Статира…

— Если это непременное условие, чтобы стать царем, я готов научиться плавать, — отозвался сын. — Ради этого я могу даже выучиться ездить верхом.

— Ты так хочешь царствовать? — удивилась Лаодика.

— Надеюсь, это не постыдное желание? — с вызовом промолвил Митридат. — Или я не царский сын?

— Хорошо, — пустилась на хитрость Лаодика, — Пусть знать Синопы решает, кому из вас двоих быть царем Понта, но при условии, что я буду соправительницей. И еще, сынок, ты должен научиться плавать, обращаться с конем и оружием, иначе войска будут против тебя.

Девичье лицо юного царевича озарилось восторженной улыбкой, глаза его засияли. Бросившись к матери, он стал целовать ее, называя разными уменьшительными прозвищами. Привыкнув добиваться всего своими капризами и непослушанием, зная слабость материнского сердца, миловидный проказник был уверен, что царство перейдет к нему. Соправительство матери казалось ему таким же естественным, как ее присутствие во дворце.

— Я могу уступить отцовский трон тебе, мамочка, сам готов сидеть рядом с тобой на стуле, — молвил Митридат, обнимая мать. — Важно, что на мне будет царская диадема. Лаодика не удержалась от смеха.

— Не зря тебя прозвали Добрячок! Ты необычайно щедр, мой милый.

— А ты самая красивая царица на свете, мама, — произнес Митридат, глядя Лаодике в глаза. При этом его пальцы гладили ей подбородок и щеки, касались шеи. — Я безумно люблю тебя!

Лаодика попыталась отстранить от себя сына, но он ловил ее руки, покрывая их поцелуями. Лицо его зарделось вожделенным румянцем.

— Ты опять, Митридат! — Голос царицы был суров и непреклонен. — Я уже говорила тебе, что это между нами недопустимо, и повторяю еще раз. — Лаодика сделала ударение на слове «это».

— Пора бы тебе усвоить, что сын не может и не должен проявлять свою любовь к матери таким образом. Это дико и чудовищно! Пусти же меня во имя всех богов! Лаодика вскочила, оттолкнув сына от себя. — Митридат, насупившись, пробурчал:

— В тринадцать лет мне это было можно, а в пятнадцать стало нельзя. Ты разлюбила меня, так и скажи. Теперь ты любишь моего старшего брата.

Лаодика заметалась по комнате, то прижимая руки к груди, то к пылающему лицу: слова сына, брошенные с обидой, угодили в цель! Царицу жгло раскаяние, мучил стыд. И тут она сама виновата! Как ей выходить из этого?

Сын мой, — Лаодика старалась говорить спокойно, — я всегда желала тебе блага и всегда любила тебя больше твоих сестер.

Мне хотелось самой направлять твои первые шаги по жизни, хотелось избавить тебя от ошибок и тяжких раскаяний. В результате я сама обрекла себя на тяжкие раскаяния.

Царица замолчала, не зная, как продолжить, какими словами объяснить, что белое на самом деле является черным.

— Тебе же скоро шестнадцать, Митридат, — вновь заговорила Лаодика, останавливаясь перед сыном. — Неужели я должна растолковывать тебе столь очевидные вещи! Только у варваров отец спит с дочерью, а сын с матерью. Ты же эллин, а не варвар.

— Но ты сама…

— Да, сама! — перебила сына Лаодика. — Потому что не хотела, чтобы о таких отношениях между мужчиной и женщиной ты узнавал от рабынь, готовых растлить тебя, или от сверстников, способных опорочить и самое прекрасное в любви. Я думала, твой отец расскажет тебе об этом, когда придет срок, но злой рок отнял его у нас. Поверь, я не хотела переступать запретной черты, когда обнажалась перед тобой в бане, показывая и рассказывая, как мужчина должен обладать женщиной, любимой женщиной. Все получилось само собой. Я же не из железа, Митридат, и не всегда вольна над собой.

Лаодика умолкла, ожидая, что сын скажет ей на это.

— Я тоже не из железа, — мрачно вымолвил Митридат и ото шел к своему ложу.

— Ты мужчина и должен быть сильнее, — сказала царица. Сын пропустил ее слова мимо ушей, отправляя полной горстью изюм себе в рот.

Лаодика повернулась и вышла из комнаты.

«Пусть подумает в одиночестве над моими словами, — думала она, направляясь к дочерям. — И почему благо вдруг оборачивается таким злом? Не иначе, кто-то из богов завидует мне!»

Вечером, расставаясь со старшим сыном, царица, как обычно, поцеловала его, прижав к груди. Наверно, это получилось у нее излишне пылко, потому что Митридат ушел от нее заметно смущенный.

«Что за наказание, — размышляла Лаодика, лежа в постели, — один сын беззастенчиво добивается моего тела, другой, случайно добившись, теперь сгорает от стыда».

Ее саму жег запоздалый стыд за ту мягкость, когда она уступала младшему сыну, с недетской настойчивостью просившегося с ней в баню или на ее ложе. И почему-то в ней не было раскаяния после соблазнения своего старшего. Она даже выстроила целую цепочку оправданий.

Прошла зима.

С началом весны поползли слухи о войске, собравшемся в горах и готовом идти на Синопу.

— Твои сторонники не теряют времени даром, — сказал как-то Мнаситей старшему сыну Лаодики, — но и ты имей в виду, если варвары нападут на нас, твоя голова живо скатится с плеч.

Митридат ничего не ответил македонцу. До него слухи доходили в последнюю очередь. Мать старательно оберегала его от них.

Видя вокруг в основном враждебные лица, Митридат находил отдохновение лишь у сестер.

Глава седьмая. АНТИОХА

— Что за разговоры ходят вокруг твоей женитьбы на одной из дочерей Багофана? — спросила Антиоха, подозрительно глядя на брата.

— Ты шутишь? — Митридат недоуменно смотрел на сестру.

Он только зашел к ней в гости, а она сразу ошарашила его таким известием.

— Мне не до смеха, дорогой брат, — решительно отрезала Антиоха. — Тебе, думаю, тоже будет не смешно, когда ты увидишь свою нареченную без одежд. Дочери Багофана больны какой-то кожной болезнью, у них пятна по всему телу. Это не проказа, но тоже что-то ужасное.

Митридат нахмурился.

— Откуда ты узнала об этом? — спросил он.

— Про женитьбу или про пятна? — переспросила Антиоха уже своим обычным голосом. — Да сядь же!

— Про женитьбу, — пояснил Митридат, присев на скамью.

— Мама поделилась со мной этим, — ответила Антиоха и села рядом с Митридатом, — она часто делится со мной своими заботами. Не беспокойся, она тоже против дочерей Багофана. Ей хочется подыскать тебе в жены гречанку. Однако царедворцы во главе с Мнаситеем настаивают на дочерях Багофана.

— Ты не слышала про войско, которое будто бы собирается напасть на Синопу, чтобы вызволить меня из плена? — вновь спросил Митридат.

Антиоха тряхнула своими завитыми в спирали локонами.

— Нет, не слышала.

Митридат, опустив голову, подумал про отчаянного Тирибаза. Неужели он сумел собрать целое войско?

Антиоха сидела подле брата, касаясь коленом его бедра, и смотрела на него в упор пытливыми синими глазами.

Этот пристальный взгляд заставил Митридата взглянуть на молчавшую сестру, которая была так прелестна в длинном карийском хитоне с застежками на плечах. Вся такая юная и свежая!

— У тебя новая прическа, — сказал Митридат.

— Наконец-то заметил, — улыбнулась девушка. — Ты подумал над тем, что я сказала тебе не так давно?

— Антиоха, я вряд ли стану царем, поэтому тебе лучше обратить внимание на моего младшего брата, — ответил Митридат. — Последнее время он занялся метанием дротиков и каждое утро плещется в бассейне. Думаю, к семнадцати годам он возмужает, как и я.

— Этот неженка мне неинтересен, — брезгливо поморщилась Антиоха. — К тому же наша мать хочет тебя видеть царем Понта. Она сама призналась мне в этом.

С самой первой их встречи после столь долгой разлуки Антиоха постоянно заводила об этом разговор с Митридатом. Она страстно желала ему наследовать отцовское царство, отводя для себя роль его жены. Их кровное родство ее не смущало.

Сначала Митридат пробовал отшучиваться, потом пытался образумить сестру, не замечая коварно расставленных сетей. Приходя на половину сестер, он засиживался у Антиохи дольше, чем у всех остальных.

То, что сестры живут недружно, стало понятно ему очень скоро. Антиоха не была навязчива в объятиях и поцелуях, никогда не пользовалась сурьмой и румянами, от нее веяло свежестью и здоровьем, как от пастушки. Все линии ее тела были женственны, как и движения. Ее не портила большая грудь и талия не столь тонкая, как у Статиры.

У нее была привычка слегка растягивать слова и часто менять интонацию голоса, при этом даже резкие отзывы в ее устах не звучали грубо.

Однажды Митридат застал Антиоху переодевающейся. Он тотчас отвернулся.

— Тебе позволительно видеть то, что непозволительно другим мужчинам, ведь ты мой будущий муж, — игриво промолвила Антиоха брату.

Она взяла себе привычку встречать Митридата словами: «Приветствую царя Понта и моего супруга!»

При последних словах Антиоха мягко понижала голос, вкладывая в него некую страстность. Ее пленительный взгляд и улыбка чувственных губ, казалось, говорили то же самое, только иным языком.

Ни с кем из сестер Митридату не было так легко и хорошо, как с Антиохой.

Она не скрывала своих честолюбивых замыслов: стать женой царя-воителя либо родить сына-полководца, способного сравняться славой с Ганнибалом или Александром Великим.

Митридат, в глубине души мечтавший о военных подвигах, невольно проникался теплой симпатией к сестре, понимая и разделяя многие ее взгляды. Ему льстило, что Антиоха наметила себе в мужья именно его, узрев в нем качества, присущие великому человеку.

Она сама как-то сказала об этом Митридату.

— Наш отец и дед были знаменитыми царями, сокрушившими почти всех своих врагов, — с горящими глазами говорила Антиоха брату, — но росту их могущества помешал Рим. Затеять войну с римлянами они не отважились. В наше время настоящий правитель лишь тот, кто сможет одолеть римлян. Мне кажется, Митридат, тебе это по плечу. Ты сам еще не знаешь, какие силы таятся в тебе, на какие поступки ты способен ради власти и славы!

— А ты знаешь? — усмехнулся Митридат.

— Я знаю, поскольку видела твой гороскоп, составленный по моей просьбе предсказателем-халдеем, — ответила Антиоха.

— И что же в моем гороскопе? — заинтересовался Митридат.

— Тебе не будет равного в битвах, ты завоюешь многие царства, слава о тебе пролетит по всему свету от края и до края, — перечислила Антиоха. — Подобно Александру, ты построишь в захваченных землях города, названные твоим именем. Ты изгонишь римлян из Азии и Эллады, твоя нога ступит на берег последнего моря, за которым кончаются земные царства. — Антиоха помолчала и добавила: — Еще там сказано, что твоей женой станет одна из твоих сестер, либо все сразу.

— Прорицатель назвал имя сестры? — спросил Митридат, подозрительно глядя на Антиоху.

— Не назвал, к сожалению, — вздохнула Антиоха и, подсев к брату, обняла его. — Но мы ведь почти договорились с тобой, что твоей женой буду я. Договорились же?

Митридат промолчал, но и не отстранился от Антиохи.

Он был поражен услышанным. Значит, Судьба благоволит ему и за его долгие скитания дарует в будущем власть над миром! Оказывается, в россыпях звезд, что сверкают на ночном небе, все уже сказано о его жизненном пути и всех его деяниях. А он-то терзается сомнениями и тревогами по поводу отцовского трона, прислушивается по ночам к шагам за дверью, опасаясь неведомых врагов.

— Халдей не сказал, когда я умру?

— Жизнь у тебя будет долгая, — ответила Антиоха, положив голову брату на плечо. — Ты переживешь многих своих детей.

— Составлял ли прорицатель гороскоп моему брату?

— Не беспокойся, брат тебе не соперник. Он не доживет и до двадцати лет. — Антиоха убрала голову с плеча Митридата, почувствовав, как он еле заметно вздрогнул. — Надеюсь, ты не станешь лить по нему слезы. По мне так лучше смерть, чем прозябать в ничтожестве! А из нашего избалованного братца не получится даже колесничий, не то что царь. Самое печальное, что он не понимает этого, а туда же — рвется в цари!

— Значит, наш младший брат будет убит, если не умрет от болезни, — хмуро промолвил Митридат.

— Да хоть бы и так, — небрежно заметила Антиоха, — лишь бы он не мешал царствовать тебе.

В тот момент Митридат впервые взглянул на Антиоху не глазами брата, стараясь понять, как вышло, что у столь очаровательной и улыбчивой девушки оказалось такое жестокое сердце.

* * *

Земля, согретая горячими лучами солнца, зазеленела свежей травой в долинах и по склонам гор. Сады украсились белыми, желтыми, розовыми цветами плодовых деревьев — яблонь, персиков, слив. Теплый морской ветер разносил благоухание садов по всей Синопе, примешивая сюда тяжелый запах смолокурен с верфи, где строили боевые корабли.

Митридат часто поднимался на дворцовую башню, соединенную крытым переходом с мегароном.

Отсюда открывался чарующий вид на городские черепичные крыши, темно-красным ковром расстилающиеся на перешейке между двумя бухтами. Кое-где этот черепичный ковер, прорезанный узкими улочками, разрывали площади, обсаженные стройными кипарисами и могучими платанами. На холмах высились храмы с беломраморными колоннами портиков.

Там, где неприступные кручи вплотную подступали к городским строениям, возвышалась каменная стена с башнями, ограждая Синопу со стороны суши. С трех сторон город окружало море, набегавшее на береговые скалы.

Глядя на морскую сине-зеленую гладь с пенными барашками волн, Митридат вспоминал отца, который часто брал его прокатиться на многовесельном военном корабле от гавани Синены до оконечности скалистого мыса. Отец любил море и корабли. У него было много друзей среди купцов, кормчих и военачальников-навархов.

Митридат же побаивался моря, пугавшего его своей необъятностью, своенравием ветров, гуляющих над этой бурной толщей соленой воды.

«Если мир создан богами, то это их самое неподвластное и непредсказуемое творение», — думал он.

Больше всего Митридат любил глядеть на далекие горы, замыкающие горизонт с юго-востока. Казалось, горы наступают на море из глубины материка. Между горными отрогами и морским прибоем лежала узкая прибрежная долина, с давних времен облюбованная и заселенная эллинами.

Горам Митридат доверял больше. Он умел верно выбирать направление и в заросших лесом ущельях, и на заледенелых вершинах под самыми облаками; мог читать по следам на горных заснеженных тропах, знал повадки хищников и разбойных людей. В нем не было страха перед камнепадом или головокружительной высотой. Митридат даже завидовал орлам, парящим выше вершин. Эти гордые птицы могли обозревать в полете всю землю.

«Велика ли Ойкумена? — часто спрашивал себя Митридат. — Где он — берег последнего моря?»

В один из солнечных весенних дней в Синопу примчался гонец из Амасии. И сразу для царицы и ее приближенных потускнели краски пробуждающейся природы, во дворце поселилась тревога.

— В Амасии зреет восстание, — сообщил вестник, посланный одним из соглядатаев Гергиса. — Знать Амасии открыто ссылается с теми, кто скрывается в горах. У всех на устах имя Митридата-старшего, якобы казненного в Синопе. Царственные родственники нашей царицы вооружают своих сторонников, покупают коней. Они хотят свергнуть Лаодику и ее младшего сына, чтобы посадить на трон Сузамитру как прямого потомка царя Фарнака.

Лаодика собрала на совет тех, кому доверяла. Это были Гистан, Гергис, Мнаситей, Багофан и Дионисий.

— До каких пор мне будет угрожать вся эта свора бешеных собак! — негодовала царица. — Когда наконец угомонится вся эта жадная до власти родня моего умершего деверя! Клянусь Герой, я была слишком милостива к ним в день смерти моего мужа. Надо раздавить это осиное гнездо! Мнаситей, собирай войско.

— Позволь сказать, царица, — почтительно вставил Багофан. — В войске произошел раскол. Конница поддерживает персидскую знать Амасии, на нашей стороне лишь пехота.

— Я предупреждал, что нельзя размещать конников в окрестностях Амасии, — сказал Гергис, — но меня не послушали в свое время. Надо было разместить конные отряды здесь, на побережье.

— Возле Амасии прекрасные пастбища, — ответил гаушаке Багофан, — а чем кормить шесть тысяч лошадей на побережье — ракушками или песком?

— Кормили бы боспорским зерном, на худой конец рубленой соломой, — не растерялся Гергис: у него на любой вопрос был готов ответ.

— Боевых коней соломой не кормят, — раздраженно проговорил Багофан. — Впрочем, человеку, с трудом взбирающемуся на лошадь, это не понять. Как не понимает дельфин клекот орла.

Едва начавшуюся перепалку остановила Лаодика.

— Все это мне неинтересно и об этом говорить уже поздно, уважаемые блюстители государства. В конце концов, можно обойтись и без конницы. Все равно для штурма стен она непригодна.

— До стен Амасии еще надо дойти, — заметил Мнаситей, — а разбить конницу пешим войском да на равнине дело непростое.

— Иными словами, ты за это не возьмешься, — усмехнулась царица. — Может, мне возглавить войско?

— Зачем раздувать пожар, если его можно потушить без войны, — подал голос Дионисий. — Не проще ли показать мятежной знати Амасии живого Митридата, для вида облеченного царской властью. Пусть Сузамитра и все те, кто стоит за его спиной, убедятся в ложности слухов. Это если и не образумит их, то хотя бы смутит либо внесет раскол в их среду.

— Задумано неплохо, клянусь Зевсом, — похвалил секретаря Мнаситей.

— Это еще надо обдумать, — сказал осторожный Гергис.

— Размышлять некогда, — нетерпеливо возразила Лаодика. — Я нынче же увенчаю Митридата диадемой. Он и пойдет с войском к Амасии.

Гистан и Багофан промолчали, хотя не одобряли совет Дионисия.

* * *

Собрав всю знать Синопы, эллинов и персов, Лаодика провозгласила своего старшего сына своим соправителем, вышедшим из-под ее опеки вследствие совершеннолетия.

Когда евнухи ввели в тронный зал облаченного в пурпур Митридата, когда голову ему увенчали диадемой и возвели его на тронное место, когда вся собравшаяся знать громогласно стала приветствовать его как царя, на глаза юноше едва не набежали счастливые слезы. Сбылась его мечта — он унаследовал трон отца.

Из желания сделать сыну приятное, а также стремясь придать происходящему больше торжественности, Лаодика встала со своего места и, стоя, как и все, приветствовала Митридата.

Среди знатных женщин, выделявшихся яркостью одежд, Митридат увидел своих сестер, всех четверых.

Ниса таращила на него восхищенные глаза, держась за руку серьезной Роксаны, которая хранила подчеркнутое спокойствие, будто видела такое каждый день. Статира была одета как персианка — в широкую столу и накидку, край которой до половины закрывал ей лицо. Митридату были видны только ее жгучие глаза, подведенные сурьмой от уголков к вискам. Статира несколько раз помахала брату рукой, делая вид, что поправляет покрывало на голове.

Позади Нисы и Роксаны стояла Антиоха в дорийском пеплосе с волосами, уложенными на эллинский манер. Солнечный луч, падая сверху из окна, зажигал в ее синих глазах счастливые искорки. Лицо Антиохи, озаренное мягкой улыбкой, казалось, говорило Митридату: «Видишь, я была права. Ты стал царем! Не забывай же о той, что должна стать твоей супругой».

Потом был пир в ознаменование этого события, которое по счастливой случайности совпало с праздником Дионисий.

Эллины любили справлять этот праздник в честь Диониса, бога виноделия. В большинстве городов Эллады Дионисии праздновались два раза в год, зимой и весной. Но в некоторых эллинских государствах Дионисии справлялись четыре раза в году. Например, так было в Афинах.

Митридат, впервые узревший торжество, посвященное Дионису, был поражен разнузданной непристойностью, царящей вокруг. Ему стало понятно, почему в детстве его не допускали на этот праздник. На пиру было выпито много вина.

И если жены и сестры первых людей Синопы соблюдали приличие, а иные и вовсе удалились с пира, то захмелевшие вельможи состязались в непристойных шутках, орали песни самого неприличного содержания, хватали за ноги танцовщиц.

Гетеры, также допущенные во дворец по случаю праздника, целовались со всеми желающими, позволяли лицезреть свою наготу, а одна нагой станцевала на столе непристойный александрийский танец под рев пьяных мужских глоток.

Вечером, когда голубые сумерки окутали город, веселье переместилось на улицы и площади Синопы.

Знать смешалась с простонародьем. Все кому не лень занялись переодеваниями. Мужчины щеголяли в женских париках, женщины цепляли на лицо мочальные бороды. Кто-то рядился в сатира, кто-то изображал титана, вызывающего на поединок богов.

Толпы людей под грохот тимпанов с песнями и смехом двигались отовсюду к храму Диониса, что в предместье Синопы. Ворота города были открыты. Городские стражи пировали в башнях либо присоединялись к многотысячной процессии, которую возглавлял красивый юноша в венке из плюща, окруженный девушками в козлиных шкурах. Юноша изображал Диониса, а его спутницы — менад, исполняющих на ходу неистовые дикие танцы, сопровождавшиеся громкими возгласами: «О Диэй! О Бассарей!»

Митридат вышел из дворца, повинуясь желанию матери, которая хотела, чтобы он сопровождал ее.

— Пусть все видят нас вместе, — сказала Лаодика. — Пусть никто не усомнится в нашей привязанности друг к другу. Стражу оставим во дворце, нам некого опасаться среди такого множества людей.

Выйдя за дворцовые ворота, мать и сын смешались с толпой, похожей на бурлящий поток, в котором мелькали фригийские колпаки и грубые овчины вместо плащей. Среди шума и гама было невозможно услышать стоящего рядом человека, поэтому Лаодика притянула к себе голову сына, произнеся ему на ухо:

— Зачем нам соглядатаи? Давай скроемся от них!

Царица указала глазами на увязавшихся за ними Мнаситея и Дионисия.

Митридат молча кивнул и, взяв мать за руку, устремился напролом в скопище народа. В нем вдруг разыгрался азарт, когда он заметил, что долговязый македонец в своей широкополой шляпе-кавсии, вытянув шею, старается определить, куда неожиданно исчезли шедшие впереди царица с сыном. Митридат расслышал возглас Дионисия, который успел заметить розовый плащ царицы, и потащил спотыкающуюся о чужие ноги Лаодику в какой-то узкий переулок.

Дома в нем стояли так близко, что края черепичных кровель едва не касались друг друга. Между ними оставался узкий просвет, в который можно было увидеть бледно-синие небеса с багряным отсветом заката.

Узкая улочка вела немного под уклон, делая частые повороты. Под ноги бегущих Лаодики и Митридата то и дело попадались крутые ступеньки, вырубленные в твердом каменистом грунте. Это был склон холма, на котором стояла царская цитадель.

Митридат смело перескакивал через ступеньки, не сбавляя бега. Лаодика с визгом не отставала от него, крепко держась за его руку. Она потеряла плащ и диадему.

Беглецы свернули в другой переулок, потом в третий.

Разом остановились, прислонившись вспотевшими спинами к известняковой стене какого-то дома, еще хранившей дневное тепло. Митридат взглянул сбоку на мать.

Она шумно дышала после стремительного бега, грудь ее высоко вздымалась. Выбившиеся из прически локоны упали на лоб. На щеках полыхал румянец, отчего она выглядела гораздо моложе своих лет. Лаодика тоже повернула голову и встретилась глазами с сыном..

Какой-то миг они глядели друг на друга как заговорщики, чувствуя в происходящем некое единство мыслей и действий. Затем, повинуясь внутреннему порыву, расхохотались оба враз. Смех заразил их безудержным весельем, которое извергалось из них подобно водопаду. Возбуждение от погони сменилось радостным осознанием того, что они оставили своих преследователей в глупом положении.

* * *

Митридат-младший воспринял воцарение своего старшего брата как чудовищное предательство со стороны матери. В нем кипело негодование и против знати, позабывшей о нем, и против сестер, ходивших смотреть на торжество. Когда во дворце шумело пиршество, озлобившийся на весь белый свет юнец заперся в своей комнате и рыдал, уткнувшись в подушку. С ним был только старый слуга-фригиец, который безуспешно старался хоть чем-то развлечь своего господина.

Под вечер Митридат поднялся с ложа с опухшим от слез лицом. И сразу потребовал вина.

Фригиец побежал в дворцовые подвалы, полагая, что во время Дионисий всем полезно угощаться вином. Вдобавок он надеялся, что, напившись вина, царевич быстро заснет и угомонится.

Возвращаясь обратно с ойнохоей, наполненной хмельным напитком, слуга столкнулся в портике внутреннего двора с Антиохой.

— Дитис, — окликнула слугу Антиоха, — ты спешишь к своему господину?

— О да, прелестная, — поклонился фригиец.

— Чем занят мой братец?

— Весь день лил слезы, теперь решил залить горе вином.

— Что ж, — улыбнулась Антиоха, — вино — лучший выход для слабого духом.

— О, если бы, прелестная Антиоха, ты побеседовала со своим братом о мужском достоинстве, я убежден, это придало бы крепости его духу, — просительным голосом промолвил слуга.

Девушка помедлила, задумчиво поведя бровями, потом сказала:

— Я не уверена в этом, Дитис. Однако мне есть что сказать своему слабохарактерному братцу. Идем!

Митридат был готов встретить слугу сердитой бранью, полагая, что тот ходил слишком долго. Увидев вместе с ним свою старшую сестру, он сначала слегка растерялся, но тут же приободрился, решив, что Антиоха пришла его утешить. И даже придал своему заплаканному лицу печально-страдальческое выражение.

— Вот уж не думала, клянусь Афиной, что мой брат и в пятнадцать лет будет таким же размазней, каким был и в семь, и в десять лет, — насмешливо сказала Антиоха, с ехидцей глядя на распростертого на ложе Митридата. — Никак не думала, что из двух братьев, рожденных одной матерью и носящих одно и то же имя, старший окажется сильным духом и телом, а младший будет словно вылеплен из воска. Над чем рыдаешь, Митридат? Я пришла поплакать вместе с тобой.

Сказанное Антиохой и ее тон сильно уязвили Митридата-младшего.

— Так ты заодно с матерью, обманувшей меня, — плаксиво воскликнул он, вскочив с ложа как ужаленный. — Все сговорились вокруг! Я предан всеми! Но боги покарают вас, ибо они всегда на стороне обиженных.

— Боги помогают в первую очередь сильным и смелым, — холодно произнесла Антиоха, — а не таким неженкам, как ты. Твой брат трижды достойнее тебя и по праву занял понтийский трон.

Губы Митридата затряслись от подступивших рыданий.

— Не смей так говорить! Не смей!.. Не смей!.. — с отчаянием в голосе выкрикивал он, топая ногами.

Это только рассмешило Антиоху.

— Дитис, посмотри: Геракл в гневе!

Старый слуга, желая смягчить ситуацию, предложил брату и сестре вина, налитого им в серебряные чаши.

— Во время праздника Диониса ссориться нельзя, — примирительно сказал он.

— Я не стану пить вино вместе с этой… с этой дрянью! — озлобленно вымолвил Митридат и взмахом руки выбил из рук слуги обе чаши, которые со звоном покатились по полу.

Дитис не знал, что сказать, глядя на свой хитон, залитый вином, и сокрушенно качая лысеющей головой. Антиоха весело рассмеялась.

— Ах, так! — процедил сквозь зубы Митридат, пятясь к стене, где стоял сундук. — Я отучу тебя смеяться надо мной!

Вытащив из-за сундука дротик, Митридат взял его на изготовку. Глаза юноши сверкали отчаянной решимостью.

Ощутив на себе этот взгляд, увидев жало нацеленного на нее копья, Антиоха перестала смеяться. Однако испуга не было у нее на лице.

— Не промахнись, Митридат, иначе я буду презирать тебя, — произнесла Антиоха, бросая вызов взглядом.

— Ах, ты негодная! — выдавил из себя задыхающийся от бешенства Митридат и запустил дротиком в сестру, стоящую, подобно статуе, в десяти шагах от него.

Окрик Дитиса не остановил Митридата.

Короткое копье, просвистев у самого виска Антиохи, с коротким цепким звуком вонзилось в дубовую дверь у нее за спиной, слегка задрожав гладким древком.

Антиоха стояла бледная, с плотно сжатым ртом. Ее большие синие глаза, казалось, стали еще больше в этот страшный миг.

Фригиец, упав на колени, воздел руки кверху, благодаря богов, своих и эллинских, не давших руке брата оборвать жизнь сестры.

По щекам Митридата потекли слезы раскаяния. Как он посмел поднять копье на свою сестру, такую красивую, такую отважную! Он еще острее почувствовал собственную ничтожность при виде такого бесстрашия.

Митридат бросился к ногам Антиохи, умоляя простить его и не говорить об этом матери и старшему брату.

Фригиец на четвереньках подполз к Антиохе и умолял ее о том же, целуя край девичьего пеплоса.

Антиоха несколько долгих мгновений взирала на это унижение, на трясущиеся от рыданий плечи брата, обнимающего ее колени, но в лице ее не было жалости. Она словно размышляла над чем-то, как будто увидела нечто такое, что сразу изменило ее взгляд на самые привычные вещи.

— Мне кажется, прозвище Добрячок к тебе больше не подходит, братец, — насмешливо сказала наконец Антиоха. — После сегодняшнего поступка ты вполне заслужил иное прозвище. Вот только какое?

И, не прибавив больше ни слова, гордая дочь Лаодики вышла из комнаты.

Глава восьмая. ВАКХИЧЕСКАЯ НОЧЬ

Празднество растянулось на всю ночь. Лаодика с сыном оказались в самом его водовороте, пройдя с процессией до храма Диониса, наблюдая и участвуя, насколько это было возможно, в представлениях, наглядно изображающих жизнь Диониса и его подвиги. Все происходило под открытым небом при свете факелов.

Тексты актеров были немногословны, главным было действо, в котором принимали участие и многие зрители. Миф о рождении и мужании Диониса, сына Зевса и смертной женщины, был хорошо известен в народе.

Лаодика поясняла сыну смысл какого-нибудь танца или пантомимы, если он просил ее об этом. Многое Митридат понял сам.

Так, перед ним в живом и шумном представлении прошла жизнь полубога-получеловека, впоследствии за свои подвиги вознесенного на Олимпии обретшего бессмертие. Мифическое сказание, где реальность переплеталась с вымыслом, пробуждало в честолюбивой душе юноши тайное желание, подобно Дионису, покорить всю Азию до самой Индии, всюду совершая великие деяния и устанавливая собственный культ царя-бога. Кто знает, может, через это и Митридату удастся обрести бессмертие.

От таких мыслей сердцу Митридата становилось тесно в груди.

Митридата также поражали экстатические танцы вакханок, спутниц Диониса, у которого было прозвище Вакх.

Среди вакханок, кружащихся с распущенными волосами и потрясающих тирсами, увитыми зеленым плющом, было немало незамужних девушек, но еще больше в тех неистовых хороводах было молодых замужних женщин. Если первых могли запереть дома родители, придерживающиеся строгих нравов и часто так поступающие, то замужние матроны и тем более вдовы были обязаны соблюдать обряды Дионисий.

Эти священные обряды, куда входили и танцы, были предназначены именно для женщин как хранительниц домашнего очага. Культ Диониса, подателя виноградной лозы, был тесно связан с плодоносящей землей, дающей рост и дереву, и колосу, и лозе. Сущность женщины, жены и матери, издревле связывалась с плодородием почвы и богатством урожая. Поэтому любая женщина во время Дионисий могла позволить себе сойтись под покровом ночи с любым приглянувшимся ей мужчиной. Это не считалось развратом, а рассматривалось как средство для пробуждения живительных сил природы. Многие вдовы на празднике Диониса находили себе нового мужа.

… Душная ночь гудела множеством тимпанов. В свете факелов среди женщин, дико изгибающихся в танце, метались черные неясные тени по утоптанной земле; головы танцующих венчали венки из нежной листвы тиса и душистого лавра. Дружно взлетали над пышноволосыми головами тирсы, украшенные плющом, и ветки дуба. Женские неистовые голоса хором выкрикивали: «Эвоэ!» То был воинственный клич бога Диониса.

Мужчины с факелами в руках теснились по краям священного участка, в центре которого кружилось в танце несколько сотен женщин, позабывших обо всем на свете в вакхическом исступлении.

Митридат старался разглядеть среди множества разлетающихся широких одежд и длинных волос свою мать, которая под воздействием то ли выпитого вина, то ли дикой магии древнего танца тоже устремилась в кольца нескольких гигантских лороводов и затерялась в них, как соломинка в копне сена. Раза два перед взором Митридата мелькнуло ее самозабвенное сияющее лицо, осененное миртовым венком, случайно подобранным ею на земле. Больше он не мог различить средь стольких гибких тел и лиц ни знакомых черт, ни знакомого пеплоса. Все слилось перед ним в один сплошной круг, над которым реял звонкоголосый клич: «Эвоэ!»

Уставшие вакханки выходили из круга танцующих и присоединялись к тем женщинам, которые по летам или из скромности не участвовали в танце. Зато они били в тимпаны и дружно выкрикивали «Эвоэ!» через равные промежутки времени.

Руководили этим действом бриариды, жрецы Диониса. Они стояли выше всех на ступенях храма и возле колонн портика.

Рядом с Митридатом стоял чернобородый грек в белом гиматии, складки которого не могли скрыть тучности его большого тела. Круглую голову грека с торчащими ушами покрывал жиденький венок, сдвинутый набок.

Судя по тем репликам, которые срывались с уст чернобородого, он был далеко не в восторге от праздника и особенно от танца вакханок.

— Куда деваются стыд и скромность у добропорядочных жительниц Синопы в дни Дионисий? — ворчал толстяк. — Кто заражает наших женщин безумием и заставляет дарить себя кому попало ночь напролет?

Видя, что стоящий подле него широкоплечий густоволосый юноша прислушивается к его словам, чернобородый повысил голос, желая, как видно, поговорить с ним.

— Жена у меня помешана на Дионисиях. — Толстяк покрутил коротким пальцем у виска, глядя на Митридата. — И бью ее, и запираю — все без толку. Убегает, бесстыжая, на эти грязные игрища, каждый год убегает! Домой возвращается пьяная, в рваной одежде, вся пропахшая потом и спермой своих случайных любовников. Но довольная до… — Толстяк не договорил, так как Митридат перебил его:

— Жена у тебя просто не блюдет себя, друг. При чем здесь праздник Диониса?

В глазах грека промелькнуло удивление, как будто он услышал заведомую глупость. На его широких губах появилась едкая ухмылка.

— Да ты, дружок, я вижу, ничего не знаешь. Впервые на Дионисиях? Митридат кивнул.

— Идем-ка, — толстяк потащил Митридата сквозь толпу муж чин подальше от шумного круга танцующих женщин, — я кое-что тебе растолкую.

Пробравшись к живой изгороди из молодых кипарисов, толстяк принялся дружеским тоном объяснять Митридату низменную сущность этого праздника, во вреде которого он нисколько не сомневался.

— Ты видишь вокруг себя множество полупьяных мужчин, которые пришли сюда не из почтения к Дионису, вовсе нет, дружок, — молвил толстяк, взирая на высокого Митридата снизу вверх и жестикулируя руками. — Весь этот пьяный сброд ждет не дождется того момента, когда жрецы объявят начало священной ночи, чтобы предаться разнузданной похоти с любой подвернувшейся бабенкой. Танец скоро закончится, и все вакханки бросятся врассыпную к близлежащим зарослям, вот увидишь. Все эти подобия приличных мужей толпами устремятся за ними, и начнется самый откровенный разврат под покровительством бога.

Толстяк не смог удержаться от презрительной усмешки.

— Я пришел сюда из-за своей непутевой жены, как и многие другие из граждан Синопы, чтобы вовремя схватить за руку кто супругу, кто дочь, кто сестру, — уже совсем другим тоном поведал толстяк. — Меня зовут Деменей. Я из древнего аристократического рода. Мои предки всегда прославляли Деметру и Кору. Им и в голову не могло прийти поклоняться Дионису да еще столь гнусным способом! Это не священные обряды, а растление жен и дев. Или я не прав?

— Пожалуй, прав, — кивнул Митридат.

— А ты, друг мой, с кем пришел сюда? — спросил Деменей. — С женой или сестрой? Я видел, как ты высматривал кого-то в хороводе.

— Меня уговорила прийти сюда моя тетка, — солгал Митридат, которому было стыдно признаться после всего услышанного, что он пришел сюда с матерью.

— Мой тебе совет, — промолвил Деменей, — хватай свою тетку за руку и тащи отсюда поскорее, едва закончатся эти пляски. Иначе тут будет много желающих затащить ее в кусты. Я слышал, сама царица Лаодика со своим старшим сыном принимает участие в этих игрищах. Если царица и ее сын, позабыв про достоинство, уподобляются простолюдинам, утопившим свой стыд в вине, то что говорить про обычных смертных…

Деменей со скорбным вздохом махнул рукой. Митридат мысленно возблагодарил богов за то, что вовремя снял с головы диадему и остался неузнанным.

«Так вот почему Гистан так не хотел отпускать мою мать в город, — подумал он. — Вот почему среди танцующих женщин так мало знатных матрон».

Наконец тимпаны смолкли, танец закончился.

Как и предсказывал Деменей, женщины с венками на головах толпами ринулись от освещенного огнями храма в темень южной ночи, наполненную густым запахом молодой листвы деревьев. На близлежащих холмах густо росли дубняк, лавр, тис и каштаны.

Вакханки, подбадривая себя кличем Диониса, колотили всех мужчин, попадающихся у них на пути, тирсами и зелеными ветками. Мужчины, закрываясь руками, уступали им дорогу и сами спешили вслед за ними, выкрикивая: «О Лиэй! О Бриарей!»

Шум от множества голосов заполнил долину, проник в дубовые и тисовые рощи по склонам холмов и глубоких оврагов. Среди деревьев, мигая, мелькали факелы; топот ног заглушался прошлогодней опавшей листвой.

Митридат, оказавшийся в потоке бегущих вакханок, был оглушен их криками. Его толкали, хлестали по лицу ветками.

Какая-то пьяная девица повисла у него на шее.

— Пойдем со мной, красавчик, — звала она, страстно прижимаясь к юноше всем телом. — Ты будешь мой Дионис, а я — твоя Ариадна. Идем же!..

Митридат вырвался из обвивших его рук, заметался из стороны в сторону, натыкаясь на бегущих вакханок и получая со всех сторон хлесткие удары ветками. Он искал мать, но ее нигде не было.

Им овладело отчаяние, когда волна кричащих и размахивающих тирсами женщин прокатилась через него и он остался один на примятой траве широкого луга. Крики, женские и мужские, удалялись все дальше в ночь, растекаясь по округе, сливаясь со смехом и визгом.

В черных необъятных небесах перемигивались мириады холодных звезд, далеких и безучастных.

Расстроенный Митридат побрел обратно к храму.

У него горела щека от сильного удара веткой лавра, ныло плечо, за которое его ущипнула какая-то налетевшая на него вакханка. Он не знал, что делать и где искать мать.

На площадке перед храмом, по углам которой горели огни в больших медных светильниках, Митридат остановился, не веря своим глазам.

Ему навстречу шла царица Лаодика.

Сын и мать встретились в центре освещенной площади.

Царица выглядела усталой, но довольной. Завитки волос прилипли к ее вспотевшему лбу. Потерянная во время танца застежка открывала взору белое плечо и часть округлой груди. Миртовый венок, немного сдвинутый назад, придавал разрумянившемуся лицу царицы необыкновенное очарование.

Обрадованный Митридат крепко прижал мать к себе, чувствуя, как колотится ее сердце. От нее исходил слабый запах пота, смешанный с ароматом благовоний.

— Ты потерял меня? — с улыбкой спросила Лаодика, когда сын выпустил ее из своих объятий.

Митридат кивнул, ласково проведя кончиками пальцев по разгоряченной материнской щеке. Все-таки у него самая красивая мать на свете!

— Я не побежала вместе со всеми, — сказала царица. — Полагаю, с меня достаточно и танца.

— Ты права, клянусь Митрой, — промолвил Митридат и, повинуясь необъяснимому сладостному влечению, запечатлел на материнских устах пылкий поцелуй. — А теперь нам пора во дворец, — сказал он и потянул мать за руку. — Поспешим!

Они прошли совсем немного рука об руку, когда Митридат восхищенно вымолвил:

— Мама, ты необычайно хороша в этом венке!

— Так я нравлюсь тебе в нем? — отозвалась польщенная Лаодика.

— Очень!

— Как женщина нравлюсь или как вакханка?

Митридат уловил прозвучавший намек, и в этот миг ему стало ясно, ради чего его мать затеяла все это, сбежав вместе с ним от своих приближенных, толкаясь вместе с ним среди мимов и подвыпивших зрителей, угощаясь дешевым вином возле распахнутых настежь дверей таверн и харчевен. Сколько раз за все это время они прижимались друг к другу, стиснутые в давке, дышали друг другу в лицо, когда вокруг происходило бурное веселье, целовались, возбужденные этим и всем творившемся на празднике. Митридат позабыл про свою робость и стыд в этих шумных хмельных сумерках, часто совсем не по-сыновнему обнимая свою красивую мать, которая вроде бы и не замечала этого.

«Она лишь делала вид, что не замечает, — мелькнуло в распаленном внезапной страстью мозгу Митридата, — на самом деле она к этому стремилась!»

И он, не колеблясь, ответил той, что не спускала с него ожидающих глаз:

— Нравишься как вакханка, но еще больше как женщина!

— Тогда куда мы так спешим, мой милый? — изобразила удивление Лаодика, замедляя шаг.

— Скоро рассвет… — смущенно пробормотал Митридат, стыдясь того, что столь явно выдал свою похоть. — Я думаю, нам лучше проникнуть во дворец под покровом темноты.

— И угодить в лапы Гистана, — возразила Лаодика, останавливаясь на месте. — Этот Цербер не даст нам уединиться, поверь мне.

Кровь прилила к щекам Митридата при этих словах. Так его мать желает его, как и он ее! И не скрывает этого!

— Я знаю, куда нам следует пойти, — продолжила Лаодика с воодушевлением, — там нам никто не помешает.

— А нас не могут узнать? — забеспокоился Митридат.

— Не думаю, — беспечно бросила Лаодика и потянула сына за собой.

* * *

Митридат совсем не знал Синопу, поэтому покорно шагал рядом с матерью по спящим улицам города, перешагивая через узкие сточные канавы, обходя повозки, на которых приехали сельские жители, дабы полюбоваться на Дионисии и напиться дармового вина. В некоторых повозках, укрытых от дождя рогожей, спали люди. Из них доносился негромкий храп и неясное бормотанье во сне. Мулы и ослы селян находились в конюшнях у городских родственников и друзей. Не имевшие в городе родни и знакомых держали своих животных в загоне на скотном рынке за небольшую плату.

Сын и мать прошли через этот рынок, расположенный близ южных ворот Синопы. Стража, охранявшая загоны с крупным и мелким скотом, не спала, хотя была изрядно навеселе.

Какой-то воин в сдвинутом на затылок шлеме крикнул Митридату:

— Где ты подцепил такую богиню, парень?

Другой, полагая, что с юношей идет гетера, окликнул Лаодику:

— Ты из какого квартала, красотка? Где тебя можно найти? Митридат хотел ответить грубостью на нахальство стражей.

Однако Лаодика не позволила ему этого, властно прошептав: «Не забывайся!»

Тут же с лукавой улыбкой повернув голову, она небрежно ответила воинам, стоявшим у входа в загон:

— Ищите меня в порту. В таверне «Симплегады». Стражники заулыбались.

— Мы придем туда, красавица.

— Эту таверну мы знаем.

Удаляясь, Лаодика помахала воинам рукой:

— До встречи, храбрецы! Захватите побольше серебра! Сзади раздался радостный пьяный смех.

— Зачем ты дразнишь этих негодяев? — недовольно спросил Митридат. — А если кто-нибудь из них узнает тебя? Или увяжется за нами?.. И откуда тебе известна таверна «Симплегады»? Ты бывала там?

— Сколько вопросов сразу! — засмеялась Лаодика и игриво потрепала сына по щеке. — Неужели ты ревнуешь? Или и впрямь думаешь, что я торгую собой в «Симплегадах»?

Митридат хранил хмурое молчание, глядя себе под ноги.

— Я часто бываю в порту, поскольку сидению во дворце предпочитаю прогулки по морю на быстроходном корабле, — сказала царица. — Таверна «Симплегады» находится как раз неподалеку от стоянки царских кораблей. Моряки хвалят эту таверну, я сама слышала. Правда, самой бывать там не доводилось.

— Верится с трудом, — проворчал Митридат. В нем и в самом деле шевелилась ревность.

— Клянусь чем угодно, — легко и просто произнесла Лаодика. — Ну не дуйся на меня! Как ловко я провела этих глупцов. Пусть-ка поищут меня в «Симплегадах»!

Лаодика засмеялась безудержно и громко. Она явно перебрала вина на празднике, поэтому была немного развязна.

Дом, куда царица привела своего сына, оказался злачным местом.

Какой-то верзила с черной повязкой на глазу, ни о чем не спрашивая, повел их по скрипучей лестнице наверх, после того как Лаодика негромко сказала ему в чуть притворенную дверь:

— Мне нужно место для меня и моего любовника. Времени у нас до рассвета.

Митридат заметил, как мать сунула одноглазому свой золотой перстень. Тот восхищенно осмотрел его и толкнул дверь в темную комнатушку.

— Здесь вам никто не помешает, — хрипло проговорил он и удалился, передав светильник Митридату.

Переступив порог грязной комнаты и заперев дверь, мать и сын огляделись.

Давно не беленные стены были во многих местах заляпаны следами от жирных рук, кое-где виднелись неприличные надписи и рисунки, выполненные углем.

Все убранство комнаты составляла широкая кровать, застеленная овчинами, на ней не было ни подушек, ни одеял. Рядом с кроватью стояла скамья. В углу возвышался глиняный сосуд с широким разверстым горлом, в нем была вода. Тут же стояла большая медная лохань, на дне которой лежал почерневший медный черпак. На веревке, протянутой от стены до стены, висел большой кусок льняного полотна, как видно, заменявший полотенце. Окон не было.

На полу возле кровати лежала циновка, другая была расстелена около сосуда с водой.

— Воистину царское жилище, — насмешливо промолвила Лаодика, снимая с себя украшения и складывая их на скамье.

Она сняла о себя одежды и, аккуратно свернув, положила поверх колец и браслетов.

На ней оставались только сандалии, когда, обернувшись на сына, царица увидела, что он стоит одетый со светильником в руке.

— Ну прямо Колосс Родосский! — улыбнулась Лаодика.

Догадавшись по выражению лица Митридата, какая борьба происходит в нем, царица шагнула к сыну и запустила руку ему под хитон.

— Мы желаем одного и того же, так не будем впадать в предрассудки возле уже готового ложа, — прошептала она, призывно глядя Митридату в очи. — Учти, мой мальчик, до рассвета осталось совсем немного времени.

Эти слова и, главное, смелое прикосновение женской руки распалили в юноше задремавшую было страсть. Поставив светильник на подставку, прикрепленную к стене, Митридат живо обнажился и приблизился к кровати, на которой, изогнувшись роскошным телом, лежала царица Лаодика. Наблюдая за сыном, она любовалась им.

Однако решимость Митридата сразу пошла на убыль, едва он встретился взглядом с матерью, едва узрел ее розоватое чрево, осененное сверху мыском черных вьющихся волос. Чрево, давшее ему жизнь! Тех винных паров, что бродили у него в голове, оказалось недостаточно Митридату, чтобы подчиниться страсти, толкающей его на ложе к матери.

Заметив мучительные колебания сына, Лаодика решила действовать сама. Не желая терять времени на уговоры и по опыту зная слабые места мужчин, царица уселась на согнутые ноги и стиснула пальцами еще довольно мягкий мужской орган, который, словно приветствуя это прикосновение, несколько раз дернулся, на глазах твердея и увеличиваясь в размерах. Не позволяя сыну отстраниться от нее, царица осторожными движениями пальцев обнажила пунцовую головку поднявшейся мужской плоти и, не слушая слабых протестующих возгласов сына, стала облизывать ее с торопливой жадностью. Несколько мгновений спустя она всосала ее в рот, обволакивая языком и издавая блаженные стоны.

Митридат уже не пытался вырываться, наоборот, подался вперед, положив руки на плечи Лаодике.

Она же, наслаждаясь его покорностью, вытворяла что хотела с этой упругой вздернутой плотью, не замечая усталости в сведенных судорогой скулах, помогая себе языком и руками. Она так страстно хотела этого! И так долго к этому шла!

Уловив учащенное прерывистое дыхание сына, ощутив слабую дрожь, пробежавшую по его телу, Лаодика отпрянула, продолжая массировать пальцами налившийся силой фаллос. В следующий миг ей в лицо брызнула струя вязкого мужского семени, ударившись в лоб между бровями. За ней другая, окатившая нос и губы. Следующий выброс обдал ей подбородок. Остатки семени скатились Лаодике на правую грудь и медленной щекочущей струйкой поползли к соску.

Это сопровождалось громкими сладостными стонами Митридата, который, вдруг враз обессилев, повалился на ложе.

— Взгляни, ты залил меня всю, негодный мальчишка, — с притворным гневом проговорила Лаодика, коснувшись лежащего на боку Митридата. — И у тебя еще хватало сил колебаться, хотя ты переполнен желанием обладать мною. Взгляни же!

Митридат сел на ложе и заставил себя посмотреть матери в лицо, по которому стекали сгустки мутно-белого семени. Его сыновнего семени! Лаодика улыбалась.

— Как я нравлюсь тебе, мой милый? Ничего не ответив, Митридат поднялся с постели, оторвал край от льняного полотенца и протянул матери.

Покуда царица неторопливо вытирала свое лицо и грудь, ее сын смотрел на нее, вспомнив поведанную ему Антиохой жгучую тайну.

Однажды, спрятавшись за портьерой в комнате младшего брата, чтобы подслушать, как Митридат ябедничает матери на своих сестер, Антиоха вместо этого стала свидетельницей совершенно потрясшего ее зрелища.

Оказывается, в своих капризах их младший брат доходит до того, что требует от своей родительницы бесстыдных ласк. И мать уступает ему в этом.

«Она стояла на коленях перед сидящим на стуле Митридатом, — вспоминал Митридат слова сестры, — и всовывала себе в рот его мерзкий маленький стручок с красной головкой. Она делала это быстро-быстро. А наш братец-негодяй издавал при этом блаженные стоны».

Антиоха призналась, что видела такое лишь однажды, когда ей было пятнадцать лет.

До сего случая в Митридате жила слабая надежда, что сказанное Антиохой — ее выдумка.

Теперь сомнения Митридата развеялись. Оказывается, его мать — порочная женщина! Она не считает для себя предосудительным утолять свою похоть с родными сыновьями. Она, наверное, и своему младшему сыну рассказывала про обычай персов, перед тем как совратить его.

Митридату захотелось возненавидеть свою мать, но, видя перед собой ее соблазнительные формы, божественно-прекрасное лицо в обрамлении завитых локонов, он не мог пробудить в себе ненависть к ней. Он решил, что непременно должен уйти отсюда и хотя бы таким способом удержать свою прекрасную мать от столь низменного побуждения, но только что испытанное им наслаждение не позволяло ему это сделать.

Сознавая свою слабость перед таким соблазном, Митридат подавил в себе желание бороться с ним.

«Я сын порочной женщины, значит, порочен сам!» — ухватился он за спасительную мысль.

— Иди же ко мне, мой Аполлон! — промурлыкала царица, приведя себя в порядок. — Полагаю, ты одолел уже свою робость.

С этими словами Лаодика раздвинула свои белые пышные бедра, устраиваясь на середине скрипучей постели. Ее конусообразные груди с большими круглыми сосками вздымались подобно двум холмам над слегка выступающими ребрами и низинкой живота. В ложбинке между ними виднелось ее лицо с тонко очерченными ноздрями точеного прямого носа, алыми полуоткрытыми губами и блестящими глазами, осененными черными, чуть подрагивающими ресницами.

Снедаемый страстью Митридат на этот раз не колебался ни секунды.

Ремни старого ложа жалобно скрипели от его бешеных усилий. Лаодика стонала и вскрикивала под ним, ловя воздух открытым ртом. Ее пальцы с силой цеплялись за плечи сына, царапали ему спину.

В экстазе Митридату казалось, что на него взирают не глаза матери, но очи совсем другой женщины, демонически прекрасные, в глубине которых пляшет огонь необузданной страсти. На ложе с ним была вакханка, неистовая до самозабвения и столь же неутомимая.

В минуты покоя, когда его опустошенное тело набиралось новых сил, Митридат с некой завороженностью гладил ладонями, более привычными к копью и мечу, гладкую белую кожу на бедрах и животе распростертой перед ним женщины с закинутыми за голову бессильными руками. Не видя лица матери, не слыша ее голоса, юноша странным образом уверял себя в том, что перед ним не она, но богиня, обретшая ее облик.

Любуясь совершенством материнского тела, Митридат переворачивал его своими сильными руками, прижимался щекой к нежной спине, казавшейся ему по-детски маленькой, целуя мягкие округлые ягодицы, не понимая, как он жил столько лет без этого.

Любовь к матери, подательнице жизни, и любовь к женщине, пробуждающей страсть, слились в сознании Митридата воедино. Сыновняя привязанность после всего случившегося смешалась в нем с трепетным вожделением любовника. Его стыд подавлялся плотскими чувствами, которые распалялись еще сильнее при доступности материнского естества и созерцании ее прекрасной наготы. Таким образом, в подсознании юного Митридата постепенно стал складываться заведомо порочный принцип: любить — значит обладать.

Глава девятая. ПОХОД НА АМАСИЮ

По окончании Дионисий царское войско двинулось к Амасии. Верховным полководцем был Мнаситей, так пожелала царица. Греческими наемниками командовал Диофант, грек из Синопы. Вместе с Диофантом в поход отправился его старший сын Архелай.

Во главе небольшого отряда конницы, который сумели собрать военачальники царицы, стоял Багофан.

В Синопе было еще тридцать боевых колесниц, но Мнаситей решил не брать их с собой, полагая, что пользы от них в сражении не будет.

Персидские военачальники с неудовольствием взирали на то, как Мнаситей готовит войско к походу. Македонец не взял колесницы — это еще ладно, — но он отказался и от обоза помимо оружия. Еду и все необходимое воины должны были нести на себе.

— Повозки и поваров мы возьмем в Амасии, — говорил Мнаситей, — если, конечно, не придется уносить оттуда ноги. Поэтому лишняя обуза нам ни к чему.

Македонец не скрывал того, что в грядущих столкновениях с врагами царицы больше полагается на греческую фалангу и всадников Багофана, нежели на двадцать тысяч понтийской пехоты, разноплеменной и плохо обученной.

Об этом войске Мнаситей отзывался с неизменным презрением:

— Все, что могут эти вооруженные толпы, так это громко вопить и пугать врага своей многочисленностью. Две-три тысячи гоплитов рассеют их в два счета!

Слышал слова Мнаситея и Митридат. Хоть он и был царем, но с ним никто не советовался. Ему просто сообщили через Гистана, сколько собрано войска и день выступления. Потом нашлась какая-то отсрочка, и день выступления в поход перенесли. Об этом тоже сообщил Митридату Гистан.

Старший евнух разыскал Митридата в дворцовой библиотеке.

Вместе с Митридатом там была и Лаодика. Мать и сын читали какую-то книгу, вернее, они целовались, а папирусный свиток лежал развернутый перед ними на столе. Гистан кашлянул.

Любовники, страшно смутившись, мигом отстранились друг от друга. Митридат уткнулся в текст. Лаодика встала со стула, вопросительно глядя на евнуха.

— Войско не выступит завтра из-за неблагоприятных жертвоприношений, — склонив голову, сказал Гистан. — Мнаситей просил передать об этом царю.

— Это отрадная весть, друг мой, — промолвила царица, уста и щеки которой горели пламенем от сыновних поцелуев.

— Я знал, что обрадую тебя, о Светлейшая, — мягко проговорил Гистан, но при этом его холодные глаза осуждающе посмотрели на царицу.

Лаодика небрежно махнула евнуху рукой: «Ступай!» После ночи, проведенной в притоне, мать и сын полностью выпустили на волю свои чувства и желания. Им было мало ночей, проводимых вместе. Они и при свете дня старались где-нибудь уединиться, чтобы повторять друг другу одни и те же слова о любви, соединять руки и уста.

Он после пятилетней разлуки открыл для себя через ласки и поцелуи женщину грез, уверив себя, что его родство с ней — нелепая ошибка. Находясь под обаянием ее красоты, его неискушенное сознание смогло переступить через все запреты ради ни с чем не сравнимого наслаждения.

Она, прожив полжизни с нелюбимым мужем и не опускаясь до измен ему ради собственного благополучия, вдруг до беспамятства влюбилась в родного сына, узрев в нем разительные перемены после долгой разлуки. Его прикосновения необычайно возбуждали ее плоть. Она млела при звуке его голоса. Задыхалась от счастья, когда он смотрел на нее. Иногда ей казалось, — и в этом она черпала оправдание своей преступной связи, — что рядом с ней не сын, но совсем другой юноша, который послан ей богами взамен утерянного старшего сына.

О том, что между матерью и их старшим братом происходит нечто большее, чем простая симпатия, догадывался и Митридат-младший, который изводился муками ревности, срывая свою злобу на слугах.

Догадывалась и Антиоха, которой нельзя было отказать в проницательности. Девушка чувствовала своим женским сердцем, видя, как расцвела ее мать, что та счастлива именно как любимая супруга, а не как любимая мать.

Проникнув однажды в материнскую опочивальню, она нашла у нее под ложем сандалии своего старшего брата, а в материнских одеждах обнаружила его смятый хитон.

Антиоха не стала обличать Митридата, не желая вреда матери, которую сильно любила. Ее изворотливый ум обдумывал те выгоды, какие она сможет извлечь из этого. В глубине души она даже приветствовала это.

«От ложа матери Митридат с легкостью перейдет к ложу сестры», — рассуждала Антиоха.

В день выступления царского войска, прощаясь с Митридатом, Антиоха не удержалась и шепнула ему на ухо:

— Возвращайся с победой, царь Митридат Филометор! (Что значит любящий мать).

Митридат чуть вздрогнул, будто на него пахнуло жаром, и тотчас отошел от сестры с зардевшимся лицом.

Войско растянулось длинными пешими колоннами на желтой дороге, уходящей вдаль к горным перевалам. Над островерхими шлемами персов и каппадокийцев покачивались древки копий, не столь длинные, как у наемников-греков, зато более густые. Наемники шли замыкающими.

Далеко впереди, вздымая пыль, скакала конница Багофана.

— Если у противников царицы есть мозги, они будут ждать нас у горных проходов, — молвил Мнаситей, небрежно сидя на белогривом статном скакуне.

Военачальники, находившиеся рядом, все до одного согласились с ним.

Лишь Гергис, неизвестно зачем увязавшийся за войском, опасливо заметил:

— Наши враги могут пропустить нас через горные проходы, чтобы потом закрыть их за нашей спиной и раздавить на равнине конницей.

— Это у них не получится, — возразил Мнаситей. — Если враг отдаст нам проходы, то я ему эти проходы не отдам. Сильный отряд будет стоять в теснинах до тех пор, пока я не возьму Амасию. Так что, друг мой, безопасное отступление я тебе обещаю.

Македонец дружески хлопнул по плечу ехавшего рядом гаушаку. Заметив хмурое лицо Митридата, Мнаситей воскликнул:

— Выше голову, царь! Ты излечишься от страха в первом же сражении. Заодно увидишь, как умеет воевать македонец Мнаситей.

Но Митридата одолевали не страхи, а совсем иная забота. Он понимал, что многие во дворце начинают догадываться об его отнюдь не сыновних чувствах к матери и о той взаимности, какой она ему платит. Прощальная реплика Антиохи убеждала его в этом, как и взгляды некоторых рабынь, имеющих доступ в спальные покои царицы. Евнух Гистан и вовсе видел их страстно целующимися.

Скоро, того и гляди, слух об этом расползется по всей Синопе. Эллины — не персы, им чужд обычай кровосмешения.

«Что будет тогда? — в отчаянии думал Митридат. — Мои подданные начнут презирать меня!»

Всего несколько дней назад такие опасения мало волновали его. Казалось, ночь надежно укрывает нечестивую связь матери и сына. Однако все рано или поздно открывается.

Митридату вдруг захотелось, чтобы этот поход продлился как можно дольше, чтобы в его отсутствие во дворце за повседневными хлопотами и делами опасный слух развеялся, забылся. Он же, возвратившись обратно, станет держать себя в руках и не будет прикасаться к матери как к любовнице.

После долгих размышлений, пока войско двигалось к Амасии, Митридат убедил себя в том, что ему по силам избавиться от порока, пленившего его сердце и разум.

Не встретив сопротивления в горных проходах, царское войско вышло в долину реки Ирис.

Люди во встречных селениях с любопытством разглядывали от ряды воинов, пылившие по дороге в сторону Амасии. Конные разъезды Багофана нигде не встречали ни враждебного воинства, ни стана.

— Похоже, друг Гергис, твой доноситель приврал, — говорил гаушаке Мнаситей, — вокруг все спокойно. Не скрою, я рад этому. А ты?

— Мои соглядатаи не ошибаются, — ответил Гергис, почувствовав в словах македонца злорадную усмешку. Все-таки Мнаситей его недолюбливает!

Наконец взорам открылась Амасия. Это случилось на третий день после прохода войском теснин Париадра.

Город раскинулся на обрывистой скале с крутым спуском к реке. С трех сторон вдоль обрывов он был опоясан стенами и башнями из желтого кирпича. С четвертой стороны — юго-восточной — вздымались две вершины, соединенные пологой седловиной в виде широкого плато. На всем пространстве плато возвышались дворцы и гробницы царей из белого и розового камня.

Через реку были перекинуты два моста: один — из города к предместью, другой — из предместья к окрестностям. У этого моста оканчивалась гора, возвышающаяся над городом.

Равнина, окружающая Амасию, была неширокая. С запада и востока ее запирали белые меловые утесы, ослепительно сверкающие на солнце. Унылые песчаные холмы чередовались здесь с оазисами буйной зелени.

Там, где в реку Ирис впадает река Лик, текущая с Армянского нагорья, долина значительно раздается вширь. Ее плодородная почва кормила великое множество народа, а на предгорных лугах паслись бесчисленные стада скота и табуны лошадей. Недаром эта долина называлась Хилиокомон, что означало «равнина с тысячей селений». Ворота Амасии были открыты.

Оставив большую часть войска у стен города, Мнаситей вступил в Амасию во главе трех тысяч греческих наемников и сорока всадников Гергиса.

Митридат, проехав верхом по каменному мосту, миновав двойную арку ворот, стиснутых мощными башнями, вместе со свитой Мнаситея оказался в кольце городских стен, заслонявших весь внешний мир.

После просторной и светлой Синопы странными и необычными показались Митридату дома с плоскими крышами в два и три этажа. На узких улочках города впору было разъехаться лишь двум всадникам, повозки по ним не ездили. Взор всюду натыкался на желтые глухие заборы, на стены домов без окон. Всюду каменная кладка и белая пыль под копытами коня.

Деревьев почти не было. Лишь кое-где над унылым однообразием плоских кровель возвышался красавец-платан или шелестел листвой высокий тополь в каком-нибудь дворе.

Единственная широкая улица вела от ворот к рынку и дальше через линию еще одних стен к вознесенному над городом плато.

Повсюду было безлюдно. Это настораживало, и греческие гоплиты держали оружие наготове.

Мнаситей, заняв стражей ворота, ведущие в Верхний город, разместил свой отряд в пустующих казармах гарнизона.

Македонец недоумевал, видя тут и там следы поспешного бегства. Смотритель царских дворцов поведал ему:

— Пронесся слух, что царица послала войско, чтобы утопить Амасию в крови. Вот и бежали все кто мог. Что тут творилось два дня тому назад!

— Кто поведал о войске царицы? — спросил Мнаситей.

— Сузамитра. Он несколько дней стоял тут со своим отрядом.

— Куда он ушел?

— В горы ушел, куда и все.

— Почему гарнизон не сражался с Сузамитрой, ведь эти воины присягали царице Лаодике?

— Сузамитра объявил, что он скоро станет царем Понта, подкупил военачальников.

— Что же он не сражался со мной, а предпочел бежать? Смотритель пожал плечами: он не знал.

— А ты почему остался?

— У меня больная жена, я не мог ее бросить. К тому же я не поверил Сузамитре, будто. Лаодика казнила своего старшего сына.

— И правильно сделал, — сказал Мнаситей и указал на Митридата. — Вот он — сын Лаодики.

— И царь Понта, — весомым голосом добавил Гергис. Взглянув на Митридата, смотритель почтительно поклонился.

* * *

Мнаситей, его свита и телохранители заняли дверец Фарнака, деда Митридата.

Митридат не мог усидеть в отведенных ему покоях и принялся бродить по огромным чертогам, с немым восхищением созерцая колоссальные колонны из цельных стволов могучих кедров, на которых покоились тяжелые балки перекрытий. Он подолгу рассматривал большие статуи крылатых быков, отполированные до зеркального блеска полы из синего лазурита. Ничего греческого, всюду царил персидский стиль.

На плитах из красноватого песчаника, которым были облицованы стены одного из залов, искусным резцом были вырезаны боевые сцены и травля диких животных. Там же можно было увидеть торжественные шествия знати в длинных персидских кафтанах.

Смотритель, почитавший за честь всюду сопровождать юного царя, делал пояснения вежливым вкрадчивым голосом. Этот немолодой перс с рыжей завитой бородой умел быть угодливым и льстивым.

— Здесь, мой повелитель, изображена победа твоего деда Фарнака над вифинским царем, — молвил смотритель, вытянув руку в широком атласном рукаве в сторону идущих чередой барельефов. — А тут царь Фарнак принимает дань от поверженных армян. Здесь понтииское войско осаждает Синопу, куда впоследствии твой дед перенес столицу царства.

— А это что? — заинтересовался Митридат, ткнув пальцем в барельеф.

— Это… — Смотритель запнулся, забыв нужное греческое слово.

— Можешь говорить по-персидски, — милостиво разрешил Митридат, догадавшись, в чем дело.

Смотритель отвесил благодарный поклон и заговорил по-персидски уже более оживленно:

— Это прием царем Фарнаком послов селевкидского царя, мой повелитель. А здесь изображено римское посольство у царя Фарнака…

Митридат задержался около барельефа, внимательно разглядывая фигуры римлян в облегающих панцирях и круглых шлемах с пышными перьями. У римских послов не было оружия, лишь сопровождающие их люди держали на плечах странные вязанки тонких лоз с воткнутыми в них топорами.

— Что это? — спросил Митридат. — Дары?

— Нет, мой царь, — ответил смотритель, — это фасции. Их носят телохранители римских полководцев. Любого провинившегося перед ним или римским народом военачальник римлян имеет право сначала высечь розгами, а потом обезглавить топором.

— Даже царя?

— Какого царя? — не понял смотритель.

— Какого-нибудь. Скажем, осмелившегося противиться Риму.

— Затрудняюсь дать точный ответ, повелитель, — склонив голову, проговорил вельможа. — Скажу лишь, что македонский царь Персей, воевавший с Римом и попавший в плен, был казнен римлянами. Сын Персея, плененный вместе с отцом, был помилован ими, но лишен царства.

В уголках губ Митридата притаилась негодующая усмешка.

— Как же может царь жить без царства!

— Я слышал, сын Персея стал обычным писцом.

— Даже так?

Митридат мрачно покивал головой, с хищным прищуром вглядываясь в изображения римлян, вершителей судеб царей и царств. В этот миг молодой понтийский царь еще не ведал, что борьба с далеким Римом станет в будущем смыслом всей его жизни.

* * *

Вскоре выяснилось, что город обезлюдел не полностью. В нем осталось много бедноты и тех из зажиточных горожан, которые не причисляли себя к знати: купцов, ростовщиков, содержателей притонов и постоялых дворов…

Городская жизнь понемногу наладилась, когда стало ясно, что воины царицы не собираются никого убивать и грабить. Вновь ожил рынок, из предместий и близлежащих селений в Амасию потянулись желающие что-то продать и купить.

Телохранители Мнаситея, рыская повсюду вместе с соглядатаями Гергиса, обнаружили в одном из домов трех пожилых персианок. Это были дочери давно умершего царя Митридата Филопатора Филадельфа, деверя царицы Лаодики. Женщин привели во дворец на допрос к Мнаситею. На допросе присутствовал и Гергис.

— Где ваши мужья и сыновья? — грозно вопрошал македонец. — Что они замышляют?

Персианки хранили горделивое молчание, закрывая лица своими разноцветными покрывалами. В их черных глазах, под изогнутыми густыми бровями не было страха.

— Что мне делать с этими старыми воронами? — обратился к гаушаке раздраженный Мнаситей. — Может, они не понимают по-гречески? Тогда спроси их на персидском.

Гергис повторил вопросы Мнаситея по-персидски.

Женщины переглянулись между собой, затем самая старшая из них ответила Гергису тоже по-персидски, указав куда-то рукой. Две другие при этом закивали головами.

— Они полагают, что их мужья и сыновья находятся в войске храброго Сузамитры, которому Воху-Мана обещал помочь стать во главе этой земли.

— Кто такой этот Воху-Мана? — насторожился Мнаситей. — Еще один смутьян?

— Это божество персов, олицетворяющее благой помысел, — пояснил Гергис.

— Что же храбрец Сузамитра бежит от меня, если с ним такой союзник? — усмехнулся Мнаситей и подмигнул двум своим военачальникам, стоящим тут же. — Спроси их об этом, Гергис.

Гергис вновь заговорил с персианками на их родном языке.

Женщины слушали его с интересом, потом засмеялись все трое, поглядев на Мнаситея, развалившегося в кресле.

Гергис продолжал говорить неторопливым голосом, упоминая имена Лаодики и Митридата.

Старшая из женщин о чем-то переспрашивала гаушаку, шепталась с сестрами. Затем, остановив словоизлияния Гергиса движением руки, сказала что-то в ответ.

Гергис повернулся к Мнаситею и перевел ее слова:

— Сузамитра никого не боится. Когда у него будет достаточно войска, он сразится с тобой. Еще я сказал им, что с нами старший сын Лаодики, которого знать и войско провозгласили царем, — добавил Гергис. — Они не поверили мне, сказав, что старший Митридат давно умерщвлен матерью. Я думаю, надо им показать живого царя Митридата.

— Над чем они так смеялись? — подозрительно спросил Мнаситей.

— Я сказал им, что ты не знаешь, кто такой Воху-Мана.

— Зачем?

— Смеющихся людей всегда легче расположить к себе, нежели угрюмых, поверь моему опыту, Мнаситей.

— Сколько времени тебе потребуется, чтобы завладеть их доверием?

— Это будет зависеть от того, как они воспримут живого Митридата.

— Хорошо. — Мнаситей громко хлопнул в ладоши. — Позовите сюда царя Митридата!

Один из телохранителей македонца бросился выполнять приказание.

Когда Митридат, сопровождаемый смотрителем дворца и его слугами, появился в зале, Гергис и два его соглядатая отвесили царю низкий поклон. Мнаситей даже не поднялся с кресла. Никак не выказали своего почтения к сыну Лаодики и греческие военачальники, глядя на македонца.

— Перед вами царь Понта, — развязно бросил персианкам Мнаситей. — Митридат, подтверди этим женщинам мою правоту, ты ведь знаешь персидский. — Поскольку Митридат промолчал, слова Мнаситея перевел Гергис.

Старшая из персианок недоверчиво ухмыльнулась, в то время как две другие с нескрываемым любопытством разглядывали Митридата, который еле сдерживал гнев.

— Она не верит, что перед ней царь Митридат, потому что ты не поклонился ему, — сказал македонцу Гергис, тоже недовольный его поведением. — И она права — так царей не встречают!

— Мне плевать на обычаи варваров, — вспылил Мнаситей, — так и скажи этой старой мегере! И еще добавь, что в моей власти казнить их или помиловать.

— Может, ты так же властен и надо мной? — резко спросил Митридат, становясь против сидящего в кресле Мнаситея. — Ответь мне, своему царю. Я просто хочу знать предел твоего могущества.

Македонец смерил Митридата презрительно-насмешливым взглядом. Он упивался своей властью и вседозволенностью.

— Эй, слуги! — Мнаситей щелкнул пальцами. — Отведите царя в опочивальню, а то он, кажется, перегрелся на солнышке. Я всегда говорил, что климат в Азии вреден для царей.

Последняя фраза явно предназначалась греческим хилиархам, которые немедленно отреагировали на шутку Мнаситея одобрительным смехом.

Кровь бросилась в лицо Митридату. Молча, с искаженным от злобы лицом он бросился на македонца, схватил его обеими руками и, подняв над головой словно мешок с соломой, швырнул на оторопевших от неожиданности греков.

Падающее тело свалило с ног обоих военачальников, смех которых был прерван столь необычным образом.

Все присутствующие в зале замерли, пораженные проявлением такой неимоверной силы.

Не глядя на изрыгающего брань Мнаситея, которому хилиархи помогали встать на ноги, Митридат широкими шагами вышел из зала. Стража почтительно расступилась перед ним.

Смотритель и его приближенные торопливо засеменили следом, как стая шакалов за рассерженным львом.

* * *

С большим трудом Гергису удалось уговорить взбешенного Мнаситея не убивать персианок, а взять их с собой в Синопу как заложниц. Войско двинулось в обратный путь.

В Амасии Мнаситей оставил сильный гарнизон из каппадокийцев, во главе которого поставил эллина.

Повозки, взятые amp; селениях близ Амасии, замедляли движение войска.

Мнаситей приказал крестьянским старостам-пекидам — нагрузить возы доверху съестными припасами. В глубине души подозрительный македонец хранил уверенность, что вся здешняя округа тайно поддерживает смутьяна Сузамитру.

До горных проходов было еще далеко, когда примчались встревоженные всадники Багофана, производившие разведку впереди. Они сообщили Мнаситею, что путь закрыт множеством конников, стоящих в боевом строю.

— Судя по всему, это Сузамитра, — промолвил Багофан, взглянув на Мнаситея.

— Наконец-то он попадет в мои руки, — процедил сквозь зубы македонец.

Остановив войско, Мнаситей приказал разбивать лагерь и окружить его повозками.

Пока воины ставили палатки, в шатре Мнаситея состоялся военный совет, где присутствовал и Митридат. Для него был поставлен небольшой трон с высокой спинкой и подлокотниками из слоновой кости, взятый из дворца в Амасии.

Военачальники стоя выслушивали распоряжения Мнаситея, который тоже ни разу не присел, нервно шагая по шатру.

Митридат, внимательно наблюдавший за македонцем, невольно поражался его военному опыту.

— Пускай храбрые воины Сузамитры пожарятся на солнцепеке, а мы пока укрепим свой тыл, — говорил Мнаситей. — Диофант, поставишь свою фалангу в центре. Левый фланг тебе прикроют «бессмертные», правый — персидские копейщики. Впереди, прикрывая всю линию тяжелой пехоты, встанут лучники и метатели дротиков. В таком порядке и двинемся от стана. Сейчас солнце бьет нам в глаза, подождем, пока оно опустится к горным вершинам. Багофан, будешь держаться со своими конниками далеко в стороне и наблюдать за битвой с какой-нибудь возвышенности. Ударишь тогда, когда заметишь, где находится Сузамитра. Постарайся его пленить. В стане останется пять тысяч воинов для его защиты.

— А что делать мне? — неожиданно спросил Митридат, уязвленный невниманием к себе.

— Тебе, царь, я поручаю охрану лагеря, — сказал Мнаситей.

— С этим справится кто-нибудь другой, — возразил Митридат. — Я хочу возглавить конницу.

— Конницей командует Багофан, и он опытнее тебя, царь.

— Я готов уступить главенство Митридату, — подал голос Багофан.

— И слышать не хочу! — стоял на своем Мнаситей. — Хуже нет, когда меняют военачальника перед самым сражением.

— Митридат не может оставаться в лагере, воины Сузамитры должны увидеть его, — сказал Гергис. — Сузамитра распространяет слух, что Митридат мертв, так пусть его войско убедится в том, что Митридат жив. И главное — что Митридат — царь.

Багофан и Диофант поддержали гаушаку.

— Так, может, царь Митридат отправится к Сузамитре без всякого войска и усмирит его своим царским величием? — насмешливо произнес Мнаситей. — Если Сузамитра ложным слухом смог собрать целое войско, готовое провозгласить его царем, так пусть истинный царь Понта отнимет у него это войско одним своим появлением. Это будет бескровная победа.

— Я согласен! — воскликнул Митридат, вскочив с трона.

— Но… — начал было растерявшийся Гергис. Мнаситей не дал ему договорить:

— Коня царю Митридату. Живо!

Сопровождать Митридата вызвался Диофант, взяв с собой сына Архелая.

… Митридат гнал коня галопом по вьющейся среди холмов дороге. Ветер трепал его длинные волосы, сорвал с головы диадему, но он даже не заметил этого. Им владело жгучее желание поскорее встретиться с Сузамитрой.

Оба спутника Митридата сильно отстали.

Проскакав около двух парасангов и взлетев на вершину небольшой возвышенности, Митридат остановил взмыленного жеребца.

Перед ним расстилалась зеленая равнина с редкими купами деревьев. На равнине, перегородив дорогу, стояло конное войско. Сверкали шлемы и копья, вздымались над плотными рядами конников военные значки в виде крылатого круга с лучником посередине. Всего не меньше шести тысяч всадников.

Митридат подумал, что если ему удастся возглавить всю эту конницу, тогда с ним поневоле станет считаться Мнаситей и все военачальники пехоты. У него наконец появится реальная власть.

Между тем подъехали Диофант и Архелай. Архелай молча протянул Митридату сорванную ветром диадему.

Митридат, занятый своими мыслями, так же молча водрузил диадему на голову и тронул коня.

Три всадника рысью спустились с холма, приближаясь по дороге к широко развернувшимся конным отрядам, блиставшим на солнце бронзовыми налобниками и нагрудниками коней, медью щитов и панцирей. Оттуда доносился звон уздечек, лошадиные всхрапывания, бряцанье оружия.

Когда расстояние сократилось примерно до трехсот шагов, от конной массы отделился одинокий наездник на буланой длинногривой лошади. Он лихо подскакал к Митридату с поднятой правой рукой.

— Кто вы и куда едете? — громко спросил он, сверля подъехавших настороженным взглядом. Вопрос прозвучал по-персидски.

— Я — Митридат, царь Понта, — прозвучало в ответ тоже по-персидски. — Мне нужно встретиться с Сузамитрой, моим братом и вашим полководцем. Скачи к нему и скажи, что царь Митридат приехал с миром.

Гонец повернул обратно буланую лошадку, не пряча удивления на юном безусом лице.

Митридат видел, как он вздыбил лошадь возле группы всадников в богатом вооружении и ярких плащах, что-то быстро сказал и отъехал в сторону.

После краткого совещания из среды военачальников выехал один на крепкогрудом рыжем жеребце.

— В случае опасности, царь, скачи что есть мочи к нашему стану, а мы постараемся задержать погоню, — предостерег Митридата Диофант.

Митридат кивнул и двинулся навстречу всаднику на рыжем коне. Они остановили коней в двух шагах друг от друга. Военачальник снял с головы шлем с глухим забралом: это был Сузамитра.

— Ты ли это, Митридат? Или твоя тень? — изумленно и радостно воскликнул Сузамитра, — А мы уже оплакали тебя.

— Я жив и очень рад нашей встрече, — улыбнулся Митридат, протянув руку Сузамитре.

Сузамитра стиснул руку Митридата в своих ладонях и долго тряс ее, повторяя в счастливом ошеломлении:

— Надо же, жив!.. Живой, клянусь Митрой!.. Вот Тирибаз обрадуется!

— Где он? — спросил Митридат.

— У тибаренов, — ответил Сузамитра, — собирается мстить за тебя. С той поры как ты угодил в плен, он места себе не находит. Все клянет себя и призывает гнев Ангро-Манью на свою голову. В отряде у него такие головорезы, каких свет не видывал! Тирибаз нарядил их в черные одежды и называет «демонами смерти». — Сузамитра засмеялся.

Засмеялся и Митридат.

— Где Моаферн и Сисина? — продолжал расспрашивать он.

— Не знаю, — пожал плечами Сузамитра. — После той злополучной стычки с отрядом хазарапата пути наши разошлись. Зато Фрада и Артаксар со мной. Мы решили не просто мстить царице Лаодике, но отнять у нее власть над Понтом. Нам и в голову не могло прийти, что Лаодика сохранит тебе жизнь и даже провозгласит царем!

— Так вы слышали о моем воцарении? — оживился Митридат.

— Слышать-то слышали, только думали, что на троне сидит твой младший брат. Поэтому мне и удалось склонить на свою сторону царскую конницу.

— Тебя, кажется, решили провозгласить царем, — хитро прищурился Митридат. — Как царство делить будем, брат?

— О чем ты говоришь! — смутился Сузамитра. — Поскольку ты жив и уже в диадеме, вся персидская знать с радостью присягнет тебе как законному правителю. И я в том числе.

Растроганный Митридат, не слезая с коня, обнял Сузамитру. Когда Митридат привел за собой несколько тысяч всадников, готовых подчиняться только ему, когда усмиренные одним его появлением Сузамитра и другие царские родичи появились вместе с ним в лагере, Мнаситей от досады ни за что обругал Диофанта и передал командование фалангой другому военачальнику.

С опасением поглядывал на такое усиление Митридата и Багофан. Среди воинов Сузамитры было немало тех, за которыми безуспешно гонялся воинственный хазарапат, чтобы лишить их жизни. Теперь эти отчаянные сорвиголовы злорадно поглядывали в сторону Багофана.

— Не пойму, почему Сузамитра не разделался с Митридатом? — втихомолку говорил Багофану Мнаситей. — Он мог бы стать первым, а стал вторым! Или впрямь он так предан Митридату?

— Что же теперь делать? — вздыхал Багофан.

— Улыбаться и делать вид, что мы рады этому, — проворчал македонец. — Похоже, этот Воху-Мана заодно с Митридатом.

Гергис в отличие от Мнаситея и Багофана был доволен тем, что все обошлось без крови.

Именно Гергис сумел убедить Сузамитру и его сторонников не ходить вместе с Митридатом в Синопу, но вернуться в Амасию и созвать туда всех тех, кто, подобно неуемному Тирибазу, продолжает готовиться к войне с царицей Лаодикой.

— Пускай из твоих уст Тирибаз и те, кто придет вместе с ним, узнают, что тот, кого они считали мертвым, жив и царствует, — говорил Сузамитре сладкоголосый гаушака. — Скажи им, что царь Митридат назначил тебя аспаэштаром и что царская конница, как и прежде, будет размещаться в долине Хилиокомон. Скажи также, что тебе позволено царем Митридатом набирать в царскую конницу всех желающих, имеющих коня. При тебе неотлучно будут находиться царский писец, который станет составлять списки вновь набранных воинов, и глашатай. Осенью, как обычно, состоится смотр конных отрядов близ Амасии, куда прибудет царь Митридат, дабы убедиться в твоем умении начальствовать и в боеспособности новых воинов, ставших под царские знамена.

Сузамитре выдали трех знатных заложниц. После чего два войска двинулись в разные стороны по одной дороге: конница — к Амасии, пехота — к Синопе.

На обратном пути Мнаситей в присутствии Багофана стал сердито выговаривать Гергису, уловив момент, когда Митридата не было рядом:

— Зачем ты отговорил Сузамитру ехать в Синопу? Кто тянул тебя за язык! В Синопе Сузамитра и все его приспешники были бы у нас в руках. Из-за тебя, болтуна и тупицы, Сузамитра обрел надежное пристанище, ему подчинена царская конница, к нему под крыло вот-вот стекутся все недовольные царицей. Из людей вне закона это отребье превратится в грозную силу, на которую при случае сможет опереться Сузамитра. По твоей вине этот человек сделался опасен вдвойне!

— Аспаэштаром Сузамитру сделал не я, а Митридат, — молвил в ответ невозмутимый Гергис. — Царь хоть и молод, но прекрасно понимает, сколь шатко его положение. Поэтому Митридат возвысил Сузамитру в надежде противопоставить твоему высокомерию, Мнаситей, его преданность и неприязнь к грекам. Я намекнул Митридату, что если Сузамитра и его люди окажутся в Синопе, то вряд ли удастся избежать кровавой бойни. И царь счел более полезным для себя, чтобы Сузамитра оставался в Амасии.

— Вот именно, — вставил Багофан. — И в результате в проигрыше оказались все мы, сторонники Лаодики.

— Ошибаешься, Багофан, — со значением промолвил Гергис. — Ты видишь дерево, но не видишь корней. Я ведь не зря упомянул о царском дозволении Сузамитре набирать в конницу всех желающих. Я уверен, в первую очередь к Сузамитре придут те, кто до этого скрывался в горах. Этих Сузамитра непременно возьмет к себе, ведь они его единомышленники. Писцом при Сузамитре остался мой человек. Он живо сообщит мне, когда в Амасии появится Тирибаз со своей шайкой, донесет о Сисине с Моаферном и о тех, кого мы считали до сих пор друзьями царицы и которые вдруг покажут свое истинное лицо. Когда эти люди соберутся наконец вместе, их всех можно будет разом уничтожить во время осеннего смотра конницы. — Помолчав, Гергис добавил: — Можно уничтожить и Митридата, если он будет мешать.

Мнаситей и Багофан не скрывали своего изумления и восхищения тем, с каким изумительным коварством и непостижимой хитростью гаушака расставляет свои сети. Они взирали на Гергиса, как взирают юные ученики на мудрого педагога, как смотрят начинающие кулачные бойцы на того, кто несколькими точными ударами поверг наземь, казалось бы, сильнейшего соперника, показав тем самым свой опыт и мастерство.

— Клянусь Зевсом, Гергис, я тебя недооценивал, — растерянно пробормотал Мнаситей.

— А я и вовсе подозревал тебя в измене, — признался Багофан. Гергис, польщенный такими признаниями, лишь с улыбкой щурил темные таинственные глаза, поглаживая коротко подстриженную черную бородку. Теперь-то эти двое будут уважать его!

Глава десятая. ЦАРЬ ЭДИП

По окончании похода Лаодика сразу почувствовала перемену в сыне. Внешне Митридат был очень приветлив с матерью, пожалуй, даже более, чем с сестрами, но он больше не ловил ее страстных взглядов, прятал глаза, не отвечал на пожатия рук. И все время старался держаться чуть в стороне: то сядет не рядом с ней, а подле младшего брата, то затеряется в свите. При выезде в город требует себе коня, хотя еще не так давно предпочитал ездить вместе с матерью в колеснице.

Ночами истомленная плотскими желаниями царица не находила себе места в опочивальне, а ее любовник не приходил, отговариваясь поутру усталостью или недомоганием.

Так прошло девять дней. На десятый Лаодика, оставшись с сыном наедине, потребовала объяснений.

— Волею судьбы; Митридат, я тебе не только мать, но и жена, — молвила царица, не сводя с сына пытливых глаз. — Я обожаю тебя не только как сына, но и как мужа. Как единственного мужчину, подарившего мне истинное счастье! Поэтому мне особенно тяжело видеть и чувствовать твое охлаждение. Что случилось, мой мальчик? Я больше не желанна тебе? Ты полюбил другую женщину?

Митридат хотел было признаться матери в своем намерении прекратить прежние отношения во избежание слухов и кривотолков, но, ощущая на себе ее молящий взгляд, ничего не мог выговорить, просто не мог подобрать нужных слов для этого. Он чувствовал, что безнадежно бороться с преступной страстью, ибо каждую ночь желал оказаться в материнской спальне. Сын ждал этого разговора и заранее готовился к нему, подбирая самые вразумительные доводы. Пришло время их привести, а у Митридата недоставало мужества.

Мать сидела перед ним, тщательно завитая и умащенная благовониями. Выражение мольбы и печали очень шло ее подведенным сурьмой глазам, большим и прекрасным. В каждой черточке ее красивого лица притаилось ожидание. Было видно, что она догадывается о том, что на душе у сына. Понимает всю безнравственность их кровосмесительной связи и все-таки надеется на ее продолжение.

— Я много думал над этим, — собравшись с духом, произнес наконец Митридат, — и решил, что не вправе осквернять материнское ложе. Это противно обычаям эллинов и не только эллинов.

— Думаешь, между нами встанет тень твоего отца? — после краткой паузы спросила Лаодика.

— Это тоже имеет значение, — выдавил из себя Митридат, хотя так не думал, более всего опасаясь огласки.

Но сказать об огласке — значило бы, что он просто хочет получше скрыть их тайные свидания, только и всего.

— Зачем придумывать отговорки, сын мой, — печально промолвила Лаодика, опуская голову на согнутую руку, на которой поблескивал все тот же золотой браслет с головой Горгоны, — не лучше ли сказать правду? Скажи, что я стара, не столь стройна и гибка, что твое сердце полно вожделения к другой женщине, моложе и красивее. Я пойму тебя и не стану чинить вам препятствий: юность всегда тянется к юности. Ведь мы же договорились с тобой быть откровенными друг с другом.

Митридат взглянул на мать, она поймала этот взгляд и поняла его. «Нет у него никакой другой женщины, — млея от заполнившей ее радости, подумала Лаодика, — одна я у него на уме. Он мой! Только мой!..»

Царица стала действовать смелее.

Она встала позади сына, положив руки ему на плечи, и заговорила мягким убеждающим голосом:

— Рассуди сам, сын мой, каково жить царственной вдове, еще полной жизненных сил и плотских желаний. Снизойти до раба или своего телохранителя, чтобы утолить жажду страсти, я не могу. Также не могу разделить ложе с каким-нибудь вельможей из опасения, что он возомнит о себе слишком много. В моем окружении и так полно честолюбцев, я устала от них. Выходить вновь замуж я не хочу, поскольку новый супруг может отнять власть у меня и моих сыновей. Моим уделом было томиться и страдать, пока я снова не обрела тебя, Митридат. После самой первой ночи с тобой я поняла, что ты тот самый мужчина, о котором я мечтала всю жизнь, как бы кощунственно это ни звучало. Не думай, что я бездумно увлеклась тобой. С самого начала я терзалась не меньше твоего. К каким ухищрениям я только не прибегала, стараясь заглушить в себе эту страсть, но все было напрасно. Тогда я вспомнила египетскую легенду о том, как богиня Исида отдавалась своему сыну Гору, дабы напитать его силой перед схваткой со злым богом Сетом. Я подумала, а может, в моем влечении к родному чаду усматривается воля какого-нибудь божества. Может, в моей страсти, неподобающей для матери с точки зрения обычной морали, таится какой-то божественный смысл, некий знак, отмечающий избранника богов. Быть может, обладая мной, Митридат, ты обретаешь магическую силу, возносишься над простыми смертными и их моралью, проникаешься сознанием того, что деяния богов тебе по плечу…

Лаодика продолжала говорить, усыпляя волю сына, ее руки при, этом поглаживали ему спину и плечи, касались волос. Она знала, что где-то в глубине его мужского сознания теплится огонек вожделения к ней. Она это чувствовала и стремилась исподволь раздуть тлеющий огонек во всепожирающее пламя страсти.

Царица говорила тихим голосом и томно дышала; никогда еще она так страстно не прижималась своим телом к сыну.

Митридат чувствовал, что теряет самообладание. Он не смел прервать мать, завороженный ее словами. От ее прикосновений по его телу прокатывались теплые сладостные волны.

Вот две нежные руки обхватили его голову и к губам прижались пылающие материнские уста.

Через несколько мгновений мать и сын, охваченные неистовым желанием, предались страсти прямо на полу, застеленном коврами.

Голоса служанок за дверью потревожили их, уже готовых окунуться в пламенный экстаз.

Любовники, стремительно вскочив, заметались в поисках укромного уголка, дабы завершить начатое. Они спрятались за выступом стены и колонной, поддерживающей свод. Здесь, в тесноте и полумраке, не имея возможности лечь, эти двое вначале стоя ласкали друг друга, затем, так же стоя, соединили свои тела воедино.

Вскоре из-за выступа стены раздались протяжные женские стоны и вслед за ними задыхающиеся от блаженства мужские.

В узкий небольшой зал, освещенный двумя светильниками на подставках, заглянул проходивший мимо евнух. Его насторожили неясные звуки, долетевшие отсюда.

— Кто здесь? — негромко спросил евнух, приоткрыв дверные створки.

Двое за выступом замерли, прильнув друг к другу. Вопрос евнуха прозвучал громче. Затем двери затворились; евнух ушел.

— Днем нам не дадут уединиться, — прошептала царица, облегченно переведя дух. — Приходи ко мне ночью. Придешь?

— Приду, — прошептал в ответ Митридат, зарывшись лицом в душистое руно материнских волос.

* * *

То была едва ли не самая бурная из их любовных ночей. Неповторимая, изумительная по накалу чувств, когда им казалось, будто они сливаются и растворяются без остатка один в другом.

В минуты отдыха Лаодика признавалась, обнимая сына:

— Никому, слышишь, никому не могу я отныне принадлежать, Митридат. Хочешь знать почему?.. Потому что ты взял меня всю без остатка. Иначе не скажешь. Сейчас я отчетливо осознаю это. До тебя я никому не принадлежала. А теперь я твоя и навсегда останусь твоею, даже если ты этого перестанешь хотеть, даже если я сама перестану того хотеть…

— А как же мой отец? — спросил Митридат, изумленный и ошарашенный.

В ответ у царицы вырвался нетерпеливый жест, красноречиво говорящий о том, как низко она ценила своего умершего супруга как мужчину.

Такое признание Лаодики превознесло себялюбивого юношу в собственных глазах. По воле рока до нее у Митридата не было подобного опыта общения с женщинами. И то, что он на материнском ложе превзошел своего отца, наполнило сердце Митридата горделивым самодовольством. Благодаря стараниям Тирибаза в душе юноши жило страстное желание первенства и превосходства. Именно эта черта характера, развитая в нем Тирибазом, помогла Митридату в недалеком прошлом стать отменным наездником, научиться прекрасно стрелять из лука и кидать копье, превзойдя в этом самого Тирибаза.

Однако тот же Тирибаз всячески старался заглушить в своем воспитаннике интерес к женскому полу, который с годами все сильнее проявлялся в Митридате. Старый воин хотел воспитать Митридата нечувствительным к этому соблазну, полагая, что истинному правителю подобает больше думать о государственных делах, нежели о плотских утехах. Истинный правитель должен быть рабом одной-единственной страсти — страсти к войне.

И вот, лежа в постели с родной матерью, Митридат вдруг вспомнил наставления Тирибаза. Его надтреснутый голос так отчетливо прозвучал у него в ушах, что Митридат невольно вздрогнул. И, вздрогнув, понял, что задремал.

— Что с тобой, мой милый? — прошелестел возле самого уха юноши ласковый голос царицы.

Ее рука, скользя по телу Митридата от груди к низу живота, призывала возобновить прерванное блаженство.

Митридат, желая заглушить в себе слова Тирибаза, звучащие как упрек, охотно откликнулся на этот призыв.

Утром полусонная Лаодика, томно раскинувшись на ложе, наблюдала за тем, как ее сын торопливо облачается в одежды, чтобы затем незаметно пробраться в свою опочивальню.

— Что это у тебя? — лениво спросила царица, заметив на шее у Митридата маленький кожаный мешочек на тонкой бечевке. Сын поднял на нее глаза. Лаодика указала пальцем на мешочек.

— Здесь целебные травы, — ответил Митридат и спрятал ладанку под хитон. — Я делаю из них отвар при недомоганиях. Меня научил этому Моаферн там, в горах…

На самом деле травы в мешочке были ядовитые. Митридат ежедневно употреблял это зелье крошечными дозами, как учил его Моаферн.

— А-а… — негромко протянула царица и еле заметно улыбнулась. — Я подумала, что ты хранишь там свои амулеты, которые так любят персы.

— У меня один амулет — мой акинак, — горделиво произнес Митридат, надевая пояс с кинжалом.

— Ты говоришь как спартанец, — вымолвила Лаодика и сладко потянулась, откинув с себя одеяло. — Как здесь душно, словно в кузнице Гефеста!

Она подставила сыну уста для прощального поцелуя, когда он присел на край ложа, пожирая ее вожделенным взглядом.

Поцелуй возбудил Митридата, и он захотел большего, но Лаодика остановила сына, уже собравшегося возлечь на нее.

— О нет, мой дорогой! — умоляюще заговорила она. — Теперь не время для этого. Сюда вот-вот придут мои служанки. Тебе пора уходить. А ночью я опять буду твоя, пей меня до самого донышка! Ступай же, мой царь Эдип!

Так Митридат впервые услышал это имя.

Жизнь во дворце угнетала Митридата. Дни тянулись бесконечно долго, зато ночи, наполненные ласками, пролетали быстро.

Днем он отсыпался после ночных утех, плескался в бассейне, навещал сестер, часто заходил в оружейный зал и на конюшню. Любовь к лошадям и оружию, привитая ему с ранних лет Тирибазом, жила в нем и властно звала взять в руки лук или меч, вскочить верхом на горячего скакуна.

Иногда Митридат уединялся в библиотеке, заново открывая для себя сочинения греческих авторов. Особенно его привлекал Геродот, его «История» в девяти книгах. Зачитывался он и описаниями походов великого царя Александра в изложении историка Диодора.

Но честолюбивые порывы, пробуждавшиеся в душе Митридата после всего прочитанного, неизменно гасились унылым однообразием его существования. Каждодневно он чувствовал на себе материнскую опеку. Митридата не допускали до государственных дел, он лишь олицетворял собой царя, не имея при этом никакой власти. Лаодика сама не раз говорила сыну:

— Зачем тебе впутываться в дрязги вельмож, разбирать жалобы простонародья на несправедливость царских чиновников, выслушивать отчеты высших сановников, судить и карать — все это скучно и утомительно, поверь мне. Пускай этим занимаются те, кому положено по должности: Гистан, Гергис, Багофан, Дионисий… Мы же будем предаваться любви, не зная забот и печалей!

Митридат пробовал возражать матери:

— Получается, что во главе царства стоят не цари, но их прислужники. Излишняя власть портит этих людей, их заносчивость я уже испытал на себе. Слуги должны боготворить властелина, а не стараться стать вровень с ним. Мне кажется порой, что царь не я, а евнух Гистан. Только и слышу от тебя и от сестер: «Гистан знает», «Гистан сделает», «Попроси Гистана»…

Лаодика с материнской лаской и тактом любовницы всякий раз убеждала сына в том, что Гистан действительно незаменим, что он самый преданный ей человек, который вдобавок может помочь выпутаться из любого затруднительного положения.

Если днем Митридат еще как-то пытался отстаивать свою точку зрения, то по ночам он всецело принадлежал своей любовнице, не имея сил бороться с ее чарами, снедаемый желанием вновь и вновь владеть этим телом.

Так проходили дни за днями, похожие один на другой. Честолюбивая натура Митридата была опутана сетями сладострастных желаний. И он, все более развращаясь, смирился с этим сладостным пленом.

Однажды, гуляя с Антиохой в дворцовом парке, Митридат неожиданно спросил сестру:

— Ты слышала про царя Эдипа?

Антиоха кивнула, отняв от лица букетик левкоев.

— Конечно, слышала.

— Я хочу знать, где он царствовал и когда. Я просмотрел множество свитков в библиотеке, но не нашел ничего о царе Эдипе ни у кого из историков. Меня это заинтриговало.

— Почему тебя заинтересовал этот царь? — спросила Антиоха и пристально посмотрела на брата.

Брат и сестра остановились возле каменного льва, из раскрытой пасти которого била слабая струя воды и стекала в круглую мраморную чашу. Над головами у них шелестели листвой вязы и платаны; в ветвях деревьев со щебетом порхали птицы.

— Меня недавно сравнил с этим царем один человек, — как бы нехотя промолвил Митридат, не глядя на сестру. — Вот я и хотел узнать, чем я похож на царя Эдипа?

— Царь Эдип — мифический властитель греческого города Фивы, — сказала Антиоха. — Ты слышал легенду о фиванском царе Лаии, сыне Лабдака?

Митридат отрицательно качнул головой.

— Царь Лаий, изгнанный из Фив Зетом и Амфионом, сыновьями Зевса, отправился в Пелопоннес, — продолжила Антиоха. — Лаий похитил малолетнего сына тамошнего царя Пелопса и надругался над ним. В результате мальчик покончил с собой. Это преступление навлекло на Лаия гнев богов, и в итоге он пал от руки собственного сына Эдипа.

— Странно, — пробормотал Митридат, поглаживая подбородок. — Чем же я похож на Эдипа? Неужели мать думает, что я злоумышлял на своего отца!

— Так это мама сравнила тебя с царем Эдипом? — живо спросила Антиоха.

— Ну да, — ответил Митридат, не понимая, отчего вдруг сестра так внимательно смотрит на него.

— И она ничего не рассказывала тебе о нем?

— Ничего. Я хотел сам прочитать про Эдипа у Геродота или Фукидида…

— Ты не там искал, Митридат. — Антиоха смотрела на брата так, будто только что прочитала его мысли. — Идем со мной.

Митридат последовал за сестрой по дорожке, выложенной обломками мраморных плит, мимо благоухающих цветочных клумб и колючих кустов шиповника. Он глядел на покачивающиеся бедра Антиохи, на ее белые икры, мелькающие в разрезах пеплоса, на гибкую линию девичьей шеи, и в нем с неистребимой силой пробуждалось столь знакомое чувство неутоленной плоти.

Придя в свои покои, где на стенах прыгали солнечные зайчики от полуденных лучей дневного светила, запутавшихся в оконных занавесках, Антиоха принялась доставать из круглой кожаной коробки папирусные свитки греческих трагиков. Она быстро пробегала глазами заголовки, откладывая свитки в сторону. Отыскав нужный папирус, Антиоха обернулась к стоящему в ожидании Митридату.

— Вот. — Она протянула брату свою находку. — Это трагедия Софокла «Царь Эдип». Прочти ее, и ты поймешь, что имела в виду наша мать. Но сначала поцелуй меня.

Антиоха подставила брату губы.

Митридат обнял сестру и приник устами к ее устам, вожделение к ней все сильнее охватывало его.

Антиоха, ощутив телом напрягшийся мужской фаллос, прошептала Митридату на ухо:

— Наконец-то ты увидел во мне женщину!

Не разжимая объятий и не прерывая страстных поцелуев, брат и сестра боком отступили за толстую занавеску, где стояло ложе. Избавляясь от одежд, они пожирали глазами наготу друг друга, еще больше возбуждаясь от жадных прикосновений пальцев.

Дальнейшее продолжалось с торопливым нетерпением уже в постели, почти без слов, лишь страстное дыхание и звуки поцелуев выдавали любовников. Она распаляла его своими ласками, готовая отдаться и в то же время нежно отстраняя, желая продлить удовольствие от прелюдии. Он, пылая страстью не меньше, чем она, с мягкой настойчивостью стремился преодолеть ее слабое сопротивление, соединиться с нею. Наконец это случилось.

Антиоха, стиснув зубы, издала невнятный стон, почувствовав глубоко в своем чреве твердую плоть брата. Мышцы ее ослабли, уступая его напору; больше она себе не принадлежала.

Случившееся было подобно короткому летнему ливню, пробуждающему своей живительной силой задремавшие соки в растениях, превращающему вялотекущий ручей в бурный поток. Два нагих тела, истомленные и опустошенные, влажные от пота, какое-то время пребывали в блаженном покое.

Первым пришел в себя Митридат.

Он легонько подул в лицо Антиохе. Ее изогнутые длинные ресницы затрепетали. Она открыла глаза, сиявшие, как два камня аквамарина. Взгляд девушки светился восхищением и любовью.

— Какой ты сильный, Митридат, — прошептала Антиоха, запустив пальцы в кудри брата. — Ты силен, как молодой бог!

Польщенный такой похвалой, идущей, казалось, из самого сердца, Митридат стал покрывать поцелуями розовые соски девичьих грудей. Он делал это с такой страстностью, что Антиоха слегка задыхалась.

Митридат глядел на сестру и не узнавал ее, словно в ее чертах — этой улыбке, изгибе бровей, пылающих щеках — угадывался лик совсем другой женщины, горячей и необузданно страстной. Той, что таилась в Антиохе и которая так и не открылась бы ему, ни случись между ними такое.

— Что-то не так? — забеспокоилась Антиоха, поймав на себе взгляд брата. — Я наверно, ужасно выгляжу, да? О, моя прическа! — Антиоха принялась ощупывать свои растрепавшиеся волосы.

— Ты замечательно выглядишь, — улыбнулся Митридат. — Ты сама Афродита!

Когда Антиоха поднялась с постели, чтобы одеться, Митридат увидел свежие пятна крови на белой простыне.

Сначала он растерялся, потом смутился, будто увидел нечто запретное. Движимый нежностью к сестре за то, что она отдавалась ему, несмотря на боль, Митридат обнял Антиоху, уткнувшись лицом ей в затылок.

— Я был, наверно, невероятно груб, — немного растерянно прошептал он, — прости.

— Ничего страшного, братик, — успокаивающе произнесла Антиоха, взглянув на ложе со следами крови. — Так всегда бывает… в первый раз.

Митридат облегченно вздохнул и признался:

— А я уж подумал, не слишком ли велик у меня… — Он невольно запнулся.

— Велик, но не слишком, — засмеялась Антиоха, поднимая с полу свой хитон. — Надеюсь, теперь ты станешь чаще бывать у меня.

По взгляду Антиохи и по тону ее голоса Митридат понял, что он желанен ей как мужчина, что она согласна и впредь дарить ему себя всю без остатка. Осознание этого пробудило в сердце Митридата чувство горделивого удовлетворения, всколыхнуло радостный подъем в душе. Он мог поклясться, что в эти минуты им владела всепоглощающая любовь к сестре как к женщине.

Расставаясь, Антиоха запечатлела на устах брата трепетный поцелуй и вложила ему в руки папирусный свиток с трагедией Софокла.

— Когда прочитаешь, приходи, — с загадочной улыбкой про шептала Антиоха. — Мы обсудим с тобой это.

Она сделала ударение на последнем слове.

— Что — «это»?. — насторожился Митридат.

— Ты догадаешься сам, прочитав трагедию, — интригующе пояснила Антиоха.

* * *

Митридат отыскал укромный уголок дворцового парка и, устроившись на мраморной скамье в окружении благоухающих роз, углубился в чтение. Его сразу захватили, увлекли картины волнующей драмы, разворачивающейся во дворце фиванских царей. Мифические персонажи оживали перед ним, благодаря блестящему таланту афинского трагика.

Долго правил в славном городе Фивы благородный царь Эдип.

Неожиданно в царстве Эдипа начался мор. Дельфийский оракул предсказал, что бедствие прекратится после того, как будет изгнан убийца царя Лаия, прежнего фиванского царя, на вдове которого был женат Эдип.

Заботясь с благе государства, царь Эдип принялся разыскивать виновника преступления. Найдя единственного спасшегося спутника Лаия, Эдип выяснил, что убийца фиванского царя — он сам. Цепочка дальнейших дознаний выявила Эдипу ужасную истину. Он не только убийца отца, но и супруг матери, родившей ему двух сыновей и двух дочерей. В отчаянии Эдип ослепил себя за то, что любовался наготой женщины, некогда вскормившей его грудью.

Иокаста, мать и жена Эдипа, повесилась на собственном поясе. Развязка драмы потрясла Митридата.

Ему было безумно жаль Иокасту и еще больше самого Эдипа, над которым довлело проклятие его отца Лаия. Он несколько раз перечитал наиболее волнующие места трагедии, сопереживая чувствам и страданиям главных действующих лиц.

Ничего подобного ему не приходилось читать в своей жизни.

Митридату стало ясно, почему мать как-то назвала его царем Эдипом. Он понял также, что нечаянно выдал Антиохе то, что является любовником их матери.

«Так вот что за намек таился у нее во взгляде, — подумал Митридат, медленно сворачивая папирус в трубку. — Вот что она имела в виду, предлагая после прочтения обсудить „это“. Я попался, как наивный простак!»

Отступать было поздно, и Митридат, решительно сжав губы, направился к сестре.

В глубине души он был уверен в Антиохе как в своей союзнице, и их столь внезапная и упоительная близость казалась ему залогом того, что Антиоха не будет слишком сурова к нему.

И все же какая-то робость томила Митридата.

Антиоха только что приняла ванну и лежала на ложе с выражением блаженного умиротворения на лице. Увидев брата, она услала прочь служанку и жестом пригласила Митридата сесть рядом с ней.

Митридат повиновался, стараясь не смотреть на голые ноги сестры.

Антиоха была в короткой эксомиде нежно-розового цвета. Ее пышные волосы были, заново уложены в изящную прическу с ниспадающими на плечи завитыми локонами. От нее исходил запах свежести и чистоты.

— Прочитал? — спросила Антиоха, видя, что брат не стремится первым делиться впечатлениями.

Митридат кивнул и молча протянул Антиохе свиток.

— Ты огорчен или раздосадован? — допытывалась Антиоха.

— Скорее сражен наповал, — промолвил Митридат, собираясь с духом. — Я должен тебе признаться, в чем заключается мое сходство с царем Эдипом…

— Можешь не продолжать, я все знаю, — мягко прервала Антиоха и положила свою прохладную ладонь на руку брата.

— Откуда? — тотчас спросил Митридат, чувствуя, что краснеет.

— Я случайно подслушала разговор Гистана с Дионисием, — ответила Антиоха. — Но я догадывалась об этом и раньше, ведь я все-таки женщина.

— Ты осуждаешь меня? — Митридат посмотрел сестре в глаза.

— Нет, — без раздумий сказала Антиоха, — поскольку знаю, как плохо жилось нашей матери с нашим отцом. Отец женился на ней по воле своего отца, нашего деда, но всю жизнь любил другую женщину. Эта женщина всеми средствами старалась разлучить отца с женой, интриговала, пускала в ход запугивания и яд. Отец смотрел на это сквозь пальцы, занятый беседами с философами либо строительством кораблей… Его отношения с нашей матерью ухудшались еще и потому, что он ждал сыновей, а рождались одни дочери, как у его старшего брата. К счастью, боги даровали ему двух сыновей, а то бы он непременно оставил нашу мать ради той, другой.

— Где сейчас эта женщина? — спросил Митридат.

— Ее обезглавили в день похорон нашего отца, — тихо промолвила Антиоха, — тогда многих казнили.

— Я помню, — покивал головой Митридат.

В его памяти возник душный летний вечер, весь пронизанный дымными отблесками множества пылающих факелов; длинный меч палача с голубоватым отблеском стали; коленопреклоненная женщина в богатом плаще, и ее голова, скатившаяся по ступеням… Как алела тогда кровь на белом мраморе, какой струей она хлестала из обезглавленного тела несчастной!

— Да, я помню это, — задумчиво повторил Митридат.

— Из прочитанной трагедии Софокла ты, наверно, понял, что своей судьбы не избежать никому, — сказала Антиоха. — Человек слишком слаб, чтобы противиться воле богов. Пример тому — царь Эдип. Люди по наивности своей и еще из глупого самодовольства полагают, будто сильный человек может стать творцом своей судьбы, может пренебречь пророчеством божества. Они бросают вызов бессмертным обитателям Олимпа, будучи смертными сами.

Антиоха усмехнулась.

— Так и тебе, брат мой, предопределено богами делить до поры ложе с родной матерью и в дальнейшем иметь супругой родную сестру. Помнишь, я говорила тебе о халдее, прочитавшем по звездам твою судьбу? Он предрекал тебе и это, но я не стала говорить тебе всего по понятным причинам. Вдобавок, если честно, я сама мало верила в то, что у мамы дойдет с тобой до этого. Теперь вижу, что заблуждалась в своем неверии. Хочу лишь предупредить тебя, братец, вот о чем. Халдей назвал твою связь с матерью роковой. Он не объяснил, в чем заключается опасность. Я решила поначалу, что опасность заключается в огласке. Но после долгих размышлений поняла — огласка тут ни при чем. Все гораздо сложнее. Антиоха сделала паузу, словно не решаясь произнести осознанное ею. Видя, что Митридат в ожидании глядит на нее, она заговорила вновь:

— Я разговаривала со жрецами сирийской богини Атаргатис, сведущими в предсказаниях и магии, и выяснила, что тебе грозят в будущем большие опасности из-за измены родного брата. Доблестью и воинской славой он затмит тебя и даже будет оспаривать у тебя власть над Понтом. Вдумайся в это, брат мой. Вдумайся хорошенько!

У Митридата вырвался небрежный жест.

— Мой младший брат не сможет тягаться со мной, даже если целыми днями не будет расставаться с луком и дротиком. Он слаб и труслив!

— Я имею в виду другого твоего брата, — многозначительно произнесла Антиоха, — того, кто может появиться на свет. Ведь наша мать еще не стара и вполне может иметь детей. Что, если она зачнет от тебя сына, который одновременно будет тебе и братом?

— Ты с ума сошла, Антиоха! — с возмущением воскликнул Митридат. — Как ты могла подумать такое! Это невозможно… Это недопустимо!..

— Почему же невозможно, если ты спишь с ней, — с беспощадным спокойствием промолвила Антиоха, — а в твоем умении оплодотворить женщину я убедилась сегодня сама. Клянусь Афродитой, я даже завидую маме, ибо она отдается поистине бесподобному любовнику.

— Замолчи! — выкрикнул Митридат и, вскочив, забегал по комнате.

— Надеюсь, ты не станешь ломать стулья и привлекать внимание служанок, — язвительно сказала Антиоха.

Она уселась на ложе, поджав под себя ноги, и наблюдала за братом, как воспитательница наблюдает за капризным ребенком.

— Тебе предуготовано богами стать великим, подобно Ганнибалу или царю Пирру, — промолвила Антиоха, смягчая тон, — будь же благоразумен, брат мой. Не теряй головы ни во время опасности, ни в минуты наслаждения.

— К чему это ты? — замерев на месте, спросил Митридат.

— К тому, что мужское семя при определенной сноровке может и не попасть в детородный орган женщины, — ответила Антиоха. — Хочешь, я научу тебя этому?

— Лучше я поговорю с матерью откровенно, — пряча глаза, сказал Митридат. — Уверен, она не собирается рожать, да еще от меня! Какие это вызовет толки, подумай сама, сестра.

— Что могут значить какие-то толки для влюбленной женщины, вдобавок облеченной неограниченной властью, — с сомнением покачала головой Антиоха. — Сегодня ее одолевает желание всецело принадлежать своему единственному мужчине, завтра ей захочется иметь от него ребенка, послезавтра стать его законной супругой… Если ты слеп, Митридат, то я не слепа! Мать безумно влюблена в тебя. В таком состоянии она способна на любую глупость. Гистан тоже сетует на это.

— Почему Гистан всюду сует свой нос? — резко спросил Митридат. — Можно подумать, это он хозяин во дворце!

— Как ни возмущайся, но это так и есть, — вздохнула Антиоха.

— А если я не хочу терпеть его здесь? — вызывающе проговорил Митридат, вновь присаживаясь рядом с сестрой.

— Умоляю, брат, не пытайся поссорить мать с Гистаном и не проявляй явную враждебность по отношению к нему. Ты плохо знаешь этого человека. В конце концов, Гистан прав — связь с родной матерью совсем не красит тебя в глазах эллинов Синопы. Будет лучше, если это прекратится и как можно скорее, иначе, боюсь, тебя постигнет позднее раскаяние, как царя Эдипа.

Митридат сознавал правоту сестры. К тому же образы великой трагедии Софокла как живые стояли у него перед глазами. Ему и раньше казалось, что неподобающее сыну вожделение к матери есть порождение злого рока. И за наслаждения на материнском ложе в будущем его может постичь суровая кара, а через него и потомки его могут испить ту же чашу.

«Надо остановиться, пока не поздно», — сказал себе Митридат.

Сказанное Антиохой наполнило Митридата смятением и тревогой. Как он сам не подумал об этом! Как мог в погоне за наслаждением упустить, казалось бы, столь очевидное обстоятельство! Ведь чрево любой женщины предназначено в первую Очередь для деторождения.

Если Митридат допускал для себя возможность быть любовником матери, то иметь от нее дитя он допустить никак не мог, поскольку это поневоле открывало их супружеские отношения, и самое ужасное то, что это уже будет невозможно скрыть. Все оправдания и увертки, измышленные Митридатом для усыпления своей совести при посещении материнской спальни, рассыпались в прах при одной мысли, что, ложась с матерью в постель, он может стать отцом ее будущего ребенка. Его пугали не столько предсказания жрецов, сколько собственное положение, вся порочность и двусмысленность которого сразу проявятся, едва у царицы Лаодики станет расти живот.

Вечером, когда царица и оба ее сына сидели за ужином, вяло наблюдая за проделками бродячих фокусников, Митридат-старший сказал, отвечая на вопрошающие взгляды матери:

— Мне что-то нездоровится сегодня. Я пойду лягу.

Это означало, что нынче ночью сын не придет в опочивальню к матери.

Глава одиннадцатая. ПРИЧУДЫ ЖЕНСКОЙ СТРАСТИ

На следующее утро Митридат, лежа в постели, думал об Антиохе, о сладостных минутах обладания ею. Вспоминал ее слова, улыбку, жесты…

Тишина большой комнаты, свет, падавший с потолка, — все навевало на него непередаваемый душевный покой. Им владело также чувство, будто он обрел опору в жизни и в то же время неиссякаемый источник наслаждений.

«Несомненно, Антиоха будет мне замечательной женой, — размышлял юный честолюбец. — Она умна, красива. И как страстно она отдается. О лучшей супруге и мечтать нельзя!»

Митридат стал думать о том, как будет проходить их свадьба, — «лучше, конечно, на эллинский манер, нежели на персидский», — в каком наряде будет Антиоха на этом торжестве, в каких покоях дворца они поселятся. Лично ему нравятся комнаты для гостей позади мегарона — там спокойнее.

Однако перед этим ему — именно ему! — необходимо объясниться с матерью, как-то вернуть их отношения в пристойное русло. И медлить с этим нельзя.

Внезапно в дверь спальни негромко постучали. В следующий миг на пороге возникла та, о которой были невеселые мысли Митридата. Лицо царицы излучало радость.

На ней было тонкое одеяние до пят, подчеркивающее гибкость талии и пышность бедер. Прозрачное покрывало, прикрепленное к обручу у нее на голове, окутывало ее, будто облако. Белизна рук Лаодики на фоне этого покрывала обретала особенно нежный оттенок. Царица, легко ступая, приблизилась к ложу Митридата. Сын встретил ее без улыбки.

Она поприветствовала его первой и осведомилась о здоровье. Он успокоил ее, сказав, что прекрасно себя чувствует.

— По твоему лицу не скажешь, — заметила Лаодика и привычным движением коснулась устами губ сына, положив руки ему на плечи.

Митридат заметил, как при этом затрепетали длинные ресницы матери.

В неярком рассеянном свете зарождающегося дня, пробивающегося сквозь тонкие пластинки кварца в окнах под самым потолком мать показалась Митридату необычайно красивой в этом одеянии, с этой прической. Она с таким обожанием глядела на него, что в нем невольно проснулись так скоро забытые позывы страсти.

Переборов себя, Митридат поднялся и стал одеваться, повернувшись к матери спиной.

Он ждал, что она заговорит с ним, был готов отвечать на ее вопросы, лишь бы не молчать, ибо молчание выдавало его охлаждение к ней. Надев хитон и сандалии, Митридат повернулся. Мать смотрела вдаль грустно-задумчивым взглядом.

Митридат понимал, что если сейчас сядет рядом с ней либо коснется ее — ему не совладать с собой.

И все же он сел рядом и обнял мать за плечи, мягкие и податливые. Митридат решил не откладывать объяснение на потом.

Поскольку пауза затянулась, Лаодика первая нарушила молчание:

— Ты не в настроении, да? Плохо спал?

Она ластилась к сыну, прижимаясь щекой к его подбородку и заглядывая ему в глаза.

— Да, — выдавил из себя Митридат и, кашлянув, добавил: — Антиоха каким-то образом прознала о наших с тобой отношениях, мама. От нее об этом могут узнать и остальные сестры. Ты понимаешь, чем это грозит?

— Нет, не понимаю. — В голосе царицы не было ни смущения, ни тревоги. Казалось, она ждет не дождется, когда страсть в сыне пересилит благоразумие, а до всего прочего ей не было дела.

— Как ты не понимаешь, — возмутился Митридат, — ведь тебе придется как-то смотреть в глаза своим дочерям. Думаешь, они одобрят твой поступок?

Лаодика беспечно махнула рукой, промолвив:

— Что мне их мнение!.. Все они скоро повыходят замуж и покинут меня. Антиохе я уже подыскала жениха, приглядела кое-кого и для Статиры.

Сердце Митридата замерло в груди.

— Зачем торопиться с этим! — растерянно пробормотал он. — Я разговаривал со Статирой, она не рвется замуж. И Антиоха тоже.

— В их годы самое время думать о замужестве, — сказала Лаодика с непреклонными нотками в голосе, — без супружеского ложа юные девицы быстро отцветают.

Митридат в тот же день передал Антиохе услышанное от матери. Антиоха не скрывала своей озабоченности и недовольства.

— Только этого мне не хватало! Интересно, на ком остановила свой выбор моя обожаемая мать?

— Она не назвала мне имя жениха, ни откуда он родом, как я ни просил ее, — сказал Митридат.

— Тебе придется постараться, дорогой брат, и вызнать все о моем предполагаемом суженом, — заявила Антиоха. — От этого зависит наше с тобой будущее!

Антиоха с улыбкой сообщницы поцеловала Митридата в щеку. Она поведала ему также, что мать последнее время перестала откровенничать с нею, как-то странно отдалилась от нее без упреков и объяснений.

— Впрочем, — добавила Антиоха, — и я таю от нее, что испытываю страсть к старшему брату. Мы обе увлечены тобой, Митридат, и нас обоих гложет ревность. Чем это кончится — не знаю, но вряд ли чем-то хорошим.

Митридату не понравилось мрачное настроение сестры и он постарался утешить ее как мог.

Он хотел также зайти к Статире. Но Антиоха отговорила его, сказав, что сама расскажет ей обо всем.

— Это поможет мне влезть в доверие к Статире, — призналась она.

В течение последующих нескольких дней Митридат всячески старался вызнать у матери, за кого она решила выдать замуж Антиоху. Он подкреплял свое упрямое любопытство тем, будто его беспокоит, достаточно ли знатен человек, избранный матерью в мужья Антиохе, не враждовал ли он или его родственники с Понтийским царством. Да и хорош ли он внешне — ведь Антиоха такая красавица!

— Можно подумать, ты сам наметил Антиоху себе в жены и не хочешь ее никому уступать, — с небрежным смешком промолвила как-то царица.

Она не заметила смущение сына, того, как он поспешно отвел глаза только потому, что к ней в этот момент подступил Дионисий с какими-то счетами и расписками. Это заставило Лаодику удалиться вместе с Дионисием туда, где обычно разбирались подобные дела и куда царица так не любила наведываться.

Тогда Митридат отважился на последнее, как он полагал, самое верное средство разузнать все у матери на ложе любви. В одну из ночей сын вновь проник в материнскую спальню.

— Обними же меня, дорогой, любимый… Обними крепче, как умеешь только ты один. Пойми, мы должны предаваться любви не так, как все прочие, а с куда с большей страстью, раз уж мы зашли так далеко! — шептала Лаодика, отдаваясь сыну на широкой постели за кисейной занавеской.

Из сада доносился смех рабынь; стрекотали в ночи цикады; шелест листвы, колыхаемой ветром, напоминал шум набегающих морских волн.

Царице казалось, что давно ушедшая юность вдруг вернулась к ней под покровом темноты, что она снова в милой ее сердцу Селевкии, в отцовском дворце. И рядом с ней прекрасноволосый Агамед-родосец, ее первая любовь. Ей хотелось думать, будто одна из ее глупых записок наконец-то тронула сердце красивого педагога и соединила его с ней на этом ложе.

Царица почти верила в реальность воссозданной мечты, утопая в водовороте блаженства, видя склоненное над собой юношеское лицо с гордым носом и властными губами в обрамлении густых кудрей.

Любовникам было жарко, их сплетенные в тесном объятии тела стали влажными от пота.

В сладостном порыве, не помня себя, Лаодика прижала к себе сына и покрыла его лицо поцелуями. Счастливые слезы стекали у нее по щекам.

— Мой Агамед! — исступленно шептала царица. — О мой любимый Агамед! Наконец-то ты со мной!

Митридат был удивлен, услышав это мужское имя. Он решил, что мать опять сравнивает его с каким-то эпическим героем.

Пока они лежали, отдыхая от ласк, Митридат размышлял о том, как лучше в отвлеченной беседе незаметно перевести разговор на Антиоху и ее жениха. Но сначала надо начать эту беседу. И Митридат уже открыл было рот, но мать опередила его.

— Я знаю, мой любимый, как нам избавиться от слухов и кривотолков, — сказала царица, положив голову сыну на грудь. — Нам нужно узаконить наши отношения.

— То есть как узаконить? — не сразу понял Митридат, занятый своими мыслями.

— Мы должны стать законными мужем и женой, — пояснила Лаодика, — тогда нам не придется скрываться, стыдиться и прятать таза. Представляешь, как хорошо нам будет!

Митридат от изумления не сразу нашелся, что сказать.

Это невозможно! — воскликнул он, сев на постели и отстранив руки матери, хотевшей его обнять. — Это дико!.. Это чудовищно!.. Как такое тебе могло прийти в голову!

— Разве нам плохо вдвоем, Митридат? — спрашивала Лаодика, умоляюще сложив руки. — Разве ты не любишь меня? Не жаждешь как женщину?..

— Страсть — это одно, а брак — совсем другое, — говорил Митридат, подкрепляя свои слова возмущенными жестами. — Я твой сын, пойми же это! Ни один человек в Синопе не одобрит подобного брачного союза, клянусь чем угодно! Более того, нас будут осуждать за это на каждом углу, в каждом доме.

— Я знаю, как утихомирить страсти, — спокойно возразила Лаодика, поглаживая бедро Митридата, словно стараясь этим его успокоить. — Я скажу, что ты не сын мне, что мой настоящий сын был убит Багофаном два года тому назад. Тем более, что многие видели голову того несчастного, привезенную хазарапатом, и ни у кого тогда не возникло подозрения, что это не ты — такое было сходство. Мне нетрудно будет доказать все это. Конечно, с твоей помощью, Митридат.

Сын молчал, взирая на мать. Услышанное не укладывалось у него в голове.

— Ты по-прежнему останешься царем, и имя у тебя будет то же самое, — шептала Лаодика, переплетая свои ноги с ногами Митридата и страстно прикасаясь к нему. — Из меня получится прекрасная любящая жена, вот увидишь, мой дорогой. Наше счастье будет зависеть лишь от нас двоих. И кто знает, может, я рожу от тебя ребенка, сына или дочь. Признаться, мне очень хочется этого. Все, что я хочу, — это засыпать и просыпаться счастливой.

Мысли Митридата окончательно перепутались после последних слов матери. Он был готов поверить, что спит и видит все это во сне. Ему казалось, роковая история мифического царя Эдипа воплощается наяву и страдания, перенесенные сыном Лаия, уготованы и ему, Митридату.

— Я шокировала тебя, извини, — улыбнулась Лаодика, пригладив растрепанные волосы сына. — Поговорим об этом утром на свежую голову, а теперь предадимся-ка лучше более приятному занятию.

Однако прежнего пылкого любовника будто подменили: уста его словно окаменели, руки лежали неподвижно, в теле не чувствовалось всепоглощающего желания.

Сын охотней забрался бы под одеяло, если бы не настойчивое желание Лаодики вновь соединиться с ним. Ее ласковые умелые руки завладели расслабленной мужской плотью.

Митридат, которому было лень пошевелиться, завороженный, наблюдал, как у него на глазах растет и вытягивается его трепетный разгоряченный жезл, в эти упоительные мгновения казавшийся ему символом мужской силы, источником наслаждения, почти священным предметом, перед которым должны пасть ниц все женщины мира.

Та, что склонилась над жаждущим женского чрева фаллосом, лаская его языком и осыпая поцелуями, в этот миг представлялась Митридату Иокастой, супругой и матерью царя Эдипа.

По мере того как всепроникающее возбуждение захватывало все его существо, в Митридате росло восхищенное обожание той, что так тонко чувствовала тело своего любовника, будто свое собственное. Ее прикосновения лишь усиливали желание отдаться ей, доверить свое растревоженное смелыми ласками естество в полной уверенности, что она не расплещет ни капли из той чаши наслаждения, из которой пьют только вдвоем, только на ложе любви.

Эта изогнутая женская спина, блестевшая в свете бронзовой лампы, эти плечи и руки, излучавшие тепло, эти округлые белые бока и бедра, подчеркивающие гибкость тонкой талии, линия шеи, волосы, золотым потоком упавшие на ложе, — все в этой женщине притягивало вожделенный взгляд Митридата.

Он уже не мучился и не сожалел, что страсть матери к нему завела ее так далеко, а испытывал какую-то приятную покорность судьбе.

Утром все разрешится само собой, думал он, погружая пальцы в тепло материнских волос. Днем его мать, конечно, одумается, иначе и не может быть. Она же неглупая женщина! Сейчас над ней довлеет страсть, как, впрочем, и над ним…

Однако и при свете дня Лаодика осталась при своем мнении, приводя новые доводы, довольно нелепые и абсурдные. Ей же они казались очень убедительными.

Любовь, заполнявшая все ее помыслы в течение последних месяцев, наполнившая смыслом ее не веселую до этого жизнь, сделала свое дело. Царица потеряла всякую способность здраво рассуждать и замечать очевидные несуразицы в своих поступках и словах. Ей казалось, что лишь таким способом она удержит в руках свое счастье, не упустит вдруг воплотившуюся в реальность мечту. Для нее открывалась новая жизнь, куда она стремилась со всем пылом своих необузданных страстей.

«Если такому моему желанию нет объяснения, так и не надо ничего объяснять, — рассуждала царица с горячностью влюбленного без памяти человека. — Пусть это смахивает на вызов моральным устоям, меня это не страшит. Ради личного счастья можно пойти на что угодно, ибо я не обладаю бессмертием богов и мне не интересно, что станут говорить обо мне после моей смерти».

Лаодика была убеждена, что ее выдумка как щит заслонит ее от всех напастей сразу, и изо всех сил старалась убедить в том же сына-любовника.

Митридат употребил свой последний довод:

— Мама, а ты подумала, одобрит ли знать Синопы твой брак неизвестно с кем? Ведь получается, что я — никто!

— Я скажу, что ты знатного персидского рода, даже подыщу тебе «родственников», которые подтвердят мои слова, — стояла на своем царица. — Гергис поможет мне в этом. Тебе не о чем беспокоиться, Митридат!

Полный отчаяния Митридат устремился к Антиохе.

— Ты должна воздействовать на мать, — взывал он к сестре, не находя себе места. — Поговори с ней как женщина с женщиной. Растолкуй ей нелепость ее замысла. Ты же знаешь ее лучше меня и сможешь достучаться до материнского сердца.

— После того как до этого сердца достучался ты, мне это сделать будет труднее, — задумчиво проговорила Антиоха, наблюдая за братом, прищурив глаза.

Она сидела в кресле, закинув ногу на ногу и обняв себя за плечи. Длинный сиреневый химатион с застежками на плечах как нельзя более подходил к ее задумчивому виду.

Антиоха выглядела спокойной, хотя душа ее напоминала в этот миг вздыбленный океан. Одна беспощадная мысль упрямо билась у нее в голове: мать встает у нее на пути, желает занять место, которое Антиоха готовила для себя.

«Ну нет, дорогая моя, — мысленно обращалась дочь к матери, — я не позволю тебе строить свое благополучие за счет моего!»

Метания и сетования Митридата мешали Антиохе сосредоточиться, поэтому она выставила брата за дверь.

— Ступай к Статире, она хотела тебя видеть. Когда я придумаю, что делать, я извещу тебя.

Бросив на сестру благодарный взгляд, Митридат удалился.

* * *

Антиохе удалось вскоре узнать, кого ей наметили в мужья. Этим человеком оказался тиран греческого города Диоскуриада с немного странным именем Провак. Этот город лежал на восточном побережье Понта Эвксинского в стране гениохов.

Провак недавно пришел к власти, но уже чеканил монету со своим изображением.

Лаодика сама поведала дочери все, что знала о нем, и показала серебряный обол с гербом Диоскуриады на одной стороне монеты и ликом правителя на другой.

Антиоха долго всматривалась в немного резкие черты чужого лица, повернутого в профиль: горбатый нос, низкий лоб, выдающиеся скулы, плотно сжатый рот. Ни малейшего сходства с Митридатом! Разочарованная Антиоха вернула монету матери.

— Не нужен мне такой муж! — сердито вымолвила она. — Он, похоже, не эллин, а варвар. Наверно, и улыбаться-то не умеет!

— Не скрою, мать Провака из местного племени, — сказала Лаодика, — но отец — эллин.

— Судя по внешности, Провак пошел в мать, а не в отца, — заметила Антиоха с некоторой брезгливостью в голосе. — Варвар, выучивший греческий язык!

— Не забывай, ты сама наполовину персианка, — строго напомнила мать. — Твое упрямство тебе не поможет, пойдешь замуж за Провака!

— Не пойду! — отрезала Антиоха и убежала прочь, чтобы поплакать в одиночестве.

В середине лета в Синопу пришел корабль в праздничном убранстве под парусом, на котором были изображены сыновья Зевса — братья Кастор и Полидевк, покровители Диоскуриады. Корабль привез подарки от жениха невесте и ее матери.

После щедрого угощения Лаодика и посланцы Провака условились, что свадебное торжество состоится в Диоскуриаде по окончании сбора винограда.

Спустя три дня судно диоскуриадян снова вышло в море, направляясь в обратный путь.

Лаодика настояла на том, чтобы Антиоха вместе с нею вышла на пристань проводить украшенный лентами корабль, помахать ему вслед рукой. Она заставила дочь надеть длинную столу, расшитую золотыми нитками, увенчала ей голову кулахом, усыпанным драгоценными камнями, шею украсила жемчужными ожерельями. Так что у недовольной невесты был подчеркнуто царственный вид, в то время как сама царица почти ничем не выделялась из толпы своих служанок.

— Взмахни же хоть раз рукой, — молвила дочери Лаодика. — Вот упрямая!

Корабль уже вышел за мол, над которым взлетали белые брызги прибоя. Ветер донес до стоящих на берегу зычную команду кормчего. В следующий миг большой белый парус, будто облако, окутал мачту.

Триера двигалась галсами, преодолевая встречный ветер.

Расстояние все больше увеличивалось.

Очертания людей на прыгающей палубе делались все более неясными; пропадали из поля зрения трепещущие на ветру разноцветные ленты.

— О Посейдон, сделай так, чтобы это корыто никогда не добралось до родной гавани! — зло прошептала Антиоха.

* * *

Жизнь несчастной Антиохи превратилась в мучительное ожидание корабля из Диоскуриады. Так осужденный на смерть ждет дня казни. Ее отношения с матерью вконец разладились. Они старательно избегали друг друга, а если и находились вместе, то либо хранили каменное молчание, либо не скупились на упреки и обвинения. Дочь отпускала недвусмысленные намеки о «сыновних ласках и поцелуях», за что получала от матери пощечины.

Поскольку Антиоха грозилась повеситься или сбежать, царица приставила к ней евнуха и двух своих служанок, которые не отходили от Антиохи ни на шаг ни днем ни ночью, еще более отравляя ее и без того унылое существование.

Митридат уже не мог запросто приходить к сестре, беседовать с ней наедине, гулять в парке из-за постоянного присутствия посторонних глаз и ушей. Бывало, евнух Гистан и вовсе запрещал Митридату появляться у Антиохи, ссылаясь на распоряжение царицы.

Антиохе удавалось изредка пересылать Митридату записки на пальмовых листьях или на клочках папируса. В них она упрекала брата за бездействие, злословила об его «постельных проказах в спальне матери», молила помочь ей…

Сама она тоже не сидела сложа руки, то пыталась спуститься из окна по веревке, то искушала деньгами приставленного к ней евнуха, то притворялась смертельно больной. У царицы от ее выдумок и ухищрений голова шла кругом. Она все строже спрашивала с Гистана за надзор за своей строптивой дочерью.

Митридат все реже отвечал на записки Антиохи.

Его вдруг с необычайной силой обуяла страсть к Статире. Это случилось в один из вечеров вскоре после ухода корабля диоскуриадян.

В тот вечер Статира развлекала Митридата игрой на египетской арфе. Она воспроизводила наиболее полюбившиеся ей мелодии: греческие, персидские, египетские…

Иногда она начинала негромко напевать, но очень скоро прекращала, смущаясь. Петь Статира не любила, считая свой голос резким и немелодичным.

Красивые, чуть удлиненные глаза Статиры блестели, влажный рот улыбался. Длинный хитон без рукавов открывал полные девичьи руки. Ее густые каштановые волосы были распущены по плечам, обрамляя нежный овал лица волнистыми локонами.

Это было так красиво и обворожительно, что Митридат взирал на Статиру, затаив дыхание, не в силах унять сердцебиение.

При расставании Статира, как обычно, позволила Митридату поцеловать себя во впадинку между грудей. Для этого ей пришлось слегка стянуть с плеч тесемки хитона, чтобы полуобнажить грудь.

Целуя сестру, Митридат притянул к себе ее стан, ощутив сквозь тонкую ткань упругие формы девичьего тела. В следующий миг в нем словно вспыхнул огонь! Он разорвал хитон на Статире и принялся жадно целовать ее нагие плечи, шею, грудь…

Статира не отталкивала его, наоборот, обвила шею Митридата руками и шепотом попросила запереть дверь.

Отдаваясь, Статира стонала и кусала губы, ее ногти с силой впивались в спину и плечи Митридата, но он уверенно утолял свою страсть, наученный опытом, изредка шепча слова успокоения. Наконец Статира затихла, ее руки бессильно упали на ложе, тело расслабилось, покорное воле любовника. Ее щеки зарделись, а пересохшие уста время от времени чуть слышно просили: «Поцелуй меня… Целуй же меня!..»

Своими впечатлениями брат и сестра делились уже на другой день. — Я и не предполагала, что это так больно, — призналась Статира. — Вся постель была вымазана кровью, моей кровью. Поистине, брат мой, это кровавое удовольствие. А ты, конечно, наслаждался! Так?

Статира, изображая обиду, шутливо щелкнула Митридата по носу.

Митридат не стал отрицать того, какое удовольствие он испытал вчера. Он как мог превозносил соблазнительную прелесть Статиры, просил у нее прощения за причиненную боль, брал ее на руки, как маленькую девочку, сажал к себе на колени. Был с нею ласков и обходителен, как молодой супруг.

Так продолжалось не один день.

Митридат, вожделея сестру, действовал с тактом опытного искусителя.

Статира блаженствовала, не ведая, что ответное вожделение все сильнее затягивает ее в ловушку необузданной страсти. В душе она торжествовала, что сумела переманить Митридата к себе от Антиохи.

Антиоха проговорилась ей как-то, что опутала своими чарами их старшего брата и в будущем станет его супругой и царицей Понта.

В характере сестер с детских лет жило стремление хоть в чем-то возвыситься друг над другом, доказать свое, пусть мнимое, но превосходство. Для обеих примером была Лаодика, их старшая сестра, блиставшая умом и красотой, ставшая в конце концов царицей Великой Каппадокии.

Теперь Статира чувствовала себя отомщенной в полной мере. Митридат не достанется Антиохе не потому, что ее вот-вот выдадут замуж, а потому, что он привязался к ней, Статире.

Статира тоже писала записки Митридату, и ее послания были более пылкими. В них не было ни малейшего упрека, в каждой строчке сквозило желание принадлежать своему возлюбленному брату. И Митридат, как побег, набирающий силу, тянулся к Статире, словно к ласковым лучам утреннего солнца.

Некоторое время спустя Статира вновь отдалась Митридату.

Она быстро усваивала приемы любовных утех, не ведая, что ее неутомимый любовник почерпнул все это на ложе с женщиной, давшей жизнь им обоим. В отличие от Антиохи, Статира не гнушалась самых откровенных ласк, ища более глубокого наслаждения в разнообразии поз. Она любила брать инициативу на себя, раскрывая перед Митридатом свою страстную горячую натуру.

Если Антиоха отдавалась Митридату ради будущей диадемы царицы, то Статира делила с ним ложе, войдя во вкус подобной «гимнастики», ценя своего брата в первую очередь как непревзойденного любовника, а уж потом как возможного будущего супруга.

Статира знала, что мать и ей подыскала жениха. Она надеялась, что страсть Митридата избавит ее от участи Антиохи. О предсказаниях халдеев Статира ничего не знала, видимо, Антиоха не делилась с ней этим.

Выяснив это в одной из бесед со Статирой, Митридат подумал, возможно, Антиоха пыталась обмануть судьбу, стремясь как можно скорее стать его женой, хотя ей, по-видимому, уготован богами иной супруг, иной жребий. С этого момента мысли Митридата были заняты только Статирой. Ее он боготворил, ее желал видеть своей супругой.

Митридат несколько раз затевал с матерью серьезный разговор о том, что их соития на ложе необходимо прекратить, что он устал от двусмысленных замечаний Гистана, от кривых взглядов служанок и их перешептываний. Он не желает постоянно оправдываться перед Антиохой. И уж конечно, не намерен жить открыто в супружестве с родной матерью, прикрываясь ложью о своем происхождении.

Царица всякий раз выслушивала сына, не перебивая. В ней больше не чувствовалось внутреннего протеста, у нее больше не вырывались пылкие слова и жесты. В ее облике была странная умиротворенность и покорность. Она не пыталась спорить, возражать, вешаться сыну на шею. У нее на лице то и дело появлялась загадочная улыбка.

Глядя на эту улыбку, на согласные кивания головой, Митридат порой умолкал на полуслове, словно завороженный этой мягкостью в лице матери. Он никак не мог разгадать выражение ее глаз, когда она украдкой наблюдала за ним во время беседы или за трапезой. Он не раз ловил на себе этот странный взгляд и впадал в непонятное смущение и даже злость на самого себя. Митридат решил, что мать, вероятно, глубоко страдает в душе, но не хочет показать ему этого. Ее естество, наверное, властно требует того, к чему так привыкло за прошедшие полгода, превращая каждую ночь в пытку.

Как-то раз Митридат, движимый жалостью, прижал мать к себе, когда их никто не видел. Он хотел увлечь ее в укромный уголок дворцовых покоев, где они не раз уединялись средь бела дня еще совсем недавно, но царица воспротивилась этому.

— Мне приятно, что я по-прежнему желанна тебе, сын мой, — промолвила Лаодика, — но сейчас нам не повредит небольшой перерыв, чтобы разобраться в самих себе. Во всяком случае, я в себе должна разобраться. Скоро мне предстоит решать судьбу не только свою, но еще одного… человека.

И опять Митридат ощутил на себе этот непонятный странный пронизывающий материнский взгляд. Кого она имела в виду, говоря такие слова? Антиоху?.. Статиру?.. А может, своего младшего сына?

Митридат терялся в догадках, томился непонятными предчувствиями, старался взглянуть на себя и своих близких глазами постороннего человека. Он просил прощения у матери и Антиохи при каждом удобном случае, чувствуя свою вину перед ними за свои отношения со Статирой. Припадал к ногам Статиры, мысленно казня себя за то, что не разглядел сразу, насколько она лучше и нежнее Антиохи.

Статира воспринимала эти бурные излияния брата как должное. Их взаимная привязанность росла с каждым днем, хотя между ними не было сказано ни слова о любви. Соединяющая их нить была соткана из взаимного вожделения и тех впечатлений, какие они носили в душе после страстных объятий на ложе.

В начале осени из Диоскуриады в Синопу прибыло пышное посольство на том же самом корабле, только выкрашенном в красный цвет. Жениха среди послов не оказалось, хотя он обещал лично доставить свою невесту в Диоскуриаду.

Глава посольства, льстивый улыбающийся грек, поведал царице Лаодике, что Провака отвлекли от этой поездки «неотложные дела».

— Что за дела? — нахмурилась Лаодика, не выносившая людей, которые не держат слово. — Твой повелитель берет в жены не какую-нибудь пастушку, но дочь понтийского царя, мог бы отложить на время все заботы.

— К сожалению, царица, эту напасть отложить невозможно, — печально вздохнул посол, — на наши земли опять напали варвары, живущие в окрестных горах. Провак собрал войско, чтобы отразить их.

— Так у вас там война? — насторожилась Лаодика, не переставая хмуриться. — В таком случае до свадьбы ли будет Проваку?

— О царица, — заулыбался посол, — все греческие города на побережье Колхиды живут такой жизнью: варвары тревожат нас, мы тревожим варваров. Впрочем, колхи и гениохи бессильны перед стенами городов. Все, что они могут, это опустошать наши поля и виноградники. Дикий народ!

— Ну, если так… — неуверенно промолвила Лаодика, немного успокоившись. В ней росло желание не выдавать Антиоху за Провака, и, чтобы подавить его, она вспомнила оскорбления, которые бросала ей дочь.

Вскоре красный корабль отплыл обратно к берегам Колхиды, увозя царскую дочь и ее приданое.

Глава двенадцатая. СМОТР

После отъезда Антиохи в Диоскуриаду Митридата не покидало чувство вины перед ней, словно он был в сговоре с матерью, мечтавшей поскорее избавиться от нее.

Внезапное охлаждение к нему матери также действовало на него удручающе. Митридат полагал, что с прекращением их интимных встреч между ними все же останутся трепетные поцелуи в уста, пламенные взгляды украдкой, волнующие объятия наедине, но ничего этого не было. Мать оставалась с ним холодно любезной и неприступной к нескрываемой радости Гистана. Старший евнух действительно знал слишком много.

И вот наступил день, которого Митридат поначалу ожидал с таким нетерпением и о котором совсем позабыл, увлекшись утехами на ложе.

Мнаситей и Багофан поставили Митридата в известность об ежегодном осеннем смотре войск в долине Хилиокомон. Пехота и конница уже расположились станом на равнине близ Амасии, необходимо было присутствие царя.

Сердце Митридата радостно заколотилось в груди при мысли, что он вновь увидит Сузамитру, а может, и Тирибаза, опять промчится верхом на коне, увидит горы вблизи и вдоволь надышится вольным ветром с горьковатым запахом полыни.

Митридат распорядился немедленно готовить коней в дорогу.

Мнаситей и Багофан незаметно переглянулись — такая расторопность им понравилась.

Статира неожиданно заявила, что хочет поехать вместе с Митридатом.

Она сама поговорила с матерью и каким-то образом сумела настоять на своем. Митридат не стал возражать против этого, не расставаться со Статирой в походе было и его тайным желанием.

Прощание Митридата с матерью получилось коротким и натянутым, словно оба стыдились проявлять на людях нежность друг к другу.

Лаодика поцеловала сына в щеку, пожелав ему удачи. Сын торопливо обнял мать, на краткий миг прижав ее к себе. Он шепнул, что будет думать о ней постоянно.

— Хочу в это верить, — негромко сказала царица, заглянув сыну в глаза. После чего Лаодика направилась к своей свите, застывшей на ступенях дворца.

Митридат поспешил к своему коню, которого держал под уздцы царский конюх.

В отряде, сопровождавшем Митридата и его сестру, было триста всадников. Почти все они были воинами Багофана. Половину из них составляли каппадокийцы, половину — армяне. Полсотни конников-греков были людьми Мнаситея.

Кроме вооруженных телохранителей и их предводителей за Митридатом следовали также царские слуги, на попечении которых находились двадцать мулов, навьюченных всем необходимым в дороге. Стояли теплые дни ранней осени.

В селениях, через которые проходил отряд Митридата, крестьяне давили виноград, веяли убранную пшеницу и овес, были заняты сбором плодов. Повсюду люди с любопытством взирали на молодого царя, показывали его детям; девушки по местному обычаю подносили Митридату воду и хлеб.

На пятый день пути взору открылся воинский стан на берегу реки. Вдалеке, на желтом горном утесе, высились стены и башни Амасии. Туда вела узкая дорога, петляя по склонам холмов. Долину окружали горы, поросшие лесом. За ближними горными кручами возвышались исполинские хребты, изрезанные трещинами, с изумрудными пятнами дальних горных лугов. Еще дальше вздымались заснеженные вершины конусообразных пиков, похожие на шлемы армян и каппадокийцев.

Митридат въехал в лагерь при звуках длинных персидских трубкарнаев.

Для него на небольшом возвышении был поставлен пурпурный шатер, перед которым стояли воткнутые древками в землю знамена понтийского войска.

Митридат спешился у шатра.

К нему приблизилась большая группа военачальников. Впереди шел Сузамитра в персидских шароварах и длинном плаще.

— Царю понтийскому привет! — улыбаясь, воскликнул Сузамитра.

— Привет и тебе от царя понтийского, — с улыбкой ответил Митридат.

Они со смехом обнялись и долго тискали друг друга в объятиях.

Затем Митридат увидел братьев Фраду и Артаксара. Узнал и своих царственных родственников, которые пришли к нему весной вместе с Сузамитрой.

Военачальники приветствовали его по персидскому обычаю поклоном, прижимая правую руку к груди, левую — к устам.

От Сузамитры Митридат узнал, что Тирибаз также находится в стане.

— Где же он? — тормошил Сузамитру Митридат. — Почему не пришел встретить меня? Он не болен?

— Здоров, — с усмешкой ответил Сузамитра. — А почему не пришел?.. Занят, только и всего.

— Чем же он занят? — спросил Митридат.

— Играет в кости с Моаферном и Сисиной, — ответил Сузамитра и засмеялся.

Вместе с ним засмеялись Фрада и Артаксар.

— Так эти два плута тоже здесь? — не скрывая радости, воскликнул Митридат. — Ну, так я сам к ним приду, если они такие занятые! Веди меня к ним, Сузамитра.

Видя, что Митридат направляется куда-то в сопровождении трех молодых военачальников, Статира окликнула его:

— Куда ты, Митридат? — Она стояла возле коня, растирая затекшие после долгой езды ноги.

— Жди меня в шатре, — отозвался Митридат, обернувшись на ходу. — Я скоро вернусь!

Там, куда Сузамитра привел Митридата, действительно шла игра в кости. При виде царя игроки, все трое, вскочили на ноги. Не обращая внимания на царскую диадему, Тирибаз, Сисина и Моаферн поочередно сжимали Митридата в крепких объятиях, трясли его со смехом и радостными восклицаниями.

Тирибаз от волнения слегка заикался. У Моаферна на глазах блестели слезы. Сисина хлопал своего бывшего воспитанника по плечу, то и дело повторяя восторженным голосом:

— Каков стал, а!.. Нет, вы поглядите, друзья, каков он стал!.. Сузамитра, не желая мешать душевным излияниям дорогих Митридату людей, незаметно покинул шатер, где все это происходило. Он вместе с Фрадой и Артаксаром стоял у коновязи, дожидаясь, пока находившиеся в шатре наговорятся, изольют друг другу переполняющие их бурные чувства.

Солнце, окутанное прозрачной дымкой облаков, медленно клонилось к закату, окрасив небо над дальними горами в розоватый цвет.

* * *

В шатре остро пахло овчинами и прогорклым оливковым маслом из горящего светильника.

Два человека сидели на подушках, поджав под себя ноги: Тирибаз и Митридат.

Они остались наедине после шумного торжества в царском шатре, после всех церемоний и пира, на котором присутствовали все военачальники понтийского войска и приближенные Митридата. На пиру не было только Тирибаза, Моаферна и Сисины. Эти трое держались с непонятной осторожностью, словно опасались чего-то.

— Для Багофана и Мнаситея мы по-прежнему остаемся разбойниками, заслуживающими казни, — объяснял Митридату свое поведение Тирибаз. — Хоть мы и состоим на царской службе, нас это вряд ли спасет от козней Мнаситея и мстительности Багофана.

К тому же в стане крутится немало соглядатаев Гергиса. За кем они следят? За нами, вот за кем. Не доверяю я всем этим улыбающимся лицам, кинжал можно всадить и с улыбкой на устах.

Митридат слушал Тирибаза, чуть заметно кивая головой: его друг и воспитатель нисколько не изменился, все так же бдителен.

— Ты доверяешь Сузамитре? — спросил Митридат. Тирибаз кивнул.

— Ему доверяю и многим в его окружении, но не всем. Сузамитра приблизил к себе немало случайных людей, став аспаэштаром. А случайные люди, Митридат, часто появляются совсем не случайно, — многозначительно заметил Тирибаз. Он тут же перевел разговор на другое.

— Что это за девушка с тобой, Митридат? Ее лицо мне как будто знакомо.

— Это Статира, моя сестра. Вот, захотела поехать со мной.

— Поладил ли ты со своим младшим братом?

— К сожалению, Тирибаз, младший брат меня ненавидит, — вздохнул Митридат. — Ненавидит за то, что царем стал я, а не он.

— Это неудивительно, клянусь Митрой, — усмехнулся старый воин. — Как относится к тебе твоя мать?

— С любовью, — ответил Митридат и слегка покраснел, его вдруг смутил прямой взгляд Тирибаза. — С того самого дня, когда с меня сняли оковы, мать отнеслась ко мне с полным доверием. Она очень обрадовалась моему возвращению, — поспешно добавил Митридат, стараясь держаться как можно спокойнее.

— Твоему пленению, — поправил Тирибаз. — Ведь ты вернулся не добровольно, но был схвачен воинами хазарапата. Ох, и проклинал я себя все это время за свою неосмотрительную отлучку тогда!

— Однако все обошлось как нельзя лучше, Тирибаз. Я стал царем. Мы снова вместе. Отныне твои скитания закончились.

— Если ты думаешь, Митридат, что я поеду с тобой в Синопу, то ты ошибаешься, — хмуро промолвил Тирибаз. — Моаферн и Сисина туда тоже не вернутся. Это опасно для нас.

— Мать простила вас, поверь мне, — пылко произнес Митридат. — Я сам позабочусь о вашей безопасности.

— Для начала, Митридат, позаботься о собственной безопасности, — невозмутимо продолжил Тирибаз. — То, что ты не прекратил, живя во дворце, употреблять в пищу ядовитые растения, это похвально, друг мой. Но, мне кажется, дворцовая жизнь поубавила в тебе бдительности, а это недопустимо. Царю надлежит быть настороже, тем более царю молодому. Твоя мать наверняка не смеет шагу ступить без подсказки своих советников и прежде всего евнуха Гистана. Эта хитрая бестия необычайно возвысилась после смерти твоего отца, Митридат. Причем, очень странной смерти…

— Ты подозреваешь в чем-то Гистана? — насторожился Митридат.

— Мне кое-что известно о проделках этого евнуха со слов Моаферна, — понизил голос Тирибаз. — Ты ведь знаешь, что Моаферн сведущ в ядах. Он осматривал тело твоего умершего отца перед сожжением и по пятнам на лице определил, что скорее всего его отравили так называемым египетским порошком. Этот яд очень трудно приготовить, еще труднее дозировать, зато он не имеет, ни запаха, ни вкуса. Здесь важно знать, насколько тот, кого нужно отравить, привержен к вину и сладостям. Моаферн вспомнил, что незадолго до случившегося Гистан, как бы между прочим, поинтересовался у него, сколько вина царь выпивает утром и сколько вечером, а также просил его проследить, чтобы царь не увлекался сладким, мол, это способствует тучности и одышке. Моаферн не придал этому значения поначалу, приняв заботу Гистана о здоровье царя за чистую монету. И лишь впоследствии, когда прах твоего отца, Митридат, упокоился в могильнике, Моаферн заподозрил неладное в тогдашнем поведении Гистана и поделился этим со мной. В присутствии царицы Лаодики я обвинил Гистана в свершенном злодеянии и просил ее, почти умолял подвергнуть главного евнуха пыткам. Она же вместо этого приказала бросить в темницу меня. Если бы не Сисина и Моаферн, мне самому оттуда было бы не выбраться. Я говорю тебе все это, Митридат, чтобы ты наперед знал: царь рождается во дворце и зачастую во дворце умирает. — Тирибаз сделал многозначительную паузу. — Умирает, недоцарствовав.

— Мать тоже уверяла меня, что отца отравили, — волнуясь, проговорил Митридат, — но она полагает, что это дело рук родни со стороны старшего отцовского брата, который правил до него. Она считает, что таким способом родственники ее деверя хотели захватить царскую власть.

— Заметь, Гистан тоже утверждал это и на этом стоял, — сказал Тирибаз. — С каким рвением, Митридат, он обвинял в измене твоих теток, их мужей и сыновей. Вину всех обвиняемых даже не пытались доказывать, их просто казнили, невзирая на пол и возраст. Неудивительно, что родственники и друзья казненных стали разбегаться кто куда. Это бегство лишь уверило твою мать, Митридат, в том, что она права, подозревая в смерти супруга тех, кто ее всегда недолюбливал, кого, собственно, ей и хотелось обвинить в этом.

— Когда я вернусь в Синопу, Гистану не поздоровится, клянусь Солнцем, — зловеще произнес Митридат. — Я отдам его палачам, и они вместе с жилами вытянут из него все потайные мысли.

— А если твоя мать воспротивится этому? — Тирибаз вопрошающе посмотрел на Митридата.

— Я смогу уговорить ее, — уверенно сказал Митридат.

Стояла глубокая ночь, когда Митридат наконец отправился в свой шатер. Тирибаз вышел проводить его.

У входа в шатер Тирибаза стояли два плечистых воина в чешуйчатых панцирях и темных башлыках, в руках у обоих посверкивали голубоватым блеском в призрачном лунном свете изогнутые клинки мечей.

— Это и есть твои «демоны смерти»? — Митридат кивнул на стражей, одежда которых была черного цвета. Когда он входил в шатер, его охраняли стражники не столь устрашающего вида.

— Они самые, — ответил Тирибаз. — Не воины, а горные львы! В схватке каждый стоит троих. Ночную стражу я доверяю только им.

— Сколько у тебя таких воинов?

— Тридцать.

— И еще есть кроме этих?

— Еще полсотни не столь воинственных, зато столь же преданных.

— Как воспитывать в людях преданность, Тирибаз?

— Ценить их и показывать, что они дороже тебе того золота, что ты им платишь за службу. Все очень просто, Митридат.

— Я запомню это, Тирибаз.

— И правильно сделаешь, друг мой.

— Если бы ты знал, Тирибаз, как я рад, что мы опять вместе!

— Такие слова дороже для меня любой награды, Митридат.

Так они шли по широкому проходу вдоль длинных рядов холщевых палаток с кожаным верхом и вели негромкую беседу.

Пройдя шагов триста, собеседники свернули на поперечную улицу палаточного стана. Впереди, на возвышении, полыхали костры возле царского шатра, громада которого высилась подобно горе с круглым верхом.

Из палаток доносились храп и дыхание сотен спящих людей; все вокруг было объято сном и покоем.

Споткнувшись о колышек какой-то палатки, Тирибаз неожиданно приотстал.

Что-то говоривший ему Митридат оглянулся, в этот миг к нему бесшумно метнулась из прохода между двух палаток чья-то быстрая тень. Лязгнул вынимаемый из ножен меч.

Тирибаз издал предостерегающий возглас.

Митридат вовремя заметил опасность и ловко увернулся от занесенного у него над головой меча.

Остро отточенная сталь со свистом рубанула воздух. Нападающий, лицо которого закрывал плотно намотанный башлык, вновь замахнулся мечом.

Митридат без колебаний бросился на него и ударом кулака поверг наземь.

— Рази его кинжалом! Рази! — выкрикнул подоспевший Тирибаз с мечом в руке.

Однако неизвестный, воспользовавшись заминкой, вскочил на ноги и исчез за ближайшей палаткой.

Митридат и Тирибаз кинулись его преследовать, но скоро потеряли из виду и остановились, переводя дух.

— Быстро бегает негодяй, — сказал Митридат, поправляя на себе пояс с кинжалом.

— На такое дело не пошлют одноногого, — проворчал Тирибаз, убирая меч в ножны. — Я предупреждал тебя, Митридат, позаботиться о своей безопасности, как видишь, я был прав. Похоже, не только твой младший брат желает тебе смерти, но кто-то еще. И этот кто-то находится в этом стане.

«Неужели Мнаситей отважился на такое? — подумал Митридат, но вслух ничего не сказал. — Дерзкий македонец не может простить мне своего унижения и жаждет моей смерти! Если это так, Я буду беспощаден, как Ангро-Манью!»

В огромном царском шатре Митридата дожидалась Статира. Несмотря на поздний час, она не спала. Ей сразу бросилась в глаза печать глубокой задумчивости на лице брата, его нахмуренные брови и сурово сжатые губы.

Митридат едва ответил на ее приветствие, занятый своими, как видно, невеселыми мыслями.

— Что произошло? — подступила к брату Статира. — О чем вы беседовали с Тирибазом? Что расстроило тебя?

Митридат постарался улыбнуться и прижал сестру к себе. Во всяком случае, ей-то он может всецело доверять. Как Тирибазу и Сузамитре.

«А если убийцу подослал Сузамитра? — мелькнула в голове Митридата предательская мысль. — Ведь знать Амасии прочила его в цари, что, если в Сузамитре взыграло честолюбие? Теперь, когда он командует всей конницей, ему гораздо легче стать царем».

Митридат отстранил сестру и, пожелав ей спокойной ночи, удалился за парчовый полог в глубине шатра, где находилась его походная спальня.

Снимая с себя пояс и сапоги, Митридат мучительно размышлял над тем, мог ли Сузамитра желать ему смерти, повинуясь воле своих царственных родственников. Митридат старательно воспроизводил в памяти взгляд Сузамитры во время первой встречи с ним здесь, в стане. Вспоминал, что он говорил и как себя вел, пытаясь в поведении и словах друга распознать крупицы неприязни к себе либо нечто похожее на это.

Митридату не хотелось верить в то, что Сузамитра способен на такое зло, поэтому он убедил себя в его непричастности к случившемуся.

«Скорее всего, это был человек Мнаситея, — думал Митридат, укладываясь на ложе, — а может, Багофана…»

Полог пошевелился под чьей-то рукой, и от легкого дуновения ветерка всколыхнулось пламя светильника.

Митридат выхватил из-под подушки кинжал, но, увидев перед собой сестру, смущенно улыбнулся, как проказник-мальчишка, застигнутый при воровстве.

Статира стояла перед ним, уже готовая ко сну, в тонком длинном химатионе с распущенными по плечам волосами. В глазах у нее притаилась тревога.

— Что случилось, брат? — тихо спросила она. — Я же вижу — что-то случилось. Тебе грозит опасность, да?

— Только что меня хотели убить и наверняка убили бы, если бы не Тирибаз, — сказал Митридат, пряча кинжал обратно под подушку.

Статира села рядом с ним на ложе и положила маленькую ладонь Митридату на колено.

— Расскажи, как это было, — попросила она.

Митридат повиновался, тронутый мягким заботливым тоном сестры, ее сочувственным прикосновением. Осознание того, что ей дорога его жизнь, наполняло ему душу нежной признательностью.

Выслушав брата, Статира спросила:

— А это не мог подстроить Тирибаз?

— Ну что ты! — почти с возмущением воскликнул Митридат. — На Тирибаза я полагаюсь, как на самого себя. Он никогда не предает меня!

— Иногда предают и самые верные, — печально вздохнула Статира. — Кто знает, что могло измениться в сердце Тирибаза за те шесть месяцев, что вы не виделись с ним. Может, он разочаровался в тебе, может, озлобился на тебя, может…

— Не может! — раздраженно перебил сестру Митридат. — Ты говоришь чушь, Статира. Я знаю Тирибаза, он не изменник. Если Тирибазу не верить, то кому вообще тогда верить!

— Мне, — прошептала Статира, прижимаясь к брату. Митридат заглянул в глаза сестры, такие красивые и блестящие.

Ее изогнутые ресницы чуть подрагивали, придавая девичьему взору томную прелесть.

Митридат обнял сестру и уткнулся губами в ее пушистые волосы, словно благодаря за тревогу о нем. В этот миг он почувствовал себя слабым и беззащитным.

— Кто стоит на страже у твоего шатра? — вдруг спросила Ста тира.

Митридат взглянул на нее, отстранившись.

— Воины Сузамитры, а что?

— Сузамитре ты тоже доверяешь как себе?

— Да, — помедлив, ответил Митридат, хотя у него были совсем иные мысли.

«Если убийца был подослан все-таки Сузамитрой, значит, он уже знает, что покушение не удалось, и вполне может сделать вторую попытку этой же ночью. Присяга вновь набранных воинов состоится завтра, если они присягнут мне, Сузамитре будет труднее взять царскую власть. Ему нужно действовать нынче же ночью, благо и стража у моего шатра состоит из преданных ему воинов, он сам говорил».

Итак, если Сузамитра враг, он непременно нападет до рассвета еще раз.

Статира словно читала мысли Митридата.

— На всякий случай давай сделаем так: я лягу на твое ложе, а ты на мое, — предложила она, взяв брата за руку.

— Нет, я не хочу рисковать твоей жизнью, — запротестовал Митридат. — Получается, что я сам подставляю тебя под удар. Разве я могу так поступить после всего, что было между нами?

Статира улыбнулась и запечатлела на устах Митридата благодарный поцелуй.

— Тогда я лягу на пороге твоей опочивальни, вот тут. — Статира указала на персидский ковер у себя под ногами. — Если убийца появится, он непременно споткнется об меня. Я подниму шум, ты проснешься. Светильник мы загасим, в кромешной тьме убийца не сможет заметить меня на поду.

— В темноте и я не смогу разглядеть убийцу, — промолвил Митридат. — К тому же с испуга убийца может поразить кинжалом тебя. Нет, так не годится, сестра.

— Что же нам, не спать всю ночь? — выразила изумленное недовольство Статира. — А если убийца не придет и все твои страхи пустые?

— Ты можешь спать, но только рядом со мной, — Митридат ласково провел ладонью по длинным волосам Статиры, — а мне придется быть всю ночь начеку. До рассвета уже близко, так что это пустяки.

— Нет уж, — решительно возразила Статира, — если мы ляжем вместе, то будем спать по очереди. Первой бодрствовать буду я. Дай мне свой кинжал, он не даст мне заснуть.

С этими словами Статира забралась под одеяло, положив руки с кинжалом поверх него. Она вынула клинок из ножен и осторожно приложила к щеке, заметив при этом:

— О! Холодный как смерть!

Митридат без возражений улегся рядом с сестрой и закрыл глаза. Он думал, что Статира вскоре заснет, тогда он возьмет у нее акинак и будет лежа ждать утра.

Однако все вышло иначе.

Сон очень скоро сморил Митридата, и он провалился в глубокую темноту, будто в яму.

Проснулся Митридат от легких прикосновений к своему лицу. Он открыл глаза и увидел перед собой улыбающуюся Статиру, которая водила указательным пальцем по его носу и бровям.

— Как тебе спалось, мой милый? — ласково спросила Статира. Митридат непонимающе глядел на сестру, на солнечный свет, золотивший верх шатра. До него долетали голоса слуг, возившихся с котлами у костра.

— Разве уже утро? — удивился Митридат.

— Уже давно утро, мой царь, — по-прежнему улыбаясь, сказала Статира.

Митридат понял, что произошло, и слегка нахмурился.

— Почему ты меня не разбудила?

— Ты спал как младенец и мне было жаль тебя будить, — виноватым голосом ответила Статира. — Не гневайся на свою сестренку, которая так сильно любит тебя.

— А если бы…

— Тогда я непременно растолкала бы тебя, поверь! — с жаром заверила брата Статира.

Митридат не мог сердиться на Статиру. Она сидела перед ним такая обворожительная, с румянцем на щеках и спутанными, как у нимфы, волосами. К тому же ночные мрачные мысли улетучились у него из головы, им на смену пришла бодрящая радость от разгорающегося нового дня.

* * *

Едва закончилась утренняя трапеза, в царском шатре появился Сузамитра. Он не скрывал своей озабоченности и сразу завел речь о ночном нападении на Митридата, предлагал возможные пути поисков тех, кто стоял за спиной неизвестного убийцы.

— Откуда тебе известно об этом? — спросил Митридат, подозрительно глядя Сузамитре в глаза.

— Я только что был у Тирибаза, — сказал Сузамитра. — Он все мне рассказал. Причем велел никому больше не говорить об этом, даже Фраде и Артаксару. Он полагает, что не стоит поднимать шум.

— Я согласен с Тирибазом, — кивнул головой Митридат. Церемонии принятия присяги предшествовал священный обряд поминовения душ всех воинов, павших в битвах.

На священном участке, выложенном плоскими камнями, жрецы-маги развели яркий огонь на колоннообразном мраморном жертвеннике и, став в круг, принялись нараспев читать молитвы на старинном персидском наречии. Двигаясь по кругу, каждый жрец держал в одной руке пучок сухих прутьев, в другой — погремушку, издававшую при потряхивании мелодичный тонкий звон. Время от времени жрецы все разом поворачивались к жертвеннику и бросали в священное пламя несколько прутиков.

Одеяния жрецов состояли из длинных белых одежд с широкими рукавами и островерхих войлочных колпаков, натянутых глубоко на уши. Персы, армяне и каппадокийцы — воины и военачальники — в почтительном молчании замерли вокруг бразмаданы с полыхающим в ее центре огнем. Лишь эллинские наемники стояли особняком в стороне.

Митридат в окружении полководцев и телохранителей стоял ближе всех к жертвеннику. От него не скрылись кривые усмешки греческих стратегов и в первую очередь Мнаситея. Только полководец Диофант был серьезен, понимая всю важность происходящего. Диофант был женат на родной тетке Митридата, ныне умершей, и во многом через нее приобщился к древним обычаям персидской знати. Он уважал персидских богов и в совершенстве знал персидский язык.

Приняв присягу у восьмисот вновь набранных Сузамитрой воинов, Митридат затем устроил смотр всему войску.

Верхом на коне и сопровождаемый свитой, Митридат объехал сначала плотные ряды конницы.

Почти семь тысяч всадников, разбитых на тысячи и сотни, на каурых, рыжих и гнедых лошадях стояли на равнине, приветствуя своего царя дружным боевым кличем.

Митридат с восторженной улыбкой озирал стройных тонконогих скакунов под яркими попонами, стоящих голова к голове, задерживал взгляд на чьем-нибудь панцире или начищенном до блеска шлеме, придирчиво вглядывался в посадку того или иного конника, разглядывал оружие. Конница всегда была гордостью понтийских царей.

Пешие воины стояли густыми шеренгами на обширном склоне пологого холма, сверкая на солнце медью щитов и шлемов, остриями копий, бронзовой чешуей панцирей.

Всего в пеших ратях было двадцать тысяч человек, из них четыре тысячи составляли греческие наемники.

Греческая фаланга выделялась среди разноплеменного воинства Митридата своей монолитной сплоченностью, гривастыми шлемами гоплитов, более длинными копьями и большими круглыми щитами, на которых пестрели эмблемы различных эллинских городов.

Митридат остановил коня возле фаланги наемников. Тысячи персов, армян, тибаренов и каппадокийцев не выглядели так грозно, как этот небольшой отряд эллинов, даже их равнение в строю бросалось в глаза.

Митридату захотелось посмотреть на маневры и перестроения фаланги. Он приказал Мнаситею вывести наемников на широкий простор объятой солнцем равнины.

Македонец повиновался с явной охотой, желая, как видно, поразить царя и его свиту отменной выучкой эллинских гоплитов.

Сначала фаланга наступала в сомкнутом строю с опущенными копьями под переливы флейт. Затем, повинуясь взмахам руки Мнаситея, наемники несколько раз перестраивались на ходу, образуя то плотный квадрат, то заостренный клин.

С какой-то непостижимой слаженностью фаланга размыкала ряды, образуя широкие проходы в своем построении, смыкалась вновь, действуя, как живой единый организм. Ни один из наемников не сбился при всех этих сложных передвижениях, нигде не было заметно толкучки или смятения. Все выполнялось четко и быстро: гоплиты действовали как заводные.

Особенно Митридата поразил маневр, при котором фаланга, наступавшая прямо на него, вдруг по команде развернулась на месте и двинулась уже в обратном направлении. Склоненные копья при развороте воинов дружно поднялись кверху и наклонились вновь уже в другую сторону.

В довершение всего Мнасихей образовал из фаланги ощетинившийся копьями круг, который по команде снова превратился в фалангу.

Все в свите Митридата наперебой восторгались столь непревзойденной выучкой эллинских гоплитов. И только Тирибаз мрачно хмурил густые брови да Сузамитра небрежно покусывал нижнюю губу. Оба презирали тактику греков, ставя превыше всяческих построений стремительный удар конницы.

Митридат, в душе изумленный не меньше остальных, обратился к Мнаситею, подъехавшему к нему верхом на коне:

— Как добиться столь поразительного умения? Я хочу обучить этому всю остальную пехоту. Это возможно, Мнаситей? Македонец снисходительно ответил:

— Чтобы добиться этого, надо родиться эллином, царь. Варвары не столь хладнокровны, суровая дисциплина им в тягость, по этому сражаться фалангой они не смогут, как ни приучай их к этому.

Выслушав ответ Мнаситея, Митридат сжал губы, сдерживая гнев. Он решил, что македонец нарочно напрашивается на грубость, дабы выставить его перед свитой в неприглядном свете как несдержанного юнца.

Ничего не ответив, Митридат направил коня дальше вдоль застывшего строя персидских щитоносцев. Свита в молчании последовала за ним.

На другой день начались скачки и состязания стрелков из лука. Сидя на возвышении, Митридат наблюдал, как молодые наездники, не жалея коней, мчатся по кругу, отмеченному на равнине древками воткнутых в землю копий.

Каждая сотня выставляла по одному наезднику. От каждой тысячи был один заезд из десяти всадников. Победитель получал награду из рук царя — шлем, наполненный золотыми монетами.

Рядом с Митридатом восседала Статира, которой все вокруг было в диковинку. После тихой и размеренной жизни дворца она очутилась в водовороте шумных и бурных событий, где Митридат и его свита являлись неким центром, вокруг которого перемещались все эти массы войск, сновали посыльные с царскими приказами военачальникам. Даже эти состязания проводились скорее для услады царственных очей, нежели для чего-то иного.

Во всяком случае, так казалось Статире.

Митридату очень хотелось участвовать в состязании стрелков, но невозмутимый Тирибаз охлаждал его пыл, говоря:

— Ты — царь и стоишь над всеми, так не принижай свое царское величие, соревнуясь с простыми воинами. Вот если бы с тобой состязались цари, тогда другое дело.

В эти дни, наполненные пирами, состязаниями, построениями войск и разговорами о войне, Митридат проникался сознанием того, что он действительно властелин и подвластное ему войско готово двинуться в поход против любого врага.

На одном из военных советов Митридат заговорил о римлянах. Далеко ли их владения от его владений? Чем сейчас заняты римляне? Нет ли в действиях римских наместников в Азии угрозы Понту? Отвечал царю Мнаситей:

— Понтийское царство и азиатские владения римлян разделяют земли галатов, Вифиния и Пафлагония. Твой отец, царь, был другом римского народа. Этот почетный титул, поверь, римляне дают далеко не каждому из своих союзников. Миром с римлянами нужно дорожить, ведь под небесами, после гибели великого Карфагена, нет больше державы могущественнее Рима. Сейчас римляне заняты войнами в Иберии и дележом Нумидии между двумя сыновьями умершего нумидийского царя Миципсы. Миципса был союзником Рима, поэтому римскому сенату небезразлична судьба его сыновей. Полагаю, царь, покуда взоры римлян обращены на запад, восток в это время может наслаждаться миром.

— В действиях римских наместников в Азии нет никакой угрозы Понту и нашей торговле с Египтом и Грецией через проливы в Мраморном море, — вставил Багофан. — Ближайшие несколько лет мы можем наслаждаться миром и покоем. Что может быть прекраснее этого, царь?

— Прекраснее этого может быть победоносная война, — горделиво сказал Митридат, тем самым выдав свои тайные мысли и желания: войско у него есть, теперь ему нужен враг!

Глава тринадцатая. МАНЕС

Митридат медлил распускать войско на зимние квартиры, каждое утро моля Вэрэтрагну, персидское божество победы, ниспослать ему хоть какую-нибудь войну. И, как видно, молитвы его были услышаны воинственным богом.

В стан под Амасией примчался гонец из Синопы. Гергис извещал Митридата о вторжении пафлагонцев в пределы его царства.

— Ведет пафлагонцев Манес, их царь, — сообщил гонец. — Он и раньше делал набеги на Понт, но в этот раз он собрал особенно много воинов, вознамерившись дойти до самой Синопы. Повсюду Манес отнимает у селян собранный урожай и угоняет скот.

— Клянусь Митрой, этот негодяй дорого заплатит мне за это, — угрожающе произнес Митридат, и в глазах молодого царя сверкнула жестокая радость.

Митридат немедленно объявил, что поведет конницу на вторгшихся пафлагонцев, дабы не дать им уйти с награбленной добычей. Пехоте предстояло двигаться следом скорыми маршами.

Статира стала умолять Митридата взять ее с собой, доказывая, что она выучилась отлично скакать верхом. Митридат уступил, желая покрасоваться перед сестрой своей удалью в предстоящих схватках с пафлагонцами.

Митридат вел конницу без промедлений. Переправившись через широкую реку Галис, царь оказался на земле пафлагонцев, подчиненных еще его дедом царем Фарнаком. Эти пафлагонцы назывались «мирными», они исправно платили налоги понтийским царям и поставляли всадников в их войско.

За отрогами западного Париадра лежала собственно Пафлагония. Страна пастухов и звероловов, разрезанная невысокими горами на множество долин. До недавних времен населением каждой долины правил свой царек, но еще при деде Митридата пафлагонцы пытались создать сильное государство под властью единого царя, видя, что вифинцы и понтийцы с двух сторон стремятся поработить их страну.

При отце Митридата Пафлагонией правили уже только три царя, которые непрерывно воевали друг с другом, обращаясь за помощью к тем же вифинцам и понтийцам.

Одного из правителей Пафлагонии убили сами пафлагонцы. Другого отравили вифинцы. Последний уцелевший царь пафлагонцев сумел отбиться от вифинцев и долго воевал с отцом Митридата, покуда римляне не прекратили эту войну, принудив понтиицев уйти из Пафлагонии. Сыном того отважного царя и был Манес.

Митридат хотел побольше узнать о Манесе, расспрашивая о нем своих приближенных, но никто толком ничего не знал о нем. Все говорили примерно одно и то же: «Манес-разбойник и коварный человек, слову его верить нельзя. Войско у него небольшое, но храброе, поскольку постоянно воюет с соседями».

Не доходя двух переходов до Синопы, Митридат наткнулся на конный отряд из войска Манеса, грабивший какое-то селение. Всадники Митридата напали на грабителей и обратили их в бегство.

Преследуя разбегающихся пафлагонцев, понтийцы обнаружили еще один их отряд за невысоким перевалом.

Пафлагонцы грузили награбленное добро на повозки и вьючных животных, опустошив еще два селения. Воины Митридата свалились на них как снег на голову. Произошла короткая беспорядочная битва, в которой понтийцы опять взяли верх.

Митридат, сражавшийся рядом с Тирибазом, сумел заколоть мечом напавшего на него врага. Убитый оказался военачальником.

Взятые в плен пафлагонцы сказали, что этому военачальнику Манес велел без остановок двигаться к Синопе, но он нарушил приказ, увлекшись в пути грабежами. Сам Манес разбил лагерь в трех переходах отсюда, туда свозят все награбленное за эти дни. Часть угнанного скота пастухи Манеса уже погнали в Пафлагонию.

Митридат устремился к стану Манеса. Дорогу показывал один из пленников.

Манес не ждал нападения, полагая, что юный понтийский царь вряд ли успеет так быстро добраться от Амасии к приморской равнине. Он вообще был невысокого мнения о Митридате как о правителе и полководце. По слухам, доходившим до него, Понтом правила царица Лаодика с кучкой евнухов. И Манес доверял этим слухам.

В одном из набегов в понтийские пределы Манесу досталась изумительная по красоте камея из оникса с изображением царицы Лаодики. Грубого по натуре царя поразила красота вдовствующей царицы. Он никогда не расставался с камеей, часто любуясь ею то у себя во дворце, то в своем разбойном стане при свете костра. Лицо этой женщины возникало перед ним и во сне, и в сладких грезах в минуты покоя.

Не в силах справиться с сердечными муками, Манес вознамерился жениться на Лаодике. Поскольку царица с презрением отвергла его домогательства — последнее посольство Манеса не было даже допущено во дворец, — то пафлагонский царь решил действовать иначе, досаждая понтийцам набегами. В своих дерзновенных помыслах Манес доходил до того, что хотел внезапным налетом захватить Синопу и увезти Лаодику в Пафлагонию. Применять насилие над женщинами было для Манеса в порядке вещей, поэтому он не видел ничего зазорного в том, если царственная вдова станет его супругой помимо своей воли. Или наложницей, каких у сластолюбивого Манеса было множество.

Манес поручил своему лучшему военачальнику неожиданно появиться с отрядом конников под стенами Синопы, сжечь несколько домов в предместье и так же неожиданно исчезнуть. Пусть царица Лаодика и ее женоподобные советники видят, что для конницы Манеса не существует преград! Заодно Манес велел разведать подходы к Синопе, осмотреть городские укрепления, нет ли где лазейки. Он понимал, что взять штурмом большой, хорошо укрепленный город ему вряд ли удастся, и рассчитывал на внезапный наскок ночью либо на рассвете. Манес ждал своего военачальника вот уже третий день.

Вместо него на лагерь пафлагонцев лавиной обрушились понтийцы. Среди шатров и возов с награбленной добычей завязалось яростное сражение. Пафлагонцев было больше, чем воинов Митридата, но, смятые и разобщенные в самом начале битвы, они сражались вяло, больше помышляя о бегстве.

Первым подал пример к спасению жизни царь Манес.

Вскочив на коня, он ускакал в горы, бросив в своем шатре все золотые безделушки, которые сам с такой любовью отбирал в куче захваченного добра. Там же остались шлем и щит царя.

От полного разгрома войско Манеса спасли сумерки, окутавшие долину, едва желтый диск солнца скрылся за ближайшей горой. Понтийцы не преследовали разбитого врага при надвигающейся ночи, опасаясь засад, на которые пафлагонцы были великие мастера. В захваченном станехорели костры.

Воины Митридата готовили себе пищу, перевязывали раны, чистили оружие. Утром могло начаться новое сражение. Вместе с воинами у костров сидели бывшие пленники, освобожденные удачным нападением понтийцев. В основном это были женщины и дети, но были среди них и мужчины.

Митридат смотрел, как складывают в кучу тела убитых врагов, потом подошел к груде из панцирей, щитов и шлемов, снятых с поверженных воинов Манеса. Рядом возвышалась груда из оружия, оставленного пафлагонцами на поле битвы. Вот они, его первые трофеи! Митридата сопровождал Тирибаз.

— Сколько пало пафлагонцев? — обратился к нему Митридат.

— Около пятисот, — ответил Тирибаз.

— Какие потери у нас?

— Девять убитых и чуть больше сорока раненых. Митридат удовлетворенно кивнул головой и, сняв шлем, утер вспотевший лоб.

— Еще семьсот пафлагонцев захвачено в плен, — сказал Тирибаз. — Что будем с ними делать, царь? В походе да еще по горам это большая обуза.

— Пусть убираются на все четыре стороны.

— Ты их отпускаешь? — удивился Тирибаз.

— Да. Пусть возвращаются к Манесу, чтобы он не вздумал набирать новых воинов для войны со мной. Тех, что я отпускаю, думаю, будет нетрудно еще не раз обратить в бегство. — Митридат усмехнулся. — Или я не прав?

— Прав, пожалуй, — ответил Тирибаз. — Пойду распоряжусь, чтобы отпустили пленных. К утру многие из них разыщут Манеса. Он не мог уйти далеко.

— Как думаешь, Манес будет сражаться со мной или побежит в свои горы? — окликнул удаляющегося Тирибаза Митридат.

— Скорее всего, побежит, — прозвучал ответ.

«Значит, и я пойду в Пафлагонию дабы настигнуть Манеса», — подумал Митридат.

После столь легких побед война казалась ему лучшим из развлечений.

* * *

Узнав от пафлагонцев, отпущенных на волю Митридатом, о печальной участи посланного к Синопе отряда и гибели от руки Митридата одного из лучших своих военачальников, Манес призадумался.

«Может, мальчишка Митридат и не столь опасен, но с ним опытные полководцы его отца, с которыми трудно тягаться», — размышлял он.

Не желая возвращаться в Пафлагонию с пустыми руками, Манес решил сохранить хотя бы угнанный скот. Отправив в подмогу пастухам всех вернувшихся из плена воинов, Манес с остальным войском занял проход между горами.

Леса по склонам горных увалов стояли в осеннем убранстве. Листва кленов, дубов, вязов и рябин пестрела всеми оттенками желтого и ярко-красного цветов. Трава в узкой долине по-прежнему радовала глаз своей сочной зеленью, на фоне которой сразу бросалось в глаза рыже-бурое пятно, занимавшее все пространство меж двух горных хребтов. Это стояли в боевом строю пафлагонские конники на рыжих и буланых лошадях.

Понтийская конница остановилась в полете стрелы от пафлагонской.

Военачальники Митридата совещались, не слезая с коней.

— Я так и думал, что Манес будет ждать нас именно здесь, — сказал Тирибаз. — Отсюда идет самый удобный путь в Пафлагонию.

— Придется нападать в лоб, — заметил Фрада, — ни с флангов, ни с тыла не подобраться.

— Воинов у Манеса немногим больше, чем у нас — одолеем! — уверенно промолвил Сузамитра. — Только надо ударить, пока солнце высоко и не бьет нам в глаза.

Сузамитра посмотрел на Митридата, ожидая, что скажет он. Митридат взглянул на Тирибаза и, заметив его еле заметный кивок, произнес:

— Наступаем немедля! Сузамитра, выстраивай войско. Заиграли боевые трубы; понтийская конница пришла в движение.

Внезапно от пафлагонцев прискакал вестник на белой лошади.

— Царь Манес вызывает на поединок царя Митридата! — про кричал он, сложив ладони рупором.

Митридат через своего глашатая ответил, что он принимает вызов. И спросил, как хочет с ним сражаться Манес: пешим или верхом на коне?

Вестник пафлагонцев возвестил, что царь Манес предпочитает конный бой.

— Будь осторожен, — напутствовал Митридата Тирибаз, — Манес способен на любую гнусную уловку. Властвуя над разбойными людьми, он набрался от них всевозможных подлых приемов.

— Я тоже жил одно время бок о бок с разбойниками, — сказал Митридат, — и тоже кое-что знаю.

— Старайся не доводить дело до рукопашной, — невозмутимо продолжил Тирибаз, — рази Манеса с расстояния дротиком. Целься в шею повыше ключицы.

Митридат кивнул и тронул поводья.

Горячий жеребец вынес его из рядов понтийских всадников.

— Если Манес тебя ранит, скачи назад! — крикнул вдогонку Сузамитра. — Мои лучники прикроют тебя в случае опасности!

Митридат не испытывал страха, лишь нетерпеливое желание показать свое умение держаться в седле и владение оружием. Одолеть вражеского предводителя в честном поединке — это ли не слава!

Пафлагонский царь приближался на широкогрудом сером скакуне с длинной белой гривой. Когда до Митридата оставалось не более ста шагов, Манес натянул поводья.

Остановился и Митридат, с пристальным любопытством разглядывая того, кого ему предстояло убить либо пасть самому от его руки.

На вид Манесу было не более сорока лет, его лицо скрывал шлем с длинными нащечнихсами почти до самого подбородка. Он был широкоплеч и довольно грузен. Кожаный панцирь с металлическими пластинами заметно стеснял его движения. Шлем царя по обычаю его народа был украшен лошадиным хвостом, ниспадающим ему на спину.

Манес взял на изготовку дротик и подбросил его в руке, показывая, что он готов к поединку.

Митридат прикрылся щитом и ударил пятками коня, погружая его делать разбег.

Два всадника поскакали навстречу друг другу с поднятыми для броска копьями.

Дротик Манеса Митридат легко отбил щитом, как его учил Тирибаз.

Сам сделал обманное движение, взяв немного в сторону, чтобы оказаться сбоку от противника. И метнул копье, целя Манесу в шею.

Но Манес, видимо, был знаком с таким приемом, поскольку так резко отвернул в противоположную сторону, что дротик Митридата даже не задел его.

Выхватив из ножен меч, Манес устремился галопом на юного царя, свирепо вращая большими выпуклыми глазами.

Митридат, выругавшись вполголоса, тоже обнажил клинок.

Они пронеслись совсем близко друг от друга, обменявшись ударами. Перед взором Митридата мелькнул ощеренный в злобной усмешке рот Манеса, его черная борода и большой красный нос. Всадники съехались вновь.

Митридат не предполагал, что Манес при всей своей грузности и кажущейся неповоротливости окажется так ловок в обращении с мечом. Он отбивал все выпады Митридата, то и дело нападал сам и наконец сильнейшим ударом выбил меч из его руки.

По рядам понтийского войска прокатился возглас тревоги за своего царя. Сузамитра велел лучникам выдвинуться вперед.

Пафлагонцы ликовали. Их громкие радостные крики отдавались дальним эхом в горных вершинах.

Оставшись без меча, Митридат не растерялся и не упал духом. Он мог бы легко поднять меч с земли, наклонившись с коня. Однако Манес не позволял ему это сделать, наседая на него все сильнее.

У Митридата оставался еще акинак, но он даже не вынул его из ножен.

Злость при виде самодовольной усмешки Манеса и негодование на самого себя за постыдную неловкость подхлестнули Митридата к решительным действиям. Развернув коня, он погнал его прямо на пафлагонского царя, который и не думал уворачиваться, полагая, что с мечом в руке он сильнее безумной отваги юнца. Кони сшиблись.

Манес замахнулся мечом, но Митридат ударом щита сбил его с коня наземь.

Теперь тревога, как стон, прошла по рядам пафлагонцев, их ликующие крики смолкли.

Митридат не стал подбирать свой меч. Быстро спешившись, он ринулся на Манеса, который сильно ушибся при падении, поэтому не успел подняться на ноги.

Вырвав меч из руки пафлагонца, Митридат приставил его к горлу поверженного Манеса.

— Ты проиграл, — торжествующе произнес он. — Проси пощады!

— Так нечестно, — морщась от боли, промолвил Манес. — Ты напал на меня, лежащего на земле. Так цари не поступают!

Изумленный Митридат опустил меч.

— Как же поступают цари, по-твоему?

— Давай, продолжим поединок, — предложил Манес. — Тот, кто получит рану или будет обезоружен, считается проигравшим. Царь царя должен победить оружием, а не голыми руками. И на лежащего на земле царь нападать не должен, запомни это.

Митридат, слушая Манеса, удивлялся все больше. После предостережений Тирибаза он считал его человеком, лишенным благородства, и не предполагал, что тот придерживается каких-то особых царских правил, выходя на поединок.

— Ты согласен? — спросил Манес, все еще лежа на земле. — Согласен, — сказал Митридат.

— Тогда помоги мне встать, — прокряхтел Манес. Пафлагонцы и понтийцы с недоумением взирали на то, как оба царя вновь садятся на коней и разъезжаются в разные стороны. Митридат подобрал свой меч и взял в правую руку дротик, которым так постыдно промахнулся в самом начале поединка. Отыскал свой дротик и Манес.

Теперь цари не стремились гнать коней навстречу друг другу, но скакали по кругу, держа копья наготове.

На этот раз промахнулся Манес. Зато дротик Митридата, пущенный сильной рукой, пробил насквозь щит пафлагонца. Манес отбросил ставший обузой щит и схватился за меч.

Митридат налетел на него, как орел на раненого волка.

Отбитый бок давал Манесу о себе знать, поэтому он больше защищался.

Звенела сталь клинков. Задирая головы, храпели скакуны. Манес уворачивался, отступал. Улыбка больше не играла у него на устах. Но он не робел, в его ответных выпадах не было суетливости и спешки.

Митридат не заметил, как снова попался на ту же уловку Манеса. Меч вылетел у него из руки, когда он уже собирался поразить своего соперника в грудь.

Вдобавок конь под Митридатом споткнулся и сбросил его. Манес с победным возгласом вскинул над головой руку с мечом. Пафлагонское войско ответило ему восторженным гулом. Понтийские военачальники приуныли: превосходство Манеса чувствовалось во всем.

Однако дальнейшее поразило всех, кто это видел.

Оказавшийся на земле Митридат живо вскочил и кинулся к своему противнику, будто подстегнутый плетью. Он обеими руками толкнул в бок жеребца Манеса, и тот с коротким ржанием повалился на зеленую траву вместе с седоком.

Гул восхищения и восторга прокатился, подобно волне, по всему понтийскому войску.

Манес, изрыгая проклятия, заставил коня подняться и вскочил на него, намереваясь ринуться на пешего Митридата. Но Митридат, схватив белогривого за узду, с неимоверной силой рванул на себя. Передние ноги у бедного животного подломились, конь покатился по траве, смяв при этом Манеса.

Напрасно Манес, привстав на одно колено, звал к себе своего белогривого. Жеребец, напуганный таким обращением, мчался в сторону пафлагонской конницы с развевающимся по ветру хвостом.

Манес плюнул в сердцах и поискал глазами меч, который выронил, когда конь подмял его под себя.

Он увидел свой клинок в руке Митридата.

Понтийский царь остановился в двух шагах от Манеса. На голове Митридата не было шлема, растрепанные вьющиеся волосы делали его еще моложе, голубые глаза царя сверкали холодным блеском. Сделав усилие, Манес поднялся на ноги и расправил плечи.

— Я победил тебя, — хрипло промолвил он, глядя в лицо Митридату. — Победил в честном поединке.

— В самом деле? — Митридат усмехнулся. — А я вот побежденным себя не чувствую! Побежденный обычно просит пощады. Я ее не прошу и, даже более, заставлю просить о пощаде тебя.

С этими словами Митридат отшвырнул Манесов меч и, бросившись на пафлагонского царя, оторвал того от земли мощным рывком. Манес невольно вскрикнул от страха, когда молодой силач поднял его над своей головой без особых усилий, словно весил Манес не больше, чем овца.

— Так ты говоришь, победил меня? — с издевкой спросил Митридат и бросил пафлагонца к своим ногам.

Манес закричал от боли, шмякнувшись на спину. Две сильных руки вновь подняли беднягу Манеса высоко над землей. И снова прозвучал издевающийся голос Митридата:

— Говоришь, победил меня в честном поединке?

Ударившись о землю вторично, Манес так клацнул зубами, что у него потемнело в глазах.

— Я проиграл, Митридат! Я побежден! — завопил Манес, болтая руками и ногами в воздухе: юный царь собирался ударить его оземь в третий раз. — Ты победил!.. Пощади меня!.. Пощади!!!

— Клянешься ли ты вернуть угнанный скот? — спросил Митридат, по-прежнему держа Манеса над головой.

— Клянусь всеми богами! — торопливо выкрикнул Манес, потеряв голову от боли и страха. — Твои стада недалеко отсюда, скоро ты их увидишь!

— Клянешься ли ты не нападать больше на мое царство? — продолжал грозно вопрошать Митридат.

— Клянусь, я забуду сюда дорогу! — без промедления отвечал пафлагонский царь, чувствуя железную мощь держащих его рук.

В следующий миг он обрел почву под ногами. Все стало на свои места: синева небес, зелень широкого луга, два войска, застывшие невдалеке…

Манес стоял, покачиваясь на гнущихся ногах, и взирал на широкую спину спокойно удаляющегося Митридата. Он шел к своему коню, пасущемуся невдалеке, шел уверенной походкой победителя.

Со стороны понтийского войска к Митридату скакали всадники. Оттуда неслись восторженные победные крики.

В голове у Манеса гудело, во рту был соленый привкус крови. Свинцовая тяжесть, навалившаяся на плечи, давила его к земле. Манес сел на траву и закрыл лицо руками.

Подбежавшие слуги тормошили царя, о чем-то спрашивали…

Манес не отвечал, чувствуя себя бесконечно жалким и униженным. Впервые его одолел в поединке юноша, годившийся ему в сыновья, причем одолел без оружия, показав тем самым свою неукротимую силу и еще более неукротимую волю.

* * *

Манес сдержал слово: угнанный скот вернули Митридату. В ожидании, когда пафлагонские пастухи перегонят коров и овец обратно во владения Митридата, два войска разбили стан в той же долине. Пафлагонцы — в проходе между двух гор, понтийцы — на просторной равнине недалеко от них.

За эти дни Митридат несколько раз навещал Манеса в его шатре. Пафлагонский царь после неудачного поединка почти не вставал с ложа. Возле него постоянно крутились лекари с какими-то снадобьями и припарками. Они с уважением поглядывали на рослого царя понтийцев, который со знанием дела давал им советы, приходя в гости, какие травы нужно прикладывать к больным местам, из каких готовить отвар, чтобы принимать внутрь.

На расспросы Манеса, где Митридат научился лекарскому искусству, тот лишь таинственно улыбался. Молодой царь был не очень-то разговорчив, чем также нравился Манесу.

Во время одной из бесед наедине Манес показал Митридату гемму с изображением царицы Лаодики.

— Ты думаешь, я позарился на твой скот? — признался Манес. — Ничуть не бывало! Вот эта женщина — цель всех моих вторжений в Понт. Я давно добиваюсь того, чтобы она стала моей женой, но все без толку.

— Мать ни разу не обмолвилась, что кто-то усиленно добивается ее руки, — удивленно сказал Митридат, разглядывая на ладони гемму с выпуклым профилем красивой эллинки.

Несомненно, на камее изображена его мать, только несколько моложе. Неизвестному мастеру удалось передать в камне надменность во взгляде царицы и чуть заметную складку у края губ, которая в минуты гнева делала жесткими эти красивые уста.

— Откуда у тебя эта гемма? — обратился к Манесу Митридат.

— Долгая история… — Манес отвел взгляд, не желая делиться своими разбойными подвигами. — Лучше скажи, такова ли твоя мать на самом деле, какой изобразил ее резчик? Мне не довелось увидеть ее наяву.

— В жизни она еще прекраснее, — ответил Митридат, — но и это ее изображение нисколько не погрешило против истины. Можешь мне поверить.

Митридат вернул гемму Манесу.

— Охотно верю тебе, Митридат, — восхищенно проговорил Манес. — Твоя мать — божественная женщина! Она и неприступна, как богиня! Сколько раз я отправлял к ней послов с предложением пойти за меня замуж с дарами, достойными ее красоты. Она неизменно отвечала отказом и возвращала подарки. От отчаяния я и занялся грабежом ее владений, желая хоть таким образом обратить на себя внимание.

Манес помолчал, затем продолжил:

— Мой род древнее понтийских и вифинских царских родов.

Самый первый понтийский царь Митридат Основатель начинал царствовать не где-нибудь, а в Пафлагонии в крепости Кимиаты у подошвы горной цепи Ольгассия. Он опирался на пафлагонцев, которые помогали ему завоевывать Понт. Потомки Митридата Основателя сделали центром своего царства долину Хилиокомон, где проживает много персов. Там же они основали и свою новую столицу Амасию. Вот почему я в какой-то мере считаю себя достойным руки царицы Понта, ведь женой Митридата Основателя была женщина из рода пафлагонских правителей. Персы и пафлагонцы — два самых храбрых народа на земле, брак царицы Понта со мной слил бы наши народы воедино. Представляешь, какая это была бы сила, Митридат!

— Моя мать — эллинка, и ей нет дела до тех общих корней, которые когда-то связывали царей Понта и Пафлагонии, — сказал Митридат. — Она одинаково сильно недолюбливает и персов, и пафлагонцев. Ей чужды здешние боги и обычаи, она не знает ни персидского, ни пафлагонского языка.

— Зато я знаю греческий, — горделиво вставил Манес. Собеседники разговаривали по-персидски. Митридату стало смешно и грустно.

Вот перед ним сидит человек царского рода, который не может похвастаться ни красотой, ни даже правильностью черт своего лица. Своим поведением и манерами Манес ничем не отличается от своих слуг и телохранителей, людей грубых и невежественных. Тем не менее он считает себя достойным руки его матери, полагая свое царское происхождение достаточным основанием для такого брака. Даже при знании греческого владыка пафлагонцев вряд ли сможет общаться на равных с царицей Лаодикой, женщиной неглупой и разносторонне образованной.

Митридат не знал, какими словами объяснить это Манесу, чтобы не задеть его самолюбия. Не знал он и того, как разубедить его не стремиться к встрече с той, что занимает все его мысли, поскольку царица Лаодика в первую очередь обратит внимание на грязные ногти Манеса, а не на его греческий, и вряд ли будет в восторге от хвастливых речей пафлагонца.

Манес полагал, что если Митридат по дружбе — он уже считал его своим другом! — замолвит словечко за него перед матерью, тогда, кто знает, может, богоподобная царица Лаодика снизойдет до него.

— Ты скажи матери, что у меня и в мыслях нет лишать трона ее сына, — говорил Манес, выразительно глядя на Митридата. — И если она не желает видеть меня своим супругом, то я согласен быть ей другом. Самым преданным другом!

Для большей убедительности Манес даже постучал себя в грудь кулаком.

Митридат не хотел тешить Манеса пустыми надеждами в деле, исход которого был ему заранее известен, поэтому он перевел разговор.

Глава четырнадцатая. ПИСЬМО ЦАРИЦЫ

Митридат привел конницу к Амасии, когда осень была уже в разгаре. Он был удивлен тем, что не встретил свою пехоту ни на обратном пути, ни в долине Хилиокомон.

— Наверно, мы разминулись с пешим войском, — успокаивал Митридата Сузамитра. — Мнаситей не столь хорошо знает наши горы, он мог повести войско более длинной дорогой, мог просто заплутать.

— С ним же Багофан, а он-то знает эту страну как свою ладонь, — возразил Митридат. — Не иначе Мнаситей нарочно подстроил это. Негодяй мстит мне за то, что я в свое время поставил его на место!

В Амасии Митридата дожидалось письмо от матери, прочтя которое он вдруг почувствовал, что земля уходит у него из-под ног.

Мать писала о своей необъятной любви к нему. О той бездне, куда она без колебаний готова ринуться с головой, дабы упрочить их счастье. Она писала, что ждет ребенка, отцом которого является он, Митридат.

«Мой любимый, привыкай к мысли, что отныне ты мне не сын. Мой сын пал от руки Багофана, — было написано в письме. — Я понимаю, тебе трудно переступить через моральные принципы, еще труднее перевоплотиться в двойника, но иначе нельзя, поскольку скрывать мою беременность уже невозможно. Не думай, что я легкомысленно иду на такое. Я долго и мучительно размышляла, прежде чем сделать выбор. Маленькая жизнь, что находится во мне, служит мне оправданием и залогом моей любви к тебе, Митридат. Не материнской любви, но супружеской…»

Далее мать писала, что Митридату не о чем беспокоиться, она все устроит к его возвращению в Синопу. Гергис поможет ей в этом.

«Митридат, ты не потеряешь царство. Ты обретешь его в своем новом качестве вместе с любящей супругой. Задержись в Амасии до тех пор, пока я сама не призову тебя».

Такими словами завершалось послание царицы.

Выронив свиток из рук, Митридат стиснул виски ладонями. Он был в отчаянии. Он чувствовал себя жертвой, уготованной на заклание.

Теперь Митридату стало ясно, кого имела в виду мать, когда говорила ему, что ей скоро предстоит решать не только свою судьбу, но еще одного человека. Она не случайно не называла его имени — ведь этим человеком является ее еще не родившийся ребенок.

«Так вот почему она так странно на меня смотрела последнее время, — думал Митридат. — И похорошела она тоже неспроста. А я-то, глупец, ни о чем не догадывался! Хотя Антиоха предупреждала меня, к чему приводят подобные развлечения в постели».

Митридат был готов рвать на себе волосы от злости на самого себя.

Решение мигом созрело у него в голове: он не допустит рождения этого ребенка! Он не станет сидеть и ждать неизвестно чего, но помчится в Синопу и заставит мать избавиться от плода!

Сузамитра и Тирибаз, провожая Митридата в дорогу, пытались выяснить, что было в письме.

— На тебе лица нет, — говорил Митридату Сузамитра. — Что там стряслось в Синопе? От кого письмо?

— От матери, она больна и просит меня немедленно приехать, — пряча глаза, ответил Митридат и прикрикнул на слуг, взнуздывающих ему коня.

Наконец конь был готов. Его подвели к царю.

Митридат торопливо обнялся с Сузамитрой и Тирибазом.

— А если это козни Мнаситея? — спросил Тирибаз. — Или твоего младшего брата?

— Я еду не один, со мной триста воинов, — ответил Митридат и ловко вскочил на широкую спину гнедого каппадокийского скакуна.

Слуги Митридата сели на коней и выехали с дворцового двора вслед за своим господином.

На площади, перед дворцом, царя дожидался отряд в триста всадников. Все они были персами. Во главе отряда стоял Артаксар.

— Не нравится мне эта спешка, — ворчливо промолвил Ти рибаз, глядя, как царские слуги один за другим исчезают в узком проеме дворцовых ворот. — И болезнь царицы, думается мне, тут ни при чем. Не договаривает Митридат. Тревожно у меня на сердце.

Сузамитра, знавший по опыту, что Тирибаз редко ошибается в своих предчувствиях, обратился к нему:

— Может, уговорить Митридата остаться. Или спросить богиню Анахиту, какая опасность угрожает Митридату.

— Судя по той спешке, с какой царь собрался в путь, остановить его невозможно, — покачал головой Тирибаз. — Он весь в отца, у того тоже было ретивое сердце: где мысль, там и дело. А вот в храм Анахиты надо сходить непременно. Может, жрецы-гадатели подскажут нам, что надлежит делать, чтобы Митридат не попал в беду.

Митридат мчался, не жалея коня. День клонился к закату, косые лучи низко опустившегося солнца слепили глаза. Было душно и безветренно.

Мелькающие по сторонам лесистые увалы, холмистые луга и заболоченные низины вносили успокоение в его растревоженную душу своими мягкими очертаниями и приглушенными красками меркнущего дня.

Время от времени невдалеке от дороги, как видение, возникала усадьба знатного вельможи с башенками из сырцового кирпича по углам либо деревня, утопающая в садах, теряющих листву. Оттуда доносился лай собак.

Артаксар начал было предлагать сделать остановку на ночлег, но Митридат упрямо продолжал гнать коня, отвечая Артаксару отрицательным жестом руки или коротким «нет».

Больше Артаксар не заговаривал об отдыхе, даже когда отряд проследовал напрямик через большое селение, раскинувшееся по обе стороны от дороги.

Солнце скрылось за горами, последние его лучи погасли. Землю окутал мрак.

Поднялся ветер, наполнивший неясными шорохами придорожные рощицы и заросли кустов.

Уставшие лошади все чаще спотыкались на каменистой неровной дороге.

Из-за плотных туч, затянувших ночное небо, не было видно ни луны, ни звезд.

Отряд двигался рысью, потом перешел на шаг.

Ночная темень и навалившаяся на плечи усталость испортили настроение Митридату, которому казалось, что даже природа отвернулась от него. Он не взял с собой проводника и теперь боялся в темноте сбиться с пути.

Ветер донес до него запах дыма, где-то неподалеку было жилье.

Митридат остановил отряд в неглубокой лощине и велел Артаксару, взяв с собой несколько воинов, разведать, откуда тянет дымом. Артаксар скоро вернулся назад. Он был один.

— Царь, до селения рукой подать, — сообщил военачальник, — всего в одном перестреле отсюда. Я расставил воинов с факелами так, чтобы лошади не оступились в ирригационные канавы, которые там на каждом шагу.

Выбравшись из лощины, Митридат увидел впереди на дороге одинокую фигуру всадника с факелом в руке. В стороне от дороги за редкими деревьями был заметен еще один пылающий в ночи факел. Чуть дальше от него на некотором расстоянии друг от друга светились еще три красноватых огонька.

Цепочка факельщиков, выставленная сообразительным Артаксаром, вывела Митридата и все его войско к небольшому селению, обнесенному глинобитной стеной. Пробираться пришлось полями, пересеченными вдоль и поперек узкими оросительными рвами, сухими в это время года.

У распахнутых настежь ворот Митридата встречали длиннобородые старейшины с посохами в руках. Они приветствовали своего царя по-персидски.

Видя почтение, с каким на него взирали мужчины и женщины, высыпавшие на центральную площадь деревни, озаренную светом факелов, видя их раболепные поклоны, Митридат вновь укрепился в своей уверенности, что ни люди, ни обстоятельства не смогут лишить его царской власти, ибо он истинный признанный властелин.

Ему отвели самый лучший дом, сложенный из камней и обмазанный глиной, с плоской деревянной кровлей.

Отведав сыра и козьего молока, Митридат улегся спать на широкой постели в темной тесной комнате с голыми стенами и грязными циновками на полу.

Он слышал, как хрустят сеном лошади за стенкой — там находилась конюшня — и как негромко переговариваются его телохранители в соседнем просторном помещении с пылающим очагом посередине. Сквозь драную циновку, закрывавшую дверной проем, пробивались жаркие багряные отсветы пламени.

Со двора долетал властный голос Артаксара, отдающего какие-то распоряжения жителям деревни.

Митридат не заметил, как заснул.

Утром его разбудило ржание лошадей и стук копыт. Спросонья Митридат решил, что Артаксар поднял отряд и двинулся в путь без него. На самом деле оказалось, что в селение прибыл Тирибаз со своими воинами.

Митридат сразу узнал его хрипловатый голос.

Выскочив из дома, он столкнулся с Тирибазом лицом к лицу.

— Что случилось? Почему ты здесь? — выпалил Митридат, едва ответив на приветствие военачальника.

— Далеко же ты умчался за полдня, — как ни в чем ни бьтало промолвил Тирибаз и похлопал Митридата по плечу. — В дом войти позволишь?

Митридат догадался, что Тирибаз не хочет говорить при воинах, поэтому, посторонившись, пригласил его в дом.

Оглядев убранство жилища хозяйским взглядом, Тирибаз присел на скамью возле очага, в котором тлели горячие угли. Снял с головы скифскую шапку с загнутым верхом.

Митридат тем временем выставил за дверь своих телохранителей, которые провели ночь у порога его спальни. Затем сел напротив Тирибаза и, вперив в него требовательный взгляд, коротко спросил:

— Ну?

Тирибаз пригладил свою короткую черную бородку и заговорил, понизив голос:

— Узнал я это от жрецов Анахиты, которые вопросили богиню об опасностях, грозящих тебе. Не скрою, обращались жрецы к богине по нашей с Сузамитрой просьбе. Вот что они нам поведали. Письмо тебе действительно послано царицей, но письмо это — ловушка, ибо твой младший брат вознамерился отнять у тебя царство. Не знаю, заодно ли с ним твоя мать, но только беды тебе грозят и от нее. Я поспешил за тобой следом, Митридат, чтобы предупредить тебя — твоя мать и твой младший брат что-то замышляют. Как я понимаю, Мнаситей и Багофан на их стороне. А ты ведешь с собой всего триста воинов. Если дело дойдет до…

— Не дойдет, — прервал Тирибаза Митридат. — Я расскажу тебе суть происходящего, только ты поклянись Огнем и Водой, что никому не проболтаешься.

Тирибаз удивленно вскинул свои кустистые брови, однако произнес священные слова клятвы. Огнем и Водой персы клялись в особо редких случаях, не сдержать такую клятву значило навлечь на себя величайший позор и гнев всех богов.

Тирибаз был заинтригован, видя мучительное волнение Митридата, бледность, залившую его лицо, и то, с каким усилием он повел дальнейшую речь:

— Моя мать действительно замыслила дело безрассудное и опасное для нас обоих. Она… Как бы это выразить… В общем, Тирибаз, она хочет стать моей женой. Делить со мной ложе на законных основаниях, понимаешь?

Изумленный Тирибаз лишь молча покивал головой, ожидая дальнейших объяснений.

— В прошлом году, когда воины Багофана захватили меня в плен и доставили в Синопу, мать обращалась со мной очень хорошо, потчевала разными яствами, угощала вином… Я же, перебрав вина, совершил непристойный поступок, Тирибаз. — Митридат залился краской стыда. — Ночью, когда мать зашла ко мне в спальню, я спьяну набросился на нее и… Ну, ты понимаешь, что произошло между нами.

Митридат с треском переломил в руках толстую палку, которой ворошил угли.

— Я, конечно, попросил у нее прощения на другой же день, и мать простила меня, заметив при этом, что, вероятно, так было угодно кому-то из богов, из зависти или по злобе толкнувших ее в мои объятия.

Примерно месяц спустя, на празднике Дионисий, мать привела меня в дом для тайных свиданий, и там мы принадлежали друг другу до самого утра. В тот день мы изрядно выпили вина как и все вокруг. Не стану скрывать, Тирибаз, в ту ночь я сильно возжелал свою мать как женщину, а она возжелала меня…

С того случая наши тайные встречи участились. Почти каждую ночь я проводил в спальне матери, иногда она отдавалась мне днем. Моя мать — прекраснейшая из женщин, Тирибаз! Ахурамазда свидетель, я совсем потерял голову из-за нее!

Митридат швырнул сломанную палку в очаг.

— И вот мать пишет, что ждет ребенка от меня, что вознамерилась выйти за меня замуж. Теперь я кляну себя за свое слабоволие!

Тирибаз, пораженный услышанным, хранил долгое молчание. Наконец он произнес:

— Жрецы правы, Митридат, опасность грозит тебе именно от матери. Ее желание стать женой своего сына иначе как помрачнением рассудка я объяснить не могу. Этим своим поступком, даже просто желанием этого твоя мать оттолкнет от себя эллинов Синопы и того же Мнаситея. Все это только на руку твоему младшему брату.

— Моя мать не так наивна, как ты думаешь, Тирибаз, — возразил Митридат и поведал о том, какую уловку придумала царица, чтобы ее брак не выглядел кровосмешением.

— Вот это да! — воскликнул Тирибаз. — В хитрости твоей матери не откажешь, Митридат. Она хочет выдать тебя за двойника своего сына, ну и ну! До какой же степени твоя мать влюблена в тебя, если готова пойти на такое. На какие дикости порой способен женский разум!

— Я не хочу допустить этого, Тирибаз, — промолвил Митридат. — Также не хочу, чтобы моя мать родила от меня. Вот почему я столь стремительно поскакал в Синопу. Я сумею образумить мать и заставлю ее прервать беременность.

— Если еще не поздно, — мрачно заметил Тирибаз. Эти слова только подхлестнули Митридата.

— Нечего рассиживаться, — воскликнул он, вставая, — пора в дорогу!

* * *

У горных теснин отряду Митридата преградили путь вооруженные отряды. Он сразу узнал щиты и шлемы греческих наемников, значки всадников хазарапата.

Митридат, не слушая предостережений Тирибаза, изготовил своих конников к битве.

Однако, противная сторона не торопилась начинать сражение, словно чего-то выжидая. Оттуда примчался верхом на коне глашатай и возвестил Митридату, что полководцы Мнаситей и Багофаи желают разговаривать с ним.

— Послушаем, что они скажут, — заметил Митридат, выезжая из рядов своих воинов.

Его сопровождали Тирибаз и Артаксар.

— Наверняка Мнаситей задумал какую-то подлость, — ворчал Тирибаз, обшаривая прищуренным взором голую равнину, упиравшуюся в горную гряду позади греческой фаланги, перегородившей дорогу. — С каким удовольствием я снес бы мечом его телячью голову!

— Мои лучники начеку, — промолвил Артаксар, — нам нужно лишь стать так, чтобы не заслонять тех, кто будет с нами разговаривать.

К удивлению Митридата, Мнаситей и Багофан подъехали к нему, не взяв с собой никого из телохранителей. Оба были безоружны.

Митридата сразу насторожило, что они приветствовали его не как царя.

— Что это значит, Мнаситей? — резко сказал Митридат, не ответив на слова приветствия. — Ты, кажется, не намерен пропускать меня. И почему ты обращаешься ко мне не как к царю?

— Сожалею, но ты больше не царь, — с ухмылкой ответил македонец. — Царица Лаодика призналась недавно, что ты только похож на ее старшего сына Митридата, но сыном ей не являешься. Доказательством тому служит то, что царица забеременела от тебя и даже вознамерилась сочетаться с тобой законным браком. Однако лучшие люди Синопы не захотели видеть своим царем никому не известного проходимца и вручили царскую власть младшему сыну Лаодики. Теперь он властвует над Понтом.

— А что стало с царицей Лаодикой? — спросил Митридат, чувствуя себя словно висящим над бездной.

— Царицу Лаодику ее сын отправил в город Амис за то, что она осквернила ложе его отца и отказалась вытравить плод, зачатый в унизительной для царицы связи, — ответил Багофан, опередив Мнаситея. — Ей ничто не угрожает, но царство она потеряла.

— Ребенок Лаодики еще не появился на свет, а царь Митридат уже питает к нему лютую ненависть, — язвительно вставил Мнаситей. — Хотя его можно понять, клянусь Зевсом!

— Царь Митридат обещает награду за твою голову, — добавил Багофан, — для этого он и послал войско в Амасию.

— Тридцать талантов-деньги немалые, — ухмыльнулся Мнаситей.

— Во всяком случае, тебе этих денег не видать, — не сдержавшись, проговорил Тирибаз, с неприязнью глядя на македонца.

— Кто знает, Тирибаз, — сказал Мнаситей. — Кто знает… Багофан, не желая обострять беседу, обратился к Митридату почти дружелюбно:

— Это я настоял на встрече с тобой. Я хочу знать, кого я убил в Армянских горах: сына Лаодики или его двойника? Ответь мне во имя всех богов, ты — Митридат? И если нет, то кто ты?.. Митридат ответил не сразу, погруженный в раздумья.

— Мое имя Митридат, — сказал он, — я не сын Лаодики, это верно; Настоящий сын царицы погиб в схватке в отрогах Армянского Тавра года три тому назад.

— Я же говорил тебе, что он не сын Лаодики, — убежденным голосом сказал Багофану Мнаситей. — Разве царица легла бы в постель с родным сыном, подумай сам!

— Значит, я не ошибся тогда, — задумчиво промолвил Багофан. — Я знал, что ошибиться я не мог.

Митридат снял с головы царскую диадему и протянул Мнаситею.

— Передай это царю Понта и скажи, что со временем он оценит мою голову еще дороже.

Мнаситей держал на ладони легкую пурпурную ленту с развевающимися на ветру концами, глядя, как три всадника наметом удаляются прочь. На лице у македонца было написано недоумение.

— Вот уж не думал, Багофан, что этот малый так легко откажется от царской власти, — произнес он немного растерянно. — Я полагал, что он придет в ярость, покажет свою буйную натуру…

— Что, уплывают твои тридцать талантов? — усмехнулся Багофан. И сурово добавил: — Не знаю, кто он, этот Митридат, и что у него на уме, только мы еще примем с ним хлопот, помяни мое слово.

— Будущее покажет, — процедил сквозь зубы Мнаситей, засовывая диадему за кожаный пояс. — Судя по всему, наш друг не будет сегодня сражаться с нами. Он, видимо, решил подождать, пока вырастет цена за его голову, — усмехнулся македонец, провожая взглядом большой конный отряд, галопом удаляющийся по дороге в сторону Амасии.

Впереди среди клубов поднятой пыли виднелся красный плащ Митридата.

* * *

— Зачем ты наплел, будто истинный сын Лаодики погиб, ведь ты же знаешь, что это была уловка, придуманная мною, — выговаривал Митридату Тирибаз вечером на привале.

Оба сидели у костра в глубоком овраге, по краям которого топорщились густые заросли молодых дубов, чьи ветви на фоне звездного неба напоминали неподвижные руки чудовищ.

— По-твоему, мне следовало выложить этим негодяям всю правду, — с легким раздражением молвил Митридат. — Рассказать им, как я возжелал родную мать, а она — меня. Поделиться с ними своими душевными переживаниями в надежде на сочувствие и понимание. Не могу же я оправдывать то, чему нет оправдания. Да еще перед кем?! Перед Мнаситеем, который с самого начала желал видеть царем не меня, а моего младшего брата. Перед Багофаном, который ничем не лучше Мнаситея. Я также не могу подставить под удар свою мать, которой теперь тоже не сладко. Не хватало того, чтобы еще общественное мнение ополчилось на нее. Мой брат и так лишил ее власти, спровадил в Амис. Я не удивлюсь, если он прикажет лишить жизни нашего ребенка, едва тот появится на свет.

Митридат тяжело вздохнул.

В ночной тишине раздавался храп спящих вповалку воинов да потрескивало пламя костра.

— Пожалуй, так будет лучше, — промолвил Тирибаз, — зачем тебе еще один брат.

— О чем ты говоришь, Тирибаз?! — встрепенулся Митридат. — Это же мой сын! Плоть от плоти.

— Поскольку он зачат твоей матерью, прежде всего он тебе брат, а уж потом сын, — ворчливо сказал Тирибаз. — Ох, и натворил ты делов, оставшись без моего присмотра! Не знаю, как мы будем выпутываться из этого. Теперь ты не царь, не сын своей матери, не брат родному брату и сестрам. Ты отныне никто! И самое печальное, что ты сам признал это в присутствии Багофана и Мнаситея.

— Пусть эти двое думают, будто я смирился с поражением, — зловеще произнес Митридат. — Я встречу их под Амасией, все равно они идут туда.

У костра появился Артаксар, ходивший проверять караулы.

— Все тихо? — спросил Тирибаз.

— Тихо, — отозвался Артаксар, садясь на корточки и протягивая руки к огню. — Кони только немного встревожены чем-то.

— Волков чуют, — сказал Тирибаз и подбросил в костер несколько сухих хворостин. — Волков в этих местах рыскает немало. Мне доводилось здесь охотиться на них еще в молодости.

И старый воин углубился в воспоминания о том, какие славные были времена, когда он был молодым.

По прибытии в Амасию Митридат собрал на военный совет военачальников конницы. Митридат поведал, что родной брат низложил его и послал против него войско.

— Я хочу дать сражение под Амасией, — сказал Митридат. — Кто не верит в меня, может уходить. Я никого не держу. Никто из военачальников не покинул Митридата.

Дождливым хмурым утром Митридат вывел из города конницу, Заметив с крепостной стены приближающееся войско. Он решил напасть первым, чтобы не дать воинам Мнаситея отдохнуть после марша, не дать им возможности разбить укрепленный стан.

Сузамитра галопом повел в атаку левый фланг, Тирибаз — правый. Оба военачальника были прирожденными наездниками, поэтому мастерски развернули широким охватом конные сотни. Четыре тысячи всадников с воинственным кличем с двух сторон накатывались на греческих наемников, на всем скаку пуская стрелы из тугих дальнобойных луков.

Митридат, находившийся в центре вместе с Фрадой и Артаксамром, выжидал удобного момента, чтобы бросить в битву еще две тысячи конников.

Сырая земля наполнилась грозным гулом мчащейся конной лавины, тишину утра расплескал устрашающий рев атакующих. Равнина покрылась потоками всадников на разномастных лошадях, над которыми тучами взлетали свистящие быстрые стрелы и обрушивались на поднятые щиты греческих гоплитов.

Сквозь моросящий дождь Митридат вглядывался в действия наемников. С вершины холма ему было видно все как на ладони. Сейчас его конница сомнет, рассеет хваленых воинов Мнаситея! Построиться для битвы они не успеют, не должны успеть…

Однако замыслу Митридата не суждено было сбыться.

Наемники с непостижимой быстротой и слаженностью образовали большой четырехугольник, который, разделившись, образовал две фаланги с лесом поднятых длинных копий. Между фалангами расположилась легкая пехота, лучники и дротометатели. Вот копья фаланг опустились и через головы фалангитов в приближающуюся конницу полетели стрелы и дротики.

В меткости воинам Мнаситея нельзя было отказать. Митридат видел, как падают под копыта мчащихся лошадей его наездники.

Навстречу конникам Сузамитры вылетели всадники хазарапата, их было не меньше тысячи. Багофан тоже прекрасно знал свое дело. Его отряд, столкнувшись с воинами Сузамитры, сразу стал отходить, увлекая Сузамитру за собой и одновременно подставляя его воинов под обстрел со стороны пехоты.

Конные сотни Тирибаза, наткнувшись на опущенные копья фаланги, смешались, закрутились на месте, затем отхлынули прочь. На примятой траве перед строем фаланги осталось лежать несколько десятков неподвижных тел, корчились раненые лошади, издавая протяжное ржание.

Митридат видел, как две греческие фаланги разошлись в стороны, отражая фланговые наскоки вражеской конницы. Он повел свой конный отряд с холма на равнину, намереваясь вклиниться в пространство между фалангами, туда, где скопилась легкая пехота.

Мнаситей вовремя оценил грозящую опасность и успел поставить фалангитов общим фронтом против конницы Митридата, соединив две фаланги в одну большую.

Митридат умерил бег своего скакуна при виде многих сотен сарисс, нацеленных на атакующих. Он разделил отряд на две части, собираясь напасть на фланги греческих наемников.

Больше двух часов конница Митридата кружила вокруг железного строя воинов Мнаситея, выискивая малейшую брешь в их монолитном построении, пытаясь отрезать от тяжелой пехоты конников Багофана, которые стойко прикрывали тыл пешего войска. Усилившийся дождь прекратил сражение.

Глава пятнадцатая. ЛЮБИМЕЦ АНАХИТЫ

Митридат не считал себя побежденным, но так как он оставил поле сражения, укрывшись за стенами Амасии, Мнаситей и Багофан с полным правом могли утверждать, что победа осталась за ними. Представляя себе торжествующего Мнаситея, Митридат не находил себе места от переполняющей его злобы.

— Завтра дадим новую битву! — объявил Митридат военачаль никам, расставаясь с ними у дверей в царские покои. Военачальники покорно склонили головы.

На следующий день непогода разыгралась пуще прежнего, и Митридат, досадуя на небо, был вынужден ждать прояснения. Оно наступило на другое утро.

Было холодно и тихо, словно воздушные вихри, налетавшие с северо-запада, утомились и забылись сном где-то в горных долинах. Небеса радовали глаз своей чистой и необъятной синевой.

Митридат поднялся на крепостную башню. Он хотел посмотреть, где разбили стан греческие наемники, а также подметить все выгодные и невыгодные места на поле предстоящей битвы.

И снова Митридата постигло обидное разочарование: стана не было. Мнаситей увел войско обратно в Синопу.

— Неудивительно, что Багофан с Мнаситеем убрались восвояси, — заметил вездесущий Тирибаз. — Вот-вот наступит зима, а зимой никто не воюет. К тому же без осадных машин взять Амасию невозможно, а их не было у Мнаситея.

— Они непременно будут здесь весной, — сказал Сузамитра. — Война, начатая нынче осенью, продолжится в следующем году.

Сузамитра сказал это для успокоения Митридата, видя его нетерпеливое желание сражаться. О том же заговорил и Тирибаз, соглашаясь с Сузамитрой.

На Митридата вдруг навалились странное безразличие и усталость; он почти не спал прошедшие две ночи. Не проронив ни слова, Митридат стал спускаться по ступеням внутрь башни, освещая себе путь факелом.

Добравшись до опочивальни, Митридат, не раздеваясь, повалился на ложе и долго лежал на спине, устремив невидящий взор в высокий потолок, разделенный балками перекрытий на большие квадраты. В душе у него царила пустота.

Чувствуя, как тяжелеют веки, Митридат закрыл глаза, покорный охватившему его безволию. Ему захотелось вновь очутиться где-нибудь в горах и чтобы рядом были Тирибаз, Моаферн и Сисина. В конце концов, он теперь никто и может жить так, как хочет…

С этой мыслью Митридат погрузился в глубокий сон. Прошло несколько дней.

Все это время Митридат ни с кем не встречался, уединившись в дальних покоях огромного дворца. Лишь Статира изредка навещала брата, усмотрев в таком его поведении скорее болезнь духа, нежели немоготу тела. Митридат ничего не объяснял сестре, уходил от ее прямых и настойчивых расспросов, ссылаясь на нездоровье и плохое настроение. Однако проницательная Статира чувствовала, что за отмалчиванием Митридата стоит нечто большее, чем неудачное сражение с Мнаситеем и воцарение в Синопе их младшего брата.

Однажды Статира пришла к Митридату и спросила тихим, но требовательным голосом:

— Это правда, что наша мать ждет от тебя ребенка? Распростертый на ложе Митридат после долгого молчания ответил:

— К сожалению, правда.

Митридат не стал подниматься с ложа, чтобы не встречаться глазами с сестрой.

Статира присела на край постели.

— Это ужасно, — чуть слышно промолвила она. — Как же ты мог, Митридат?!

— Я сам размышляю над тем, как получилось, что судьба уготовила мне жребий царя Эдипа, — сказал Митридат. — Но если Иокаста выходила замуж за родного сына по незнанию, то нас с матерью соединяло на ложе обоюдное желание. Я был просто ослеплен ее телесной красотой, мать до беспамятства влюбилась в меня. Порой мне кажется, что все это произошло во сне. Во всяком случае, я бы много дал, чтобы обратить случившееся в сон. Однако человеку далеко до божества, и каждый из нас обречен влачить на себе тяжкий груз своих ошибок.

— Еще ходит слух, будто ты не брат мне, будто ты его двойник, — сказала Статира и пытливо посмотрела на Митридата. — Ответь мне, так ли это? Я обещаю хранить тайну.

— Увы, не так, — ответил Митридат. — Я твой брат, клянусь чем угодно.

— Почему «увы»? — осторожно спросила Статира.

— Если бы я не был тем, кем являюсь на самом деле, моя связь с матерью не выглядела бы столь предосудительно, — пояснил Митридат с тяжелым вздохом. — Кто распускает эти слухи, Статира?

Статира пожала плечами.

— Не знаю. Мне поведал об этом смотритель дворца, а он узнал об этом в городе.

Спустя еще несколько дней в покои Митридата пожаловали Тирибаз и Сузамитра.

Митридат поднялся с кресла им навстречу.

— Что случилось, друзья? — спросил он. — У вас такие встревоженные лица.

— Он еще спрашивает! — фыркнул Тирибаз. — В Амасии полно лазутчиков Гергиса, которые распускают о тебе гнусные сплетни, порочат твое имя, а ты, скрывшись с глаз, только даешь повод людям сомневаться в истинном положении вещей. Ты или поглупел, Митридат, или считаешь нас глупцами!

— Но все эти слухи — правда, — мрачно нахмурившись, произнес Митридат. — Я спал со своей матерью, и она забеременела от меня.

— Я не про то, — сердито отмахнулся Тирибаз. — Негодяи Гергиса трезвонят повсюду, будто ты не сын Лаодики, ссылаясь на признание самой царицы. Местная знать встревожена. Если вчера твои сторонники, Митридат, пошли за тобой в битву, то, кто знает, обнажат ли они меч за тебя завтра, глядя на твое малодушие. А это завтра скоро наступит, клянусь Митрой. Зима пролетит быстро, Митридат.

— Что я должен делать, по-твоему?

Митридат приблизился к Тирибазу, словно пробудившись от сна. По его глазам было видно, что он готов к действию, но не знает, с чего начать.

— Для начала тебе необходимо пройти обряд посвящения на царство по персидскому обычаю, — сказал Тирибаз. — Это сплотит вокруг тебя персидскую знать. Затем тебе надлежит взять в жены Статиру, поскольку обычай женитьбы на родной сестре освящен богами в персидском царствующем доме. Так повелось со времен Ахеменидов, твоих давних предков. Став царем, Митридат, ты сможешь жить в супружестве даже с родной матерью, ибо по верованиям персов царская власть даруется богами, творцами мира, поэтому царю дозволяется все кроме клятвопреступлений. Возложив на голову царскую тиару, ты имеешь право пресечь любые пересуды самыми суровыми мерами, так как осуждать поступки царя — это все равно что оскорблять его в лицо.

— Митридат, ты можешь взять в жены всех своих сестер, если пожелаешь. И сверх того можешь иметь сколько угодно наложниц, ведь воля царя — закон, — поддержал Тирибаза Сузамитра.

— К весне нам нужно создать сильное войско, чтобы одолеть полководцев твоего брата, — сказал Тирибаз. — Пускай он вопит у себя в Синопе, будто ты самозванец. Твои друзья и сторонники знают истину, и они хотят видеть царем Понта тебя, Митридат.

Митридат удовлетворенно кивнул головой и расправил широкие плечи. Прочь печальные думы, он станет царем Понта! Станет, даже если для этого ему придется перешагнуть через труп родного брата!

* * *

Обряд посвящения на царство проходил в храме Анахиты, что возвышался недалеко от дворца на широкой площадке из белого камня. Это было очень древнее здание, пожалуй, самое древнее в Амасии.

У входа в храм Митридата встречал магупати, старший жрец. С ним было четыре младших жреца.

Все были в белых длинных одеждах и такого же цвета колпаках с отворотами, закрывающими рот. Волосы, уста и борода священнослужителей должны быть закрыты в целях ритуальной чистоты. Считалось, что священные предметы можно осквернить не только случайным прикосновением, но даже дыханием.

Свита Митридата осталась за пределами храма.

Митридат невольно поежился, когда жрецы с гулким стуком закрыли тяжелые двери у него за спиной и его обступил таинственный мягкий полумрак.

Шагая вслед за старшим жрецом, Митридат незаметно сжимал в руке рукоятку кинжала. Позади, шаркая ногами по каменному полу, шли младшие жрецы. От этого Митридату, наслышанному о лазутчиках Гергиса, было как-то не по себе.

Жрецы привели Митридата в небольшую комнату без окон с высоким потолком. Там стоял большой чан с водой. Рядом на скамье лежали сухие покрывала и расшитый золотом кандий.

Старший жрец велел Митридату раздеться донага и погрузиться в чан с водой.

— Это священная вода, сын мой, — сказал он, — она смоет с тебя пыль обыденности и суетность желаний, пробудит в тебе стремление к совершенству, тягу к великому и достойному подражания.

Митридат нехотя избавился от одежд и с еще большей неохотой расстался со своим акинаком. Забравшись в чан, он с изумлением увидел, как помощники магупати бросили его одежду в огонь, пылавший в бронзовой жаровне.

— О Арэдви-Сура! — воскликнул при этом старший жрец.

Сюда вошел один человек, запятнанный и непросвещенный, а выйдет другой, чистый телом и помыслами. Да снизойдет на него хварэна!

После омовения младшие жрецы помогли Митридату облачиться в кандий, длиннополое царское одеяние, зауженное в талии, с широкими рукавами и плотно облегающее грудь. Надели также на Митридата пояс с акинаком.

В другой комнате, гораздо больших размеров, Митридату дали отведать горсть очищенных фисташковых орехов и выпить чашу кислого молока.

«Ну вот, помыли, приодели, напоили, накормили, теперь не помешало бы поразвлечься с красоткой на ложе», — посмеивался про себя Митридат.

Его привели в главный зал храма с колоннами и огромным отверстием в крыше для выхода священного дыма. Посреди зала стоял жертвенник из желтого песчанника с углублением наверху, где сжигали жир и шерсть жертвенных животных, из-за чего верхушка жертвенника почернела и слегка оплавилась.

За жертвенником прямо напротив входа на каменном постаменте возвышалась женская статуя из белого мрамора. Она стояла между двух колонн, поддерживающих кровлю, так, чтобы в непогоду струи дождя не попадали на нее через отверстие в кровле.

Митридат с первого взгляда понял, что статуя изготовлена греческим мастером, по тому, с каким совершенством резец ваятеля воспроизвел в мраморе лицо богини Анахиты, ее роскошные формы, проступающие сквозь ткань виссона. Статуя была облачена в одежды как живая женщина.

В Синопе Митридату довелось вдоволь насмотреться на статуи богинь, нимф и харит, которые стоят там повсюду, не только в храмах. Он даже запомнил имена наиболее известных ваятелей прошлого и тех, что творят ныне.

Жрецы разожгли на жертвеннике огонь, бросив туда печень быка, немного овечьего жира и локон волос Митридата. В руках у старшего жреца был пучок сухих прутьев священного белого тополя. Этими прутьями он поддерживал жертвенное пламя, одновременно произнося молитву Аташ-Ниайеш. Собственно, с этой молитвы начинается возжигание любого огня, даже того, что предназначен для приготовления пищи.

Митридат знал, что огонь, разведенный здесь и сейчас, отныне будет считаться династийным царским огнем. Его перенесут отсюда на специальное возвышение при храме, видимое отовсюду. Там пламя будет гореть днем и ночью, поддерживаемое жрецами изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. До тех пор, пока не прекратится царствование Митридата.

Жрец читал молитву, а Митридат в это время разглядывал лицо стоящей напротив него статуи. Оно чем-то напоминало ему лицо матери, такое же спокойно-величавое и безупречно-красивое. Вот только ваятель придал облику мраморной богини немного восточные черты. Это чувствовалось в миндалевидном разрезе глаз, изгибе бровей, овале лба…

Увлекшись созерцанием, Митридат не заметил, как ему на голову возложили золотую тиару.

Жрецы, все пятеро, затянули протяжными голосами гимн в честь Аташ-Адуран. Так назывался у персов Огонь Огней или Царский Огонь.

Статира подступила с расспросами к Митридату, едва тот вернулся во дворец. Митридат уже снял с себя царское облачение и был в коротком греческом хитоне, когда сестра вошла к нему с горящими от любопытства глазами.

— Рассказывай, что там было, — твердила Статира, взяв брата за руку.

Она всегда так делала, когда проявляла нетерпение.

Митридат был необычайно задумчив, рассказывая сестре о том, что увидел в святилище Анахиты. Казалось бы, он описал ей словами весь обряд посвящения на царство, однако проницательная Статира видела, что Митридат о чем-то умалчивает.

И она продолжала трясти его за руку:

— А потом? Что было потом?.. Ведь было же что-то еще! Митридат улыбнулся:

— От тебя ничего не скроешь.

Он поведал Статире, что в самом конце обряда со статуи богини вдруг упало одеяние, открыв все ее прелести. По словам старшего жреца это означало, что сама небесная воительница возжелала разделить ложе с Митридатом.

— Поэтому сегодняшнюю ночь я проведу в храме, — сказал Митридат.

Статира взирала на брата широко открытыми от непередаваемого изумления глазами.

— Тебе не страшно? — прошептала она.

— Нисколько, — солгал Митридат. — В конце концов, богиня тоже женщина. Так сказал мне жрец.

— А я, наверно, умерла бы от страха, если бы меня возжелал кто-нибудь из богов, — призналась Статира.

* * *

Тирибаз, узнав, что Митридату предстоит провести ночь в храме, посоветовал со свойственным ему недоверием одной рукой обнимать богиню, а в другой держать кинжал. «На всякий случай», — как выразился он.

В своей подозрительности Тирибаз дошел до того, что как только Митридат удалился в храм, он под покровом темноты окружил святилище плотным кольцом воинов. Тирибаз и сам до утра не сомкнул глаз, дожидаясь Митридата.

На рассвете тяжелые храмовые двери отворились. Из них сопровождаемый жрецами вышел Митридат.

— Далеко не всякому смертному выпадает столь величайшее счастье, о царь, — молвил на прощание старший жрец. — Отныне ты находишься под особым покровительством небесной воительницы. Ты — любимец Анахиты. Благодаря этому твое царствование будет долгим и прославленным на все времена.

На лице Митридата не было никакой радости но поводу услышанного. Более того, он выглядел хмурым и чем-то недовольным.

Сухо попрощавшись со жрецами, Митридат направился к дворцу через площадь, на которой строились воины, всю ночь охранявшие храм.

— А ты что здесь делаешь? — накинулся Митридат на подошедшего к нему Тирибаза. — Почему ты вооружен? И что тут делают эти воины? Кто привел их сюда?

— Этих воинов привел я, — невозмутимо ответил Тирибаз, подавив зевок тыльной стороной ладони. — Пока ты развлекался с богиней, четыреста воинов дежурили у храма, дабы вам никто не помешал. Конечно, я был тут же. Однако я не вижу восторга на твоем лице, друг мой. В чем дело? Неужели тебя разочаровали телесные прелести Анахиты? Скажи хоть, какая она с виду.

— Никакой Анахиты не было, — сердито ответил Митридат, — и я догадываюсь почему.

— Почему? — насторожился Тирибаз.

— Ты перекрыл стражей все подходы к храму, поэтому богиня и не пришла ко мне. А я всю ночь не сомкнул глаз, ждал и надеялся! Я лишился величайшей милости небесной воительницы, коей не удостаивался никто из царей Понта. И все это из-за тебя, Тирибаз!..

— Что же тогда жрец плел тебе про покровительство Анахиты, — сказал Тирибаз. — Про то, что ты ее любимец. Я ведь все слышал, хоть и стоял далеко.

— Не стану же я жаловаться жрецам на то, что богиня не явила мне свою наготу, — проворчал Митридат, — и тем более ставить им это в вину. Виноват ты. Жрецы предупреждали меня, что богиня явится ко мне в образе смертной женщины без всяких атрибутов божества, чтобы все происходило естественно. Ложе уравнивает смертных и бессмертных.

— Вот уж не думал, что мои воины могут помешать богине Анахите проникнуть в собственное святилище, — пробурчал Тирибаз. — Если это не проделки жрецов, то небесная воительница сильно сдает в моих глазах. Не расстраивайся, Митридат. Если богиня положила на тебя глаз, она непременно улучит момент, чтобы остаться с тобой наедине.

Или я не знаю женщин! — Последние слова Тирибаз произнес с нескрываемым пренебрежением.

Митридат со свойственной молодости обидой не пожелал продолжать разговор с Тирибазом и, ускорив шаг, оставил военачальника одного.

Тем не менее Тирибаз не чувствовал себя виноватым. В душе он полагал, что все сделал верно. Даже Сузамитра одобрил его замысел. А то, что ожидания Митридата оказались напрасными, так и у богини могут быть свои капризы, как у всякой женщины. Захотела и не пришла.

* * *

— Ты должна стать моей законной супругой, — объявил однажды Статире Митридат, — так хочет знать Амасии, и так хочу я.

Статира улыбнулась спокойно и непринужденно.

— Для меня важнее, что так хочешь ты, — сказала она. — На конец-то мы можем не таиться от слуг и евнухов и проводить ночи вместе как супруги.

Свадебный обряд состоялся на другой день.

Глядя на восемнадцатилетнего царя и девятнадцатилетнюю царицу, восседающих в пиршественном зале под пурпурным балдахином, любуясь их улыбками и цветущим видом, Тирибаз размышлял: «Теперь в Понтийском царстве два царя. На стороне одного Ахурамазда, на стороне другого Зевс. И кто из них окажется сильнее — покажет будущее».

Вокруг шумело пиршество, звучали арфы. Полунагие танцовщицы изгибались в танце посреди зала, озаренного светом множества светильников. Персидские вельможи ели и пили, славя своего царя и его прекрасную жену.

Глава шестнадцатая. СКИТАНИЯ

Унылая равнина расстилалась вокруг, насколько хватало глаз; колыхаемый ветром ковыль был подобен зыбким морским волнам.

Вдали у горизонта солнце садилось в пурпурную дымку заката.

Усталые лошади медленно тащили крытые повозки, поставленные на большие деревянные колеса без спиц. Мулы и ослы, груженные кладью, были сцеплены в вереницы по нескольку животных, каждую вел за собой один погонщик.

Растянувшийся по степи обоз сопровождали конные отряды, двигавшиеся впереди и по бокам. В хвосте без всякого порядка шло пешее войско.

Скрипели колеса повозок; всхрапывали кони, позвякивали уздечки. Глухо растекался по степному раздолью приглушенный густыми травами шум от топота копыт и тяжелой поступи пехоты.

Митридата, ехавшего во главе передового дозора, догнал молодой наездник на гривастом скакуне.

— Царице плохо, повелитель, — встревоженным голосом сообщил воин. — Она зовет тебя к себе.

Митридат кивнул ехавшему рядом с ним Сузамитре, мол, гляди в оба, и, повернув коня, поскакал к обозу. Посыльный помчался за ним.

— Что говорит повитуха? — на скаку обернулся к гонцу Митридат.

— Повитуха опасается, что царица не сможет разродиться, — ответил гонец, не смея поравняться с царем и сдерживая своего рвущегося в галоп жеребца.

Митридат до боли стиснул зубы и огрел коня плетью. Неужели боги окончательно отвернулись от него?

Сначала он был дважды разбит Мнаситеем в долине Хилиокомон, потом из-за измены потерял Амасию. Это случилось еще весной.

Все лето Митридат и его верные сподвижники кружили среди горных цепей Скидиса и Париадра, собирая новое войско и одновременно отбиваясь от преследующей их конницы хазарапата.

В начале осени у реки Фермодонт произошла новая битва. И снова Мнаситей разбил наспех собранное воинство Митридата.

Митридат потерял в битве три тысячи воинов, еще больше угодило в плен либо просто разбежалось кто куда.

С той поры уделом Митридата и тех, кто оставался ему верен, были скитания. Войско его таяло без сражений. После каждой ночевки военачальники находили возле потухших костров брошенное оружие. Догонять беглецов было бесполезно. Люди, набранные в пехоту из селений Понтииской Каппадокии, как правило, не отличались воинственностью. Мирные каппадокийцы более привыкли служить своим царям не мечом, но исправно платя налоги.

Отряды из горных племен, примкнувшие к Митридату ради военной добычи, видя, что добычи нет, открыто отказывались сражаться и уходили в свои горные крепости.

С конницей дело обстояло лучше, так как в ней служили в основном персы, для которых война являлась основным занятием. Вдобавок предводители конницы были настроены непримиримо по отношению к грекам, оспаривающим у них власть в стране, не желая признавать царем Понта их ставленника Митридата-младшего.

Статира делила с Митридатом все тяготы походной жизни, не жалуясь и не ропща. Ее беременность, протекавшая болезненно и мучительно, терзала сердце Митридата не меньше понесенных поражений. Он страшился потерять Статиру, присутствие которой давало ему силы и мужество.

В повозке было душно, пахло овчинами и нагретой воловьей кожей. Мигая, горел подвешенный к ивовой дуге медный светильник.

Статира лежала в глубине возка, укрытая мягким одеялом из шкурок степной лисицы. Подле нее сидела служанка, девушка лет двадцати, покорная и печальная.

Старая повитуха, взятая в селении тибаренов, при появлении Митридата заговорила с ним на своем грубоватом свистящем наречии. Но Митридат, не слушая ее, пробрался к ложу беременной жены и сел рядом на дощатый пол повозки, слегка подрагивающий на ходу.

Глаза Статиры вспыхнули тихой радостью, она протянула Митридату руку. Другая ее рука покоилась на вздувшемся животе, причинявшем ей столько страданий.

— Что сказала тебе повитуха? — обратилась Статира к Митридату. Голос у нее был слабый и измученный. — Сколько я еще протяну?

— Успокойся, все обойдется, — ласково промолвил Митридат, сжимая пальцы сестры в своей руке. — Повитуха спрашивает, когда будет остановка на ночлег. Скоро мы доберемся до кочевья скифинов и там заночуем.

— Ты надеешься, что скифины поддержат тебя? — спросила Статира. Митридат лишь вздохнул в ответ, как человек, у которого нет выбора.

— Если я умру… — начала было Статира, но Митридат не дад ей договорить:

— Ни слова об этом! Божественная Арта не допустит этого. Мы будем вместе, что бы ни случилось, и вместе въедем в Синопу как победители.

— В твоей победе я не сомневаюсь, Митридат, — прошептала Статира, прижимая руку брата к своей щеке. — Меня беспокоит, что я не смогу родить тебе сына.

Вскоре войско остановилось на ночлег.

Неподалеку в вечерних сумерках горели костры становища скифинов, отчего над шатрами и кибитками степняков мерцало желтовато-красное зарево. Оттуда доносился лай собак и тягучее заунывное пение, будто кто-то в тоске изливал свою душу на непонятном языке.

Митридат сидел у костра в ожидании Тирибаза, отправленного вперед еще днем.

Тирибаз неплохо знал эти степи и места кочевок скифинов. По следам его отряда войско Митридата вышло наконец к одному из кочевий.

Думы Митридата были о Статире и предстоящих ей родах.

По неясному шуму, всколыхнувшему засыпающий стан, Митридат догадался, что вернулся Тирибаз со своим отрядом.

Горя нетерпением, Митридат направился туда, где спешивались с коней «черные демоны» Тирибаза и звучали радостно-возбужденные голоса.

Митридат увидел Сузамитру, оживленно о чем-то говорившего с Тирибазом, а рядом с ним двух незнакомцев, судя по одежде — скифинов. Оба стояли спиной к Митридату, поэтому их лица были ему не видны.

«Неужели Тирибаз привел с собой предводителей степняков? — мелькнуло в голове у Митридата. — Неужели он сумел договориться с ними?»

Тирибаз при виде Митридата радостно воскликнул:

— Царь, гляди, кто к тебе пожаловали! Узнаешь?

При этих словах оба незнакомца обернулись, и изумленный Митридат застыл на месте. Перед ним стояли Моаферн и Сисина!

— А я решил, что ты прихватил с собой скифинских вождей, — со смехом молвил Тирибазу Митридат, поочередно тиская в объятиях Моаферна и Сисину. — Каким ветром вас сюда занесло, друзья? Почему не объявлялись раньше? Да ты, кажется, растолстел, Моаферн!

— Полегче, медведь! — выдохнул бывший виночерпий, ощутив на себе всю силу Митридатовых рук. — Не раздави меня! Я тебе еще пригожусь.

Сисина отвесил Митридату поклон.

— Царь, извини нас за наш невзыскательный наряд.

— Брось, Сисина, какие церемонии! — махнул рукой Митридат. — Я хоть и называюсь царем, но царствую лишь над своим войском, которое день ото дня становится все меньше. Да и одет я немногим лучше вашего.

Уже в шатре Митридата Моаферн и Сисина поведали своему бывшему воспитаннику о странствиях и приключениях, выпавших на их долю с тех пор, как они покинули Амасию. А также о том, как они сказались у скифинов.

— В одном из набегов мы попали в плен к моссинойкам, — рассказывал Моаферн, потягивая вино из чаши. — Моссинойки сначала хотели нас убить, но потом передумали и продали в рабство к скифинам. Вернее, обменяли на лошадей вместе с несколькими женщинами и детьми из племени халдеев. Скифины — народ дикий и не признает денег. Однако в рабстве мы пробыли недолго. Царь скифинов, прознав, что я смыслю во врачевании, приблизил меня к себе, даровав свободу. И даже поставил вровень со здешней знатью. Сисину скифины и вовсе приняли за своего, когда увидели, как он умеет объезжать лошадей и метко бьет из лука. Его сделали распорядителем царской охоты.

— Значит, вам неплохо живется у скифинов, — улыбнулся Митридат.

— Жаловаться не станем, это верно, — сказал Моаферн и залпом допил вино. — Но все же тянет отсюда прочь… Человек счастлив только среди соплеменников.

— Верования у скифинов примитивные, как и семейные отношения, — вставил Сисина. — У них любой мужчина может сойтись на ночь с любой приглянувшейся ему женщиной. Недоступны лишь царские жены и дочери. Поначалу мне это нравилось, но со временем я понял, что иначе как распутством это не назовешь. Все-таки у персов иной обычай. У нас принято дорожить любимой женщиной. И сколько бы наложниц ни было у знатного человека, он не станет делиться ими даже с родными братьями.

— А велико ли у скифинов войско? — поинтересовался Митридат.

— Всего в племени восемь кочевий, — ответил Моаферн. — В каждом есть свой родовой вождь, который обязан подчиняться племенному вождю или царю, по-нашему. Каждое кочевье может выставить от трех до пяти тысяч всадников, а царское кочевье — и все десять тысяч. Вот и считай, какая сила у скифинов.

— Стало быть, мое войско вышло к царскому кочевью, — сказал Митридат. — Как зовут царя скифинов? И что он за человек?

— Зовут его Маргуш, — ответил Моаферн. — Он хитер и жаден.

— Вдобавок похотлив, как кабан, — заметил Сисина.

— Помимо набегов на соседей Маргуш занят разбором распрей между своими женами, а их у него девять, — продолжил Моаферн. — С недавних пор к распрям жен добавились распри повзрослевших старших сыновей, которые уже занялись дележом верховной власти.

— И здесь то же самое, — вздохнул Митридат. — Сколько у Маргуша сыновей?

— Осталось семеро, — сказал Сисина. — Двоих он убил, подозревая в покушении на свою жизнь.

— Маргуш прочит себе в преемники сына от любимой жены, его зовут Урташ, — вновь заговорил Моаферн. — Однако Уду, сын от самой старшей жены Маргуша, противится этому. И не считаться с ним Маргуш не может: за Уду стоят многие из знатных скифинов. Сам Уду является родовым вождем, в то время как Урташ постоянно находится при отце. Маргуш оберегает любимого сына, зная, что братья ненавидят его, и особенно Уду.

— Уду-воин хоть куда! — восхищенно проговорил Сисина. — Придет срок, и он открыто выступит против отца.

— Значит, Маргуш вряд ли окажет мне поддержку, обремененный своими заботами, — задумчиво произнес Митридат.

— Как знать, — пожал плечами Моаферн. — Может, Маргуш и станет твоим союзником, если ты поможешь ему одолеть Уду.

— Да, — кивнул Сисина, — Уду для Маргуша — главная забота. Неожиданно в шатер вбежал Фрада, предводитель царских телохранителей.

— Царь, повитуха просила передать, что у царицы начались схватки. Там прибежала служанка от нее. Митридат вскочил, затем снова сел.

— Моаферн, дружище, — волнуясь, заговорил он, — умоляю, помоги моей жене, облегчи ей страдания.

Моаферн встал и набросил на плечи плащ.

— Не беспокойся, Митридат, — спокойно промолвил он, — женские роды мне не в диковинку. Куда идти?

— Фрада, проводи его, — кивнул военачальнику Митридат.

В полночь Статира разрешилась от бремени дочерью. Когда Митридат пришел к ней рано утром, она спала, измученная и обессиленная. Повитуха показала Митридату новорожденную. Находившийся тут же Моаферн заметил с улыбкой:

— Пришлось изрядно повозиться с твоей дочуркой, царь. Она никак не хотела покидать чрево матери. Какое имя ты ей дашь?

— Я назову дочь Апамой, — сказал Митридат.

* * *

Царь скифинов принимал своего знатного гостя и его свиту в своем просторном шатре, расположенном в самом центре становища.

Маргуш, по обычаю степняков, сидел на белом мягком войлоке, поджав под себя ноги. Справа от него восседал любимый сын Урташ, слева — седой старик с крючковатым носом.

По сторонам вдоль войлочных стенок шатра также с поджатыми ногами сидели приближенные Маргуша, всего не меньше тридцати человек.

Митридат и его люди после приветственных слов, сказанных Тирибазом, знающим язык скифинов, уселись посреди шатра на отведенные для них места.

Моаферн и Сисина также находились в шатре, оба сидели среди скифинской знати.

Сначала шаман скифинов долго гадал на ивовых палочках, раскладывая их перед собой длинными рядами. При этом он бормотал какие-то заклинания, закатывал глаза и легко бил себя по впалым щекам. Во время движений амулеты из дерева и кости, висевшие у него на шее и прикрепленные тонкими бечевками к краям шапки с загнутым верхом, сталкивались со звуком раскатившихся костяных шариков.

Во время этого незамысловатого обряда в шатре царила полнейшая тишина. По глазам и лицам степняков было видно, что для них эта процедура имеет огромную важность. По сути от результата гадания зависело, станет царь скифинов разговаривать с незванными гостями или велит им убираться прочь.

Митридат незаметно разглядывал предводителя скифинов, его сына и первых людей племени. До сих пор ему не приходилось иметь дело с этим народом.

На вид Маргушу было около пятидесяти лет. Он был широкоплеч и осанист. Одежда на нем была в точности такая же, как на любом из находившихся в шатре скифинов. Единственным отличием была диадема из золотых пластинок, стягивавшая его загорелый открытый лоб. Длинные светлые волосы Маргуша достигали плеч. Небольшая золотистая бородка и усы придавали царю суровую мужественность.

Его сын был также светловолос и разрезом глаз очень походил на отца. Урташ только-только переступил семнадцатилетний рубеж, поэтому еще не имел ни усов, ни бороды.

Одеяние скифинов состояло из штанов и длинных рубах из выделанной кожи. На всех были красивые узорные пояса, на которых висели кинжалы: у кого в посеребренных ножнах, у кого в позолоченных. Многие имели золотую серьгу в левом ухе, а на груди? — ожерелье из золотых монет либо прекрасно выполненную золотую пектораль.

Необычайно красивая пектораль покоилась на груди у царя скифинов. Она представляла собой двойную дугу из витой золотой проволоки. Пространство между дугами было заполнено искусно отлитыми из золота крошечными фигурками конных воинов, по оружию и одеянию в которых без труда можно было узнать скифинов. На концах дуги было два кольца, через них был продернут шнурок, завязанный на крепкой шее Маргуша.

Наконец шаман закончил свое гадание и возвестил, что царь Митридат и его вельможи прибыли к скифииам без злого умысла.

— Подобные гонимому ветром перекати-полю, — шепотом переводил Тирибаз Митридату слова шамана.

«Подмечено верно, клянусь Митрой», — подумал Митридат, восхищенный такой прозорливостью гадателя.

После того как шаман удалился, царь скифинов позволил себе благожелательную улыбку и первым заговорил с Митридатом на хорошем персидском языке.

— Мой дед долго воевал с твоим дедом, царем Фарнаком и в конце концов был вынужден подчиниться ему. Твой дед, Митридат, был храбрый воин! С моим отцом твой отец заключил договор о вечной дружбе, не требуя от скифинов ежегодной дани скотом и лошадьми, наложенной на нас царем Фарнаком, настаивая лишь на том, чтобы скифины сражались вместе с ним против его врагов. Мой отец до конца своих дней следовал этому договору, сражаясь на стороне понтийского царя. Благо твой отец, Митридат, щедро делился со скифинами военной добычей. Не зря он носил прозвище Благодетель. Теперь наши отцы в стране предков наслаждаются покоем, предоставив своим сыновьям постигать все тяготы бренного бытия. Что привело тебя к нам, Митридат, сын славного отца?

— Не стану таить от тебя, Маргуш, что я оказался на твоей земле, гонимый родным братом, который ныне правит Понтийским царством, — сказал Митридат. — По праву старшинства царский трон должен принадлежать мне, однако эллины и евнухи из окружения моего брата, который вырос среди них, пожелали видеть царем его. Придворных лизоблюдов устраивает безвольный царь, почитающий Зевса и эллинские законы, нежели правитель, хранящий обычаи персов и поклоняющийся Ахурамазде.

— Я слышал, Митридат, что ты совершил обряд восхождения на царство в древней столице Понта Амасии, — промолвил Маргуш, — но полководцы твоего брата изгнали тебя из города и потушили твой Царский Огонь. Так ли это?

— Так, — кивнул Митридат. — Я не только потерял Амасию, но и был разбит в трех сражениях. Однако пусть мой брат посыпает пеплом от моего Царского Огня свою безмозглую голову, ибо я все равно одолею его. И время это не за горами.

— Твоей решимости можно позавидовать, царь, — улыбнулся Маргуш. — Могу ли я чем-нибудь помочь тебе?

— Я хотел бы возобновить с тобой договор наших отцов, Маргуш, — сказал Митридат. — Если мы будем иметь общих врагов, то, клянусь Солнцем, нас не одолеет никто. А когда я стану истинным правителем Понта, скифины займут достойное положение в моем войске и, как встарь, не будут облагаться податями.

— Мне по душе сказанное тобой, Митридат, — после краткого раздумья произнес Маргуш, — но для больней крепости нашего союза я хотел бы, чтобы ты взял в жены мою дочь. Скифины тем охотнее пойдут в сражение за тобой, если будут знать, что ты мой зять.

Митридат бросил вопрошающий взгляд на Тирибаза.

Тот ответил взглядом: «Соглашайся!»

— Если в качестве приданого дадут три тысячи всадников, я соглашусь на такой брак, — выставил свое условие Митридат.

Тирибаз с тревогой посмотрел на царя скифинов — не посчитал бы он такое условие дерзостью?

Но Маргуш только рассмеялся словам Митридата.

— Сразу видно, жених себе цену знает! Моя дочь приведет тебе пять тысяч всадников, дабы ты крепче любил ее. Хвала Папею, у меня будет воинственный зять. О таком я и мечтал для своей ненаглядной Олдуз!

Митридат сам сказал Статире о своей предстоящей женитьбе на дочери царя скифинов, пояснив при этом:

— Мне нужна скифинская конница, а без женитьбы на Олдуз я вряд ли ее получу. Маргуш хитер, он не очень-то верит мне, поэтому и вешает мне на шею свою дочь. Моей клятвы о дружбе и союзе ему, видишь ли, мало!

— Ты видел дочь Маргуша? — спросила Статира.

Она по-прежнему находилась в повозке и почти не вставала с ложа, поскольку была очень слаба.

— Не видел, — ответил Митридат. — Но, думаю, своей красотой она вряд ли сравнится с тобой. Тебе не о чем тревожиться, моя царица, ведь моим сердцем владеешь только ты. Статира улыбнулась Митридату благодарной улыбкой.

Перед тем как уйти, Митридат запечатлел долгий поцелуй на устах Статиры и другой, полный страсти, — меж ее прекрасных грудей, набухших соком жизни после недавних родов.

* * *

Перед свершением свадебного обряда было решено подвергнуть невесту ритуальному очищению. На этом настояли зороастрийские жрецы, находившиеся в войске Митридата. Митридат и сам понимал, что для персов скифины являются «грязным» народом, так как не содержат в надлежащей чистоте себя и свои примитивные жилища.

— Эти варвары поддерживают огонь, это божественное творение — страшно вымолвить — сухим пометом скота! — с негодованием говорили Митридату маги-жрецы. — Они обкуривают себя зловонным дымом, не ведая, что это не что иное как дыхание Ангро-Манью, Злого Духа. Из-за этого мысли их нечестивы, поступки сумасбродны, желания отвратительны. Молясь, как и мы, Солнцу, Земле и Ветрам, скифины тем не менее не пытаются очищать перед молитвой свои помыслы и тем более руки. Их священные предметы валяются там же, где сложена повседневная утварь. Все добрые боги давно отвернулись от них, но эти дети степей даже не догадываются об этом.

Митридат, слушая жрецов, лишь печально качал головой.

Конечно, скифины давным-давно находятся под властью Ангро-Манью, непримиримого врага светлого бога Ахурамазды. Возможно, их оправдывает только то, что они по наивности своей ступили на путь алчности и порока. Собственно, это их далекие предки избрали путь, которым идут нынешние поколения скифинов, этот осколок могучего степного народа, затерянный между хребтами Париадра и Армянского Тавра.

Юная скифинка решительно воспротивилась, когда жрецы-маги попросили ее раздеться донага, собираясь обмыть девушку коровьей мочой, как того требовал обычай. Никакие уговоры не действовали на нее. Царская дочь, привыкшая к неповиновению и не доверявшая чужакам в странных одеяниях, просто вскочила на коня и умчалась в степь, разгоняя пронзительным свистом бесчисленные отары овец.

Маргуш только посмеялся, узнав о таком поведении дочери.

В тот же день он отрядил около сотни воинов на поиски упрямой Олдуз.

Спустя два дня царскую дочь привели к магам уже без одежд, со связанными за спиной руками. Беглянку доставил сам отец.

— Делайте с ней, что велят вам ваши боги, — промолвил Маргуш, подтолкнув дочь. — Да особенно с ней не церемоньтесь! Моя дочь признает только силу.

Заметив среди магов Митридата, который только что закончил утреннюю молитву, Маргуш обратился к нему:

— Привет тебе, мой зять. Взгляни на свою будущую жену, которая непременно принесет тебе удачу, ведь ее имя так и переводится с нашего языка.

— Наверно, не стоило вести мою невесту по всему стану в таком виде, — с легким осуждением заметил Митридат, глядя на нагую Олдуз, которая стояла перед ним, закусив губы и опустив глаза. На щеках девушки алел пунцовый румянец стыда.

— А чего моей дочери смущаться? — пожал плечами Маргуш. — Хвала предкам, она не кривонога и не кособока. Гляди, какие у нее широкие бедра и маленькие ступни. Какая упругая грудь, какой живот и лодыжки. А волосы, как у нисейской кобылицы! А здесь какое богатство! — Маргуш похлопал дочь по округлым белым ягодицам, бесцеремонно повернув ее перед женихом. — В походе попка Олдуз заменит тебе самую мягкую подушку. Разве у тебя не возникает вожделение при виде ее наготы?

Митридат накрыл девушку своим плащом и передал жрецам.

Сначала маги трижды совершили над Олдуз очищение коровьей мочой, песком и водой, заставив ее пройти через девять вырытых в земле ям. После чего очищающаяся провела девять дней и ночей в уединении с дальнейшими омовениями уже одной водой и молитвами, которые она должна была повторять вслед за магами, не отходившими от нее ни на шаг. Это делалось для того, чтобы очищение проникало и в тело, и в душу Олдуз. Обряд так и назывался — «очищение девяти ночей». На десятый день состоялась свадьба.

Более разнузданного веселья Митридату не приходилось видеть, если не считать празднества в честь Вакха, на котором он присутствовал, живя в Синопе. Однако разнузданность захмелевших эллинов сильно отличалась от пьяного буйства скифинов, которые, в отличие от первых, пили вино, не разбавляя его водой. В отличие От эллинов, скифины не расставались с оружием ни днем, ни ночью и без раздумий пускали его в ход, если чувствовали себя хоть в чем-то оскорбленными.

Митридат так и не понял, из-за чего вспыхнула ссора в среде знатных скифинов и почему хохочет развеселившийся от обильных возлияний Маргуш, подзадоривая своих старейшин, которые размахивали кинжалами перед лицом друг у друга, изрытая угрозы. Потом началась свалка и самая настоящая резня, в которой принимали участие также жены некоторых именитых степняков, умело орудуя ножами и кулаками.

Ковры и подушка в царском шатре окрасились кровью.

В это же время на другом конце огромного шатра большая группа пьяных скифинов хором распевала какую-то песню, стуча ножнами мечей в медные и серебряные блюда.

Слуги Маргуша поливали дерущихся водой, растаскивали за ноги и за волосы. В шатре звучали вопли боли и ярости, пронзительные женские крики, перекрывая пьяное пение и смех тех скифинов, которые вместе со своим царем наслаждались подобным зрелищем.

Митридат с большой охотой покинул царский шатер, когда по словам приближенных Маргуша ему пришла пора уединиться со своей суженой. По обычаю скифинов Митридат увез Олдуз из отчего дома верхом на коне. Спешившись у своего шатра, Митридат бросил себе под ноги плеть и стрелу. После чего на руках внес молодую супругу в ее новое жилище.

Олдуз сразу показала свой неукротимый нрав, отказавшись раздеться и возлечь на ложе с мужем.

— Твои жрецы оскорбляли и унижали меня, поливая коровьей мочой, оттирая песком, будто я медный котел. Мне не давали толком поспать девять ночей подряд, то и дело заставляя мыться и молиться, молиться и мыться, словно я прокаженная. За это моему супругу тоже придется поунижаться, чтобы добиться моего тела, столь чистого и благоуханного после такой долгой и тщательной чистки! — Олдуз говорила на неплохом персидском, что несказанно удивило и обрадовало Митридата.

— Откуда ты знаешь персидский? — спросил он.

— Моя мать персианка, — гордо ответила Олдуз. — Скифины захватили ее в одном из набегов. Своей красотой она сразу покорила моего отца, и он, не задумываясь, взял ее в жены. Впрочем, он все делает, долго не раздумывая. Такой он человек.

Митридат, лежа под одеялом, наблюдал, как Олдуз укладывается спать отдельно от него. Вернее, любовался ее гибким станом, длинными распущенными волосами, движениями, полными непринужденной грации…

«А эта дочь степей необычайно привлекательна, — лениво думал он. — Не зря ее отец так гордится ею».

Олдуз, словно читая мысли Митридата, легко и проворно избавилась от явно стеснявшего ее свадебного наряда, без малейшего стеснения демонстрируя ему свои прелести. Она выглядела немного старше своих шестнадцати лет благодаря крепкому сложению, властному выражению лица и необычайно густым изогнутым бровям.

Ложась в постель, девушка взмахом покрывала загасила светильник. Все пространство шатра окуталось непроницаемой тьмой.

Слабый девичий вздох, чуть слышно прозвучавший в этой тьме, пробудил в Митридате решимость. Он на ощупь прокрался к противоположной стенке шатра и отыскал руками завернутую в одеяло Олдуз.

Девушка ничем не выразила негодование или испуга, позволяя Митридату гладить свое тело. Но едва он отыскал губами ее уста, тут же ему в горло уперлось острие кинжала.

— Убирайся! — с угрозой прошептала Олдуз.

Митридату вспомнились женщины-скифинки, дерущиеся наравне с мужчинами на свадебном пиршестве, и он безмолвно повиновался. От местных женщин всего можно ожидать, они норовисты, как степные лошади, на которых ездят с младых лет.

Наступила зима с холодными ветрами и снегопадами.

Войско Митридата осталось зимовать в кочевье Маргуша.

Изначально в мире существовали два первичных духа, близнецы, славящиеся своей противоположностью.

Когда эти два духа, добрый и злой, схватились впервые, то они создали бытие и небытие; каждый из них избрал свою дорогу. Ангро-Манью, Злой Дух, выбрал зло, Дух добра Ахурамазда выбрал праведность.

С помощью Спэнта-Манью, Святого Духа, Ахурамазда явил к жизни шесть светлых божеств, своих верных помощников по укреплению в мире добра и уничтожению зла.

Первым появился на свет Воху-Мана, Благой Помысел. Потом Аша-Вахишта, Лучшая Праведность, олицетворявшая могучий закон истины — аша. За ними следом появились Спанта-Арианти, Святое Благочестие, воплощающее посвящение тому, что хорошо и праведно, и Хшатра-Ваирия, Желанная Власть, представляющая собой силу, которую всякий должен проявлять, стремясь к праведной жизни. Последними были создана Хаурватат (Целостность) и Амэрэтат (Бессмертие). Они не только укрепляют смертное бытие, но и способны даровать праведникам вечное процветание и вечную жизнь.

Божества, созданные Ахурамаздой, получили название Амэша-Спэнта (Бессмертные Святые).

В свою очередь и Ангро-Манью создал злонамеренных демонов — даэва, собираясь противостоять Ахурамазде и Бессмертным Святым.

Обретя верных помощников, Ахурамазда приступил к творению мира. Это происходило в два этапа. Сначала он создал все предметы и живые существа свободными от телесных оболочек. Затем Творец придал всему определенные черты, то есть соединил духовное с материальным. Материальное бытие было лучше, чем предшествующее нематериальное, потому что совершенные творения Ахурамазда получили в нем благо в форме чего-то цельного и ощутимого.

Когда свершился второй акт творения, началось сражение со злом, поскольку в отличие от нематериального бытия материальное творение оказалось уязвимым для сил зла. Ангро-Манью яростно ворвался в мир через нижнюю сферу небес и погубил его совершенство. Он вынырнул из воды, сделав большую ее часть соленой, затем ринулся к земле. И там, куда он проник, образовались пустыни. Злой Дух иссушил растения, убил единотворного быка и первого человека. В конце концов Ангро-Манью напал на седьмое божественное творение — на огонь — и испортил его дымом.

Тогда добрые божества объединились.

Амэрэтат сваяло растение и истолкло его в ступе, а прах рассыпало по миру с тучами и дождем, чтобы вырастить повсюду больше всевозможных растений. Семя быка и человека, очищенное Луной и Солнцем, породило еще больше скота и людей.

Творение было первым из трех периодов, на которые делится история мира.

Нападение Ангро-Манью ознаменовало начало второй эры — Смешения, на протяжении которой этот мир больше не является полностью хорошим, но представляет смесь добра и зла.

Когда мировой цикл был пущен в ход, Ангро-Манью продолжил свои нападения на мир вместе с даэвами и прочими силами зла, которые он сотворил, чтобы противиться благим божествам. Помимо материального ущерба Ангро-Манью и его помощники вызывали все нравственные пороки и духовное зло, от которого страдают люди. Для того чтобы противостоять их нападкам, человек должен почитать Ахура-мазду и шесть светлых божеств. И настолько полно принять их всем своим сердцем, чтобы не осталось в нем больше места для пороков и слабостей.

По откровению, в давние времена полученному Зороастром, человечество имеет с благими божествами общее предназначение — постепенно победить зло и восстановить мир в его первоначальном, совершенном виде. На этом вторая эра закончится и начнется третья — Разделение. Тогда добро будет снова отделено от зла, а поскольку последнее будет окончательно уничтожено, то третья эра продлится вечно. Все это время Ахурамазда, благие божества — язата, все племена и народы будут жить вместе в полном спокойствии и мире.

Так объяснял Митридат юной Олдуз сотворение мира со слов зороастрийских жрецов, которые неотступно следовали за ним в обозе. Олдуз внимательно слушала Митридата.

— Зороастр — это царь или жрец? — спросила она.

— Зороастр был жрецом много-много лет тому назад, — ответил Митридат. — Он был очень благочестивым человеком, поэтому ему единственному было уготовано судьбой узреть Ахурамазду и шесть светлых божеств. От них Зороастр получил откровение, в коем заключается смысл и цель жизни для каждого человека. Он также узнал, какими обрядами следует почитать богов добра и каким образом противостоять силам зла, которые повсюду в этом мире.

— Значит, это Ангро-Манью породил злого демона Вурутаху, создавшего ночь и болезни, от которых страдает мой народ, — промолвила Олдуз и взглянула на Митридата серьезными глазами. — С ним постоянно ведут борьбу лучезарный бог Гойтосир и небесная богиня Аргим-паса, его жена. В благодарность за это скифины приносят им в жертву белых коней и даруют девственность дочерей. Только конца этой борьбе не видно. Из года в год болезни поражают то скот, то людей. И темные ночи неизменно одолевают солнечный свет. Я наблюдаю это всю свою жизнь…

— Все зло в этом мире порождено Ангро-Манью, как и добро — Ахурамаздой, — сказал Митридат. — Каждый человек, будь то мужчина, женщина или ребенок, волен поддерживать того или другого. Перестань лгать, красть, причинять боль другому, и светлые божества не оставят тебя своими милостями. Другое дело, что для этого необходима определенная сила воли, ведь зачастую именно безволие толкает человека на плохие поступки, рождает в нем нечестивые мысли. В таком случае человек, сам того не подозревая, начинает служить Ангро-Манью, тем самым отодвигая светлый миг победы добра над злом.

— Обещаю тебе с этого дня никогда не лгать и гнать прочь дурные мысли, — торжественно произнесла Олдуз, преданно глядя на Митридата. — И прикажу своим воинам и слугам делать так же.

Митридат чуть заметно улыбнулся и погладил свою юную жену по светлым блестящим волосам.

— К сожалению, невозможно заставить человека быть честным и добрым, — с грустью в голосе сказал он, — каждый сам избирает верный путь либо сбивается с него. Единственно верным воз действием здесь могут быть убеждение и личный пример.

Беседа эта происходила на крепостной стене города Гимниады, выстроенного скифинами в самом центре своих владений.

Многие соплеменники Олдуз, по примеру окрестных племен, приспособились к оседлой жизни и даже научились возделывать землю. В Гимниаде жила скифинская знать, привыкшая к персидской роскоши и греческим удобствам. Здесь находился и дворец царя скифинов, окруженный хозяйственными постройками и жилищами слуг.

Маргуш, не любивший тесноту и пыль городов, редко навещал Гимниаду. Зато его старший сын Уду часто бывал здесь.

Митридат очутился в столице скифинов после набега на греческий город Керасунт, под стенами которого он был ранен стрелой в плечо.

В то время как Митридат залечивал рану, его полководцы сражались под Амасией с Багофаном и Мнаситеем. Оттуда давно не было никаких известий.

Митридат и его свита пребывали в тревожном ожидании.

Со стены, сложенной из сырцового кирпича, открывался вид на холмистую равнину, уходящую к горам. Там, за голубыми вершинами, расстилалась цветущая долина Хилиокомон, где конные и пешие отряды двух братьев, двух Митридатов решали оружием, кому из них править Понтом.

Войско вернулось в Гимниаду, едва начали желтеть листья на деревьях. И вернулось с победой.

Среди знатных пленников Митридат увидел Багофана и своего дядю Стефана, доводившегося братом военачальнику Диофанту.

Оба предстали перед Митридатом, который пожелал сам допросить их.

— Этот, — кивнул на Стефана Тирибаз, — сдался сам в начале битвы. Этот, — Тирибаз указал на хазарапата, — отбивался отчаянно, положил много наших воинов. Но все же Сузамитра сбил его с коня, а мои «демоны» скрутили его ремнями. Мы понимали, что убивать Багофана нельзя, ибо он много знает.

— Я знаю не меньше, — со значением вставил Стефан и демонстративно отодвинулся от стоящего рядом с ним Багофана.

— Прекрасно, — произнес Митридат, поглаживая раненое плечо. — С тебя и начнем, дядюшка. Поведай нам, что творится в Амасии и Синопе. Доволен ли народ правлением моего брата?

— Лгать не стану, — сказал Стефан, — эллины, что живут на побережье, не жалуются на правление Митридата-младшего. Но в Амасии и на землях, где живут персы, твоим братом недовольны, так как его военачальники занимаются откровенным грабежом. Персы желают видеть царем тебя.

— Почему ты сдался в плен, Стефан? — спросил Митридат.

— Я повздорил с Мнаситеем, и он пригрозил мне расправой. Угрозы Мнаситея — не пустой звук, ведь он обладает неограниченной властью, поскольку является родственником царя.

— Как это понимать? — насторожился Митридат.

— Багофан выдал свою младшую дочь замуж за твоего брата, а старшую отдал Мнаситею.

— Вот оно что! — изумленно протянул Митридат и перевел взгляд на хазарапата. — Так ты теперь мой родственник, Багофан. К сожалению, это не облегчит твоей участи.

— Я тоже сожалею, что не прикончил тебя в Синопе в свое время, хотя у меня была такая возможность, — дерзко ответил Багофан. — Однако я спокоен, за меня отомстит Мнаситей. Он же преподнесет твою голову в дар твоему брату. Вернее, истинному владыке Понта, ведь ты самозванец, недаром даже боги отвернулись от тебя.

— А если я пощажу тебя, Багофан, — сказал Митридат, — ты обещаешь не сражаться со мной больше?

— Такого обещать не могу, — отрезал Багофан.

— Почему?

— В Понте должен быть один царь. И я свой выбор сделал.

— И все-таки ты послужишь мне, упрямец, ибо такова моя воля, — твердо произнес Митридат и движением руки повелел страже увести Багофана.

Разговор Митридата со Стефаном продолжился в трапезной за чашей вина.

Митридату не терпелось узнать побольше о матери и сестрах. О них он и начал расспрашивать Стефана.

Стефан охотно делился с племянником тем, что знал.

— Царица Лаодика прошлой весной родила сына, которому дала имя Махар. Она безвыездно живет в Амисе. Там же находится Антиоха, вернувшаяся этим летом из Диоскуриады. Тирана Провака, ее мужа, сограждане лишили власти, восстановив в своем городе демократию. Провак бежал к гениохам, но повздорил с ними и был убит варварами. Мне кажется, Антиоха сама строила козни против нелюбимого супруга, иначе она не гордилась бы тем, что ухитрилась не зачать от него ребенка. Что касается младших сестер, Роксаны и Нисы, обе они живут в Синопе под строгим надзором евнухов. Я слышал, твой младший брат собирается сделать Роксану своей второй женой, когда она достигнет совершеннолетия. Мнаситей противится этому, зато Гистан предлагает Митридату взять в жены и Нису. Гистан очень сильно настроен против Антиохи, подозревая ее в симпатиях к тебе, Митридат. Но Антиохе симпатизирует Гергис. К тому же эллины Амиса стоят за нее горой. Не знаю, чем уж Антиоха так очаровала их…

Когда стемнело, Митридат удалился во внутренний дворик. Ему хотелось побыть одному, чтобы осмыслить все услышанное в беседе со Стефаном.

Значит, у него есть не только дочь, рожденная Статирой, но и сын, одновременно являющийся ему братом.

«Махар… Моего сына зовут Махар, — размышлял Митридат, отмеряя неторопливыми шагами каменные плиты двора. — Махар по-персидски значит „герой“. Интересно, на кого он больше похож — на меня или на мать?»

Митридату казалось, что минуло не два года, а целая вечность с той поры, когда он последний раз видел Антиоху, обнимал и целовал мать. Ему вдруг нестерпимо захотелось увидеть эту прекрасную женщину, давшую жизнь его сыну, бывшую для него плохой матерью, но непревзойденной любовницей.

* * *

— О чем вы тут шепчетесь? — спросил Тирибаз, неожиданно появившись в комнате, где уединились Митридат и Сузамитра.

Митридат и Сузамитра обернулись к Тирибазу.

— Мы обсуждаем, как выгоднее использовать плененного Багофана, — сказал Митридат.

— Причем так, чтобы сам Багофан не догадывался об этом, — добавил Сузамитра с хитрой миной на лице.

В этот миг в лицах обоих было столько наивного коварства и юношеского нетерпения немедля пустить его в действие, что Тирибаз невольно улыбнулся в душе. Когда-то и он был таким же молодым и нетерпеливым.

— Неужели вы думаете, будто Багофан настолько прост, что позволит обвести себя вокруг пальца? — присаживаясь на стул, промолвил Тирибаз.

— Мы хотим устроить побег Багофану, — заявил Митридат, — пусть он расскажет Мнаситею, где мое войско пережидает зиму. Я убежден — Мнаситей обязательно постарается нас уничтожить, внезапно нагрянув в Гимниаду. Багофан сам станет подбивать Мнаситея на это!

— А мы тем временем устроим ловушку где-нибудь на подходах к Гимниаде, — с горящими глазами вставил Сузамитра, — разобьем войско Мнаситея в клочья!

— Задумано неплохо, — проговорил Тирибаз, с хрустом разминая свои темные заскорузлые пальцы с желтоватыми поломанными ногтями. — Только я советую вам все-таки убить Багофана, а к Мнаситею отправить Стефана. Стефан скажет македонцу, будто Багофан жив и ждет от него спасения. Заодно Стефан укажет Мнаситею ближайшую дорогу к Гимниаде.

— Ты забыл, что Стефан повздорил с Мнаситеем, — заметил Тирибазу Митридат, — македонец может не поверить ему. А Багофану он непременно поверит.

— А если Багофан, наоборот, убедит Мнаситея не нападать на Гимниаду, тогда что? — резко спросил Тирибаз. — Резон в этом есть и немалый. Здешние горы и равнины чужие для эллинов. Они победили нас в долине Хилиокомон, где много селений и хорошие дороги, а в этом крае дорог нет и селений мало. Племена вокруг дикие и воинственные, им все равно кого грабить и убивать — была бы добыча.

— Но Тирибаз… — пытался возражать Сузамитра.

— Митридат сам уверил Багофана в том, что он не сын Лаодики, — перебил Сузамитру Тирибаз. — Значит, Мнаситей и Багофан убеждены в том, что настоящий старший сын Лаодики давно мертв и они ведут войну с самозванцем, войско которого скоро разбежится само собой.

— Вот и пускай Багофан поведает Мнаситею, что у Митридата-самозванца осталось всего несколько сотен воинов, — сказал Сузамитра. — Мнаситей обязательно попадется на такую приманку.

— Пусть ему об этом расскажет Стефан, — стоял на своем Тирибаз, — а Багофана нужно убить. Мнаситей без Багофана не столь опасен, поймите же это. Уничтожать надо не войско, а предводителей.

Митридат и Сузамитра переглянулись.

— Ладно, — тряхнул кудрями Митридат. — Будь по-твоему, Тирибаз. Отдаю Багофана в твои руки.

— Вот это царское решение, клянусь Истиной! — воскликнул Тирибаз и легко, будто мальчик, вскочил со стула.

Багофана убили ночью, тело вывезли за город и тайно закопали. Стефан, узнав, какой помощи от него ждут, пришел в сильное замешательство. Он не отличался храбростью, и даже малейшая опасность приводила его в трепет. Дожив до сорока четырех лет, Стефан лишь однажды участвовал в сражении и то при первой же возможности сдался в плен, не считая это позором для себя, так как всю жизнь предпочитал кровопролитию занятия риторикой и любовные похождения.

— Не трясись, — успокаивал его Тирибаз, — с тобой поедет Артаксар. Он наплетет Мнаситею, что якобы бросил самозванца, поскольку все вокруг уходят от него, не получая жалованья и устав от поражений. Ты только поддакивай ему, больше от тебя ничего не требуется.

— Познакомься, дядюшка, — сказал Митридат и указал на молодого военачальника в персидском кафтане. — Это Артаксар. Он тоже царского рода. Не смотри, что он молод. Артаксар бывал в таких переделках, какие тебе и не снились.

— Я верю, верю… — пролепетал Стефан, кивая головой. И тут же озабоченно спросил: — А если Мнаситей станет расспрашивать про Багофана, что я ему отвечу?

— Скажешь, что Багофана усиленно стерегут, и он не смог бежать вместе с вами, — ответил Тирибаз. — При этом добавляй, что ты и сам-то ни за что бы не выбрался, если бы не Артаксар. Тебе придется крепко запомнить разные мелкие детали на тот случай, если Мнаситею придет в голову допрашивать вас с Артаксаром порознь. Я знаю, Мнаситей не глуп, но ведь и ты тоже не простак. А, Стефан?

Тирибаз дружески хлопнул упитанного вельможу по плечу.

Стефан еле устоял на ногах и изобразил на мясистом круглом безбородом лице кислую улыбку.

Спустя несколько дней Тирибаз с отрядом всадников проводил Стефана и Артаксара до горных проходов, ведущих в долину реки Лик. Эта река впадала в еще более полноводную реку Ирис, орошающую долину Хилиокомон. Пробив горный хребет Париадра, Ирис несла быстрые воды на более низкую приморскую равнину, разделяясь на два рукава при впадении в Понт Эвксинский.

— Если не найдете Мнаситея в Амасии, значит, ищите его по ту сторону Париадра, на побережье, — напутствовал перед расставанием Тирибаз двух «перебежчиков», одетых в одежды скифинов.

* * *

Мнаситей попался на уловку Митридата и повел своих наемников к Гимниаде. Лазутчики, разосланные повсюду предусмотрительным Тирибазом, загодя предупредили Митридата о приближении вражеского войска.

— Наконец-то, — возрадовался Митридат, — я разделаюсь сненавистным Мнаситеем!

Тирибаз предлагал напасть на наемников Мнаситея в горных теснинах, с ним соглашались Фрада и Сузамитра. Однако Маргуш и военачальники скифинов не желали начинать битву в горах: по их поверьям в темных лесистых ущельях обитали духи зла. К тому же горное эхо пугало степных лошадей. Поскольку конные отряды Маргуша составляли больше половины всего воинства Митридата, ему пришлось уступить вождю скифинов и ждать Мнаситея на равнине близ Гимниады. Неожиданно в стане Митридата объявился Артаксар.

Радостно возбужденный, он рассказал о том, как ему удалось обмануть Мнаситея, завести его войско в горы, туда, где удобнее всего было устроить засаду.

— Я сделал все, как было условлено, — молвил Артаксар, недоуменно глядя на Митридата и Тирибаза. — Почему вы не напали навойско Мнаситея в горах? Чего вы дожидаетесь здесь, у Гимниады?

Тирибаз только выругался в ответ и отвернулся. Митридат поведал Артаксару о страхе скифинов перед горами и спросил о Стефане.

— Ты вернулся без него, где он?

— Стефан изобразил недомогание, и Мнаситей отпустил его в Синопу вместе с Диофантом, — ответил Артаксар. — Диофант возглавит гарнизон Синопы, а Стефан будет при нем секретарем.

Еще через день войско Мнаситея расположилось станом напротив лагеря Митридата.

Глава семнадцатая. СМЕРТЬ ГИСТАНА

Евнух Гистан вызвал из Амиса Антиоху, сообщив ей через своего посланца о смерти жены Митридата-младшего.

Антиоха без промедления прибыла в Синопу. Она не заметила скорби в лице своего избалованного братца, который встретил ее широкой улыбкой и распростертыми объятиями.

Митридат заметно возмужал, держался независимо. Внезапную смерть своей супруги он объяснил просто:

— Ее изводила какая-то неизвестная кожная болезнь. Ни лекари, ни снадобья не могли ей помочь. Тогда несчастная бросилась вниз с дворцовой башни.

— Быть может, тому виной была также твоя холодность? — с коварной ухмылкой заметила брату Антиоха. — Признайся, Митридат, тебя не очень тянуло на ложе к жене, нагота которой совсем не радовала твой глаз.

— И все-то ты знаешь, — надменно улыбнулся Митридат и слегка ущипнул сестру пониже спины. — Мы действительно редко спали вместе, но виноватым я себя не считаю. Если не боги покарали Багофана болезнью его дочерей, то всему виной дурная наследственность. Шелудивые дети мне не нужны, ибо я царь.

— Поэтому ты вспомнил обо мне, — произнесла Антиоха, отстраняя руку Митридата, потянувшуюся к ее талии.

— Я, собственно, и не забывал о тебе, — промолвил Митридат, томно понизив голос. — Я всегда помнил, что у меня есть сестра, обладающая непревзойденным телесным совершенством и дивной красотой лица.

— О! — Антиоха засмеялась. — Я сражена!

После вечерней трапезы, оставшись наедине с Антиохой, Митридат без долгих предисловий объявил сестре, что хочет жениться на ней, и как можно скорее.

— К чему такая спешка? — спросила Антиоха.

— Гистан прочит мне в жены Роксану и Нису, — ответил Митридат.

— Обеих сразу? У этого разбойника подлинный размах, клянусь Герой!

— Антиоха, ты мне больше по душе, нежели эти глупые девчонки.

— Тебя не смущает, братец, что я старше тебя. Мне уже двадцать два года, а тебе всего семнадцать.

— Для меня это не имеет значения, поверь.

Митридат сидел рядом с сестрой, его руки так и тянулись к ее коленям. В глазах у него был вожделенный блеск. Юнец совершенно не умел скрывать свои чувства и тем более похоть, он даже не пытался это делать.

Антиоха начала действовать со свойственной ей решимостью.

— Я согласна стать твоей женой, Митридат, но с одним условием… Брат нетерпеливо воззрился на нее.

Антиоха подсела к нему вплотную и что-то прошептала ему на ухо. Митридат отпрянул от нее.

— Ты с ума сошла! — воскликнул он. — Убить Гистана?!. Моего главного советника?!. Это… это дико и чудовищно, сестра!..

— Я так и знала, что ты молишься на этого евнуха, как на статую бога! — с нескрываемым презрением промолвила Антиоха и упруго поднялась со скамьи. — И ты еще называешь себя царем?! Не смеши меня! Царствует в Синопе скорее Гистан, нежели ты. Мне не о чем с тобой разговаривать.

Антиоха решительно направилась к двери. Митридат догнал ее, схватил за руку, усадил на стул. Сам принялся ходить вокруг нее, бессвязно бормоча:

— Это безрассудно, сестра! Так нельзя… Надо все обдумать… Вечно у тебя какие-то условия! Ну, чем тебе не угодил Гистан?.. Чем?..

— Всем! — отрезала Антиоха. — Выбирай: или он, или я.

— О боги Олимпа! — простонал юный царь и рухнул на колени, обхватив голову руками. — Как ты безжалостна, Антиоха. Бедный Гистан…

— Не печалься, — насмешливо молвила Антиоха, — я буду тебе и супругой, и советником, и другом… Подумай сам, братец, что может дать тебе Гистан в сравнении с тем, что могу дать тебе я.

С этими словами Антиоха обнажила одну ногу и придвинула ее к коленопреклоненному Митридату.

Вид белокожей девичьей ноги с упругими округлыми мышцами, излучающей тепло, возымел свое действие на слабовольного Митридата.

— Я согласен, согласен… — зашептал он, лаская руками обнаженную ногу сестры. — Признаться, мне этот евнух и самому в тягость. Однако он неимоверно хитер и подозрителен, убрать его будет непросто.

— Об этом не беспокойся, мой дорогой, — ласково пролепетала Антиоха, запуская свои гибкие пальцы в густые кудри брата, — твой Гистан и испугаться не успеет, как окажется во вратах Аидова царства.

— В таком случае это не злодеяние, а скорее дар, — прижимаясь щекой к гладкой коже нежного девичьего бедра, проговорил юный негодник, умевший быстро приспосабливаться к любой смене обстоятельств и так же быстро умевший оправдывать себя в собственных глазах.

— Конечно, дар, — вторила ему Антиоха, — ведь мы избавим Гистана от каждодневных забот и даруем ему вечный покой. Его смерть будет как сладкий сон.

— Значит, ты умертвишь Гистана ночью? — Митридат поднял взор на сестру.

— Мы умертвим, — мягко поправила его Антиоха, кокетливо проведя пальчиком по щеке брата. — Вернее, отправим в вечность.

— А без меня это сделать нельзя? — встревожился Митридат, сразу забыв про ногу сестры, хотя продолжал сжимать ее в своих ладонях.

— Глупый. — Антиоха шутливо щелкнула Митридата по носу. — Доверять такое дело людям посторонним нельзя. Действовать надо самим, иначе можно лишиться и царства, и жизни.

— Зачем ты пугаешь меня, Антиоха? — пролепетал Митридат, сидя на полу и глядя на сестру снизу вверх.

— Я говорю тебе очевидные вещи, братец, — с легким раздражением сказала Антиоха, вновь пряча ногу под покров пеплоса. — А если ты станешь мямлить и дрожать раньше времени, то ищи себе другую супругу. Я же возвращаюсь в Амис!

— Ну хорошо, я готов быть с тобой до конца, — с мужеством отчаяния произнес Митридат, покорно склонив голову. — Надеюсь, мне не придется закалывать Гистана мечом. Я ужасно боюсь крови.

— Не придется, — брезгливо кривя красивые губы, сказала Антиоха. И тут же встала, собираясь уходить. — Не робей, братец. Я все сделаю сама. Тебе только придется держать светильник: у меня ведь не пять рук. А покуда прощай. Да держись с Гистаном непринужденно, чтобы он ничего не заподозрил.

Антиоха ушла, а ее брат еще долго сидел на холодном полу, погруженный в самые невеселые мысли.

* * *

Гистан удивился, когда к нему пришла служанка и пригласила его в покои Антиохи.

— Моя госпожа хочет спросить у тебя совета по очень важному делу, — сказала рабыня с поклоном.

«Странно, что Антиоха хочет посоветоваться именно со мной», — размышлял евнух, шагая дворцовыми переходами на женскую половину.

При юном и бесхарактерном царе, после того как царица Лаодика перебралась в Амис, Гистан чувствовал себя полновластным властелином во дворце и городе. Он заранее догадывался, о чем может пойти речь.

Интуиция не подвела его: Антиоха действительно заговорила с ним о желании царя Митридата сделать ее своей женой.

— Как мне поступить, Гистан? — спрашивала Антиоха. — Мой брат пылает ко мне самой необузданной страстью и грозится сжить меня со света, если я не отдамся ему. Он — царь, а я почти пленница. Без твоей помощи, Гистан, я не смогу противостоять Митридату. Ты единственный имеешь влияние на него.

— Ты не хочешь выходить за него замуж? — осторожно спросил евнух.

— Прежде всего я не хочу быть игрушкой в его руках, — сказала Антиоха, тряхнув неприбранными волосами: она недавно встала с постели. — Сегодня Митридат желает сделать меня своей супругой, добиваясь единственно моего тела, но где уверенность, что если я уступлю ему, он не откажется от своих слов завтра? К тому же все вокруг говорят, будто ты, Гистан, намерен сочетать браком моего непутевого братца с Роксаной и Нисой, с обеими сразу. Получается, я лишняя.

Антиоха стояла перед Гистаном полуодетая, уперев руки в бока. Склонив голову набок, она ожидала от него ответа. Гистан негромко прокашлялся в кулак и заговорил:

— Царь не может быть без супруги, тем более такой, как твой брат. Извини, Антиоха, но все его мысли заняты женщинами, вернее, определенной частью их тела. Однажды я застал Митридата за таким занятием: он облизывал у Нисы ее детородные органы… То же самое он вытворяет и с Роксаной, евнухи и служанки несколько раз заставали их вместе. Стоит мне не доглядеть, и Митридат живо лишит своих младших сестер девственности, вот я и решил…

— А если женой Митридата стану я, одна я? А, Гистан? — перебила евнуха Антиоха. — Я стану держать его в руках и отучу шляться в комнаты сестер. В конце концов, у меня есть свои чары, и я сумею приучить Митридата только к своему ложу, можешь мне поверить. Но при этом я хочу быть единственной супругой Митридата и иметь в тебе, Гистан, надежного союзника. Я ведь знаю, что на самом деле царством правишь ты, а не мой глупый брат.

Евнух пристально посмотрел Антиохе в глаза, стараясь понять, куда она клонит. Он нисколько не сомневался в том, что она хочет стать царицей и помыкать своим братом, но ему не верилось, что Антиоха при этом желает иметь его своим союзником.

«Она определенно чего-то недоговаривает, — думал Гистан, хотя на его непроницаемом лице не отражались никакие мысли. — И совершенно определенно что-то замышляет. Моя помощь ей нужна лишь на какое-то время, это очевидно. С этой мегерой надо быть начеку!»

Гистан решил притвориться, что симпатизирует Антиохе и готов оказать ей поддержку, дабы не отпугнуть от себя и постепенно выяснить ее замыслы.

— Если ты станешь женой Митридата, тогда, конечно, Нисе и Роксане можно будет подыскать мужей из синопской знати, — сказал евнух. — Только и мне, прекрасная Антиоха, хотелось бы с самого начала выдвинуть свое условие, чтобы в дальнейшей мы могли доверять друг другу. Обоюдная выгода есть основа любого тайного союза. Антиоха лучезарно улыбнулась, сверкнув белыми зубами.

— Ты необычайно проницателен, Гистан. Я слушаю тебя.

— Поскольку я евнух, то мое место не на троне, а рядом, — продолжил Гистан, — однако у меня достаточно власти, чтобы влиять на того, кто в данный момент занимает царский трон. Так было при царице Лаодике, и так продолжается при ее сыне Митридате. Я хочу, чтобы ты сразу поняла, Антиоха, что все решения буду принимать я. Ты будешь царствовать лишь в своем гинекее. У тебя и твоего мужа будут все почести, у меня — вся власть. Если ты попытаешься ограничить меня, значит, я подыщу Митридату другую супругу. Если ты попытаешься убить меня, тогда умрешь сама. Ты можешь подумать, прежде чем дать ответ. Если ты не примешь моего условия, я помогу тебе вернуться в Амис и обещаю, что твой брат ничем не потревожит тебя в течение одного года. За этот срок ты должна будешь либо выйти замуж, либо навсегда покинуть Понтийское царство.

В возникшей долгой паузе царская дочь и желтолицый евнух молча сверлили друг друга напряженным взглядом.

— Я принимаю твое условие, Гистан, — наконец сказала Антиоха покорным голосом. — По мне лучше царствовать и не править, чем жить и не царствовать.

— Сказано мудро, — улыбнулся Гистан и, желая ободрить девушку, великодушно добавил: — Если мы поладим, то какие-то решения станем принимать вместе.

В следующий миг Гистан заметил неприязненный огонек в синих девичьих глазах, который сразу погас под опущенными ресницами. Но и этого краткого мига было достаточно Гистану, чтобы понять — в сердце Антиохи столько ненависти к нему, что дорвавшись до власти, она непременно постарается его уничтожить.

— Предлагаю выпить вина в ознаменование нашего союза, — с лукавой улыбкой предложила Антиоха и, не дожидаясь ответа Гистана, отошла к столу, на котором стояли чаши и сосуд с вином. — Присаживайся, Гистан, где тебе удобно, — разливая вино в чаши, сказала Антиоха.

Она стояла вполоборота к Гистану, который, садясь на стул, успел заметить краем глаза, что Антиоха бросила какой-то белый порошок в одну из чаш. Движение девичьей руки было не суетливое, но все-таки довольно поспешное, и оно сразу привлекло внимание подозрительного евнуха.

«Так вот какие мысли ты лелеешь, коварное создание! — гневно подумал Гистан. — Вздумала избавиться от меня, еще не став царицей! Я знал, что доверять тебе нельзя. Я уничтожу тебя, глупая, твоим же оружием».

Антиоха приблизилась к Гистану и подала ему чашу с вином. Другую чашу она поставила на низенький столик возле кресла, куда намеревалась сесть сама.

— Я, наверно, такая растрепанная, — неожиданно смутилась Антиоха, поймав на себе пристально-ухмыляющийся взгляд евнуха. — Подожди, друг мой. Сейчас я приведу себя в порядок.

Уйдя в глубину комнаты, где за кисейной занавеской стояло взбитое ложе, Антиоха отыскала на сундуке среди разбросанных одежд круглое бронзовое зеркало на тонкой ручке и костяной гребень. Глядя на себя в зеркало, девушка торопливыми и вместе с тем плавными движениями стала расчесывать свои спутанные после сна локоны.

Она стояла так, чтобы видеть в зеркале, что делает Гистан у нее за спиной.

Евнух, полагая, что за ним не наблюдают, быстро и ловко поменял чаши: свою поставил на столик возле кресла, а чашу Антиохи взял себе. Благо, чаши ничем не отличались одна от другой.

Антиоха предстала перед Гистаном тщательно причесанная и неторопливо опустилась в кресло, слегка обнажив свою правую ногу. Хотя лицо ее было спокойно, в душе у нее бурлила мстительная торжествующая радость, ибо она знала, что перехитрила Гистана.

— За наш союз, — подняв чашу, произнес евнух и медленно стал пить вино, полагая, что все сделал правильно и ему ничто не грозит.

— И мое царствование, — негромко добавила Антиоха и поднесла чашу к губам, не спуская глаз с пьющего Гистана.

Вкус вина и осознание собственного превосходства пробудили в Гистане чувство торжества над той, что сидела напротив и не спеша тянула вино из чаши.

Евнух, упиваясь своей изворотливостью, процитировал строфу из «Алкесты» Еврипида:

— Многовидны явленья божественных сил; Против чаянья, много решают они: Не сбывается то, что ты верным считал, И нежданному боги находят пути…

Антиоха, допив вино, по памяти закончила отрывок: Таково пережитое нами.

— Прекрасно! — восхитился Гистан и поднялся со стула. — Я всегда восхищался твоей красотой и умом, Антиоха. Честное слово, мне жаль расставаться с тобой. Прощай, дитя мое!

Антиоха догадалась, что имел в виду евнух, говоря последние слова, и столь же едким тоном сказала:

— Прощай, Гистан. Мне тоже очень жаль.

Выйдя с женской половины дворца, Гистан зашагал в покои юного царя.

Он застал Митридата за завтраком. Тот лениво жевал финики и плевался косточками, стараясь попасть в круглое медное блюдо, стоящее на голове у Дитиса. Старый слуга сидел на полу в трех шагах от своего молодого господина.

— А, Гистан… — с безразличным видом промолвил Митридат, бросая в рот очередной финик. — Чего тебе?

— Когда вдоволь наиграешься, сходи попрощайся со своей обожаемой Антиохой, — небрежно сказал евнух и тотчас удалился, не вдаваясь в объяснения.

— Что?.. Почему?.. Как это понимать, Гистан? — кричал ему вслед встревоженный Митридат. — Разве Антиоха сегодня уезжает?.. Да погоди же!..

Понимая, что случилось нечто непоправимое, Митридат бросился вон из комнаты, чуть не сбив Дитиса, который с кряхтеньем встал на свои негнущиеся ноги.

Ворвавшись в спальню к сестре, Митридат застал ее нагой, исполняющей довольно непристойный греческий танец. Молодая рабыня-азиатка играла на свирели, другая — рыжеволосая фракиянка — ударяла в бубен.

Митридат застыл столбом в дверях, хлопая глазами и не зная, что сказать.

Антиоха же подскочила к брату и стала изгибаться перед ним, крутить бедрами, кусая губы и издавая страстные стоны, как изнывающая от похоти куртизанка.

— Ты чего? — пролепетал Митридат, пожирая сестру восхищенным взглядом. — Гистан сказал мне…

— Что мог сказать тебе этот глупец? — прервала Митридата Антиоха и, обвив руками его шею, приникла к нему жадным поцелуем.

Возбужденный долгим лобзанием, Митридат подхватил сестру на руки и, не обращая внимания на рабынь, перенес ее на ложе. Рывком избавившись от хитона, он навалился сверху на Антиоху, которая с готовностью приняла его на свое лоно.

Брат и сестра предались любви с таким остервенелым сладострастием, что ложе под ними ходило ходуном.

Рабыни, оставив бубен и свирель, поспешно покинули опочивальню.

* * *

Весь день Гистана мучила жажда, и сколько бы он ни пил, она не отпускала его. Евнух исходил потом, он весь горел огнем, словно находился не в прохладном дворце, а в знойной пустыне. Страшная догадка осенила его, когда он, покончив наконец с делами, кое-как добрался до мягкой постели. У него начались страшные боли в животе, будто его внутренности наполнились раскаленными углями, к этому добавился сильнейший озноб. Все предметы расплывались перед глазами корчившегося в судорогах Гистана.

Евнух хотел позвать на помощь, послать за лекарем, но не смог добраться даже до двери, не смог крикнуть.

Проглоченный им яд был замедленного действия; проникая в кровь человека, он вызывал лишь жажду и жар. Однако с каждым часом действие зелья усиливалось, отнимая у больного все силы, наполняя его мозг галлюцинациями. Затем к жару добавлялась боль в кишечнике, жар сменялся ознобом, и вскоре наступила мгновенная смерть.

Утром слуги нашли старшего евнуха лежащим на полу возле ложа в луже собственных нечистот. Его мертвое посиневшее лицо было искажено гримасой боли и какого-то безнадежного отчаяния, высунутый лиловый язык был прикушен зубами.

В тот же день того, кто еще вчера мнил себя первым лицом в государстве, без особых церемоний погребли в некрополе за стенами Синопы.

Антиоха из злорадства повелела выбить на надгробии надпись: «Здесь покоится евнух Гистан, перехитривший самого себя».

Место главного советника занял вновь объявившийся в Синопе Стефан, доводившийся дядей Митридату и Антиохе.

Стефан с большой охотой согласился принять эту должность, которую до него занимали только евнухи.

На желание Антиохи и Митридата сочетаться законным браком Стефан смотрел как на некую блажь. Он не высказывался с явным одобрением за этот кровосмесительный союз, но и не выдвигал доводов против. Это был человек с гибким нравом и угодливыми манерами; все его суждения были тщательно взвешены, все доводы обтекаемы. Стефан не имел привычки навязывать кому-то свое мнение, за что был любим друзьями и родственниками. Свои отношения с придворным окружением он строил, исходя из сиюминутных настроений молодого царя и его царственной сестры.

Антиоха держалась со. Стефаном по-приятельски. Митридат в нем души не чаял. Оба звали его «милый дядя», отвечая на его угодливость самой нежной привязанностью и ласковым вниманием. Так натуры пылкие и непостоянные, часто обуреваемые взрывными страстями, проникаются почтительным смирением и умеряют свой непримиримый пыл, когда с ними обращаются без высокопарных нравоучений, без явного превосходства, потакая их мелким капризам.

Обожаемая сестра необычайно выросла в глазах Митридата, когда она поведала ему, как ловко разделалась со всесильным Гистаном.

— … А если бы Гистан, заметив, что ты бросила в вино какой-то порошок, стал обличать тебя в покушении на свою жизнь, как бы ты поступила тогда? — спросил сестру Митридат во время их откровенной беседы.

— Я выпила бы при нем отравленную чашу, — ответила Антиоха, — ведь я сыпала в вино толченый мел, причем так, чтобы Гистан заметил это.

— Как же ты подмешала яд? — удивился Митридат.

— Яд уже лежал на дне другой чаши, — улыбнулась Антиоха. — Я просто налила в чашу вина, и смертельное зелье было готово.

— Но зачем тебе понадобилось сыпать толченый мел, если Гистан и так не видел, что ты приготовила ему отраву, — недоумевал Митридат. — Дала бы ему чашу с ядом — и все.

— Гистан не доверял мне с самого начала, я видела это по его глазам, — терпеливо объясняла Антиоха. — Мне нужно было усыпить его бдительность. Сделать так, чтобы он сам залез в расставленные мною сети. Я разыграла перед ним наивное коварство, и наш многомудрый Гистан без колебаний решил избавиться от меня, как от злобной гидры. Он подменил чаши в то время, когда я причесывалась, и не догадывался, что я слежу за ним. В результате я выпила вино с мелом, а Гистан — вино с ядом. Дальнейшее тебе известно, братец.

— Так ты сама взяла себе чашу с ядом, а Гистану подсунула толченый мел в полной уверенности, что Гистан за твоей спиной заменит чаши, — восхищенно покачал головой Митридат. — Как все просто. Бедный Гистан недооценил тебя, сестра.

— Он сам выбрал смерть, — холодно промолвила Антиоха, — тем самым избавив нас от лишних хлопот. Скопец во главе государства — что может быть хуже и гнуснее!

— Во всяком случае, Антиоха, я благодарен тебе, что ты управилась с Гистаном без моей помощи, — сказал юный царь. — Сознаюсь, один его взгляд приводил меня в трепет.

Митридат, который всю жизнь был окружен евнухами, в отличие от своей сестры не относился с такой брезгливостью к людям подобного сорта. Однако высокомерие Гистана подчас сильно задевало его самолюбие, поэтому юнец не чувствовал сожаления или печали по поводу смерти вездесущего евнуха. Тем более что вместо него советником при нем стал дядюшка Стефан, обходительность и мягкость которого служили разительным контрастом вызывающей надменности почившего Гистана.

Глава восемнадцатая. ВРЕМЯ ПЕРЕМЕН

Известие о поражении Мнаситея под Гимниадой в Синопу привез гаушака Гергис.

Стояли ветреные зимние дни; с небес, затянутых темными тучами, моросил дождь. На море бушевали штормы. По ночам грозный шум прибоя долетал до дворцовых покоев.

Антиоха с братом и дядюшкой Стефаном, сидя у пылающего очага в главном зале мегарона, слушали повествование Гергиса о злосчастном походе Мнаситея в земли скифинов.

Гергис живописал подробности кровавой битвы, свидетелем которой он был, рассказал о трудном отступлении войск Мнаситея, преследуемых дикими полчищами степняков.

— Сначала мы шли по голой и совершенно безводной местности, — говорил Гергис, — потом углубились в Армянские горы. У истоков реки Гарпас в каком-то мрачном ущелье воины Митридата настигли нас, пришлось сражаться… Мнаситей вел себя храбро и сумел до темноты отразить нападение врага. Проводники разбежались. Дальше шли наугад, держась на заход солнца. Дорог в тех глухих краях нет, лишь караванные тропы. Они-то и вывели остатки войска Мнаситея через селения колхов к городу Трапезунту.

— Значит, Мнаситеи жив, хвала богам! — воскликнул Митридат.

— Жив, — кивнул Гергис. — но он заперт в Трапезуйте воинами твоего брата, который неотступно двигался по нашему следу, как волк за стадом оленей. Меня Мнаситеи морем отправил в Синопу, чтобы я сообщил об его бедственном положении, ему нечем платить наемникам, а осада предстоит долгая и трудная. Жители Трапезунта убеждают Мнаситея посадить войско на корабли и перебраться по морю в Керасунт или Котиору, ссьшаясь на то, что стены их города обветшали, а чинить их, когда враг стоит у ворот, нет никакой возможности. Мнаситеи не соглашается на это, поскольку выходить в это время года в море опасно да еще на перегруженных судах. Он намерен держаться до весны, а когда утихнут зимние штормы, покинет Трапезунт на кораблях либо попытается разбить Митридата в открытом сражении. Мнаситеи повелевает Диофанту собирать новое войско и по весне идти к нему на помощь.

— Милый дядя, — обратился к Стефану Митридат, — сегодня же извести Диофанта о повелении Мнаситея. И собери деньги для его наемников. — Затем царь вновь заговорил с гаушакой: — Друг Гергис, что еще велел передать мне мой верный Мнаситеи?

— Мнаситеи хочет предупредить тебя, царь, — сказал Гергис и как-то странно посмотрел на невозмутимого Стефана.

— О чем он хочет меня предупредить? — встревожился юный царь.

— Мнаситеи подозревает Стефана в измене, — медленно произнес Гергис, не спуская подозрительных глаз с главного советника.

— Вот это новость, клянусь Зевсом! — нимало не смутившись, рассмеялся Стефан. — И на чем же основаны подозрения Мнаситея, любезный Гергис?

— На том же, на чем основаны и мои подозрения, уважаемый, — с холодной учтивостью ответил гаушака. — Ты угодил в плен к Митридату вместе с Багофаном, но вскоре объявился в стане Мнаситея с каким-то молодым знатным персом, который якобы помог тебе бежать из плена. Этот знатный перс так складно рассказывал о трудностях, которые преследуют разношерстное войско Митридата-старшего, что Мнаситеи поверил ему и даже решился уничтожить самозванца одним решительным ударом. Спутник Стефана вызвался провести войско Мнаситея кратчайшей дорогой к городу Гимниаде, где и произошло печальное для нас сражение.

Кстати, этот молодой перс сумел скрыться от приставленной к нему стражи во время перехода по горам. Я уже тогда заподозрил неладное и советовал Мнаситею повернуть назад, но Мнаситей верил в свою удачу и не послушался меня.

— Но при чем здесь я? — пожал плечами Стефан. — Бежав из плена, я сразу же отправился в Синопу вместе с Диофантом. Мнаситей сам отпустил меня.

— Конечно, твоя роль была гораздо скромнее во всей этой истории, — с кривой усмешкой сказал Гергис. — От тебя требовалось лишь поведать о страданиях в плену несчастного Багофана и поддакивать лживым россказням того молодого перса, лицо которого я хорошо запомнил.

Юный царь переводил взгляд то на Гергиса, то на Стефана: он был в растерянности. Наконец Митридат обратился к сестре:

— Антиоха, что же ты молчишь?

— Это очень серьезнее обвинение, Гергис, — после паузы сказала Антиоха. — Наш дядюшка действительно был в плену, он и не скрывал этого. Между прочим, он также не скрывал, что тот, кого мы считаем самозванцем вовсе не самозванец, но старший сын нашей матери, мой брат по рождению и крови.

— Что ты говоришь, Антиоха! — возмутился юный царь. И схватил за руку Стефана: — Милый дядя, неужели это правда?

— Да, мой друг, — склонив голову, ответил Стефан. — Это правда, клянусь чем угодно. Я беседовал с ним — с твоим братом — с глазу на глаз. Он знает такие подробности из моей жизни и жизни вашего отца, о коих не ведает даже Тирибаз. Этот случай произошел, когда твоему старшему брату было всего семь лет. Тирибаз при этом не присутствовал. Я не стану вдаваться в подробности, ведь, по моему разумению, важны не сами обстоятельства, случившиеся много лет назад, но истина, которую они подтверждают.

Видя, что юный царь продолжает растерянно хлопать глазами, Гергис раздраженно заметил:

— Всю правду знает только царица Лаодика. Если она зачала ребенка от родного сына, значит, порочность этой женщины превосходит все границы, как и ее лживость…

— Довольно, Гергис! — оборвала гаушаку Антиоха. — Не тебе рассуждать о поступках нашей матери, не тем более осуждать ее. Всему можно дать объяснение. В конце концов, она вольна распоряжаться своим телом, как любой из нас распоряжается своим. Если даже боги совершают неблаговидные поступки, то что говорить о людях.

— Речь идет не о царице Лаодике, — пробовал защищаться Гергис. — Я говорил про измену Стефана…

— И об этом довольно! — отрезала Антиоха, ясно давая понять, что властвует здесь она. — Мнаситей проиграл сражение и теперь ищет, на кого бы свалить вину за это. Мне кажется, это неблагородно. А ты как считаешь, братец?

— Я согласен с тобой, сестра, — промолвил Митридат, который был готов поверить во что угодно, только не в измену своего обожаемого дяди.

Поняв, что своими обвинениями он ничего не добьется, Гергис попросил позволения удалиться.

— Ступай, друг мой, — сказал юный царь.

— Мы ценим твою преданность, — с улыбкой добавила Антиоха. Гаушака отвесил прощальный поклон, пряча неприязнь во взгляде.

* * *

Всю зиму обитатели дворца в Синопе жили ожиданием вестей из осажденного Трапезунта. Слухи оттуда доходили крайне редко и были малоутешительны: в городе царил голод, Мнаситей властвовал в Трапезуйте как тиран, подавляя силой любые попытки горожан завязать переговоры с самозванцем.

От Трапезунта до Синопы по морскому побережью можно было добраться за пять дней, а верхом на коне и вовсе за два дня. Опасная близость войны изводила страхом Митридата-младшего. Если Мнаситей, столь блестящий полководец, не сможет одолеть рвущегося к трону самозванца, то кто тогда сможет его одолеть!

Вдобавок Антиоха раздумала выходить замуж за него, хотя многое позволяла ему в своей спальне.

Свой отказ своенравная девушка объяснила так:

— Еще неизвестно, как все обернется. Вдруг наш старший брат разобьет Мнаситея и захватит Синопу. Тебя, братец, он скорее всего казнит, может и меня казнить, если узнает, что я твоя жена.

— Ты и впрямь веришь, что самозванец — это наш старший брат? — часто задавал Антиохе Митридат-младший один и тот же вопрос.

Ответ Антиохи был неизменным:

— Дядюшка Стефан не мог ошибиться. Да и я сама достаточно общалась с нашим братом до моего отъезда в Диоскуриаду, чтобы убедиться, что это не чужой человек. А утверждение нашей матери — всего лишь попытка избавиться от злоязыкой людской молвы, только и всего.

— И тебе нисколько не жаль меня? — чуть не плача, спрашивал сестру юный царь. — Значит, ты не любишь меня, если так спокойно говоришь о моей смерти от руки родного брата!

— А разве ты пощадишь своего старшего брата, если он попадет в твои руки? — резко парировала Антиоха. — Вы делите не корзину фруктов, а царский трон! Сколько царей умерло, так и не добившись своего, сколько отправилось в Аид, уже сидя на троне, — таких наберется многие сотни за все прошедшие времена в разных частях земли. Везде происходит одно и то же, поверь мне, братец: трон за жизнь и жизнь за трон!..

Весной Синопу переполошил слух о том, что воины «самозванца» ворвались в Трапезунт.

Правда, Мнаситею удалось посадить часть наемников на корабли и отплыть к городу Керасунт. Вскоре и Керасунт оказался в осаде.

Диофант во главе вновь набранного войска выступил на помощь Мнаситею. Вместе с ним отправился Гергис, возглавивший отряд конницы.

Диофанту удалось потеснить войско «самозванца» и соединиться с Мнаситеем. Стычки под Кераеунтом следовали одна за другой.

Наконец воинам Митридата с помощью хитрости удалось проникнуть в Керасунт, где в течение двух дней продолжались отчаянные уличные схватки.

Мнаситей и Диофант, понеся большие потери, все же сумели прорваться под покровом темноты в город Котиору, колонию Синопы в земле тибаренов.

Митридат до конца лета осаждал Котиору, от которой до Синопы было не более трех дней пути.

Осенью в Синопе объявился Гергис во главе горстки всадников, измученных долгой скачкой.

Гергис вошел в царские покои с видом посланца богов, перед которым открываются все двери.

Митридат-младший поднял на вошедшего испуганный взгляд, забыв на время про денежные счета, над которыми он сидел вместе с грамматевсом Дионисием.

— Что хочет передать мне мой верный Мнаситей? — обратился к гаушаке юный царь.

— О царь, твой верный Мнаситей пал в битве, и войско его рассеяно, — нарочито громко и развязно ответил Гергис. — Диофант и его сыновья сдались в плен вместе со всеми синопцами, находившимися в войске Мнаситея. Котиора взята твоим старшим братом и разграблена. Твоя конница почти вся перешла на сторону самозванца. Мне удалось увести всего двадцать всадников. Город Фарнакия открыл перед самозванцем ворота. Что будет дальше — ведают только боги.

Митридат несколько мгновений взирал на Гергиса широко раскрытыми глазами. По его лицу растекалась мертвенная бледность, затем он вскочил и стремглав выбежал из комнаты, столкнувшись в дверях с дядей Стефаном.

На недоумевающий вопрос Стефана: «Что случилось?» Митридат прокричал, убегая:

— Все кончено, дядюшка! Все пропало!..

Антиоха, узнав от брата последние новости, живо созвала служанок и стала собираться в дорогу.

— Я возвращаюсь в Амис к маме, — заявила она Митридату. — Мне кажется, там сейчас самое безопасное место.

— Ты бросаешь меня в самый трудный момент, — стал упрекать сестру Митридат. — Стало быть, твои чувства ко мне, твои ласки и поцелуи были сплошным притворством. Ты совсем не любишь меня! Ты лживая и двуличная, как наша мать!

— Ну что ты раскричался! — набросилась на брата Антиоха. — По-твоему, я должна вверить тебе свою жизнь и все свои надежды? Тебе?!

Да ты о себе-то позаботиться не в состоянии, не то что обо мне. Или ты ожидал, что я с готовностью разделю твою печальную участь? А может, ты полагал, что я возглавлю войско и встану на твою защиту?

Антиоха нервно расхохоталась и оттолкнула Митридата, который хотел в знак примирения обнять ее.

— Время лобзаний прошло, братец, — сказала она. — Насту пило время перемен. Оставь меня, я тороплюсь!

Юный царь ушел от Антиохи, еле сдерживая слезы.

* * *

Город Амис нравился царице Лаодике не меньше Синопы, поэтому она и выбрала его местом своего изгнания. Тихие залы старого дворца, возведенного в городской цитадели еще царем Фарнаком, были хорошо ей знакомы. Лаодика когда-то подолгу жила здесь с мужем, который считал Амис наравне с Синопой столицей своего царства.

С недавних пор Амис стал особенно дорог Лаодике: ведь тут у нее родился Махар, плод ее безумной страсти и пламенной любви.

Мальчик рос здоровым и резвым. Лаодика, не доверяя кормилицам и нянькам, почти все свое время посвящала ребенку, в котором души не чаяла.

Досуг царицы, жившей затворницей, окрашивали лишь всевозможные повседневные заботы и прогулки под пальмами в широком внутреннем дворе. Иногда один местный рыбак, приносивший во дворец свой улов, катал царицу на своей юркой лодчонке вдоль береговых скал. Море и солнце, как в далеком детстве, радовали сердце и взор Лаодики, давая ей отдохновение от печальных дум.

По городу царица ходила в сопровождении служанки и всего одного телохранителя, который приходился сыном тому рыбаку. Именно поэтому Лаодика и приблизила к себе этого юношу.

Горожане повсюду узнавали Лаодику, ее здесь любили и почитали с той поры, как один здешний ваятель создал из мрамора статую Амфитриты, супруги Посейдона, для местного святилища этой богини. Лаодика позировала ваятелю, это бьшо почти двадцать лет назад.

Старый рыбак, дворцовый завсегдатай, с улыбкой, бывало, говорил своим друзьям-рыбакам, что он катает в своей лодке саму Амфитриту.

С возвращением из Диоскуриады Антиохи тихая жизнь Лаодики заметно оживилась.

Дочь приглашала во дворец то фокусников, то гадателей, то какого-нибудь бродячего философа. Она любила петь и танцевать, заставляя мать подыгрывать ей на арфе. Вместе с Антиохой Лаодика стала посещать театр во время праздника Дионисий; царица стала больше читать и меньше задумываться.

Затем Антиоха перебралась в Синопу, не скрывая своего намерения стать женой младшего брата и царицей Понта. Перед самым отъездом изворотливая Антиоха выкрала у матери яд, который Лаодика берегла для себя на тот случай, если ее недруги отнимут у нее Махара, чтобы убить его.

Узнав о внезапной смерти евнуха Гистана, Лаодика лишь молча усмехнулась: «Антиоха действует!»

Царица ожидала, что за этим последует скорая свадьба Антиохи и Митридата-младшего. Однако победы Митридата-старшего и смерть Мнаситея заставили деятельную Антиоху переменить свое решение — она вновь появилась в Амисе.

В первой же беседе с матерью дочь поведала, каким ничтожеством на самом деле оказался ее младший брат.

— Он более годится мне в сыновья, нежели в мужья, — говорила Антиоха. — При малейших трудностях наш Добрячок впадает в отчаяние и закатывает истерики. Ничего, скоро в Синопу вступит истинный правитель!

Вслед за Антиохой перед Лаодикой вскоре предстал сладкоголосый упитанный Стефан.

— Я счастлив лицезреть свою повелительницу, судьба которой всегда занимала мои мысли. Я молил богов, чтобы они даровали тебе, о царица, свое благорасположение. И вот — мои мольбы на конец-то услышаны!

Лаодика снисходительно улыбнулась.

Она сидела на троне, подле которого стояла ее небольшая свита. Все те, кто добровольно последовал за ней в Амис. В основном это были люди незнатные.

Все они были известны Стефану.

Вот стоит сириец Андротион из Антиохии, любимый врач царицы. Подле него — предсказатель Фидон, хмурый, как сыч. Рядом с ними — щегольски одетый дворецкий Зосим, тоже сириец. Тут же вольноотпущенник Зоил, личный гонец царицы. И другой вольноотпущенник Главк, личный писец царицы. Оба тоже были родом из Сирии.

— Я совсем не ожидала увидеть тебя здесь, Стефан, — сказала Лаодика. — Насколько мне известно, ты занимал место покойного Гистана, весьма почетное место. Неужели мой сын не оценил тебя по достоинству, что ты покинул Синопу и прибыл ко мне? Ты с жалобой, друг мой, или по делу?

— Я с мольбой к тебе, о царица! — воскликнул Стефан, прижав руки к груди: он был мастером театральных жестов. — Прими меня в свою свиту, позволь служить тебе, как прежде. Твой младший сын не прислушивается к моим советам, а я предлагал ему примириться со своим старшим братом. Он отпугнул меня своим безрассудством, о царица. И вот я здесь.

— Что ж, Стефан, — промолвила Лаодика, слегка поведя плечом под тонкой накидкой, — если хочешь, можешь остаться в Амисе. Только я не знаю, какую должность тебе дать, какое дело поручить… Мои верные слуги умело распределили между собой все заботы и обязанности.

— О царица, — расплылся в широкой улыбке Стефан, — я готов быть твоим опахалоносцем, лишь бы находиться рядом с тобой.

Лаодика удивленно приподняла брови.

— Что я слышу, Стефан? Ты хочешь стать вровень с моими рабами?! Ведь ты же царского рода!

— У столь богоподобной царицы и человеку царского рода не зазорно служить опахалоносцем, — не задумываясь, ответил Стефан.

Лаодика милостиво кивнула головой в диадеме.

— Хорошо, Стефан. Твое желание льстит мне. Зосим, выдай Стефану самое красивое опахало и обучи его с ним обращаться. Дворецкий выступил вперед и покорно склонил голову.

При этом лукавый сириец украдкой бросил насмешливый взгляд на Стефана, говорящий: «До чего ты докатился, приятель!» Зосим был близко знаком со Стефаном и мог позволить себе такую вольность.

Еще через несколько дней в Амисе появился грамматевс Дионисий. Он долго слонялся возле царского дворца, покуда стража не привела его к Лаодике.

Царица разговаривала с Дионисием у колонн дворцового портика: она вышла на прогулку.

— Полагаю, Дионисий, ты не задержишь меня надолго, — сказала Лаодика. — Говори, зачем пожаловал.

— Взываю к твоему милосердию, царица, — умоляюще заговорил грамматевс. — Спаси меня от гнева твоего старшего сына. Он убьет меня, когда узнает, что я служил его младшему брату.

— А ты разве больше не служишь ему?

— Нет, я бежал из Синопы.

— Но почему ко мне?

— О царица, всем известно, как твой старший сын любит и уважает тебя.

— Ну и причем здесь ты?

— Митридат будет милостив ко мне, увидев, что я верно служу тебе, моя госпожа.

— А разве это так?

— С этой минуты я готов за тебя хоть в огонь, моя царица! — воскликнул Дионисий и припал к ногам Лаодики.

— Ладно, Дионисий, не гни спину, — усмехнулась Лаодика. — Будешь моим ковроносцем.

Царица, сопровождаемая служанкой и телохранителем, стала не спеша спускаться вниз по ступеням к дорожке, ведущей в сад.

— Благодарю тебя, моя госпожа! — выкрикивал ей вслед обра дованный Дионисий. — Ты благороднейшая из женщин и прекраснейшая из цариц!

«Глупец! — удаляясь, подумала Лаодика. — Можно подумать, я назначила его сатрапом».

Больше всех Лаодику изумил Гергис, который пожаловал к ней в сопровождении целой свиты бывших слуг и телохранителей ее младшего сына.

— Кто же остался в Синопе с царем Митридатом? — спросила изумленная царица у Гергиса.

— С ним… пока еще с ним его сестры Ниса и Роксана, их служанки, несколько евнухов и рабов, кто-то из стражи, — охотно перечислил гяушака. — Да, чуть не забыл, во дворце с Митридатом Живет также вдова Мнаситея и ее слуги.

— А ты, Гергис?.. Почему ты оставил царя Митридата? Я помню, в свое время ты охотно возвел его на трон.

— О чем сожалею сейчас, — тотчас произнес Гергис, словно знал заранее, что скажет ему Лаодика. — Твой старший сын, царица, по праву должен занять трон Понтийского царства. Тем более, как выясняется, никакой он не самозванец.

— И ты, послужив моему младшему сыну, теперь возымел желание послужить моему старшему. Так? — В голосе царицы слышалась неприкрытая издевка, что однако не смутило непроницаемого гаушаку.

— Вообще-то у меня сильное желание служить тебе, царица, — с легким поклоном промолвил Гергис, смиренно добавив: — Или хотя бы быть тебе полезным.

— Полетели мухи с дерьма на мед! — проворчал себе под нос острый на язык дворецкий.

Его услышали многие, в том числе и Гергис. Услышала Зосима и Лаодика, но не показала вида.

— У меня заболел старший конюх, — обратилась к Гергису царица, — могу поставить тебя на его место. Я слышала, ты неплохо разбираешься в лошадях.

— Еще лучше я разбираюсь в людях, — с неким намеком сказал Гергис. — Позволь мне, как и раньше, быть твоим вездесущим «ухом» и «оком», царица. Я стремлюсь не к выгоде, но к тому, чтобы приносить тебе ощутимую пользу, прошу понять меня правильно.

Лаодика знала, что, говоря так, Гергис не кривит душой. Он много лет занимался ремеслом главного подглядывателя и подслушивателя и сравниться с ним на этом поприще, пожалуй, не сможет никто.

— Хорошо, Гергис, — согласилась Лаодика, — оставайся и впредь гаушакой. В конце концов, в каждом доме не обходится без помойного ведра. А слуг и воинов, которых ты привел с собой, мой дворецкий распределит так, чтобы каждый был на своем месте.

В душе Лаодики все больше росла уверенность, что скоро она опять станет полноправной царицей, отстранив от власти младшего сына и посадив на трон любимого старшего. Кто знает, может, рожденный ею мальчик соединит их законным браком: ее и Митридата-старшего. Страстная любовь к родному чаду все так же пылала у нее в сердце. А молва… Молва после всего перенесенного была ей не страшна.

* * *

И вот наступил день, которого Лаодика ждала с трепетной радостью и вместе с тем с какой-то непонятной тревогой. Войско ее старшего сына подступило к Амису.

В ранней предрассветной мгле серого зимнего утра конные и пешие отряды растянувшегося змеей войска заполнили дорогу, ведущую к Амису с юго-востока. За городские стены долетал рев верблюдов и ржание степных коней; громыхали по камням повозки обоза.

Там, откуда двигалось грозное воинство, вздымали свои вершины седые горы Париадра, над которыми уже показался краешек восходящего солнца.

Смятение, наполнившее дверец, подняло с постели и царицу Лаодику.

Она взошла на башню цитадели прямо под пронизывающее дыхание северо-западного ветра. С высоты ей открылись поля и рощи, белые домики далеких усадеб, разбросанные по всей равнине. Ветер трепал Лаодике волосы и края плаща, но она не чувствовала холода, вглядываясь в ощетинившуюся копьями пехоту, в идущую на рысях конницу, более похожую отсюда, с высоты, на быстротекущую рыже-бурую реку, вышедшую из берегов.

Наконец она увидела всадника на белом коне, которого сопровождали около десятка конников. При его появлении по плотным воинским колоннам прокатывался приветственный клич. Это был ОН!

Глава девятнадцатая. КРОВАВЫЙ ПИР

Лаодика столь тщательно готовилась к долгожданной встрече с сыном, что вконец измучила прислуживающих ей рабынь. То ее не устраивали уложенные завитые локоны, то тени для век казались тусклыми, и она требовала найти другие, поярче. Царица перебрала все свои наряды, не зная, что надеть, чтобы выглядеть стройнее. Она только сейчас с ужасом обнаружила, что располнела больше, чем ей казалось. Из-за этого самые любимые платья теперь были узки.

Служанки, как могли, успокаивали свою госпожу, предлагая ей всевозможные ухищрения, чтобы скрыть полноту. Они, кажется, не понимали, что царица желает понравиться не сыну, но мужу и любовнику.

Наконец Лаодика нашла выход. Она решила надеть тот самый пеплос, в котором Митридат видел ее на празднике Диониса в Синопе. «Боги! Как давно это было!..»

Лаодика была уже почти готова, когда к ней вбежала Антиоха, роскошно одетая и благоухающая благовониями.

— Мама, ты скоро? — нетерпеливо спросила дочь. — Зря ты надела этот пеплос, у него такой унылый цвет! Ну да ладно, пора идти. Слуги сообщили мне, что Митридат и его военачальники уже спешиваются у входа во дворец. Вот-вот они будут здесь!

Лаодика, огорченная замечанием дочери, даже забыла припудрить себе щеки. Она раздраженно прикрикнула на служанку, укладывающую ожерелья из крупных жемчужин у нее на груди, последний раз взглянула на себя в зеркало и поспешила за Антиохой, нетерпеливо ожидающей ее в дверях гинекея.

По пути в тронный зал Лаодика украдкой бросала завистливые взгляды на Антиоху. Как она стройная! Сколько в ней грации! И как идет дочери дорийская прическа! Может, и ей следовало сделать такую же?.. Нет, что ни говори, а молодость не заменят ни ожерелья, ни румяна, ни белила…

Садясь на трон из слоновой кости, Лаодика пропустила мимо ужей восторженные замечания относительно ее красоты из уст дворецкого. Не обратила внимания на комплименты Стефана, стоящего позади трона с опахалом в руках, и Дионисия, раскатывающего ковер перед троном, сочтя это грубой лестью.

Антиоха устроилась рядом с матерью на стуле без спинки.

Стефан, обмахивающий царицу опахалом из страусиных перьев, стал обмахивать и ее.

Свита царицы расположилась по бокам от трона.

Все пребывали в нетерпеливом ожидании; о чем-то шептались Гергис с Дионисием.

Наконец двери в зал распахнулись и Лаодика увидела Митридата. На нем был панцирь из воловьей кожи, на ногах бронзовые поножи, на плечах красный плащ, у пояса висел меч. Он шел к ней через зал уверенной поступью победителя. Пышные золотистые кудри обрамляли мужественное загорелое лицо с орлиным носом. Солнечные лучи отражались в голубых глазах, устремленных на нее.

Позади Митридата шли еще какие-то воины в шлемах и панцирях, но Лаодика видела только сына. Как он возмужал! Неудивительно, ведь ему уже двадцать один год. А вот ей уже сорок четыре…

Остановившись в нескольких шагах от трона, Митридат отвесил матери поклон. Вместе с ним поклонилась и вся его вооруженная свита.

После приветственных слов Митридата Лаодика не выдержала, вскочила с трона и прижала сына к себе. Ее душили слезы.

Помпезной встречи не получилось: Лаодика просто увела Митридата в свои покои, оставив приближенных в легком замешательстве.

Антиоха нервно кусала пунцовые губы: брат даже не обратил на нее внимание! А она-то старалась, чтобы понравиться ему!

Однако предаваться отчаянию было не в характере Антиохи. Сев на трон, она громко объявила:

— Ввиду того, что царица недомогает, ее заменит царская дочь. Разговаривать с вами буду я.

Военачальники Митридата нисколько не огорчились такой замене и охотно поклонились Аитиохе. В отличие от своего предводителя на них произвела впечатление дивная красота девушки.

* * *

Оставшись наедине, мать и сын дали волю чувствам, наслаждаясь объятиями и поцелуями. Их лобзания, поначалу суетливые и неумелые, становились все смелее и жарче. Соединив наконец уста, как в незабвенную пору тайных встреч, любовники дали волю нетерпеливым рукам, возбуждая друг друга самыми смелыми прикосновениями.

Ничего не видя и не соображая, мать и сын продолжили предаваться сладострастию с такой дикой жадностью, с какой изголодавшийся набрасывается на пищу.

Лаодика едва не лишилась сознания от блаженства, чувствуя изнутри накатывающиеся сладостные волны. Нет, она принадлежала сейчас не сыну и не любовнику, но богу любви!

Царица пришла в себя от громких протяжных стонов, которые вырвались из груди Митридата. Сын повалился рядом с ней на ковер, вспотевший и опустошенный.

Лаодика блаженно закрыла глаза, но тут же открыла их, услышав звук открывающейся двери и торопливый топот ног. Прямо над собой царица увидела встревоженное лицо Тирибаза и обнаженный меч у него в руке.

— Митридат, ты жив? — окликнул военачальник ее сына. Поскольку Митридат не отозвался, Тирибаз преклонил колено и тряхнул его за голое плечо.

— Ты невредим? — вновь спросил он.

— О боги! — простонал Митридат, приподнимаясь на локте и прикрывая неловким движением наготу матери. — Мне надоела твоя опека, Тирибаз! Я невредим и прекрасно себя чувствую. Ты успокоился теперь?

— Вполне, — невозмутимо ответил Тирибаз, убирая меч в ножны. — Развлекайтесь дальше, я ухожу.

Стараясь ступать бесшумно, Тирибаз удалился.

— Извини его, — прошептал Митридат, ткнувшись носом в материнскую щеку. — У Тирибаза один недостаток — он никому не доверяет.

— По-моему, это величайшее достоинство, — заметила Лаодика. — Такой друг и телохранитель поистине бесценен, невзирая на ту бесцеремонность, с какой он исполняет свой долг. — Царица улыбнулась и добавила: — Я велю поставить в свою спальню еще одно ложе… для Тирибаза. Хочешь взглянуть на мою спальню, вернее, на нашу спальню?

— Хочу, — ответил Митридат, — но сначала я хотел бы увидеть своего сына.

Махара привела за руку пожилая служанка.

Мальчика, по-видимому, подняли с постели, так как он выглядел заспанным и недовольно тер глаза кулачком.

Увидев мать, малыш подбежал к ней и обнял ее колени.

Сидевшая на стуле Лаодика указала пальцем на сидевшего напротив Митридата.

— Посмотри, сынок, это твой отец.

Застывшая у дверей служанка умильно улыбалась, глядя, как Митридат берет малыша на руки, целует его.

Ребенок серьезными глазами глядел на мускулистого рослого воина с золотистой вьющейся шевелюрой, который подбрасывал его на руках.

— Осторожнее! — беспокоилась Лаодика. — Не испугай его.

— Мой сын ничего не должен бояться, — смеясь, говорил ей Митридат. — Он и не думает плакать. Гляди, какой он невозмутимый! Сколько ему лет?

Лаодика молча показала два пальца и негромко добавила:

— И два месяца.

— Ты останешься у нас? — наконец вымолвил мальчик, обхватив ручонками крепкую отцовскую шею.

— Да, — кивнул сыну Митридат.

— Насовсем? — уточнил ребенок.

— Насовсем.

После этого детское личико впервые озарилось улыбкой, счастливой улыбкой ребенка, не ожидавшего, что у него такой красивый и молодой отец.

* * *

Ночью, нежась в мягкой постели, мать и сын делились пережитым за почти трехлетнюю разлуку, задавая друг другу множество вопросов.

— Я слышала, Статира родила тебе дочь?

— Да. Апаму.

— Теперь у тебя есть сын и дочь, рожденные от матери и сестры. — Царица печально вздохнула. — Все это чудовищно, конечно. Хочется надеяться, что Судьба будет милостива к этим детям, зачатым в кровосмесительных браках.

— У меня есть еще одна дочь от другой жены, — признался Митридат. — Эта женщина — дочь Маргуша, царя скифинов. Ее зовут Олдуз. Дочь очень похожа на нее. Я дал ей имя Орсабарис. Вернее, так пожелала назвать девочку Олдуз.

— Она, наверно, своенравна, эта Олдуз? — спросила Лаодика.

— Этого у нее не отнимешь, — усмехнулся Митридат. — Зато Олдуз прекрасно ездит верхом и бьет из лука. А ее приданое — пять тысяч всадников — очень мне пригодилось в моих походах.

Лаодика помолчала, потом спросила:

— А кем буду я, Митридат? Твоей женой или наложницей? Роль матери мне уже как-то не подходит, не находишь?

— Ты будешь моей женой, причем самой любимой, — без раздумий ответил Митридат.

— Отрадно слышать, — прошептала Лаодика, прижимаясь к сыну. — О Гера, как далеко я зашла! Не осуждай и не казни меня за это, о светлоокая супруга Зевса.

— Не тревожься, моя любимая. — Митридат провел ладонью по волосам матери. — Я теперь властелин Понта и могу делать, что захочу.

— Как ты поступишь со своим младшим братом?

— Я не причиню ему вреда, обещаю. Кстати, где он?

— Он здесь, во дворце. Прячется. Боится твоего гнева. После твоих побед его все бросили: Стефан, Дионисий, Гергис и бежали ко мне в Амис. Пришлось и нашему Добрячку перебираться ко мне под крыло.

Лаодика засмеялась.

— Я, пожалуй, оставлю его в Амисе, только приставлю к нему верных людей, — после краткого раздумья сказал Митридат. — Ты не против?

— Ты — царь, мой милый. Твоя воля — закон. В том числе и для меня.

Лаодика придвинулась к сыну, прикосновениями рук вновь призывая его к соитию. После стольких лет вынужденного воздержания в ней опять проснулась ненасытная жрица любви.

Митридат-младший предстал перед своим братом, трясясь от страха. Он бубнил что-то про то, будто его против его воли сделали царем и что он с радостью избавляется от царской диадемы.

— Полно, брат. Я не держу зла на тебя. Митридат-старший обнял своего брата-тезку и усадил рядом с собой.

Находившаяся при этом Лаодика лучезарно улыбнулась и сказала:

— Ваш отец оставил вам обширное царство, дети мои. Вам обоим хватит дел и забот для того, чтобы сделать Понт процветающим. Первый шаг к этому — прекращение вражды между вами.

— Мать мудро говорит, — произнес Митридат-старший, протянув брату руку. — Давай же поклянемся при ней в вечной дружбе. Что может быть прекраснее такого союза между двумя братьями!

Митридат-младший охотно согласился с этим.

Он без колебаний произнес нужную клятву и долго тряс руку старшего брата. В его лице не было ничего, кроме радости, что все так счастливо для него разрешилось.

В тот же день Лаодика устроила во дворце пиршество в ознаменование примирения своих сыновей.

Кроме знатных граждан Амиса на пир были также приглашены военачальники из войска Митридата.

Столы были накрыты в тронном зале, стены которого были расписаны в греческом стиле сценами из Троянской войны, а мозаика на полу была выложена разноцветными камешками в виде цветов и виноградных лоз.

На фоне строгих греческих гиматиев одеяния скифинов, штаны и короткие замшевые куртки с нашитыми на них серебряными бляхами выглядели немного чудаковато. Длиннополые кафтаны персов поражали яркостью расцветок и широкими в сборку рукавами.

Каждый стол был рассчитан на трех пирующих; столы были расставлены по обе стороны зала.

Три стола стояли на небольшом возвышении, там, где обычно стоит царский трон, но сейчас его не было. За центральным столом восседала Лаодика и оба ее сына. За одним из боковых столов сидела Антиоха и с нею военачальник Диофант и дядюшка Стефан. За другим — Сузамитра, Фрада и Артаксар. Таким образом, все занимающие места на возвышении были царского рода.

Антиоха была в длинной столе вишневого цвета с вызывающе открытыми плечами и полуобнаженной грудью. Столь же вызывающе она накрасила губы и подвела зелеными тенями глаза. Благодаря алебастровому порошку ее лицо выглядело бледным. Это только подчеркивало синеву ее глаз и яркость напомаженных губ.

Девушка ревниво поглядывала туда, где сидели и о чем-то шептались ее мать и старший брат.

Стефан, отчаявшись разговорить замкнутую Антиоху, завел беседу с Диофантом, который охотно ее поддержал. Оба были людьми образованными и достаточно остроумными, поэтому легко нашли общий язык.

На царице было облегающее египетское платье из белого виссона. Золотые браслеты украшали ее руки от кисти до плеча, на груди лежали яхонтовые и лазуритовые ожерелья. Голову Лаодики покрывал пышный черный парик, какие носили знатные египтянки. Поверх парика была надета диадема из тончайших золотых пластинок с мизинец шириной, спереди диадема была украшена головой сокола.

Золотая птичья головка находилась как раз посередине лба царицы на одной линии с носом. Эта, казалось бы, столь незначительная деталь придавала лицу Лаодики в обрамлении иссиня-черных волос какое-то благородное очарование.

Антиоха злилась на мать за ее умение всегда выглядеть необычайно привлекательной и моложавой. Вот и сейчас, видя, что греческий пеплос не красит ее, как прежде, она раздобыла где-то наряд египтянки вместе с париком и украшениями. Белый цвет, как известно, скрашивает полноту, тому же способствует густой парик, ровно подстриженный у самых плеч. Особенно злила Антиоху золотая диадема с соколом.

«Даже мне не показала ее, хотя я заходила к ней перед выходом на пир! — негодовала Антиоха. — И чем это они так увлечены с Митридатом?»

Дело было в следующем.

Митридат снял с себя плащ, поскольку в зале от множества людей и курящихся в жаровнях благовоний было довольно душно. Лаодика увидела у него под плащом пояс с мечом.

— Ты что же, мне не доверяешь? — шепнула сыну царица, сделав изумленное лицо.

— Это Тирибаз принудил меня взять меч, — прошептал в ответ Митридат с виноватой улыбкой. — Не сердись.

— Я постараюсь, — чуть слышно промолвила царица и под столом ущипнула сына за ногу. — Может, следовало посадить твоего Тирибаза с нами за стол? Ты скажи, если я сделала что-то не так. — И царица ущипнула сына еще раз.

Митридат-младший был слегка чем-то озабочен и беспокойно поглядывал по сторонам. На вопросы матери, чем он встревожен, тот твердил, что с ним ничего не происходит, просто он разглядывает зал и гостей.

Но, если приглядеться, можно было заметить, что сидящий в зале Гергис — за одним столом с Дионисием — раза два ободряюще подмигнул младшему сыну Лаодики.

Первая смена блюд, объявленная дворецким, состояла из рыбы и прочих морских продуктов, столь любимых эллинами.

Скифины, более привычные к мясной и молочной пище, с очень подозрительным видом пробовали крабов и устриц, неумело выковыривали из зубов рыбьи кости. Иные, попробовав морскую капусту, тут же выплевывали ее изо рта, морщась и ругая эллинов, дающих им «лошадиную еду».

Глядя на варваров, ничего не смыслящих в изысканных кушаньях, знатные амисены лишь презрительно усмехались да перебрасывались негромкими колкими замечаниями.

Чтобы развлечь гостей, в пиршественный покой пришли музыканты и танцовщицы в греческих хитонах с волосами, убранными сзади в хвосты. Начались танцы под мелодичные переборы арф и кифар, под переливы флейт и свирелей.

Скифины, забыв про еду, таращились на изгибающихся в танце юных дев, на их гибкие руки и стройные ноги, мелькающие в разрезах хитонов. Некоторые из скифинов, восхищенные танцем, бросали танцовщицам золотые перстни, полагая, что девушки будут их подбирать и благодарить за такое проявление внимания. Но танцовщицы, к удивлению и разочарованию скифинских вождей, проявивших щедрость, протанцевав несколько танцев, тотчас покинули зал, не подняв с полу ни один из брошенных подарков.

Вошедший дворецкий объявил вторую смену блюд.

Расторопные слуги унесли рыбные объедки и поставили на столы блюда с дымящейся бараниной только что из котла, зажаренные на вертеле окорока быков. Все это было приправлено душистой зеленью. Виночерпии принялись разливать гостям виноградное вино.

В зале произошло заметное оживление. Персы и скифины с большим аппетитом набросились на жаркое и ароматный хмельной напиток бога Диониса. У скифинов, как и у персов, на поясе висели акинаки, которые они пустили в ход, разрезая ими жареные туши.

И опять жадность варваров произвела на греческих вельмож отталкивающее впечатление, о чем можно было судить по кривым ухмылкам и перешептываниям.

Митридат все замечал и хмурил светлые брови.

С этими грубыми людьми он прошел через многие битвы и лишения, а что сделали эти утонченные эллины, чтобы помочь ему — законному наследнику! — вернуть отцовский трон?

— Сколько надменности и спеси на лицах у амисенов, — процедил сквозь зубы Митридат, — можно подумать, они служат образчиком вкуса для всего мира!

— Эллины действительно служат образчиком вкуса для всей Ойкумены, сын мой, — мягко промолвила Лаодика. — Не только персы, фригийцы, сирийцы и египтяне многому научились у них, но даже македонцы и римляне. И те, и другие, покорив Элладу, тем не менее вынуждены были признать культурное превосходство эллинского народа.

— Может, эллины и в постели превосходят нас, персов? — обратился к матери Митридат, нарочно делая акцент на последнем слове.

Лаодика поняла, что сын желает задеть ее за живое, но не показала вида.

— Этого утверждать не могу, — сказала царица примирительным тоном, — ибо у эллинов, в отличие от персов, нет многоженства.

— Они также не спят с матерями, дочерьми и сестрами — эти высокоморальные эллины, — язвительно усмехнулся Митридат которому в словах матери послышался упрек. — Однако царь Эдип, как известно, был эллином и даже фиванским царем!

Митридат-младший слушал взаимные колкости матери и брата, искоса хмуро поглядывая на них. Он с самого начала приналег на вино, к которому уже успел пристраститься, и теперь царский виночерпий еле успевал наполнять своим черпаком его чашу.

Неожиданно по знаку дворецкого на середину зала выбежали жонглеры и акробаты: четверо юношей и девушка в коротком голубом хитоне.

Сначала девушка грациозно ходила по канату, натянутому между двумя треногами на высоте человеческого роста. Под громкие аплодисменты она стояла на канате на одной ноге, одновременно жонглируя сначала яблоками, затем острыми ножами.

Юноши показывали свое мастерство, делая высокие прыжки и сальто в воздухе, ходили на руках, выстраивали пирамиду.

В довершение всего ловкачи установили деревянный щит с намалеванными на нем разноцветными кругами так, чтобы его всем было видно, и принялись кидать ножи в цель одной и двумя руками, с разворота и в прыжке друг через друга.

Это зрелище так раззадорило скифинов, что двое из них выскочили из-за столов с намерением продемонстрировать гостям, что и они кое-что умеют. Царь Маргуш, уже изрядно захмелевший, развязными репликами подзадоривал своих смельчаков.

Оба скифина умело обращалась с ножами, но все же не все их броски были безупречно точны, что неимоверно расстроило их соплеменников.

Зато когда девушка в голубом хитоне стала попадать стрелами в яблоки, которые ее помощники поочередно подбрасывали высоко вверх, среди скифинов прокатился громкий хохот. Этим детям степей, с малых лет не расстающихся с луком, такая стрельба показалась самым заурядным зрелищем, словно при них подоили корову или взнуздали коня.

— У нас в кочевьях любой ребенок может так стрелять и даже лучше, — насмешливо проговорил Маргуш. — Эй, дайте-ка мне лук! Я покажу вам настоящую меткость!

Выйдя на середину зала с луком и стрелой в руках, Маргуш велел одному из своих воинов стать у закрытой двери, наложив на нее ладонь с растопыренными пальцами. Скифин повиновался без всякого страха. В зале водворилась напряженная тишина.

С поразительной быстротой и легкостью царь скифинов выпустил из лука три стрелы. Все три вонзились в кипарисовую дверь точно между пальцами живой мишени.

Скифины разразились громкими криками, приветствуя своего царя. По залу прокатился вздох восхищения.

Один из акробатов выдернул стрелы из двери и сунул их в колчан, висевший у Маргуша на боку.

— А теперь кто не побоится стать лицом ко мне с яблоком на голове? — обратился к залу самодовольный Маргуш.

Гости переглядывались между собой.

Хотя все имели возможность убедиться в поразительной меткости царя скифинов, желающих пощекотать себе нервы не было.

Внезапно со своего места быстро поднялась царица Лаодика и вышла из-за стола, вырвав руку из руки старшего сына, желавшего удержать ее. Его умоляющий возглас также не остановил царицу, которая уверенными шагами пересекла зал и встала к двери спиной. Ее лицо было спокойно, когда воин-скифин водрузил ей на макушку небольшое румяное яблоко.

Все сидящие за столами замерли, когда Маргуш поднял лук. Он долго целился, перед тем как натянуть тетиву. Его лицо словно окаменело, в темных прищуренных глазах появилось хищное выражение.

Вот оперение наложенной на тетиву стрелы медленно двинулось к плечу стрелка, повинуясь усилию могучей руки.

Напряжение в зале достигло предела.

Царица, прекрасная и невозмутимая, стояла неподвижно с яблоком на голове на виду у всех.

Маргуш натянул лук до конца, когда вдруг раздался вскрик, жалобный, протестующий возглас:

— Не стреляй, заклинаю!..

Это был голос Митридата-младшего: у бедняги не выдержали нервы.

Маргуш оглянулся.

В этот миг тетива сорвалась с его пальцев, и стрела с коротким резким свистом, пролетев расстояние в сорок шагов, пробила шею царицы, пригвоздив ее к двери.

В зале началось смятение.

Дворецкий и слуги бросились к Лаодике, которая с хрипением ловила воздух ртом, схватившись обеими руками за поразившую ее стрелу.

Злополучное яблоко, скатившись с головы царицы, попало кому-то под ноги и было раздавлено.

Когда Митридат-старший, расталкивая всех подряд, пробился к матери, стрелу из нее уже извлекли. Над несчастной хлопотал Андротион, пытаясь остановить кровь.

Митридат, упав на колени, схватил мать за кисти рук. Они были холодны как лед. В лице у царицы не было ни кровинки, зато из шеи кровь текла неудержимым потоком.

— Милая моя… — бормотал Митридат, дрожа от отчаяния.

— Потерпи. Сейчас Андротион спасет тебя. Ну же, Андротион!

Врач торопливо рвал на ленты какое-то покрывало, приказывал кому-то поддерживать голову Лаодики.

А вокруг плотным кольцом стояли потрясенные гости и приближенные царицы. Множество глаз с тревогой и состраданием взирали на то, как врач борется за жизнь своей госпожи.

Андротион еще не закончил делать перевязку, когда по телу Лаодики вдруг прошла судорога, затем другая.

Царица попыталась что-то вымолвить склонившемуся над ней сыну и не могла, лишь беззвучно шевелила губами.

Митридат наклонился к самому лицу матери и разобрал еле слышное:

— Люблю…

— Пустое дело, — проворчал Андротион. — Она умирает.

— Замолчи! — рявкнул на него Митридат. — Ты спасешь ее! Я приказываю тебе, иначе…

— Все, — опустив окровавленные руки, печально произнес врач. — Она умерла.

— Нет! Не может быть, — растерянно молвил Митридат, глядя в открытые глаза матери. — Она жива. Она же смотрит на меня.

Андротион тяжело вздохнул.

— Смотрит, но не видит.

Митридат окликнул мать, потряс ее за руки, за плечи. Лаодика не подавала признаков жизни.

Ее большие глаза, устремленные на сына, еще хранили выражение нежности, но взгляд был неподвижен и пуст.

Леденящий холод закрался в душу Митридата, его сердце было готово разорваться от горя, а разум не желал осознать и принять случившееся.

Вот перед ним лежит его мать, красивейшая из женщин. И она — мертва! Только что была жива и жизнерадостна, и вот — ее нет. Умерла!

Горячие слезы полились из глаз Митридата. Ему казалось, что он остался один на всем свете, что он потерял не только мать, но и любовь, и счастье, и все надежды. Митридат стонал и бил себя по голове, неудержимые рыдания сотрясали ему плечи. Мир казался ему жестоким, судьба — несправедливой, а люди — сборищем изменников и негодяев. Никто не смог спасти его мать, его любовь!

Митридат вскинул голову и увидел стоящих подле него Андротиона, Стефана, Тирибаза и Сузамитру. Стефан утирал слезы пухлым кулаком.

Людской круг, собравшийся вокруг умирающей царицы, распался на несколько отдельных групп. Только эти четверо остались стоять там, где стояли.

Гости приглушенными голосами обсуждали случившееся, искоса поглядывая на сидевшего в стороне с подавленным видом царя скифинов. У его ног лежал злосчастный лук и колчан со стрелами. Акробаты, уходя, не посмели забрать его с собой.

— Андротиона казнить! — резко выпрямляясь, сказал Митридат сдавленным от слез голосом.

Врач побледнел.

Стефан перестал плакать и опасливо отодвинулся от сирийца. По знаку Тирибаза два персидских воина схватили Андротиона и поволокли к выходу.

Возле Митридата оказался Гергис.

— Повелитель, это несправедливо, — промолвил он, почтительно прижав ладонь к груди. — Врач не виноват, что…

— Тирибаз, этому отрубить голову. Немедля! — Митридат ткнул пальцем в Гергиса. — Моих телохранителей сюда!

Гости, пораженные внезапной жестокостью Митридата, затихли, никто из них не посмел сказать ни слова в защиту Гергиса.

Лишь Дионисий бросил Гергису, уводимому стражей, ободряющую фразу:

— Крепись, друг! Если перед царем ты виноват, то перед богами чист.

Митридат живо обернулся на реплику Дионисия.

— Этого тоже укоротить на голову!

Стража набросилась на Дионисия и потащила его вслед за Гергисом.

Потемневшими от горя глазами Митридат искал младшего брата, но того нигде не было видно.

Митридат велел Артаксару разыскать его, а Сузамитре — проследить, чтобы ни один человек не ускользнул из дворца. К Митридату приблизился Маргуш.

— Сын мой, не я, но злой рок направил стрелу из моего лука, оборвавшую жизнь твоей матери, — промолвил царь скифинов, виновато опустив глаза. — Я скорблю вместе с тобой. Мне безумно жаль твою мать; такая красивая женщина… Я бы ни за что не промахнулся, если бы…

Митридат не стал дослушивать своего тестя, коротко повелев Тирибазу:

— Скифинов перебить! Всех, что были на пире.

— И Маргуша? — спросил изумленный Тирибаз.

— Его в первую очередь! — рявкнул Митридат прямо в лицо Тирибазу.

Знатные амисены и дворцовые слуги, забившись по углам, со страхом взирали на разыгравшееся побоище. Персы безжалостно рубили мечами мечущихся по залу скифинов, закалывали их дротиками среди перевернутых столов и разбросанной серебряной посуды. Дольше всех защищался Маргуш, но в конце концов и его подняли на копья.

Антиоха, спрятавшись за портьерой, видела, как Фрада выволок из-под стола Митридата-младшего, со слезами умолявшего о пощаде.

В зале было полно персидских воинов, которые добивали раненых скифинов, снимали с убитых дорогие пояса и ожерелья. Стоял шум и гам, поэтому мольбы Митридата были услышаны только Фрадой да еще Тирибазом, который оказался неподалеку.

Тирибаз подошел поближе и кивком головы велел Фраде прикончить юношу.

Фрада без колебаний вонзил свой короткий меч несчастному под левую лопатку.

От такого зрелища у Антиохи едва не подкосились ноги, а сердце бешено забилось в груди. Нет, ей лучше не выходить отсюда! Митридату показали бездыханное тело брата.

— Видимо, в сумятице он угодил под руку какому-то скифину, и тот убил его, — не моргнув глазом, солгал Тирибаз. — Это Фрада наткнулся на него.

— Поделом, — процедил сквозь зубы Митридат, толкнув носком сапога мертвую голову брата с выражением мольбы на лице. — Я убил бы его сам, если б знал, что может произойти сегодня.

Царицу Лаодику и ее младшего сына погребли в Синопе.

Останки Митридата-младшего после сожжения по эллинскому обычаю были собраны в урну и замурованы в царском могильнике, где уже покоился прах его отца, дяди и деда, знаменитого царя Фарнака.

Тело Лаодики по воле ее старшего сына было забальзамировано и положено в специально выстроенном склепе, имевшем потайной вход. Последнее пристанище царицы день и ночь стерегла от грабителей надежная стража.

Воцарение Митридата, ставшего шестым правителем Понта с таким именем, ознаменовалось еще двумя смертями.

В Амисе сразу после кровавого пиршества бросилась на меч Олдуз, не простя мужу убийства своего отца. В Синопе покончила с собой дочь Багофана и вдова Мнаситея, едва войско Митридата вступило в город.

Был 111 год до нашей эры.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая. СМЕРТЬ АНТИОХИ

Прошло три года.

… По ночам в темнице было довольно зябко, днем стояла духота. От каменных стен и грязного пола исходил неприятный затхлый запах непроветриваемого жилища. К этому также примешивался тяжелый смрад человеческих нечистот и застоявшейся воды из расположенной поблизости сливной ямы.

Ничто так сильно не действовало на брезгливую Антиоху, как этот постоянный зловонный дух, стоящий в подземелье. Казалось, им была пропитана одежда тюремных стражей и рабов-служителей, которые приносили узникам еду дважды в день.

Первые несколько суток заточения показались Антиохе сплошным кошмаром. Низвергнутая из чистоты и роскоши в грязь, вонь и сплошные неудобства, когда даже вдыхаемый ею воздух вызывал у нее тошноту и головокружение, она испытала все оттенки отчаяния, пребывая в одиночестве в мрачном полутемном застенке.

Вскоре, однако, природная стойкость взяла верх в Антиохе, и мысли ее перестроились с неприятия омерзительной окружающей обстановки на то, как бы ей поскорее выбраться отсюда.

Беда заключалась в том, что тот, кто упрятал Антиоху сюда, никак не реагировал на ее униженные мольбы о пощаде, а угрожать она не смела. Сидя за толстыми стенами темницы, она не знала, могут ли ее друзья помочь ей, имеют ли они такое намерение и, вообще, живы ли они?

Возвращение Митридата, ее брата и супруга, после двухлетнего отсутствия в Синопу стало для Антиохи полной неожиданностью. Ранее до нее дошел слух, будто Митридат погиб в стычке с галатами.

Антиоха с самого начала не могла понять намерение Митридата совершить тайную поездку по прилегающим к Понтийскому царству землям, где правили не всегда дружественные ему цари. Зачем надо было ехать куда-то под видом купцов, подвергая свою жизнь опасности, живя и общаясь со всевозможным сбродом в селениях, на дорогах и в постоялых дворах? Какая цель скрывалась за всем этим?

Митридат ничего не объяснил Антиохе, просто объявил однажды, что отправляется в путь вместе с Тирибазом, Моаферном и Сисиной. Не сказал даже, когда вернется обратно.

А как замечательно у них все складывалось поначалу!

После тоге злосчастного пира, закончившегося кровавой резней, Митридат словно переродился. В нем будто пробудились дремавшие до поры такие черты характера, как мстительность, излишняя подозрительность, жестокость и желание унизить.

Полным доверием Митридата пользовались всего несколько человек. Среди них были Сузамитра, Фрада и Артаксар и, конечно же, Тирибаз, Моаферн и Сисина.

Антиоха сумела расположить к себе Митридата тем, что окружила самой нежной заботой новорожденную дочь покончившей с собой Олдуз и маденького Махара, приходившегося ей братом и племянником одновременно. Статире, ожидающей второго ребенка, было явно не до них.

Сразу после воцарения Митридату пришлось вести трудную войну со скифинами. Он подчинил их после нескольких тяжелых сражений, поставив во главе этого полудикого народа Уду, старшего сына Маргуша. Младший брат Уду Урташ, яростно мстивший за отца, был пленен и казнен в Синопе.

Статира умерла во время родов, разродившись мертвым младенцем. Ее дочь Апама также перешла на попечение Антиохи и ее служанок.

В скором времени все дети Митридата стали называть Антиоху мамой.

Умело пуская в ход лесть и хитрость, а также женские чары, Антиоха стала наконец женой Митридата. Стала царицей Понта, осуществив, таким образом, свою заветную мечту.

Митридат воевал где-то за горами Армянского Тавра, когда Антиоха родила сына. Она, не задумываясь, назвала своего первенца Митридатом, недвусмысленно давая всем понять, что именно ее сын, носящий тронное имя, должен в будущем наследовать царскую власть.

Супруг не стал возражать против того, чтобы сын Антиохи стал его преемником. В ту пору в отношениях Митридата и Антиохи царило полное согласие.

Впрочем, продолжалось это недолго, меньше двух лет.

Оставив блюстителем царства Сузамитру, верховным опекуном своих детей добряка Стефана, Митридат нежданно-негаданно покинул Синопу с несколькими спутниками, переодевшись в простое платье.

Незадолго до этого у Митридата были послы из греческого города Херсонеса, что в скифской Тавриде. Херсонеситы умоляли царя оказать им помощь против скифов, которые год от года досаждали им все сильнее.

Антиоха советовала Митридату воспользоваться просьбой херсонеситов для того, чтобы, разбив скифов, прибрать к рукам и благословенную землю Тавриды. Хлебные нивы в тех краях славились своей урожайностью. Тамошние купцы продавали прекрасное зерно тысячами медимнов в Афинах, Вифинии и на островах Эгейского моря.

Митридат послушался совета жены, но, вместо того чтобы самому возглавить войско, он отправил в Тавриду Диофанта, дав ему воинов и корабли. Сам же исчез где-то в Пафлагонских горах.

Долго от него не было никаких известий. Потом прошел слух, будто Митридат и его спутники пали в схватке с воинственными галатами.

Сузамитра и Артаксар, назначенный Митридатом хазарапатом, не желали верить этим слухам и продолжали править царством от имени Митридата, не прислушиваясь к наставлениям Антиохи.

Такое положение не устраивало властолюбивую Антиоху, которой повсюду мерещились тайные недруги. Она никогда не забывала, какой полновластной правительницей была ее мать после смерти супруга. И желала править, как она. Желала столь сильно, что решилась на отчаянный шаг: умертвила ядом Артаксара, свалив вину за это на Сузамитру.

Посулами и щедрыми подачками Антиоха сумела склонить на свою сторону многих знатных синопцев и даже своих царственных родственников со стороны отцовского брата, которые, как и прежде, жили в Амасии.

Сузамитра не растерялся.

Не теряя времени даром, он расправился с теми, кто слишком рьяно взялся прислуживать Антиохе. В этом ему помогал Фрада, предводитель конницы, и начальник царских телохранителей Архелай, сын Диофанта.

Сила была на стороне Сузамитры. Благодаря этому он оставался один во главе царства, лишив Антиоху власти, держа ее во дворце чуть ли не под стражей.

Тогда Антиоха решила соблазнить Сузамитру, сделать его своим любовником.

Царица пустила в ход то единственное оружие, какое у нее еще оставалось и каким она блестяще умела пользоваться. Она стала делать намеки Сузамитре, что при желании он сможет стать ей мужем при единственном условии, что наследовать трон будет ее сын от Митридата.

Сузамитра старательно избегал Антиоху, несмотря на все ее попытки сближения с ним.

Фрада ее ненавидел. Архелай ее побаивался. Единственный, с кем Антиоха часто виделась, был Стефан.

Однако ее изворотливый дядюшка не внушал ей доверия уже только потому, что на словах изъявлял готовность свернуть горы ради нее, а на деле не выполнял даже мелких поручений, ссылаясь на неблагоприятные приметы, на головную боль, предчувствия и прочую чушь.

Наконец Антиохе удалось устроить так, что она и Сузамитра остались наедине. Место и время располагали к раскрепощению чувств и желаний: встреча происходила в одном из укромных уголков дворцового парка на закате дня.

Накануне Антиоха через свою служанку сообщила Сузамитре, что она желает прочитать ему завещание мужа, якобы оставленное ей Митридатом в тот день, когда он покинул Синопу под видом торговца мулами.

Вместо завещания Антиоха показала ничего не подозревающему Сузамитре искусно сделанную подделку с личной печатью Митридата. В «завещании» быланаписано, что в случае внезапной смерти Митридата Антиохе предоставляется право самой выбрать себе другого мужа. Главное, чтобы он был царского рода.

— Я выбираю тебя, Сузамитра, — объявила военачальнику хитрая Антиоха.

Возражения Сузамитры, что царь Митридат, быть может, еще жив и слух о его смерти всего лишь слух, не подействовали на царицу.

— Если ты откажешься, я стану женой Стефана, — заявила Антиоха. — Ты же впоследствии будешь жалеть о своем малодушии!

И Сузамитра согласился, выставив единственное условие: повременить со свадьбой. Ему нужно все хорошенько обдумать.

Антиоха тоже выдвинула свое требование: Сузамитра должен умертвить Фраду.

— Сейчас Фрада опасен для меня, — пояснила Антиоха, — но после нашей свадьбы он станет опасен нам обоим. Лучше изба виться от него поскорее!

После долгих колебаний Сузамитра согласился и на это.

Вернее, Антиоха вырвала у Сузамитры согласие, отдавшись ему прямо на лужайке под огромным платаном. Ночь любовники провели вместе.

А утром следующего дня в спальню царицы неожиданно вступил Митридат, загорелый до черноты в пропыленной дорожной одежде.

С ним был Тирибаз, такой же загорелый и пропахший лошадиным потом.

Впрочем, Тирибаз тут же вышел, криво усмехнувшись в рыжие усы.

Разбуженные любовники сидели на постели, вытаращив от изумления заспанные глаза. Сузамитра для верности даже протер их кулаком. Потом, как был нагой, упал в ноги Митридату.

Его примеру последовала и Антиоха, раскинув по полу растрепанные длинные волосы.

— Клянусь Митрой, вы тут неплохо проводите время, — на смешливо промолвил Митридат, поочередно стегнув плетью мускулистую мужскую и нежную женскую спины.

Царь все-таки вернулся!

В тот же день Антиоха оказалась в темнице. Что стало с Сузамитрой, она не знала.

* * *

Однажды утром Антиохе объявили, что ее поведут в баню. Об этом сообщил ей начальник тюремной стражи, рыжеволосый детина с похотливым взглядом маслянистых подвижных глаз. Он задержал свой пристальный взгляд на узнице, пока раб-служитель наливал ей в миску чечевичную похлебку.

Спустя некоторое время загремели железные запоры и дверь со скрипом отворилась.

Все тот же детина в медном панцире с коротким мечом на бедре велел царице выйти в коридор.

Антиоха, все это время пребывавшая в нетерпеливом ожидании, с готовностью подчинилась.

Выйдя из душного зловонного подземелья на свежий воздух, Антиоха пошатнулась, словно потеряв опору под ногами. У нее закружилась голова.

Начальник стражи поддержал ее под локоть, будто ненароком положив другую руку ей на талию. Даже в готовности услужить царственной узнице сквозило снедавшее его похотливое желание.

Антиоха сделала вид, что не замечает грубого и жадного прикосновения, хотя это заметили даже сопровождающие ее простые стражники. Они многозначительно ухмылялись и перемигивались.

Антиоха с улыбкой поблагодарила рыжеволосого фрурарха и поинтересовалась его именем. Кто знает, может, именно этот человек в ближайшем будущем окажет ей неоценимую услугу.

Начальник стражи с готовностью назвал себя. Его звали Фрасимед.

— Я родом из Гераклеи Понтийской, — со значением добавил он.

Гераклеоты всюду ценились как отважные воины и умелые мореходы. Антиоха улыбнулась ему еще раз.

Царица шла по узкой, мощеной камнем улице, стиснутой с двух сторон высокими заборами из тесаных известняковых глыб, и наслаждалась солнцем, светившим ей прямо в лицо. Прохладный ветерок обвевал ее, лаская.

— Не напирай! Не наступай на пятки! — покрикивал на воинов гераклеец Фрасимед, польщенный знаками внимания царицы. — Вы сопровождаете не кого-нибудь, а супругу царя!

В бане на женской половине дворца Антиоху дожидались ее служанки, приготовившие для своей госпожи ванну с горячей водой, чистые благоуханные одежды, различные мази и притирания.

Старшая из служанок тихо сообщила царице, что после бани ее поведут к царю.

Антиоха облегченно вздохнула. Наконец-то в ее положении что-то прояснится.

Брат и сестра встретились в одном из помещений мегарона, совсем небольшой комнате, уставленной мраморными бюстами царственных особ и знаменитых на весь свет полководцев.

Митридат сидел в кресле, когда Антиоха вошла туда, сопровождаемая Тирибазом.

Она отвесила супругу низкий поклон, остановившись в нескольких шагах от него.

— Садись, сестра, — сказал Митридат. Тирибаз услужливо подставил Антиохе стул.

Он хотел тотчас уйти, но Митридат повелел ему остаться. Антиоха заметила на коленях у брата папирусный свиток, который он развернул, едва она села напротив него.

Митридат стал читать холодным и бесстрастным голосом, словно выносил приговор.

Антиоха сразу узнала поддельное завещание, написанное ею.

— Можешь не продолжать, — прервала она Митридата, — это чтиво мне известно. Ты позволишь мне объясниться?

— Сначала выслушай мои обвинения, царица, — сказал Митридат. И начал перечислять после короткой зловещей паузы: — Ты отравила Артаксара, моего друга, делившего со мной труды и опасности. Только за это тебя надлежит предать смерти. Помимо этого, ты обманом склонила на измену Сузамитру, вела интриги с целью стать единственной правительницей Понта. Угрожала расправой Фраде, сеяла вражду среди моих верных сторонников. Ты слишком далеко зашла, сестра. И ты слишком рано меня похоронила.

Антиохе вдруг стало страшно не столько от слов Митридата, сколько от его взгляда, тяжелого и неумолимого. Еще ее смущал Тирибаз, который хоть и молчал, но одним своим присутствием сбивал Антиоху с мыслей. То, что она собиралась сказать Митридату, дабы оправдаться перед ним, вовсе не предназначалось для ушей Тирибаза.

— Царь, может, мы поговорим без свидетелей? — попросила Антиоха и умоляюще посмотрела на брата.

— Неужели Тирибаз мешает тебе? — с издевкой промолвил Митридат. — Но он молчит и чесноком от него не пахнет. Обнажаться тебе здесь не придется, а потому оставь свои уловки, сестра.

— Мне придется обнажать свою душу, а это трудно сделать при постороннем, поверь мне, Митридат, — тут же нашлась Антиоха. — К тому же мне нужно сказать тебе нечто касающееся нас двоих…

Митридат был неумолим:

— Скажешь при Тирибазе, от него у меня нет тайн.

Антиоха поняла, что присутствие Тирибаза необходимо Митридату, чтобы быть неуступчивым и беспощадным до конца, чтобы любые ее попытки разжалобить его не достигали цели. Митридат рассчитал верно: будь вместо Тирибаза кто-нибудь другой, это не смутило бы Антиоху, ибо спустя некоторое время этот человек проникся бы к ней невольным состраданием и, возможно, даже стал бы просить царя помиловать ее. Антиоха отлично знала все слабые места мужчин.

Но Тирибаз был царице не по зубам.

Все женские чары разбивались о его невозмутимую неприступность. Антиоха знала также, что Тирибаз никому не доверяет, а женщинам особенно. Быть раскованной, изворотливой и обольстительной в присутствии Тирибаза Антиоха не могла.

И Митридат знал об этом.

Лить слезы и унижаться — да еще в присутствии Тирибаза! — Антиоха не собиралась. Поэтому она смело пошла в наступление.

— Выходя за тебя замуж, Митридат, я думала, что стану женой великого царя и воителя. Я полагала, что рожденный мною сын станет наследником громкой отцовской славы, но я быстро разочаровалась. Мой муж все лавры победителя предоставил Диофанту, а сам, надев дорожный плащ, отправился странствовать, как будто предназначение царей в этом и заключается. Если несчастного Одиссея обрекла на долгие скитания кара богов, то какой рок заставил моего супруга на два года покинуть свое царство, мне просто непонятно. К моим советам, Митридат, ты всегда был глух, зато охотно внимал наставлениям друзей и того же Тирибаза. Словно сказанное мною является полнейшей бессмыслицей, а речи твоих друзей — образчиком мудрости. Ну так поделился бы этой мудростью со мной, чтобы я прониклась уважением и любовью к твоим советникам, постигла высший смысл твоих необъяснимых поступков. Ты исчез на два года, оставив меня в полном неведении относительно твоей судьбы. Все это время я жила под присмотром Артаксара и Сузамитры, словно я не царица, не мать наследника трона. Эти двое заправляли всем в государстве, предоставив мне властвовать лишь над евнухами и служанками. Это ли не оскорбление!

— Сузамитра и Артаксар действовали по моему повелению, — сурово вставил Митридат. — Покидая Синопу, я сказал тебе, что оставляю царство на них. Не на тебя, а на них.

— Я полагала, что твое отсутствие продлится месяц, может, два, но никак не два года! — сказала Антиоха. — Объясни же мне, наконец, цель столь длительного путешествия. Где ты был все это время, Митридат?

— Сначала я был в Пафлагонии, где умер тамошний правитель царь Манес, — ответил Митридат. — Я мирил его сыновей, затеявших междоусобицу из-за трона. Потом я посетил Вифинию, Галатию, Каппадокию и Пергам, где сейчас властвуют римляне. В эти Страны мне вскоре предстоит вести свое войско, поэтому я своими глазами должен был увидеть дороги, по которым пройдут мои воины, города, которые им предстоит взять, реки и горы, которые предстоит преодолеть.

— У тебя поистине великие замыслы, брат мой, — сказала Антиоха. — Но зачем тебе понадобилось самому скитаться на чужбине? С этим прекрасно справился бы тот же Тирибаз.

— Тебе этого не понять, — отрезал Митридат.

Антиоха не обиделась: ей нельзя было обижаться сейчас. И она спросила как ни в чем ни бывало:

— Ты навестил Лаодику, когда был в Вифинии? Или посещение Никомедии не входило в твои замыслы?

Дело в том, что их старшая сестра Лаодика, неожиданно овдовев, оставила сына Ариарата на троне Каппадокии, а сама вышла замуж за вифинского царя Никомеда.

Митридат рассказал Антиохе, как он несколько дней гостил у Лаодики, умолчав о том, что большую часть времени он все же проводил с царем Никомедом, столь же честолюбивым, как и Митридат. Два царя заключили тайный союз, поклявшись иметь общих друзей и врагов, а также наметив направления своих совместных походов.

Антиоха, много лет не видевшая Лаодику, с интересом расспрашивала о ней Митридата. Как она одевается? Не располнела ли? Сильно ли ее изменили годы? Любит ли она царя Никомеда?

Митридат терпеливо отвечал на вопросы Антиохи, то и дело стараясь перевести разговор на саму Антиоху, вернее, на то, что ее ожидает. Наконец это ему удалось.

— Да, я пригласил Лаодику и ее мужа как-нибудь посетить Синопу, и они ответили согласием. Однако, Антиоха, тебе не придет ся повидаться с Лаодикой, ибо дни твои сочтены. Антиоха взглянула на брата почти с неприязнью.

— Из-за того, что я провела ночь с Сузамитрой, ты намерен вынести мне смертный приговор. Это же глупо, Митридат! И совсем не красит тебя как царя!

— Ты забыла про Артаксара, — холодно напомнил Митридат.

— Ах да! — Антиоха нервно рассмеялась. — Я совсем забыла про это ничтожество, путавшееся под ногами, пока я не отравила его. Но я сделала это в целях самозащиты, поскольку Артаксар не раз угрожал мне расправой. У меня есть свидетели, Митридат.

В конце концов, это ты виноват, что все так произошло. Именно ты! И не надо усмехаться, Митридат, и смотреть на меня такими глазами. Ты исчез на два года, оставив меня «хранительницей очага», как ты выразился перед отъездом. Еще ты сказал, что Артаксар и Сузамитра останутся при мне верными советниками, а на деле вышло, что это я оказалась при них и неизвестно кем. А когда прошел слух о твоей смерти, эти двое и вовсе возгордились. Спроси евнухов и служанок, как они унижали меня, Стефана спроси. Ему-то ты веришь, надеюсь.

— Со Стефаном я уже разговаривал, и он поведал мне о том, как ты враждовала с Артаксаром и Сузамитрой, — сказал Митридат. — Еще Стефан рассказал мне, как ты просила его помочь тебе уничтожить Фраду. Предлагала щедрое вознаграждение, если Стефан отравит Сузамитру.

— Вот мерзавец! — Красивое лицо Антиохи исказилось от гнева. — Он наговаривает на меня! Этот похотливый осел замучил меня знаками внимания, об этом он тебе, конечно, не рассказывал. Гнусный негодяй и мерзавец!

— Наберись мужества, Антиоха, — повысил голос Митридат, — и выслушай мой приговор. Ты умрешь так же, как умер Артаксар, — от яда.

— Когда? — дрогнувшим голосом спросила Антиоха.

— Завтра.

— Можно мне напоследок увидеть сына?

— Можно. Тебя проводят к нему.

— Сузамитру ты тоже казнишь?

— Нет.

— Почему?

— Он мне еще нужен.

— А я, стало быть, уже не нужна, — горько усмехнулась Антиоха. — Я всегда подозревала, Митридат, что для тебя друг ценнее жены.

— Жена делит со мной ложе, друг — невзгоды и опасности, — сказал Митридат. — Женщину себе на ложе я всегда найду, а где мне взять другого Сузамитру?

— Но Сузамитра лег в постель с твоей женой!..

— Это ты затащила его туда, Антиоха. И не пытайся опорочить Сузамитру в моих глазах!

— Лучше подумай, дорогой супруг, как ты будешь смотреть в глаза своему сыну, который носит твое имя и который так похож на меня! — Вскинув голову, Антиоха бесстрашно взглянула на Митридата.

Митридат молчал.

— Мой сын отомстит за меня, запомни мои слова, Митридат, — зловещим голосом продолжила Антиоха. — Из небытия я шепну ему на ухо, когда ударить тебе в спину. И он нанесет удар, когда ты меньше всего будешь этого ожидать.

Возникла долгая пауза, в течение которой Митридат и Антиоха взирали друг на друга, словно два хищника.

Наконец Митридат скорбно произнес, отведя взгляд:

— Я всегда буду ждать этого удара…

* * *

Ночью Митридату не спалось. Его томили мрачные предчувствия. Слова Антиохи, сказанные напоследок, жгли ему душу. Ее лицо, то печальное, то осуждающее, возникало перед ним, едва он закрывал глаза.

Действительно, как Митридат станет смотреть в глаза сыну, осудив на смерть его мать?!

Быть неумолимым по отношению к Антиохе заставил Митридата Тирибаз. После короткой, но проникновенной речи Тирибаз сумел убедить Митридата, что властолюбивая жена хуже любого врага, ибо она, как никто другой, знает все слабости мужа. Пользуясь этим и своими чарами, такая женщина не остановится ради власти ни перед чем! Печальная участь Артаксара — наглядный тому пример.

— Антиоху нужно убрать, пока она не натворила худшего, — сказал в заключение Тирибаз.

И Митридат, горя местью за Артаксара, приговорил Антиоху к смерти.

Но то было днем.

Ночью в Митридате пробудилась жалость. Антиоха подарила ему немало сладостных мгновений, она любит его, и она — мать его наследника, наконец.

«Артаксара не вернешь, а жить с таким камнем на сердце я не смогу, — думал Митридат, расхаживал по спальне. — Антиоху можно наказать и не столь сурово. К примеру, заточить в крепость или отправить в изгнание на какое-то время… Решено: или то, или другое, по ее выбору».

Приняв такое решение, Митридат почувствовал облегчение. Все-таки миловать приятнее, чем карать.

Он повалился на ложе и мгновенно заснул, измученный муками совести.

На рассвете Митридат вызвал к себе Тирибаза.

— Тирибаз, тебе не кажется, что я был излишне жесток вчера с Антиохой? — пряча глаза, сказал Митридат. — Она все же моя сестра и супруга.

— Нет, не кажется, — сказал Тирибаз, подозрительно взирая на Митридата.

— Я передумал казнить Антиоху, — продолжил Митридат. — Я не хочу прослыть в народе жестокосердным.

— Это результат бессонной ночи… — проговорил Тирибаз, словно врач, определяющий симптомы болезни. — Я предвидел такой оборот. И своевременно принял меры.

— Меры?.. — Митридат вскинул на Тирибаза тревожные глаза. — Какие меры?

— Я распорядился умертвить Антиоху, не дожидаясь утра, — ответил Тирибаз.

— Ты с ума сошел! — вскричал Митридат, изменившись в лице. — Как ты посмел, безумец! Да я велю тебя самого предать казни!..

— Успокойся, царь, — невозмутимо оказал Тирибаз. — Лучше послушай меня. Когда мои воины пришли в темницу, Антиохи там уже не было.

— Как не было? — Митридат глядел на Тирибаза непонимающими глазами.

— Антиоха ухитрилась бежать к тому времени вместе с начальником стражи, — продолжил Тирибаз. — Правда, далеко им уйти не удалось. Мои люди настигли их на улице, ведущей к гавани. Судя по всему, они хотели выбраться из города по морю. Спутник Антиохи отчаянно защищался и ранил троих моих воинов, прежде чем его прикончили. Антиоха была убита метко брошенным дротиком. Она умерла сразу. Тело ее находится сейчас во дворце.

Тирибаз умолк.

Митридат молча взирал на него, оглушенный услышанным.

— Если бы Антиоха сумела бежать, у тебя прибавилось бы хлопот, друг мой, — негромко добавил Тирибаз. — А потому благодари меня и счастливый случай, что все сложилось так удачно.

Что? — переспросил Митридат, убитый необратимостью случившегося. — Да, да, конечно… Проводи меня к ней, Тирибаз.

Глава вторая. РОКСАНА

Роксане было всего восемь лет, когда умер ее отец, царь Митридат Эвергет.

Ее вместе с сестрами провели к одру умершего родителя, чтобы проститься с ним. У Роксаны не было слез, ее переполнял щемящий сердце страх: неужели этот окаменевший чужой человек — ее отец?! Разве могла жизнь покинуть такое большое и сильное тело?!

То неизбежное, что довлеет над каждым человеком, в тот миг впервые предстало перед Роксаной с неумолимой ясностью. Боль утраты смешалась в восьмилетней девочке с осознанием сурового закона жизни, впервые наглядно показавшего ей иное состояние человеческого тела.

С той поры Роксана старалась избегать вида мертвых тел и не любила рассуждать о смерти, в какой бы форме это ни проявлялось в разговоре. Страх смерти прочно засел у нее в душе.

«Если все люди в конечном итоге смертны, то незачем попусту болтать об этом», — рассуждала Роксана.

Роксана росла обделенной вниманием матери, которая обожала своих старших дочерей, Лаодику и Антиоху, очень похожих на нее. Отец, пока был жив, лелеял своих долгожданных сыновей.

Почти все время Роксана проводила со своей младшей сестрой Нисой, тоже обделенной родительской лаской. Для наивной смешливой Нисы более серьезная Роксана была лучшей подругой и неоспоримым авторитетом во всем. Ниса старалась подражать ей в одежде, в речи и манере поведения.

Для Роксаны таким же объектом для подражания являлась Статира, которая хоть и была старше ее на пять лет, но вела себя с ней как с равной.

Статира обратила внимание на вдумчивость Роксаны, на то, что она не расстается с книгами, умеет красиво излагать свои мысли и прочитанное. Иногда в рассуждениях Роксаны проскальзывали замечания, как у умудренной жизненным опытом женщины. Это сближало Статиру с Роксаной.

Если у Нисы не было от Роксаны никаких тайн, то у Роксаны от младшей сестры было немало секретов. Ничего не таила Роксана только от Статиры.

Статире также нравилась чувственность Роксаны. Тайком от матери и евнуха Гистана Статира приносила Роксане книги, в которых интимная сторона взаимоотношений мужчины и женщины была показана с бесстыдной откровенностью, а также были описаны подобные отношения между двумя женщинами. Роксана читала такие книги тайком не только от матери и евнухов, но и от Нисы, которая по простоте душевной могла проболтаться кому угодно.

Возбужденные таким чтением, Статира и Роксана частенько уединялись где-нибудь вдвоем и, раздевшись донага, вели себя, как две любовницы-лесбиянки.

Последующие события, связанные с возвращением из долгих скитаний Митридата-старшего, его борьба за трон с младшим братом запомнились Роксане не кипением страстей, но разочарованием в отношениях матери и сына, сестры и брата.

Смерть матери была воспринята Роксаной как наказание за ее непомерное сластолюбие. Роксана почему-то была уверена в том, что мать первая соблазнила Митридата, желая таким образом накрепко привязать его к себе. И она поэтому не разделяла трепетного отношения Митридата к бренным останкам той, что бесстыдно завлекла его на свое ложе.

Побывав в усыпальнице, выстроенной по воле Митридата, Роксана увидела там открытый саркофаг с набальзамированным телом царицы Лаодики. Мать будто спала глубоким сном — столько безмятежности и покоя было в ее неживых, но по-прежнему прекрасных чертах. Казалось, тронь ее — и она проснется.

Смерть горячо любимой Статиры потрясла Роксану. Она не могла удержаться от слез, самых горьких слез в своей жизни. После такой утраты окружающий мир стал для Роксаны пустым и серым. Роксана простилась с телом сестры, перед тем как его поместили на вершину погребального костра, коснувшись губами ее холодного лба. Через несколько мгновений пламя поглотило Статиру.

Когда костер догорел, от Статиры осталась лишь груда костей и пепел. Особенно Роксана была поражена видом обгоревшего черепа, в котором не было ни малейшего сходства с головой ее красивой сестры.

Для Роксаны словно открылась некая истина, состоящая в том, что даже самая прекрасная оболочка скрывает страшный и уродливый каркас — человеческий скелет. Роксана негодовала из-за этого на Митридата, который отказался забальзамировать тело Статиры, хотя Роксана просила его об этом.

Прах Статиры был замурован в царской усыпальнице.

Роксане было восемнадцать лет, когда Митридат взял в супруги Антиоху.

Став царицей, Антиоха не раз выказывала Роксане свею неприязнь. Роксана не заискивала перед ней, как Ниса, и это злило гордую Антиоху.

Когда зажгли погребальный костер и для Антиохи, Роксана позволила себе с таким злорадством отозваться об этом, что слышавшая это Ниса взглянула на нее с изумленным испугом. Ниса, как и прежде, во всем признавала первенство за Роксаной. Однако теперь для повзрослевшей Нисы некоторые суждения Роксаны казались не особенно пристойными. Она понемногу разочаровывалась в сестре.

Однажды Роксана с недоброй улыбкой сказала Нисе:

— Ты слишком откровенно вертишь задом перед Митридатом, милая моя. Уж не хочешь ли ты обойти меня и стать царицей, а?

— Ну что ты, Роксана, я и не думала об этом, — покраснев, пролепетала Ниса.

— По твоему поведению этого не скажешь, — промолвила Роксана уже без улыбки. — Запомни, если ты станешь женой Митридата, я никогда не прощу тебе этого. Никогда!

— Но что я могу, Роксана, — чуть не плача, сказала Ниса, — от меня это не зависит.

— Почаще притворяйся больной, — холодно посоветовала сестре Роксана. — Поменьше попадайся Митридату на глаза. И не одевайся столь вызывающе.

Ниса покорно выполняла все наставления Роксаны.

Со своей стороны Роксана прилагала все усилия к тому, чтобы понравиться Митридату. Она умело пользовалась красками для век, благовониями и румянами. Выкрасила хной свои черные волосы в медно-каштановый цвет, что придало ей привлекательности. Она носила одежды, подчеркивающие стройность фигуры и упругую грудь.

И судьба вознаградила Роксану за старания.

Всего через два месяца после погребения Антиохи Митридат взял ее в жены. В ту пору было Роксане двадцать лет.

Сразу после свадьбы Митридат повел свое войско в Пафлагонию. Там снова взялись за мечи воинственные сыновья Манеса.

— Я больше не стану мирить друг с другом трех заносчивых юнцов, — сказал Роксане Митридат перед выступлением. — Я просто возьму их страну себе.

— Ты решил убить сыновей Манеса? — напрямик спросила Роксана.

— Мне нужна Пафлагония, а их жизни мне не нужны, — туманно ответил Митридат, взглядом показав жене, что такие вопросы он не любит.

Война в Пафлагонии продолжалась все лето.

Вместе с понтийцами в Пафлагонию вступило войско вифинского царя Никомеда.

Сыновья Манеса поздно увидели нависшую над ними опасность. Двое из них пали в сражении, третьему удалось скрыться в горах. Митридат и Никомед поделили Пафлагонию между собой. Осень и зиму Митридат провел в Синопе. Для Роксаны наступила пора головокружительного счастья. Все прочитанное ею в книгах о любви воплотилось наяву. Митридат казался ей образцом мужской силы и красоты, прекрасным богом, сошедшим с Олимпа к ней на ложе. И она дарила ему себя с чувством признательного упоения, с готовностью откликаясь на самые смелые и неожиданные желания мужа.

Митридат был приятно удивлен тем, с каким изысканным вкусом Роксана обставляла их соития. То они предавались любви на ароматном ковре из цветочных лепестков, то натирались перед этим душистыми травами. То Роксана танцевала короткий танец, перед тем как отдаться Митридату, возбуждая его эротическими движениями. Она умела быть задумчивой и веселой, страстной и обольстительной, таинственной и непредсказуемой. Бывала она и капризной, и мстительней, и вздорной, но вновь становилась ласковой и послушной, стоило ей оказаться с мужем в постели.

Роксана была неутомима в ласках, стараясь прежде всего сделать приятное супругу, которого любила самозабвенно. Не было такого места на теле Митридата, которого бы она не коснулась губами. Все ее телодвижения и взгляд прекрасных глаз в минуты единения с Митридатом говорили только об одном: о таком муже она мечтала и такой любви всегда желала!

Весной Митридат опять двинул в поход войско. На этот раз его путь лежал в Галатию. Туда же должен был привести своих вифинян царь Никомед, союзник Митридата.

Митридат воевал с галатами, когда Роксана родила сына.

Первенец Митридата и Роксаны получил имя Аркафий.

* * *

После родов Роксана долго болела; врачи не отходили от нее, беспокоясь за ее жизнь. Царица похудела и подурнела, стала злой и раздражительной. Своего новорожденного сына она невзлюбила с той самой минуты, когда впервые увидела его. Младенец был слаб и тщедушен, с кривыми ножками и большим уродливым носом.

Казалось, он унаследовал от матери все недостатки ее внешности, взяв от отца лишь пол и цвет глаз.

«Стоило так мучиться из-за такого уродца!» — думала Роксана, рыдая в горьком одиночестве по ночам.

Митридат вдруг как-то сразу охладел к ней, едва возвратился из похода в Галатию. Он все реже навещал Роксану, ночевал отдельно от нее даже тогда, когда она уже оправилась от болезни.

Роксана усматривала причину этого в том, что Митридат разочаровался в сыне, которого она ему родила. Жестоко страдая от такого несчастья, царица избавилась от сына, передав его в руки кормилицы и повелев не показывать младенца ни ей, ни Митридату.

Вскоре верные служанки донесли Роксане, что ее супруг проводит ночи с наложницей по имени Адобогион, захваченной им в Галатии.

Роксана окончательно лишилась покоя, узнав об этом.

Те же преданные служанки помогли царице незаметно подглядеть за купающейся в бассейне Адобогион.

Притаившись за колонной портика, Роксана ревнивым женским оком наблюдала за галаткой, плескавшейся в нагретой солнцем воде бассейна. Когда Адобогион выбралась из воды и принялась отжимать свои длинные белокурые волосы, свисавшие почти до колен, сердце Роксаны болезненно заныло: галатка была неотразимо прекрасна! Свежая и румяная, с гибкой грацией пантеры, она буквально сияла чистотой и здоровьем! Вдобавок наложница была юна, на вид ей было не более семнадцати лет.

Не подозревая, что за ней наблюдают, Адобогион безмятежно распласталась на коврике у самой кромки бассейна, подставив нагое тело ласковым лучам утреннего солнца.

Роксана глядела на нежившуюся на солнце галатку и не могла оторвать от нее взгляд. Она хотела возненавидеть ее и не могла. В ней шевелилась зависть: она всегда мечтала иметь такие же стройные ноги, такие же округлые ягодицы, один вид которых пробуждает в мужчинах плотские желания. Роксане понравилось и лицо галатки с небольшим прямым носом, нежным округлым подбородком и дивными светло-карими глазами, разрез которых выдавал в ней натуру страстную и пылкую. Вообще в лице этой девушки с таким необычным именем сочетались, дополняя друг друга, непринужденное кокетство и очарование. Чувствовалось, что ее взгляд и улыбка действуют на мужскую половину как магнит.

«Не зря Митридат увлекся ею, — думала расстроенная Роксана, возвращаясь в свои покои. — С такими грудями и таким задом эта белокурая бестия кого угодно сведет с ума! А какой у нее рот, какие глаза! Ей на роду написано быть гетерой. О боги, зачем вы допустили, чтобы эта негодяйка попалась на глаза Митридату!»

Глянув на себя в зеркало, Роксане захотелось плакать.

С круглой полированной поверхности бронзового зеркала на нее взирало бледное узкое лицо с большим тяжелым носом и тонкими бескровными губами. Слегка заостренный подбородок и открытый скошенный лоб лишь подчеркивали неправильность черт. Картину окончательно портил угрюмый взгляд Роксаны и сердито поджатые губы.

Роксана отшвырнула зеркало и с рыданиями упала на ложе.

Проплакавшись, Роксана почувствовала некоторое облегчение. Вместе с тем в ней пробудилась решимость бороться за любовь, без которой она уже не мыслила жизни. В конце концов, она жена Митридата, неужели у ней меньше прав на своего мужа по сравнению с какой-то смазливой наложницей! Пусть красотой и статью Роксана уступает галатке, зато в умении доставлять наслаждение мужу она ей не уступит. Ни за что не уступит! Ей ли не знать, на какие ласки Митридат более отзывчив.

При встречах с супругом Роксана мягко корила его за то, что он совсем забыл про нее. Между тем дверь к ней в спальню не запирается с той поры, как Митридат вернулся с войском в Синопу. Если Митридат беспокоится о ее здоровье, то его объятия и поцелуи — самое лучшее лекарство для нее. При этом глаза Роксаны, с любовью взирающие на Митридата, были красноречивее любых слов.

Сияние этих глаз, синих с зеленоватым оттенком по краям, в такой момент скрашивало недостатки лица царицы. Митридат невольно поддавался очарованию притягательных глаз супруги, все чаще наведываясь к ней в гинекей.

В отличие от Адобогион, Роксана была умной собеседницей, умела развеять дурное настроение Митридата, рассмешить его шутками. Ее голос, мягкий и бархатистый, пленял Митридата, вносил успокоение в его душу. Часто он как завороженный, слушая ее, покорный воле гибких белых пальцев Роксаны, нежно перебирающих завитки его волос либо ласкающих ухо или шею супруга.

Иногда Роксана умолкала и медленно тянулась устами к губам Митридата, а он в ожидании трепетного поцелуя, как мальчик, закрывал глаза. Поцелуй Роксаны распалял Митридата мгновенно: через минуту он был уже готов к соитию. И страстно желал ее. Роксане доставляло удовольствие самой раздевать Митридата и затем долго гладить его нагое тело руками. При этом Митридат ложился на спину, а Роксана, раздевшись, устраивалась на нем сверху. От ее рук исходила некая магическая сила, дарящая блаженство и негу, делающая могучего мужчину слабым и покорным ее воле. И хотя Роксане было далеко до неутомимости Статиры и пылкости Антиохи, зато она превосходила их в другом; в этом Роксана, сама того не ведая, превосходила всех женщин, какие были у Митридата в жизни.

Роксана, возросшая на книгах и рассказах Статиры о взаимной горячей любви, любившая тайком разглядывать эротические и порой откровенно развратные рисунки, довольно часто встречающиеся на лакированных амфорах и кратерах для привлечения покупателей, а также на крышках шкатулок в комнате матери, через это неосознанно постигала то великое таинство, при котором сливаются воедино две противоположности: мужская и женская. Тому же способствовало ее бурное воображение, когда юная Роксана, лежа в постели, мысленно проделывала все то, что вытворяли бесстыдные гетеры и нимфы в объятиях мужчин и козлоногих сатиров.

Мужская сущность для нее сосредотачивалась в том удлиненном органе, который на протяжении столетий служил символом мощи и плодородия у многих азиатских племен.

Чувственность Роксаны еще сильнее распалялась после тех взаимных ласк, которым обучила ее Статира. Постепенно образ желанного мужчины заслонил для Роксаны все на свете. Этот образ часто менялся в ее воображении, обретая черты то смуглокожего гиганта, то хрупкого белокурого юноши; ома представляла себе любимого мужчину обязательно без одежд с готовым для соития фаллосом.

Вот почему, став женой Митридата и деля с ним ложе, Роксана так много внимания уделяла той части его тела, благодаря которой она стала женщиной, познавшей счастье. Ласки интимных органов супруга были для любвеобильной Роксаны чем-то неотъемлемым от смысла слова любить.

Постепенно Митридат охладел к прекрасной галатке, предпочтя ее ласкам ласки жены. Роксана могла торжествовать, если бы не присутствие Адобогион во дворце, висевшее дамокловым мечом над ее супружеским счастьем. Избавляться от Адобогион Митридат не хотел, поскольку дорожил дружбой с галатским вождем, подарившим ее ему. К тому же Адобогион обучала Митридата галатскому языку.

Роксана терпела это, понимая, что и у мужчин есть свои капризы.

Глава третья. НИСА

Прибытие в Синопу вифинского царя Никомеда с супругой случайно совпало с возвращением из Тавриды победоносного войска Диофанта.

Город гудел как растревоженный улей.

Толпы людей двигались к гавани, где выгружались с кораблей лучники и гоплиты; согнувшиеся рабы выгружали на пристань тюки с захваченной добычей. Царские конюхи осторожно сводили по дощатым сходням низкорослых скифских коней. Стражники в островерхих шлемах гнали пленных скифов, косматых и длиннобородых. Триеры и диеры Диофанта, заполнившие бухту, совершенно заслонили большой вифинский корабль, на котором приплыли Никомед и Лаодика. Царственные гости и их свита успели сойти на сушу до того, как флот Диофанта вошел в гавань. И теперь вифиняне вместе с Митридатом и его приближенными наблюдали за происходящим.

Полуденное солнце безжалостно пекло людям головы, но никто не обращал на это внимания.

Вид грузимых в повозки богатств для доставки их в царскую сокровищницу вызывал всеобщее восхищение.

Тут были золотые чаши и блюда прекрасной работы с чеканным орнаментом по краям; серебряные сосуды с ручками в виде пальмовых листьев, тазы и подносы также все в чеканных узорах: огромные бронзовые с позолотой кратеры, иные были в половину человеческого роста.

На отдельные возы складывали дорогое оружие.

Мечи в позолоченных ножнах с костяными рукоятками; колчаны и гориты, покрытые серебряными пластинами с выбитыми на них изображениями воинов-скифов; позолоченные щиты и панцири, кинжалы, осыпанные драгоценными каменьями… Несколько повозок загрузили только мешками с деньгами. Один из мешков лопнул по шву, и на мощенную камнем площадь со звоном посыпались серебряные и золотые монеты греческой и скифской чеканки. Слуги принялись торопливо собирать рассыпавшиеся деньги.

Теснившийся поблизости народ, сдерживаемый густой цепью персидских воинов, жадно глазел на монетную россыпь. Слышались завистливые голоса:

— Во деньжищ награбил у скифов Диофант!

— Кто бы мог подумать, что в Неаполе Скифском собраны такие сокровища!

— Глупец я, что не вступил в войско Диофанта в свое время.

Митридат на глазах у всех обнял Диофанта, когда тот приблизился к нему в сопровождении нескольких военачальников.

— Благодарю, Диофант, — сказал Митридат и, не в силах сдержать переполняющую его радость, от души похлопал полководца по плечу. — Я не ошибся в тебе, клянусь Митрой! Я слышал, скифский царь Скилур и его сын Палак собрали против тебя громадное войско. Как же ты одолел их?

Диофант скромно улыбнулся.

— К тому времени, когда я высадился в Херсонесе, Скилур умер и воевать мне пришлось с Палаком. Против нашей фаланги скифские полчища оказались бессильны. Скифские кони не идут на копья, а спешившихся скифов мы истребили без особого труда: у них нет тяжелого вооружения. Вот с Неаполем Скифским пришлось повозиться. Город строили плененные скифами греки по всем правилам обороны. Однако те же греки-рабы и помогли нам войти в столицу скифов.

— Ты захватил Палака, Диофант? — не удержавшись, спросил царь Никомед. Диофант перевел взгляд на вифинца, стараясь понять, кто перед ним.

— Это царь нифинян Никомед, — пояснил военачальнику Митридат, дружески хлопнув Никомеда в грудь. — Он мой друг и союзник, Диофант. Так ты захватил Палака?

— К сожалению, Палак сумел бежать, — ответил Диофант. — Но трое его братьев вместе с женами попались в мои руки. Теперь Палак будет сидеть тихо. Я пригрозил, что его братья лишатся жизни, если Палак опустошит хотя бы одно греческое поселение на побережье Тавриды.

— Ты все сделал правильно, друг мой, — похвалил полководца Митридат. И тут же спросил: — Что велели передать мне граждане Херсонеса?

— Царь, херсонеситы благодарят тебя за помощь, шлют тебе дары и признают твою власть над Херсонесом, — ответил Диофант.

— Прекрасно! — произнес Митридат. — Теперь у меня есть владения и в Тавриде.

— Диофант, а меня ты узнаешь? — раздался приятный голос вифинской царицы.

Диофант пытливо всмотрелся в лицо молодой женщины с удивительно правильными чертами. Где он мог видеть эти большие красивые глаза с изогнутыми ресницами, эти сочные уста и мягкую линию подбородка? Перед ним стояла вылитая Лаодика, мать Митридата, какой она была в молодости. Но Лаодики не было в живых, поэтому Диофант был в замешательстве.

— Это же моя старшая сестра Лаодика, — подсказал Диофанту Митридат, — и твоя двоюродная сестра, ведь ты наш родственник.

Твоя мать была родной сестрой нашего отца.

— Да, — промолвил Диофант, — теперь я узнаю Лаодику. Как она похожа на мать! Я запомнил ее шестнадцатилетней девушкой на свадьбе с каппадокийским царем Ариаратом. Сколько лет минуло с той поры…

— Супруг Лаодики, царь Ариарат, умер, и она снова вышла замуж за царя Никомеда, — сказал Митридат. — На мой взгляд, Лаодика сделала прекрасный выбор!

— На мой взгляд — тоже, — пошутил царь Никомед. Он был на несколько лет моложе своей жены, а поскольку не носил ни усов, ни бороды, то выглядел очень юным. Реплика Никомеда вызвала всеобщий смех. После беглого осмотра захваченных сокровищ и пленных скифов Митридат велел подать колесницы, собираясь вернуться в прохладу дворца, так как становилось нестерпимо жарко.

Во дворце шли приготовления к пиру в честь победы Диофанта над скифами, а также в честь приезда царя Никомеда и его супруги.

На открытой террасе, обнесенной невысоким каменным парапетом, встретились три сестры: Роксана, Ниса и Лаодика.

Душная вечерняя мгла окутывала все вокруг; в темных небесах перемигивались россыпи звезд. С моря тянуло прохладой; ласковый ветерок шевелил верхушки пальм.

Из пиршественного зала доносился громкий мужской хохот, визг распутных женщин и переливы часто сменяемых мелодий, одна другой веселее. Пиршество грозило затянуться до утра.

Сестры сидели на плетеных стульях вокруг круглого стола, на котором стояло блюдо с фруктами и чаши с вином.

Беседа у них явно не клеилась.

Роксана была печальна и молчалива. Она видела, как Митридат весь день увивается вокруг Лаодики, стараясь угодить ей во всем.

Видела, как он улыбается ей и рассыпает комплименты. Митридат даже при всех поцеловал Лаодику!

Конечно, в этом нет ничего предосудительного, ведь Лаодика его родная сестра. И она такая красивая! И так похожа на мать!

Роксана знала, в каких отношениях с матерью был Митридат, поэтому она не на шутку тревожилась: не воспылает ли Митридат страстью к старшей сестре. Тем более что Лаодика так поощрительно ему улыбается, позволяет брату обнимать себя при муже, сама не скупится на восторженные отзывы в его адрес.

Еще до начала пира, улучив момент, Лаодика шепнула Роксане:

— Наш брат — великолепный мужчина! Вылитый титан!

Это восторженное замечание сестры, сказанное как бы между прочим, запало в душу Роксане. Она была уверена, что Лаодика неравнодушна к Митридату. Интуиция подсказывала ей, что между Митридатом и Лаодикой уже протянулась невидимая нить взаимной симпатии. Ниса не смела выражать свои восторги по поводу внешности старшей сестры, ее украшений и роскошного платья с блестками, не смела расспрашивать Лаодику о ее жизни, видя замкнутое лицо Роксаны. Иерархия, установившаяся между сестрами с детских лет, не позволяла Нисе проявлять инициативу в обход Роксаны или хотя бы в ее присутствии. Все, что могла себе позволить Ниса в такой ситуации, это отвечать на вопросы Лаодики, стараясь при этом не проговориться о том, что ей было запрещено Роксаной упоминать о Лаодике.

Лаодика безуспешно пыталась разговорить своих сестер.

Она покинула Синопу шестнадцатилетней и с той поры ни разу не была в родном городе; Роксана и Ниса оставались в ее памяти глупыми некрасивыми девочками, готовыми хихикать по любому поводу.

По прошествии многих лет Лаодика смотрела и с трудом узнавала в Нисе и Роксане тех маленьких девочек, которых она торопливо расцеловала перед тем, как сесть в крытый возок, чтобы ехать в Каппадокию.

Теперь Нисе было девятнадцать лет.

Она была невысока, неплохо сложена. Имела густые темно-каштановые волосы и темно-карие задумчивые глаза. Ее лицо с широкими скулами, маленьким носом и толстыми губами не блистало красотой. Вместе с тем, в нем было немало обаяния благодаря миндалевидному разрезу глаз и красивому изгибу черных бровей.

Голосок Нисы пленял своей мелодичностью.

Роксане был двадцать один год.

Из нескладной угловатой девочки она превратилась в высокую стройную молодую женщину. Бледное лицо Роксаны — она всегда была белее Нисы — таило в себе немного надменности, чуть-чуть грусти и какой-то подозрительности. В ее чертах не было простодушия Нисы. Но не было в них и открытости, располагающей к разговору и какой бы то ни было приветливости.

Длинные волосы Роксаны, выкрашенные в рыжеватый цвет, были уложены в высокую прическу, перевитую жемчужными нитями.

Глаза были подкрашены суриком. От нее веяло тончайшими благовониями.

Из золотых украшений на Роксане была лишь звезда на тонкой цепочке, висевшая на шее. Ни колец, ни браслетов, которых было так много на Нисе, на Роксане не было. Не носила она и серьги.

Одежды на Нисе и Роксане были греческие.

Видя, что сестры не собираются открывать ей тайну смерти их матери, а также умалчивают, за что Митридат казнил Антиоху, Лаодика решила нажать.

— Роксана, а ты не боишься, что тебя постигнет участь Антиохи? — коварно спросила она, наблюдая за реакцией сестры.

— Я готова ко всему, — спокойно ответила Роксана, — если, конечно, раньше не умру при родах, как Статира.

— Роксане тяжело дались роды ее первенца Аркафия, — участливо вставила Ниса, желая вызвать жалость к ней со стороны Лаодики.

— Так твоего сына зовут Аркафий, — улыбнулась Роксане Лаодика. — Ты покажешь его мне?

— К сожалению, сестра, малыш болен, — пробормотала Роксана, опустив глаза. — И, вообще, его нет во дверце.

— А где же он? — удивилась Лаодика.

— Он… — Роксана замялась. — Неважно. Лучше расскажи нам о себе, Лаодика, у тебя такой чудесный муж! Ты счастлива с ним?

Лаодика небрежно махнула рукой.

— Никомед — это воск в моих руках. Настоящий супруг должен быть как кремень! Правда, покойный царь Ариарат и вовсе был тряпкой. От него не было проку ни в постели, ни в государственном совете — нигде. Удивляюсь, как я вообще сумела зачать от него ребенка!

— Твой сын сейчас правит в Каппадокии, да? — робко спросила Ниса.

— Сомневаюсь, что мой сын правит там, — сказала Лаодика. — Ему всего-то четырнадцать лет. Наверняка всеми делами царства заправляет его советник Гордий. Это человек без сердца, но с огромным честолюбием. Если хотите знать, милые мои, — вздохнула Лаодика, — я была вынуждена покинуть Каппадокию, дабы избавиться от притязаний Гордия, который вознамерился стать моим мужем, едва я овдовела. У меня есть подозрения, что это именно он отравил моего супруга, царя Ариарата.

— Что ты говоришь?! — воскликнула впечатлительная Ниса, прижав ладони к щекам.

— Значит, ты вышла замуж за Никомеда не по любви? — спросила Роксана старшую сестру.

— А где она, любовь? — Лаодика грустно усмехнулась. — Ты выходила замуж за Митридата по любви?

— Ты можешь мне не поверить, сестра, но я люблю Митридата всем сердцем! — пылко ответила Роксана.

— Это понятно, — промолвила Лаодика после недолгой паузы, — ты полюбила Митридата как своего первого и долгожданного мужчину. Но где уверенность, что и он станет всю жизнь любить тебя так же, ведь ты у него явно не первая женщина, дорогая моя. И не последняя, об этом тоже не следует забывать, — со значением добавила Лаодика.

Она взяла со стола чашу с вином.

— Предлагаю, сестренки, выпить за…

— Не стану я пить с тобой, — воскликнула Роксана, вскочив со стула. — Потому что, ты… Ты — дрянь!.. Видеть тебя не могу!

Роксана, сдерживая рыдания, убежала прочь. В ночи шелестели листвой деревья под напором морского бриза; сияли звезды в вышине.

Из мегарона долетала музыка и хор пьяных мужских голосов, поющих греческую песню о счастливом наемнике.

Внизу, под террасой, прошла дворцовая стража: происходила смена караула.

— Может, хоть ты выпьешь со мной, милая Ниса? — предложила Лаодика, поднимая чашу.

— Да, да, — Ниса последовала примеру старшей сестры, — я согласна выпить с тобой. Я так рада тебя видеть, Лаодика! Не сердись на Роксану, последнее время у нее дурное настроение.

— Я не сержусь, — кивнула Лаодика. — Между нами, Роксана ужасно выглядит. Здорова ли она?

— Не знаю. — Ниса пожала плечами. — После родов Роксана сильно недомогала, но теперь, кажется, поправилась. Во всяком случае, врачи оставили ее в покое.

— Давай, сестренка, выпьем за ее здоровье и за наше счастье, которое где-то явно залежалось, — сказала Лаодика и, не отрываясь, осушила чашу немного терпкого херсонесского вина. Ниса не смогла осилить свой кубок и поставила его обратно на стол недопитым. Винные пары обожгли ей горло, и она слегка закашлялась, прикрыв рот ладонью.

Лаодика с улыбкой глядела на нее, завидуя ее молодости, непосредственности и этому неумению пить. В свои тридцать лет Лаодика казалась себе скучной и безнадежно разочарованной в жизни.

* * *

Утром следующего дня Митридат устроил на центральной площади Синопы военный смотр.

В городе были размещены триста царских телохранителей, тысяча отборных персидских всадников, пять тысяч тяжеловооруженной персидской пехоты, так называемые «бессмертные», две тысячи каппадокийских лучников и семьдесят боевых колесниц.

К этому войску были присоединены победоносные отряды Диофанта: четыре тысячи греческих наемников, три тысячи синопских гоплитов и около шести тысяч легковооруженной азиатской пехоты.

Митридат и Никомед, стоя на колеснице, объезжали застывшее в строю понтийское войско.

— Как видишь, друг мой, я готов к новым сражениям!. — молвил Митридат, делая широкий жест рукой в сторону ощетинившегося копьями воинства. — А ты готов к новым походам? Куда на этот раз мы повернем наших коней?

— Полагаю, только на запад, друг Митридат, — с улыбкой ответил Никомед, — поскольку к северу отсюда простирается море. Путь на северо-восток закрывают Армянские горы и отроги Кавказа, а на юго-востоке лежит Каппадокия, страна, где царствует Ариарат Филометор, твой племянник и мой приемный сын.

— Тогда на запад! — воскликнул Митридат. — До самого Эгейского моря!

— Боюсь, друг Митридат, римляне, что владеют Фригией, Карией и Пергамом, не пропустят нас к Эгейскому морю, — осторожно возразил Никомед. — Римляне — опасный враг.

— Пустое, Никомед, — беспечно ответил Митридат, — мы с тобой царствуем в Азии, и предки наши царствовали здесь. Римляне же — пришельцы с запада, они чужаки здесь. Фригийцы, карийцы и пергамцы поддержат нас, а не римлян. Мы вышвырнем римлян из Азии в Европу, пускай они там устраивают свои порядки!

После военного смотра были устроены лошадиные бега — любимое зрелище синопцев.

Ипподром был забит народом.

При виде Митридата зрители на трибунах, вскочив на ноги, стали громогласно выкрикивать: «Слава Митридату Евпатору!»

Стоя в царской ложе, Митридат, видимый отовсюду, ответил на приветствие поднятием руки.

— Кажется, друг мой, народ тебя любит и почитает, — сказал Митридату Никомед. — Какое звучное прозвище дали тебе граждане Синопы — Евпатор! А вот, мои подданные прикрепили мне довольно избитое среди царей прозвище — Филопатор (что означает любящий отца). Сколько уже было царей с таким прозвищем среди пергамских Атталидов, сирийских Селевкидов и египетских Птолемеев. Выходит, что я — один из многих. А ты, друг Митридат, единственный в своем роде. Во всяком случае, я больше не припомню царей с таким же прозвищем, как у тебя. А ты, Лаодика?

Никомед повернулся к супруге, сидевшей рядом с ним.

— Я тоже не припомню, — ответила Лаодика. — Поздравляю тебя, брат мой, такое прозвище — редкость среди царей.

— Мне мое прозвище не нравится, — признался Митридат. — Получается, все мои достоинства выражены лишь тем, что я родился от благородного отца. Ничего, со временем я своими победами добуду себе другое прозвище. Вот увидите!

Митридат подмигнул Лаодике и Никомеду.

— Почему Роксана и Ниса не прибыли сюда вместе с нами? — поинтересовалась у брата Лаодика, когда глашатай объявил первый заезд колесниц.

— Ниса не выносит шумных сборищ, — ответил Митридат, — а Роксана сказала, что недомогает сегодня.

— Не иначе Роксана перебрала вчера винца, — с хитрой улыбкой вставил Никомед.

— Неправда, — тут же возразила Лаодика, — на пиру Роксана почти не притрагивалась к вину, а, когда мы уединились с ней и Нисой на террасе, и вовсе ничего не пила. Свидетель Зевс!

— Ну, если такой свидетель, то я умолкаю! — с иронией промолвил Никомед.

После нескольких заездов на колесницах, запряженных четырьмя лошадьми, начались заезды на восьмиконных запряжках. Во время каждого заезда зрители делали ставки. Синопцы прекрасно знали всех возниц и столь же прекрасно разбирались в лошадях. Этому они научились, оказавшись под властью понтийских царей, уделявших коннице особое внимание.

Восьмиконные запряжки сменили квадриги, запряженные двенадцатью лошадьми. Никомед и Лаодика не скрывали своего изумления: по дюжине лошадей в одной запряжке они еще не видели.

— Погодите, — загадочно улыбался Митридат, — то ли еще будет!

И в самом деле, после заезда двенадцатиконных колесниц глашатай объявил заезд на квадригах, запряженных шестнадцатью лошадьми.

— Какими же силачами должны быть возницы этих запряжек, — проговорила изумленная Лаодика. — Интересно взглянуть на них.

— Один из них стоит перед тобой, дорогая сестра, — сказал Митридат, снимая с себя плащ.

Никомед удивленно разинул рот. Большие глаза Лаодики от удивления стали еще больше.

Под рев переполненных трибун три шестнадцатиконных колесницы взяли старт. Митридат правил колесницей, запряженной белыми лошадьми. Два других возницы — рыжими и гнедыми. Несущиеся во весь опор кони с развевающимися гривами были подобны птицам в стремительном полете. Вертящиеся с бешеной скоростью колеса квадриг, казалось, вот-вот оторвутся от земли. Лаодика, прижав руки к груди, не отрываясь, следила за возницей, правившим белыми лошадьми. Он обошел своих соперников и был впереди: плечистый, могучий, с буграми мышц на загорелых обнаженных руках, с золотистыми кудрями, которые трепал ветер.

«О боги! — думала восхищенная Лаодика. — Вылитый Фаэтон!»

Колесница Митридата пришла первой.

— Твой брат — необыкновенный человек, дорогая моя, — заметил супруге Никомед. — В нем столько силы, упорства и честолюбия, что я не удивлюсь, если со временем он затмит подвиги Геракла либо станет Великим, как царь македонский Александр.

«Да, Митридат достоин великой доли в отличие от некоторых», — подумала Лаодика, незаметно бросив на мужа неприязненный взгляд.

В ней все больше росло разочарование Никомедом, а после встречи с возмужавшим Митридатом вифинский царь и вовсе упал в глазах честолюбивой Лаодики. Она считала унизительным для себя делить ложе со столь слабовольным и слабосильным человеком, как царь Никомед. Лаодика полагала, что ее красивым телом вправе обладать только такой могучий и упорный царь, каким является ее брат.

Вот почему Лаодика завела с Митридатом такой разговор, когда они оказались наедине в усыпальнице их матери. Это произошло на другой день после скачек.

— Вся жизнь моя полна разочарований, Митридат, — сказала Лаодика, утирая слезы. Перед этим она несколько минут проплакала над саркофагом с телом матери. — Мама была права, когда говорила мне: счастье и несчастье женщины зависит от мужчины, будь она хоть пастушка, хоть царица. Сначала судьбой женщины распоряжается ее отец, блюдя исключительно свои интересы, затем муж, ценящий прежде всего приданое своей суженой и могущество ее родни.

Любить царственной женщине позволительно лишь своих детей, рожденных, как правило, от нелюбимого супруга. Помышлять же о более сильном чувстве, пробуждающем страсть, дозволено скорее блудницам, нежели царицам. Разве это справедливо?

— Это несправедливо, — согласился Митридат, не понимая, куда клонит сестра.

— Никомед мне противен, — на красивом лице Лаодики появилась гримаса отвращения, — противен во всем! Его поцелуи мне несносны, как и прикосновения его вечно влажных скользких пальцев. Когда он перепьет вина, то по ночам мочится под себя в постель! Это не царь, а просто взрослый ребенок. Я не хочу иметь детей от него. — Лаодика приблизилась к Митридату и обвила его шею руками, заглядывая в глаза. — Я хочу иметь детей от тебя, мой Геракл! Оставь Роксану, Митридат, она глупа и некрасива. Ниса сказала мне, что Роксана родила тебе сына-урода, а я рожу тебе прелестных и здоровых детей. Я создана для тебя!

Митридат был смущен и ошарашен.

— Никомед мой друг и союзник, — пробормотал он, — я не могу увести у него жену. И это накануне новой войны! Ты с ума сошла, Лаодика! Одумайся, сестра!

— Поздно, — стояла на своем Лаодика, не выпуская брата из своих объятий. — Только ты мне нужен, мой любимый! Только тебя я ждала столько лет!

Митридат вздрогнул: такие же слова говорила ему мать, соединяясь с ним на ложе. Глядя в устремленные на него глаза Лаодики, Митридату казалось, что мать не умерла, что она стоит сейчас перед ним, еще более молодая и прекрасная! По телу Митридата прошел вожделенный трепет.

Лаодика сразу это почувствовала.

— Не будем терять время, мой милый, — страстно зашептала она, теснее прижимаясь к Митридату. — Возьми меня прямо сейчас, прямо здесь… Я безумно хочу тебя!

Лаодика принялась торопливо раздеваться, бросая одежды себе под ноги. Она проделывала это умело и ловко. Оставшись нагой, лишь с браслетами на руках и ожерельями на шее, Лаодика стала раздевать Митридата. Митридат не сопротивлялся. Он видел перед собой не сестру, но другую женщину, узрев поразительное сходство с нею в наготе Лаодики.

Все произошло быстро. Два нагих тела, объятые вожделением, стоя соединились возле мраморного саркофага. Лаодика подставила Митридату свое распаленное желанием чрево, повернувшись к нему задом и прогнув спину. Митридат со сладострастным пылом делал свое дело, неутомимо и ритмично. Лаодика сладко постанывала. Ее голое тело было великолепно!

Эти пышные округлые формы растревожили в Митридате немного подзабытые впечатления от единения с той, что сейчас лежала в саркофаге, одетая в белое и в черном египетском парике.

Утолив страсть, брат и сестра так же поспешно оделись.

Митридат никак не мог избавиться от легкого смущения, чувствуя себя подростком, которого соблазнила взрослая женщина.

Впрочем, Лаодика была старше его на шесть лет, и в ее манере держаться было что-то покровительственное.

— Так ты согласен, чтобы я стала твоей женой? — напрямик спросила Лаодика, устремив на брата прямой требовательный взгляд.

— Согласен, — ответил Митридат, не скрывая того удовольствия, какое он вкусил только что. — Но как быть с Никомедом?

— Ты сказал, что вы затеваете новую войну, — Лаодика многозначительно повела бровью, — а Никомед смертен, как любой в его войске. Точный удар копья или метко пущенная стрела запросто могут избавить нас от Никомеда. Можно устроить так, что несчастный Никомед упадет с лошади и расшибется насмерть либо утонет при переправе через реку. Разве мало роковых случайностей происходит на войне?

Митридат молча покивал головой, понимая намеки сестры. Затем медленно произнес:

— Остается еще Роксана. Я могу развестись с ней, но выгнать ее из дворца не смогу, поскольку…

— Роксану лучше всего отравить, — была беспощадна Лаодика. — Она страдает от своего уродства, и страдания эти разжигают в ней жгучую ненависть ко всему красивому. Ко мне, например.

Или к сыну Антиохи: он такой красавчик! К тому же Роксана ревнива до безобразия и у нее на лице написано, что она способна на любую подлость. Самое лучшее — умертвить ее! Только без шума. И без спешки, брат мой. Иначе это будет выглядеть подозрительно.

— Я не смогу это сделать, сестра, — решительно сказал Митридат.

— А я смогу, только ты не мешай мне, — сказала Лаодика и лучезарно улыбнулась.

— Ты — страшная женщина, — после краткой паузы прошептал Митридат.

На что Лаодика не задумываясь ответила: — Лучше быть страшной женщиной, чем несчастной, Митридат.

* * *

Лаодика посоветовала Митридату сочетать браком их сестру Нису с ее сыном Ариаратом.

— То, что Ниса доводится Ариарату теткой, не помеха, — говорила она. — Я знаю, что в каппадокииском царствующем доме, как и в роду понтийских царей, допускаются браки между кровными родственниками. Этот брачный союз привяжет Каппадокию к Понту. Поскольку Лаодика в недалеком будущем видела себя супругой Митридата и понтийской царицей, поэтому она без промедления начала проявлять заботу о процветании Понтийского царства. Ее супруг с неодобрением отнесся к подобным заботам своей жены, в принципе не одобряя кровнородственных браков. В глубине души Никомед также не желал усиления Митридата за счет Каппадокии, царство Митридата и без того почти вдвое превосходило Вифинию по обширности занимаемой территории. Совет Лаодики Митридат обсудил в узком кругу своих приближенных. Стефан без колебаний заявил, что женитьба Ариарата на Нисе — это прямая выгода Понту.

— Посуди сам, — говорил Стефан Митридату. — Ариарат еще мальчишка! При определенной изворотливости Ниса могла бы вертеть им как угодно, исходя из твоей выгоды.

— Нисе самой не мешало бы поднабраться ума, — с сомнением заметил Митридат.

— Приставишь к ней сообразительного советника, только и всего, — сказал Стефан.

— Выход Нисы замуж за Ариарата — это удобный повод для вмешательства в каппадокийские дела, — согласился со Стефаном Тирибаз. — Выпускать Каппадокию из-под нашего влияния никак нельзя! Там и так советник Ариарата Гордий излишне задирает нос: изгнал из страны мать Ариарата, говорят, сватает за него свою племянницу. Не иначе, Гордий желает поставить Каппадокию вровень с Вифинией и Понтом.

— Надо без промедления засылать сватов в Каппадокию, — высказал свое мнение Моаферн.

— И пригрозить войной, если Гордий вздумает противиться этому браку, — добавил Сисина. Решительный порыв Сисины одобрил и Фрада.

— Будет лучше, если посольство в Каппадокию возглавлю я, — сказал он. — Я сумею надавить на Гордия должным образом, заодно распишу Ариарату все прелести Нисы.

И только Сузамитра помалкивал. Незадолго перед этим Митридат собирался отдать Нису ему в жены. Сразу после совещания в Мазаку, столицу Каппадокии, отбыло пышное посольство на конях и верблюдах. Во главе посольства стоял Фрада.

В эти же дни покинули Синопу и вифинский царь с супругой. Желая смягчить недовольного Никомеда, считавшего, что было бы лучше, если Ниса вышла замуж за его младшего брата Сократа, Митридат пообещал ему помочь завоевать Гераклею Понтийскую и город Византии, что на другом берегу Боспора Фракийского. С захватом этих эллинских городов, где всегда процветало кораблестроение, Вифиния могла стать сильной морской державой.

Перед самым отъездом Лаодика, придя в покои к Митридату, чуть ли не силой заставила брата овладеть ею. Она отдавалась ему с неистовством вакханки и в конце концов так распалила Митридата, что он, забыв осторожность, почти час не мог оторваться от прекрасного лона сестры.

Прощаясь, Лаодика сказала, целуя Митридата:

— Ну вот, покидаю тебя, мой Геракл! И увожу с собой частичку твоего семени в своей утробе и частичку твоей любви в своем сердце!

После этих слов Митридату стало до того жаль расставаться с Лаодикои, что он в порыве пламенной нежности крепко прижал ее к себе и долго стоял так, не разжимая объятий.

Расставаясь на пристани, Митридат пробовал шутить и улыбаться, говорил что-то ободряющее Никомеду, призывая его готовить войско для новых побед. Никомед был хмур и малоразговорчив, обещал приготовить войско к условленному сроку, пожелал Митридату удачи в делах — и все. Лаодика и вовсе молчала, с трудом сдерживая слезы. Даже постороннему человеку было видно, как ей не хочется покидать Синопу.

Наконец крутобокий вифинский корабль на веслах вышел за мол, над которым взлетали пенные брызги прибоя, и, удаляясь, понемногу растаял в морской дали.

Вскочив в колесницу, чтобы ехать во дворец, Митридат еще раз оглянулся на широкую морскую гладь, смыкающуюся у горизонта с голубым небесным сводом, — корабля не было видно. Государственные дела не шли на ум Митридату: в нем прочно засела неутоленная страсть к Лаодике, его каждодневно одолевало сильное желание видеть ее, целовать ее нагое тело… Что творится с Митридатом, понимал только Тирибаз, который, как всегда, знал и видел больше всех.

— Зад у Лаодики, конечно, замечательный, и грудь, и бедра, и все прочее, — сказал он однажды Митридату, — но будет лучше, если царь Понта перестанет изводить себя мыслями о прелестях чужой жены и подумает о государстве, в котором далеко не все в порядке. Сегодня, к примеру, ты собирался заняться распределением государственных должностей.

Митридат уже забыл об этом.

— Тирибаз, друг мой, — промолвил он с ленивым безразличием, — я доверяю это дело тебе. Ведь ты не хуже меня знаешь способности моих друзей и приближенных.

— Может, ты и царский трон мне доверишь? — язвительно произнес Тирибаз. — Все равно пользы от тебя, как от правителя, никакой!

Митридат оскорбился.

— Что ты такое говоришь, Тирибаз! А мои победы над скифинами, победы в Пафлагонии и Галатии — ты забыл о них!..

— Друг мой, — нравоучительно заметил Тирибаз, — царствовать — это не только побеждать на полях сражений. Нужно еще блюсти государство и в дни мира, чтобы оно всегда было готово к войне, как хорошо обученный воин.

— Ладно, Тирибаз, — нехотя согласился Митридат, — вели собраться во дверце всем вельможам и военачальникам. Я сам буду решать, кто из них какой должности достоин.

Еще со времен Ахеменидов, триста лет державших в подчинении всю Азию до самой Индии, повелось, что персидский царь — это наместник светлого бога Ахурамазды на земле, символ величия и власти, верховный судья и военачальник. Царь стоял выше всех людей, даже самых знатных, и любых законов, дошедших из глубокой древности и вновь составленных. Выше царя были только боги.

Наделенный такой исключительностью царь персов во все времена лишь от случая к случаю снисходил до забот и жалоб простых смертных, поручая все государственные дела огромной массе чиновников от самого низкого ранга (писцов и сборщиков налогов) до самого высшего (начальника личной охраны царя и главного царского советника).

Понтийские цари, унаследовавшие основы государственности распавшейся Ахеменидской державы, поскольку сами были персами, сохранили и иерархию государственных должностей. Так, верховный надзор за царством и всеми чиновниками осуществлял хазарапат — тысяченачальник. Он же стоял во главе государственной канцелярии и первой тысячи отряда «бессмертных». Хазарапату подчинялись все наместники, царские судьи, управляющие царскими усадьбами и сборщики налогов. Ему же подчинялись личные телохранители царя. На равных с хазарапатом по своему могуществу стоял хшатра пан — блюститель царства. Помимо того, что он являлся первым советником Царя и предводителем «бессмертных», под его началом находились также судебные следователи, полицейские чиновники, глашатаи, весь штат соглядатаев и лазутчиков во главе с гаушакой.

Не менее могущественным был и гандзабара — сокровищехранитель. В его ведении находилась царская казна. Ему подчинялись сборщики торговых пошлин и судебных штрафов, счетоводы, заведующие складами, мелкие казначеи и аштабарру — начальник копьеносцев — с отрядами особой стражи, подвластной только царю и сокровищехранителю. Правой рукой сокровищехранителя был упагандзабара — помощник казнохранителя.

Особняком от всех стоял рабхайла — начальник войска. Он подчинялся только царю и в особых случаях — хшатрапану. Ему же были подвластны: аспаэштар — начальник конницы; ратаэштар — начальник колесниц; каран — начальник пеших войск и флотоводец.

Особо приближенным к царю считался оросанг — широкопрославленный, который являлся благодетелем царя и пользовался величайшей царской милостью. На пиру, в совете или на войне оросанг всегда находился подле царя, он же выполнял особые царские поручения. Иногда оросанги вступали в родство с царями, беря в жены царских родственниц. Однако претендовать на царский трон оросангам и их потомкам строго воспрещалось, даже считалось верхом неблагодарности.

Став во главе царства, Митридат основное внимание уделял войску и походам за пределы Понта, стремясь к расширению своих владений и заодно пополняя казну военной добычей. Внутренними делами государства Митридат почти не интересовался. За время его двухлетнего отсутствия Понтом управляли его друзья, получившие высшие должности в государстве. Опираясь на войско, они жестоко и без промедления подавляли любое недовольство и среди знати, и среди народа. Будучи военачальниками, Фрада, Сузамитра и Архелай не знали, как осуществлять надзор за вороватыми чиновниками на местах, как выявлять судей, берущих взятки и выносящих несправедливые приговоры. Они не умели выбирать нужных людей в соглядатаи, часто не знали, что творится в отдаленных провинциях. Более того, Сузамитра разогнал оставшихся после смерти Гергиса лазутчиков и доносителей, считая их всех людьми низкими и алчными.

Должность гаушаки и сам Митридат считал постыдной и недостойной честного человека, поэтому он не назначал на эту должность никого из своих друзей. Постепенно воровство безнаказанных чиновников встревожило Митридата, как и действия разбойничьих шаек в горах Париадра.

Нарушалась торговля, все меньше поступало налогов в казну, все сильнее проявлялось недовольство народа, оставленного на произвол всемогущих судей и налогосборщиков. Даже далекий от всего этого Тирибаз все чаще говорил Митридату, что пора наводить в царстве порядок.

— Надо сделать так, как было при твоем отце, — твердил он. — Не зря у него было прозвище Эвергет!

Перед тем как приступить к раздаче высших государственных должностей, Митридат призвал к себе Стефана, Моаферна и Сисину. — Все вы были не последними людьми в царствование моего отца, — сказал им Митридат. — Более того, мой отец доверял вам как никому. Поэтому я спрашиваю у вас, как мне укрепить царство изнутри? На кого из знати опереться? Мой отец опирался на эллинов Синопы и Амиса, а я для них чужак, поскольку больше доверяю персам. На кого вы можете указать, сказав, этот человек достоин такой-то должности либо он занимал эту должность при моем отце и справлялся со своим делом? Я жду, что вы скажете мне, друзья.

Стефан, Моаферн и Сисина переглянулись между собой, удивленные такой просьбой Митридата. Первым подал голос находившийся тут же Тирибаз. Собственно, это по его совету Митридат вызвал сюда и остальных.

— Много достойных людей, персов и греков, было казнено твоей матерью, Митридат, сразу после похорон твоего отца, — промолвил Тирибаз. — Вся их вина заключалась в том, что они пользовались доверием царя и, значит, вполне могли отравить его. Не знаю, многие ли уцелели тогда из тех, кто стоял во главе государства. Я сам был вынужден спасаться бегством и долго не был в Синопе. По возвращении из прежних приближенных твоего отца я увидел одного Гергиса, да и тот был казнен по твоему приказу, Митридат, так и не успев послужить тебе.

— Об этом приходится лишь сожалеть, Митридат, — вздохнул Стефан. — Уж кто-кто, а Гергис был на своем месте и дело свое знал до тонкостей! Твой отец его очень ценил, да и твоя мать тоже.

— Что же, заменить Гергиса некем? — недовольно спросил Митридат. — Вот ты, Стефан, какую должность занимал при моем отце?

— Сначала я сидел в царской канцелярии, потом стал помощником казнохранителя, — ответил Стефан.

— Неужели должность гаушаки тебе не по плечу, дорогой дядюшка? — Что ты, милый племянник! — засмеялся Стефан. — Для этого надо уметь разбираться в людях, как Сисина разбирается в лошадях, а Моаферн в ядах. Я на это не способен, свидетели боги!

— Всему можно научиться, — сказал Митридат.

— Чем обучать меня тому, что мне чуждо и противно, лучше найти того, кто уже умеет это, — возразил Стефан. — Помнится, у Гергиса на примете был один негодяй, тоже армянин. Гергис доверял ему самые опасные поручения и даже называл его своим «ухом» и «глазом». Жаль, я забыл имя этого армянина.

— Зовут его Зариатр, — подсказал Тирибаз. — Он куда-то скрылся, когда Гергису отсекли голову.

— Не хватало только доверять должность гаушаки какому-то негодяю, — проворчал Митридат, — а если он вздумает мстить мне за Гергиса?

— С какой стати? — пожал плечами Тирибаз. — Гергис не был Зариатру ни родственником, ни другом. Он просто спас его в свое время от недругов и щедро платил ему. Вот и все. Негодяй тем и хорош, что он готов служить кому угодно, стоит лишь поманить его золотом. — Да, — согласился со Стефаном Моаферн, — разнюхивать и выслеживать этот Зариатр умеет не хуже Гергиса. Когда мы скрывались в горах, Зариатр частенько наступал нам на пятки. Надо непременно разыскать его, Митридат.

— Ладно, — сказал Митридат, — с Зариатром решим позднее. Кого, по-вашему, следует назначить хазарапатом? Ни Сузамитра, ни Фрада с этим не справились. Дела в государстве идут из рук вон плохо!

— Они и не могли справиться, — заметил Тирибаз. — Что они оба умеют? Сражаться в конном строю, стрелять из лука, рубить мечом — больше ничего!

— На эту должность годятся вельможи с государственным мышлением, а не военачальники, — согласился с Тирибазом Стефан.

— Хорошо, — сказал Митридат, — назовите мне таких.

После непродолжительных споров прозвучали имена эллина Критобула и перса Ариоманда. Причем Стефан и Моаферн настаивали на Критобуле, а Тирибаз и Сисина — на Ариоманде.

Митридат разрешил их спор.

— Я сделаю Ариоманда хазарапатом, а Критобула — своим старшим секретарем, — сказал он. — Таким образом, оба будут при деле. Теперь кого мне назначить хшатрапаном и предводителем «бессмертных»?

Тирибаз предложил перса Изабата, обосновав это тем, что Изабат довольно изворотливый человек, быстро мыслящий и способный на неожиданные решения.

— По-моему, именно такой человек годится в блюстители царства, — сказал Тирибаз. — Он же сможет начальствовать над гаушакой и всей сворой доносителей и судебных следователей.

— Но Изабат не отличается храбростью, — возразил Митридат, ценивший в мужчинах прежде всего это качество.

— Просто война — не его стихия, — пояснил Тирибаз. — Изабат более годится для распутывания интриг и раскрытия заговоров, так как сам по своей природе интриган. Сделай его хшатрапаном, Митридат. Не пожалеешь!

Стефан, Моаферн и Сисина поддержали мнение Тирибаза — все трое неплохо знали Изабата.

— Будь по-вашему, — уступил Митридат. Сокровищехранителем Митридат решил сделать Стефана. На этот раз Стефан не стал возражать.

— Помощника и начальника копьеносцев, дядюшка, подберешь себе сам, — добавил при этом Митридат.

Стефан согласно закивал головой: он был доволен таким назначением.

— Пора приступить к главному, — промолвил Митридат и оглядел своих советников. — Будем ли менять предводителей войска?

— Будем, — коротко ответил Тирибаз.

Моаферн и Сисина молча с ним согласились. Стефан сидел с отсутствующим видом, понимая, что его мнение здесь не требуется.

— Диофант не годится в верховные военачальники, — сказал Тирибаз. — Он — эллин, а у нас в войске большинство составляют персы и каппадокийцы.

— Но Диофант знает персидский язык, — вставил Митридат. — К тому же он мой двоюродный брат. И я ему вполне доверяю.

— Речь идет не о доверии, друг мой, — продолжил Тирибаз. — Ты разве не обратил внимание, что Диофант мастерски командует только греческой фалангой? Азиатскими отрядами, не знающими греческого построения, он руководит гораздо хуже. Над азиатами должен стоять азиат, поскольку переучить все наше войско на эллинский лад нам не под силу.

— Опять это противостояние — эллины и варвары, — нахмурился Митридат. — Я не желаю раскола ни в своем войске, ни в государстве! Эллины и азиаты должны на равных служить мне.

— Не стану спорить с тобой, — кивнул Тирибаз, — но без гибкости в этом деле нельзя. Пусть эллины будут там, где они сильны: в фаланге и на флоте, а персы как прирожденные наездники — в коннице и на колесницах. Сила заключается во взаимодействии тех и других. Однако следует заметить, что Пафлагонию и Галатию мы завоевывали без Диофанта и его фаланги: он был в это время в Тавриде. Решающими во всех сражениях с галатами и пафлагонцами были удары нашей конницы и колесниц…

— Фаланга была у царя Никомеда, — хмуро заметил Митридат. — Согласись, Тирибаз, без фаланги вифинян нам пришлось бы туго.

— Согласен, — сказал Тирибаз. — Однако победоносная фаланга Никомеда с завершением войны ушла в Вифинию. В Понт же возвратились увенчанные лаврами конные и пешие отряды персов и каппадокийцев, которыми предводительствовали азиатские, а не эллинские военачальники.

— Хорошо, Тирибаз, — промолвил Митридат, — рабхайлой я назначаю тебя. Ты опытен и отважен. Войско тебя знает и любит.

— Я не могу стать рабхайлой, поскольку ты, Митридат, сам во всеуслышание объявил меня своим оросангом, — напомнил Тирибаз. — По закону оросанг не может занимать ни одну из высших должностей ни в войске, ни в государстве.

— Но почему? — возмутился Митридат.

— Да потому что оросанг по своему положению выше и хазарапата, и хшатрапана, и рабхайлы, и кого бы то ни было, — с улыбкой ответил Тирибаз. — Ты можешь завтра разочароваться в хазарапате и назначить на эту должность другого вельможу, можешь каждый день менять вельмож в своем окружении под воздействием гнева или по другим причинам, только оросанг у тебя незаменим. Ибо его заслуга перед тобой выше всех заслуг, которыми могут похвастаться твои приближенные.

Митридат едва не прослезился от переполнивших его чувств. Он встал и привлек Тирибаза к себе.

— Да, друг мой, ты у меня незаменим. Я обязан тебе жизнью и тем, что царствую. — Митридат обернулся к Моаферну и Сисине. — И вам, друзья, я обязан тем же. Вас я тоже объявлю своими оросангами — сегодня же!

Знать, собравшаяся в тронном зале, была оповещена через глашатая о новых назначениях царя. Счастливцев, получивших высшие должности в государстве, тут же поздравляли друзья.

При этом радость эллинской знати была менее бурной, нежели у персидских вельмож. Митридат обещал поставить Диофанта во главе всего понтийского войска, но так и оставил его предводителем греческих наемников.

Рабхайлой стал перс Артасир, дальний родственник царя. Сузамитра, смещенный с должности хазарапата, опять стал начальником конницы. А отбывший с посольством в Каппадокию Фрада заочно был назначен ратаэштаром. Во главе флота был поставлен Архелай, сын Диофанта.

* * *

Посольство из Каппадокии вернулось в конце лета. Фрада обрадовал Митридата, сообщив, что в Мазаке готовы с почетом принять для царя Ариарата невесту из Понта.

— Особенно на Гордия подействовал довод, что у царя Митридата в данное время стоит в бездействии пятидесятитысячное войско, — усмехаясь, делился впечатлениями Фрада: он чувствовал себя победителем. — Гордий, эта хитрая лиса, долго изворачивался и торговался, но только у него ничего не вышло. Я сказал также, что Никомед Вифинский, женатый на сестре Митридата, всегда готов оказать поддержку своему шурину. Митридат щедро одарил Фраду и велел Тирибазу подобрать сообразительного евнуха, который должен был отправиться вместе с Нисой в Каппадокию. Этому человеку предстояло извещать понтийского царя обо всем, что происходит в Мазаке.

Ниса расплакалась, когда Митридат сообщил ей, что намерен выдать ее замуж за Ариарата, сына Лаодики.

— А как же Сузамитра? — рыдая, спрашивала Ниса. — Ты обещал выдать меня за него.

— Я ничего не обещал, — раздраженно сказал Митридат: он не выносил женских слез. — Я лишь говорил, что, возможно, выдам тебя за Сузамитру. Но обстоятельства изменились, Ниса. Пойми же это.

— Как ты жесток, Митридат! — не унималась Ниса, размазывая слезы по лицу. — Я для тебя всего лишь игрушка. С моими чувствами ты не считаешься. Ты такой же, как наш отец!

— Довольно рыдать, — отрезал Митридат. — Собирайся в путь! Царь ушел из покоев сестры, оставив Нису в безутешном горе. И тут Судьба приготовила Митридату новый удар: из Пантикапея в Синопу пришла триера и привезла весть о восстании скифов на Боспоре.

— Во главе восставших стоит Савмак, — поведали Митридату гонцы из Пантикапея. — Савмак убил царя Перисада и объявил себя правителем Боспорского царства. Самое печальное, что беднота поддержала Савмака и устроила избиение знати по всему Пантикапею. Савмак пытается создать войско из этого сброда и сносится со скифским царем Палаком, чтобы совместными усилиями захватить другие боспорские города. Граждане из самых знатных боспорских родов, те, что сумели бежать в Феодосию и Фанагорию, умоляют понтийского царя избавить их от этого бедствия и взять Боспор под свою руку.

Митридат без долгих раздумий повелел готовить к походу корабли, собрать войско из греческих наемников и граждан Синопы. Во главе этого войска он поставил Диофанта.

Спустя всего два дня после прихода боспорской триеры шестьдесят понтийских кораблей вышли в море, взяв курс к скалистым берегам Тавриды.

Проводив в поход Диофанта, Митридат в тот же день провожал в дорогу Нису. Стоя на ступенях дворца и глядя, как прощаются Роксана и Ниса, Митридат только сейчас заметил, как повзрослела Ниса. С каким достоинством взрослой женщины она держится: не пролила ни слезинки. Митридат приблизился к Нисе, желая обнять ее на прощание, но Ниса отвернулась от него и, не сказав ему ни слова, не удостоив брата даже взглядом, забралась в повозку с нарядным верхом.

Это послужило сигналом к выступлению.

Возница щелкнул хлыстом, и нарядная повозка, стуча колесами по каменным плитам, тронулась со двора в сторону ворот. За ней двинулись другие повозки с приданым и припасами на дорогу. Свита невесты стала торопливо садиться на коней. Митридат глядел вслед колыхающемуся верху последнего возка с чувством горечи и обиды. Конечно, он виноват перед Нисой. Имел ли он право ради государственных интересов делать несчастной родную сестру?

Глава четвертая. ГНЕВ ДИОНИСА

Второй поход Диофанта в Тавриду оказался столь же успешным, как и первый. Правда, добычи на этот раз было захвачено гораздо меньше, зато Савмак был взят живым и в цепях доставлен в Синопу. Казнь Савмака собрала огромное скопище народа. Еще долго слух об этом событии бродил по Синопе. Митридата теперь называли царем Понта и Боспора, покровителем Ольвии и Херсонеса.

Роксана часто заставала Митридата возле карты Понта Эвксинского с прилегающими к нему землями. Карта была выбита на широком листе меди размером с большой поднос.

— Гляди, — говорил Роксане Митридат, не скрывая самодовольства, — вот здесь Диофант основал город, названный в мою честь Евпаторией. Он заселил его эллинами.

— Это и есть Таврида? — спросила Роксана, разглядывая на карте острые углы большого полуострова. — А где Херсонес и Пантикапей? Где Неаполь Скифский?

Митридат охотно показывал местоположение этих городов, попутно объясняя сестре свои далеко идущие замыслы.

— Теперь, когда Боспор и Таврида под моей властью, я могу расширять свои владения с двух направлений. С южного побережья Понта Эвксинского, где находятся Синопа, Амис, Трапезунт и другие опорные города моей державы, я двину войско вдоль восточного берега моря сюда, в Колхиду. — Митридат показал пальцем на карте. — Из Колхиды я смогу проникнуть в земли гениохов и синдов и дальше, до самой Меотиды. Другое направление — из Тавриды к западному побережью Понта Эвксинского. Часть войска можно посадить на корабли, часть отправить по суше через Ольвию и Тиру. — Митридат показал по карте направление движения войск. — За рекой Петром лежат богатые приморские эллинские города: Истрия, Томы, Каллатия, Месембрия… Подчинив их своей власти, покорив одрисов и гетов, соседствующих с ними, я таким образом замкну Понт Эвксинский в кольцо своих владений. Представляешь, Роксана, какая это будет держава! Роксана покивала головой, рассеянно глядя на карту. Подобные замыслы ее не волновали.

— Когда ты намерен начать свои завоевания? — спросила она.

— Вот помогу Никомеду управиться с Гераклеей, закреплюсь в Малой Армении, после этого можно будет всерьез заняться побережьем Понта Эвксинского, — ответил Митридат.

Наступившая зима не позволила Митридату выступить с войском в Малую Армению. Спор из-за этой горной страны шел у Митридата с Тиграном, царем Великой Армении.

Но едва весеннее солнце пригрело землю и перевалы освободились от снега, понтийское войско двинулось в поход.

Воспользовавшись отсутствием Митридата, Роксана приложила все усилия, чтобы избавиться от Адобогион. Галатка отравляла ей существование тем, что вела себя с ней почти на равных, полагая, что привязанность Митридата уравнивает ее с царицей.

Вот почему, прознав, что Адобогион вскружил голову один из царских телохранителей, оставленных Митридатом для охраны дворца, Роксана делала все, чтобы влюбленным никто не мешал встречаться. Как искусный садовод, Роксана лелеяла этот любовный союз двух юных сердец, давая ему окрепнуть и пустить глубокие корни. Затем, действуя через своих служанок. Роксана помогла Адобогион и ее возлюбленному бежать из Синопы.

Желая предстать перед Митридатом в особом блеске телесной красоты, Роксана принимала молочные и медовые ванны, стремясь придать телу нежный белый цвет и благоуханность. Она завела массажисток и поваров, знающих секреты оздоровительных блюд. Она мыла волосы особым отваром из целебных трав, без устали занималась гимнастикой и плавала в бассейне.

Ей казалось, что теперь, когда между ней и Митридатом никого нет, ее личное счастье зависит только от нее.

Из Малой Армении доходили слухи о победах Митридата. Вскоре вслед за слухами в Синопе объявился и сам Митридат.

Он привез оружие и сокровища, захваченные в крепостях армянского царя.

— Наместники Тиграна хранили в горных крепостях все свои богатства, а я свалился как снег на голову и отнял их, — смеялся Митридат, показывая Роксане изумительные по красоте ритоны и кубки из чистого золота, груды золотых монет, которые пересчитывали царские счетоводы. Диадемы и ожерелья с изумрудами, гранатами и рубинами переливались и сверкали у него в руках, когда Митридат предлагал Роксане примерить их.

— Еще я захватил три тысячи прекрасных кобылиц. Неоптолем, сын Диофанта, погнал их в долину Хилиокомон, — похвалялся Митридат. — Кроме того, мне в руки угодили большие запасы зерна и меда. И целые залежи готовой к переплавке замечательной железной руды. Для ее перевозки даже не хватило повозок. Пришлось собрать у окрестных жителей всех мулов и ослов для доставки руды в Амасию и Синопу. — Значит, война закончилась? — с надеждой в голосе спросила Роксана.

— Малую Армению я захватил, но останавливаться на этом не стоит, — сказал Митридат. — Я приказал Диофанту и Сузамитре переправиться через Евфрат и вторгнуться в Акилисену, соседнюю с Малой Арменией область. За Акилисеной начинаются коренные земли Великой Армении, лежащие вокруг озера Ван.

— Ты собираешься завоевать и Великую Армению? — удивилась Роксана.

— Царство старика Тиграна прикрывает Понт от вторжений парфян, — ответил Митридат, — поэтому Великая Армения нужна мне как щит. Но области Акилисену и Оромантиду я намерен взять себе. Там большие залежи руды и в обилии растет корабельный лес.

— Сколько же продлится эта война? — огорчилась Роксана, уже решившая, что Митридат вернулся насовсем.

— Не знаю, — пожал плечами Митридат, — но пока мое оружие победоносно.

— А не мог бы ты доверить вести войну своим полководцам? Ведь ты потомок Ахеменидов, а ахеменидские цари не бросались очертя голову навстречу опасностям, — как бы между прочим заметила Роксана. — Тебе нельзя рисковать жизнью, мой милый, ибо все твои сыновья совсем малы и не могут занять трон, случись с тобой непоправимое. Разве победа теряет свою ценность, если в войске не присутствует царь? Разве царь Тигран стоит во главе армянского войска?

— Нет. — Митридат как-то странно взглянул на Роксану. — Тигран находится в городе Арташат, своей столице. Со мной сражались его военачальники.

— Вот видишь! — Роксана свысока кивнула головой. — Тигран больше твоего заботится о себе, а значит, и о своем царстве.

— Что ж, это не лишено мудрости, — пробормотал Митридат. — Мои полководцы лучше армянских, свидетели боги. К тому же там находится Тирибаз. Ты права, Роксана, незачем мне стоять во главе войска, достаточно того, что я стою во главе государства!

И Митридат остался в Синопе, передав все полномочия для ведения войны Тирибазу и Диофанту. Гонец с царским указом в тот же день умчался к войску. Роксана торжествовала: Митридат впервые послушался ее совета. В отношениях супругов наступила пора новых маленьких радостей и счастливых открытий. В опочивальне Роксана не без внутреннего торжества явила Митридату свою наготу как некий дар. Ее округлившиеся бедра, налившиеся полнотой руки и плечи являли собой красоту форм греческих статуй. В ней чувствовалась гибкость, какой не было раньше, и легкость движений, сменившая природную угловатость. Вдобавок благоухание густых шелковистых волос Роксаны, ее любящий взгляд, ласковые прикосновения нежных пальцев совершенно очаровали Митридата. Она была та же и в то же время какая-то другая, необыкновенная, неизведанная… Роксана возлегла на ложе в спокойном величии богини, не торопясь отдаться Митридату. От ее матово-белой кожи исходил еле уловимый аромат. Митридат, покрывая поцелуями нежное тело супруги, неожиданно для самого себя запустил язык в ее увлажненное чрево, чего с ним доселе не бывало. Он привык царствовать и в постели, вкушая сладость от обладания женщинами, но дарил ответную сладость до Роксаны лишь одной женщине — своей матери. Эта ночь стала для супругов неким откровением, словно окрылив их чувства друг к другу — Роксана впервые вознеслась на вершину блаженства благодаря Митридату. Он же был восхищен переменой, произошедшей в Роксане, той неутомимостью, с какой она возбуждала его. С уст Митридата сорвалось признание: «Ты самая дивная женщина на свете!»

От этих слов у Роксаны закружилась голова. Она была переполнена счастьем!

К исчезновению Адобогион Митридат отнесся спокойно и даже не огорчился, узнав об этом от Роксаны. Он больше сожалел о сбежавшем от него телохранителе, которого очень ценил.

Митридат и Роксана предавались ласкам ночи напролет, отсыпаясь днем. В их сознании все перевернулось: ночь была для них сладостной отрадой, а день — отдохновением от ночных утех на ложе. Заботы государства и продолжающаяся где-то война их не волновали.

Однако по милости завистливых богов — иной причины Роксана просто не видела! — любовная идиллия вскоре нарушилась.

Из Каппадокии вернулась Ниса.

— Царь Ариарат отверг твою сестру, повелитель, — сообщил Митридату евнух-соглядатай, сопровождавший Нису. — Не без стараний Гордия Ариарат предпочел Нисе дочь парфянского царя. Она пока еще не прибыла в Мазаку, но парфянские послы там уже побывали. Митридат помрачнел. Двигать войско в Каппадокию, не закончив войну с Тиграном, он не мог. Медлить тоже было опасно. Опираясь на парфян, Ариарат и Гордий могли вознестись очень высоко! Парфия — это сила, не считаться с которой было нельзя.

Митридат написал письмо своей сестре Лаодике.

В нем он поведал ей о случившемся, нарочно сгустив краски, и просил Лаодику надавить на Никомеда, чтобы он выступил с войском в Каппадокию.

Другое письмо Митридат отправил Тирибазу и Диофанту, требуя от них поскорее закончить войну с армянским царем.

В ожидании ответов из Вифинии и Акилисены Митридат не находил себе места. То он производил смотр гарнизонов в Синопе и Амисе, то осматривал оружейные хранилища, прикидывая, сколько еще войска ему удастся вооружить на случай войны с Парфией, то не выходил из сокровищницы, проверяя, все ли на месте, не похищена ли пусть даже маленькая толика его золотых запасов. Если придется воевать с парфянами, денег потребуется много, ибо война эта будет тяжелой.

Наконец пришел ответ от Тирибаза.

«Чтобы заключить выгодный мир и оставить за собой Акилисену, нужно продвинуться как можно дальше в глубь владений Тиграна, — писал Тирибаз. — Предлагать сейчас мир Тиграну — означает признаться ему в собственной слабости».

Митридат понимал, что Тирибаз прав. Так просто Тигран Акилисену ему не уступит и тем более Оромантиду. Войну нужно продолжать, и все же мысли Митридата были о Каппадокии. Гордий и мальчишка Ариарат нанесли ему неслыханное оскорбление, после всех договоренностей отвергнув его сестру ради невесты из Парфии! Тем самым Митридату дают понять, что Каппадокии в союзе с Парфией понтийский царь не страшен. Ниса, наоборот, не скрывала своей радости, что все так получилось. Она с неприязнью отзывалась об Ариарате, который, по ее словам, унаследовав красоту матери, в той же мере унаследовал душевные пороки своего отца.

— Нормальному совокуплению с женщиной Ариарат предпочитает совокупление с мужчиной, причем он сам выступает в роли наложницы, — рассказывала Ниса, не пряча омерзения. — По одним слухам, юного царя растлил его советник Гордий. По другим, его друзья из римских ростовщиков, коих немало проживает в Мазаке.

Последнее известие встревожило Митридата.

— Что делают римские ростовщики так далеко от Рима? — спросил он.

— Мне сказали, что они дают деньги в царскую казну, — ответила Ниса, — а за это Ариарат и Гордий предоставляют им половину налогов на откуп. Еще ростовщики дают деньги на строительство дорог и мостов по всей Каппадокии и берут за это определенный процент с торговых пошлин.

— А в Понт эти ростовщики проникнуть не собираются? — поинтересовался Митридат.

— Не знаю, — призналась Ниса. — Ни с кем из латинян я не разговаривала. О них мне рассказывал царь Ариарат. Он наивно считает римских ростовщиков своими слугами и гордится дружбой с Римом.

— Разве Ариарат друг Рима? — удивился Митридат.

— Да, — кивнула Ниса. — Недавно в Мазаке побывали римские послы, которые дали Ариарату титул «друга и союзника римского народа». Такой же титул носил отец Ариарата, первый супруг нашей сестры Лаодики. Ариарат спрашивал меня, собираешься ли ты, Митридат, заключить подобный союз с Римом, ведь наш отец тоже был другом римского народа и на этих правах даже воевал против карфагенян на стороне римлян.

— Союзником Риму я не стану, — резко промолвил Митридат, — поскольку знаю от Стефана и Тирибаза, как тяготился этой «дружбой» наш отец. И корабли против Карфагена он посылал не по своей воле, но по воле властолюбивых римлян. Вот так-то, сестра. Ниса не стала спорить и возражать, видя раздражение брата. К тому же ей не терпелось увидеть Роксану, чтобы поделиться с ней всем увиденным в Мазаке. Она робко попросила позволения удалиться на женскую половину дворца.

Митридат не стал ее удерживать.

«Так вот почему Гордий и Ариарат так осмелели, — размышлял Митридат наедине с самим собой. — Они теперь друзья римлян и почти родственники парфянского царя!»

Две пока еще смутные угрозы виделись Митридату за всем происходящим: одна с востока — из Парфии, другая с запада — от Рима.

Парфяне в трудной и упорной борьбе одолели теснивших их саков, затем отвоевали у Селевкидов Месопотамию, Мидию, Перейду и Элимаиду. Цари-селевкиды с трудом остановили парфян на могучей реке Евфрат и больше не пытаются вернуть потерянное. Парфяне вышли к верховьям Тигра, за которыми лежат отделяющие их от Понта Софена и Великая Армения. По Евфрату парфяне также граничат с Каппадокией, долины которой при случае легко выведут тяжелую парфянскую конницу к Понтийскому царству.

За римскими ростовщиками и торговцами, как правило, появлялись орлы римских легионов, стоило местным жителям возмутиться вымогательством непрошеных гостей. Так уже было в приморской Киликии и в Пергаме, ставших в конце концов римскими владениями в Азии.

От Лаодики наконец пришло письмо.

Она писала брату, что уговорила Никомеда выступить в поход против каппадокийцев, сообщала, сколько тысяч всадников и пехотинцев намерен взять с собой вифинский царь. Ниже стояла приписка не рукой писца, а рукой Лаодики. В ней она просила Митридата помнить их уговор и не оказывать поддержки Никомеду. «Тогда, быть может, каппадокийцы разобьют войско Никомеда и он сам сложит голову в битве к моей великой радости!» — писала Лаодика.

Митридат горько усмехнулся: «А у этой одно на уме! Ох уж эти женщины!»

Он был бы рад выступить вместе с Никомедом, но на беду у него под рукой было всего шесть тысяч пехоты, разбросанной по гарнизонам, и меньше тысячи всадников. Волей-неволей приходилось ждать, когда Тирибаз и Диофант окончательно разобьют Тиграна и приведут назад все понтийское войско.

Из расспросов евнуха-соглядатая Митридат так и не смог понять, сколь боеспособно войско царя Ариарата. Много ли в нем конницы и боевых колесниц, есть ли эллинские наемники. И самое главное — что станут делать римляне и парфяне, если в Каппадокию произойдет вторжение из Вифинии и Понта.

— В общем-то Рим далеко и поэтому мне не страшен, а вот парфяне близко… — делился с Роксаной своими соображениями Митридат.

Теперь по ночам Митридат больше рассуждал о предстоящей войне с Каппадокией и, возможно, с Парфией. К обладанию супругой он стремился все меньше и меньше.

Роксане все эти разговоры были не просто неинтересны, они тяготили ее. Ей казалось, что мужчины, как дети, отдают все силы бессмысленным затеям, к которым она причисляла прежде всего завоевательные походы.

— Вспомни египетских фараонов, воздвигнувших гигантские усыпальницы-пирамиды для своих бренных тел, — говорила Роксана Митридату. — Эти толщи из камня с хитроумными закоулками и ловушками внутри тем не менее не спасли мумии фарао нов и их сокровища от разграбления. В то время как небольшие гробницы фараоновых жен и слуг, занесенные песком из пустыни, избегли печальной участи. Эти пирамиды фараонов не вызов вечности и богам, но символ необъятной мужской спеси! А твой обожаемый Александр, потративший всю жизнь на завоевание огромной державы, пройдя из конца в конец всю Ойкумену, чего добился в конце концов? Он умер, не позаботившись о наследниках, и вся его держава развалилась за несколько лет! То же самое можно сказать и про нашего деда, царя Фарнака. Имея все для того, чтобы безбедно жить и славно царствовать, он потратил полжизни на завоевание сопредельных земель. Но вмешался Рим, и наш дед лишился всех своих завоеваний и потом до конца дней не находил себе места от переполняющей его злобы и обиды. Как будто мир и покой для царя есть нечто постыдное! Жажда военной славы не дает покоя никому! Все стремятся подражать великому Александру или великому Киру, равняя свои — пусть даже мелкие деяния! — с их великими замыслами и громкими победами. Зачем кому-то подражать, Митридат? — спрашивала Роксана. — Зачем пытаться превзойти славой того же Александра? Это все равно что на избитый мотив пытаться сложить новую песню. Не лучше ли, оставаясь собой, избрать свой особенный путь в этом мире, избегая крови и слез?

— Ты не понимаешь главного, — волнуясь, возмущался Митридат. — Царь Александр стремился к завоеваниям не ради славы, но имея целью создание на всей земле единого государства, подчиненного ему одному. Завоевав все страны и царства, Александр тем самым утвердил бы мир во всей Ойкумене. С кем воевать, если вся Ойкумена — одно царство? Вот в чем величие Александра!

— Любой здравомыслящий человек скажет, что подобный замысел — бессмыслица! — упрямо произнесла Роксана. — Твой обожаемый Александр был попросту глупцом!

После таких откровенных бесед отношения супругов снова разладились.

Роксана не видела в возвращении Нисы домой никакого оскорбления Митридату и старалась уверить в том же брата. Более того, ей почему-то казалось, что война с Каппадокией может обернуться для Митридата тяжелыми последствиями. Роксана не могла объяснить, какими именно, и придумывала всевозможные отговорки, лишь бы удержать Митридата от этой войны.

Митридат злился на Роксану, полагая, что ею движет самая обыкновенная похоть. Войдя во вкус ночных утех, она не желает отпускать его от себя.

— По-твоему, царствовать на ложе достойнее, чем царствовать на коне, — язвительно упрекал сестру Митридат. — Думаешь, вид твоих раздвинутых ног заслонит от меня все остальное! Даже богиня любви не удержит меня подле себя надолго, тем более смертная женщина! Роксана еле сдерживала слезы после таких упреков.

Лето подходило к концу, а война в Армянских горах не прекращалась. Никомед, разбив войско каппадокийцев, дошел до Мазаки, но взять город не смог. Вифиняне держали Мазану в осаде, предпринимая время от времени безуспешные штурмы. Никомед слал к Митридату гонцов, требуя помощи.

Митридат в свою очередь засыпал гневными приказами Тирибаза и Диофанта, тоже застрявших под одной из армянских крепостей. В самом начале осени до Митридата дошло печальное известие: каппадокийцы во время вылазок нанесли большой урон войску Никомеда. Спасаясь от разгрома, вифинский царь ушел за реку Галис и скорыми переходами устремился в свои пределы. По пути вифиняне бросили свой обоз и всю захваченную добычу, что задержало преследовавших Никомеда каппадокийцев.

Терпение Митридата лопнуло. Во главе небольшого отряда всадников он поскакал к своему войску.

Тирибаз и Диофант удивились, когда увидели в своем стане Митридата, похудевшего, с красными от недосыпания глазами и недельной щетиной на щеках.

— Никомед разбит в Каппадокии, не дождавшись от меня помощи, и это по вашей вине, клянусь богами! — набросился на полководцев Митридат. — Диофант, может ты, как Агамемнон, будешь десять лет осаждать эту крепость? А ты, Тирибаз, всегда учивший меня действовать быстро, видимо, нынче позабыл про свои наставления!

— Крепость неприступна со всех сторон, — хмуро промолвил Тирибаз, — в нее можно взлететь только на крыльях.

— Мы решили взять крепость измором, — сказал Диофант.

— Неправильно решили! — негодовал Митридат. — К Каппадокии уже протягивают руки римляне и парфяне, а вы тут возитесь с какой-то жалкой крепостью!

— Жалкой? — хмыкнул Тирибаз. — Да в ней десять тысяч войска!

— А у вас сорок тысяч! — воскликнул Митридат.

— Да, но мы-то в долине, а воины Тиграна на скале, — вступил в разговор Сузамитра. — Спускаться вниз они не собираются, так как прекрасно знают, что крепость запирает единственную в этих горах дорогу к столице Тиграна. Несмотря на вечерний час, Митридат отправился под стены крепости, желая сам удостовериться в ее неприступности.

Он вернулся в стан уже затемно и, не сказав никому ни слова, лег спать в шатре Тирибаза. Утром Митридат объявил, что половину войска он уводит с собой, другая половина останется в долине и продолжит осаду крепости.

— Здесь останется Диофант, — сказал Митридат. — Тирибаз, Фрада и Сузамитра отправятся со мной. Я поведу войско в Каппадокию. Сузамитра и Фрада не скрывали радости при этом известии: их конница и колесницы застоялись за время долгой осады.

Тирибаз пошевелил нахмуренными бровями, но ничего не сказал. Перевалив через северный Армянский Тавр, войско Митридата вышло на равнины Великой Каппадокии.

Впереди двигалась конница Сузамитры, за ней двигались боевые колесницы. Затем шла пехота и обоз, Митридат и Тирибаз находились с пехотой.

Страна казалась пустынной. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались безводные степи, покрытые чахлой травой. Тут и там можно было видеть норы сусликов и самих зверьков, стоящих столбиками в отдалении. При малейшей опасности суслики издавали короткие посвистывания и стремглав разбегались по норам. В необъятной небесной синеве парили орлы.

Ночью в стане Митридата не разводили костров, поскольку в округе не было ни деревца, ни кустика.

Сузамитра сообщил, что дальше начинается какая-то возвышенность, на которой повсюду торчат голые каменистые утесы. При этом он посетовал, что не нашел воду, а лошадей нужно поить.

— Людей тоже, — проворчал Тирибаз. — Похоже, в этой стране обитают лишь суслики и орлы.

Весь следующий день войско двигалось по песчаной равнине, где ветер нес в глаза тучи мельчайшего песка, срывая его с вершин и с высоких барханов. За первой возвышенностью появилась другая с такими же выветренными известняковыми утесами, издали напоминавшими стоящих на страже великанов.

— А здесь живут не только суслики, — заметил Тирибаз, указав на цепочку волчьих следов.

Вершины Армянского Тавра постепенно терялись вдали за спиной идущего войска, а впереди, вырастая на глазах, возносился пик огромной горы с белой вершиной.

— Это гора Аргей, — сказал Митридат, — значит, Мазака уже близко. Когда стемнело, войско расположилось на ночлег возле наполовину пересохшего озера. Земля вокруг была истоптана стадами коров. Отпечатки коровьих копыт пестрели и на голой равнине, уходя за холмы в сторону исполинской горы.

Мазака открылась взору на третий день.

Город лежал в долине у подошвы горы Аргей, рядом протекала довольно широкая река с извилистыми топкими берегами. Стены Мазаки были сложены из сырцового кирпича и выглядели довольно ветхими. С двух сторон к ним подступали болота, поросшие камышом.

Склоны горы Аргей были покрыты густым лесом, как и равнина вокруг Мазаки. В низине росли клен и липа, густой орешник и дикая груша. Выше по склонам горы расстилались вечнозеленым ковром кедровник и сосновые боры. Воздух был напитан густым ароматом хвои.

В Мазаке не ожидали вторжения понтийского войска.

В городе царило смятение. Жители разбегались кто куда, бросая жилища и скарб.

Митридат вступил во дворец каппадокийских царей, также носивший следы поспешного бегства.

Телохранители приволокли к нему какого-то вельможу с дряблым испуганным лицом.

— Где царь Ариарат? Где Гордий? Где каппадокийское войско? — засыпал его вопросами Митридат.

— Наше войско стоит в Мелитене, там находятся зимние квартиры, — лепетал вельможа, беспрестанно кланяясь Митридату. — Ариарат и Гордий поскакали туда.

— Когда они ускакали? Вчера? Сегодня?

— Сегодня на рассвете, о повелитель.

— Чего они испугались? — усмехнулся Митридат.

— Пастухи сообщили вчера вечером, что царь Митридат стоит станом в одном переходе от Мазаки, — молвил вельможа, не смея поднять глаза на Митридата.

— Велико ли войско у Ариарата?

— О нет, повелитель, невелико, — ответил вельможа, — тысяч тридцать.

Слышавшие это Фрада и Сузамитра переглянулись.

— Действительно, невелико, — улыбнулся Митридат.

— Римские ростовщики тоже бежали в Мелитену? — вновь спросил он.

— Нет, они бежали в Катаонию, соседнюю с Мелитеной провинцию, — говорил вельможа. — В тамошних горах есть сильная крепость Дастарк. Римляне купили ее у царя Ариарата. Там они хранят свои сокровища, там же находятся верные им наемники.

— Слышал, Тирибаз? — обернулся к военачальнику Митридат. — Возьмешь Изабата и его «бессмертных» и разоришь крепость Дастарк. Римлян и их сокровища доставишь в Мазаку, всех прочих можешь перебить. Я останусь в Мазаке и дождусь прихода каппадокийского войска.

В тот же день «бессмертные» во главе с Изабатом и Тирибазом ушли в Катаонию. Местные проводники показывали им дорогу к крепости Дастарк. Митридат повелел сгонять жителей Мазаки, тех, кто не успел разбежаться, чтобы они под присмотром его воинов разбирали городские стены.

— Если войско Ариарата окажется сильнее, то стены Мазаки нам бы пригодились, — сказал Фрада.

Но Митридат был непреклонен.

— Я пришел сюда не за поражениями, — заявил он. Каппадокийское войско подошло к Мазаке спустя несколько дней.

Митридат, извещенный об его приближении лазутчиками, заранее выстроил свои отряды для битвы. Каппадокийцы выстроились густыми рядами в полете стрелы от понтийцев.

Ровная степь благоприятствовала для действий конницы Митридата, которой у него было больше. Сражение началось с атаки понтийских боевых колесниц на левый фланг каппадокийцев. Затем, непрерывно стреляя из луков, ринулась вперед легкая пехота понтийцев. Устремилась на врага конница Сузамитры…

Митридат во главе отряда в шестьсот тяжеловооруженных всадников выжидал, чтобы ударить там, где наметится перевес воинов Ариарата.

На равнине, окутанной завесой из пыли, царил хаос из сталкивающихся в стремительных стычках отрядов конницы, проносящихся колесниц с возницами и без них, смешавшихся в жаркой сече рядов пехоты. Было непонятно, где свои, где чужие. То и дело над этим скопищем орущих и размахивающих оружием людей тучами взлетали смертоносные стрелы и дротики, стуча по меди щитов и шлемов, раня лошадей, которые с диким ржанием катались по земле либо уносились прочь из битвы, не слушаясь седоков. Прошел час отчаянной битвы, но по-прежнему было непонятно, кто же одолевает.

Звенящая оружием лава из многих тысяч бойцов все шире растекалась по равнине, заполняя неглубокие впадины, вползая на ближайшие холмы. Митридат вглядывался в мелькающие воинские значки, стараясь определить, где находится Сузамитра, куда подался Фрада, далеко ли продвинулась его пехота.

Неожиданно перед Митридатом вырос как из-под земли отряд в несколько сотен воинов с продолговатыми щитами в шлемах с перьями. Каппадокийцы!

Митридат выхватил из ножен тяжелый меч.

Его тяжеловооруженные конники с первого натиска рассеяли врагов, изрубив на месте не меньше полусотни. Преследуя убегающих каппадокийцев, отряд Митридата оказался в самой гуще сражения. Митридат не знал, как долго он рубил каппадокийцев направо и налево, рассеивая их отряды, сметая ряды, топча копытами коней павших и раненых. Он не заметил, когда наступил перелом в битве, и опустил окровавленный меч лишь тогда, когда все войско каппадокийцев обратилось в повальное бегство, бросая раненых и оружие. К Митридату со всех сторон устремились понтийские военачальники, поздравляя его с победой. Все восхваляли его молниеносный удар прямо по центру вражеского войска, решивший исход сражения. Примчался на взмыленном коне Сузамитра и горячо благодарил Митридата за то, что он вовремя отвлек на себя часть сил каппадокийцев.

— Если бы не ты, каппадокийцы просто задавили бы нас на правом фланге многочисленностью! — восклицал Сузамитра, сверкая белозубой улыбкой.

Потом подъехал на колеснице Фрада и едва не задушил Митридата в объятиях.

— Вы видели, как он рассек надвое войско Ариарата! — обращаясь ко всем, кто был рядом, выкрикивал Фрада. — Будто ножом разрезал! Смешал и опрокинул все на своем пути, действуя как вихрь! Как ураган!

Военачальники в поту и крови после битвы, окружив Митридата, не переставали им восхищаться:

— Удар Митридата лишил каппадокийцев мужества!

— Такой маневр достоин самого великого Александра!

— Да, Александр тоже выигрывал сражения ударом тяжелой конницы в нужном месте.

— С таким царем мы разобьем всех врагов!

— Слава Митридату! Слава!..

Митридат был смущен и потерян. Он действовал наугад, а оказалось — вырвал у врага победу.

Успех вскружил ему голову, когда он увидел гору из брошенных на поле битвы каппадокийских щитов и шлемов, когда перед ним провели полторы тысячи пленных врагов.

От пленных Митридат узнал, что каппадокийским войском командовал Гордий. Царь Ариарат пребывал в крепости Азаморы, выжидая, когда Гордий освободит Мазаку от понтийцев.

Ночь после битвы Митридат провел без сна, стараясь осмыслить случившееся. Верить в случай ему не хотелось. Ему льстило, что его сравнивали с Александром Великим.

«Скорее всего, это было вмешательство богов, — размышлял Митридат, — кто-то из бессмертных желает мне победы. Я шел сквозь врагов, сквозь мечи и копья, но не получил ни царапины, хотя в моем окружении полегли многие, царь Александр тоже был под покровительством Зевса. По слухам, Зевс был даже его отцом!» Именно родством с Зевсом многие сподвижники Александра объясняли все его победы. Если это так и было в случае с царем Александром и произошло нынче с ним, Митридатом, то становится понятно, что такое непобедимость!

Митридат даже вспотел от такой мысли. Ему казалось, что он разгадал тайну царя Александра, тайну его громких побед! Вмешательство богов — вот и вся разгадка! И не нужно ломать голову над тем, как победить на равнине ли, в горах ли — надо просто услышать таинственный божий глас и в этот миг вести воинов за собой. Митридат даже пытался уверить себя в том, что он услышал этот призыв бога, когда увидел перед собой вражеские щиты. Вернее, это был скорее толчок, нежели голос. Такой внутренний толчок, который и привел его к победе! Митридату вспомнилась мать, когда она говорила ему, что в своей страсти к нему она усматривает не собственную развращенность, но волю какого-то божества. По ее словам, в их совокуплениях заключался некий божественный смысл, что-то вроде знака, отмечающего избранника богов.

«Избранник богов! — задыхаясь от восторга, думал Митридат. — Ведь и богиня Исида отдавалась сыну Гору, и Мать-Земля отдавалась Сыну-Небу по верованиям древних персов… А может, моим отцом был кто-то из богов? Не зря же я уцелел среди стольких опасностей, подстерегающих меня с самого детства. Если это так, значит, я смертен, но непобедим. Непобедим!»

Митридату захотелось утвердиться в своих предположениях и как можно скорее, а для этого было необходимо завязать новую битву. Вот почему, едва наступил рассвет, Митридат повел войско в Мелитену.

Эта провинция, окруженная горами, изобиловала прекрасными пастбищами, полями и фруктовыми садами. Орошали ее множество маленьких речушек и ручьев, стекающих с гор. По реке Евфрату Мелитена граничила на севере с Софеной, где тоже сидел независимый правитель, на востоке — с Парфянским царством.

Именно это соседство больше всего тревожило Митридата. Он опасался, как бы Ариарат в отчаянии не нашел прибежище у парфян. Если парфянский царь обещал выдать за Ариарата свою дочь, то он вполне может вступиться за своего будущего зятя.

Рассылая во все стороны лазутчиков, Митридат вскоре узнал, где находится Гордий со своим войском, где укрылся юный царь Ариарат, в какие крепости бежит местная знать, спасаясь от понтийцев. Ему удалось одержать еще две победы над военачальниками Ариарата, которые привели отряды воинов из соседней провинции Катаонии.

Собственно, катаонцы являлись самой многочисленной народностью Великой Каппадокии, и в незапамятные времена Каппадокия именовалась Катаонией.

Гордий, собрав под свои знамена всех, кого смог, дал решительное сражение Митридату, но был разбит опять и взят в плен вместе с несколькими тысячами воинов.

Пленных Митридат отпустил, не причинив никому вреда. Он всячески старался расположить к себе каппадокийцев, сваливая вину за эту войну на Ариарата и Гордия.

Митридат предложил пленному Гордию отправиться к Ариарату и уговорить его сдаться понтийскому царю.

— Я выдам за Ариарата свою сестру Нису, незаслуженно им отвергнутую, таким образом справедливость будет восстановлена, — сказал Митридат. — Я готов также уладить недоразумения с парфянским царем, если таковые возникнут.

Гордию не приходилось выбирать, так как в руках Митридата находились его жена, сын и сестра с мужем.

В ожидании, когда Гордий выполнит возложенное на него поручение, Митридат повел войско к крепости Дастарк и помог Тирибазу ее взять. Все римские ростовщики и их наемники были перебиты. Митридату достались большие богатства, которые складывались здесь предприимчивыми римскими дельцами в течение многих лет. По сути римляне отсюда заправляли всей торговлей в Каппадокии и делами государственного фиска.

Наконец поздней осенью в Мазаке состоялась встреча Митридата со своим своенравным племянником.

Митридат увидел перед собой стройного, хрупкого, на редкость красивого юношу лет пятнадцати. Глазами, носом и овалом лица Ариарат необычайно походил на мать, у него были такие же светлые вьющиеся волосы, как у Лаодики. Юный царь свободно изъяснялся на греческом и совершенно не знал язык страны, которой управлял.

Встреча дяди и племянника происходила в присутствии Гордия и Тирибаза.

— Ты очень огорчил меня, друг мой, своим нежеланием стать мужем Нисы, — сказал Митридат после приветствий. — Ты также огорчил своим поступком и свою мать.

— Ниса стара для меня, — дерзко вымолвил Ариарат, — к тому же она моя тетка. Такой брак является кровосмесительным и, значит, противным обычаям просвещенных народов. Так говорил мне Гордий.

Гордий неловко закашлялся и негромко произнес:

— Но мы же обо всем договорились, Ариарат. По пути сюда я изложил тебе свой новый взгляд на это дело. Парфяне дики и необузданны, они даже не знают греческого языка! Родство с парфянским царем чревато многими неприятностями.

— Вот именно, — поддержал Гордия Митридат. — Твой неопытный ум, Ариарат, пока еще не в состоянии в полной мере предвидеть все дурные последствия необдуманных поступков. Тебе следует слушаться советов старших.

— Что ж, — юноша криво усмехнулся, — ты победил меня, поэтому — приказывай.

— Ниса уже на пути в Мазаку. Как только она прибудет сюда, состоится свадьба, — твердо произнес Митридат.

— Не смею возражать, дорогой дядя, — сказал Ариарат, бросив на Гордия сердитый взгляд, — ведь даже мой верный советник предал меня. — В крепостях Дастарк и Азаморы отныне будут стоять мои гарнизоны, — добавил Митридат.

— Будь по-твоему, — с презрительной ухмылкой кивнул Ариарат, — поскольку мое войско разбито и я в полной твоей власти.

— Римским ростовщикам и торговцам отныне путь в Каппадокию закрыт, — продолжал ставить условия Митридат.

— О, это я понял сразу, едва увидел головы римлян, торчащие на копьях твоих воинов, дядя, — насмешливо сказал Ариарат. В его поведении было достаточно издевки и пренебрежения к Митридату и не чувствовалось совершенно никакого страха. Митридат вглядывался в это прекрасное юное лицо и жалел, что Ариарат не девушка.

«Будь он девушкой, от него была бы польза хотя бы в том, что его можно было бы с выгодой выдать замуж», — подумал он.

В том, что Ариарат, и повзрослев, не сможет самостоятельно управлять Каппадокией, Митридат был уверен.

Словно в подтверждение этого Ариарат спросил:

— Можно, Гордий останется моим советником?

— Можно, — ответил Митридат, — но предварительно ему придется стать евнухом.

Гордий побледнел и вскинул на Митридата испуганные глаза. Не обрадовался этому известию и Ариарат.

— Это излишне, дядя, — запротестовал он, и в голосе его появилась разительная перемена: столько мольбы в нем было. — Не нужно этого делать. Это жестоко!.. Я умоляю тебя, пощади его!..

Чем дольше просил за Гордия Ариарат, тем сильнее в Митридате росла уверенность, что слух о непристойной связи между ними не выдумка.

Митридат остался непреклонен.

Тогда Ариарат, рыдая, припал к его ногам. В его мольбах звучала истерика.

Митридату стало противно. Он вызвал стражу. Гордия увели.

Ниса, приехав в Мазаку, не скрывала своего недовольства тем, с какой бесцеремонностью ее заставили собраться в дорогу. Она ругала хазарапата и его слуг, досталось от нее и Митридату, чей приказ они выполняли. Даже перед началом свадебного торжества Ниса не переставала выплескивать на старшего брата обиду и раздражение.

— Утри слезы, — сердился на нее Митридат. — Как ты покажешься жениху в таком виде! Что скажут о тебе гости!

— Мне нет дела до жениха и гостей, — со слезами кричала Ниса. — Пусть все видят, как я несчастна! Пусть все знают, что мой брат — тиран и деспот!

Веселье не получилось. Невеста была с красными от слез глазами. Жених выглядел угрюмым и не скрывал того, как ему противно происходящее вокруг. Ариарат был зол на Митридата за то, что Гордий все же был оскоплен.

На свадебном пиру от души веселились только понтийские военачальники. Приближенные Ариарата и друзья Гордия сидели с каменными лицами, улыбались неживыми улыбками; даже слуги, чувствуя гнетущее напряжение в зале, старались поменьше мелькать у столов. Если бы не играла задорная музыка и не кружились в быстром танце полунагие танцовщицы, можно было подумать, что это поминки.

В разгар пира, когда кто-то из понтийских вельмож провозгласил здравицу брату невесты, Ариарат неожиданно прервал говорившего, вскочив со своего места.

— Я утомился слушать глупые речи, — звонким срывающимся голосом объявил он. — К тому же мне не терпится ближе узнать свою нареченную супругу, а посему мы удаляемся в опочивальню. Эй, музыканты, сыграйте-ка нам мелодию Афродиты, распускающей пояс!

Гости онемели от услышанного. Взбешенный Митридат едва не запустил в Ариарата своим кубком.

Флейты затянули протяжную мелодию, ее подхватили арфы и кифары.

Ариарат подал руку красной от смущения Нисе и удалился с нею из зала.

* * *

Желая завершить одним сражением затянувшуюся войну с Тиграном, Митридат рвался из Мазаки и в то же время не мог пока покинуть область — его задерживала ненавистная зимняя пора. Дули холодные негры, шли дожди со снегом; раскисшая земля покрылась лужами и маленькими озерами. Иногда наступала оттепель, и на лужайках среди зеленой травы, освободившейся от стаявшего снега, распускались белые подснежники. Радуясь теплу, в рощах заливались птицы. Однако до настоящей весны было еще далеко…

Прознав, что оскопленный Гордий втихомолку настраивает против него не только Ариарата, но и Нису, которая сама рассказала об этом брату, Митридат без долгих раздумий приказал казнить советника.

Последнее время Митридат был вспыльчив и скор на расправу. Ему хотелось подвигов и славы, а вместо этого приходилось выслушивать упреки сестры, которую он сделал царицей, читать длинные нравоучения избалованному племяннику, распутывать козни его вельмож и друзей казненного Гордия. Митридат, мнящий себя сыном бога, стремился ввысь, как мифический Икар, но судьба как назло принуждала его копаться в грязи людской мелочности и пороков.

Однажды Митридат сказал Нисе:

— Надеюсь, сын Ариарата окажется достойнее своего отца. — Он пытливо взглянул на сестру. — Ты еще не беременна?

По губам Нисы промелькнула небрежная усмешка.

— Боюсь, мне это не грозит, дорогой брат.

— Чем же вы с Ариаратом занимаетесь в опочивальне? — насторожился Митридат.

— Тем, чем и положено супругам, — недовольно ответила Ниса, — только перед этим Ариарат смазывает мне задний проход оливковым маслом, иногда мне приходится это делать самой.

— Зачем? — удивился Митридат.

— Я думаю, затем, чтобы у меня не было детей, — ответила Ниса. Митридат в гневе грохнул кулаком по изящному, инкрустированному перламутром столику и расколол его.

— Гнусный мальчишка мстит мне за Гордия! — вырвалось у Митридата. — Он вознамерился обмануть меня! Замыслил объявить жену бесплодной и избавиться от нее под этим предлогом. — Митридат рассмеялся недобрым смехом. — Что ж, в этом деле можно обойтись и без Ариарата.

Ниса опасливо посмотрела на Митридата.

— Что ты задумал?

— Я хочу, чтобы ты родила каппадокийцам достойного царя, — ответил Митридат.

— Но от кого?

— От меня, Ниса?!

— Только не вздумай возражать и лить слезы. Я пытаюсь помочь тебе, избавить от постыдной участи, которую уготовил тебе Ариарат.

— И все же, Митридат, я не хочу этого.

— Будет так, как я сказал! Ниса зарыдала.

С тех пор как эллины проникли в эти края, в Каппадокии почитали и эллинских богов. Особенно почитаем был Дионис, сын Зевса. В Мазаке Дионису был выстроен великолепный храм в греческом стиле. Храм возвышался на площади недалеко от дворца, и заходящее солнце, чьи лучи отражались от медной кровли храма, по вечерам в ясную погоду озаряло красноватым светом дворцовые окна, выходившие на закат.

Митридат посвятил Нису в свой замысел.

— Скажешь Ариарату, что во сне к тебе явился Дионис, который призывал тебя в свой храм, дабы расчесать твои волосы. Скажешь, Дионис звал тебя к себе на заходе солнца. Также известишь об этом своих служанок, а двух из них возьмешь вечером с собой и велишь им дожидаться тебя у дверей храма. Жрецы встретят тебя и проводят в опочивальню бога. Там я буду тебя ждать. Ниса взирала на брата серьезными глазами.

— А ты не боишься, что сам Дионис может пожаловать ко мне на ложе? — сказала она. — Боги ревнивы и злопамятны!

— Придет Дионис к тебе на ложе или не придет, все равно люди будут уверены, что рожденный тобой ребенок — от него, — сказал Митридат. — После этого почтение, проявляемое людьми к богу, перейдет и на тебя, Ниса. Ведь ты станешь избранницей бога, подобно Ариадне. Даже имя твое, сестра, соответствует названию того города в Аравии, где по легенде воспитывался маленький Дионис.

— Я очень рада этому, — промолвила Ниса, хотя в голосе ее и взгляде не было ни малейшей радости. Она была похожа на жертву, уготованную на заклание.

В назначенный день и час Ниса пришла в храм, оставив у дверей своих служанок. Жрецы пропели над ней несложный обряд очищения, заставив отведать священного вина и окурив благовониями.

Затем Ниса оказалась в небольшом узком помещении с высоким потолком, который пересекали тяжелые балки перекрытий. Окон не было. Единственную дверь жрецы с гулким стуком захлопнули у Нисы за спиной.

Единственный светильник на подставке в виде столбика был подобен светлячку посреди обступившего Нису мрака. Она не сразу разглядела широкое ложе на высоких ножках, стоящее у стены на самой границе тусклого света и тьмы. Послышался шорох, и с ложа поднялся голый мужчина. Ниса вздрогнула и чуть не вскрикнула от испуга, не сразу узнав в нем Митридата.

— Ну, что же ты? — негромко окликнул ее Митридат. — Так и будешь там стоять? Иди сюда!

Ниса робкими шагами приблизилась к Митридату, обойдя светильник на подставке. Рядом с кроватью за линией света она увидела скамью, на которой лежала одежда Митридата и его акинак.

— Даже бог ходит вооруженный, — с язвительной иронией промолвила Ниса, кивнув на кинжал. — Чего опасается сын Зевса — грабителей или ревнивого мужа?

— Раздевайся, — коротко бросил Митридат, пропустив насмешку Нисы мимо ушей.

Ниса повернулась к Митридату спиной и стала снимать с себя одежды. В ее неторопливых движениях были покорность и безразличие. Сначала на скамью лег аккуратно свернутый плащ, на него были сложены пеплос и нижний хитон, а также пояс и тяжелые ожерелья из лазурита.

Сняв сандалии, Ниса повернулась к Митридату, в ожидании сидевшему на ложе.

Она не произнесла ни слова и, слегка склонив голову в уборе из уложенных в прическу кос, в молчании взирала на брата. Ее взгляд говорил: «Ну, что дальше?»

— Распусти косы, — повелел Митридат.

Не спуская с Митридата снисходительного взгляда, Ниса принялась расплетать косы и вынимать из прически длинные заколки, не глядя бросая их поверх сложенной на скамье одежды, Вот распущенные волосы упали Нисе на плечи и грудь, она встряхнула головой, перебрасывая густые непослушные пряди на спину. С распущенными волосами Ниса утратила благообразие царицы, превратившись в удивительно милую юную деву, во взоре которой затаился укор. Митридат завороженно разглядывал наготу сестры, мысленно погружаясь в белизну ее тела. Он чувствовал, что уже вожделеет ее. Откинув одеяло, Митридат взглядом повелел, чтобы Ниса легла.

Она повиновалась, придерживая одной рукой мешающие ей волосы и опершись другой на локоть Митридата. Ремни старого ложа чуть слышно скрипнули под ее телом.

Видя, что Ниса норовит укрыться одеялом, Митридат сбросил его на пол и забрался на ложе, сам уже готовый к соитию.

Ниса лежала перед ним на спине с согнутыми в коленях ногами, закрыв руками грудь. Черты ее лица застыли. Она с испугом глядела, но не на Митридата, а на его мужское естество, пораженная размерами этого упругого жезла.

Осторожным движением Митридат попытался раздвинуть согнутые ноги сестры и лечь на нее сверху, но Ниса оказала сопротивление.

— Что с тобой? — недовольно спросил Митридат.

— Мне страшно, — призналась Ниса, умоляюще глядя на Митридата. — Лучше отложим это до другого раза.

— Еще чего! — У Митридата вырвался нетерпеливый жест.

— Умоляю, не надо!

На ложе завязалась борьба, и в этот миг постель тряхнуло так, что брат и сестра едва не свалились на пол. Послышался таинственный грозный гул, который быстро стих.

— Что это было? — пролепетала Ниса, тесно прижавшись к Митридату, хотя только что она изо всех сил отбивалась от него. Митридат не ответил, сам пораженный и испуганный. Они затихли, держа друг друга в объятиях, как маленькие дети. Вслушиваясь и вглядываясь, оба ждали, что будет дальше. Не знак ли это кого-то из богов? А может, сам Дионис таким образом дает о себе знать?

Тишина и темнота давили на них; два сердца громко стучали в унисон. Первым пришел в себя Митридат. Воспользовавшись растерянностью Нисы, он стал покрывать поцелуями все ее тело от шеи до округлых плотных бедер. При этом ловкие пальцы Митридата проникали туда, куда Ниса никак не желала его допустить. В ней чувствовалась мягкая покорность. От ее тела исходил едва уловимый аромат благовонных масел, которыми Ниса пользовалась при мытье.

Когда Митридат соединил свои уста с устами Нисы, в этот миг ее несмелые руки легли ему на ягодицы. И Митридат всем существом ощутил это нежное прикосновение.

Митридат уверенно и сильно сделал то самое движение, которое соединило его с чревом сестры.

Вздрогнув, Ниса издала легкий вскрик. Потом расслабленно обмякла в объятиях Митридата, сдавшись под его напором. Их так захватило это сладостное единение, что они не почувствовали, как вздрогнули стены и пол храма, не расслышали идущий из глубины гул.

Подобных ощущений Нисе еще не приходилось испытывать: боль, страх, радость и умиротворение — слились в ней воедино.

Когда же он, издав блаженный стон, затих, на глазах у Нисы выступили непрошенные слезы, и она разразилась рыданиями, исступленно прижимая Митридата к себе.

Митридат принялся утешать сестру, гладя ее по волосам. Но неожиданно он замолк на полуслове.

Перестала плакать и Ниса.

До обоих долетел шум приближающихся голосов и топот многих ног, гулко отдающийся в высоких сводах храма.

— Кто впустил в храм толпу? — сердито произнес Митридат и, вскочив с ложа, схватился за акинак.

Ниса, поджав ноги и обняв колени, испуганно придвинулась к стене. Там, где она лежала, на белой простыне темнели пятна девственной крови.

Митридат расслышал протестующие голоса жрецов, пытающихся остановить непрошенных гостей уже у самой двери в опочивальню.

Жрецам возражал нахальный голос юного царя Ариарата:

— Я царь перед людьми и перед богами! Мне позволительно лицезреть бога, к которому ушла моя жена. Прочь с дороги, презренные! Бог будет совращать наших жен, а мы должны терпеть это?!

Крики одобрения явно подвыпившей толпы заглушили дальнейшие слова Ариарата.

В следующую минуту дверь с треском распахнулась и в полутемное помещение, нарушив уединение Нисы и Митридата, ворвался царь Ариарат. У него за спиной сгрудились лица любопытных горожан. Это были в основном греки из предместья Мазаки: торговцы, менялы, содержатели харчевен…

— Ого! — насмешливо воскликнул Ариарат, приближаясь к Митридату. — У этого бога до боли знакомое лицо. С обожествлением тебя, дорогой дядя! Я и не знал, что…

Ариарат не успел договорить. Митридат, бросившись на него, одним ударом мощного кулака сбил юного царя с ног.

В тот же миг стены храма зашатались, пол задрожал. Из недр земли раздались звуки, похожие на рык неведомого чудовища. Светильник, упав с подставки, погас. Наступил полный мрак.

В кромешной тьме объятые ужасом люди, давя друг друга, ринулись прочь из храма. Кто-то кричал: «Это Дионис! Сам Дионис!» Кто-то истошно вопил: «Мы погибли!»

Служанки царицы, сами сильно напуганные колебаниями земли, тем не менее не посмели спасаться бегством, бросив в храме свою госпожу. Мимо них промчалась, перепрыгивая через ступеньки портика, ватага обезумевших людей. Среди них были жрецы и царь Ариарат.

«Дионис! Там Дионис! — вопили испуганные голоса. — Дионис разгневался на нас! Спасайтесь все!..»

Вслед за толпой из храма выбежал голый Митридат, растрепанные кудри топорщились у него на голове, как грива льва.

Перепуганные служанки упали перед ним на колени.

Когда они, осмелев, подняли головы, Митридата рядом уже не было. Никто не видел, куда он подевался.

В ту ночь жители Мазаки ощутили еще несколько подземных толчков. Многие из них провели ночь на улицах, опасаясь, что землетрясение обрушит кровли домов им на голову.

Когда наступил день, по городу поползли слухи, будто ночное землетрясение, было вызвано гневом Диониса, которого потревожили в храме, где он уединился с супругой царя Ариарата. Еще говорили, что Дионис якобы предстал перед Нисой в образе ее брата, царя Митридата.

«Если это так, значит, Дионис благоволит Митридату, — шептались торговцы на городском рынке. — Боги нечасто принимают облик смертного человека. В этом определенно что-то есть».

«Дионис не зря возжелал сестру Митридата и явился Нисе в облике ее брата, — втихомолку судачили приближенные Ариарата.

— Это знак покровительства. С Митридатом ссориться опасно, если сам Дионис на его стороне!»

Множились толки и в понтийском войске.

«Не зря Митридат как одержимый рвался в битвы с каппадокийцами, не зря он одержал столько побед подряд — он чувствовал поддержку бога», — переговаривались между собой конники и пехотинцы.

«А может, это Дионис в облике Митридата водил нас в сражение?» — делились догадками военачальники.

После той ночи Митридат явственно почувствовал перемену к себе.

Жители Мазаки не скрывали своего благоговейного страха перед ним. Жрецы Диониса заказали резчикам по камню мраморную стелу с его изображением, посвятив ее богу.

Полководцы и друзья Митридата даже в узком кругу больше не позволяли себе дружески хлопнуть его по плечу или беззлобно подтрунить над ним за чашей вина.

Только Тирибаз, подстроивший так, что Митридат смог незаметно для жрецов проникнуть в опочивальню бога, не изменил своим привычкам. Он по-прежнему мог в чем-то не согласиться с Митридатом, даже поспорить с ним, мог дать совет и настоять на своем.

Однако землетрясение не было задумано Тирибазом. Он не мог и предположить, что такое случится именно в тот момент, когда царь Ариарат приведет в храм пьяную толпу с постоялого двора. Поэтому даже Тирибаз время от времени теребил свою выкрашенную хной бороду, украдкой поглядывая на Митридата. А в самом деле, не было ли во всем случившемся вмешательства бога?

Глава пятая. ПОЦЕЛУЙ АРИАРАТА

Не меньшим благоговением после всего случившегося была окружена и Ниса. Служанки старались угодить ей во всем, от них не отставали и евнухи. Царица чувствовала опеку и заботу на каждом шагу; ее сон оберегали, за столом ей прислуживал целый рой слуг, что неимоверно раздражало Ариарата.

Жены и дочери вельмож по целым дням слонялись близ дворца в ожидании выхода царицы. Вокруг Нисы сложился ореол возлюбленной бога, всем хотелось ее увидеть, поскольку те, кто видел ее, превозносили до небес телесное совершенство Нисы и красоту ее лица.

По вечерам толпы любопытных собирались возле храма Диониса. Однако ожидания людей были напрасны: Ниса не покидала дворца. Застенчивая от природы, она была далеко не в восторге от такого проявления внимания к себе. Рассказы очевидцев между тем обрастали всевозможными домыслами. Одни утверждали, что бог действительно был похож на Митридата, только выше его на три головы и гораздо шире в плечах. Другие заявляли, что рост увиденного ими Диониса достигал двух человеческих ростов! Третьи прибавляли, будто Дионис топнул в гневе ногой и от этого случилось землетрясение. Кто-то говорил, что сам видел, как глаза бога светились в темноте, словно два факела!

Служанки царицы, сопровождавшие Нису до дверей храма, единодушно заявляли, что видели Диониса всего в нескольких шагах от себя, когда он выбежал из храма, преследуя толпу. Рабыни утверждали, что Дионис был необычайно высок и очень красив! Втихомолку девушки обсуждали с другими рабынями мужские достоинства Диониса, так как видели его нагим. Вся эта шумиха выводила Ариарата из себя. Юный царь отличался коварством и подозрительностью, а также неимоверным злоязычием. Ариарат и прежде не проявлял особого почтения к богам, а теперь и вовсе ругал бессмертных обитателей Олимпа как мог.

Несмотря на свой юный возраст, Ариарат не поддался суеверию толпы и смело возражал тем, кто пытался уверять его, что в храме был Дионис в облике Митридата.

— Будь это Дионис, он убил бы меня одним ударом, а я жив, как видите, — говорил Ариарат. — Отделался лишь синяком.

Этот синяк на скуле был для обидчивого избалованного Ариарата личной трагедией в течение нескольких дней, пока не зажила скула. Царь скрывался в своих покоях от любопытных глаз и навязчивых посетителей, желающих увидеть «отметину бога».

Своей жене Ариарат несколько раз открыто намекал, что она зачала ребенка не от бога, но от брата. И что со временем он всем докажет это.

Ниса постоянно жаловалась Митридату на притеснения и злые насмешки со стороны Ариарата. Митридат всякий раз обещал помочь сестре, хотя сам не знал, как это сделать. Пытаться уговаривать Ариарата было столь же бесполезно, как и запугивать. При встречах с Митридатом Ариарат начинал кривляться, называя его то полубогом, то Дионисом. Сгибаясь перед ним в раболепных поклонах, Ариарат тем не менее не скупился на издевательские реплики вроде: «О сын Зевса, зачем тебе встречаться с моей женой в храме — там темно и неуютно. Встречайся с ней лучше в ее опочивальне».

Порой Митридату делалось смешно, глядя на кривлянья племянника, порой ему хотелось придушить его своими руками, чтобы не слышать этого писклявого нудного голоса.

Ненависть, возникшая между дядей и племянником, грозила в ближайшем времени обернуться чем-нибудь непоправимым. Так и случилось.

Во время зимнего солнцестояния, когда по зороастрийскому календарю справлялся праздник, посвященный божествам персов Митре и Апам-Напату, во дворце было небольшое торжество с застольем. Митридат никогда не забывал, кем были его предки и над каким народом он царствует; большая часть населения Понта были огнепоклонники, унаследовав эти верования еще со времен Ахеменидов. Немало исповедующих зороастризм было и среди каппадокийцев.

Царь Ариарат, который тоже присутствовал на празднике, свои ми насмешками вызвал негодование магов и друзей Митридата. В конце концов Митридат приказал страже увести подвыпившего Ариарата из пиршественного зала и запереть в опочивальне.

После этого случая Ариарат сделал попытку бежать к парфянам. Люди, приставленные к Ариарату Тирибазом, помешали побегу.

— Что мне делать с Ариаратом? — обратился к Тирибазу Митридат. — Если я оставлю его царствовать, а сам вернусь в Понт, этот негодяй непременно постарается привлечь на свою сторону парфян. К тому же я боюсь за Нису и за ее будущего ребенка: в ярости Ариарат способен на все.

— Тебе надо было убить Ариарата в храме, — спокойно ответил Тирибаз. — Согласись, там была прекрасная возможность для этого!

— Что ты, Тирибаз! — возмутился Митридат. — Лаодика не простила бы мне этого! А через нее и Никомед может стать моим врагом.

— Вот ты и приставь Лаодику к Ариарату, — огрызнулся Тирибаз, — пусть следит за ним, пока вы с Никомедом расширяете свои царства.

— Я подумаю над этим, — задумчиво промолвил Митридат: мысль Тирибаза ему чем-то понравилась.

Неожиданно Ниса пригласила Митридата к себе и с довольной улыбкой поведала брату:

— Я уговорила Ариарата помириться с тобой. Признаюсь, это было нелегко, но я добилась своего. Клянусь Астартой, теперь я знаю слабое место Ариарата!

— Давно пора, — без особой радости в голосе произнес Митридат. Было непонятно, что он имеет в виду: желание Ариарата примириться с ним или искусство Нисы повелевать мужем.

— Сегодня после полудня я приведу тебя в покои к Ариарату, — объявила Ниса, — и вы с ним заключите союз дружбы и согласия, как любящие родственники.

— Я сам знаю дорогу в покои твоего мужа, — сказал Митридат.

— Нет, — Ниса тряхнула волосами, — Ариарат настаивает на моем присутствии, иначе он не будет мириться.

— А больше он ни на чем не настаивает? — проворчал Митридат. — Может, мне стать перед ним на колени? Или посыпать голову пеплом?

— Зачем ты так говоришь? — обиделась Ниса. — Я старалась для тебя, а ты даже не поблагодарил меня за это. Ниса отвернулась. Митридат обнял сестру за плечи.

— Конечно, я благодарен тебе, милая моя. Ты очень выручила меня, честное слово! Я просто не знал, как подступиться к Ариарату после всего случившегося.

— Не могла же я оставаться безучастной, видя, как изводится мой любимый брат, — вмиг оттаяв, сказала Ниса с обворожительной улыбкой. Она обвила руками шею Митридата и добавила, глядя на него серьезными глазами: — Мы ведь теперь с тобой супруги, да? Митридат кивнул.

— Почему тогда ты не приходишь ко мне? — Ниса понизила голос. — Я жду тебя вот уже несколько ночей. Мы спим теперь с Ариаратом порознь.

— Я боялся расширить трещину, возникшую между тобой и Ариаратом, — смущенно пробормотал Митридат под взглядом откровенно зовущих глаз сестры.

— О! — Ниса закатила глаза. — Между нами давно пропасть, Митридат. Я же рассказывала тебе, каким способом Ариарат сходится со мной на ложе. И потом, он же не мужчина, а мальчишка! А ты — мужчина.

— Сегодня же ночью этот мужчина будет у твоих ног, — пообещал Митридат.

Влекомые друг к другу внезапно вспыхнувшим желанием, брат и сестра соединили свои уста в страстном поцелуе.

* * *

В покоях Ариарата стояли курильницы с благовониями; большая бронзовая жаровня, наполненная раскаленными углями, извергала жар; в узкие окна со вставленными в них тонкими пластинками кварца били яркие лучи солнца. Всюду стояли изящные кресла и стулья с изогнутыми спинками, ложа и скамьи на тонких ножках.

Мозаичные полы играли разноцветьем красок под солнечными лучами. На стенах висели большие персидские ковры.

Дворец в Мазаке с самого первого дня пребывания здесь поражал Митридата своей роскошью, эдаким сплавом эллинского и азиатского в отделке помещений и утвари.

Ариарат предстал перед Нисой и Митридатом в каком-то неимоверном балахоне бледно-фиолетового цвета с кистями. Его завитые волосы были уложены в замысловатую прическу, напоминающую башенку с крыльями. Голову Ариарата венчала царская диадема пурпурного цвета, длинные концы которой ниспадали ему на плечи.

Но более всего Нису и Митридата поразило лицо юного царя, покрытое каким-то блестящим глянцем. Оно переливалось, как покрытая лаком амфора. Большие глаза Ариарата блестели, как два синих драгоценных камня в белой оправе из оникса. Его красивые губы были накрашены ярко-красной помадой, какой обычно пользуются куртизанки.

Ариарат держался необычайно приветливо, без своих обычных насмешек и язвительных замечаний.

— Я устал от вражды, милый дядя, и мне надоело царствовать, — объявил Ариарат сразу после обмена приветствиями. — Если у Нисы родится сын, пусть царствует он. А я отправлюсь путешествовать. Давно мечтаю побывать в Египте, увидеть пирамиды, Нил, гробницу великого Александра, — признался Ариарат. — Хочу также посетить Вавилон, проехать по Сирии и Финикии. Хотелось бы также навестить мать в Никомедии. Полагаю, дядя, ты не запретишь мне этого?

— Конечно нет, — сказал Митридат, не веря своим ушам. — Твоя мать необычайно обрадуется твоему приезду, друг мой. Я бы даже посоветовал тебе сначала отправиться к ней, а уж потом в Египет и Сирию. Так даже удобнее. Из Никомедии ты сможешь добраться до Египта на корабле, по пути посетив знаменитые города: Эфес, Милет, Галикарнас… И острова: Хиос, Родос, Кипр…

— Я последую твоему совету, дядя, — с улыбкой сказал Ариарат. — А теперь я хотел бы, чтобы мы с тобой в присутствии Нисы поклялись друг другу в вечной дружбе, забыв прошлые обиды. Ариарат поднялся с кресла и произнес слова клятвы, подняв правую руку и прижав левую к груди. Митридат последовал его примеру, поклявшись, правда, не эллинскими, а персидскими богами.

— А теперь поцелуйтесь, — улыбаясь, сказала Ниса.

Ариарат, казалось, только этого и ждал. Он с готовностью шагнул к Митридату и повис у него на шее, прижавшись губами к его устам, как это делают развратные женщины.

Митридат, ошеломленный столь страстным проявлением чувств своего племянника, не посмел прервать этот долгий поцелуй, решив, что Ариаратом владеет его гомосексуальная привычка.

Наконец дядя и племянник вновь уселись в кресла. Ариарат выглядел невероятно довольным и не скрывал этого, улыбаясь сластолюбивой улыбкой. Митридат, наоборот, не мог избавиться от какого-то брезгливого смущения. К тому же красная помада почти вся осталась у него на губах, и он не знал, чем утереться, беспомощно оглядываясь вокруг. Ариарат со странной поспешностью предложил выпить вина в знак вечной дружбы и позвонил в колокольчик, вызывая слуг. Две бесшумные фигуры мигом появились на пороге. Выслушав распоряжение Ариарата, рабы так же бесшумно удалились.

— А пока давайте угощаться грушами, — предложил Ариарат и, взяв с низкого столика блюдо со спелыми плодами прошлого урожая, приблизился с ним сначала к Нисе, потом к Митридату.

Ниса и Митридат взяли по груше.

Вернувшись на свое место, Ариарат со смачным чавканьем принялся жевать сочную грушу, но перед этим он тщательно стер с губ остатки помады широким рукавом, Митридат, стиравший помаду с губ руками, лишь размазал ее по ладоням и подбородку. Теперь, жуя грушу, он чувствовал во рту не только вкус сочной мякоти плода, но и острый привкус помады. Этот привкус не пропал, даже когда Митридат доел грушу.

Между тем слуги принесли сосуд с вином и три серебряных кубка.

Один из рабов хотел было наполнить кубки вином, но Ариарат махнул на него рукой.

— Ступайте, ступайте! — сказал он нетерпеливо. — Я все сделаю сам. Не мешайте нам!

Рабы поспешно удалились.

Ариарат стал разливать в чаши вино, одновременно отвечая на вопросы Нисы, зачем он так вырядился и зачем накрасил губы помадой, как женщина.

— Видишь ли, Ниса, — молвил Ариарат, — во мне живет странное желание на какое-то время преобразиться в женщину.

Взглянуть на мир женскими глазами, почувствовать на себе, что такое внимание мужчин, мужские ласки и прочее. Согласись, будь я женщиной, от моей красоты немало мужчин сошло бы с ума. Не так ли?

Ариарат лукаво взглянул на Нису.

— Согласна с тобой, — Ниса покивала головой. — Ты необычайно красив, Ариарат. Только…

Ниса вдруг замолкла и с каким-то беспокойством посмотрела на Митридата. Митридат сидел в кресле, вцепившись руками в подлокотники, его побледневшее лицо было искажено гримасой боли. Глаза были полны какого-то животного отчаяния.

— Что с тобой, Митридат? — воскликнула Ниса.

Не получив ответа, Ниса бросилась к брату и повернула к себе его лицо.

— Митридат, милый, что случилось? Тебе плохо?

Митридат по-прежнему не отвечал, корчась в кресле от жуткой боли в живете. Он был страшно бледен.

— О боги! Что же это?! — со слезами вскричала Ниса и обернулась на Ариарата. — Ариарат, надо что-то делать. Позови врачей!

Что же ты сидишь, Ариарат!..

Развалясь в кресле, Ариарат пригубил из чаши и с издевательской насмешливостью воскликнул, передразнивая Нису:

— Боги, что же это?! Что случилось, милый?.. Ариарат, позови врачей!.. — Ариарат еще отпил вина и уже другим голосом, холодным и беспощадным, произнес: — Твой обожаемый брат умирает, Ниса. Попрощайся с ним. Врачи ему уже не помогут.

Рыдания застыли у Нисы в горле, она с немым и страшным удивлением взирала на Ариарата, оцепенев от услышанного. В этот миг красавец Ариарат показался ей беспощадным ужасным чудовищем!

— Ниса, — простонал Митридат, схватив ее за руку, — беги… разыщи Моаферна! Скажи Тирибазу… он найдет его. Приведи сюда скорее Моаферна, Ниса!

— Я не оставлю тебя, Митридат, — рыдая в голос, возразила Ниса.

— Беги! — Митридат толкнул сестру. — Иначе мне конец, безмозглая! Ниса попятилась к дверям, но упала, споткнувшись на ровном месте. Ариарат расхохотался.

Вскочив, Ниса кинулась бежать и в следующий миг исчезла за дверью.

— Беги, милая, беги, — процедил сквозь зубы Ариарат, — далеко не убежишь. А ты живучий, дорогой дядя, — добавил он, глядя, как у Митридата идет пена изо рта. — Тебе пора уже загнуться, а ты все еще жив. Поразительно! Но яд сделает свое дело и я наконец избавлюсь от тебя. Я, конечно, не Дионис, зато могу одним поцелуем убить человека.

Собрав остатки сил, Митридат поднялся на ноги и вытащил из ножен кинжал, с которым никогда не расставался.

Ариарат тоже вскочил, выронив недопитую чащу. Он пятился, ожидая, что Митридат вот-вот упадет и испустит дух. Но тот надвигался на него со сверкающим клинком в мощной руке, загоняя в угол.

— Мы умрем вместе, дорогой племянник, — прохрипел Митридат, сплевывая с губ пену.

Ариарат отчаянно заметался, опрокидывая кресла и медные курильницы на подставках. Он и представить не мог, что у умирающего человека может оказаться столько сил. Митридат не позволял ему проскочить ни к выходу, ни к двери в спальню. И как назло колокольчик для вызова слуг остался на столе рядом с блюдом груш!

Изловчившись, Ариарат сумел-таки вырваться из опасного узкого пространства и бросился к дверям с криком «На помощь!»

Митридат, намного превосходивший щуплого Ариарата ловкостью и силой, швырнул ему под ноги подвернувшийся под руку стул.

Ариарат грохнулся на пол.

Пока он вставал, было уже поздно: кинжал Митридата ударил его между лопаток и, окрашенный кровью, вышел у него из груди.

Слуги, прибежавшие на крик, увидели корчившегося на полу Митридата и рядом с ним бездыханного окровавленного Ариарата.

Митридат лежал на ложе, укрытый тонким одеялом. Лицо и тело его пылали, словно охваченные огнем. В голове шумело. Грудь тяжко вздымалась. Подле него находился Моаферн.

— Зря ты прикончил мальчишку, Митридат, — сокрушался он. — Я и не слыхивал о таком яде, который мажут на губы под видом помады, чтобы при поцелуе отравить человека. Это очень занимательно. Как теперь разыскать того, кто приготовил Ариарату такой хитроумный яд?

— Благодарю тебя, Моаферн, что ты спас меня от смерти, — прошептал Митридат, с трудом открыв глаза.

— Не меня благодари, а Нису, — сказал Моаферн и поманил к себе сестру Митридата, находившуюся тут же. — Это она сумела добраться до Тирибаза, хотя люди Ариарата пытались остановить ее.

Во взгляде Митридата, устремленном на Нису, появилась тревога.

— Что это за люди, Ниса? Кто они? — волнуясь, спросил он.

— Не знаю, — ответила Ниса и положила свою прохладную ладонь на горячий лоб Митридата. — Успокойся, все уже позади.

— Она пырнула одного из негодяев его же ножом, а другому в кровь расцарапала лицо, — сообщил подробности Моаферн, видя, что Ниса не собирается распространяться об этом. — Митридат, твоя сестра отличается завидной смелостью!

— Этих негодяев схватили? — еле слышно спросил Митридат.

— Схватили и пытали, — ответил Моаферн. — К сожалению, оба умерли под пытками, толком ничего не поведав.

— Ты будешь жить долго-долго, мой милый, — целуя Митридата, ласково промолвила Ниса.

— Будешь, — кивнул Моаферн, — если и впредь не перестанешь употреблять яд по моим наставлениям. Именно устоявшаяся привычка твоего организма к ядам позволила тебе, друг мой, продержаться до моего прихода.

Только в этот миг Митридат оценил заботу Тирибаза, когда много лет назад в их скитаниях по горам тот убедил Моаферна постепенно приучать его к ядам.

Стоял 105 год до нашей эры.

Глава шестая. ПЕРЕХВАЧЕННЫЕ ПИСЬМА

Митридат постарался скрыть истинную причину смерти Ариарата и уговорил Нису также держать это в тайне.

— Не хочу ссориться с Лаодикой и Никомедом, — сказал он сестре. Весной Митридат возвратился в Синопу, взяв Нису с собой. На все расспросы Роксаны Ниса отвечала одно и то же: Ариарат умер, и она вернулась домой, поскольку в Мазаке ей не нравится.

— Но ты вернулась беременной, — заметила прозорливая Роксана, которую невозможно было провести в таком деле. — Если у тебя родится сын, то по закону он должен стать царем Каппадокии.

А ты управляла бы страной до его совершеннолетия.

— Царем в Каппадокии будет Махар, наш племянник, — сказала Ниса. — Так решил Митридат.

— Махар для нас с тобой брат, а не племянник, так как у нас с ним одна мать, — возразила Роксана.

Она видела, что Ниса чего-то недоговаривает, а перед этим в разговоре с ней явно о чем-то умалчивал Митридат.

«Ну, ничего, — думала мстительная Роксана, — со временем я узнаю все!»

Махару скоро должно было исполниться девять лет.

Митридат поручил Тирибазу и Сузамитре сопровождать его в Каппадокию, Вместе с мальчиком в Мазаке должны были остаться верные Митридату люди в качестве советников юного царя. На случай возмущения каппадокийцев на соединение с уже стоявшим в Каппадокии войском Тирибаз и Сузамитра должны были привести еще десять тысяч воинов.

Им же было поручено попробовать договориться с парфянским царем о заключении брака между его дочерью и сыном Митридата.

Чтобы каппадокийская знать не чувствовала себя униженной, Митридат дал сыну тронное имя Ариарат и прозвище Филопатор.

Воцарение Ариарата Филопатора произошло без восстаний и заговоров. Каппадокийцы приняли нового царя.

Парфянский царь не захотел породниться с понтийским царем, признав его сына слишком юным для своей шестнадцатилетней дочери.

— Хитрит твой тезка, — говорил Митридату Тирибаз по возвращении (парфянского царя тоже звали Митридатом). — Парфяне сами облизываются на Каппадокию и наверняка в будущем попытаются вторгнуться туда из-за Евфрата, поэтому не хотят до поры связывать себя родством с тобой. По сути, после смерти сына Лаодики у парфянского царя столько же прав на Каппадокию, сколько и у тебя.

— В данное время парфянский царь занят войной где-то на юге и ему пока не до Каппадокии, — добавил Сузамитра.

— Значит, у нас есть время разделаться с Тиграном, — решительно сказал Митридат.

Понтийское войско вновь двинулось в Армянские горы, где Диофант продолжал безуспешно осаждать крепость Артагеры, запирающую путь к столице Тиграна.

Армянское войско сделало попытку отбросить понтийцев от крепости, защитники которой жестоко страдали от голода, но было разбито Митридатом. Это послужило сигналом к сдаче Артагер.

Армянский царь вступил в переговоры с победоносным понтийским царем. Мир был заключен на следующих условиях: Малая Армения с прилегающей к ней Акилисеной отходили к Понту. Оромантида оставалась у армянского царя, но за крепость Артагеры Тигран должен был заплатить Митридату тысячу талантов серебром.

Завладев Каппадокией и расширив свои восточные границы, Митридат стал готовиться к новой войне. Он задумал вторгнуться в Колхиду. Эта страна, лежащая между отрогами Кавказа и Понтом Эвксинским, была богата лесом, золотом и железной рудой.

Пока полководцы готовили войско к походу, Митридат занялся внутренними делами своего обширного царства.

В назначенный день перед ним держали ответ все высшие чиновники и их помощники. Были также выслушаны жалобы тех, кто пришел искать защиты у царя.

Митридат судил строго и честно. На богатых притеснителей были наложены штрафы, обманные сделки были расторгнуты, проворовавшиеся казначеи брошены в темницу… Митридат остался доволен тем, как управлялась страна в его отсутствие. Особенно ему пришлась по душе деятельность Стефана и Зариатра, назначенного гаушакой без его ведома.

Стефан за небольшую плату сдавал в аренду царские владения, давал ссуды под большие проценты оборотистым купцам, выкупал ценные векселя и долговые обязательства, выгодно пускал на продажу зерно, идущее в качестве дани с Боспора. В результате казна быстро пополнялась деньгами, той самой звонкой монетой, которая так необходима для содержания войска.

Однако похвалы Митридата не особенно обрадовали Стефана.

Митридат сразу заметил это.

— Что-то ты невесел, дядюшка, — сказал он. — Скажи, что тебя печалит?

— Я вижу, дорогой племянник, ты собрался большими горстями черпать из казны, на пополнение которой я потратил больше года нелегких трудов, — хмуро промолвил Стефан. — Богатых контрибуций из завоеванных стран, обещанных тобою, в казну так и не поступило. Это означает, что выгоднее жить в мире с соседями и содержать небольшое войско, чем швырять деньги на ветер, захватывая чужие земли и вооружая войска.

— Что ты такое говоришь! — изумился Митридат. — А тысяча талантов, заплаченная нам Тиграном?

— Ровно столько же я собираю за год за арендную плату и по процентам от ссуд, — сказал Стефан.

— А сокровища, привезенные из Мазаки? — перечислял Митридат. — А двести талантов, вырученные мной от продажи имущества казненного Гордия? А лошади и скот, угнанные из Армении, забыл?

— Сокровища из Мазаки — это в основном изделия из золота и серебра, их в оборот не пустишь, разве что переплавив на монеты, — усмехнулся Стефан. — Но ведь ты сам сказал, что трогать эти сокровища нельзя — это приданое для твоих дочерей. Двести талантов ушли на содержание флота, все целиком! Причем навархи говорят, что этого мало! Лошади опять же поступят в войско по твоему же распоряжению, Митридат. А скот… — Стефан опять усмехнулся. — Скот распродали по смешной цене: тысячу коров и шесть тысяч овец всего за четыреста талантов. Я от продажи зерна выручил вдвое больше! Вот и посчитай, Митридат, что выгоднее: воевать или жить мирно.

— Не забывай, дядюшка, чем больше царство, тем больше поступлений от налогов, — пытался возражать Митридат, — тем обширнее и богаче в нем торговля.

— Чем больше царство, тем больше забот и трат на повседневные нужды, — перефразировал на свой лад Стефан, — а любая торговля процветает лишь там, где нет войны.

— Жизнь государств и царей без войн невозможна, — употребил свой последний довод Митридат. — Римляне говорят: хочешь мира — готовься к войне.

— Вот ты и готовься к войне, Митридат, — сказал Стефан, с убеждением глядя ему в глаза, — готовься, а не воюй. Ведь года не проходит, чтобы ты не бросался из одной войны в другую. Пойми, наконец, любая война убыточна, если, конечно, ты не завоюешь полмира!

— Со временем я завоюю полмира, — самодовольно заявил Митридат, — но перед этим мне надо захватить Колхиду. Я увеличиваю войско и хочу построить тридцать пятипалубных кораблей.

Для этого я возьму из казны пятьсот талантов. Расстроенный Стефан произнес, закатив глаза:

— Определенно, мой племянник думает, что деньги, подобно дождю, падают с неба!

— Не ворчи, дядюшка, если будет в чем-то нехватка, можешь переплавить на монеты часть приданого моих дочерей, — примирительно сказал Митридат. И тут же перевел разговор на другое: — Хазарапат сказал мне, что назначил Зариатра гаушакой с твоего ведома, дядюшка. Где ты его разыскал?

— Зариатр сам пришел ко мне, когда я набирал людей для охраны сокровищ, — ответил Стефан. — Я без раздумий отправил его к Ариоманду с сопроводительной запиской, в которой советовал сделать Зариатра гаушакой. По-моему, Зариатр со своим делом справляется. А по-твоему, племянник?

— Ни в чем не могу к нему придраться, — самым благожелательным голосом сказал Митридат. — Зариатр действительно знает про все и про всех. У него всюду «глаза» и «уши». Я только не уверен, что он чист на руку…

— Без изъянов у тебя только Сузамитра и Тирибаз, — заметил Стефан. — Ариоманд и я падки на женщин, Зариатр слишком любит золото, Изабат трусоват, Критобул изнежен… У каждого свои недостатки. Важно, чтобы недостатки не заслоняли достоинств, которые также имеются у каждого.

— Хорошо сказано, дядюшка, — улыбнулся Митридат. — А может, женить тебя, а? Сузамитра нынче женится, могли бы и тебе подыскать невесту. Сыграли бы в один день две свадьбы!

— Благодарю, — отказался Стефан. — Я уже перезрел для семейной жизни. Вот Сузамитра вполне годится. Он, случаем, не Нису в жены берет?

— Нет, не Нису, — ответил Митридат и отвел глаза. — Я разговаривал с Нисой, она больше не хочет замуж за Сузамитру.

— Не иначе, кто-то другой запал ей в сердце, — ухмыльнулся Стефан. — Как думаешь, племянник?

Смутившийся вдруг Митридат ничего не ответил.

* * *

В начале зимы у Нисы родился сын, которого она с согласия Митридата назвала Ксифаром, что с персидского означает «богом данный». Роксана страдала от ревности, видя, как носится Митридат с первенцем Нисы. Об ее же сыне Митридат и не вспоминал. Правда, Роксана держала своего сына в загородном дворце, изредка навещая его там. Аркафию исполнилось уже три года.

Однажды после бурной ночи, проведенной с Роксаной, Митридат спросил ее о сыне. Где он? Роксана пообещала в ближайшие дни показать ему Аркафия. Когда ребенка привезли из загородного дворца, Роксана с трепетом в душе пригласила в свои покои Митридата. Не изменится ли его нежное к ней отношение, когда он увидит своего некрасивого сына?

Однако Митридат не выказал и тени неудовольствия.

Взяв ребенка на руки, он расхаживал с ним по комнате и делился с Роксаной своими замыслами:

— Мой старший сын Махар стал царем Каппадокии. Сын от Антиохи, названный, как и я, Митридатом, в будущем станет царем Понта. Твой сын, Роксана, когда подрастет, станет царем Боспора.

Сына Нисы я посажу царем в Колхиде, когда завоюю эту страну. Кто, как не сыновья, поможет мне удержать захваченные земли? Вопрос был обращен к Роксане, с умилением наблюдавшей за Митридатом с ее первенцем на руках.

— О мой царь! — растроганно промолвила Роксана, припадая к ногам Митридата. — Я готова родить тебе столько сыновей, сколько ты пожелаешь.

Хотя Митридат почти все ночи проводил с Роксаной, тем не менее в сердце царицы не было полного покоя. Она чувствовала, что супруг что-то скрывает от нее, не желая распространяться о таинственной смерти Ариарата и о том, что подтолкнуло Нису зачать ребенка в храме Диониса.

Все, кто знал об этом, рассказывали Роксане о случившемся как о факте, не раскрывая причин.

Такой заговор молчания заинтриговал Роксану.

Царица осмелилась на решительный шаг: она тайно встретилась с гаушакой.

— Я хочу знать, от чего умер Ариарат? От кого родила сына Ниса: от мужа или от бога, как болтают вокруг? Что пишет в своих письмах к Митридату Лаодика? Если ты поможешь мне, Зариатр, моя щедрость будет безгранична.

Зариатр выслушал Роксану, почтительно склонив голову.

— На это потребуется время, царица, — предупредил он.

— Я подожду, — сказала Роксана, — но ты поторопись! И держи это в тайне!

Зариатр понимающе улыбнулся краем рта.

Прежнего доверия между Нисой и Роксаной больше не было, хотя сестры, как в пору детства, немало времени проводили вместе. Как-то раз Роксана спросила Нису: почему она не вышла замуж за Сузамитру, ведь ей предлагали это после смерти Ариарата.

— Разве я могу променять ложе бога на постель смертного человека? — с таинственной улыбкой ответила Ниса.

Она была уже не та наивная девочка, во всем подражавшая Роксане. После родов Ниса необыкновенно похорошела, и Роксана всерьез опасалась, как бы Митридат не увлекся ею.

Вот почему Роксана без особых огорчений проводила Митридата в поход, едва весеннее солнце растопило снег на горных дорогах.

Вскоре Зариатр принес царице перехваченное письмо от Лаодики. Он заверил Роксану, что сможет подделать печать на свитке.

Роксана прочитала письмо.

Ее щеки вспыхнули от негодования. Лаодика писала, что родившаяся у нее дочь, названная Клеопатрой, на самом деле зачата ею от Митридата. В самых пылких и страстных выражениях Лаодика описывала Митридату, как она томится без него, как страдает без его ласк, что она мечтает стать его законной супругой. В конце письма стояло несколько не очень лестных отзывов о Роксане — «носатой напыщенной уродке, мнящей о себе невесть что».

Роксана в гневе швырнула папирус на пол.

Она не ошиблась тогда, заподозрив взаимное влечение между Лаодикой и Митридатом во время приезда Никомеда в Синопу. Как он глуп и слеп, этот царь Никомед!

«Я раскрою ему глаза!» — мстительно подумала Роксана.

— Мне неудобно говорить о деньгах, о царица, — напомнил о себе Зариатр, — но уговор есть уговор…

Он стоял в нескольких шагах от Роксаны, не спуская с нее темных настороженных глаз.

— Да, конечно. — Роксана встала и поманила гаушаку за собой. — Идем. Зариатр последовал за царицей, предварительно подняв с полу папирусный свиток.

Спустя некоторое время Зариатр принес Роксане еще одно письмо, уже вскрытое. Письмо было прошлогодней давности.

— Я выкрал его из царской канцелярии, воспользовавшись случаем, — сказал Зариатр. — За это нужна особая плата, царица.

— Хорошо, хорошо, — нетерпеливо обронила Роксана, разворачивая свиток.

Каково же было ее удивление, когда из письма она узнала, что Митридату пишет какая-то девушка по имени Монима, живущая в городе Стратоникея. Монима упрекала Митридата за то, что он не торопится отвечать на ее письма. И тонко намекала, что пора бы положить предел их переписке и вновь встретиться с глазу на глаз. «Пока не увяла моя красота», — добавляла Монима.

Роксана была озадачена этим письмом.

Она отдала Зариатру все имеющиеся у нее деньги и велела раздобыть еще письма этой неизвестной Монимы.

Зариатр ушел от царицы довольный и унес письмо, чтобы так же незаметно положить его обратно, откуда он его выкрал.

Стефан был удивлен тем, что Роксана стала постоянно требовать у него денег. Затраты царицы вдруг непомерно возросли, хотя никаких особенно дорогих приобретений у нее не появилось. Наоборот Роксана перестала заказывать себе новые роскошные наряды и украшения, отказалась от услуг массажисток и личного астролога, стала гораздо меньше покупать благовонных масел, к которым всегда испытывала слабость. Все чаще отказывая Роксане в деньгах, Стефан объяснял это тем, что Митридат сократил расходы на дворцовое хозяйство и на потребности царской семьи и увеличил расходы на содержание войска и флота.

— Царь вознамерился завоевать полмира, — скорбно вздыхал Стефан, всем своим видом показывая Роксане, что он не одобряет подобный замысел Митридата.

Зариатр добросовестно выполнял поручение царицы. Так, он разузнал, что царь Ариарат умер не своей смертью, а был убит Митридатом. Что новое прозвище Митридата — Дионис — напрямую связано с рождением ребенка у Нисы. Верные слуги гаушаки побывали в Мазаке, сумели там разговорить жрецов храма Диониса, некоторых каппадокийских вельмож и друзей казненного Гордия.

Роксана все больше убеждалась, что Митридат ради достижения своих целей способен на все. Она знала и раньше, что Митридат сластолюбив, но не догадывалась, что до такой степени.

«Ему мало того, что он соблазнил родную мать и всех своих сестер! Из разных городов ему шлют письма совращенные им женщины, моля о встрече, — с негодованием думала Роксана. — Ему дарят наложниц, и он с радостью их принимает. Может, и теперь, воюя в Колхиде, Митридат между сражениями и переходами успевает соблазнять чужих жен и невинных дев, пользуясь своей неотразимой внешностью и страстным напором. А может, попросту грубой силой!»

Роксана чувствовала себя обманутой и униженной. Она так вдохновенно дарила свою любовь Митридату, а он, оказывается, обладая ею, писал письма другой женщине, ждущей его в Стратоникее, забавлялся украдкой с Лаодикой и Нисой. И еще у него была эта галатка Адобогион!

«Я должна разлюбить этого гнусного обманщика и сластолюбцу — решила для себя Роксана. — Я должна его возненавидеть! И уж конечно, не хранить ему верность!»

Роксана стала поглядывать на других мужчин. Чаще всего ей попадались на глаза чиновники, приходившие во дворец, царские телохранители и друзья Митридата.

С одним таким другом Роксана познакомилась довольно близко. Это был мастер по изготовлению камей и гемм из оникса и других мягких пород камня. Звали его Феак.

Митридат как-то заказал ему гемму со своим изображением.

Феак выполнил заказ.

Гемма так понравилась Митридату, что он повелел мастеру изготовить камеи с изображением Нисы и Роксаны. Это было после возвращения Митридата из Каппадокии. Камею с изображением Нисы Феак выполнил довольно быстро и получил за нее вознаграждение. А вот изготовление камеи с изображением Роксаны затянулось по той причине, что мастер никак не мог угодить самой Роксане. Перед тем как начать работать с камнем Феак делал из воска копию будущей камеи. Эту копию он показывал Митридату и Роксане. Митридат неизменно хвалил мастера за удачно подобранный ракурс и удивительное сходство изображения с сестрой. Роксана же столь же неизменно выражала свое неудовольствие работой Феака.

То ей не нравилось, какой у нее взгляд на камее, то нос казался слишком велик, то губы слишком тонкими, то не устраивала прическа, то поворот головы…

Митридат уже ушел с войском в поход, а бедняга Феак все продолжал ходить к царице и показывать ей очередные слепки будущей камеи.

Мастер был близок к отчаянию.

Придя в очередной раз во дворец, Феак с бьющимся сердцем показал царице новую восковую модель с ее изображением.

Неожиданно Роксана похвалила его и даже пригласила разделить с ней трапезу.

Феак не помнил себя от счастья!

За обедом царица внимательно присматривалась к мастеру, наметив его в любовники.

Конечно, сорокалетний Феак казался немного староват для двадцатичетырехлетней Роксаны, зато он был изысканно-любезен, умел красиво говорить, забавно шутил. Вдобавок Феак был не женат, поэтому царице казалось нетрудно завлечь его в свои сети.

Для своих лет Феак неплохо выглядел. Он был строен и хорошо сложен, имел приятные черты лица и густые вьющиеся волосы. Роксана также подметила в глазах Феака какую-то затаенную грусть и решила, что у него, как и у нее, имеется сердечная рана.

«Наверно, он обманут женщиной, как я — мужчиной, — думала Роксана, — наши жизненные разочарования должны сблизить нас».

И царица стала действовать, настойчиво и незаметно приближая Феака к себе. Она еще раз пригласила его в гости, затем заплатила мастеру за камею со своим изображением вдвое больше обещанного Митридатом. Неожиданно сама напросилась в мастерскую Феака, находившуюся не очень далеко от дворца.

Постепенно дворцовые слуги привыкли к тому, что Феак подолгу засиживается в покоях царицы, либо прогуливается с ней наедине в обширном дворцовом парке, или обедает на террасе, слушая пение птиц.

Их разговоры об искусстве живописи и глиптики, об архитектурных стилях и философии были лишь ширмой. На самом деле Роксана и Феак наслаждались взаимной симпатией. Гораздо большее значение при встречах они придавали прикосновениям рук, красноречивым взглядам…

Первый раз они поцеловались в парке под сенью густых акаций. Причем Феак так и не решился бы на это, если бы Роксана не шепнула ему: «Смелее!» и сама не подставила губы.

Два дня спустя в парке, почти на том же месте, Роксана отдалась Феаку, млея от мысли, что она все же решилась на такое безрассудство. Упиваясь местью, Роксана все чаще встречалась с Феаком, вытворяя в постели с ним все то, чему она научилась на ложе с Митридатом.

Внезапно Роксана почувствовала, что беременна.

Это расстроило ее, поскольку невольно приходили мысли о возможных плохих последствиях измены.

Любовники стали встречаться реже.

Затем все тот же Зариатр поставил Роксану в известность, что о ее связи с Феаком знают все во дворце.

Роксана не на шутку испугалась и запретила любовнику приходить.

Между тем она задолжала гаушаке за два письма Монимы, перехваченных им. И за несколько подслушанных разговоров недоброжелателей царицы. Стефан наотрез отказывался давать царице деньги из казны сверх отпущенной Митридатом нормы. Роксана увязла в многочисленных постыдных мелких долгах, занимая деньги то у Нисы, то у помощников Стефана, то у Феака, но все равно полностью рассчитаться с Зариатром не могла.

В один из своих визитов Зариатр многозначительно заметил:

— У тебя остается последняя возможность расплатиться со мной, моя царица.

— Что за возможность? — спросила Роксана, с надеждой глядя на гаушаку.

— Время от времени доверять мне то сокровище, что находится пониже твоего живота, — ответил Зариатр.

Роксана вспыхнула и оскорбленно вскинула голову.

— Как ты смеешь, наглец, говорить мне такое! — не сдерживаясь, воскликнула она. — Одно мое слово — и тебя сгноят в темнице либо мой супруг, вернувшись, отрубит тебе голову!

Зариатр мрачно осклабился:

— Перед тем как умереть, я поведаю Митридату о твоих встречах с Феаком, моя красавица. И еще кое о чем… О перехваченных письмах, например.

Роксана похолодела: проклятый Зариатр взял ее за горло.

Сама того не подозревая, она вручила ему сильнейшее оружие против себя! Митридату, конечно, не понравится, что она сует нос в его дела. И тем более — изменяла ему с Феаком! А тут еще похорошевшая Ниса и красавица Лаодика в любой момент могут сбросить ее с трона!

Опереться в такой ситуации Роксана могла, как это ни странно, только на Зариатра.

В отличие от прочих чиновников, Зариатр был человеком незнатным и даже презираемым многими вельможами за какие-то прошлые темные дела. Ниса и Лаодика, любая из них, став царицей, вряд ли потерпят Зариатра в своем ближайшем окружении. Значит, и Зариатр нуждается в Роксане, как и она в нем. Если с Зариатром поладить, в будущем он может пригодиться Роксане.

Все это вихрем пронеслось в голове царицы.

— Хорошо, Зариатр, — покорно промолвила Роксана, — я согласна.

— В таком случае, моя прелесть, не будем терять время, ибо только у богов его много, — горя нетерпением, сказал Зариатр.

С этими словами Зариатр повернул Роксану к себе спиной и задрал на ней платье.

Опираясь руками на спинку кресла и закусив губу, чтобы не разрыдаться от обиды и унижения, Роксана чувствовала, как хозяйничает в ее равнодушном чреве безжалостный похотливый жезл коварного гаушаки.

Глава седьмая. ТОРЖЕСТВО РОКСАНЫ

Беременность Роксаны протекала на фоне перешептываний и переглядываний евнухов и служанок, которые видели, как всю весну синопец Феак был частым и наиболее желанным гостем царицы. Их встречи прекратились, лишь когда явственно увеличился живот Роксаны.

Живя среди слухов и кривотолков, Роксана трепетала при мысли, что будет, когда вернется из похода Митридат. Простой подсчет на пальцах мог выявить ее неверность мужу, и тогда можно было ожидать чего угодно!

Запоздалая попытка прервать беременность Роксане не удалась, так как плод был уже слишком велик. Оставалось покорно ждать. Роксана хотела во всем признаться Нисе в надежде на ее поддержку и заступничество перед Митридатом, но, поразмыслив, передумала. Ей вдруг пришла в голову мысль, что Ниса может использовать ее откровенность в своих целях. К примеру, очернить сестру перед Митридатом и занять ее место на троне.

Не решилась Роксана откровенничать и со Стефаном, помня о ссорах и размолвках с ним из-за денег. Не ждала она помощи и от Феака, понимая, что он, хоть и виноват больше всех в теперешнем ее положении, однако меньше всех прочих способен облегчить ей участь.

Единственный, кто поддерживал Роксану словом и делом в эти нелегкие для нее дни, был Зариатр. Вхожий во все двери, имеющий всюду «уши» и «глаза», гаушака всегда точно оценивал ситуацию и даже доказал царице, что способен влиять на нее: один наиболее болтливый евнух ни с того ни с сего подавился костью и умер.

Роксана догадалась, чьих это рук дело. Мстительная по натуре Роксана без малейших угрызений совести воспользовалась услугами Зариатра, указав ему еще на двух служанок, знающих слишком много.

Одна из рабынь вскоре была найдена повесившейся у себя в комнате. Другую так и не нашли, как ни искали. Было решено, что служанка ухитрилась сбежать из Синопы с каким-нибудь торговцем или моряком, благо она частенько бывала на рынке у морского порта.

Теперь Роксана охотнее отдавалась Зариатру, ценя его как своего надежного и единственного союзника. Вдобавок Зариатр оказался также неплохим любовником.

Осенью вернулся из похода Митридат.

В это же время у Роксаны родилась дочь. Царице повезло: девочка появилась на свет семимесячной и тот разрыв в два месяца не был замечен Митридатом.

Роксана еще лежала больная, когда к ней пришел царь и радостно объявил, что намерен назвать свою дочь Лаодикой в честь матери.

— О нет, Митридат, — возразила Роксана, мысли которой были о другой Лаодике, — довольно в нашем роду Лаодик. Только не Лаодикой. Умоляю!

Митридат не стал спорить.

— Тогда я назову дочь в свою честь Евпатрой, — сказал он. — Евпатр в нашем роду еще не было.

— Пусть будет Евпатра, — согласилась Роксана. — Тебе понравилась наша дочурка, мой милый? Все говорят, она похожа на тебя.

Роксана нарочно спросила об этом, поскольку узрела в облике дочери небольшое сходство с Феаком.

— Все лгут, — не согласился Митридат, — девочка похожа на тебя. У нее твой нос, твой овал лица и глаза твои!

— Мой ужасный нос не самое лучшее наследство для моей дочери, — печально улыбнулась Роксана. — Хочется верить, что Евпатра не вырастет дурнушкой из-за этого.

— Перестань, она мила! — заверил Роксану Митридат. — Прелесть до чего мила! У нее мой лоб и мои губы, ты заметила?

Роксана молча кивнула, отметив про себя: «Хвала богам, что губами Феак схож с Митридатом да и лбом, пожалуй, тоже».

Теперь, когда страшная угроза разоблачения миновала, Роксана пребывала как в полусне, радуясь, что все обошлось, вновь наслаждаясь ласками Митридата.

После объятий Митридат, лежа в постели с супругой, любил рассказывать ей о трудностях, выпавших ему в Колхиде.

— Колхи — народ многочисленный и воинственный, имеющий укрепленные крепости и селения. Всего в Колхиде проживает семьдесят народностей. Выручает то, что племена колхов враждуют между собой. Возвеличивая вождей одних племен и ослабляя вождей других, я постепенно завоюю эту страну до самого Кавказского хребта. Этот хребет станет границей моего царства на северовостоке.

Роксана слушала Митридата, изредка задавая вопросы, пока не забывалась глубоким сном. Иногда ей снились горы с седыми вершинами, стремительные водопады, искрящиеся на солнце. Она просыпалась от грохота горных обвалов или от воинственного клича горцев…

Полумрак спальни, дымок благовоний над жаровней, спящий рядом Митридат успокаивали Роксану, и она снова закрывала глаза. Зима прошла, и Митридат опять ушел с войском в Колхиду.

С его уходом во дворце прекратились шумные застолья, нескончаемые сборища друзей Митридата, военные советы, бесконечные выслушивания просителей, ищущих защиты у царя. Справедливость Митридата, которому по слухам покровительствует сам Дионис, была широко известна.

Роксану вдруг обуяли материнские инстинкты. Она и до этого много времени уделяла Апаме, дочери ее любимой сестры Статиры, гораздо больше, чем родному сыну. Но с появлением Евпатры жизнь царицы словно озарилась радостным светом. С каждым прожитым месяцем крошечное несмышленое существо все больше обретало внешнее сходство с матерью. И если в Аркафии это сходство огорчало Роксану уродливостью черт, то в Евпатре природа смягчила линии и формы. Глядя на дочь, Роксана радовалась тому, что и у нее могут рождаться красивые дети.

Вскоре после ухода войска Роксана раздала все свои долги. Она сполна расплатилась и с Зариатром из тех денег, что оставил ей Митридат, сказав гаушаке, что пока она в его услугах не нуждается.

Зариатр понимающе кивнул, уловив ударение на слове «пока».

Однажды Роксана показала Апаме свою дочь, лежащую в колыбели.

— Ее зовут Евпатра, — сказала Роксана. — Когда она подрастет, ты сможешь играть с ней, как играешь с Орсабарис. Десятилетняя Апама вскинула на Роксану светло-карие глаза, как и у Статиры, чуть-чуть удлиненные к вискам, и слегка нахмурила черные красиво изогнутые брови.

— Я больше не играю с Орсабарис, — поведала Апама недовольным голосом, — потому что она кусается и царапается. А еще Орсабарис оторвала голову у моей любимой куклы.

Роксана сочувственно погладила Апаму по темным волосам. Она знала, как дика и задириста Орсабарис, чьей матерью была скифинка. Хотя Орсабарис была на год младше Апамы, последней от нее частенько доставалось. В отличие от Апамы Орсабарис больше тянулась к Нисе, чувствуя скрытую неприязнь к себе со стороны Роксаны, она даже называла Нису мамой.

Ниса была единственная, кого нелюдимая Орсабарис беспрекословно слушалась, кто мог убедить ее в чем угодно. Роксана никак не могла понять, каким образом Ниса, которую она всегда считала глупышкой, сумела завоевать такую привязанность Орсабарис.

В душе Роксана была недовольна решением Митридата сделать своим наследником сына Антиохи. Мальчику уже исполнилось семь лет, и по воле отца его передали воспитателям, которых подобрал сам Митридат. Царь решил дать сыну эллинское образование, несмотря на недовольство Тирибаза, полагавшего, что эллины и без того заполонили их страну своими обычаями и языком.

— И так уже почти вся Азия одевается, сражается, молится и строит дома на греческий лад! — ворчал он.

«Если Митридат исходит из того, что сын Антиохи носит тронное имя, значит, стоит мне родить сына и назвать его Митридатом, и у него будет столько же прав на трон, как и у сына Антиохи», — рассуждала Роксана в душе. Царица напрямик спросила об этом супруга, когда он вернулся из Колхиды.

Митридат, обрадованный тем, что ему удалось взять сильнейшую крепость Сарапаны, не стал разубеждать жену, которая была так ласкова с ним, превращая их ночи в фейерверк блаженства.

Роксане того и надо было.

Очень скоро царица вновь забеременела.

Родился мальчик, но такой слабый, что умер, прожив всего несколько дней. От горя и отчаяния Роксана заболела.

Митридат в это время воевал в Колхиде.

* * *

Дальнейшие события совершенно изменили жизнь Роксаны, внеся в нее разлад и беспокойство.

Неожиданно из Вифинии приехала вместе с четырехлетней дочерью Лаодика. По ее словам, царь Никомед взял себе новую жену.

Митридат с радостью принял сестру и даже поселил ее в лучших покоях дворца рядом с Роксаной.

С самых первых дней Лаодика повела себя как полновластная хозяйка. Роксана, до конца еще не оправившаяся после болезни, редко выходила из своей спальни, поэтому евнухи и служанки скоро привыкли к новой госпоже, еще более строгой, зато необычайно красивой. Роксана не могла скрыть своей ненависти к старшей сестре и тем самым отталкивала от себя Митридата, который обрел в Лаодике умную советчицу и рьяную сторонницу его захватнических устремлений.

Теперь Митридат предпочитал вести долгие беседы по вечерам не с Роксаной, которую описание походов и сражений попросту усыпляло, но с Лаодикой, способной почувствовать сладость побед и жажду новых военных подвигов. К удивлению Митридата Лаодика прекрасно разбиралась в осадных машинах. Она с легкостью могла отличить баллисту от катапульты, знала устройство «скорпиона» и принцип действия осадной башни. Она могла умно рассуждать о вооружении войск, о построении на поле боя конницы и пехоты, об устройстве засад и укрепленных лагерей.

Но самое главное — Лаодика была изумительной любовницей, страстной и неутомимой. Ее нагое тело восхищало своей совершенной красотой. Причем Лаодика умела красиво подать себя, словно она была не царицей все эти годы, а знаменитой гетерой. В ней было столько очаровательного кокетства, когда она, дразня Митридата, лишь на миг обнажала какую-нибудь часть своего тела за трапезой или на прогулке либо игриво подмигивала ему на военном совете, куда имела доступ, поскольку пользовалась заслуженным уважением военачальников. И ее мнение было важно Митридату.

Черты лица Лаодики, ее волосы, фигура и даже походка со сладостной болью напоминали Митридату только одну женщину — его мать. И это сходство, как когда-то, вскружило голову Митридату, наполнило его сердце вожделением к старшей сестре.

Митридат обожал и Клеопатру. Уже сейчас все были уверены, что в будущем из нее вырастет красавица.

Однажды в Синопу пожаловали послы парфянского царя.

Митридат, желая сделать приятное Лаодике, принимал послов вместе с ней.

Сидя на троне царицы, Лаодика блистала красотой. Ее прическа была увита нитями жемчуга, драгоценные камни переливались в ожерельях на груди, золотые браслеты отсвечивали в пламени светильников на обнаженных руках, округлых, как ручки мраморных ваз. Длинное облегающее платье белого цвета подчеркивало соблазнительные формы этой тридцатишестилетней женщины. Послы были очарованы Лаодикой, а после краткой беседы были восхищены ее умом и умением снимать возникающее напряжение удачной шуткой. Уже перед уходом старший посол сказал Митридату:

— Парфяне, как и персы, почитают солнце и огонь, но у тебя, о царь, есть солнце во плоти, способное, я уверен, зажечь самый сильный пламень в твоем сердце. Красота твоей супруги, царь, достойна поклонения, ибо, мне кажется, в столь неотразимой внешности есть что-то божественное!

Роксана посчитала прямым оскорблением для себя поступок Митридата.

— Кто из нас царица — Лаодика или я? — подступила она к Митридату. — Или ты решил время от времени менять нас на троне? Я знаю, что ты спишь с Лаодикой. Так и быть, ложе я ей уступаю, но трон я не уступлю ей никогда!

Разгневанная Роксана называла Митридата развращенным сластолюбцем, не знающим меры в постельных утехах.

— Ты совратил мать и всех своих сестер! Я не удивлюсь, что со временем ты доберешься и до родных дочерей! Ты называешь это сохранением чистоты царской крови, но истинное название этому — разврат! Ты думаешь, я не знаю, что Лаодика родила Клеопатру от тебя? Известно мне и о Мониме, которая шлет тебе страстные письма из Стратоникеи…

Роксана вдруг умолкла, увидев, как сверкнули злобой глаза Митридата.

Митридат бросился к ней и, схватив за волосы железными пальцами, встряхнул.

— Так ты рылась в моей канцелярии в мое отсутствие! Ты искала там поводы для упреков или обстоятельства, их подтверждающие? Так вот почему ты все расспрашивала меня о Стратоникее, где лежит этот город и что я там делал? — Митридат брезгливым движением швырнул Роксану на пол. — Лаодика права — ты злобное и коварное создание, и это написано на твоем лице! Отныне ты мне больше не жена. Убирайся в Амис!

Твердыми шагами Митридат направился прочь.

Плачущая Роксана окликнула его, но царь, не обернувшись, скрылся за дверной занавеской.

В тот же день Роксана с дочерью и сыном села в повозку и поехала в Амис. Вместе с ней отправились две служанки. Повозку сопровождал отряд всадников, который вернулся обратно, едва Роксана добралась до ворот Амиса.

Вскоре Роксана узнала, что Митридат сделал Лаодику своей законной супругой.

* * *

Дворец в Амисе был меньших размеров, чем тот, к которому Роксана привыкла с детства. Зато его небольшие залы, расписанные в греческом стиле, казались ей более уютными, располагающими к отдохновению души и тела. Все здесь — статуи, картины, фрески — невольно ласкало глаз, притягивало взгляд той прелестной новизной, которая способна даже самого чувствительного человека отвлечь от грустных мыслей. Роксане стало понятно, почему ее мать так любила приезжать сюда.

Извилистые улочки Амиса, подобно ручьям, струились по склону холма к небольшой бухте, подковой лежащей среди скалистых береговых утесов. На таком же обрывистом утесе возвышался и дворец, паря над скученными городскими строениями и напоминая храм своими стройными белыми колоннами.

Обитатели дворца выказывали Роксане подлинное уважение, называя ее царицей и госпожой. Слуги или не ведали о новой женитьбе царя Митридата, или, зная об этом, щадили самолюбие Роксаны.

Среди слуг было немало тех, кто некогда прислуживал ее матери, царице Лаодике. О ней у всех этих рабов и вольноотпущенников сохранились, к удивлению Роксаны, самые теплые воспоминания. Оказывается, ее мать, так беспощадно расправлявшаяся со своими вельможами, никогда не была жестока со слугами.

Роксана в задумчивости бродила по тихим пустынным залам, представляя, как по этим мозаичным полам прогуливалась когда-то ее мать, изгнанная из Синопы родным сыном. Роксана усматривала во всем этом некую преемственность: она тоже изгнанница, тоже пребывает в Амисе и даже имя ее гонителя — Митридат. Ее мать отправил в изгнание Митридат — сын, а Роксану — Митридатбрат. Роксана уже не считала своего брата супругом, по ее мнению, у царя может быть много наложниц, но жена должна быть одна.

Если Митридат взял в жены Лаодику, значит Роксана ему, как прежде, сестра, но не жена.

«Не жена и не наложница! — размышляла Роксана с собой наедине. — Это глупышка Ниса может допускать Митридата к себе на ложе, когда он отвлечется от Лаодики, но только не я».

Роксане хотелось верить, что судьба ее счастливо изменится и она снопа напет царицей и обретет свое законное место на троне подле Митридата. Уверенность в этом Роксане придавало то, что в минуты сладостного единения Митридат не раз называл ее самой лучшей и самой нежной. Пусть Лаодика красивее, зато Роксана гораздо моложе ее, разница в возрасте у них составляет десять лет.

Рано или поздно Митридат охладеет к Лаодике либо она сама настроит его против себя неосторожным словом или поступком, ведь разгневанный Митридат скор на решения.

И Роксане пришла в голову мысль поссорить Лаодику с Митридатам, тайно поведав ей, что Митридат является убийцей ее сына Ариарата. Неужели у Лаодики не дрогнет сердце при этом?

Роксана знала, что по воле Митридата Лаодике сообщили, будто Ариарат умер от болезни.

Обдумывая свой замысел, Роксана вспомнила про Зариатра.

Вот кто сможет помочь ей!

Пользуясь преданностью материнских слуг, Роксане удалось встретиться с гаушакой.

— Царь Митридат и Лаодика души не чают друг в друге, они все время вместе, — поведал Роксане Зариатр. — Митридат теперь воюет с мосхами, очень сильным горным племенем. И Лаодика находится вместе с ним в войске. Я, пожалуй, смог бы настроить Лаодику против Митридата, будь она в Синопе. А так… — Зариатр пожал плечами. — Я бессилен. Появиться же в войске, не вызвав ненужных вопросов и подозрений, я не могу.

— Ты действуй, когда Митридат и Лаодика вернутся из похода, — сказала Роксана.

— Присутствие Митридата чревато для меня большими опасностями, — заметил Зариатр. — Стоит Митридату почувствовать, откуда дует ветер, я мигом лишусь головы. В окружении Митридата находятся особые соглядатаи, набранные Тирибазом. Скрыть чтолибо от этих людей с волчьей хваткой практически невозможно.

Узрев огорчение на лице Роксаны, Зариатр ободряюще промолвил: — Нужно запастись терпением, моя госпожа. Часто ожидание является самым лучшим оружием тому, кто жаждет мести.

Роксана молча протянула руку Зариатру, показывая этим жестом, что она благоволит ему и готова послушаться его совета. Зариатр поцеловал нежную белую руку, затем поднял на Роксану несмелый вожделенный взгляд. От этого взгляда сердце Роксаны учащенно забилось, и она позволила Зариатру большее, уединившись с ним в одной из комнат на женской половине дворца.

Сколь справедливы слова Зариатра — Роксана убедилась очень скоро. Дождливым осенним днем в Амис прискакал гонец из Синопы. Он привез письмо Роксане от Нисы.

Прочтя послание сестры, Роксана едва не лишилась чувств от переполнившей ее радости.

Ниса писала, что Лаодика поехала с Митридатом на войну, будучи беременной. В пути ее повозка перевернулась на горной дороге.

Падение вызвало преждевременные роды, от которых несчастная Лаодика умерла. Тело Лаодики по воле Митридата было забальзамировано и помещено в усыпальницу рядом с телом их матери.

Синопа пребывает в трауре, и Митридат безутешен.

«Поделом ему, — с мстительным торжеством думала Роксана, вновь и вновь перечитывая письмо. — Все-таки есть на свете справедливость!»

Глава восьмая. РОДСТВЕННАЯ БЕСЕДА

Каждое утро Роксана просыпалась с мыслью, что сегодня наконец примчится гонец из Синопы с известием, что Митридат зовет ее к себе. И каждую ночь Роксана засыпала с мыслью, что, быть может, долгожданный гонец прибудет завтра.

Так в ожидании прошел год.

Наконец, когда последняя надежда умерла в сердце Роксаны, в Амис нагрянул сам Митридат.

Без поцелуев и объятий царь объявил Роксане, что увозит ее сына в Синопу.

— Аркафию скоро семь лет, пора ему приниматься за учебу, — сказал Митридат.

Взволнованная Роксана — она так долго ждала этой встречи! — едва не разрыдалась от обиды и разочарования. Оказывается, Митридат приехал не за ней, а за ее сыном! Вместо желанной радости ОН доставляет ей еще одно огорчение!

Она не стала возражать, лишь спросила:

— А мне и Евпатре можно вернуться в Синопу?

— Разве вам плохо здесь? — удивился Митридат.

Роксана так взглянула на Митридата, что он отвел глаза и хмуро обронил:

— Так и быть, собирайся в дорогу. Поедешь сегодня же вместе со мной.

Сказав это, Митридат сразу ушел.

В душе Роксаны бушевали отчаяние и злоба: Митридат не жаждет ее видеть! Он милостиво делает ей одолжение, позволяя увидеть стены отчего дома. В нем нет ни капли жалости к ней! А онато изводилась мыслями о нем, лелеяла мечты о встрече! Так вот какова эта встреча, и вот каково его отношение к ней!

За весь путь до Синопы между Роксаной и Митридатом не было сказано ни слова. Митридат ехал на коне в голове отряда военачальников и телохранителей. Роксана тряслась вместе с детьми в крытой повозке далеко в хвосте. Во время стоянок в селениях Митридат не подходил к сестре, словно они были незнакомы.

В Синопе печаль Роксаны немного развеяла Ниса. Она была безумно рада встрече с сестрой.

— Мы будем жить вместе, — сказала Ниса Митридату.

— Как хочешь, — безразлично ответил Митридат.

С первого взгляда Роксана заметила, что женские покои дворца перестроены. В гинекее стало тесно и неуютно. Она с трудом узнала свою детскую комнату, где жила вместе с Нисой до той поры, пока не вышла замуж за Митридата. Внутренний дворик с качелями навеял на Роксану далекие-далекие воспоминания. Здесь она, будучи наивной нескладной девочкой, впервые встретилась с Митридатом, вернувшимся из скитаний. Здесь она подарила брату свой трепетный робкий поцелуй.

Сюда же приходила их красивая мать, чтобы прервать бесконечные игры младших дочерей и усадить их за пяльцы. Иногда мать появлялась рука об руку с Митридатом и просила Роксану и Нису спеть что-нибудь для старшего брата и сама подыгрывала на арфе. Теперь-то Роксане был понятен тайный смысл тех взглядов, которыми обменивалась с Митридатом их мать; были понятны ее улыбки и столь, казалось бы, непринужденные прикосновения Митридата к материнской талии.

Роксана медленно прошлась вдоль кромки неглубокого бассейна: раньше его здесь не было.

— Это я упросила Митридата устроить в нашем дворике бассейн, — сказала Ниса, отвечая на вопрос сестры. Она не отходила от Роксаны ни на шаг.

Из-за колоннады, шедшей по периметру двора, появились две молодые девушки в необычайно коротких хитонах. Проходя мимо, обе с нескрываемым любопытством посмотрели на Роксану, затем одна вдруг приникла к уху другой и что-то быстро прошептала.

Разразившись звонким смехом, девушки скрылись в голубом проеме дверей, ведущих в комнаты второго этажа. Роксана вспыхнула, ей показалось, что девицы смеются над ее носом.

— Откуда эти две наглые служанки? — Она резко повернулась к Нисе. — И почему они так вызывающе одеты? Что за распутство здесь царит!

— Это не служанки, Роксана, — опустив глаза, ответила Ниса, — это наложницы Митридата. Их много здесь. И одеваются они как хотят. Роксана от изумления не сразу обрела дар речи.

— Ты хочешь сказать, что это гарем нашего брата, — наконец промолвила она, схватив Нису за руку. — Так? Отвечай! Ниса молча кивнула.

— Так ты живешь в гареме, но в своих письмах ты не сообщала мне об этом! — упрекнула Роксана сестру.

— Гарем появился сравнительно недавно, с той поры, как умерла Лаодика, — пролепетала в ответ Ниса. — Я не хотела тебя расстраивать пустяками.

— Хорошенькие пустяки, — уязвленно усмехнулась Роксана. — Извини, сестра, но жить в гареме я не собираюсь! Я возвращаюсь туда, где жила, будучи царицей.

— Митридат ни одну женщину не допускает в бывшие покои Лаодики, — предостерегла Роксану Ниса. — Туда имеет доступ он один. С ним лучше не спорить, поверь мне.

Но Роксана была глуха к предостережениям Нисы. Одна мысль, что ее поставили вровень с безродными наложницами, выводила вспыльчивую Роксану из себя. Она решила немедленно увидеться с Митридатом.

Однако все оказалось не так просто. Роксану не выпустили за пределы гарема. Молчаливые безбородые евнухи встали у нее на пути. Ей коротко и властно объяснили, что выход из гарема запрещен, а все жалобы передаются царю через гинеконома — надзирателя за наложницами.

Гинекономом тоже оказался евнух, старый и безобразный, с желтым как пергамент лицом. Звали его Мушег.

Мушег выслушал Роксану и на ее нетерпеливые требования бесстрастно ответил, что передаст царю ее просьбу о встрече с ним, когда Митридат вернется из похода.

У Роксаны опустились руки.

Она жила во дворце как узница, не имея возможности выйти в город, даже взглянуть на городские крыши и синеющее вдали море.

С сыном и дочерью Роксана виделась один раз в день. Если Евпатра проводила у нее по нескольку часов, то Аркафия строгие воспитатели приводили к матери на считанные минуты. Вдобавок педагоги не позволяли Роксане угощать сына сладостями, брать его на руки и наряжать в яркие одежды.

«Царский сын должен расти воином, а не неженкой!» — постоянно твердили воспитатели.

Целыми днями Ниса и Роксана занимали друг друга пустыми разговорами, видя вокруг себя одни и те же лица надоевших евнухов и развязных наложниц. Наложницы сторонились сестер царя, не вступали с ними в разговор, освобождали качели, едва сестры появлялись во дворе, не купались при них в бассейне.

Трапезная царских сестер была отделена глухой стеной от трапезной юных жриц любви. Однако через стену можно было расслышать разговоры девушек, если приложиться к ней ухом.

У Нисы и Роксаны стало в обычае во время обеда или ужина по очереди подслушивать сплетни наложниц и таким образом хоть немного узнавать о том, что творится за стенами гарема. Евнухи и служанки, прислуживающие наложницам, со многими из них были в приятельских отношениях. В любом случае, рабыни и скопцы были более разговорчивы с царскими любимицами, чем с царскими родственницами.

Роксану огорчало, что дворцовый парк был отгорожен от гарема высокой стеной. Для прогулок обитательницам гарема был предоставлен цветник с несколькими скамьями из мрамора, укрытыми от любопытных взоров колючими кустами роз и зарослями шиповника. Вдоль недавно выстроенной каменной стены были посажены в ряд молодые кипарисы. Подобие сада цветнику придавали высокие кусты аканфа и жасмина; извилистые дорожки между цветочными клумбами были посыпаны белым песком.

Утром или вечером Роксана любила посидеть на одной из скамеек, которую никогда не занимали царские наложницы, также любившие наведываться в цветник. Их шушуканье и смех, слышимые отовсюду в небольшом цветнике, неимоверно раздражали Роксану, но ей приходилось терпеть это надоедливое соседство, как и многое другое, с чем она столкнулась в гареме.

Например, сюда регулярно наведывались врачи, которые заставляли всех обитательниц гарема раздеваться донага, придирчиво осматривая их. Царю не нравились ни полнота, ни излишняя худоба, поэтому врачи следили за совершенством девичьих тел, предписывая кому-то особое питание, кому-то каждодневное плавание или гимнастику; следили они и за здоровьем девушек.

Роксана и Ниса тоже находились под наблюдением врачей. Роксана пробовала возмущаться, запиралась у себя в спальне.

В наказание гинеконом лишал ее обеда и не разрешал видеться с детьми. Поняв свое бессилие, Роксана смирилась. Ее страстным желанием было любой ценой вырваться из гарема, и она с нетерпением ждала возвращения Митридата из похода.

* * *

Разговор, которого так долго и с таким нетерпением ожидала Роксана, не получился с самого начала. Митридат прервал ее, не дослушав до конца; он был раздражителен, почти груб:

— Все цари имеют гаремы, чем я хуже царя парфян или армянского царя?

— Я не против гарема, Митридат, — сказала Роксана, — я против того, чтобы ты содержал нас там с Нисой. Мы же царского рода!

Нам не место среди наложниц!

— Где же, по-твоему, ваше место? — спросил Митридат.

— Где угодно, только не в гареме, — ответила Роксана. — Мы с Нисой живем там, как рабыни!

— А вам хочется царских почестей? — Митридат усмехнулся.

— Нам хочется жить свободно и без унижений, — поправила Роксана. — Иметь возможность гулять в парке, выходить в город, посещать дворцовую библиотеку…

— Рыться в моей переписке, — с ухмылкой вставил Митридат, — требовать у Стефана денег и тратить их неизвестно куда.

Роксана всплеснула руками.

— О Митридат, прости меня! Я раскаиваюсь в содеянном. Почему ты помнишь только плохое? Ведь между нами было столько хорошего. Неужели ты все забыл, Митридат? Роксана с надеждой вглядывалась в лицо брата.

Однако Митридат был непроницаем.

— Я доверял Антиохе, а она предала меня, — после краткой паузы промолвил он. — Я сделал царицей тебя, Роксана, но ты занялась интригами за моей спиной. Я безумно полюбил Лаодику, нашу сестру, она умерла… Теперь я не хочу никого выделять. Все женщины для меня равны. Их будут приводить ко мне на ложе, когда я этого захочу. Жениться я не намерен ни на одной из них.

— Благодарю за откровенность, брат, — холодно произнесла Роксана. — Жизнь в военном лагере повлияла на тебя в худшую сторону. Только прошу — избавь меня от посещений твоей спальни! Митридата внезапно прорвало:

— А на что ты еще годна, безмозглая гусыня! Ты не отличаешься ни умом, ни красотой, ни благородством! Тебя переполняют спесь, ревность и коварство, не считая прочих качеств, присущих Мегере. Она, видите ли, оскорблена тем, что на нее смотрят как на наложницу. А как на тебя смотреть, если единственное, что ты неплохо умеешь делать, — это раздвигать ноги!

— Больше ты этого от меня не дождешься! — чуть не плача, вскричала Роксана и вскочила со стула. — Я ненавижу тебя! Ты мерзкое похотливое чудовище! Ты…

Роксана не успела договорить.

Митридат бросился на нее, повалил на пол, разрывая платье. Он был просто одержим неистовой яростью. Очень скоро на Роксане остались одни сандалии. Сильно ударившись головой, она почти не сопротивлялась.

Митридат грубо овладел ею, нарочно причиняя боль и зло приговаривая:

— Так ты говоришь, я этого больше не дождусь?.. Не дождусь, да?.. Как ты самонадеянна!

Не имея сил сопротивляться столь бешеному напору, Роксана стонала и плакала от боли и унижения. Она закрыла глаза, чтобы не видеть над собой злое лицо Митридата.

Неожиданно в комнату кто-то вошел и встревоженно спросил:

— Что случилось, Митридат? — Это был Тирибаз.

— Ступай прочь, Тирибаз! — рявкнул в ответ Митридат, обернувшись.

— Тебя хочет видеть Стефан, — сообщил Тирибаз, не торопясь уходить.

— Пусть подождет, — огрызнулся Митридат, по-прежнему лежа на Роксане. — Скажи ему, что я разговариваю с сестрой. Тирибаз удалился.

За дверью его дожидался Стефан с горящими от любопытства глазами..

— Что там? — обратился он к Тирибазу. — Что там происходит? Из-за двери явственно доносились стоны и всхлипывания Роксаны.

— Так… — Тирибаз сделал безразличное лицо. — Родственная беседа.

Глава девятая. РИМСКОЕ ПОСОЛЬСТВО

Из Вифинии в Синопу приехал младший брат царя Никомеда Сократ.

Митридат был искренне рад гостю и завел с Сократом дружескую беседу за чашей вина; они симпатизировали друг другу еще с той поры, когда вифиняне и понтийцы совместно завоевывали Пафлагонию. Сократ, как и Митридат, отличался горячностью и большой силой, страстно любил опасность.

Митридат был уверен, что Никомед нуждается в нем как в союзнике, потому и прислал к нему Сократа, зная, что Митридат примет его лучше кого бы то ни было.

Упомянув вскользь о своих завоеваниях за Армянским Тавром и в отрогах Кавказских гор, Митридат заговорил с Сократом о Гераклее Понтийской.

— Я слышал, гераклеоты упорно не желают подчиниться Никомеду. Будто бы они разбили твоего брата на море.

— Да, — Сократ закивал кудрявой головой, — причем дважды: в прошлое лето и в позапрошлую осень.

— Значит, Никомеду следует подступить к Гераклее с суши, — сказал Митридат.

— Наше войско опустошило поля гераклеотов, если бы не снабжение по морю, в городе давно начался бы голод, — сказал Сократ. — Никомед несколько раз пытался взять Гераклею приступом, но город окружают столь мощные стены и башни, что даже великий Ганнибал призадумался бы, глядя на них.

— Ганнибал скорее всего проник бы в Гераклею при помощи какой-нибудь хитрости, — улыбнулся Митридат, прочитавший немало о войнах знаменитого карфагенского полководца. — Так и быть, я готов помочь твоему брату завоевать Гераклею, друг мой.

— К сожалению, я здесь не за этим, Митридат, — печально промолвил Сократ.

Митридат сделал тревожное лицо.

— У Никомеда какое-то несчастье?

— Больше чем несчастье, — вздохнул Сократ. — Дело в том, что гераклеоты обратились за помощью в Рим. Их поддержали в этом жители Византия, на этот город мой брат тоже покушался и тоже безуспешно. И вот Рим прислал в Вифинию своих послов. Митридат напряженно слушал Сократа.

— Римские послы выставили такие условия моему брату: он должен отступиться от Гераклеи и выплатить гераклеотам возмещение убытков, заключить вечный мир с Византием и отказаться от всех завоеванных земель, — перечислил Сократ.

— Надо быть глупцом, чтобы согласиться на такие условия, — вырвалось у Митридата. — Эти римляне отличаются непомерной наглостью!

— Согласен с тобой, Митридат, — проговорил Сократ, — но мой брат обещал послам выполнить все эти требования. Он боится войны с Римом.

— А если бы римляне потребовали у Никомеда его царскую диадему? — спросил Митридат, рассерженный малодушием вифинского царя. — Никомед и тогда выполнил бы их условия?

— Послы намекнули моему брату, что в случае его неуступчивости римский сенат может лишить его царской власти, — сказал Сократ. — Вот Никомед и перепугался.

— Как он всемогущ, этот римский сенат! — криво усмехнулся Митридат. — Он, случаем, заседает не на Олимпе?

— Это еще не все, — хмуро добавил Сократ. — Римские послы передают свои требования и тебе, Митридат.

— Мне?! — Митридат был изумлен и ошарашен. — И что это за требования?

— Ты должен отказаться от Каппадокии, Галатии и Пафлагонии, — ответил Сократ, стараясь не встречаться взглядом с Митридатом. — Извини, я просто передаю сказанное мне римскими послами.

— Почему римляне лезут в мои дела? — возмутился Митридат.

— Твоими воинами в Каппадокии были перебиты римские ростовщики и торговцы, — немного смущенно промолвил Сократ. — Рим такого не прощает. К тому же кто-то из каппадокийской знати побывал в римском сенате с жалобой на твою жестокость…

— Ты имеешь в виду смерть Ариарата? — спросил Митридат. Сократ кивнул.

Митридат погрузился в раздумья: все повторяется в этом мире. Рим и ему ставит условия, как когда-то ставил их его отцу и деду.

Но в отличие от отца и деда Митридат не станет склонять голову перед наглым Римом!

— Возвращайся в Никомедию, Сократ, и передай римским послам, что не в моих правилах просто так отказываться от завоеванного. Вот если взамен Каппадокии и Галатии римляне уступят мне Пергам, тогда я подумаю. И еще скажи, что я покуда еще не был побежден римлянами, чтобы они смели чего-то требовать от меня!

Сократ покинул Синопу, на прощание посоветовав Митридату не ввязываться в войну с Римом без сильных союзников.

Прошло немного времени, и в Синопу прибыл гонец из Никомедии с письмом от римских послов к Митридату.

Митридат держал в руках две навощенные таблички, соединенные тонким шнуром, и разглядывал неведомые ему письмена грозного народа, покорившего Ойкумену от побережья Малой Азии до далеких Столпов Геракла. Латинские буквы напоминали греческие, особенно согласные, но все же отчетливо были видны и отличия. Митридат, впервые столкнувшийся с латынью, смог разобрать в адресованном ему тексте лишь собственное имя да названия стран и городов.

Смысл письма передал Митридату Критобул, стоявший во главе царской канцелярии. В молодости Критобул жил в Италии, поэтому неплохо знал латынь.

Римские послы обращались к Митридату как к равному, вкладывая в свое обращение к нему недвусмысленный намек, что величие римского народа есть величина незыблемая и постоянная, а величие понтийского царя существует лишь до тех пор, пока он выполняет волю великого Рима. Далее следовали примеры из прошлого, когда римское оружие низвергло целую череду властителей, вздумавших злоупотреблять терпением Рима.

Свои суровые требования послы объясняли тем, что волею богов и доблестью их предков Риму суждено стоять выше всех прочих государств и подобно третейскому судье разрешать споры царствующих владык и городов во имя справедливости и порядка.

«Сила Рима не в притеснении слабых, но в установлении мира между ними. Любой несправедливо обиженный может найти поддержку римского сената, как и любой притеснитель свободы сможет почувствовать на себе мощь римских легионов!» — стояло в конце письма.

Митридат собрал на совет своих друзей и полководцев. Критобул еще раз прочитал послание римлян.

— Я хочу узнать ваше мнение, друзья, не по поводу того, принимать или не принимать условия римлян, но как и где мы начнем с ними войну, ибо только силой оружия можно заставить Рим считаться с нами, — сказал Митридат.

К удивлению Митридата, его друзья проявили поразительное единодушие в том, что воевать с Римом не следует.

Первым высказался Диофант, который в царствование отца Митридата имел возможность сам увидеть, как воюют римляне; тогда Пергам, Фригия и Мисия были охвачены восстанием гелиополитов. Во главе восставших стоял сводный брат умершего пергамского царя Аттала Аристоник.

— Победить Рим невозможно, потому что все жизненно важные земли и города римлян находятся далеко отсюда, до самого Рима надо плыть по морю много дней, — говорил рассудительный Диофант. — Можно разбить одно римское войско, другое, но им на смену римляне выставят третье, четвертое, пятое… Упорству этого народа можно позавидовать, а огромное число союзников делает военные силы Рима практически неисчерпаемыми.

— У царя Дария тоже было бесчисленное войско, однако царь Александр победил его во всех сражениях, имея чуть больше тридцати тысяч воинов, — возразил Митридат. — Мне думается, мое войско достаточно закалено в походах, чтобы с успехом противостоять хваленым римским легионам.

— Повторяю еще раз, — спокойно промолвил Диофант, — с нашим войском вполне можно разбить римлян. Но победа над римским войском не будет означать победу над Римом. Царь Александр потому и сокрушил державу Ахеменидов, что действовал на ее коренных землях, отнимая у персов их крепости и города. Успешно воевать с Римом можно только в Италии. Таково мое мнение, — сказал в заключение Диофант.

Потом выступил Стефан.

— Не знаю, сколько потребуется войска, пешего и конного, чтобы победить Рим, но твердо знаю, что денег на это уйдет очень много. Самое печальное, что, даже победив римлян, мы не сможем захватить их земли, Диофант прав, ибо они далеко отсюда. А те владения в Азии, где сидит римский наместник, приобретены Римом по завещанию пергамского царя Аттала. Население Пергама, ограбленное римскими чиновниками и откупщиками, будет ждать от победителей Рима ослабления налогового гнета, а то и вовсе полной свободы. Отсюда следует…

— Речь идет не о Пергаме, дядюшка, но о Каппадокии, откуда нас хотят изгнать римляне, — раздраженно вставил Митридат. — Ты сам говорил недавно, что одна Каппадокия обогащает Понт лучше Колхиды и Малой Армении, вместе взятых. Не забыл?

— И все же я против того, чтобы из-за Каппадокии воевать с Римом, — сказал Стефан.

Затем взял слово Моаферн.

— Диофант верно подметил, Рим имеет множество союзников, вольных и невольных, поскольку им захвачено полмира. Рим часто воюет чужими мечами. К примеру, воюя с Аристоником, римляне привлекли на свою сторону каппадокийского царя. В войне с македонским царем Персеем римляне опирались на этолийцев и на пергамского царя Эвмена. В войне с Антиохом Великим — на того же Эвмена. На ослабленный после двух неудачных войн Карфаген римляне натравили нумидийского царя Масиниссу, на непокорного спартанского царя Набиса — ахейцев.

— Что ты хочешь этим сказать, Моаферн? — хмуро спросил Митридат.

— Лишь то, что у нас союзников нет, — ответил Моаферн. — Никомед трепещет перед Римом, и я не удивлюсь, если он поднимет против нас оружие, покоряясь воле римлян. Вполне вероятно, что Тигран также выступит на стороне римлян, дабы вернуть себе Акилисену и Малую Армению. Еще есть парфянский царь, который отказался породниться с тобой и от которого можно ожидать чего угодно… Мое мнение — начинать войну с Римом без надежных союзников нельзя. Потом высказался Критобул.

— Все сказанное до меня верно и справедливо, но все же не затрагивает суть вопроса. Суть же в том, что Рим не зря так громогласно объявляет свои требования нам и Никомеду. Объявляет именно теперь, а не несколько лет назад, когда только начались завоевания Пафлагонии и Галатии. Объяснение тому простое, друзья мои: у Рима развязаны руки. Вспомните, когда Митридат и Никомед разделили между собой Пафлагонию. Рим вел трудную войну с нумидийским царем Югуртой. Победив Югурту, римляне столкнулись с новой опасностью: в Италию из-за Альп двинулись варварские племена кимвров и тевтонов, за одно лето истребивших два римских войска. Одновременно с этим в Сицилии началось восстание рабов, в короткий срок захвативших почти весь остров. Риму было не до наведения справедливости где-то в далекой Азии, не до жалоб каппадокийцев и гераклеотов.

И вот железный полководец Гай Марий, победитель Югурты, разбил наконец кимвров и тевтонов. Благодарные римляне объявили Гая Мария третьим основателем Рима после легендарного Ромула и прославленного Камилла, тем самым почтив его высшей почестью своего государства. Два года спустя были усмирены восставшие рабы. Окрыленные своими победами, римляне вновь ощутили себя властелинами мира! Но и это не главное. — Критобул сделал паузу, дабы придать больше веса своим словам. — Главное — не в одержанных римлянами победах, а в римском войске, изменившемся после реформ Гая Мария. Это войско жаждет новых побед и военной добычи, ибо наполовину состоит из неимущих граждан. Этим войском командуют военачальники из среды популяров и римских всадников, жадных до чужих земель и богатств. И наконец самое важное — популяры и всадники имеют в лице Гая Мария того непобедимого полководца, который способен сокрушить любою врага.

— Так уж и любого? — недоверчиво произнес Сузамитра.

— Имея тридцать тысяч войска, Гай Марий наголову разбил при Аквах Секстиевых сто тысяч тевтонов и при Верцеллах почти поголовно уничтожил шестьдесят тысяч кимвров, — сказал Критобул. — Это о чем-то говорит?

Фрада изумленно присвистнул и переглянулся с Сузамитрой.

— Значит, по-твоему, Рим жаждет новых завоеваний? — промолвил Митридат, взглянув на Критобула.

— Это очевидно, царь, — вымолвил секретарь. — Рим ищет повода для войны: все равно где и с кем.

— Откуда ты узнал про реформы в римском войске?

— У меня остались друзья в Италии, царь. Мы переписываемся.

— Твои друзья, случаем, не римские сенаторы? — усмехнулся Митридат.

— Нет, царь, — без улыбки ответил Критобул, — но они люди достаточно осведомленные.

— Неужели, набрав в войско голытьбу, тем самым можно высоко поднять его боевые качества? — заметил Митридат, не пряча сомнения в голосе.

— Гай Марий также внес новшества в вооружение и построение легионеров, — сказал Критобул. — Какие — мне неизвестно, царь. Знаю только, что он довел численность легиона до шести тысяч человек, введя в него новую боевую единицу — когорту.

— Кто из вас встречался на поле боя с римлянами? — обратился Митридат к своим военачальникам.

Молодые военачальники Фрада, Архелай и Сузамитра посмотрели на убеленных сединами Диофанта и Тирибаза.

Как выяснилось, у обоих не было опыта сражений с римлянами. Правда, Диофанту посчастливилось видеть римлян в деле и даже побывать в укрепленном римском лагере.

Митридат распустил совет, оставшись наедине с Тирибазом.

— Ты тоже против войны с Римом? — напрямик спросил Митридат.

— Против, — ответил Тирибаз, — но вместе с тем я не хочу уступать Каппадокию римским торговцам. Нужно договориться с римлянами: где нельзя взять железом, надо использовать золото!

Алчность римлян хорошо известна.

— Платить за то, что и без того принадлежит мне, — проворчал Митридат.

Ему так хотелось ответить на требования римлян горделивым отказом!

— Я согласен с Моаферном, воевать с Римом без союзников нельзя, — сказал Тирибаз. — Поэтому до поры лучше использовать подкуп и лесть. Отправь к римлянам Критобула и вместе с ним целый воз золота. Пойми, для нас важна не Пафлагония и даже не Каппадокия, а выигранное время. Вспомни, сколько дел еще не сделано. Пока еще Понт не может встать вровень с Римом. И чтобы это случилось в будущем, нынче необходимо усыпить римлян звоном золотых монет. Вот увидишь, они вскоре ввяжутся где-нибудь в очередную войну и им будет не до нас.

Скрепя сердце Митридат последовал совету Тирибаза. В Никомедию был отправлен Критобул и с ним повозка с золотым грузом.

Вскоре римские послы покинули Вифинию, пообещав царю Никомеду прислать наблюдателей, которые должны были проверить, как вифинский царь выполняет требования Рима. О том, что такие же наблюдатели будут отправлены в Каппадокию и ту часть Пафлагонии и Галатии, что отошли к Митридату, не было сказано ни слова.

Критобул блестяще справился с возложенным на него поручением.

Стояло лето 99 года до нашей эры.

Глава десятая. СМЕРТЬ ДИОФАНТА

В это же лето в Синопу прибыли эллины из города Истрия, что на западном берегу Понта Эвксинского. Истряне просили Митридата оказать им помощь против воинственных гетов.

— Не только Истрия, но и соседние с нами города Томы и Каллатида тоже страдают от вторжений гетов, — жаловались послы. — Что-то непонятное творится за рекой Петром. Откуда-то с севера пришло могучее племя бастарнов и сгоняет с насиженных мест дакрв, те в свою очередь теснят гетов. Геты оказались зажатыми между Истром и берегом моря. Никогда еще их селения не оказывались в такой близости от нас.

Расспросив послов, Митридат вызвал к себе Диофанта.

По глазам Митридата Диофант понял, что ему предстоит поход за море.

— Возьмешь греческих наемников, две тысячи лучников, тысячу метателей дротиков и тысячу пафлагонских всадников. Погрузишь это войско на корабли и двинешься морем к устью Истра, — говорил Митридат и одновременно показывал по карте, выбитой на широком листе меди. — Где-то здесь находятся легкие суда гетов, на которых они грабят греческих купцов. Там же находится остров, где геты хранят награбленную добычу. Посудины варваров уничтожишь, награбленное поделишь с тамошними эллинами. Они надеются на мою защиту, поэтому, Диофант, разместишь гарнизоны в тех городах, граждане которых пожелают этого.

Митридат положил свою тяжелую ладонь полководцу на плечо, заглянул ему в глаза.

— Понимаешь, Диофант, мне очень нужно это побережье. Если двигаться вдоль Истра на северо-запад, то можно выйти к альпийским горным проходам. Так сказали мне истряне.

— Зачем тебе эти горные проходы, царь? — удивился Диофант.

— Ты же сам утверждал недавно, что победить Рим можно только в Италии, — с хитрой улыбкой ответил Митридат. — Вот я и хочу, по примеру Ганнибала, нагрянуть к римлянам из-за Альп. Как думаешь, до Каппадокии ли им будет тогда?

— Твой замысел, царь, столь же грандиозен, сколь и коварен, — восхищенно промолвил Диофант. — Действительно, проще перебросить войско в Европу через Понт Эвксинский и дальше двигаться посуху, чем плыть по Срединному морю вокруг Греции, подвергаясь опасности нападения римского флота.

— Я не стану переправлять свое войско из Азии на западный берег Понта Эвксинского, Диофант, — сказал Митридат. — Я соберу новое войско из племен, живущих по берегам Истра и в Родопских горах. Истряне поведали мне, что там живут самые воинственные племена на свете, вдобавок очень многочисленные. Я соберу невиданное по силе войско из всех этих готов, даков, одрисов, бастарнов… С таким войском я сокрушу любые преграды, возьму любые крепости! Рим содрогнется от ужаса при виде этих диких полчищ!

— Я слышал, тамошние племена враждуют между собой. Захотят ли они объединиться под твоими знаменами, царь? — выразил сомнение Диофант, видя, воинственный блеск в глазах Митридата.

— Из-за чего воюют варварские вожди? — уверенно заговорил Митридат. — Они делят пастбища, водопои, лесные угодья, угоняют скот и лошадей, похищают чужой урожай. Золотые безделушки, которыми откупаются от них прибрежные эллины, приводят варваров в неописуемый восторг, как и красивые одежды. Я скажу племенным вождям, что отдам им на разграбление Рим и всю Италию, где не бывает снега, где много сладкого вина, а в городах полно сокровищ и красивых женщин. После этого, Диофант, варвары не пойдут, а побегут за мной, вот увидишь.

Но сначала мне нужно завести дружбу с кем-нибудь из вождей одрисов или бастарнов, завоевать их доверие. В этом я полагаюсь на твой ум, Диофант. На твое умение располагать к себе людей.

— Я сделаю все, что в моих силах, царь, — сказал Диофант и поклонился.

Вскоре сто двадцать боевых и грузовых судов покинули гавань Синопы, ложась курсом на заход солнца. Вместе с Диофантом в поход отправился его старший сын Архелай. Отправив Диофанта с Архелаем на запад, Митридат с оставшимся войском двинулся на восток в горную страну Иберию. Иберия граничила с Колхидой и землями мосхов, уже завоеванными понтийцами. Поэтому Митридат вознамерился завоевать и Иберию, расширяя свое царство до Большого Кавказского хребта. Тирибаз советовал Митридату оставить иберов в покое и лучше обратить оружие против гениохов, живущих на северном побережье Понта Эвксинского.

— Ты же сам хотел опоясать Понт Эвксинский своими владениями, — говорил он. — Южный и восточный берег уже в наших руках. Осталось захватить северный и западный берега. Наше процветание зависит от моря, Митридат, а ты рвешься куда-то в горы.

— Вот завоюю Иберию, тогда двинусь на гениохов, — упрямо сказал Митридат.

Он верил в то, что непобедим.

После многодневного перехода по приморской равнине Митридат дал войску передышку у колхидской крепости Сарапаны. В Сарапанах стоял сильный понтийский гарнизон. Отсюда вел длинный горный проход в Иберию; проход этот был пробит в южных отрогах Кавказа стремительной рекой Фасис.

Стояла засушливая пора, и бурная в весеннее время река мирно несла холодные воды в скалистых извилистых берегах. Пройдя горные теснины, понтийцы оказались в обширной долине, по которой протекала полноводная река. По берегам ее расстилались нивы и виноградники, тут и там были разбросаны селения со сторожевыми башнями на возвышенностях. Селения встречали проходящее войско молчанием: они были пусты. Слух о вторжении врагов заставил жителей укрыться в лесах и горных ущельях.

— Что это за река? — обратился к проводникам Митридат.

— Это река Кир, царь, — услышал он в ответ.

— Я хочу знать, где берет начало эта река и куда впадает? Проводники-колхи ответили не сразу, вступив в спор между собой.

Наконец они согласились с мнением самого старшего из них.

С его слов выходило, что река Кир имеет истоки в горах Хордзены, протекает через Иберию и Албанию и впадает в Гирканское море.

— В этих краях это самая большая река, царь, — сказал старый колх. «Значит, если завоевать Иберию и Албанию, то можно выйти к Гирканскому морю, — думал Митридат. — За этим морем, если двигаться на восток, лежат богатейшие страны: Маргиана, Бактрия, Хорезм… Там же находится путь в Индию. Если двигаться на северо-восток, то по скифским степям можно выйти к Оксианскому озеру, за которым живут легендарные аорсы. К северу от аорсов, если верить Геродоту, уже никто не живет, там находится край земли».

Край земли! Куда так стремился великий Александр и куда ему не суждено было дойти. В степях за Оксианским озером продвижение Александра остановили массагеты. Индийский поход знаменитого македонца прервался по вине войска, не пожелавшего идти дальше к берегу Океана.

«Быть может, то, что не удалось Александру, удастся совершить мне?» — подумал Митридат.

От честолюбивых мыслей у него слегка закружилась голова.

На одной из стоянок Митридат поделился с Тирибазом своим намерением достичь края земли.

— Для того, чтобы идти в Индию и до берега последнего моря, сначала придется победить парфян, которые владеют почти всеми землями за Гирканским морем, — сказал на это с легкой усмешкой Тирибаз. — Но опять-таки, прежде чем победить парфян, нужно разбить иберов и албанов. К тому же, друг мой, помнится, ты собирался после захвата Иберии повернуть войско на гениохов.

— Я передумал, — отведя глаза, сказал Митридат.

Зачем ему тратить время на полудикое племя варваров, когда перед ним пролягут пути, по которым прошли славнейшие завоеватели прошедших времен? И добыча в тех землях его ждет более богатая и слава более громкая! Но сначала — Тирибаз прав — надо разбить иберов и албанов… Дуваг, царь иберов, поджидал Митридата возле своей столицы, города Армази. И войско у него было немалое.

На предложение Митридата покориться добровольно иберийский царь горделиво ответил:

— У иберов в обычае покоряться только бессмертным богам. Незачем тебе, смертному, уподобляться богу, ибо сегодня ты царь, а завтра прах.

«Поглядим, кто из нас завтра будет прахом!» — мстительно думал Митридат, выстраивая свое войско для битвы.

На другом конце равнины у стен Армази строились воины Дувага. Ветер доносил оттуда сиплые звуки боевых рожков и ржание коней — конницы у Дувага было много.

Тирибаз указал на это Митридату.

— Царь, может, нам лучше отступить к холмам, дабы затруднить действия иберийских всадников, — сказало он.

— Может, ты предложишь мне вообще забраться в горы и швырять сверху камешки в иберов! — огрызнулся Митридат.

Ему не терпелось начать битву.

Принеся жертвы богам, войска начали сближаться.

Иберы были вооружены дротиками, луками и короткими мечами; на них были кожаные панцири и шлемы из шкур зверей мехом наружу. В руках у пеших иберов были большие деревянные щиты, выкрашенные в красный цвет. Иберийские конники щитов не имели, зато были закованы вместе с конями в медные и бронзовые чешуйчатые латы.

Митридат бросил вперед конницу, расположенную на флангах, намереваясь взять верх над Дувагом еще до столкновения пехоты.

На краях равнины закипели яростные конные схватки под звон мечей и топот копыт.

Пешие отряды иберов надвигались, засыпая понтийцев стрелами. Понтийские лучники, находившиеся позади тяжелой пехоты, отвечали дружными залпами. Чем ближе подходили иберийцы, тем явственнее было видно, как много воинов у них гибнет от понтийских стрел.

Наконец пешие рати сошлись врукопашную.

Митридат во главе отряда тяжеловооруженных всадников выжидал, чтобы ударить там, где иберы будут брать верх. Он видел, как трудно приходится «бессмертным» под натиском иберов, что расстроены ряды у его копьеносцев и греческие гоплиты все больше подаются назад. Враг наседает и все больше теснит его войско.

Внезапно примчался гонец от Тирибаза.

— Царь, из леса показалась какая-то конница. Идет на нас! Митридат не успел сообразить, что предпринять, а перед ним уже осадил взмыленного коня другой гонец.

— Царь, Сузамитра просит помощи!

И тут же прискакал гонец от Фрады, колесницы которого еще не вступили в битву.

— Царь, в тылу у нас строится другое войско. Похоже, это союзники иберов.

Митридат в смятении теребил перевязь с мечом, не зная, что делать, на что решиться. Было ясно, что он со своим отрядом не успеет всюду.

Гонцы в нетерпении ожидали от него ответа.

Митридат, не зная, как справиться с волнением, грубо бросил одному из них:

— Передай Сузамитре, пусть держится. У него три тысячи всадников, сколько ему еще надо!

Гонец умчался.

— Скажи Фраде: я приказываю ему атаковать зашедших нам в тыл воинов, кто бы они ни были, — сказал Митридат другому гонцу.

Воин ускакал, огрев коня плетью. Остался гонец от Тирибаза.

— Передай Тирибазу я иду к нему на помощь, — сказал Митридат. Гонец поскакал на левый фланг, где от поднятой пыли было трудно разобрать, что там происходит.

Митридат построил свой отряд в боевую колонну и на рысях повел его туда же. А в голове у него вертелась тревожная мысль: сможет ли Фрада рассеять своими колесницами появившееся позади войско? И что это за войско? И велико ли оно?

Полуденное солнце припекало. Битва шла уже больше трех часов. Постепенно все смешалось: конница, пехота, колесницы… Тут и там носились лошади, потерявшие в битве седоков, громоздились тела убитых, валялось оружие, лежали перевернутые колесницы; понтийцы оказались в кольце врагов, их колчаны уже опустели, сломались копья, кони были измотаны.

Тирибаз, сражавшийся бок о бок с Митридатом, крикнул ему, что битва проиграна и надо пробиваться в горы.

— Немедленно, пока наше войско не обуяла паника! — добавил он при этом.

Митридат сверкнул на него глазами.

— Бежать?! Никогда!

Беспорядочное сражение продолжалось еще около часа. Затем понтийцы обратились в бегство, не слушая приказов военачальников, бросая щиты и знамена. Только «бессмертные» и греческие гоплиты отступали в относительном порядке.

Митридат со своими конниками метался по полю битвы, стараясь удержать от бегства своих и яростно нападая на врагов. Под ним убили коня, и было уже не до победы, не до лавров великого Александра, ибо множество иберов обступили Митридата, стараясь захватить его в плен. Увидев, что Митридат отчаянно сопротивляется, враги устремили на него свои мечи и копья. Немногие телохранители, сражавшиеся рядом с Митридатом, один за другим погибали в неравной схватке.

Митридат задыхался в бронзовом панцире и железном шлеме с прорезями для глаз. Щит, утыканный стрелами, казался ему неимоверно тяжелым, ныла рана в плече, перед глазами от удара камнем по голове плыли красные круги. Он разил врагов длинным галатским мечом, до боли закусив губу. Отчаяние и злоба придавали ему сил.

Внезапно иберы расступились, а некоторые из них упали, сраженные дротиками.

Перед Митридатом верхом на конях возникли Тирибаз и Сузамитра. Какой-то перс подвел к Митридату поджарого серого коня, укрытого окровавленной попоной, и что-то говорил ему, торопя и подталкивая.

Митридат тупо смотрел на Сузамитру, отдающего приказы своим воинам, которые теснили иберов, образовав круг около Митридата.

— Да садись же на коня! — крикнул Митридату Тирибаз, свирепо вращая глазами. — Войско уходит! Или ты будешь один сражаться с иберами?

Убрав меч в ножны, Митридат с трудом взобрался на коня. Во время долгой скачки сначала по полю, заваленному телами людей и лошадей, потом по лесу, по которому с топотом и треском продиралось бегущее понтийское войско, Митридат пребывал как во сне. Он бы ускакал не туда или вовсе свалился бы с лошади, если бы не два воина и Тирибаз, опекавшие его, как маленького ребенка.

Поздно вечером, когда в небе загорелись звезды, разбитое войско наконец остановилось на отдых у подножия горной гряды, покрытой густым ельником. Митридат свалился с коня в густую мягкую траву и заснул мертвым сном, как был: в панцире и шлеме, не чувствуя боли от раны.

* * *

Только оказавшись в Сарапанах, Митридат понял и оценил тяжесть понесенного поражения. Был потерян лагерь вместе с походной казной. Потери войска убитыми и пленными составили двадцать тысяч человек. В битве пал хазарапат и много других военачальников.

Тяжелее всего для Митридата было то, что сражение было проиграно по его вине. Сначала он растерялся и не смог принять верного решения, потом своим упрямством довел войско до полного разгрома и сам чудом остался жив.

Митридату было стыдно смотреть в глаза своим полководцам.

В Сарапанах Митридат проводил в горьком одиночестве дни и ночи, изредка допуская к себе лишь врача и слугу, приносившего еду и питье. В своих терзаниях Митридат доходил до того, что хотел даже покончить с собой, поскольку деяния Александра и Ганнибала оказались ему не по плечу. Он бездарный полководец! Эта мысль жгла Митридата раскаленным железом. Он проиграл битву не стойким римским легионам, не прославленной парфянской коннице, но жалкому царьку ничтожной горной страны! Было отчего прийти в отчаяние.

На исходе пятого дня к Митридату прорвался Тирибаз.

Он увидел царя лежащим на ложе с грязными спутанными волосами и жесткой щетиной на щеках и подбородке.

Тирибаз заглянул в стоявший подле ложа кратер: вина в нем было больше половины.

— Хорошо, хоть наш царь не ударился в пьянство, — без насмешки произнес Тирибаз.

— Зачем пожаловал? — недружелюбно промолвил Митридат. — Будешь успокаивать?

— Я пришел сказать, что ты забыл поблагодарить богов, — сказал Тирибаз.

— За что? — резко вымолвил Митридат, садясь на ложе. — За то, что боги не спасли меня от поражения?

— За то, что ты остался жив, — медленно произнес Тирибаз, — а это немало, клянусь Солнцем.

— Лучше бы я погиб, — с горечью прошептал Митридат, закрыв лицо руками. — Я покрыл себя несмываемым позором, Тирибаз. Теперь Тигран и парфяне станут грозить мне войной, зная, что войско мое разбито, что я никчемный полководец! Митридат со злостью рванул себя за волосы.

— Побереги кудри, — шутливо заметил Тирибаз, — а то женщины любить не будут.

— Ах, оставь, Тирибаз! — раздраженно отмахнулся Митридат, снова заваливаясь на ложе. — До того ли мне! Я не знаю, как показаться в Синопе.

— Покажешься как всегда — верхом на коне, — пожал плечами Тирибаз. — Не думаю, чтобы кто-то из граждан Синопы осмелился осуждать тебя или насмехаться над тобой. У нас, хвала богам, не демократия!

— Мне от этого не легче, Тирибаз, — простонал Митридат. — Если бы меня разбил Тигран, было бы не так обидно.

— Что ж, успокою тебя, друг мой, что нам противостояли не только иберы, но также их ближайшие соседи: сваны, леги и албаны. Об этом мне поведали наши проводники-колхи, наблюдавшие за сражением со стороны. Они распознали одежду и оружие всех этих племен.

— Все равно, я не гожусь в полководцы, — вздохнул Митридат. — Царь Александр на моем месте…

— Неудачи случались и у царя Александра, — перебил Тирибаз. — И потом, не всякий царь должен быть полководцем. У царя много и иных забот.

Митридат удивленно взглянул на Тирибаза.

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что в прошлом были цари, создавшие великие державы, но при этом не державшие меча в руке. Они окружали себя умелыми военачальниками и использовали себе во благо их воинский талант. Таким царем, например, был твой дальний предок Дарий Гисдасп, представитель младшей ветви Ахеменидов. Ведь это он расширил державу, созданную великим Киром и едва не развалившуюся после смерти Камбиза, сына Кира.

Митридат сосредоточенно внимал Тирибазу, а тот продолжал:

— Основатель Парфянского царства Аршак тоже не выиграл ни одного сражения, зато много побед одержали его полководцы. А в результате царем царей стал именно Аршак. Даже великий Александр в своих завоеваниях во многом полагался на опытных военачальников, воевавших еще вместе с его отцом Филиппом.

После этого разговора камень свалился с сердца Митридата, терзания оставили его.

Действительно, не всякий полководец рождается царем и не всякий царь — полководцем. Александр и Пирр — два редких исключения. Причем по слухам отцом Александра был сам Амон — Зевс, неудивительно, что он был непобедим.

«У меня есть полководцы, с которыми я смогу проводить завоевания, не покидая Синопу. И первый из них — Диофант, — размышлял Митридат. — Диофант победил восставших скифинов, он разбил скифов в Тавриде и подавил восстание Савмака. Вот кто будет моим разящим мечом!»

Понтийское войско покинуло Сарапаны в начале осени.

Митридат не торопился уходить из Колхиды, выжидая, решится иберийский царь напасть на его владения или нет. Узнав, что Дуваг распустил своих союзников, Митридат только тогда повел войско домой.

Весь путь до Синопы Митридат предавался честолюбивым мечтам. На следующее лето он отправит в Иберию Диофанта и отомстит Дувагу за свое нынешнее поражение. Он прикажет Диофанту наказать и албанов, чья конница так не вовремя появилась на поле сражения под Армази.

В Синопе Митридат узнал печальное известие: умер Диофант. Как это случилось, Митридату поведал Архелай: — После того как были уничтожены суда гетов в устье Истра и захвачен остров, где варвары установили святилища своих богов, наше войско высадилось на берег близ Каллатиды. Узрев грозящую им опасность, геты собрались в огромном числе и двинулись на нас. Произошла битва, в которой на нашей стороне выступили также эллины из тамошних приморских городов. Геты храбро сражались, покуда не был убит их вождь, потом они побежали и рассеялись в безводных степях. Полегло больше шести тысяч врагов, а у нас пало всего триста воинов. В разгар сражения отец был ранен стрелой. Рана была неопасная, и до конца битвы он не слезал с коня. Но под вечер ему стало худо, и врачи определили, что наконечник стрелы был отравлен ядом. Отец промучился несколько дней и умер на корабле уже на пути в Синопу.

Выслушав Архелая, Митридат долго сидел молча, закрыв глаза; из-под плотно сжатых ресниц по щекам сбежали слезы. Такого удара судьбы Митридат не ожидал и был не готов к нему. Он потерял своего лучшего полководца, заменить которого ему бьшо некем.

Митридат пришел на могилу Диофанта и в глубокой печали стоял в одиночестве над прахом того, с кем он связывал свои будущие походы.

В эти дни, полные тоски и безысходности, когда, казалось, рухнули все честолюбивые замыслы, Митридат вдруг вспомнил о Роксане. Вернее, он случайно столкнулся с ней, и Роксана с таким чутким вниманием отнеслась к его горю, что Митридат потянулся к ней, как цветок к первым лучам солнца после долгой холодной ночи. Сначала они сидели в библиотеке, где любил уединяться Митридат и куда часто приходила Роксана, поскольку не меньше Митридата любила книги. Она даже наводила там порядок лучше приставленных для этого слуг.

Их беседа растянулась на полдня, так как им бьшо трудно расстаться. Из библиотеки брат и сестра пришли в трапезную и за ужином продолжали разговаривать. Вечером они гуляли в парке по опавшей листве, держась за руки.

Тирибаз, видя эту идиллию, не допускал к Митридату гонцов, прибывавших к царю со всех концов царства. Все дела Тирибаз переложил на Критобула и Стефана. Пополнением войска занимались Фрада и Сузамитра.

Архелай был занят постройкой новых кораблей. На ночь Митридат предоставил Роксане покои, где она жила прежде, будучи царицей.

На другой день Митридат пожелал, чтобы Роксана предстала перед ним в диадеме царицы. Он даже отвесил ей поклон при вельможах, пришедших во дворец с прошениями и жалобами.

Митридат вдруг с удивлением обнаружил, что ему интереснее с Роксаной, чем с кем бы то ни было. Он заметил, что она похорошела, стала шире в бедрах, у нее округлились руки и плечи. То девическое и хрупкое куда-то исчезло, перед ним была статная молодая женщина, пышноволосая и мягкоголосая, с дивными блестящими зеленоватыми очами. Ее лицо с большим носом и тонкими губами больше не казалось ему некрасивым даже на фоне красивых наложниц.

В день двадцатидевятилетия Митридат подарил Роксане золотое ожерелье, зная, что она не любит носить перстни. Бьшо раннее утро, и они были одни.

Поблагодарив за подарок, Роксана бросила на Митридата лукавый взгляд и сказала:

— Давай поцелуемся, как в былые времена. Митридат с готовностью откликнулся на это. Долгий поцелуй смутил обоих, как будто они отважились на нечто постыдное.

Митридат глядел на Роксану, поправляющую волосы. Линия ее белой шеи, выступавшей из выреза платья, заставляла бешено колотиться его сердце.

— Ты такая красивая и соблазнительная сегодня, — прошептал Митридат пересохшими губами.

На щеках Роксаны загорелся румянец, она взглянула на брата с благосклонным удивлением.

Они помолчали. Потом с такой силой обнялись, что у обоих перехватило дыхание; плечом Митридат ощущал упругую грудь Рок саны. Она же, чувствуя, что он полон желания, проникновенно прошептала:

— Возьми же меня! Возьми скорее, мой милый!..

Сильная обоюдная страсть, вспыхнувшая с новой силой в сердцах Роксаны и Митридата, каждую ночь сводила их на ложе, соединяла объятиями и поцелуями в самых неожиданных местах при свете дня. Дворец и весь город знали, что Роксана вновь обрела былое величие и власть.

А Ниса продолжала тихо и уединенно жить в стенах гарема, подслушивая разговоры наложниц и радуясь редким встречам с подрастающим сыном.

Так прошла зима.

Весной в Синопу пришел слух о новом посольстве римлян, появившемся в Никомедии. Во главе посольства стоял прославленный Гай Марий, непобедимый полководец великого Рима.

Глава одиннадцатая. МИР ИЛИ ВОИНА?

— Ну, чем ты порадуешь меня, Сократ? — Такими словами встретил Митридат брата вифинского царя, прибывшего к нему из Никомедии.

Сократ покосился на Роксану, восседавшую в кресле с невозмутимым видом. На ней был греческий пеплос, диадема царицы венчала ей голову с пышной прической.

— Говори при ней, — сказал Митридат. — У меня нет тайн от своей супруги.

Роксана бросила на Митридата нежный взгляд.

— Римские послы, вернее, Гай Марий желает разговаривать с тобой, царь, — кашлянув в кулак, произнес Сократ. — Гай Марий приглашает тебя для переговоров в Никомедию.

— А если я не поеду? — вызывающе спросил Митридат.

— Тогда Гай Марий отнимет у тебя царство, это его слова.

— Он, что же, прибыл в Никомедию с войском?

— Нет, но у римлян имеется войско в Пергаме.

— Велико ли это войско?

— Невелико, но во главе с Гаем Марием опасно любое войско, — многозначительно заметил Сократ.

— А нельзя ли подкупить Гая Мария? Сократ усмехнулся.

— Можно, но для этого, царь, тебе придется заложить полцарства.

— То есть как? — не понял Митридат.

— Гай Марий считает любые взятки меньше десяти тысяч талантов оскорбительными подачками, — пояснил Сократ. — Он не скрывает своего презрения к восточным царям, называя их всех отродьем кровосмесителей и клятвопреступников.

Роксана при этих словах слегка покраснела.

— Гай Марий считает, что отнять все богатства у любого из царей так же нормально, как по весне засеять пашню, — продолжил Сократ. — Он утверждает также, что в азиатских царствах правят цари, не способные ни воевать, ни править. Поэтому пусть расплачиваются золотом с теми, кто умеет это делать, говорит он.

Теперь покраснел Митридат, сжав свои большие кулаки.

— Что ты мне посоветуешь, Сократ? — глухо спросил он.

— Съезди к Марию, царь, — ответил Сократ и тут же предостерег: — Этот римлянин слов на ветер не бросает. Мой брат поддержит тебя в переговорах с ним.

— Не езди, Митридат, — резко сказала Роксана. — Гай Марий желает унизить тебя. И не просто унизить, но еще и ограбить! Судя по его высказываниям, он прибыл в Азию не за тем, чтобы примирить между собой здешних правителей, но в надежде обогатиться.

— Вот именно! — согласился с Роксаной Митридат. В нем вдруг взыграла гордость. — Не хватало мне ездить на поклон к грабителю!

— Ты делаешь ошибку, царь, — покачал головой Сократ. — В Риме нет честных людей. Все римляне впитывают алчность вместе с молоком матери, но у них самое сильное войско. С этим невольно приходится считаться.

— Я вижу, Гай Марий сильно запугал тебя и твоего брата, — презрительно усмехнулся Митридат. — Меня он не запугает.

— Царь, отправь хотя бы послов к Гаю Марию, — продолжал настаивать Сократ. — Может, твоим послам удастся смягчить его и выговорить для тебя приемлемые условия.

— Приемлемые условия… — небрежно бросила Роксана. — Как будто Митридат повержен Римом!

— О царица, — Сократ отвесил Роксане изящный полупоклон, — в данных условиях до войны один шаг. И никто не жаждет ее, как Гай Марий.

— Понтийское войско — не самое слабое в Азии, — вызывающе произнесла Роксана. — И ты знаешь об этом, Сократ.

— И великий Карфаген имел когда-то сильное войско и еще более сильный флот, покуда не затеял войну с Римом, — как бы невзначай обронил Сократ. — И македонский царь Персей повелевал не самой слабой державой, пока не скрестил оружие с римлянами. И Антиох Великий был действительно велик до битвы у горы Сипил, где римляне наголову разгромили все его войско.

— К чему эти намеки, Сократ? — недовольно спросила Роксана.

— К тому, о царица, — в голосе Сократа звучали почтение и твердость, — что римляне всегда побеждают. Они побеждают всегда!

Возникла долгая пауза, которую нарушил Митридат:

— Хорошо, Сократ, я отправлю послов к Гаю Марию.

В состав посольства Митридат включил Критобула как знающего римлян и их язык, Стефана, чья изворотливость и ораторский талант вполне могли пригодиться. С ними же поехал Архелай, поскольку вызвался сам, как он сказал, чтобы «взглянуть на хваленых римлян». Возглавлял посольство перс Изабат, в свое время назначенный Митридатом хшатрапаном, блюстителем царства.

— Пришла пора, Изабат, соблюсти наше царство от жадных и коварных римлян, — такими словами Митридат напутствовал хшатрапана.

Послы уехали. Вместе с ними уехал Сократ.

Митридата утешала надежда, что, может, как в прошлый раз, надменных посланцев Рима удастся подкупить щедрыми подарками и они уберутся восвояси.

Послы скоро вернулись.

По их хмурым лицам Митридат понял: откупиться от римлян не удалось.

— Сначала все шло хорошо, — рассказывал Изабат. — Мы вручили подарки римским послам и сказали, что наш царь недомогает, поэтому прислал для переговоров нас. Римляне спросили, готов ли царь Митридат выполнить их условия? Мы поинтересовались, какие условия. Тогда Гай Марий — с виду очень мерзкий старик! — как закричит, мол, вы приехали водить нас за нос! Нам известно, на каком языке Митридат разговаривал с прошлогодним нашим посольством — на языке подкупа. Что ж, мы готовы выслушать ваши предложения, если они у вас есть. Но, говорит, предупреждаю сразу, лично я готов отступиться только за десять тысяч талантов, а мои коллеги — за тысячу талантов каждый. Всего же римлян вместе с Марием было пятеро. Стефан попытался сбавить цену. Тогда Гай Марий сказал, что ему выгоднее обнажить меч против понтийского царя, чем играть с ним в переговоры. Он так и сказал — «играть». Архелай, не сдержавшись, заявил, что наше войско не допустит римлян в Понтийское царство. Он сказал римским послам: забирайте тысячу талантов на всех и убирайтесь, а нет, тогда мы вас встретим стрелами. Марий засмеялся Архелаю в лицо и велел принести дротик. У нас на глазах он попал дротиком в маленькую гидрию, поставленную на подставку в ста шагах от него. Затем Марий предложил Архелаю показать свою меткость, сразу распознав в нем военачальника. Архелай метнул копье и не промахнулся. Марий похвалил его и предложил кидать дротик со ста пятидесяти шагов. Архелай согласился, но не смог попасть в цель и с трех раз. А Марий, несмотря на свой преклонный возраст, все три броска сделал удачно.

— Так вы там упражнялись в метании копья, вместо того чтобы заниматься делом, — проворчал присутствовавший здесь же Тирибаз. — Надо было ехать мне с вами, я бы показал этому римлянину, как надо кидать дротик.

— Архелаю следовало, не теряясь, предложить Гаю Марию показать свое мастерство в верховой езде, — улыбаясь, вставил Сисина. — Уверен, старик Марий порастряс бы свое зазнайство перед первым же стоящим барьером.

— Лучше бы Архелай предложил Гаю Марию посостязаться в стрельбе из лука, — с усмешкой заметил Моаферн. — Я слышал, римляне, стоя на земле, кое-как попадают из лука в слона. А с мчащейся галопом лошади они и вовсе стрелять не умеют.

— Вот так повелители мира! — засмеялся Сисина. Но Митридату было не до смеха.

— Коллеги Мария по посольству сами были удивлены его жадностью и бесцеремонностью, — вступил в разговор Стефан. — Мне удалось переговорить кое с кем из них наедине. Послы утверждают, что Марий возглавил это посольство не по поручению римского сената, но по собственной прихоти. Препятствовать ему никто не стал, так как после победы над кимврами и тевтонами Марий является самым популярным человеком в Риме. Народ его боготворит, а знать побаивается.

— Чего же хочет Гай Марий? — спросил Митридат.

— Он хочет встретиться с тобой, царь, — ответил Стефан.

— Условия, на которых настаивает Рим, нам известны, — вставил Критобул. — Понтийские гарнизоны должны покинуть Галатию, Пафлагонию и Каппадокию. Но у Мария к тебе, царь, есть какой-то особый разговор. Полагаю, лучше тебе встретиться с ним и узнать, чего он хочет.

— Да, — согласился с секретарем Изабат, — по крайней мере мы будем знать, к чему нам готовиться: к войне или миру.

— Мне кажется, Марий хочет просто унизить меня, — запальчиво воскликнул Митридат. — Мне известно, как пресмыкаются перед ним царь Никомед и его брат. Марий ждет того же и от меня — не дождется! Я — царь, и все мои предки были царями, а мне смеет приказывать какой-то безродный римлянин! Я слышал, отец Мария был простым деревенским плотником. Если я по требованию сына плотника оставлю Каппадокию, Пафлагонию и Галатию, меня поднимут на смех мои же подданные. Тем более, если я примчусь к нему на поклон по первому его зову!

— Твои слова справедливы, повелитель, — мягко произнес Критобул, — но суть заключается в том, что твой отказ выполнить условия Рима грозит Понту нелегкой войной.

— Лучше война, чем терпеть наглость римлян! — сердито бросил Митридат.

— Но, царь… — начал было Стефан.

— И довольно об этом! — оборвал его Митридат. — Я выбираю войну!

Оставив своих советников в замешательстве, Митридат отправился на поиски Архелая.

Он нашел его во внутреннем дворе, примыкающем к казармам царских телохранителей.

Архелай упражнялся в метании дротиков. В этом ему помогали несколько молодых воинов. Они подносили Архелаю дротики, которые он бросал в деревянный щит с намалеванным на нем красным кругом. Расстояние до щита было больше ста шагов.

Митридат появился за спиной Архелая, когда тот заносил руку с копьем для очередного броска.

— Ноги шире, — тоном знатока произнес Митридат, — изогни корпус. И никогда не целься долго.

Архелай обернулся, опустив копье. Он выглядел смущенным.

— Дай-ка. — Митридат небрежно отнял дротик у Архелая. Приняв нужную стойку, он подбросил дротик как пушинку, удобнее устраивая его в ладони. Затем, почти не целясь, всадил короткое копье точно в центр красного круга.

Архелай не смог удержаться от восхищенного возгласа.

— Что, друг мой, Гай Марий и на тебя произвел впечатление? — обратился к Архелаю Митридат.

— Мне стыдно, что у меня дрогнула рука тогда, — мрачно промолвил Архелай, видя, что Митридату известно об его состязании с Марием.

— Важно, чтобы у тебя не дрогнуло сердце при виде римских легионов, — сказал Митридат, глядя Архелаю в глаза.

Уловив решительность в голосе Митридата, Архелай спросил:

— Царь, ты решил все-таки не уступать Риму?

— Я вот думаю, Архелай, кто из моих полководцев сможет добросить до Капитолия понтийское копье? — с загадочным видом проговорил Митридат и поманил к себе одного из своих телохранителей.

Взяв из его рук дротик, выдернутый из мишени, Митридат с разворота вновь послал его точно в цель.

— Царь, если ты доверишь войско мне, я заставлю римлян признать твое могущество, — пылко произнес Архелай, прижав руку к груди.

— Верю, Архелай, ты не уступишь в ратном деле твоему отцу, — сказал Митридат, похлопав военачальника по плечу.

«Он честолюбив, это хорошо! — рассуждал Митридат уже наедине с самим собой. — Гай Марий унизил его и теперь Архелай горит жаждой мести. В нем нет страха перед Римом. И значит, на любого римского полководца Архелай будет смотреть, как на равного себе».

* * *

Приняв решение ответить отказом римским послам на их требования и, если придется, воевать с Римом, Митридат успокоился. Ему казалось, что теперь наступает та самая пора в его жизни, к которой он всегда так стремился, что грядут славные деяния, ради которых он был рожден. Не зря же Зевс-Громовержец зажег ударом молнии пеленки в его колыбели, а в небе над Синопой появилась хвостатая звезда, когда он родился. Все свершенное Митридатом до сего дня казалось ему чем-то незначительным, словно он, подобно Гераклу, все это время тратил на борьбу с карликами-керкопами. И только бросив вызов великому Риму, Митридат сможет действительно прославиться на все времена.

«Я прославлюсь, как никто до меня, если смогу изгнать римлян из Азии, — тешил себя мечтами Митридат. — И уж тем более вознесусь, если сокрушу Рим!»

Царь закрылся в библиотеке, читая и перечитывая книги греческих авторов о царях и полководцах, некогда воевавших с римлянами. Таких было немало за прошедшие столетия. Многие из них проявили доблесть, сражаясь с Римом, некоторые своими победами навсегда оставили по себе память у потомков, такие как карфагенский полководец Ганнибал и эпирский царь Пирр. Но ни один из них в конечном итоге не победил Рим. Даже находясь в самом отчаянном положении, римляне одолевали врага, проявляя невиданное упорство и мужество.

«Римляне — враг жестокий и опасный, — подолгу размышлял Митридат после прочитанного, — этот враг одинаково опасен и на суше, и на море. Рим сокрушил непобедимую до того македонскую фалангу в битве при Киноскефалах и разбил сильнейший флот карфагенян у Эгатских островов. Римляне довели до совершенства осадную технику, ими был взят самый укрепленный город в Греции — Коринф, разрушен неприступный Карфаген».

И Митридат принялся за подготовку войска. Он лично осматривал оружие воинов, оценивал, как они владеют им. Конница его порадовала, неплохо смотрелись лучники и дротометатели, но в тяжелой пехоте отменной выучкой отличались лишь «бессмертные» и греческие гоплиты.

Митридат собрал на совет своих военачальников.

Царь долго говорил о том, что нужно перевооружить войско на греческий лад, уделить особое внимание осадной технике, заняться строительством пятипалубных кораблей, нанимать наемников в странах, где некогда проходили войны с Римом, засылать лазутчиков в азиатские владения римлян…

Тирибаз позволил себе задать вопрос Митридату:

— Царь, все эти намерения связаны с твоим желанием воевать с Римом?

— Да, Тирибаз.

— Понт будет защищаться или нападать?

— Как получится, поскольку…

— Поскольку к нападению мы пока не готовы, то скорее всего нам придется защищаться. Так?

— Если мы построим сильный флот, перевооружим войско и соберем наемников…

— Царь, на это потребуется немало времени, а ответ Риму нужно дать немедленно, — перебил Тирибаз. — Если вместо внятного ответа мы начнем усиленно готовиться к войне в Риме это поймут однозначно. К тому же Гай Марий сумеет выставить тебя в римском сенате непримиримым врагом римского народа.

— Я не понимаю, Тирибаз, куда ты клонишь? — рассердился Митридат.

— А мне непонятно, чего добиваешься своими действиями ты, повелитель, — ответил Тирибаз, хмуря брови. — Если ты задался целью проиграть войну Риму, тогда мне все понятно. Но мне сдается, что ты этого не хочешь.

— Конечно, не хочу, — сказал Митридат.

— Чтобы победить Рим, нужно нападать, а не защищаться, — промолвил Тирибаз. — Причем нападать на суше и на море. Одолеть Рим можно, лишь подняв на него народы, поставив римлян перед необходимостью воевать против всех.

— Против всех? — переспросил Митридат. — На кого, по-твоему, я могу опереться в войне против Рима?

— На всех угнетенных и порабощенных Римом, — молвил Тирибаз. — На греков, македонцев, молоссов, иллирийцев, галатов, фракийцев, фригийцев, карийцев, киликийцев…

— Но, Тирибаз, возможно ли поднять против Рима столько племен, разбросанных на огромной территории и в большинстве своем находящихся в составе Римского государства? — изумленно и растерянно проговорил Митридат. — Как ты себе это представляешь?

— Начинать надо с малого, царь, — сказал Тирибаз. — Достаточно победить римлян в одном месте, чтобы искры неповиновения Риму затлели в другом. Скажем, воюя с римлянами в Азии, нужно одновременно готовить восстания против Рима где-нибудь в Македонии или Греции, послать боевые корабли в Эгейское море против римского флота. Нужно втягивать в эту войну на нашей стороне сильнейшие державы: Египет, Парфию, царство Селевкидов… Нужно охватить владения Рима со всех сторон, постепенно сжимая кольцо вокруг Италии.

Теперь уже заговорили все военачальники разом, пораженные размахом стратегического замысла Тирибаза:

— Только на подготовку к этому уйдет уйма времени, Тирибаз!

— Египтяне и сирийцы, может, и вступят в войну с Римом, но на каких условиях? И не пересекутся ли их интересы в Эгеиде с нашими?

— Подобных войн с таким размахом никто никогда не вел. Да это и неосуществимо!

— Бессмысленно тягаться с Римом на море! Хвала богам, если мы одолеем римлян на суше.

— Парфяне дальше Азии не пойдут. Они, в отличие от египтян и сирийцев, боятся моря.

Тирибаз смело ответил на возражения военачальников:

— Если вы собрались воевать с Римом только на суше и только в Азии, то можете быть уверены, что Рим рано или поздно вас раздавит. Почему римляне везде и всюду побеждают? Потому что они смело перенимают все лучшее у тех, с кем воюют. Римляне смело вступают в союзы и выступают в роли миротворцев, дабы всюду иметь свой решающий голос, дабы внести раздор в стан своих вероятных противников. Еще недавно царь Никомед был нашим союзником, теперь он союзник Рима, хотя римляне заставили его отказаться от завоеванных земель и заплатить денежное возмещение гераклеотам. Никомед, желая сохранить свое царство, идет на уступки Риму, ибо не видит реальной силы, способной противостоять римлянам. А между тем сила эта есть.

Это Вифиния, Понт, Армения, Парфия, вместе взятые. А есть еще Галатия, Сирия, Египет…

— Тирибаз, ты говоришь странные вещи, — подал голос кто-то из военачальников. — Подумай сам, кто см ожег примирить нас с армянами, Парфию с Селевкидами, вифинян с галатами? Между этими народами существует давняя вражда.

— Примирить все эти народы может только угроза со стороны Рима, — не задумываясь, ответил Тирибаз. — Рим уже ступил на азиатскую землю, и закрывать глаза на это нельзя. Против римлян надо воевать их же оружием: создать союз государств противников Рима, сеять вражду и смуту в среде римских союзников, а всем, кто находится под властью римлян, обещать свободу и поднимать на восстание.

— Может, и рабов поднять на восстание против Рима? — прозвучала чья-то едкая реплика.

— Вне всякого сомнения, — сказал Тирибаз. — Вспомните, с каким трудом римляне подавили восстание рабов в Сицилии. Нужно стремиться поднять такое же восстание в Италии, и тогда у римлян заполыхает земля под ногами!

Возражения и недовольные голоса так и посыпались на Тирибаза со всех сторон:

— Клянусь Митрой, Тирибаз, ты спятил!

— Восставшие рабы — это стихийная сила, управлять ею невозможно!

— Рабы поднимутся не против римлян, а против рабовладельцев.

— Вот именно! В Сицилии основная масса держателей земли и рабов — греки. По ним и пришелся основной удар восставших.

— Какой смысл возмущать рабов, если военной пользы от них нет никакой, только грабежи и разбои. Не понимаю!

Споры продолжались еще долго. Все военачальники были против того способа ведения войны с Римом, какой предлагал Тирибаз. Но никто из них не мог предложить что-то свое в противовес сказанному Тирибазом. Иные и вовсе были против войны с римлянами.

Наконец Тирибаз сдался:

— Хорошо, — сказал он, — давайте начнем войну против Рима без союзников, без подготовки. Зачем все это? У нас имеется около восьми тысяч конницы да тридцать тысяч пехоты да сто сорок боевых кораблей. Разве этого мало? — Тирибаз сделал паузу и уже совсем другим тоном продолжил: — Только Рим имеет триста тысяч войска и пятьсот боевых кораблей. Теперь подумайте упрямыми мозгами, где нам сподручнее победить римлян — на суше или на море?

Слово «упрямыми» Тирибаз произнес с нескрываемой издевкой.

Военачальники молчали..

Митридат распустил военный совет.

С неумолимой очевидностью перед Митридатом вставала истина: к войне с Римом он не готов. С имеющимся у него войском он может воевать лишь с соседними царями да и то не всегда успешно, о чем говорит его недавнее поражение в Кавказской Иберии.

Правда, Митридата пытался разубедить в этом Архелай, который с настойчивым пылом говорил ему, что понтийское войско запросто можно довести до восьмидесяти тысяч воинов. С такими силами он, Архелай, без особого труда выбьет римлян из Азии!

Но Тирибаз упорно доказывал, насколько недальновиден Архелай по молодости лет, недальновиден и горяч.

— Ты можешь затеять войну, царь, — молвил Тирибаз Митридату. — Можешь доверить войско Архелаю. Хочу лишь напомнить тебе, что в случае поражения в триумфальном шествии перед колесницей победоносного римского полководца проведут тебя, а не Архелая.

Речи Тирибаза действовали на Митридата отрезвляюще.

— Если мы не можем немедленно начать войну с Римом, значит, нужно выиграть время, — поддерживал Тирибаза Сузамитра. — Нужно сделать вид, что мы готовы выполнить требования римлян. Для начала следует вывести гарнизоны из Галатии и Пафлагонии. Затем пообещать, что в следующем году выведем войска из Каппадокии. Римские послы успокоятся и уедут, а у нас будет время приготовиться к войне.

Митридат отправил в Никомедию очередное посольство.

На этот раз помимо Критобула и Стефана в нем были Сузамитра и Тирибаз.

Вернувшись, послы поведали Митридату, что все их усилия сделать посланцев Рима более уступчивыми разбились о железную непреклонность Гая Мария, желающего разговаривать только с понтийским царем.

— Судя по всему, Гай Марий хочет связать тебя клятвой либо вовсе подтолкнуть тебя на срыв переговоров, — говорил Митридату Тирибаз. — Не желая ни в чем уступать, римляне тем не менее стараются сохранять облик миротворцев. Советую тебе, царь, подыграть им и вывести гарнизоны хотя бы из Галатии. Как это сделал Никомед.

— Я согласен вывести свои войска из Галатии, — сказал Митридат, — но я не намерен встречаться с Гаем Марием.

И все же судьбе было угодно, чтобы два этих человека встретились. Это произошло весной 97 года до нашей эры.

Глава двенадцатая. ГАЙ МАРИЙ

Как гласит легенда, в далекие времена, когда боги жили рядом с людьми, Кибела, мать богов, полюбила прекрасного юношу Аттиса. Аттис жил в селении на берегу полноводной реки Сангарий и пас стада фригийского царя Мидаса.

Неподалеку от селения Аттиса возвышалась лесистая гора Диндим, по названию которой примыкающая к ней область получила название Диндимена. Красивее местности не было во всей Фригии.

У подножия горы Диндим стоял дворец Матери богов.

Несмотря на то что богиня Кибела считалась самой старшей из богинь по возрасту и положению, однако ее красивая внешность и статное сложение нисколько не старили Кибелу. Ведь боги только взрослеют, но не старятся и не умирают, как люди.

Неудивительно, что пастух Аттис, которому едва минуло восемнадцать, подпал под очарование богини и увлекся ею как обычной смертной женщиной. Кибела приглашала своего возлюбленного в свой роскошный дворец, где все было к его услугам: теплый бассейн, мягкие ложа, изысканные яства, самые лучшие вина, которыми была так богата здешняя земля, рождавшая чудесный темный виноград.

Кибела развлекала Аттиса, показывая несложные чудеса и радуясь его наивному восторгу. Она пела ему веселые и грустные песни, подыгрывая себе на арфе и наслаждаясь тем вниманием, с каким ее слушал Аттис.

Кибела столь сильно влюбилась в красавца-пастуха, что не могла прожить без него и дня. Богиня уговорила Аттиса поселиться у нее во дворце, а царю Мидасу заявила, что Аттис больше не будет пасти его коров и овец.

Царь не посмел противиться Матери богов, зная, что этой страной и всем миром, по сути дела, правят боги. И людям приходится терпеть их прихоти и капризы. Часто бывало такое, что какой-нибудь юный бог влюблялся в смертную девушку или даже уводил от мужа молодую прелестную жену, на какое-то время вводя ее в свой дом на правах супруги. Вот, почему никто из смертных и бессмертных не удивился любовной связи, соединившей богиню Кибелу и пастуха Аттиса. Богини в своих чувственных желаниях часто не отставали от богов.

Неравенство таких пар становилось очевидным, когда нестареющие боги бросали своих возлюбленных, едва у тех начинала увядать их красота. Неувядающие боги устремляли свои вожделенные взоры в сторону других юношей и девушек, и таким образом все повторялось сначала.

Но в этом случае брошенной оказалась Кибела.

Однажды Аттис отлучился из чертогов богини в родное селение к родителям. И задержался там.

Время шло. Кибела проводила в нетерпеливом ожидании дни и ночи, но Аттис не появлялся. Слуги, посланные Кибелой в селение Аттиса, там его не обнаружили.

Встревоженная Кибела вскочила в свою колесницу, запряженную львами и пантерами, и устремилась на поиски Аттиса. Она очень скоро нашла его в ближайшем небольшом городке. Там проходило свадебное торжество. И на месте жениха сидел Аттис!

Кибела даже не рассмотрела ту, которую неблагодарный Аттис решил сделать своей женой. Распаленная ревностью и гневом, Кибела наслала безумие на всех присутствующих на свадьбе. Люди принялись крушить все вокруг, схватились за ножи и палки. Веселье сменилось кровопролитием.

Охваченный безумием Аттис бежал в горы, там оскопил себя и умер, изойдя кровью.

Отомстив за себя, Кибела вернулась в свой прекрасный дворец под сенью высокой горы. Однако без Аттиса дворец показался богине пустым и скучным, все здесь напоминало ей о нем, оживляло в памяти счастливые дни, проведенные вместе с Аттисом. В слезах и стенаниях Кибела проводила казавшимися ей бесконечными ночи; не приносили несчастной утешения и дни, полные тоски и одиночества.

Мучимая раскаянием, Кибела стала умолять Зевса, царя богов, воскресить умершего Аттиса хотя бы на день, хотя бы на час! Ее мольбы были так настойчивы, что Зевс уступил, царь богов повелел своему брату Аиду, владыке царства мертвых, на один день отпустить Аттиса в мир живых.

Аттис вернулся к Кибеле.

Счастливая богиня посадила Аттиса в свою колесницу и провезла его по всей Фригии. Там, где проезжала колесница Кибелы, распускались цветы, сады и рощи наполнялись пением птиц. Вечером во дворце Матери богов звучала музыка, прекрасные нимфы развлекали Аттиса танцами.

Едва солнце скрылось за горой, дыхание оставило Аттиса. Он мертвым упал на руки Кибеле.

В тот же миг во всей Фригии завяли цветы, смолкли птицы и пошел холодный дождь, словно природа оплакивала Аттиса вместе с безутешной Кибелой.

Сжалившийся Зевс сделал тело Аттиса нетленным и оставил его у Кибелы.

Раз в году ранней весной Аттис оживал и на протяжении трех месяцев жил с Кибелой как ее возлюбленный, затем снова умирал. Его вечно юное нетленное тело Кибела хранила в своем дворце, на месте которого со временем возник город Пессинунт.

В этом фригийском городе, что на склоне горы Диндим, с тех далеких времен находилось святилище Кибелы и Аттиса. Здесь ежегодно проводились священные обряды осенью и весной, символизирующие смерть возлюбленного Матери богов и его воскрешение. На траурный праздник оплакивания Аттиса допускались только посвященные в мистерии Великой Матери богов. На этих мистериях, по слухам, жрецы Кибелы оскопляли себя, там же происходили безумные оргии, воспроизводящие картины древнего мифа.

Зато на торжество по случаю воскрешения Аттиса мог пожаловать любой желающий. Всякий мог принять участие в праздничном шествии к храму Кибелы, увидеть сцену ритуального пробуждения Аттиса от мертвого сна, полюбоваться исполненными неистовой страсти плясками корибантов, спутников Матери богов.

Митридат, давно собиравшийся увидеть это зрелище, отправился с небольшой свитой в Пессинунт, едва на яблонях и персиках распустились цветы.

Путь Митридата пролегал через земли галатского племени трокмов. Здесь до недавнего времени стояли понтийские гарнизоны во всех укрепленных поселениях. Теперь трокмы, благодаря вмешательству Рима, вновь обрели свободу.

С ними соседствовали два других галатских племени, тектосаги и толистобогии. По договору Митридата с царем Никомедом владения этих племен отходили к Вифинии. Ныне вифинян уже не было в крепостях толистобогиев — Блукии и Пейях, не было их и в Анкире, городе тектосагов. Тектосагам принадлежал и Пессинунт с той поры, как цари Пергама, победив галатов на войне, поселили их в этой благословенной стране.

Никто не знает, откуда пришли в Азию эти говорящие по-кельтски племена. Одни говорят, что галаты вторглись во Фракию из-за Истра, а фракийцы будто бы уговорили незваных гостей переправиться через Геллеспонт, расхвалив плодородные нивы Приморской Фригии. Другие утверждают, будто галатов изгнали с берегов далекого Северного моря никому не ведомые германцы. Через земли иллирийцев и македонцев галаты вторглись в Грецию, но, разбитые этолийцами, повернули в земли фракийцев и оттуда ушли в Азию.

Возможно, галаты двигались двумя путями, и пока одна их часть грабила Северную Грецию, другая бесчинствовала в гористой Фракии.

Потом, объединившись, орда галатов переправилась в Азию, где опустошила много городов и селений. Пергамский царь Аттал по прозвищу Сотер (что означает спаситель) после долгой и упорной войны покорил галатов. В этом ему помогал вифинский царь Прусий и приморские греческие города.

С той поры минуло больше ста лет, но до сих пор галаты отличаются от соседних азиатских племен высоким ростом, голубыми глазами и белокурыми волосами. Усвоив оседлый быт, галаты тем не менее не утратили своей воинственности; многие из них нанимались в войска сирийских, пергамских и вифинских царей, встречались они и в понтийском войске.

Митридат высоко ценил галатов как воинов. И хотя он силой присоединил к своим владениям земли трокмов, среди знати этого племени у него было немало друзей. Дело в том, что галаты частенько не ладили между собой, хватались за оружие из-за всякого пустяка. Беда заключалась в том, что вожди племен время от времени пытались объединить галатов в одно государство. Благое это намерение разбивалось о самонадеянность и гордость племенных кланов. Толистобогии не желали, чтобы во главе галатского государства стоял вождь из племени трокмов или тектосагов. Точно так же тектосаги и трокмы желали видеть верховным правителем своей земли своего соплеменника, а не кого-то другого.

Митридат и Никомед после завоевания Галатии поставили галатские племена в обособленное положение друг от друга. Они помогли стать у власти в этих племенах тем, кто не стремился к объединению, и ввели в Галатию свои войска, дабы противники разъединения не вздумали восставать.

Ныне у трокмов шла очередная свара с тектосагами из-за того, чей вождь должен представлять Галатию в римском сенате. Толистобогии в этой распре не участвовали, так как у ник недавно умер предводитель и знатные семьи теперь грызлись между собой, отстаивая каждая своего ставленника на это место.

Вождь трокмов Богодиатар жаловался Митридату:

— В Пессинунте живет немало выходцев из Италии, поэтому у вождя тектосагов имеются друзья среди именитых римлян. Эти доброжелатели уже напели римским властям, что Адиаториг — так звали вождя тектосагов — как никто другой подходит для того, чтобы стать другом римского народа. Я ведь понимаю, что Адиаторигу нужна поддержка римского сената, чтобы стать во главе Галатии. Вот он и рвется в Рим, как стрела с натянутой тетивы!

Митридат ничем не мог утешить Богодиатара. Он сам ощущал себя в зависимости от Рима: его гарнизоны уже оставили Галатию и теперь покидают Нафлагонию. Римские послы находятся в Пафлагонии, чтобы на месте убедиться, как понтийский царь выполняет условия договора. Там же находятся Критобул и Тирибаз как представители Митридата.

— Чувствую, скоро наступят такие времена, когда ни родовая кровь и ни волеизъявление народа, но римский сенат будет решать, кто достоин стать царем, а кто нет, — сетовал Богодиатар. — И владения царств тоже будет устанавливать римский сенат.

… В Пессинунте Митридат и его свита расположились в большом доме на окраине, здесь жил купец-перс. Сюда загодя наведывались царские люди и с ними Зариатр. Осмотрев город и подступы к нему, Зариатр решил избрать местопребыванием Митридата этот дом купца. На случай опасности из дома вел потайной ход рядом проходила дорога, ведущая в горы; шума и толчеи на окраине Пессинунта тоже было меньше.

Когда-то город населяли фригийцы, чье могучее царство занимало широкие долины центральных областей Малой Азии. После завоеваний Ахеменидов в Пессинунте появились персы. Со времен Александра Великого и его диадохов Пессинунт облюбовали эллины, а также выходцы из соседних племен: лидийцы, мисийцы, ликаонцы, каппадокийцы… Во время частых войн Пессинунтом, как и всей Фригией, владели то Селевкиды, то Атталиды, то вторгались с севера понтийские цари.

И теперь частью Великой Фригии владеют римляне, частью — галаты. И кто знает, может, в умах римских публиканов уже зреет намерение через Адиаторига прибрать к рукам и Галатию.

Сузамитра и Фрада, сопровождавшие Митридата в этом путешествии, иногда принимались обсуждать, что будет, если владения римлян, поглотив Галатию, вплотную приблизятся к Понту.

Митридат не участвовал в этих разговорах, не желая бередить рану. Он без войны отступился от Галатии и Пафлагонии, но, быть может, благодаря стараниям Тирибаза и Критобула ему также без войны удастся удержать за собой Каппадокию.

До торжеств, посвященных ритуалу возрождения Аттиса, оставалось два дня, когда телохранители Митридата привели к нему странного человека, судя по внешности беглого раба.

— Он прятался в саду и бросился на садовника, когда тот обнаружил его, зарывшегося в ворох из прошлогодних листьев, — сообщил Митридату Зариатр, отвечающий за безопасность царя.

Митридат с интересом разглядывал стоящего перед ним верзилу со связанными за спиной руками. На нем была лишь рваная набедренная повязка. Мускулистый торс пленника свидетельствовал о его силе. Хотя он был истощен и исхлестан плетьми, в глазах у него не было страха или покорности.

— Ты галат? — по-кельтски обратился к пленнику Митридат. Тот отрицательно мотнул наполовину остриженной головой.

— Я из племени кимвров, — сказал он на языке, очень похожем на кельтский.

Митридат слегка вздрогнул.

— Из какого ты племени?

— Кимвров, — повторил пленник. — Меня зовут Битойт.

— Не то ли это племя кимвров, что не так давно вместе с тевтонами пыталось вторгнуться в Италию, но было разбито римлянами? — спросил Митридат.

Пленник кивнул.

— То самое. Наши вожди совершили глупость, разделив свои силы. Тевтоны двигались в Италию вдоль Лигурийского побережья, а наше племя — через северо-восточные альпийские проходы. Мы были разбиты по частям римским вождем Гаем Марием, будь проклято это имя!

— Говорят, в битве при Верцеллах полегло множество твоих соплеменников? — В голосе Митридата прозвучало участие.

Кимвр снова кивнул.

— Много. Но еще больше угодило в плен..

— А как пленили тебя?

— В битве я получил две раны и не смог совладать с врагами, когда они скопом навалились на меня. Так я стал рабом Гая Мария.

— Чьим рабом? — переспросил Митридат.

— Я достался Гаю Марию во время дележа военной добычи, — пояснил пленник. — Кроме меня Марию достались еще несколько юношей и пять молодых женщин. Он сам отбирал их. Среди них оказалась моя сестра, муж которой пал в битве. По ее просьбе Марий взял и меня себе, хотя я был чуть жив тогда. Сестра выходила меня, и я вместе с тремя другими рабами-кимврами должен был таскать на своих плечах крытые носилки со своим господином. У знатных римлян в обычае ездить в гости друг к другу в крытых носилках. Они вообще очень изнеженны, эти римляне. По сути дела не мы у них, а они у кимвров должны быть рабами. Но, повторяю, нас погубила самонадеянная глупость наших вождей.

— Как же ты очутился здесь, в Пессинунте? — спросил Митридат, со вниманием выслушавший печальный рассказ кимвра.

— Гай Марий отправился в Азию и взял нас, своих носильщиков, с собой, — ответил пленник. — Мы долго плыли на большом корабле со множеством весел. В городе Никомедии Мария и других римских послов с почетом встретил вифинский царь, забыл его имя. Марий долго жил у него во дворце. В Никомедии я попытался сбежать, но меня изловили и посадили на цепь, как собаку. Марий, видя мою непокорность, приказал бить меня плетьми и морил голодом. Я уговаривал своих товарищей по несчастью совместными усилиями вырваться на свободу, покуда мы в Азии. Поскольку обрести свободу в Италии гораздо труднее. Но мои товарищи, хоть и родились свободными, походив несколько лет в рабском ярме, смирились со своей участью. Тогда я бежал один уже здесь, в Пессинунте. — Пленник издал тяжелый вздох. — Но и тут удача отвернулась от меня…

— Скажи мне, друг, где сейчас Гай Марий?

Пленник вскинул на Митридата небесно-голубые глаза, удивленный его дружелюбным тоном. И ответил:

— В Пессинунте. Наверняка он уже пустил слуг по моему следу. Добрый господин, не выдавай меня погубителю моего народа, — став на одно колено, произнес кимвр. — Лучше убей или позволь служить тебе.

Митридат повелел развязать пленнику руки.

— Встань, друг мой, — сказал царь. — На этот раз удача тебя не покинула. Я дарю тебе свободу. И в будущем дам тебе возможность поквитаться с римлянами за кровь и страдания твоих соплеменников.

Кимвр стоял перед Митридатом, растирая запястья рук, освобожденные от пут.

— Кто ты, добрый господин? Как мне называть тебя? — вопрошал он. — Судя по тому, что ты хорошо говоришь на языке галатов, наверно, ты галатский вождь?

Услышав в ответ, что перед ним Митридат, царь Понта, кимвр склонился в поклоне.

— Воистину, сам небесный отец Таранис так счастливо распорядился моей судьбой, — промолвил он. — Я с радостью буду служить недругу Гая Мария!

— Почему ты полагаешь, что я ему недруг? — поинтересовался Митридат.

— Гай Марий постоянно называет тебя врагом римского народа, царь, — ответил кимвр, — вот я и решил…

Он умолк, не докончив фразу.

— Зачем Гай Марий пожаловал в Пессинунт? — спросил Митридат.

— Я слышал, он якобы дал обет какой-то богине перед битвой с тевтонами, что в случае победы посетит ее святилище, — ответил Битойт. — Оказывается, это святилище находится в Пессинунте.

— Велика ли свита у Гая Мария? — продолжал выспрашивать Митридат.

— Человек двадцать, но с ним находится отряд наемников вифинского царя. Большой отряд, царь.

— Марий ни разу не обмолвился, что хочет пленить понтийского царя?

— Нет, царь, при мне ни разу.

— Ступай, Битойт. Тебя накормят и дадут другую одежду. Кимвр удалился, сопровождаемый людьми Зариатра.

Митридат позвал к себе Фраду и Сузамитру. Он передал друзьям все, что узнал от Битойта.

— Если этот беглый раб не лжет, значит, сама Судьба посылает нам в руки Гая Мария, — с коварной усмешкой сказал Сузамитра.

— Или, наоборот, нас в его руки, — хмуро промолвил Фрада. — С Марием большой отряд воинов Никомеда, а нас всего тридцать человек, считая слуг. Что если этот кимвр не беглый раб, а лазутчик?

— Зариатр присмотрит за ним, хотя мне он показался человеком бесхитростным и честным, — сказал Митридат.

— И все же двойная осторожность не помешает, — сказал Фрада, — а лучше вообще убраться отсюда, пока не поздно.

Митридат не согласился с Фрадой. Во-первых, это было похоже на бегство. Во-вторых, ему очень хотелось взглянуть на Гая Мария. И в-третьих, его привлекал коварный замысел Сузамитры: пленить прославленного римлянина, раз уж он включил Митридата в число врагов римского народа.

* * *

Праздничное шествие началось рано утром, едва первые лучи восходящего солнца проблеснули над горами.

Поток людей, возглавляемый жрецами и их помощниками, под пение священных гимнов двигался от центральной площади Пессинунта в квартал, называемый Верхним, где находился храм Кибелы и Аттиса. По преданию, именно на этом месте когда-то стоял дворец Матери богов.

Люди, толпившиеся на улицах, с любопытством разглядывали легкую колесницу, запряженную двумя ручными львицами. В эту колесницу должна была сесть старшая жрица Кибелы, олицетворяя собой богиню. Колесницу окружали самые красивые девушки Пессинунта с распущенными волосами и обнаженной грудью.

Митридат и его небольшая свита оказались затертыми в гущу приезжих лидийцев в длинных одеяниях, выкрикивающих хором: «Аттис!..Аттис!..» Из-за этих одеяний было трудно отличить, кто из лидийцев мужчина, а кто женщина. Лидийские мужчины не имели ни усов, ни бороды и носили длинные, как у женщин, волосы.

По мере продвижения по широкой улице, ведущей вверх по склону холма, свита Митридата как-то незаметно растворилась в толпе, все прибывавшей из боковых переулков. Возле Митридата неотступно находились лишь Зариатр и Сузамитра.

В одном месте Митридата окружила большая группа диктериад. Их заведение находилось на главной улице, и они вышли поглазеть на праздничное шествие. В основном это были гречанки.

Какая-то носатая развязная потаскуха обвила шею Митридата руками и, проведя языком по своим пунцовым накрашенным губам, мурлыкающим голоском предложила ему подняться ненадолго к ней в комнату.

— Не пожалеешь, красавчик! — бесстыдно улыбаясь, молвила девица и тянула Митридата за собой.

К удивлению Зариатра и Сузамитры, царь уступил желанию наглой диктериады и пошел за ней, проталкиваясь сквозь толпу.

— Не вздумай! — воскликнул Сузамитра, схватив Митридата за руку. Но Митридат не послушался друга.

Вскоре царь и его спутница исчезли в дверях диктериона. Это был большой двухэтажный дом из белого туфа под черепичной крышей.

Зариатр и Сузамитра, переглянувшись, последовали за Митри датом.

Следуя за диктериадой, Митридат поднялся по лестнице на второй этаж, прошел по длинному пустому коридору, по сторонам которого были расположены двери. Комната, куда привела Митридата носатая девица, находилась в самом конце коридора.

Посреди комнаты на старом вытертом ковре стояла широкая кровать, застеленная чистыми белыми простынями. В углу на столе стояли недопитые чаши с вином и недоеденный пирог на подносе, над которым кружились мухи. Одна из стен комнаты была покрыта рисунками самого непристойного содержания, изображавшими всевозможные способы совокупления.

За перегородкой, куда заглянул Митридат, стояла медная ванна и большой сосуд с водой.

Единственное окно, выходившее на главную улицу, было закрыто ставнями из тонких реек. В щели между рейками пробивался солнечный свет, рассеивая душный полумрак комнаты.

— Меня зовут Гипсикратия, — представилась диктериада, запирая дверь на задвижку. — А как зовут тебя, красавчик?

Митридат назвал свое имя.

— Ты перс, что ли? — обернувшись, спросила Гипсикратия.

— Наполовину, — усмехнулся Митридат.

— Я тоже гречанка наполовину, — призналась Гипсикратия. — Мой отец финикиец. От него я и унаследовала столь прекрасный носик, да и губищи тоже его. Мы жили на Кипре до самой смерти отца. Потом, спасаясь от долгов, мы с матерью перебрались в Милет. Собственно, там я и начала приторговывать собой, так как моя мать вторично вышла замуж, и я стала ей в тягость. А недавно я переехала в Пессинунт, поверив одной шлюхе, будто здешние богачи щедрее милетских. Только это оказалось брехня!

Говоря все это, Гипсикратия одновременно избавлялась от одежд. Затем, сидя на стуле, она ждала, когда разденется Митридат.

Митридат сложил свою одежду на скамью рядом с одеждой диктериады, положив сверху на нее акинак.

— Ого! — Гипсикратия взяла в руки кинжал и стала разглядывать позолоченные ножны и диоритовую рукоять с вделанным на конце изумрудом.

В ее глазах вспыхнуло восхищение, когда она вынула кинжал из ножен, блеснувший остро отточенной сталью. Митридат между тем разглядывал Гипсикратию. Черты ее удлиненного лица не отличались ни правильностью, ни красотой. Выдающиеся скулы, толстые губы и большой нос не только не красили молодую женщину, но даже несколько старили ее. И только восхищенные глаза Гипсикратии в сочетании с восторженной улыбкой придавали некоторую прелесть ее лицу, так же, как и темные завитые волосы, которые она распустила по плечам.

Видя, что ее клиент стоит рядом в ожидании, Гипсикратия торопливо отложила акинак и встала.

— Извини, — виновато промолвила она, — с детства питаю слабость к оружию. Наверно, мне следовало родиться мужчиной.

Гипсикратия взяла Митридата за руку и увлекла к ложу.

— Как ты желаешь? — шепотом спросила она, забравшись на постель.

Митридат, стоя возле кровати, взял Гипсикратию за волосы и приблизил ее лицо к своему пенису, в котором уже начинало пробуждаться желание.

Гипсикратия поняла его без слов.

Видимо, подобный способ был ей хорошо знаком, поскольку в ее движениях чувствовалась уверенность и умение не поранить зубами нежную мужскую плоть. Только сейчас, глядя, как свободно входит его огромный жезл в широко раскрытый рот Гипсикратии, Митридат до конца осознал, что именно привлекло его в этой долговязой некрасивой блуднице.

Желая усилить остроту ощущений, Митридат стиснул ладонями голову Гипсикратии, взяв на себя активную роль. Он то убыстрял, то замедлял телодвижения, чувствуя, как подбирается к нему блаженная волна. Гипсикратия не пыталась вырываться или замедлять ритм, хотя исходила слюной и задыхалась, когда мужской член проникал ей до самого горла, вызывая невольные рвотные спазмы.

Вот из груди Митридата вырвался сладостный вздох, и его могучий фаллос замер, выбросив в рот Гипсикратии потоки вязкой жидкости. Глядя, как молодая женщина, захлебываясь, глотает извергающееся из него семя, Митридат испытывал дополнительное наслаждение.

— Твой рот просто создан для этого, — уже лежа в постели, с блаженной улыбкой произнес Митридат. — Все-таки хорошо, что ты родилась женщиной!

— Хорошо, что мы делали это не лежа, а то бы я неминуемо захлебнулась, — вытирая рот, сказала Гипсикратия. И тут же с улыбкой добавила: — Я всегда определяла силу мужчин по количеству семени. Признаюсь, сильнее тебя я не встречала никого!

— А я всегда оценивал женщин по размеру рта, — в тон Гипсикратии промолвил Митридат. — Лучше тебя в этом смысле у меня тоже никогда не было.

После таких обоюдных похвал царь и блудница, глядя друг на друга, расхохотались.

Бесцеремонный стук в дверь прервал это веселье.

— Кто там? — грозно спросил Митридат, вскочив с ложа. За дверью прозвучал невнятный голос Сузамитры. Митридат отодвинул задвижку и выглянул из комнаты.

— Что случилось?

— Ты развлекаешься с потаскухой, царь, а, между тем только что мимо этого дома проследовал в носилках Гай Марий, — сердито прошипел Сузамитра.

Стоявший у него за спиной Зариатр подтверждающе закивал головой, поймав на себе взгляд Митридата.

— Никакой вифинской стражи с Марием не было, только слуги, — добавил Сузамитра.

— Ждите меня, я сейчас, — коротко бросил Митридат и захлопнул дверь.

Гипсикратия, видя, что ее случайный знакомый собирается ее покинуть, обеспокоенно спросила:

— Куда ты? Что это за люди?

— Это мои друзья, — отвечал Митридат, одеваясь, — К сожалению, мне нужно спешить. Скоро состоится выход богини.

Гипсикратия сделала унылое лицо.

— Я думала, ты задержишься подольше. Охота тебе толкаться на жаре возле храма. Оставайся, Митридат!

— Я приду к тебе вечером, — сказал Митридат и снял с пальца золотой перстень. — Вот, возьми. К сожалению, у меня нет с собой денег.

Гипсикратия умолкла, пораженная такой щедростью. Митридат потрепал ее по волосам и шагнул к двери.

— Так я жду тебя вечером! — бросила ему вслед Гипсикратия.

* * *

У храма Матери богов действительно была такая толчея, что Митридату и его спутникам так и не удалось протиснуться к ступеням храма, где виднелся пурпурный паланкин рядом с несколькими другими, крытыми белой, синей и розовой тканью. Со слов Сузамитры выходило, что Марий находится в носилках с пурпурным верхом.

На храмовой площади Митридат столкнулся с Фрадой и несколькими своими телохранителями, которые рыскали повсюду в его поисках.

— Наконец-то нашелся, — пробурчал Фрада при встрече с Митридатом. — Где тебя носило?

— Я выслеживал Гая Мария, — солгал Митридат.

— Ну и как? — с сомнением в голосе произнес Фрада. — Выследил?

— Конечно, — горделиво ухмыльнулся Митридат. — Спроси у Сузамитры, если не веришь.

В этот миг площадь, забитая народом, всколыхнулась от множества криков и взметнувшихся кверху рук с зелеными ветками лавра. Люди увидели показавшуюся из храма женскую фигуру такого высокого роста, что сопровождавшие ее жрецы казались рядом с ней карликами.

Митридат ощутил странную дрожь во всем теле, как когда-то в отрочестве во время своей первой охоты на медведя. Вид огромного лохматого зверя произвел на него тогда сильное впечатление; примерно такое же чувство он испытывал теперь при виде жрицы, изображающей богиню. А может, это сама Кибела?

Бросив в толпу ворох живых цветов, улыбающаяся Кибела, грациозно повернувшись, исчезла в темном проеме храмовых дверей.

— А я-то думал, что Кибела взойдет на колесницу, запряженную львами, — разочарованно промолвил Фрада. — Мне сказали, что богиня должна проехать в этой колеснице по городу вместе с воскресшим Аттисом.

— Это случится позднее, чужеземец, — обратился к Фраде какой-то пожилой пессинунтец. — Теперь Великая Мать будет вещать тем, кто желает узнать свое будущее или исход задуманных дел. Видишь, сколько желающих толпится у входа в храм.

— Небось, Великая богиня делает это не задаром, — усмехнулся корыстолюбивый Зариатр. — Я вижу в числе просителей только знатных и богатых людей.

— Конечно, не даром, — вступил в разговор какой-то фригиец в колпаке, — задаром и обычный шарлатан на рынке не вещает. Тем более богиня!

В окружающей толпе послышался смех.

— А нынче у нашей богини особый проситель — сам Гай Марий, триумфатор и спаситель Рима, — продолжил бойкий на язык фригиец, подмигнув Зариатру. — Я слышал, Гай Марий самый суеверный человек в Риме. Он будто бы даже на войну берет с собой гадалку и действует, исходя из ее предсказаний.

— Кто же тогда одерживает победы — Марий или гадалка? — раздался чей-то насмешливый голос из толпы.

— Одерживает победы, конечно, Марий, но только после того, как ему их предскажут, — ответил всезнающий фригиец.

Возвращаясь с храмовой площади, Митридат неожиданно столкнулся в узком переулке с Адиаторигом, с которым был давно знаком. Вождя тектосагов сопровождало полсотни конных телохранителей.

— Глазам не верю, — спешиваясь с коня, воскликнул Адиаториг, — понтийский царь идет пешком без царской диадемы в неброском плаще. Где твоя пышная свита, Митридат?

— Привет тебе, друг мой, — сказал Митридат, обнявшись с Адиаторигом. — Свою свиту я растерял в толпе, которая готова затоптать даже понтииского царя. Диадема и богатые одежды вряд ли прибавят почтения ко мне в городе, где все жители объяты страстной любовью к Матери богов.

— В этом ты прав, Митридат, — молвил Адиаториг, — хоть Пессинунт и принадлежит моему племени, порой мне кажется, что городом правит Кибела, а не я. Самое смешное, что я сам помогал жрецам Кибелы искать женщину огромного роста. Теперь она выступает в роли богини на празднествах. Однако народ идет к ней и в обычные дни, веря в ее могущество.

Митридат не стал скрывать своего разочарования.

— Так эта высокая красавица, выходившая к народу из храма, не богиня, а смертная женщина?! Адиаториг, ты сразил меня без лука!

Вождь галатов засмеялся.

— Хочешь, я подарю эту богиню тебе, Митридат?

— Только вместе с Пессинунтом, дружище.

— Митридат, ты говоришь языком римлян. Они тоже выпрашивают у меня Пессинунт, обещая взамен сделать меня повелителем всей Галатии. Я не тороплюсь с решением, так как хочу еще послушать римских сенаторов. Кстати, сегодня моим гостем будет Гай Марий, победитель кимвров и тевтонов, — хвастливо добавил Адиаториг. — Я приглашаю и тебя, Митридат. Будет славная пирушка, можешь мне поверить.

— Не сомневаюсь в этом, — улыбнулся Митридат, знавший Адиаторига как большого любителя покутить.

Фрада и Зариатр посоветовали Митридату не ходить на пир к вождю тектосагов именно потому, что там будет Гай Марий. Сузамитра посоветовал обратное, сказав при этом:

— Адиаториг непременно скажет Гаю Марию, что пригласил на свое застолье понтийского царя. И если Митридат там не появится, то Марий подумает, что он убоялся встречи с ним, таким грозным и великим полководцем.

Последние слова Сузамитра произнес с язвительной иронией.

— Я не дам Марию повода так подумать, — сказал Митридат. На пир к Адиаторигу Митридат отправился вместе с Сузамит рой, Фрадой, Зариатром и еще шестью телохранителями. Больше он не взял, дабы Адиаториг не подумал, что он ему не доверяет.

Адиаториг жил вместе с семьей и свитой в загородном дворце, некогда построенном одним из Атталидов. Галатская знать довольно быстро освоила жизнь и быт местной знати, поэтому все усадьбы в округе принадлежали друзьям и родственникам Адиаторига. Вот только в одежде галаты продолжали придерживаться своих обычаев. Они по-прежнему носили узкие штаны и длинные белые куртки с расшитыми рукавами. Знатные галаты часто щеголяли в шапках с оскаленной волчьей мордой спереди и со свисающим сзади волчьим хвостом. Они даже летом ходили в подбитых мехом плащах, словно в память о своей суровой прародине.

Цепко держался дедовских обычаев и вождь тектосагов, поэтому у него на пиру были и старинные галатские пляски с мечами и факелами, и танцы вокруг родового копья, и рукопашные поединки до первой крови… Бородатые суровые старцы, напившись виноградного вина, хором горланили хвалебные песни о храбром Тектосаге, родоначальнике племени, и о его потомках.

К столу подавали зажаренных целиком кабанов и оленей; большие испеченные в золе рыбины едва умещались на продолговатых серебряных блюдах, каждое из которых вносили в пиршественный зал по двое слуг. Чаны, полные меда, стояли на треногах, и любой мог черпать мед специальными ковшами, висящими на стенках чанов. Рекой лилось вино и пиво — хмельной напиток галатов из ячменя.

Подобное варварское пиршество было не в диковинку Митридату. Зато на Гая Мария это зрелище произвело не самое лучшее впечатление.

Знатный римлянин, сидевший за одним столом с Митридатом, мало ел, еще меньше пил, был хмур и неразговорчив.

Митридат представлял Мария человеком — преисполненным собственного величия и гордыни. Ему казалось, что внешность человека, подобного льву на поле битвы, должна соответствовать его громкой славе. К такому мнению Митридат пришел, глядя на бюсты диадохов великого Александра у себя во дворце. Он полагал, что все прославленные полководцы в чем-то схожи между собой: орлиным носом, непреклонностью во взоре, жестким росчерком губ… Чем-то таким, чего нет во внешности обычных людей.

И вот, видя перед собой Гая Мария, Митридат испытывал жгучее чувство разочарования.

Перед ним сидел невысокий коренастый человек с жилистой шеей и длинными руками. Его большие навыкате глаза взирали на происходящее вокруг с какой-то мрачной озлобленностью. Низкие седые брови у него были странно изломлены не кверху, как у всех людей, а книзу, так что ресницы верхних век цеплялись за густую щетину этих бровей. Короткий мясистый нос, тупой подбородок и большой рот с толстой нижней губой придавали эдакую мужиковатость этому лицу. Волосы Мария пепельного оттенка с заметной сединой были тщательно прилизаны, но не могли скрыть две обозначившиеся залысины по краям головы. Большие уши Мария, когда он жевал, едва заметно шевелились.

Митридат знал, что Марию скоро исполнится шестьдесят, но выглядел он на несколько лет старше.

«И этот мрачный паук смеет грозить мне войной! — с каким-то омерзением думал Митридат. — Судя по его рукам, с копьем он управится легко, но судя по его лицу, соображает он явно с трудом!» Разговор между ним и Марием не сложился с самого начала.

Не потому, что Марий не знал ни греческого, ни галатского, ни персидского, а Митридат пока еще неважно изъяснялся на латыни — дело было не в этом. Триумфатор Марий, известный всей Италии и любимец римской черни, ожидал иного приема здесь, в Пессинунте. После почестей, оказанных ему царем Никомедом, отношение к нему Адиаторига показалось Марию малопочтительным, а этот пир и вовсе чем-то оскорбительным! Мало того, что его посадили рядом с понтийским царем, который вызывающе не стал пить за процветание великого Рима; под конец застолья, когда обезумевшие от вина галаты скакали по залу с обнаженными мечами либо задирали платья у служанок, про него, римского посла, и вовсе как будто забыли. А ведь это благодаря вмешательству Рима Митридат и Никомед вывели свои войска из галатских крепостей и вернули заложников.

Заметив, что Митридат разглядывает его с каким-то неприязненным любопытством, Марий еще больше разозлился и дал волю своей дерзости.

— Это хорошо, царь, что ты выполняешь волю Рима, — сказал он, — только так ты сможешь сохранить свою диадему и царство.

— Только так и не иначе? — переспросил Митридат с еле скрытой усмешкой.

— Вожди тевтонов тоже, помнится, ухмылялись на переговорах мне в лицо, а потом самые дерзкие из них грызли землю у моих ног, когда мои воины вспарывали им животы, — мрачно заметил Марий, глядя на Митридата из-под насупленных бровей.

— Я запомню это, — медленно произнес Митридат и пригубил из чаши, хотя ему хотелось выплеснуть ее содержимое Марию в лицо..

— Вот-вот, запомни, — с угрозой промолвил Марий, — и впредь будь уступчивее, царь.

— Мне непонятно, на каких правах Рим вмешивается в дела государств, не связанных с ним договорами и находящимися за много дней пути от Италии, — не смог сдержать своего раздражения Митридат.

— На правах силы, — сказал Марий и сдавил в кулаке лимон так, что из него брызнул сок. — Либо постарайся накопить больше сил, чем у римлян, либо молчи и делай, что тебе приказывают.

Митридат ничего не ответил, пораженный жесткой простотой формулировки. Ему уже приходилось слышать язык римлян, но он впервые узнал, какова бывает откровенность их речей.

Глава тринадцатая. ГИПСИКРАТИЯ

Роксана сразу обратила внимание на двух новых телохранителей Митридата, тем более что одним из них была женщина. Это было внове и показалось ревнивой Роксане подозрительным. При первой же возможности она завела об этом речь с Митридатом.

— Еще можно как-то понять то, что ты сделал своим телохранителем беглого раба, но как понять, что ты приблизил к себе бывшую блудницу?! — возмущалась Роксана. — Если кимвр служит тебе в благодарность за избавление от рабства, то ради какой благодарности пошла в твои телохранители эта развратная женщина? Объясни же мне, Митридат.

— Гипсикратия вынужденно занималась ремеслом продажной женщины, — ответил Роксане Митридат, — я избавил ее от этого. В благодарность она служит мне. Вот и все.

— Женщина и с оружием в руках? Скажи еще, что она сама напросилась на такую службу.

— Я не предлагал ей этого, — сказал Митридат. — Гипсикратия сама пожелала взять в руки оружие. Она посетовала, что сожалеет о том, что не родилась мужчиной.

— Она, часом, посетовала на это не в постели с тобой, мой дорогой? — спросила Роксана, пронзив Митридата проницательным взглядом. — А может, скажешь, что вы разговорились на улице?

— Да, мы столкнулись на улице, вернее, Гипсикратия первая подошла ко мне, — раздраженно промолвил Митридат. — Что с того?

— Вот так, первому встречному гулящая девка открыла свою душу. — Роксана нервно рассмеялась. — Ты считаешь меня дурой, Митридат?

— Твоя ревность бессмысленна, Роксана. Я не питаю никаких чувств к Гипсикратии.

— Никаких, кроме похоти. Стыдись, Митридат! Ты царь, имеешь жену и гарем, но путаешься со случайными женщинами, словно их женские органы имеют особую привлекательность для тебя. А может, ты измеряешь глубину своего наслаждения количеством соблазненных женщин, ответь?

— Чего ты добиваешься, Роксана? — Митридат начал терять терпение.

— Я хочу понять тебя, поскольку вижу, что моя любовь не удерживает тебя от похождений на стороне. Я мечтаю узреть наконец ту женщину, лишенную недостатков в твоих глазах и которую ты, при всей своей похоти, не променяешь ни на какую другую.

— Ты уже имела возможность видеть такую женщину, — дрогнувшим голосом произнес Митридат. — Это была Лаодика.

— Которая из Лаодик? — спросила Роксана. — Мать или сестра? По лицу Митридата промелькнула судорога душевной боли.

— И та, и другая, — отвернувшись, ответил он, — они для меня неразрывны.

— Значит, все-таки мать, — с печальным вздохом промолвила Роксана. — Мне жаль тебя, Митридат.

После этого разговора Роксана долгое время избегала Митридата, больше общаясь с Нисой, которая благодаря ее стараниям жила теперь не в гареме, а рядом с ее покоями. Сестры, как в детстве, продолжали тянуться друг к дружке в силу привычки, хотя тесной дружбы между ними не было.

Роксана видела, что Митридат легко находит ей замену на ночь среди своих наложниц, и от того страдала еще больше. Она теперь не пыталась, как в юности, привлечь к себе Митридата подобно спартанке, тренируя свое тело. Не старалась она, подражая сестре Лаодике, вникать в тонкости государственного управления, в строительство осадных машин и вооружение войска. С годами Роксане все больше хотелось быть просто такой, какая она есть: равнодушной к войне, не очень умелой в постели, обожающей посудачить о ком-нибудь за глаза, презирающей мужчин за их грубость и незаслуженное, по ее мнению, невнимание к ней. Ревность и подозрительность перемежались в ней с наплывами неуемной нежности, когда она была готова отдаться Митридату прямо на глазах у Нисы, либо целый день посвящала детям, вникая в их детские смешные проблемы. Роксана души не чаяла в Евпатре и обожала свою племянницу Апаму, дочь Статиры. Но она по-прежнему недолюбливала Клеопатру, дочь Лаодики, хотя девочка была изумительно красива.

Из-за частых нервных срывов у Роксаны пропал сон и аппетит. Она похудела, стала раздражительной, легко давала волю слезам. Ей казалось, что ее счастье по вине бессердечного Митридата рушится у нее на глазах!

Услужливый Зариатр донес Роксане, что у Митридата в Амасии есть красивая наложница-персианка Фейдима. И что у нее подрастает сын, рожденный от Митридата, что мальчика зовут Артаксеркс. Еще Зариатр сообщил, что Фейдима царского рода и Митридат дорожит ею, поэтому держит подальше от дворцовых интриг и ревнивицы-жены.

«Митридат дал сыну Фейдимы тронное имя царей-ахеменидов, что бы это значило? — встревожилась Роксана. — Уж не собирается ли он сделать царем Понта Артаксеркса в обход других своих сыновей?»

Горя нетерпением докопаться до истины, а заодно выплеснуть на неверного супруга свою застоявшуюся обиду, Роксана не стала дожидаться утра и направилась к Митридату прямо из своей спальни, где она терзалась в одиночестве, не в силах заснуть после сказанного ей гаушакой.

Дворцовые залы и коридоры были погружены в темноту — был поздний час, — лишь кое-где горели светильники на подставках, озаряя желтым светом либо мраморную фигуру статуи, либо часть настенной фрески. Всюду царили тишина и покой.

Замирая от страха и спотыкаясь о каменные ступеньки лестниц, Роксана пробиралась из гинекея в мегарон, держа в одной руке медную лампу, а другой придерживая на груди шерстяной плащ. Еле прибранные волосы царицы свешивались ей на спину. Один непослушный локон лез в глаза, и Роксана то и дело отбрасывала его резким движением головы.

В мегароне всюду стояла молчаливая стража, и света там было больше.

Воины в панцирях и шлемах изумленными взглядами провожали царицу, у которой был вид служанки, крадущейся на свидание.

У дверей в спальню Митридата Роксана остановилась. Тут почему-то никто не стоял на страже, хотя раньше такого не бывало.

«Может, Митридат ночует сегодня не здесь?» — огорченно подумала Роксана, понимая, что зря проделала столь неблизкий путь по темному дворцу. Она с детства боялась темноты.

Неожиданно взгляд ее упал на короткое копье, прислоненное к стене у самой двери. Такие копья были только у дворцовой стражи.

В голове у Роксаны вихрем пронеслись самые страшные мысли: вдруг этот стражник напал на спящего Митридата, а потом потихоньку скрылся? Может, это заговор? Что если убийца еще находится в спальне и в этот миг вытирает о простыню свой окровавленный кинжал?..

Сердцу Роксаны стало тесно в груди, у нее перехватило дыхание. Жалость к Митридату пересилила в ней все остальное. Даже в самом сильном озлоблении Роксана желала Митридату чего угодно — только не смерти!

Готовая зарыдать от горя и позвать на помощь, Роксана вбежала в просторную комнату, интерьер которой был ей хорошо знаком. В спальне царил полумрак, в большой жаровне тлели угли.

Роксана подбежала к ложу на высоких ножках, увидев на нем два обнаженных тела: мужчину и женщину.

Открывшаяся перед ней картина наполнила ее отчаянием и злобой, мигом убив печаль и страх. Как смеет Митридат предаваться разврату с бывшей блудницей, когда его супруга томится без него уже столько ночей подряд! Да еще позволять себе такое! Митридат лежал на спине, соединив свои уста с гениталиями лежащей на нем Гипсикратии, его руки ласкали ей ягодицы, в то время как молодая женщина совершала ритмичные движения головой, держа во рту его мужское естество.

Роксана остолбенела от увиденного.

Любовники не сразу заметили ее, так поглотило их обладание друг другом.

Первой Роксану увидела Гипсикратия, когда подняла голову, чтобы перевести дух. С ее пунцовых влажных губ стекали на подбородок мутные сгустки мужского семени. Разрумянившееся лицо гречанки было очаровательно, несмотря на неправильные черты и выражение смятения в глазах. В следующее мгновение она рассмеялась коротким, бесстыдным смехом, при звуках которого Роксане захотелось влепить ей пощечину.

Чувствуя излучающуюся ненависть от стоящей рядом царицы, Гипсикратия с гибким проворством высвободилась из объятий Митридата и уселась на ложе, обняв согнутые в коленях ноги.

— Митридат, мы не одни, — предупреждающе промолвила она. Царь приподнялся и увидел Роксану, бледную, надменную, со светильником в руке. Он страшно смутился, пристыженный ее презрительным взглядом.

Возникла гнетущая пауза.

И тут на помощь Митридату пришла Гипсикратия.

— Я зашла, потому что сильно захотела пить, — объявила она с детским простодушием, — только и всего. Сама не пойму, как я очутилась в постели!

— Теперь, полагаю, ты напилась вдоволь, — холодно произнесла Роксана.

— О да! — усмехнулась гречанка, вытирая губы ладонью. Чтобы не встречаться взглядом с Роксаной, она опустила тяжелые веки с длинными ресницами.

Роксана наслаждалась смущением Митридата и той неловкостью, какая охватила бывшую диктериаду. Но ей этого было мало, ибо она чувствовала сейчас свое превосходство над ними, униженными и пристыженными. Ей хотелось чего-то большего, чего-то такого, что морально раздавило бы и уничтожило их обоих. Просто уйти Роксана не могла, поскольку это выглядело бы как потворство супругу с ее стороны, считала она. А ей хотелось проучить Митридата, причем в присутствии его очередной любовницы.

Роксане хотелось уличать и обвинять именно теперь, когда она стоит одетая перед голым Митридатом, которому нечего возразить, ибо объект его постыдного вожделения находится тут же.

И Роксана заговорила нарочно по-персидски, чтобы гречанка не понимала, что она говорит и потому не перебивала бы ее. К тому же фразеологические обороты персидского языка, более архаичного и целомудренного, чем язык эллинов, как нельзя лучше подходили для того, чтобы задеть Митридата за живое.

Роксана насмехалась над Митридатом, делая акцент на учении магов, блюстителей чистоты и непорочности царской власти. В предписаниях магов имелись указания на то, что допустимо царю в постели с супругой, а что — в постели с наложницей. Особо отмечались блудницы, которых персидскому царю непременно следовало сторониться, дабы не осквернить такой связью свое тело и доброе имя.

Начитанная Роксана знала, чем поддеть Митридата и кроме этого.

Она напомнила ему про Александра Великого, ставившего военные подвиги выше сладострастных утех, про Ганнибала, никогда не позволявшего себе увлекаться женщинами, про Пирра, который восторгался не женскими прелестями, но оружием и идущими на битву воинами.

«Ты грезишь славой этих великих мужей, а сам купаешься в разврате, в то время как римляне без войны отнимают у тебя страны и города! — упрекала Митридата Роксана. — Ты поручил своим друзьям перевооружать войско, строить корабли, набирать новобранцев, сам же остаешься в стороне от этого, ведь у тебя много других забот сладострастного характера, не так ли? До римлян ли тебе, Митридат, если ум твой занят совсем другим!»

— Замолчи, Роксана! — краснея, воскликнул Митридат. — Умоляю, замолчи!

Но Роксана не унималась:

— Меня всегда поражало, почему в таком сильном теле, казалось бы, созданном для ратных трудов, живет слабовольная душа сладострастника, постоянно рвущегося к совокуплению с разными женщинами, как иные цари рвутся в битву.

— Уходи, Роксана! — Митридат угрожающе поднялся с ложа и шагнул к сестре. — Уходи прочь!

Однако Роксана не испугалась.

— Убей же меня своей рукой, — выкрикнула она прямо в лицо Митридату, — убей, как ты убил Ариарата. Это возвысит тебя в глазах твоей потаскухи! Взгляни, как она смотрит на тебя и на твой прекрасный, воистину неотразимый сатировский жезл, которым ты покорил столько женщин…

С этими словами Роксана смело коснулась бессильно обвисшей мужской плоти брата.

Больше она не успела ничего сказать, лишь увидела перед собой искаженное от ярости лицо Митридата и его занесенный кулак. Сильный удар поверг ее на пол и погрузил в черное немое забвение.

Очнулась Роксана у себя в спальне на постели. Рядом с ней сидела плачущая Ниса в тонкой ночной рубашке с распущенными волосами.

Увидев, что Роксана открыла глаза, Ниса перестала плакать и подсела поближе к сестре.

— Как я испугалась, Роксана, — взволнованно прошептала Ниса, — когда воины принесли тебя в гинекей, бесчувственную, на руках. С ними был Митридат, злой как демон! И с ним эта женщина, что состоит в дворцовой страже, она все время старалась его успокоить.

Роксана в молчании взирала на сестру. Потом ощупала свое лицо и обнаружила на скуле большой синяк.

— Больно? — участливо спросила Ниса и осторожно дотронулась кончиками пальцев до синяка, но тут же отдернула руку, едва Роксана поморщилась от боли. Ниса печально вздохнула и сообщила: — Митридат отсылает нас завтра в Амис. Тебе разрешено взять с собой Евпатру, а мне моего Ксифара взять не разрешили.

И чувствительная Ниса снова заплакала.

«Уж лучше уехать в Амис, чем делить мужа с бывшей блудницей!» — подумала Роксана, закрывая глаза.

Она была даже благодарна Митридату за побои, это поможет ей разлюбить его.

Глава четырнадцатая. МАХАР

Пристыженный Роксаной Митридат всю зиму занимался подготовкой войска к войне с Римом. Он раздражался из-за того, что все его начинания продвигаются слишком медленно; новобранцы из азиатских племен никак не могут выучиться слаженному взаимодействию, построившись в фалангу; не хватает вооружения и панцирей греческого образца. Закупать оружие в большом количестве в соседних государствах Митридату отсоветовал Тирибаз, дабы не привлекать к Понту внимание Рима. Изготовлением оружия были заняты оружейники в Синопе и других эллинских городах побережья. Но судя по объему заказов и темпам их выполнения, должно было пройти не менее трех лет, чтобы этим оружием вооружить войско более ста тысяч человек. С меньшей армией, по мнению Тирибаза, воевать с Римом было бессмысленно.

Корабельные верфи в Синопе, Амисе и Трапезуйте не справлялись с объемом возложенных на них работ. К тому же местные корабелы не имели опыта в постройке больших пятипалубных судов, и Митридату пришлось посылать доверенных людей за такими мастерами в Сирию, Египет и на Кипр.

В довершение всего приходилось еще заниматься каждодневными заботами обширного царского хозяйства, поскольку увеличивающуюся армию надо было чем-то кормить. Поэтому в местах расквартировки войск строились дополнительные хранилища для зерна, оливкого масла и прочих припасов.

Страна жила ожиданием большой войны. Никто толком не знал, с кем намерен воевать понтийский царь — с Римом или Парфией. Или с Римом и Парфией одновременно. Народ в городах и селениях Понтийского царства одинаково побаивался и грозных римлян, и воинственных парфян.

Рим с бесцеремонностью мирового владыки перекраивает владения азиатских правителей, навязывает договоры, требует заложников. Римское войско, стоящее в Пергаме, всегда готово вторгнуться на территорию наиболее несговорчивого царя. Парфяне, отразив вторжение саков, за последние годы завоевали огромные пространства на юго-востоке: Дрангиану, Маргиану, Ариану. Подчинили греческие города Месопотамии, отняв их у Селевкидов. Царь Великой Армении, потерпев поражение от парфян, был вынужден отдать в заложники парфянскому царю своего сына.

Тирибаз и Сузамитра подбадривали Митридата, говоря, что теперь, когда римское посольство вернулось в Рим, у них будет достаточно времени для подготовки к войне. До Понта доходили слухи о раздорах в Риме между оптиматами и популярами; в эту борьбу был втянут и Гай Марий. Приближенные Митридата и он сам тешили себя надеждами, что Рим ослабеет в междоусобной вражде своих сограждан, тогда у римлян не хватит сил, чтобы держать в повиновении Азию.

События в Каппадокии нарушили замыслы Митридата.

Едва прошла зима, каппадокийцы подняли восстание. Они перебили понтийский гарнизон в Мазаке и пленили Махара, объявив Митридату, что если он не выведет из Каппадокии свои войска, вместо живого сына ему пришлют его голову. Дабы поддержать мятежных каппадокийцев, римский наместник в Пергаме Луций Сцевола отправил в Мазаку римский отряд под началом своего легата.

Митридат, трепеща за сына, рожденного ему самой любимой женщиной, вывел из Каппадокии своих воинов.

Махар вернулся в Синопу.

Отец и сын встретились в присутствии Тирибаза и Моаферна, которые ездили за Махаром в Мазаку и оберегали его на пути домой.

Митридат со слезами на глазах прижал Махара к себе и долго не выпускал из объятий. Они не виделись без малого восемь лет. Теперь Махару было почти восемнадцать.

— Как ты вырос и возмужал, сын мой, — со счастливой улыбкой произнес Митридат и обернулся к Тирибазу и Моаферну: — Помните, каким он уехал в Мазаку и каким вернулся!

— А как Махар похож на тебя, царь! — восхитился Моаферн.

— Ты был точно таким же в семнадцать лет, Митридат, — согласился с Моаферном Тирибаз. — Природа повторяет тебя в твоих детях.

Меж бровей Митридата вдруг пролегла печальная складка, в глазах появилась грусть. Он вспомнил себя семнадцатилетним, когда его, плененного, привезли в этот дворец, где после долгой разлуки состоялась его встреча с матерью, такая волнительная и незабываемая. Собственно, с той встречи и началось его трудное восхождение на трон. Сначала Митридат, подобно Эдипу, попрал материнское ложе, потом совратил старших сестер, Статиру и Антиоху, затем были скитания и битвы со сторонниками его младшего брата… Как давно это было. И как нелегко достался Митридату царский трон. Уже давно ушли в страну мертвых старшие сестры Митридата, его брат-тезка, любимая мать…

Митридат пожелал, чтобы Махар сходил вместе с ним в усыпальницу двух цариц Лаодик, матери и дочери. Ему вдруг захотелось показать той, что одновременно была ему и женой, и матерью, их возмужавшего сына, как будто забальзамированное тело могло видеть и слышать.

Тирибаз мягко возразил против этого.

— Царь, не стоит ворошить прошлое. Будет лучше, если Махар не узнает об этом.

Тирибаз сделал ударение на последнем слове.

— Отпусти сына, царь, — сказал Моаферн; — ему нужно отдохнуть с дороги.

Митридат отпустил Махара и отправился в усыпальницу один.

Там все так же царил прохладный полумрак. У стены, расписанной вереницами скорбящих мужчин и женщин, на мраморных подставках стояли два золотых саркофага. В них лежали две женщины с закрытыми глазами, будто спали. Одна — та, что постарше, — в длинном белом платье, облегающем ее слегка располневшую фигуру, в черном парике и золотой диадеме с головой сокола. Другая — та, что помоложе, — в лиловом греческом пеплосе с прической эллинки.

Митридат приблизился сначала к саркофагу матери и по привычке поцеловал ее мертвые уста. Он несколько минут вглядывался в это навеки уснувшее лицо, словно хотел постичь смысл того небытия, в каком пребывала его красивая мать.

— Прости, что я долго не приходил, — прошептал Митридат и ласково погладил мумию по щеке, — столько дел навалилось сразу. Помнишь, я рассказывал тебе, что собираюсь воевать с Римом. Так вот, замыслы мои пошли прахом! Восстала Каппадокия, и римляне сразу же поддержали каппадокийцев, а я не готов к войне… Вдобавок мне пришлось вызволять Махара, оказавшегося в заложниках у восставших. Теперь Махар в безопасности, но я потерял Каппадокию.

Митридат еще долго делился с бесстрастной мумией своими горестями и дурными предчувствиями. Ему казалось, мать слышит его, только не может ответить.

Потом царь подошел к саркофагу сестры и тоже запечатлел на ее неживом лице поцелуй. С сестрой он разговаривал о том, каким хочет сделать свое войско, и сетовал, что азиатские воины плохо воспринимают эллинскую военную тактику.

Не мог Митридат не упомянуть и о Клеопатре, о том, какой резвой и очаровательной она растет, что скоро девочке исполнится десять лет. Когда Клеопатра станет постарше, Митридат непременно приведет ее сюда.

— И ты сама убедишься, Лаодика, как сильно Клеопатра похожа на тебя, — молвил Митридат, не отрывая задумчивого взгляда от алебастрово-белого лица усопшей сестры. — Заодно пусть Клеопатра увидит и свою красивую бабушку. Хотя, если принять во внимание моего сына Махара, который доводится Клеопатре единокровным братом, то наша мать, Лаодика, для нее скорее тетка, чем бабушка. Ведь так?

Митридат покинул усыпальницу в мрачном расположении духа. Он вдруг осознал, что своим необдуманным жадным сластолюбием загнал себя в такой лабиринт, из которого нет выхода. Родственная кровь его матери и сестер, смешавшаяся, благодаря ему, в их детях, породила такое положение вещей, когда не на всякий вопрос о родстве легко дать ответ сыну или дочери.

Махар считает своей матерью Антиоху. Орсабарис тоже, поскольку осталась сиротой в младенческом возрасте, когда покончила с собой ее мать-скифинка. Махару было всего два года, когда оборвалась жизнь его настоящей матери, поэтому в его памяти осталась Антиоха, заменившая ему мать.

«Но если бы безжалостный рок не отнял у меня любимую женщину, то как бы я теперь объяснил выросшему сыну, что его мать-и моя мать тоже, что по сути он мне единоутробный брат, а не сын! — мысленно терзался Митридат. — Как бы я стал растолковывать своим дочерям Апаме, Орсабарис и Клеопатре, что их бабушка одновременно приходится им теткой. А Махар, которого они всегда считали братом, на самом деле их дядя».

Пусть лучше Махар продолжает считать своей матерью Антиоху, чем краснеть перед ним, объясняя ошибки молодости, решил Митридат. Тирибаз тысячу раз прав — не следует ему знать правду! В семнадцать лет от такой правды могут запросто сдать нервы. А Махар, несмотря на внешнюю мужественность, все-таки юноша слабохарактерный.

Митридат мысленно перебрал всех своих приближенных: кто из них может проболтаться и открыть Махару тайну его рождения? Опасения внушал только дядюшка Стефан, который во хмелю отличался неимоверной болтливостью.

Также Митридату внушали опасения Роксана и Ниса. Особенно Роксана, отличавшаяся мстительностью. Сестры были прекрасно осведомлены о юности старшего брата и, конечно же, знали, кем и от кого был рожден Махар.

«Сейчас Ниса и Роксана находятся в Амисе, — размышлял Митридат наедине с самим собой, — встретиться с Махаром они не могут. Надо будет проследить, чтобы Махар не ездил в Амис. Встречаться со своими тетками он не должен!»

Уединение Митридата нарушил Тирибаз.

Митридат поделился с ним своими опасениями.

— Я пришел к тебе по этому же поводу, — сказал Тирибаз. — Махар, оказывается, на редкость любознательный юноша. Он сумел дознаться еще в Мазаке, что на самом деле Антиоха не мать ему. Махар выспрашивал у нас с Моаферном по дороге, в Синопу о своем рождении. Моаферн и я, само собой, заверили Махара в том, что сомнения его ложные. Уверяли, что матерью его является Антиоха. На первый взгляд казалось, что Махар нам поверил, повеселел даже. Но мне кажется, Митридат, твой сын прикидывается, будто поверил нам. И сегодня Махар подтвердил это, прямо спросив нас с Моаферном, кто покоится в царской усыпальнице, куда мы его не допустили. Уж не его ли настоящая мать?

Митридат похолодел. Неужели и ему грозит рок царя Эдипа? Или кто-то старается таким способом настроить Махара против него?

— Что делать, Тирибаз? — не скрывая тревоги, спросил Митридат. — Махар дорог мне, я не хочу потерять его доверие.

— Прежде всего, не следует терять разум, — назидательно проговорил Тирибаз. — Нужно устроить слежку за Махаром, подслушивать его разговоры и таким образом вызнать, кто дал ему повод усомниться в том, что он сын Антиохи. Затем нельзя допустить, чтобы кто-нибудь во дворце или за его пределами давал бы такие ответы на вопросы Махара, которые тебя, Митридат, не устраивают. То, что эти вопросы будут, можешь не сомневаться, друг мой.

— Как же не допустить этого? — беспокоился Митридат. — Ведь если Махар обнаружит слежку за собой, он постарается действовать скрытно и осторожно.

— Вот именно, — согласился Тирибаз, — поэтому надо следить за ним открыто. Самое лучшее — это окружить Махара сверстниками, людьми, близкими ему по возрасту и духу. Своим присутствием они будут отвлекать Махара от ненужных мыслей, а если Махар привяжется к кому-нибудь из них, то уж от друзей-то он таиться не станет.

— Как ты мудр, Тирибаз, — восхищенно произнес Митридат. — Что бы я делал без тебя!

— Царь, ты позволишь нам с Моаферном сделать все то, о чем мы с тобой только что говорили?

— Конечно, Тирибаз. Лишь на тебя все мои надежды!

* * *

А ничего не подозревающий Махар в это время, наскоро искупавшись в ванне, садился за стол, чтобы подкрепиться с дороги. Ему прислуживали два молчаливых слуги, специально подобранные Моаферном. Сам Моаферн подглядывал за Махаром из соседней комнаты через потайное отверстие в стене.

После трапезы Махар долго нежился в постели. Затем совершил прогулку по дворцу, где он не был так долго. Сопровождал его неизменный Моаферн.

Вечером Махара навестил Митридат, постаравшийся в непринужденной беседе вызвать сына на откровенность, но Махар в данный момент был озабочен другим. Он хотел знать, когда отец вернет его на трон Каппадокии. И будет ли война с Римом, о которой вокруг столько разговоров.

— Отец, каппадокийцы уверены, что ты начнешь с ними войну, едва вызволишь меня из плена, — поведал Махар. — Они и римлян призвали на помощь из-за этого. Однако римлян пока еще мало в Мазаке. Нужно напасть, отец, пока их не стало больше.

Большие глаза Махара блестели воинственным блеском. Было видно, что ему самому не терпится в битву!

Митридат невольно улыбнулся: он был таким же в семнадцать лет!

— Отец, почему все вокруг зовут меня Махаром, ведь ты же сам дал мне новое имя, — с неудовольствием заметил юноша. — Я Ариарат, а не Махар. Я царь Ариарат!

— Махаром назвала тебя твоя мать, сын мой, — сказал Митридат. — И мне приятнее называть тебя твоим прежним именем, ведь я очень любил твою мать. Не беспокойся, ты снова станешь Ариаратом, когда вернешься в Каппадокию.

— Когда же я вернусь, отец? — нетерпеливо воскликнул Махар.

— Тебе, я вижу, понравилось царствовать, — вновь улыбнулся Митридат.

— Я должен отомстить своим подданным, предавшим меня, — с угрозой в голосе произнес Махар. — Со мной грубо обращались, перебили всех моих телохранителей, советников и наложниц. Такого я простить не могу. Когда я вернусь, то залью Мазаку кровью этих гнусных смутьянов!

— Сколько у тебя было телохранителей, сын мой? — спросил Митридат.

— Сколько ты мне дал, столько и было, — пожал плечами Махар. — Триста или чуть больше…

— А много ли было наложниц? Отвечая, Махар слегка смутился:

— Немного, отец. Всего девять.

— По ком же ты больше скорбишь, Махар?

— Мои воины меня недолюбливали, так что мне не жаль никого из них, — небрежно ответил Махар. — К тому же всех этих людей всегда можно заменить. Вот наложниц мне действительно жаль, — Махар грустно вздохнул, — я столько времени потратил, выбирая каждую из них. Одна мне приглянулась стройными ногами, другая — красивым задом, у третьей была совершенно потрясающая грудь, у четвертой лицо как у богини…

Махар перечислял своих наложниц, живописуя их внешние достоинства, а Митридат, глядя на него, все больше хмурил брови.

И это его старший сын, ценящий женские прелести выше своих преданных слуг, выше войска! Оказывается, для него царствование было всего лишь временем безграничных наслаждений. И теперь он зол на каппадокийцев, лишивших его этого. Можно не сомневаться — этот юноша сдержит свое слово, если вновь воцарится в Каппадокии. Он жестоко отомстит своим бывшим подданным и в первую очередь мазакенам, посмевшим перебить его любимых наложниц.

Митридат расстался с сыном, стараясь не показать, как он в нем разочаровался.

Ночью Митридату не спалось. Он вел мысленный спор со своим вторым «я», вдруг пробудившемся в нем.

«Махар рано увлекся женщинами, — думал Митридат, — поэтому женщины для него теперь на первом месте».

«Этим Махар пошел в тебя. Разве нет?» — язвительно прошипел внутренний голос.

«Даже самые прекрасные женщины не могли отвлечь меня от моих замыслов, — оправдывался Митридат. — Свидетели — боги, я не избегал опасностей, даже на ложе с женщиной я не забывал о делах государства».

«Это потому, что с ранних лет при тебе находились суровые воспитатели, — отвечал внутренний голос. — В первую очередь Тирибаз. Это благодаря ему в тебе помимо сладострастия живет неуемное честолюбие, страсть к лошадям и оружию».

«Значит, я окружил Махара не теми людьми, дал ему плохих советников?» — вопрошал Митридат самого себя.

«Ты виноват не только в этом, — молвил внутренний голос, — но также в том, что надолго оставил Махара без своего внимания, увлекшись другими заботами. И прежде всего сестрой Лаодикой».

«Я воевал в Колхиде, — оправдывался Митридат, — потом покорял мосхов, а еще нужно было строить крепости, дороги, корабли…»

«И все же у тебя оставалось время и на женщин, — не унимался внутренний голос. — Избавившись от Антиохи, ты сразу же взял в жены Роксану, которая родила тебе сына и дочь. Потом ты соблазнил Нису под видом Диониса».

«Это была не прихоть, я должен был проучить Ариарата, моего племянника!» — защищался Митридат.

«Ты проучил его, пронзив кинжалом, — говорил неумолимый голос, — а вскоре женился на его матери, спровадив Роксану в Амис».

«Я любил Лаодику!»

«Значит, Роксану ты взял в жены, не любя?»

«Я же вернул Роксану из Амиса после смерти Лаодики…»

«И снова отправил ее туда уже вместе с Нисой, поссорившись с ней из-за бывшей блудницы Гипсикратии».

«Роксана слишком много на себя берет!»

«Не больше, чем дозволено царице и твоей супруге. Неужели у Роксаны меньше прав на тебя, чем у какой-то Гипсикратии?»

«Права здесь ни при чем. Роксана смеет упрекать меня в разврате, будто из-за женщин я забросил дела государства».

«А это не так?»

«Не так, клянусь Митрой!»

«А сколько наложниц в твоем гареме?»

«Неважно».

«Конечно неважно, важно другое: твой старший сын унаследовал не только твою внешность, но и твое сластолюбие», — подвел итог внутренний голос.

«Значит, виноват все-таки я?»

«В Махаре течет твоя кровь…»

«Я не был таким слабовольным».

«Ты был им до поры, пока не попал в руки Тирибаза. Это Тирибаз сделал из тебя настоящего царя и воина!»

«Стало быть, я доверю Тирибазу и своего сына», — принял решение Митридат.

* * *

Тирибаз, взявшийся за воспитание Махара, постоянно огорчал Митридата отзывами о нем.

Махар плохо ездит верхом! Он не умеет стрелять из лука, не умеет обращаться с мечом и копьем! Махар груб и ленив! Он пристает к служанкам и обожает подолгу разглядывать статуи обнаженных нимф и богинь.

Махар в свою очередь жаловался отцу на своего воспитателя.

Тирибаз каждый день заставляет его скакать верхом, причем нарочно подбирает самых резвых лошадей, а у него уже все тело в синяках от частых падений. Тирибаз смеет кричать на него, хотя он сын царя! Тирибаз оставляет его без еды, если ему не удается попасть в цель из лука. Тирибаз не позволяет ему долго спать. Он просто замучил его!

Митридат разрывался между жалостью к сыну и суровой необходимостью, поскольку он не хотел, чтобы его старший сын был хоть в чем-то слабее его самого.

«Пусть Махар сластолюбив, как я, но пусть он и во всем остальном не уступает мне: с первого выстрела попадает в цель, не знает усталости, не боится боли. И главное: пусть мастерски владеет оружием, иначе какой он царь!» — думал Митридат, всякий раз оставляя жалобы Махара без внимания.

Вскоре Митридат узнал от Тирибаза, что Махар страдает падучей болезнью. Однажды он свалился с лошади и стал биться в конвульсиях с пеной у рта.

Митридат собрал врачей и повелел им излечить Махара от этой болезни, но врачи единодушно заявили, что им это не под силу: падучая болезнь не поддается лечению, поскольку насылается на людей злыми духами. Все, что можно сделать, это уменьшить ее воздействие на организм. При этом недопустимы нервное возбуждение и состояние угнетенности, перегрев организма и его переохлаждение; также нельзя злоупотреблять вином, нельзя переутомляться.

Врачи, опасаясь, что самочувствие Махара в любой момент может ухудшиться и гнев царя падет на них, надавали Махару множество советов, вплоть до того, что нельзя резко вскакивать с ложа по утрам.

После этого Махар был избавлен от любых тренировок, ему даже запрещали подолгу находиться на солнце и советовали как можно больше спать.

Опечаленный Митридат видел в болезни сына неотвратимость Судьбы, лишнее доказательство того, что от кровосмесительных браков не могут родиться здоровые дети. До сих пор Митридату внушал беспокойство своим слабым здоровьем лишь Аркафий, его сын от Роксаны.

Митридату не хотелось, чтобы болезнь Махара получила широкую огласку, поэтому он запретил Тирибазу подбирать Махару компанию из знатных сверстников.

— Пускай Махар общается с братьями и сестрами здесь, во дворце, — сказал царь.

Из братьев Махара самым старшим был Митридат, сын Антиохи. Ему было четырнадцать лет. Одиннадцатилетний Аркафий и девятилетний Ксифар были неинтересны для общения Махару.

Однако тесной дружбы между Махаром и Митридатом не получилось, так как заносчивый сын Антиохи сразу заявил старшему брату, что поскольку он носит тронное имя, значит, ему и быть царем Понта в будущем.

В тот же день подозрительный Махар обратился к отцу с вопросом: действительно ли его матерью была Антиоха?

Митридат ответил утвердительно.

— Тогда почему мать не дала мне тронное имя, как полагается первенцу? — вновь спросил Махар, сверля Митридата недоверчивым взглядом. — И где был ты, когда я родился?

— Я был далеко, — солгал Митридат, — я воевал… Твоей матери очень нравилось имя Махар, означающее по-персидски «герой», вот она и назвала тебя Махаром, не посоветовавшись со мной.

— Теперь, значит, я — герой, а царем Понта будет Митридат, мой младший брат, — обиженно воскликнул Махар. — Это несправедливо!

— Ты станешь царем Каппадокии, сын мой, — примирительно промолвил Митридат, — тебе же пришлось по душе тронное имя Ариарат.

— Больше не по душе, — ответил взбалмошный юнец, — не хочу я царствовать в Каппадокии. Я хочу быть твоим наследником.

— Об этом говорить еще рано, — сказал Митридат, дабы успокоить сына. Не желая общаться с братьями, Махар все чаще задерживался в покоях сестер. Он почти не обращал внимания на десятилетнюю Клеопатру, предпочитая проводить время с Апамой и Орсабарис, которые были ненамного младше его.

Особенно Махару понравилась Апама.

Ее светло-карие задумчивые глаза и мягкий голос действовали на него магнетически, в миловидных чертах девушки было что-то волнующе-таинственное. Своими длинными черными бровями и миндалевидным разрезом глаз она больше походила на персианку, чем на эллинку. В отличие от Махара, говорившему только по-гречески, Апама знала еще персидский, которому ее научили Ниса и Роксана.

Несмотря на внешнюю хрупкость, в характере Апамы чувствовалась внутренняя твердость. Например, она могла одним взглядом пресечь непристойные ухаживания сластолюбивого Махара. Еще Апама обладала удивительным даром убеждения.

У Орсабарис была более броская внешность: темные, чуть раскосые глаза с удивительно густыми изогнутыми ресницами, красивые чувственные губы и очень длинные иссиня-черные волосы. Столь длинных волос Махару еще не приходилось видеть ни у одной из женщин. Распущенные, они струились до пяток.

В отличие от Апамы Орсабарис обладала взрывным непоседливым нравом. Она обожала скакать верхом и стрелять из лука, а любым украшениям предпочитала кинжал на поясе в красивых ножнах. Орсабарис любила носить мужскую одежду, облегающие скифские штаны и куртку, что еще больше подчеркивало ее соблазнительные формы.

Впрочем, Орсабарис довольно часто можно было видеть и в женском одеянии. Но и тут она была верна себе: Орсабарис носила либо чересчур короткие хитоны, либо длинные, но с такими разрезами на бедрах, что любой нескромный взгляд мог узреть не только ее голые ноги, но и нечто большее.

Махар, ошибочно полагая, что по одеянию и поведению Орсабарис более склонна к распутству, нежели Апама, как-то раз попытался запустить руку девушке под платье.

В руке у Орсабарис мигом появился короткий кинжал, которым она резанула Махара по локтю. На хитон юноши брызнула кровь. Махар в страхе отпрянул.

— Больше не делай так, братец, если не хочешь стать евнухом, — угрожающе сказала Орсабарис и, подмигнув Махару, провела изящным пальчиком по голубоватому лезвию.

В следующий миг Орсабарис расхохоталась, видя, что Махара трясет нервная дрожь.

После этого случая Махар стал относиться с опаской к Орсабарис.

Однажды в разговоре с Апамой Махар намекнул, что их отец взял в жены своих сестер Статиру и Антиоху.

— Так было заведено в династии Ахеменидов, от которых понтийские цари ведут свой род, — заметил Махар, бросая на Апаму вожделенные взгляды.

— А ты полагаешь, что твоей матерью была Антиоха? — Апама пропустила непристойный намек брата мимо ушей. — Я слышала краем уха от Роксаны, нашей тетки, что настоящую твою мать звали Лаодикой. Отец ее очень любил и, когда она умерла, велел положить ее забальзамированное тело в усыпальницу. Он и поныне навещает ее там время от времени.

Махар несколько мгновений, не мигая, глядел на Апаму. Затем покачал головой, словно на него снизошло вдруг озарение.

— Так, вот в чем дело, — пробормотал он. — Вот что скрывают от меня все вокруг.

В памяти Махара возникла красивая женщина с ослепительно-синими глазами и улыбкой богини, которую он увидел впервые, когда ему было семь лет. Отец сказал ему тогда, что это его родная тетка Лаодика. Махар до такой степени был поражен неотразимой красотой своей тетки, что выразил свое детское расположение к ней тем, что укусил ее за руку.

Отец слегка побранил его за это. А красавица-тетка поцеловала Махара, шутливо назвав кровожадным мальчиком.

Неужели эта восхитительная женщина — его мать? Но зачем было скрывать это от него?

— Апама, как, по-твоему, похож я на Лаодику? — спросил Махар.

— По-моему, похож, — ответила Апама.

— Значит, Клеопатра мне родная сестра?

— Да.

— Где она? Я хочу расспросить ее о нашей матери.

Видя, что Махар сгорает от нетерпения, Апама отправилась на поиски младшей сестры. Она разыскала ее и привела в свою комнату.

Клеопатра очень удивилась, когда ей сообщили, что у нее с Махаром, оказывается, одна мать. Она не поверила в это.

— Мама никогда не рассказывала мне про тебя, — глядя на Махара серьезными глазами, сказала девочка. — Она рассказывала мне про Ариарата, который родился у нее раньше меня.

— Что ты можешь помнить, глупая, ведь тебе было четыре года, когда мамы не стало, — сказал Махар.

— Нет, я все помню, — возразила Клеопатра, которая была смышлена не по годам. — Незадолго до смерти мама сказала мне, что она родила нашему отцу дочь, то есть меня, и теперь хочет родить ему сына. У нее в животике уже шевелился младенчик. Если бы ты был ее сыном, она бы так не сказала.

Резонность доводов юной Клеопатры несколько смутила Махара.

— Клеопатра, но ведь я похож на твою мать? — спросил он.

— Нет, не похож, — склонив голову набок, ответила девочка. — Вот я похожа на нее. Скажи, Апама, правда же, я похожа на свою маму?

— Конечно, радость моя, — подтвердила Апама, целуя Клеопатру. — Ну, иди, играй дальше со своими подругами.

Клеопатра убежала, бросив на Махара любопытный взгляд: Махар ей очень нравился.

— Ничего не понимаю, — проворчал Махар и взглянул на Апаму, ожидая, что скажет она.

В глазах Апамы промелькнула какая-то тревога, которой она явно не хотела делиться с братом.

— Тут что-то не так, — мрачно произнес Махар. — Как ты думаешь, сестра?

Апама отвела взор и негромко сказала:

— Есть еще одна Лаодика, Махар, — наша бабушка… Говорят, она тоже была необычайно красива. Отец очень трепетно к ней относился, ее тело после смерти также поместили в усыпальницу.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что наш отец так обожал свою мать, что прижил с ней ребенка, — задыхаясь от волнения, проговорил Махар, впившись глазами в сестру. — По-твоему, этот ребенок — я?! Отвечай же, Апама! Не молчи!..

— Я не знаю, Махар, — пролепетала девушка, пожалев о сказанном. — Не думай об этом. Конечно, такое невозможно.

Но сомнения и страшная догадка уже жгли Махара. Он не находил себе места, мечась по комнате.

— Отчего же невозможно, — исступленно бормотал юноша с каким-то отчаянием. — Если уж наш отец сделал женами всех своих сестер, то вполне мог переспать и с матерью. У Ахеменидов бывало и такое в глубокой древности, правда. Если его мать отличалась необыкновенной красотой, как ты говоришь, Апама, отец мог и не устоять перед соблазном. Наконец, он сам мог стать объектом вожделения со стороны своей матери. В жизни чего только не бывает!

Махар вдруг истерично расхохотался, обхватив голову руками. Апама глядела на него с испугом.

— Стало быть, я ублюдок, — просмеявшись, зло вымолвил Махар и стиснул кулаки. — Вот почему отец не хочет сделать меня своим наследником. Вот что недоговаривают все вокруг. О боги! Как же мне жить с этим? — со слезами в голосе простонал Махар. Апаме стало жаль брата, но она не знала, как его утешить.

— Я думаю, тебе следует поговорить с отцом, вызвать его на откровенность, — промолвила она наконец. — Быть может, правда заключается в другом…

Махар взглянул на нее со смутной надеждой.

— В чем же?

— Может, твоей матерью была рабыня и отец не хочет ранить тебя этим известием.

— Лучше быть сыном рабыни, чем ублюдком. Ты права, сестра, я поговорю с отцом.

— Только не сегодня. Махар. Успокойся, приведи в порядок мысли, ведь торопиться некуда, правда?

— Хорошо, я поговорю с ним завтра, Апама.

* * *

Апама не зря просила Махара отложить встречу с отцом хотя бы ненадолго. Она хотела перед этим сама поговорить с ним.

Вечером того же дня Апама заставила отца уделить ей немного времени, оторвав его от игры в кости.

Митридат, удивленный такой настойчивостью дочери, последовал за ней в соседнюю комнату.

— Отец, я знаю, кто настоящая мать Махара, — сразу начала Апама, — но я пришла не осуждать тебя. Я хочу, чтобы ты сказал Махару, если он заведет об этом речь, что он рожден от рабыни, иначе терзания могут довести его до чего угодно.

— Кто тебе сказал об этом, дочь моя? — спросил Митридат, изменившись в лице.

Апама поняла, что имеет в виду отец и, помедлив, ответила:

— Роксана. Только не гневайся на нее, я просто случайно услышала ее разговор с Нисой.

— Махару ты ничего не говорила?

— Н-ничего. Вернее, он расспрашивал меня про нашу бабушку. Он подозревает…

— Что она его мать?

— Да. Я пыталась его разубедить, но не смогла.

— Тогда ты придумала про рабыню? Апама кивнула. Митридат прижал дочь к себе.

— Как ты похожа на свою мать, девочка моя, — с тяжелым вздохом промолвил Митридат. — Твоя мать тоже была умная и рассудительная. Она поддерживала меня в трудные дни моей жизни, делила со мной все тяготы. Я и не думал поначалу, что у нас с ней дойдет до супружества. Однажды я понял, что не смогу без нее жить, когда вокруг столько вражды. Потом у нас появилась ты…

Апама посмотрела на отца снизу вверх, ее большие, чуть удлиненные к вискам глаза светились нежностью.

Не говоря больше ни слова, отец и дочь опустились на скамью и долго сидели так, не разнимая рук. Им было приятно это молчаливое единение, словно в этот миг рядом с ними находилась женщина с глазами пантеры, давшая жизнь Апаме.

Из зала, где продолжали игру в кости подвыпившие друзья царя, доносились громкие голоса и взрывы хохота; кому-то там явно везло, а кто-то здорово проигрывал.

После разговора с Апамой Митридат встретился с Тирибазом.

— От Махара действительно можно ожидать чего угодно, — озабоченно молвил Тирибаз, выслушав Митридата. — Самое лучшее — это спровадить его куда-нибудь подальше. К примеру, в Колхиду или Малую Армению.

— Что он там будет делать? — хмуро спросил Митридат.

— Дашь ему город или целую сатрапию, пусть правит, — ответил Тирибаз.

— Правитель из него никчемный, ты же знаешь, Тирибаз.

— Знаю, но здесь с ним хлопот будет больше.

И тут Митридат вспомнил про недавнее письмо от Гигиенонта, наместника Боспора. Гигиенонт по просьбе боспорской знати просил Митридата посадить на Боспоре царем одного из своих сыновей. Он даже обещал подыскать сыну Митридата супругу из знатных семей Пантикапея.

— Я сделаю Махара царем Боспора, — после краткого раздумья сказал Митридат, — из-за моря он не сможет досаждать мне расспросами о своем происхождении. Заодно я буду спокоен за него, ведь рядом будет Гигиенонт, преданный мне человек.

Тирибаз отнесся к этому с одобрением.

— Это мудрое решение, царь, — сказал он.

Махар был приятно удивлен, когда отец объявил ему, что намерен сделать его боспорским царем.

— Из всех моих сыновей ты самый возмужавший, — объяснил свое намерение Митридат, — к тому же ты сам говорил, что больше не хочешь царствовать в Каппадокии. На Боспоре, сын мой, ты можешь править под своим именем. Скажу больше, Махар, с тебя в Боспорском царстве начнется новая династия.

Обрадованный Махар не стал даже затевать неприятный разговор о своей настоящей матери, боясь, что рассердившийся отец сможет изменить свое решение. Боспорское царство, затерянное где-то на дальних берегах Понта Эвксинского, казалось впечатлительному юноше какой-то полумифической страной, где, по преданиям эллинов, побывали аргонавты на пути к колхидскому царю Ээту. Там же спасался Орест, сын Агамемнона, царя златообильных Микен, от мести разгневанных эриний.

«Я возьму себе прозвище Ктист», — самодовольно думал Махар.

На сборы ушло несколько дней.

Митридат дал сыну войско: тысячу лучников, тысячу греческих щитоносцев и пятьсот персидских всадников. Щедрой рукой отсыпал золота из казны.

Знойным летним днем отряд Махара погрузился на корабли и вышел в море.

Еще не остыл пепел на жертвеннике, а караван судов, уносимый попутным ветром в лазоревую даль, вскоре очертаниями уменьшающихся парусов стал похож на стаю белых лебедей.

Толпа на пристани стала редеть; снова наполнился гомоном портовый рынок.

Митридат с трудом оторвал взор от далеких кораблей, его не покидало чувство какой-то утраты. И вместе с тем он был рад, что не сказал Махару правду об его рождении, тяжелую для сына и постыдную для него самого.

Был 96 год до нашей эры.

Митридату в ту пору было тридцать шесть лет.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая. МОНИМА

Женщина лежала одна на широкой постели в окружении кисейных занавесей, которые свешивались сверху, образуя некий воздушный прозрачный домик. Через узкие окна в огромную спальню просачивались робкие лучи утреннего солнца. Над изящной серебряной курильницей на подставке вился ароматный дымок благовоний.

Обычно запах благовоний благотворно действовал на Мониму, пробуждал в ней радостные чувства. Но теперь, когда она — понтийская царица! — проводит ночи без сна в тщетном ожидании супруга, этот аромат мирры раздражал ее. Мониму выводили из себя и эти тончайшие занавески, и витые медные колонны, поддерживающие парчовый верх над ее ложем; все роскошное убранство опочивальни, подобранное ею самой с такой любовью, нынче казалось Мониме ненужной кичливой мишурой. Она — царица, но тем не менее бесконечно несчастна! Какая-нибудь пастушка, проводящая ночи со своим любимым где-нибудь на соломе подле овечьих яслей либо в поле под кустом, гораздо счастливее ее.

Монима только теперь с неумолимой ясностью поняла, что ее воплотившиеся мечты не принесли ей желанного счастья.

Монима родилась и выросла в бедной семье ремесленника, изготовлявшего глиняные светильники. Их семья жила в городе Стратоникея, расположенном в живописнейшем уголке Великой Фригии. Родители Монимы были греками. Однако в Стратоникее жило немало азиатских народностей: фригийцы, карийцы, мисийцы…

Мать Монимы отличалась необычайной красотой, которую, в полной мере унаследовала и ее дочь. Два старших брата Монимы рано покинули отчий дом, нанявшись телохранителями к какому-то римскому вельможе. В ту пору римляне только появились в Азии, но сразу дали почувствовать местному населению свой железный нрав. Налоги, которые при последнем пергамском царе поступали в царскую казну, теперь оседали в сокровищнице римского наместника. Причем количество налогов увеличилось, а способы сбора ужесточились. Неоплатных должников римские откупщики безжалостно продавали в рабство вместе с семьями.

Попал в долговую кабалу и Филопемен, отец Монимы. С той поры как умерла его красавица-жена, умевшая ткать ковры и с выгодой сбывавшая их знакомому торговцу-сирийцу, дела у Филопемена стали совсем плохи. Из Ионии вдруг понаехали в Стратоникею мастера, изготовлявшие красивые медные лампы, поэтому на товар Филопемена совсем упал спрос. От отчаяния Филопемен стал все чаще наведываться в харчевню, которую содержал его давний приятель Менар. Хитрец Менар частенько отпускал Филопемену вино в долг, давал и денег взаймы, и оливкового масла. Он давно положил глаз на подросшую дочь Филопемена и неоднократно давал ему понять это. Однако Филопемен твердо придерживался предсмертного завещания любимой супруги: Монима должна стать женой знатного человека, чтобы и дети ее тоже стали знатными людьми.

Дело в том, что мать Монимы происходила из семьи милетских аристократов, но еще ребенком была похищена пиратами и продана в рабство. Из рабства ее выкупил Филопемен, продавший ради этого свой земельный участок за городом — так поразила его красота юной рабыни.

Сколько Монима помнила свою мать, та всегда предрекала ей счастливую судьбу. Она не уставала повторять, что богиня Гера, заступница всех женщин, обязательно сделает так, что на Мониму обратит внимание какой-нибудь молодой аристократ и возьмет ее в жены. Едва Монима вышла из детского возраста, мужчины сразу начали донимать ее своим вниманием. Что там харчевщик Менар! На Мониму заглядывались первые граждане Стратоникеи, стоило ей появиться в театре или на агоре.

Вскоре долг Филопемена Менару достиг внушительной цифры. Одновременно и сборщик налогов пригрозил Филопемену долговой тюрьмой за просроченные платежи римскому наместнику. Однако и тот, и другой обещали избавить Филопемена от долгов и денежных затруднений при условии, что он проявит сговорчивость в отношении своей красавицы-дочери. Если Менар хотел видеть дочь Филопемена своей женой, то один из римских откупщиков, собиравший налоги в Стратоникее, желал сделать Мониму своей наложницей.

И вот тогда-то в жизни Монимы появился Митридат.

Он оказался в Стратоникее под видом торговца мулами, хотя своим сложением и умением ездить верхом более походил на воина. Монима сразу распознала в Митридате отпрыска знатных родителей, но она и представить не могла сначала, что этот загорелый юноша с гордым носом и пышными золотистыми кудрями — царь Понта.

Митридат и его люди несколько дней жили в доме Филопемена, расспрашивая о римском гарнизоне, о дорогах, ведущих к морскому побережью, о ценах на хлеб… Словоохотливый Филопемен рассказывал нежданным гостям все, что знал, ведь эти появившиеся неизвестно откуда торговцы отвалили ему столько серебряных монет, что он разом расплатился с долгами и еще целый год мог жить припеваючи, ничего не делая.

Уезжая, Митридат дал слово Мониме вернуться за ней, чтобы сделать ее счастливой. Он так и сказал.

Монима ждала несколько лет.

Наконец от Митридата прибыл гонец с письмом, в котором он сообщал ей, что служит в коннице понтийского царя и все время проводит в походах. Однако он не забыл данного слова. Монима написала ответное послание, в котором признавалась, что по-прежнему любит Митридата.

Один и тот же гонец долгое время доставлял Мониме послания Митридата и отвозил ее письма к нему. Иногда гонец привозил деньги к бурной радости Филопемена, который окончательно забросил свое ремесло и жил лишь этими щедрыми подачками.

В одном из писем Монима поинтересовалась у своего возлюбленного, что за человек царь Митридат, о воинственности которого ходит столько слухов? Еще о нем говорят, будто он убил мать и родного брата, не опасно ли служить такому царю?

В ответном письме Митридат удивил Мониму вопросом: «Что более пристало царю — проливать кровь или торговать мулами?» На нее вдруг снизошло озарение: ее обожаемый Митридат и царь Понта — одно лицо! После чего у Монимы впервые в жизни закружилась голова от сладкого пьянящего чувства всепоглощающей радости, словно весь мир сразу покрылся цветами. В этот миг Монима мысленно возблагодарила свою мать, обучившую ее чтению и письму и постоянно молившуюся Гере о даровании дочери знатного супруга. Богиня выполнила ее просьбу и послала Мониме в мужья не просто красивого и знатного мужа, но царя обширной державы!

Когда в Стратоникею прибыли посланцы Митридата, чтобы отвезти Мониму к будущему супругу, Филопемен от изумления и восторга совсем лишился рассудка. Он бегал по улицам города и без конца выкрикивал: «Я тесть понтийского царя! Я отныне богат, как Крез! Люди, я богаче всех вас!..»

На свадебном пиру Филопемен безобразно напился, и его под смех и рукоплескания гостей вывели из зала, когда он принялся отплясывать на столе довольно непристойный танец.

Мониме исполнилось двадцать девять лет, когда она стала наконец женой Митридата.

Первое время своего пребывания в Синопе Монима привыкала к великолепию царского дворца, к предупредительности слуг, к распорядку дня царствующих особ, к изысканным кушаньям и роскошным нарядам. Ко многому другому, что так сильно изменило ей жизнь. Монима была без ума от мужа, который поначалу любил ее так пылко, что она забывала обо всем на свете в его объятиях. Рожденного Монимой сына Митридат назвал в честь деда Фарнаком.

Потом Мониме стало известно, что у ее супруга имеется гарем, полный наложниц; имеются и другие жены. Но особенно Мониму возмутило то, что Митридат время от времени делит ложе с родными сестрами Нисой и Роксаной. Она узнала также, что обе имеют детей от родного брата.

На возмущение Монимы Митридат отреагировал спокойно.

— У моих предков Ахеменидов такое было в обычае, — сказал он. — Так поддерживается чистота царской крови. На том же настаивает священное учение магов.

Монима после близкого знакомства с сестрами Митридата выяснила, что Ниса не видит ничего дурного в кровосмесительном браке. Роксана, хоть и относится к этому отрицательно, но бессильна что либо изменить.

«Наш брат нам царь и господин!» — с горечью молвила Роксана.

Утро разгоралось; за дверями с массивными медными ручками в виде извивающихся змей слышались голоса служанок. Скоро они пожалуют к своей госпоже и сообщат, что все готово для утреннего омовения.

Раздраженно откинув тонкое одеяло, Монима встала с постели. Она взяла с низкого столика начищенный до зеркального блеска серебряный поднос и посмотрела на свое отражение. Она еще не стара, и формы ее нагого тела по-прежнему прекрасны. Не подурнела она и лицом, если не считать этих темных пятен под глазами — результат бессонной томительной ночи. Почему же Митридат все чаще стал проводить ночи не с ней, а с персиянкой Фейдимой или с этой армянкой Заремой?

* * *

Сегодня для Митридата был радостный день: в Синопу прибыл караван судов из Египта. Торговые связи между Понтом и Египтом существовали давно, но Митридат стремился сделать Египет также своим надежным союзником в противостоянии Риму.

Помыслы Митридата, желавшего изгнать римлян из Азии, разрушил египетский наварх Метрофан. Вот он спускается по дощатым сходням на каменную пристань. На нем одеяние воина: льняной хитон, широкий пояс, короткие сапоги с открытыми пальцами и красный плащ. За ним следуют слуги.

На пристани Метрофана встречает Митридат. На глазах у царской свиты царь и наварх обнимаются: они не виделись полтора года. Затем, после дружеских приветствий, оба направляются к приближенным Митридата, среди них также немало друзей Метрофана.

Сначала с Метрофаном здоровается рыжебородый Тирибаз, неизменный царский советник и сподвижник во всех начинаниях. Потом раздается приветствие от Изабата, предводителя огборного отряда «бессмертных», рядом с которым стоит Артасир, начальник царских телохранителей. Черноглазый Сузамитра, военачальник конницы, дружески хлопает Метрофана по плечу. Так же приветствует его и Фрада, военачальник колесниц.

За руку здоровается с Метрофаном Критобул, царский секретарь. Как всегда шутливо подмигивает египтянину толстяк Стефан, царский казначей. Тут же находятся братья Архелай и Неоптолем, предводители эллинских наемников. Здесь и Дорилай, военачальник фаланги. И плечистый Кратер, мастер по изготовлению осадных машин…

За исключением нескольких новых лиц, все люди из свиты Митридата были хорошо знакомы Метрофану. Это была не первая его поездка в Синопу, и его уже считали здесь своим.

— Признавайся, Метрофан, привез ли ты то, что обещал? — спрашивает Митридат у наварха и почти силой вырывает его из объятий Кратера. — Для лобзаний у тебя еще будет время, друг мой.

Вокруг звучит смех.

— Царь, я доставил тебе из Александрии двадцать опытных кормчих, троих мастеров-корабельщиков, семерых келевстов, пятерых проратов и полсотни матросов, готовых служить в твоем флоте, — повернувшись к Митридату, живо перечислил Метрофан. — Еще у меня на корабле есть два лоцмана, знающих Мраморное и Эгейское моря как свою ладонь, их я тоже оставлю у тебя, царь. И еще, — Метрофан хитро прищурил один глаз, — я привез тебе настоящего боевого слона!

Царская свита разразилась бурными радостными возгласами. А Митридат в знак благодарности так сдавил Метрофана в объятиях, что чуть не задушил его.

Для того чтобы выгрузить слона на берег, пришлось разобрать часть корабельного борта и построить более широкие прочные сходни с перилами. Огромное животное, следуя за своим погонщиком, медленно выбралось из корабельного чрева. Слон осторожно переставлял свои похожие на тумбы ноги и ощупывал длинным хоботом нагретые солнцем доски трапа. Сойдя на каменные плиты причала, ушастый гигант вдруг повалился на бок и остался лежать в таком положении.

Толпа синопцев, собравшиеся вокруг, с изумленным восторгом взирали на столь необычное зрелище. Живого слона здесь еще не видели. Если бы не царская стража, окружившая лежащего на боку слона, нашлось бы немало смельчаков, желающих дотронуться до диковинного зверя рукой или палкой.

— Почему слон лег? — встревожился Митридат. — Метрофан, ты привез мне больного слона?!

Египтянин лишь усмехнулся.

— Царь, — сказал он, — слоны, как и люди, плохо переносят качку. Этот бедняга девять дней болтался в море, лишившись аппетита и сна. После такого путешествия у кого угодно наступит упадок сил.

— Значит, слон оправится?

— Завтра же оправится, царь. Вот увидишь.

— Рад это слышать, Метрофан. А теперь — во дворец! Метрофан сел в колесницу вместе с Митридатом. Горячие кони понесли их во весь опор по широкой прямой улице, ведущей от порта к царской цитадели на вершине обширного холма. За ними мчалась свита Митридата в колесницах и верхом на конях.

Горожане опасливо жались к стенам домов, пропуская мимо грохочущую колесами и копытами царскую кавалькаду. Многие почтительно склоняли головы, увидев на передней квадриге высокого атлета с широким разворотом плеч и золотыми развевающимися по ветру волосами.

Во дворце шумело пиршество, когда в дверях царской трапезной появился Пелопид, заведующий царской конной эстафетой. Со всех концов Понтийского царства к нему стекались сообщения о происшествиях, добрых и дурных предзнаменованиях. Обо всем, что так или иначе касалось понтийского царя. Приходили к Пелопиду известия и из сопредельных с Понтом царств, где у Митридата тоже были свои люди.

По встревоженному лицу Пелопида Митридат догадался, что он пришел с недоброй вестью.

Оставив шумное застолье, Митридат уединился с Пелопидом в своей канцелярии, где на столах были разложены письма, на которые следовало ответить самому царю и на которые должен был дать ответ Критобул от его имени. Здесь же в специальных ящиках хранились донесения лазутчиков и доносы вельмож друг на друга.

— Что случилось, Пелопид? Говори! — потребовал Митридат.

— Прибыл гонец из Каппадокии, царь.

— Что там?

— Пропретор Киликии Сулла разбил твоих сторонников, царь. Римляне взяли Мазаку и опять посадили царем Ариобарзана.

— А мой сын?

— Твой сын сумел бежать в Армению к твоему зятю Тиграну.

— Почему Тигран бездействует? Ведь он клятвенно заверял меня, что не допустит римлян в Каппадокию!

— Полководцы Тиграна также побеждены Суллой, царь. Множество армян осталось на поле битвы.

— Да хоть бы все они там остались, если меч в руках держать не умеют! — раздраженно бросил Митридат. — У Суллы, наверно, было несметное войско, если он так быстро захватил Каппадокию?

— Нет, царь. — Пелопид скорбно опустил голову. — Римлян было немного. Но их поддержали те из каппадокийцев, которые некогда избрали царем Ариобарзана. Еще у Суллы были наемники из киликийцев.

Митридат отпустил Пелопида и, опечаленный, опустился на стул. В его душе боролись отчаяние и гнев. На пути всех его устремлений неизменно встает гордый и алчный Рим! С той самой поры, когда он вывел Понт из безвестной державы в сильнейшее царство Азии, римляне постоянно суют нос в его дела. Посланцы Рима принудили его отказаться от многих завоеванных земель, вывести гарнизоны из Галатии и Пафлагонии; римляне поссорили с Митридатом его давнего союзника вифинского царя Никомеда, и тот даже изгнал своего младшего брата за симпатии к понтийскому царю. Римский сенат даровал свободу Каппадокии, перед этим захваченной Митридатом, и даже утвердил на царство никому не известного Ариобарзана, которого каппадокийцы путем голосования выбрали царем из своей среды.

Митридат, который находился в родстве с правящей династией Каппадокии, полагал, что у него больше прав на трон в этой стране. Послав в Каппадокию войско, Митридат прогнал выскочку Ариобарзана. Царем над каппадокийцами стал шестнадцатилетний сын Митридата, тоже Митридат. Недовольных понтийские военачальники усмирили вооруженной рукой. Однако не прошло и года, как из Рима посыпались угрозы, а вслед за ними пришел ультиматум: или война, или сын Митридата должен уйти из Каппадокии.

Митридат был вынужден подчиниться, так как не был готов к войне.

По совету Тирибаза Митридат избрал иной, более хитрый способ действий. Узнав, что в Великой Армении умер старый царь Тигран и во главе царства встал его единственный сын, вернувшийся из парфянского плена, Митридат незамедлительно пригласил юного царя в Синопу. Здесь он сумел очаровать молодого человека своей дочерью Апамой. Вскоре состоялась свадьба. Перед свадьбой Митридат поставил условие Тиграну (того звали, как и отца), что Апама достанется ему, если армянский царь даст слово изгнать из Каппадокии Ариобарзана и вновь посадить там сына Митридата. Тигран, который не мыслил себе жизни без Апамы, поклялся всеми богами, что выполнит условие своего тестя.

Тигран действительно изгнал из Мазаки Ариобарзана, водворив туда брата своей жены. Он даже оберегал его царствование, дав Митридату Младшему войско из армян. И вот это войско разбито Суллой, а ненавистный Ариобарзан опять царствует в Каппадокии.

После пира Митридат собрал своих приближенных на совет. Присутствовал на нем и египтянин Метрофан.

Митридат коротко обрисовал случившееся в Каппадокии и обратился к своим советникам с вопросом:

— В силах ли мы противостоять римлянам уже в этом году или нам следует и дальше ждать более благоприятных для войны условий?

Друзья царя, сидевшие вокруг с раскрасневшимися лицами после обильных возлияний, не сразу сообразили, что ответить. Столь резкий переход от веселого торжества к обсуждению печальных известий, пришедших, как всегда, из Каппадокии, на многих подействовал угнетающе.

Наконец со своего места поднялся Архелай и заговорил с той развязностью, какая была присуща ему во хмелю:

— Царь, извини меня за прямоту, но я боюсь, что в ожидании каких-то ведомых одному Тирибазу благоприятных условий для начала войны с Римом может пройти все твое царствование. В нашем войске больше ста тысяч воинов. У нас построено двести боевых кораблей и множество осадных машин. В нашей казне полно золота, а хлеба мы запасли на десять лет вперед. В союзе с нами царь Великой Армении и царь Пафлагонии, поскольку оба являются твоими зятьями, Митридат. На мой взгляд, к войне мы готовы как никогда!

— Вот именно, что на твой взгляд, — проворчал Тирибаз, который был трезвее всех. — Мы готовы к войне с кем угодно, только не с Римом.

— Что я говорил! — с усмешкой промолвил Архелай, делая широкий жест в сторону Тирибаза. — Порой мне кажется, что Тирибаз попросту подкуплен римским сенатом.

— А может, Тирибаз надумал принять римское гражданство? — язвительно вставил брат Архелая Неоптолем. — Тогда ему нужно учить латынь и сбрить бороду, ведь римляне бород не носят.

Слова Неоптолема вызвали смех у многих присутствующих, в том числе у Митридата, который представил на миг Тирибаза без усов и бороды. Да скорее небо упадет на землю, чем случится такое!

Совет превратился в споры и перепалки. Кто-то соглашался с Тирибазом, который редко ошибался — такой уж он был человек. Но были и такие, которые выражали точку зрения пылкого Архелая: «Нечего ждать каких-то там благоприятных условий! Надо проучить римлян и вышвырнуть их не только из Каппадокии, но и из Азии!»

— Чего мы ждем, царь? — молвил Архелай, ободренный поддержкой. — Того ли, что горы в Каппадокии превратятся в равнины для удобства нашей конницы и колесниц или высохнут моря и наше войско посуху дойдет до Италии? Победы одерживаются не благоприятными причинами, но обученным войском и храбростью!

В душе Митридат был согласен с Архелаем, но он видел, как хмурит густые брови Тирибаз, не выносивший ничего показного и чрезмерного. Тирибаз как никто знал цену людям и поступкам, он мог увидеть сокровенное и всегда чувствовал малейшую опасность. Поэтому Митридат распустил совет, дабы поговорить с Тирибазом с глазу на глаз.

Митридат заговорил первым, едва они уселись напротив друг друга одни в просторной комнате с драпировкой по стенам.

— Я не хочу в чем-то тебя упрекать, Тирибаз, и тем более обвинять в малодушии. Ты знаешь, что я всегда ценил тебя и прислушивался к твоим советам. Я и теперь хочу знать твое мнение. Как мне поступить: объявить войну Риму или закрыть глаза на воцарение в Каппадокии Ариобарзана?

Митридат взглянул на Тирибаза, ожидая ответа. Ответ Тирибаза был кратким:

— Пока еще рано начинать войну с Римом, царь. Митридат постарался скрыть свое раздражение, Но оно все же прозвучало в его голосе:

— По-твоему, у меня недостаточно войска, мало кораблей… Почему?

— И по этой причине тоже, — невозмутимо сказал Тирибаз.

— А что, есть еще другая причина? — удивился Митридат.

— Есть, царь. И не одна.

— Открой же их мне, Тирибаз, чтобы я мог прямо смотреть в глаза своим полководцам, уставшим от ожидания войны.

— Ты знаешь сам, Митридат, как легко пустить стрелу в небо, — произнес Тирибаз со вздохом, — и как трудно попасть стрелой в цель, тем более далекую. Проще простого объявить войну, но гораздо сложнее победно завершить ее. Ведь речь идет не о том, чтобы наказать какое-то разбойное племя в горах. Мы хотим бросить вызов сильнейшей державе мира! Сокрушить Рим в одной решительной схватке на суше и на море вряд ли удастся, скорее всего это будет череда войн, долгих и жестоких. А горячие головы вроде Архелая рассчитывают победить быстро. Я уже говорил и повторяю — с римлянами нужно воевать их же оружием…

— Это я уже слышал, Тирибаз, — недовольно промолвил Митридат. — Более того, следуя твоим советам, я сделал своим зятем Тиграна с единственной целью, чтобы он вернул в Каппадокию моего сына. И свою дочь Орсабарис я выдал замуж за пафлагонского царя Александра, дабы сделать его своим союзником против Никомеда. И тоже по твоему совету. А ведь ранее я воевал с Александром и даже убил двух его братьев. Мне стоило немалого труда примириться с ним, свидетели боги.

— Я считаю это твоей крупной победой, царь, — сказал Тирибаз.

— Только проку от этих брачных союзов, как и от твоего замысла воевать с соседями чужими мечами, оказалось никакого, Тирибаз, — продолжил Митридат. — Как тебе известно, Александр несколько раз нападал на Вифинию, но победить Никомеда он не смог. И наш замысел посадить царем в Вифинии Сократа провалился именно поэтому. Не удалась и попытка действовать в Каппадокии армянскими мечами: римляне снова вернули трон Ариобарзану.

Казалось бы, теперь, когда понтийское войско стало гораздо многочисленнее, появилась возможность разговаривать с Римом на равных. Однако из твоих уст, Тирибаз, звучит одно и то же: «Еще не время!» Когда же придет это время, ответь мне. Я не хочу, чтобы мое царствование превратилось в сплошное ожидание каких-то благих предзнаменований.

— Когда у нас появятся союзники не только в Азии, но и в Европе, когда наше войско и флот увеличатся вдвое против прежнего, когда римляне увязнут в собственных распрях либо их постигнет стихийное бедствие или мор, — твердым непреклонным голосом перечислил Тирибаз. — Вот тогда можно смело объявлять войну Риму.

Оставшись один, Митридат снова и снова обдумывал сказанное Тирибазом, словно просеивая через сито его доводы и свои возражения. Он жаждал отомстить римлянам за унижения своего отца и свои унижения, у него появился прекрасный повод, а его военачальники рвутся в битву. Достаточно одного его слова, и грозно двинутся фаланги, поскачет конница, помчатся колесницы, выйдут в море тяжелые многовесельные корабли… Бог войны расправит крылья над понтийскими знаменами! Однако какое-то сомнение, вызванное словами Тирибаза, гасило воинственный пыл Митридата, вызывая в нем злость против самого себя.

Мрачные размышления царя нарушил старший евнух, бесшумно появившийся из-за дверной занавески.

— Чего тебе, Мушег? — спросил Митридат.

— Царь, у Заремы начались схватки, — ответил евнух, склонив голову, — скоро твоя супруга разрешится от бремени.

Митридат приблизился к евнуху и заглянул ему в глаза.

— Как она?

— Все хорошо, царь. Повитуха знает свое дело.

— Когда родится младенец, сообщи мне, Мушег. А теперь ступай! Евнух так же бесшумно удалился.

Обняв себя за плечи, Митридат принялся расхаживать по персидским коврам, устилавшим пол, его мысли потекли в ином направлении. Он совсем забыл про юную армянку, ставшую его пятой женой, а ведь тот же Мушег совсем недавно напоминал ему, что у Заремы вот-вот должен родиться первенец.

Митридат увидел Зарему в столице Тиграна, куда он ездил на свадьбу дочери. Красавица-армянка вместе с подругами из знатных семей развлекала понтийского царя танцем во время праздничного застолья. Таков был местный обычай. Тигран, обратив внимание, что его тесть не сводит с Заремы глаз, прямо предложил ему взять девушку в наложницы.

Узнав, что отец Заремы прославленный в Армении полководец, Митридат решил оказать ему честь и взял его дочь в жены. Кто знает, может, в будущем Митридату пригодятся его армянские родственники.

Продолжая борьбу с самим собой и одновременно искушая судьбу, Митридат мысленно поклялся Митрой: если родится сын — начать войну с Римом. Наступил вечер. В залах и переходах огромного дворца сгущался мрак. Рабы передвигались по комнатам со светильниками в руках. Зажгли светильники и в покое, где Митридат, томимый ожиданием, продолжал расхаживать из угла в угол.

Дворецкий пришел сказать Митридату, что гости, приглашенные к царю на вечернюю трапезу, уже ждут его.

— Столы накрыты, царь, — с поклоном промолвил дворецкий. Митридат неожиданно ошарашил его вопросом:

— Скажи, Сатибарзан, стоит ли мне начинать войну с Римом?

На лице Сатибарзана с огненно-рыжей бородой появилось выражение растерянности: вопрос царя застал его врасплох. Он беспокойно заморгал глазами, замерев перед Митридатом в почтительном полупоклоне. По лицу дворецкого бьшо видно, что для него проще сделать еще сто низких поклонов, чем отвечать на такой вопрос.

— Смелее, Сатибарзан, — подбодрил дворецкого Митридат, — я спрашиваю тебя без подвоха. Мне просто хочется знать, что думают об этом мои приближенные, не имеющие отношения к оружию и войску. Что ты думаешь о римлянах, Сатибарзан? По-твоему, это серьезный враг?

— Царь, не гневайся на меня за искренний ответ, ибо мною движет желание предостеречь тебя от неверного шага, — ответил вельможа. — Я думаю, что римляне — самый опасный враг, и я бы не желал тебе, царь, встречаться с ними на поле сражения.

— Значит, ты полагаешь, Сатибарзан, что мое войско слабее римского? — нахмурился Митридат. — Так? Отвечай!

— Может, понтийское войско и не слабее римского, — проговорил Сатибарзан, немного осмелев, — только нашим полководцам далеко до римских, царь.

— Ты и меня считаешь плохим полководцем, Сатибарзан?

— О нет, царь! Такое и в голову мне не могло прийти. Но, мой царь, ты не сможешь поспеть всюду, значит, в каких-то делах будешь вынужден полагаться на худших военачальников, чем у римлян. А это рано или поздно приведет к поражению. Такое мое мнение, царь.

— Ты разумный человек, Сатибарзан, — похвалил дворецкого Митридат. — Я не разочаровался в тебе. Иди и скажи гостям, что я скоро выйду к ним.

Польщенный царской похвалой, Сатибарзан попятился к дверям, отвешивая поклон за поклоном.

Оставшись один, Митридат продолжил свои мысленные терзания. Довод Сатибарзана показался ему довольно убедительным. Действительно, можно собрать бесчисленное войско, а бездарные военачальники поведут это войско от поражения к поражению. Много ли у Митридата испытанных полководцев?

Перед мысленным взором царя проходили лица его военачальников одно за другим. Среди них не было ни одного, на кого бы он не мог положиться, каждый где-нибудь да отличился. Но ни один из них в своей жизни не сражался с римскими легионами. До сих пор врагами понтийцев были царьки и вожди соседних племен, мало чем отличающиеся по тактике и вооружению от основной массы понтийского войска. Римляне воюют не так, как азиатские народы, Митридату это известно. Среди его телохранителей есть и такие, кто сам сражался с римлянами, и их воспоминания произвели впечатление на Митридата. Правда, он не может доверить этим людям войско, поскольку опыт воина и опыт полководца — совершенно разные вещи.

Внезапно дверная занавесь колыхнулась и в комнате появился Мушег.

Митридат устремился к нему с порывом человека, у которого сейчас должна была решиться судьба.

— Говори же, Мушег! — нетерпеливо воскликнул Митридат.

— Родилась девочка, царь, — невозмутимо промолвил евнух.

— Как чувствует себя моя жена?

— Прекрасно, царь.

Заметив косой взгляд Митридата, полный не то недоверия, не то недовольства, Мушег почтительно добавил:

— У Заремы не было никаких затруднений при родах, ведь у нее такие широкие бедра. Она создана для того, чтобы рожать крепких детей, причем без особых мук.

Митридат, который готовился к тому, что провидение все же заставит его объявить войну Риму, был огорчен и раздосадован. А тут еще евнух восторгается прелестями его жены, как будто он сам принимал младенца!

— Тебе надлежит наблюдать за поведением моих жен, скопец, а не за шириной их бедер, — раздраженно сказал Митридат. — И у тебя нет права входить к роженице!

Мушег смиренно опустил голову, так что длинные черные волосы упали ему на грудь.

— Царь, меня не было там, где рожала твоя супруга, — промолвил он. — Это могут подтвердить служанки и повитуха. Я стоял за дверью и вошел к роженице, когда меня позвали взглянуть на ребенка. Я не стану скрывать, царь, что когда я вошел в спальню, служанки смывали кровь с лона твоей супруги. Однако я узрел все это лишь беглым взглядом, желая увидеть пол младенца, ведь на то была твоя воля. Поверь, во мне не было стремления…

— Убирайся! — рявкнул Митридат.

Царь предстал перед гостями — он не любил ужинать в одиночестве — веселый и изысканно любезный. Гостей было трое: философ эпикурейской школы Каллистрат, дальний родственник царя Феникс и Сократ, брат вифинского царя Никомеда. Узнав от Митридата, что у него родилась дочь, приглашенные наперебой стали выражать ему свои поздравления.

— Царь, как ты назовешь новорожденную? — спросил Феникс, самый молодой из гостей.

— Мою дочь будут звать Дрипетида, — сказал Митридат. — Я назову ее в честь своей бабки, которая была решительной женщиной и постоянно подстрекала моего деда царя Фарнака к войне с Римом.

Тем самым Митридат желал хоть отчасти успокоить снедавшее его жгучее разочарование. Так люди решительные и горячие о природы, не имея возможности двигаться к желанной цели в большом, стараются двигаться к ней хотя бы в малом.

— Красивое имя, — сказал Феникс.

— Звучное, как все персидские имена, — с улыбкой заметил философ Каллистрат.

— Греческие имена тоже не менее звучны, — промолвил Митридат. — К примеру, твое имя означает «прекрасный воин».

— Ну какой из меня воин, — засмеялся философ, — да еще прекрасный! Вот он и впрямь прекрасный воин!

Каллистрат указал на юного Феникса, внешность которого всегда притягивала к нему женские взгляды. Сам эпикуреец был довольно безобразен из-за своих зубов, торчавших изо рта вкривь и вкось, большого носа и непомерно вытянутого черепа с редкими светлыми волосами.

— Зато тебя интересно и полезно послушать, Каллистрат, а я только и умею, что скакать верхом и кидать дротики, — сказал Феникс с вежливостью и благородством воспитанного человека.

— А ты почему сегодня неразговорчив? — обратился к Сократу Митридат. — Излей мне свои печали. Но перед этим, друзья, давайте выпьем за мою дочь, родившуюся сегодня.

— Царь, я прошу твоего позволения покинуть Синопу, — сказал Сократ, осушив свою чашу. — Я только затем и пришел сюда.

— Что я слышу, друг мой? — удивился Митридат. — Тебе не нравится Синопа, этот благословенный город?

— Мне невыносимо бездействие, царь, — признался Сократ. — Я хочу попытаться с помощью галатов отнять трон у своего брата.

— А на мою поддержку ты больше не надеешься? Сократ промолчал.

— Я решил дать тебе войско, Сократ, — вдруг заявил Митридат. — Полагаю, пришла пора тебе стать вифинским царем. Благодари не меня, а мою новорожденную дочь, иначе я уже завтра поутру затеял бы гораздо большую войну, — с усмешкой добавил Митридат, заметив недоумевающий взгляд Сократа.

* * *

Мониму привел в опочивальню царя евнух Вакхид, приставленный именно к ней. Митридат небрежно махнул евнуху рукой, тот молча удалился.

Монима стояла посреди спальни на мягком ковре. Ее красивое лицо с точеным прямым носом и округлым подбородком было надменно-безразлично, большие с поволокой глаза, чуть прикрытые длинными ресницами, глядели куда-то мимо супруга, сидевшего в кресле в нескольких шагах от нее.

— Иди же ко мне, моя прелесть, — позвал супругу Митридат. — Ты сегодня божественно прекрасна!

Холодный взгляд Монимы скользнул по Митридату, на ее чувственных губах появилась и тут же пропала презрительная усмешка. Она не тронулась с места.

— Богиня сегодня не в духе, — со вздохом проговорил Митридат. — Интересно, что омрачило этот восхитительный лик?

Монима молчала.

— И что таится за этим зловещим молчанием? — вопрошал Митридат, обращаясь скорее к самому себе.

— Мне не нравится, Митридат, что меня приводят к тебе на ночь как рабыню, — промолвила наконец Монима. — Я больше не ощущаю себя царицей. Я более похожа на одну из тех наложниц, с которыми ты удовлетворяешь свою похоть. Евнуха Вакхида последнее время я вижу чаще, чем тебя, моего супруга. Помнится, до рождения Фарнака мы каждую ночь проводили вместе и даже днем ты навещал меня, хотя и тогда забот у тебя было не меньше. Я понимаю, — со сдержанным негодованием продолжила Монима, — что другие женщины заслонили меня от тебя. Видимо, их нежные ласки заронили в твое сердце, Митридат, семена охлаждения ко мне. Теперь я нужна тебе лишь для большего разнообразия на ложе, не более. Причем это понимают даже служанки, даже Вакхид! Придя ко мне сегодня вечером, он без всякого почтения просто поставил меня в известность словами: «Собирайся! Царь желает тебя».

— Вот негодяй! — вырвалось у Митридата, впрочем без всякой злости, так как ему было хорошо известно довольно бесцеремонное отношение Вакхида ко всем женщинам во дворце. Митридат ценил его за это качество больше прочих евнухов, готовых потакать женским капризам.

— Для какой-нибудь флейтистки такой знак внимания царя, может, и является величайшей милостью, но для меня это оскорбительно, ибо я царица и заслуживаю большего внимания к себе, — молвила рассерженная Монима. — Или я не права, Митридат?

— Конечно права, моя радость, — тотчас отозвался Митридат. — Я обещаю впредь быть более внимательным к тебе. Завтра утром я покажу тебе живого слона. Ты видела когда-нибудь такого зверя?

— Я видела статуэтки слонов, которые продавали в Стратоникее египтяне, — сказала Монима, сразу позабывшая про свои обиды. — Откуда в Синопе живой слон?

— Его доставил из Египта на корабле мой друг Метрофан, — ответил Митридат. — Помнишь его? Он гостил у меня в позапрошлом году. Он еще подарил тебе изумительное ожерелье из изумрудов, оно так идет к твоим зеленым глазам, моя царица.

Чувствительное сердце Монимы оттаяло окончательно, когда Митридат заключил ее в объятия, а затем на руках перенес на ложе. Вожделение, много дней владевшее Монимой и, не находя выхода, доводившее ее до нервных срывов, теперь вознесло ее на вершину блаженства. Царица была похожа на неистовую куртизанку, отдаваясь Митридату. Она стонала и вскрикивала, не владея собой, не чувствуя усталости в незаметном беге сладостных минут. Когда блаженный покой наконец объял два нагих тела, было уже далеко за полночь.

Утром, открыв глаза, Монима увидела, что Митридат уже покинул ложе. Эта привычка мужа вставать чуть свет всегда изумляла ее. Никакие труды — и любовные утехи в том числе — не могли ослабить выносливый организм Митридата настолько, чтобы он позволил себе долго отлеживаться в постели. Вот и теперь царь, обнаженный, сидел на стуле и водил точильным камнем по лезвию кинжала, ножны от которого лежали у него на коленях.

— Доброе утро, богиня! — сказал Митридат, заметив, что жена проснулась.

Монима улыбнулась и спросила, сладко потягиваясь:

— Милый, ты не забыл про слона?

— Не забыл, — ответил Митридат и вогнал кинжал в ножны.

— Зачем ты занимаешься этим не царским делом? — лениво спросила Монима. — Нельзя разве поручить это слугам?

— Не все можно поручить слугам, дорогая, — серьезным голосом ответил Митридат и стал одеваться. — Вставай, царица. Твои подданные уже давно на ногах.

— О Митридат! — простонала Монима. — После такой бурной ночи у меня просто нет сил.

Приподнявшись, Монима взяла со стола чашу с вином и поднесла к губам.

В следующий миг Митридат, рванувшись к жене, выхватил у нее чашу молниеносным движением, расплескав ее содержимое.

— Оставь! Не пей! — воскликнул он при этом так, что Монима невольно вздрогнула.

— В чем дело, Митридат? — недовольно спросила она, вытирая янтарные капли с груди и подбородка. — Как ты меня напугал!

— Это же яд! — сказал Митридат, убирая чашу подальше. — Сколько раз тебе говорить, чтобы ты ничего не пила без спроса в моих покоях!

— Я и забыла, что мой супруг обожает не только женщин, но и яды, — криво усмехнулась Монима. — Зачем травить свой организм, Митридат? Можно обезопасить себя от отравления как-нибудь иначе.

— Затем, что мой отец умер от яда, — невозмутимо ответил Митридат.

Хотя Монима знала, что Митридат с детских лет принимает яды крошечными дозами, тем не менее это его пристрастие внушало ей наибольшее отвращение. Царица первое время даже избегала целовать мужа в губы, наивно полагая, что такой поцелуй может стать смертельным для нее.

— Это Моаферн сбивает тебя с толку, принуждая пить всякую гадость, — заявила Монима, сидя на постели.

Она недолюбливала этого человека за то, что он имеет право входить к царю в любое время дня и ночи. У нее такого права не было.

— К ядам меня приучил не Моаферн, а Тирибаз, — сказал Митридат, продолжая одеваться. — Моаферн лишь приготовляет мне это зелье, поскольку разбирается в ядах, как я в лошадях.

Тирибаза Монима тоже недолюбливала, поэтому она позволила себе заметить:

— У твоего Тирибаза самый злодейский вид. Уверена, человек с таким взглядом способен на любую низость!

— На любую низость способна только женщина, — с ухмылкой сказал Митридат.

Монима схватила подушку и запустила ею в Митридата.

Глава вторая. СЛУХИ ИЗ ИТАЛИИ

Для вторжения в Вифинию Митридат дал Сократу тридцать тысяч пехоты и три тысячи конницы. Во главе пеших отрядов царь поставил Архелая. Конницу возглавил Сузамитра.

Напутствуя своих полководцев, Митридат сказал:

— Старайтесь действовать быстро. Если Никомед запрется в своей столице, известите меня. Я пришлю вам осадные машины на кораблях. Если римский наместник в Пергаме двинется на помощь Никомеду, остановите его — все равно как и где.

После такого напутствия военачальники повеселели, особенно Архелай.

Обрадовал Митридат и Сократа, сказав ему:

— Если станешь вифинским царем, отдам тебе в жены Клеопатру. Войско ушло.

Царь и его вельможи долго стояли на дворцовой башне, взирая на клубы пыли, оседающие вдали у желтой горной гряды. Там еще поблескивали на солнце копья и шлемы воинов. Но вот пыль улеглась, больше не видно ни блеска, ни движения конных и пеших колонн, лишь пустынная дорога вьется по холмам.

Спускаясь по ступеням в мегарон, Митридат расслышал сзади ворчливое замечание Тирибаза:

— Опасная затея — дразнить Рим. Все равно что выходить с одним ножом на медведя.

«Однажды я уже выходил с одним кинжалом на медведя и одолел его, — упрямо подумал Митридат. — Одолею и Рим, клянусь Митрой!»

Пятнадцатилетняя Клеопатра очень скоро узнала про обещание, данное ее отцом Сократу. Это известие привело девочку в восторг, и она прибежала к Нисе, доводившейся ей теткой, чтобы поделиться своей радостью.

— Не понимаю, чему ты радуешься, детка, — промолвила рассудительная Ниса. — Сократ лет на двадцать старше тебя.

— Зато я стану царицей, как Апама, — горделиво сказала Клеопатра, — а это кое-что значит!

Ниса печально вздохнула, видя, как блестят глаза у ее красивой племянницы.

— Твоя мать тоже страдала этой болезнью, детка, — заметила она.

— Какой болезнью? — не поняла Клеопатра.

— Властолюбием, — пояснила Ниса.

— Отец говорит, у кого нет властолюбия, у того кровь холодная, как у змеи, — отпарировала бойкая на язык Клеопатра.

— Иного от него я и не ожидала услышать, — невесело усмехнулась Ниса.

Теперь Клеопатра постоянно допытывалась у евнухов, имевших доступ в мегарон, о том, какие слухи приходят из Вифинии. Гинекей жил иными заботами, поэтому о военных событиях здесь узнавали в последнюю очередь. Вскоре стало известно, что Архелай разбил войско Никомеда и захватывает один за другим его города.

Царь пафлагонян Александр также выступил против вифинского царя.

Митридат в эти дни светился от радости. Он так устал от неудач и был похож на человека, одолевшего наконец трудный подъем.

Митридат стал готовить корабли, чтобы запереть Никомеда с моря, узнав, что Архелай осадил его в Никомедии. Однако флот не потребовался, не потребовались и осадные машины. Никомед бежал к римлянам в Пергам, а жители его столицы сами открыли ворота Архелаю.

Царем над вифинянами стал Сократ.

Юную Клеопатру ее тетки и служанки стали собирать в дорогу. Митридат не хотел тянуть со свадьбой. Ему хотелось покрепче привязать к себе Сократа. Такой союзник был жизненно необходим Понту, поскольку Вифиния господствует над одним из проливов в Мраморном море — Боспором Фракийским. Через этот пролив идут в Грецию и на острова Эгеиды корабли с понтийским зерном в обмен на медь и серебро.

Царь дал в приданое своей дочери множество украшений из золота и драгоценных камней, сундуки, набитые платьями и всем необходимым для убранства царского жилища, кубки и ритоны из серебра и золота, тысячу талантов в чеканной монете.

Тирибаз, глядя на все эти богатства, мрачно посоветовал Митридату:

— Лучше дай в приданое Клеопатре отряд преданных воинов. Клянусь Ахурамаздой, они пригодятся ей больше золота и ковров. Никомед еще вернется в Вифинию и вернется с римлянами.

— Что ж, — сказал Митридат, — у Ахеменидов было в обычае давать своим дочерям в подарок кроме золота еще и отряды войска. Я, как наследник Ахеменидов, поступлю так же. Я подарю Клеопатре триста воинов, которые будут подчиняться только ей.

— Слишком мало, царь, — проворчал Тирибаз. — Если уж ты не поскупился в деньгах, то будь и тут столь же щедрым.

— Так и быть, — уступил Митридат, — я дам Клеопатре тысячу воинов.

Клеопатра, узнав, что у нее отныне есть собственное войско, тут же заявила своему брату Митридату, прибывшему из Армении, что она непременно поможет ему снова воцариться в Каппадокии.

Впрочем, ее отец и жених и без нее договорились о совместной войне с Ариобарзаном. Война эта началась спустя полгода. Ариобарзан хоть и держал войско наготове, зная, что Митридат не оставит его в покое, но одолеть одновременно вифинян и понтийцев не смог. В сопровождении небольшого отряда всадников Ариобарзан ускакал в Пергам просить помощи у римского наместника.

В Пергаме Ариобарзан узнал о начавшейся войне между Римом и его италийскими союзниками. Эта тяжелая война отнимала все силы римского государства. В ней принимали участие все прославленные римские полководцы, в том числе Гай Марий, победитель кимвров и тевтонов, и Сулла, с которым Ариобарзан успел подружиться. Италийские союзники Рима взялись за оружие, так как римляне не давали им гражданских прав и отнимали землю. Незадолго до этого благородные братья Гракхи пытались путем введения нового законопроекта оградить италийских союзников от обезземеливания, но сенат и богатые нобили сумели подавить движение Гракхов и убить самих реформаторов.

Спустя какое-то время трибун Ливии Друз, человек знатного происхождения, также собирался по просьбе италийцев опять внести законопроект о даровании им гражданских прав. И дело поначалу принимало положительный оборот, покуда Друз не настроил против себя всадников и сенаторов. Первых — обещанием вернуть судейские должности сенату. Вторых — намерением пополнить сенат выборными из всадников. Всадники и сенаторы, до этого всегда враждовавшие друг с другом, объединились против Друза и избавились от него, подослав к нему наемного убийцу.

Не видя более никаких способов получить гражданские права, италийцы решили открыто отделиться от римлян и начать против них войну.

Весть об этом дошла и до Синопы. Сюда прибыл из Италии соглядатай Митридата. Это был эллин из города Тарента по имени Эвмах. Тарент был самым большим и богатым из греческих городов Южной Италии. Многие из его граждан тяготились властью Рима, поэтому они с надеждой смотрели на понтийского царя, могущество которого возрастало год от года.

Послушать Эвмаха Митридат пригласил кроме Тирибаза еще Сисину и Моаферна.

— Для скрепления взаимной верности италики решили обменяться заложниками, — неторопливо рассказывал Эвмах, сидя в кресле. — В течение долгого времени римляне, занятые судебными разбирательствами и междоусобными распрями, ничего не знали о происходящем. Но когда римлянам стало кое-что известно, они начали рассылать по италийским городам людей из своей среды, чтобы узнать, что там происходит. Один из таких людей, увидев, как одного мальчика везут в качестве заложника из Аускула в другой город, донес об этом управляющему теми местами проконсулу Сервилию. Сервилий бросился в Аускул в то время, когда жители его справляли праздник. Проконсул пригрозил им расправой и был тут же убит, так как жители Аускула убедились, что замыслы их уже открыты. Вместе с Сервилием был убит и Фонтей, его легат. После этого и остальным римлянам в Аускуле не было уже никакой пощады: всех их перебили, а имущество разграбили. Лишь только разнеслась весть о восстании в Аускуле, все соседние народы стали открыто готовиться к войне с Римом: марсы, пелигны, вестины, марруцины, япиги, луканы, самниты… Италики отправили в Рим послов с жалобой на то, что они хоть и содействуют во всем римлянам, но за оказанную помощь не удостоены прав гражданства и находятся на положении слуг. Сенат дал италийцам суровый ответ: либо они раскаются в случившемся, либо их постигнет гнев римского народа. Таким образом, у италиков исчезла последняя надежда, и они начали войну, собрав около ста тысяч пехоты и двадцать тысяч конницы. Своей столицей восставшие италики сделали город Корфиний в земле пелигнов. Там заседает их сенат и выборные магистраты. Восставшие даже чеканят свои деньги.

Эвмах показал Митридату серебряную монету размером чуть больше греческой драхмы.

Митридат с интересом стал разглядывать — блестящий серебряный кружок, слегка подбрасывая его на ладони.

— Почему на одной стороне монеты надпись «Италия»? — спросил царь. — Что она означает?

— Так называется государство восставших италиков, — ответил Эвмах.

— А что означает бык, топчущий волка, на другой стороне монеты? — опять спросил Митридат.

— Бык является тотемом самнитских племен, составляющих основу восставших, — пояснил Эвмах, — а волк, вернее, волчица — это символ римского государства. По легенде, волчица вскормила Ромула, основателя Рима.

— Прекрасно! — воскликнул Митридат, не в силах сдержать клокотавшую в нем радость. — Как ты думаешь, Эвмах, победят италики римлян? Затопчет бык волчицу?

— Думаю, италики победят, — сказал Эвмах, — ведь они вооружены и организованы не хуже римлян. Не уступают они римлянам и числом, и умением воевать. Вдобавок италики сражаются на своей земле, и отступать им некуда.

— Полагаю, пробил наш час, друзья! — сверкая глазами, произнес Митридат. — Война в Италии свяжет руки римлянам и развяжет руки нам.

Моаферн и Сисина, не проронив ни слова, посмотрели на Тирибаза, который невозмутимо разглядывал монету восставших италиков.

— Что ты скажешь, Тирибаз? — обратился к нему Митридат.

— Скажу, что это, — Тирибаз указал на монету, — не просто удача, но дар судьбы. Глупо не воспользоваться им, царь.

— Значит, ты выступаешь за войну с Римом?

— Да.

— Но ведь мы еще не собрали триста тысяч войска и не построили пятьсот боевых кораблей, — осторожно напомнил Сисина.

— Войско италиков пополнит наши недостающие силы, — сказал Тирибаз.

Митридат велел принести карту Азии с прилегающим морским побережьем и островами. Стоя над ней, он объявил:

— Мое сухопутное войско вторгнется в Мисию и Фригию из Вифинии, флот войдет в Пропонтиду, и тогда…

Тирибаз прервал Митридата:

— Не гневайся, царь, но римляне должны первыми напасть на нас. Все азиатские народы должны видеть, что не понтийский царь, но римляне нарушают границы и договоры. Это нужно также для того, чтобы в будущем римляне не обвиняли тебя в вероломстве. Если бы у нас был подавляющий перевес над Римом, тогда можно было бы преступить договоры и обязательства. К сожалению, Рим — сила равная, если не превосходящая. И с этим надо считаться.

— Я тебя не понимаю, Тирибаз! — рассердился Митридат. — Ведь ты только что выступал за войну с Римом. И вот ты снова запел старую песню!

— Действительно, Тирибаз, — согласился с Митридатом Моаферн, — зачем соблюдать какие-то там договоры, если мы вознамерились повергнуть Рим в прах.

— И самое верное в этом деле — внезапность, — вставил Сисина.

— Да римляне теперь и не осмелятся напасть на Понт, поскольку все их войска заняты войной в Италии, — горячился Митридат. — Дожидаясь вероломства от римлян, можно упустить подходящий момент для войны.

— В Азии у римлян есть войско, — стоял на своем Тирибаз, — и это войско не будет стоять в бездействии. Ариобарзан и Никомед нашли пристанище у римского наместника в Пергаме. Рано или поздно кто-нибудь из них вынудит римлян выступить против тебя, Митридат.

— Войну надо начинать немедля на суше и на море, — молвил Митридат, тыча пальцем в карту. — Боги дают нам благоприятный момент!

— Боги же могут и наказать нас за вероломство, — сказал Тирибаз. — Для того чтобы начать войну, необходимо не только наличие войска, но и оправданный повод. И римляне дадут нам этот повод, царь. Надо только немного подождать.

— Опять ждать! — в отчаянии произнес Митридат. — Сколько можно ждать, Тирибаз?!

Тарентинец Эвмах молча слушал этот спор. Наконец он осмелился вставить слово:

— Царь, у меня просьба к тебе.

— Говори, друг мой, — сказал Митридат.

— Я хотел бы вступить в твое войско, царь. Я верю, что ты одолеешь римлян.

— Ездишь ли ты верхом, Эвмах? — спросил Митридат.

— С детских лет, царь.

— Тогда я беру тебя в свою конницу.

— Благодарю, царь.

— У меня к тебе тоже просьба, Эвмах, — сказал Митридат. — Стань третейским судьей в нашем споре с Тирибазом. Когда, по-твоему, лучше всего начать войну с Римом: немедленно или как только римляне дадут нам повод?

Эвмах ответил не задумываясь:

— На мой взгляд, самый лучший советчик в этом деле — божественное провидение, царь. Богам известно будущее, и боги иногда приоткрывают завесу над грядущим, желая блага тому, на кого распространяется их благоволение.

— Это мудрый совет, царь, — заметил Тирибаз. — Соразмерь свои поступки с волей божества — и ты не ошибешься.

— Хорошо, — промолвил Митридат, — я испрошу совета у светлого божества персов Ахурамазды, создателя Вселенной. Как это делали мои предки.

В сопровождении небольшой свиты Митридат отправился туда, где на плоском возвышении из белых камней стояли переносные серебряные алтари в виде усеченного многогранного конуса. На возвышение, круглое по форме, вели тридцать ступеней — сколько дней в месяце. Тридцать колонн, соединенных по верху каменными балками, замыкали крут вокруг алтарей; крыши над алтарями не было.

Жрецы-маги выслушали просьбу Митридата и обещали сообщить ему ответ Ахурамазды на следующий день на восходе солнца. Именно это дневное светило являлось высшим божеством зороастрийцев, ему они поклонялись в первую очередь, у него просили успеха в делах. Если закат был посвящен молитвам о душах умерших, то восход посвящался делам и заботам живущих и тех, что должны были родиться.

Митридат провел томительную ночь.

На рассвете, взяв с собой Тирибаза, царь пришел к магам за ответом.

Ответ бога смутил и озадачил Митридата, он гласил: «Счастье и удача не отвернутся от тебя, потомка славных царей, если ты будешь жить в соответствии с благой мыслью, благим словом и благим делом».

— Как видишь, Митридат, не только я предостерегаю тебя от необдуманного шага, — без всякого бахвальства произнес Тирибаз. — Зато, если ты начнешь с Римом справедливую войну, на твоей стороне будут не только люди, но и боги. Вот тогда-то ты будешь непобедим!

Глава третья. ПОСОЛ МИТРИДАТА

Роксана пришла в покои брата разгневанная.

— Что я узнаю, Митридат?! Ты вознамерился выдать нашу дочь Евпатру замуж за царя одрисов?!

— Да, я намерен заключить союз с Дромихетом, царем одрисов, — подтвердил Митридат. — Для прочности этого союза я обещал Дромихету свою дочь в жены.

— Зачем тебе нужен этот варвар, Митридат? — недоумевала Роксана.

— Этот «варвар» имеет несметное войско, — терпеливо отвечал Митридат, — в дружбе с ним находятся бриги, геты и мезы — самые воинственные племена. И самое главное — Дромихет хочет изгнать римлян с фракийского побережья. Дромихет нужен мне для грядущей войны с Римом.

— А судьба дочери тебе неинтересна? — рассердилась Роксана. — Ты одержим своей дикой затеей сокрушить Рим и ради этого готов поломать судьбу Евпатре?!

— О чем ты говоришь, сестра?! Евпатра станет царицей одрисов, она будет окружена почетом!

Роксана презрительно скривила губы.

— Поистине, велик почет: делить ложе с грубым варваром, жить в глуши среди гор, где нет ни дорог, ни городов… Одрисы издавна живут разбоем. Значит, Евпатра станет женой разбойного царя. О, как ты жесток, Митридат!

Из глаз Роксаны полились слезы, смывая сурьму с ресниц. В этот момент в покои заглянул Пелопид. Смутившись, он хотел было сразу исчезнуть, но Митридат остановил его.

— Что случилось?

— В Амастриду прибыл корабль с римскими послами, — ответил Пелопид. — Посланцы Рима хотят о чем-то договариваться с тобой, царь.

— Возглавляет посольство, случаем, не Гай Марий? — встрепенулся Митридат.

— Нет, царь. Во главе посольства стоит Маний Аквилий.

Это имя ни о чем не говорило Митридату. Однако приближенные царя были наслышаны об этом римлянине, и они поделились с Митридатом тем, что знали.

Оказывается, Маний Аквилий подавил восстание гелиополитов, полыхавшее в Пергаме тридцать лет тому назад. И он же по поручению римского сената занимался обустройством Пергамского царства, превращенного римлянами в провинцию.

Во время недавнего восстания рабов в Сицилии Маний Аквилий отличился тем, что убил в поединке вождя восставших Афиниона, а затем принудил к сдаче всех оставшихся после разгрома его сторонников. Аквилий отправил их гладиаторами в Рим.

Вот этот человек желал разговаривать с понтийским царем от лица римского сената.

Митридат во главе пышной свиты прибыл в Амастриду. Он ожидал увидеть, как было в случае с Гаем Марием, римлянина отвратительной внешности, безобразие которого подходило бы к его алчной натуре, но никак не вязалось бы со славой отважного полководца. Однако Митридат был приятно разочарован.

Маний Аквилий оказался рослым широкоплечим мужчиной с мускулистыми руками и сильной шеей. На вид ему было лет шестьдесят, но благодаря прямой осанке и атлетическому сложению годы не висели на нем отягощающим грузом и даже седина придавала Аквилию мужественности. Заглянув в эти серые стальные глаза, Митридат невольно почувствовал, что перед ним не просто сильный человек, но само воплощение власти и воли. Черты загорелого лица Аквилия притягивали взгляд гордым носом и упрямым подбородком, прямой линией бровей и красивым изгибом губ; суровость и красота сквозили в облике этого римлянина.

— Рад приветствовать тебя, царь, — обратился Аквилий к Митридату.

— И я приветствую тебя, римлянин, — сказал Митридат. Они разговаривали по-гречески.

С присущей воину прямотой и лаконичностью Маний Аквилий раскрыл Митридату цель своего приезда. Сенат и римский народ поручили ему без войны вернуть Никомеда и Ариобарзана на царство, каждого в свою страну. Именно поэтому он, Маний Аквилий, приехал к понтийскому царю, непримиримость которого к Никомеду и Ариобарзану общеизвестна.

— Никомед и Ариобарзан жалуются на тебя, царь, — молвил римский посол. — Оба упрашивают римский сенат наказать тебя за вероломство, ты обоих лишил законной власти.

Митридат небрежно усмехнулся краем рта.

— Сенат желает уладить это дело миром, — продолжал Аквилий. — Достаточно лишь твоей доброй воли, царь, чтобы Никомед снова воцарился в Вифинии, а в Каппадокии сел Ариобарзан.

— Мне странно и непривычно слышать мирные речи из уст римлянина, — с деланным удивлением промолвил Митридат. — Неужели в римском сенате появились сторонники понтийского царя?

— Я разговариваю с тобой, царь, а не объявляю тебе войну не потому, что Рим опасается твоей мощи, но единственно из стремления сохранить с Понтом дружеские отношения, которые, кстати, установил еще твой отец — Маний Аквилий сделал многозначительную паузу.

— Я знаю, что мой отец был верным союзником Рима, — пристально глядя на посла, сказал Митридат. — Мой отец помогал римлянам победить Карфаген. Он посылал свое войско против Аристоника, но как римляне отблагодарили моего отца за верность? В награду за победу над гелиополитами отец получил Великую Фригию, за которую, правда, ему пришлось заплатить тысячу талантов одному римскому полководцу. Несколько лет спустя, уже после смерти отца, римский сенат вдруг посчитал эту сделку незаконной и забрал Фригию обратно, не вернув уплаченные за нее деньги. По-моему, дорожить такой дружбой станет только глупец, а как по-твоему, римлянин?

Маний Аквилий сразу почувствовал и скрытый упрек, и язвительность вопроса, ведь тем римским полководцем, продавшим Фригию отцу Митридата, был не кто иной, как он сам. По сути, он уступил Фригию понтийцам за щедрую взятку, которую сам же и выпросил.

Понимая, что все его оправдания бесполезны и нелепы, Маний Аквилий постарался разрядить возникшее затруднение обещанием поставить в римском сенате вопрос о возвращении Великой Фригии понтийскому царю.

— Сенаторы отнесутся с большим вниманием к этому делу, если царь Понта не будет препятствовать возвращению на царство Никомеда и Ариобарзана, — мягко заметил Аквилий.

— Когда Рим вернет мне Фригию, тогда я и стану разговаривать с его послами о Никомеде и Ариобарзане, — жестко поставил условие Митридат.

Все попытки Мания Аквилия хоть как-то смягчить Митридата не увенчались успехом. Тогда римский посол перешел к угрозам.

— На твоем месте, царь, я бы не испытывал терпение Рима. Если ты не станешь выполнять требования римского сената, то лишишься царства!

— Разве Рим победил италиков и готов к новой войне? — дерзко улыбаясь, спросил Митридат.

— Рим всегда готов воевать, царь, — горделиво ответил Аквилий. — И если ты не сменишь упрямство на благоразумие, то в скором времени увидишь знамена римских легионов на своей земле. Но, клянусь Юпитером, царь, я желал бы видеть тебя не врагом, а другом римского народа.

Ничего не добившись, римское посольство покинуло Амастриду. Тирибаз сказал Митридату:

— Ну вот, ты раздразнил римлян своей несговорчивостью. Теперь, чтобы сохранить лицо, они должны будут действовать и сами дадут тебе повод к войне.

Действительно, хотя приближалась зимняя непогода, наместник Пергама Луций Кассий во главе сильного отряда вторгся в Вифинию и с ходу захватил Никомедию. Одновременно Маний Аквилий с другим войском вступил в Каппадокию и быстро дошел до ее столицы Мазаки. Митридат Младший предстал перед отцом, усталый и похудевший. С ним было всего несколько человек. Все те, кто не бросил его во время стремительного бегства из Каппадокии.

Митридат выслушал полный горечи рассказ сына о том, что случилось.

— Я собрал войско и двинулся навстречу Аквилию, едва узнал о его вторжении. Я наткнулся на отряд Аквилия у реки Галис, римлян в нем было немного. Основную массу составляли наемники из Писидии и Киликии. Вместе с Аквилием шел Ариобарзан с несколькими сотнями верных всадников. Так как наступил вечер, я приказал разбить лагерь, чтобы начать сражение утром. Ночью почти все каппадокийцы из моего войска перебежали к Ариобарзану, со мной остались лишь персы и эллинские наемники. На рассвете я стал отступать к Мазаке. Аквилий и Ариобарзан преследовали меня по пятам, мой отряд быстро таял в постоянных стычках. На подходе к Мазаке я узнал, что в городе полно сторонников Ариобарзана. Все приверженцы понтийского царя изгнаны, и народ с нетерпением ожидает прихода римлян. Тогда я повернул коня в горы…

Юноша умолк, а затем, обессиленный, лег на скамью и тут же уснул, сраженный усталостью.

Митридат приказал щедро наградить всех спутников своего сына, наделе доказавших ему свою преданность. Итак, Каппадокия вновь потеряна для него, уже в третий раз!

Но на этом печальные известия не кончились. В Синопе объявилась Клеопатра, с ней было около четырехсот воинов. Это все, что осталось от той тысячи персидских всадников, данной ей отцом в качестве приданого.

Узнав о прибытии дочери, Митридат выбежал на двор к главным дворцовым вратам, свита еле поспевала за ним.

На Клеопатре была персидская мужская одежда: штаныанак-сириды и кафтан с широкими рукавами. Девушка спрыгнула с коня и бросилась в объятия к отцу. Островерхий шлем упал с ее головы.

— Где Сократ? Почему ты здесь без него? — спрашивал Митридат, приглаживая длинные золотистые волосы Клеопатры, выбившиеся из растрепавшейся прически.

В глазах девушки заблестели слезы.

— Сократ пал в сражении, отец. Римляне убили его. Я сумела вырваться из Никомедии, но много моих телохранителей полегло в схватке.

Митридат с восхищением глядел на дочь, которая стояла перед ним, измученная долгой скачкой. За те полтора года, что они не виделись, бедра и грудь Клеопатры еще больше округлились. Онастала выше ростом, и в ее взгляде уже не было детской наивности. Перед ним была волевая стремительная амазонка, готовая сражаться, если придется. Прошедшая через кровь и смерть, но не давшаяся в руки врагов!

Растроганный Митридат поцеловал Клеопатру, затем обернулся к свите и сказал:

— Поклонитесь в ноги моей дочери, ибо она в столь юные годы совершила такое, что не под силу многим зрелым мужьям.

И блистающая золотом украшений свита отвесила царской дочери низкий поклон.

Перед тем как удалиться вместе с Клеопатрой во дворец, Митридат подозвал к себе смотрителя царских сокровищ и, кивнув на воинов Клеопатры, коротко бросил:

— По сто золотых каждому.

Стояло жаркое лето 89 года до нашей эры.

На полях Понтийского царства кипела работа — земледельцы убирали урожай. Пшеница ныне уродилась на славу, колос тугой, золотистый; богато уродился ячмень и овес. В садах светились налитые соком прозрачные гроздья винограда. Ветви персиков и яблонь были усыпаны спелыми плодами…

В эту пору Никомед, проведя свое войско по морскому побережью, неожиданно вторгся во владения Митридата.

Митридат вознамерился было дать немедленный отпор вифинскому царю, но Тирибаз отговорил его от этого.

— Разведчики сообщают, что римлян с Никомедом нет, — сказал он. — Все это похоже на вызов тебе, Митридат. За спиной Никомеда стоят Аквилий и Кассий, иначе он вряд ли отважился бы на такое. Римляне ждут, что ты первым нарушишь договор с ними, а ты поступи иначе — отведи свои войска. Пусть Никомед обогатится нашим урожаем, сколько сможет увезти. Зато у тебя появится благовидный повод для войны с римлянами, если они не предоставят тебе возмещение за действия вифинского царя, их друга и союзника.

Митридат скрепя сердце последовал совету Тирибаза.

Вифиняне, разорив множество понтийских деревень, с богатой добычей возвратились в свою страну.

Митридат отправил Пелопида к римским военачальникам. Он догадывался, что Маний Аквилий и Кассий жаждут войны с ним и они были подстрекателями Никомеда для вторжения в Понт, но велел Пелопиду делать вид, что это ему неведомо. Более того, Митридат приказал Пелопиду беспрестанно напоминать римлянам о дружественных договорах с ним.

Пелопид выполнил наставления Митридата. В конце своей речи, обращенной к Кассию и Аквилию, он сказал:

— Хотя мой царь не слаб и вполне готов к защите, но он желает, чтобы римляне стали свидетелями того, что свершается. Митридат, друг и союзник римского народа, просит вас, своих друзей и союзников, помочь нам, подвергающимся обидам со стороны Никомеда.

Послы Никомеда, находившиеся тут же, стали смело возражать:

— Уже давно злоумышляя против Никомеда, Митридат послал Сократа с войском против его царства, хотя Никомед, как старший, законно обладал властью. Так поступил Митридат с Никомедом, которого вы, римляне, поставили царем Вифинии. Отсюда ясно, что Митридат сделал это не столько против нас, сколько против вас. Равным образом, хотя вами издан запрет царям Азии переходить в Европу, Митридат тем не менее купил у египтян большую часть фракийского Херсонеса. Все это доказательства его дерзкого отношения к вам, враждебности и неповиновения. Посмотрите, какие огромные у него приготовления, как будто к какой-то большой и уже объявленной войне. С царем Армении у Митридата брачный союз, а к царям Египта и Сирии Митридат постоянно посылает посольства, стараясь привлечь их на свою сторону. У него триста палубных кораблей, и к ним он строит еще другие, а за штурманами и кормчими он разослал людей в Финикию и Египет. Все эти приготовления, столь огромные, направлены, конечно, не против Никомеда, но против вас, о римляне! Митридат боится вашей растущей силы и готовится под предлогом защиты от нас напасть на вас.

Выслушав Пелопида и вифинских послов, римские военачальники долго совещались. Их смутили слова Митридатова посланца, но вместе с тем встревожили предостережения людей Никомеда. Наконец они додумались до следующего хитроумного ответа: «Мы бы не хотели, чтобы и Митридат претерпел что-либо неприятное от Никомеда, но мы не потерпим, чтобы против Никомеда была начата война Митридатом. Мы считаем, что не в интересах римлян, чтобы Никомед потерпел ущерб».

Ответ римлян, записанный Пелопидом слово в слово, привел Митридата в негодование.

— Значит, союз с Никомедом для римлян предпочтительнее союза со мной. Ущерб, понесенный мною, оказывается, не идет ни в какое сравнение с ущербом, который может понести Никомед. Вот она, римская справедливость!

Теперь Митридат стал действовать смелее, видя, что римляне более склонны воевать с ним, нежели вести переговоры. Царь снова отправил в Пергам Пелопида.

— Царь Митридат готов отправить послов в римский сенат, — заявил в своей речи Пелопид. — Он вызывает вас, чтобы вы перед сенатом оправдались в своих действиях и не начинали с ним войны без воли сената, принимая во внимание, что Митридат царствует в своей наследственной стране и не претендует на соседние земли.

Маний Аквилий и Луций Кассий недовольно слушали понтийского посла.

— Подъезжая к Пергаму, я увидел на равнине военные лагеря и табуны лошадей, — сказал Пелопид. — Теперь я понимаю, почему вы прибегли к таким софизмам в своем ответе Митридату: вы одержимы помыслами вторжения в Понт. Вас переполняет алчное желание обогатиться в несколько раз больше, чем Никомед. Смею предупредить вас, что вы затеваете опасное дело в первую очередь для вас самих. Царство Митридата простирается на двадцать тысяч стадий в длину. И кроме того, Митридат захватил много близлежащих земель: и колхов — племя, помешанное на войне, и эллинов, живущих на берегу Понта Эвксинского, и варваров, живущих севернее их. Союзниками Митридата являются скифы, тавры, бастарны, фракийцы, сарматы и прочие племена, живущие по Танаису, Истру и вокруг Меотийского озера. Царь Армении — Митридату зять, а парфянский царь — друг. Совершенно правильно и сказанное вам недавно вифиннами о царях Египта и Сирии. Они, если возгорится эта война, соединятся с нами против вас. Большая часть самой Италии, не вынося вашей жадности и несправедливости, уже сейчас ведет с вами непримиримую войну. И вот, не имея сил еще закончить эту войну, вы пытаетесь начать новую с Митридатом, натравливая на него Никомеда. Вы утверждаете, что являетесь друзьями понтийского царя, а обращаетесь с ним, как с врагом! Царь Митридат предупреждает вас, что еще не поздно вам изменить свое отношение к происходящим событиям. Но если вы, римляне, доведете дело до войны без ведома вашего сената, то от вас отвернется вся Азия.

Римские военачальники сочли речь Пелопида слишком дерзкой, приказали ему покинуть Пергам и больше не являться к ним послом.

Пелопид еще не добрался до Синопы, когда из Каппадокии в Понт ворвались отряды Ариобарзана. Разорив несколько селений, каппадокийцы поспешно ушли восвояси, опасаясь столкновения с войском Митридата.

Теперь уже все приближенные Митридата заговорили о том, что войны с римлянами не избежать, что война эта уже стучится к ним в дом остриями копий вифинян и каппадокийцев, действующих по наущению римлян. Даже осторожный Тирибаз заявил, что пора разговоров с римлянами прошла, пришло время браться за оружие.

К тому же склонялись и римские военачальники в Пергаме, собравшиеся на совет. Тон на этом совете задавал Маний Аквилий.

— Нельзя допустить, чтобы Митридат продолжал усиливаться, как об этом предупреждает нас Никомед. Гарнизоны Митридата стоят по всем городам побережья Понта Эвксинского, множество племен платит ему дань, поставляет отряды в его войско. Имея огромные сокровища, Митридат купил у египтян полуостров Херсонес Фракийский. По слухам, царь собирается также приобрести у них остров Кос. Таким образом, Митридат сможет закрепиться в Эгеиде и будет иметь возможность влиять на события в Греции, Македонии и Ливии. Допустить этого нельзя!

— Но начинать войну с Митридатом, не дождавшись решения комиций, противозаконно, — опасливо заметил один из легатов Кассия.

— Противозаконно в данном случае бездействие, — сурово возразил Аквилий. — Митридат открыто грозит нам, похваляется своим флотом и войском. Намекает, что в Азии у него союзников больше, чем у нас. Ну так мы разобьем самоуверенного понтийского владыку и без многочисленных союзников. Тем самым мы избавим Рим от угрозы с Востока, а заодно припугнем армянского, парфянского и прочих азиатских царей и внушим им всем уважение к римскому народу.

Истинной причиной, толкавшей Мания Аквилия к войне с Митридатом, было намерение понтийского царя передать решение всех спорных вопросов на усмотрение римского сената, в котором у Аквилия было немало недругов, обвинявших его в откровенном грабеже азиатских владений Рима. Дело о взятке в тысячу талантов Аквилию удалось замять во многом благодаря своей отваге при подавлении восстания сицилийских рабов. Но это дело могло снова всплыть, если посланцы Митридата доберутся до Рима и вызовут его в суд.

Не меньше Аквилия опасался сенатских разбирательств и наместник Пергама Яуций Кассий, занимавшийся откровенными вымогательствами. Творя несправедливый суд в своей провинции, Кассий нажил большие деньги, которые он мог запросто потерять, объявись в Азии какая-нибудь сенатская комиссия. Если Маний Аквилий стремился уничтожить Митридата, но не его царство, что действительно было сопряжено с немалыми осложнениями перед властями Рима, то тайным желанием Луция Кассия было опустошить богатое Понтийское царство и доверху набить золотом свою казну, а Митридат интересовал корыстолюбивого наместника лишь своей непримиримой дерзостью, дающей повод для вторжения в Понт.

Легаты Кассия, раздразненные слухами о несметных сокровищах понтийского царя, и вовсе без всякого стеснения вели разговоры о том, что было бы неплохо, пользуясь случаем, поделить между собой богатства Митридата.

— Война с Митридатом рано или поздно все равно начнется, — рассуждал легат Квинт Оппий, — но наши полномочия в Азии к тому времени уже закончатся, и все лавры победителей, все сокровища достанутся другим. В наших силах устранить такую несправедливость, надо только вынудить Митридата объявить войну Риму.

Полководцы, представлявшие интересы Рима в провинциях, по закону только тогда имели право открывать военные действия, если подвергались угрозе нападения римские граждане либо союзники римского народа. В данном случае ситуация осложнялась тем, что Митридат по договору являлся союзником Рима, как и Никомед с Ариобарзаном. Распри между римскими союзниками должны были разрешаться сенатом, как было сказано в договоре и на чем настаивал Митридат. Но именно вмешательство сената, который мог решить дело и не в пользу Митридата, но при этом направить в Азию других военачальников, вынуждало Кассия и его приверженцев подталкивать понтийского царя к вооруженному выступлению против них.

Вскоре стало известно, что Митридат с большим войском вторгся в Каппадокию, разбил Ариобарзана и захватил Мазаку. Царем в Каппадокии опять стал сын Митридата.

Со слов Ариобарзана римские военачальники узнали, что Митридат ставит в городах свои гарнизоны, безжалостно истребляет приверженцев Рима.

— Много слез и крови льется сейчас в Каппадокии, — рассказывал римлянам Ариобарзан, — несчастных каппадокийцев сгоняют с обжитых мест, отнимая все достояние. Только римские войска могут остановить бесчинства понтийского царя.

Несмотря на отчаянные призывы Ариобарзана напасть на рассеявшееся по всей Каппадокии войско Митридата, Аквилий и Кассий не двинулись с места. Их не прельщало вести войну с Митридатом в опустошенной стране. Вдобавок к ним еще не вернулись вербовщики, отправленные за наемниками в Писидию и Памфилию.

— Митридат не уйдет от нашего возмездия, — сказал Маний Аквилий. — Когда наступит весна, ему будет уже не до Каппадокии, а придется сражаться за собственное царство.

Уверенность Мания Аквилия, пропретора Киликии, разделял и Луций Кассий, целиком полагавшийся на военный опыт последнего.

Глава четвертая. БИТВА У РЕКИ АМНИЙ

Зима и весна прошли в приготовлениях к войне. Лазутчики Митридата видели, как скапливаются войска в трех римских лагерях близ границ Каппадокии и Понта. В то же время соглядатаи Никомеда извещали своего царя об огромном стане в долине Хилиокомон, куда стекались отряды воинов со всего Понтийского царства.

Никомед, напуганный приготовлениями Митридата, встретился с Кассием, желая предупредить наместника о грозной мощи понтийского царя.

— На этот раз Митридат рассержен не на шутку, — рассказывал вифинский царь, — он вознамерился воевать и в своем намерении тверд. Упорство этого человека хорошо известно. Уже то, как Митридат поступил с каппадокийцами, свидетельствует о том, что ожесточение истребило в нем всякий страх перед Римом.

— Этой весной, — продолжил Никомед, — в проливах не появились понтийские корабли с зерном. И понятно почему — Митридату ныне потребуется огромное количество хлеба, чтобы прокормить свое громадное войско. В долине Хилиокомон у него собрано двести тысяч пехоты и сорок тысяч конницы. С нашими силами едва ли возможно победить Митридата на равнине. Пока не поздно, нужно слать гонцов в Рим и предупредить сенат об опасности. Только вмешательство сената удержит Митридата от войны, грозящей Риму потерей Азии.

Кассий не внял предостережениям Никомеда. Он, как и Маний Аквилий, был невысокого мнения об азиатских полчищах понтийского царя. Более того, наместник приказал Никомеду напасть на земли Митридата.

— Прошлым летом Митридат не осмелился поднять оружие на твоих воинов, царь, — с усмешкой сказал Кассий. — Ты думаешь, Митридат испугался тебя? Он побоялся гнева великого Рима. Иди же и смело мсти Митридату за свои обиды, друг мой. Величие римского народа вручает тебе жезл непобедимости!

Никомед возвратился к своему войску, готовому начать войну.. — Кассий и Аквилий хотят использовать моих вифинян как приманку для разозленного тигра, — сказал Никомед своим военачальникам, — но я не стану слепо выполнять повеления римлян, которые от жадности потеряли разум. Мы разорим ближние к Вифинии земли Митридата и уйдем обратно, дабы не угодить под удар всего Митридатова войска.

Стремительно пройдя через Пафлагонские горы, пятидесятитысячное войско вифинского царя лавиной обрушилось на понтийские селения. Однако Никомеда ждала неожиданность — селения были пусты. Случайный путник, пойманный всадниками Никомеда, поведал царю, что военачальники Митридата, едва сошел снег в горах, согнали всех жителей близлежащих деревень в укрепленные города вместе со скотом и скарбом.

«Митридат все предусмотрел, — размышлял Никомед. — Конечно, он ожидал моего вторжения, помня прошлогодний случай. Наверняка где-то поблизости затаилось понтийское войско».

Рассудок подсказывал Никомеду, что если утрачена внезапность, значит, удача на этот раз не с ним, а с Митридатом, и самое лучшее — это не забираясь в логово зверя, повернуть назад. Едва Никомед объявил об этом, как к нему устремились римские ростовщики и торговцы, находившиеся у него в обозе. Эти люди, давшие Никомеду деньги под огромные проценты для набора войска, жаждали одного — чтобы вифинский царь сполна с ними расплатился.

— Стоять на пороге богатейшей страны со столь сильным войском и колебаться?! — возмущались ростовщики, обступив Никомеда. — Желанная добыча сама идет к тебе в руки, царь! Надо только взять ее. Какие могут быть сомнения?!

Прошлогодняя добыча, целиком доставшаяся ростовщикам, разжигала их алчное нетерпение.

— Смелее, царь!

— Мы все идем за тобой, так как верим в твою победу!

— Митридат трепещет перед твоим войском! — наперебой говорили царские заимодавцы.

И Никомед, не видя иного способа расплатиться с долгами, двинулся дальше в пределы Понта.

Уже к вечеру войско вифинян вышло к реке Амний…

Пологие берега реки утопали в сочной зелени деревьев; вокруг расстилалась равнина с редкими холмами. С одного из них дозорные Митридата увидели, как враги разбивают лагерь. Меняя коней, дозорные помчались в Синопу, где пребывали Архелай и Неоптолем, а один из них поскакал в Амасию к Митридату.

Медлить было некогда.

Митридат повелел Архелаю и Неоптолему с тем войском, какое было в Синопе, идти навстречу Никомеду. Им в помощь царь отправил сына Аркафия с тремя тысячами армянских всадников. Вслед за ним Митридат обещал привести остальное войско, которое из-за обозов и многочисленности не могло передвигаться столь же быстро.

Архелай и Неоптолем вывели из Синопы фалангу из греческих наемников под началом Дорилая, фракийских пелтастов, персидских лучников и метателей дротиков — всего двадцать тысяч воинов. И семьдесят боевых колесниц. Все это войско, легкое и стремительное, без промедления выступило в поход.

Едва разгорелся новый день. Никомед разослал во все стороны конные дозоры, чтобы разведать, есть ли поблизости неопустошенные селения и города. Дозорных долго не было. Когда вечерние сумерки заполнили долину, сделав зловещими очертания ближних гор, они стали возвращаться один за другим. Разведчики принесли своему царю утешительные и неутешительные известия одновременно.

В двух переходах отсюда, сказал один из них, есть другая долина, а в ней несколько богатых и многолюдный деревень. Другие видели пастбища, полные коров и овец, — совсем недалеко отсюда! Третьи видели город на развилке дорог: «Взять его будет нетрудно, ведь у города нет стен». Но четвертый гонец наткнулся на идущее скорым маршем понтийское войско…

— Войско небольшое, царь. Завтра оно будет здесь.

— Это Митридат? — испугался Никомед.

— Царского штандарта среди понтийских знамен не было, — ответил разведчик. — Скорее всего, это кто-то из полководцев Митридата.

Успокоенные тем, что Митридат далеко, а против них идет какой-то понтийский военачальник, полководцы Никомеда преисполнились дерзновенной отваги, которая переросла в самоуверенность, когда утром следующего дня они увидели малочисленность понтийского отряда, преградившего им путь.

Дело было в том, что Архелай так рвался вперед, что тяжеловооруженная фаланга отстала по пути. И хотя Архелай успел соединиться с конницей Аркафия, сил для того, чтобы на равных противостоять Никомеду, у него было явно недостаточно.

Видя, что отряды вифинян выстраиваются для битвы, Архелай принял решение закрепиться в удобном для обороны месте и продержаться до подхода фаланги. К счастью, поблизости возвышался скалистый холм, с двух сторон прикрытый лесом и оврагами.

Архелай сделал эту возвышенность основой своей оборонительной позиции, послав туда лучников и дротометателей. Остальное войско Архелай расположил фронтом против выстроившихся в боевой порядок вифинян, так что один его фланг был прикрыт рекой, а другой — холмом. На этом пространстве Архелай собирался маневрами конницы, колесниц и пелтастов отражать атаки Никомеда, у которого было чуть больше тысячи всадников, а колесниц не было вовсе. Основной силой врага была многочисленная пехота.

Никомед сразу понял, что с захватом холма он смог бы прижать понтийцев к реке. Поэтому Никомед отправил для захвата господствующей высоты отборный отряд воинов. После упорной схватки вифиняне сбили с возвышенности легкую пехоту понтийцев и, разведя костры, дымами дали знать об этом своему царю.

Увидев, что его воины бегут по крутым склонам холма, а их преследуют вифинские гоплиты, Архелай послал на помощь своим часть конницы во главе с Аркафием. Никомед также двинул к холму свою конницу и пеших телохранителей. Тогда Архелай бросил на подмогу Аркафию Неоптолема, дав ему фракийских пелтастов. Никомед, завидев это, отделил от своего войска еще несколько тысяч гоплитов.

Неожиданно у подножия холма и на его склонах разыгралось кровопролитное сражение. Перевес вифинян в силах стал скоро сказываться, и понтийцы начали отступать, бросая убитых и раненых. Фланг обнажился. Воины Никомеда, преследуя отступающих, все больше заходили в тыл Архелаю.

Перешла в наступление и основная масса вифинского войска. Невзирая на это, Архелай с оставшейся конницей напал на победоносных воинов Никомеда, которые тотчас обратились против него. Архелай намеренно отходил к реке, чтобы дать возможность Неоптолему и Аркафию собрать свои рассеявшиеся в бегстве отряды.

Заметив, что полчища Никомеда, наступающие по всему фронту, уже близко, что они, торжествуя победу, ломают строй и с громкими криками бегут на помощь своим, Архелай бросил в атаку колесницы. Сам полководец ринулся в гущу врагов, видя, что битва проиграна, и желая лишь одного — с честью сложить голову.

Тысячи вифинян, оказавшись перед накатывающейся стремительной лавиной боевых колесниц, с которых дождем сыпались стрелы, заметались на широком пространстве между рекой и холмом, пытаясь построиться несокрушимой стеной. Кое-где им это удалось. Несколько колесниц перевернулись, когда были переколоты копьями мчавшие их лошади. Но остальные боевые квадриги ворвались в объятую паникой гущу воинов Никомеда, производя страшные опустошения. Остро заточенные косы, торчащие на колесах и на дышлах колесниц, рассекали людей, так что окровавленную равнину позади них устилали отрубленные руки, ноги, головы и вывороченные человеческие внутренности.

Это зрелище повергло в ужас войско Никомеда. Вифиняне, бросая оружие, побежали к лагерю. На них Архелай стал наступать с фронта, а Неоптолем и Аркафий, вернувшие в битву свои отряды, обходили с флангов.

У лагерных ворот завязалась упорная сеча, там пали многие вифинские военачальники. Никомед со своими конниками пробился и ускакал в горы. Когда подошла фаланга Дорилая, все было кончено. У Никомеда полегло девять тысяч воинов, пятнадцать тысяч сдалось в плен. Остальные рассеялись по окрестным лесам и горам.

Случилось это в 88 году до нашей эры.

* * *

В стане Никомеда, кроме слуг и рабов, были захвачены римские ростовщики и скупщики награбленного в походах. На римлян захотел взглянуть Митридат, который на третий день подошел к месту сражения со своим огромным войском. Перед этим Митридат распорядился отпустить всех пленных вифинян. Заимодавцы Никомеда рассчитывали выпросить и для себя свободу у понтийского царя.

Вот почему все они принялись униженно кланяться и восторгаться непобедимой мощью владыки Понта. Однако Митридат прервал их словоизлияния, сурово спросив:

— Не на ваши ли деньги собрал Никомед свое войско? Не вы ли подталкивали его вторгнуться в мою страну?

— Уж если кто и подталкивал Никомеда к войне с тобой, о царь, так это Кассий, наместник Пергама, — ответил кто-то из ростовщиков. — Кассий и нам повелел выплатить Никомеду столько звонкой монеты, сколько он попросит.

— Это так, царь, — раздались другие голоса. — Мы выполняли волю Кассия, помогая Никомеду. Кассий властвует над нами, как ты властвуешь над своими подданными.

— И следовать за Никомедом вас тоже принудил Кассий? — с усмешкой спросил Митридат, который успел допросить некоторых пленных вифинян и знал истинное положение дел. — Мне известно, что вы требовали от Никомеда выплат по долгам, что именно это обстоятельство заставило Никомеда прийти на берега этой реки, где он потерял и войско, и обоз, — продолжил Митридат, не слушая оправданий из уст ростовщиков. — Из-за вашей беспредельной алчности испытал Никомед такую неудачу. Но было бы несправедливо, чтобы остались безнаказанными истинные виновники этой бойни.

Митридат кивнул в сторону равнины, где на кострах сжигали тела его воинов и павших вифинян.

— Я повелеваю, — Митридат повысил голос, желая, чтобы слышали все вокруг, — повелеваю оставить этих людей в живых, но отрубить им руки и в таком виде отправить к Кассию. Пусть он выслушает упреки и проклятия с их стороны, раз уж по его воле эти менялы и ростовщики оказались втянутыми в дела, жестокие и кровавые. Да скажите Кассию, что его постигнет та же участь, если он попадется в мои руки!

Последние слова Митридат произнес таким грозным тоном и взгляд его при этом светился такой ненавистью, что у некоторых из ростовщиков отнялся от страха язык, у других невольно подкосились колени. Лишь один из римлян по имени Тит Спурий, растолкав собратьев по несчастью, дерзко крикнул Митридату:

— Царь, если ты кичишься тем, что, калеча нас, даруешь жизнь, демонстрируя сатрапам свое милосердие, то я в твоем милосердии не нуждаюсь. Вели отрубить мне голову вместо рук, ибо я не хочу уподобляться фальшивой монете с обрезанными краями.

— Это ответ истинного ростовщика, — засмеялся Митридат. — Я выполню твою просьбу, римлянин.

Глава пятая. БЕГСТВО МАНИЯ АКВИЛИЯ

Луций Кассий с одним легионом, десятью тысячами союзных галатов и двумя тысячами мисийских всадников стоял укрепленным лагерем близ города Пессинунта. Он поджидал толистобогиев с их вождем Кингеторигом, чтобы двинуться к границам Понта, как было условлено с Манием Аквилием, лагерь которого находился в Вифинии.

Неожиданно в лагере Кассия появился Никомед в сопровождении семисот всадников. И тут же по всему стану разлетелась весть о победе полководцев Митридата у реки Амний, приведя в смятение в первую очередь союзников римлян.

Никомед вошел в палатку наместника, бесцеремонно отстранив стражу. И с порога объявил о том, что потерпел поражение.

— Я потерял все, — сокрушался Никомед, бессильно опустившись на стул, — лагерь, обоз, знамена, слуг, войско… Это была страшная битва! Столько ярости я еще не видел ни в одном сражении! Понтииские колесницы сокрушили моих воинов, превратили их в прах, в кровавые клочья!.. О Зевс, я сам чудом спасся!

— Как могло такое случиться?! — бормотал побледневший Кассий, выталкивая из палатки двух своих контуберналов. — Сколько же колесниц было у Митридата?

— Я сражался не с Митридатом, а с кем-то из его полководцев, кажется, с Архелаем, — ответил Никомед. — А может, с Неоптолемом. Мои воины видели обоих на поле боя.

— Неужели у тебя полегло все войско? — подступил к Никомеду Кассий. — Такого не может быть!

— Со мной семьсот всадников, — сказал Никомед и сам налил себе вина. — Около десяти тысяч воинов, тех, что я собрал после битвы, забрал у меня Аквилий. Кстати, тебе письмо от него. — Никомед вынул из-под хитона папирусный свиток и подал Кассию.

Тот взял его с растерянным видом. Было видно, что наместник думает сейчас не о войне с Митридатом, а о чем-то другом.

Пока Никомед пил вино, Кассий, сломав печать, быстро пробежал письмо глазами. Аквилий был по-военному краток. В нескольких грубых и непристойных выражениях он ругал Никомеда как бездарного полководца и труса. Затем давал указания, как действовать ему, Кассию, когда он, Аквилий, вторгнется в Понт, а легат Опий — в Каппадокию.

«Как бы ни было многочисленно воинство Митридата, ему неизбежно придется разделить его на три части, дабы отразить три наших войска, — писал Аквилий. — Таким образом многочисленность врагов не будет нам помехой и мы разобьем их по частям».

В конце письма стояла корявая приписка, чтобы Кассий держал Никомеда при себе и не давал ему никаких поручений.

— Останешься со мной, — хмуро промолвил Кассий, сворачивая папирус.

— Что ты намерен делать? — спросил Никомед, принимаясь за жаркое.

— Как что? Воевать с Митридатом! — огрызнулся Кассий, швыряя свиток на стол. — Кто, кроме нас, римлян, сможет умерить заносчивую гордыню этого деспота!

Громкий голос наместника разбудил его юную наложницу, спавшую за плотным пологом. Рыжеволосая красавица, румяная после сна, выглянула из-за занавески, не стыдясь своей обнаженной груди.

— Неужели выступаем, милый? — озабоченно спросила она и зевнула, широко открыв алый ротик, полный ослепительно белых зубов.

— Нет, нет, моя радость! — заулыбался Кассий, с вымученной легкостью подскочив к девице. — Можешь спать дальше. Мы тут просто… разговариваем с царем Никомедом.

— Ты не говорил мне, что ждешь в гости царя Никомеда, — заметила рыжеволосая, бросая на вифинского царя любопытные взгляды.

— Я и сам не ждал его, — пробормотал Кассий, загораживая гостя своей располневшей фигурой. — Иди, ложись, крошка. Не мешай нам с царем обсуждать важные дела.

Раздался звук поцелуя, после чего рыжеволосая исчезла за занавеской, Кассий вернулся к столу, за которым Никомед грыз баранью лопатку.

На другой день от вождя толистобогиев прибыл гонец, который поставил Кассия в известность, что Кингеториг передумал воевать с Митридатом. А еще несколько дней спустя в лагере Кассия объявились восемь римлян с отрубленными руками. Стеная и плача, стояли они у претория, сдерживаемые стражей.

Кассий вышел к ним в сопровождении Никомеда и попытался разузнать, что они видели в лагере Митридата. Однако кроме жалоб и упреков наместник ничего от них не услышал, а Никомед и вовсе сразу же вернулся в палатку, поскольку безрукие ростовщики гневно обвиняли его, бросившего их на произвол судьбы. Иные даже плевали Никомеду в лицо, что также не понравилось Кассию, стоявшему рядом с вифинским царем.

Кассий в тот же день переправил несчастных калек на побережье каждого в тот город, куда он хотел. Его очень смутила угроза понтийского царя, переданная ему ростовщиками, причем переданная следущим тоном: сегодня от гнева Митридата пострадали мы, а завтра пострадаешь ты, о славный Кассий.

— Почему Митридат вознамерился отсечь руки именно мне? — обращался Кассий к Никомеду. — Почему он не расточает свои угрозы Аквилию? Как будто я один собрался воевать против него?!

Никомед в ответ только пожимал плечами. Что он мог сказать?

* * *

Войско Митридата продвинулось в Пафлагонию и расположилось станом у горы Скоробы, близ которой находился самый удобный проход в Вифинию. Митридат отправил сто сарматских всадников разведать расположение лагеря Мания Аквилия, о котором он узнал от перебежчиков-вифинян. Сарматы наткнулись на восемьсот италийских конников, отправленных Аквилием с той же целью: разузнать местоположение стана понтийского царя. Произошла битва. Сарматы взяли верх и привезли к Митридату несколько пленных.

От них Митридат узнал, что Аквилий имеет сорок тысяч пехоты и четыре тысячи конницы. Причем римлян в войске Аквилия меньше пяти тысяч. Все остальное войско состоит из вифинян, греков, мисийцев и фригийцев, собранных Аквилием с помощью посулов и угроз.

Митридат послал против Аквилия Архелая, дав ему шестьдесят тысяч пехоты и шесть тысяч конницы. Конницу возглавлял Аркафий. Другое войско во главе с Неоптолемом и Неманом из Армении должно было обойти лагерь римлян и занять все крепости в тылу у Аквилия, отрезав ему пути отхода.

Архелай расположился лагерем поблизости от пропретора Киликии, непрерывно вызывая того на битву. Однако чутье подсказывало Аквилию, что Митридат готовит ему ловушку. Едва стемнело, Аквилий свернул лагерь и двинулся ночными дорогами к ближайшему укрепленному городу. Это была Гангра. Из Гангры было рукой подать до Галатии, где находился Кассий, на помощь которого рассчитывал Аквилий, видя, с какой неохотой подчиняются его приказаниям вифиняне и греческие наемники.

На рассвете, не доходя до Гангры, Аквилий наткнулся на войско Неоптолема, стоявшее станом у горы Пахий. Окрестная равнина благоприятствовала для конного сражения, чем немедленно воспользовался Неоптолем, бросив на растянувшиеся колонны врага всю свою конницу во главе с Неманом.

Аквилий принялся спешно выстраивать в боевой порядок свое измученное ночным переходом войско. Италийские и фригийские конники с трудом сдерживали натиск Немана. Вскоре подошла понтийская пехота, и завязалась битва.

Римляне, стоявшие на правом фланге, уже одерживали верх, когда левый фланг Аквилия, где стояли вифиняне, весь целиком сложил оружие. Это лишило мужества греков и мисийцев, которые дружно обратились в бегство. К ним присоединились и легионеры Аквилия.

Теперь Аквилий стремился любой ценой вырваться в Галатию, чтобы соединиться с Кассием. Хотя его воины и кони валились с ног от усталости, пропретор безжалостно гнал их вперед, приказывая центурионам бить палками всех отстающих. Во время одной из коротких передышек на измотанные отряды Аквилия обрушились всадники Немана, гнавшиеся за ними по пятам. В беспорядочном сражении Аквилий потерял около тысячи убитыми, несколько тысяч мисийцев сдалось в плен.

Аквилий наконец добрался до города Анкира, что в земле тектосагов, и с ужасом узнал, что в городе стоит понтийский гарнизон. На его расспросы местные жители отвечали, что Кассий был здесь, но еще позавчера ушел за реку Сангарий, услышав, что сюда идет Митридат. Еще галаты сообщили Аквилию, что Митридат оценил его голову в двадцать талантов.

Архелай, горевший честолюбивым порывом захватить Аквилия в плен, настиг пропретора с остатками войска у реки Сангарий. Аквилий двигался вдоль речного берега в поисках переправы. Он остался без проводников, которые разбежались, опасаясь гнева Митридата.

Прижатый к реке Аквилий доблестно отбивался, хотя греки и фригийцы в его войске сотнями гибли от понтийских стрел, бросив по дороге свои щиты, и сотнями сдавались в плен. Лишь легионеры сохраняли строй и отражали все атаки понтийцев. Но когда Архелай двинул на римлян фалангу, не выдержали и они. Загнанные в реку легионеры пытались спасаться вплавь, но тонули в своих тяжелых панцирях. Кто-то прятался в прибрежных зарослях, кто-то сдавался в плен. Аквилию и немногим его спутникам удалось отыскать лодку в лачуге какого-то рыбака и переправиться на другой берег реки.

Дальнейший путь Маний Аквилий проделал пешком, сняв с себя римское платье и спрятав под плащом знаки отличия римского военачальника. В таком виде пропретор предстал перед Кассием, лагерь которого был разбит у города Стратоникея.

Здесь Аквилий узнал, что легат Оппий был разбит Кратером, военачальником Митридата, при попытке вторгнуться в Каппадокию. Кассий, поведавший об этом Аквилию, сокрушался так, словно это он, а не Оппий, проиграл битву.

— Почему же ты все это время стоял в бездействии? — набросился на Кассия Аквилий. — Или ты не читал моего письма, отправленного с Никомедом?

— О боги! Я стоял в бездействии?! — всплеснул руками Кассий. — Я на следующий же день выступил к Анкире, следуя твоему предписанию. Я стоял под Анкирой, ожидая вестников от тебя. Потом пришло известие о твоем поражении близ Пахия и о поражении Оппия. Я ушел из-под Анкиры, поскольку изменники-галаты покинули мое войско.

— А без галатов ты сражаться не можешь? — злился Аквилий.

— Маний, ну что я мог сделать с одним легионом? — вздохнул Кассий и развел руками. — А мне ведь еще надо было подумать о безопасности провинции, доверенной мне сенатом.

— Что же ты сделал для безопасности провинции? — спросил Аквилий.

— Я приказал Огшшо набирать новое войско. Он стоит теперь лагерем на горе Леонтокефалея в одном переходе отсюда, — ответил Кассий. — Никомед уже выступил туда со своей конницей. Завтра и мы двинемся туда же. Собрав в кулак все свои силы, неужели мы не одолеем Митридата?

Кассий хотел было сказать пропретору, что готов доверить верховное командование ему, однако не решился, глядя на подавленный вид Аквилия, растерявшего свою воинственность во время трудного бегства от полководцев Митридата.

Глава шестая. СОВЕТ ТИРИБАЗА

И вот война, к которой Митридат столько лет готовил свое царство, вникая в каждую мелочь при постройке боевых кораблей и крепостей, при наборе и обучении войск, эта война наконец началась. Причем события развивались совсем не так, как задумывалось и предполагалось Митридатом. Не было отправлено посольство в Рим с объявлением войны, точно также из Рима не поступало ни ультиматумов, ни угроз, ведущих к нарушению мира. Наспех собранные и вооруженные отряды, с которыми римские военачальники выступили против Митридата, ни в коей мере не подтверждали военное могущество римского государства.

Победы, следовавшие одна за другой, города, сдающиеся без сопротивления, — все это преисполняло Митридата горделивым сознанием своей мощи. Словно сам Вэрэтрагна, персидский бог победы, незримо реял над его войсками.

В эти дни, когда к ногам Митридата покорно легла Вифиния, когда изъявили покорность галаты, а понтийские войска, растекаясь от берегов Пропонтиды до Киликийского Тавра, в короткий срок захватили все азиатские владения Рима, в эти дни, наполненные пьянящей радостью, царь Понта ощущал себя не просто непобедимым воителем, но почти богом, которому все подвластно. Эллины в Магнесии, Эфесе и Милете, встречая Митридата с золотыми венками и гирляндами цветов, именовали его новым Дионисом. Карийцы и фригийцы, видя, как спасаются бегством ненавистные римские откупщики, называли Митридата воскресшим Аттисом. Мисийцы возводили святилища Митридату как богу-избавителю от римского гнета. Всюду и повсеместно от Вифинии до Ликии люди передавали слух о пришествии Спасителя — Саошьянта и об утверждении на земле царства справедливости.

Впрочем, некоторые города, там, где стояли римские гарнизоны, оказывали сопротивление Митридату. Такие города были взяты штурмом и разграблены. Дольше всех держалась Лаодикея, что на реке Лике. Город защищал Квинт Оппий с несколькими тысячами наемников-писидийцев. Митридат, не желая разрушать город, носящий имя его матери, через глашатая объявил лаодикейцам неприкосновенность, если они приведут к нему римского военачальника. Горожане, посовещавшись, решили сдаться. Они позволили наемникам Оппия беспрепятственно уйти, самого же легата привели к Митридату, в насмешку заставив ликторов идти перед ним.

Квинт Оппии сохранял завидное присутствие духа, чем сразу расположил к себе Митридата. Такое благодушие царя удивляло его приближенных, видевших, как пленным римлянам рубили головы в Стратоникее и в Апамее распинали на крестах, как беглых рабов. Митридат повсюду возил Оппия с собой и часто беседовал с ним на латыни, которую неплохо усвоил благодаря занятиям со своим секретарем Критобулом.

Так, из беседы с Оппием Митридат узнал, почему римские военачальники, по сути, без боя отдали ему обширную провинцию.

— Войско, собранное нами в лагере на Леонтокефалее, состояло в основном из людей, впервые взявших в руки оружие, — рассказывал легат. — Обучить этих новобранцев держать строй мы еще могли бы, но выучить их в столь короткий срок мастерски владеть мечом и копьем нам было не под силу. И по совету Аквилия все это войско было распущено. Сам Аквилий перебрался на остров Лесбос. Кассий отплыл на остров Родос, а Никомед отправился в Рим на самосском корабле.

— Почему ты не ушел на Родос вместе с Кассием? — поинтересовался у пленника Митридат.

— Кассий приказал нам, своим легатам, защищать всеми силами Стратоникею, Пергам, Апамею и Лаодикею, — ответил Оппий. — Кассий обещал привести на помощь родосцев, но я думаю, родосцы не пойдут за ним.

— Из этих трех, пожалуй, только Никомед лучше всего позаботился о собственной безопасности, — усмехнулся Митридат. — Хотел бы я знать также, где сейчас скрывается Ариобарзан?

Про Ариобарзана Оппий ничего не знал, поскольку в лагере на Леонтокефалее он не появлялся. Последний раз Оппий встречался с Ариобарзаном во время своего неудачного вторжения в Каппадокию, тот привел к нему свой конный отряд. После битвы с Кратером Ариобарзан со своими людьми ушел в горы и слухов о нем не было.

Во время пребывания Митридата в Эфесе среди пиров и торжественных жертвоприношений у него произошел такой разговор с Тирибазом.

— Царь, — обратился к нему Тирибаз, — местные эллины возносят тебе божеские почести и тем самым затуманивают твой разум. А ведь война с Римом еще не окончена и главные сражения впереди. Ты же знаешь, что римляне подавили-таки восстание италиков и теперь их лучшие войска и полководцы устремятся сюда, в Азию. Надо бы не веселиться, царь, а готовиться к тяжелым битвам на суше и на море.

— Тирибаз, — ответил Митридат, — мой флот стоит в проливах и у побережья Ионии. Мои войска заняли все главные города римской провинции. Под нашим наблюдением находятся все дороги и причалы. Как еще мы можем подготовиться к вторжению римлян, если таковое случится?

Митридат слышал, что Рим вышел победителем в труднейшей войне с италийскими союзниками, но ему также, было известно о распрях, раздирающих гражданскую общину Рима. На смену Союзнической войне в Италии вот-вот могла вспыхнуть война Гражданская, поэтому Митридат слабо верил в то, что у римлян хватит сил ввязаться еще в войну и с ним.

Однако Тирибаз был иного мнения.

— Рим похож на многоголовую лернейскую гидру, отдельными успехами сломить его невозможно. Против Рима нужно поднимать все племена и народы от Востока до Запада, чтобы римляне оказались одни против всех. Пора, царь, переправить одно войско в Грецию, а другое — в Македонию. Пора призвать на помощь Дромихета с его одрисами, пафлагонского царя Александра, Тиграна, царя Великой Армении. Призвать союзников из египтян и сирийцев, готовых выступить против Рима по первому твоему зову. Но самое главное, царь, нужно связать кровавой присягой всех этих велеречивых эллинов, сладкоголосых карийцев, мисийцев и фригийцев, поющих тебе дифирамбы. Надо сделать так, чтобы римляне впредь смотрели на них, как на своих заклятых врагов.

— Что ты задумал, Тирибаз? — спросил Митридат, волнуясь. — Я вижу, ты задумал что-то страшное!

— Будет лучше, царь, если твои новые подданные не на словах, а на деле докажут тебе свою преданность, — добавил после паузы старый военачальник. — Так докажут, что это заставит Рим содрогнуться! К чему все эти песнопения, венки и подарки? Я уверен, Митридат, что при первой твоей неудаче все нынешние восхвалители переметнутся к римлянам, ибо, живя на пересечении путей из Европы в Азию, здешнее население, за исключением галатов, привыкло повиноваться тому, кто сильнее. Сначала здесь властвовали персы, которых сменили македонцы. Потом тут правили Селевкиды, затем — пергамские цари. Наконец здешними землями завладели римляне, разбившие Селевкидов и подавившие восстание Аристоника. Ты, Митридат, изгнал из Азии римлян, изгнал, но не разбил окончательно. Римляне вернутся сюда, и уже одно их возвращение сможет поколебать преданность твоих теперешних почитателей, поверь мне.

— Что ты предлагаешь, Тирибаз? — спросил Митридат, который никак не мог понять, к чему тот клонит.

— Я предлагаю устроить избиение римлян и италиков во всех городах приморской Азии, — жестко произнес Тирибаз. — Причем сделать это не мечами твоих воинов, Митридат, но руками тех, кто сегодня прославляет тебя как нового бога. Вели отдать тайный приказ, чтобы в определенный день повсеместно были перебиты все говорящие по-латыни: свободные и рабы, мужчины, женщины и дети. За каждого убитого италика обещай награду, а укрывателей объявляй вне закона. После такой кровавой бани римляне надолго отвернутся от ионян, карийцев и прочих и уже не вступят с ними в переговоры за твоей спиной, Митридат.

Митридат нахмурил светлые брови.

— Более бесчеловечного замысла трудно придумать, Тирибаз. Какими глазами посмотрят на меня мои новые подданные после такого приказа?!

— Эти подданные, царь, ненавидят римлян столь сильно, что только обрадуются возможности выместить накопившуюся злобу на любом выходце из Италии, — пожал плечами Тирибаз. — Развяжи им руки, царь, и ты увидишь, какое благо это тебе принесет.

Митридат призвал своих друзей, чтобы в тесном кругу обсудить совет Тирибаза. К его удивлению почти все царские приближенные поддержали жестокий замысел Тирибаза. Против были лишь Моаферн и Сисина.

— В свое время римляне утопили в крови восстание гелиополитов, — сказал Архелай, — такт пусть ныне римляне сами почувствуют на себе, что такое всеобщая ненависть.

— Надо навсегда закрыть Азию для римлян, — согласился с братом Неоптолем. — Самое лучшее для этого — истребить здесь все и вся, напоминающее о Риме.

— Страх — тоже сильное оружие, — заметил Сузамитра, — надо использовать это оружие против римлян. Римляне очень боялись Ганнибала, будет неплохо, если они так же станут бояться Митридата.

Царского секретаря Критобула занимала во всем этом несколько иная цель.

— Римляне владеют в Азии немалым имуществом, среди них много людей состоятельных, — сказал он. — Перебив в Азии всех римлян и италиков, мы тем самым обогатим нашу казну. При столь немалом доходе можно будет на некоторое время избавить от налогов здешнее население, что создаст популярность Митридату.

Ободренный поддержкой друзей, Митридат при содействии Тирибаза и Критобула издал тайный указ для всех сатрапов и начальников городов. По этому указу следовало: выждав тридцать дней, сразу всем напасть на находящихся у них римлян и италиков, на них самих, на их жен и детей и вольноотпущенников, если они италийского рода, и, убив их, бросить тела без погребения, а все имущество поделить с царем Митридатом. Было также объявлено наказание тем, кто станет хоронить или укрывать, и награды за донос тем, кто изобличит или убьет скрывающих; рабам за показание против господ — свободу. Должникам по отношению к своим кредиторам — прощение долга.

Эфесский эдикт царя Митридата был издан в июне 88 года до нашей эры.

* * *

Стоя на палубе пентеры, Монима глядела на открывшуюся перед ней гавань Панорм, морские ворота Эфеса. Панорм был расположен в устье реки Каистр, а город Эфес лежал выше по течению на левом берегу Каистра. В Эфесе тоже была гавань, но для небольших торговых судов, так как наносы песка из реки Каистра сделали ее мелководной.

Пересаживаясь с огромной пентеры на небольшую верткую лодку, Монима вдруг почувствовала тяжелый смрадный запах, принесенный теплым ветром с улиц портового городка. Царица с немым вопросом оглянулась на своих служанок и на сопровождавшего ее евнуха Вакхида, которые так же, как и она, невольно поморщились, ощутив зловонное дыхание ветра.

Судно двинулось меж низких берегов, застроенных домами под красной черепицей; кое-где вздымали к синеве небес острые вершины рощицы кипарисов. Множество рыбачьих лодок стояло на мелководье у самого берега, к ним вели дощатые и сложенные из плоских камней сходни прямо от дверей низких рыбачьих лачуг. Бедно одетые женщины и полуголые ребятишки с любопытством глядели на проплывающую мимо гаулу под большим красным парусом с золотым изображением крылатого божества.

На палубе небольшого корабля, застеленной коврами, теснились воины в блестящих греческих шлемах с копьями и щитами. За их спинами можно было видеть большую группу нарядных девушек, неотступно следовавших за красивой знатной госпожой, с недовольным видом прогуливающейся от борта к борту.

— Вакхид, — обратилась Монима к евнуху, — сходи, узнай у кормчего, почему здесь такой ужасный запах?

Вакхид с поклоном удалился на корму, где рядом с двумя рулевыми стоял кормчий-египтянин.

Вернувшись, Вакхид поведал Мониме:

— Несколько дней назад в Панорме произошло избиение торговцев из Италии. Их перебили всех до одного, а тела бросили без погребения. На жаре мертвецы быстро разлагаются. Вот откуда идет такой смрад, госпожа.

— За что убили этих несчастных? — спросила Монима.

— Таков был приказ Митридата, — ответил евнух.

— Но почему их не стали хоронить?

— На то тоже была воля Митридата. Так сказал мне кормчий, госпожа.

— Он что — не в своем уме?! — вскричала Монима.

— Кто? Кормчий? — не понял Вакхид.

— Мой муж, кто же еще?! — гневно ответила Монима и опустила голову, покрытую тонким покрывалом. — О боги, вразумите Митридата! В своей ненависти к Риму он доходит до ужасных злодеяний, не ведая, что эта ненависть может обернуться против него самого.

Толкнув Вакхида в плечо, Монима воскликнула:

— Ступай к кормчему, пусть он поторопит гребцов! Пока я не сошла с ума от этого зловония!

Гребцы, находившиеся под палубой, дружно навалились на весла. Гаула пошла быстрее. Скоро Панорм остался позади.

Созерцая живописные берега, обсаженные плодовыми деревьями, Монима пребывала в печальной задумчивости. Ее не радовала своей красотой гора Галлесий, к вершине которой клонилось заходящее солнце.

В Эфесской гавани Монима сошла на берег и тут же с ужасом и отвращением увидела полуразложившиеся зловонные трупы. Для нее были приготовлены крытые носилки. Царица ехала в них по городским улицам и задыхалась от миазмов. Закрыв нос и рот ладонью, Монима выглядывала из-за парчовых занавесок, движимая непонятным любопытством. Она видела изувеченные раздетые донага тела женщин, разрубленных на части младенцев. Иные останки до такой степени были объедены собаками, что было непонятно, мужчина это или женщина.

Потрясенная до глубины души, Монима вступила во дворец градоначальника и столкнулась лицом к лицу с отцом, уехавшим из Синопы гораздо раньше ее.

— Здравствуй, моя красавица! — радостно воскликнул Филопемен, заключив дочь в объятия. — Я очень по тебе соскучился!..

А ты прекрасно выглядишь, и тебе необычайно идет этот карийский хитон!.: Ты в нем просто богиня!

Филопемен говорил без умолку. Взяв Мониму за руку, он тащил ее за собой по старой отцовской привычке.

Наконец Мониме удалось прервать отца вопросом:

— Что ты делаешь в Эфесе?

— Как что? Я здешний эпарх! — Филопемен горделиво приосанился. По почтительным взглядам и улыбкам вельмож Монима поняла, что это правда. О том же говорила одежда ее отца — столь пышно он еще никогда не одевался!

— Тебя Митридат сделал эпархом? — нахмурилась Монима, высвобождаясь из отцовской руки. И, получив утвердительный ответ, добавила: — Он что же, сделал это в насмешку?

— Почему в насмешку? — обиделся Филопемен. — По-твоему, из меня не получится эпарх? Я — свободнорожденный эллин! Умею читать, писать и даже знаю наизусть два стиха из «Илиады».

— Почему же тогда ты не прикажешь убрать смердящие трупы с улиц Эфеса? — разгневанно спросила Монима.

Под взглядом гневных глаз царицы свита Филопемена перестала улыбаться. Сам Филопемен слегка оробел, ибо знал, какое влияние на своего супруга имеет его властолюбивая дочь. Стоит ей захотеть, и он запросто может лишиться своей выгодной должности. Поэтому Филопемен сменил тон и раздраженно махнул рукой на свое окружение, чтобы все убирались с глаз долой. Вельможи поспешно удалились. Рядом с Филопеменом и его дочерью остались только служанки Монимы и неизменный Вакхид.

— Понимаешь, доченька, Митридат захотел истребить в Эфесе всех выходцев из Италии… — начал было Филопемен.

— Не понимаю, — оборвала его Монима, — не понимаю, с кем воюет Митридат?

— С римлянами, конечно, — пробормотал в ответ Филопемен.

— Но я не видела на улицах Эфеса убитых римских воинов, — сказала Монима, — я видела мертвых женщин и детей. Или Митридат уже не знает, где искать врагов? А ты по своей всегдашней глупости помогаешь ему в этом!

— Не говори так, дочь моя, — зашипел на Мониму недовольный Филопемен. — Неужели ты станешь защищать перебитых италиков?! Или осуждать своего супруга за свершенное…

— Злодеяние, — вставила Монима. — Называй вещи своими именами, отец.

Филопемен опасливо оглянулся на бесстрастного Вакхида, который все слышал и который — это было известно Филопемену — был доверенным лицом Митридата. Филопемен выразительно посмотрел на дочь, намекая, чтобы она придержала язык.

Однако остановить рассерженную Мониму было не так-то просто.

— Отец, — сказала она, — либо ты велишь предать погребению тела безвинно убитых италиков, либо я сделаю так, что Митридат спровадит тебя в скифские степи на самый край земли. Выбирай!

От отчаяния и страха у бедняги Филопемена отвалилась челюсть.

— Я не могу этого сделать, доченька, — простонал эпарх, мигом растерявший свою надменность. — У меня приказ Митридата не хоронить убитых италиков. Не могу же я идти против воли царя!

— Где сейчас Митридат? — спросила Монима.

— В Пергаме, — ответил Филопемен.

— Я еду в Пергам, отец. Немедленно!

Эпарх только сокрушенно покачал головой, понимая, что спорить бесполезно.

До Пергама, столицы бывшей римской провинции, Монима добиралась через города Ионийского побережья: Кодофон, Смирну, Магнесию, Элею… В Магнесии царице и ее свите пришлось заночевать. Всюду, где проезжала Монима, она видела последствия Митридатова приказа — множество гниющих трупов. Тиран колофонян Эпигон, поставленный у власти Митридатом, выказал понтийской царице величайшие почести и попутно хвастался перед ней тем, с каким усердием он истреблял италийских торговцев и их слуг по всему Колофону.

«Были такие, что прятались в колодцах, — усмехался тиран, — но мои люди нашли их и там. Свидетель Зевс, от меня никто не ушел!»

Монима возненавидела этого человека, с негодованием отвергнув серьги и перстни, снятые с убитых женщин.

В Магнесии Монима узнала, что многие граждане этого города отказались марать свои руки кровью италиков. В город вошел отряд воинов Митридата, которые расправились с непокорными магнетами и теми из римлян, которых они пытались укрывать.

Подъезжая к Пергаму, Монима увидела вдоль дороги столбы с перекладинами. На столбах было распято несколько сотен римлян. В небе над этой ужасной зловонной алеей кружило воронье. Пока повозка царицы проезжала мимо крестов с полуразложившимися останками людей, Монима сидела, забившись в угол и закутав голову плащом.

Пергам встретил Мониму шумом торговых площадей, многолюдьем широких улиц, великолепием дворцов и храмов. Атталиды, некогда правившие здесь, приложили немало усилий, чтобы этот большой город на обрывистой горе превзошел красотой все города Ионии и Карий. В Пергаме, к удивлению царицы, нигде не валялись тела убитых италиков, словно этого города не коснулся жестокий приказ Митридата.

Митридат занимал великолепный дворец пергамских царей, стоявший в цитадели на самой вершине горы. До него здесь жил проконсул Кассий. Царь сразу заметил раздражение на красивом лице супруги, едва царица появилась перед ним.

Митридат первым поприветствовал Мониму.

Она ответила сердитым молчанием, еле взглянув на него.

— Что случилось, радость моя? — спросил Митридат, беря Мониму за руку. — Кто обидел тебя?

— Ты обидел, — недовольно ответила Монима, отнимая руку. — Ты завалил все города побережья грудами гниющих трупов! От этого ужасного смрада можно сойти с ума! Я удивляюсь, как это ионийцы продолжают величать тебя новым Дионисом, хотя после содеянного, Митридат, ты больше похож на кровожадное чудовище!

— Зато я избавил ионян и карийцев от римской долговой кабалы, в которой они сидели много лет, — с горделивой усмешкой парировал Митридат. — Заодно я пополнил казну тремя тысячами талантов, распродав имущество казненных италиков.

— Ты преступил все людские и божеские законы в погоне за прибылью, — возмущенно сказала Монима. — Как это низко, Митридат! Ты сильно разочаровал меня!

Митридат глядел на стоящую перед ним жену, столь прелестную в гневе, что в нем пробудились вожделенные порывы. Его руки так и тянулись к Мониме, страсть распирала Митридату грудь. В таком настроении Монима не позволит дотронуться до себя, и Митридат пустился на хитрость.

Он обнял колени царицы и, глядя на нее снизу вверх, страдальческим голосом произнес:

— Как мне заслужить твою милость, о богиня? Как снова возвыситься в твоих глазах?

Монима помедлила, затем сказала:

— Вели похоронить тела убитых римлян и италиков. Пусть жрецы очистят города от скверны и пусть сделают это незамедлительно!

Митридат вызвал Критобула и повторил ему сказанное женой.

— Напиши указ от моего имени и сегодня же разошли всем сатрапам и эпархам, — повелел царь.

Критобул покорно склонил голову.

После царского указа во всех городах Ионии и Карий специальные отряды рабов за один день захоронили останки многих тысяч несчастных.

Глава седьмая. СТРАТОНИКА

Очень скоро Митридат убедился, что Монима не только не намерена восторгаться его победами и замыслами, но, более того, постоянно выказывает недовольство по поводу любых начинаний. В Милете, откуда Архелай на множестве кораблей с огромным войском двинулся на завоевание Греции, когда все вокруг восхищались мощью Митридатова войска и флота, размахом его завоеваний, одна Монима при всех заявила, что ей жаль греков, которых Митридат, как видно, вознамерился натравить на Рим. Прощаясь с Аркафием, которого Митридат посылал во главе другого войска в Македонию, Монима посетовала, что отец сам толкает сына на смерть, чем очень смутила военачальников и самого Аркафия.

Но больше всего Митридату не понравилось, когда Монима вздумала заступаться за Мания Аквилия, которого граждане Митилены выдали Митридату, желая заслужить царскую милость. Плененного пропретора по приказу Митридата возили на осле по городам Ионийского побережья, показывая всем желающим. Сопровождавший пленника глашатай для привлечения внимания громко перечислял все злодеяния Аквилия, совершенные им в ту пору, когда он насаждал в Азии власть римских магистратов. Народ в гневе, случалось, побивал пленника палками и камнями, мстя за прошлое. Царской страже иной раз приходилось даже силой отражать натиск толпы, готовой разорвать римлянина.

Когда Аквилия привезли в Пергам, вид у него был самый жалкий. Он был весь в синяках и кровоподтеках, а изодранная одежда еле прикрывала наготу пленника.

Вот тогда-то Монима и вступилась за него, сказав в лицо Митридату немало обидных слов. Приближенные царя были поражены ее смелостью.

— Царю не пристало тешить свое самолюбие унижением беззащитного пленника, — говорила Монима. — Александр Великий, побеждая своих врагов, никогда не унижал их, доказывая тем самым свое величие. Неплохо бы и Митридату, подражающему Александру в величии дел, также подражать ему и в широте души.

Митридат, устав от нравоучений Монимы, отправил царицу со всей свитой обратно в Синопу.

Тому была еще одна причина: в Милете на одном из пиров Митридат обратил внимание на кифаристку необычайной красоты. Ее звали Стратоника. Царь, искушенный в женских прелестях, тем не менее был очарован благородной красотой юной гречанки. В ней было что-то такое, чего Митридат не встречал в других женщинах. Эти огромные темно-синие очи под дивным изгибом бровей притягивали и завораживали, обезоруживали выражением проницательной задумчивости и той прямотой во взгляде, когда даже отъявленный злодей не осмелится оскорбить девушку при всей ее беззащитности.

Вдобавок Стратоника была безупречно сложена. Нежная теплая белизна открытых частей тела девушки, а именно шея и руки, вызывала в Митридате чувство блаженного наслаждения. Царь буквально таял, следя за легкими движениями пальцев кифаристки, перебиравшей струны в такт льющейся мелодии. Ее чуть склоненная голова в ореоле завитых локонов казалась ему живым воплощением Красоты.

После пира Митридат пригласил Стратонику к себе на корабль, желая произвести на нее впечатление роскошью отделки огромного судна, напоминавшего дворец. Девушка была в восторге от увиденного. Ей также льстило внимание царя, который, по слухам, был в родстве с богами. Однако, когда ухаживания Митридата перешли границы допустимого, красавица-кифаристка не позволила ему лишить себя невинности. Отказ ее был столь непреклонен, а взгляд выражал такое негодование, что Митридат невольно опустил руки.

Стратоника призналась царю, что у нее есть жених, которого она очень любит и скоро состоится свадьба. Митридату удалось разговорить Стратонику и выведать у нее не только имя жениха, но и где он живет и кто его родители.

Митридат с коварным умыслом предложил Стратонике пари. — Я уверен, что твой жених, Стратоника, не достоин тебя, — сказал он. — Мало того, он даже не любит тебя! И я немедленно докажу тебе это.

Стратоника, уверенная в своем возлюбленном, согласилась на спор с Митридатом. Она обещала ему свою девственность. Если же выигрыш оставался за ней, то Митридат обещал исполнить любое ее желание.

Митридат послал своих слуг за юношей, который жил в Милете. Он был начинающим актером, а до этого — музыкантом и певцом.

Жених Стратоники был очень хорош собой, но сквозь его холеную внешность проступала чванливая самоуверенность избалованного похвалами человека и в то же время некая уязвленная гордыня от того, что при своей красоте и талантах у него не хватает средств для достойной жизни. Митридат проницательно сразу подметил это и возрадовался, предвкушая победу в споре.

Царь обратился к молодому актеру прямо:

— Друг мой, случай свел меня с твоей невестой. И поскольку мне как царю хотелось бы видеть рядом с собой не просто смертную женщину, но богиню — а Стратоника и есть богиня! — то я как честный человек предлагаю тебе отступное за твою невесту.

Стратоника в это время находилась за толстой занавеской, поэтому о ее присутствии чванливый юнец не догадывался. От волнения у него пересохло в горле. Он облизал губы и хрипло промолвил:

— О царь! Твое благородство и доброта безмерны…

— Я предлагаю тебе за Стратонику двадцать талантов серебром, — сказал Митридат, не давая актеру опомниться.

У того глаза загорелись алчным блеском, и после короткой паузы он вымолвил:

— Благодарю тебя, царь, но…

— Впрочем, друг мой, я понимаю, что такой цветок стоит больших денег, — вставил Митридат и уверенно добавил: — Предлагаю тебе сорок талантов. Таких денег ты не заработаешь и за десять лет упорного труда.

Последних слов Митридат мог и не говорить, ибо было общеизвестно, как ничтожно мало зарабатывают актеры, тем более начинающие.

— Согласен! — воскликнул юноша, тем самым отрекаясь от своей невесты.

Вскоре он покинул царский корабль, унося с собой деньги.

Митридат, заглянув за занавеску, застал Стратонику в слезах. Это были слезы обиды и разочарования.

К приезду Монимы Стратоника уже считалась женой Митридата, хотя свадьбы у них не было. Спровадив Мониму в Синопу, Митридат тут же сыграл свадьбу и отправился завоевывать Родос, взяв Стратонику с собой.

Город Родос на одноименном острове оставался единственным оплотом римлян в Эгейском море. Туда скрылся проконсул Кассий, бросив войско и своих легатов. Там же нашли убежище тысячи италиков, уцелевшие после страшной резни. Родосцы, имевшие сильный флот, объявили войну Митридату.

Вызов, брошенный ему родосцами, только насмешил Митридата, и он решил сам наказать их за такую дерзость. Митридат подошел к острову на ста пятидесяти боевых кораблях. Родосский наварх Дамагор вывел против него шестьдесят триер.

Египтянин Метрофан, командовавший понтийским флотом, принялся вытягивать боевую линию своих кораблей, намереваясь окружить флот родосцев в самом начале сражения. Дамагор разгадал его замысел. Выпустив по врагам тучу стрел из катапульт, родосцы стали отступать к гавани. Тогда самые быстроходные суда понтийцев устремились за ними в погоню, но родосцы успели укрыться в бухте, закрыв ее заградительными цепями.

Понтийский царь стал лагерем рядом с городом и стал дожидаться, когда к нему из Азии прибудет на грузовых кораблях сухопутное войско. За это время происходили частые стычки с родосцами, делавшими вылазки из-за крепостных стен.

Как-то раз понтийское грузовое судно плыло под парусами мимо родосскои гавани; родосцы выпустили против него диеру, и так как против нее вышли две понтийские триеры, на помощь ей устремились другие корабли родосцев. Послал подмогу своим и Митридат. Небольшая стычка на море постепенно переросла в большое сражение. Понтийцы теснили неприятеля многочисленностью и стремительностью, родосцы же с большим искусством уклонялись от столкновений с мощными пентерами Митридата ипробивали более мелкие суда. Им удалось захватить у понтийцев одну триеру и снять несколько носовых украшений с поврежденных кораблей. Зато понтийцы захватили единственную имевшуюся у родосцев пентеру и в конце концов загнали врага в гавань.

Митридат и Стратоника наблюдали за битвой на море с высокого холма.

— Все это напоминает мне легендарную старину, когда ахейцы сражались с троянцами, — сказала Стратоника, душа которой была полна романтических порывов. Она указала на мощные стены Родоса за грядой холмов. — Это Илион. А ты, мой милый, царь Агамемнон, осаждающий столицу Приама.

Стратоника с ласковой нежностью посмотрела на Митридата.

— Иными словами, ты предрекаешь мне десятилетнюю осаду Родоса? — усмехнулся Митридат.

— Я предрекаю тебе славу Агамемнона, мои царь, — промолвила Стратоника, прижимаясь к Митридату.

Она очень скоро забыла красавчика-актера, восхищенная силой, мужеством и дерзновенными помыслами Митридата. Ее чувство к нему было искренним и пылким.

Несколько дней спустя появились грузовые суда, везущие пешее войско Митридата. Когда флот уже подходил к острову, внезапно поднявшийся северный ветер погнал корабли прямо к родосскои гавани.

Родосцы со всей возможной быстротой выплыли навстречу со всеми триерами и диерами, напав на флот Митридата, который боролся с сильным волнением и был рассеян по морю. Родосцам удалось одни суда повредить таранными ударами, другие поджечь, а один корабль они захватили вместе с командой и, привязав его канатами, увели за собой.

После этого Митридат стал готовиться к решающей морской битве и одновременно к штурму города.

К родосцам пришли на помощь боевые суда ликийцев, поэтому наварх Дамагор смело вышел навстречу понтийскому флоту, вызывавшему родосцев на бой.

Понтийский флот выстроился в две линии. В первой находились самые большие корабли, во второй — более мелкие и подвижные. Флангами командовали Метрофан и Пелопид. Центр возглавил сам Митридат.

Когда первая линия понтийских пентер сблизилась с триерами родосцев для таранного удара, а царский корабль на веслах проплывал вдоль судов второй линии, отдавая приказы световыми сигналами, хиосский союзный корабль вдруг вырвался из строя и ударил тараном царскую пентеру. Удар пришелся в наиболее уязвимую часть корабля, трюм которого стал быстро наполняться водой. Из-за начавшейся сумятицы на нижних палубах течь удалось устранить далеко не сразу.

Хиосская триера, пройдя под кормой царского корабля, под дружные удары весел вышла в открытое море и вскоре затерялась в дали.

Митридат не мог отрядить за ней погоню, поскольку битва разгоралась и триеры родосцев уже прорывались через первую линию его кораблей. Царь отдал приказ наступать второй линии и одновременно повелел всем прочим триерам хиосцев покинуть боевой строй. Митридат отрядил их для защиты грузовых кораблей, сделав вид, что ничего не произошло.

Битва завершилась без явного перевеса с обеих сторон.

Занявшись расследованием случая с хиосской триерой, Митридат с удивлением и негодованием обнаружил, что в его войске и флоте есть немало людей, тайно сочувствующих родосцам.

— Командир триеры, повредившей твой корабль, царь, связан с Дамагором узами гостеприимства, — оправдывались перед Митридатом хиосцы. — Для него Дамагор как родной брат, а война с Родосом все равно что война с Хиосом. Мы сами не ожидали, царь, что он отважится на такое!

— Я должен наказать этого человека, — сурово сказал Митридат. — Если я не поймаю его, то наказание понесете все вы, его сограждане. Я ведь не могу знать, какие мысли таите вы.

Пелопид, пользующийся доверием эллинских союзников Митридата, говорил царю:

— Многие из хиосцев, самосцев и лесбосцев охотно будут сражаться с римлянами, но воевать против родосцев не хотят. Родос для азиатских эллинов сравним с Афинами. Этот город славен школой ораторов, здесь живут лучшие среди эллинов ваятели и художники. Родосские кораблестроители славятся по всей Эгеиде, как и родосские моряки…

— Это я уже почувствовал на себе, — проворчал Митридат. — Поглядим, насколько сильны родосцы на суше.

Перебежчики указали Митридату легкодоступный холм, где стоял храм Зевса Атабирия, городская стена на этом холме была невысока. Ночью Митридат посадил часть войска на корабли, прочим же раздал лестницы и велел и тем и другим двигаться в молчании, чтобы одновременно напасть на гавань и городские стены. Понтийцы приближались, соблюдая тишину, но сторожевые посты родосцев, время от времени выпуская в темноту зажженные стрелы, обнаружили врага и подняли тревогу. Войска Митридата все вместе закричали и бросились на штурм — и те, что несли лестницы, и весь экипаж с кораблей. Родосцы без страха ответили им боевым кличем, и все поднялись на стены. Таким образом понтийцы утратили внезапность, а с наступлением дня, отбитые, вернулись назад.

Тогда Митридат приказал строить самбуку — огромную башню на двух параллельно стоящих кораблях.

Самбука, подведенная к стене, там, где стоял храм Исиды, особенно напугала родосцев, так как одновременно она выкидывала много стрел и дротиков. В то же время множество понтийцев на мелких суденышках суетились подле, недосягаемые для защитников, собираясь под ее прикрытием подняться на стены. Родосцы привели в действие свои баллисты и сначала закидали самбуку горшками с нефтью, а потом подожгли ее горящими стрелами из катапульт. Огромное сооружение полыхало всю ночь, и наконец его обгоревшие остатки рухнули в море.

Произведя еще несколько штурмов и потерпев неудачу, Митридат, переполненный гневом, повелел перебить всех пленных родосцев и сжечь все селения вокруг города.

Из Греции приходили известия об успехах Архелая, склонившего на сторону понтийского царя Афины, Фивы и Халкиду, перебившего на острове Делос многие тысячи италиков и разбившего римлян близ Пирея. А сам понтийскийдщрь при всем своем могуществе оказался не в силах одолеть один-единственный непокорный город, и это выводило Митридата из себя.

Сообразительный Тирибаз вовремя дал Митридату совет:

— Любой город можно взять измором, царь. Поскольку ликийцы снабжают Родос по морю всем необходимым, значит, прежде нужно победить их. Отправь против ликийцев Пелопида с союзным эллинским флотом, а сам покуда вернись в Пергам.

Однако Митридат, жаждавший любых побед, двинулся в Ликию сам и окружил самый большой ликийский город Патары. Для сооружения военных машин Митридат приказал вырубить священную рощу Латоны.

Ночью во сне Митридат увидел разгневанную мать Аполлона, которая грозила ему топором и даже едва не снесла ему голову. Царь проснулся в холодном поту и уже до утра не сомкнул глаз. После этого Митридат запретил трогать священную рощу. Поручив Пелопиду вести войну с ликийцами, Митридат прибыл в Эфес. Оттуда царь послал Метрофана к берегам Фессалии, а сам вернулся в Пергам.

К зиме власть Митридата признала Македония, где Аркафий разбил римского наместника Гая Сентия, и почти вся Греция. Непокоренными оставались лишь Этолия, Фессалия и Эпир. Для ведения войны с Римом к Митридату привели свои войска царь одрисов Дромихет, пафлагонский царь Александр, царь скифинов Каргуш, сын Уду. Привел отряд наемников сирийский военачальник Зенобий. Не дождался Митридат только зятя Тиграна, который ввязался в войну с парфянами и пока ничем не мог помочь тестю.

Раздраженный неудачей под Родосом, Митридат приказал казнить Мания Аквилия, влив ему в рот расплавленное золото.

— Теперь, полагаю, ты до конца утолил свою жадность, римлянин, — мрачно произнес Митридат, стоя над дымящимся телом Аквилияи глядя в его мертвые, выпученные от нечеловеческой боли глаза.

За обедом Митридат признался друзьям, что с большим удовольствием предал бы такой казни Гая Мария.

— Клянусь Митрой, я бы посмеялся от души, глядя, как Марий перед смертью дрыгает ногами, — сказал Митридат.

— Если и дальше наше оружие будет победоносно, то в скором времени можно предпринять вторжение в Италию, — заметил Моаферн и взглянул на Тирибаза. — Не ты ли говорил, Тирибаз, что настоящая победа над Римом может быть одержана только на италийских полях?

— Говорил и повторяю, — отозвался Тирибаз. — Теперь, когда в нашем войске больше трехсот тысяч воинов, а флот имеет четыреста боевых кораблей, мы можем на равных потягаться с римлянами.

— Кстати, что происходит в Италии? — обратился Митридат к своему секретарю. — Как отреагировали в Риме на мои победы?

Критобул перестал жевать.

— В Риме идет гражданская война между Суллой и Марием, — ответил он. — Мои соглядатаи доносят, что верх одерживает Сулла, на стороне которого сенат и богатые оптиматы.

— Хвала богам, что наши враги грызутся друг с другом, — улыбнулся Митридат, поднимая чашу. — Выпьем же, друзья, чтобы им хватило рвения в этой борьбе. Если Сулла вдруг ненароком убьет Мария, я не буду на него в обиде за это.

Глава восьмая. НЕДОБРЫЕ ЗНАМЕНИЯ

Зиму Митридат провел в Пергаме.

Весной Стратоника родила сына, получившего от отца имя Эксиподр.

Этой же весной в Греции высадился с войском Луций Корнелий Сулла.

Однажды во время театрального представления, когда над изображением Митридата стали поднимать крылатую богиню победы, веревки оборвались и изготовленная из алебастра богиня Ника рухнула вниз и разбилась на куски. Зрителей это очень огорчило. Но еще больше расстроился Митридат, когда предсказатели сказали ему, что это знамение и оно означает, что пора его побед закончилась.

Тирибаз посоветовал Митридату гнать от себя эллинских предсказателей и доверять только магам. Тут же пришла весть о победе Пелопида над ликийцами. И царь успокоился.

Но недобрые знамения продолжали поступать.

Жители Эфеса ставили статую Митридата на площади, но уронили ее, и у статуи откололась голова. В Траллах на могилах убитых италиков пышно зацвел жасмин. В Милете во время благодарственного жертвоприношения Митридату, царю и богу, старый жрец умер, не договорив до конца молитву. Какой-то женщине из Абидоса приснились похороны Митридата. В Лаодикее в храме Зевса, куда Митридат поместил часть захваченного у римлян оружия, несколько римских щитов сорвались со стены, а статуя бога изрекла по-латыни: «Возмездие грядет!»

Митридат отмахивался от всех слухов, предрекающих ему недоброе. Отмахивался, покуда не получил письмо от Архелая. Его победоносный полководец просил у него помощи, так как Сулла запер его в Пирее. Римляне также держали в осаде афинского тирана Аристиона, союзника Митридата.

Митридат, готовящий войско и флот для похода на Родос, отложил все приготовления и послал помощь Архелаю. Возглавил это войско Дромихет, царь одрисов.

Затем Мунаций, легат Суллы, разбил около Халкиды Неоптолема, перебив полторы тысячи понтийцев и еще больше взяв в плен. Это известие пришло к Митридату, когда он готовился выступить против писидийцев, укрывших у себя Ариобарзана. Забыв на время про писидийцев, Митридат отправил к Неоптолему сильный отряд, приказав не уступать римлянам остров Эвбею, откуда в основном поступало продовольствие осажденному в Пирее Архелаю.

Лето и осень прошли в ожидании, что Сулла наконец снимет осаду и отступит. Митридату было известно, что римский полководец ограбил все святилища в Греции, дабы раздобыть денег на содержание войска. Римляне вырубили все деревья вблизи Афин для постройки осадных навесов и машин. Не пощадили они и знаменитые рощи Академа и Ликея, где некогда преподавали философию Платон и Аристотель. Из греков римлян поддерживают лишь фокидяне и беотийцы.

Наступила зима.

Известия о положении в осажденных Афинах приходили все более гнетущие. Там уже съели всех лошадей и собак, варят шкуры и старые кожи, ловят мышей и крыс. А некоторые из афинян даже едят мертвецов, которых в осажденном городе великое множество.

— Надо послать в Грецию сильное войско, чтобы разбить Суллу в открытом сражении, — сказал Митридату Тирибаз. — Причем нужно поторопиться, пока Афины еще держатся, иначе нам самим придется штурмовать эту сильную крепость, выбивая оттуда римлян.

— Я отправил на помощь Архелаю Дромихета, и что толку? — пожал плечами Митридат. — Воины Дромихета осаждены в Пирее вместе с воинами Архелая. Ни разбить Суллу, ни пробиться в Афины Дромихет не смог.

— Архелай и Дромихет не могут пробиться к афинянам через заграждения римлян, — молвил Тирибаз. — Вдобавок их войска тоже голодают и потому не рвутся в сражение. Нужно напасть на Суллу с той стороны, откуда он не ждет, то есть с беотийских равнин. Сулле надо навязать конное сражение, поскольку конницы у римлян мало.

Митридат подошел к широкой бронзовой доске, лежащей на столе. На ней были изображены Азия и Европа со всеми реками и городами, омывающие их моря со множеством островов. Вот она — Ойкумена, завоевание которой, так удачно начатое, вдруг затормозилось из-за сравнительно небольшого римского войска, захватившего Аттику и нарушившего все замыслы Митридата.

Тирибаз встал рядом с Митридатом и указал на Фессалию.

— Вторжение лучше всего начинать отсюда, — сказал он. — Римлян в Фессалии нет, значит, можно без помех добраться до Фермопильского прохода и выйти в тыл Сулле. В Фессалии удобнее всего соединиться нашим полководцам: Аркафий подойдет сюда из Македонии, а Неоптолем с острова Эвбея.

— Кого же мне послать с войском из Азии? — задумчиво промолвил Митридат.

Самые воинственные из его военачальников уже были заняты на войне с Суллой и его легатами. А из тех, что оставались, Митридат не мог выделить никого, кто мог бы сравниться с Архелаем и Неоптолемом.

— Доверь войско Таксилу, — предложил Тирибаз. — Он, может, и не столь опытен, зато отважен и осмотрителен в опасности.

Митридат поставил во главе войска Таксила, но предупредил его, что в Греции верховным стратегом является Архелай. Митридат дал Таксилу шестьдесят тысяч пехоты, четыре тысячи конницы и девяносто боевых колесниц.

Не успело войско Таксила погрузиться на корабли, как из Македонии пришла весть о смерти Аркафия. Двадцатилетний сын Митридата скончался от болезни, мучившей его с детства. Никто из врачей не мог избавить царского сына от этого недуга, поэтому юноша стремился военными подвигами затмить свою болезненность, противопоставляя немочи тела стойкость духа. На исходе был 87 год до нашей эры.

Глава девятая. ВЕСТИ ИЗ ЭЛЛАДЫ

Тело Аркафия доставили в Ионию на быстроходном корабле. Митридат устроил сыну пышные похороны, а прах в серебряной урне отправил в Синопу, где строители уже возводили усыпальницу.

До войны с Римом Аркафий царствовал в Малой Армении. Оттуда он ушел на войну во главе тяжелой армянской конницы. Эта конница теперь ожидала, что Митридат даст ей в предводители другого сына. Пожелание армянских конников передал царю военачальник Неман, доставивший тело Аркафия в Пергам.

Самый старший из сыновей Митридата Махар царствовал на Боспоре, исправно поставляя отцу зерно, а также отряды воинственных скифов и сарматов. Другой сын Митридата Митридат Младший был правителем Великой Каппадокии. Третьим по возрасту шел Ксифар, ему недавно исполнилось восемнадцать лет. В отличие от старших братьев Ксифар не отличался воинственным нравом, поэтому Митридат пребывал в сомнении, стоит ли доверять ему армянскую конницу. Здесь, в Пергаме, находились еще два сына Митридата от персиянки Фейдимы — Артаксеркс и Дарий. Но они были еще слишком юны, чтобы возглавлять войско. Артаксерксу было шестнадцать лет, Дарию не было и пятнадцати.

Поборов свои колебания, Митридат все-таки назначил Ксифара начальником армянской конницы.

«Неман будет с ним рядом, — успокаивал себя Митридат. — Неман поможет Ксифару где надо. Подскажет, как лучше. На Немана можно положиться!»

Огромный флот из боевых и грузовых кораблей отчалил от азиатского берега.

Проводив в Грецию Таксила, Митридат стал готовить новое войско, чтобы отправиться с ним против Родоса. Теперь, когда ликийцы разбиты, родосцы остались одни, без союзников. Митридату было известно, что римляне покидают Родос, стараясь добраться до лагеря Суллы. Киликийские пираты, которых Митридат взял к себе на службу, рыская повсюду на своих легких судах, захватили в плен несколько римлян и доставили в Пергам.

Допросив пленников, Митридат выяснил, что родосцы страдают от скученности; их город переполнен беженцами из Ионии и Карий, все острее ощущается нехватка продовольствия.

— Клянусь Митрой, родосцы у меня в руках, — говорил Митридат друзьям. — Вот вернется флот и я двинусь на Родос. На этот раз я без победы не уйду.

Флот вернулся, когда весна была в разгаре. Но что за вести понтийские навархи привезли Митридату: Афины и Пирей взяты Суллой! Множество афинян погибло во время резни, учиненной римлянами во взятом городе. Сулла казнил Аристиона и всю его свиту, когда они покинули Акрополь, вынужденные к сдаче голодом и жаждой. Архелай и Дромихет с остатками войск сумели пробиться в Фессалию, где соединились с войском Таксила и теми отрядами, что вторглись в Македонию с Аркафием.

— Что намерен делать Архелай? — спросил Митридат, огорченный услышанным.

— Архелай намерен сражаться с Сушюй, — отвечали навархи, — он двинул все имеющиеся у него войска через Фермопилы в Беотию.

— Клянусь Ахурамаздой, Архелай действует верно, — вставил Тирибаз. — Главное, чтобы Сулла не заперся в Афинах или не забился в горы.

Навархи поведали Митридату, что у Суллы не больше тридцати тысяч пехоты и около двух тысяч всадников.

Услышав это, Митридат успокоился. Потеря Пирея и Афин уже не казалась ему непоправимым несчастьем. Войско Архелая в четыре раза превосходит по численности армию Суллы. Если дело дойдет до сражения на равнине, Архелай может легко окружить и истребить всех римлян. Если Сулла запрется в Афинах, Архелай возьмет римлян измором. Отступать Сулле некуда. На море господствует понтийский флот и союзные Митридату киликийцы, сухопутные пути из Аттики Архелай сможет перекрыть своей конницей.

У Суллы остается один выход: укрыться в горах. До зимы он, пожалуй, сумеет там продержаться, но только до зимы…

— В Риме к власти пришли популяры во главе с Марием и Цинной, — поведал Митридату Критолай, осведомленный своими лазутчиками. — Оказывать помощь Сулле Марий и его сторонники не станут, так как Сулла — ставленник оптиматов.

— Стало быть, Сулла обречен? — обрадовался Митридат. — Как я благодарен за это Гаю Марию и римской демократии!

Подготавливая флот и войско к походу на Родос, Митридат находил время и для Стратоники, обаяние которой держало его в плену. Военачальники ворчали втихомолку:

— Если бы Александр Великий так же увлекался женщинами, он вряд ли достиг бы Индии.

— Летнее время слишком дорого для полководца, чтобы тратить его на женские прелести, но попробуй скажи об этом Митридату!

— Стратоника околдовала его. Царь не проводит и дня без нее!

— То-то родосцы радуются…

Наконец Митридат назначил день выступления.

Последнюю ночь перед походом Митридат провел со Стратоникой. Он не уставал обладать своей юной женой-красавицей, прекрасное тело которой, казалось, было создано для ласк.

— Как мне не хочется с тобой расставаться! — молвил Митридат, уткнувшись лицом в пушистые волосы супруги.

— Ну и не расставайся, — ответила Стратоника. — Возьми меня с собой!

— Не могу, — вздыхал Митридат. — И так в войске ходят разговоры, будто бы я не могу и дня прожить без твоих поцелуев.

— Неужели тебя заботят эти разговоры, Митридат? — удивлялась Стратоника. — Вспомни, женой Ареса является Афродита, богиня любви.

— Мне конечно, далеко до Ареса, — заметил Митридат, лаская руками обнаженное тело Стратоники, — зато ты своей красотой намного превосходишь Афродиту!

— Не говори так, милый, — прошептала Стратоника. — Боги завистливы и злопамятны.

Утром в спальню Митридата, расталкивая стражу, вбежал Критобул. Он был бледен, почти испуган.

— Несчастье, царь! — с порога возвестил секретарь. — Прибыл гонец из Греции.

Митридат вскочил с ложа, сбросив остатки сна:

— Что там? Умер Архелай?

— Архелай жив, царь. Но войско его разбито Суллой при Херонее. Разбито наголову.

Митридат онемел от неожиданности. Проснувшаяся Стратоника была изумлена не меньше.

— Продолжай, — помертвевшими губами прошептал Митридат.

— Дромихет и Неман пали в битве, царь. Архелай спасся на остров Эвбея, от всего войска у него осталось меньше двадцати тысяч воинов.

— Жив ли Таксил?

— Жив, царь. Он тоже на Эвбее.

— А мой сын Ксифар?

— Уцелел и Ксифар. Он тоже с Архелаем.

Митридат со стоном уронил голову на согнутые руки и глухо промолвил, не глядя на секретаря:

— Собери военачальников, Критобул. Поход на Родос отменяется.

* * *

Военачальники собрались в зале, где еще совсем недавно шумели победные пиры и принимались посольства от покоренных городов. На самом видном месте стояли захваченные у римлян значки когорт и манипулов, знамена легионов. На стенах висели щиты, панцири и шлемы римских военачальников, павших в битвах с понтийцами.

Митридат вступил в зал, одетый по-военному. Его лицо с сурово сжатыми губами выражало холодную решимость. Царя сопровождали Тирибаз и Моаферн.

В зале царило гнетущее молчание. Предводители понтийского войска были оглушены известием о поражении Архелая. Все поклонились Митридату, который прошел к возвышению и сел на золотой трон.

Распорядитель церемоний начал было давно установившийся церемониал. По его знаку у царского трона заняли место опахалоносцы, жезлоносцы и телохранители. Глашатай объявил о проскинесисе…

Однако Митридат прервал его, голос царя прозвучал резко и раздраженно:

— Довольно церемоний! Давайте, ближе к делу! Я хочу знать, что думают мои полководцы о случившемся в Греции. Не означает ли разгром при Херонее Архелая поражение в войне? Пусть каждый говорит то, что думает.

Первыми высказались Сузамитра, Фрада и Критобул. Пользующиеся доверием и милостью царя, они выступали яростно и откровенно. Все трое стояли за продолжение войны.

— Гибель войска еще не есть поражение в войне, — молвил Сузамитра. — Потеря Греции — вот что может привести нас к поражению.

— Нельзя бросать союзных нам греков, — вторил ему Критобул. — Греческие государства медлят переходить на сторону римлян, значит, их правители верят в то, что силу Митридата даже такими потерями сломить невозможно.

— Ничего страшного не произошло, царь, — сказал Фрада. — Мы проиграли сегодня, зато победим завтра!

Мнения остальных военачальников разделились. Большинство склонялось к продолжению войны, но были и такие, кто робко высказывался за переговоры с Суллой.

Слово взял Тирибаз.

— Я думаю, всем известно, в каком отчаянном положении находится Сулла. Без денег, без союзников, без поддержки из Рима, где его враги, по слухам, разграбили все его имущество. К нему в стан бежали из Рима не только друзья, но и жена с детьми. В Греции Сулле подвластны только Аттика и Беотия. Флота у него нет, а без флота все его победы ничего не значат, ибо в Греции по-настоящему властвует лишь тот, кто имеет сильный флот. Нельзя отчаиваться даже после столь тяжелого поражения, ведь у нашего врага и после такой блестящей победы положение еще более неопределенное, поскольку ему угрожает опасность не только от нас, но даже из родного отечества. Вдобавок Архелай не унывает и готов сражаться с римлянами дальше.

На совете было решено послать Архелаю еще семьдесят тысяч войска, деньги, продовольствие и военное снаряжение. С этим войском Митридат отправил Дорилая, Фраду и Сузамитру. Первый командовал пехотой, второй — колесницами, третий — конницей.

Глядя, как грузятся на корабли отборные отряды «бессмертных», греческие щитоносцы, вифинские пелтасты, фригийские аконтисты, скифские лучники, Митридат мысленно обращался к эллинским и своим персидским богам, прося их даровать ему победу. Ему хотелось верить, что столь многочисленное и прекрасно вооруженное войско невозможно победить, во всяком случае, в одном сражении, а к затяжной войне Сулла был не готов.

— Жду вас с победой, — сказал Митридат при прощании Фраде и Сузамитре.

— Вернемся с победой! — бодро ответил Сузамитра, сверкнув белозубой улыбкой.

— Что передать Архелаю, царь? — спросил Фрада.

— Передай, что я верю в него, — ответил Митридат. Царские вербовщики опять отправились в далекую Тавриду, в Колхиду и Малую Армению за новыми отрядами воинов. Набор войска происходил и во всех сатрапиях Понта среди населяющих его племен: халибов, тибаренов, моссинойков, халдеев, персов, каппадокийцев… В ожидании, пока вновь набранные войска придут в Ионию, Митридат производил смотр отрядов, оставшихся в Пергаме. Это были царские телохранители, гоплиты из Амиса и Синопы, отряд персидских всадников, пафлагонская конница под началом своего царя Александра, скифины и галаты…

* * *

В дворцовых покоях шумели пиры и застолья. Звучала музыка. Веселые возгласы гостей доносились до отдаленной комнаты. Над жаровней курился прозрачный дымок благовоний, сквозь толстые занавески пробивались красные лучи заходящего солнца…

Митридат сидел один. Непонятная мучительная тревога заставила его уйти от праздничного стола, покинуть друзей. До него долетел взрыв смеха, бурные рукоплескания — похоже, пожаловали фокусники и акробаты.

А царя одолевают печали. Кажется зловещим багровый отблеск заката, ужасный сон не выходит из головы. Он бредет по равнине, заваленной мертвыми телами, его ноги спотыкаются об отрубленные головы, о разбросанное оружие, о павших коней… Митридат один, а вокруг тысячи и тысячи мертвецов в воинских доспехах: персы, греки, карийцы, фригийцы, каппадокийцы… Он узнает упавшие знамена понтийского войска, его войска, которое он с таким трудом собрал со всей Азии! Митридат чувствует, как силы покидают его, ведь он идет уже много часов, а равнине нет конца и нет конца этим грудам мертвецов, словно уже пришел на землю Спаситель мира Саошьянт и завершилось великое сражение ашаванов, праведных людей, с другвантами, приверженцами зла.

Митридат зовет слугу.

— Не вернулись ли гонцы с побережья? Юный слуга отвечает с поклоном:

— Нет, царь.

— Как вернутся, пусть идут прямо сюда.

— Будет исполнено, царь.

Вот уже много дней Митридат ждет вестей из Греции. Как там дела у Архелая? Сумел ли он разбить Суллу? Гонцы один за другим скачут в приморские греческие города, чтобы разузнать от купцов и работорговцев, плывущих в Азию из Эллады, не слыхать ли чего о сражениях на Беотийской равнине. Гонцы привозят один ответ:

— Война в Греции продолжается, но кто там одерживает верх, Архелай или Сулла, неизвестно.

Чтобы развеять мрачные думы, Митридат отправился на женскую половину дворца к Стратонике.

В покоях у Стратоники звенели струны дутаров, звучали чанги и дойры. Чернобровая молодая певица пела грустную песню на персидском языке, прикрыв густыми ресницами большие восточные глаза. Стратонике нравились персидские песни и танцы. Хотя она не знала ни слова по-персидски, тем не менее окружала себя служанками-персиянками, которые частенько развлекали госпожу песнями и танцами своего народа.

Стратоника жестом пригласила вошедшего Митридата сесть рядом с ней, Митридат охотно повиновался, звучавшая мелодия удивительно подходила к его душевному состоянию.

Высокая печаль, рождаясь в мелодичном рокоте струн, возносилась чистым и протяжным голосом певицы к тем высотам человеческого восприятия, когда трепетное чувство владеет сердцем, способным в эти минуты острее чувствовать и сострадать.

— О чем эта песня? — спросила мужа Стратоника.

Она видела по лицу Митридата, как воздействуют на него слова персидской песни, и захотела узнать ее содержание.

Митридат вполголоса стал переводить Стратонике то, о чем пела певица, а пела она о печали, имеющей крылья, подобно птице. «И шепчут уста, и тихая улыбка озаряет лицо, и катится по щеке слеза… Топот быстрого коня затих вдалеке. Любимый умчался в страну за горами. Девушка ждет, а рядом нет никого. В сердце тоска… А в небе кружит темнокрылая птица — девичья печаль. Улетай печаль, улетай!..»

Пели струны дутаров, им вторила дойра. И красивая песня на непонятном языке лилась из алых уст певицы. Из глаз Стратоники текли слезы, когда она слушала Митридата.

— Я обязательно выучу персидский язык, — прошептала Стратоника, когда песня смолкла.

Долгожданные гонцы прибыли в Пергам спустя два дня, и огромный город сразу наполнился смятением. Из улицы в улицу, из дома в дом шел слух еще об одном успехе римлян в Греции. Теперь Архелай был разбит окончательно.

Митридат принимал ванну, когда к нему пришел Критобул в сопровождении одного из гонцов.

— Печальная весть тебе, царь, — упавшим голосом сказал секретарь. — Войско Архелая разбито под Орхоменом.

Митридат выбрался из ванны и завернулся в простыню. Слуги, повинуясь его властному жесту, торопливо удалились.

— Как это случилось? — спросил царь. Критобул вытолкнул вперед гонца.

— Я не знаю подробностей, царь, — ответил тот. — Мне велено передать только то, что римляне победили Архелая в открытом сражении, а потом взяли штурмом его укрепленный лагерь.

— Кто велел передать?

— Командир триеры, пришедшей из Халкиды. Его послал Архелай.

— Архелай в Халкиде?

— Да, царь.

— Что еще велел передать мне Архелай?

— Царь, Архелай просит у тебя позволения вступить в переговоры с Суллой.

— Он не верит в победу?

— Не знаю, царь.

— Ладно. Ступай.

Гонец с поклоном удалился.

— Похоже, Архелай совсем потерял голову после всех поражений, — осуждающе промолвил Критобул.

— Как он мог проиграть подряд два сражения, имея такое превосходство в силах?! — вскричал Митридат, переполненный негодованием. — Клянусь Зевсом, не понимаю! Или Сулла — это новый Александр, или я окончательно лишился милости богов!

Военачальники, собранные Митридатом на совет, выглядели хмурыми и подавленными. Самые воинственные из них пребывали в войске Архелая, а те, что оставались здесь, находясь под впечатлением ошеломляющих побед Суллы, все как один твердили, что пора заключать мир.

— Если самые лучшие наши войска не смогли победить римлян ни в открытом поле, ни за стенами городов, стало быть, продолжение войны грозит нам полным крахом! — заявил Сисина.

— Единственное спасение — это мир, — вторил ему Изабат, — причем мир на любых условиях.

— Если уж даже Архелай, самый рьяный сторонник войны, выступает за переговоры с Суллой, значит, наше положение действительно очень плачевно, — молвил осторожный Артасир.

За мир стояли Кратер и Пелопид. И Моаферн. Один Тирибаз был за продолжение войны.

— У Суллы нет кораблей, — говорил он, — переправиться из Европы в Азию он не сможет при всем желании. Все его победы в Греции — это победы над Архелаем, но не над Митридатом. Пусть Сулла разбил два наших войска, мы соберем третье. Разобьет и его — выставим четвертое. У нас за спиной бесчисленные азиатские племена, а у Суллы союзников нет. Даже Рим ему враждебен. Войско Суллы измотано беспрерывными осадами, переходами и сражениями, в Греции это войско, как в ловушке. Нужно послать в Грецию новое войско, таково мое мнение.

— Но Архелай… — начал было Критобул. Тирибаз перебил его:

— Архелая необходимо отстранить от командования. Я сам готов возглавить войско.

Но тут заговорили союзники Митридата, все они не горели желанием и дальше воевать с Римом.

— Пусть мои слова не покажутся дерзкими, однако я склонен усматривать в победах Суллы не просто удачу и талант полководца, но волю богов, — сказал вождь толистобогиев Кингеториг. — Галаты готовы воевать с людьми, но не с богами.

— Я скажу напрямик, хоть и являюсь зятем Митридата, — произнес царь пафлагонцев Александр. — Невелика честь устилать своими костями беотийские равнины, поэтому я больше не намерен посылать своих воинов на смерть.

Военачальники фригийцев, мисийцев, карийцев, вифинян и эллинских наемников также в один голос выразили нежелание переправляться в Грецию ни под началом Тирибаза, ни даже самого Митридата.

Митридат понял свое бессилие: уговорить союзников продолжать войну он не мог, заставлять силой не смел. У одного Кингеторига было десять тысяч галатов. Причем толистобогиев всегда были готовы поддержать их собратья трокмы и тектосаги, вожди которых хоть и помалкивали на совете, но по их лицам было видно, что они согласны с Кингеторигом.

Не хотелось Митридату ссориться и с Александром из любви к дочери.

— Критобул, — сказал царь, — приготовь письменный указ. Я даю Архелаю полномочия для заключения мира.

— На каких условиях? — спросил секретарь.

— На самых выгодных для нас! — воскликнул Тирибаз при гнетущем молчании союзников.

— На приемлемых условиях, Критобул, — после краткого молчания вставил Митридат. — Главное, чтобы был заключен мир.

Распустив совет, Митридат захотел остаться в одиночестве, однако его потревожил бесцеремонно ворвавшийся Тирибаз.

— Мне горько и стыдно видеть, что царь понтийский поддался малодушию союзников и предпочел унизительный мир пусть трудной, но победе! — кричал Тирибаз, не находя себе места от возмущения. — Если людей недалеких и трусливых устрашают римские мечи и многочисленные жертвы в этой войне, то тому, кто затеял эту войну, не пристало при первых неудачах терять лицо. Осмелюсь напомнить тебе, Митридат, о восьмидесяти тысячах римлян и италиков, перебитых за один день по твоему приказу. Думаешь, Сулла забыл об этом?

— А ведь я действовал по Твоему совету, Тирибаз, — зло прищурился Митридат.

— Рано складывать оружие, царь!

— Теперь мне ясен смысл твоего совета, Тирибаз. Этим ты хотел не просто запугать Рим, но уничтожить всякую возможность переговоров с римлянами.

— Царь, мир с римлянами лучше всего заключать у ворот Рима!

— И все же я пойду на переговоры с Суллой…

— Царь, этим ты поставишь себя в униженное положение. Римляне отнимут у тебя все завоевания!

Митридат взорвался:

— А с кем, по-твоему, мне воевать — с Суллой?! С Кингеторигом?! С царем Александром?! С мисийцами или карийцами?! С кем?!. У меня всего двадцать тысяч преданного войска, а уставших от войны союзников больше пятидесяти тысяч. Никто из них не жаждет воевать с победоносным Суллой. Я предвижу: стоит Сулле высадиться в Азии, и все мои союзники переметнутся к нему, сдадут города, предоставят заложников, сложат оружие… Так лучше заключить мир, пока Сулла в Греции, чем бросать вызов Судьбе. Оглянись вокруг, Тирибаз, всюду недовольство и заговоры! Никто уже не прославляет меня как нового Диониса, все пребывают в ожидании прихода своих прежних господ — римлян. Те, кто вчера проклинали римлян, сегодня готовы лизать им пятки, дабы заслужить их милость. О человеческая порода, смесь лживости и пресмыкания! Готовая туда склониться, куда подует более сильный ветер!

Тирибаз молчал. Ему не было дела до человеческой породы, в которой он давно разочаровался, ему было тяжело сознавать, что Митридат, как и Архелай, сломлен духом.

Глава десятая. КОВАРНЫЕ ГАЛАТЫ

Благодаря Зариатру, у которого повсюду были «глаза» и «уши», удалось раскрыть заговор в Магнесии. Граждане этого города собирались однажды ночью перебить гарнизон Митридата и освободиться от власти понтийского царя. Митридат в гневе приказал казнить всех заговорщиков, которых было почти четыреста человек. Это событие всколыхнуло всю Ионию. Такая мера устрашения, к удивлению Митридата, никого не устрашила. Сатрапы и начальники гарнизонов постоянно доносили царю о случаях нападения на воинов, стоящих в карауле, о подстрекателях, призывающих к восстанию; где-то углем писали на стенах домов непотребное о царе Митридате, где-то свергли с постамента его статую…

Хиосцы даже осмелились отправить посольство к Сулле, желая заверить римского полководца в своей готовности снова вернуться под покровительство Рима.

Выслушав соглядатая с Хиоса, Митридат немедленно поручил военачальнику Зенобию переправиться на остров и сурово наказать хиосцев за измену. Зенобий, ведя за собой войско под предлогом, будто он собирается перебросить его с Хиоса в Грецию, ночью захватил стены и боевые суда хиосцев.

Поставив у ворот стражу, Зенобий велел объявить, чтобы иноземцы оставались спокойными, а хиосцы собирались на народное собрание, так как он намерен сообщить им нечто от имени царя. Когда хиосцы собрались в театре, то Зенобий заявил им, что царь Митридат стал относиться с подозрением к их городу из-за тех граждан, которые держат сторону римлян, но он проявит хиосцам свою милость, если они выдадут все оружие и в качестве заложников дадут детей виднейших из граждан. Хиосцы, видя, что их город взят, выполнили условия Митридата. Зенобий перевез сданное оружие и заложников на материк в город Эрифры.

Позднее Митридат отправил хиосцам письмо, в котором напомнил о том, как хиосская триера ударила его корабль во время морской битвы с родосцами.

«Виновники этого не были найдены, — писал Митридат, — однако я закрыл на это глаза, давая вам почувствовать мое великодушие. И вот лучших своих граждан вы тайно послали к Сулле, и ни на кого из них не указали, и не донесли мне, что они это сделали не по общему решению, а это вы должны были бы сделать, если бы вы не были их соучастниками. Тех, которые злоумышля ли против моей власти, злоумышляли на мою жизнь, мои друзья присудили к смерти, я же вас наказываю штрафом в две тысячи талантов».

Хиосцы хотели отправить к Митридату послов, но Зенобий не позволил им этого. Так как оружие у них было отнято, дети виднейших граждан взяты в заложники, а в городе стояло понтийское войско, то они, стеная и плача, стали сносить в одно место украшения храмов и все женские драгоценности для выплаты штрафа. Когда все снесенное на площадь золото и серебро было взвешено на весах, Зенобий объявил, что не хватает весу. Окружив хиосцев воинами с обнаженными мечами, Зенобий посадил их на корабли вместе с женщинами и детьми. По замыслу Митридата плененных хиосцев предстояло расселить по греческим городам на побережье Понта Эвксинского.

Перебить двадцать тысяч человек, когда в Ионии назревало неповиновение, Митридат не решился.

В эти дни, полные какой-то неясной тревоги, люди Зариатра привели к Митридату человека, который сообщил царю о заговоре галатских вождей. Этого человека звали Оривазг. Он был одним из телохранителей вождя толистобогиев.

— Почему я должен тебе верить? — спросил Митридат, подозрительно глядя на доносчика. — Я только вчера виделся с Кингеторигом и договорился с ним, что, если Сулла вторгнется в Азию, совместными усилиями не пускать его дальше Троады.

— Все это лживые заверения, царь, — усмехнулся Оривазг. — Кингеториг замыслил пленить тебя и выдать Сулле, надеясь за это получить часть Вифинии. В этом замысле его поддерживает Адиаториг, который хочет выпросить у римлян Фригию.

Митридат слушал галата с каменным лицом. Оривазг сразу чем-то ему не понравился, и он не хотел верить его словам. А тот между тем продолжал:

— Скоро в Пессинунте состоится праздник Матери богов. Вот там-то они и хотят пленить тебя, царь. Ведь ты же собираешься ехать в Пессинунт…

Митридат слегка вздрогнул. Он действительно говорил об этом Кингеторигу.

— Во время процессии к храму Кибелы в толпу народа проникнут восемьсот переодетых воинов Адиаторига, которые должны будут перебить твоих телохранителей, царь, — молвил Оривазг. — А воины Кингеторига тем временем окружат город плотным кольцом, чтобы никто из твоих людей не смог добраться до Пергама.

— Задумано неплохо, — мрачно промолвил Митридат, — если все это не ложь.

Оривазг склонил голову.

— Могу поклясться чем угодно, что это правда, царь.

— Что побудило тебя выдать мне замысел Кингеторига? Ведь он, кажется, доверяет тебе?

— Кингеториг несправедливо обделил меня военной добычей, а у меня пять дочерей и каждой нужно приданое, царь.

— Так ты рассчитываешь на награду, Оривазг?

— А разве твоя жизнь ничего не стоит, царь? Митридат помолчал, затем нехотя сказал:

— Ты получишь награду, Оривазг, но только после того, как я сам уличу Кингеторига в злом умысле.

Призвав на совет своих ближайших друзей, Митридат не столько негодовал на Кингеторига, сколько пытался обвинять в подлости Оривазга.

— Я убежден, Оривазг из корыстных побуждений оболгал Кингеторига, а заодно и Адиаторига. Оба совсем недавно клялись мне в преданности, и мне бы не хотелось бросать им в лицо такое обвинение, не имея более веских доказательств.

— Я понимаю, Митридат, что за спиной двух этих вождей стоит немалая сила, — сказал Тирибаз, — и тебе бы хотелось видеть в их лице своих друзей. Однако наши поражения в Греции поколебали верность твоих союзников, царь. Иначе как объяснить все эти заговоры и подстрекательства к восстанию против понтийского царя? Если уж ионяне и карийцы отважились на такое, то чего ожидать от галатов?

Сисина и Моаферн согласились с Тирибазом.

— Этот народ издавна славится непостоянством, — промолвил Сисина. — Сегодня галат клянется тебе в преданности, а завтра точит на тебя кинжал.

— Галаты столь же храбры, сколь и коварны, — кивнул Моаферн.

— Что же будем делать? — спросил Митридат.

— Сделаем так, чтобы Кингеториг сам выдал себя, — сказал Тирибаз, способный на разные хитрости. — Пусть Оривазг придет к Кингеторигу и скажет, что царь Митридат дарует свободу Квинту Оппию. Пусть он скажет, что скоро этот римлянин встретится с Суллой. И самое главное — Оривазг должен сказать, что Митридат поручил ему сопровождать Оппия до морского побережья и оберегать его в пути.

Если Кингеториг действительно что-то замышляет, он наверняка ухватится за эту возможность передать послание Сулле.

— А если Кингеториг проявит осторожность и не клюнет на эту уловку? — выразил сомнение Моаферн.

— Я скажу Оривазгу, чтобы он подтолкнул Кингеторига на неосторожный шаг, если он желает получить свою награду, — ответил Тирибаз и сердито добавил, заметив недовольную мину Митридата: — С этими галатами иначе нельзя — продажное племя!

Оривазг сделал все, что ему велели. Два дня спустя он пришел в покои Митридата в сопровождении Тирибаза и с таинственным видом извлек из-под плаща пергаментный свиток.

Митридат взял пергамент в руки и, волнуясь, сломал печать.

Письмо было написано по-гречески и предназначалось Сулле. Начиналось послание словами: «Кингеториг, царь толистобогиев, и Адиаториг, царь тектосагов, приветствуют Луция Корнелия Суллу!»

Далее вожди галатов писали, что им в тягость владычество Митридата, бессмысленная жестокость которого оттолкнула от него всех союзников. Оба на определенных условиях были готовы воевать с понтийским царем на стороне римлян. В конце письма вожди давали понять Сулле, что в скором времени Митридат может оказаться у них в руках. А посему, они спрашивают, желает ли Сулла увидеть Митридата живым или ему достаточно прислать голову царя?

Митридат швырнул свиток себе под ноги.

— Предатели! — вырвалось у него. — Они хотят заслужить милость Суллы в обмен на мою голову. Ну ничего, скоро мы увидим, кто у кого в руках, клянусь Митрой!

Кингеториг и Адиаториг нисколько не удивились приглашению на праздник, посвященный сотворению мира великим Ахурамаздой. Персы и каппадокийцы, которых было немало в войске и окружении Митридата, справляли свои священные торжества столь же неукоснительно, как и эллины свои. На торжественные пиршества по такому случаю приглашались многочисленные гости. Обоих вождей удивило лишь то, что вместе с ними не был приглашен Богодиатар, царь трокмов.

Царь толистобогиев пришел во дворец Митридата со своей женой и сыновьями. Многие знатные галаты в его свите также захватили своих жен и детей, переступивших отроческий возраст. Еще более многочисленная свита была у царя тектосагов: помимо друзей и телохранителей он взял на праздник и всех своих родственников.

Митридат хотел расправиться только с Кингеторигом и Адиаторигом, обвинив их в измене в присутствии Оривазга. Но этому воспротивился Тирибаз.

— Казнь обоих царей озлобит их друзей и всю их родню, поэтому я предлагаю перебить всех, кто пришел сюда с вождями: и мужчин, и женщин, и детей. Понимаю, что это жестоко, но это необходимая жестокость, царь.

Митридат задумался. Сисина тоже был в растерянности. Один Моаферн резко возразил против этого.

— Во что ты превратишь праздник, Тирибаз?! — сказал он. — Галатов пришло не меньше трехсот человек, да мы зальем кровью весь пиршественный зал! И как на это посмотрит Богодиатар, царь трокмов?!

— Зло нужно вырывать с корнем, так учат нас предки, — стоял на своем Тирибаз. — Измена галатов опаснее заговоров ионян, поскольку ионяне разобщены, а галаты дружно стоят друг за друга. Кто знает, может, Богодиатар в душе тоже склоняется к измене. Так пусть наша жестокость послужит ему предостережением.

— Я согласен с Тирибазом, — принял решение Митридат. — Тирибаз, собери в переходах между пиршественным залом и мегароном моих телохранителей, а ты, Моаферн, веди туда же греческих наемников. Сисина, ты расставишь спешенных конников у главной лестницы и во внешней галерее. Я дам распоряжение дворецкому, чтобы он убрал из коридоров слуг и увел куда-нибудь всех прочих гостей. Сигналом будет…

Митридат запнулся. Ему вдруг стало страшно от того, что он хладнокровием обрекает на смерть сотни людей, среди которых есть неповинные женщины и дети.

— Я дам тройной сигнал трубой, — сказал Тирибаз. — Смелее, царь! Кто долго колеблется, тот недолго царствует.

Галаты уже сидели за столами в ожидании выхода царя, но вместо этого пиршественный зал сначала покинули слуги и музыканты, а потом стали расходиться куда-то приглашенные на торжества посольства из разных городов. Смысл происходящего стал ясен галатам, когда в распахнутые двери вбежали царские телохранители и эллинские наемники с обнаженными мечами. Где-то в переходах дворца трижды прогудела боевая труба, и воины Митридата, зловеще сомкнув ряды, двинулись на растерянных галатов.

Заметив среди воинов Моаферна и Тирибаза, Адиаториг крикнул им, спрашивая, пропустят ли его к Митридату? И если нет, то дадут ли ему меч, чтобы он мог умереть как воин?

В ответ полетели стрелы и дротики, поражая безоружных галатов, которые в ужасе заметались по залу, опрокидывая столы и стулья. Избиение продолжалось меньше часа. Никто из галатов не уцелел.

На другой же день Митридат отправил тарентинца Эвмаха с войском, чтобы занять гарнизонами крепости толистобогиев Блукий и Пейи, а также города тектосагов Анкиру и Пессинунт.

Глава одиннадцатая. ФИМБРИЯ

Условия, на которых Сулла соглашался заключить мир с Митридатом, гласили: понтийский царь должен выдать флот, возвратить пленных, перебежчиков, бежавших рабов, а также вернуть хиосцев на их родину. Необходимо вывести гарнизоны из всех земель, за исключением тех, которыми царь Понта владел до войны. Возместить расходы на эту войну, которые римлянам пришлось произвести из-за него.

Митридат, только что захвативший почти всю Галатию, посчитал неприемлемыми для себя такие условия мира. К тому же его сын Митридат привел к нему из Каппадокии свежее войско.

Выдать Сулле флот, на который было потрачено столько денег и трудов, флот, не проигравший ни одного сражения, — это казалось Митридату немыслимым и недопустимым! В конце концов Сулла победил его на суше, а не на море, поэтому он не имеет права требовать флот, пока еще не побежденный римлянами!

Тирибаз подливал масла в огонь.

— Царь, если ты выдашь Сулле флот, он посадит на него свои легионы и без помех переправится в Азию. Тогда Сулла непременно продолжит войну либо выдвинет еще более жесткие требования. Самое лучшее — это прервать переговоры и подождать, что станет делать Сулла.

— Но Архелай извещает меня, что в плену у Суллы находится мой сын Ксифар и несколько моих военачальников, — возразил Митридат, разрываясь между желанием продолжать войну и страхом потерять дорогих ему людей.

— Архелай также сообщает о прибытии в Грецию другого римского войска во главе с консулом Флакком, — сказал Тирибаз. — Это войско послали популяры, недруги Суллы в Риме. Приближается момент, когда римские полководцы схватятся друг с другом не на жизнь, а на смерть. Нужно дождаться, когда Флакк победит Суллу, и уже договариваться о мире с ним.

Митридат тянул с ответом Архелаю, а между тем события развивались самым неожиданным образом. Часть войска Флакка перебежала к Сулле, восхищенная его победами. Боясь лишиться всей армии, Флакк поспешил оставить Фессалию и перебрался к проливу, разделяющему Европу с Азией. Затребовав у жителей близлежащих городов все имеющиеся у них корабли и лодки, Флакк за несколько дней перебросил свое войско на азиатский берег. В его намерение входило сражаться с Митридатом, дабы превзойти Суллу военной славой.

Навархи Митридата поздно спохватились и напали на суда Флакка, когда они, уже пустые, возвращались в родные гавани.

Митридат послал против Флакка своего сына Митридата и пафлагонского царя Александра. Однако сражаться им пришлось не с Флакком, а с его легатом Фимбрией, который убил Флакка, повздорив с ним из-за какого-то пустяка. Впрочем, по слухам Флакк отличался неимоверной жестокостью в наказаниях провинившихся, поэтому подчиненные ему войска охотно подчинились Фимбрии, который умел заискивать перед простыми воинами.

Имея всего два легиона, Фимбрия в первой же стычке разбил войско Митридата Младшего. Вскоре состоялась большая битва, и снова победил Фимбрия. На поле сражения с копьем в груди остался пафлагонский царь.

Митридат отправил на помощь сыну отряды во главе с Пелопидом и Кратером. Война в Троаде разгоралась все сильнее. Местные эллины обрадовались было приходу римлян и хотели поддержать Фимбрию, но воинственный легат видел вокруг себя только врагов. По его приказу сжигались села и города, разрушались храмы, всех свободнорожденных воины Фимбрии продавали в рабство, сопротивляющихся убивали. Имущество убитых римляне делили между собой, ясно давая понять, что эта война ведется ими не столько ради победы над Митридатом, сколько ради обогащения.

Дым от пожарищ уже был виден с холма, на котором возвышался дворец пергамских царей.

— Царь, пришла пора облачаться в панцирь, — сказал однажды Тирибаз, придя в покои Митридата. — Не сегодня завтра римляне будут здесь.

Во главе сорокатысячного войска Митридат выступил к реке Скамандр, где стоял лагерем Фимбрия. По пути Митридат соединился с войском сына. Выяснилось, что накануне Митридат Младший сильно потрепал римскую пехоту своей конницей.

— А сегодня нам удалось перебить около тридцати мародеров из римского стана в селении за рекой, — сообщил царю Пелопид.

— Римляне сильны только в строю, — заметил Кратер, — когда они неорганизованы, победить их не трудно.

Митридат впервые увидел в непосредственной близости от себя римский военный стан. Он слышал от очевидцев, что римляне на стоянках окружают свои палатки рвом и валом, на котором устанавливают частокол с башенками по углам. Однако увиденное произвело на Митридата странное волнующее впечатление, словно он приблизился к разгадке некой тайны. Он объезжал римский лагерь верхом на коне в сопровождении телохранителей и с детским любопытством разглядывал земляной вал, обложенный дерном, деревянные ворота, обращенные к четырем частям света, прочный частокол, за которым виднелись длинные ряды палаток.

Римская стража что-то выкрикивала с башен и пускала стрелы в свиту понтийского царя. Стрелы, не долетая, втыкались в землю.

— Лучники у римлян дрянь, — презрительно процедил Кратер.

— А конница и того хуже, — усмехнулся Митридат Младший. Это бахвальство рассердило Митридата.

— Что же вы не разбили столь слабого врага до моего прихода? — язвительно спросил он.

Сын обиженно отвернулся. Кратер опустил глаза.

— Сколько у нас войска? — спросил Митридат, повернувшись к Тирибазу.

— Пятьдесят тысяч пехоты и десять тысяч конницы, — ответил тот.

— А сколько войска у Фимбрии? Царю ответил Пелопид:

— Двенадцать тысяч пехоты и меньше тысячи всадников. Такой перевес в силах пробудил в Митридате уверенность, что он обязательно победит. Он просто не может не победить! Если войско Фимбрии не выйдет из лагеря, он возьмет лагерь штурмом!

Рассвет нового дня застал Митридата верхом на коне. Царь выводил на равнину свое войско, выстраивая его для битвы.

Зеленая равнина с желтыми пятнами песчаных впадин на месте высохших озер покрылась отрядами персов и каппадокийцев с длинными овальными щитами. Плечом к плечу стояли эллинские наемники в гривастых шлемах. Рядом с ними встали фригийцы, вифиняне, халибы и тибарены. Все в одеждах своего племени и своим национальным оружием. Пехота стояла в центре, конница — на флангах.

Митридат с тревогой ждал, отважится ли на битву римский полководец при виде такой многочисленности врага.

Фимбрия не испугался и принял вызов.

Вот тяжелая римская пехота с высоко поднятыми значками манипулов и знаменами легионов выстроилась в шахматном порядке напротив понтийского войска. Римская конница вся собралась на одном фланге.

Митридат двинул вперед всю свою конницу.

Ему казалось, что Фимбрия допустил роковую ошибку, обнажив один из своих флангов. Царь решил нанести свой главный удар по этому слабому месту в римском построении. Митридат действовал так, исходя из опыта великого Александра, царя македонян, который решил судьбу своих самых известных сражений именно таким фланговым ударом тяжелой кавалерии.

Митридат сам возглавил эту атаку. Он летел впереди на гнедом жеребце с развевающейся гривой, а за ним, сотрясая землю, неслись пять тысяч закованных в броню армянских и персидских всадников.

Одновременно Митридат Младший на другом фланге разворачивал каппадокийских и пафлагонских конников для удара по римской коннице.

Ярко светило солнце, зажигая горячие блики на шлемах и щитах многих тысяч воинов, собравшихся в долине реки Скамандр, видевшей за прошедшие столетия немало битв на своих берегах.

Римская панцирная пехота пришла в движение, перестраиваясь и впуская в интервалы между когортами отряды велитов. Стрелы и камни из пращей тучей взлетали в воздух и падали на головы понтийских всадников.

Митридат увидел, что римляне успели перестроиться в монолитную фалангу и ждали его конников, наклонив копья. Царь погнал коня вдоль неприступной шеренги из римских щитов с изображениями молний Юпитера, стараясь зайти в тыл Фимбрии. Но перед ним вырос вал и частокол. Фимбрия так расположил свое небольшое войско, что со спины его надежно прикрывал укрепленный лагерь. Установленные на валу катапульты и «скорпионы» смешали всадников Митридата, поражая их огромными стрелами.

Тогда Митридат решился на лобовой удар.

Его тяжелая конница врезалась в ряды римских легионеров. Римляне подожгли пучки соломы и просмоленной шерсти, намотанные на длинные палки. Кони дыбились и не шли в огонь, храпели, пятились и бесновались, сбрасывая наездников. Все перемешалось. В этой сумятице римляне принялись забрасывать понтийцев дротиками. Самые храбрые из римлян подлезали под лошадей и вспарывали им животы мечами. Происходившее больше походило не на сражение, а на избиение конницы пехотой.

Митридат с трудом вырвался из этого хаоса. Его конь заметно хромал. Щит был утыкан стрелами. От удара по голове в ушах стоял звон.

Понтийская конница отступила, потеряв убитыми четыреста всадников.

Не добился успеха на другом фланге и Митридат Младший, но он не отступал, а продолжал кружить подле римской конницы, засыпая ее стрелами и не давая ей наступать.

— Мальчишка неплохо знает свое дело! — заметил Тирибаз, кивнув туда, где мелькали значки каппадокийских всадников и доносился боевой клич пафлагонцев.

Митридат, сойдя с коня, дал знак военачальникам вести в сражение пехоту.

И в этот момент загудели римские букцины. Легионы опять выстроились в шахматном порядке, когда когорты второго ряда видят перед собой интервалы когорт первого ряда, а когорты третьего ряда — интервалы второго. Более всего Митридата поразило то, что, находясь в подавляющем меньшинстве, римляне тем не менее двинулись в наступление, да так стремительно, что с ходу опрокинули передние шеренги понтийской пехоты. На глазах у Митридата происходило что-то непонятное и необъяснимое, когда мириады его воинов оказались бессильны перед малочисленным, зато более сплоченным и умелым в рукопашном бою врагом. И враг этот, подобно пауку-тарантулу, душил, рвал и уничтожал внешне более могучего соперника.

Быть побежденным Митридат не желал, поэтому он ринулся в битву, как рассерженный лев. Его коннице удалось-таки рассечь римскую пехоту надвое и окружить большой отряд легионеров. Митридат непременно уничтожил бы этих римлян, если бы не его пехота, обратившаяся в повальное бегство.

Еще сдерживал римскую конницу Митридат Младший. Еще держался Кратер с греческими наемниками. И Тирибаз не уставал ободрять царских телохранителей…

Однако битва была проиграна.

Давала себя знать изнуряющая жара. Закованные в железо всадники Митридата задыхались от жажды, их кони, защищенные кожаными и бронзовыми доспехами, выбились из сил.

Митридат дал сигнал к отступлению.

Еле заметный ветерок, напоенный запахом сухой земли, касался разгоряченного лица Митридата. Конница с глухим топотом двигалась по пыльной дороге в сторону Пергама. Позади были слышны ликующие крики римских воинов, грабивших стан понтииского царя.

* * *

Собрав свое рассеявшееся войско, Митридат был готов снова сражаться с римлянами.

Внезапно пришло известие из Эфеса. Там восстание. Эфесяне убили Зенобия, который прибыл к ним сразу после расправы с хиосцами. Тесть Митридата Филопемен с трудом выбрался из города. Другой гонец сообщил о смерти Эвмаха в битве с толистобогиями. Галаты вновь отбили свои крепости и города. Они полны гнева и готовы двигаться на Пергам.

Поступила и еще одна тревожная весть. Легат Суллы Лукулл побывал в Египте. К войне с понтийским царем склонить царя Птолемея ему не удалось, зато он выпросил у египтян корабли и с ними благополучно достиг Родоса. Действуя вместе с родосцами, Лукулл освободил от понтийцев остров Кос и захватил в Ионии город Колофон, пленив тирана Эпигона, союзника Митридата.

От этих известий у Митридата потемнело лицо. Все рушилось на глазах! У римлян появился свой флот!

— Надо немедленно заключать мир, — заявил Моаферн. — Сегодня же послать послов.

— К кому? — хмуро произнес Митридат. — К Сулле или Фимбрии?

— К обоим! — воскликнул Моаферн.

Почти все военачальники согласились с Моаферном. Только Тирибаз и Митридат Младший выступили против переговоров.

— Переговорами положение не спасти, — говорил Тирибаз и грозно хмурил густые брови. — Кто этого не понимает, тот или трус, или предатель. Нам нужна победа! И в первую очередь над Фимбрией. Тогда и галаты угомонятся, а с Эфесом расправимся позднее.

— Еще есть Лукулл… — мрачно напомнил Моаферн.

— Послать против него Метрофана, — нервно бросил Тирибаз. — Сколько у египтянина кораблей? Кажется, сорок?.. Хватит, чтобы отбросить Лукулла от азиатского побережья!

— Кого отправим против Фимбрии? — поинтересовался Митридат.

— Отправь меня, отец, — выступил вперед Митридат Младший. Митридат взглянул на Тирибаза. Тот еле заметно кивнул.

— Пусть идет, но дай ему в помощники Пелопида.

Совет еще продолжался, когда прискакал вестник с известием о восстании в Милете. Затем прибыл еще один, который сообщил, что толистобогии и тектосаги, вооружившись, идут к Пергаму.

Митридат в отчаянии обхватил голову руками и покинул совет, оставив всех в растерянности. Тирибаз, единственный не упавший духом, перед неукротимой волей которого преклонялись все, вынужден был принимать решения и отдавать приказы.

Он повелел Митридату Младшему и Кратеру поделить войско. Одному идти против Фимбрии, другому — против галатов. Сисину с конным отрядом Тирибаз отправил в Эрифры, где находились заложники из многих городов, с тем чтобы перевезти их в Сарды, подальше от морского побережья. Моаферну Тирибаз приказал готовить Пергам к обороне.

Ночью Митридату не спалось. Приступы отчаяния сменялись в нем наплывами неукротимой ярости. Царь сначала вызвал к себе в опочивальню Критобула и продиктовал ему послание к Архелаю, в котором умолял того договориться с Суллой о мире на любых условиях. Спустя час Митридат потребовал себе коня и оружие, кричал, чтобы поднимали войско, он сам поведет его против римлян! Появившийся Тирибаз успокоил Митридата, сказав, что войско уже ушло и что важные дела посреди ночи не делают.

Тогда Митридат велел принести вина, привести женщин. Он устал от забот и желает веселиться!

Дворецкий, дрожа от страха, поторапливал слуг, несших вино в кратерах, подталкивал полуодетых полусонных флейтисток и танцовщиц, которых бесцеремонно подняли с постели.

В небольшом зале для царя был накрыт стол, вокруг было поставлено множество светильников на подставках. Играли флейты, кружились посреди зала юные девы с еле прибранными волосами.

Гостями царя на этом позднем застолье были Тирибаз и дворецкий.

Митридат много пил и старательно делал вид, что ему весело, но раздражение и тревога то и дело прорывались наружу. Наконец не в меру упившийся царь уснул прямо за столом.

На другой день Митридат, отложив дела, снова окружил себя танцовщицами и флейтистками, опять без всякой меры пил неразбавленное вино. Критобул, пришедший к царю за распоряжениями, застал Митридата спящим на ложе у стола в обнимку с нагой танцовщицей, такой же пьяной, как и он. Рядом на скамье храпел пьяный дворецкий. Слуги расторопно убирали объедки, сметали с пола скорлупу от орехов и осколки разбитой амфоры.

Критобул постоял на месте, что-то соображая. Затем, приблизившись к спящему царю, секретарь взял его бессильную руку и приложил печать на царском перстне к воску на запечатанном письме. Это было послание к Архелаю, продиктованное Митридатом прошлой ночью.

В тот же день Критобул отправил письмо с надежным человеком в Грецию.

Стоял июль.

Митридат Младший изнемогал в нелегкой борьбе с войском Фимбрии. От него ушли пафлагонцы: они устали воевать. Ушли и скифины в свои степи близ Армянского Тавра. Царь скифинов Каргуш сказал перед уходом, что среди его соплеменников назревает свара и ему необходимо ее предотвратить.

Кратер, с трудом одолев галатов, двинулся на подмогу к Митридату Младшему. Им удалось разбить авангард Фимбрии у города Адрамиттия, но в последовавшем затем большом сражении победил Фимбрия. Митридат Младший ушел в Стратоникею, чтобы хоть как-то пополнить поредевшее войско. Кратер со своим отрядом ушел в город Фиатиры, гарнизон которого просил о помощи против восставших жителей.

Митридат, проводивший в беспробудном пьянстве день за днем, сразу протрезвел, едва Критобул объявил ему, что Фимбрия стоит у стен Пергама. Царь потребовал к себе Тирибаза, велел собирать войско, слать гонцов к сыну.

— Твой сын осажден в Стратоникее галатами, которые вновь взялись за оружие, — сказал Митридату Тирибаз. — Я распорядился перевезти все сокровища из Пергама на берег моря, в Питану. Там их грузят на корабли. Пергам нам не удержать, как не удержать Ионию и Карию. Пока ты, друг мой, топил в вине свои печали, произошли печальные события. Боги окончательно отвернулись от нас.

— Что случилось, Тирибаз? — холодея, спросил Митридат.

— Лукулл хозяйничает на море, он разбил Метрофана у Книда, захватил остров Самос. Ликийцы и карийцы поклялись ему в верности. Войско Суллы стоит на фракийском берегу и готово переправиться в Азию. Пафлагонцы отказались сражаться за тебя, Митридат. Мисийцы тоже. Ушли скифины. И многие из греческих наемников разошлись кто куда…

— Где Стратоника? — вдруг спросил Митридат.

— В Питане, — ответил Тирибаз. — Она ждет тебя, царь. Митридат вывел из Пергама гарнизон и удалился в приморский город Питану, где у него стояли самые лучшие и большие корабли. Фимбрия вступил в Пергам, граждане которого добровольно сдались ему.

Глава двенадцатая. СУЛЛА

Народ, некогда живший на азиатском берегу Геллеспонта у горы Иды, долгое время не имел названия. Пока здесь не появился Дардан, сын Зевса. Он основал город на мысу, выступающем в море, и назвал его Дарданией. Окрестные жители, избравшие Дардана царем за его справедливость, стали именоваться дарданцами. Правнук Дардана Ил по воле Зевса построил другой город в долине реки Скамандра, названный в его честь Илионом. Этот город стал новой столицей дарданцев, а их прежняя столица понемногу пришла в упадок.

После разрушения Илиона ахейцами дарданец Эней, сумевший спастись с немногими спутниками, воцарился в Дардании и правил над дарданцами по праву родства с погибшим царем Илиона Приамом. Повинуясь предсказаниям богов, Эней покинул землю Азии, чтобы навсегда обосноваться в Италии. С той поры в Дардании больше не было царей.

Река времен уносит в прошлое, седое и легендарное, имена древних царей вместе с их деяниями… Сменялись века и поколения, не осталось никого из древнего народа дарданцев, был забыт даже их язык. И только развалины города, заросшие травой и колючим кустарником, по-прежнему хранят эхо ушедших времен — Дардания.

Близ города Дардании осенью 85 года до нашей эры произошла встреча понтийского царя Митридата Евпатора и римского полководца Луция Корнелия Суллы, положившая конец войне, названной римлянами Первой Митридатовой.

Митридат привел с собой двадцать тысяч пеших воинов и шесть тысяч конницы. У Суллы было четыре когорты пехоты и двести всадников. В море по одну сторону мыса покачивались на волнах двести военных кораблей Митридата, по другую — тридцать кораблей Лукулла.

Сулла и Митридат сошлись на виду у своих войск.

На Митридате был блестящий персидский панцирь из множества мелких чешуек и красный плащ. Его густые золотистые кудри были повязаны диадемой — знаком царского достоинства. Сулла был в легком кожаном панцире с украшением в виде орлиных крыльев на груди с двойной юбкой из кожаных полос, украшенных серебряными звездами. В руке Сулла держал короткий бронзовый жезл с орлом на верхушке — знак консульской власти.

Оба были безоружны. Оба всматривались друг в друга с затаенным любопытством.

Сулла был на целую голову ниже понтийского царя, но римлянин держался так, будто он бог, спустившийся с Олимпа. Его приподнятый подбородок, властно сжатые губы и та непринужденная грация, с какой он держал свой жезл, говорили о том, что этот человек упивается своим могуществом. Светло-голубые глаза Суллы глядели открыто, но без вызывающей надменности.

Чувствуя, что пауза затягивается, Митридат первым протянул Сулле руку. Но тот вместо рукопожатия задал царю вопрос, готов ли он прекратить войну на условиях, согласованных с Архелаем. Поскольку обмен пленными уже состоялся, Митридат был готов оспорить условия предварительного мира, как советовал ему Тирибаз, однако прямой взгляд Суллы словно сковал Митридату уста. Сулла прервал это молчание словами:

— Молчать пристало победителям, но не побежденным. Тогда Митридат завел речь о войне, пытаясь приписать победы Суллы воле богов. Себя царь оправдывал тем, что с римлянами его поссорили Ариобарзан и Никомед. Он сам никогда бы не взялся за оружие, если бы не алчность Мания Аквилия… Сулла перебил Митридата:

— Я давно слышал от других о твоем красноречии, царь. А теперь и сам вижу, что ты силен в риторике: ведь даже держа речь о делах подлых и беззаконных, ты без труда находишь для них благовидные объяснения. Тебе впору поклониться мне в ноги, за то что я оставляю тебе правую руку, которой ты за один день погубил восемьдесят тысяч италиков по всей Азии! А ты твердишь мне, что не согласен с выдачей флота, да еще притязаешь на Пафлагонию. Одумайся, царь. И не заставляй меня снова браться за меч. Спрашиваю тебя еще раз: готов ли ты выполнить условия, о которых мы договорились через Архелая?

Превозмогая себя, Митридат ответил утвердительно.

К удивлению Митридата, Сулла тотчас приветствовал его и, обняв, поцеловал.

Дальнейшая их беседа протекала самым дружеским образом.

Сулла признался, что завидует Митридату, которому не нужно оспаривать власть в своем царстве.

— В Риме не так, — молвил Сулла. — В Риме, чтобы добиться хоть какой-то власти, надо прежде заискивать перед толпой, угождать сенаторам, быть полезным кучке разжиревших негодяев, именующих себя высшей аристократией. Кроме этого существует возрастной ценз, через который невозможно переступить без громкого судебного скандала. Ты можешь быть храбрее и находчивее всех на поле битвы, но если тебе не исполнилось сорок три года, значит, консулом ты не станешь. Как будто молодость — это порок!

Митридат согласился с Суллой. Действительно, у кого есть склонность к честолюбию и славным деяниям, тому незачем ждать зрелых лет и тем более старости, чтобы прославиться. Глупо вгонять свою жизнь в рамки закона да еще такого закона, который уравнивает храбрецов и трусов.

Сулла с восхищением посмотрел на Митридата.

— Ты меня понимаешь, царь. Клянусь Юпитером, ты мыслишь как и я!

Под конец их беседы Сулла сделал благородный жест: он согласился забрать у Митридата не весь флот, а только семьдесят пятипалубных кораблей, обитых медью. И еще он попросил у царя пятьсот лучников.

— Твои лучники, царь, гораздо лучше моих, — признался Сулла. — Мне предстоит сражаться с Фимбрией, который засел в Пергаме и не желает мне подчиниться. А затем меня ждет нелегкая война с моими недругами в Италии. Хоть это и нелепо звучит, но большинство моих сограждан желали мне поражения в этой войне. Однако я разочаровал их.

И Сулла засмеялся, да так заразительно, как может смеяться самый счастливый человек на свете. Не удержался от смеха и Митридат, глядя на Суллу. На душе у Митридата вдруг стало легко, его восхитило великодушие Суллы и то, как просто он говорит о грядущих опасностях.

«Поистине, это необыкновенный человек! — думал Митридат, возвращаясь к своему стану. — Хотел бы я иметь его своим другом».

Глава тринадцатая. АРХЕЛАИ

Мирный договор не был записан на пергаменте, как обычно делалось в таких случаях, и не был выбит на мраморной плите для ознакомления с ним всех желающих. Сулла объявил Митридата другом и союзником римского народа и своим честным словом гарантировал Митридату соблюдение всех условий договора, взяв слово и с понтийского царя впредь не нарушать мира с Римом. На вопрос Митридата, утвердит ли римский сенат данный мирный договор, Сулла с усмешкой ответил: «Мое слово весомее мнения сената и всего римского народа!»

Многие в окружении Митридата остались недовольны таким положением вещей.

— Договор без письменного документа более похож на соглашение двух человек, но не двух государств, — говорил царю Критобул. — Это чревато злоупотреблениями со стороны римлян, ведь Сулла не вечен. Стоит ему покинуть этот мир, и у его преемников будет возможность исказить заключенный им мирный договор. Без письменного текста мы не сможем отстаивать свою правоту ни в римском, ни в третейском суде.

С Критобулом соглашался Моаферн:

— Митридат, ты допустил ошибку, поверив Сулле на слово. Если бы Сулла был царем в наследственном царстве, его клятвы отеческими богами были бы допустимы и весомы. Но в демократическом Риме нынешний властелин завтра может уйти в изгнание либо вовсе лишиться жизни, тогда сенат попросту аннулирует заключенный Суллой договор.

— Сговорчивость и миролюбие Суллы понятны, ведь ему еще предстоит воевать с Фимбрией и со своими врагами в Риме, объявившими его вне закона, — заметил Пелопид. — Но будет ли Сулла столь же миролюбив и благороден с понтийским царем, если он одолеет и Фимбрию и популяров? Не воспользуется ли он тем, что договор с Митридатом существует только на словах, и не выставит ли тогда более жесткие условия мира уже как истинный победитель и властелин Рима?

Но, пожалуй, больше всех возмущался Архелай, считавший заключение мира на столь мягких для Митридата условиях своей выдающейся заслугой:

— Мир есть, а договора о мире нет. Такая ситуация на руку победителям, а не побежденным. Самое разумное, по-моему, это отправить к Сулле послов, чтобы они в его присутствии составили текст мирного договора, составили и записали по-гречески и по-латыни. Только письменный договор может быть гарантией его соблюдения.

Архелаю и всем остальным возражал Тирибаз:

— Кто боится неопределенности, тот желает безоговорочно и навсегда покориться Риму. Именно письменный договор свяжет нам руки и надолго, а договор на словах тем и выгоден, что действителен, покуда жив Сулла. Мир — это передышка перед новой войной, поэтому вероломство римлян в несоблюдении данного договора нам только выгодно. Не столь важно, кто нарушит договор — Сулла или его преемники, важно другое: устный договор, да еще такой мягкий по отношению к царю, столь безжалостно истреблявшему всех говорящих по-латыни, непременно подтолкнет римлян к нарушению его.

Намерение Тирибаза уже сейчас начать подготовку к новой войне с Римом вызывало резкое неодобрение среди военачальников, большинство которых полагало, что Понту потребуется не меньше двадцати лет, чтобы восстановить силы. А для этого и нужен надежный мирный договор с Римом, сухопутное войско которого вновь стояло у западных пределов Понта.

Митридат остался глух к советам друзей и не отправил послов к Сулле.

«Это не мир, а передышка перед новой войной, Тирибаз прав, — думал он. — Сулла победил Архелая, а не меня. Скоро я создам войско, равное римскому по выучке и вооружению. Вот тогда поглядим, чьи трубы протрубят победу!»

По возвращении в Синопу Архелай сразу почувствовал холодность царя. Многие друзья Архелая стали сторониться его. Архелай все чаще замечал на себе косые взгляды царских приближенных. Однажды во дворце был назначен пир. Были приглашены все вельможи из царского окружения, в том числе и брат Архелая, Неоптолем. И только Архелай приглашен не был.

«В чем тут дело? — недоумевал полководец. — Чьи это козни? Чем объяснить такое поведение Митридата?»

Архелай попытался расспросить об этом Моаферна, помня его дружеское расположение. Однако Моаферн уклонился от беседы с ним, сославшись на неотложные дела. Не пожелал разговаривать с Архелаем и Тирибаз. Тогда Архелай подступил к Неоптолему, желая узнать причину этого отчуждения, но тот только пожимал плечами, говоря брату:

— Я, хоть и нахожусь в царской свите, но доверием царя не пользуюсь. Чувствую, что меня только терпят. Я сам хотел бы знать, что происходит?

Прямодушный Архелай пожелал прийти во дворец к царю, чтобы прямо спросить Митридата, чем он заслужил такую немилость.

Дворцовая стража не пропустила Архелая.

Тогда Архелай потребовал, чтобы позвали Тирибаза. Он поговорит с ним прямо здесь, на дворцовых ступенях. Требование Архелая невозмутимые стражи пропустили мимо ушей.

— Пусть ко мне выйдет дворецкий! — бушевал рассерженный военачальник. — Я через него передам несколько слов Митридату. Это очень важно!

После долгих колебаний начальник стражи все же послал за дворецким.

Прошло немало времени, прежде чем дворецкий вышел из высоких дверей на освещенные жарким солнцем мраморные ступени портика и окликнул нервно расхаживающего вдоль колонн Архелая.

— Сатибарзан, передай от меня царю следующее… — промолвил Архелай, вперив в дворецкого тяжелый взгляд. — Во имя памяти моего отца, верно служившего Митридату, я хочу знать, чем вызвано нынешнее охлаждение царя ко мне? Если это результат наговоров на меня, то почему бы царю не выслушать и мои объяснения?

Сатибарзан передал слева Архелая царю, который распорядился пропустить военачальника во дверец.

Архелай полагал, что встретится с Митридатом наедине либо в присутствии Тирибаза, но он ошибся. Сначала в зал, где Архелай ожидал выхода царя, вошли Тирибаз и Моаферн. Оба остановились возле мраморной статуи персидского царя Ксеркса поодаль от Архелая, молчаливые и неприступные. Затем в покое появились военачальники Таксил и Дорилай. Потом пришли Пелопид, Метрофан и Зариатр. Никто из пришедших не поздоровался с Архелаем, не сказал ему ни слова. Все хранили зловещее молчание.

В сердце Архелая зародилась тревога.

«Это неспроста, клянусь Зевсом!» — подумал он.

Наконец в зал вступил Митридат, сопровождаемый Сатибарзаном и Критобулом. У дверей застыла царская стража.

Архелай первым поприветствовал царя и отвесил низкий поклон.

Митридат ответил на приветствие Архелая и дружески улыбнулся ему, но при этом глаза его глядели холодно.

— Не думал я, Архелай, что мне когда-нибудь придется бросать тебе в лицо такое обвинение, — со вздохом промолвил Митридат. — Ты напомнил про Диофанта, своего отца, память о котором очень дорога мне. Поэтому я согласился выслушать тебя. Оправдайся, если сможешь.

Архелай уязвленно вскинул голову.

— В чем меня обвиняют, царь? И кто смеет обвинять меня?!

— Тебя обвиняют в измене, друг мой, — ответил Митридат. — А обвинители — вот они!

Царь указал на Таксила и Дорилая. Оба выступили вперед.

— Таксил, мы же вместе сражались против римлян при Херонее! — воскликнул пораженный Архелай. — Как ты можешь обвинять меня?! А тебе, Дорилай, я доверил левый фланг в битве под Орхоменом…

— Я-то действительно сражался с римлянами, — со злым прищуром произнес Таксил, — а ты, Архелай, делал все, чтобы Сулла вышел победителем!

— Под Орхоменом моя фаланга опрокинула римлян и гнала их несколько стадий, — сказал Дорилай, — а в это время правый фланг, которым командовал ты, Архелай, топтался на месте. Серпоносые колесницы расстроили весь центр римского войска, оставалось еще одно усилие — и была бы полная победа, но ты, Архелай, промедлил с ударом тяжелой конницы и вдобавок стянул к себе все резервы. Потеря времени дорого нам обошлась: римляне отошли за вырытый накануне ими же ров и восстановили боевые порядки.

— Я отражал натиск двух римских легионов и всей римской конницы, — стал оправдываться Архелай. — Сулла намеренно оттягивал назад свой центр и правый фланг, чтобы наша фаланга, переходя через ров, расстроила свои ряды.

— Поистине это большая доблесть — отражать натиск двенадцати тысяч римлян, имея под своим началом тридцать! — язвительно усмехнулся Таксил. — У Дорилая было всего шестнадцать тысяч воинов, и он тем не менее обратил в бегство почти столько же римлян.

— Но Дорилай первым показал спину в битве при Орхомене, — заметил Архелай.

— Что ему оставалось делать? — пожал плечами Таксил. — Фаланга была расстроена, а помощь к нему не подошла. Как будто все решалось там, где сражался наш доблестный Архелай!

— И все же я последним бежал с поля битвы под Орхоменом в отличие от некоторых, — глядя Таксилу в глаза, сказал Архелай.

— Зато при Херонее ты бежал впереди всех и заперся в укрепленном лагере, не впуская туда преследуемое римлянами понтийское войско, — уязвленно воскликнул Таксил. — По твоей вине римляне перебили так много наших воинов, прижав их к лагерному частоколу. Может, скажешь, этого не было? Или станешь отрицать, что это было не на пользу Сулле?..

— Я потерял в битве своего сына! — гневно воскликнул Архелай.

— А я потерял в Греции сто пятьдесят тысяч войска, как выясняется, по твоей вине, Архелай, — мрачно вставил Митридат. — Эта потеря была бы оправданной и объяснимой, если бы мы не проиграли войну. Но войну мы проиграли, Архелай…

— Значит, виновником поражения в войне ты считаешь меня, царь? — не скрывая горестного изумления, спросил Архелай. И тут же сокрушенно добавил, видя, что Митридат молчит: — О боги, и почему я не погиб под Орхоменом!

— Ты не мог погибнуть, Архелай, так как твоя смерть была невыгодна Сулле, — сказал Тирибаз, по лицу и тону которого можно было определить, в чем именно он подозревает Архелая.

— У тебя есть веские основания обвинять меня в измене, Тирибаз, или ты поверил наветам двух этих негодяев? — спросил Архелай, кивнув на Таксила и Дорилая.

— Есть, — коротко ответил Тирибаз. — Почему Сулла без выкупа отпустил наших пленных, стоило тебе попросить его об этом?

— Сулла был заинтересован в мире с Митридатом, поскольку настоящим его врагом в ту пору был Флакк, — без заминки пояснил Архелай. — Зная об этом, я намекнул Сулле, что царь Митридат скорее пойдет на заключение мира, если получит без выкупа своих пленных.

— А как ты объяснишь то, что Сулла подарил тебе огромный участок плодородной земли на Эвбее? — снова спросил Тирибаз, подозрительно глядя на Архелая.

— Я не знаю истинную причину такой щедрости Суллы, — слегка смутившись, ответил Архелай, — но, думаю, Сулла таким образом желал привлечь меня на свою сторону. Однако я не изменил Митридату и до конца отстаивал его интересы на переговорах с Суллой. В том свидетели боги!

— Богам известно также и о том, Архелай, что ты живо продал подаренную Суллой землю и выручил неплохие деньги, — продолжил Тирибаз, жестом подзывая к себе Зариатра. — Как зовут того посредника, через которого Архелай осуществил эту сделку?

— Клеон, сын Рамфия, самый богатый трапезит в Халкиде, — ответил Зариатр с угодливым полупоклоном.

— И сколько же денег получил Архелай за проданную землю? — вновь обратился к гаушаке Тирибаз.

— Пятьдесят талантов, — промолвил в ответ Зариатр.

— Клянусь Ахурамаздой, я и не догадывался, что наш Архелай такой ловкач! — насмешливо воскликнул Тирибаз. — Он сумел примирить Суллу с Митридатом да еще и нажился на этом!

— А я не понимаю, зачем браться за меч, если имеешь склонность к торговым сделкам! — проворчал Моаферн.

— По-моему, измена налицо, — заявил Таксил. — Архелай принял землю в дар от врага и скрыл это. Он заслуживает суровой кары!

— Архелай заслуживает смерти! — сказал Дорилай. Взгляды всех устремились на Митридата.

— Архелай заслуживает крайнего наказания, если он замышлял измену, — сказал царь с холодным выражением на лице. — Однако, прежде чем казнить, следует выслушать его. Смотри, Архелай, сейчас у тебя благосклонный судья. Если ты еще можешь опровергнуть то, в чем тебя обвиняют, — опровергни!

Повисла напряженная тишина. Архелай огляделся вокруг и, увидев жестокие глаза Тирибаза, недоверчивый взгляд Моаферна, враждебные лица военачальников и гаушаки, вдруг бросился к Митридату и обнял его колени:

— Царь, умоляю тебя, не суди обо мне по моим неудачам при Херонее и Орхомене, не суди по моей ошибке, когда я принял дар Суллы, но по нашей прошлой дружбе. Разве осмелился бы я вернуться к тебе, если бы имел помыслы об измене? Вспомни, я выполнял все твои поручения, сражаясь то с армянами, то с гетами, то с колхами… Я разбил римлян на реке Амний, потом обратил в бегство Мания Аквилия, взял штурмом Никомедию и Стратоникею. Неужели мои поражения в Греции перечеркнули все мои прошлые заслуги? Царь, если ты благосклонно слушаешь речи моих обвинителей, так выслушай и тех, которые в любой момент готовы поручиться за меня, а таких немало в войске, которым я командовал среди бывших пленников, вызволенных мною из римской неволи.

Митридату было известно об этом. Пленники, возвращенные Суллой Митридату, превозносили Архелая до небес, и среди них сын Митридата, Ксифар. Знал Митридат и тех военачальников, что неизменно защищали Архелая и, наоборот, ругали Таксила и Дорилая, которые, по их мнению, всячески мешали Архелаю на войне.

Наконец Митридат протянул Архелаю правую руку в знак примирения.

* * *

Тирибаз постоянно намекал Митридату, что если Фимбрия разобьет Суллу, значит, мирный договор, заключенный Суллой с Митридатом, потеряет всякую силу.

«Теперь у власти в Риме находятся популяры, для которых Сулла враг, как и понтийский царь, — говорил Тирибаз. — Популяры наверняка продолжат войну с нами, поэтому нам следует держать войско и флот наготове. Фимбрия — отменный полководец, и одолеть его будет не легко. Но у него есть один недостаток: он грабит без разбора все население Азии, даже если ему заявляют о готовности подчиниться Риму. В конце концов это кончится тем, что против римлян поднимутся все племена от Мраморного моря до Киликийских гор. И вот тогда опять придет твой срок, Митридат!»

Замысел Тирибаза находил отклик в воинственном сердце Митридата, но отклик этот тем не менее не мог заглушить печаль о потерянных друзьях. Рядом с Митридатом больше не было Сузамитры, погибшего под Орхоменом. Не было с ним и неунывающего весельчака Фрады, также павшего на орхоменских полях. Пали под Херонеей Дромихет, царь одрисов, и армянский военачальник Неман. Нашел свою смерть в битве с галатами верный тарентинец Эвмах. Сириец Зенобий был убит восставшими эфесянами. Погиб и храбрый Александр, царь пафлагонцев, в сражении с Фимбрией…

Из оставшихся полководцев лишь очень немногие горели желанием воевать с римлянами. Большинство были до такой степени поражены победами Суллы в Греции, что всякую новую войну с Римом называли безумием. Все они втихомолку славили Архелая, сумевшего договориться о мире с Суллой на таких выгодных условиях. Это необычайно злило Митридата, ибо царь возлагал на одного Архелая вину за смерть Сузамитры, Фрады и Дромихета.

Митридат повелел распустить по домам всех раненых воинов и тех, что устали от войны или побывали в плену. Был объявлен новый набор по всему Понту и в Малой Армении. В скором времени в лагере под Амасией появились тридцать тысяч юношей из городов и селений Митридатова царства, обучением которых усиленно занимались Таксил и Дорилай. Неоптолем и Метрофан были заняты постройкой новых боевых кораблей. Кратер занимался доставкой вооружения. Моаферн отбирал лошадей для царской конницы, ему помогал Сисина. Пелопид и Зариатр рассылали соглядатаев в города Ионийского побережья, вновь захваченные римлянами.

Архелай не участвовал в этих приготовлениях, пребывая на своей усадьбе под Синопой. Митридат через слуг известил Архелая, что он пока не нуждается в его услугах.

Вскоре пришло известие о самоубийстве Фимбрии, войско которого добровольно перешло к Сулле. Сулла переправился в Грецию, чтобы оттуда двинуться в Италию. В Азии Сулла оставил своего легата Луция Лициния Мурену с двумя легионами, поручив ему поддерживать порядок в провинции до той поры, пока сюда не прибудет назначенный сенатом наместник.

Глава четырнадцатая. МИТРИДАТ МЛАДШИЙ

Весеннее солнце пригревало. Цветущий миндаль радовал глаз. С моря веяло соленым ветром.

Было раннее утро…

Митридат знакомой дорогой шел к царским усыпальницам, расположенным в нескольких стадиях от дворца в низине между городской стеной Синопы и царским парком. Царя сопровождал всего один телохранитель, это был Битойт. Кимвр был вооружен своим привычным оружием: длинным мечом и коротким метательным копьем.

Последнее время предсказатели-халдеи постоянно предупреждают Митридата о каких-то неведомых опасностях, грозящих ему. «Будь осторожен, повелитель, — твердят халдеи, — смерть дышит тебе в затылок. Кто-то из твоего окружения злоумышляет на тебя!»

И без того осторожный Митридат стал еще более недоверчив и осмотрителен. Он уже не доверял ни своим поварам, ни виночерпиям, ни конюхам, ни слугам… Всякую еду и питье на глазах у Митридата сначала пробовала одна из его наложниц. Любого входившего к царю стража тщательно обыскивала. От этой процедуры были избавлены лишь Тирибаз, Моаферн и Сисина. Из всех царских телохранителей безусловным доверием Митридата пользовались Битойт и бывшая блудница Гипсикратия. Оба нередко проводили ночь в царской опочивальне, посменно дежуря у ложа своего повелителя.

Посетив гробницу двух Лаодик, матери и сестры, Митридат направился затем к гробнице сына Аркафия.

Гробница была выстроена в греческом стиле с двускатной крышей и колоннами. Все сооружение напоминало маленький храм. Вокруг были насажены вечнозеленые лиственницы.

На мраморной скамье в тени молодых деревьев спиной к Митридату сидела молодая женщина с лиловым покрывалом на голове.

Услышав шум шагов, женщина очнулась от задумчивости и резко обернулась. Это была Роксана.

— Здравствуй, сестра, — промолвил Митридат, присаживаясь рядом. Роксана ответила холодным молчанием. В ее лице появилось что-то неприязненное, тонкие губы были недовольно поджаты.

Митридат знал, что Роксана пролила немало горьких слез, узнав о смерти сына. Врачи сказали, что от этого у нее даже ухудшилось зрение.

Глухое отчуждение, уже давно стоявшее между братом и сестрой, со смертью Аркафия только увеличило разрыв между ними.

Митридату было жаль Роксану, но еще больше он сожалел о безвременно умершем Аркафии, у которого были все задатки хорошего военачальника. Из всех возмужавших сыновей царя только Аркафии и Митридат Младший были прирожденными полководцами. Любому из них Митридат мог смело доверить войско. И вот из двух сыновей-воителей у Митридата остался один.

Царствовавший на Боспоре Махар, самый старший сын Митридата, больше увлекался пирами и женщинами, нежели оружием и конями. По сути дела за него правит Гигиенонт, верный друг Митридата. Ксифар, сын Митридата от Нисы, побывав в плену у римлян, стал еще более нерешителен и напрочь отказывается от предводительства над войсками. Артаксеркс и Дарий, сыновья Митридата от персианки Фейдимы, неплохо владеют оружием, отлично ездят верхом, но несмотря на это Тирибаз утверждает, что хорошими военачальниками им не стать. Митридат и сам понимает это: Артаксеркс безогляден и горяч, а Дарий, наоборот, слишком медлителен.

Младшие сыновья Митридата, Фарнак и Эксиподр, еще малыши, поэтому у царя имеется один надежный помощник — Митридат Младший.

Чувствуя, что молчание становится гнетущим, Митридат первым заговорил с Роксаной:

— Поверь, сестра, я не меньше твоего скорблю об Аркафии. Он был прекрасным воином!

— Для тебя Аркафий был только воином, а для меня — сыном! — зло ответила Роксана, даже не взглянув на Митридата.

— Это потому, что я изначально хотел вырастить из Аркафия отважного воина, — мягко произнес Митридат. — Что в этом дурного?

— Монима права, ты спровадил на смерть своих друзей и сына, а сам предавался пирам и казням в Пергаме, — с презрением в голосе промолвила Роксана. — Тебя — о великий царь Понта! — хватило лишь на то, чтобы истребить беззащитных италиков по всей Азии, а с римскими легионами сражались другие. Другие проливали кровь под Херонеей и, Орхоменом, в то время как ты расточал свое мужское семя на ложе со Стратоникой!

— Ты обвиняешь меня в малодушии?! — уязвленно воскликнул Митридат. — Ты думаешь, я испугался римлян?!

— Нет, о повелитель, ты не испугался римлян, — усмехнулась Роксана краем рта, — ты в очередной раз не смог совладать со своей похотью. Мне кажется, тебе нет смысла сожалеть об утраченных землях и городах, ведь лоно твоей обожаемой Стратоники остается с тобой. А что еще нужно сластолюбивому царю!

Митридат гневно сдвинул брови, но удержался от резкостей, понимая, что Роксаной движет горечь тяжелой утраты. И все же он упрекнул сестру:

— А ведь ты не любила Аркафия в первые годы его жизни, даже не желала его видеть! Помнишь это?

— Это потому, что всю свою любовь тогда я отдавала тебе, — с жестким спокойствием вымолвила Роксана. — Свидетели тому Луна и Солнце!

Роксана поднялась со скамьи и медленно пошла прочь по тропинке, обсаженной кустами роз. Ее статная фигура выглядела на редкость величаво, развившаяся полнота нисколько не портила ее. Глядя на покачивающиеся бедра удаляющейся сестры, на ее прямую осанку, Митридат невольно поймал себя на мысли, что годы не властны над ней. И в сорок с небольшим Роксана выглядела прекрасно.

Оставшись один, Митридат уже в который раз попытался разобраться в себе, отыскивая в душе те оправдания, благодаря которым поражение в войне и гибель многих друзей не воспринималась бы им столь болезненно остро. Но все было напрасно. Справедливые упреки Роксаны жгли Митридата. Действительно, пребывая в Пергаме, он был занят ожиданием побед над римлянами и требовал этого от своих полководцев, а сам не смог одолеть даже родосцев.

После завтрака Митридат вместе с Критобулом и Пелопидом занимался письмами и донесениями, поступавшими со всех концов царства. Сатрапы жаловались на строптивость горных племен, отказывавшихся платить ежегодные подати в царскую казну. Во многих городах захирела торговля из-за разбойников, бесчинствующих на дорогах. Где-то свирепствовала лихорадка, где-то случился падеж скота…

Чтобы бороться с разбойными шайками и заставить повиноваться строптивых горцев, нужно было иметь сильное войско. Митридат пожелал узнать, как обстоят дела в военном стане под Амасией. Достаточно ли сильны гарнизоны в крепостях.

Пелопид успокоил царя. Проведен новый набор, закуплены в необходимом количестве лошади и оружие. Войско готово к битвам.

— Сорок тысяч пехоты и восемь тысяч конницы стоят под Амасией, царь, — сказал Пелопид. — Не считая тех отборных отрядов, что стоят в Синопе.

— Вот еще одно сообщение, царь, — подал голос Критобул. — Из Каппадокии. Там опять объявился Ариобарзан, мутит население.

Митридат задумался.

По условиям Дарданского мира он должен был вывести свои войска из Каппадокии. И признать Ариобарзана законным правителем тамошних земель. Но Сулла был ныне далеко, а потеря Галатии и Пафлагонии так болезненно переживалась Митридатом, что он до сих пор не выполнил условие римлян — не вернул Каппадокию Ариобарзану.

— Значит, Ариобарзан решил сам отбить у меня Каппадокию, — размышляя вслух, произнес Митридат.

— Война с Ариобарзаном нам невыгодна, царь, — заметил Критобул. — Римляне непременно поддержат Ариобарзана, а это чревато…

— Войной с Римом, хочешь сказать, — криво усмехнулся Митридат. — Каппадокию я не отдам ни римлянам, ни Ариобарзану! Я пошлю против Ариобарзана войско и покончу с ним до того, как в Риме соберутся воевать со мной!

— Не забывай, царь, — осторожно напомнил Пелопид, — в Пергаме остался Мурена, легат Суллы, и с ним два легиона.

— С войском пойдет Таксил, — упрямо сказал Митридат.

Об этом в тот же день узнал Митридат Младший, который предстал перед отцом, не скрывая своего возмущения.

— Отец, ты забываешь, что по твоей воле над каппадокийцами царствовал я. И, думается мне, царствовал достойно. Я не понимаю, почему ты держишь меня в своем дворце, полном евнухов и женщин, как будто я больше не гожусь для военных дел. С Ариобарзаном у меня давние счеты, отец. Позволь же мне, а не Таксилу, изгнать Ариобарзана из Каппадокии, а при случае и убить его.

Митридат глядел на сына и невольно любовался им. «Как он похож на Антиоху, свою мать!» — думал царь.

В свои двадцать шесть лет Митридат Младший почти не уступал отцу ни в росте, ни в силе. Военачальники его уважали за умение быстро принимать верные решения. Войско любило его за храбрость и щедрость. Вдобавок Митридат Младший был необычайно красив. У него были синие с поволокой глаза, прямой, как у Аполлона, нос, чувственные губы и по-девичьи нежный подбородок. Его пышные светлые волосы достигали плеч, завиваясь тугими кольцами.

Митридат хотел было сказать сыну, что он бережет его как своего наследника. Что он ему бесконечно дорог после смерти Аркафия. И не смог сказать, опасаясь, что сын оскорбится.

— Ты достоин воинской славы, сын мой, — неожиданно для самого себя сказал Митридат. — Я велю Таксилу передать войско тебе. Иди и побеждай!

Митридат Младший широко улыбнулся, блеснув ровными белыми зубами, отчего его загорелое лицо стало еще прекраснее. Он бросился к отцу и, преклонив колено, в знак благодарности прижал его руку к своему лбу, как было принято у персов.

— Ступай, сын мой! — растроганно произнес Митридат. — И да поможет тебе Вэрэтрагна!

Вскоре понтийское войско во главе с Митридатом Младшим ушло в Каппадокию. Отряд Ариобарзана был разбит и рассеян. Ариобарзан ускакал в горы.

Не успел Митридат порадоваться столь стремительной победе сына, как на него свалилось новое несчастье: восстала Колхида. Свободолюбивые колхи изгнали Митридатова наместника и осадили в крепости Сарапаны понтийский гарнизон. Из их страны бежали персидские и греческие торговцы, царские сборщики налогов.

Обстоятельства требовали суровых и быстрых мер, ибо восставших колхов в любой момент могли поддержать их ближайшие соседи мосхи и таохи, на завоевание которых в свое время Митридатом было потрачено немало сил.

Митридат Младший был еще в пути из Каппадокии в Понт, когда ему повстречался гонец из Синопы с отцовским приказом: повернуть войско к Кавказскому хребту.

Митридат Младший поручил войско Таксилу, а сам во главе небольшого отряда всадников поскакал в Синопу, так как отец непременно желал повидаться с ним, перед тем как проводить на войну с колхами.

В Синопе, жители которой изнывали от пыли и летнего зноя, чувствовалась какая-то смутная угроза, что-то зловещее довлело над всем этим скопищем людей. На улицах и торговых площадях было немало воинов, конных и пеших. Тут и там мелькали гривастые шлемы эллинских наемников, чешуйчатые панцири персов, длинные плащи скифинов и их изогнутые шапки. Зоркий глаз Митридата Младшего, ехавшего верхом по улицам впереди своего отряда, то и дело выхватывал из людской толчеи то круглый греческий щит, то азиатский колчан со стрелами у кого-то за плечом, то поднятые над головами длинные копья.

«Похоже, отец всерьез готовится к войне с колхами», — подумал Митридат. Во дворце ему поведали, что войска стягиваются в Синопу не только против колхов…

— На Боспоре восстали скифы, их поддержали синды и меоты, — сообщил Митридату дворецкий. — Твой брат Махар взывает о помощи. Его войско разбито скифами, которых пришло из степей великое множество!

Сатибарзан сделал большие глаза и опасливо понизил голос:

— Твой отец выслушал посланцев с Боспора в большой печали, поскольку в битве со скифами пал Гигиенонт, его преданный друг. Царь собирает войско и корабли, но пока еще не решил, кого из военачальников послать против скифов и меотов.

Сатибарзан предложил Митридату отдохнуть с дороги, а тем временем в Синопу вернется его отец…

— Разве отца нет во дворце? — удивился Митридат Младший.

— Уже второй день нет, — отвечал дворецкий. — Царь вместе с Пелопидом и Тирибазом отправился в Амис проследить за закладкой новых кораблей. И всех вельмож из своего окружения царь тоже разослал: кого собирать войска, кого свозить хлеб в столицу, кого послами к Тиграну… Во дворце остался только я. Есть еще Критобул, но тот не выходит из своей канцелярии.

Освежившись купанием в бассейне, Митридат расположился за столом, чтобы подкрепиться пищей. В это время к нему пожаловала Роксана. И этот внезапный визит роковым образом повлиял на дальнейшую судьбу Митридата Младшего.

* * *

С некоторых пор в отношениях тетки и племянника царила доверительность и взаимопонимание. Это объяснялось несколькими причинами, но основными были две: Роксана отчасти заменила Митридату мать, и она же всячески поощряла в племяннике честолюбивые порывы.

Любая самая дерзкая мечта, которой делился с Роксаной Митридат, всегда находила у нее живой отклик. Поэтому Митридат тянулся к ней, видя в Роксане свою единомышленницу и верного друга. Но Митридату было невдомек, какие замыслы вынашивает эта гордая женщина и как искусно она умеет притворяться.

— Здравствуй, мой милый! — с лучезарной улыбкой промолвила Роксана и, приблизившись, поцеловала племянника в губы, перемазанные медом. — О мой сладкий!

В следующий миг Роксана сурово взглянула на слуг и властно указала им на дверь:

— Ступайте прочь!

Тетка и племянник остались одни в просторной зале, где на настенных фресках грозно маршировали войска, скакала конница, мчались колесницы… Митридат Младший любил этот зал.

— Раздели со мной трапезу, — обратился к Роксане Митридат, наливая ей вина в чашу и придвигая блюдо со сладкими пирожками. — Давай выпьем за мою победу в предстоящей войне с колхами.

Митридат с улыбкой взял со стола свой недопитый кубок. Однако его улыбка тут же погасла.

Роксана не притронулась к вину. Она отщипнула несколько ягод от кисти винограда и, медленно жуя, проговорила:

— Не время пить вино, Митридат. Тебе сейчас нужна трезвая голова.

— Для чего? — не понял Митридат.

— Для того, чтобы выслушать то, что я тебе скажу, — с таинственным видом поведала Роксана. — Пришло время, мой мальчик, чтобы ты наконец узнал правду о своем отце и своей несчастной матери.

Митридат поставил недопитый кубок на стол и весь в ожидании уставился на Роксану, которая продолжала медленно жевать, не размыкая алых губ.

— Свою мать, Митридат, ты не помнишь, ведь она умерла, когда тебе не было и двух лет, — сказала Роксана. — Тебе твердили все это время, что она умерла от болезни. Но Антиоха, моя сестр и твоя мать, умерла не от болезни — она была казнена твоим отцом. Это страшная тайна, Митридат. И я рискую жизнью, открывая тебе ее.

Роксана глубоко вздохнула, чтобы справиться с волнением. Митридат молчал, ошеломленный услышанным. Наконец он спросил:

— За что отец казнил мою мать?

— Она стала ему в тягость, — ответила Роксана. — Вдобавок Антиоха не одобряла дикие выходки твоего отца. Перед этим он убил родного брата и принудил к кровосмесительной связи родную мать!

— Что?! — невольно вырвалось у Митридата.

— Да, мой мальчик. — Роксана скорбно покивала головой в уборе из пышно уложенных волос. — Лаодика, наша мать и твоя бабка, отличалась необыкновенной красотой. Иногда красота приносит женщине счастье, иногда — горе.

Роксана опять вздохнула.

— Но это… это же дико, чудовищно! — возмущенно воскликнул Митридат. И вскочил из-за стола.

— Сядь! — властно бросила ему Роксана. — Твой отец и мой брат — ужасный человек! Для него нет ничего запретного, ради своих прихотей он может попирать всякие приличия. Помимо, своей матери, он сделал своими наложницами и всех своих сестер.

— Брать в жены сестер было в обычае у персидских царей, — неуверенно возразил Митридат. — В этом нет ничего дурного.

— А убивать своих сестер тоже было в обычае у персидских царей? — зло спросила Роксана.

Митридат подавленно молчал.

А Роксана между тем продолжала гневно говорить, наслаждаясь тем эффектом, какой произвели на племянника ее слова:

— Я знаю, честолюбие кружит людям голову, но твоего отца неуемное честолюбие лишило разума. Ему мало быть великим царем, он метит в боги, называя себя новым Дионисом! И как Дионис, окружает себя сборищем потаскух! Однако истинный Дионис, помимо женолюбия и пристрастия к вину, был также победоносным завоевателем, дошедшим до Индии, как македонский царь Александр. А твой отец, Митридат, не годится в завоеватели. Он проиграл войну Риму, не смог завоевать Родос, не смог одолеть даже кавказских иберов, полудикое племя! Все победы понтийского войска связаны с Диофантом и его сыном Архелаем: Да еще с тобой, мой мальчик. Все сказанное здесь лишь предисловие, а суть заключается в том, что наследником царства являешься не ты, Митридат, а сын Монимы — Фарнак.

При этих словах Митридат слегка вздрогнул и впился глазами в тетку.

— Это неправда! Отец сам говорил мне в присутствии… Роксана надменно рассмеялась, как умела только она.

— Уж не в присутствии ли Тирибаза или Моаферна? — насмешливо спросила она. — Эти двое всегда готовы оправдать любое злодеяние твоего отца, ибо сами, толкают его к этому. Между прочим, от рук Тирибаза нашла смерть твоя мать, а от ядов Моаферна умерли многие неугодные твоему отцу люди.

Роксана принялась перечислять прочих вельмож из царского окружения, давая каждому нелестный отзыв. Один, по ее словам, был слишком жаден другой — труслив, третий запятнал себя несправедливым поступком…

— И такие люди окружают твоего отца, исполняя каждое его желание. Негодяям всегда есть место подле негодяя! Люди достойные долго не задерживаются возле трона деспота: они неугодны уже в силу своих моральных качеств. Взять хотя бы Архелая, сумевшего добиться у Суллы столь выгодных для Понта условий мира. Но он уже оклеветан и участь его решена. Мне жаль Архелая, — с суровым лицом продолжала Роксана, — но больше всего мое сердце страдает за тебя, мой мальчик. Я сама лишь недавно узнала, что и ты стал неугоден царю. Он хочет спровадить тебя подальше от Понта, чтобы в будущем передать власть Фарнаку, своему любимцу. Ты можешь мне не верить, Митридат. Тогда твое прозрение будет горьким, ибо данный жребий всегда хуже взятого своей рукой.

В голосе Роксаны послышался неприкрытый намек. Митридат вскинул на нее осуждающие глаза.

— Ты предлагаешь мне поднять оружие против отца?

— Я предлагаю тебе, Митридат, стать царем Понта. Войско тебе верит, и оно пойдет за тобой. С войском ты победишь своего отца-тирана и без кровопролития. Его просто все оставят, когда увидят, что сила на твоей стороне. Так уже было однажды, когда твой отец в молодости отнял власть у своего младшего брата. Того тоже все покинули: и слуги, и телохранители, и даже жена…

— Мне нужно подумать, — сказал Митридат, нахмурив красивые брови.

— Раздумывать и колебаться нет времени, — нервно произнесла Роксана. — Мужчина ты или нет?

— Понту угрожают враги, а я в это время затею распрю с отцом? Так тоже не годится, — недовольно промолвил Митридат. — Сначала нужно разбить колхов и подавить восстание на Боспоре.

— А по-моему, эти восстания тебе на руку, мой юный царь, — изогнув черную бровь, многозначительно заметила Роксана. — С колхами нужно не воевать, а взять их в союзники. Это твоему отцу они враги, но не тебе. Умей же воспользоваться случаем, Митридат.

— Все равно, я должен подумать хотя бы до утра, — произнес Митридат усталым голосом.

Роксана поняла, что племянник желает остаться один. Она тотчас встала из-за стола, чтобы уйти.

— Если ты не чувствуешь в себе решимости оружием добыть себе трон, то найди в себе силы хотя бы отомстить за мать, — сказала на прощание Роксана.

Эта ночь была самой мучительной в жизни Митридата-младшего. Человек, всегда вызывавший у него глубокое уважение, вдруг обрел черты злодея. После всего сказанного Роксаной кровное родство с ним теперь казалось Митридату постыдным. Оно воспринималось им чем-то вроде кары богов. Он был возмущен двуличием и подлостью отца. Сколько раз он слышал из его уст прекрасные отзывы о своей матери, видел волнение на его лице, когда воспоминания касались последних дней жизни Антиохи, умершей, по словам отца, «от неизвестной болезни».

Митридат еще мог как-то объяснить и оправдать влечение отца к родным сестрам, но сластолюбие к родной матери — такое не укладывалось у него в голове! Он мог понять и принять жестокость отца к врагам, но не желал понимать его жестокость по отношению к своим близким. И конечно же, Митридата обеспокоило то, что сын Монимы, если верить Роксане, оказался для отца предпочтительнее его самого.

«Фарнаку не бывать наследником царства! — мстительно размышлял Митридат. — Мой отец заплатит кровью за кровь и смертью за смерть! Отец казнил мою мать, за это я убью Фарнака и отниму у отца царство! Роксана права, случай открыл мне глаза и теперь я сам выберу свой жребий».

Летняя ночь пролетела быстро.

Утром, направляясь в покои Роксаны, Митридат случайно столкнулся в одном из залов дворца с двумя евнухами, один из которых нещадно колотил другого кулаками. При этом он гневно приговаривал:

— Как ты смеешь, негодяй, поднимать руку на царского наследника, доверенного тебе для воспитания! Ты обнаглел, полагая, что царь Митридат далеко отсюда? Так знай, навозный червь, что я здесь «глаза» и «уши» нашего царя! Ты поплатишься за свою дерзость…

Митридат схватил евнухов за шиворот и растащил в разные стороны.

Он сразу узнал Вакхида, доверенного евнуха царя, приставленного к Мониме. Другой евнух, более молодой, был незнаком Митридату. От толчка сильной Митридатовой руки он не удержался на ногах и теперь, сидя на полу, размазывал по лицу кровь, текущую из разбитого носа. Избивший его Вакхид стоял у стены. Испуганный внезапным появлением Митридата Младшего, он замолк и постарался придать своему лицу добродушное выражение.

В нескольких шагах от происходящего стоял стройный кудрявый мальчик лет девяти. Это и был сын Монимы, виновник ссоры. В больших светло-карих глазах Фарнака не было испуга, скорее любопытство, а при виде Митридата Младшего в коротком красном хитоне с обнаженными мускулистыми руками в детских глазенках появилось еще и восхищение.

— Так ты говоришь, Вакхид, Фарнак является наследником трона, — обратился к eeiryxy Митридат, мрачно сдвинув брови, — а кто, по-твоему, я?

— Ты тоже наследник царя, о Великолепнейший! — льстиво улыбаясь, промолвил Вакхид. — Чем больше наследников у нашего славного царя, тем крепче его держава.

— Наследников у моего отца, конечно, много, — заметил Митридат Младший, — но наследник трона — один. Кто же он — я или Фарнак? Отвечай! — повысил голос Митридат, видя, что Вакхид медлит с ответом. — Ты явно знаешь то, чего я не знаю.

— Не нужно относиться всерьез к моим словам, брошенным сгоряча, о храбрый Митридат, — пролепетал Вакхид. — Я назвал Фарнака наследником лишь для того, чтобы сильнее воздействовать на этого негодяя. — Вакхид кивнул на молодого евнуха. — Только и всего. Истинным наследником царства, несомненно, являешься ты, о Лучезарный!

— Неправда! — вдруг вскричал юный Фарнак и смело шагнул к Вакхиду. — Ты лжешь, евнух! Мама говорит, что это я — наследник царства. А он, — мальчик ткнул пальцем в Митридата, — будет моим полководцем и наместником Каппадокии.

— Замолчи! — зашипел на ребенка Вакхид. — Что ты мелешь, глупый! Мама говорит… Мало ли что она говорит?! — Он взглянул на Митридата и виновато улыбнулся. — О Неподражаемый, не придавай значения этому детскому лепету. Мальчишка сам не знает, что болтает!

— Мне следовало бы прикончить и тебя и Фарнака, жаль, я не взял свой меч, — сказал Митридат, и по выражению его глаз было видно, что он не шутит. — Но я не стану торопиться с этим, все равно все вы скоро окажетесь в моей власти!

Круто повернувшись, Митридат зашагал прочь, оставив оцепеневшего и побледневшего Вакхида.

Последние сомнения рассеялись в душе Митридата после случившегося. Он вызвал к себе своего друга эллина Дейонека.

— Слушай, Дейонек, — обратился к нему Митридат, — ты ведь родом из города Фасиса, что лежит на побережье Колхиды. Ты даже похвалялся как-то, будто знаешь наречия колхов.

— Одно из наречий, — поправил Митридата Дейонек, — да и то не очень хорошо.

— Ты еще утверждал, что у тебя есть гостеприимны среди знатных колхов, так ведь?

— Не у меня, а у моего отца, — опять сделал поправку Дейонек.

— Твой отец по-прежнему живет в Фасисе?

— Да.

— Немедленно отправляйся к отцу, — решительно промолвил Митридат, — денег на дорогу я тебе дам. Садись на корабль, так будет быстрее.

— Но зачем? — недоумевающе спросил Дейонек.

— Сейчас объясню, — сказал Митридат.

Митридат открыл Дейонеку свой замысел, по которому он хотел через Дейонека связаться с вождями колхов.

— Пусть колхи заявят моему отцу, что готовы сложить оружие, но при условии, что я стану царем над ними, — молвил Митридат. — Не скупись на обещания вождям, Дейонек. Если мой замысел удастся, я осыплю золотом и тебя, и предводителей колхидских племен.

Дейонек внимательно выслушал Митридата, затем произнес, качая головой:

— Думается мне, Митридат, ты затеваешь опасное дело. Подумай, можно ли доверять колхам? И как отреагирует твой отец на все это?

— И Зевс когда-то затевал опасное дело, выступив против отца Кроноса, — усмехнулся Митридат, — зато впоследствии стал царем богов.

Роксана, когда узнала, с какой целью Митридат отправил Дейонека в Колхиду, не смогла скрыть бурной радости. И прежде чем поцеловать племянника, произнесла проникновенным голосом:

— Я целую будущего владыку Понта!

Вместе они тщательно обдумали свои будущие действия, готовясь к встрече с царем. Они хотели усыпить бдительность Митридата и постараться убедить его доверить Митридату Младшему как можно больше войск.

Однако вместо царя в Синопе объявился Тирибаз.

Вскоре до столицы дошел слух, что царь увлекся очередной красавицей. На этот раз это была уроженка Хиоса по имени Береника. Часть плененных хиосцев была расселена в Амисе. По договору с Римом хиосцы должны были вернуться на родину, им были выделены корабли и провиант на дорогу. Царь пожелал сам убедиться, что никого из хиосцев не принуждают остаться в Амисе силой. Во время посадки хиосцев на суда царю попалась на глаза девушка необычайной красоты. Вмиг позабыв обо всем на свете, царь пожелал, чтобы юная красавица осталась с ним. Ее родителям было отсыпано столько золота, что они без раздумий отдали дочь Митридату, благо у них кроме Береники было еще три дочери на выданье.

Беренику нарядили в роскошные одежды и объявили седьмой женой Митридата. На другой же день сыграли свадьбу.

— Теперь у твоего отца голова занята прелестями Береники, а не подготовкой к войне, — хмуря брови, поведал Тирибаз Митридату Младшему. — Все военные дела он поручил мне. А посему я повелеваю тебе грузить войско на корабли и плыть к Боспору.

— Как — к Боспору? — опешил Митридат. — Отец хотел отправить меня в Колхиду.

— Царь передумал, — ответил Тирибаз. — В Колхиду пойдет Таксил, а ты, друг мой, собирайся к своему брату Махару.

— Отец решил таким образом избавиться от меня? — вспылил Митридат. — Он хочет навсегда спровадить меня в Тавриду?! Я вижу насквозь его замыслы!

— С чего ты взял?! — Тирибаз с недоумением воззрился на негодующего Митридата. — Ты едешь на Боспор воевать, помогать своему брату, который ничего не смыслит в военном деле. Победив скифов, ты вернешься обратно.

Но Митридат Младший наотрез отказался подчиниться.

— Я не верю тебе, Тирибаз, — заявил он. — Пусть отец приедет и сам скажет мне об этом.

— Он не может приехать, я же сказал тебе, — рассердился Тирибаз. — Твой отец в очередной раз влюблен! Разговоры о войне его раздражают!

— Тогда я сам поеду к нему, — промолвил Митридат.

Он стал собираться в дорогу, но все время откладывал отъезд, находя всевозможные причины.

Дни проходили за днями. Войска, стянутые в Синопу, ожидали посадки на корабли, но приказа не поступало. Военачальники недоумевали. Флотоводцы ворчали: скоро задуют противные ветры, тогда будет гораздо труднее достичь берегов Боспора. О чем там думают во дворце?

А во дворце кипели страсти! Тирибаза осаждали царские жены. Прознав, что Митридат Младший отказывается вести войско к Боспору, сначала Ниса стала предлагать Тирибазу поставить во главе войска ее сына Ксифара, а затем и Фейдима настойчиво принялась расхваливать перед Тирибазом своих сыновей Дария и Артаксеркса. Тирибаз как мог избегал назойливых женщин.

Наконец в Синопу пожаловал сам царь вместе с Береникой.

Монима первая изъявила желание познакомиться с прелестной хиосянкой. После нее это сделали и другие царские жены. И только Стратоника не пожелала встречаться ни с супругом, ни с его седьмой женой.

Митридат был удивлен и раздосадован упрямством своего сына, по вине которого флот до сих пор не вышел в море. Царь встретился с сыном и сурово разбранил его. Тотчас было объявлено о дне отплытия флота: Митридат Младший покорился воле отца.

Перед самым отплытием Роксана пришла к племяннику с упреками в малодушии.

— Что мне остается делать? — пожал плечами Митридат. — От колхов нет вестей. Может, Дейонек не справился с моим поручением либо вожди колхов не поверили ему.

Все прояснилось в день отплытия.

В Синопу примчался гонец от Таксила, который находился с войском в Колхиде.

— Колхи просят дать им царем Митридата Младшего, — сообщил царю гонец, — тогда они согласны подчиниться.

— Почему именно с таким условием? — удивился царь.

— Колхи заявляют, что если ими будет править Митридат Младший, то все прочие племена Понтийского царства уже не будут смотреть на них свысока, как было прежде, — пояснил гонец. — Колхи полагают, что Митридат Младший должен унаследовать державу своего отца. Значит, впоследствии, став царем Понта, он приблизит к себе именно колхов.

— Вот хитрецы! — рассмеялся Митридат. — Так и быть, я отправлю к колхам своего сына, хотя мне жаль с ним расставаться. Но мирная Колхида того стоит, клянусь Митрой.

Митридат Младший, когда узнал, что отец посылает его царствовать в Колхиду, едва не лишился чувств от радости. Его замысел удался! Вместе с ним торжествовала и Роксана.

Во главе отряда конницы Митридат Младший поскакал в Колхиду.

Флот отплыл к берегам Боспора, им командовал военачальник Дорилай.

Никто в царском окружении ничего не заподозрил. Никто, кроме Тирибаза.

Подозрения появились у Тирибаза после беседы с евнухом Вакхидом, который довольно эмоционально поведал ему о поведении и угрозах Митридата Младшего, услышавшего реплику Фарнака.

Тирибаз немедленно поделился своими опасениями с царем.

— Ты думаешь, мой сын замышляет зло против меня? — засомневался царь. — Чушь! Бред! Митридат и так мой наследник, мало ли что там Монима наговорила Фарнаку. Впрочем, я побеседую с ней.

— Не с Монимой надо беседовать, а поскорее взять под стражу Митридата, — настойчиво внушал Тирибаз. — Этот молодец медлить не станет: сегодня он — царь Колхиды, а завтра, глядишь, — царь Понта.

— Что ты предлагаешь, Тирибаз?

— Послать в погоню надежных воинов с надежным военачальником во главе и вернуть Митридата в Синопу. Если потребуется, вернуть силой!

Тирибаз долго убеждал царя последовать его совету. И наконец убедил.

В погоню за Митридатом Младшим было послано пятьсот всадников, начальствовать над ними был поставлен Сисина.

* * *

Сисина доставил Митридата Младшего в Синопу связанным по рукам и ногам.

Митридат и его друзья оказали сопротивление воинам Сисины, несмотря на то, что у него был письменный приказ царя. Особенно яростно отбивался Митридат, сумевший нескольких убить и многих ранить. Друзья Митридата были перебиты, его самого все-таки удалось обезоружить и скрутить. Жертв и крови могло бы быть больше, если бы конники из отряда Митридата Младшего вступились за него. Но все они до этого служили под началом Сисины, поэтому охотно подчинились ему.

В Синопе Митридата Младшего по приказу царя заковали в золотые цепи и заперли в небольшом зале дворца, приставив к нему недремлющих стражей. Кушанья пленнику приносили с царского стола. Он мог каждый день принимать ванну, а на ночь к нему приводили наложницу из царского гарема. Царь всячески хотел показать сыну, что он благоволит к нему.

Благодаря стараниям Тирибаза царю стало известно о Дейонеке, ездившем в Колхиду с известной целью. Более того, людям Тирибаза удалось схватить Деионека и под пыткой выведать у него все, о чем говорил с ним Митридат Младший. Полуживого Деионека представили царю как главную улику против его сына.

На встрече, состоявшейся вскоре после этого, царь был суров и неприветлив с сыном. Он резко обвинил его в измене и привел доказательства.

— Ты хотел низложить меня, опираясь на колхов, — молвил царь с непроницаемым лицом, — ты хотел уничтожить не только меня, своего отца, но и всех своих братьев. Ты договаривался за моей спиной с Архелаем, этим изменником! Ты даже собирался заручиться поддержкой царя Никомеда, моего врага. Что ты можешь сказать в свое оправдание, сын мой?

Царь сидел на стуле, рядом с ним стоял Тирибаз. Митридат Младший стоял перед отцом с золотыми оковами на руках, по бокам от него стояли два мускулистых воина.

Сын отбросил с лица длинную прядь волос и дерзко взглянул на отца.

— Сначала ты сам оправдайся передо мной, — вымолвил он. — За что ты предал смерти мою мать?

После столь неожиданного вопроса царь изменился в лице, на нем появились испуг и смятение. Замешательство было и в глазах всегда невозмутимого Тирибаза.

— Кто… кто сказал тебе такое?! — с трудом проговорил царь. — Это ложь!

— Мне об этом поведал Тирибаз, причем он похвалялся, что своей рукой лишил мою мать жизни, — ответил Митридат Младший, четко чеканя слова.

Пораженный царь повернулся к Тирибазу:

— Тирибаз, ты?! Ты распространяешь обо мне такие слухи?!

— Царь, это неправда, клянусь своими предками! — произнес Тирибаз, прижав ладонь к груди. — Твой сын намеренно хочет настроить тебя против меня.

Видя, что царь продолжает с недоверием смотреть на него, Тирибаз преклонил колено и вынул из-за пояса кинжал.

— Царь, лучше убей меня на месте, только не лишай своего доверия, — промолвил Тирибаз, протягивая кинжал Митридату.

Дальнейшее произошло стремительно, почти молниеносно!

Митридат Младший рванулся вперед и быстрым кошачьим движением выхватил кинжал у Тирибаза. Оба стражника накинулись на пленника, но прежде чем они схватили его за руки, тот успел полоснуть острым лезвием Тирибаза по горлу. Брызнула кровь, Тирибаз с хрипением повалился на пол. Над корчившимся в предсмертных судорогах Тирибазом продолжали бороться Митридат Младший и напавшие на него стражи.

Царь в растерянности наблюдал за происходящим. Наконец он поспешил к Тирибазу. В следующий миг комната наполнилась его громовым, полным отчаяния голосом:

— Скорее! Сюда! Эй, слуги!.. Эй, кто-нибудь!.. Врачей сюда, быстрее! Пошлите за Моаферном! Да шевелитесь же!!!

Слуги и царские телохранители вбегали в комнату, сталкиваясь в дверях, затем одни выбегали прочь, спеша поскорее разыскать врачей, другие набрасывались на Митридата Младшего, который сумел заколоть обоих стражей и теперь рвался к отцу. Обрывки золотых цепей болтались на окровавленных руках пленника, а кинжал в его руке продолжал разить.

Царские телохранители, окружившие Митридата Младшего, получали от него раны, но сами не смели поранить царского сына, всеми способами стараясь обезоружить его. Когда Митридат Младший заколол еще двоих и четверых ранил, забрызгав кровью стены и пол комнаты, царь в ярости закричал:

— Убейте же его во имя всех богов!

Озлобленные телохранители быстро исполнили повеление своего господина, нанеся пленнику несколько смертельных ран мечами.

Истекающего кровью Митридата Младшего за руки проволокли по полу и бросили к ногам царя.

Царь склонился над сыном и печально произнес:

— Что же ты наделал, Митридат! Кто побудил тебя отважиться на такое ужасное зло?

Сын поднял на отца угасающие глаза и еле слышно ответил:

— Богиня мщения…

В следующее мгновение он умер.

Врачи, прибежавшие на зов царя и осматривавшие Тирибаза, сообщили дрожащими голосами, что Тирибаз мертв.

Митридат рухнул на колени между телами самых дорогих для него людей, и обхватив голову руками, зарыдал. Царь проклинал себя и богов, обливаясь слезами. Он стонал и рвал на себе волосы, кляня злой рок.

Царские слуги и телохранители растерянно стояли вокруг. В такой же растерянности пребывал и примчавшийся сюда из канцелярии Критобул. И находившийся тут же дворецкий был в полном замешательстве. А Стефан и вовсе был в ужасе от увиденного!

— О Антиоха! — рыдал царь. — Ты сдержала свое предсмертное обещание. Ты все же отомстила мне рукой нашего сына!

Но вдруг заплаканные глаза Митридата сверкнули гневом. Царь вскочил на ноги и выхватил меч из руки одного из телохранителей.

Бедные врачи, полагая, что сейчас гнев царя падет на их голову, с мольбами о пощаде повалились царю в ноги.

Однако Митридат даже не взглянул на них.

— Я догадываюсь, от кого мой сын мог узнать о смерти Антиохи! — с искаженным от ярости лицом воскликнул царь. — Только эта гарпия способна на такую подлость! Клянусь демонами тьмы, я сам расправлюсь с нею! Прочь с дороги!

Стефан, пожелавший приблизиться к царю, испуганно отскочил в сторону.

Митридат пробежал мимо него с поднятым мечом и исчез в дверях. За ним следом бросился Критобул.

Этим утром Роксана проснулась позднее обычного. Накануне она долго не могла заснуть: ее думы были о племяннике, угодившем в цепи. Как выручить Митридата? И не проболтается ли он, что и она тоже замешана в этом деле? Роксана додумалась до того, что ей необходимо разыскать Зариатра. Гаушака, пожалуй, единственный, кто в состоянии хоть чем-то помочь ее племяннику.

Едва поднявшись с постели, Роксана отправила верную служанку на поиски Зариатра. По слухам тот был где-то в городе.

После омовения и легкого завтрака Роксана полуодетая сидела перед бронзовым зеркалом, в то время как ловкие пальцы рабынь заплетали ее длинные волосы во множество небольших косичек. Сегодня ей захотелось убрать волосы так, как это любила делать Статира, ее сестра.

Под утро Статира привиделась Роксане во сне. Она звала Роксану к себе, но при этом просила не брать с собой дочь. «Евпатра еще так юна, — молвила Статира, — ей будут скучны наши взрослые разговоры. И вообще, Евпатре у меня не понравится. А тебе я буду очень рада, милая Роксана! Мы ведь так давно с тобой не виделись!»

Роксана проснулась с печальным сердцем. Этот странный сон немного встревожил ее.

«Вот уже минуло двадцать шесть лет, как не стало Статиры, — грустно размышляла Роксана, глядя на свое отражение в зеркале. — Мне сейчас сорок четыре года, а Статире теперь было бы сорок девять… Ах, Статира, как мне тебя не хватает! Это по вине Митридата ты умерла так рано!»

Внезапно тот, о ком только что подумала Роксана, ворвался к ней с обнаженным мечом. Глаза Митридата на заплаканном лице сверкали каким-то диким бешенством. Следом за царем вбежал Критобул, но царь грубо вытолкал его за дверь.

— Я думаю, сестра, то, что тебе к лицу живой, будет к лицу и мертвой, — поигрывая мечом, произнес царь. — Я имею в виду твою чудесную прическу.

Рабыни, оставив свое занятие, с испугом глядели на Митридата, вернее, на его меч.

Роксана ощутила холодок в груди, но не двигалась с места, пораженная видом брата. «Уж не сошел ли он с ума?!» — мелькнуло у нее в голове.

— Думал ли великий Ахурамазда, создавая этот мир, что подлость и предательство, привнесенные в него злым духом Ангро-Манью, так легко сольются в женских душах с нежностью и добротой! — продолжил Митридат, приближаясь к Роксане. — Как Ангро-Манью испоганил огонь, творение Ахурамазды, едким дымом, так и женщина, одурманенная злобой, способна лишить мужчину даже призраков счастья! Отбрось свое зеркало, Роксана. Лучше взгляни на этот меч, мне его вручила Аши, богиня судьбы.

Рабыни поспешно разбежались в стороны, и Роксана осталась лицом к лицу с Митридатом. Между ними был только меч, в блестящей поверхности которого Роксана могла видеть свое отражение.

Собрав все самообладание, Роксана спросила:

— Что случилось, Митридат? Я впервые вижу тебя такого!

— Нет, ты таким видишь меня последний раз! — воскликнул царь и замахнулся на нее мечом.

Рабыни завизжали и кинулись прочь из комнаты.

Роксана каким-то чудом сумела увернуться от сверкающего клинка. Опрокидывая стулья и светильники на высоких ножках, она отпрянула от Митридата. Она металась, как загнанная лань, а он наступал на нее с беспощадным страшным лицом, и его рука с мечом была занесена для удара.

Дикий страх обуял Роксану.

— Митридат, что с тобой? — со слезами в голосе кричала Роксана. — Неужели ты хочешь моей смерти?! О боги! Спасите! На помощь!

Роксана убежала в глубь комнаты, взбежала на возвышение, где стояло ее роскошное ложе за кисейными занавесками. Дальше отступать было некуда.

— Митридат, умоляю, объясни, что с тобой?! — рыдая, выкрикивала Роксана. — В чем я провинилась перед тобой? Скажи, в чем?!

— Ты источаешь злобу, как змея источает яд, — с отвращением ответил Митридат. — Ты настроила против меня моего сына! По твоей вине погиб Тирибаз! Умри же!

Митридат взмахнул мечом. Окрик Критобула, прозвучавший сзади, остановил его. Царь оглянулся.

В этот момент Роксана постаралась проскочить мимо брата и добраться до спасительных дверей. Но быстрый меч Митридата настиг ее и снес голову с плеч.

Критобул, застыв на месте, видел, как безголовое тело, пробежав несколько шагов, рухнуло на ковер. Отрубленная женская голова с широко раскрытыми от страха глазами и полуоткрытым ртом упала на край ложа. Скользнув по гладкой кисейной занавеске, голова Роксаны скатилась к ногам своего убийцы и покатилась дальше по ступеням…

Митридат глядел на голову сестры, на ее длинные косы, которые волочились за ней, и ему вдруг вспомнилась похожая картина из своего далекого детства. Тогда по приказу его матери какой-то женщине отсекли голову мечом прямо у входа во дворец и ее голова с распущенными косами скатилась по ступеням.

Глава пятнадцатая. МУРЕНА

Сразу после этих кровавых событий был послан отряд воинов, чтобы схватить Архелая. Однако Сисина, осуществлявший это дело, вернулся в Синопу с пустыми руками. Архелай исчез. Его не было на вилле, где он жил последнее время. Слуги сказали, что их господин отправился к своим друзьям в Амасию, но и в Амасии Архелая не оказалось.

Митридат приказал искать Архелая в приморских городах, полагая, что если он задумал скрыться, то скорее всего воспользуется морским путем. Между тем в присутствии царя был допрошен Неоптолем, брат Архелая. Неоптолем клялся, что не знает, где может скрываться Архелай и что побудило его к этому. Неоптолем признался также, что Архелай в последние месяцы избегал его.

Митридат, занятый похоронами Тирибаза, сына и сестры, повелел отпустить Неоптолема.

Если Роксану и Митридата Младшего погребли без особых церемоний, соорудив для каждого отдельный склеп в царской усыпальнице, то похороны Тирибаза были проведены с небывалой пышностью. Митридат не пожалел на это золота, прощаясь с верным Тирибазом как с эпическим героем. Огромные толпы народа, пришедшие к царскому дворцу в этот траурный день, видели, как приближенные царя на своих плечах вынесли из дворцовых покоев золотой саркофаг с забальзамированным телом Тирибаза, как этот саркофаг везли на роскошной колеснице к некрополю. Тело Тирибаза поместили в гробницу, сложенную из гладко обтесанных камней в виде зиккурата. Зиккурат был выстроен так, чтобы его было видно с верхней галереи дворца, где любил прогуливаться Митридат.

Когда каменщики положили последнюю плиту и замуровали вход в гробницу, на глаза Митридату набежали слезы. Окруженный пышной свитой и телохранителями, царь тем не менее чувствовал себя бесконечно одиноким: Тирибаз, к чьим советам он так привык, навсегда покинул его.

За лето Таксилу удалось усмирить колхов, взяв заложников у наиболее строптивых племен. В Тавриде Дорилай разбил синдов и меотов, но главный его противник, скифский царь Палак, избегал решительного сражения, тревожа боспорские города набегами своей конницы, поэтому война там затягивалась. Митридату приходилось строить новые корабли и готовить войска на помощь Дорилаю.

В начале осени стало известно, что Архелай находится у римского военачальника Мурены. Узнавший об этом Неоптолем бежал к вифинскому царю Никомеду, опасаясь гнева Митридата. Многие друзья Архелая тоже покинули Понт либо покончили с собой.

Той же осенью римские легионы вторглись в Каппадокию, дабы восстановить на троне этой страны Ариобарзана.

Гонцы мчались в Синопу один за другим, сообщая о бесчинствах римлян, разграбивших многие селения и города. Все это происходило в юго-западной Каппадокии, где не было понтийских гарнизонов. Приближенные Митридата понимали, что стоит Мурене повернуть в северо-восточные области Каппадокии, где размещены понтийские гарнизоны, дело дойдет до открытых столкновений и тогда не избежать новой войны с Римом.

— Понт не готов к войне, половина наших войск находится с Дорилаем на Боспоре, и одним богам ведомо, когда будет побежден Палак, флот недостроен, — молвил на военном совете Пелопид. — Если мы еще ввяжемся в войну с Римом, нас ждет полный разгром. Таково мое мнение.

Все прочие царские советники согласились с Пелопидом. Митридат, сидевший на троне с мрачным видом, спросил Пелопида, что нужно сделать, чтобы избежать очередной войны с римлянами?

— Уступить Каппадокию Ариобарзану, — сказал Пелопид.

— По договору с Суллой мы просто обязаны это сделать, — осторожно вставил Критобул.

— Если Ариобарзан воцарится в Каппадокии, у Мурены не будет повода для войны с нами, — вставил Моаферн.

Митридат приказал своим военачальникам вывести войска из Каппадокии.

Царь тут же покинул военный совет, поскольку соблюдал траур и не желал заниматься государственными делами. Вельможи проводили царя, обросшего бородой, облаченного в темные одежды, сочувственными взглядами. Глядя на эти поникшие плечи, опущенную голову и потухшие глаза, ни у кого не возникало сомнения в том, что понесенная утрата сильнейшим образом подействовала на владыку Понта.

Гарнизоны Митридата покинули каппадокийские города еще до наступления зимы.

Однако Мурена не прекратил свой грабительский поход. Более того, римляне разграбили в городе Команы почитаемое во всей Азии святилище богини Ма, которую эллины называют Энио. Даже Ариобарзан был возмущен этим святотатством. Каппадокийцы враждебно относились к римлянам и с глухим недоброжелательством восприняли очередное воцарение над ними Ариобарзана.

Зиму Мурена провел в Каппадокии.

По окончании траура Митридат отправил к Мурене Пелопида, чтобы напомнить тому, что он, царь Понта, соблюдает договор с Римом, положивший предел взаимной вражде.

«Неплохо бы и римскому полководцу придерживаться договора, заключенного Суллой с понтийским царем», — заявил Пелопид Мурене.

Мурена на это ответил, что он этого договора не видел, а если нечего читать, то и соблюдать нечего. И значит, он, Мурена, и дальше будет поступать, исходя из интересов Рима, кои он здесь представляет.

Наступила весна.

Митридат отправил в Рим к сенату и Сулле послов, жалуясь на образ действий Мурены.

Послы Митридата еще находились в Риме, когда Мурена, перейдя реку Галис, вторгся во владения понтийского царя. Римляне разорили четыреста деревень и с огромной добычей ушли обратно за Галис.

Наконец из Рима в Азию прибыл сенатор Гай Калидий, который при посланцах Митридата объявил Мурене, что сенат велит ему воздерживаться от нападения на понтийского царя, так как с ним заключен договор. Впрочем, при этом не были возмещены убытки Митридату за разорение его селений, а также римляне не вернули жрецам богини Ма похищенные храмовые сокровища. Более того, каппадокийцы видели, что часть этих сокровищ Калидий увез с собой в Рим.

Выслушав своих посланцев, Митридат ничего не сказал, но позднее заметил Пелопиду, который встречался с Калидием:

— Похоже, нужно опять готовиться к войне с Римом. Никакие договоры нас не спасут.

Пелопид не стал возражать, ибо думал примерно то же самое.

В начале лета лазутчики донесли Митридату, что Мурена набирает наемников в Галатии и Фригии, явно собираясь начать новое вторжение в Понт. Вместе с Муреной всюду бывает Архелай, который у римлян в большом почете. Предостережения лазутчиков подтвердились: Мурена опять вторгся в Понтийское царство, на этот раз из Галатии. Римляне, которых вел Архелай, хорошо знавший эти места, быстро дошли до богатой провинции Фаземонитиды и взяли самый большой здешний город Фаземону.

Митридат послал свою конницу перехватить войско Мурены на обратном пути, но Мурена, по совету Архелая, переправился через Галис совсем в другом месте и благополучно ушел в Каппадокию.

«Тогда Митридат, считая, что римляне явно ведут с ним войну, велел своим военачальникам напасть на селения галатов по ту сторону реки, — записал в своем труде римский историк Аппиан. — Сисина и Моаферн тотчас же захватили много рабочего и вьючного скота, людей, как простых, так и знатных, и стали лагерем против самого Мурены, имея между ним и собой реку. Так было положено начало Второй Митридатовой войне».

Шел 83 год до нашей эры.

Ни полководцы Митридата, ни Мурена первыми не начинали битву, так как Сисина и Моаферн ожидали прихода своего царя с пехотой и колесницами, а Мурена дожидался подкреплений от вифинского царя. Наконец подошло понтийское войско во главе с Митридатом. И от Никомеда пришел отряд воинов, возглавляемый Неоптолемом, братом Архелая.

Мурена, видя, что понтийский царь собирается переправляться через Галис сразу в двух местах одновременно, по совету Архелая перенес свой лагерь подальше от реки и расположил свое войско так, чтобы напасть на понтийцев, едва они ступят на противоположный берег, и разбить их по частям. Однако ни Архелай, ни Мурена не ведали, что сам Митридат с отборными воинами под покровом ночи перешел реку гораздо ниже по течению и зашел римлянам в тыл.

Едва Таксил переправил через реку часть пехоты, а Моаферн вывел из реки передовой отряд конницы, на первого стремительно напал Мурена со своими легионами, а на другого — Архелай с фригийской и галатской конницей. И конное и пешее сражения разыгрались на низком речном берегу и на мелководье вблизи от берега. Понтийцам приходилось туго, покуда Митридат не обрушился на Мурену и Архелая сзади, ведя за собой «бессмертных» и греческих наемников.

В битве сразу наступил перелом.

Мурена стал пробиваться к ближайшим холмам, видя, что его лагерь захвачен врагом. Фригийская конница, и вместе с ней Архелай, дружно ударилась в бегство и, преследуемая всадниками Сисины, очень скоро рассеялась среди необъятных каппадокийских равнин. Дольше держались галаты, но и они были вынуждены сложить оружие, оказавшись в полном окружении. Отряд вифинян также был окружен и истреблен до последнего человека. Вместе с вифинянами нашел свою смерть от понтийского копья и Неоптолем.

Когда мертвое тело Неоптолема положили к ногам Митридата, царь своей рукой закрыл его безжизненные глаза. В нем не было ненависти к погибшему. Наоборот, он был опечален его бегством к Никомеду и тем, что судьба сделала их врагами. Неоптолем был прекрасным флотоводцем, и Митридат, помня его прошлые заслуги, повелел похоронить Неоптолема со всеми почестями на берегу моря, которое тот так любил.

Обходя поле битвы и рассматривая тела убитых римлян, Митридат с каким-то странным спокойствием воспринимал все случившееся. Война началась, и Рим со всей мощью опять стоит перед ним, грозя ему с Запада. Причем Митридата нисколько не беспокоило, что он начал войну, толком не подготовившись к ней и не завершив другую войну — на Боспоре. Его измученная скорбью душа жаждала кровопролития, а может, он, сам того не сознавая, искал смерти, чтобы навеки избавиться от невзгод бытия.

Римляне сумели закрепиться на холмах, рядом с которыми расположились станом понтийцы.

— Пусть сидят там без воды и пищи, — сказал Митридат. — Помощи Мурене ждать неоткуда, он обречен.

В наступивших сумерках вся равнина покрылась множеством костров, озарив вечернее небо неким подобием мерцающего красноватого заката. Войско Митридата было гораздо многочисленнее римского. Вдобавок римляне были измотаны и пали духом.

— Где же Архелай? — злился Мурена, обходя караулы. — Неужели он не придет к нам на помощь?!

Один из сопровождавших Мурену военных трибунов мрачно заметил:

— Даже если Архелаю удалось собрать остатки фригийской конницы, ему вряд ли удастся пробиться к нам. Погляди, сколь огромно Митридатово войско! — И трибун кивнул в сторону огней, мерцающих в долине, подобно тысячам красновато-желтых светляков.

— Если уж Архелай не придет к нам на подмогу, то от Никомеда и подавно помощи не дождешься, — проворчал другой трибун. — Никомед боится Митридата пуще огня!

— Значит, нам суждено сложить здесь свои головы, — невесело подытожил третий трибун и негромко выругался.

— Ну, довольно каркать! — прикрикнул на военачальников Мурена, не склонный падать духом. — На рассвете будем пробиваться к Пессинунту. Вожди галатов должны нам помочь, ведь они наши союзники.

Несомненно, воля одного человека облеченного властью, бесстрашного, способна подвигнуть на подвиги людей не только израненных и уставших, но и малодушных. В тяжелейших обстоятельствах такой человек является не просто знаменем войска, он представляет последнюю надежду на спасение. Вот почему приказы, отдаваемые Муреной, беспрекословно выполнялись всеми — от трибуна до простого легионера, ибо действовать с таким хладнокровием против такого множества врагов мог только он — Луций Лициний Мурена.

С первыми лучами восходящего солнца римляне построились в боевой порядок и спустились с холмов на равнину. Понтийцы позволили им свободно пройти, расступившись в стороны. Создавалось впечатление, будто воины Митридата опасаются вступать в битву с врагом, которым движет смелость отчаяния. Но истинная причина крылась в ином: просто Митридат хотел, чтобы римляне ушли подальше от холмов, поскольку на равнине, не имея конницы, легионы Мурены станут легкой добычей для его огромного войска.

Мурена гнал своих легионеров скорым маршем, желая до наступления полуденной жары добраться хоть до какого-нибудь источника пресной воды. Понтийцы двигались следом, пыль, поднятая их полчищами, грозно клубилась вдалеке.

Постепенно конные отряды Митридата стали обходить растянувшуюся колонну римлян справа и слева. Вскоре римляне оказались в полном окружении. В полете стрелы от них впереди, сзади и по бокам двигались понтийские колесницы, сверкая наточенными косами, стройно скакала конница, тяжело шагала понтийская пехота. Все эти персы, пафлагонцы, каппадокийцы, халибы, моссинойки, тибарены, армяне, скифины, греки, таохи и отряды из других азиатских племен являли собой пестрое, но вместе с тем и устрашающее зрелище, ибо шли не как попало, а построившись отдельными колоннами, соблюдая интервалы.

Мурена и его военачальники дивились, глядя на такой порядок в войске презираемых ими варваров.

— Они что, намерены так провожать нас до самого Пессинунта? — насмешливо обратился к Мурене его ближайший помощник Авл Паконий.

Мурена не успел ответить.

Примчались разведчики и сообщили, что понтийцы преградили им путь.

Со всех сторон вдруг зазвучали хриплые медные трубы понтийцев, их боевые порядки сомкнулись, повернувшись лицом к врагу.

Римская колонна остановилась. Трибуны и центурионы с криками и бранью выстраивали усталых легионеров в большой четырехугольник.

Мурена, тревожно озираясь, искал глазами какую-нибудь возвышенность или лес, где можно было бы укрыться и хоть как-то ослабить подавляющий перевес противника. Как назло вокруг расстилалась ровная как стол равнина, пестреющая разноцветными щитами и воинскими значками отрядов Митридата.

Вот понтийские войска пришли в движение. Лучники подняли луки и выпустили в сторону воинов Мурены тучу стрел, которые со свистом рассекли воздух и обрушились на поднятые щиты римлян. Сражение началось…

Все виденное и слышанное Митридатом о доблести римлян в полной мере подтвердилось и в этой неравной битве, не получившей названия только потому, что поблизости не оказалось ни города, ни селения, ни даже маленькой речушки. Отразив натиск понтийской пехоты, римские легионы в конце концов были расстроены стремительной атакой колесниц. Остальное довершила конница, которую возглавил сам Митридат.

Всего две римские когорты сумели вырваться из этого страшного котла и, продолжая на ходу отбиваться от конников Сисины, ушли на северо-запад к синеющей вдали гряде гор. Вместе с ними ушел Мурена.

Восемь тысяч римлян пало в этой битве, тысяча была взята в плен.

Трибун Авл Паконий плакал горючими слезами, сидя над своей отрубленной в битве правой рукой. Сражаться левой он не мог, поскольку у него была перебита ключица. Рядом с трибуном один на другом лежат воины и центурионы из его легиона, целые груды мертвецов в римской одежде и доспехах.

На плачущего трибуна наткнулся кимвр Битойт. Он нес на плече римское знамя с серебряным орлом на древке.

Авл Паконий узнал знамя своего легиона по номеру на красном полотнище и в бессильной ярости зарыдал еще сильнее.

— О Беллона! Порази своей меткой стрелой этого гнусного варвара, схватившего своими грязными лапами римское знамя! — сквозь слезы взмолился несчастный трибун, не обращая внимания, что кимвр направляется к нему, перешагивая через мертвые тела.

— О чем рыдаешь, римлянин? — насмешливо обратился к Паконию Битойт, взирая на него с высоты своего роста. — Впрочем, тебе есть над чем рыдать сегодня!

И Битойт торжествующе расхохотался.

— Грязное животное! — в бешенстве прорычал Паконий, поднимаясь на ноги. — А ну брось знамя! Скотина! Мразь! Падаль!..

Он плюнул в Битойта, но промахнулся.

— Падаль — это ты, негодяй! — злобно обронил Битойт и мастерским ударом меча обезглавил римлянина.

* * *

Молва о победах Митридата, сколь блестящих, столь и решительных, быстро распространилась по всей Азии. Соседние правители поспешили выразить понтийскому царю свое дружелюбие, а его зять Тигран, царь Великой Армении, даже изъявил желание вместе с ним воевать против Рима. Послы парфянского царя и правителя Софены нашли Митридата в Каппадокии, где он воевал с Ариобарзаном, попутно изгоняя из каппадокийских крепостей гарнизоны Мурены.

В ознаменование своих побед Митридат по обычаю своих предков, царей-ахеменидов, задумал принести жертву светлому богу Митре на высокой горе в самой середине Каппадокии. Несколько дней подряд все понтийское войско рубило лес в предгорьях Тавра, заготовляя дрова для гигантского жертвенного костра. Еще несколько дней просушенные дрова и хворост на лошадях и мулах свозили к подножию горы, где, был раскинут военный стан Митридата.

К вершине горы была проложена широкая тропа. Туда после всех необходимых церемоний и молитв двинулась длинная процессия. Впереди с пением священных гимнов шли жрецы-маги в белых одеяниях и такого же цвета колпаках. За магами шел царь Митридат, неся на могучих плечах вязанку хвороста. Следом за царем шагали его военачальники и телохранители, все без оружия, с дровами на плече. Далее следовали вельможи из царского окружения и царские слуги, каждый нес на себе либо хворост, либо сухие поленья. За царской свитой поднималось в гору и все понтийское войско: многие тысячи людей из разных племен совершали эту изнурительную работу по переноске дров.

На вершине маги и их помощники складывают принесенный сушняк в огромный круг, в центре которого могли поместиться несколько тысяч человек. В основание идут тонкие сосновые бревна и самые толстые суковатые поленья, поверх складывают хворост. Затем опять кладут рядами дрова и выкорчеванные пни, на них снова наваливают хворост. Таким образом этот «слоеный пирог» поднимался все выше и выше, постепенно сужаясь кверху. Работа продолжалась в течение трех дней.

Наконец все заготовленные дрова и груды хвороста были подняты на гору, образовав на ее вершине конусообразную пирамиду высотой с высокую сосну и тысячу шагов в окружности. На самый верх этой пирамиды маги возложили молоко, мед, вино, масло и благовония.

Затем на равнине было устроено пиршество, куда помимо войска, царской свиты и прибывших к Митридату посольств сошлось немало народа из ближних и дальних каппадокийских селений и городов. По обычаю зороастрийцев в такой день нельзя никому отказывать в угощении. Было выпито море вина, съедено несколько тысяч медимнов хлеба, меда, сушеных фруктов и прочих запасов из царских хранилищ. Народ и войско славили Митридата и его щедрость.

На пиру в царском шатре было произнесено немало высокопарных и льстивых речей. Вельможи упражнялись в остроумии, стараясь развеселить Митридата, который был необычайно задумчив, почти ничего не ел и не пил. По правую руку от царя сидел его зять Тигран, который привел своему тестю две тысячи тяжеловооруженных всадников. Слева от царя восседал важный парфянский посол с огненно-рыжей бородой.

Музыканты несколько раз начинали играть задорные эллинские и протяжно-грустные персидские мелодии, но гости своим гамом и смехом всякий раз заглушали музыку. Всем хотелось говорить, шутить, смеяться… Благо поводов для веселья было предостаточно: Мурена бежал в Пергам, потеряв свое войско, галаты разбиты, Ариобарзан разбит… Никто из военачальников и царских советников, тем более чужеземные послы, не мог понять, что же печалит Митридата?!

А Митридат думал о Тирибазе и Сузамитре. Как жаль, что их нет с ним! Как жаль, что и Фрады тоже нет. Нет Аркафия и Диофанта… Насколько полнее и сладостнее была бы его радость от одержанных побед, если бы он мог разделить ее с ними! И как заглушить эту боль в сердце, что не дает ему спать и есть, отнимает у него все душевные силы?

— Царь! — прозвучал громкий голос из-за соседнего стола. — Сисина утверждает, что зимовать мы будем во Фригии, поскольку римляне готовы уступить нам эту страну без боя!

Митридат очнулся от задумчивости и взглянул на говорившего: это был Таксил. Разгоряченный вином Таксил широко улыбался, обнажив свои крепкие белые зубы.

— Что ты скажешь по этому поводу, царь?

В шатре водворилась тишина, смолкли говор и смех: гости в ожидании глядели на царя. Что он скажет?

Митридат постарался улыбнуться и взял со стола чашу с вином.

— Клянусь Митрой, друзья, Сисина читает мои мысли, — сказал он. — Конечно, лучше провести зиму во Фригии, дабы не обременять постоями и поборами дружественных нам каппадокийцев. К тому же из Фригии рукой подать до Пергама. Я пью за предстоящий поход на Пергам!

Шатер наполнился ликующими криками, зазвенели чаши и кубки: гости охотно выпили за будущий поход.

На другой день рано утром при огромном стечении народа жрецы подожгли деревянную пирамиду, источавшую смолистый запах сосны и ели. Ветер, гулявший по вершинам гор, быстро раздул пламя. Маги еще не спустились с горы, а у них над головой с гулом и треском уже устремился в самое небо огненный столб. Этот гигантский костер был виден на тысячи стадий вокруг, жар от него, разносимый ветром, ощутили толпы людей, собравшиеся в долине. Там же находился и Митридат.

Стоя на колеснице в окружении телохранителей, царь мысленно молился Митре о ниспослании ему удачи в предстоящих делах.

Слыша рядом восхищенные голоса своих воинов, взиравших на пламя, способное поразить любое воображение, Митридату хотелось верить, что этот жертвенный костер будет виден не только в Мазаке, Амасии и Пергаме, но и в Греции, куда доходили его войска. А может — Митридату хотелось этого больше всего! — это пламя, зажженное в честь его побед, увидят и в далеком Риме. Увидят и задумаются, стоит ли испытывать судьбу, бросая вызов победоносному владыке Понта!

КОММЕНТАРИИ

Поротников Виктор Петрович родился в 1963 г. на Урале. После окончания школы продолжил учебу на кафедре «Древняя история» в Петербургском университете им. М. В. Ломоносова. Одновременно посещал литобъединение начинающих авторов при Петербургском отделении Союза писателей.

Первый исторический роман «Василий Буслаев» вышел в издательстве «Терра» в 1998 году, следующий — «Святославичи» — в том же издательстве в 2000 г.

Исторический роман «Митридат» — новое произведение писателя. Печатается впервые.

… взмолился Ахурамазде… — Ахурамазда — верховное божество в иранской мифологии.

… божественные Ахуры… — Ахуры — в иранской мифологии класс божественных существ, боровшихся за упорядочение космоса, против хаоса, тьмы, зла.

… дух Фраваши… — Фраваши — в иранской мифологии олицетворение души.

…. парфяне… — иранское племя…. государство Селевкидов… — Селевкиды — царская династия, правившая в 312 — 64 гг. до н. э. на Ближнем и Среднем Востоке; основана Селевком I — полководцем Александра Македонского.

… диктовали свои условия Пергаму, Вифинии, Каппадокии и Понту. — Пергам — государство в 283–133 гг. до н. э. в северо-западной части Малой Азии. Вифиния — историческая область на северо-западе Малой Азии (на территории современной Турции). Около 700 г. до н. э. ее заселили фракийские племена вифинов. Каппадокия — историческая область в центре Малой Азии (на территории современной Турции); в середине 3–1 вв. до н. э. — самостоятельное царство, затем завоеванное Римом. Понт — эллинистическое государство в Малой Азии в 302 — 64 гг. до н. э. на южном берегу Черного моря.

… у Понта Эвксинского… — буквально — «гостеприимное море» (греч.), древнее название Черного моря.

… державы Ахеменидов. — Ахемениды — династия древнеперсидских царей в 558–330 гг. до н. э. Основатель — Кир II. Государство Ахеменидов, включавшее большинство стран Ближнего и Среднего Востока, достигло наибольшего расцвета при Дарий I и прекратило свое существование в результате завоевания его Александром Македонским.

… диадохи… — полководцы Александра Македонского, боровшиеся за власть после его смерти.

… с палубы… триеры. — Триера — древнегреческое судно с тремя ярусами весел.

… в гинекее… — Гинекей — женская половина в греческом доме.

… Саошьянт… — в иранской мифологии — мессия, грядущий спаситель мира.

… до Геллеспонта? — Геллеспонт — древнегреческое название пролива Дарданеллы (между Европой и Азией).

… пафлагонцев… — Пафлагонцы — народность, жившая в Пафлагонии — государстве в Малой Азии на побережье Черного Моря.

… греческих гоплитов… — Гоплиты — воины древнегреческой тяжеловооруженной пехоты.

… кратерах… — Кратер — древнегреческий сосуд для смешивания вина с водой — большая глубокая чаша на ножке с двумя ручками.

… пеплоса… — Пеплос — греческая женская одежда, в основном из шерсти, заколотая на плечах, справа открытая, с поясом.

… строку из «Медеи»… — «Медея» — трагедия древнегреческого поэта-драматурга Еврипида (ок. 480 г. до н. э. — 406 г. до н. э.).

… клянусь Гелиосом! — Гелиос — в греческой мифологии бог Солнца.

… хитон… — нижняя одежда древних греков. Льняная или шерстяная рубаха, чаще без рукавов; подпоясывался с напуском.

… гиматий… — верхняя одежда в форме плаща для мужчин и женщин.

… династии Птолемеев… — Птолемеи (Лагиды) — царская династия в эллинистическом Египте в 305 — 30 гг. до н. э… Основана Птолемеем I (сыном Лага) — полководцем Александра Македонского.

…. богиня Ма! — Ма — малоазийская богиня; мать богов.

… Софокл или Эсхил? — Софокл и Эсхил — великие античные драматурги, творившие в V веке до н. э.

… с мегароном. — Мегарон — тип древнейшего греческого жилища: прямоугольный зал с очагом и входным портиком.

… Ойкумена? — Ойкуменой древние называли весь обитаемый мир.

… в широкую столу… — Стола — женская одежда у римлян — широкое платье-рубаха.

… под грохот тимпанов… — Тимпан — музыкальный инструмент типа маленькой ручной литавры, барабана, иногда бубна в древнем Средиземноморье.

… менад… — Менады — в греческой мифологии спутницы бога Диониса.

… с ойнохоей… — Ойнохоя — древнегреческий глиняный или металлический кувшин для вина с венчиком горла в виде трилистника, часто расписной.

… греческим хилиархам… — Хилиарх — начальник греческого военного отряда в 1000 человек.

… клянусь Митрой! — Митра — древнеиранский бог Солнца и правды.

… назначил тебя аспаэштаром… — Аспаэштар — начальник конницы.

… в кузнице Гефеста! — Гефест — в греческой мифологии бог огня, покровитель кузнечного ремесла.

… Геродот… — древнегреческий историк, прозванный «отцом истории».

… Фукидида… — Фукидид — древнегреческий историк.

Дельфийский оракул… — Оракул — место, обыкновенно в святилище, где получали ответ божества на заданный вопрос, а также само прорицание божества. Оракулы давались в различных формах: при помощи жребия, знамений, снов, в форме изречений. Дельфийский оракул находился в городе Дельфы.

… в короткой эксомиде… — Эксомида — короткий хитон с застежкой на левом плече.

… серебряный обол… — медная, серебряная, бронзовая монета в Древней Греции и Византии.

… увенчала ей голову кулахом… — Кулах — венец, символ царского достоинства.

…. колхи… — общее название древнегрузинских земледельческих племен в Закавказье.

… Ангро-Манью! — дух зла в иранской мифологии.

… сотен сарисс… — Сарисса — длинное македонское копье.

Арэдви-Сура… — в иранской мифологии — олицетворение мифической реки, очищающей от всего дурного.

… хварэна! — божественная благодать в иранской мифологии.

… Арта… — мировая справедливость и правопорядок в иранской мифологии.

…. золотую пектораль. — Пектораль — металлическое украшение, облегающее шею, грудь и плечи.

… Палею… — Папей — верховный бог скифинов.

… полученному Зороастром… — Зороастр — пророк и реформатор древнеиранской религии, получившей название зороастризм.

… рыжеволосого фрурарха… — Фрурарх — начальник стражи.

… диеры… — Диера — древнегреческое судно с двумя рядами весел…. гориты… — футляры для лука.

… Митридату Евпатору!.. — Евпатор означает «имеющий благородного отца».

… квадриги… — античные двухколесные колесницы, запряженные четверкой лошадей в один ряд; возница управлял стоя.

… Фаэтон! — в греческой мифологии сын бога солнца Гелиоса, любивший кататься на солнечной колеснице.

… в земли… синдов… — Синды? — племя на Таманском полуострове и на северо-восточном побережье Черного моря.

… до самой Меотиды. — Меотида — Азовское море.

… гетов… — Геты — фракийские племена, жившие по Нижнему Дунаю.

… ритоны… — сосуды для питья (из глины, металла или рога) в виде рога животного. Часто завершался скульптурой и украшался рельефами.

… великому Киру… — КирII Великий (?–530 г. до н. э.) — первый царь государства Ахеменидов. Завоевал Мидию, Лидию, греческие города в Малой Азии, значительную часть Средней Азии, покорил Вавилон и Месопотамию.

… в Мелитене… — Мелитена — область в Каппадокии.

… фиска. — Фиск — государственная казна.

… подобно Ариадне. — Ариадна — в греческой мифологии дочь критского царя Миноса. Помогла афинскому герою Тесею, убившему Минотавра, выйти из лабиринта, снабдив его смотанной в клубок нитью, конец которой был закреплен при входе («нить Ариадны»).

…. Апам-Напату… — Апам-Напат — в иранской мифологии «сын вод», бог клятв.

… тысячу талантов серебром… — Талант — весовая и денежная единица древности: 26 кг или 6000 серебряных монет.

… об искусстве глиптики… — Глиптика — искусство резьбы на драгоценных или полудрагоценных камнях.

…. присущих Мегере. — Мегера — в греческой мифологии одна из эриний, дев мщения; олицетворение злобы, гнева и мстительности.

…. Столпов Геракла. — Столпы Геракла — Гибралтарский пролив…. из среды популяров и римских всадников… — Популяры — идейно-политическое течение в Римской республике (кон. 2–1 вв. до н. э.), отражавшее интересы плебса, в основном сельского. Всадники — в ряде античных государств наряду с аристократией привилегированное сословие с высоким имущественным цензом: к всадникам принадлежали землевладельцы, военные, ростовщики, крупные торговцы и др.

…. Гирканское море — Каспийское море…. к Оксианскому озеру… — Аральскому морю.

… массагеты… — собирательное название кочевых племен Закаспия и Приаралья.

…. иберов и албанов… — Албаны — племя, жившее в Восточном Закавказье в 4–3 вв. до н. э. — 1 в. н. э. Иберы — восточно-грузинские племена, жившие на территории Иберии. Явились основой формирования грузинского народа.

…. в… гидрию… — Гидрия — древнегреческий глиняный, часто расписной сосуд для воды; круглой формы с двумя горизонтальными и одной вертикальной ручкой.

…. до Капитолия… — на Капитолийском холме заседал римский сенат.

… публиканов… — Публиканы — в Древнем Риме лица, получавшие с торгов на откуп государственное имущество (земли, рудники и др.), а также государственные налоги, подряды на общественные постройки и др.

… группа диктериад. — Диктериада — проститутка.

…. оптиматами… — Оптиматы — идейно-политическое течение в Римской республике (конец 2–1 вв. до н. э.), отражавшее интересы нобилетета и противостоявшее популярам.

…. эриний. — Эриннии — в греческой мифологии богини мщения, обитающие в подземном царстве.

…. Великой Фригии. Фригия — страна в центре Малой Азии. Из Ионии… — Иония — область на западном побережье Малой Азии.

… на агоре. — Агора — у древних греков площадь (по сторонам площади находились храмы, государственные учреждения, портики с торговыми лавками), где происходило народное собрание.

… келевстов… — Келевст — человек, командующий гребцами на судне…. проратов… — Прорат — помощник кормчего.

Пропретор Киликии… — Пропретор — наместник провинции. Киликия — в древности область на юго-востоке Малой Азии, на территории которой в 12— 6 вв. до н. э. существовали независимые царства.

в Мисию… — Миссия — область на северо-западе Малой Азии.

… решения комиций… — Комиции — в Древнем Риме народное собрание, избиравшее должностных лиц, принимавшее законы, решавшее вопросы войны и мира.

… один из легатов… — Легат — в Древнем Риме назначавшийся сенатом посол или уполномоченный.

… в Писидию и Памфилию. — Писидия — горная страна на юге Малой Азии; граничит с Киликией. Памфилия — в древности область на юге Малой Азии. Входила в состав царств Ахеменидов, Александра Македонского Птолемеев, Селевкидов, Пергама, вместе с которыми после 133 г. до н. э. стала владением Рима.

… фракийских пелтастов — Пелтасты — вид древнегреческой пехоты, сочетавший качества тяжелой и легкой пехоты. Оружие — дротики и короткие мечи, защитное вооружение — шлем, панцирь, легкий кожаный щит — пелта (отсюда название).

…. контуберналов. — Контубернал — адъютант.

… у претория… — Преторий — возвышение, на котором стояла палатка полководца.

…. приказывая центурионам… — Центурион — сотник в римском войске.

…. в Эфесе и Милете… — главные города Ионии…. до Ликии. — Линия — г. в древности страна на юге Малой Азии, населенная ликийцами.

… ликторов… — Ликторы — в Древнем Риме служители, сопровождавшие и охранявшие высших магистратов.

…. похож на… лернейскую гидру… — в греческой мифологии гигантская девятиголовая змея, обитавшая в Греции на Лернейских болотах. Геракл отрубил ей головы, а так как на месте каждой срубленной головы вырастали две новые, Иолай, друг Геракла, прижигал шеи гидры огнем.

…. на палубе пентеры… — Пентера — римское военное судно, оснащенное абордажными приспособлениями и катапультами.

… эпарх! — Эпарх — градоначальник.

Атталиды… — династия правителей Пергама в 283–133 гг. до н. э…. и Карий. — Кария — юго-западная область Малой Азии.

…. граждане Митилены… — Митилена — главный город острова Лесбос.

… Фивы… — главный город Беотии…. Халкиду… — главный город на острове Евбея.

…. женой Ареса… — Арес — бог войны у древних греков.

…. значки когорт и манипулов… — Когорта — в Древнем Риме подразделение легиона в 360–600 человек (легион состоял из 10 когорт). Манипула — подразделение римского легиона в 60 — 120 человек, входило в когорту.

… объявил о проскинесисе… — Проскинесис — обряд, по которому вельможи отдавали царю земной поклон и получали царский поцелуй; с него начиналась любая дворцовая церемония.

… аконтисты… — метатели дротиков.

… струны дутаров… — Дутар — щипковый музыкальный инструмент типа лютни.

… чанги и дойры… — Чанг — иранская древняя угловая арфа. Дойра — ударный инструмент типа бубна.

…. дальше Троады. — Троада — полуостров на северо-западе Малой Азии.

… отряды велитов. — Велиты — легкая пехота в составе римского легиона в 4–3 вв. до н. э. Вооружение — лук, праща, дротик. Защитного вооружения не имели.

…. римские букцины. — Букцины — сигнальные горны.

…. Сарды… — столица Лидии. Лидия — область на западе Малой Азии, граничит с Ионией.

…. богатый трапезит… — меняла в Древней Греции.

…. в виде зиккурата. — Зиккурат — в архитектуре Древней Месопотамии культовая башня. Зиккураты имели 3–7 ярусов из кирпича-сырца, соединявшихся лестницами и пандусами.

…. военных трибунов… — Военный трибун в римской армии — начальник легиона.

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

132 г. до н. э. — родился понтийский царь Митридат VI Евпатор.

120 г. до н. э. — умер отец Митридата VI — Митридат V Эвергет. Наследник, опасаясь за свою жизнь, вынужден бежать и скрываться несколько лет в горах.

113 г. до н. э. — Митридат возвращается в столицу и начинает царствовать. ИЗ-88 гт. до н. э. — Митридат ведет непрерывные мелкие войны; подчиняет Колхиду и Херсонес Таврический, северные скифские народы, Каппадокию и Вифинию.

88 г. до н. э. — римский ставленник Никомед III нападает на Понтийскую область. Митридат начинает первую антиримскую войну. Римские полководцы были разбиты и бежали; почти вся Малая Азия примкнула к Митридату.

86 — 85 гг. до н. э. — полное поражение полководцев Митридата Архелая и Дорилая в Греции.

84 г. до н. э. — Митридат вынужден заключить мир с Римом на унизительных условиях.

82 г. до н. э. — Митридат нарушает мирный договор и начинает вторую войну с Римом, ему удается вытеснить римского легата Мурену из пределов своего царства.

82 — 74 гг. до н. э. — Митридат деятельно готовится к новой войне с римлянами, пользуясь междоусобными распрями в Риме.

74 г. до н. э. — Митридат начинает третью войну с Римом, завоевывает Вифинию и Халкедон.

73 г. до н. э. — римский консул Лициний Лукулл нанес Митридату страшное поражение, флот Митридата был уничтожен, Лукулл завоевал множество городов в царстве Митридата, разбил его еще раз при Кибире. Митридат вынужден искать убежища у своего зятя Тиграна в Армении.

69 г. до н. э. — Лукулл вступил в Армению и разбил Тиграна при Тигранокерте, а затем на реке Арзании.

68 — 66 гг. до н. э. — Лукулл был вынужден прекратить свое победоносное шествие, так как его солдаты взбунтовались. Он повернул назад и дал возможность Митридату снова завладеть своим царством.

66 г. до н. э. — Помпеи (назначенный вместо Лукулла главнокомандующим римскими войсками) одерживает блестящую победу над Митридатом у Евфрата. Митридат снова вынужден бежать в Босфорское царство. Против Митридата вспыхивает восстание во главе с его собственным сыном Фарнаком.

63 г. до н. э. — всеми покинутый понтийский царь погибает, бросившись на меч, после тщетных попыток отравиться ядом.

Content

Виктор Петрович Поротников
Митридат

Виктор Поротников МИТРИДАТ ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая. ЦАРИЦА ЛАОДИКА

Глава вторая. В ГОРАХ ПАРИАДРА

Глава третья. МАТЬ И СЫН

Глава четвертая. ОБЫЧАЙ

Глава пятая. СЕСТРЫ

Глава шестая. МЛАДШИЙ СЫН

Глава седьмая. АНТИОХА

Глава восьмая. ВАКХИЧЕСКАЯ НОЧЬ

Глава девятая. ПОХОД НА АМАСИЮ

Глава десятая. ЦАРЬ ЭДИП

Глава одиннадцатая. ПРИЧУДЫ ЖЕНСКОЙ СТРАСТИ

Глава двенадцатая. СМОТР

Глава тринадцатая. МАНЕС

Глава четырнадцатая. ПИСЬМО ЦАРИЦЫ

Глава пятнадцатая. ЛЮБИМЕЦ АНАХИТЫ

Глава шестнадцатая. СКИТАНИЯ

Глава семнадцатая. СМЕРТЬ ГИСТАНА

Глава восемнадцатая. ВРЕМЯ ПЕРЕМЕН

Глава девятнадцатая. КРОВАВЫЙ ПИР

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая. СМЕРТЬ АНТИОХИ

Глава вторая. РОКСАНА

Глава третья. НИСА

Глава четвертая. ГНЕВ ДИОНИСА

Глава пятая. ПОЦЕЛУЙ АРИАРАТА

Глава шестая. ПЕРЕХВАЧЕННЫЕ ПИСЬМА

Глава седьмая. ТОРЖЕСТВО РОКСАНЫ

Глава восьмая. РОДСТВЕННАЯ БЕСЕДА

Глава девятая. РИМСКОЕ ПОСОЛЬСТВО

Глава десятая. СМЕРТЬ ДИОФАНТА

Глава одиннадцатая. МИР ИЛИ ВОИНА?

Глава двенадцатая. ГАЙ МАРИЙ

Глава тринадцатая. ГИПСИКРАТИЯ

Глава четырнадцатая. МАХАР

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая. МОНИМА

Глава вторая. СЛУХИ ИЗ ИТАЛИИ

Глава третья. ПОСОЛ МИТРИДАТА

Глава четвертая. БИТВА У РЕКИ АМНИЙ

Глава пятая. БЕГСТВО МАНИЯ АКВИЛИЯ

Глава шестая. СОВЕТ ТИРИБАЗА

Глава седьмая. СТРАТОНИКА

Глава восьмая. НЕДОБРЫЕ ЗНАМЕНИЯ

Глава девятая. ВЕСТИ ИЗ ЭЛЛАДЫ

Глава десятая. КОВАРНЫЕ ГАЛАТЫ

Глава одиннадцатая. ФИМБРИЯ

Глава двенадцатая. СУЛЛА

Глава тринадцатая. АРХЕЛАИ

Глава четырнадцатая. МИТРИДАТ МЛАДШИЙ

Глава пятнадцатая. МУРЕНА

КОММЕНТАРИИ

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА