Вячеслав Миронов

Война 2017. Мы не Рабы!

Глава 1

В комнате за столом сидел старик. Сложно было сказать, сколько же ему лет. То ли пятьдесят, а то ли и все семьдесят.

Кожа на лице была задублена морозами и ветрами, прорезана немногими, но глубокими морщинами.

Волосы были подстрижены на армейский манер — ежиком. И волосы были с проседью. Только проседь эта была не белого, а скорее стального цвета. Гордая посадка головы, разворот плеч и привычка держать спину прямо выдавала в нем бывшего военного. Старик посасывал почти потухшую трубку и читал газету, рядом лежали очки, но он их не надевал.

Одет он был в просторный спортивный костюм, скорее не для занятий спортом, а как домашняя одежда.

Он отложил газету, улыбнулся чему-то и разжег трубку. Выпустил несколько ароматных, пахнущих черносливом и вишней клубов дыма в потолок.

Отворилась дверь, и вошел юноша. Старик отложил трубку, поднялся и протянул руки навстречу подростку лет шестнадцати.

— Здравствуй дедушка!

— Здорово, наследник! — дед легко встал, подошел к внуку и они обнялись, похлопывая друг другу по плечам.

Внук был под стать деду. Высокий, жилистый, взгляд также был открытый.

— А где мама, папа? Ты, почему один? Со светлым праздником Победы тебя — 9 Мая. Вчера был.

— И тебя дед, с Днем Победы! А, родители! А! — внук неопределенно махнул рукой в сторону двери, они там дядю Лешу встретили!

Потом подросток внимательно посмотрел на деда и спросил:

— Дядя Леша и папа говорят, что ты герой. Расскажи, как воевал — потом посмотрел в пол, вскинул голову, посмотрел в глаза деду и серьезно спросил — А ты людей убивал на войне?

— Нет — дед улыбнулся — Я — не герой. Я просто офицер — потом помолчал — Людей — не убивал. Убивал врагов. А они для меня не люди, а оккупанты. Как… — дед щелкнул пальцами, пока подыскивал приемлемое словосочетание — Гиены, шакалы вонючие, жабы. Не люди они для меня.

— Расскажи!

— Ну, давай, расскажу. Если станет неинтересно, то мне скажи, я замолчу. Договорились?

— Хорошо!

— Чай будешь?

— А конфеты есть? Ну, если, конечно, пива нет — внук внимательно рассматривал деда, пытаясь рассмотреть в нем героя, но как-то не находил.

— Пива! — передразнил дед внука — Не посмотрю, что родителей перерос, возьму ремень, и вдоль хребта пройдусь! С пива будешь писать криво!

— Дед, я пошутил! — внук покрылся красными пятнами, поняв, что шутка не удалась.

— Ешь конфеты. Сиди и слушай! — дед налил внуку чаю, сам же вернулся к своей трубке. Стараясь не дымить в сторону внука, начал свой рассказ.

Дело это было давно. Очень давно, особенно в твоем понимании, около двадцати лет назад, тебя тогда даже в проекте не было.

Я тогда служил начальником штаба ракетной дивизии стратегического назначения.

Армию тогдашний министр обороны успешно развалил. Талант у этого гражданина был отменный. Всех кто более менее воевал, за исключением «карманного» конфликта в Грузии, он разогнал.

Войска сокращал по-черному. Дивизии резал до бригад.

— Знаешь, внук, чем отличается дивизия от бригады?

— Не-а, дед, не знаю. — внук честно сознался.

— И чему вас там в школе учат современной?! Дивизия может решать стратегические задачи, а бригада — тактические. Улавливаешь разницу? Чтобы решить стратегическую задачу нужно, минимум, две бригады. Там два командира, между ними нет боевого слаживания. Один другого будет всегда пытаться загнобить. Онанизмическое времечко было. Блядское время. Слава Богу, минуло оно! — старик перекрестился на образа, что стояли неприметно в красном углу комнаты.

В России творилось невероятное, казалось, что она прекратила свое существование.

Во-первых, нефть подорожала в мире. Мировой кризис. Все производство вроде как остановилось, а машины ездить должны. Цена дошла астрономического значения — до 350 долларов за баррель. Во-вторых, это получилось из-за того, что оказалось, нефть на Ближнем Востоке закончилась. Знали, что она кончится, но не так быстро. Думали, что еще лет на сто хватит. А вот так получилось. Осталась нефть в России, Норвегии, да, Венесуэле. Да, в Арктике, на хребте Ломоносова. Там из-за этого хребта такой сыр-бор разгорелся… Ну, Венесуэлу быстро США прибрали к рукам, Норвегия давно под Штаты «легла». Из-за Арктики шум разгорелся нешуточный. Все, кто имел серные территории, заявили, что это их нефть.

Да, в России не все спокойно было. Сначала цены на бензин стали выше мировых. Потом запретили машины с правым рулем, и тогда от Дальнего Востока до Урала поднялся народ. Громил всю власть, поджигал все правительственные учреждение. А некоторых чиновников толпа даже убила. Работы не было. Все стояло. Работы не было. Никто никому не платил.

И перекрыла толпа поставки газа и нефти из Сибири в Европу. И стали требовать создать Сибирскую республику, и отделится от России. А т. к. нет нефти, газа, то и бюджета нет. Нечем платить пенсии, зарплаты военным, учителям. Тогда поднялись уже пенсионеры. Они тоже громили все и вся. Поначалу бросили милиционеров разгонять демонстрации стариков и старух, но они отказались, им тоже около года деньги не платили. Короче, полная вакханалия. Коллапс, смерть. Много чего еще было, всего-то и не упомнишь, но можешь поднять архивные газеты того времени, сам все прочтешь.

Продукты стали стоить так, что нормальное питание стало невозможно. Промышленность почти остановилась. Натуральный обмен был.

И вот, тогда в ООН США подняли вопрос об оказании помощи России, чтобы не произошло гуманитарной катастрофы, а на самом деле им нефть русская нужна была.

Для этого ввели войска Коалиции в Россию. И правители России согласились. Потому что без помощи иностранной быстро бы им свернули шею. А так они остались у власти еще на несколько лет в обмен на лояльность к оккупантам.

В первую очередь были взяты под охрану ядерные объекты. Естественно нефтяные скважины, газовые месторождения, трубопроводы, электростанции, связь, транспортные артерии.

Все, что касалось энергетики и вооруженных сил, то это были американцы и англичане. Все остальные — менее значимые, но очень лакомые куски от тела России.

Литва, Латвия, Эстония под видом миротворцев быстро оккупировали Калининградскую, Ленинградскую, Псковские области. Японцы — Курилы, Сахалин, Камчатку и Владивосток с Находкой.

Китайцы — двухсоткилометровую зону от своей границы. А дальше — вечная мерзлота. Турция — Краснодарский край.

Ну, а весь Кавказ, с помощью американцев, взорвался. Там строился Халифат. От Афганистана, Пакистана до Поволжья — все это должно было стать одной исламской республикой. Но там много было противоречий, много течений, и они воевали между собой. Уничтожили всех не согласных с их верой.

А так как у нас в дивизии ракеты были оснащены ядерными боеголовками, то и нашу часть тоже взяли под контроль. Для этого приехала делегация из Министерства обороны, и нам было строго указано, не дергаться и выполнять указания американцев.

Командир дивизии застрелился на глазах у американцев и тех, кто приехал из министерства обороны.

Заместитель командира дивизии открыл огонь из табельного пистолета, убил полковника американского. Его расстреляли американцы. На месте. В порядке самообороны, и чтобы другим не повадно было в американских полковников стрелять.

Ну, следующим по штатному расписанию был я. Я отказался подписать бумаги. Это бы означало, что даже доступ на территорию части осуществлялся бы по разрешению американцев. Я не говорю уже про то, что обязан был передать ракеты, те боеголовки, что временно хранились в ракетно-технической базе американцам. Много чего еще я должен был подписать. Это равнозначно было капитуляции. Но я же офицер! Командир, а не кусок гудрона!

На меня орали и те, кто приехал из министерства и американцы, потрясая какими-то бумагами, мол, межправительственное соглашение. Плевать я хотел на все эти соглашения. Подтереться только ими в нужнике.

Грозили мне судом, увольнением. Я вызвал караул, потом вызвал всех офицеров и поставил задачу взять под охрану все не только объекты, но и подступы и к ним.

Чуть не поубивали друг друга. Наши бойцы заняли быстро заранее подготовленные позиции, американцы чуть позже подошли…

У каждого свой приказ.

Наши начали стрелять, америкосы — в ответ. Благо, что никого не зацепили. Американцы отступили. И оборудовали позиции недалеко. Американцы боятся открытого боестолкновения. Предпочитают воевать дистанционно, с помощью авиации, артиллерии.

По засекреченной связи, у военных она называется ЗАС, из штаба армии, из Москвы мне грозили всеми карами, вплоть до расстрела. Мол, я накаляю обстановку в мире. Что мне весь мир? Я присягу не всему миру давал, а России! Я — командир в своей дивизии и весь мир держу под прицелом ядерной кнопки.

Созвонился с другими дивизиями, там была такая же ситуация. Не пустили военные американцев к ядерному щиту Родины.

В Йошкар-Олинской дивизии, убили трех американцев, а командира полка из Москвы, что прибыл, для того чтобы принять дивизию под свое командование — взяли под арест. Офицерам из министерства обороны набили морду и сорвали с них полковничьи погона, посчитав, что они недостойны, носить звание русского офицера. М-да, были дела.

Старик выпустил струю дыма в потолок, предаваясь воспоминаниям.

Но американцам удалось взять под контроль главный штаб РВСН. И без команды на старт было бы сложно запустить ракеты. Они и так были нацелены на цель «0-0-0» — на Северный полюс.

Но все равно были у нас и иные маршруты запуска ракет — это американские города, их военные базы. А также были коды запуска для «акции возмездия», допустим, что в результате ядерного удара погиб бы генеральный штаб, и не поступает команды на запуск, тогда самостоятельно, автономно от других, командир принимает решение и вводит коды для запуска ракет, мстит за свою Родину.

Или еще того хуже, что погибли и те, кто должен был запустить ракеты, то тогда вылетают ракеты и летят через всю страну и передают коды на запуск самим ракетам, и те уже стартуют, летят к целям, чтобы отомстить. Для нас, русских, ракеты — это оружие возмездия, оружие обороны, а не нападения.

Мне поступил приказ, что я должен американцам передать коды запуска ракет и маршруты. Вот это уже было совсем плохо. Ракеты тогда становились просто «изделиями», а не грозным оружием.

Я спрятал коды и маршруты. Сидел в своем кабинете. Постелил на стол газету, достал бутылку водки, открыл банку армейской тушенки, ломоть черного хлеба, почистил головку чеснока и положил рядом с собой заряженный табельный пистолет.

Для себя решил, что выпью для храбрости и пущу пулю в висок. Потому что мне тогда казалось, что кончилась Великая Россия, нет больше страны, нет больше будущего. Если свои же командиры отдают приказ на капитуляцию. А я как офицер, не имею права сдавать своих подчиненных, но и приказ, тоже, вроде, как исполнить не могу. Поэтому мое самоубийство должно было стать уже десятым в части. Почти каждый день кто-то стрелялся. Не только офицеры или прапорщики, но и солдаты. Не могли понять, как это так все повернулось, что мы сдаемся, что нас сдают в плен наши командиры. Так не должно быть! Должен быть бой, а не сдача в плен! Пусть последний, кровавый, но не капитуляция! Не плен! А бой!

Я налил полный стакан водки с «горкой», это когда водка линзой, бугром становится над стаканом. Так наливают, когда обмывают звание офицерское. Кидают звездочку в стакан, и водку льют, не должен офицер пролить ни капли. Не должен. Точно также как не должен сдаваться в плен без боя. Если он офицер, конечно, а не перхоть подшкурная.

Также и я, налил себе полный, до краев стакан, и медленно, вытягивая губы трубочкой, потянулся к нему, поднося ко рту. Выпил. Ни капли не пролил. Есть опыт, недаром же до полковника дослужился!

Ножом выковырял большой кусок тушенки с застывшим желе. Положил на горбушку хлеба, закусил, съел пару зубков чеснока. Вытер руки о газету. Взял пистолет в руки. Вытащил обойму, еще раз посмотрел, как тускло отсвечивают свет смазанные маслом патроны, какой же тупой конец у пули! Был бы поострее, например, как у автомата, так, наверное, не так больно входило бы!

Обойму до щелчка вогнал в рукоять пистолета, передернул затвор, приставил пистолет к виску. Зажмурился. «Вот и я, Господи!» — только успел я подумать, как в дверь постучали. Это было так неожиданно! Я вздрогнул. Пот побежал по всему телу. Положил пистолет на стол, и прикрыл газетой скудную закуску и пистолет. Бутылку и стакан опустил на пол.

Продирая сухое горло я просипел:

— Входите.

Вошел часовой. Возле дверей офицеров штаба я выставил часовых, так… На всякий случай.

— Товарищ полковник! К вам майор американской армии.

— Зови. — я махнул рукой.

Принесла же нелегкая оккупанта не вовремя! По-человечьи уже и застрелиться не дают! Суки!

Вошел американский майор. Он был метис. Фамилия у него была Данилофф. Кто-то из русских давно сбежал в Штаты, там поменял фамилию. Довольно сносно Майк Данилофф говорил по-русски. Начальник особого отдела полковник Миненко сказал, что сей фрукт из РУМО — разведывательного управления министерства обороны. Мне, какая хрен разница, откуда он, хоть из ЦРУ, все они для меня враги — офицеры оккупационной армии.

За его спиной маячил американский пехотинец, в бронежилете, в каске, И охота им такую тяжесть таскать на себе!

Майор лихо вскинул руку к козырьку.

— Майор Данилофф.

— Чего надо? — буду я перед всякой сволочью в струнку вытягиваться.

— Я присяду? — он не дожидаясь ответа, видя мое дурное расположение духа, сам отодвинул стул, снял кепи и уселся.

Я достал из портсигара сигарету и закурил. Майор помахал брезгливо рукой перед лицом.

— Вам должны были приказать, — начал он — что вы должны мне передать коды запуска и маршруты ракет. Я прибыл за ними.

— А шкурку тебе на воротник не надо, майор?

— Не понял. Какую шкурку? Вы что-то продаете?

— Шкурку от члена на воротник, не надо? Я, майор, Родиной не торгую.

— Что вы себе позволяете?! — он начинал злиться — Я — боевой офицер американской армии! И здесь я нахожусь согласно международного соглашения, по согласованию с вашим правительством!

— Срать я хотел на твое соглашение, вместе с двумя правительствами. И на тебя, майор, я тоже срать хотел. Понял? — я начинал закипать.

Мысль о самоубийстве сменилась одной, что, если я грохну этого майора, то меня все равно убьют. А так — я не попаду в ад, потому что не стану самоубийцей. Да, плевать в ад или в рай. Я не особо-то верующий. А то, что убью одну ненавистную рожу — это уже будет хорошо! Мне лично хорошо будет. Хоть перед смертью, но хорошо!

— Коды! — он протянул руку.

— На! — я схватил пистолет и выстрелил ему в лицо.

Казалось, что все это происходило медленно. Мне даже, хотя, все это чушь, но как пуля из ствола медленно вылетела, вращаясь вокруг своей оси, ме-е-е-ед-ле-е-е-нно вошла ему точно между глаз, там, где нос стыкуется с черепом. И вышла из затылка, Что-то еще вышло у майора из затылка. Что-то непонятное. Там было и красное, черное, белое. Непонятно. Пуля пробила филенчатую дверь, и за ней раздался грохот падающего тела.

Я толком не понял, что произошло, как меня пронзила мысль: «Своего часового убил!» Сынок! Боец! Я не хотел!!!

На ватных ногах я пошел к двери, перешагнул через тело майора. Навстречу открылась дверь.

— Товарищ полковник! Вы что? — юный боец — часовой живой-здоровый смотрел на меня, потом перевел взгляд на еще дымящийся пистолет.

— Живой! — слава тебе, Господи! — я перекрестился пистолетом.

Было видно, как в коридоре лежит тело американского пехотинца, в шее у него было видно входное отверстие.

«Прямо в шейные позвонки! Как так получилось?» — вяло подумал я. Мы оба стояли и смотрели на тело бойца американской армии.

В коридоре послышались шаги.

* * *

Я был готов к бою, поднял пистолет на уровне глаз, часовой также сдернул с плеча автомат, снял с предохранителя, передернул затвор.

Из-за угла показался начальник особого, тьфу, отдела военной контрразведки полковник Миненко Иван Николаевич.

Он увидел нацеленное на него оружие. Поднял кисти рук, показывая, что не вооружен.

— Тихо, тихо. — посмотрел на убитого американца. — Кто его приложил?

— Я. — сказал я опуская оружие.

— Ну, и чего стоите? Затаскивай его в кабинет! А ты боец — быстро за шваброй и в туалет! Кровь смыть! Автомат оставь! И запомни! Ты ничего не видел. Пошел отлить. Нарушение Устава караульной службы — еще не есть смертная казнь!

Втроем мы, кряхтя, затащили обмякшее тело в мой кабинет, опустили на пол.

— Опаньки! — Миненко аж присвистнул от удивления, увидев тело Данилоффа на полу — Ни фига себе. Прямо ледовое побоище. И этого ты тоже? — он с видом знатока рассматривал входное отверстие на лице у покойного майора.

Повернул голову покойного майора. Покачивал головой с видом знатока.

— Я — уныло кивнул — Одной пулей обоих. Когда тело за дверь грохнулось, думал, что своего убил.

— Понятно. — Миненко подошел к моему столу, приподнял газету — А что пьешь один?

— Да, я это… Хотел застрелиться, так, вот помешал — я кивнул на убитого майора.

— Стреляться-то не передумал? А то можешь не тратить свои патроны, думаю. Что америкосы тебя сами расстреляют. Сэкономишь или Штатам или Родине патрон. Нет. Не патрон. Два.

— Второй для контрольного выстрела?

— Соображаешь, полковник!

Нужно сказать, что никогда не было понятно, когда Миненко говорит серьезно, а когда шутит. Он всегда улыбался открытой, в тридцать два зуба — голливудской улыбкой. Вот и сейчас было совершенно непонятно всерьез он или в шутку.

Был он высок, около 185 сантиметров, любитель волейбола. Гибкий, хлесткий как плетка. Его удар никакой блок не может спасти. Всегда он пробивал. Волосы у него были несколько длиннее, чем принято у военных. Светлые. Слегка вьющиеся. Знаю точно, что многие женщины в дивизии по нему вздыхали. По их меркам — красавец.

Но пользовался он своей красотой или нет — не знаю. Знаю лишь, что он и его подчиненные знали о многих вещах в дивизии, и многим кровь попортили, но его все знали, боялись, и поэтому уважали.

— Ну, что, Николай Владимирович, будешь сражаться или сдаваться пойдешь? Или стреляться? У тебя три пути. Богатый ты мужик, доложу я тебе! У многих один путь. У тебя целый три — выбирай! — он смотрел пытливо, при этом улыбался.

Я молчал. Думал.

Миненко тем временем нагнулся над телом майора и начал деловито шарить у него по карманам. Вытащил из кобуры здоровенный армейский Кольт, положил его на стол, затем вытащил документы, бегло их глянул. Вытащил портмоне, вытащил оттуда доллары и наши рубли, все это переложил в карман своей куртки, а все документы выкладывал на стол.

Мне стало противно.

— Ты ему еще в рот загляни?

— Золотые коронки? Нет, вряд ли. Это только мы носим. Они фарфор на фиксах таскают. Да, у тебя все равно нет пассатижей, чтобы выдрать.

И, опять было непонятно всерьез или в шутку он говорит. Что за человек такой!

Миненко деловито снял у трупа часы, потом засунул их в карман своих брюк.

— Штык-ножом коронки выломаешь. — хмуро парировал я.

— Так думай, думай, полковник. — Миненко перешел к трупу солдата — Принимай решение. Три пути. Три судьбы.

— Тебе-то что? Побежишь выслуживаться перед новыми хозяевами?

— Да, нет, Николай Владимирович! Сегодня они от тебя требуют отдать коды запуска, а завтра от меня потребуют, чтобы я отдал им всю свою агентуру, да, те оперативные разработки, где я работал против них. Вот я и думаю, одному в бега податься или с тобой? Думай, полковник, думай. Времени у тебя осталось, — Миненко, хотя у него собственные часы на руке были, повернул руку мертвого пехотинца, посмотрел на его часы, потом стал снимать и их — Не больше пятнадцати минут.

Я закурил.

— Ты коды-то и маршруты спрятал?

— Ну.

— Надежно?

— Хрен кто догадается.

— На территории части?

— А тебя это волнует? С какой целью интересуешься?

— Вот и правильно. Им ничего не стоит перевернуть все и вся в части и нарыть эти коды. А за забором — сложно. Молодец, полковник, соображаешь. Только прежде чем сказать, имей ввиду, что при переходе на нелегальное положение необходимо иметь: деньги, документы, квартиру. Это на первое время. На работу ты не устроишься, поэтому придется либо воровать, либо клянчить милостыню. Можно, конечно, поторговаться и продать коды и маршруты.

— Ты пойдешь со мной? — я хмуро смотрел на пистолет американского офицера. Из такого полбашки снесет, а не дырочка маленькая между глаз. Зато наверняка.

— Пойду. — Миненко рассматривал какие-то предметы, что вытащил из карманов пехотинца.

— Ну, тогда пойдем. — я принял решение — Эй, часовой!

— Я, товарищ полковник! — на пороге стоял солдат со шваброй, за спиной висел автомат.

— Значит так, сынок, передай, что я отменил здесь пост. Спросят — расскажи, что видел. Не спросят — молчи. Ты понял?

— Так точно. Вопрос разрешите, товарищ полковник.

— Спрашивай.

— А вы куда? Под трибунал?

— Не под трибунал. А тебе это зачем?

— Если воевать — меня возьмите. — в глазах этого молодого парня светилась смесь отчаяния и тревоги.

— Я и сам не знаю куда я. — махнул рукой. А, действительно, куда? — Иди.

— Есть — солдат приложил руку, четко развернулся и вышел, прикрыв дверь.

— Постой, солдат! — Миненко остановил часового.

Часовой остановился.

— Передай начальнику караула, чтобы наши люди первыми в кабинет этот первыми не входили. Фашистам надо — пусть первыми лезут. Понял?

— Так точно, товарищ полковник.

— Вот и хорошо. Ступай, солдат. — не по-военному отпустил он часового-Тебя как зовут-то?

— Рядовой Сопелев.

— А имя?

— Иван Николаевич.

— Значит тезка. — Миненко внимательно посмотрел на солдата, словно что-то просчитывал в уме. — Иди, рядовой Сопелев Иван Николаевич, иди.

— Есть! — солдат вышел.

Миненко повернулся ко мне.

— Жалко солдата, могут порвать на части.

— Может, с собой взять?

— С собой, а куда?

— Слышь, Иван Николаевич, а действительно куда?

— Куда угодно, только не домой и не к знакомым. В, принципе, есть несколько мест. Можно и по бабам малознакомым. Ты, давай собирайся, я пока машину свою подгоню служебную, да, тоже соберусь. Сбор через десять минут у выхода штаба. Понял?

— Все понял, давай.

— Дурить — стреляться не будешь?

— Нет, мы еще повоюем. Прорвемся!

— И это правильно!

Миненко забрал все документы и вещи, что взял у мертвых американцев. Подхватил винтовку, пистолет, боеприпасы. На выходе обернулся.

— У тебя гранаты есть?

— Гранаты? — не понял я.

— Ну, да. Обычные ручные гранаты. Можно РГД, Но лучше Ф-1.

— Есть. Как оккупация началась, комдив приказал выдать, у меня вон, пол-ящика, наверное. Так, на всякий случай. Вот и случай пришел.

— Заминируй вход, растяжку поставь, Сумеешь?

— Угу. — я мотнул головой.

Миненко вышел.

Я налил полстакана водки, выпил, залез в сейф. Так, а что же брать-то?

В сейфе были секретные документы — приказы, инструкции. Но они вряд ли уже содержали секреты, коль враг уже в Генеральном Штабе Министерства обороны.

Так, фляжка со спиртом, бушлат, фонарь, карта в полевой сумке, компас, все сигареты что были в кабинете. Ну, я готов.

Нет, не готов. Позвонил домой.

— Алло, — жена.

— Фая, ты это… Не волнуйся. Я в командировку уеду. Не теряй меня. Я вас очень люблю. И, по возможности, уезжай из квартиры.

— Коля, что случилось? — голос встревожен. — Куда уезжать? Зачем?

— Потом расскажу, сейчас мне некогда. А уехать вам с сыном надо, так, чтобы никто не нашел, и ни кому не говори. Люблю. Целую. — я положил резко трубку телефона.

Пора!

Подошел к двери, оглядел кабинет. Думал ли я, что мне придется вот так, бежать из своей части, из своей дивизии. Я так хотел стать командиром дивизии! Эх! Я махнул рукой.

Взял гранаты Ф-1, вкрутил запалы, подошел к мертвым. Противно. Но я вас, ребята сюда не звал, сидела бы у себя дома.

Аккуратно вытащил чеку, не отпуская рычага, положил сначала под одно тело, а затем и под второе по гранате, затем разогнул усики у запала, опустил ее в граненный стакан, из которого пил водку, к кольцу привязал шнур. Стакан установил на крышу шкафа, а шнур аккуратно — к ручке двери. Дернешь ручку — дверь-то и откроется, стакан на пол — вдребезги, рычаг запала — в сторону, граната рванет.

На место предполагаемого падения уложил еще несколько гранат, они должны детонировать. Ну, тела, они будут осматривать, глядишь, может, кого и еще зацепит. Мой кабинет — моя крепость.

Вышел, быстро спустился по лестнице. На выходе двое часовых отдали мне честь, я тоже. Вот и крыльцо, недалеко трутся америкосы, посматривая на штаб.

Ну, что же, Миненко был прав, они минут через пять пойдут искать своих товарищей.

Зазвонил мой мобильный телефон.

— Ты где? — голос Миненко.

— На крыльце штаба.

— Спокойно, не суетясь, зайди за угол.

Я сделал, как он сказал.

Из-за угла выехал УАЗик особистов, за рулем сидел солдат, на месте старшего Миненко. Весь спокойный, улыбающийся. Прямо реклама спортзала. Я сел на заднее сиденье.

— Ложись на сиденья и закройся одеялом. — голос Миненко был сух, хотя по-прежнему улыбался. Только было видно, что пятнами пошло лицо, и скуластому, обтянутому кожей лицу, катились крупные градины пота. Он закурил.

Я улегся и укрылся солдатским одеялом. Что-то лежало рядом.

Машину покачивало на поворотах.

— Значит так, командир, — голос особиста был глух — вытаскивай свою пушку тихо, медленно и по моей команде. Если придется, стреляй сквозь правую дверь машины, ну, а ты — это уже обращаясь к водителю — Сиди тихо, я положу автомат на колени и буду стрелять в левую дверь. Не дергайся, а то яйца отстрелю Всем все понятно?

— Так точно. — прошелестел невидимый для меня солдат.

— Принято к исполнению. — я вытащил пистолет, снял с предохранителя и взвел тихо курок.

— Подъезжаем к КПП. — предупредил Иван, и было слышно, как он снял автомат с предохранителя и передернул затвор — Не дергайся. Только по моей команде.

Машина остановилась.

— Господин полковник! Разрешите узнать куда вы следуете? — голос с акцентом. Пиндосы.

— А вы знаете, что за машина? — вопросом на вопрос ответил Миненко, — Проверьте списки.

— Сейчас. — зашелестели бумаги — Машина военной контрразведки.

— Правильно. И досмотру она не подлежит. Правильно? Вот мое служебное удостоверение.

— Так точно машина не подлежит досмотру. Пропустить!

Машина продолжила ход. Теперь еще блок-пост, но там наши, ничего страшного.

Спустя минут десять.

— Проскочили, вылазь, пока не задохнулся.

Я аккуратно, придерживая курок, нажимая на спуск, вернул его в не боевое положение, поставил пистолет на предохранитель.

— Куда сейчас?

— Увидим. — неопределенно ответил Иван Николаевич — Мобильный телефон у тебя с собой?

— Да.

— Отключи. Вытащи аккумулятор. И не вставляй его, как бы тебе не хотелось сделать звонок. Они засекут тебя в пять секунд, и направят ракетный удар, или просто группу пехотинцев. Ты понял?

— Понял. — вытащил батарею из телефона, положил все в разные карманы.

Проехав метров пятьсот, Миненко обратился к водителю:

— Стой, выходи, дальше я сам поведу машину.

— А я?

— Иди пешком на первую точку. Понял? Оттуда отзвонишься сотрудникам — тебя подберут.

— Так точно. — боец замялся.

— Чего еще?

— Так далеко же.

— Ничего. Не в первый раз. Вперед! — вышел из машины и сел на водительское место, захлопнул дверь и поехали.

— Так куда мы?

— Сейчас приедем, оставим машину и с километр прогуляемся. Там день-два отсидимся, заодно определимся, что нам с тобой делать.

Последняя фраза могла бы звучат несколько двусмысленно, зловеще. Контекст ее был таков, что, мол, какие-то неизвестные «мы» будут определять, что со мной делать. С другой стороны, вроде как Иван вместе со мной будет решать, как быть нам вместе быть дальше.

Глава 2

Мне было все равно. Я устал и не стал уточнять кто это «мы» или просто мы с Миненко. Черт его знает. Поудобнее устроился за спиной полковника-водителя, закурил. Не у всех есть полковники-шофера.

Американских постов не попадалось, а машины ГАИ просто обгоняли нас. Кому интересен военный УАЗ, плетущийся по правой стороне дороги, тщательно соблюдающий правила дорожного движения.

При въезде в город, часть наша дислоцирована в 30 километрах от него, Миненко подъехал к гаражному кооперативу, Там были какие-то мужики в промасленных робах. Обычный мелкий частный автосервис. Нелегальный. Только для своих. Налогов не платим. Не во что не вмешиваемся. Машины ремонтируем. Никого не трогаем. Но и к нам не суйся.

Миненко вышел, по- свойски поздоровался, я остался в машине. На всякий случай, пистолет поближе.

С предохранителя снять. Курок на взвод.

Мужики, отдали ключи от машины, Иван махнул рукой, и я вышел, перегрузился в «Жигули» с тонированными стеклами. УАЗ быстро загнали в гараж.

— Шифруешься? — я с уважением посмотрел на него.

— Понимаешь, я не знаю, повесили над нами спутник или беспилотный самолет или нет. Черт его знает. Так. На всякий случай. Бережённого Бог бережёт, а не бережённого — конвой стережёт. Хотя все это мало поможет, если они ведут визуальную техническую разведку. Если даже и вели, то думаю, что после того трупы обнаружат — обязательно начнут шпионить. По-другому не смогут. Они же люди. А, значит, просчитываются. Тем более, что когда примерно известен арсенал их средств.

Поколесив по городу, мы приехали на противоположную окраину города. Частный сектор. Много развалюх, отопление, в основном — печное. Это место пользовалось дурной славой у местного населения. Здесь можно было запросто купить наркотики, могли ограбить, или из-за дозы героина и нож всадить.

Дурное место. Нехорошее. Добропорядочные обыватели старались обходить его. На живописном берегу высились особняки наркобаронов. М-да, надеюсь, что чекист не приведет меня в наркоманский притон, я — офицер, а не существо без совести.

Видно было, что все у меня было написано на лице. Миненко лишь усмехнулся.

— Видимо, тебя не прельщает карьера наркокурьера. Говорят, неплохую деньгу зашибают. Не бойся. Место чистое. Отсидимся. Посмотрим.

Небольшой домик, спереди густой кустарник, за ним высокий забор из досок, которые давно не видел краски. Калитка, ворота.

Миненко вошел в калитку. Я же вышел, размял спину. Огляделся. Все тихо.

Ворота открылись, Миненко махнул, я сел за руль и загнал машину.

Вошли в дом. Две маленькие комнаты, кухня. Чисто. Как-то уютно. Вещи стоят, но чего-то не хватает. Потом сообразил, что отсутствуют безделушки, цветочки и прочая чепуха, которой женщины захламляют квартиры, но от этого жилище становится теплее. Только вот при отдергивании занавески цветы летят на пол, а чтобы достать нужную книгу в полки надо передвинуть кучу фигурок.

Из комнаты раздались шаркающие шаги. Вышел дед. Сколько ему лет? Семьдесят? Короткая стрижка из смеси светлых и седых волос. Усы, подстриженная борода. Одет в просторные штаны, чистая рубашка, жилетка. Все вещи поношены, но чистые, выглажены.

Но глаза!!! Я видел эти глаза или очень похожие!!! Видел же где-то! Вспомнить не могу!!!

— Здравствуйте, Николай Владимирович! — он протянул сухую руку.

— Здравствуйте… — я замялся, как его называть.

— Вспоминайте, вспоминайте. — улыбнулся Миненко.

Я посмотрел в глаза. Где-то видел. А вот где, когда?

— Я — бывший начальник разведки армии. — улыбнулся он.

— Точно! Вы приезжали к нам с проверкой года три назад. С ротой спецназа. Отдали приказ на захват. Помню — я рассмеялся. — Мы тогда здорово попотели. Только командный пункт удалось отбить, не допустить ваших головорезов. А как же здесь?… — я обвел взглядом.

— А, — он махнул рукой. — Сын вырос, военный, служит далеко, жена почти сразу после родов умерла, я приехал в родовое гнездо. — он улыбнулся — Я отсюда родом. Родился в этом доме. Знаю всех вокруг, меня все знают. Располагайтесь. Если кто-то появится в поселке, мне скажут. Располагайтесь. Чайник только поспел, а водка давно остудилась. На выбор.

Накрыли немудреный стол. Но аппетита у меня не было. Семья. Вот, о чем я думал постоянно. Что теперь будет с ними? О себе я не волновался.

Принял решение, что сдаваться не буду. Одна из гранат, прихваченная из кабинета, лежала в кармане, запал от нее — в нагрудном кармане куртки. Все как в инструкции, запал хранить отдельно от гранаты.

М-да, перспектива… На душе было не то, что грустно, а тоскливо. Миненко, видя мое состояние, предложил выпить. В другой момент, согласился бы. А сейчас — чай, только чай.

Дед-хозяин — мудрый человек, предложил каждому то, что нужно ему было в это мгновение.

Миненко рассказал про мой выстрел, который не вписывается в привычные рамки. Дед усмехнулся:

— Вот и надо выпустить «Боевой листок» с заголовком: «Бить врага — как стреляет полковник Лазарев!»

— Скажете тоже! Мне реклама ни к чему. — я махнул рукой.

Разговор не клеился. Мне отвели место в комнате. Я скинул ботинки, сбросил ремень. Пистолет, с загнанным патроном в патронник, со снятым предохранителем — под подушку. Гранату с ввинченным запалом на полу, под рукой.

Миненко о чем-то говорили с Дедом на кухне.

Я же лежал, смотрел в потолок и курил. Думал. Просчитывал варианты. Хотелось что-то делать. Но все выходило против меня. И снова появилась мысль о самоубийстве. Если америкосы найдут мое тело, то тогда и от семьи отстанут. Плохо. Тупик. Пепельница возле дивана пополнялась новыми окурками.

Я сел на край дивана, обхватил голову руками. Растер лицо. Что делать?

Вошел Миненко, сел на стул.

— Что, дядька, тяжко?

— Хреново. Куда не кинь — везде клин.

— Тут такое дело, Владимирович. — он медлил.

Да, и мне особо торопиться некуда было.

— Понимаешь, на особый период, в недрах Конторы был разработан План.

— Он был разработан не в недрах твоей Конторы, — не люблю я их «Контору», ну, не люблю — а еще при Советской власти. В том числе и в Генеральном штабе.

— Правильно. Был разработан план, что в случае оккупации врагом территории России, созданы партизанские базы. Там находилось оружие, боеприпасы, питание. Только вот потом решили, что оккупации не будет, или, что дорого содержать их, или еще по каким иным причинам, но все базы были ликвидированы. И вот, Контора приняла решение разработать план свой, обособленный от других, на период оккупации. Есть очень небольшая база, есть система паролей, явок, связей, есть «спящие» агенты — «кроты». Их задача — при наступлении врага — внедряться в их структуры. У других — собирать боевые ячейки для ведения войны с ними. Третьи — собирать еду, медикаменты. Много чего еще.

— А ты не боишься, что сейчас американцы внимательно изучают все. Включая то, что вы запланированы на Лубянке. Они же и там сидят тоже. Точно также как в Генеральном штабе, Администрации Президента, Правительстве. Гос. думе, да. Мало ли где еще. Потому что творилось в стране за последние десять лет, думаю, что не мы планировали и выполняли, а они планировали, а мы — выполняли. Как мартышки таскали каштаны из огня для заокеанского дяди. Или просто мы — конченные идиоты. Так сказать вырождающаяся нация. Нет, даже не нация. Нация имеет свою экономику. Россия же сидит на нефтяной «игле» и гордится этим. При этом напрочь забыла как производить средства производства. Станки 50-х годов стоят. Точность обработки — «на авсоь». Я это военной технике смотрю, когда кучу рекламаций на заводы подписывал, что же делается с гражданской продукцией — страшно. Поэтому кто кого-либо американцы, либо мы сами себя «за корягу» завели — хрен его знает, полковник!

— Ты — умный. За это я тебя и уважаю. — Миненко усмехнулся.

— Когда служишь начальником штаба, то поневоле приходится быть умным.

— Только вот нет этого Плана на бумаге. И не вся Лубянка в курсе этого факта.

— Это как? План без Плана?

— Вроде этого. Сам знаешь, что особисты — военная конттразведка всегда особняком стояли в иерархии государственной безопасности. Наименее коррумпированы, более закрыты, мышление несколько отличается от общепринятого чекисткого. Ну, и с наступлением войны военная контрразведка переходит в подчинение министерства обороны — «СМЕРШ». Только вот так получилось, что в министерстве обороны сидит враг. Подчинятся некому, потому как и на Лубянке враги. Есть два, да, нет, пожалуй, три выхода. Первый — служить тому, кто тобой командует, второй — бороться, третий — как у тебя мысли, не замарать офицерскую честь и застрелиться. Не знаю как ты, я принял решение — бороться. Для этого, правда, с одной стороны, много, с другой стороны — мало сделано. Есть группа людей, которые начали подготовительную работы для ведения борьбы. Есть связь с другими группами, которые также готовятся выступить. А тебе предлагается возглавить нашу группу или же объединение групп.

— Почему я? Вы сами все организовали — вы и командуйте.

— Начнем с того, что если ФСБ возглавит борьбу, то это вряд ли найдет поддержку у населения, а фашисты быстро скомпрометируют движение. Все подумают, что лучше американцы, чем возвращение 37-го года. Сам знаешь, что у нас много у власти тех, кто преклоняется перед США. Постоянно кричит, что именно на штыках американцев к нам пришла настоящая демократия. Тех-то американцы очень щедро кормят. Некоторых вообще не нужно финансировать. Это и промышленники, тем просто сказали, что нужно передать контрольный пакет, не платить налоги, а всю нефть, и прочие энергоносители продавать только определенным компаниям по фиксированным ценам. Есть и другие, которые так любят американцев, что со щенячьим восторгом кричат о настоящей свободе, при этом дальше своего носа не видят. А посмотри телевизор, там идет такое оболванивание народа. Зомби-ящик. Все попытки рассказать, что у России большая история, что Россия сама по себе — Великая Страна, встречается в штыки. Обвиняют в ксенофобии, антисемитизме, национализме, нацизме, да, еще во многих грехах. А насчет командования сопротивлением…Ну, учти также мы — опера. Да, имеем военное образование, но доросли лишь до должности командиров рот или им аналогичных, максимум — начальник штаба батальона. Не более того, да, и позабывали многое. А после были приглашены на работу в военную контрразведку. Провести подрыв, организовать диверсию — это можем, а вести широкомасштабные боевые действия — не потянем. Вот поэтому я и зову тебя. Подумай до утра. Я не настаиваю. Думай сам.

— Не боишься, что я могу пойти с повинной?

— Не пойдешь. Ты их ненавидишь точно также как я. Даже если и пойдешь, то, что им расскажешь? Фактически ничего.

— Что должен делать? Дать присягу, кровью подписать контракт?

— Я же не Сатана! — Иван усмехнулся недобро, и я засомневался в его словах, а, может, он сам и есть Дьявол? — Нет. Просто принять решение. Обдуманное, взвешенное, чтобы потом не жалеть о нем.

Я молча курил. К борьбе я готов. Семья — вот самое уязвимое место.

— Где твоя семья? — я смотрел в глаза.

— Дома.

— Дома где? Здесь?

— Да.

— Не боишься, что америкосы узнают, что ты воюешь против них, и возьмут их в заложники. Думаю, что не сложно завести им пару автоматов, да, килограмм взрывчатки.

— Начнем с того, что этого завозить не надо, все это и так у них есть. Правда, спрятано, но есть. За свою семью боюсь, не меньше твоего. Предлагал эвакуацию им, вывезти к родителям, хоть к своим, хоть к родителям жены. Но, они отказались наотрез. Что жена, что оба сына.

— А что делать будешь, если их в заложники возьмут?

— Возьму в заложники американцев.

— Вот так. Око за око. Зуб за зуб?

— Знаешь, я, конечно, человек верующий, но когда дело касается моей семьи, то возьму грех на душу.

— Не боишься?

— Старый я стал, чтобы бояться. Сначала чего-то боишься, потом по службе боишься. А сейчас — устал бояться. Война идет. А ты боишься за семью?

— Боюсь, только вот толку-то от моего страха? Двух американцев убил. И так уже в розыске. Поэтому хоть забойся, а все равно лишь два пути. Либо пулю в лоб, либо под пулю в бою. Знаешь… — я замолчал — думаю, что застрелиться мне никогда не поздно, поэтому будем воевать.

— Ты с нами?

— Я не знаю, кто там остальные, а с тобой я пойду.

— Ну, теперь, Николай Владимирович, не ты со мной. А я и мы все с тобой. Ты — наш командир.

— Ну, хорошо. — я встал и помахал руками, разгоняя кровь — Теперь, давай, докладывай оперативную обстановку. Силы, средства, какие вы сами ставите ближайшие, последующие, перспективные задачи? Какие первоочередные цели, и ради чего вы затеяли все это? — я обвел руками комнату.

— Ради чего? — Миненко казалось обиделся. — Ради победы, конечно!

— Понятно. — я кивнул. — Ради победы можно и нужно повоевать. Начали. Докладывай! — я взял власть в свои руки.

— Создано тридцать боевых групп численностью по пять человек в каждой.

— Итого всего получается сто пятьдесят человек?

— Да. Но все люди проверенные. Боимся провокаторов, предателей. Всех прогнали через полиграф — детектор лжи.

— М-да, мужики, вы точно свихнулись на подозрительности! Люди идут добровольно воевать, а вы их… Дела — я покачал головой.

— Знаешь сколько было загублено партизанских отрядов в годы Великой Отечественной войны, когда к ним засылали предателя? Сталин в свое время сказал, что для победы на определенном участке фронта необходимо иметь много армий, много авиации, танков. А для проигрыша — одного шпиона. В Афганистане, Чечне, мы сами использовали такую тактику. Американцы во Вьетнаме, Ираке точно также боролись с партизанским движением. Поверь, я внимательно изучил историю как партизанского движения, так тактику и стратегию контрпартизанскую. И могу сказать, что здесь важны люди. Их дух! Стремление добиться победы. — а вот сейчас было видно, что Миненко возбужден.

Редкое зрелище.

— Кто эти люди? Чекисты?

— Не совсем. Чекистов мало. Да, они стоят во главе боевых отделений, но, как правило — это простые люди, прошедшие службу в армии. Есть и в правоохранительных органах. Есть те, которые активно участвуют. Это как раз те самые сто пятьдесят. А есть и сочувствующие. Есть и внедренные агенты. Они в силовых структурах, например, в милиции, в органах государственного, муниципального управления, есть и три человека в обслуживающем персонале штаба фашистов…

— Фашистов. — я поморщился — Не придавай эмоциональную окраску при оценке оперативной обстановки. Это мешает. Говори нейтрально — в штабе противника. Это понятно. Какое вооружение, где базируются?

— Вооружение — обычное стрелковое, три миномета, в том числе и тяжелых. Взрывчатки много — около десяти тонн. Подразделение «БАМТОНЕЛЬСТРОЙ», плюс, помнишь, что у нас со складов ушло много взрывчатки, стрелкового оружия, боеприпасов, формы…

— Помню. — я поморщился, — Как не помнить, мне за это вкатили строгий выговор, хотя был в отпуске.

— Моя работа! — горделиво заметил Миненко.

— Паршивцы вы! Ну, да, ладно, проехали. А, дед — я кивнул на кухню — он кто? Активный, сочувствующий?

— Дед — консультант. Плюс держатель баз. В лесу подготовлено несколько баз с заложенными арсеналами и продуктами. Вот Дед и организовал все это дело.

— Молодец. — я уважительно посмотрел на деда, который с невозмутимым видом потягивал чай из блюдечка, внимательно рассматривая улицу, делая вид, что не слушает нас и ему абсолютно неинтересно о чем мы беседуем. — Так, что вы уже сделали, и что собирались делать? Есть ли связь с другими группами? С другими регионами?

— Значит так. Уничтожено уже тридцать человек противника…

— Это когда мост заминированный рванул?

— Именно. Колонна, когда входила в город, то мы взорвали мост.

— Толково. Они искали, но никого не нашли.

— Был произведен налет на банк, изъяли всю наличность.

— Ну, это вы тогда обычных граждан ограбили, но банк через страховую компанию все возместит.

— Связь есть с другими группами. Мы очень осторожно, да, они тоже.

— Тоже военные.

— Нет. Уголовники.

— Бандиты что ли?

— Бандиты. Есть вооружение. Они нападают на американские патрули.

— Им-то чего не нравится? Обычно, у них там кодекс чести, что не помогать властям и все такое. А сейчас?

— А сейчас они воюют против иностранцев. Среди них также попадаются патриоты. Сам знаешь, что с приходом американцев, была объявлена амнистия. Вот много и вышло на свободу. И среди них много тех, кто сами начали сражаться за Родину. Преступное сообщество их отринуло. Мол, отступники, предатели. Они сами находят друг друга, и воюют. Есть связь с исламским подпольем.

— О, Господи! У этих-то то чего они добивались много лет. Халифат строят.

— Строить-то строят, только вот те, кто просто мусульмане, скажем так — «белые», те, оказывается, не совсем мусульмане. Сейчас у них там раздрай идет не слабый. Если раньше был у них лозунг «Убей неверного!», то теперь — «Убей неправильного!» Мол, мы воевали с неверными в Афганистане, Чечне, Ираке, Палестине, а вы тут жировали. Вот эти самые «неправильные» муслимы и начали бороться снова за Россию. Были пятой колонной, а стали союзниками, когда поняли, что не тех поддерживали.

— Понятно. И бандиты и мусульмане воевать умеют, но, пока, просто наводи мосты с ними. Есть организация, что делать будем? Также как и бандиты, уничтожать отдельные патрули? Какие задумки? Замысел каков? Можно копить силы дл одного массового удара по всем фронтам и направлениям. Можно изматывать противника мелкими акциями. Что вы придумали?

— Надо проводить широкомасштабные акции.

— Стараться без ущерба для мирного населения. Это наша страна, наши люди.

— Естественно!

— Ну, и?

— Есть информация, что в ближайшее время планируется выдвинутся колонна. Занять Солнечногорск. Силами одного тяжелого батальона.

— Ни фига себе! Три тысячи. И это минимум! Будет авиация для прикрытия, плюс могут быть приданные подраздепления. Не считая американских частных охранных предприятий типа «Black Water»/. И мы выставляем против около пяти тысяч человек на бронетехнике, сто пятьдесят, максимум двести человек. Плюс прикрытие будет у противника с воздуха — «вертушки», «беспилотники», а то и спутник и все в режиме реального времени. И как ты реально мыслишь? Если помнишь, то наступающие должны иметь троекратное, а то и четырехкратное преимущество. Но, это в идеале, во время битвы регулярных войск. А здесь мы имеем партизанское движение, которому глубоко наплевать на всю тактику. Наша задача — сковать их передвижение, да и вообще показать иноземным сукам кто в доме хозяин. Так что ты хочешь, чтобы я спланировал и провел почти самоубийственную операцию и выиграл бой?

— А вот для этого я тебя и привлек.

— Добрый ты! Каин, одним словом! Когда колонна пойдет?

— Через три дня, Авель! — поддразнил меня Иван.

Я жестко растер виски.

— Наши люди, те, что у противника имеют доступ к технике?

— Могут помочь в заправке.

— Может сахара насыпать или песка?

— Сахар может помочь лишь остановить технику. — покачал головой Миненко. — Ну, промоют они систему, и что?

— А в «вертушки», «беспилотники»?

— А это идея! Есть человек! Только лучше не сахар, а вот!

И Иван рассказал, как оказывается очень просто. В обычной аптеке покупаешь два безобидных вещества, которые каждый знает с детства. И два презерватива. Сначала в один презерватив насыпаем одно безобидное вещество, во второй презерватив — наливаем второе вещество. Завязываем второй презерватив и помещаем в первый, также завязываем. Потом весь этот маленький шарик кидаем в бензобак. Топливо разъедает резину первого презерватива, вещество растворяется в топливе, затем растворяется второй презерватив, и вещество, попадая в топливо, образует взрывчатку, идет подрыв.

Один большой недостаток — неизвестно когда он рванет. Через полчаса или через час-два. Высокооктановое топливо ускоряет процесс.

— Надо искать спецов по изготовлению дистанционных запалов… — начал я.

— Хрен ли их искать! — раздался несколько скрипучий, видимо от долго молчания голос Деда — Молодежь! — он вышел, качая головой!

— А что?

— Берешь мобильный телефон, вытаскиваешь провода от звонка, цепляешь их к взрывателю, как управляющее напряжение, взрыватель — к мине. Один звонок — и привет родителям! И поближе к бензобаку. Всю мину в целлофан, никто и не подумает, что эта за штуковина. Одной пятидесятиграммовой шашки хватит. Между телефоном и взрывателем-запалом, поставьте триггер. Сейчас микросхем полно. Телефон, взрыватель, итого получается, грамм двести-триста будет весить! Пацаны зеленые!

— А вы сможете?

— Смогу. Мне только сим-карты и телефоны мобильные рабочие нужны нужны.

— Это я сделаю — кивнул Миненко.

— Так, с этим понятно. Теперь давай определимся где устроим засаду. Гранатометы есть?

— Есть РПГ с новыми выстрелами, чтобы ломать активную броню, есть и выстрелы, что были апробированы в Ираке, когда знаменитые Абрамсы уничтожали. Мины есть и противопехотные, есть и противотанковые. Есть три «Иглы». И выстрелы к ним. Всего чуть больше тридцати.

— А специалисты? Саперы?

— Двое. Имеют боевой опыт.

— Эх, жалко, что карты местности нет!

— Ну, у кого нет, а у кого и есть! — деловито ответил Миненко, сходил, принес офицерскую сумку, развернул планшет и достал оттуда карту нашего города с близлежащими окрестностями.

— Итак, мы имеем, ориентировочно, в каждом батальоне штаб батальона со штабной ротой и три пехотных роты. На вооружении батальона будет находиться 45 боевых машин Striker, 6–8 противотанковых ракетных комплексов (типа LOSAT и EFOG-M), 18 пусковых установок ПТУР Javelin, три-четыре 120-мм самоходных миномета МGS, до 100 ед. другой самоходной техники, 60 12,7-мм снайперских винтовок, около 60 пулеметов M249. Каковы мнения?

— Трындец. — Миненко выпустил в воздух струю сигаретного дыма.

— Пока так. Давай смотреть где устроить засаду. — я тоже закурил.

— Дед, идите сюда! — Миненко помахал деду — Вы — разведчик. Подскажите.

— М-да, уж, дела. — дед деловито начал рассматривать карту — Интересно, а вот, вы если бы вели колонну, то где бы вы напряглись, а где расслабились, где провели огневую обработку местности? Имейте ввиду, что они на чужой территории, считают себя небожителями и ссуться в штаны при выстрелах из кустов. Они готовы отступить и вызвать огонь авиации и артиллерии. Вот вы, сынки, будь на их месте где разместили дозоры разведки и обработали огнем?

— Вот здесь. — я уверенно ткнул в место где дорога разрезала лесистый холм на две половины. Господствующие высоты, лес, идеальное место.

— Правильно. И они так думают. И сожгут лес, а своих людей с пулеметами и радиостанциями здесь же поставят. Эх, нет среди вас спецназовцев. Эх! — он покачал головой.

— Значит, надо исходит от противного. Ударить там где нас не ждут. И вообще необходимо разрезать колонну на части и бить. А лучше, чтобы они в горячке боя лупили себя сами.

— Далеко пойдешь, полковник. — дед уважительно смотрел на меня.

— Я же говорю, что голова! — Миненко дружески хлопнул меня по плечу.

— Спасибо за дифирамбы, но давайте вернемся к предстоящему бою. Сегодня на карте разберем, а завтра надо ехать на рекогносцировку местности.

— На карте посмотрим, а на место ты не поедешь. Ты — в розыске.

— Понятно. — я согласно кивнул — Давайте смотреть.

Было принято коллегиально решение устроить засаду в четырех местах, тем самым сначала отделить колонну от авангарда — от разведки, потом разделить основные ударные силы колонны, желательно уничтожить штаб, минометы, связь, и тыл — в первую очередь наливники — автоцистерны с горючим, автомобили с боеприпасами. С вертолетами было принято решение бороться с помощью самодельных мин с сотовыми телефонами, а с беспилотниками — добавить в топливо средства из аптек. Для вызова огня друг на друга должны быть подготовлены снайпера, которые будут вести огонь вдоль колонны. Также подготовленные штатные дымовые шашки должны затруднить ведение прицельного огня противника по нам. Мы сидели допоздна, выпили много кофе и чая, дым не клубился в комнате, а плавал слоями, перемешивался у люстры, и снова слои опускались — поднимались. Физикам, наверное, это было интересно, что горячее — то и выше. Ну, а вообще иногда, когда разгибался и растирал онемевшую поясницу и шею, хотелось попробовать подбросить топор и посмотреть повиснет ли он или нет в никотиновом чаду.

Часа в три утра я лег спать. Забытье тревожное вряд ли можно назвать сном. Но граната с запалом рядом, и штатный пистолет тут же.

Глава 3

В семь утра я уже был на ногах. Дед что-то кашеварил на кухне. Он показал где умыться, дал бритвенные принадлежности — новый одноразовый станок иена для бритья.

— Давай, проходи к столу. Будем завтракать.

— А Иван где?

— Скоро будет. Он спать не ложился. Сразу уехал. У него работы много. Да, чуть не забыл. Вас ищут. И очень серьезно. Как наши, так и приезжие. Премию пока не объявили, но это дело времени.

— Хорошо ищут?

— Да, кто как сказать. — Дед пожал плечами — У нас же тоже есть дураки с инициативой. Хотят выслужиться, и на мутной волне стать большими начальниками. Им же что красные, что белые, что иноземцы — без разницы, лишь самим сытым быть. А старые лишь имитируют бурную деятельность, да, молодых — дурных отправляют по ложному следу.

— Здесь, в поселке не были?

— Нет. — дед покачал головой — Очень их расстроил ваш сюрприз в кабинете. Сначала сработала граната на растяжке, и четыре детонировали, что на полу лежали. А потом гранаты сработали, что под трупами лежали. От взрыва той, что на двери была и на полу разложены, погибло трое, а ранено двое. Потом они в кабинет ворвались, думали, что тех, что одной пулей уложил, живы, и почти одновременно перевернули их тела. Еще трое на приеме у первого президента США. Неплохо для одного дня 8 убито и двое ранено. И все это один человек. Один уложил целое отделение. Ну, что, Николай Владимирович, такими показателями не каждый спецназовец может похвастаться. Поздравляю.

— А. — я махнул рукой — Теперь уже точно поздно думать, что делать. Отступать или наступать. Лишь бы согреться.

— Не беспокойся, нас предупредят, когда с облавой пойдут.

— Все равно надо уходить от вас.

— Ну, вот Иван Николаевич придет, людей приведет, пообщаетесь и пойдете. Сыщики — они ведь тоже люди. Как правило, работают до обеда. А потом — на вольные харчи. Денежное довольствие давно не платят, вот и крутятся, как могут. Кто у бандитов, кто в охране.

— А какие люди придут?

— О ком вчера говорили — союзники. Бандиты и мусульмане.

— Никогда не думал, что буду обсуждать устройство засад на противника с бандитами и мусульманами.

— Сейчас, в начале пути, каждый штык на вес золота, а потом… Потом сами разберетесь кто из союзник, а кто попутчиком был и вышел на своей станции, или кого сбросить с поезда пришлось под колеса встречного локомотива. Давайте, завтракайте. — Дед поставил сковороду с яичницей, масло, кофе. — Может, стопочку налить?

— Нет, спасибо. Работы много, да, и не время сейчас.

— Ну, ладно, кушайте. Сейчас новости будут, не желаете послушать. Про себя. Некоторые славы дожидаются всю жизнь, да, так и умирают в безвестии.

— Я очень скромный. Начальником штаба служил, а не артистом.

Дед включил телевизор. Заставка НТВ. Федеральный канал. Приветствовали захват страны, мол, только так можно остановить хаос, охвативший страну, и не скатится в тоталитаризм. А вот сейчас — демократия, принесенная на штыках для свободного народа.

Голос диктора почти траурный, как будто кто-то помер из руководства страны.

Ага, вот. Вчера в такой-то в/ч рядом с таким-то областным центром, в результате террористического акта погибло восемь военнослужащих армии США. В подготовке и проведении подозревается полковник Лазарев Николай Владимирович. И показано увеличенное фото из моего личного дела.

— А ты здесь лучше выглядишь. — дед кивнул на экран — Моложе.

— Так пять лет назад фотографировался, как полковника получил, сколько воды утекло.

А с телеэкрана вещали какой я злодей. Вот и съемка пресс-центра американцев с места происшествия. Мой кабинет. Вернее все, что от него осталось. Дверь вынесена ко всем чертям, у притолоки торчат обломки дверного косяка. Стена обуглена. Следы крови на полу и на стенах в коридоре. В кабинете тоже все залито кровью, следы пожара, отверстия от осколков.

— Судя по отверстиям, то они после подрыва первой гранаты вели огонь по твоему кабинету. — дед подошел к экрану и показал на несколько отметин в столе и в стенах. Это из винтаря лупили, а вот это — пулемета, это на пистолет похоже. Задал ты им жару. — Дед откровенно веселился.

Трагический голос ведущей за кадром вещал какие замечательные парни погибли из-за меня гада. По экрану побежали фото погибших. Я внимательно рассматривал. У многих, судя по нашивкам, был большой боевой путь. Ветераны.

Словно прочитав мо мысли, Дед:

— А они не пацаны, матерые были. Расслабились. Ну, туда им дорога. Не расслабляйся, а то выдерут как собаку! — Дед вспомнил фразу из детского анекдота.

Во дворе раздался шум, Дед метнул взгляд, рука при этом его потянулась к своей пояснице. Дедушка там хранил пистолет. При этом сразу куда-то ушла его старческая угловатость, медлительность. Передо мной был старый волк. Прямо как Акела из «Маугли», только дед, пока не промахивался, в отличие от книжного волка. Этот будет биться до последнего. И ни важно до последнего патрона, последнего врага, последнего вздоха, и неизвестно чей это будет вдох дедовский или вражий. А пистолет, судя по рукоятке, чертовски похож на Кольт майора Данилоффа.

Я вытащил свой ПМ, снял с предохранителя, взвел курок.

Дед успокоительно махнул рукой, мол, свои. Убрал руку с пистолетной рукоятки. И снова стал старым милым балагуром, к которому никто не приходит, и поэтому он рад даже таким странным визитерам как мы, которые обратили внимание на забытого старика. Казалось, что он будет рад даже коммивояжерам, что будут ему предлагать купить пылесос, который не пылесосит.

Вошел Миненко с ним был мужчина явно не русской внешности.

— Знакомься, Николай Владимирович — Рашид Асланович. — я протянул руку, поздоровались.

— Вы идите в комнату, пообщайтесь, а сейчас подойду. Я Рашида вкратце ввел в курс дела.

В комнате я сел спиной к стене, пришельца посадил напротив входа.

— Вот вы какой, Николай Владимирович! — первым начал разговор мусульманин.

— И какой же? — я усмехнулся.

— Нормальный. — перехватив мой недоуменный взгляд, продолжил — Вас по новостям рисуют кровожадным маньяком, сумасшедшим, не принимающим новых реалий современного мира, буквально тем, кто мечтает восстановить Империю Зла — СССР.

— Конечно, подобные мысли у меня были, но не столь масштабные.

— Вам Иван Николаевич рассказал, что мы планируем?

— Засада, уничтожение батальона американцев. — кивнул Рашид.

— Ну, скажу откровенно, уничтожить батальон вооруженной пехоты на бронетехники — это вряд ли удастся, а вот нанести ощутимый крон — вероятно. Вопрос разрешите, Рашид Асланович?

— Зачем мне все это?

— Именно.

— Не секрет, что до оккупации мы хотели образования мусульманского халифата. И помогали, дестабилизировали ситуацию. Были созданы боевые отряды, которые устраивали диверсии, мелкие теракты, нападение на органы власти, милицию, вызволяли своих соратников, из погибших делали мучеников веры. Но, ожидание праздника — лучше самого праздника. И когда стал создаваться халифат, оказалось, что мы — изгои.

— Не понял.

— Это для вас все мусульмане единое целое, на самом деле не так. Ваххабиты уничтожают мирных мусульман, в основном суннитов ханафитского мазхаба, тех, для кого джихад прежде всего — борьба с собственными грехами. «Вовчики» — ваххабиты же следуют Корану дословно — написано «руби пальцы неверным», вот они и рубят. Так что лозунг — «бей неверных» — не изменился, все, кто не ваххабит, причислены к «мунафикам» — «лицемерам», то есть к тем же неверным, а «правильные и неправильные» по идее должны быть «ваххабиты и сочувствующие, и прочие мусульмане». И вот теперь, как не парадоксально это будет, звучат, но мы хотим восстановления прежней России. А то нас изгнали из мечетей, которые построили наши предки. Много нам что не нравится в теперешних порядках, и так как нас начинают уничтожать, мы будем воевать. Как с американцами, так и ваххабитами.

— Знаешь, Рашид, я слабо разбираюсь в теологии, я и в христианстве не силен особо. Но если ты с нами в одних окопах, то, давай воевать вместе. — я протянул руку, встал.

Он также встал и пожал руку мне.

Вошел Миненко, развернул карту. Мы вкратце ввели в курс дела Рашида. Показали узкие места в плане, возможные осложнения. Где предполагается провести устройство засад и какие контрмеры предпримет противник.

— Есть трезвые мысли? — спросил Миненко.

— Мысли есть. Я попробую взять на себя разведку, что они выставят на холмах.

Рашид внимательно смотрел на карту.

— Будут потери. — сразу предупредил я его — У вас люди обстреляны?

— Да. Уже лет пять воюют. Сколько вы можете вставить для атаки?

— Сто вооруженных, обстрелянных, идейно убежденных людей и порядка пятидесяти сочувствующих.

— Сочувствующие-то зачем? Будут стоять и сочувствовать? Зрители?

— Не совсем. — Рашид хитрым видом поднял палец — Человеку нужны две вещи во все времена… Хлеба и зрелищ. Думаю, что зрелище мы обеспечим.

— Не переборщите? Там тоже не болваны. И если среди разведчиков окажется мусульманин, который знает все каноны проведения, ну, не знаю как у вас называется…

— Намаз. — подсказал Рашид.

— Ну, да — намаз. И вот видит бдительный американский разведчик, что все у вас через жопу, а не так как записано в Коране, и что потом делать будем? Во-первых сочувствующих положим, а во-вторых операцию сорвем. Им-то что? Мы для них — дикари. Могут всю толпу положить. Потом? Что потом?

— На все воля Аллаха. — Рашид воздел вверх руки.

— Лучше четыре пулемета. — съязвил Миненко. — Кроме группы людей, которые могут погибнуть безоружными, есть еще предложения?

— Конечно! Вот здесь — Рашид на карте показал — мы устроим засаду. Я выставляю… — он задумался — двести вооруженных и обученных людей. Два пулемета РПК, один автоматический гранатомет АГС-17, три, максимум четыре гранатомета. У остальных автоматы Калашникова.

— Сколько боеприпасов к каждому стволу?

— У автоматов по четыре снаряженных рожка, ну и паре — россыпью. Мы же не собираемся вести полномасштабные бои? Как показал наш обобщенный опыт в Афганистане. Чечне, Ираке, в боях в Индии. — он посмотрел на наши вытянутые лица — мы же не просто воевали, мы хотели организовать халифат. Вот и достигли своей цели. — Рашид горестно вздохнул.

— Средства связи у вас есть?

— Есть мобильные станции.

— Как вы собираетесь доставить столько народу, вооруженных до зубов к месту диверсии, и как потом выйти из боя? Потому что американцы запросят помощи с воздуха. И место боя окружат вертолеты, которые проутюжат все вдоль и поперек.

— Сложно, но можно. Понимаете, американцы считают нас своими союзниками и поэтому на мусульман с оружием смотрят сквозь пальцы. У нас с ними договор о сотрудничестве. Есть уже прецеденты, когда ваххабиты входили в города, наводили там порядки, а затем приходили американцы, и, вроде бы, останавливали бесчинство бандитов…

— И население их встречало как избавителей. — закончил мысль Миненко.

— Примерно так. Только все, кто мог оказать сопротивление американцам, уничтожены. Точно также осквернены все храмы, ну, а церкви просто взрывают.

— Не боишься прослыть клятвоотступником? Нарушить паритет. И тогда на тебя будет объявлен охотничий сезон.

— А у меня есть выбор. Либо сидим как мыши и нас медленно уничтожают, либо с оружием в руках вернуть свою землю, свои мечети и право жить как жили наши предки, в мире со всем миром. — на темной коже Рашида затемнели пятна. Он был искренен.

— А наших людей, не всех, а часть сможешь с собой захватить?

— Наблюдатели? Не доверяешь?

— Пять человек для взаимодействия.

— Можно.

— А куда отходить будете?

— А вот, смотрите, вот здесь овраг, по нему и уйдем, он тянется примерно на полтора километра и выходит к развилке дорог. Три дороги, здесь погрузимся и уйдем. Раненных — к докторам. — Рашид внимательно посмотрел на карту еще раз. — Три дороги, Как в сказке. Направо пойдешь — голову потеряешь. Налево пойдешь — коня потеряешь. Прямо потеряешь — славу найдешь.

— Ладно, посиди, скоро должен подойти еще один союзник. — Миненко посмотрел на часы.

Мы еще полчаса обсуждали план предстоящей операции.

Пришел дед, я и не видел, что он покинул тихо дом, и привел крепкого мужика. Ну, судя по его роже, было ясно кто он. Типичный «браток», причем не высшего пошиба. «Бригадир» — так для себя я определил его.

Рост около метра девяносто, массы килограмм сто тридцать, лицо в мелких шрамах, нос и уши перебиты. На кистях рук какие-то татуировки, какой-то перстень с крупным камнем в окружении мелких, церковь на зааястье. Взгляд, повадки человека, которому привыкли подчиняться, грубая сила казалось, сочилась из него. Короткая кожаная куртка расстегнута, было видно, что подмышкой в кобуре болтается американский Кольт. Пижон. На лавочников достаточно производит впечатление, чтобы расстаться со своей выручкой.

Он осмотрел всех. Потом заглянул в соседнею комнату, открыл шкаф. Молча кивнул головой и также молча вышел. Он бы еще под диван заглянул. Я, конечно, не специалист по операциям устранения, но я бы сообразил где спрятаться, чтобы этот браток не нашел меня.

— Телохранитель. — пояснил Дед.

Я молча кивнул. Баран, а не телохранитель.

В комнату вошел мужчина лет тридцати пяти. Рост — около метра семидесяти семи. Блондин, волосы, чуть поддернутые сединой. Вроде ничего особенного, но чувствовалось, что он обладает властью, не привык, чтобы ему в чем-то отказывали. Голос густой:

— Здравствуйте. Я — Александр Витальевич. — он кивнул, никому не протянув руки, уселся на стул, достал портсигар, вытащил тонкую сигарету коричневого цвета, прикурил и комната наполнилась дымом с запахом кофе.

Потом посмотрел на меня.

— А про вас я много слышал. Николай Владимирович. Вы стали очень популярным за столько короткое время. Очень популярным. Я понимаю так, что вы замыслили операцию и без нашей помощи вам не обойтись.

Мне надоело это паясничество.

— Александр Витальевич. Мы вас пригласили лишь потому, что вы можете участвовать в операции. Если вы полагаете, что здесь находятся люди ниже вас, то попрошу покинуть помещение.

— Ладно, ладно. Я пошутил.

— Вы в армии служили?

— Старший лейтенант в отставке.

— Может запаса?

— Думаю, что отставка. — он сделал горькую мину.

— А почему?

— Окончил Новосибирское училище. Спецназ ГРУ. Бердская бригада. Командир взвода. Командировка в Чечню. Расстрелял, согласно приказу, колонну с боевиками. Сначала подрыв, а потом — расстрел. Затем — «контроль». — он говорил короткими фразами — Все как обычно. Не первый раз и не последний. А потом оказалось, что это была мирная колонна. Мы там оружия взяли — стволом пятьдесят. Мирная колонна. — он горько ухмыльнулся, сильно затянулся, пепел упал на пол — И оказалось, что никто из командиров мне не отдавал приказ устраивать засаду, никто не давал приказ об обстреле колонны. И вообще по документам я находился в отпуске. Сами же попросили задержаться на три дня — сходить в рейд… Вот и сходил… На семь лет. Через суд. Потом отправили не в колонию под Нижним Тагилом, как положено, а в обычную зону… Семь лет… От звонка до звонка. Вот так. А Приказ есть приказ. Сказал командир, что бурундук — птичка, значит, птичка. И всем подразделением ищем у бурундука крылья. А, тут… Семь лет. — он тряхнул головой, отгоняя воспоминания — Зато опыт и авторитет поимел. И «кровников» много за мной гоняется. Сейчас им вообще американцы зеленый свет дали.

— Простите, в преступной иерархии, вы кто? Я слабо разбираюсь. Могу обидеть. Вы — вор в законе? Надеюсь, что не обидел.

— Нет. — он впервые улыбнулся — Те кто служил в армии называют «автоматчиками». Настоящий вор не должен служить в армии, сотрудничать с властями, и прочие премудростями. На зоне выживают сильные духом и телом. Я — выжил. Да, и хватит про это. Одно лишь могу добавить, что многие так называемые воры в законе стали сотрудничать с фашистами. Им можно почти все, только быть лояльным новому порядку.

Вот и этот, как Миненко, называет американцев-оккупантов «фашистами» — подумал я.

— Им отдается на откуп район города, за него они отвечают перед американцами. Чтобы там было все тихо. И американцы, подконтрольная милиция не мешает там этим ворам устанавливать свои порядки. Лишь территория была лояльна пиндосам. Самое главное — бороться с подпольем. Я в свое время изучал тему мафии. Когда во время второй мировой войны американцы готовили высадку на Сицилии, они связались с представителями итальянской мафии в США, и те обеспечили им практическую бескровную высадку десанта. Так, что можно сказать, что русская мафия в России находится под контролем американцев. Хотя и раньше так было, когда бандиты срослись с чиновниками, милицией.

— Не боишься, что тебя приговорят.

— На все воля Божья! — бывший старлей перекрестился — Что надо делать? — голос его сух, но чувствуется, что не привык он быть на вторых ролях.

— Вот. — мы подвели его к карте.

Вкратце обрисовали обстановку. Александр снова закурил, подтянул рукава дорого пиджака. В глазах стал заметен азарт. Сигарета перекидывалась из одного угла рта в другой. — так, так, так! — он взял карту в руки, приближал ее, словно старался что-то увидеть, что было не видно обычно — Здесь они устроят пост наблюдения. и тут же они будут наводить авиацию в случае нападения. — он ткнул двумя растопыренными пальцами в два примеченных нами холма.

— Я беру на себя нейтрализацию этих холмов. — подал голос Рашид. — а этот зверь, что здесь делает? — крайне неприязненно и раздражительно, с нотками высокомерия спросил бандит — Помнится они строят халифат на русской земле. С чего такая прыть против америкосов, а?

— Заткнись, старший лейтенант! — я был резок.

Вкратце мы объяснили почему Рашид со своими людьми здесь.

— Ха! Чудны дела твои, Господи! Прямо ирония судьбы. Всю жизнь ненавидел, а при первой возможности, уничтожал муслимов, а сейчас буду с ними воевать в одних окопах. Нарочно не придумаешь! — он веселился.

— Ты меня послушай, Саша, — раздался у него за спиной спокойный голос Деда — я-то старый разведчик, и сейчас не время и не место, что сводить счеты за старые обиды. Мы Родину будем освобождать, а кто, какой веры, и кто, что сделал уже неважно. Важно лишь то, что кто с нами в одних окопах, а кто в других. Третьего не дано. И русских — православных полно врагу служит. Кто за деньги, а кто за идею. В бою посмотрим, кто чего стоит. Война все грехи спишет.

Было видно, что Дед для бандита в большом авторитете. Он, опустив голову, слушал.

— Да, я иду.

— Сколько штыков сможете выставить? Какое вооружение? Люди обстреляны?

— Сто пятьдесят семь человек. — не задумываясь ни секунды ответил старший лейтенант — Вооружение роты — стандартное. Стрелковое оружие, как автоматы Калашникова, так и винтовки М16. На каждый ствол по два боекомплекта. Плюс шесть снайперских винтовок. DMR М14, SWS М24, наши СВД. РПГ-7 и двадцать выстрелов к ним, ручные гранаты — само собой. ПЗРК «Игла» и выстрелы к нему. Есть с десяток «Глоков», но их брать не будем, думаю, что они слишком легкие для этого боя. В городе еще, куда ни шло, а здесь — вряд ли. Ну, и конечно 157 пистолетов с БК к каждому. Ну, а какие пистолеты — я сам не знаю. — он виновато развел руками — Что каждому пацану нравится, тот то и имеет. Есть и ПМ обычные и модернизированные, Кольты, АПС, ПСМ… — перехватив наши удивленные взгляды он пояснил — Я же говорю, что кому нравится. Ну, нравится им эти финтифлюшки — они ими и владеют очень даже прилично. С пятнадцати метров глаз выбивают. Тихий выстрел и эффективно. — похвастался он, но увидев наши брезгливые взгляды вернулся к деловому разговору — Люди все обстреляны. тридцать человек прошли службу в спецподразделениях на различных должностях. Есть и офицеры. Также имеется два доктора, у них опыт военно-полевой хирургии. Остальные бойцы прошли подготовку по курсу антитеррора в силовых структурах России и стран Ближнего Зарубежья.

— Это как?

— Все просто. Когда американцы приходят в страну, они тут же набирают группу тех, кто будет защищать их идеалы. Мы спокойно переправляем туда своих людей, устраиваем их в эти подразделения, а после курсов тихо эвакуируем на Родину. Здесь они обучают тех, кто еще не прошел. Оттуда же и снайперские винтовки.

— М-да, умно. — дед покачал головой — А мозги им там не промыли? Может они теперь казачки засланные?

— Проверено. Мин нет! — резко ответил Саша — за каждого своего — отвечаю.

— А наркоманов среди твоих людей нет?

— Нет. На своей территории всех сбытчиков извел. Хоть и прибыльное дело, но это хуже чем проститутками торговать. — брезгливое выражение лица — да, и сбытчики знают, что у меня для наркоторгашей на территории воздух пропитан тяжелыми металлами, например, свинцом.

— Где думаешь встать? — я кивнул на карту.

— А тут и думать нечего — мы берем на себя хвост колонны. Режем отступление и подмогу. А также отстреливаем воздушные цели.

— Коль у тебя М16 есть и снайперские американские винтовки, нужно стрелять вдоль колонны, чтобы вызвать огонь противника внутри колонны. Поэтому часть людей перебрось вот сюда и сюда. — я показал участки.

— Людей наших для связи возьмешь — пять человек.

— Это как заградотряд что ли? — недобро улыбнулся он.

— Нет, просто координаторы наших действий.

— А что же вы берете?

— Первое — головной дозор, тихо, без пыли и шума. Голову колонны — самые тяжелые, опытные силы идут в голове. Достаточно?

— Очень даже.

Бывший офицер, а теперь бандит деловито покачал головой в знак согласия, Рашид тоже уважительно посмотрел на нас.

После этого, пожали руки и распрощались. Завтра мы должны были встретится в лесу, недалеко от места засады.

— Ну, что давай пообедаем, да, поедем, не будем злоупотреблять доверием хозяина дома.

— Слышь, полковник, а, может, и я на что в бою сгожусь, а? — голос деда и взгляд его снова как у Акелы.

— Нет. Ты нам здесь нужен. Ну, и не забывай, что ты должен к утру сделать радиозапалы к минам.

— Сделаю. Подумайте. Я хоть координатором пойду к бандитам. Сашка меня слушает пока еще. Как разведчик разведчика. Вам его не понять. Может и взбрыкнуть.

— Мы подумаем. — я протянул ему руку, прощаясь.

— Ты, что так собрался из дома выходить? — Миненко скептически смотрел на мою форму.

— Так у меня же нет ничего. Да, сейчас так много ходит. Цвет хаки в камуфляжных расцветках ноне очень популярен.

— Мы тут кое-что подобрали с Иваном Николаевичем. — Дед вытащил из шкафа большую сумку. — Не Бог весть, конечно, но, думаю, что подойдет.

Я расстегнул молнию и стал доставать: джинсы, рубашка, футболка, куртка, бейсболка.

— В кармане куртки очки с обычными стеклами и усы приклеивающиеся. — подсказал Миненко — с обувью не успели, поэтому пока пойдут и твои ботинки с высоким берцем.

Я стал переодеваться. Нацепил очки, подошел к зеркалу, чтобы сподручнее было приклеивать усы, одел бейсболку, застегнул куртку. Покрутился.

— И как тебе?

— Никогда бы не подумал, что обычные очки и усы так могут изменить внешность. Я теперь похож на обычное чмо с подворотни, который ищет компанию для попойки.

— Нет, мил человек, еще не похож.

— А в чем дело?

— Выправка у тебя строевая. Взгляд напряженный. Руки-то в карманы джинсов засунь, немного ссутулься, бейсболку поправь, то тебе не полевая кепи, вот так. Глаза вниз, как будто бутылку пустую ищешь на земле. О, в самый раз, так и держи этот образ. Сквозь зубы сплевывай. Ты знаешь, что мерзавец, и не скрываешь это. Типичный люмпен с окраины города. Деклассированный элемент.

Попрощались, вышли, сели в машину, уже был задерганный, старый «Москвич — 2141».

— Ты где такой раритет откопал? Машины меняешь как перчатки.

— Зато никто не завидует! — резонно отвечал Миненко — Куда поедем, командир? У меня есть еще пара адресов.

— Помнишь, когда переходили с запуска ракет из шахт — «ОСовские» полки были…

— ОС — отдельный старт?

— Да. Отдельный старт на подвижные пусковые установки. Так вот, когда были ОСы, то предполагалось, что в случае нанесения ядерного удара, все антенны будут уничтожены.

— Ну?

— Член гну — передразнил я его — Так вот, было создано специально антенное поле с подземными антеннами. А над ними располагался домик в деревне. Взрыв, все антенны уничтожены, а мы с помощью подземных антенн продолжаем управлять войсками, производим пуски ракет. ОС уничтожили, домик с баланса сняли, антенны, по документам, выкопали и уничтожили.

— А на самом деле?

— Домик тот я сберег. И антенное поле и радиопередатчики резервные, и бункерок, что под домиком укрыт от посторонних глаз. Мало ли. Вдруг в Москве придет в голову то, что надо снова переходить на отдельные старты.

— Хм. — Миненко покачал головой — Меня старого провел. Я даже и не знал про это. Ну, веди, командуй куда ехать.

— А это как раз в сторону Солнечегорска.

Глава 4

На окраине города стоял блок-пост милиции. Мы медленно ехали по лабиринту из бетонных блоков. Двое милиционеров лениво лузгая семечки скользнули по нашей машине взглядом. Ничего интересного, а вот в город въезжала большая фура, и глаза милиционеров были устремлены к ней.

— Пронесло. — я выдохнул, вытер пот со лба и потрогал усы, не отклеились ли.

— Они и по трассе понатыкали этих постов. Ладно, когда просто мзду берут, а то ведь могут и выслужиться перед хозяевами. Поэтому и взял такую машину. Никому не завидно, да, и вид у нас с тобой соответствует этому ведру с болтами.

Через минут сорок мы приехали.

Я подошел к калитке, во дворе сидел мужик крепкого телосложения, лет пятидесяти.

Увидев меня, пошел навстречу.

— Вот кого я не ожидал увидеть, товарищ…

— Иванов. — подсказал я. — да, товарищ Иванов. — подхватил он — В дом проходите. — ты один?

— Я всегда один, когда жены рядом нет.

Обычный деревенский дом — пятистенок. Только вот пол тут деревянный, а под ним — бронеколпак, бетонное перекрытие и бункер под ними. На случай атомной войны домик бы тоже унесло ударной волной. А так там — резервное питание для радиостанций, резерв еды и воды на две недели. Приборы для радиационной и химической разведки.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — мужик вытянулся в струнку.

— Тихо ты, не ори! — я обнял его.

— Знаю, про вас по новостям только и говорят, как будто ничего другого в стране не происходит. Многие страны уже осудили гибель америкосов. А в США планируют даже объявить траур. Вот так. Сами-то как?

— Отсидеться у тебя хотим несколько дней. Примешь? — я пытливо посмотрел на него.

— Да о чем вы! Здесь все — казенное. Хоть до конца войны сидите. Ни одна собака не найдет.

— Гараж есть, чтобы машину загнать?

— Есть. Он пустой, я там дрова храню, загоняйте.

Миненко вышел и загнал автомобиль.

— Если не ошибаюсь, то старший прапорщик Захаров? — обратился он к хозяину дома.

— Так точно, товарищ полковник!

— А вот что конкретно с вами было, я уже толком-то и не помню. Что-то с Туркменией?

— Точно так. Я служил в Туркмении, в нашей, Российской части ПВО. А потом мой дом приглянулся кому-то из местных баев. На меня возбудили уголовное дело за подготовку покушения на их президента. Я ходу оттуда. Вот добрался сюда. Брать не хотели, мол, в розыске. И вы были против. Спасибо Николаю Владимировичу, заступился за меня, под свою личную ответственность приняли на службу. Отслужил свое, на пенсию пошел, из общежития казенного меня попросили съехать, я снова к Николаю Владимировичу. Он и определил меня сюда. — Захаров обвел руками дом.

— А супруга где?

— Так у меня второй внук родился, вот она и уехала в Москву, помогать по первости, будет только месяца через два, не раньше.

— Антон Петрович! — обратился я к Захарову — Не суетитесь.

— Ничего, ничего. — Петрович быстро накрывал на стол, вытаскивая из холодильника не хитрую снедь. Потом нырнул в подпол и вытащил слегка запыленную бутылку.

— Самогон что ли? — с отвращением в голосе спросил Миненко.

— Медовуха! Сам делал. У меня пасека в лесу. А эта выстаивалась год. Предупреждаю — пьется как сок березовый, а вот по ногам бьет!

— Знаешь, что Петрович, ты бы пока убрал. Вечером посидим за стаканом, старое вспомним. А сейчас надо о деле поговорить.

— А, хорошо, хорошо! — он засобирался уходить.

— Посиди. Ты — человек был надежный, проверенный жизнью и службой, что мыслишь сейчас делать-то?

— Делать? Давить тех, кто на нашу землю с оружием пришел и их пособников. Просто давить на танке, чтобы патронов не тратить на них! И их пособников. Вон, в деревне развелось.

— Много их в деревне?

— Да, человек с десяток найдется. Кричат, что они демократы. И Скоро России конец, и они будут областью править. В жизни были первыми голодранцами и горлопанами. В армии не служили ни дня, теперь американский камуфляж нацепили, винтовки взяли в руки, ходят, мол, они отряд самообороны! Сами как нажрутся, так девок щупают. Им парни местные морды-то разбили, винтовки поотбирали, да, к нашему участковому Митричу отвели. Мол, ты власть — ты и разбирайся. Митрич их и запер в колхозный холодный склад. В город позвонил, чтобы они конвой оттуда прислали. А тут начальство понаехало, да, военная полиция приехала американская. Митрич не хотел дураков отдавать американцам. Но ему начальники сказали, чтобы он Христа ради, не связывался с идиотами. Он отпустил их. Американцы еще хотели, что бы им выдали и тех, кто морды набил и разоружил этих пионеров. На что милиция им сказала, мол, забирайте своих Аника-воинов и езжайте.

— И что?

— Вернулись они дня через три. Вроде присмирели. Но как нажрутся, так салют из винтовок устраивают. Каждое утро поднимают американский флаг и наш, а на ночь спускают. Магнитофон врубают на полную катушку. Сначала американский гимн играют, а потом наш. И подпевают. Американскому гимну — по-английски, а нашему — по-русски. И руку у сердца держат на зарубежный манер. Поначалу вся деревня сбегалась смотреть на этот ритуал. Без слез и смеха смотреть нельзя. А сейчас, ничего, пообвыкли. Опасаются их и презирают. Как они в кафешку заходят. Так все встают, расплачиваются и выходят, а хозяин говорит, мол, заведение закрыто по техническим причинам. Им в магазине ничего не отпускают. Как только они заходят, так все выходят и магазин закрывают. И в глаза говорят, что фашистам ничего продавать не будут. Они поначалу ерепенились, мол, не имеете права, у нас свободная страна.

— А им что в ответ? — история меня изрядно позабавила.

— И отвечают в тон. Каков вопрос — таков и ответ. У нас свободная страна. Кому хочу — тому и продаю, а предателям не продаем. Вот они в город и ездят за харчами или родителей просят, чтобы те купили. А родителям — позор. Старики у всех уже. У одного отец в Афганистане воевал. Когда только заходили. Отец-то у него и помер. А перед смертью проклял своего сына. Тот и вообще опустился. Каждый день ходит к отцу на могилу и пьет горькую. Один. Что-то кричит над могилой, руками машет, сидит, плачет. Потом к матери идет. Все-таки кровь одна, она и принимает его. А! — Петрович махнул рукой — бестолковый он. Дурак одним словом. Тут они говорят, скоро поедут охранять дорогу. Колонна пойдет с фашистами на Солнечнегорск. По мне они как полицаи, что были во время Великой Отечественной Войны. Те, небось, тоже орали, что они строят новый порядок. Один черт потом либо с немцами драпанули, или к стенке поставили.

— А можешь поподробнее узнать про колонну?

— Узнаю. — Петрович был спокоен — Вы на эту колонну наметили? Меня с собой возьмете?

— Нет, старший прапорщик Захаров, не возьмем. Ты нам здесь нужен. Дом сторожить, людям помогать. Раненные будут.

— Понимаю. — Захаров тяжело, разочарованно вздохнул — В обоз, значит, меня. Там, внизу десять человек вольготно, двадцать — почти в обнимку поместятся. А больше вряд ли.

— Ты в лесу давно был?

— Сегодня с утора. На пчел своих посмотрел. А, что?

— Полянка — то цела?

— А что за полянка такая? — Миненко.

— На пригорке она, вроде как лесу, но оттуда все видно, а сверху и с боков не видать. Там ели уж больно разлапистые. Там наблюдатели раньше стояли, когда раньше здесь район привязки был, то отслеживали визуально какой полк вышел. И по телефонной связи докладывали. Радиомолчание сохраняли. Розеточка-то на месте, только вот, работает связь — не знаю, так, я так думаю, что и ни к чему вам связь эта. В розыске же.

— Правильно. Связь мне с дивизией сейчас ни к чему. Может, позже, но не сейчас.

Затем мы осмотрели бункер, что под домом. Надо отдать должное, но Захаров сумел сохранить все в исправном состоянии. Сухо, чисто подметено, аппаратура закрыта защитными панелями и укрыта чехлами.

Я похлопал по кожуху передатчика.

— Давно проверял? Работает?

— В прошлом месяце. Приемник включал. Передатчик не включал, энергии много жрет, да, и не дай Бог засекут. Радиоконтроль, что у наших есть, что у фашистов. Генератор работает. Только соляры мало, да, и освежить ее надо.

— Если надо — то освежим. Вентиляция, вода как?

— Нормально и вентиляция работает, и вода нормальная. Проверял я все.

— Спасибо, Петрович, что сберег, да, и нас принял.

— Понимаю, народ измельчал, думает, как пристроиться, как кусок послаще, да пожирнее урвать, а не понимает одного, что если России придет каюк, то и от них мокрого места не останется, дальше своего носа не видят. Да, все это для войны готовили. А вот она война и пришла. Только без бомб и ракет, а вот так, тихо, и вроде все по закону. Мол, не дергайтесь, граждане, мы вас оккупировали ради вашего большого счастья. А те, кто не доволен этим счастьем — добро пожаловать к стенке. Я давно думал какую пакость нашим полицаям устроить, может, по тихому вилами пропороть. Так руки чешутся. А тут вы сами пришли. Услышал Бог мои молитвы. Сам каждый вечер молюсь, за Россию, да, чтобы меня вразумил как стране помочь. Да не помереть вот так… Под фашистами… А чтобы… — он задумался. Чтобы в бою.

— Петрович, ты же вроде как не особо верующий-то был? А сейчас чего так?

— Да, все в жизни через задницу покатилось. Тот кто соседом добрым был, стал сволочью доброй. Вот опора на только на Бога, да, на Родину. В церковь стал ходить. Там много народу. Все не понимают как дальше-то жить.

— И как?

— Да, все говорят, что надо спасать Россию, Родину спасать, веру православную. Там где халифат строят, православных режут как свиней перед Рождеством, да храмы взрывают. Некоторые храмы под мусульманство переделывают. Как будто настали последние времена. Народ и хочет создать свой православный партизанский отряд и громить врагов везде и всюду.

— Ты что серьезно. Петрович? Вон по телевизору показывают попов, так те говорят, что надо молиться, смириться.

— Так те — продались. Бояться, что их обвинят в борьбе. А наш батюшка в десанте служил, воевал. Ранили, молитвой спасся, и сейчас в открытую говорит, надо бороться с супостатом.

— Поп — десантник? — Миненко аж рот открыл — ну, времена начались. И вот так говорит открыто, что воевать надо?

— Так и говорит, подтвердил Петрович.

— Не боится?

— А мы ему тоже, что мол, батюшка, надо поостеречься такие речи говорить. А он, мол, я не за себя болею, а за Россию и веру. Поэтому приму любые испытания, а если погибну, то на, то воля Божья.

Мы вышли на воздух. Хоть и хорошо в бункере, а на воздухе лучше. Я провел не один год в подземелье, на боевом дежурстве и знаю как оно под землей с кондиционированным воздухом, с лампами неоновыми вместо солнца, в постоянном напряжении от тренировок. Ничего хорошего там под землей нет. Умрем — тогда и належимся.

В доме Миненко достал карту, попросил показать, где находится эта поляна, потом мы договорились, что через четыре часа там встречаемся, он должен был оповестить командиров боевых групп. И там у нас пройдет совещание. Заодно и познакомимся.

Мы с Петровичем сели, пообедали, я отказался от спиртного. Не время. Кофе — самое время, чтобы взбодриться, не спать. Надо думать. У меня с годами выработалась фотографическая память. Вот и сейчас я не закрывая глаза, вспомнил карту, дорогу, места предполагаемых засад. Конечно много неясностей. Приходится работать " с колес". Это тебе не учения, когда все уже все изъезжено, отработано. И противник тебе известен и посредник, и все знают, какая сторона победит. А потом все сядут сначала за начальствующий стол, за которым руководитель учений проведет разбор. Кого-то поощрит, погладит по голове, кому-то строго укажет на ошибки. И все это брехня, что при проведении учений допустим определенный процент потерь. Каждая травма, не говоря уже про гибель — это ЧП. А сейчас, здесь — все по-настоящему. Надо самому учиться и людей учить. Первый бой, пусть и бестолковый, первый боевой опыт. Если даже те же самые бандиты учились, и воевали где-то, то у меня лишь теоретическая подготовка в сухопутных операциях. Но, тем не менее, отступать я не собираюсь.

За анализом ситуации, раздумьях время незаметно пронеслось. Я посмотрел ан часы. Пора. Петровичу сказал, что скоро будем, и пошел в лес, благо, что недалеко было.

Пришел первым, стараясь оставаться незаметным, отошел немного вглубь, стал ждать. Проверил на месте ли розетка, куда вставляли телефонный аппарат ТА-57 и вы ходили с докладами на связь наблюдатели. Все на месте. Незнакомый, случайный человек не найдет. Так и подмывало вернуться в дом, взять телефон и позвонить в дивизию, узнать как там дела. Конечно, глупость, но хотелось.

Вот и Миненко появился. Он тоже не стал, светится на полянке, стал уходить в лес.

— Эй, грибник! — позвал я его.

— Привет. Все, ждем, минут через пятнадцать народ подтянется.

Постепенно поляна заполнилась людьми. Подходившие некоторое время наблюдали за поляной, за нами, потом осторожно подходили, знакомились. Миненко пояснил, что для конспирации каждый выбирал себе псевдоним. Вот у него оказывается — "Чукча". Пояснил. Что все звучные вызывают подозрение, а он человек скромный. И кто обратит внимание на "Чукчу" — какой-то зачуханец, наверное. Не имя красит человека. А человек — имя. Мне также было предложено выбрать псевдоним. А т. к. я любил рыбалку, то выбрал "Рыбак".

Пришедшие командиры были разномастные. Были знакомые лица. Это все оперативные работники особого отдела. Они улыбались, здоровались и представлялись: "Горбатый", "Тверь", "Автобус", "Жиголо", "Высоцкий". Все сразу и не упомнишь. Были и бывшие подчиненные. Офицеры дивизии. Были офицеры из соседних частей, в том числе из летчиков, их эскадрилья ПВО прикрывала нашу дивизию. Были и незнакомые. И не определишь кто они, " из чьих конюшен". Военные или нет. Но чувствовалось, что посторонних не было. Все пришли не в одиночку. С каждым было по одному-два бойца. Они заняли оборону вокруг поляны. Мы расстелили карту прямо на траве. Я представился под псевдонимом.

— Вам надо другой! — "Тверь" — Про вас уже легенды ходят по городу как вы одной пулей убили пятерых. Поделитесь опытом. — у человека хорошее настроение, народ одобрительно поддержал.

— Не пятерых, а только двух, остальные погибли на гранатах. Давайте, товарищи офицеры… — увидел их взгляды, осекся, я же не на совещании, а потом продолжил — да, именно так, товарищи офицеры, я вас так буду вас всех называть. Здесь нет случайных людей, за каждым из вас стоят люди, и вы поведете их в бой.

Мы около часа обсуждали предстоящую операцию. Определили, какие группы пойдут для координации действий к бандитам и мусульманам. И чтобы тоже не по кустам сидели, а в бою дрались.

В общей сложности должно было участвовать около ста человек.

Разошлись тихо, по парам, чтобы не привлекать внимание.

В голове крутилось много мыслей, подсознание просчитывало ситуацию, предлагая различные варианты развития обстановки. Только все это было подобно гаданию на кофейной гуще.

Вечером, после ужина с небольшой порцией медовухи, задернув плотно окна, мы сидели за картой, обсуждая предстоящую операцию. Мы не знали толком картину. Потирая уставшие глаза, я откинулся на спинку стула.

— Иван Николаевич, как хочешь, но нам нужны люди в штабе или около него у американцев. А то слишком большую цену будем платить за слепые атаки.

— Знаю. Работаю над этим. Давай решать проблемы, Владимирович, по мере их возникновения. Останемся в живых — тогда и поговорим, а сейчас не будем ничего загадывать.

— Годится.

На следующий день я просидел над картой, моделируя ситуации. Записывал умозаключения. Опыт проведения учений был. Картина вырисовывалась интересная. Нет, "интересная" не то слово, интересно, это когда играешь с офицерами преферанс и видишь, что можешь сыграть на мизере.

То есть не взять ни одной взятки, у тебя нет ни одного козыря, а всех посадить в лужу. И все объединяются против тебя. Вот это интересно. А предстоящий бой на "мизере" — это уже не игра. Тем более, когда ставка в этой "игре" — несколько десятков, а то и сотней жизней твоих соратников. Подчиненными язык не поворачивается их назвать. Операция "Мизер". Бой при минусовом раскладе.

Вот примерно так и будет завтра. Про себя я решил так, и назвать операцию. "Мизер". Ни одного козыря, только наглость и отчаяние. Авантюра. В академии меня бы порвали на части и выгнали обратно в войска с понижением как выжившего из ума. И ходил бы я вечным дежурным по части и старшим на всех хозяйственных работах и "куда пошлют". В армии есть разница между "Товарищ майор" и "Эй, майор".

Когда вечером появился усталый, нервный, злой, измотанный Миненко, я поделился с ним своими мыслями с выкладкой и схемами. Он сделал добрый глоток хозяйской медовухи, закусил сильной затяжкой сигареты. И мрачно произнес:

— Знаешь, командир. Я бы назвал "Абзац".

— Почему.

— Если мы победим, то это станет красной строкой в летописи борьбы с фашистами…

— Не думал, что чекисты способны на романтические чувства.

— А если проиграем, то очень уж хочется провести аналогию: "абзац" — "трындец" — "холодец" — "конец". Понимаешь, я забрал наши радиоуправляемые мины и передал их нашим людям на авиабазе, изготовил "гондомные бомбы". Предварительно испытали. Рвет хорошо, только вот мы взяли две бутылки. В одной презик быстро растворился и он рванул минут через тридцать, а во второй — через шестьдесят семь минут.

— Думаю, что американцы, подобно немцам, чтят букву инструкции и поэтому запустят авиацию за час до выхода колонны.

Зашел хозяин дома Захаров, он рассказал, что за местными полицаями прибудет завтра автомобиль с их новым начальством и тогда уже поставят вдоль дороги. Где именно — никто не знает.

— Ты мне вот что скажи, Захаров, — у Миненко был загадочный вид, точно, что их никто не знает? Я имею в виду начальников полицейских?

— Точно. Прежних арестовали, те там что-то много украли, вот новых и поставили, а прежних арестовали.

— А сбор у полицаев где?

— Вот здесь. — Захаров на карте указал развилку, примерно в паре километров — В шесть ноль-ноль завтра. Наши придурки поедут на Пашке — это шеф местной полиции.

— Понятно. — Миненко кивнул. — Какая машина у этого начальника гестапо? — "Жигули" третьей модели, красная, как пожарная машина.

— Да, такую машину ни с кем не спутаешь. — Миненко злорадно потер руки и вышел из дома, на ходу доставая мобильный телефон.

— Эй, Иван, ты тот телефон достал? А то… это, раньше времени устроишь салют.

— Все нормально. Тот самый. Что мне сейчас нужен.

Минут через пятнадцать он вернулся, улыбаясь своей обычной лучезарной улыбкой, он мне подмигнул, а когда Захаров вышел за хлебом на кухню, Миненко наклонившись к уху, рассказал:

— Коль этих полицаев никто не знает, то их завтра возьмут тихо, переоденутся и встанут на дорогу.

Я оценил изящество задуманного и просто показал ему большой палец. Не сговариваясь, мы решили не посвящать Захарова в этот план. Не то, что не доверяли ему, просто односельчане, пусть и подонки. А все равно жалко. Русский человек — жалостливый, лежачего бить не будет.

Так и русские женщины одинаково совали последнею краюху хлеба и кому-то из советских пленных, когда их гнали немцы, так и пленному немцу, когда тот шел в колонне под конвоем советского солдата.

Поэтому от греха подальше лучше при Захарове молчать, а то будет добрый дядька корить себя за смерть недоумков. То, что они не доживут до обеда, отчего-то я не сомневался ни секунду.

Был ли я готов к тому, что вот так просто Миненко решает чьи-то жизни, что мы точно также планируем убить массу незнакомых нам людей? Нисколько. Только внутри было возбуждение. Я старался его гасить. Только вот выпить много нельзя, а от никотина и в горле уже першит и глаза слезятся. Часов в одиннадцать вечера мы легли спать. Надо было вставать часа в три.

Глава 5

Сказать, что мы с Миненко спали — соврать. Крутились на постелях, вслушивались в ночные шорохи, то вдруг собаки забрешут на другом конце деревни, то одиночная машина осветит стену… Всякий раз машинально ощупывали пистолет. Эх, нервы, и почему вы не стальные, не как канаты стальные.

Пора! Пора! В путь!

Мы встали без будильника, ополоснули лица, не брились. Не знаю откуда, но вдруг всплыло в памяти, что худая примета бриться в день боя. Накануне — можно, в день — не смей. Вперед!

Мы сели в "Москвич", которым управлял Иван Николаевич.

Не знаю отчего, но зубы начали выстукивать дробь. Я вставил сигарету, изжевал фильтр, чтобы не слышал Миненко как я волнуюсь. Бейсболка быстро напиталась потом, и он, не удерживаемый ничем, струился по лбу, по лицу. Я сдернул ее, все-таки армейская кепи удобнее. Вытер пот рукавом.

— Потеешь, полковник? — без иронии, серьезным голосом спросил Миненко.

— Потею. — честно признался я — А, ты?

— И я потею. — ровным голосом ответил Иван.

— Не видно.

— И не увидишь. Выучка. Эх, водочки бы!

— Хорошо бы. Но позже!

Через полчаса приехали на место. Здесь как было намечено ранее, был наш КНП — командно-наблюдательный пункт.

Он находился на возвышении, но в километре от дороги, нам было все видно, примерно километр дороги просматривался уверенно, но не смогли бы быстро вмешаться в бой. Да, и до нас было бы сложно дотянутся. На месте уже было трое молодых людей. Как пояснил Миненко, это были связисты. И в армии служили как связисты, и в гражданской жизни тоже были связистами.

Минут через пятнадцать пошли доклады:

— Мусульмане на исходной.

— Бандиты выдвинулись, через полчаса займут позицию.

— Наша первая группа на исходной.

— Наша вторая, третья группа на месте.

— Саперы отошли, мины установлены.

— Все группы на исходных позициях.

По мере поступления информации. Я делал пометки на карте. Пока все шло, как мы планировали.

Посмотрел на часы. Полшестого.

— Наши видят полицаев. Спрашивают: "По плану?"

— Да. — мой голос сух, отрывист.

— По плану. — шелестом слышу я голоса связистов. Под тентом под разлапистой липой стоят и мобильные станции и на приеме большие армейские станции, типа Р-159, около десятка сотовых телефонов.

Мы сидим на корточках в тени деревьев. Надеюсь, что нас не видно. Поступает доклад, что полицаев сменили наши. Каюк полицаям.

Через полчаса послышался шум техники. Три "Хамера" с пулеметами на крышах. Едут медленно, крутят стволами. По обговоренному плану, разведку мы пропускали беспрепятственно.

Доклад от мусульман, что к ним направляется группа разведки противника в количестве пяти человек. Зубы предательски начинают выбивать очередную дробь. Сигарету в зубы. Не зажигаю, дым может выдать нас…

Жую фильтр. Дыма, дыма табачного хочу! Глоток дыма!!!! Смахиваю пот. Оглядываю присутствующих. Все напряжены, у одного их связистов видно как темнеет от пота рубашка на груди. Тишина в эфире, тишина вокруг. Мы не замечаем трелей птах лесных, не стрекотание кузнечиков. Только слушаем, не начнется ли бой, не начнется ли крик чей. Тишина. Эта тишина мотает нервы на кулак. Эта тишина маскирует нас, но и противника, который также слушает тишину и смотрит нас, думая, что за группа идиотов расположилась молча. Тихо.

Шорох станции. И вслед за ним слышим грохот техники. Сначала несколько "Хамеров" с пулеметчиками, затем БТР. Один, два, три, четыре. Пыль, поднимая с каждой машиной, заволакивает их завесой. Потом пошла и колесная техника? Штаб? Узел связи? Не знаем.

Связист оборачивается, и по губам читаю: "По плану?" Киваю. Секунд через десять сначала содрогнулась земля, за поворотом виден столб пыли с комьями грязи, а посередине искры, и тут же звуковая волна донесла до нас раскатистый звук мощного взрыва.

Я поднял глаза. Я так привык, когда проводили учения, то смотришь на панель перед собой. Там и огромный планшет с картой, и приборы, датчики показывают, что и, как и где происходит. Тут же наносится изменение обстановки на карту, телефоны, станции звучать привычной музыкой, привычным ритмом, и ты принимаешь решение, отдаешь команды… А тут? А сейчас все в бою. А ты здесь сидишь как мартышка, как не пришей кобыле хвост, пятое колесо в телеге! Точно также и обезьяна могла с умным видом кивать башкой, мол, все по плану. А я как командир? Что сейчас могу сделать? Вперед, рваться в бой? Где, с кем? Тьфу! Бля!

И тут же вслед за взрывом противотанковой мины раздались автоматные очереди наших и отрывочные — американцев.

Спустя минуты наши стали стрелять короткими очередями. А потом грянуло еще несколько взрывом. Два? Три? На слух пытался определить. Они почти слились в один.

Саперы. — Лаконично, но с бешеными глазами от возбуждения доложили связисты. Противопехотные мины. Сколько хватало взгляда — по всей дороге шел нешуточный бой. Над дорогой поднимался дым от выстрелов, пыль, со стороны где должны были атаковать бандиты поднимался черный дым, то клубами, то закручивающимся столбом. Горела какая-то техника.

Связист обернулся:

— Вертолеты взлетели. Пять минут и у нас.

Я обернулся к Миненко. Иван улыбался. Но это была не улыбка — оскал. Волосы прилипли к черепу, глаза горят и улыбка-оскал в пол-лица. Маска смерти — мелькнуло в голове.

— Вертушки взлетели, кручу пальцем над головой для верности.

— Сейчас!!! — он кивает головой, достает мобильный телефон, жмет кнопки.

Слышен звук вертолетов, но не видно их. И… Раз, два, три, четыре!!!! Почти одновременно раздается четыре взрыва. Где-то на горизонте небо озаряется вспышками и видно как много чего-то непонятного, с черными дымными шлейфами падают вниз.

Слышны с дороги звуки выстрелов орудий. Танки? Не танки. Слабовато будет.

Смотрю на часы, казалось, прошло полдня, а минуло всего десять минут.

Командую:

— Всем отход! Выходим из боя, по базам! Командирам собраться через четыре часа в пункте "Сестра".

Пункт "А" — это дом у Деда. А пункт "Б" — поляна, где проводили совещание. "Сестра" — бункер под домом. Почему "Сестра"? Там мы раненных будем лечить, значит, медицинская сестра милосердия, значит — "Сестра".

Где-то далеко в воздухе почти над нами раздался легкий хлопок. Мы задрали головы — какие-то обломки падали на землю, объятые пламенем.

— Гондоны сработали. Скоро еще несколько свалятся. — Иван теперь улыбался.

Мы попрощались со связистами, так и не узнал, как их зовут. Второй раз никому ничего говорить не надо. Это в мирное время орешь как ненормальный, а сейчас все быстро делали свое дело. Мы вышли к машине и быстро уехали. Иван отключил телефон и вытащил батарею.

— А это зачем?

— В некоторых моделях есть такая не декларируемая функция, пояснил Миненко, — Телефон вроде и выключен, а вот можно спокойно слушать, разговоры возле трубки. Можно определить почти точное месторасположение трубки. У каждого телефона имеется свой идентификационный номер. Ты можешь вставлять в него всякий раз новую сим-карту, но все это без толку, можно слушать и так. Плюс можно и навести ракету на тебя с помощью слабого излучения телефона.

Я покачал головой. Теперь понятно, отчего он запретил мне пользоваться телефоном. Я закурил, казалось, что сигарету выкурил за две затяжки, прикурил от окурка новую. Миненко несся по проселочной дороге — не совсем туда, куда мы ехали, перехватив мой взгляд, пояснил:

— Немного попетляем. Как заяц "петли" на снегу крутит, а потом встает на свой же след за спиной лисицы, так же и мы. Покрутимся, потом встанем на свой же след.

Я не знал, куда мы едем. Иван поднял палец:

— Слушай!

— Чего? — не понял я.

— Музыка души.

— Чего? — думаю, что он рехнулся.

— Сирены!

И точно слышно как воюют сирены. Наши — "Скорая", "Милиция", басовито "крякали" импортные сирены.

— А вот теперь — пора! — Иван вырулил на перпендикулярно подходившую дорогу.

Мы оказались на той дороге, по которой шла колонна, что попала в нашу засаду. Впереди нас было видно как колонной, вперемежку шли военные американские машины, наши машины скорой помощи, милиция. Над дорогой кружили военные вертолеты, как наши МИ-8, так и американские. Впереди ГАИ, ВАИ, МЧС, машины американской военной полиции, они отсекали гражданские машины и направляли в объезд, который проходил через деревню, в которой жил Захаров.

Теперь командирам боевых групп надо было лишь встать на "свой след" и американцы, вкупе с нашими ГАИшниками, отправят прямо на совещание — "разбор полетов".

Хотя, по большому счету не я готовил операцию, не знал я всех деталей. Но надо учится "с колес". Иначе… Иначе крах. Не только меня, но людей, которых собрал Миненко для борьбы.

В деревне много гражданских машин, узкие улочки, никто толком не знает, как проехать. Все пыльные, грязные, присыпанные слегка дорожной пылью, мы среди таких же, как и все.

Уверенно лавируя между машинами, Миненко подъехал к дому Захарова, тот стоял, облокотившись на забор из штакетника, курил, завидев нас, быстро открыл ворота, гараж был готов.

— Вот мы и дома. — Миненко вылез разминая шею и спину.

— Ну, делов натворили. — Захаров качал головой и не понятно было то ли осуждал, то ли одобрял.

— Слышно что-нибудь?

— В деревне гутярят, что полтыщи америкосов положили, что напала на них дивизия партизан.

— Ладно, разберемся, идем в дом.

В доме Захаров показал молча на пол. Спустились в бункер. Там был уже командир бандитов.

При нашем появлении он встал и хорошо поставленным голосом начал рапортовать:

— Товарищ полковник! Силами разведывательной роты выполнена задача по нападению на колонну противника. В результате боя уничтожено у противника: один бронетранспортер, пять машин колесных, до сотни живой силы противника. Двое пленных захвачено в плен, после короткого допроса ликвидированы, а также документы, которые находились в штабной машине. Потери — один легкораненый, помощь оказана, эвакуирован. — бывший старший лейтенант сиял как начищенный пятак. Он снова был в бою, в своей стихии, из которой его вытащили, вытерли ноги и выбросили. — Доклад закончен.

Я стоял, принимая доклад. Нет потерь?! Невероятно!

— Вольно, товарищ старший лейтенант!

А, потом не зная почему, обнял его, похлопал по спине.

— Спасибо! Молодцы! Ой, молодцы! Все мы молодцы! Без потерь, а такую кашу заварили!

Поднялся второй — командир боевой группы.

— Товарищ полковник, — в тон, как Александр Витальевич, начал "Автобус" — оперативно-боевой группой уничтожено до взвода живой силы противника, сожжено два автомобиля. Потерь нет. Личный состав на отдыхе по заранее обговоренным адресам. Доклад окончен.

Я тоже приобнял его.

— Нет потерь. Молодцы!

Было видно, что командир волнуется. Хоть и "Автобус", а все равно — человек.

Раздались шаги — отрылась дверь — Захаров:

— Включите телевизор! Новости.

Я не знал, что установили телевизор.

— Это я притащил. — пояснил бандит — Чтобы скучно не было, антенну от приемника приспособили. Надо будет комплект спутникового ТВ притаранить.

— Лучше сразу Останкино. — проворчал Миненко.

Было видно, что кадры прямого эфира с места разгрома колонны. Догорают машины, возле них крутятся пожарные. Гражданские и военные медики перевязывают раненных, грузят их в машины. Камера пошла на склон, там рядком лежали убитые. Много. Чересчур много заполненных черных пластиковых мешков… Вот уж и не думал. Начал считать, сколько же их, но кто-то грубо толкнул оператора, мол, нечего снимать. Вон и сгоревший БТР, груда металла. Много крови пролилось. Земля была местами бурой, она много впитала крови. Хорошо поработали!

Голос за кадром вещал:

— Совершено нападение на колонну объединенной миссии, она шла с гуманитарным грузом. Нападение было внезапным, хорошо организованным, никого не щадили. Только по примерным подсчетам, погибло около двухсот человек, командование объединенных сил не дает никаких комментариев. Но мы видели сгоревший танк, пять сожженных БТР, больше десяти сожженных автомобилей. Говорят, что было сбито пять боевых вертолетов. Упало по непонятным, пока, причинам три беспилотных самолета. Чувствуется, что за всем этим стоит большая террористическая организация. По различным оценкам атаковали колонну около пяти — десяти тысяч человек. О потерях со стороны нападавших ничего неизвестно.

Потом снова в студии. Дамочка объявила, что из конфиденциальных источников стало известно, мол, за всем этим стоит сбежавший начальник штаба дивизии полковник Лазарев Николай Владимирович. И снова мое фото из личного дела. Популярность собственная меня начала пугать. Благо, что мало я сейчас похож на свое фото, сделанное давно.

— Ну, насчет танка, конечно, соврали, но все равно приятно. — "Автобус" откомментировал.

— Может, обмоем первую победу-то, а? — Александр показал на пакет, что стоял в углу.

— Саша. Давай так, сначала приедут все. Обсудим бой, потом уже решим пить или не пить?

— "Если работа мешает пить — брось такую работу!" — "Автобус" вспомнил старую армейскую поговорку.

Потом мы вышли на воздух покурить.

— Народу в деревне — как сельдей в бочке. У нас же, вот, вроде, как заехал, и кажется, что вот эта широкая долга — центральная, сквозь идет. А вот и ни фига. При Советский власти так и планировали сделать, но не доделали, а потом и вовсе рукой махнули. А старая дорога — вот она, немного сбоку и поуже будет. Народ-то не местный, вот и завернули, все и щемяться по широкой, которая ведет к оврагу, куда все мусор сбрасывают, потом дождь его смывает и уносит подальше. А потом назад разворачиваются и начинают плутать.

— Интересно, нам долго в этой духоте как крысам сидеть? — "Автобус" ворчал.

— Крысы — крайне умные и порядочные животные. — ответил бандит Саша.

— Да? И чем же они умны?

— Сколько веков человечество с ними борется? Наверное, сколько себя помнит. Они же научились обходить капканы, не есть отравленную приманку. Они живут колониями, в каждой колонии есть вожак, и когда люди подбрасывают новую отравленную приманку, то крысы не бросаются ее жрать, а собираются, обнюхивают. Вожак силой заставляет сожрать самую слабую крысу эту приманку. Потом все сидят и наблюдают за ней. Выживет-не выживет. Могут сутки сидеть. Ко многим ядам у них иммунитет выработался.

— Откуда такие познания?

— Срок мотал. — махнул куда-то за спину Саша — Мы там крыс приманивали кусочком хлеба, они потом сами приходили, в определенное время. Потом и выводок, бывало, приводили, если, конечно, охрана не убивала.

— А зачем они убивали?

— А почему человек много веков убивает крыс?

— Б-р-р-р! Не люблю этих тварей! — Миненко передернуло — В Чечне, в Грозном, много крыс было. Они и трупы ели. Бр-р-р-р!

— У нас шахтер был в отряде — продолжил Саша — так он рассказывал, не знаю байка, а, может, и подлинная история, в каждой профессии много всяких историй, которые обрастают подробностями, и не поймешь где правда, а где ложь. Так вот, по его словом, шахтер в выработке достал с собой обед, начал есть. Тут крыса появилась, он ей кусок хлеба бросил, она схватила и убежала. Потом прилег минут на десять поспать. Чувствует, кто-то его за палец дергает, сильно и больно. Открыл глаза — крыса ухватила его палец. Он вскочил, схватил камень, погнался, и туту пласт породы, где он лежал, обрушился как раз на то место.

— Ничего себе. — я покачал головой.

— А потом когда шахтер начинал обедать, а меняли они и уровни — горизонты и выработки, крыса его находила, и когда он садился обедать, то шахтер с ней исправно делился обедом. Другие тоже, кто был рядом, подкидывали лакомые куски. А ты говоришь — как крысы будем сидеть. Мы сейчас и станем как крысы. Тихо сидеть, мгновенно нападать, и быстро уходить.

Мы с интересом наблюдали, как народ крутился на машинах. Рев гудков автомобильных, маты отборные, лай собак дворовых, кудахтанье кур, когда они выскакивали из-под колес очередного авто. Местные жители тут же у каждого дома устроили рынок. Выставили на продажу молоко, сливки, сметану, отварная картошка с зеленью, малосольные огурчики, грибочки в банках. Некоторые автомобилисты останавливались и покупали. Некоторые, устав от бессмысленного кручения на месте кушали прямо с импровизированным прилавком. Особо страждущим пассажирам, крестьяне наливали мутный самогон. Попутно объясняли, как правильно проехать.

— Получается, что мы колхозникам помогли. Вон сколько народу! — Миненко ухмылялся.

— Ага, они сейчас сами будут минировать и взрывать дорогу, с целью, что через них пускали машины. — Петрович с интересом наблюдал за суетой на дорогах своей деревни.

В такой суматохе ни один вертолет, ни один спутник не отследит, кто куда поехал и с какой целью.

Через несколько минут появился Рашид пешком. Бросил машину из-за невозможности проехать.

Еще в течение получаса подтянулись командиры остальных боевых групп.

Эти прибыли пешком в целях конспирации. Одеты все были просто, их сразу и не отличишь от местных жителей.

Спустились в бункер. Для вентиляции Петрович включил ФВУ (фильтровентиляционную установку), она нагнетала воздух в помещение, создавая избыточное давление, не давая пыли, в т. ч. и радиоактивной, попасть внутрь.

Для гражданских, да, и для военных, непривычных к такому эффекту, поначалу кружится голова, закладывает уши.

Для меня же это было как успокаивающее. Многие годы я провел на боевом дежурстве, примерно в таких же условиях. Глубоко под землей, в фильтрованном воздухе, избыточное давление. Многие молодые солдаты, да, и лейтенанты поначалу не могли находиться, думали какая толща земли давит на них. Но потом привыкали.

Петрович ушел, обговорив, что в случае тревоги он сообщит нам. Каждый командир пришел с небольшой охраной, она и разместилась на подступах у дому, изображая заплутавших автомобилистов, а кто и местных жителей. Так, что в случае опасности наш отход прикроют, или же, по крайней мере, мы сумеем дать достойный отпор и примем последний бой.

Разложили карту. Начали "разбор полетов". Каждый командир докладывал, во сколько он начал бой. Где были размещены его силы и средства. Какие силы были у противника, что он предпринимал. Как отходили с поля боя, какие потери, какие потери у противника. Договорились, чтобы не врать. Мы здесь не перед главным штабом отчитываемся, а сами перед собой, соврать не удастся, а среди соратников могут подумать, что ты лжешь и прячешься за их спинами. А также, чтобы все мы учились друг у друга, у противника, в том числе и на чужих ошибках. В связи с этим командиры поправляли друг друга, особенно те, чьи фланги соприкасались во время боя.

Доклады были краткими, деловыми. Тех, кто пускался в воспоминания, пресекали. Говори только по существу, старайся без эмоциональной окраски.

Получалась такая целостная картина. Все отслеживали перемещение разведки — авангарда американцев. Как было и положено, местных полицаев устранили. Люди, заранее переодетые в аналогичную форму встали на их место. Разрыв между ними был по сто метров. Также удалось тихо убрать еще двух полицаев, что стояли по флангам.

Как и предполагали, четверо разведчиков противника сами вышли к намазу мусульман, еще двое прикрывали их с радиостанцией. Всех убрали тихо, они, видя безоружную толпу верующих, расслабились. После этого сочувствующие удалились.

После авангарда противника, удалось подорвать первый БТР, две колесных машины — грузовики. После этого завязался бой. Когда пехота противника стала выпрыгивать из автомобилей, подорвали сначала три, а потом еще пять управляемых мин "МОН-90" и "МОН-100".

Это сразу внесло сумятицу в ряды противника, также удалось разрезать колонну и ввести огонь вдоль колонны, прикрываясь дымом от горящей техники, после этого отошли на свои позиции. Противник, справедливо полагая, что по ним ведет огонь противник, начали лупить по своим.

С помощью телефонов Миненко удалось уничтожить четыре боевых вертолета огневой поддержки. UH-60M Black Hawk, в переводе — "черный ястреб", также на борту каждого находилось по 14 солдат. Погибли все. Некоторые пытались выпрыгнуть из горящей машины, но столкновение с землей прервало их оккупационный путь по русской земле.

Также резиновые бомбы уничтожили пять беспилотных самолетов противника.

После этих потерь до сих пор не взлетел ни один летательный аппарат. Наши люди, пока, вне подозрений. Так, что принято решение их не эвакуировать. В ходе совещания обговорено, куда их вывозить и в чьи боевые группы они вольются.

Также в ходе боестолкновения было установлено, что не было взаимодействия между группами, только связь с КП (командным пунктом). А это уже смертельно опасно. Только лишь удача позволила избежать больших потерь. Отработаны частоты, связь как циркулярная, так и по направлениям между групп. Тут же встал остро вопрос о технике связи и специалистах, а также о засекречивании связи, т. е. об аппаратуре ЗАС, на худой конец, пока, можно пользоваться скремблерами, их полно в каждой лавке торгующей шпионскими штучками бытового назначения.

В ходе боя использовались гранатометы РПГ-7 для борьбы с бронеобъектами. Очень эффективно. А также подствольные гранатометы. Много раненных. Банальные "коктейли Молотова" оказались эффективными как для борьбы с машинами, так и с живой силой противника. Закованные в броню, пехотинцы были малоуязвимы для стрелкового оружия, за исключением бронебойно-зажигательным пуль калибра 7.62. Да и облитые горящим бензином также становились живыми факелами, Начинали бестолково метаться, поджигая своих товарищей. Очень хорошо!

А облитый горящим бензином боец американской армии начинал сдергивать с себя бронежилет и другие предметы амуниции, и тут его настигал выстрел. От одной удачно запущенной бутылки загоралось двое-трое солдат. Снайпера также показали себя как очень эффективное оружие. На их прикладах появилось более тридцати зарубок.

В бою не был убит ни один наш боец, трое легкораненых. Всем им оказана медицинская помощь, и все они находятся в надежных укрытиях. Все, кто принимал участие в боевой операции воодушевлены.

Люди увидели, что объединив даже небольшие силы, они в состоянии достигать больших побед.

— Вот видите товарищи офицеры. — начал я — Перехватив недоуменные взгляды, пояснил — да, у многих из вас нет воинского звания, но давайте посмотрим правде в глаза. ВЫ — командиры, которые показали, можете прекрасно руководить, командовать людьми. Люди пошли за вами, пошли в бой, исход которого не был неизвестен никому. И поэтому я буду к вам обращаться как к командирам. Я — не министр и присваивать Вам звания не буду. Точно также как называть себя "бригадным генералом" и заниматься прочим онанизмом. Если бы такой бой реально произошел в армии, то я бы сейчас подписывал бы большую пачку наградных листов на правительственные награды. Но не будет наград и вряд ли кто узнает наши имена…

— Ну, ваше-то имя уже известно всем. — усмехнулся "Тверь".

— Меня это нисколько не радует — парировал я — Не будет у нас наград. В русской армии офицеры говори так про "Георгиевский Крест": "Выше "Белого креста" только деревянный!" Вот и будет для нас высшая награда — крест деревянный на погосте, но только чтобы земля русская была русской, а не американской или еще чьей. За нее и будем драться. До последнего вздоха. А теперь, Александр Витальевич — я кивнул в сторону бандита — предлагает выпить по сто граммов фронтовых. Вы не против? Но не больше. А то будет пьянка, неадекватная реакция на обстановку, глупость — смерть, и возможно, гибель всех. Так не против? Три тоста и по домам.

— Не, не против. — дДвай, я тоже с собой прихватил.

— А вы, Рашид, как? — обратился я татарину.

— Я? Я в России вырос, и поэтому немного, но, можно. — усмехнулся он, вытаскивая небольшую плоскую фляжку из нагрудного кармана — Водка. Фляжка может остановить пулю, водкой можно промыть рану, можно друга угостить, можно врага отравить, да, и при обыске фляжка как-то расслабляет. Типичный пьяница, хоть и татарин, чего с него взять? Пьяница не будет воевать.

— Хитрый татарин! — одобрительно крякнул Миненко.

Разлили водку по разнокалиберной таре. На один глоток. Все встали, смотрят на меня.

— За Победу!

— За Победу!

— Победа будет за нами!

Все серьезны, вкладывают в тост душу, чокнулись. Выпили. Что на столе лежит — тем и закусывают, водка, сыр, сало, черный хлеб, перья лука.

Налили по второй.

— Я предлагаю выпить за смерть оккупантов и их пособников. — Рашид тоже был серьезно.

Поддержали, выпили. Хочет командир за это выпить, так зачем ему мешать-то?

Третий тост вы пили молча. За погибших. У нас, пока, тьфу, тьфу, тьфу, нет, и чтобы их никогда не было. Но много, кто сложил головы за Россию, за Родину в боях, в т. ч. и с оккупационными силами. Вот за всех, кто сражался за Родину и погиб, начиная с момента основания Руси мы и выпили. Не спеша, убрали мусор. Разошлись. Тихо, с интервалом в десять минут поднимались командиры наверх. Я пока было время разговаривал по делу.

Первым начал бандит:

— В город, да, и вообще в Россию, завезли огромную партию "Белого китайца". Я уже не считаю "экстази", ЛСД, "кокс" и прочую "кислоту".

— Так, мужик, говорю на русском, я не понимаю о чем ты. Из всего, что ты сказал, я слышал лишь про ЛСД как о наркотике.

— О том и толкую. "Белый китаец" — синтетический наркотик — фентанил. В десять тысяч раз сильнее героина. От него загибаются. Привыкание — стопроцентное. Остальное тоже наркота. И цены бросовые. Первая доза вообще бесплатная. Самолетами из Афгана и Китая завозят. В Западной Европе наркоманы вешаются, америкосы весь урожай в Россию бросили. Как тебе такая новость, командир? Без будущего Россию оставить хотят пидары.

— Наркоману кроме дозы ничего не нужно, ни России, ни Родины, ни родителей. Ситуация.

— Как-нибудь можно повлиять на это блядство?

— Пока нет. Братва кинулась в этот бизнес. Даже "правильные" пацаны и те занимаются.

— "Правильные" — это кто?

— Договаривались мы, что "дурью" и наркотой не занимается — западло. А тут, когда отдают в руки контейнер с дурью. Почти даром, так, смешные деньги. Ну, дальше — больше. Когда дети "сели" на иглу, то тут же предлагается за уже большие деньги родителям метадоновая терапия.

— Ты по-русски говори. Не понимаю я.

— Метадон — медицинский аналог героина. На Западе отказались от этого вида лечения, там это запрещено. А вот дерьма этого выпустили лет на триста вперед. Деньги большие вложены, вот его к нам и тащат.

— Интересная многоходовка. — Миненко потер подбородок — Во-первых выбивают из жизни молодое, самое репродуктивное население России — молодежь, сажают на игру. Во-вторых, транспортные расходы до России меньше, чем до Западной Европы, здесь он могут спокойно, бесконтрольно распространять отраву. Потерь нет, риски минимальны, значит, можно сбросить цену, в — третьих, фармацевты, те, что изготавливают этот самый аналог героина — метадон, тоже в прибыли. Одним ударом всех побивати. Хорошая многоходовка… Не один мозг думал. И наши бандиты тоже хороши… Дальше своего носа не видят. — Иван задумался, рассматривая на карте район аэропорта.

Поднял голову.

— Они таскают куда? На какой аэродром? Военный или гражданский. Они и там и там базируются.

— Не знаю.

— Давай рассуждать здраво. На военном базируются "вертушки" и "беспилотники", так?

— Так.

— Когда америкосы прибыли к нам, то транспортники садились у гражданских. Значит, по идее они там и должны продолжать. Как бы узнать, когда они снова притащат самолет отравы?

— Постараюсь. — Саша кивнул — Наши-то будут ждать. Чем ближе дата прибытия новой партии, тем больше суеты.

Потом он ушел. Остался из командиров Рашид.

— Спасибо, Рашид! Большое дело сделали. Не боишься? Думаю, что разведчики успели доложить командованию, что видели большое количеств совершающих намаз. Думаю, что пособники быстро просчитают ситуацию, и тебя, как самого авторитетного оппозиционера могут сдать фашистам. Считаю, что тебе следует уехать из города. Как думаешь? Потом вернешься.

— На все воля Аллаха. Я не могу сдать, предать своих людей. Они пошли за мной, а я в кусты. Знаешь, ты назвал нас всех офицерами, это приятно, что ты общается со мной как с равным.

— Так одно дело делаем. В русской армии всегда было много офицеров — мусульман, и ничего, вместе дрались в походах. И сейчас будем драться.

— Спасибо. Я остаюсь. — он пожал руку и вышел.

— Мужик. — уважительно протянул Миненко, копаясь в тех бумагах, что принесли командиры с поля боя — Вот уроды, не могут по-русски писать. Ты в английском что-нибудь смыслишь?

— Кроме как пошел на хрен — ничего.

— Вот и я тоже. Надо искать людей, которые понимают. — он выкладывал бумаги на стол.

Их можно было разделить четко на две категории. Первая — личные вещи убитых американских бойцов. Я стал перебирать их. Вот фото девушек, женщин, детишек. Нормальные люди. Вот кто-то жарит барбекю. Вот кто-то подбрасывает ребенка вверх. Оба заразительно смеются. Обычные люди с обычными заботами. Какого хрена к нам-то поперлись? Мне пришла в голову мысль.

— Ты когда-нибудь контрпропагандой занимался? А, Иван?

— Контрпропагандой? Это когда в мегафон немцы кричат: "Рюсский партизан, сдавайся!" А ему из леса в ответ: "Русские не сдаются, фашистская морда!" И очередь из автомата, чтобы, значит, не мешал водку трескать. Так?

— Примерно. — я кивнул.

— Не, не занимался. А, что? Судя по твоей хитрой морде, что-то замыслил. Но имей, ввиду, что кричать я в матюгальник не собираюсь.

— Вот, смотри, есть письма мертвых оккупантов. Что ты с ними сделаешь? Тем более, что ни бельмеса не понимаешь. Хранить — опасно, особой ценности они не представляют, если только не собираешься забросить к ним своего агента. Для выработки легенды, штрихом из легенды — пойдут.

— Как, что? В печку!

— Давай, напишем письмо и отправим родным и близким погибших.

— В Америку?

— Ага?

— Ты что, полковник, уху ел? Зачем?

— Америкосы — не русские. Они тут же в газеты побегут. А мы там выразим свои глубочайшие соболезнования, что мы не враги американскому народу, но, коль, ваш близкий человек пришел убивать нас, то мы убили его. Просим прощения, а также просим известить других людей, чтобы те не посылали в Россию своих сыновей, мы и их убьем тоже. Тогда пресса разовьет эту тему в самих Штатах. Они там любят свой звездно-полосатый флаг, только не любят, когда он покрывает гробы солдат.

— Полковник — ты сумасшедший! — в голосе Ивана сквозили нотки восхищения — Тебе надо было идти в контрразведку, мы такого мастера по запудриванию мозгов потеряли. Очень элегантно, цинично. И все в меру. Конечно, соболезнования — может, это и лишнее, но должно сработать. Надо также и насчет листовок подумать…

— Я бы не стал пока спешить. — я отрицательно покачал головой.

— На чем ты будешь их печатать? На принтере? Можно отследить, точно также, как и Интернет отметаю. Он контролируется. Людей подставим. Пока пусть сами придумывают. А вот с вербовкой новых людей надо подумать. Как ты к церкви относишься?

— Также как она ко мне.

— То есть?

— Да, никак не отношусь. Церковь отделена от государства. При Советской власти один из отделов КГБ курировал церковь. Но, знаешь, как ветераны рассказывали, это считалось такой грязной работой, на которую соглашались либо идиоты, либо чересчур умные, либо полные бездари. Шпионов там никогда не было, а все остальное — лабуда. Подчеркиваю, если ты забыл, что я из — военной контрразведки, а не из "театралов"!

— Один хрен — душегуб. — я махнул рукой.

— Ой, ой, кто бы говорил. Голубая кровь, белая кость. Кто собственноручно одним выстрелом двух фашистов завалил. И всему миру ядерной дубиной грозил, был готов по первому приказу пол-Америки стереть с карты. Помолчал бы.

— Ладно. — я отмахнулся, переговорить контрразведчика, пожалуй как и замполита, почти невозможно — Надо выходить на церковь. Как на союзника выходить. Во все времена церковь поднимала народ на защиту Родины. Начиная от татаро-монгольского ига, до последних войн. Правда, в последних они как-то по-хитрому держались, мол, вставайте, люди русские, но мы за единую страну и не против ни одной народности. Но тогда боролись с внутренним врагом, а сейчас — вот он вражина — импортного розлива. Надо попробовать.

— Надо, значит, попробуем. — Иван энергично тряхнул головой — Благо, что и прецедент уже был. Когда фашисты пришли, то в поселковой церкви местный поп провел проповедь, что пора спасать русскую землю и веру православную.

— И что?

— Да, ничего. Приехали из милиции, прямо из церкви забрали старика. Народ это дело просек, давай их камнями забрасывать. Но они же не одни явились, а в сопровождении американского эскорта. Те давай по людям стрелять. Мужики наши, кто берданки, а кто дедовский наган, тоже палить стали. Потом участковый пришел местный. Встал между своими коллегами и односельчанами. Вытащил священника. Сказал, что сам арестует. Забрал его к себе.

— Арестовал?

— Нет, конечно. Посидели у него дома, чайку попили, а потом отпустил. Милиция с американцами, церковь опечатала, службу запретила. Вот так.

— Поп-то живой?

— Не знаю. — он пожал плечами.

— Надо к нему съездить.

— Нет, Николай Владимирович, точно с кедры рухнул и башкой повредился. Тебя каждая собака знает. Думаю, что после сегодняшнего боя, за твою лысеющую башку пару миллионов долларов обещать начнут.

— Знаешь, можно, конечно и по кустам сидеть всю войну, и людей под пулю отправлять, только вот, не могу я так. Я — строевой офицер, а не маркитантка из обоза. Понимаешь, о чем я говорю?

— Да, понимаю, понимаю. Только вот такой риск — дело гнилое. Неоправданный. Ну, приедем мы к попу, а дальше что?

— Пообщаемся, винца монастырского выпьем…

— Они "Кагор" пьют, не люблю крепленных вин. С них потом башка трещит, сахара много. Не о том. Что реально может дать нам разговор с попом?

— Знаешь, думаю, что у них там такой же раскол произошел. Одни смотрят кто победит, другие на баррикады рвутся, третьи и вашим и нашим. Задницей, как старая проститутка крутят.

— И я про то. Дед — то подскажет с кем из священников разговаривать, а с кем ни стоит. Скоро зима, и нам ой, как понадобится помощь населения в городе отсидеться, но это маловероятно. Да, и глаза и уши нам нужны. Без поддержки простых людей нам не выжить. Точно так же как и солдат, что на часах стоял возле моего кабинета. Простой парень. Да, солдат, но поступил как надо, а мог же и заорать, сдать меня американцам, но он этого не сделал. Надо думать, как народ на битву поднимать, а то будем, как одиночки во всей стране воевать. Одни против всей коалиции. А так не победить. Сам же знаешь основные заповеди партизанского движения. Помощь местного населения, поддержка из вне. Поддержки у нас не будет. Мы для всех сегодня стали подонками, террористами. Поэтому остается лишь — наши люди. Не обязательно русские, вон, Рашид и его единоверцы сегодня показали себя как? Бойцы. Вот надо и опираться на них. С другими отрядами устанавливать связь. Не обязательно, что они будут нам подчиняться, мы сами можем им подчиниться, а вот координировать наши действия — необходимо, кровь из носа как надо. Чтобы земля горела у всех оккупантов. И не только у американцев. А то будет здесь у нас бешенная активность, и что? Загонят они сюда тридцать-сто тысяч своих бойцов, устроят они тактику "фильтра" и выжженной земли. За месяц перевернут всю область, просеют, леса выжгут напалмом и посыплют "дустом", И все. Поймают нас как зайцев. Поэтому чтобы выжить — надо расширяться.

— Вот за что люблю тебя, полковник, что мыслишь широко и грамотно. Я бы хрен бы до этого бы додумался. Молодец! Вот это дело! Завтра же смотаемся к священнику — патриоту.

— На казаков надо выход искать. Было же, что они пластаются с ваххабитами на Кавказе, по всей стране они есть.

— С этими клоунами?

— Может и вид у них потешный, а закалка у народа есть. Надо всех поднимать.

— Ты прямо как спаситель народа русского.

— Говори, как хочешь, а я как пистолет у виска подержал, так, что-то в башке изменилось. Вроде как через какую-то черту перешел.

— Надо бы каждому русскому пистолет у башки подержать. Может, оторвется от своего корыта, да, о Родине подумает.

Спустился Петрович, покачивая головой.

— По телевизору все новости только про нападение на колонну. Так-то подбили на самом деле. Когда из гранатомета выстрелили по танку, то он в дыму принял, что по нему второй танк стреляет, мол, партизаны его захватили, вот и лупанул, и подбил своего же, сгорел весь экипаж.

— "По танку вдарило болванкой, прощай родимый экипаж!" — настроение значительно улучшилось., я напел слова старой песни про танкистов.

— "И молодая не узнает, какой у парня был конец!" — протянул с ехидцей Миненко еще одну строчку из той же песни.

— Американцы говорят, что нельзя причислять подбитый танк на счет партизан. — Петрович тоже был доволен.

— Хорошо, пусть запишут на свой счет! Мы не жадные, нам чужих заслуг не надо! — я был великодушен.

— За деревней нашли трупы полицаев.

— И что?

— Народ русский отходчивый. Жалеют. Молодые, глупые. Но тут же все понимают, что не служили американцам — были бы живы. — Захаров сокрушенно покачал головой.

— Что переживаешь, что их жизнь на твоей совести? — Миненко напрягся.

— Не переживаю. У них своя дорога. Они-то думали, что Русь пала, коль фашисты здесь командуют. А у меня своя дорога. Двадцать семь лет отдал службе Родине и не жалею. Пропадет Россия, пропадем мы все. Пропадут русские. Ну, а полицаи… Они и при немцах были, и сейчас будут. Значит, родители не все им объяснили в детстве, что не надо ради куска хлеба предавать своих, продавать Родину. Не объяснили родители им, что есть такое слово как "честь". Правда "честь" нынче не в чести. Ничего. Другим наука. Не стоит им служить.

— А, может, сам пойдешь? По заданию, как внедрение? — Миненко пытливо смотрел на Петровича, на том лица не была, как обухом топора по лбу ударили — Лучше, чем мальчишки глупые будут подставляться, ты пойдешь, и мы будем знать про замыслы противника. Как смотришь?

— Нет. — Петрович был непреклонен — Не смогу я вражью форму нацепить, чтобы люди, с которыми я прожил не один год, от меня отвернулись, чтобы в спину плевали, а то, может, кто "красного петуха" мне в дом запустит. Нет. Тут я вам не помощник.

— А можешь верных людей подыскать? Чтобы они сами пошли, но служили нам, даже не нам, а Родине? А?

— Я посмотрю. Есть у меня пара людей. Только где гарантии, что после Победы их не повесят? Не посадят как пособников?

— А где гарантия, что мы все не погибнем? И будет ли победа за нами? — я вмешался в спор.

— Командир, ты какую-то фигню говоришь! — Миненко вспылил.

— Я очень реально смотрю на вещи. У нас пока мало сил чтобы победить. Думаю, что после сегодняшней атаки начнутся акции устрашения. И вот тогда, многие отвернутся от нас. Многие предадут.

Мы еще немного поговорили, и отправились спать. Но сна не было. Ворочались с боку на бок. Каждый несколько раз вставал, пил воду, курил. Мысли ворочались огромными тяжелыми булыжниками в голове. Много мыслей, много прогнозов, но мало информации.

И много мыслей было о семье. Как они там? А может их схватили, пытают? Что же я наделал? Хотелось все бросить, позвонить им, но понимаю, что телефон их прослушивается, или в нашей квартире сидит засада, ждут меня или посланца от меня. Эх, что происходит!!! Как выбраться из этого?! Есть у Юрия Визбора шутливая песня, но с глубоким смыслом "Мама, я хочу домой!" Вот она-то сейчас как ничто иное подходит для меня. "Мама, я хочу домой!"

Глава 6

На следующий день мы распрощались с гостеприимным Захаровым и выехали.

И поехали проселочными дорогами, старательно обходя большие автодороги. Там-то сейчас стоят блок-посты, проверяя все машины.

Местные радиостанции болтали про вчерашний бой. На многих была плохо скрывая радость, иные же наоборот гоняли траурную музыку. Видимо все зависело, кто являлся хозяином радиостанции. Мол, убили кормильцев-защитников.

Те, кто крутил веселую музыку, прямо говорили в прямой эфир, передавая дорожную обстановку, предупреждая водителей об автомобильных пробках и авариях, где расположены вражеские блок-посты. Причем расклад давали подробный, что, мол, там расположены чисто американские посты, а там — наши, полицейские, милицейские и сколько стоит проехать через эти посты. Американцы не берут взяток, за то наши полицейские, бывшие милицейские — за милую душу.

Но все равно. Чтобы не искушать судьбу, нам удавалось уклоняться от встречи с ними.

Проколесив несколько часов, хотя в нормальное время могли проскочить за час по прямой.

— Вот и приехали. — мы остановились возле деревни. Миненко выключил двигатель, вы шли из машины, разминая спины. Закурили, прислушались. ____________________ Тихо. Обычные деревенские звуки. Такие обычные, что как будто нет войны.

— Люди живут нормальной жизнью, стараются жить, стараются выжить.

— И их за это не стоит винить. Начнем с церкви? — я внимательно осматривал деревню, не было видно перемещений войск противника.

— Она же вроде как закрыта.

— Ну, батюшка-то живет где-то рядом.

— Я бы рядом высадил парочку агентов, чтобы фиксировать контакты смутьяна, чтобы выйти ан подполье. — Миненко был задумчив.

— Тогда пришлось бы в каждой деревне иметь такое количество агентов.

— Так оно и было, когда Бисмарк оккупировал Францию, заранее тайная полиция прошлась по всей Франции и знала точно, где брод, в каком дворе, сколько скотины и какой доход у каждого крестьянина. Потом они приходили и забирали пятьдесят процентов от имущества. В виде контрибуции. Отбирали не все, а лишь половину.

— Да, ну, каждый двор обсчитали? — я удивился.

— Именно каждый двор. — подтвердил Иван — А когда немцы в 1941 году стали наступать, то у них на карте были обозначены даже сухие деревья, которые могли попасться на пути прохождения колонны.

— М-да, что обозначено на наших картах я знаю не понаслышке. Ну, что будем ждать, когда поп сам к нам придет, или пойдем к нему?

— Можно ночи дождаться…

— Можно, только это будет более подозрительно. А так, двое пропыленных придурков заблудились, вот и спрашивают дорогу. Я спрашиваю, а держишь машину в горячем состоянии, если начнется чего-то, то я прыгаю, и рвем. Ну, а если вдруг я завалюсь, то ты вырвешься и сумеешь организовать мое освобождение. Так пойдет?

— Так пойдет. — Миненко был мрачен.

— А что тебе не нравится?

— Я привык действовать обдуманно, подстраховываясь, а не так как ты — " с колес". Ситуацию надо "прокачать". Авантюрист, ты полковник.

— Знать сколько в каждом дворе коров и агентов? — я усмехнулся.

— Примерно так. Вон, Твой Захаров полностью знает расклад по своей деревне. Не мешало бы иметь еще одного, чтобы сравнивать полученную информацию.

— Пока будем разведчиков выставлять, вербовать, то война нашим полным поражением закончится. Мы с тобой будем знать, что страна полностью уничтожена. Поехали. — я отбросил окурок, уселся в машину, резко хлопнул дверью.

— Убедительно. — Миненко сел за руль.

Купол церкви с крестом виден с любого конца деревни. Мы быстро добрались.

Миненко был напряжен, один из пистолетов положил себе под правую ляжку. Я стараясь разрядить обстановку спросил:

— А почему не на колени?

— Яйца отстрелю. Тебе. — по-прежнему серьезен.

— Ясно. Храни там. Сам себе отстреливай гениталии.

— Приехали. Иди. Дверь не закрывай, не прикрывай, пусть остается, распахнута, скорость я вырубать не буду.

Я вышел. Посмотрел на крест, перекрестился. Подошел к двери церковной, там красовался внушительных видов амбарный замок и сургучная печать с американским орлом.

Я не привык доверять глазам, подергал замок, он был закрыт. Сзади раздался шорох.

Резко обернулся. Там стояла миловидная девушка, только одета она была в платье конца восемнадцатого века, а может и девятнадцатого. Не силен я в истории. Но на ней был капор — шляпка- шапочка с полями и вуалью, платье, юбок там было много. Оно как колокол стояло. Это было бы актуально в театре художественной самодеятельности при постановки какого-нибудь "Дворянского гнезда", "Вишневого сада" или чего-нибудь еще. Она мило смотрела на меня. На вид ей было не больше двадцати пяти лет. Я ожидал увидеть кого угодно, но только не это — театрализованное чудо.

Мы смотрели друг на друга. Она первой нарушила молчание:

— А вы не видели Александра Сергеевича?

Я опешил.

— Извините. Не видел. А кто это Александр Сергеевич?

— Пушкин! Он обещал приехать, я его жду, он обещал почитать несколько новых отрывков из своих новых поэм. Он пишет "Руслан и Людмила". Так вот Людмилу он пишет с меня. — она гордо вздернула свою прелестную головку.

Я начал терять чувство реальности.

— Люда, иди, посмотри за домом, может, он там. — из-за угла вышел поп.

Девушка ушла.

— Блаженная. — пояснил поп — Она сельская учительница, вела урок по литературе, проходили Пушкина, она читала отрывок из "Руслана и Людмилы". И резко открывается дверь, и врываются несколько американских солдат. Несколько девочек закричали, завизжали, и тогда солдаты убили их. — он перекрестился — Храни, Господи, невинные души. Кровь одной из девочек попала учительнице на лицо, на книгу, что она держала в руках. Вот после этого она и стала блаженной.

— Лечить не пробовали?

— Возили в город, там махнули рукой. Она же не буйная. Родные у нее далеко. После университета приехала к нам, и года не проработала. Вот мы с матушкой и приютили ее у себя. Зла она никому не причинит.

— Понятно. Она ушла в ту реальность, где не погибают ее ученики. — комок встал в горле — А платье откуда?

— Так она открыла у нас театр самодеятельный. Все окрестные деревни сундуки открыли, все бабушкино приданое вытащили, многое сами шили. Вот оттуда.

Мы помолчали. Я переваривал услышанное. Когда вот так, с перепугу стреляют в ребятишек в классе… Страшно. Комок встал в горле. Живо я представил картину как кровь девочек — твоих учениц попадает на тело, на руки, на лицо. Алые брызги. И растерзанные пулями тела падают на пол, отброшенные назад. Тут взрослый мужик с ума сойдет. Невольно сжались кулаки. Удавил бы гадов. Даже реально представил их.

Вот они врываются в класс, прикрывая друг друга. Пинок ноги, дверь почти вываливается. Один в полуприсяде, другой — в полный рост. Каски обтянутые тканью, на касках штурмовые очки, бронежилет с воротником, форма песочного цвета с размытым рисунком, ботинки с высоким берцем. Ноги широко расставлены. Винтовки вскинуты, на мир они смотрят только сквозь прицел.

Ворвались. Тот, что первый смотрит прямо на учительницу, второй через полсекунды следом.

Девочки, сидели на первой парте, мальчишки всегда сзади, там можно шалить. И вот девочки увидели первого урода с винтовкой, кричат от ужаса, а второй сходу врубается в ситуацию и стреляет.

В маленьком сельском классе стоит грохот от выстрелов. Дым, копоть, вонь. Гильзы с пустым металлическим звуком падают на пол.

Учительница стоит с книгой у доски. Ни она, никто из учеников не сказали ни слова. Не успели. Только крик, стрельба. И кровь летит от детских тел, забрызгивая как стены, парты, таки своих соседок и учительницу. Учительница смотрит на детей, потом на кровь на руках. Кровь ее учениц у нее на руках… Она не сумела их защитить, остановить фашистов. Кровь детская у нее на руках. Она медленно оседает на пол. Рука бьется о пол, книга падает на пол, страницы медленно переворачиваются…

Фашисты смотрят, что убили детей, быстро покидают поле боя. А учительница, когда очнется, больше не увидит того мира, в котором убивают ее учеников. Она уйдет в тот мир, которому она их учила — мир поэзии. Не сможет перенести того, что кровь детей оказалась на ее руках.

— А вы в храм хотели попасть? Не получится. Я после этого детей отпевал, вот и призвал, чтобы люди православные поднялись. Ну, кто-то новым властям донес. Меня чуть не арестовали, отбили христиане, а храм вот закрыли. — он кивнул на замок.

— Так замок плевый, можно и открыть.

— Можно. — он кивнул — У меня и ключ есть. Только зачем людей подставлять-то? Ну, взломаем, откроем храм. Придут американцы. Наши за вилы возьмутся и поубивают всех, а потом снова храм закроют. Ни к чему все это. Службу я во дворе провожу. Младенцев и желающих крещу в доме у себя.

Я внимательно рассмотрел во время монолога. Рост у батюшки был примерно метр восемьдесят. На вид за пятьдесят лет. Большая русая, почти вся седая борода. Вернее даже не борода, а бородища почти до пупа. Волосы в тон бороде, русые с проседью. В черной рясе, на голове шапка какая-то черная, поверх рясы крест медный или латунный.

И глаза… Ярко синие глаза. Даже не голубые, а именно синие, бездонные, пронзительные. Такие бы глаза, да, девахе какой — так от парней отбоя не было бы. А так — мужику достались.

Но не верю я мужикам бородатым. Не верю и все тут. И к волосатым тоже с подозрением отношусь. Оно и понятно, что все мое окружение уже больше четверти века — коротко, аккуратно подстрижены, редко кто с усами, и все без бороды. С бородой противогаз не оденешь, да, в поле, на учениях паразиты быстро заводятся в волосах. Ладно, в чужой монастырь со своим уставом не хрен соваться. Главное, чтобы наш был.

— А вы, по какому делу? — вид у мужика в рясе был такой солидный, спокойный как у постамента, голос — раскатистый баритон.

— К вам. Извините, не знаю, как звать-величать.

— Василий Леонидович!

— Может, пройдем куда, Василий Леонидович?

— Пройдемте в дом, как раз и обед поспеет. Не побрезгуйте, откушайте с нами. И товарища из машины тоже позовите. На обычного водителя он мало похож.

— А вы откуда знаете? — я насторожился.

— Как только вы въехали в деревню, вернее, остановились, вся деревня знала.

— Странно. — мне все больше не нравилась эта деревня.

— После того как девочки погибли, мы не ждем от чужаков ничего кроме беды. Вот и смотрим во все глаза и слушаем во все уши. И готовы прийти на помощь любому своему односельчанину. Да, не вы не пугайтесь! Вы же не американцы, и не по заданию изуверов здесь. Так ведь, Николай Владимирович?

Когда тебя застигли врасплох, то лучше все превратить в шутку. Злость… Тогда будешь выглядеть большим дураком чем кажешься сейчас.

— М-да, уж, святой отец, разведка у вас тут поставлена как надо! Очень хорошо! Идемте в дом. Я только товарища позову.

— Не беспокойтесь, мы будем знать, если в деревне появится чужак или оккупант. Ивану Николаевичу тоже скажите, чтобы он не переживал. Вы среди своих.

Я позвал Ивана, вкратце поведал, что нас вычислили.

Иван напрягся.

— Не любишь когда тебя переигрывают?

— Не люблю рекламу. Ни по телевизору, ни в жизни.

— Так идем или уезжаем?

— Нет никакой гарантии, что позади, на соседних улицах не устроили засаду, на случай нашего внезапного отъезда. Посмотрим, что за фрукт такой этот поп.

Иван вышел из машины, и один из пистолетов засунул за брючной ремень сзади, загнав патрон в патронник, Второй пистолет — справа за брючной ремень, так чтобы видно было, третий — в наплечную кобуру. Я взял с собой гранату.

Мы вошли в дом. Ничего особенного. Дом деревенский как дом. Крыльцо, застекленная веранда, краска начала отлупляться. Тяжелая деревянная входная дверь, обитая потрескавшимся дерматином, из трещин торчал порыжевший от времени войлок.

Сени. На полу домотканые из кусочков ткани половики. Налево от входа — кухня здесь же притулился сбоку продавленный диван, прямо — зал, из зала — вход в спальню. Везде чисто убрано. Видно, что в доме живут дети. Детская одежда, игрушки. И иконы. Образа везде. И на кухне, в зале целый иконостас.

Печь не топлена. Тепло на дворе еще. Во дворе летняя кухня. Под навесом стоит сложенная из кирпича небольшая печурка. Там же во дворе хлев, видны и чувствуется запах навоза, куры бродят по двору, что-то высматривая и клюя. Удивило, что нет собаки.

Мы старались зорко рассмотреть. Нет ли посторонних. Нет ли где засады.

Поп встретил нас на крыльце. Видя настороженные наши взгляды. Постарался успокоить:

— Не бойтесь. Здесь все свои. Скоро еще народ подойдет. Тоже свои. Давайте к столу.

На столе на кухне была порезана зелень, салат из огурцов и помидоров. Крупными кусками хлеб домашней выпечки.

На стол продолжала накрывать женщина лет сорока. В платке. Лицо открытое, доброе.

— Знакомьтесь — моя матушка Ольга. — он показал рукой.

— Очень приятно. — мы поприветствовали.

— И нам тоже принимать в своем доме защитников веры и России. — она поклонилась в пояс.

Тут мы опешили. Не ожидали такого.

— Отец Василий — она кивнула на мужа — отслужил в вашу честь молебен и "Во славу русского оружия"!

— Спасибо.

Сели за стол. Разговор как-то не клеился. Женщина продолжала хлопотать на кухне. А нам как-то не очень удобно было вести разговоры в ее присутствии.

Послышались шаги. И вошла блаженная учительница. У Ивана чуть челюсть нижняя не брякнулась об стол.

— А это, что за барышня-крестьянка? — вырвалось у него.

Она принесла скворчащую сковороду с запеченными в сметане карасями и обильно посыпанную зеленым луком.

Девушка посмотрела на Ивана безмятежным взглядом. И продекламировала с душой:

"Одна поближе подошла;

Княжне воздушными перстами

Златую косу заплела

С искусством, в наши дни не новым,

И обвила венцом перловым

Окружность бледного чела.

За нею, скромно взор склоняя,

Потом приблизилась другая;

Лазурный, пышный сарафан

Одел Людмилы стройный стан;

Покрылись кудри золотые,

И грудь, и плечи молодые

Фатой, прозрачной, как туман.

Покров завистливый лобзает

Красы, достойные небес,

И обувь легкая сжимает

Две ножки, чудо из чудес."

Правда, как Александр Сергеевич точно описал меня? Вы его не видели? — и все это было произнесено так мило, таким обаятельным голосом и так уверенно.

— Нет. — Иван не мог понять. Было видно, что он не может сопоставить реальность и увиденное. В голове картинка не складывалась.

— Хорошо. Ступай. Он скоро должен приехать. — матушка Ольга проводили ее за дверь и сама с ней удалилась.

Василий Леонидович рассказал Ивану ту же историю, что и мне.

— Тогда понятно. — Иван кивнул, вытер пот со лба.

— Вот после этого мужики собрались и порешили, что у нас не будет ни одного пришлого без контроля. Ни одного полицая. Никого не будет. Только все наши.

— Ну, так мы вроде как не совсем из этой деревни. — я подцепил пару карасиков, уж больно они вкусно пахли.

— Так вы же воюете с фашистами. Значит — свои, православные, за веру и за землю русскую сражаетесь. Немного таких…

Он прервался на полуслове. Во дворе послышались шаги. И голоса. Они разговаривали с женой священника.

Иван потянулся за пистолетом в наплечной кобуре.

Священник успокоил:

— Это пришли те, кого я звал. Люди надежные, проверенные.

Иван продолжал держать руку на рукояти пистолета, готовый его выхватить. Я левую руку засунул в карман, нашел гранату, покрепче ее ухватил, готовый в любую секунду выхватить, и рвануть кольцо. А правой рукой примерился, чтобы выдернуть сзади из-за пояса Ивана пистолет.

Вошел милиционер. Капитан. И мужик в пиджаке когда-то синего цвета, но сильно выгоревшего на плечах и спине, брюки заправлены в хромовые сапоги, на голове сетчатая шляпа.

Вошедшие сдернули головные уборы, перекрестились на образа. А затем…приложились к руке священника.

Мы с Иваном переглянулись. Это вообще никак не укладывалось в нашем понимании. Офицер милиции целует руку не женщине, а мужика, пусть даже и священника!

Поп потом перекрестил их.

Церемониал полный! Потом участковый надел фуражку и повернулся в нашу сторону.

— Товарищ полковник, — обращаясь ко мне — участковый капитан милиции Осипов. Здравия желаю!

— Председатель сельсовета Иванов Сергей Анатольевич. — это уже гражданский.

— Ну, вот вся власть в сборе. — шутливо произнес поп.

Мы привстали и поздоровались.

Батюшка предложил выпить за знакомство. Мы отказались. Не до этого, да, и народ неизвестный, впрочем, как и водка и самогон, что нам предлагали.

Мы начали слушать. Получалось, что действительно стала, как ее называли "красной". Т. е. зона, где нет противника и его пособников. Как во время Великой Отечественной войны были партизанские районы, где царила Советская власть, а немцы не лезли, потому что гибли. Ну, и видимо им эти районы особо-то и не мешали.

Только вот не понятно, коль они такие независимые, то отчего церковь-то не открывают.

Оказалось, что периодически сюда штатники приезжают. Покатаются по деревне. Как-то раз им попалась та самая блаженная, так они с ней фотографировались. Хохоча, с улюлюканьем. Хватали за руки, тискали, она пыталась вырваться. Видимо в голове осталось, что именно такие же гады убили ее учениц. И только своевременное вмешательство участкового и священника остановило американских солдат от изнасилования несчастной девушки и от того, что местные мужики учинили бы расправу необдуманную над пришельцами.

Вооруженного сопротивления мужики не пытались оказать. В деревне есть несколько охотничьих ружей, да пара пистолетов времен Великой Отечественной войны. Незарегистрированных. Зарегистрированные отобрали как только америкосы пришли в район, по указанию начальника РОВД.

Но, по словам присутствующих, есть много желающих вступить в партизанскую борьбу. Нужно лишь показать куда идти и дать оружие. Особенно много среди молодежи. Те даже пытались смастерить самодельную бомбу и взорвать кого-нибудь из американцев во время их очередного патрульного выезда. Они даже проводили испытания малых бомб, глуша рыбу в ближайшей речке. Мол, даже если и нагрянут полицаи или их хозяева, то мальчишки рыбачат на "саперную удочку".

Россия — варвары, не берегут экологию, что с них взять-то! Вот поэтому и пришлось их взять под свой контроль точно также как и полмира.

Благо, что взрослые быстро узнали и предупредили эту глупость. Ну, взорвали, а дальше что? Вырежут всю деревню.

Взрывом в лучшем случае убьет одного- двух вражеских солдат, а те в отместку могут и всю деревню уничтожить.

А также оказалось, что многие деревенские работают на базах у американцев. Им туда приказал идти священник. Я очень удивился.

— Свою паству посылать в логово зверя? Зачем?

— Понимаешь, второе упоминание о разведчиках в истории человечества идет в Библии. Первое — у китайцев. — усмехнулся Иван.

— Да, так оно и есть. — подтвердил отец Василий, и процитировал по памяти — "Наконец израильтяне приблизились к границе обещанной Богом земли. Но она не пустовала: там жило много разных народов, и они вовсе не хотели уступать пришельцам. Моисей решил послать двенадцать разведчиков, чтобы узнать, богата ли земля, щедрые ли в ней урожаи и крепкие ли стены у вражеских городов.

Разведчики вернулись назад не с пустыми руками: они несли с собой прекрасные плоды щедрой земли — инжир, гранаты и гроздь винограда, такую огромную, что её пришлось тащить вдвоём.

Но вести, которые они принесли, вовсе не были радостными.

— Эта земля такая плодородная, — рассказывали они, — что там текут молоко и мёд. Но её народы очень сильны, у них большие города и крепости, да и сами они — великаны. Нам ни за что не одолеть их.

Услышав это, все опечалились и рассердились.

— Значит, Господь нарочно привёл нас сюда, чтобы погубить?! — кричали люди. — Давайте-ка выберем себе новых вождей и вернёмся в Египет!

Моисей и двое разведчиков (их звали Иисус Навин и Халев пытались образумить людей, убеждали их не бояться и поверить Богу, но никто не хотел их слушать.

И тогда Господь разгневался на свой народ. Он сказал:

— Раз вы не хотите Мне верить, несмотря на все чудеса, которые Я для вас совершил — пусть будет так, как вы говорите. Ни один из вас не войдёт в эту прекрасную землю! Только ваши дети смогут завоевать её и поселиться в ней. А вы отправляйтесь обратно в пустыню и бродите по ней до самой смерти!"

— А также есть описание как Иисус Навин завоевал Иерихон опираясь на сведения добытые его разведчиками. — откомметировал Миненко.

— Ты, что богословие изучал? — я был слегка ошарашен его познаниями.

— Нет. Лишь историю разведки и контрразведки.

— Я послал наших самых проверенных односельчан, в коих уверен, что вера их крепка на базу к врагам нашим, чтобы знать, если вдруг они снова соберутся нагрянуть к нам. Но они много интересного рассказывают, только для нас все это пустой звук, но, могут пригодиться для ваших целей. Для освобождения земли русской от иноверцев.

Оказывается в деревне этих разведчиков почитают как предателей. И только вот эти трое знают для чего те посланы. Все трое их уговаривали поехать. Да, тяжело в глазах своих друзей выглядеть преступниками, но опять же во благо своих же.

— Ничего, верю, придет время, и воздастся им по заслугам и все будут им в пояс будут кланяться. — глава сельсовета.

— Скажите, они сами знают, что вот их несколько человек из деревни… — начал Иван.

— Шесть человек.

— Они знают, что все они разведчики, или некоторые знают, так сказать, работают в паре?

— Официально — не знают. Но, полагаю, что сообразили. Потому что устроились на работу в течение двух недель, догадываются, да, и общаются между собой.

— А где они работают?

— Одна — медсестрой в стоматологическом кабинете на базе. В прачечной. В столовой водителем. Привозит часть продуктов, да, отходы вывозит. Часто приезжает с экспедитором — американцем к нам — покупают продукты. Наш говорит, что этот экспедитор — капитан интендантской службы готов за хорошую цену и душу дьяволу продать. Ворует так, что уже дом у него жена купила. Завышает цены на все по бумагам в два раза. Делится со своим начальником. Жулье, одним словом. Ну, а также есть и уборщики помещений парикмахерской, в доме где живет командир бригады…

— Вот с этого места попрошу поподробнее. — нетерпеливо прервал его Иван.

— Знает расписание рабочее полковника Джексона. — отрапортовал участковый — Я научил ее как надо поступать. В книге старой вычитал про разведчиков. Наша женщина постоянно забывает класть туалетную бумагу в уборную полковнику. Он ругается, но постепенно смирился с этим и зачастую использует для своих нужд, на его взгляд, ненужные бумаги, черновые записи, наброски и в первую очередь его рабочий план. Помощник ему распечатывает в двух экземплярах, чтобы он его правил и отдавал, а второй экземпляр оставлял себе. Вот он и пользует его. В остальном к нашему человеку претензий нет. Потом она его аккуратно отстирывает и передает все бумаги, что достает из нужника, с водителем из столовой нам. Ну, а у нас есть учительница английского языка, тоже наш человек, она нам переводит. Вот я принес вам переводы. — капитан милиции, достал из кармана бумаги и передал нам. — Тут, на мой взгляд, самое интересное.

— Как думаете, полковник не подозревает об этом?

— Думаю, что нет. Всякий раз как полковник накричит на нее, она кладет бумагу на место. Потом "забывает". А у полковника задница — военная, терпит.

— Что еще известно про командира базы?

— Есть у него зазноба. Походно-полевая жена. Капитан Робинсон. Она — пилот вертолета. Боевой вертолет. Про их шашни все знают. Нередко вылетают вдвоем, якобы на разведку, а сами на полянку или на бережок высаживаются, ну и это… Простите, святой отец.

— Ничего. Это нам надо знать. В том числе и про грехи прелюбодеяния врагов наших.

— Есть у них излюбленное место?

— Имеется. Километрах в пятидесяти отсюда. На берегу лесного озера. Там заимка. Полковник там любит из охотничьего ружья — у него старинный "Винчестер", говорят, что в мире их не более пяти, именно таких осталось, пострелять дичь.

— С собой, что ли привез?

— Нет. У кого-то из местных отобрал, когда оружие изымали. Он еще очень любит иконы коллекционировать наши — православные. У него весь кабинет увешан.

— Верующий такой?

— Не верующий он. Коллекционер. На Западе наши иконы больших денег стоят, вот его шакалы и рыскают везде, отбирают у прихожан. В церковь не лезут, но в соседних деревнях и селах сулили большие деньги, что если кто обворует храм, то деньги большие за иконы предлагали, а также всю церковную утварь готовы купить или украсть. Вон, у старухи в соседнем районе лампадку старинную утащили. Для них все, что закопченное и имеет вид старины — уже предмет для воровства.

— Понятно. Информации много, ее надо проанализировать, усвоить и понять, как можно для наших целей использовать. А сколько людей готовы выступить на нашей стороне?

— Мы тут прикидывали. Из нашей деревни мужиков двести пойдет железно. Еще человек пятьдесят сомневаются, думают. Что можно отсидеться. Да, и соседние населенные пункты также дадут. Люди готовы воевать. Поверьте. И когда мы узнали, что недалеко от нас вы колонну разбили, то у народа радость появилась. Вот и батюшка вчера молебен вчера служил в честь вашу.

То кто мы они знали. Телевизор смотрят.

— Ну, а как думаете. Есть среди ваших жителей те, кто американцам в рот смотрят?

— Может и есть, вернее были. Но после того как девочек они в школе убили, да, потом учительницу чуть не снасильничали, вряд ли. Все же друг друга знают, все у всех на виду. Поэтому, хоронили девочек всем миром. И когда отца святого чуть не увезли, то все горой встали. Хотели даже поубивать гадов. Да, оружия толкового нет у нас. Нам бы оружие…

— Думаю, что поможем вам с оружием. И сами тоже покупайте. Вон через того же капитана покупайте. Сначала пистолет, патроны, потом все это на пленочку снимите. А затем он сам будет вам даром отдавать. Потому что как надежды, что Москва нам поможет, у нас нет.

— А воевать-то будем?

— Обязательно будем. Мы уже начали. Нам поддержка народа нужна. Чтобы народ пошел воевать.

— Пойдем воевать. — чуть ли не в голос все трое ответили.

И лица их горели решимостью, было видно, что все это не пустой звук, а люди давно уже все осознали, приняли решение. Да. Всем далеко за сорок лет, не мальчики. И видно, что и люди пойдут за ними.

Мы обговорили то, что коль они стали почти готовыми командирами, то и нужно собирать людей. А также, что мы или пришлем инструкторов или самих командиров вызовем и проведем занятия с ними. Обговорили способы связи. А также оказалось, что им удалось уже договорится более чем с полусотней деревень и небольших городов, что если начнется бесчинство в какой-нибудь деревне, то остальные придут на помощь. И система связи была налажена прекрасно. Условленные фразы по телефону. Вроде и ни о чем, но они много обозначают.

— Скажите, — я обратился к священнику — а почему говорят, что вы служили в армии?

— Служил. Гвардии старшина. ВДВ. Мы первыми в Афган входили в январе 1980 года. Бог испытание дал — воевал.

— Награды есть?

— Есть Орден "Красной Звезды", Медаль "За Отвагу".

Ничего себе! Такие награды за просто так не дадут!

— А к Богу-то как пришли?

— А после того как в засаду попали, и от нашей роты остался взвод, под обстрелом лежал. У мертвых патроны отбирал, да, телами их от пуль вражеских прикрывался, вот тогда и первый раз помолился Богу, чтобы он помог мне, защиты, значит, попросил. Вот и выжил. Вот и уверовал. А после службы пошел поступать в семинарию. Когда в горкоме партии узнали, так скандал был. Воин- интернационалист и в попы подался. Хотели даже в сумасшедший дом определить на лечение, да, нашелся среди коммунистов добрый человек. Он воевал с немцами и понял меня. Видать не раз в бою был. И сказал, чтобы отстали от меня. Вот так и стал я священником. И, Слава Богу! — он перекрестился на образа.

Мы с Иваном переглянулись. Пока он нам нравился.

Священник позвал жену. Она пришла с учительницей. И принесли нам в дорогу банку жаренных карасей. Берестяной туесок меда, шмат сала, и прочей снеди в корзине. Отдельно выделялась бутылка самогона. Голодная и трезвая смерть в течение трех суток нам не грозила.

До машины нас проводили все кто были на встрече, когда усаживались в машину, поп перекрестил. Значит, благословил. И когда поехали, то увидели многих жителей. Они махали нам вслед. Старухи крестили нас.

Глава 7

— М-да. Интересная деревня. Интересные люди. — я закурил, в доме священника не дымил, не то место.

— С почином. Надо расширять географию вербовочной работы. Но, если мы с тобой будем так объезжать, то жизни не хватит войско собрать.

— Значит нам нужны вербовщики. Займемся этим!

— Поехали! — я начал рассматривать переведенные документы, которые нам достались из задницы американского полковника Джексона.

Конечно, было чувство брезгливости, но это были не оригиналы, а перевод. Четким каллиграфическим учительским почерком были выведены строчки. Я стал читать вслух. Одна голова хорошо, а полторы — лучше!

— Какие-то подсчеты, цифры, выкладки. Расписание на прошлую неделю. Посещение парикмахера, посещение дантиста. Вылет на разведку с капитаном "Р". Понятно, снятие фронтовой усталости. Молодец полковник, отрывается по полной на войне. Синдром командировочного. Удивительно, отчего он целый гарем здесь не завел или с местной дамочкой роман не завел.

— Жаль. У меня знакомые есть врачи в центре анти-спида, мы бы ему какую-нибудь пациентку бы нашли.

— Ну, ты и изверг! Мужик же все же!

— А после этого перестал бы быть мужиком. Свое хозяйство в узел бы завязал, да, лечился до самой смерти. Да, и позор бы был.

— Они там страшные все, наверное!

— Не, скажи, Николай Владимирович! Есть очень привлекательные дамочки.

— А СПИД-то где подцепили?

— Кто на маникюре, кто с мальчиком молоденьким переспала. А мальчик наркоманочку имел. Много путей.

— Тебя-то что туда занесло?

— Все просто. Они с американцами общались, в том числе и военных медиков туда приглашали. Типа обмен шприцев для наркоманов, бесплатная раздача презервативов, рекламировали замену героина метадоновым лечением. И нашим медикам сами врачи вопросы странные задавали. Ну, а уж приезжие иностранцы чуть ли не брататься лезли. Все норовили споить. Много чего там было интересного. Тогда это было интересно. Сейчас все это кажется игрушками в образцово-показательной ясельной группе.

— Кого они споить хотели наших военврачей из госпиталя?

— Их. — Иван кивнул — Наивные чукотские дети. Военные медики сами их спаивали так, что те не помнили, как их звали. Потом сообщали нам, мы приходили, осматривали вещи, компьютеры, много интересного. В том числе очень много было вопросников относительно нашей части и ближайшего окружения ее. Когда шпионы были почтив невменяемом состоянии, девочек приглашали, а мы фотосессию устраивали, и на следующий день, в непринужденной обстановке показывали им видео и фото, почти все соглашались. Кстати, неплохо бы было узнать адресок госпожи полковничихи, если ее муж будет нам слишком вредить, то сообщим ей о его проказах с капитаном, которая, видимо, станет майором.

— Фи! Офицер спит с офицером! — я брезгливо поморщился.

— Надо посмотреть на этого капитана, может, и тебе захочется с ней переспать.

— Во-первых, я верен жене. А во-вторых, любой враг, пусть даже со смазливой мордашкой, для меня враг, которого надо убить.

— Полковник. Ты груб, неотесан и прямолинеен, а следовательно — предсказуем! Возьмем опыт ГДРовской "Штази" — вот им удалось много завербовать дамочек из ФРГ, когда подкладывали на них своих сотрудников и агентов. Апофеозом было то, что они, таким образом захомутали секретаря канцлера ФРГ. И знали все. Плюс могли проталкивать свои идеи.

— Жаль, что кончили плохо. Где сейчас ФРГ, и где ГДР?

— Не разведка и контрразведка профукали, а политики. Мы лишь инструмент в руках их.

— А сейчас мы тоже с тобой инструмент в чьих-то руках?

— Только в Божьих. Мы поперли против Системы, против противника, лишь за землю русскую. А закончится все, вне зависимости от результатов войны — крестом на могиле. Либо сами, либо убьют. И когда война закончится, вне зависимости от результата, валить надо. Документы мы себе сделаем Свидетелей по-любому убирают. Всегда убирают. Таковы законы жанра. Я бы убрал.

— Ты бы поменьше каркал. а?

— Ладно, читай дальше.

— На следующей неделе планируется большая операция по зачистке соседнего городка. И размещения там гарнизона в несколько сотен человек. Разместится, они хотят как на городском стадионе, так и в мэрии.

— Сколько дней осталось?

— Пятнадцать, судя по бумагам, квартирмейстеры уже туда мотались.

— Вполне успеем приготовить очень качественную и теплую встречу. Что еще?

— Готовится к отправке эшелон с трофеями. Плюс сломанную технику отправить в ремонт.

— Эшелон говоришь? И поедут на запад?

— Да.

— Это же очень хорошо. Это просто замечательно!

— Чем же это замечательно?

— Тем, что они поедут через тоннель. Знаешь тоннель?

— Знаю. Знаю так же, что он охраняется. Там по путям не пройдешь.

— Правильно. Пути очень тщательно охраняются. Тщательно охраняются и внутри даже есть пара пулеметных гнезд. Но есть такое понятие как "самозатаскивающаяся мина"?

— Я читал Илью Старинова. — кивнул я — Понял. Локомотив сам на себе завезет мину в тоннель, где и благополучно она сработает.

— Именно! И взрыв будет сверху. Мощный взрыв. И если нам повезет, то на много дней парализует движение поездов. Давай мы с тобой рванем сейчас и будем готовить сразу две операции.

— Оборона города, диверсия на транспорте, поиск союзников по России?

— Именно!

И мы начали мотаться по всей нашей области. Меняли машины. Меняли одежду. Нас прикрывали. Все складывалось очень удачно.

Нельзя сказать, что весь народ с кем приходилось общаться были в восторге и оказывали всемерную поддержку и готовность бороться с фашистами.

Отчего люди отказывались от борьбы? Много причин. За долгие годы удалось стереть в умах людей, что чтобы они не делали, все равно будет так хотят те, что у кормила власти. Что любая борьба оборачивается лишь проблемами и горем в семье. Как, например, в чеченской военной кампании. Гибли тысячи военных, что защищали Родину, а в конце оказалось, что у власти те, кто воевал против России, а те, кто воевал за Россию, отдавали под суд по надуманным причинам. Когда закончилась провалом первая чеченская кампания подписанием позорного акта капитуляции, то по всей стране покончило жизнь выпустив себе пулю в голову 13 офицеров и прапорщиков. Видимо не зря народ так боится этого числа — 13. Чертовая дюжина. Вот и сейчас многие боялись, что поднимутся на войну, а потом те, что в Москве по-прежнему будут барствовать, а те, кто отвоевал, отдадут под суд. Маразм российской современной действительности.

Часть собеседников просто боялись потерять ту должность и работу, где они работали.

Часто складывалось впечатление, что сломали у русского народа тот становой хребет. И стали мужики как бабы в штанах.

Многие знакомые, возвращаясь из заграничных поездок удивлялись. Как это могла стать, что потомки великой цивилизации как Египет выродились в таких бездельников, которые только кричат, что-то просят и такое ощущение, что никто не работает, а лишь продают, воруют, выклянчивают подачку!

И как итальянцы — потомки гордых римлян, которые завоевали пол-мира вдруг так выродились?

Может и в России точно также произошла мутация на генном уровне и многие просто выродились? И не стало в стране тех, кому дорога Россия не как место для зарабатывания денег, а как Родина?

Но были и другие. Те рвались в бой. Очень много было среди них и бизнесменов. Нет, не крупных олигархов — те стали космополитами, для них весь мир — их дом. А простые мелкие предприниматели, средний и мелкий бизнес. Те отдавали деньги для покупки оружия, предлагали свои складские помещения для хранения нужного в партизанской войне и сами готовы были взять оружие в руки и воевать. Поставить людей под ружье.

В связи с тем, что после начала оккупации стало больше разбойных нападений, насилия на улицах, то каждый бизнесмен обзавелся своей маленькой охраной для своей фирмы и семьи. И надо отдать должное, что многие охранники стали как небольшой отряд, хорошо вооруженный, экипированный, прошедший боевую выучку и слаживание.

Из этих службы безопасности, частных охранных предприятий обещали оказать помощь как вооружением, так и людьми.

Также мы с Иваном съездили в городок, в который через несколько дней должны были войти пиндоские войска.

Теперь инициатива перешла в мои руки. Спасибо Ивану, что на первом этапе здорово помог сориентироваться с людьми. Помог запас и денег и вооружения и та сеть, которую он организовал.

Что из себя представлял этот районный центр. Население — около ста тысяч человек. Из промышленности — маленький заводик, производящий гаечные ключи, автосервисные мастерские, пара котельных. Автослесари славились тем, что могли собрать из разбитых машин — конфетку. Сюда часто пригоняли угнанные машины, ну и перегонщики машин часто останавливались на ремонт в этом населенном пункте. Неудивительно, что несколько машин встали на ремонт. Наша машина тоже "сломалась". И мы прошли прогуляться.

С виду — ничего особенного. Центральная улица Кирова, протяженностью около пяти километров. На ней и на центральной площади расположены все новые здания. Зажиточные горожане там селились. И перспектива того, что их могут выселить отсюда американцы им мало улыбалась.

От центральной площади отходили три улицы: Весенняя, Вишневая, им. 9 января.

Параллельно Кирова шли две улицы. Малоэтажная застройка.

Потом шла речка, которая разделяла город на две части. Оба берега связывал мост железобетонный. Славный мост. Когда заканчивался противоположный берег, то начиналась отвесная стена гранитной сопки. И вот на другой стороне располагался частный сектор, пользовавшийся дурной славой. Местные рассказывали, что там цыгане вовсю торгуют наркотой. Ну, этим-то американцы как бальзам на душу. Всем же известно, что в Афгане американцы поощряют производство героина и сами толкают крупные партии по всему свету через свою военно- транспортную авиацию. Нет. С этими каши не сваришь.

Через городок пролегала федеральная трасса. Плюс он находился на господствующей высоте. Тоже интересно.

Командиры боевых групп, получив задание, проводили изучение местности. Присоединились к нам местные жители, кого поп прислал. Те сделали проще — приехали на машинах и подводах как на базар, мол, сельскохозяйственная выставка достижений местного огородничества. Только у всех вокруг было то же самое на огородах, поэтому торговля шла не очень бойко и приезжим пришлось задержаться. От нечего делать они шарашились по городу, предлагая сонным горожанам свой товар. Изучались каждая улица, каждый дом. Просчитывались варианты развития событий.

Миненко казалось, заболел шпиономанией, ему везде мерещилась измена. Он вербовал агентов среди своих, чтобы те смотрели и сообщали ему о подозрительных людях. Я посмеивался над ним.

После обсуждения с командирами придумали пару новых, не обкатанных нигде приемов борьбы с оккупантами.

Всего нам удалось сосредоточить в городе и ближайших окрестностях более тысячи человек.

И вот настал день "М".

5.30. Разведка сообщила, что фашисты построили колонну и готовы к движению.

5.45. Взлетело три боевых вертолета, движутся в нашу сторону.

Всем затаится.

Через сорок минут послышался шум "вертушек", они сделали облет спящего городка и улетели.

6.20. Поступил доклад о численности колонны. Примерно тот же, что мы разгромили, с поправкой "на ветер", т. е. на нас. В колонну добавили десять танков. Это уже не есть "гут". Но это мы предвидели.

6.40. Скорость движения колонны примерно 40 километров в час. Через два — три часа будут здесь.

6.45. отрыв головного дозора от колонны — пять километров.

7.00. Командир едет в пятой от головы колонны машине, расположен между двумя танками. Шесть танков в голове колонны, два рядом с командиром, два — техническое замыкание. Все едут по-боевому — люки и двери задраены, ничего сильнее одуреют от тряски и гула. Время утреннее, спать хочется, будут кемарить. Да, и конечности затекут сильнее. Едут на восток, солнце в морду. Тоже хорошо.

Люди занимают позиции. Сообщили, что вертушки, что сопровождают колонну, снова заходят на очередной круг над городом. Зашли по точно той же траектории. Добрый знак. Выставляем зенитчиков с переносными зенитно-ракетными комплексами на пути полета "вертушек" противника. Наши люди перемещаются по городу. Не исключено, что размещена вражеская агентура, которая может сорвать всю операцию.

В течении получаса поступают доклады, что люди встали на исходные позиции. Как на подступах, так и в городе.

Мы с Иваном пьем часто воду. Знаем, что нельзя. В самый неподходящий момент может возникнуть желание сбегать в туалет. Но во рту от волнения сухо. Понемногу начинает бить мандраж. Кажется, что все тело колет иголками, и от этого бьет мелкая дрожь. Вокруг меня около ста человек. Не хватало еще, чтобы люди увидели, что командир трусит. Выбрасываю окурок, прикуриваю новую сигарету, во рту уже горький привкус от никотина. Но лучше он, чем привкус страха — привкус крови и металла. Как будто монету в рот положил и надкусил язык. Сухо во рту, сухо. Слюны нет, пью воду, чтобы смыть страх. Стараюсь незаметно смахнуть холодную испарину со лба. Главное, чтобы на спине не потемнело от пота. Кажется, что струйка пота начинается катится с затылка, по позвоночнику и заканчивает свой бег в трусах.

Понимаю, что нужно что-то сказать людям. Подбодрить их. Отрываюсь от карты.

Вот они. Непосредственно со мной человек двадцать. Вот "Чапаев", мужчина лет сорока, прозванный так, что усы у него как у артиста Бабочкина в фильме "Чапаев". До войны был начальником цеха. В цеху организовал ремонт оружия и переделку газового оружия под боевое. Кто-то "стуканул" фашистам, когда пришли полицая — бежал.

Рядом с ним Костя. Долговязый парень лет двадцати, студент. Сам организовал ячейку сопротивления из студентов. Когда пришли штатники в его институт, то студенты изготовили самодельную бомбы в лаборатории и взорвали ее. Убили двух американцев.

У окна стоит Егор. Лет двадцать пять. Он подсыпал сахар и то, что потом взрывало вертолеты в воздухе во время первой атаки на колонну. Когда сообщили, что весь персонал будут, прогонят через детектор лжи, то пришлось его эвакуировать. Теперь он в розыске. Но он как сам рассказывал, что сильно томился каждый день, рассматривая поганые морды и ничего не мог сделать. Хотя он и так много сделал. Он хорошо контактировал со споттерами. Это люди, которые снимают взлет-посадку самолетов, вертолетов. Их постоянно гоняют в России. Никому не мешают, но, мол, не положено, и все тут. Штатники тоже их гоняли, даже арестовывали, но потом поняли, что они безобидные, и разрешили снимать, как взлетает и садится их боевая воздушная техника. Споттеры заимели контакты среди летчиков, техников, иногда даже пускали посидеть в боевом вертолете. Для чего все это? А то, что в случае, если поднимут в воздух вертолеты на помощь колонне, то споттеры вывели на исходную наших людей с ПЗРК, сами также готовы вступить в бой и из автоматов расстреливать как технику, так и живую силу противника. Вот такое безобидное с виду хобби сослужило добрую службу в борьбе с фашистами.

Возле стола стоит "Кач". Спортсмен, у него питание по минутам расписано. Он сосредоточено жует бутерброд с колбасой. Прямо не жует, а делает какую-то работу. Здоровый парень, в его огромный кистях пистолет как игрушка. Закончил факультет физического воспитания. Удивительно, но работал по специальности — учителем физкультуры в школе. Попутно вел секцию спортивную. После прихода фашистов школу закрыли — там разместилась часть, одну из его учениц пытались изнасиловать, он услышал, когда паковал свои вещи в спортзале. Пришел на помощь. Итог — одного, что держал девчушку за руки убил, кулаком в висок, а того, что стоял со спущенными штанами убил не сразу. Сначала его хозяйство перед смертью размозжил прикладом винтовки. Тоже в розыске.

"Борисыч". Лет сорока. Своя фирма. С началом войны начал скупать оружие, собрал свой отряд, официально — служба безопасности, сейчас с ним человек десять. Все имеют уже боевой опыт. Участвовали в первой атаке на колонну. Этот спокойный как слон. Железной воли мужик. Кажется, что только атомный взрыв может вывести его из себя. Не говорит, а, кажется, что цедит слова, но слова его имеют магическую силу на окружающих, ему люди подчиняются. Я грешным делом думал, что он не будет сильно подчинятся, мол. Сам сильный, ан нет. Сразу сказал, что подчиняется. Парни его тоже видно, что тертые жизнью. Не сильно разговорчивые, двое прошли службу в спецназе ГРУ, имеют боевые операции, какие именно, предпочли отмолчаться. Но отчего-то им поверили, что они воевали уже. Уж больно сноровисто, без болтовни, суеты приняли обсуждение в плане атаки. Также видно, что имеют опыт диверсионно-разведывательной работы. На месте, в городе показали где и как лучше устроить засады, где лучше расположить мины и заряды в том числе и для устройства завалов. С "Борисовичем" у них полный контакт.

"Дядя Коля". Это врач в нашей группе. Лет сорок пять. Хирург из больницы. Руки. Вернее ручища. Мнет эспандер. Видно, что сильно нервничает. Рядом стоит большая сумка с медикаментами, шовным материалом. С ним же и ассистент Гоша. Врач-ординатор, недавно отучился в медицинском институте. Его задача помогать Дяде Коле и прикрывать его. В помощники также придан опытный боец "Колено". Прозвище такое получил, что научился стрелять точно в коленную чашечку противнику, когда тот падал, то бил в глаз. Охотник. Его задача — защищать врачей.

Было видно, что народ напряжен. Каждый по-своему скрывал волнение. Даже невозмутимый и спокойный как сарай Борисович смахивал поминутно у себя с плеча пылинку. Его спецназовцы крутили в руках ножи, вроде как тренируются как ловчее с ним управится, а видно, что глаза бешенные.

— Ну, что товарищи… — чуть не сказал по привычке "офицеры", а потом подумал добавил — защитники Родины. Первый серьезный бой. Противник готов к схватке. Едут по-боевому, "вертушки" вражеские карусель крутят. Если у кого сомнения, то может выйти. Потом будет поздно.

Я сделал паузу, чтобы люди могли сделать выбор. Никто не вышел, не покинул наших рядов.

— Ну, если все остались, то давайте повторим. Прошу подойти к карте.

Все обступили стол с картой. Еще раз начали проговаривать, кто и где должен стоять и что делать.

Вроде все проговорили. Все предусмотрели, ан, нет, все равно, что-то неясно. Множество неясностей, много.

Начали поступать доклады, что передовая колонна на подходе к городу.

Все переглянулись. Или начинать бой, или просто все забыть? Судя по блеску в глазах, никто не хотел отступать.

— Начали по плану! — кивнул я.

Команду передали дальше.

Колонну запускали в город. Через полчаса слышно было, как тяжелая бронированная техника втягивается в город. Гул мощных двигателей проникал через окна, стены, казалось, вибрировали. Это авангард. Передовые силы разведки. У нас все скромнее. У американцев — масштабнее. Разведка состояла из пяти бронетранспортеров, и семи "Хаммеров", оснащенных тяжелыми пулеметами. Они ехали в центр. Колонна прошла мимо нашего дома.

Все рассредоточились, готовые вступить в бой. Из-за неплотно задернутых занавесок мы рассматривали ненавистные лица оккупантов, скрытых наполовину за темными стеклами штурмовых очков — полумасок. Открытые участки кожи у них были разрисованы защитными маскировочными красками. Сами сосредоточены, позы напряженные, готовы в любую секунду начать сокрушительный огонь по всему, что им покажется подозрительным. Ну, что, же, пиндосы, мы вам дадим такую возможность. Пострелять!

Как и предполагалось, на узловых перекрестках оставили пару автомобилей.

Часть осталась в центре, на площади, а остатки двинулись в сторону моста. По радиостанции передали, что тут же инженерная разведка начала обследовать мост на наличие взрывчатки. Ну-ну, давайте, хлопцы, трудитесь! Все, пока идет точно так, как мы и предполагали. Мне нравится предсказуемый противник! А американские военные — предсказуемые. Для них нарушить пункт приказа — смерти подобно. Если даже ты и нарушил и при этом выиграл, то за это у них по голове не гладят! У них есть "Военный кодекс". Точно также как у нас — "Гражданский кодекс", "Лесной кодекс" и другие толстенные книги со сводами законов, то у них и жизнь военных расписана не только Уставами, но еще и военным кодексом.

Если в русской армии есть Устав и Приказ. Но еще есть и два секретных оружия — смекалка и распиздяйство. Пусть последнее никого не пугает. Это то, что во многом отличает нашу армию от иных. И зачастую смекалка служит добрую службу. В штабах всего не просчитаешь. А зачастую штабные и солдата только на строевом смотре видели, а оружие — на показательных стрельбах. Вот и планируют, черт знает что. А чтобы исполнить штабные фантазии, надо голову поломать. Или не исполнить их, потому что это гибельно для твоего личного состава, тоже надо много продумать и придумать.

Когда колонна оставалась, то к ним стали выходить местные жители. Естественная реакция. Мы для них кто? Аборигены, азиаты, варвары. Они же принесли нам свет цивилизации. Попутно, правда, отобрать полезные ископаемые, но, ведь должен свет цивилизации чем-то питаться!

Чем? Нашей нефтью и газом!

Аборигены предлагают гражданам оккупантам приобрести местные овощи, пиво. Все ведут себя очень дружелюбно. Мальчишки пытаются приблизиться к технике, но их отгоняют. Все естественно. Без пальбы, без кровопролития. Так везде где остановились американцы. Не хватает хлеба-соли, да, народных гуляний, с танцами, присвистом, да, залихватскими криками, цыган с медведями.

Через полчаса поступил доклад, что разведка дала "добро" на подходи основных сил.

И тут же полетели наши команды, что приготовится… Потянулись томительные минуты. Ждать и догонять, что может быть хуже? Пожалуй, только убегать!

И вот без доклада, по вибрации, по шуму, гулу, по большому облаку пыли, который видно за несколько километров, поняли, вот идет колонна. Она растянулась. Лязг гусениц танков. Когда колонна входит в город от грохота многотонных машин слегка подпрыгивают крышки канализационных люков.

И вот они!!!

Первыми идут "Абрамсы". Красавцы! Бронетранспортеры. "Хаммеры". Иная колесная техника, грузовики, и даже наливники — топливозаправщики. Красота!

Колонна разделилась, как мы и предпологали. Основные силы двинулись в центр, часть колонны — к мосту. Еще часть — в сторону заводика. Все по заранее известному нам плану. И это хорошо. Это очень хорошо!!!

Поступают доклады с мест, что колонна вытягивается на исходные рубежи для атаки. Для нашей атаки! Правда, не так синхронно, как нам хотелось. Ну, ничего! Не все скоту масленица!

Я посмотрел на карту. Все готово. Потом на часы. Приучили на тренировках, да, учениях, засекать время. Пора!

Махнул рукой.

— Штурм!

Эту операцию мы назвали "Шторм". Так, что все рядом. И послышался грохот разрывов. В колонне, вне зависимости где она находилась, начали подрываться автомобили. Первыми взлетели на воздух наливники… Невольно засмотришься на такое зрелище, когда Сначала огромное пламя с черной шапкой поднимается над домами… Красиво!!!

Американцы тут же начали отстреливаться. Черт его знает, но снаряд из танка попал в рядом стоящее здание. От взрывной волны у нас выбило окна. Кому-то рядом осколком стекла порезало руку. Он отчаянно матерился. Кто это был из-за поднявшейся пыли не видно. Второй снаряд лег чуть ближе.

— Маму вашу… — матерился Миненко, сплевывая пыль — Неужели знают гады, где мы сидим и ждали атаки?

— Разведка работает не только у нас, но и у них.

— Все может быть. — соглашался Иван, стряхивая с головы куски штукатурки.

— Уходим на ЗКП. — я крикнул своему "штабу", не дожидаясь, когда закончится пристрелка и по нам вдарят как надо.

ЗКП, конечно звучит, для нашего партизанского отряда звучит чересчур громко и звонко, но, что поделаешь, когда в армии прослужишь достаточное время, то начинаешь мыслить и применять сокращения. Запасной командный пункт — это просто мы примыкали к ближайшей боевой группе.

Мы все выскочили к той части колонны, что проследовала в центр. Задача простая. Заставить колонну перейти по мосту. Мост также обстреливают, но не сильно. А вот всем остальным сыпем по полной. Помните, когда крышки колодцев подпрыгивали? Когда техника проходила, из колодцев крепили магнитные мины с радиовзрывателями. Плюс пару мину установили на базе. И тут же вместе с подрывами мин, запустили дымовые шашки. Как штатные, состоящие на вооружении в Российской армии, так и самодельные. Из подвалов, из окон, с крыш, с заранее оборудованных позиций, велся огонь. Сектора обстрела были заранее изучены. Целеуказания, чтобы ориентироваться в сплошном дыму, были выбраны тоже заранее.

Мы со всем штабом примкнули к группе, что устроила засаду в центре города. С точки зрения принятой практики ведения боя — безумие. Командир, принимающий решение на бой и имеющий разрозненные силы, должен все время находится на командном пункте.

Вперед!!! Мы выскакиваем из дома. Кач, Егор впереди, мы с Иваном, все остальные следом. Оружие наизготовку.

Шум боя на улице звучит иначе, чем в доме. Плюс от недалеких разрывов заложило уши. Все это как-то отмечается мимоходом. Запах тоже иной. Запах штатной дымовой шашки, запах сгоревшего пороха, взрывчатки. Он странный. Не наш запах. Как пахнет порох из наших патронов, знаю. А вот здесь несколько иначе. Мягче что ли.

Бой… В голову всякая ерунда лезет на бегу. "Люблю запах свежесгоревшего напалма поутру!" — "Апокалипсис сегодня". Что к чему? Чушь кинематографическая!

Пересекаем две улицы. Вот и наши позиции. Кто-то побежал нам навстречу.

— Ложись! Ложись на хрен! Убьют! — сорванным голосом кричал незнакомый мужик.

Он махал руками показывая, что в сторону противника.

Мы упали. И вовремя. За спиной зацокали пули. Ползком, по-пластунски, как в училище учили, прижимая задницу, плечи, не поднимая головы, автомат за ремень возле цевья. Кто бы думал, что, чему научили на первом курсе училища, останется в мозгу, мышцах тела на всю оставшуюся жизнь!

Все в этой жизни относительно. Пешком эти пятнадцать-двадцать метров пройдешь за минуту. Бегом — вообще не заметишь, секунды. А ползком, первый раз обстрелом… Казалось, что все вокруг все остановилось, время не двигалось, даже камни, что отлетали от стен при попадании пули, не летели, а парили, медленно вращаясь, расталкивая дым.

Все субъективно, все очень субъективно. Я смотрю на своих спутников. Долговязый Иван Миненко также умело ползет. Военная выучка. Остальные ползут также шустро, но, кажется, что не так быстро, как хотелось. Вот и позиции.

Мужик, что выбегал к нам был командиром.

— Пиндосы разбегаются по зданиям. — он показал на ближайшие дома. Разбились на пары-тройки, и дунули по углам. Говорят, что в заложники девок и детей взяли. Чую, что завязнем. У нас потерь нет, а у них троих положили. Двое сразу после взрыва сразу загнулись, третий был ранен, пацаны его добили. Остальные рванули по углам.

— Время уходит. — я смотрел на часы.

— Этот вариант мы не предусмотрели. — Чапаев был хмур.

— Ну, да, не учли тот вариант. Инерция мышления. Думали, что они как русские будут биться до конца, а если отступать, то организованно, унося своих раненных и убитых. — Борисыч внятно показал нам наш промах, планирование без учета психологии.

— Как думаешь, раненные среди бойцов противника еще есть? — Миненко сплевывал постоянно себе под ноги. Нервы, нервы.

— Да, хрен этих зверей знает. Надо отлавливать и добить! Группы ищут.

Нал городом разрастался шум боя, вновь послышался грохот танковых пушек. "Абрамсы". Грозное оружие.

Радист:

— Отовсюду доклад, что все идет не так. В центре пиндосы тикают, но не в сторону моста, а просто расползаются. Те, кто поближе к танкам держаться, только вот остальные оттягиваются. Народ спрашивает, что делать?

— Что делать? — я вскипал — Давить педерастов и в хвост и в гриву и загонять через мост! Не дай Бог авиация сейчас прилетит! Вперед, мать вашу! Если за полчаса не загоним мерзавцев на мост, то пусть уходят. Вперед! Черт вас побери. — потом уже обращаясь к присутствующим — А мы, товарищи офицеры, какого хрена тут грязь месим! Или воюем или в салки играем! — обращаясь к местному командиру — Где ваши люди? Доложите! Вас зовут Иван Дмитриевич, правильно?

— Точно так! — просто ответил он, но судя по моему настроению, подтянулся и отрапортовал — Десять групп по десять человек прочесывают дома вот этот, этот и те. — он просто махнул в сторону соседней улицы.

Командир, мать его!

— Откуда ведется огонь?

— Оттуда. — Иван Дмитриевич неопределенно махнул рукой.

— Кто засек откуда велся огонь, когда мы переползали улицу? — спросил я, обращаясь к своему "штабу".

Один из охранников Борисовича:

— Второй дом от этого угла по левой стороне. Либо четвертый, либо пятый этаж. Угловые квартиры.

— Вперед, прочесать! — командую я телохранителям.

Трое ушли.

— Еще куда? — Миненко крутил башкой.

— Вон! — Чапаев ткнул пальцем в конец квартала откуда показалась тупая морда американского БТРа.

— Ложись на хрен!

Американский бронетранспортер дал очередь вдоль улицы. Так, наугад, но длинную. Своим на выручку спешит.

Все упали.

— РПГ, Дмитриевич есть? — Сквозь грохот боя кто-то проорал?

— Есть! — откуда-то из-за завала проорал командир боевой группы — Мальчишки проинструктированы, пошли уже.

И мы увидели как двое пробираются ближе к надвигающей бронированной громадине.

— Блин! Только не в лоб бейте! — почти орал Борисович.

Все следили за тем как разворачивается БТР, чтобы объехать завал. И тут раздался выстрел. Все по правилам. В борт, ближе к башне. Казалось, что секунду ничего не происходит, только встал броневик. Потом он как бы слегка надулся, а потом раскололся, из него с грохотом вылетело пламя.

Радовались мы? Конечно! Есть дело! В "яблочко"! Ай, да, мальчишки!

Мы спустились в ближайший подвал. Связисты тут же раскинули антенны.

С мест поступали доклады, что везде идут бои, у нас есть потери, но первую группу американцев уже загнали на мост. Они по всем правилам боя быстро его проскочили, оставили часть для охраны моста, а на другой стороне стали укрепляться. Правильно. Так и надо!

— Укрепляются там, где и надо?

— В точности! — радостно проорали мне в ухо — Где мы им место подготовили!

А секрет был простой. Те места, что были нам невыгодны, мы завалили навозом и гниющим мусором. Оставили лишь два хороших участка местности. Оттуда и обзор хороший, да и мы пристреляли его тоже… На войне как войне.

Я отдал приказ всем поднажать, гнать пиндосов на мост. Видимо, остальные американцы получили приказ оттягиваться за мост. И вот по докладу еще одна группа американцев вместе с двумя "Абрамсами", под жидким нашим огнем проскочила на полном ходу мост и укрепилась на той стороне. Давайте, давайте, "союзнички"!

Я потер руки в азарте. Потом увидел, как на меня смотрят мои товарищи. Собрался, сделал вид, что просто отряхиваюсь, поправил одежду.

Иван Дмитриевич и двое его бойцов притащили раненного американского солдата. По виду рана была нестрашная. Пула прошла навылет чуть выше кисти, одна из костей, конечно, перебита, но, судя по тому, что рука не болталась плетью, вторая была цела.

— Трое их было. — один сопровождающих еще в горячке боя размахивал руками. — Двое в квартиру ворвались бабку и мужика сразу убили, завалили дверь барахлом домашним. Мы дверь гранатами вынесли, двое отстреливались. Мы их гранатами, потом добили, "тяжелые" они были, а этот в ванной спрятался. Сквозь дверь стрелял. Мы очередь и "хенде хох" кричим!

— Так это по-немецки. — усмехнулся Иван.

— А по-английски не знаем. — парни чуть не хором ответили.

— Я знаю. — вперед вышел Студент.

Он перебросился с ним несколькими фразами.

— У него дед воевал с немцами, оттуда он знает как по-немецки "руки вверх" и сам он немецкий в школе учил.

— Понятно. Лирики мало. Дело давай.

— Звать его рядовой Кларкин. Джим. Штат Оклахома…

— Ты еще у него спроси когда первый раз пиво пробовал. — не выдержал Иван. — Какова задача, кто командир, ждали они нападения?

Студент спросил, выслушал ответы, кивая, что понимает его, потом прокомментировал:

— Задача была простая — взять город, прочистить его от партизан, на том берегу они планировали устроить фильтрационный пункт под открытым небом, потому что бежать оттуда сложно. Нападения не ждали. Он говорит, что согласно Женевской конвенции мы должны его прооперировать, поместить в лагерь для военнопленных и известить его семью о том, что он находится в плену.

— Скажи ему, что он не военнопленный, а убийца стариков. А поэтому мы его расстреляем. — я закурил — Перед смертью можем дать покурить, но не более.

Пленный побледнел, заорал что-то. Один из конвоиров выстрелил ему в голову.

— Что поторопился? Может, он покурить хотел? — Иван кивнул в сторону трупа.

— А у меня сигарет мало, боюсь самому не хватит. А он не курит. Я его прошарил прежде чем сюда вести, ни сигарет, ни зажигалки. — тот, что стрелял.

— Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет. — Студент — Я ботиночки приберу? Хотел штаны снять, да, смотрю, он обделался.

— Тащите его отсюда! — Иван Дмитриевич скомандовал.

Стали поступать доклады от групп, что американцы, прикрываясь огнем, организованно отходят за мост. Несколько групп были отсечены и уничтожены. С нашей стороны были потери как "двухсотые" — убитые, так и "трехсотые" — раненные. Трое попали в окружение, но один застрелился, двое подорвали себя гранатами, когда противник подошел ближе.

И вот, судя по докладам, на нашем берегу осталось лишь две небольшие группы, которые, видимо, были дезориентированы, они отчаянно бились в окружении. Причем окружение они создали себе сами. Сумели завалить проходы, обрушив ближайшие здания. Я отдал приказ просто их удерживать там, отгоняя огнем от завалов.

И вот последняя колонна противника отчаянно отстреливаясь во все стороны быстро перемещалась по мосту. Необходимо отметить, что в каждом более-менее примечательном мосту, на случай войны, была устроена ниша, в которой была размещена взрывчатка. В случае отступления, мост взрывался и противник отсекался. После 1991 года взрывчатку вынули и использовали по различному назначению. А вот ниши остались, саперы, инженеры-проектировщики мостов и эксплуатационники мостов прекрасно знали где эти ниши и сколько взрывчатого вещества необходимо туда заложить, равно как они и знали куда уходят провода для подрыва…

Взрывчатка была заложена заранее, и когда последняя группа противники с бронетехникой показалась на мосту, грех было не воспользоваться данной возможностью.

По радиостанция я слышал как командир группы минирования скомандовал:

— Внимание… — потянулось ожидание, вынимающее душу, ну, же, милый, ну, же…, и наконец! — Подрыв!

И через секунду торжествующее:

— Ее-е-е-сть! Хана звиздюкам! Полный трындец!

— Доложите обстановку! — как можно сухо потребовал я.

— Есть! Группа противника в количестве двух БТРов, одного "Хаммера" группы пехоты в количестве около пятидесяти человек упали в воду, после подрыва моста, сверху дополнительным взрывом обрушены конструкции, которыми придавило многих. Плюс тех, кто умудрился скинуть бронежилеты и пытается выплыть пристреливают. Противник, что окопался на берегу, активно пытается огнем поддержать своих. Перехожу в третьем этапу операции.

— С Богом!

Третий этап заключался в том, в тех местах, где противник оборудовал свои огневые позиции были зарыты около десятка мощных фугасов, плюс в кучах навоза и мусора, которые высились по бокам и сзади на небольшом удалении от их позиции, были установлены мины направленного действия МОН-100, не считая самого главного сюрприза, а именно, что сверху всю эту большую площадку прикрывал большой выступ скалы, в которой были пробурены шурфы и заложено около двухсот килограммов аммонита.

Вдали послышались взрывы — сработали фугасы, на которых расположился противник. Те, кто уцелел, рванули в сторону, но там также каскадно сработали мины. "Саперный пулемет". И когда уже обезумевшие и ничего не понимающие американцы отпрянули к скале, тут был обрушен "козырек". Несколько десятков тонн скальной породы обрушились на головы солдат и офицеров доблестной американской армии… И стало одной братской могилой больше на Земле. Хорошо!!!

Чтобы противник не расслаблялся, после первого же подрыва над местом боя стояла пыль, по этому месту велся беглый минометный огонь. Никогда бы не подумал, но миномет легко изготовить из подручных средств. Берете кардан от КАМАЗа, с одной стороны завариваете толстой пластиной, строго по центру устанавливаете иглу для накаливания капсюля детонатора. Осталось подобрать калибр мины. Сию конструкцию устанавливаете на треногу в УАЗ или Ниву.

Шокированную группу пехоты, что обороняла мост с нашей стороны без лишнего труда перебили.

Одна блокированная группа пехоты попыталась затеять переговоры, но из-за незнания ими русского языка, а нами английского, была уничтожена. И тут как на заказ прилетела, как говорят американцы "кавалерия" — вертолеты.

О их подлете мы знали от нашей агентуры, что была выставлена вокруг аэродрома и работала на самом аэродроме, поэтому заранее были выставлены стрелки с ПЗРК (переносной ракетно-зенитный комплекс). Из пяти вертолетов удалось сбить два. Хоть они и летели на сверхмалой высоте, буквально задевали брюхом верхушки деревьев и был включен бесшумный режим винтов, не было привычного звука, лишь легкий стрекот — шелест винтов. Благо, что знали откуда они идут. Не проморгали, а то бы они натворили нам бед. Стреляли в хвост, они даже не успели противоракетный маневр сделать. Слишком малое расстояние было и сверхмалая высота. Спеклись. Никто не выжил, взорвались в воздухе. И хваленная броня не помогла и не спасла пилотов.

Два вертолета рухнули. А оставшиеся три, расстреливая в огромном количестве тепловые ловушки, улетели на базу. Ну, вот теперь и нам пора! Я скомандовал отход. Сейчас прилетит авиация. Да, и с базы сообщили, что там формируется колонна, которая поспешит на выручку оставшимся. Будем надеяться, что впопыхах они не выставят инженерную разведку для разминирования и снятия фугасов.

Так оно и получилось, что когда две колонны американцев подошли к городу, то сработали мощные фугасы и передовые машины разорвало словно картонные, и тут же были подорваны фугасы и мины направленного действия, установленные на склонах. Через десять минут были подорваны еще мины, которые были смонтированы для пехоты. Это все уже делалось на автомате, без нашего участия. Также сработали две ловушки, когда при наезде на канализационный люк шел подрыв. Все было сделано на русский "авось", без особой надежды, что сработает, оказалось, что сработало. И на старуху бывает поруха. Ничего, теперь они будут осторожнее, а нам будет сложнее.

Многое мы узнали, находясь в подземном бункере, смотря телевизионные новости.

Итог операции "Шторм" был таков. Потери с нашей стороны. 7 человек убитыми, 23 ранены, из них трое тяжело раненных, остальные — легко раненные. Пропавших без вести — нет, попавших в плен — нет.

Как бы СМИ не пытались замалчивать количество погибших со стороны противника, но они впечатлили даже меня. 263 военнослужащих погибло, более трехсот ранено. Правда, они не говорили сколько их тяжело, а сколько легко. Около десяти человек пропало без вести, видимо, унесло течением реки. Батальон практически уничтожен полностью. Выживших с помпой награждали всеми медалями. Герои, млин.

Потери в технике также внушали уважение. Пять танков можно сдавать сборщикам цветного лома, семь БТР. Около двадцати единиц колесной техники и два вертолета. Красота!

Глава 8

По этому поводу не грех и выпить! В бункере мы находились вдвоем с Иваном.

Не было у нас старших командиров, что устроить нам "разбор полетов". Да, мы и сами видели свои недостатки. Поэтому разложили карты и стали вновь переживая бой, разбирать бой. Я в свое время много читал про историю войн, в т. ч. и воспоминания немецких генералов как первой мировой войны, так и второй.

В отличие от наших истерик, там каждый бой разбирали спокойно, за столом, без воплей разбирали как победы, так и поражения, делали выводы. Правда, им это не особо помогло. Их ошибка — строгое следование Уставов, Приказов, инструкций, предписаний. И надежда на технику, передовые технологии, вооружение, а не на людей. В этом их сила и слабость. Нечто подобное мы наблюдали у американцев. Импровизировать они не способны.

И без посторонних людей, спокойно, порой безжалостно к своим ошибкам, а иначе нельзя, погибли наши люди. А у нас итак каждый человек на счету. Сказать, что они мне дороги, значит, ничего не сказать. На мой личный взгляд — это цвет нации, соль земли русской, они сами встали защищать Россию, не по призыву партии, а по зову крови, совести, порыв души. И вот они погибли. Почему? Я же вроде все прочитал. Они не должны были погибнуть в этом бою. Я все предвидел!

Я корил себя молча, выискивая просчеты в своем планировании боевой операции. Невольно на ум приходила старая солдатская поговорка: "Посчитали на бумаге, да, забыли про овраги, а по ним ходить!" И вот мои просчеты, которые на КШУ (командно-штабные учения) могли и не заметить, в реальном бою обернулись гибелью моих подчиненных. Я беспрерывно курил, перекидывая сигарету из одного угла рта в другой, сжевывал фильтр, заканчивая одну сигарету, от окурка первой прикуривал вторую. Ошибки! Работа над ошибками!!!

Я видел эти ошибки, они были чудовищны! Просто чудо, что нам удалось выиграть бой. Бог был на нашей стороне. Но это не может продолжаться всегда.

Разведка поздно упредила. Мы на самом деле не знали количественный, качественный, численный состав противника. И вот здесь, когда они входили в город и стали делиться на группы, мы не предполагали как все пойдет. А вот здесь можно было нанести упреждающий и сокрушительный удар, в том числе путем закладки фугасов и мин направленного действия!!! И все это можно было делать на радиоуправляемых или проводных системах, не привлекая людей. И тогда бы американцы были бы вынуждены идти иным путем, тем путем, что мы ранее планировали! А именно здесь погибли три моих человека. Три русских жизни, три души были загублены потому что их командир просчитался. Потому что не просчитал все варианты. Потому что он тупой осёл, козёл, чмо, гандон!!! Простите меня, люди русские! Простите, православные. Я невольно смахнул слёзы, что наворачивались на глаза. Виноват я в вашей смерти. Виноват дальше некуда.

А вот здесь мне непонятно отчего они погибли. Здесь все шло по плану. Непонятно.

Я крутил карту города. Вспоминал доклады и свои команды. Проводил хронометраж. Спрашивал у Ивана. Он пояснил, что когда саперы закладывали мины и фугасы, они это сделали в несколько ином месте чем планировали ранее, но не оповестили тех бойцов, что были с ними, вот те и попали под осколки своих мин.

От злости я грохнул кулаком о стол, в месте удара порвалась карта. Иван от неожиданности подпрыгнул.

— Нельзя же так, Николай Владимирович! Так до инфаркта довести можно!

Я разразился длинной тирадой о русском разгильдяйстве в результате которого гибнут твои же соратники! Нельзя! Под трибунал бы саперов! Да нет у меня трибунала, а стрелять своих же у меня рука не поднимется, но разговор у меня с ними жёсткий, разотру в порошок. Это не должно повторится. Никогда не должно повторится!!!

Поминутно я вспоминал бой, делал себе пометки где я допустил промахи, а где противник повел себя не шаблонно. Все-таки какая-то доля импровизации у них присутствует! Больше чем уверен, а просто знаю, что в это же время американские командиры точно также анализируют свои промахи. Решают кто, какие силы стояли против них, делают выводы. Глупо считать их просто болванами. Мне удалось во время учебы в Академии изучать факультативно, переведенную книгу "Американский опыт войны во Вьетнаме". Где спокойно, без эмоций анализировались боевые действия как американских военных, так и вьетнамских партизан. Тут же давались конкретные советы начиная от выбора обуви, питания, выживания в джунглях, постановки дозоров, секретов, заканчивая широкомасштабными операциями. Бесценный опыт, оплаченный десятками тысяч жизней с обеих сторон. А у нас я не видел такого большого труда про Афганистан, Чечню. Не говорю уже про уникальный опыт ведения боевых действий в Эфиопии, Анголе, Йемене, да, и мало ли где воевали русские солдаты. Вот так спокойно, без идеологического плюмажа разобраться где и как воевать. И сколько я не изучал опыт наших войн не было четких указаний по организации партизанского движения.

Чем больше я изучал свой план прошедшей операции, тем больше мрачнел. Стали видны и мои просчеты и просчеты моих людей, которые в силу различных факторов не делали то, что им было предписано, например, не выдержали нервы, и они раньше времени вступили в бой. И погибли… Млин!!!!! Мальчишки погибли! Как мне хотелось отмотать время назад и быть рядом с ними, чтобы удержать еще минут десять-пятнадцать! И все прошло бы так как было задумано!!! И они были бы живы! Господи!!!

Я отбросил карандаш в сторону, закурил, охватил голову руками. Как мне тяжело. Многих я помнил по лицам, именам, а многих не знал. Пытался представить каждого, сказать ему "Прости!"

Понимал умом, что так нельзя переживать, иначе сердце не выдержит… Но не мог. Мои подчиненные. Люди, кто поверил в меня, кто пошел за мной погибли. Ой, как мне хреново на душе-то! Как мне плохо! И водка, что выпил я на радостях ушла куда-то в ноги. Ноги горят адским пламенем, а голова трезвая, хоть и выпил я немало.

Худо мне! Я расстегнул куртку, растер грудь в области сердца. Миненко казалось, было радостно. Он еще праздновал победу!!! Победа в бою, конечно, она и есть победа, но цена ее!!!.. Такого не должно больше повториться!!! Не должно!!! Иначе лучше уйти или застрелиться… Как потом людям в глаза смотреть!!! Пиррова победа!!!

— Ну, что, дядька, какие планы на будущее? — Иван потирал руки, то ли перед выпивкой, то ли от битвы.

Я подошел молча к столу, чокнулись "За Победу!", выпили, крякнул, неспешно стал закусывать. Спешить некуда, теперь дней через десять можно будет нос высунуть, покуда, вся суета уляжется. У нас в стране все кампаниями делается. Вот и даже ищут нас кампаниями. Поискали, отчитались, и понемногу все затихло.

Вопрос Ивана не застал меня врасплох.

— Эх, кабы знать, что делать. Все новости клеймили нас позором, клеймили как террористов. Интервью, полемика. Дискуссии в аналитических программах показывали, что все мы конченые гады. В Москве даже отслужили молебен за души убиенных фашистов.

За наши души никто уж точно не будет молебны служить. И показывают обычную жизнь. Люди занимаются бизнесом, учатся, рожают детей, вон девочка родилась больше восьми килограммов весом. Богатырка. И в принципе все на все наплевать. Будто не то, что сломали. А вынули, изъяли становой хребет у народа. Нет его больше. Плевать, что землю родную топчут враги. Плевать. Чтобы кормушка была целая. И их можно понять. Если при оккупантах жить не хуже чем при прежней власти, то какая разница кто у власти. Ну и что нефть у американцев будет. Обыватель как при прежней власти ничего не имел с этого, так и при американцах иметь ничего не будет. Вон, посмотри. — я кивнул в сторону телевизора — Показывали жителей того городка, в котором мы уничтожили батальон противника. И что? Города почти нет. Я не думаю, что жители этого населенного пункта, о котором до этого дня никто не знал, будут нам благодарны. Мирные жители погибли. Они не были ни на чьей стороне. На своей стороне они были. На стороне своей семьи. А мы разрушили его дом, кто-то из семьи погиб. Как думаешь, Иван Николаевич, он сейчас на чьей стороне?

— Не было бы оккупантов, не было бы партизан, т. е. нас с тобой. И дом его был бы цел. Причинно-следственная связь. Может его сподвигнет сделать выбор.

— А какой он сделает выбор, а? На чью сторону он встанет? На нашу или на сторону противника? Им сейчас там несладко. Там всех переворачивают. Ищут наших пособников. Всех же эвакуировали?

— Всех. — Иван кивнул. — Они вне подозрений.

— Так как быть? Как привлечь людей? Уничтожать их дома под предлогом, что если не сделаем мы, так это сделают американцы и их пособники? Кстати о пособниках. Опять же в армию на контрактную службу палкой никого не загонишь. Денег мало, жить в казарме, вместо обещанных квартир или общежитий. А в американскую пособническую валом валит…

— Что переживаешь, там полно наших людей, которые, кстати, и идут по нашему заданию.

— Да, знаю, — я отмахнулся — прогонят всех кандидатов через "детектор лжи", вот и засветятся все твои кандидаты в супер шпионы. Перевербуют их как миленьких. И будут они работать не за идею нашу, а за твердую валюту. И что дальше? Что делать? И как долго мы с тобой протянем? Год, два? Пока нас не загонят в какую-нибудь ловушку, и мы, отстреливаясь, не подорвем себя гранатой? Или того хуже — в плен попадем.

— Ты, что сомневаешься?

— Не сомневаюсь я, Иван. Просто по-дурацки получается, что всей стране наплевать на всю оккупацию, а только горстке, мы с тобой даже на кучку не тянем, не наплевать. Что придумали себе этакое и скачем как полоумные, мешаем людям жить нормально. Обостряем международную атмосферу и прочее. Всем другим до фонаря, что мы с тобой потеряли 7 человек. Это были не профессиональные военные, которые знают, как воевать и на что идут, причем сознательно. А 7 русских мужиков. Разного возраста, у которых также были семьи, и всем наплевать на это. Они даже и не знают, что он погибли, мы все трупы эвакуировали и похоронили в разных местах, много могил на одном кладбище всегда вызовет подозрение. Матери, жены, дети не знают, где прах их дорогих людей покоится. Чтобы прийти, могилку, оградку поправить, полакать на могилке, свечу на могиле зажечь. Это страшно, Иван. Кощунственно. Я не как командир говорю, а как русский. Как православный.

— Некоторых в "два этажа" похоронили. — кивнул Иван, глядя в стакан — сверху — официальный покойник. А под ним — наш боец. Давай выпьем за них!

— Давай!

Мы встали и, не чокаясь, выпили. Хреново на душе.

— Даже по-человечески не можем своих солдат похоронить.

— Придет время — похороним. — кивнул Иван — Я всех помню где похоронили, под какими именами. Эх, дела. Мы еще их именами улицы назовем!

— Ну-ну. Многими именами, тех, кто воевал в Афгане или Чечне назвали улицы? А? Молчишь? Вон, в Чечне, помнишь, духи три месяца бойца Родионова мучили, каждый день пытали, не для того, чтобы он военную тайну им рассказал, не знал рядовой никакой тайны. Ему 19 лет было от роду. Мальчишка. Не того от него хотели, а чтобы он крест нательный православный снял и веру мусульманскую принял. Вот так. А он не снял, и голову ему отрезали. Не думаю, что пацан сильно в Бога верил до того момента и молитвы, какие знал. И что? Родина представила его к Герою посмертно? Церковь наша его причислила к лику святых? Да, хрен по всей морде! Николая, царя бестолковейшего, кровавого, бывшего причислили. Так того не пытали, а просто расстреляли. Бойцы у нас в дивизии сами писали иконы с ликом рядового Родионова. Никто их не освещал. Священник, что приходил по последней моде, отказывался их освещать. Мол, нет такого святого, великомученика. А солдаты и иконы писали, и ладанки себе мастерили. Верили в него… Замполит еще возмущался, когда изымал, мол, что за самоуправство. Церковь не причислила, а солдаты причисли. Вот если бы они там портрет Президента написали в нимбе святого, то замполит бы счастлив был до усёру, и дал бы бойцам по десять суток отпуска, а не по пять нарядов вне очереди.

— Ну, ты это… — Иван был ошарашен моим натиском — Николай был богопомазанным, так, кажется у священников называется. По этому поводу могу рассказать тебе иную историю. В Амурской области была воинская часть кадрированного состава. Небольшая часть. Тут я с тобой согласен, что становой хребет сломали у русских. В части верховодили солдаты из Дагестана. Их было гораздо меньше чем славян. Но отчего-то они зашугали так всех бойцов, при попустительстве офицеров, конечно, что русские солдаты не могли пискнуть…И под побоями принимали русские мусульманство. И продолжалось такое свинство не один год. Закончилось тем, что когда в Благовещенск приезжал патриарх, то один из бойцов рванул в самоход, пробился сквозь охрану и вручил священнику грамоту-петицию о том, что творится. Тот прочитал, передал ее министру обороны. Приехала комиссия, часть разогнали к чертям собачим. Никого не посадили. Потом солдатам русским, тех, кто принял мусульманство, было предложено снова пройти обряд крещения. И некоторые отказались. Каково тебе развитие такого сюжета? Мои коллеги отслеживали затем пути этих бойцов. Некоторые укатили в Афганистан воевать на стороне талибов. Затем выплыли в Германии, а потом и в России. Террористы очень любят мусульман-славян из числа новообращенных. Среди русских они русские, не вызывают подозрений. Сейчас воюют на Кавказе против нас. Проще простого внедрить такового вот "новообращенного" мусульманина в движение сопротивления. Как два пальца об асфальт. А сам знаешь, что америкосы активно поддерживают мусульман в попытках их разодрать Россию на части, в том числе и по халифатам, каганатам и прочим частям, лишь бы не было того государства, которое никто не понимает и боится.

— Сам-то, что мыслишь, Иван?

— Надо проводить акции. Много акций. Пусть мелких, и в разных местах, но проводить.

— На кой ляд? Мне как командиру непонятно. Распылять силы по мелким участкам. Так больше риск "засветится" и "завалится". Людьми рискуем не за понюх табаку. Знаешь, полковник, но после сегодняйшей войны, мне очень не хочется просто так терять людей. Из-за моих просчетов, из-за просчетов саперов и из-за того, что людей не выдержал нервы, и они вступили в бой раньше предписанного им времени!!!!

Иван внимательно посмотрел на меня, очень внимательно, молча налил нам водки, чокнулись, также молча закинули водку в себя, закурили.

— Что ты знаешь, Николай Владимирович, про психологическую войну?

— Я и про современную кроме академических учебников ничего не знаю. Все постигаю "с колес". Правильно говорят, что генералы готовятся к прошедшим войнам. Вот и такое ощущение, что все они готовились воевать с американцами на Т-34 с атомной бомбой. Вот и допланировались… По поводу психологической войны нужно обращаться к замполитам, они большие специалисты в области ведения контрпропаганды. Правда, когда пиндосы пришли никто из них не застрелились, лишь строевые офицеры стрелялись. Да, и не стали агитировать за Россию. А лишь проводили линию капитуляции. Так, что Иван Николаевич, не знаю я про психологическую войну. Пара лекций у нас была, они были обзорные.

— Есть такой прием "психологическое заражение".

— Гриппом заражают, говорят, что немцы при отступлении специально девок триппером заражали. Говорят, что после того как наши стали освобождать оккупированные территории, то триппером стали болеть даже генералы вот тогда и стали выпускать в СССР презервативы. Но, это может быть из области солдатских баек. Надеюсь, что не собираешься заражать американцев триппером, думаю, что этот номер с ними не пройдет. Быстро вылечатся.

— Триппером мы их заражать не будем. — Иван усмехнулся. — Есть такая закономерность, это отметили ведущие психологи, а затем на вооружение взяли военные и спецслужбы. Так, например, когда средства массовой информации начинают обсасывать, что вот там завелся насильник-убийца, или еще какой пакостник, то, знай, что через короткое время появится еще какая сволочь в другом регионе страны. К гадалке не ходи, так оно и будет. Знаешь, отчего так?

— Могу лишь догадываться, что аналогичный гаденыш вынашивал подобные масли, а тут как какой-то толчок. Так?

— Примерно так! — Иван кивнул и разлил водку, чокнулись, закурили, он продолжил. — Так вот. Нечто подобное происходит и с террористическими актами и партизанским движением. Например, в Ираке. Как было? Американцы относительно бескровно и быстро заняли территорию. Или наши в Афганистане. Выполнили боевую задачу. А затем началось… И вот те, кто сжимал кулаки, обсуждали тему борьбы вдруг слышат и видят по средствам коммуникации, что там обстреляли колонну, там взорвали чего-то. Не забывай еще факт религиозности и великую силу как Интернет. И вот там громыхнуло, там полыхнуло… И понеслось… Нечто подобное я и предлагаю. Нужны акции. Пусть мелочные, но частые, но много. Не помню, к какому именно режиссеру обратились ученики, мол, такая-то газета вас сильно ругает. Тот лишь ухмыльнулся, прочитал с большим интересом статью про себя, отложил газету в сторону и сказал: "Запомните, ребятки, главное — мелькать!" Чтобы не забыли. Вот и у нас задача, на мой взгляд, "мелькать". С одной стороны, мы уничтожаем живую силу противника, загоняем их в казармы, и чтобы эти суки не чувствовали себя хозяевами жизни и положения, а с другой стороны — психологически заражаем наших союзников, провоцируем их на драку. Есть такой неписанный закон "парных чисел", т. е. происходит одна акция возмездия. А потом идет еще одна. Как эхо. Закон парных чисел. Понимаешь даже, если придется нам объединять людей, то не путем убеждения, а примером.

— Понимаю. Знаешь чем отлается замполит от командира?

— Догадываюсь.

— Замполит говорит: "Делай как я сказал!", а командир: "Делай как я!".

— Вижу, что ты понял. Только я тебе говорил с точки зрения ведения психологической войны, а ты все переиначил на свой. Военный лад. Пусть будет так. Лишь бы толк был.

— Но акции должны быть в рамках двух правил.

— Каких?

— Первое. Они должны быть заметны, чтобы средства массовой информации заметили и с обязательным освещением в Интернете. Конечно, чеченским духам было легче, они сервера базировали в Польше, Финляндии, да, и много где еще. Им сочувствовали, а вот американцев боятся, поэтому наши сервера будут "сдавать" по три кило за копейку. И второе. Чтобы было без жертв со стороны наших людей и мирных жителей.

— Насчет второго…

— Именно второе условие, пожалуй, самое главное. Не имеет смысла воевать числом. Хватит. Довоевались, доперестраивались, доразоружались… Забыли напрочь ради чего и кого все это делается. Как за красивым забором, на котором написано, что все для человека, обстряпывали свои делишки. Отчего так спокойно пустили врага в свою страну? Потому что "яйца" финансовые в руках врага. Все счета за границей наших доморощенных капиталистов, бюджет как он там, будущих поколений, резервный фонд, стабилизационный фонд, вот и весь ответ. Да, и не только капиталистов, а и чиновников из правительства, да, и всей сволочи, в том числе и криминальной. В России сто сорок миллионов, в Штатах — триста. И неизвестно, сколько сейчас из оставшихся жителей России на нашей стороне! Поэтому нужно беречь каждого. Тот, кто воюет на нашей стороне, и тот, кто в стороне… Чтобы не толкнуть его в объятия противника. У тебя иное мнение?

Иван почесал небритый подбородок.

— Да, нет. Сам тоже так считаю. Только сам знаешь: "Лес рубят — щепки летят!"

Нам удалось взорвать эшелон с техникой, которые американцы отправили в ремонт. Взорвали в тоннеле. На неделю было парализовано движение. Более десяти американцев погибло. Погибли машинист и его помощник. Русские…

* * *

За мной и Иваном началась охота.

Потом мы два месяца непрерывно переезжали с Иваном с места на место. Пытались объединить людей. Не так все просто. И вот когда мы проводили совещание с командирами, а это было в деревне. Она стояла в стороне от основных дорог, обычное вымирающее село. С двух сторон было болото. Проводник, из местных лесничих провел нас через него. С третьей стороны к селу примыкало поле давно уже поросшее бурьяном и коноплей. И четвертая лес, по которой проходила разбитая грунтовая дорога.

Нас было тридцать три командира. За многими были отряды и по триста-четыреста человек, за некоторыми — по пять-десять человек. Никто не уклонился от встречи, не сослался на то, что болен, не прислал своего представителя. Как правило, все находились в розыске, за плечами каждого не одна боевая вылазка и уничтоженные враги.

Прав был Иван насчет "психологического заражения". После нас по ближайшим территориям прокатилась волна подрывов, нападений, поджогов на противника.

Американцы метались, бросая силы от одного участка к другому, но все без толку. Не успевали они добраться до одной обстрелянной колонны, как тут же где-то происходило нападение на другой объект. Казалось со стороны, что все происходит по заранее спланированному сценарию, но это было не так. И всем нам, не сговариваясь удалось добиться одного, что америкосы сидели на своих базах, редко выезжая за ее пределы. Зато они стали применять иную тактику. Немало офицеров перешли на сторону врага и влились в новую армию, вернее, пока, бригаду "Русские орлы". Мы внимательно следили за этим формированием. Штат был из пяти полков. По идее полнокровная дивизия, но на взгляд оккупантов, она была бригадой.

Командовал бригадой в прошлом полковник Гудков, сейчас он стал бригадным генералом, по-нашему генерал-майором. Не понятно был статус бригады. Она не входила в состав вооруженных сил России, равно как и Штатов. Тем не менее, штатники требовали, что она вошла в состав МО РФ и финансировалась полностью оттуда. Вооружили их американским оружием. Те кого мы внедрили, докладывали что наравне с физической, огневой подготовкой идет и психологическая, мол мозг "промывают" по высшему разряду. Используют все. От крика и бесед русскоязычных инструкторов до всяких фильмов, а также показывают какие-то непонятные фигуры на экране, голос за кадром внушает необходимость воевать за новый порядок. Устраивают сеансы коллективные, так, например, на собрании отделения или взвода каждый должен всем рассказать по какой причине он пришел в "РО" и готов сражаться не на жизнь, а насмерть с партизанами, т. е. с нами. Благо, что Иван подобрал толковых ребят. Они еще держаться, а то бы могли и "поплыть". Психологическая обработка поставлена на высшем уровне. Это тебе не наши замполиты, на чьих занятиях мухи от тоски засыпали в полете. Как то читал, что, например, у техасцев есть такая психологическая особенность. Ему мало тебя обобрать до нитки. Ему очень важно тебя лично убедить, что сделано все это во имя твоего блага, и ты ему должен быть премного благодарен. Иначе, техасец не сможет насладится всем тем, что отнял у тебя. Не сможет насладиться своей победой и будет продолжать грабить тебя дальше. А когда он понял, что ты ему благодарен, то отпустит на все четыре стороны. Видно и основу боевой психологии обработки новобранцев и положен такой же постулат. И используется он не только при обработки наших мозгов, но и своих же новобранцев. Потому что, как рассказывали многие, они убеждены в правоте своего дела. Не могу сказать, что они умирали с улыбкой на устах, но очень многие умирали стоически, это невольно вызывает уважение. Пусть и враг, но стойкий. Некоторые ломались сразу, ползали, целовали ботинки. Этих убивали брезгливо. Как падаль пристреливали.

Каждый командир, кто пришел на совещание, привел с собой боевое охранение. Сразу договорились, что не более десяти человек.

Конечно, народ бы разношерстный. Пятеро было офицеров. Остальные пришли по разным причинам. Кто по зову сердца, кто лишился бизнеса. Не потому что его отобрали американцы, просто некоторые этнические группировки, заручившись согласием и поддержкой противника или новых властей, лояльных новому порядку, просто отбирали бизнес. И люди шли в партизаны.

Некоторые шли по идейным соображением. Просто обидно было за Землю Русскую.

Интересно было наблюдать за теми кто пришел. Офицеров наметанным взглядом выхватывал из всех. Они были спокойны внешне. Выправка офицерская. И еще. Они не любили обвешивать себя оружием лишним, всякими цацками, как-то две радиостанции, компас, бинокль, целый патронташ ВОГов и пр. Оружие они носили кто просто стволом вниз, либо на шее, один носил на левом плече спереди. Несколько неожиданно, но понятно, с какой целью, хотя, не уверен, что так удобно при перемещении. Ничего, война научит всех и каждого что для него нужно и важно.

На офицерах не было тесаков устрашающего размера типа мачете. У двух я заметил НР (нож разведчика), у остальных не было ножей на форме. И обувь…

У них были ботинки, что состояли на вооружении в российской армии. На остальных — разнокалиберные американские. Не сомневаюсь, что многие ботинки содрали с убитых или пленных. Думаешь, я их осуждаю. Отнюдь! Лозунг 1941 года "Добудь себе оружие в бою!" никто не отменял. Кстати об оружии. У пятидесяти процентов было американское оружие и американские гранаты.

Точно также как и форма. Некоторые были одеты в полностью американский камуфляж, некоторые в смешанный, в соединении со спортивной одеждой.

Я только хотел начать совещание, как по рации сообщили, что к нашему собранию приближается около роты из "РО". По словам дозорных, они шли скрытно, стараясь не нарушить окружающий покой по грунтовой дороге. Машины оставили километров за пять до дороги, и вот пеший переход в десять километров. Вначале разведчики, за нами ударные силы, потом уже основные силы. Около ста человек, конечно немало. Но с учетом того, что нас по ближайшим лесам было спрятано около трехсот наших человек, можно было надеяться на благоприятный исход.

Потом разберемся как они узнали.

Народ толком не познакомился друг с другом, но весть о нападении приняли напряженно.

— Блин! Откуда узнали!

— Измена!

— Ловушка!

— Замануха!

— Сейчас обложат как волков флажками начнут выгонять под выстрел минометами!

У некоторых в глазах читалось желание дать по присутствующим очередь и рвануть!

— Воевали поодиночке, и ничего. Нормально было!

— А тут специально дали собраться до кучи, чтобы завалить!

Некоторые кидали на меня ненавистные взгляды.

Я набрал полную грудь воздуха и гаркнул командирским голосом, полным метала, не вызывающих ни у кого тени сомнения кто здесь главный:

— Тихо, товарищи командиры! Отставить панику! Не ныть и скулить!. Всем подойти сюда! К карте! — я тут же вытащил карту и развернул тот квадрат, где мы базировались.

Подождал, пока все не подтянутся к столу.

— Смотрите, товарищи командиры. Вот мы находимся здесь — остро отточенный карандаш очертил небольшой кружок в деревне, где мы сейчас. — Всем видно? Известно, противник наступает со стороны дороги. Разведка докладывает, что из около роты. Это значит сто-сто тридцать человек. Идут пешком скрытно, значит, тяжелого вооружения нет. Обычное стрелковое. Нас — более трехсот человек. Теперь я задам вам вопрос. Есть смысл отступать или принять бой?

— Бой.

— Конечно, бой!

Народ гудел. Теперь, когда всем стала понятна картина, воспряли духом.

— Тут есть одна проблема. — поднял руку, чтобы было видно кто говорит. Один из офицеров. На вид лет тридцать пять. Немного располневший в талии, но видно, что мужик кряжистый, крепкий. Бывший спортсмен. Накаченная шея, запястье, что мое бедро, ладонь такая, что, кажется, волейбольный мячик спрячет в ней. Кожа на лице продублена солнцем и ветром. Из строевых. Такая кожа получается, когда много времени на полигоне, рядом с техникой, с личным составом. Не из ракетчиков. Та всех командиров я знал в лицо. Не из командиров частей, с теми постоянно встречался на совещаниях и учениях. Значит, командир батальона. Думаю так.

— Не все знают друг друга, представьтесь, пожалуйста! — попросил я.

— Зовите меня комбатом. — мужик держался спокойно. Значит, не ошибся я в его в должности.

— Дело в том, — продолжил он, — что против нас выступает рота или чуть больше "Русских орлов" — "РО".

— В распыл их.

— В сортир предателей!

Раздались голоса "горячих голов".

— А я считаю, что нужно максимально уменьшить потери с обеих сторон. Они такие, как и мы. Русские, православные. Граждане России. Это американцы специально хотят нас втравить в братоубийственную войну. Чтобы мы — русские перебили сами себя, а они потом спокойно заберут все. Вам это надо? Многие, точно знаю, пошли по дурости, из-за безысходности, от тоски, что семеро по лавкам и все жрать просят.

— Так, что теперь делать? В задницу их целовать?

— Правильно! Раз пошли, приняли присягу, значит, больше не наши!

— Давить гнид!

— Тихо, командиры! — я подождал пока стихнут голоса — Кончай базар. Комбат дело говорит. Будет возможность — щадить. Теперь, давайте, мы с вами разберем диспозицию и расставим людей. Времени мало, поэтому эмоции — в сторону! Говорить только по существу. Чтобы не было кривотолков, я поставлю своих людей на линию первого удара, тем паче, что они уже расположены. Разведка также моя. Она выцепила противника! Кратко это так!

Я довел за три минуты, где у нас слабые, на мой взгляд, места, предложил чтобы конкретно они расположили людей. Как-то само получилось, что не надо было выбирать командира, все подчинились мне. Люди поверили мне, и пошли выполнять.

Замысел был простой. Запустить противника в деревню, а тут только одна дорога, а затем, просто огнем прижать его к болоту. Там болотина непроходимая. С наскока можно просто утопнуть.

И вот люди расставлены, во главе каждой группы ее командир. Радиосвязь как циркулярная, так и линейно — с каждой группой, и каждая группа поддерживает связь с соседями по флангам.

Тихо в деревне. В ней живет лишь две семьи стариков, все давно разъехались, а кто и помер. Последние теплые деньки. Где-то птаха затянула трель. Где-то за спиной, на болоте.

А вот со стороны дороги слышно, как сорока отчаянно заверещали и поднялась над лесом, будоража других птиц. Вот поднялась стайка лесных голубей, сделав полукруг улетела прочь. Идут, идут, идут… Наши соотечественники, а ныне… Кто они? Враги? Охотники за головами? Нашими головами. Или охотники за удачей?

По станции слышно как наши разведчики докладывают, что передовой дозор в количестве десяти человек будет минут через пять в деревне. Ну, что же все пока по плану…

* * *

Страшно хотелось курить. Но пока воздержался. И дым сигаретный и запах мог раньше времени вспугнуть противника.

Вот со стороны дороги вышли двое, озираются, присели, смотрят, дергают оружием в разные стороны, на нервах, готовы начать стрелять каждую секунду. Но тихо все, не вас мы ждем. А основные силы.

Одеты в американский камуфляж, только там где на рукаве флаг США — эмблема "РО". Оружие, средства связи также все американское.

И вот разведчики, как положено, двойками, тройками, прикрывая друг друга, идут по деревне, перебежками, от угла дома к углу. Встал возле угла, смотрит по сторонам, озирается.

Все правильно. Грамотно их там учат. Все чисто, дает знак остальным членам группы, те также перебежками, на полусогнутых перебегают.

Сил мало, поэтому они осматривают лишь центральную улицу. Вперед, ребята, вперед! Хорошо знать психологию. Мы вас и ждем на центральной улице, вам — "зеленый коридор".

Задача разведки не была проверить все, а лишь посмотреть проход для основных сил. Ждут, посмотрели. А мы для вас еще сюрприз подготовили. А именно у угловой избы стоят два УАЗа, дымок клубится, видно присутствие людей. Давайте, клюйте на приманку, что вам Иван Николаевич Миненко, старый лис, оставил. Они и клюнули!!!

Не стали подходить, отфиксировали, что-то начали бубнить в гарнитуру, а сами, стали отходить в лес, но не все. Пара осталась, спрятались за полуразрушенным сараем. Позиция для наблюдения хороша, только вот спина, ребятки, у вас открыта. Вы — боевая пара, поэтому должны прикрывать друг другу спины, а не пялится в одну точку вдвоем…

Наша разведка докладывает, что еще минут пятнадцать и подтянется вся рота противника. Сильно растянулись. Дорога в гору, тяжело. Ничего, потерпите, а то мы уже сами устали вас ждать.

Глава 9

Тех двоих разведчиков, что остались наблюдать за нашим "Штабом" удалось скрутить, и тихо притащили на болото.

Молодые парни. Лет по двадцать. Испуганы. У каждого на голове хорошая ссадина, глаза завязаны, рот забит кляпом. Руки сзади стянуты веревками, веревка перекинута через шею. Чуть дернулся, сам себя придушил немного. Можно и самоубийством покончить, но что-то не видно у них такого желания.

— Развяжите глаза и кляп вытащите. Стойте рядом. За веревку держите! — наши разведчики молчаливо кивнули.

Это понятно, если начнут шуметь, стоит лишь нажать посильнее ботинком на связанные руки стоящих на коленях, так тонкий фал вопьется в гортань, перекрывая доступ воздуху, да, и само по себе это очень больно.

— Ну, что, хлопцы, времени мало, поэтому отвечайте быстро. Говорите — живете. Молчите — стрелять не будем, слышно, просто удавим. Согласны?

— Да. — почти хором сипят они.

— Ну, тогда, пообщаемся. Численный состав подразделения, что идет сюда. Задачи, вооружение, кто командир, кто прикрывает и т. д. Быстро, очень быстро!

Наша разведка доложила точно. Численность — сто пятьдесят человек, не считая тех, кто остался у машин. Есть мы здесь или нет — данные неточные. Просто известен квадрат, где предположительно проходит встреча командиров. Но ни состав, ни численность, никто именно придет на встречу неизвестно. Поэтому это скорее просто рядовая проверка информации. Командует подполковник Дробин. С ним два американских инструктора.

Один из наших разведчиков сунул РОавцам их станцию.

— Вас вызывают.

— Только тихо, без паники. Малейшая оплошность — удавим. На. — гарнитуру сунули в лицо.

Вторую станцию мы слушали сами.

— "Орел -7", ответьте "Орлу-1"

— "Орел-7" на связи.

— Доложите обстановку! — потребовал запыхавшийся голос.

— Все тихо. Из дома выходило двое в военной форме, подходили к машинам, взяли водку и ушли обратно.

— Как думаешь, они военные или просто охотники?

— Не знаю. Вышло двое, и вернулись в дом, оружия не видно. Больше передвижений также не зафиксировано.

— Понятно! Продолжайте наблюдение!

— Есть. Перехожу на прием!

Наш разведчик убрал гарнитуру.

— Мы все сделали. Вы нас убьете? — в глазах вражеских разведчиков было все. И отчаяние, и мольба, и тоска и надежда.

— Я дал слово офицера, и я его сдержу. Знаете кто я?

— Да, полковник Лазарев Николай Владимирович, знаем. Вас все ищут. За вашу голову обещано сто тысяч долларов и много всего.

— Так дешево! — я улыбнулся — Считаю, что я стою гораздо дороже! Тем более инфляция быстро обесценит эти "тридцать серебренников".

Потом пленные рассказали, на каких частотах связь у разведчиков, на каких циркулярная и так далее.

По нашей станции передали, что противник группируется, и будет заходить в деревню двумя примерно одинаковыми колоннами.

Я перекрестился. Начинается!

И вот они стали входить двумя группами по параллельным улицам. Они начали зачищать с первых домов. И вот когда разведчики передали, что все в деревне, я взял американскую радиостанцию, включил на циркулярную частоту и заговорил в нее:

— Солдаты! Славяне! Вы окружены. Я не хочу русской крови. Если кто сложит оружие, будет жить. Обещаю. Даю слово офицера. Остальные погибнут за американское государство. Не за Россию.

Конечно, понимал, что вряд ли кто сейчас это сделает. Но я дал им шанс, и в бою эта мысль у них будет сидеть гвоздем в подсознании.

Кто-то начал крутить головой.

Я тут же отдал команду своим: "Огонь!"

И начался бой!!! Бой русских с русскими! Видит Бог, я этого не хотел! Мы били по противнику из укрытий. Они отвечали. В ход пошли гранаты с обеих сторон.

Было слышно, как Дробин командует своим по радио. Но мы включили станцию на передачу, забивая, заглушая его голос, он перестраивался на запасные частоты, мы там его тоже глушили.

И бой продолжался. Я наблюдал с чердака дома. Дым заволакивал деревню. Были слышны стоны и крики раненных… Страшно. Но численный перевес и военная удача была на нашей стороне. Через пять минут боя они стали организованно отходить по коридору к болоту.

Там мы их прижали. Кто-то из них дернулся уйти дальше, но начал тонуть.

И вот сзади у них болото, к краю которого они прижаты, с нашей стороны велся огонь, чтобы они не поднимали головы.

Я нашел старую алюминиевую лейку. Сдернул распылитель, рукояткой пистолета сбил сито, получился маленький рупор.

Из куска стеклоткани был сделан небольшой белый флаг. Кто-то из подчиненных из укрытия помахал им.

Своим же я дал команду прекратить огонь и перегруппироваться, подтянутся ближе. Чтобы из укрытия можно было сделать бросок гранаты.

Противник также понемногу прекратил огонь.

— Я вас предупреждал, что сопротивление бесполезно. Условие прежнее — сдаете оружие — остаетесь жить! Даю три минуты, потом вы будете уничтожены нашим огнем, либо утонете в болоте. Выбирайте. Время пошло.

С полминуты стояла тишина. Я уже и сам думал, что моя затея провалилась. Слишком много романтизма в командирской башке. А это недопустимо. Это может привести к гибели, как самого себя, так и своих людей. Так нельзя! Значит, им промыли так мозг, что они уже не понимают, что воюют против русских на американской стороне. Так нельзя! Нельзя так! Я откинулся на стену и закурил. Посмотрел на часы. Прошло меньше минуты, а кажется, что больше часа.

И вот послышался шум. Это первый боец, видно, что раненый, весь в болотной грязи поднял одну руку, второй опирается на винтовку, как на трость пошел в нашу сторону. Он шел медленно, слегка помахивая свободной рукой.

И тут грянул выстрел!!! Он грянул точно гром. Раненного бросило вперед, рука, которой он опирался на винтовку, описала полукруг, и винтовка полетела вперед.

Суки! Они выстрелили парню в спину! Так нельзя! Я был готов дать команду разнести всю эту кодлу к чертям собачим. Нельзя же так! Нельзя!

В стане противника затявкали винтовки, но пули не летели в нашу сторону. Там что-то происходило. То ли мстили за убитого, или еще что-то. Непонятно. Перестрелка была короткая. Участвовало стволов пять. Не больше. И разом все стихло. Тишина, нет движения, ни с одной стороны.

Мне по станции докладывали, что все готовы к штурму. Я медлил. Чего ждал? Не знаю. Просто курил. Для себя решил, что докурю, никто не выйдет, и все… А чтобы я делал, если не курил? Просто смотрел на секундную стрелку, как она описывает круг за кругом?

И вот началось шевеление. Все напряглись, затаили дыхание. Точно также затаиваешь дыхание, когда кого-то выцеливаешь, выбирая люфт спускового крючка, и ждешь, чтобы выстрелить между ударами сердца, чтобы ничто не помешало тебе поразить цель. Будь то изолятор на телеграфном столбе или голова противника, который хорошо спрятался и лишь на мгновенье высунулся.

Ну, же!.. Чёрт побери, ребята, ну же!!!.. Идите!

И словно услышав меня, они пошли… Не все. Сначала с разных участков поднялось пять человек, потом еще десять, все они шли, подняв оружие. Раненных поддерживали товарищи. Они шли к нам. Не доходя шагов десять, бросали винтовки, снимали ремни с подсумками, снимали бронежилеты, вытряхивали из карманов патроны, гранаты, ножи, радиостанции.

Некоторые рвали эмблему "РО". И шли в нашу сторону. Без команды, усаживались на землю перед нашими позициями. И это было только первое движение. Как ручеек, который в талом снегу пробивает первый путь, а потом за ним широкой полноводной рекой наступает весна, точно также и наши противники сдавали оружие.

Всего в плен сдалось сто двадцать два человека. Плюс два, которые у нас были в плену. Двадцать шесть погибли. Кто в бою, кто утонул в болоте.

Раненным как наши доктора, так и пленные санинструктора оказали первую помощь. Сцен братания не было. Но все чувствовали, что все мы граждане России, что мы братья.

Американские инструктора были. Их убили те, кто сидел на земле сейчас перед нами. Это американцы выстрелили в спину тому первому раненному, что хотел нам сдаться.

Миненко подошел.

— Доволен? — он опять усмехался, скалился.

— Доволен. Люди наши целы, да, и русские также целы.

— А я своих знакомцев вижу.

— Тех, что отправил в зубы к зверю?

— Ага. — он кивнул. — Сейчас надо грамотно их отделить.

— Не забудь, что необходимо еще и сообщить американцам, что все в порядке. Радистов, офицеров ищи.

— Я этим уже занимаюсь. Думаю, что получится.

Пленных быстро раскидали по группам.

А вот прячется за спинами своих подчиненных и тот самый подполковник Дробин. Его быстро вытащили из толпы и отвели ко мне.

Я посмотрел на него. Раньше встречались на общих совещаниях, да, торжественных собраниях гарнизонного масштаба. Только он тогда был майором. Память на лица у меня хорошая.

Рост сто семьдесят пять. Возраст под сорок лет, светлые редкие волосы, наметившуюся лысину тщательно прячет тем, что отпустил с одного бока прядь и укладывает ее на голове. Смешно. Военный, который заботится о своей лысине. Значит, хочет нравится женщинам. А это удовольствие очень дорого стоит. Очень. На безымянном пальце правой руки, там где женатые носят обручальное кольцо, перстень с блестящими камушками. Может и бриллианты. Кто знает, я не силен в побрякушках. Не мужское это дело. Часы также дорогие. Золотые массивные на золотом браслете. В кобуре что-то блестит. Странно, что он оружие не сдал. Дорого оно ему? Наверное, тоже золотое. Или именное, от президента США.

— Ну, здравствуй, Дробин!

Молчит.

— Садись. — я кивнул на стул.

Он также молча сел, внимательно смотрит на меня. Напряжен. По лицу бегут градины пота. Я бы тоже потел. Все нормально.

— А что ты пистолет-то не сдал? Вытащи, только медленно, и положи на стол.

— Боишься, полковник? — он впервые усмехнулся, показав ровный ряд ослепительно, не натурально белых зубов. Понятно, американская стоматология. "Голливудская улыбка".

— Дураки не боятся, а после сорока начинаешь о смерти задумываться, что она где-то рядом бродит. До этого срока как-то и не думал и лез к черту в пасть и выходил целым. Пистолет-то двумя пальцами держи и медленно. Понимаю, что ковбойским штучкам тебя научили, только здесь не салун.

— А то, что? — он медленно вытаскивал. — Убьешь меня?

— Может я, а может, и кто другой, все мы смертны.

Он положил на стол хромированный наш ПМ. Я взял в руки. Забавно. Все металлические части были отполированы и хромированы, затем вновь отполированы. Блестящая игрушка. Вытащил обойму, она также сияла. И самое удивительное, что и патроны в ней также сверкали. Прямо как не настоящий. Передернул затвор, из патронника выскочил еще один патрон. Взял его, покрутил. Потрогал кончик пули.

— Зачем тебе это? Серебряная что ли?

— Нравится мне. — он пожал плечами.

— Как-то не по-военному. Игрушка, а не пистолет. На дамский похож.

— На дамский! — он хмыкнул — Скажете тоже. Самый писк моды военной! Это вы тут по болотам ползаете, всем жить мешаете и не знаете, что в мире творится.

— И что же? Например, ты мне расскажи, просветли меня, отчего ты к оккупантам подался? Хлеб предателя не горек? И отчего офицер, что был в армии майором, предал присягу, своих товарищей и стал подполковником у врага? Просветли.

— Присягу? Присягу это ты нарушил, я не я. Я как выполнял приказы правительства и партии, что в Думе массово заседает, что Президент издал указ, министр обороны отдал приказ, командиры все наши такие же приказы отдали. Вот и все. Я выполнял приказ и не более того. Так, что присягу нарушил ты — полковник со своей бандой. Не было бы тебя, сидел бы я на базе и не таскал бы разномастный сброд по полям, да, деревням заброшенным.

— Что же ты так о своих людях? Они с тобой в бою были.

— Люди! — он вновь криво усмехнулся, показав ряд белых зубов.

— Ну, да, они с тобой в бой пошли, некоторые погибли, одного твои хозяева убили. Разве после этого они не стали тебе ближе? Они же поверили тебе. И если бы ты не поперся по главным улицам, то могло быть все иначе. И бой был тяжелее и у нас были потери побольше.

— А ты, сколько потерял? — это уже не интерес офицера. А скорее убийцы или шахматиста, для которого люди лишь фигуры на доске.

— Ни одного.

— Повезло. — он вздохнул — Выпить есть?

— На. — я достал маленькую плоскую флягу из нагрудного кармана куртки.

Он отвинтил крышку, понюхал.

— Спирт?

— Спирт. — кивнул я — Запить нечем.

— Ничего.

Дробин сделал большой глоток. Затаил дыхание. Потом медленно выдохнул, сделал несколько вздохов, лицо вновь приобрело нормальный оттенок, пот полился ручьем. Расстегнул куртку, достал сигареты, зажигалку, прикурил. Маленькая такая зажигалка. Желтенькая, блестящая. Я взял ее. На удивление она была тяжелая. Посмотрел на донышко — там стояла проба как на золотых изделиях.

— Золотая что ли? — кинул ее на стол.

— Ага. — он кивнул — Трофейная. — и тут же осекся.

— У кого взял?

— Да, так. — он неопределенно кивнул головой куда-то за спину.

— Ну, так что? Как ты подался к фашистам?

Дробин ухмыльнулся, выпустил струйку дыма в потолок, откинулся на спинку старого деревенского стула и процитировал:

"Да, возвеличится Россия!

Да, сгинут наши имена!"

— Ты мне баки-то не забивай туфтой всякой! И стихи не марай, демагог, мать твою за ногу! — я начинал терять терпение.

— России все, полковник нет. Кончилась Россия. От Дальнего Востока до Урала, Ближнего Запада, считай все… Тю-тю. В Европе тоже мало что осталось. Вот и надо ее спасти. Эти — опять кивнул неопределенно — пришли, посадили новых хозяев, и ушли. А надо выжить, спасти Россию. Вот пошел… Куда нам с ними тягаться. Вон нам все по телевизору и замполиты твердили, что Америка вот-вот рухнет. Из-за своих войн у них там скоро кризис грянет. Какой на хрен кризис, когда у нас нефть рекой лилась за рубеж. А у штатников был кризис их ВВП был в 13 раз больше чем у нас, перевожу на нормальный язык, что жизнь у них в 13 раз лучше чем у нас… В Англии, Германии- в семь с половиной раз больше. То, что нам рассказывали сказки, что у нас самые лучшие самолеты, лучшие ракеты… И толку-то. Мы так и не узнали насколько они лучшие, потому что не было ни одного воздушного боя, ни одного пуска ракет по Вашингтону, Калифорнии и куда там еще планировал ты запустить их? Нету России. Вся кончилась она. Немцы не могли взять Ленинград почти три года. Люди упирались, умирали, но стояли в блокаде. Ели друг друга, но стояли. А сейчас? Люди рады, что немцы оккупировали Санкт- Петербург! Те строят дороги, ремонтируют здания. Вновь у людей есть работа. Человеческая работа, можно спокойно ходить в магазин, для того чтобы покупать, а не смотреть, как продукты выглядят. Завод новый ударными темпами достраивают, чтобы машины и комбайны человеческие выпускать, а не тот отечественный автопром, который больше на конструктор похож. А почему? Не было у немцев мании величия, чтобы летать на Марс, Луну. И не было у них дурацких лозунгов, типа: "Больше стали и чугуна на душу населения!" Они думали, чтобы больше было масла и мяса на душу населения. И деньги платили фермерам, чтобы они меньше выпускали продукции, того же мяса и молока. Добились того, что в избытке уже всего было. А у нас? Каждый год — это битва за урожай. А толку-то. Только нам объявили экономическую блокаду, так и все… Не стало импортного продовольствия, и наши колхозники, совхозники, фермеры доморощенные тут же и сели на задницу. Не могут накормить страну. Ничем. И чугун со сталью не для России выпускались. А для заграницы. Для того Китая, Америки. Страна самая большая в мире. Да, народ повымер. А возьми Германия, страна — тьфу, толком на мелкомасштабной карте и не сразу-то найдешь. А кормит и себя и многих кого еще. Куда нашим лапотникам до них! Если будешь говорить насчет климатических условий — то они не сильно-то и отличаются от нашей черноземной полосы. А сама эта полоса в России будет поболе всей Германии. Вот пусть и научат нас как нужно жить. А то голодранцы с ядерной палицей, сами не умеем ничего толком, так еще и всему миру угрожаем! Взять, например Болгарию. Маленькая страна, маленький народ. То они были под турками, то под немцами. Первая мировая война — они с немцами, вторая мировая война — они с немцами. Не немцы же их освобождали от турок. А они почему-то не с Россией? Вроде как славяне. А с немцами? Мало кто знает, но под Сталинградом сражались болгары. На немецкой стороне, естественно. А когда пришли наши — пожалуйста — цветы, музыка, детишки бесплатно катаются на танках. Точно также было и когда немцы входили в Болгарию. Страна не разрушена, люди не погибли. Всем цветы и вино. Сербию когда американцы бомбили, болгары дали свои базы под самолеты. Славяне. Продали славяне славян. Да, и мы сами продали сербов. Ничуть не лучше болгар. Такие же предатели и лицемеры. Только болгары честнее нас оказались. Они сразу сказали, что мы с США. И все. А мы корчим из себя славян, и сами продаем и предаем своих. А когда пришло время, так Болгарию сразу и в ВТО и в объединенную Европу, и в НАТО. А нас? Никуда, только одни обещания. А почему? Да, потому что мы уроды. Весь мир живет в мире, только нашим больше всего чего-то надо! Что нам надо? В своей стране старики по помойкам выискивают банки из-под "Кока-колы", да, бутылки, чтобы пожрать чего-нибудь. Последние ветераны Великой Отечественной, у кого есть силы клянчат милостыню, герои Афгана и Чечни, потрясая орденами и культями просят на водку, потому что на большее они уже не способны. Их изжевали выбросили. А те, кто их убивал сейчас либо в правительстве, либо на Кавказе строят свой великий мусульманский халифат. Сколько лет на Кавказе бушует такая война? Сколько наших там полегло? А? Так может пора уже прекратить дурью мается, и дать спокойно другим людям построить у нас нормальную страну. Чтобы те немногие русские, что остались в живых наконец-то могли зажить по-людски, а? Вот поэтому я пошел воевать. За новую Русь. За новых людей. За новый порядок. Вижу, что скалишься, полковник, знаю, что немцы натворили во время войны. У самого два деда воевало. Но сейчас времена иные. Пусть они построят нам заводы, пусть научат работать, даже на себя. Помнишь как Моисей водил свой народ по Синайской пустыне сорок лет, для того, чтобы те, кто родился и вырос в египетском рабстве умерли. И здесь тоже. Мы все родились и выросли в рабстве. Сначала рабство было под названием Советский Союз, потом, вроде, как свободная Россия, но это только на бумаге. Те кто был у власти в СССР точно также остались и в России. И все кричали, мол, нас окружают враги. А сами прибрали все заводы, фабрики. Нефть и все, что более-менее ценное вывозили за рубеж, а деньги оставляли там, за бугром. То, что привозили из денег в страну, тоже, вместо того чтобы эти деньги вкладывать в свою страну, также все вывезли из страны и вложили в экономику тех, кто сейчас, как ты говоришь, полковник, оккупировали нас. На наши деньги оккупанты у себя дома построили новые БТРы, танки, вооружили и обучили свою армию. А нам все твердили, что у нас небывалый рост экономики, и поэтому берите кредиты для строительства жилья. Я сам прослужил больше двадцати лет в армии. Помотался по гарнизонам не меньше твоего, полковник. И поэтому не имею ни шиша. А тут мне говорят, мол, покупай квартиру в ипотеку. Сходил я в банк. Оказалось, что все мои заслуги, медали за выслугу годов и безупречную службу, я могу в задницу себе запихать. Потому что не хватит моего денежного довольствия ни на квартиру, ни на сарай. А тут мне предлагают квартиру. Сразу. И деньги такие, чтобы и жить нормально и дом в деревне на старость в ипотеку взять. Только служи. Как раньше. Просто служи, не прислуживайся, не воруй, чтобы выжить, а просто служи. Выполняй свои обязанности по контракту. Разве ты не этого хотел, а, полковник? Россия идет по новому пути. А ты ее тащишь назад. В старину, трясину. "Пуля — дура, штык — молодец!" Это про тебя. Ну, сколько, таких как ты? Ну, собрал ты здесь командиров для совещания. Мы и не знали, да, слух пронесся, а может, и не собирался ты здесь. Но тебя сдали, полковник, как стеклотару пенсионеры сдали, по три копейки в пункт приема старья, в утиль. А почему сдали? Из-за денег думаешь? Нет, полковник, просто они считают тебя и твоих друзей что-то вроде стаи бешенных шакалов, тех кто мешает им жить. Вот и вызвали охотников, чтобы они очистили землю русскую от таких шакалов как ты. Зарылся бы ты, полковник, в нору поглубже.

— Ты бы поаккуратнее с эпитетами. — предостерег я его.

Он кивнул и продолжил.

— Вот, смотри. Была Великая Российская Империя. Точно также как была Империя, которую построил Александр Македонский. Конечно. Византийская Империя, Римская. Был Великий Египет. И что сейчас осталось от Египта? Даже и не верится, что их предки способны были построить такие величественные сооружения. Поэтому, ощущая этот контраст, ученые и выдвинули версию, что построили их пришельцы из космоса. Слишком быстро деградировала нация. А Рим? Разве подумаешь, что вот эти вертлявые, крикливые, полусумасшедшие итальяшки могли завоевать полмира? А Македония? Булавочный укол на карте мира. Ни за что не подумаешь, что эта земля дала такого полководца как Александр? Закон выживания Империи — в ее расширении. Российская Империя воевала постоянно, присваивала себе новые территории. Ленин дал независимость двум сателлитам — Польше и Финляндии. Так они сейчас и пытаются оттяпать большие куски от России. Сталин тот увеличил территорию Империи, пусть она тогда называлась иначе. Горбачев и Ельцин развалили Империю. А почему все это? Империя перестала расширяться. Точно также как все иные. Империи как люди, живут и умирают. Некоторые тихо, а некоторые — в пушечном дыму. США, тоже Империя, но они постоянно расширяются, захватывают новые территории. Пусть они официально не объявляют их очередными Штатами, но они полностью подконтрольны им. Где-то есть нефть или иные полезные ископаемые. А где-то проходят пути, тем самым позволяют господствовать в том или ином регионе. Все делается ради своей экономики. Чтобы она развивалась. Посмотри. У нас с тобой в России есть все. Нефть, газ, лес, металл. Живи — радуйся. Но отчего-то бензин отвратительного качества и стоит он в полтора раза дороже, чем в Америке. Леса полно, а мебель у нас с тобой из опилок прессованных, то, что осталось от распиловки деревьев для тех, кто нас оккупировал. Сами правители нас держат за быдло. Отдавали все самое ценное за границу. А нас кормили объедками, неликвидами. У нас тут намедни китайцы приезжали. Они же тоже входят в состав миротворцев. Так вот один из офицеров за пьянкой проболтался, что они уже давно готовили вторжение в Россию. Так, например, все те торговцы, что окопались на наших рынках являются по совместительству командирами рот. И когда происходил захват, то китайцы знали полностью дислокацию, все ходы и выходы. Где лучше расположить войска, как удобнее производить захватывать плацдармы. Они не просто торговали, но и внимательно изучали местность. Проводили тщательную рекогносцировку будущего театра военных действий. Несколько лет. А те, кто официально занимались торговлей лесом — командиры батальонов. Заместители командиров приводили подразделения, а командиры уже принимали командование. Просрали наши власти все и вся. И ФСБ с нашей военной контрразведкой смотрели, как бы секреты не уплыли за границу, а они уже давно все и так знали, противник был у нас под боком. Профукали все. И Россию и нас с тобой, полковник. Вот поэтому я пошел воевать. Первое, чтобы нас научили жить и работать, а не существовать, и второе. Я хочу, чтобы Россия пусть не сразу, но снова поднялась. А ты вновь тащишь страну назад. Цепляешься за прошлое. Чтобы снова командовали нами коммунисты или олигархи или еще, какая местная шпана, которой только карманы набить, свалить в Англию, купить себе футбольную команду, чтобы смотреть, как они бегают по полю. И все больше никаких забот. Я воюю за то, чтобы снова поднялся русский спорт. Чтобы можно было гордится своей страной. А ты все назад. Ты — устаревшее поколение. Ты и тебе подобные не видят и не хотят признавать очевидные вещи, что русские не могут просто так сами жить. Для чего призвали на княжество Рюрика? Почему Россией столько лет управляли немцы? Все более менее заметные изобретения, строительство сделали иностранцы в России? Своих талантов нет. Русский мужик задним умом крепок. И ленив изрядно. И поэтому правильно Петр I, что силком, казнями притащил Россию в Европу. Сам учился и других учится, заставил, и работать заставил. Как весь мир делал. Екатерина II также много для России сделала. Что один, что второй и границы Империи расширили и многому страну научили. Екатерина, ведь были покоренные народы, но они варвары были, не стала их расселять. Что они могли принести из своих горных аулов? Ничего. Точно также как и к нам приезжают из этих аулов. Торгаши, воры, убийцы, да, наркоторговцы. Екатерина пригласила немцев, чехов в богатые Поволжские степи. И те привезли культуру, ремесла, умение. Тогда Россия была Державой, Империей, народ сам ехал сюда. А сейчас позови кого-нибудь из цивилизованной Европы. Он только пальцем у виска покрутит. Только за очень большие деньги, либо неудачники. Тут-то они среди своих будут. Целая страна неудачников. Одна шестая суши Земли заселена сплошь одними неудачниками и лентяями. А сейчас они сами к нам пришли. Смотрите, учитесь как надо жить и работать. Ты со своими людьми похож на тех туземцев, к которым приплыл Кук. Он не был работорговцем. Он был исследователем. Он привез цивилизацию. Аборигены съели его в знак благодарности. И ты отвергаешь руку дающего блага цивилизации нашей стране. Ты как те аборигены, лучше с копьями, в набедренной повязке, и плевать на все. У нас свой особый путь. У нас своя миссия! А теперь послушай, Николай Владимирович! Внимательно послушай. В Чечне был такой главный мулла, кажется муфтий, что ли. Так у него была банда, он непросто воевал, он еще и религиозную войну — "джихад" объявил России. Когда Басаев пошел на Буденовск, так этот муфтий благословил его. Звали его Кадыров. Потом назначили его президентом Чечни. А после смерти назвали в его честь одну из улиц в Москве. Сейчас его потомки воюют за создание мусульманского государства на территории России. Так ты, воюя с так называемыми тобой оккупантами, воюешь за Кадырова. Тебе самому не противно? И если ты думаешь, что американцы начали гражданскую войну в России, то ты заблуждаешься. Ты ее начал. Они принесли цивилизацию, мир, знания, а ты все отрицаешь в своей дремучей глупости. Так вот они набрали передовой отряд для борьбы в такими как ты. Со мной — цвет новой нации, те, кто самостоятельно принял решение пойти воевать за новую Россию, за новый порядок вещей. Со мной те, кто хочет лучшей доли для своих детей. Чтобы нас не водили как Моисей сорок лет, и не ждали когда мы все передохнем из-за тебя и таких как ты, а уже сейчас пришли в лоно мировой цивилизации. Чтобы не на декларации, а на деле во главе всех дел стоял человек, а не система государственной власти, которой наплевать, кто ты. Подумай, полковник Лазарев, крепко подумай, стоит ли воевать с будущим твоих детей. Стоит ли воевать с будущим России. Просто уйди в сторону. Не хочешь строить новую Россию, не мешай другим это делать.

Он явно утомился от своего монолога. Я специально не вступал в дискуссию. Времени мало, да, и просто было интересно послушать аргументы предателя. Хоть он и пытался говорить в запале, яростно, доказывая свою правоту, но актер-то из него плохой.

Я закурил. Прикурил от своих спичек.

— Послушал я тебя, подполковник. Что могу тебе сказать. Хорошо говоришь, и стихи хорошие привел, только бы ты не трогал имя России своим поганым языком. Что лижешь подошвы своих хозяев, которые не из России, а из-за океана. Да, денег у них больше. И прав ты, что богатство, что принадлежит всем увозят за границу кучка пидаров. Но умрут, уйдут они. Точно также как умер Ленин, Сталин, Ельцин, да, и многие те, кто немало горя принес стране. И пошел ты служить не, потому что ты такой патриот России. Отнюдь. Мог служить и в своей части, тянуть лямку как другие офицеры. Нет, ты поперся в часть, что создали фашисты. А так нельзя. И семьи у тебя нет, чтобы ипотеку купить. Была у тебя семья и не одна. Бабник ты. Да, и женился ты, как пить дать, чтобы по карьере двигаться. И много судеб поломал. И плевать ты хотел на всю страну, лишь бы тебе сыто жилось и пилось. То, что ты говоришь, что они цивилизацию принесли, то могу напомнить, что немцы в далеком 1941 году также пытались нам принести цивилизацию. Не вижу разницы.

Каждое слово его как бы пригвождало его. Не оратор я, но пока слушал длинно-витиеватую речь иуды, я понял, что он за человек. Он мог от так, имея поверхностные знания, вскружить голову какой-нибудь легкомысленной девочке, мог провести разъяснительную беседу с новобранцами. Но не имея глубинных знаний, убеждений был просто красивым, молодящимся хлыщом. Да, и не шел он впереди своих бойцов в бой, как это было заведено в России, а был рядом с американскими инструкторами, а те шли сзади. Я ему много высказал. Я не прокурор, не судья. Тем более я дал слово, что не убью его. Но он понял. Он сам многое понял.

— Меня убьют? — спросил он глухо.

— Я — нет. Слово дал. Даже с такой сволочью как ты не собираюсь мараться. Не буду марать свое имя. Слово офицера — оно и есть слово офицера. Хотя тебе этого не понять. Мразь.

— Я могу застрелиться?

— Стреляйся, по крайней мере, это будет честно по отношению к себе, передумаешь — позови.

Я выщелкнул из обоймы его пистолета семь патронов, восьмой оставил. Положил патроны к себе в карман, в том числе, что и выскочил ил из патронника. Вышел.

Снова закурил. Тоскливо на душе. Вот так офицеры сами идут на службу, даже в услужение врагу. Пусть и не блестящий, не сделал себе мимолетную карьеру, но службу знал. Да, бабник, но кто из нас без греха… Просто хотел выжить в новых условиях. Я бы его понял, если он честно сказал. Мол, нужны были деньги. Но когда подо все это подводится идеологическая основа, то это уже осознанное предательство и служить такие будут не за страх, а за совесть, и когда их повяжут кровью, таких как мы, кровью своих же граждан, то все это плохо кончится, такие будут думать. Схватили Бога за бороду. А такого не бывает. Лучше бы он просто пошел за деньгами к врагу. Лучше бы за деньги… Тогда все понятно. Без патриотического суфле.

А может я сам не прав, и накручиваю себе ситуацию? А прав он? И нет больше тех идеалов и идей, которым я служил? Такое возможно? И может я и те кто рядом лишь жалкая кучка без конца рефлексующих, придумавших невесть что себе и мешающих людям жить и строить новую страну, новое общество? Нельзя так! Нельзя так!!! Так нельзя!!!

Может это мне надо стреляться от отчаяния? Я и пытался это сделать, если бы не тот майор, что помешал мне это сделать. Нельзя!

Выстрела от подполковника Дробина не было.

Посмотрел на часы, прошло три минуты. Выстрела не было. Вошел в комнату. Он сидел, весь выжатый как лимон. На столе лежалее го блестящий пистолет. Куртка на нем была темная от пота. Контраст. Темная куртка. Волосы на голове слиплись и бесформенным куском свисали, закрывая левое ухо, но он не обращал на это внимание, лысина блестела. Блестел и хромированный, отполированный пистолет на столе. Рядом же лежала и зажигалка блескучая. И часы, по браслету которого стекал пот, тоже блестели. Все у него блестело. А толку-то. Блескучее дерьмо.

Он поднял голову.

— Помоги. — взгляд был затравлен.

— Не могу. Я слово дал. Живи.

— И что теперь мне делать-то, а, полковник? — голос теперь у него без пафоса, растерянный, просящий.

— Что хочешь. Бери людей, уходи. Воюй дальше. Строй новую Россию. Если веришь. Не знаю, если у американцев из доверия не выйдешь. Мне все равно. Я пощадил русских солдат и тебя… Извини, язык не поворачивается назвать тебя русским офицером. Потому что вы хоть и суки, но наши. Свои. Русские. Если тебе это хоть о чем-то говорит. Все остальное для меня мало играет значение. Иди, космополит. — я кивнул на выход.

Тем временем всех собрали пленных снова.

— И куда я?

— Да, иди куда хочешь, Дробин! Иди на хрен, в пень старый, в баню, в Караганду… Сам знаешь куда я могу тебя отправить. Ступай. Больше такого шанса я тебе не дам. Я в гражданскую войну не играю. Я воюю. Так и передай своим хозяевам. Оккупантов в плен не беру, а в своих стараюсь не стрелять, только в порядке самообороны. Понятно?

Он уныло кивнул, и поплелся на выход. На столе остался пистолет и зажигалка. — ты из пистолета патрон-то вытащи, и забери с собой, да, и зажигалку не забудь.

Он передернул затвор, патрон выскочил, упал на стол, и с глухим звуком покатился по нему, упал на пол. Зажигалку он катнул по столу в мою сторону.

— Вам. На память.

— Спасибо. Чужие трофеи не беру. Они тебе кровью же достались. — да, это. Мы ювелирный магазин экспроприировали, когда там повстанцев искали. Вот… оставил себе на память.

— Вот и оставь себе на память. Мне такая память ни к чему. — я был брезглив — По старинке — спичками. В поле так надежнее.

Он подобрал зажигалку, пистолет свой блестящий спрятал в кобуру, вышел мимо меня. Пошел к своим подчиненным. Я пошел в "штабную избу". Пока шел, то понял, что все такие мелкие акции, пусть и скоординированные, не могут принести значительного урона. Нужны четкие скоординированные действия. Так американцы и другие оккупационные силы будут формировать части из граждан России и бросать их в бой. И будут биться за их власть сограждане. Нельзя так. Так нельзя!

Возле ограды курил Миненко, улыбка у него была искренняя.

— А, Дробин! Ты-то мне и нужен, мил человек! Очень нужен! На! — он протянул ему гарнитуру от американской радиостанции. А твои работодатели требуют тебя. Радист уже устал брехать, что с инструкторами углубился в лес, а там перепад высот и связи нет. И, подумай, может, есть какая фраза условная у вас там. И ты это… Не шали, я не Николай Владимирович, слово тебе не давал.

Миненко поднял автомат на уровень груди.

Дробин сделал шаг вперед. Уперся грудью. Спокойно, без истерики в голосе сказал Ивану:

— Стреляй!

Иван выдержал взгляд.

— Вызывай своих "орлов"!

Тот взял гарнитуру.

Иван протянул мне точно такую же станцию чтобы мы могли слышать переговоры.

Вздохнул пленный подполковник, оттер пот со лба, начал вызывать:

— "Гнездо"! Я — "Орел-1", на связь!

— Я-"Гнездо"! У вас все в порядке?

— Орлы летят на Север! — ответил Дробин.

У Ивана улыбка стала шире плеч, казалось, еще немного и он готов был взорваться от душившего смеха.

— Уф. — послышался голос в наушниках. — Слава Богу, а то мы тут начали формировать колонну в подмогу и авиацию заказывать. Что так долго?

— Ходили, искали. Пусто. Нет здесь никого, только несколько старух. Перепугали их до смерти. Облажались агенты.

— Да, они постоянно лажаются. Где инструктора?

— Любуются красотами русского леса. Ходил я с ними, искали лежки партизан. Все чисто, они же упрямые, вот дальше и ушли.

— Когда на базу?

— Думаю, что через час-полтора. Сейчас пообедаем, американцев дождемся и сворачиваемся.

— Понятно. Связь следующая через час.

— Принял. У нас там все в порядке?

— Да, две группы ушли, но тоже доложились, что "пустышка". Людей в холостую гоняем. Ладно, все, я сам обедать пошел.

— Счастливо. — Дробин старался быть невозмутимым, но было видно, что пот течет сильнее.

Он отдал гарнитуру. Вопросительно посмотрел на нас.

— А какой пароль ты должен сказать, если все пошло не так? — поинтересовался я.

— У нас все олрайт.

— Понятно. — я кивнул.

Иван Николаевич, все время пока говорил Дробин, принюхивался к нему.

Когда тот закончил общаться со своими командирами, посмотрел на меня недоуменно.

— Николай Владимирович, ты, что его казенным спиртом угощал?

— Угощал. — подтвердил я.

— Ну, товарищ полковник, так на всех гадов спирта не напасешься! Ежели ты всякую встречную поперечную шваль будешь спиртом поить, то так и нам ничего не достанется! Спирт — это святое! Пусть его там вонючим виски поят. Или как там они его называют? Скотч? Вот пусть и жуют по очереди кусок липкой ленты. Тьфу! А наш спирт рот не разевают!

Обращаясь уже к Дробину.

— Иди, нахлебник! — Иван толкнул его стволом — Живи, если сможешь. И пей американский виски, халявщик!

Подполковник Дробин шел еле передвигая ноги.

Иван радостно посмотрел на меня.

— Ну, "Орлы"! Тот, кто придумывал пароль с полетом на Север, имеет явно чувство юмора.

— Почему?

— Старый анекдот. Звонок в дверь. Мюллер открывает, там стоит мужик и говорит: "Слоны идут на Север!" Мюллер отвечает: "Слоны идут на хрен! А советский разведчик Штирлиц живет этажом выше!" Вот и здесь надо придумать ответ, что "Орлы" идут на хрен!

Потом Иван закурил, весело посмотрел на меня.

— Ну, что, Николай Владимирович, пообщался? Смотрю, не стал он стреляться-то, а?

— Не стал. — подтвердил я. — А ты откуда знаешь? Под окнами подслушивал?

— Эх, темнота! Зная тебя, понимал, что ты его убивать не станешь, хотя он этого давным- давно заслуживает. Ты же слово свое держишь. В этом твоя слабость и твоя сила. А потому как он вышел из дома, понял, что он хотел застрелиться или делал вид, что хочет, но не смог. Почему? Кто его знает. Может, пока тебя там не было, а ты натура поэтическая, командирская, с чувством совести, не стал ему мешать. Он, глядишь, просто отжимался от пола, чтобы вспотеть посильнее, или же приседал. Вот и куртка темная от пота. Только не от волнения, а от физических упражнений. Не думал об этом?

— Плевать! Психолог хренов! — я махнул — Я ему дал шанс, дал слово, и никто не сможет меня упрекнуть, что я слова не сдержал. А если он провел меня, то это на его совести. У тебя, что нового? Как внедренные агенты?

— Нормально. Они и раньше отчитывались, а тут вживую. Потом расскажу.

Вошли в дом. Кто-то подал команду:

— Товарищи офицеры!

Все встали и повернулись в мою сторону.

Ну, вот, так и лучше будет.

— Ну, вот товарищи офицеры, с первой победой всех нас. А теперь, давайте приступим к совещанию. Когда еще удастся нам собраться.

Долго я не говорил, не политик я и не замполит. Предложил всем объединится в бригаду. Поставил на голосование. Никто не возражал.

— Если никто не возражает, то командование бригадой я беру на себя.

Поступили предложения назвать как-нибудь бригаду. Типа барсы, медведи, львы.

— Знаете. Я предлагаю иначе. Просто присвоить номер бригаде. Первая. Все эти звериные обозначения ни к чему. Вон, посмотрите за окно, там целая стая "орлов" сидит. Вам самим не смешно, что они орлами называются, а когда вылезли из болота, выглядели хуже мокрых куриц. Так вот я не хочу, чтобы про нас такое говорили. Если медведи, то получается, что это такой зверь полгода спит, лапу сосет, сам частенько ворует, нередко падалью питается. Вам это надо? Если рысь — то страшный зверь, бросается только со спины, тоже как-то не с руки. Вроде как шакал исподтишка.

— У нас в части случай был — подал голос Комбат — Рысь бросилась на часового, на учениях, так сама на штык-нож напоролась. Часовой был в е кровище. Страшное зрелище. Не стоит нас "Рысями" называть. Понты все это деревенские.

— Да, и "Барсами" тоже не стоит. — выступил один из командиров — На зэковском жаргоне "БАРС" расшифровывается как "Бей Активистов Режь Стукачей". Оно нам надо? Блатняком, шансоном как-то веет. Не стоит. Блатари так прямо в очередь выстроятся, подумают, что у нас махновщина какая-то. Как есть первая бригада, так пусть и будет. Вон, у Буденного была Первая Конная армия, и ничего. Никто они не называли себя в то время ни конями, ни барсами, ни рысями, ни медведями. Всем все понятно было. Можно и "лазаревцами". — пошутил он.

— Не стоит. — пресек сразу я. Давайте выработаем стратегию.

Мы еще час обсуждали стратегию, тактику, какие первые будут объекты для нападения. Много что еще. Люди понимали, о чем идет речь. Не было амбиций, было понимание, взаимопонимание, было желание вместе воевать. Защищать Родину.

А тут еще жизнь подбросила выверт, который никто не ожидал. Среди пленных брат увидел брата. Старший брат у нас. А младший у американцев. Сначала старший начал избивать младшего, оттащили, а потом они обнялись и плакали… Братья… Война. Гражданская. Кому она нужна? И понимали братья, что еще немного и могло случиться непоправимое… Брат против брата. Нельзя так. Нельзя!

И вот младший брат просится к старшему в армию. Приходит к нам. Все приняли решение, что его стоит взять. Просились еще, но к ним отнеслись осторожно поначалу, но потом нашлись и те кто ходатайствовал. Вместе жили, учились, работали. Вот и просили за них. И тех взяли. Всего наши ряды влилось двадцать человек. Миненко тут же выступил. Предупредил, что не нужно сразу, безоговорочно всем и вся верить. На всех смотреть с оглядкой, чтобы в спину не выстрелили. И даже если кого кровью повяжут, он говорил без обиняков, то это еще ничего не значит. Если у русских. Да, в русской армии это значит многое, то в армии США, это мало о чем говорит. Действовал в условиях крайней необходимости. И все простится, лишь бы пользу принес. А так, можешь хоть взвод американцев перебить. Вот так, у них оказывается бывает.

И вышли все мы на улицу. Оказывается как хорошо-то!!! На улице свежий воздух. А не прокуренный, что в избе. Совет в Филях, мать его! Но многое достигнуто. Были и те, кто предлагал "сбрызнуть это дело". Но трезвых голов оказалось больше. Не время пить. Успеется еще.

Все подошли к толпе пленных. Конвоиры уже спокойно с ними общались. Часть пленных кололи дрова старикам, некоторые таскали воду дедам. Часть нашли какую-то дерюгу и пеленали своих мертвых, мастерили какие-то носилки для переноски тел убитых и раненных, кто не мог сам идти. Врачи как наши так и вражеские перевязывали раны раненным. Без раненных, и нашим и врагам. Идиллия достойная пера Киплинга.

— Построится! — гаркнул я — Становись! Живее!

Пленные быстро построились. Военная выучка чувствовалась.

Дробин занял свое место командира.

— Ну, что же. Даже и не знаю, как вас назвать. "Товарищами" язык не поворачивается, а до "господ" вы не доросли. Значит так, граждане военнопленные. Думаю, что все вы вынесли для себя урок. А именно то, что мы не воюем со своими братьями. Вы же нам братья не только по разуму. А по крови и по вере. То, что вы стреляли по нам — на вашей совести. И то, что сами кончили своих инструкторов — тоже правильно. Значит не совсем пропащие вы. Есть в вас капля совести. Так давайте и дальше так… земля русская. И многие пытались ее топтать. Триста лет татары с монголами ее душили. Не задушили. И немцы, и литовцы, и эстонцы, поляки, да, мало ли, сколько их было. Да и сколько их будет. Только вот стояла Русь и стоять будет. Вы сделали свой выбор. Он на вашей совести. Никого я в свою вербовать обращать не собираюсь. У каждого из нас своя дорога, свой окоп, своя война. Каждому свое. Только думайте, когда будете воевать против своего народа. Правда не у того, кто сильный сейчас, а тот за кем, правда и свобода Родины. Поэтому вы сейчас уйдете…

По рядам пленных прошел шум. Им не верилось. Что их так отпустят. Во так просто возьмут и отпустят.

Я подождал пока не утихнут страсти. Поднял руку, призывая к порядку. — да, мы вас просто так отпускаем. Дальше, что будете делать — ваше дело. Только запомните нашу встречу. Русские не должны убивать русских. Те, кому вы служите не хотят погибать, поэтому пытаются развязать войну между братьями. Вот в нашем бою два брата стреляли друг в друга. Старший брат у нас, а младший, за деньгами пошел, он был у вас. Два брата чуть не убили друга. Вам самим не страшно? Мне страшно. Если бы один погиб, а другой выжил, не важно кто выжил. Как потом выжившему жить? Как потом смотреть в глаза матери, отцу? И потом как жить с этим? Брат брата убил? Вы об этом подумайте. Все. Дробин!

Тот встрепенулся.

— Командуйте. Вы и ваши подчиненные свободны.

Все думали, что Дробин просто скомандует "направо" и остатки роты покинут Богом забытую деревню и уйдут восвояси. Нет, все пошло иначе.

Дробин скомандовал:

— Рота! Равняйсь! Смирно! Направо! — рота выполнила команды четко. Выдержал трех секундную паузу. — К торжественному маршу! — Вышли командиры взводов или те, кто их замещал. — Повзводно! — командиры взводов четко развернулись — Первый взвод прямо! Шагом м-м-ма-а-а-арш!

И когда уже подходили ко мне, Дробин скомандовал:

— Рота! Смирно! Равнение направо! — и первый вскинул руку к головному убору, отдавая честь.

Вот этого я явно не ожидал… Не ожидал, чтобы мимо меня шли враги торжественным маршем и отдавали честь!!! Содом и Гоморра! "Все смешалось в доме Облонских"! Все это похоже на какаю-то фантасмагорию. Чудовищно… Нельзя так!

Но, чуть помедлив, я вскинул руку к головному убору. И вот прошла рота. Я смотрел в глаза тем, кто несколько десятков минут стрелял в нас, готов был убить нас, кто за доллары, кто за идею, а, может, и кто сомневался, но стрелял. Господи, спасибо за то, что отвел безумие от нас! Спасибо тебе за это!

Когда рота прошла. Они остановились, подобрали своих мертвых, раненых и ушли. Уже хоть и строем, но помахивая нам рукой как приятелям. Пришло и нам время уходить. Можно было и раньше. Только зачем, чтобы противник знал каким мы маршрутом уйдем. Ни к чему ему такие знания.

Глава 10

Опять болотом нас вывели к оставленным и замаскированным машинам. Мы с Иваном сели в нашу "шестерку". Вдвоем. Он — за рулем.

Опустили стекла. Едем. Ветер теплый врывается в салон машины, вокруг тишина, осень, все вокруг окрасилось в разноцветные краски. Люблю осень. Ни комаров, ни мух. По осени, когда убирают урожай, дух в воздухе витал такой… шальной что ли. Эх, красота!

— Что Николай Владимирович, хорошо?

— Хорошо, Иван Николаевич! Очень хорошо! Простор! Осень! Как говаривал мой знакомый дед: "Доживем до лета — дотянем до конца года!"

— А мы, думаем, и подольше протянем! Чем думаешь после войны заниматься?

— После войны? — переспросил я.

— Ну, да, после Победы, нашей Победы! — пояснил Иван.

— Не знаю. — я действительно не заглядывал так далеко.

— А все таки? — Иван настаивал.

— Что делать? Жить буду! С семьей, по городу ходить, пиво пить. Книги читать. Сейчас вообще времени нет на это. Сам-то. Наверное, думал, чем заниматься, коль такие вопросы задаешь?

— А я хочу стать байкером. — Иван искренне улыбался во все тридцать два зуба.

— Кем? Байкером, вернее чоппером.

— А это что за зверь такой? — я был в недоумении.

— "Харлей Дэевидсон" такую марку мотоцикла слышал?

— Конечно. Не совсем же отсталый!

— Ну, вот прикупить такой мотоцикл хочу, их чопами называют.

— А спортивный не хочешь?

— Не хочу. Там сидишь как креветка скрюченный, несешься как сумасшедший, не видишь такой красоты вокруг! — он показал на багряный лес, что проносился мимо нас. — Байк — это для молодых, что торопятся жить и чувствовать. А для нас с тобой, каждый день, что год. И выжили в этот день и за это Ему — он показал в потолок машины — наш земной поклон и большое уважение. И вот хочу объездить нашу Россию. Она же огромная! Да, жизнь и служба помотала по гарнизонам. Многое видел, а многое еще не видел. Едешь, жена сзади, сыновья рядом на мотоциклах, им можно и на байках. Понравилось красивое место, остановились, посмотрели, пожили. Мотоцикл дает чувство свободы. Машина тоже хорошо, но ветер не бьет в лицо. Нет того чувства простора, что на мотоцикле! А еще хочу объехать Европу. Побывать в Чехии, в Праге. Посмотреть те места, что Гашек описал. Зайти попить пива в трактир " У Чаши". А также у меня есть одна хулиганская мечта…

— Это в мавзолее, рядом с Лениным полежать что ли? — я усмехнулся.

— Фи, полковник, как приземлено вы мыслете. Вернее, подземно. Я что похож на некрофила?

— Нет, Иван, на некрофила и любителя загробной жизни ты не похож, извини, я просто пошутил.

— Вот ты представь на секунду. Туманное утро 9 Мая. Берлин. А над Рейхстагом развевается Красное Знамя Победы. И я сижу рядом, попиваю, хорошее немецкое пиво и горланю во все горло "День Победы" и "Катюшу", а когда полицейские пытаются меня арестовать, я кидаю в них пустые бутылки и банк из-под пива. И сваливаю. Красота, а, полковник! Красивая у меня мечта?!

— Хулиганская мечта!.. Но красивая! Не ожидал я от особиста такой мечты!

— Когда мечтаю, ни в чем не могу себе отказать! — Иван смеялся. Искренне, от души! По-мальчишески.

— А тебя не смущает, что чоп, на котором ты мечтаешь кататься, сделан на заводе нашего противника?

— А он у меня трофейным будет! — Иван улыбался искренне.

Не видел я его таким счастливым. Это хорошо когда у человека мечта, он будет к ней идти. И неважно, что потом окажется, что она немного не такая, как мечтал, то она есть. И это хорошо! Очень хорошо!

Я посмотрел на Ивана. Не ожидал я от него такой мечты. Хулиган! Вот и живешь с человеком и не знаешь, что он в душе еще мальчишка, да, еще с мелко хулиганскими наклонностями! Молодец, Иван, молодец!

Миненко включил радиоприемник, время новостей.

— Послушаем, что про нас говорят? — спросил он с усмешкой.

— Включай. Опять будут орать, что мы террористы и уничтожили чего-то там.

В новостях сообщили, что рота добровольцев попала в засаду, которую им специально расставили. Потери, мол, такие-то, туда же и записали и тех, кто перешел на нашу сторону. А потом брали компетентное интервью, мол, до каких пор федеральные и американские власти будут мириться с таким явлением как мы. А также, что пора остановить это безумие, и одним мощным ударом уничтожить повстанцев. Это про нас снова.

И вот официальное сообщение от ФСБ. В рамках борьбы с международным терроризмом, был установлен и перекрыт контрабандный канал поставки наркотиков на территорию России. Во главе этой группы стояла… Миненко Елена Леонидовна. Она же по совместительству и жена руководителя контрразведки террористов бывшего полковника ФСБ Миненко Иван Николаевича! Сейчас проводится следствие на предмет причастности Миненко Елены к террористическому подполью. Задержанная находится в следственном изоляторе. Несовершеннолетние дети Миненко переданы в отдел социальной защиты и помещены в детский дом закрытого типа.

Контрразведчики уверены, что тем самым перекрыт канал поступления финансирования отбросам общества, которые мешают строить новую Россию.

Потом начали передавать музыку.

Иван выключил радио, закурил, резко принял вправо, свернул на обочину и ударил по тормозам. Я уперся руками в приборную панель, чтобы не вылететь в окно.

Иван рывком открыл дверь, казалось, что он ее вынесет плечом. Выбежал. Рядом стояла большая, кряжистая береза. Он подбежал и стал пинать ствол дерева.

— Суки! Пидары! Не прощу! Убью гадов! Убью! Твари! — и с каждым словом он пинал тяжелыми армейскими ботинками ствол березы.

Я стоял рядом с машиной и курил, сглатывая слюну. А может это были слезы? Не знаю. Я понимал, что никакими наркотиками жена у Ивана не занималась, а что все это фантазии тех прихлебателей из той организации, откуда пришел Иван. Месть. Страшная месть.

У воинов есть неписанное правило. Ни женщин, ни детей. Никто не вправе вмешивать в мужские игрища членов семьи, тем более мстить таким образом. Такое джентльменское соглашение. Даже. как рассказывали, шли воровские разборки, то семьи старались не трогать, лишь в случае, когда они могли опознать убийцу отца.

А здесь… Ни Иван, ни я не поддерживали отношения с семьями. Ни потому что мы не любили, или не рвались к ним. Нет! А чтобы не подвергать их лишнему риску. Было и ежу понятно, что все члены семьи, все их контакты находятся под неусыпным наблюдением спецслужб.

И вот… Я знал, что жена и сын уехали к родственникам в Сибирь. Но к кому именно, даже и я не знал. Думаю, что в деревню. Ничего, там спокойнее. А вот у Ивана…

Иван сел на землю у березу, охватил голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону тихо, в такт выл. Не плакал, а именно тихо выл. Как волк.

Успокаивать его дело бесполезное, да, и утешитель из меня никудышный. Я неизвестно сам как вел бы себя.

Понимал также, что надеяться на объективное рассмотрение этого сфабрикованного дела было также неразумно, как и ждать милости у голодного тигра.

Как поступить? Как?

Иван постепенно затих. Теперь сидел и откинувшись на ствол березы, курил, смотрел в небо, как будто там была разгадка. На лице были видны следы от невысохших слез.

— Садись в машину. — предложил я — Я поведу.

Он молча, тяжело поднялся и сел на заднее сиденье.

Поехали. За всю дорогу ни проронили, ни слова. Радио не включали. Поехали в наше старое, ставшее уже родным убежище — наш подземный бункер. С другой стороны, это было опрометчиво.

Но поехали.

Нас встретил старший прапорщик Захаров. Быстро загнали машину в гараж, а сами спустились в бункер.

Захаров уже все слышал в новостях по телевизору. И тоже молчал, только горестно вздыхал и качал головой. Понимал он — старый старший прапорщик, что так воевать нельзя. Не знаю кто сказал, что на войне все средства хороши, но чтобы такие…

Я знал Ивана, у него сейчас будут развязаны руки. И что и как будет дальше, никто не знал. Даже Миненко. Но, понимая Миненко, зная его натуру, я понимал, что реакция последует незамедлительно и самая жесткая. И пойдет он дальше вперед, не оглядываясь на последствия. Но тот, кто встанет у него на пути недолго проживет. Чувствовалась ледяная решимость. Именно он привел меня в борьбу, и если я встану у него на пути, он также уберет меня.

Я с опаской посмотрел на него. Что он сделает?

Я бы произвел налет на тюрьму. Много людей не надо человек двести вполне достаточно. Я мысленно представил здание местного следственного изолятора. с двух сторон имитировать нападение, а с двух других устроить настоящую атаку. Но точно бы знать, что она там… Но это я. А он…У него мозг устроен не так как у меня. Не как у командира. Вообще чекисты, а бывших контрразведчиков, как известно, не бывает, мыслят иначе, и смотрят на вещи также иначе.

Вошел Захаров.

— Я вам поужинать принес. Невесть что, конечно, но кушать надо!

В центре красовалась литровая бутыль водки. С приходом оккупационных властей водка в цене упала процентов на пятьдесят. Потери бюджета компенсировали страны — оккупанты. Народу это нравилось. Водка стала дешевая. Многим больше и не нужно ничего в этой жизни.

Я понял его. Налил Ивану полный, до краев стакан водки, себе чуть-чуть, на глоток. Нужно чтобы водка оглушила его, тогда немного отпустит, немного, самую малость, но отпустит. Думать начнет.

— На, выпей. — я толкнул в бок Миненко, полностью погруженного в свои мысли.

Протянул ему стакан.

Он не видящим взором посмотрел на меня. Казалось, что он ничего не видит, не слышит. Я его еще раз толкнул.

— Выпей. Думать надо! А без стакана не разберешься.

Иван взял стакан, и также глядя мимо нас, выпил его. Спокойно, как стакан воды, в два глотка. Поставил его. Оттер рот тыльной стороной ладони. Никаких эмоций. Как будто стакан колодезной воды.

Я даже не поверил. Понюхал сой стакан. Вроде водкой пахнет. Выпил. Водка. Крякнул, закусил капусткой квашенной.

Иван тем временем снял ботинки, завалился на постель не раздеваясь. Уснул.

Я также закинул в себя водку, запил, разделся и лег спать.

Наутро Иван оделся в гражданское платье.

— Уходи, Николай Владимирович. Лёжка эта хорошая, но надо менять. Встретимся через три дня у Деда. Сигнал опасности знаешь. Если не будет меня там, значит, при следующей встрече беги от меня.

— Что надумал, Иван?

— Буду поднимать такие связи, которые можно трогать, когда атомную бомбу сбросили или я собираюсь ее сбросить. А они могут быть опасными. Как меч обоюдоострый. Можно и врага зарубить, а можно и самому порезаться до смерти. Помнишь, я говорил, что люди из моей конторы готовили сопротивление. Вот с ними и пойду на свидание. Если там засада будет, то, конечно, попытаюсь что-нибудь сделать. Ну, а если попадусь… Накачают лекарствами, все расскажешь. Правда, потом можно и животинкой стать, или просто психом, если сдохнешь, то считай, что повезло, как в рулетку выиграл. Смотрел учебные фильмы, как действует это лекарство. Не для слабонервных. Но это были разработки древние. а сейчас с обменом опытом с китайцами, да иными иностранными спецслужбами, наша спецфармакология шагнула далеко. Поэтому лучше на гранату. Но, кто знает…

— Я с тобой пойду.

— Никуда ты не пойдешь! — он резко встал. — Делом занимайся. Пропаду я — значит, тебе выручать мою семью. Понял? Ты командуй. Это твое. А мое — обеспечивать контрразведывательное прикрытие. Привязывать "контрразведывательные яйца". Я — не командир. Ты командуй. Еще свидимся, полковник! И еще. в течении трех суток не предпринимай ничего активного. Можешь мне навредить. Пусть успокоятся.

— Я на следственный изолятор подумаю как напасть.

— Думай. — он кивнул, хотя я сомневаюсь. что ее там содержат. Слишком просто. Они что-то свое задумали. Не будем играть по их правилам. Это как дымовая завеса. Отвлечение сил и средств противника на негодный объект. Мне самому надо многое установить, понять и осознать. Смотреть и видеть — это разные вещи. До свидания!

Он порывисто меня обнял, я даже и не ожидал этого, и, не оглядываясь, также порывисто вышел.

Я подождал еще полчаса и на мотоцикле с коляской Захарова выехал. Спасибо ему за гостеприимство, но надо и честь знать. Тем более, что скоро у него жена должна была вернуться. Насиделась с внуком.

Я гнал вперед мотоцикл. Куда? Было у меня еще одно место. Пасека. В лесу хорошо. Никто не знал про нее. А зачем я туда? Остановил мотоцикл, снял с головы старую мотоциклетную каску. А действительно, куда я еду? Если друг попал в беду, я буду просто так три дня на пасеке, попивая медовуху и слушая радио? И что дальше? Через три дня я встречусь с Иваном, а если не встречусь? Так и сидеть до гробовой доски в погребе?

Ну, уж, нет! Надо воевать, а не по сусекам отсиживаться!

Развернул мотоцикл и рванул в сторону города. Не совсем разумно, но мне нужно было туда. Благо, что есть объездная дорога, чтобы лишний раз не встречаться с "товарищами" из ГАИ.

Прокатавшись около трех часов, я въехал в город. По внешнему виду — обычный колхозник. Таких много по пригороду каталось. Фуфайка выгоревшая на солнце, кирзовые сапоги, в них заправлены старые брюки неопределенного цвета. Когда-то они, возможно, были синего цвета, а может, и темно-зеленого. Краги с раструбами, мотоциклетный шлем, он когда-то был ярко-красного цвета, а сейчас сильно выгорел, видны царапины на нем, от половины головы сзади до шеи шла кожа, также уже ставшая почти белой. Старые мотоциклетные защитные очки на вытянувшейся резинке. Да, и сам мотоцикл "Урал" был тоже потрепанный, как и его хозяин.

На люльке была видна приличная вмятина, которую правили киянкой во дворе, а потом небрежно закрасили. Краска уже вся выцвела, кое-где были видны следы ржавчины. Но мотоцикл бежал резво, несмотря на свой почтенный возраст, было видно, что хозяин заботился о функциональности, а не о внешнем виде.

На окраине города стояла бывшая овощная база, с железнодорожными подъездными путями. Складские помещения. С виду, вроде ничего особенного, да, только вот новый забор, окутанный новейшей колючей проволокой по типу "егоза" и другими инженерными приспособлениями. Так, например, возле забора очень грамотно установлено МЗП (малозаметное препятствие". Хорошая штука. Сунул ногу и не вытащишь, чем сильнее дергаешься, тем сильнее тонкая стальная проволока впивается тебе в ногу. Надо резать проволоку, а иначе никак. Да, и видеокамеры стоят, чуть ли не на каждом столбе. Да и народ спортивного вида там ходит. Оружия не видно, но отчего-то я ни секунды не сомневался, что оно там есть и не мало. Но кого ноне удивишь оружием? Никого.

Я оставил мотоцикл. Подошел к КПП, черт, конечно же, вахта. Охранник. Спортивный костюм, кожаная куртка, оттопыриваются два пистолета. На голове маленькая зеленая шапочка. Это база Рашида. Того самого, что устраивал для американского дозора религиозное шоу. Потом они кончили всех разведчиков.

Охранник чуть лениво подошел и также с ленцой, размеренно, надменно поинтересовался чего мне надо.

— Передай Рашиду Аслановичу поклон и скажи, что пришел Николай Владимирович.

— Его нет. — точно также с ленцой и надменно ответил охранник.

— Так ты свяжись с его секретарем, помощником, референтом, с начальником службы безопасности. Давай, шевелись! — последнее я добавил уже командирским голосом.

Тот удалился в будку и начал по-татарски говорить по стационарному телефону. Периодически посматривал меня.

Вышел. И так же лениво.

— Ждите.

Я отошел к мотоциклу. Сел на сиденье, ноги свесил на одну сторону. Закурил. Локтем проверил на месте ли пистолет. Патрон в патроннике, снял с предохранителя — пол секунды дел.

Минут через пять быстрым шагом вышел мужчина, он был вместе с Рашидом в нашу первую встречу. Подошел к охраннику, тот кивнул в мою сторону. Издалека в моем новом наряде он меня не узнал. Чмо какое-то колхозное приехало. Хозяина требует. Лицо его было решительное, мол, сейчас, морду разобью.

Не меняя позы я поднял лицо, сам локтем подвинул пистолет. Ну, что узнаем, или поиграем?

Да, нет, вроде, узнал. Сначала изменил шаг, разулыбался.

— Николай Владимирович! Не узнал сразу. Извините. Вы очень хорошо закамуфлировались.

— Стараюсь, если не узнают союзники, то, надеюсь, что и враги также не распознают. "И встретились они, и не узнали друг друга!"

— Примерно так. Идемте. Рашид Асланович вас ожидает. Мы думали, что вы раньше к нам приедете.

Я оглянулся, посмотрел на мотоцикл. Он перехватил мой взгляд.

— Не беспокойтесь. С ним все будет в порядке — и уже обращаясь к охраннику — позови кого-нибудь из отдыхающей смены, и загоните во двор, и спрячьте, чтобы не привлекать внимание, в склад. Понятно?

Охранник что-то крикнул. Но выражение его лица уже сменилось с равнодушно-надменного на подобострастно- угодливое.

Мы прошли в трехэтажное здание, видимо, здесь раньше размещалась администрация этой базы.

Пока шел по двору, отметил, что во дворе много людей. Около сотни человек. Их можно было сразу разделить на две категории. Это те, кто ходил без дела, но было видно, что они вооружены. Они особо и не скрывали свое оружие. Под куртками явственно угадывались очертания пистолетов. Как правило, американского производства, казалось, что увидел и одного "Стечкина", судя по громадной пластмассовой кобуре. Вдалеке увидел еще одного. То ли с УЗИ, то ли со "Скорпионом". Везет же мужикам.

Вторая категория мужчин — это были те кто занимался погрузкой и выгрузкой вагонов. тут же стояли и грузовые машины, в которые грузили и выгружали ящики, коробки. Судя по маркировке на некоторых, и запаху, что царил над базой — фрукты, овощи.

Хорошее прикрытие. Можно развозить по всей области сельхозпродукцию, не вызывая ничьего подозрения. А большое количество оружия легко объяснимо — времена сейчас неспокойные, так спокойнее. Да, нарушаем закон, но все ради самообороны, не подумайте чего дурного…

Возле входа стояло несколько дорогих автомобилей. В, основном, джипы.

Лестница была обычная, не считая того, что была переделана. Замурован вход на первый этаж и отсечен вход на третий. Для простых граждан, наверное, есть отдельный вход и лестница, которая ведет на первый и третий этажи. Дверь на второй этаж была бронированная. Смотровое окно закрыто пуленепробиваемым стеклом, а стены затянуты арматурой, штыри которой уходили глубоко в стены, пол, потолок. Поверху была натянута покрашенная в тон стен противогранатная сетка. Зачем она мне было непонятно. В стенах и двери видны пока закрытые бойницы. Небольшое количество личного состава могла здесь держать оборону, если бы кто-то пошел штурмовать вход на второй этаж.

На входе на второй этаж было трое охранников в бронежилетах с автоматами. У дверей стоит полностью снаряженный, с заправленной лентой пулемет. Понятно. Личная охрана Рашида. Те с большим подозрением осматривали меня. И если бы не упреждающий окрик моего визави, то они бы непременно бы обыскали меня с особым рвением. Что-то недовольно ворча под нос, они расступились. В маленьком коридоре стояли ящики с ВОГ для подствольного гранатомета.

Было видно, что установлены камеры видеонаблюдения. И установлены они так, что ни один уголок не просматривался. Все на виду.

Коридор был богато отделан по последней моде, только с восточным уклоном. Это стрельчатые арки, на полу лежали красивые ковры. Ноги буквально утопали в них. Казалось, что идешь и выдираешь ноги. Сколько они стоили… Наверное, целое состояние. Хоть и не восточный человек я, но люблю ковры. У меня дома в квартире в зале лежит ковер. В редкие вечера, когда бывал дома, люблю лежать на нем вечером с книгой или у телевизора.

Вздохнул. Давно это было. Кажется в прошлой жизни. Стараюсь меньше думать о семье. Это разжижает волю, отвлекает от целей. Начинаешь больше думать о собственной безопасности. Нужно заниматься боем. Выиграем — вернемся домой. Не выиграем — похоронят где-то в лесу. Безымянный холмик.

За мыслями подошли к двери, она распахнулась. На пороге стоял Рашид.

— Здравствуйте, Николай Владимирович! Давно вас ждем. Очень давно. — он был искренне радушен. — Заходите!

Отошел в сторону, пропуская меня.

Большой кабинет, на полу ковер. Ворс у него меньше чем у того что лежит в коридоре, но похоже на ручную работу. Затейливый, сложный узор. Красиво. Стол из красного дерева. Видно, что покрыт не шпоном, а изготовлен из массива дерева. Пара кресел для гостей, и кресло хозяина кабинета. Огромное кожаное, кожа прибита гвоздиками, чьи медные шляпки красиво смотрятся на коричневой коже. Хозяин знает цену вещам и умеет их ценить. Стол завален бумагами.

На стене — огромная плазменная панель — телевизор. Но на него пока выведено изображение с камер видеонаблюдения. Наш путь был виден от самых ворот до кабинета.

Рашид проводил в боковую комнату, видимо, это комната отдыха. Хороша.

Стол обеденный, сервант с посудой, диван, шкаф, в принципе большая жилая комната. Из нее вело еще две двери.

— Руки можно помыть? — спросил я.

— Да, конечно. Вот в эту дверь.

Санузел. Туалет, биде, душевая кабина, судя по всяким вещицам, то с гидромассажем, ванна-джакузи. Любит хозяин красивую жизнь. Будет за нее биться. Или пойдет на компромисс, чтобы ему оставили все это? В бою показал себя как воин. А вот как дальше пойдет? Пути Господни неисповедимы. Кто знает. Поживем-увидим.

Я с удовольствием умылся, смыл дорожную грязь. В дверь постучали.

— Если хотите — можете принять душ или ванну. — Рашид был гостеприимен.

— Нет. Спасибо. Может позже. — я с удовольствием смотрел на блестящую сантехнику.

Пока умывался, накрыли на стол. В центре стояла запотевшая бутылка водки, разнообразные закуски, отдельно, в небольшой вазочке лежала икра черная. Рядом — икра красная. Отдельно на маленьком столике фрукты. Стол был накрыт так, что пять здоровых мужиков могли спокойно, долго сидеть.

Рашид перехватил мой удивленный взгляд.

— Чуть позже будет горячее.

— Рашид Асланович, тут можно целое отделение от пуза накормить!

— Так и мы не торопимся. Разговор будет долгим.

— Я не отрываю вас от неотложных дел?

— Нет важнее дела, чем война. — он был серьезен — А для коммерческих дел есть помощники.

— Понятно. — я кивнул.

Сели за стол.

Налили. Я поднял стопку с водкой.

— Не против веры? А то, может, не стоит тебе. Чтобы потом не мучаться?

— В Коране нельзя пить вино. Так мы его и не пьем. — он усмехнулся — Все вы христиане печетесь, чтобы муслимы не нарушили Коран, а сами нарушаете. Отчего так?

— Мы люди вежливые и не хотим, чтобы наши друзья испытывали дискомфорт.

— Мы взрослые люди, поэтому оставим каждому свои грехи. Я же вас не испытываю, отчего вы нарушаете заповеди Христовы, типа "Не убий!"

— А я — православный. Я Родину защищаю. Хотя, говорят, что всех кто с войны возвращался семь лет в церковь не допускали. Это же касалось и Александра Невского. Его причислили к лику святых. Я, хоть и крещенный, да, как-то длительная служба в армии накладывает определенный отпечаток. Поэтому никаких угрызений совести не испытываю. Тем более, что с первых дней в училище нас приучали, что должны сделать пуск ракет, тем самым уничтожить несколько городов, в которых проживает несколько миллионов человек. Давай выпьем, а то водка греется.

— Давай.

Мы чокнулись и почти синхронно произнесли тост:

— За Победу!

Выпили. Водка хорошая, мягкая. Не торопясь, стали закусывать. Я без стеснения стал уплетать черную икру. Пожалуй, ее я ел лет пятнадцать назад. Чтобы удобнее было ее кушать, пододвинул ее поближе к себе. К черту этикеты и манерность.

Потом продолжили разговор о морали.

— Так, Николай Владимирович, понимаешь в чем заключается суть проблемы. Ты когда делаешь пуск ракеты, во-первых ты его делаешь не один, а много людей. Очень много. Не знаю вашей специфики, но, думаю, что по всей стране, от доклада до принятия решения и самого старта, полагаю, человек сто. И здесь ты вроде как лишь маленький винтик в огромном механизме. И если ты даже в силу каких-то причин выбыл из строя, объективных, субъективных, морально-этических, то тебя заменят. Пусть даже ты и не винтик, а огромный болт, но тебя можно заменить. После того как ракету запустили, извини, если я неправильно выражаюсь, то ее можно взорвать в полете. Она летит, думаю примерно полчаса, это много. За это время можно напиться, женщина способна родить здорового ребенка. Пообедать плотно, много что можно сделать за полчаса. Ракету может подорвать, сбить противник. Ее можно перенаправить на другой объект. От тебя, там мало что зависит. А тут иной бой. Ты видишь противника. И твои люди, и сам ты воюешь, ты не можешь уже изменить полет пули, гранаты, мины. И того, в кого стрелял ты и твои люди, лежат в нескольких десятках метров от тебя, ты видишь, что сделал ты сам или по твоей команде. Как тебе от этого?

— Извини, не понял вопроса. — я снова начал наливать водку по стопкам.

— Тебя комплексы, мысль от того, что нарушаешь заповеди, ее мучают?

— Нет, Рашид Асланович, не мучают и не терзают. Это должно мучить тех, кто сомневается в правоте своих поступков. А я считаю, что делаю правое дело. Вот когда был сбор всех командиров, то пленный Дробин меня тоже пытал, а может я не прав, что мешаю людям жить.

— А ты, что?

— Считал и считаю, что Родину освобождаю от всей нечисти. А тебя комплексы мучают?

— Знаешь, я много думал. Вот, когда была прежняя власть, я совершенно искренне считал, что нужно строить халифат по вере. А когда начали строить, оказалось, что он ни я, ни мой народ, ни те, кто со мной по одной вере не нужны. И получается, что открыто я не сражался с тобой, Николай Владимирович, а сейчас мы с тобой в одних окопах. От этого мне как-то неуютно.

Мы выпили, не спеша, закусили.

— Неуютно, отчего тебе? От того, что сейчас сражаешься с единоверцами, пусть и ваххабитами, но единоверцами, с которыми ты делал одно дело. Или потому что ты сейчас со мной в одних окопах. Несколько лет назад, ты искренне желал мне и моим товарищам смерти. Так отчего тебе так неуютно? А?

— Оттого, что мы сейчас с тобой пьем водку. Где гарантия, что завтра ты не повернешь против нас оружие. Вот, что терзает меня, Николай Владимирович.

— А где гарантия от того, что не станешь против нас воевать, Рашид Асланович? Единоверцы скажут, мол, ладно, будем строить иной халифат и все такое, а?

— Гарантия то, что я уже замаран кровью. Кровью тех, кто пришел меня убить.

— Это самооборона. И всегда можно сказать, что те, кто приходил — фанатики-одиночки. И правильно сделал, что убил, мы бы сами их убили, но ты опередил. А кровь неверных, тех же американцев тебе в зачет не пойдет. Подумаешь, убил несколько десятков пиндосов. Нам их не жалко. Они лишь всего лишь средство для достижения большой цели — построения нового государства, нового порядка, новой общности. ты, прямо будешь героем. Кажется, у вас нет святых, великомучеников, но по многим канонам ты попадаешь в их число. так, что ты сам подумай о гарантии, что не повернешь оружие против меня и иных моих товарищей по борьбе.

Воцарилось молчание. Рашид удивленно смотрел мне в глаза. Я выдержал взгляд.

— А ты мне-то сам веришь, Николай Владимирович?

— Верю. — просто и бесхитростно ответил я.

— Почему?

— Верю в мужиков. Верю, что когда мужик дал слово, он будет держаться его до конца. До гробовой доски. И несмотря, какой он веры. А если он держит, прикрываясь постулатами, типа "Обмани неверного и семь грехов тебе простится" или "Обмани гоя и попадешь в рай". Не ручаюсь за точность, но думаю, что суть передал верно. Так вот. Тот кто, прикрываясь такими вещами — не мужик, а баба в штанах.

— Это ты верно сказал. Перед войной, я вплотную работал с немцем. Настоящий немец. Немецкий. Из ФРГ, не из ГДР. Так вот он перебрался на постоянное местожительство в Россию. Не в Москву, а к нам — в глубинку. И когда несколько раз с ним водку пили, я спросил его, а почему так? Он ответил, что, во-первых в России настоящая свобода. Не та, хваленная как на Западе, а именно у нас. Во-вторых, здесь ценят честность и тех, кто держит слово. Если там кто-то на переговорах сказал "да", это еще не значит, что так оно будет и завтра. Он завтра может изменить свое мнение на противоположное, и при этом он не будет чувствовать себя неуютно. Поэтому там все, буквально все фиксируют на бумаге, чтобы потом бежать в суд. Ну, а в России, если сказали "Да", значит, так оно и будет, вне зависимости от того зафиксировано это на бумаге или нет. И я понял, что это очень важно для нас… Это один из тех факторов, что объединяет нас, очень разных, но в то же время и одинаковых. Один, единый подход к жизни. И ты правильно сказал. Либо ты мужик, либо нет. Если мужик, то всем плевать на то какой ты национальности, вероисповедания, какого цвета, чернозадый или белый. Если ты чмо, то чмырем и сдохнешь. Поэтому, я с тобой, Николай Владимирович! — он протянул руку.

Я пожал ее.

— Если бы я сомневался в тебе хоть на йоту, то не пришел бы к тебе. Я же не убежища ищу, а соратника.

— Спасибо. Я так и понял. Но многие из командиров сторонятся меня. Хотя после двух боевых операций стало лучше.

— А те не рви рубаху на груди, доказывая, что свой, просто воюй, прикрывая фланги. Тогда и все нормально будет. Знаешь, что у Миненко беда?

— Знаю. — он кивнул — Это последнее дело, когда с женщинами начинают воевать. Нелюди. В мужские разборки женщин втравливать. Мы уже обсудили это.

— Сможешь помочь?

— Да, кое-что узнали. Ее содержат не в СИЗО, как говорили по телевизору. Это для публики. Мы установили, что ЦРУ и РУМО (разведывательное управление министерства обороны США (военная разведка)) организовали на окраине в бывшем здании РОВД свою секретную тюрьму. Там уже человек сто сидит. В том числе и мои люди.

— А чего раньше молчал?

— А что, ты бы организовал нападение на тюрьму, чтобы организовать освобождение татар?

— Слушай, ты меня уже забодал! Когда воюем, то нет национальности. Есть "мы" и "они". Ты понял это? И вера есть одна на всех одна — "Россия" называется. Идиот! Не ожидал я от тебя такого! Вроде нормальный, вменяемый мужик, а ведешь себя, как последняя чурка, что залез на пальму, кидаешься оттуда кокосами и кричишь, что русские сволочи. Ты себя-то слышишь, какой бред ты несешь. Какую чушь порешь? А? Самому-то тебе не стыдно мне в лицо такую глупость говорить?

Я налил себе в стопку водки, и, не чокаясь, выпил. Он меня обидел. Что за человек!

— Вижу, Николай Владимирович, что не зря, ты воюешь. Извини. Давай вместе думать, как нам всех освободить. И жену Ивана Николаевича и остальных тоже.

— Давай.

— Тогда пройдем в кабинет. Я кое-что подготовил. Не до конца.

Мы взяли с собой бутылку водку, стопки, перешли в кабинет. Там Рашид достал из стола ноутбук, включил его, стал подключать какие-то шнуры. Перехватил мой удивленный взгляд. Пояснил.

— У меня высшее техническое образование. И в настоящее время отслеживаю все технические новинки. Да, в жизни, в бизнесе без новых технологий никак. — он включил большую плазменную панель, там стало видно как загружается ноутбук. — Компьютер соединен с экраном. — пояснил Рашид.

— Я вспомнил старую армейскую байку, глядя как загружается "Виндоус". В свое время шла государственная приёмка программного обеспечения, которая служила системе наведения ракет. руководитель проекта демонстрировал приемной комиссии как и что будет происходить, также подробно рассказывал программе. Комиссию возглавлял заместитель командующего РВСН в звании генерал-полковника. Он внимательно выслушал руководителя, выслушал вопросы и ответы членов комиссии и разработчиков и в конце защиты задал один единственный вопрос, который поверг всех в ступор: "Программа хорошая, а почему вы ее написали на языке вероятного противника, а не по-русски!"

— Смешно. — Рашид улыбнулся — Думаю, что когда в исламских государствах писали программы для своих ракет, то тоже задавали такие же вопросы, отчего написаны на английском, а не на арабском. Вот, загрузилось. Начнем.

Он подвел курсор и нажал.

Появилось фото молодой женщиной в форме капитана американской армии, судя по эмблемам и нашивкам — она принадлежала к ВВС США, звание — капитан.

— Это кто? — спросил я.

— Это капитан Робинсон.

— Та, самая любовница командира базы?

— Она. — Рашид подтвердил. — Только с небольшой поправкой. По совместительству она и является руководителем подразделения военной разведкой у нас. Она же руководит и арестами и допросами в тайной тюрьме. И по проверенной информации, именно она настояла на аресте и фальсификации дела в отношении жены Миненко. Она же сама пилотирует вертолет. В ее подчинении порядка сорока человек, ну, и само собой и вся база, если она попросит полковника.

Рашид запустил в режиме слайдового просмотра фото капитана. Их было много, несколько десятков. Но было видно, что на вид ей около тридцати. Рост, примерно метр шестьдесят пять. Вес — килограмм чуть больше пятидесяти. Волосы коротко острижены. Почти нет косметики, на фото когда улыбается, видны небольшие ямочки на щеках, чуть вздернутый носик. Задорная девчонка, вот и клюнул стареющий полковник на молодое свежее мясо, подумал я. В то же время, видно, что спина у нее постоянно напряжена. Ждет удара, готова к бою. Такую на мякине не проведешь.

Видя как я внимательно рассматриваю фотографии, подсказал.

— С виду — ангел, но сущий дьявол. Рассказывали, что она делает с заключенными. Поверь, то, что просочилось из иракской тюрьмы Абу-Грей — невинные шалости. Капитан мечтает занять пост начальника отдела по оперативно-боевым операциям в РУМО, поэтому рвет всех в клочья.

— В клочья, говоришь. — я закурил.

— Именно. — он кивнул. — Есть фото, но не для слабонервных. Готов? Если, что, то не строй из себя, Николай Владимирович, крутого боевика, скажи или… где туалет знаешь. Меня самого с первого раза вырвало. Ничего страшного. Хотя в жизни я повидал много. Но такое… Готов? — авай, попробуем. — я сглотнул слюну и вогнал в себя большую порцию водки. Закурил, дым пошел на закуску после стопки водки. — Откуда фото?

— Купили у охранников. Они продают из-под полы. Знаешь, пришлось моим людям прикинутся извращенцами, мол, любят фото изнасилований, убийств и прочее.

— А в интернете отчего не выложили?

— А кто на них отреагирует? Даже если и пойдет реакция, толку от нее не будет. Абсолютно никакой. Даже если и докажут причастность РУМО, ЦРУ, ну, уберут Робинсон, ну, посадят для острастки пару-тройку охранников. Людей не выпустят. А мы потом вообще не будем знать ничего. Так, хоть по крупицам, но удается хоть что-то заполучить. А если отрешится от фотографий, то можно и кое-что узнать про здание, как его переделали, про систему охраны, получить фотоморды охраны и тех, кто издевается, узнать, кто томится в тюрьме, составить психологический портрет извергов, заодно и накопить материал для суда.

— Рашид Асланович, неужели ты такой наивный, что полагаешь, что можно будет устроить второй Нюрнберг для оккупантов?

— Я мечтаю об этом. — честно сказал он. — Убить — это полдела, а вот когда по суду, да, на виселицу, чтобы эти животные ощутили весь ужас содеянного. И всякие сопли по поводу, мол, мне приказали, здесь не проходит. Одно дело погибнуть в честном бою, а другое — вот так, пытать беззащитных, невиновных людей. Фабриковать дела, а потом пытать… Это не люди, а скоты. Их судить надо. Прилюдно, открыто. И рвать на части. Можно и родственникам отдать погибших узников или бывшим заключенным… Вот это дело будет! — он замахнул стопку водки.

— Так мораторий на смертную казнь же!

— Можно и самим судить, записать на пленку и выложить в интернет. Вот тогда и подумают остальные уроды стоит ли ехать в Россию, когда вот так можно сдохнуть. Готов?

— Давай, механик, крути кино. Готов.

Фото были любительскими.

Камера была хорошая. Снимков много. Снимали в спортивном режиме. Когда очень быстро, почти непрерывно. Так снимают когда ведут фоторепортаж со спортивных соревнований. Если быстро просматривать, то почти как видео смотришь.

Вот голого подростка славянской внешности, без одежды, травят собаками. Две собаки рвут пацана на части. Буквально выхватывают у него куски плоти. Кровь льется. Мальчик кричит. Хоть и не слышно звука на фотографии. Но физически ощущается его боль, страдание. Кажется, что перепонки порвутся от его крика, который отражается от стен бывшего РОВД. Сам мальчик как собака прикован на цепь к стене. А собак науськивают, охваченные охотничьим азартом двое охранников.

В углу стоит еще чья-то фигура. Человек голый. Он стыдливо прикрывает свой срам. Заканчивается тем, что псы одновременно вцепляются в тело мальчика. Один в горло, второй — в пах. Вот их оттаскивают, и показывают во всех ракурсах тело мальчика. Это сложно назвать телом мальчика. Просто бесформенный кусок. Горло перегрызено, гениталий нет, нет кусков тела. Они лежат рядом. Пол залит кровью. Потом уже четверо охранников подтаскивают сопротивляющегося заключенного к трупу мальчишки, и тыкают его в это бесформенное месиво.

Я курил одну сигарету за другой. Старался отрешиться от всего, что показывал Рашид. Так нельзя! Нельзя так! Твердил как молитву я про себя. Но нельзя же ударить в грязь лицом. Я — командир, и подчиненный не должен видеть мою слабость. Пусть и оправданную, пусть минутную, но не должны.

Вот и закончился показ. Рашид молча подошел к бутылке водки. Молча налил себе и мне. Мы встали и молча выпили. За страдания безвестного мальчишки, за страдания всех людей России, что попали под оккупацию, за наших погибших товарищей.

— Этот пацан был кто? — спросил я. — Надо же родителям сообщить. И где его похоронили?

— Пацан — никто, просто проходил рядом. Его использовали, чтобы сломать психологически заключенного, что смотрел на эту казнь. Родителям сообщили. То, что осталось от мальчика, звери вывезли на свалку и выбросили. Мои бойцы сумели разыскать и передать родителям останки. Родители теперь с нами. Сначала пить начали, но я их оттуда вытащил. Сейчас у меня работают. — он кивнул за окно. — Готовы на все. И отец и мать. Это был их единственный ребенок. Больше детей не будет. Так получилось. — он тяжело вздохнул.

— Они же русские?

— Русские — подтвердил Рашид — А толку-то. Примерно тоже самое ожидает, думаю, в течении недели и моего человека. Мы для них без национальности — все варвары. все враги. Могут быть временные союзники, но потом они и с ними разделаются. И те, кто строит сейчас халифат, убивая муслимов и не мусульман, не понимают, что следующими будут они. — он снова вздохнул. — Давай я покажу тебе. Что удалось узнать про тюрьму, про систему охраны. — давай, показывай. Мне достаточно того, что я увидел, чтобы понять и согласиться с тобой, что хотелось бы судить всю охрану и показать всему миру, что за волки они. Вернее даже не волки, а шакалы. Прямо как на одном из гербов с кем мы воевали — "Шакал под луной".

— Понятно. — Рашид кивнул головой, щелкнул клавишей компьютерной мыши.

На экране монитора появилось изображение тюрьмы. Как сверху, со спутника, так и во многих ракурсах. Много снимков охранников. Вот они заходят, выходят в здание.

На каждого из охранников было составлено досье. На кого-то куцее — пара страниц. На некоторых гораздо больше. Компромат. Интересная публика.

Любители покурить траву. Некоторые скупали иконы и другой антиквариат. Почти все охранники постоянно ходили к проституткам. Не удивительно, что часть этих проституток были под контролем Рашида, вернее его людей. Были файлы с половыми актами. Но сейчас было не до порнографии. Некоторые вели по описанию себя странно. Не для слабонервных и не для брезгливых.

Я просматривал файлы, стараясь ухватить суть. Квинтэссенцию. Много информации, но вся она была справочного, характеризующего плана. Не более того. Завербовать на такой хилой информации было сложно. Ну, есть отклонения в сексуальном поведении, но здесь война, да, и работа и охранников, по совместительству и палачей, тоже не сладкая. Их нужно к психиатру, для вербовочной работы маловато будет. Работа проделана большая, но я пока не видел, что можно было реально предложить охране. Может Рашид не все показывает?

— Вербовать не пытались? — я посмотрел на Рашида.

— Тоска. — он покачал головой — Мало компры. Самое интересное — вот этот — он показал пальцем на упитанного, с бычьей, накаченной шеей, выдающимся подбородком.

— Конрад Браун. — прочитал я подпись под фото. — И чем же он тебе запал так в душу?

— Картежник. Азартен. С бабами пассивен. Жрал стероиды, а они на потенцию влияют, вот он постоянно себе инъекции мужских гормонов делает. То просит проституток, чтобы они ему в рот или ухо помочились, то начинает их хлестать. Силы много. Но с психикой не в порядке.

— На чем собираешься вербовать?

— На карточных долгах.

— Думаешь, поможет? Он просто перестанет ходить играть. Пошлет на три буквы.

— Да, мы фиксируем все на пленку. Он мухлюет при игре. Это тоже задокументировано. Пока позволяем ему выигрывать. Много?

— Пару раз позволили ему банк сорвать. Тысяч тридцать долларов уже утащил.

— Не жалко?

— Когда тюрьму возьмем, то верну. А, может, и раньше, сейчас он начнет сначала выигрывать, а когда ва-банк пойдет, то проиграет.

— Уверен?

— Знаешь, можно выиграть одного, но выиграть у системы — невозможно. Кто может обыграть казино? Только директор казино. У меня есть опыт в подобных делах. Против него играют все самые сильные "каталы". Шансов у него нет.

— Он один играет или в паре?

— Один.

— А во, что?

— Сначала в покер, потом "Блэк Джек", по-нашему — " в очко". Мы научили его преферанс. Объяснили ему, что в покер и "очко" в России только сопляки в школах играют. А вот "преф", "пулю" расписать — это вещь, это круто!

— Клюнул?

— Еще как клюнул! Он же из себя крутого перца корчит. Повелся как кобель на сучку. А тем более, когда фарт у него в картах пошел — все. Готов сутками на пролет играть. Когда у него карта идет, то начинает пиво пить, а как выиграет, радуется как дитё малое, стучит по спине ближайшего, требует водки, выпивает стакан. А когда проиграет, то готов расплакаться. Просит, чтобы не забирали деньги. Довольно омерзительный тип. И с женщинами ведет себя словно скотина. Оттого, что становится импотентом, бесится, считает, что все женщины обязаны ему чем-то.

— Семья-то есть у этого урода?

— Есть. И жена — на фото забитая, зашуганная женщина, двое мальчишек. Ты его верно "уродом" назвал. Мы ему такую же кличку дали. Не мужик, а так — гора мяса. Тупая скотина.

Потом мы еще раз просмотрели все файлы, что были по расположению тюрьмы. Оказывается, Робинсон сама часто участвует в пытках и казнях. Особенно ей нравится пытать женщин. Не исключено, что и жену Миненко она также пытает самолично. Сука!

Мы с Рашидом еще долго обсуждали варианты нападения на тюрьму. Пришли к общему выводу, который звучал примерно: "Трудно, но можно!"

Если ничего не изменится, то через три дня будем штурмовать здание.

И мы начали подготовку. Было решено привлечь все имеющиеся силы и средства. Я сам ездил и ко мне приезжали. И казаки и командиры тех групп, с которыми мы проводили совещание и бандиты. И те командиры частей, что еще командовали, но готовы были помочь.

Появился Миненко. Было видно, что он не спал уже несколько суток, периодически прикладывался к фляжке. Адское варево. Коньяк с водкой кипятил и добавлял туда кофе. Без сахара. На мое предложение добавить сахар, он отмахивался, мол, еще понравится. Точно также и отказался ложиться спать.

Рашид позвонил, встретились. Им удалось завербовать "Урода". Тот за солидные деньги согласился передать информацию.

А она была такова. Что содержались в этой тайной тюрьме 76 узников. Двадцать женщин, четверо детей, остальные — мужчины. "Урод" был вроде завхоза, администратора. Нам повезло. Он имел право передвигаться по всей тюрьме. Этим правом пользовалось всего человек десять из всей охраны. А она составляла около пятидесяти человек. Разведчиков из ЦРУ и РУМО постоянно было семь человек, не считая, Робинсон. Она-то и заправляла всем, остальные были подручными у нее. Она девушка старательная и где бы не воевала, везде старалась добыть трактаты по пыткам именно этого региона.

Как она поясняла, если "испанский сапог" безотказно действовал на западноевропейца. Один вид его приводил в ужас, то на мусульманина и славянина — нет. Лишь после нескольких раз применения, достигался нужный эффект. Но славяне прекрасно знали, что такое кол, колесо, дыба и прочие предметы пыток. И вот с целью быстрейшего достижения максимального эффекта устрашения, она сама штудировала и заставляла своих подчиненных изучать историю по местным пыткам. И они еще смеют называть себя цивилизованными людьми!

Также решили, что по возможности, надо вывозить всю охрану и судить их. Особенно разведчиков. Только на разведчиков не тянут они, на подручных доктора Менгеле больше. Эсесовцы. Не даром же народ их фашистами окрестил.

Люди с базы сообщили, что капитан Робинсон собирается в 18.00 прибыть в тюрьму. "Урод" также независимо подтвердил эту информацию.

Тюрьма была оборудована автономным генератором, на случай отключения внешней сети. Задача приобретенного агента, чтобы генератор не завелся. Конечно, была угроза того, что он может раскрыться. Но ему пообещали сто тысяч долларов. Большие деньги. Десять пачек ему показали, положили в сейф. Он следил, заворожено за этими деньгами, которыми ему помахали перед носом. На видеозаписи были любопытно наблюдать за его реакцией, особенно как он сглотнул слюну, после того как деньги спрятали за стальную дверцу. Потом он опечатал сейф личной печатью. И когда уходил из помещения, то обернулся и тоскливо посмотрел на сейф.

И вот настал день "Д". Время 17.30. С базы поступил доклад, что Робинсон вылетела. В тюрьме также начали готовиться к прилету вертолета. На проведение всей операции максимум десять минут. Край — двадцать. Все роли распределены, люди рассредоточены.

Мы с Иваном идем в штурмовой группе, одного его я не мог отпустить.

Он постоянно смотрит на часы, на верхней губе выступили бисеринки пота. Сигарету не вынимает изо рта, перебрасывая из одного угла рта в другой, изжевывая фильтр в тряпку. Иногда прикладывается к своей фляге. Он давно не брит, давно не ел ничего кроме зерен кофе, которыми он закусывает свое варево. Кожа обтягивает череп, кадык выступает так на шее, что кажется, что вырвется наружу. Нервы на пределе. Его удерживал я сам лично, он хотел в одиночку идти вызволять свою семью из плена.

Нос заострился, глаза как-то впали внутрь черепа. Он грязен, одежда изодрана. Он несколько раз лично лазил по чердакам и канализациям, просматривая подступы к тюрьме. Но все это его мало волновало. Он неотрывно смотрел на тюрьму, словно рентгеном прощупывал стены, пытаясь определить, где томится его семья. Погасла сигарета, он выплевывает ее, не глядя сует следующую, затем прикуривает ее и снова начинает жевать фильтр, перебрасывая сигарету. И постоянно гладит ствольную коробку автомата. Казалось, что полирует ее. Еще немного и она разогреется от трения.

Я не мешаю ему. Сам я у другого подвального окна. По прямой метров пятьдесят. Это до ворот. Двор — тоже метров пятьдесят. Это если через ворота пойдем, как раньше было задумано. А так по второму плану — через "спираль Бруно". Потом еще сетка под напряжением. Вот поэтому надо отрубать электричество. Нас — четыреста человек. Группа нападения. — порядка ста человек. Второй эшелон. Также сто человек. Группа блокирования. Это на тот случай, если вдруг случайная подмога подоспеет. Группа эвакуации. Они вывозят заключенных и пленных. Группа, что вывозит всю документацию, все компьютеры. Те, кто обесточит тюрьму. Сначала просто хотели взорвать силовой кабель или подстанцию. Но потом передумали. Тогда целый микрорайон останется без света. И когда восстановят — также неизвестно. Просто грамотно, аккуратно вывести ее из строя, подключить потом вновь не займет много времени. И группа операторов. Решили снять на видео. А почему бы и нет? В Интернет выложим, по телевизору покажем. Пусть наши товарищи по борьбе учатся.

Послышался стрекот вертолетных винтов. Через минуту показалась железная стрекоза. Она зависла над тюремным двором и слегка покачиваясь приземлилась, поднимая кучу пыли, песка.

Наблюдатели на крышах домов доложили, что капитан выключила двигатель и выскочила и кабины, пошла в сторону входа, там ее встретил дежурный и доложил ей. Всё. Она в здании. Трехминутная готовность! Вперед! Мы начали выходить из своих убежищ.

Ну! Пора!!! Свет погас вокруг нас. Темно! Только звезды и луна тускло светит с неба. Тут же зажегся свет в тюрьме. Неужели "Урод" не вывел генератор из строя!!!! Но нет. Свет моргнул и погас. Все. Вперед!

За углом заработала на генераторе установка постановки помех. В радиусе полукилометра вся радиоэлектроника не могла излучать радиоволн дальше полуметра. Точно также как было отключено электричество, был уничтожен телефонный кабель, что вел в тюрьму.

Не нужно было орать в радиостанцию. Она все равно не работала. Все итак уже знали что делать.

И затопали сотни ног. Старались бежать без криков "Ура". И вот груженый КАМАЗ-самосвал несется и на полном ходу, врезается в "спираль". Сколько мог он протаранил оба заграждения, конструкция потащилась за ним. Колеса были пробиты. И еще не успел он остановится, как из кузова попрыгали люди и побежали вперед. Охрана начала стрелять. Благодаря информации от "Урода" мы точно знали, где у них огневые позиции и кто там будет располагаться. Где просто автоматчики, а где пулеметное гнездо, а также где снайпера.

За три дня с крыш ближайших домов было все изучено. Пристрелять, конечно, мы не могли, но лазером "прицеливались", все по тому сценарию, который мы и предполагали. Как только американцы заняли позиции, они были уничтожены. Били в головы. Все наши снайперы были снабжены ПНВ (прибор ночного видения).

Второй КАМАЗ, уже груженный щебнем на полном ходу протаранил ограждение рядом КПП. Охрану, та, что еще оставалась во дворе оттеснили внутрь здания.

И вот уже более двухсот человек рвутся во двор тюрьмы. Откатывают ворота. Несколько грузовиков въезжают. Заранее подготовленными крюками цепляются тюремные решетки, мощные машины вырывают их с кусками стены. В проемы лезут бойцы. Все обговорено. Лестницы, доски, сходни заранее подготовлены. С воем летят к нам пожарные и скорые машины. По пожарным лестницам скоро карабкаются бойцы, которые крепят крюки, там где не удается это сделать — взрывчатку, которая рвет решетки. Люди уже и на втором этаже бывшего РОВД. Сквозь пыль и дым от выстрелов видно как мечется свет фонарей.

Вот подготовленное окно без решетки, к стене прислонена толстая доска и набитыми поперечинами. Рядом стоят двое, которые держат эти сходни, чтобы они не упали, люди бегут. Каждый знает, в какое окно ему лезть. Партии по пять человек. Миненко, кажется не бежит, а летит, он, не касаясь руками взлетает по доске и исчезает первый в окне. Я спустя полминуты там же. Спрыгиваю на пол.

Бой идет очагово. Охрана удерживала вход, Рядом — караульное помещение. Только они были заперты. Было слышно, как кто-то по-английски пытается вызвать по радиостанции помощь. Зря стараешься. Связь блокирована. Если, конечно у тебя нет голубиной почты. Время, время! Я смотрю на стрелки часов. Если через пять минут не сдадутся, то над охраной взорвут плиту перекрытия, а затем сбросят с десяток гранат с канистрами бензина. В таком аду никто не уцелеет. Точно также как и подожгут все здание.

Вижу как начали выводить заключенных. Мужчины. Несколько подростков. Их несут на руках.

Женский блок наверху.

Бежим на второй этаж. Навстречу под руки выводят заключенных. Многие нагие. Боковым зрением отмечаю, что это мужчины. На рукавах у наших людей повязки из белой материи. Не наша идея, так бойцы "Вымпела" и "Альфы" обозначали себя при штурме Дворца Амина в Кабуле. Потом они использовали это при других операциях, когда в темноте, в дыму нужно было быстро отличить своих от чужих. Надеюсь, что они не будут подавать на нас в суд за нарушение авторских прав.

Но штука эффективная. Хорошо видны куски белой материи, что болтались у каждого штурмующего на предплечьях.

— Бабы где содержатся? — крикнул я у одного из проходящих.

— Там сучка Робинсон окопалась. Отстреливается, девками прикрылась.

Понятно. Я рванул вперед. Грохот от выстрелов за поворотом. Пороховой дым и пыль от отбитой штукатурки забивает рот и нос. В узком проходе человек двадцать. Соотношение хорошее, только вот толку маловато. Смотрю на часы. Прошло три минуты.

Вижу спину Миненко. Проталкиваюсь. — ну, и что застряли? — ору я ему.

— Да. Глядь, эта тварюга гребанная, хреначит прикрываясь заложницами. Трех баб в двери поставила и из-за них бьет.

Окна в этом кабинете не было. Мы проверяли. Есть мысль.

— Саперы где? — перекрывая грохот стрельбы ору я.

— Здесь!

— Я могу сапером!

— На месте!

Слышатся голоса.

— В соседний кабинет, рвать стену! Быстро, времени нет! Только аккуратно! Чтобы наших не забить. Пролом делайте к херам собачим!

Несколько людей ввалились в соседний кабинет. Через полминуты они выбежали оттуда.

— Откройте рот! — кто-то из них крикнул.

Второй раз нам повторять не надо. В замкнутом помещении звуки от выстрелов хлестали по барабанным перепонкам. А уж подрыв мог порвать барабанные перепонки.

Все кто был рядом, открыли одновременно рты. Забавно. Мозг — странная штука. Казалось, что меня разорвет от адреналина, а вот такая мелочь, как по команде открытые рты отложилась в мозгу, вернее отметилась. Может это, потому что все в армии делается по команде, а вот такой команды как "открыть рот" нет в Уставе, вот поэтому и отложилось. Через несколько секунд вылетело огромное облако пыли, а потом раздался оглушительный грохот.

Стрельба со стороны фашистки Робинсон прекратилась. Я не увидел как, но Миненко и еще несколько человек рванули вперед и буквально рванули на себя трех женщин, а затем ворвались в кабинет к американскому резиденту.

Потом все ринулись вперед. Женщины сидели на полу и плакали, их подхватывали под руки и почти тащили волоком к выходу. Комок почему-то подкатился к горлу. Моя жена и сын также могли оказаться в этой или подобной тюрьме. Американской тюрьме на русской земле.

Прошел в кабинет к Робинсон. Ее связывали, она извивалась и кричала что-то. Не силен в английском, но "кэптэн инайтэд штатен", это я понял. После таких зверств, ты не достойна, называться офицером, сука. Ничего, если все получится, то ты может и испытаешь все то, что досталось всем узникам.

Назначенные люди уже вытаскивали сейф из стола Робинсон и ломали картотеку, сгружая папки, кто-то уже вытаскивал системный блок.

Из приемной этой сучки был проход в женский блок.

Стали выводить и выносить женщин. Чуть позже Миненко вывел жену, сзади шли сыновья. Я не стал рассматривать и общаться. Потом, все потом. Сейчас нужно вывести людей, эвакуировать всех, включая пленных.

Смотрю на часы. Все заняло не больше десяти минут. Много. Не укладываемся в график. Время, время, время!

Срывая голос, кричу, чтобы поторопились. Командиры также кричат в задымленную темноту. Вот и вырвались во двор, затем за забор.

Через полминуты раздался взрыв, из некоторых окон вырвалось пламя. Здание дрогнуло и стало оседать, вздымая огромную тучу пыли.

Командиры доложили, что потерь нет. Захвачено в плен 14 человек. "Урод" погиб в бою. Я не стал уточнять случайно или нет… думаю, что не случайно. Те, кто выжил, будут допрошены с пристрастием американцами, в том числе и на детекторе лжи. И вот тогда "Урода" бы раскололи. Да, и Рашиду сто тысяч долларов еще пригодятся для борьбы.

И вот более четырехсот человек разъехались в разные стороны. Этот этап мы тоже продумали до мелочей.

Самое сложное было продумать, куда разместить раненных и истощенных вызволенных из полона людей.

Понимали, что многим понадобится хирургическая помощь. Американцы же пытали не для того, чтобы представить людей на суд, а чтобы потом застрелить, запытать до смерти. Фашисты, одним словом.

И тут помог нам священник. Быстро развезли по сельским больницам раненных, кто нуждался в срочном оперативном вмешательстве. Оказалось, что некоторые клиники пластической хирургии готовы помочь. Таким образом, более полусотни человек определили на медицинское лечение.

Понимали, что сейчас начнутся репрессии, фашисты и их приспешники будут землю рыть, чтобы найти нас и вернуть захваченных американцев.

А мы группой в тридцать человек ушли в лес. На ту базу, про которую Иван мне рассказывал.

Глава 11

Вроде и недалеко от города, всего-то километров сто. Но непроходимые леса, болота, если бы не проводник, то не нашел бы. А место я оценил.

Две гранитные сопки, между ними распадок, неподалеку река. Вход в одну из сопок замаскирован, проход под распадком и помещения как в одной, так и в другой сопке. Автономный генератор, вода родниковая, проточная. Есть и бассейн для питьевой воды. Человек семьсот могло спокойно разместится в этом гранитном убежище. Большие помещения под склады. Как пищу, обмундирование, так и под вооружение, боеприпасы. Там же и оборудование под госпиталь. Казармы. Многие хранилища пусты.

Гулко отдаются шаги в помещениях с высокими потолками. При желании помещения могут быть герметично закрыты и отсечены от других. Это если противник прорвется, или пожар. Все сделано по принципу подводной лодки. Автономно. Надежно, на многие десятилетия. Здесь же оборудованы огневые позиции. При осаде можно долго сидеть, изматывать противника. С воздуха сопки не возьмешь. Гранита около ста метров. Почти все прилегающее пространство простреливается. Нужны только люди и боеприпасы. Только надеюсь, что не найдут нас здесь. Мы отлежаться пришли дней на десять, пока кутерьма вокруг нас не утихнет.

Проводник был угрюм, неразговорчив. Было видно, что он хорошо знает Миненко и по-доброму смотрит на него, а вот на остальных — недоверчиво. Добирались на лошадях и пешком. Женщин и детей на лошадей. Мне предлагали тоже лошадь, я отказался. Усадили доктора. Но так как он человек не ездивший ни разу на этом благородном животном, то быстро набил себе зад, и пошел пешком. За все время проводник, а он просил называть его Лука, не проронил больше сотни слов. Часто останавливался, слушал лес, потом махал рукой, и мы следовали за ним.

Он был нетороплив, основателен, несуетлив. Было видно, что на этом участке леса он как дома. Не плутал, не сверялся с картой, компасом, просто вел нас кратчайшим путем. Он не настораживался при каждом шорохе, что раздавался в лесу, только прислушивался к перекличке птиц. Основательный дядька. Спокойный, уверенный. Да, и сам лес, как бы это смешно не звучало, также напитывал нас покоем, силой, уверенностью.

Глядя на лес у жены Ивана и его мальчишек менялось настроение. Не сразу, не одномоменто, но они как-то успокаивались. У старшего я заметил следы от ожогов на руках. Идеально круглая форма, небольшие. Такие я уже видел у пленных и у трупов — это были следы от ожогов сигаретой. Медленно тушили сигарету о кожу человека.

Ну, а так как мальчишка ничего не знал, да, и не мог знать, то, видимо, пытали го на глазах матери. У жены с правой стороны во всю скулу кровоподтек. Когда бьет мужик, то, если правша, синяк слева. А тут… Скорее всего, наотмашь, тыльной стороной ладони по лицу… На такое способна женщина. Судя по тому, что я узнал о Робинсон, та стерва была способна многое… Особенно в пытках. Ничего… Ничего… Сейчас Миненко обустроим, а потом вернусь в город. Вот тогда и посмотрим на суд.

Я все больше укреплялся в мысли, что надо судить Робинсон и ее подручных судом, под видеокамеру, а потом все размещать в мировой паутине и отправлять в средства массового оболванивания. Так, может, что-то в мозгах и прояснится.

И… казнить виновных. Через повешение. Эти палачи не достойны даже пули. Солдаты, захваченные в бою тоже виновны, но этих… этих нужно стрелять. А палачей… Либо топить в помойном ведре, либо вешать. Мешок на шею и или на виселицу, либо в бочку с водой башкой вниз.

Мы с комфортом разместились в бункере. Места было много. Лесник показал мне комнату, отведенную специально для командира. Большое трехкомнатное помещение. Зал для совещания, кабинет, спальня, санузел. Везде мебель. Добротная, казенная мебель, образца семидесятых годов прошлого столетия. Несколько телефонов. На удивление, они работали. Была связь с другими помещениями. Умели раньше строить и делать. Воздух в подземелье не был спертым. Нормальный воздух, напитанный ароматами леса. И тишина…

Тишина такая, что на уши давит. Тихо. Непривычно, пугающе. Не надо вслушиваться во сне в ночные шорохи, не идет ли облава, не стреляют ли, не брешут ли соседские собаки, не кричат ли птицы, которых вспугнули непрошенные ночные гости. А тут… Тишина.

И спалось мне первые сутки плохо. По привычке, оружие рядом. Половину вторых суток просто проспал. Как провалился в вязкую трясину, вязкий сон без сновидений. Просто темнота. Но чувствовал себя прекрасно. Отоспался.

Заходил доктор. Покачивая головой рассказал, что выяснил из обследования Ольги Миненко и сыновей.

Жена у Ивана не спала. Она рассказывала. Доктор хотел поставить успокаивающее или водки, отказалась, она говорила. Ей нужно было выговориться. Она плакала, но продолжала говорить сквозь слезы. Иван лишь пил молча водку.

Жена попросила не курить в ее присутствии. При виде зажигалки у нее начиналась истерика. Зажигалкой опаливали волосы младшему сыну, и ей самой. А при запахе сигаретного дыма она просто упала в обморок. Именно обморок спас старшего сына от дальнейших пыток сигаретами…

Мальчишки отсыпались. Во сне кричали, ворчали, махали руками, сучили ногами. Спали… Не доктор я, но понимаю, что они также заново, как и мать их, переживали ужасы заключения. Пусть спят и заново переживают, чем, бодрствуя, загоняют вглубь себя кошмары.

Памятуя, что дым сигаретный Ольге и пацанам крайне неприятен, курил подальше.

Развернув карту, я еще раз просматривал, что нами сделано, и что еще предстоит. А хотелось мне многого. Очистить наш город от фашистов, а там и дальше двигаться. А то все эти наскоки, лишь являются обучающими для личного состава, больше имеют пропагандистский характер. Мол, живы еще патриоты России. Не более того. А также и для психологического заражения, когда люди, глядя на нас, также устраивают атаки на фашистов.

Пришел лесник. Рассказал, что облавы в городе стихают. Пошли на убыль. По телевизору уже реже крутят ролики про нападение на тюрьму. Пошли новые сюжеты. На Дальнем Востоке спустили под откос поезд с китайскими военными. Спустили очень грамотно, на повороте, и когда вагоны стали сыпаться вниз, то на насыпи стали взрываться заранее установленные мины, а на самом дне зажгли зажигательную смесь. Хороший шашлык получился.

Только потом китайцы просто спалили вместе с жителями целую деревню. Всех загнали в амбар, что на краю стоял, и… И подожгли. От мала до велика. Всех. Новая Хатынь… Мировая общественность даже не стала обсуждать это. Небольшой сюжет в новостных выпусках. А вот любой факт нападения на оккупантов — это акт вандализма. Это акт нарушения решения ООН. Мы, для всего мира варвары, которым не по праву досталось столько полезных ископаемых и такая территория. Значит, надо все отобрать. И если для этого нужно уничтожить коренное население, то почему бы и нет.

Пошел осматривать, кто как устроился. Бывшей старший лейтенант со своими бандитами, теперь тоже бывшими, потому что преступники вынесли им смертный приговор, заняли два помещения. Люди чистили оружие. Все грамотно. Терли стволы, периодически поднимая, заглядывая внутрь, остался ли пороховой нагар. Рядом у каждого лежало разобранное оружие. Полная разборка. Не каждый солдат в армии способен разобрать. Нет, не так. Разобрать-то он сумеет, а вот правильно собрать… Не каждый. Но, судя по тому, как эти молчаливые, угрюмые граждане обращаются с оружием, не возникало сомнений, что эти-то умеют не только стрелять из него, но и грамотно обслуживать его. Быстро, сноровисто, грамотно. Машинально пересчитал.

— А где остальные? Спят?

— Нет. На постах, охраняют.

Подошел Иван. Казалось, что глаза ввалились в череп, нос заострился, щетину многодневную сбрил, и от этого казалось, что щеки еще больше провалились. Череп обтянутый кожей. Поздоровались.

— Как жена?

— А… — он махнул рукой — Отходит. Выговорилась. Дока вколол ей успокоительного. Спит.

— А мальчишки?

— Эти рвутся в бой. Оба, что старший, что мелкий. Эх, Николай Владимирович, — он закурил, ты мне скажи как же так можно, а? У меня для Робинсон теперь особый счет. Хоть и давал зарок, что с бабами не воюю, но, чую, что сделаю исключение для этой мадам. Сам удавлю. — он показал, как сжимает обеими руками шею капитана.

— Он всего лишь винтик. Если бы не было у нее такой команды, так и не делала бы так.

— Сука. Все равно кончу.

— Твое право. — я пожал плечами. Заступаться за Робинсон я не собирался. — Что им от жены надо было? Где ты?

— Именно. Могли бы через детектор лжи пропустить ее, узнали бы, что она не в курсе. И не надо никаких пыток. Она вообще не имела никакого отношения к Сопротивлению. Только потому что моя жена. Вовремя успели. Как жена рассказывала, у фашистов такая методика была, что когда мать держится, то детей начинали травить собаками. Тут уже никакая мать не выдерживала.

— Я сам удивляюсь, как она у тебя выдержала, когда мальчишку прижигали сигаретами, а второму волосы на голове поджигали.

— Самое интересное, что старший истер зубы и прокусил насквозь губу, но не закричал.

— Я бы так не смог. — я покачал головой, у самого слезы подступили и комок в горле встал.

— Я бы тоже. — Иван глубоко затянулся, было видно, что ему сложно говорить без эмоций, без крика.

Люди, которые чистили оружие, прислушивались к нашему разговору. И судя по их реакции, также сопереживали.

— Жену спасло от сумасшествия только то, что она теряла сознание. Как только видела, как над мальчиками начинали издеваться, она теряла сознание. И надолго. Только ведром воды приводили в чувство. Ну, а следующий этап, после собак — надругаться в присутствии сыновей, чтобы те начали говорить.

— И на это способны?

— В камере, где сидела Ольга, были и такие. Одна потом сошла с ума. Тут и взрослый мужик умом тронется, что же про женщину-то говорить. И ведь находились палачи, желающие делать эту работу. — наверное, у них там такие школы, курсы есть.

— Ты, Иван, с семьей побудь, а я через несколько дней вернусь в город.

— Не выйдет. — Иван был смурен — я тоже в город пойду. Ты человек мягкий, а у меня свои счеты имеются к этой пришлой кодле. А семья пусть воздухом подышит. На природе быстрее отойдут от всего кошмара, что был с ними. Пацаны, особенно старший, в драку лезут. Они с самого начала хотели бомбу смастерить, чтобы фашистов рвануть, но вовремя по голове от меня получили. А вот теперь… Пусть с матерью будут. Пусть мать защищают. Да, и их портреты сейчас у каждого милицейского-полицейского. — потом резко, уже без улыбки-оскала, рубанул ребром ладони воздух — Я иду в город с вами. Решено. Обсуждению не подлежит. Надо силы объединять!

Окружающие понимающие улыбались. Но никто не проронил слова, все занимались своим делом — чистили оружие. Чувствовалось, что дисциплина у них железная. Без спроса в чужой разговор не полезут.

Но уйти нам не удалось ни через, ни через два. Из города пришла информация, что почти полностью взяли две боевые группы. Брали грамотно. Знали, кто, где живет, знали, кто, где отсиживается, отлеживается. Многие из наших отстреливались. Но силы были неравные. Трое подорвали себя гранатами, при этом погибло и было ранено около семи оккупантов. Но многие попали в плен… В том числе и один из командиров спортсменов. Его ранили, и был оглушен взрывом. Всех пленных, включая раненных, самолетами доставляли в Москву. Не добраться. Не освободить. Не помочь… Горько на душе.

Миненко метал гром и молнии, не стесняясь в выражениях. Все понимали, что это предательство. Не могли вот так просто взять две изолированные друг от друга боевые группы. Не могли. Значит, предали, продали.

42 человека в плену. Пятеро погибло кто при захвате, кто от ран и пыток. Наши люди. Те с кем я воевал бок о бок. Кто поверили мне, и пошли со мной, за мной.

Умом-то я понимал, что в войне неизбежны потери, а вот сердцем… Генерал, вступая в битву знает, что погибнут… Но я не генерал. И не готов вот так терять своих людей.

Срочно пришлось передислоцировать остальные группы. Менять систему связи между группами, и командиры сами поменяли связь внутри группы.

Я сидел на пеньке, ножом остругивал ветку. Заострял конец ее. Просто тупо строгал палку. Все яростнее, яростнее. Когда палка заканчивалась, рубил не вставая рядом ветку и тоже остругивал… Зачем? Не знаю. Вымещал злобу, или подсознательно делал кол, чтобы вогнать в сердце пиндосам и их соратникам. Не знаю. А, может, просто, чтобы не взвыть, не заорать от бессильной злобы. Курить уже не мог. Горло уже было обложено никотиновой слизью. Легкие кричали, что не могут дышать табачным смрадом. На водку смотреть не мог. Не брала меня водка. Лилась как вода, и не приносила ни облегчения, ни опьянения. Только горечь от утраты внутри усиливалась.

Постепенно внутри зрел план. Он по крупинкам выкристаллизовывался, обретал реальные очертания. Нужен адекватный, асимметричный ответ. Хлесткий, больной. Чем мы можем ответить? Уничтожением американской базы, захватом заложников из пиндоских вооруженных сил. Ну, а также надо поторопить трибунал, чтобы они поторопились с приговором для Робинсон и ее шайки-лейки. Пожалуй — это очень важно.

Я передал по цепочке мои приказы. Через три дня доставили ноутбук, в недрах которого были спрятаны допросы и суд над теми, кто издевался над нашими соотечественниками, друзьями по оружию. Именно друзьями, а не подчиненными.

Мы с Миненко включили ноутбук. Большое помещение, похоже на спортзал.

— Как думаешь, можно идентифицировать здание, чтобы не было наводки на цель, если разместить в Интернете? — спросил я.

— Вряд ли. — Миненко остановил изображение, попытался приблизить окна. — за ними был лишь кусочек неба. Ни теней от зданий, ни отображений в оконном стекле. Лишь кусочек неба.

Видно, что снимали с одной точки. Показывали лишь обвиняемых. Вопросы, которые им задавались, шли субтитрами в две строчки. Голосов не было слышно. Тоже хороший ход, не стоит давать врагам возможность лишний раз нас поймать. На русском и английском языках. Сверху — русский, внизу — английский. Ответы шли голосом на английском и перевод внизу — субтитрами. Все понятно. И тем, кто владеет английским и тем, кто как я в английском чуть лучше, чем в марсианском.

Охранники, те блеяли. Где же те бравые вояки, что позировали на фото и видео. Эти фотографии и видеосъемки, на которых охрана, не скрывая лиц позировала на фоне пыток, замученных людей. Растерзанные трупы лежали у охраны под ногами. Они, скалясь делали вид, что они порвали их зубами. Меня как нормального человека передернуло. С трудом подавил позыв рвоты.

Охрана признавала снимки, говоря, что они подлинные. А заниматься их всем этим заставляла капитан Робинсон. Она не позировала на передних планах, но на некоторых снимках и видеосъемках было видно, что стоит сзади. Камера случайно выхватывала ее. Но это была она. Робинсон не закрывала в ужасе глаза. Нет, она одобрительно улыбалась. Своей поставленной голливудской белозубой улыбкой. И не подумаешь, что она присутствует на казне, при пытках. Как вечеринке девушка стоит в углу и улыбается.

Робинсон все отрицала. Пытки? Она ничего не знала. Когда показали ей фото и видео, на которых она присутствовала на казнях и пытках, она молчала. Но надо отдать ей должное, что держалась гораздо крепче, чем ее мускулистые подчиненные. Те-то плакали. Противно было смотреть, как огроменные мужики размазывали сопли и слезы по щекам, и умоляли о пощаде. Мол, да, они убивали, пытали, глумились сексуально над пленными в присутствии других захваченных.

Но во всем виновата Робинсон, она приказывала обращаться с ними как с животными. Каждую неделю с охраной проводились занятия, на которых рассказывали, что в России живут не люди, а дикари. Что исторически несправедливо, что русские и остальные народы исторически несправедливо обладают огромной территорией и полезными ископаемыми. Что русские уничтожили все коренные народы, которые населяли эти земли. Русские понимают лишь жесткую волю. И необходимо максимально уничтожить их, чтобы не мешали другим нациям и народностям России развиваться, а также не мешали мировому сообществу сообща разрабатывать недра России. А коль русские — варвары, так и нечего с ними церемонится, тем более, что Россия всегда угрожала США и мешала им всегда. Если бы не США, то Америка давно стала бы единственной страной, которая бы командовала бы в мире.

Все как положено. Государственный обвинитель. Адвокат. Присяжные. Допрос свидетелей, очные ставки между жертвами.

Бывшие узники не были показаны, одеты они были в черные балахоны, на руках — черные перчатки. Голоса не слышно, только титры.

Первый час шокировал, потом как-то все притупилось, кроме брезгливости и желания, собственными руками удавить всех мерзавцев, не было. Не было иных чувств, кроме ненависти. Если в первые дни Великой Отечественной войны родился клич — лозунг "Убей немца!", который потом запретили, то у меня как-то самопроизвольно родился модифицированный "Убей американца, сделай мир чище!"

То, что за такой короткий срок сделали этот судебный процесс — громадная работа. Поневоле я проникся уважением к тем, кто провел суд. И вот финиш. Приговор.

"Именем Российской Федерации…" Всем — смертная казнь. Через повешение.

И тут же в зале суда, на перекладине турника. По два человека. Все быстро. Без одевания мешка на голову. Армейские тяжелые табуреты стоят под турником. Сверху спускаются веревки с петлями на концах. Скользящий узел, отметил я про себя. Попарно подводят приговоренных к табуретам. Кто визжит, упирается, некоторые, кажется, что сошли с ума, глупо улыбаются. Один рванулся в сторону. Мышцы, вены на руках, шее вздуваются от напряжения, он что-то кричит, перевода нет.

Умереть с достоинством тоже надо уметь. Вот такая Робинсон. Она идет на виселицу с поднятой головой. По лицу катится град пота, стекая на футболку, но она держится. В отличие от ее подчиненных.

Всех, кроме Робинсон, пришлось затаскивать силком на табуреты, петлю на шею, удар по ножке опоры, табурет — в одну сторону, прогиб турника, тело повисает на веревке. Высоким американцам кажется, что они могут достать пола. И действительно, кажется, что вот-вот и им удастся достать носками пола. Но никому не удалось, никому.

Вот и синеют лица, вываливаются языки из полуоткрытых ртов. Кому-то везло, после рывка ломались шейные позвонки. Те вообще не мучались. Секунда и все кончено. Тела дергаются в судорогах, сначала, а в желании оборвать веревку или достать ногами, а затем в предсмертных конвульсиях. Подходила фигура в точно таком же балахоне, ощупывала пульс на сонной артерии. Потом стетоскопом прослушивала грудную клетку. Взмах рукой и отходила в строну. Мне показалась, что это была женщина.

Затем секундная заминка. Палачи все в черных балахонах, обрезали веревки. Тела с грохотом падали на пол спортзала. Другие в таких же балахонах оттаскивали тела казненных в сторону, третьи быстро крепили новые веревки. Новая партия американских пленных. 16 человек. 8 пар. И начальник тюрьмы. Ее на десерт. Последней в списке.

Только на эшафоте нервы изменили Робинсон. Она начала биться в истерике, кричать. По бокам ее с трудом удерживало четверо здоровых палачей в балахонах. Пятый набросил петлю на шею и подтянул веревку. И выбил табурет.

Все трупы были уложены в ряд. Камера медленно снимала лица. Жетоны были вытащены. На них ясно читались номера и данные на прежних владельцев. Запись закончилась.

Я откинулся на стул, затянулся.

— Правосудие восторжествовало.

— Я дал команду сделать много копий и разослать по всем телеканалам, разметить в инете вместе с фото и видео, что они творили. Извещения о смерти отправлены родственникам казненным вместе с диском.

— Хорошо. Врага щадить — себя губить. — я кивнул.

— Ну, что ты думал про новые акции, при этом, чтобы меньше потерь было с нашей стороны.

— Конечно.

* * *

Мы с Иваном, в который раз сели обсуждать. Поутру выехали в город. Нельзя давать расслабляться противнику. Работаем по полной. Нам кроме своей жизни терять уже нечего. А, на миру и смерть красна!

И вот мы вернулись! Вернулись в свой город! Оставшиеся группы передислоцировались. Все устали боятся облав и арестов, устали бояться предательства со стороны засланных шпионов. Все хотели воевать. В полный рост, а не стоять на коленях, умоляя о пощаде врага. Это же наша земля!

В первую очередь начали с засад. Несколько изменили тактику. Оставили проверенный способ — это засады по афганскому и чеченскому типу. Классика жанра. Засада. Подрыв, либо обстрел колонны. Бей первую последнею машину, и быстро бей всю колонну, либо методично подрывай мины и фугасы, что установил заранее либо на дороге или на склонах. Минировали буквально все, включая фонарные столбы, чтобы осколками ранили противника, а упавшая опора ломала технику. Что такое их "Хаммер" против нашего фонарного столба? Да, ничего! Тем паче, что однажды очень ловко вдарило по башке пулеметчика, что стоял в полный рост и поливал обочину огнем. Столб-то его успокоил на веки.

Второй тип засад — ингушский вариант. Когда встречным курсом колонне, машине движется машина на приличной скорости, и, начиная в лоб, а затем по борту ведется огонь из автоматического оружия. Если позволяет обстановка — забрасываются гранатами. Противник пока приходит в себя, машины и след простыл. Кто был, зачем, сколько? Да, пёс его знает, ищи ветра в поле. Особенно хорошо удалось нам подорвать систему водоснабжения базы фашистов, также взорвали электрокабель, канализационный коллектор.

Местные ремонтные бригады отказались ремонтировать, ссылаясь на страх перед нами. Заранее провели разъяснительную работу. Ну, а учетом того, что все-таки нашу видеозапись просмотрели многие местные жители, то они особо и не горели помогать противнику. Наши ряды пополнились.

Когда американские специалисты сами постарались отремонтировать, то попали в нашу "L — образную засаду". Они выехали из своего расположения, впереди шел дозор — разведка, следом вытянулась колонна. Как только разведдозор скрылся за поворотом, а за ним и головные машины основной колонны, то ударила фронтальная засада, вытянутая по всей длине колонны. Засаду мы готовили несколько дней. Чтобы не били по своим. Командиры каждому стрелку колышками оградили сектор стрельбы. Гражданские же люди были у нас. А они увлекаются в бою.

И вот тут же подорвали фугасы на склоне. Красота! Сверху скатили несколько десятков бочек с самодельным напалмом. В соляру добавляются алюминиевая пудра и строганное мыло. Когда бочки скатывались, то нам даже не пришлось поджигать их. Хотя специально люди сидели и выцеливали катящиеся цилиндры, чтобы расстрелять зажигательными пулями.

Американцы, видя как на них с грохотом катятся в пыли бочки стали стрелять. Те вспыхивали и разливали вокруг себя море огня, в котором бесславно погибли оккупанты и их техника. С нашей стороны потерь не было.

Американцы подняли в воздух свои "вертушки", опять же, что значит, грамотно организованная засада! Пять выстрелом из "Игл" пресекли сразу полет трех вертолетов… Они были сбиты! Американцы выдвинули к нам танковую колонну. Ну, против этих монстров у нас не было противовеса, и мы отступили. Грамотно, организованно, каждый по своему маршруту. Знали, кого били, потому и победили!

Средства массовой информации буквально задыхались от злобы за казнь палачей. И кем нас только не именовали. И изменниками и палачами, подонками, предателями русского народа. Только вот кто кого предал, надо еще разбираться. Ничего, придет время — разберемся! На своей земле в кабале не ходили! И сейчас не будем вам, сукам кланяться!

Но чувствовалось, что все эти визги и стенания от растерянности. В США казнь произвела эффект разорвавшейся бомбы. Пресса обвиняла нас в варварстве. А то, что они творили в своих тайных тюрьмах — это благо было? Но резюме их было таково, да, сукины дети, но это наши сукины дети. И не наше дело их судить, тем более казнить. Некоторые жены отказывались от своих покойных мужей, когда видели, как те, что делали с женщинами. И горячие головы в Америке слегка поостыли. Начались некоторые выступления с требованием вывести войска.

Без воды и света, противник просидел неделю, а потом поехал за водой. С базы докладывали, что питьевую воду им привозят вертолетами. А вот всю остальную воду нужно было брать в городе. Мы понимали, что те будут прорываться до конца, используя всю свою боевую мощь. Так оно и получилось. Привлекли даже своих приспешников из числа местного населения. Почти за сутки выставили охрану из милиции, из местного ополчения. Правильно, я бы тоже так сделал, не зря же получку получать!

Мы не стали ждать колонну. Надо показывать кто хозяин на родной земле. Хоть и понимали, что окончательно настроим против себя милицию, но они же тоже проводили облавы на наших, помогая вылавливать и отправляли в Москву пленных. Поэтому просто расстреляли автобусную колонную с милиционерами и ополченцами. Понимали, что там были нормальные, сочувствующие нам люди. Но война — чертовски жесткая штука. Нельзя быть чуть-чуть беременной. Либо с нами, либо с врагом. Третьего не дано. Больше трехсот человек погибло в этом диверсионном акте.

Тут же пригнали милиционеров с соседних областей. Некоторые мечтали отомстить нам. А некоторые, просиживая в барах, говорили барменам:

— Есть такой анекдот. Идет наркоман с гусем на поводке. Милиционер его останавливает и говорит, мол, нельзя с гусями гулять, они гадят, плати штраф! Наркоман отвечает, а вон голуби летают, и никто их не штрафует! Мент: "А голубь — птица мирная!" Нарк: "Бля буду, командир! Мой гусь войны не хочет!" Так ты, человек передай своим партизанам, что мой гусь войны не хочет. Понял?

Бармен отвечает, мол, не знаю, кому чего передавать, вы сами им скажете, когда на засаду нарветесь.

Менты злобно ворчали. Народ понимал, что в городе зреет что-то нехорошее.

С одной стороны можно неплохо заработать на сотрудничестве с оккупантами, а с другой… Вон, в соседнем квартале утром народ обнаружил повешенного на собственном балконе пособника американцам с табличкой на груди "Предатель". Каков Савва, такова его и слава.

Вот и подумаешь, а надо ли за деньги Родине изменять? Да, и где она сейчас эта Родина-то! Эх! Куда ни кинь, везде клин. Там белые бьют, а тут красные шкуры спускают живьем, развешивая на балконах. Вот и сидел обыватель, судача по кухням. Как бы не попасть в переплет. Хоть комендантский час начинался с двадцати двух часов, но народ уже двадцать часов исчезал с улиц. Лишь грабители, да, патрули бродили по улицам.

И контрразведка как с цепи сорвалась. Всех, кто не выражал щенячий восторг по поводу новых порядков, хватала перед рассветом и отправляла в фильтрационные лагеря. Там мурыжили около недели и отпускали. Отпускали лишь тех, кто давал подписку о сотрудничестве и доказывал, что готов закладывать всех и вся. После выхода также, кто дал подписку, но давал информацию, вновь отправляли на "фильтр".

Число пособников врагу "поневоле" увеличивалось в геометрической прогрессии. Через полгода конфиденциальных источников должно было стать сто процентов от всего половозрелого населения региона, Думаю, что аналогичные процессы шли по всей стране. По словам Миненко даже в 1937 году такого темпа прироста агентуры не было. А он в свое время тщательно изучал историю органов.

Иван добыл где-то специалиста по полиграфу и сам полиграф ("детектор лжи"). И всех новичков пропускал через эту "машинку". И процент тех, кто сотрудничал с местным "гестапо" с каждой неделей увеличивался. Из этих "двойников" делали отдельные группы. Задача была у нас одна — повязать кровью их. А для этого нужно было "дело". Большое Дело. А не так, что шумнули и в кусты. Также реально понимали, что без армии, или ее поддержки все наши потуги закончатся полным разгромом и провалом.

И мы начали готовиться. Тщательно. Продуманно.

В мирное время я скажу честно, недооценивал роль пропаганды. А вот в военное… Тем более когда большинство противника владеет русским языком. Когда против тебя все государственные службы России, вся армия. И плюс фашисты со своими спецслужбами.

Специалисты по контрпропаганде, наскоро подготовленные Миненко, отправились в войска. Как в гражданскую войну, когда большевики посылали агитаторов в армию белых, и они занимались разложением армией белых.

По информации от агентов в войсках, от перебежчиков, пленных свидетельствовало, что многие военные, от рядового до старшего командного состава сочувствуют нам и готовы перейти на нашу сторону. Нужны гарантии безопасности и… Каждому нужно что-то свое. Рыночная экономика, и готовы были многие просто за Родину воевать, но не знали, как до нас добраться. Надо помочь людям. И нам помочь. И Родине помочь.

Но не все так было безоблачно, как хотелось. И ловили агитаторов и пытали их… Расстреливали.

С нашей стороны тоже вылавливали тех, кто служил фашистам. Судили, вешали на фонарных столбах. Велика Россия и столбов много. Только на душе всякий раз у меня кошки скребли. Хоть и предатели они, а все равно наши соотечественники. И некоторые из казненных нами искренне считали, что действовали во благо страны. Ради России. Что так лучше. И зачастую это были молодые люди. И они умирали за идею. За свою Родину.

И казнили и мы и нас казнили… Все ради России. И те и другие воевали под одними флагами — триколорами, Андреевскими и Знаменем Победы, что был водружен над поверженным Рейхстагом.

Гражданская война. Страшно. Брат против брата. Отец против сына. Порой казалось, что нужно все отложить. Все бросить. Пусть все идет, как идет, лишь остановить это братоубийство.

Фашистов я воспринимал как противника. Безликого, хитрого противника. Одно мне ясно, что противник должен быть уничтожен всеми доступными средствами. И в этой войне нет запрещенных правил. Те, кто пришли на нашу землю, не должны знать пощады, нам не нужны пленные. Если пленный располагает полезной, нужной, своевременной, достоверной информацией, то она должна быть добыта всеми подручными способами. Это война! Эх, война…

Мне доводилось осматривать тела наших убитых солдат, кто побывал в руках у противника. С ними не церемонились. Человек привыкает ко всему, приспосабливается ко всему — это залог его выживания, его существования. Единственное существо на Земле, кто живет на экваторе и почти на Северном полюсе — человек. Приспосабливается питаться тем, что под рукой, и приспосабливает окружающую среду под себя. Казалось бы, что люди должны объединится ради выживания, ради всеобщего процветания… Но все равно… Не только я, но и наши заплечных дел мастера, также не могли без содрогания смотреть на изувеченные тела наших товарищей. Нечеловеческие пытки. И пытали их неделями.

Правда, один, из врачей, сначала осматривал трупы с медицинской точки зрения, переворачивал их, делал вскрытия. Снимал свои очки, протирал их, смотрел куда-то вдаль, что-то думал, вздыхал. А потом записывал в блокнотик как пытали наших. Перенимал опыт.

При этом он был абсолютно равнодушен. Только изредка снимал очки и тщательно протирал стеклышки, при этом смотря невидящим взглядом куда-то вдаль. Иногда он, рассматривая очередное растерзанное пытками телами, бормотал себе под нос: "Интересно, а как они это делали? Это было за пять дней до момента смерти, а человек жил! Невозможно! Невероятно!"

У многих трупов отсутствовали внутренние органы. И изъяты они были хирургическим путем. И зачастую, по словам медиков именно это явилось причиной смерти.

Некоторые были обескровлены, у некоторых они даже не удосужились убрать иглы из вен. У кого-то отсутствовали глаза. Глазные яблоки также были удалены медиками.

На некоторых, по словам пленных, источников, проводились опыты. Испытывались новые лекарства, новые методики лечения, ломались кости и пытались их срастить.

Также испытывали новые пули для стрелкового оружия. Сначала стреляли, убивали, а затем медики делали вскрытие и предоставляли отчет как новые пули ведут себя в теле человека.

Иногда жертву привязывали, фиксировали на стенде-мишени, и тщательно выцеливая, производили выстрелы с различных дистанций, под различным углом. На вопли никто не обращал внимание. Мишень она и есть мишень. Оружейникам сообщали о результатах испытаний в "полевых" условиях.

Мы не могли жалеть таких изуверов. Не имели права Всякий кто фашист подлежал уничтожению. И плевать, что он был солдатом, выполнявшим приказ. Что у него на родине была семья, старики-родители. Плевать. За то, что они творили на моей земле, им не может быть никакой пощады. Только смерть! И к черту сантименты! Мы их не звали.

А в войне нет гуманных или не гуманных методов. В Томске, нашли забытый с советских времен цианистый калий. Много, более сорока килограммов. Этого хватило бы на всю Сибирь, но они отравили воду у фашистов. Итог — более четырехсот трупов. Умирали быстро, но мучительно. Камеры видеонаблюдения бесстрастно фиксировали как солдаты и офицеры пили воду, ели суп, а потом валились на пол, стараясь разорвать одежду у горла. Задыхались. Партизаны воспользовались этим и захватили базу. Перебили остатки фашистов, и вывезли, что представляло какой-либо интерес. Потом целый район удерживался более месяца.

Фашисты проводили ковровое бомбометание, заливали окрестные леса напалмом. Брали в заложники целые деревни. Загоняли на площадь, объявляли, что если не выдадут партизан, то каждые десять минут будут расстреливать по группе заложников. И казнили… У всех на глазах по пять человек… Десять минут — пять человек…

И люди не выдерживали… Рассказывали. Эх, хочется обозвать их предателями, а вот язык не поворачивается… Только вот… Только те кто сражался за Родину потом погибли. Мученическую смерть приняли. А те кто выжил, но попал в плен — завидовали мертвым. Я видел видео и фото отчет о карательной операции…

Мы выложили его в интернет. И те, кто не воевал против захватчиков пополнили наши ряды. И начались одиночные, не скоординированные теракты против фашистов.

Это несколько вводило в ступор как самих фашистов, так и наши спецслужбы.

Как объяснял Иван, что вот такой террорист-одиночка — самое страшное оружие. Он не связан ни с какой организацией, туда можно внедрить источника, всех членов можно отслеживать с помощью технических средств слежения. А тут… Живет человек, с виду порядочный. Не лояльный, а просто живет, поглощенный своими проблемами, и вот, на…! Обмотанный взрывчаткой химик-студент взрывает себя в толпе фашистов, унося много жизней, и сам, распыляясь на атомы, уходит…

С точки зрения религии. Он кто? Самоубийца? Жертва? Герой? И что ему уготовано? Рай? Ад?

По мне, так он — герой. И на центральной площади ему памятник чугунный ставить надо и детям рассказывать о том, какой он герой… Эх, война, война!

Глава 12

Тем временем нам удалось более-менее скоординировать действия групп.

Были, конечно, и такие командиры, которые не верили никому, считая, что любой контакт ведет к провалу. Это и не удивительно. Пришлые и местные контрразведчики создали массу ложных групп сопротивления. И искали контакты с настоящим подпольем. Внедряли туда своих агентов, под видом координаторов, а то и просто уничтожали настоящих партизан. Мы таким образом потеряли группу из тридцати человек.

Строго-настрого приказали же всем командирам групп, не вступать в несанкционированные контакты. Доложи в Штаб, Миненко и его люди проверят, а потом уже будет и встреча. Ан, нет, сами с усами… Вот и погибли почти все, кто выжил был вывезен в другую область и месяц подвергался пыткам.

На наш след они не вышли. Весь штаб группы подорвал себя, находясь в окружении. Попутно подняли в воздух арсенал. Пять членов штаба и двадцать фашистов погибло, только при подрыве…

Лично наплевать сколько фашистов сдохло, а вот за каждого своего, ушедшего… Эх, хочется рвать зубами противника. Разрывать ему грудную клетку голыми руками, чтобы острые куски ребер торчали в разные стороны, и смотреть как медленно прекращает биться его мышечный мешок — сердце и легочные мешки перестают наполняться воздухом!

Но борьба множилась. Отряды от Курил до Калининграда объединялись. И уже не одна наша "первая бригада", а появились и "третья"? "четвертая" появились, нападая на фашистов, уничтожая целые базы фашистов, удерживая районы от оккупантов. И люди, часто верили, помогая партизанам.

И еще было несколько больших приобретений. Удалось завербовать двух агентов. Одного в Штабе войск "союзников". Второго — на Лубянке.

Первый работал за идею, второй — за деньги. Но информацию оба давали бесценную. Мы с Иваном их берегли. Встречи были тайниковые или с применением технических каналов связи. Записи все были закодированы и заархивированы.

Мы меняли постоянно базы. Контрразведка поняла, что мы использовали базы, подготовленные в советское время на особый период. В уме и сметливости им не откажешь.

Миненко отправил семью в Краснодарский край к знакомым. Документы были сделаны на другие фамилии. От моей семьи, с оказией, через десятые руки передали весточку. Обосновались у родственников в Сибири. Все как раньше, Сибирь всех укроет, все скроет.

Тем временем поступила информация, что оккупантов будут усиливать отдельным десантным батальоном англичан. Они прибывали на железнодорожную станцию эшелоном. Это хорошо. Срок прибытия — через пять дней.

Мы срочно собрали группу командиров, кто должен был, по нашему мнению, быть задействован в ликвидации прибывших свежих сил противника.

Начал я:

— Без помощи железнодорожников нам не обойтись. У меня есть знакомый начальник станции. Мы в свое время отрабатывали директиву и пытались наш радиообмен замаскировать под переговоры железнодорожников. — я вспомнил, усмехнулся — Сам ругаться могу сильно. Но работники "железки", они матерятся — разговаривают матом, да, и нет у нас столько женщин, которые постоянно в эфире бы передавали команды боевого управления, закодированные под мат. Если устроить мне встречу, то могу с ним переговорить.

— Сколько надо сил, чтобы атаковать противника? — спросил один из командиров групп.

— В идеальном варианте, конечно, чтобы вообще нас там близко не было.

Мы начали рассуждать, как лучше сделать, так, чтобы уничтожить англичан на путях. Пустить эшелон под откос? Атаковать по дороге? Уничтожить при выгрузке?

Миненко сообщил, что источники на американской базе сообщили, что англичане затребовали себе беспрецедентные меры безопасности, особенно при передвижении. Чуть ли не выставлять через каждые двадцать пять метров вдоль пути с обеих сторон железнодорожного полотна охрану.

— Прямо как Брежнев, когда на БАМ ездил, тогда через каждые десять метров по обеим сторонам стоял кто-то вооруженный. Много тогда народа позабирали для разбора, кто через пути пытался перейти. И грибников и охотников. А одного придурка сельского, в полупьяном угаре полез к путям с воплями, мол, хочу на Брежнева посмотреть, так, вообще застрелили.

— Здесь никого задерживать не будут, будут стрелять на поражение. А потом по телевизору показывать, мол убили важного функционера партизанского движения. Проходили уже. Если верить их победным реляциям, то уничтожили уже больше партизан, чем половина население всей России.

— Может ракетно-минометный налет?

— Здраво. Но нужны корректировщики.

— Боюсь повесят "штору" и радиосигнал не пройдет.

— Что делать? — взрывать надо.

— Надо. А когда? — два варианта. Либо в пути, либо при выгрузке. Отдельный тяжелый батальон много места занимает.

— Можно оба варианта задействовать.

— Взрывчатки много у нас?

— У меня килограммов около ста килограммов.

— У меня пятнадцати не будет, что-то около этого.

— Есть около двухсот. Ну, плюс-минус пара десятков килограммов. Но все не отдам, я водозабор планирую рвануть.

— Я могу достать около тонны.

— Сколько?

— Около тонны.

— Откуда?

— Сами делаем.

— Из чего ты делаешь?

— Ничего сложного. Я надыбал парней, они делали синтетические наркотики. Химики, бывшие милиционеры-эксперты. Пообщался, привлек. Они теперь варят взрывчатку. От производства наркотиков, производство взрывчатки отличается двумя реакциями.

— Ты, что серьезно?

— Вполне. Что наркотики амфетаминового ряда сварить, что взрывчатку — все одного порядка. Разница — в одну реакцию. Только мне трое суток надо. С полтонны я заказал, обеспечил их реактивами, сырьем, прекурсорами сейчас еще довезу, заказ увеличу, сроки урежу. Все будет.

— Взрывчатка в жидком состоянии? — да, упаси, Боже, она же нестабильная тогда, как гремучая ртуть. Рванет от малейшего толчка. Нет. Тут нормально все. В пластичном или твердом состоянии, без толковой детонации не шелохнется.

— Собаки чуют?

— Чуют. — вздохнул — Как любую взрывчатку чуют. Тол, тротил, пластид, да, и все остальные. В железе не чуют, когда все заварено толково.

— И в торфе тоже.

— В торфе?

— Проверено. Сами через штатовские блоки протаскивал мины и взрывчатку россыпью. Неоднократно. Собаки нюхают, и все. Не чуют. Торф, он же вонючий. Карболка тоже хорошо отшибает у псины нюх.

— А газоанализаторы?

— А где ты их видел? В аэропорту. На вокзале их нет.

— Шпалы пропитывают креозотом, или как там его. Штука вонючая. Редкостная гадость. Нормальный мужик как свежака понюхает, так башка потом полчаса болит, пока водки не выпьешь — противоядие. А сука… Так вообще сдохнет.

— А кобель сдохнет?

— Кобелей для поиска мин не используют. Слишком много о себе мнят, вот поэтому только сук.

— Понятно. Какой план?

— Взрывать надо на выгрузке.

— Вагон или полувагон со взрывчаткой.

— Со щебенкой, пропитанной креозотом.

— Сам-то понял что сказал? Видишь много щебенки, пропитанной креозотом. Не шпалы, а именно щебенку. Твои действия?

— Насторожился бы.

— Вот и я про то. Шпалы надо.

— Щебенки проще найти, чем шпалы…

— На станции посмотри. Может, они уже складированы.

— И еще мысль.

— Ну, и…?

— Планируется же часть людей разместить в девятиэтажном здании, что рядом с вокзалом? Чтобы железнодорожный узел взять под контроль. Такие своеобразные ворота.

— К чему клонишь?

— Обслуживающий персонал, прислугу размещают на последнем этаже?

— А, что за блажь такая?

— Спроси у придурков. Они запускают людей. В подвале заставляют переодеваться, а потом запускают в здание. Практически невозможно ничего затащить.

— Зашибись! Так что ты предлагаешь накормить тротилом? Живая бомба? Бред!

— Мысли шире.

— Шире?

— Ну, если хочешь — иными категориями.

— Ну, и…?

— Бомба уже в разобранном состоянии там.

— И не нашли ее?

— Нет.

— А подробнее?

— Газ. Здание газифицировано. Газ закачиваем в систему канализации, с последнего этажа, затем через подвал подрываем. Газ тяжелый, пойдет вниз.

— Все равно утечка будет. Запах.

— Придется залить все санузлы хлоркой. Нашим привычно, а эти… Эти не пойдут. Они слишком щепетливы к запахам.

— Было бы здорово синхронизировать два взрыва, либо разнести их по времени минимально.

Долго и тщательно прорабатывались детали операции. Опыт предыдущих операций как успешных, так и провальных научили нас, что мелочи играют зачастую очень важную роль. Как это было под Обнинском. Группа сопротивления спланировала операцию, казалось бы до мелочей. А вот фашисты придумали акцию, типа вывезти школьников на полигон пострелять и шла колонна военной техники вперемешку с автобусами. Много детей сидело на броне. Заложенные фугасы были настроены на подрыв при пересечении лазерного луча. Когда разведка доложила, какую пакость придумали оккупанты, то пришлось срочно бежать и снимать фугас. Это заметили с дозорной машины… Результат — пятнадцать человек погибло и пятеро захвачено в плен. Не выдержав пыток, они рассказали про подполье. Все кто не успел бежать были схвачены, пытали, погибли, посажены в тюрьмы. Как такового подполья в Обнинске и его окрестностей уже нет…

Оккупационный корпус признал опыт использования школьников как живого щита положительным и рекомендовал к повсеместному внедрению. Вот что значит, маленький просчет. Установи ты радиовзрыватели или проводные, и не было такого провала. Ну, увидел, что атаковать колонну не имеет смысла — дети погибнут. Отмени операцию. Подожди, как колонна пройдет, а потом спокойно снимай фугасы. А тут они были поставлены на автоматику. Вот и получается, что как бы не старались современные теоретики и стратеги ведения боевых действий свести до минимума участие в боестолкновении личного состава, зачастую оказывается, что без этого не обойтись. В противном случае это ведет к гибели невиновных.

И снова, снова, еще раз проговорились различные варианты, вплоть до того, что будут привлечены для разгрузки школьники старших классов или студенты.

Были разработаны различные страховочные варианты сворачивания операции без потерь среди нас и мирного населения.

Хотя некоторые горячие головы орали, что "лес рубят — щепки летят"! И приводили в пример опыт Благовещенска, когда при штурме города китайцами были взорваны фугасы. Да, уничтожили много китайцев. Но уничтожили половину города и треть его жителей. И что? Китайцы все равно захватили, пусть со значительными потерями, но захватили. Теперь они восстанавливают город под себя. Местное население растерзано. Пропаганда им промывает мозги, что они вынуждены так себя вести в интересах безопасности, в первую очередь, в интересах местных аборигенов. Местное подполье — это оголтелые фанатики, котором наплевать на своих земляков. И обыватели поверили, сами бегут и сдают соседей, которые, по их мнению, участвуют в сопротивлении.

Не готов я применять тактику "выжженной земли", если мои сограждане попадают под удар. Не готов… Как в далеком 1941 году отходящие войска поджигали поля, хлеб, чтобы он не достался врагу. Будучи школьником, курсантом я был твердо убежден, что так и надо делать… А сейчас… Наверное, старею, становлюсь сентиментальным, не могу я так…

Смотрю на молодежь. Они горячатся, рвутся в бой. При этом готовы положить свою голову в этом бою, и своих людей уложить штабелями. А это еще не последний бой. Не тот самый, в котором надо отдать все ради победы. Не решающий, не ключевой. Не штурм Берлина… Хотя и без вот таких многодневных побед, без многочисленных подвигов в каждом бою, не было бы и того самого — легендарного штурма Берлина. И не было бы Знамени Победы над Рейхстагом.

Опять же, меня учили, и сам многократно убеждался, что подвиг — расплата за чью-то ошибку, за чью-то оплошность… И вот сейчас пытаюсь донести до присутствующих, что нельзя оплошать, нужно продумать все до мелочей, предусмотреть все развития событий, чтобы людей сберечь. Организовать бой и управлять им таким образом, чтобы гонять противника. Не давать ему помнится. Чтобы они бежали в одну сторону, что, вроде, там безопасно, а потом там устраивать подрывы, открывать шквальный огонь. Чтобы в случае прибытия подкрепления с воздуха, десанта мы могли полноценно уничтожить и свежие силы врага.

Я посмотрел на часы. Уж сидели, склонившись над картой пять часов. Всё, хватит на сегодня. Каждый получил конкретную задачу, которую он должен исполнить до мелочей. В случае провала каждого может последовать провал всего. Разработали систему резервирования. Посмотрим…

Иногда после таких длительных совещаний, доставали спиртное и пускали по кругу, но сегодня так все устали, что даже и мысли ни у кого не было выпить.

Мы с Иваном проводили всех, открыли окна и двери настежь, настолько было прокурено, заварили чай.

Я ждал, когда чай остынет, Иван налил в блюдечко, и, вытягивая губы дул, неспешно отхлебывал. Внимательно смотрел на меня.

— Ну, что Николай Владимирович, много интересного увидел, узнал из общения?

— Что имеешь ввиду?

— Народ тебя слушает.

— Он и раньше слушался. И что?

— Не то. Раньше он прислушивался, а сейчас — подчиняется. Ты всем и каждому разжевываешь, что нужно ценить жизнь каждого бойца, и жизнь каждого обывателя. Что этот человек может оказаться отцом, матерью, ребенком каждого из присутствующих. А также по одной простой и ясной по причине, потому что он — свой. Наш. Родной. Что он из России. И больше не подлежит обсуждению.

— Это очевидно и банально. — я поморщился — Нашел о чем говорить. Прописные, азбучные истины. Все, давай, спать. Наутро работы много.

— Может, на улицу выйдем, воздухом подышим, пока комната проветрится перед сном. — Иван накинул куртку.

— Идем. — согласился я.

Вышли. Звездное небо от края до края раскинулось перед нами. Стони галактик, иных вселенных, сверкая, переливаясь неведомым светом, мигали нам.

Я закурил, глядя в эту неземную красоту.

— Иван, а когда ты последний раз смотрел в небо?

Миненко скептически глянул в небо одним глазом.

— Сейчас смотрел, и что?

— И что ты там увидел?

— Небо без облаков. Значит, ночь будет холодная, надо окно закрыть перед сном, а завтра осадков не будет, Авиации не видно, осветительных ракет, бомб, мин тоже не видно, значит, выспимся. — Иван недоумевал.

— Что видит человек перед смертью, Иван? — я пытался подвести его к мысли?

— Как что видит? Ствол видит. Либо пистолет, либо автомат.

— Нормальный человек видит перед собой потолок. Либо своей обычной квартиры, либо больничной палаты. И только солдат в бою видит небо. От края до края небо. Небо, куда улетает его душа.

— Эко тебя потянуло на лирику, Николай Владимирович… Хотя… — Иван уже другими глазами посмотрел на небо, усеянное миллионами звезд — В этом что-то есть. Сам придумал, или вычитал где-то?

— Сам. Сейчас. Не сомневаюсь, что кто-то, где-то уже написал эту мысль, но она мне сейчас в голову пришла. И еще, Иван. Прошу тебя. Если мой смертный час придет раньше твоего…

Иван перебил меня.

— Владимирович, ты, это брось. От твоей лирики у меня шерсть дыбом на спине стоит!

— Не перебивай. Послушай. Если так получится, что сгину я поперед тебя, то сделай так, чтобы, последнее, что я увижу — это было небо, а не потолок. ё- Я, конечно, постараюсь… — Иван потянул время, почесывая затылок. — Но, может статься, что мне придется делать тебе искусственное дыхание и непрямой массаж сердца, так, что, брат, ты извини меня, если что… Не пойми превратно, не целоваться я к тебе полезу, а спасения для.

Он явно издевался.

— Я серьезно.

Голос у меня был серьезный.

— Понял. — уже другой, понимающий, осознающий голос. — Сделаю. Хоть в тюрьме будешь сидеть, а помрешь на свежем воздухе.

* * *

И закипела работа, как всегда, в условиях жёсткого цейтнота. Времени не хватало. Казалось, что для детальной подготовки операции необходимо еще две недели. Но их не было. Опять же это показные учения, когда приезжает проверка из Генерального Штаба. А все при соблюдении мер конспирации. Жесточайших. Сторонний наблюдатель, агенты из правоохранительных органов и специальных служб не должны были заметить, на фоне общей суеты, в связи с подготовкой к прибытию англичан, наших спешных приготовлений.

Думаешь, я спал все это время? Час-полтора забывался в сутки неровным сном. Не хватало ни времени, ни людей, ни оружия, ни взрывчатки. Казалось, что нужно сворачивать подготовку операции, отводить людей, потому что все на грани срыва, на грани провала. Под видом рабочих-путейцев, мы, с Иваном дважды побывали на месте. Отработали смену по замене шпал. Через шпалу укладывали взрывчатку. Не знающий человек и не определит, что там что-то спрятано. Под видом уборщиков, побывали в общежитии. По докладам получалось, что все идет по плану, но пришлось по ходу внести несколько корректив. Не должен командир вот так все проверять на месте лично. Не хватит сил. Но, что поделать. Это не регулярная армия. Это — силы сопротивления. А этому нигде не учат. Иван смеется, что после Победы надо ввести в школах и ВУЗах обязательный предмет "организация отрядов сопротивления в тылу врага". Я отпарировал "Баба-Яга в тылу врага".

Также удалось в кратчайшие сроки выбить подряд на грабительских процентах, перекрыть крышу здания, господствующего над местностью. Уже завезли туда рулоны рубероида, газовые баллоны и горелки. Стали снимать куски старой кровли. В рулонах затащили оружие и боеприпасы. Даже несколько раз поднимались американцы, милицейские патрули. Хотели установить на время прибытия эшелона наблюдательные посты и снайперов разместить, но, видя тот бедлам и чад, что висел над крышей, махнули рукой. Да здравствует человеческая брезгливость и любовь к чистоте! Если бы обследование проводил спецназ, то они не побрезговали бы грязью и чадом. Еще бы радовались, что бесплатная, почти естественная дымовая завеса. Но, на нашу удачу, мало у них спецназовцев.

В нервозном ожидании томительно тянулась ночь перед операцией. Агентура докладывала, что эшелон должен прибыть на станцию ближе к вечеру. Планировали, что прибудет на рассвете, но англичане не захотели передвигаться в ночное время. Слишком много было случаев подрыва железнодорожного полотна.

Опыт "Рельсовой войны" был взят на вооружение у партизан Великой Отечественной войны. Также исподволь действовали и наши люди, объявившие, что охотно скупают в пунктах приема втормета рельсы. Даже была поднята цена на рельсы.

И в эпоху тотальной безработицы население стало активно раскручивать железнодорожные пути, также безбожно разворовывались склады с рельсами у железнодорожников, лишая их оперативно восстанавливать разобранное полотно. Часть рельсов, потом продавались железной дороге. Так, что в теневой оборот рельсов были вовлечены многие. И это оказывало парализующее влияние на движение по железной дороге.

Ну, а нам сейчас приходилось страдать от этого. Еще день томительного ожидания.

Источники наши — супер-шпионы в штабе противника и на Лубянке подтвердили факт прибытия. Получена была информация о средствах и силах англичан.

Тем временем на станцию стали прибывать части оккупационного корпуса для охраны прибывающих войск. Мы с Иваном наблюдали с крыши здания, где велись "ремонтные" работы. По-прежнему дымился плавленый битум в чанах, в костер подкидывали топливо.

Иван оторвался от наблюдения.

— Скажи, Николай Владимирович, откуда ты знал, что выгрузка будет вечером и ночью?

— Не знал я. — буркнул в ответ Миненко.

— А приказал достать осветительные мины и ракеты, так, на всякий случай? — не унимался Иван Николаевич?

— С одной стороны — именно так. С другой стороны — в осветительных минах и ракетах много фосфора — прекрасно можно использовать как средство для воспламенения при разливе топлива, также при попадании в человека, никакой бронежилет не спасет. А в основном — перестраховка. Вот и получается, что лучше перебдеть, чем не добдеть. Не было бы сейчас у нас хорошего запаса "люстр", начался бы бой, и что? Отрубили бы сами электричество или снаряд бы в подстанцию попал. И что? Топливо еще не горит, вот и лупи почем зря в белый свет — в копеечку. Не отвлекайся. Патрули и посты они выставляют как мы и планировали. Это хорошо.

И точно. Противник выставлял посты, так как нам было надо. В тех местах, которые мы не могли простреливать, в так называемых "мертвых зонах" мы устроили временное хранение песка, щебня, шпал, рельсов. Кое-где просто обрушили дорожное покрытие и залили креозотом. Кто хоть раз нюхал эту жидкость, то поймет, что нормальный человек будет держаться подальше испарений этого вещества.

Было еще несколько хитростей, вроде все обыденно, только знаю, что, например, Миненко, если бы отвечал бы за контрразведывательную сторону приема войск, не прошел бы мимо и немедленно бы все перекроил по-своему. Но, благо, что Миненко с нами, а не стороне пиндосов. Нельзя сказать. Что они тупые, как зачастую нам раньше пыталась представить пропаганда. Они просто по-другому мыслят. Порой, даже несколько наивно. Опираясь, что противник будет вести себя благородно, соблюдая правила войны, а эти правила можно нарушать только им. Ну, да, ладно, пусть их неведение продлится как можно дольше.

Разведка стала докладывать, что эшелон подошел к железнодорожной стрелке, что ведет к нам. Была возможность, что выгрузку перенесут в другое место. Там также планировалась акция, но не такая масштабная. Все замерли…

Куда? Куда они двинутся, чтобы выгрузится. Локомотив стоял перед стрелкой. Где будут выгружаться? Не дай Бог, они маневровыми растащат поезд на две-три части, и выгрузка будет в разных местах… Два места мы перекроем, но не больше. А если потащат в другие места, которые мы не проработали? Я взмолился про себя:

— Господи! Направь этот эшелон сюда! Прошу тебя, Господи, сделай так, чтобы они выгружались здесь! Умоляю, господи, сделай так, чтобы операция не сорвалась! За православие поруганное, за Землю Русскую Святую, прошу тебя, умоляю, заклинаю, умоляю!!!! Помоги! Направь врагов русских в нашу засаду, прошу, Господи! Не мы их звали сюда, не ты их направил на Русь! Пусть они погибнут, Господи!!! За веру прошу тебя. Господи, помоги!!!

Я до боли смотрел в небо надо мной. Облака молчаливо, не спеша, горделиво несли свои рыхлые объемные тела над землей. Им не было дела до того, что люди творят внизу. Они были много миллионов назад, и также будут плыть над людьми через тысячелетия. Не было знамения, знака, лишь связист радостно, молча поднял большой палец вверх. Я смотрел на него, оттер пот со лба тыльной стороной ладони.

— К нам?

— Все штатно. — он радостно кивнул головой — Весь эшелон! К нам!

— Ну, с Богом! — я поднял большой палец к небу, повторил жест связиста.

Присутствующие недоуменно посмотрели на меня, мол, командир, не свихнулся ли?

— Все по местам. И команду на места. Готовность номер один. Действовать согласно ранее разработанному плану. За самодеятельность и преступную инициативу шкуру распущу на лоскуты. Не шучу!

Связисты понимающие кивнули, и кодированные команды понеслись в эфир.

Помнится, когда у Эйнштейна спросили, как бы он кратко и понятно объяснил свою теорию относительности, тот сказал, что час, проведенный с любимой девушкой, вам покажется минутой, а минута, проведенная на раскаленной сковороде, вам покажется часом, то и нам эти пятнадцать минут ожидания показались вечностью.

До боли мы всматривались на предстоящее поле боя. Американцы также оживились, зашевелились, заняли боевые позиции. Все замерли в ожидании эшелона. Локомотив был еще скрыт домами, постройками, но уже был слышен его гудок.

Первой показалась маневровая дрезина. Или как ее там. Развозят, а потом собирают рабочих путейцев. Только она была обшита металлом, впереди толкала платформу, груженную мешками с песком, там же был установлен станковый пулемет на турели и два человека обслуги. Они бешено крутили стволом пулемета во всех направлениях. При въезде на станцию, локомотив еще раз дал гудок. Американцы расхаживали по перрону. Никакой суеты, спешки, нервозности, все штатно. Из проезжающих вагонов весело им кричали, махали англичане, американцы их также приветствовали.

Мы еще не видели хвоста поезда, но уже насчитали пятнадцать вагонов с личным составом и пятнадцать платформ с техникой. Солидно. И идет состав тяжело, не как пассажирский.

Локомотив уже скрылся, а вагоны все шли и шли. Казалось, что этой веренице, несущей смертоносную технику и людей не будет конца. Хватит ли у нас сил и средств?

Я посмотрел на часы. Время 17.05 почти на одиннадцать часов позже чем мы планировали. Но мы же и к этому повороту готовились! Мы не привязывались к конкретному времени, что операция начнется во столько-то, в готовились к ситуации. Судя по тому как эшелон втянулся ан станцию, вот-вот должно начаться!!! Ожидание!!!! Будь оно не ладно!!!! Ну!!! И!!!

И… Бахнуло! Ахнуло!!! Сначала из-под вагонов рвануло пламя, огромная сила вздыбила вагоны, платформы с техникой. Сначала увидели пламя, потом грохот. Воздушная ударная волна была такова, что здание качнуло, будто дуновением ветра выдуло окна из здания, что стояло возле платформы. Сквозняк прошел сквозь здание.

Грохот, скрежет падающих, наезжающих друг на друга платформы, вагоны, техники, был слышен везде. Крики людей. Тут же ударили из оружия американцы. Они били вокруг, прикрывая своих собратьев — англичан.

Нам заранее было известно, в каких вагонах везут боеприпасы. Они не детонировали при ударе, значит, им надо помочь. Несколько прицельных очередей из КПВТ бронебойно-зажигательными патронами. И началось веселье!!!! Вагоны с боеприпасами взрывались, весело, страшно. Сила была такова, что сметала все. Загорелись цистерны с топливом, что были в составе эшелона. Загорелась техника. Начали взрываться боекомплекты внутри бронетехники.

Люди горели заживо, мечась среди огненного ада. Им пытались помочь. Сваливая на землю, пытались сбить пламя. Но это не всегда получалось. Следовала очередная порция взрывов, и снова все окрашивалось в малиновый цвет.

Разлетающиеся осколки от боеприпасов выкашивали людей. Я не могу сказать, что мне все это доставляло удовольствие. Но это был враг. И это был бой.

Я посмотрел на часы 17.17. Двенадцать минут прошло, а казалось, что не меньше часа.

Снова очередная порция боеприпасов взрывается в огне. Оглушительный взрыв. Несколько шальных осколков со свистом, шипением пролетает над нашими головами. А это мы не предусмотрели!

Тем временем на перроне взрываются фугасы с соляркой и напалмом, добавляя к огненному безумию сою толику. Затем взрываются штабели шпал, начиненные шариками из подшипников и заостренными с обеих сторон стержнями. Снова солдаты падают. Они уже не знают, откуда ждать нападения и следующей порции взрывов.

Люди мечутся между горящим и взрывающимся перроном и горящим и взрывающимся эшелоном.

Выжившие в аду англичане и американцы оттягиваются подальше от горящего железа — бегут в сторону железнодорожных путей. Там стоят грузовые вагоны, платформы и… цистерны!!! Но не пустые, как это было проведено по документам.

И снова дрогнула земля, раскалываясь по кривой трещине, заваливаясь, на бок из первой цистерны хлынуло горящее топливо. Сначала рекой, а потом морем, затапливая все окрестности горящей жидкостью, толстым слоем, оно поджигало все вокруг.

Оставшиеся в этом аду рванули вдоль путей, но на пути у них также раскололась от взрыва еще одна цистерна…

Море огня из цистерн устремилось к платформе, затапливая остатки эшелона. То, что еще уцелело от эшелона, было охвачено огненным морем. Из-за дыма, чада, пыли уже не стало видно, что же там происходит. Жар был такой, что казалось, что и мы его ощущаем.

Я видел как оставшиеся каким-то чудом до полусотни человек, поливая все вокруг огнем из стрелкового оружия, перетаскивая раненных, несутся в сторону общежития. Их подбадривали криками товарищи в здании, поливая через их головы невидимого противника. Мы после очередей из КПВТ, не сделали ни единого выстрела.

После того как последний забежал в здание общаги, из подвала вырвалось желтое облако пламени и пыли, и дом медленно стал оседать внутрь, панели ломались, обрушивая все здание, вздымая вверх огромные облака пыли и мелких камней.

Это был газ, взорванный в подвале и по всей системе канализации. Я посмотрел на часы. Пора! И точно в назначенное время сработал фугасный заряд, обломки здания как бы приподнялись и осели внутрь, уничтожая выживших. Контрольный подрыв. Он же запасной, если бы не сработал вариант с газом. Люди сутками рыли из канализационного коллектора подземный ход, чтобы заложить мощный фугас.

Успели. Пригодилось…

— Время. 17.40. Тридцать пять минут. — Иван улыбался ошалелой улыбкой.

— Непорядок. Помощь должна была прибыть оккупантам минут десять назад. — я был готов взорваться от того адреналина, что кипел в о мне.

— Бардак! Николай Владимирович, в следующий раз согласуй время прибытия неприятеля на помощь своим сподвижникам! А то как-то нехорошо перед личным составом получается. Мы, значит, планируем, ночами не спим, люди волнуются, переживают, а противник не хочет выручать своих. Как-то не красиво. Не находишь? — на Ивана от волнения напала болтливость. Нормальная реакция организма на ненормальные условия.

Связист:

— В нашу сторону движется колонна из пятнадцати легкобронированных автомобилей. Примерно около роты живой силы противника.

— Вертолеты взлетают. — второй связист.

— Хреново!!!! — крикнул я — команду всем — быть в готовности!!!!

Бросил взгляд на горящий эшелон, горящие станционные постройки, железнодорожные пути, охваченные огнем. Не все сгорело, как я планировал. Но этого хватило, чтобы уничтожить тяжелый батальон англичан. С живой силой и техникой. Дыма мало. Очень мало…

И тут же, как по команде в двадцати местах одновременно заработали дымовые генераторы штатного дыма, что состоял на вооружении еще в Советской армии, а потом и в Российской. Черный, жирный, он спиралями поднимался вверх и тут же опускался вниз, окутывая непроглядной завесой прилегающие улицы.

Слышны были звуки моторов. Колонна приближалась. Было видно, как они со всего размаху вклиниваются в черный туман. Я сжал кулаки. Лишь бы все получилось!!! Господи, помоги, чтобы все срослось!!! Колонне добираться еще минут десять. Это максимум!!!

Замыкающей машины в колонне уже не видно, все они укрыты дымом. А вот и "вертушки". Как они любят говорить в своем кино: "Кавалерия прибыла!" И тут же наши люди из зданий лазерными целее указателями показывают в толщу дыма.

Я перестал дышать…

Ну?!!! Клюнут?!

Три вертолета сделали круг и зашли на боевой разворот и при пикировании " с горки" дали по залпу из ракетных установок в дым. В свою же колонну!!!! Давай, милый, давай, родные!!! Мочи козлов!!! Так их пидаров!!!! Словно услышав мой рвущийся крик, вертолетчики заходят на второй заход, снова залп из ракетных установок, потом еще заход и из толщи дыма вверх тянутся трассирующие струи очередей. Они не видят их, стреляют по звуку. И вертолетчики отвечают достойно. Залп и сверху, вдоль улицы, вдоль колонны очереди из крупнокалиберных пулеметов и автоматических пушек.

Так их!!! Потом они пошли на очередной заход, но свернули с полпути, и улетели. Видимо командование связалось с базой и те отозвали "помощников".

Дыму еще больше добавилось, заработали новые генераторы. В дыму шла перестрелка. Американцы бились с дымом. Наши в бою не принимали участия.

— Ну, что, товарищи офицеры, пора и честь знать! — я встал, отряхивая пыль и грязь с колен.

— А, может, добьем, а? — кто-то из присутствующих спросил у меня из-за спины.

— Мальчишество до добра не доводит. Тем более, что сейчас они должны дойти до коллектора, из которого рыли подземный ход в общагу, тогда и добивать-то некого будет. Уходим. — голос не терпящий возражений — Сейчас авиация прилетит и их добьет. А если мы останемся, то и нас с ними положат рядком. Все, уходим!!!

Связисты продублировали условную команду.

Когда спускались по лестнице, пол под ногами в очередной раз дрогнул. Все схватились за перила, стены. Балки, стены захрустели. Не хватало еще, что и это здание сложится! Сработал фугас, установленный в основном канализационном коллекторе. Еще несколько душ противника отправилось к праотцам. Туда им и дорога! Хорошо!!!!

А теперь — уходить. Чем быстрее — тем лучше.

Слышны были сирены пожарных, скорых, милиции. Пожарные машины и кареты скорой помощи не торопились на выручку оккупантов, пока не получили отмашку от нас. Нам не хотелось, чтобы они попали под обстрел или чтобы ими прикрывались как заложниками.

Люди все понимали. Когда мы вышли из здания, то на улице была полная паника, кто бежал в дым, в надежде помочь или же поживиться, у каждого своя задача и цель в этой жизни. Из дыма кто-то бежал, волоча ворованный компьютер или телевизор. Кто-то просто в панике бежал от места боя. В дыму были слышны тявканье американских винтовок.

Глава 13

Одеты мы были как строители. Оранжевые грязные, промасленные жилеты, поверх такой же промасленной, грязной одежды, грязные, обросшие кусками грязи и гудрона кирзовые сапоги. В толпе легко смешались и вышли на точку сбора. Ожидавшие нас сообщили, что группы успешно вышли из зоны боестолкновения. Остались лишь наблюдатели, да те, кто прибыл с бригадами скорой помощи и пожарных.

Ну, сейчас и только сейчас нужно вырываться за город. Но не вызывая подозрения. Через час перекроют город и начнут прочесывать. А нам здесь оставаться не с руки.

Машина УАЗик — буханка, набитая работягами, катила в правом ряду подальше от места происшествия.

— Внимание! Пост ГАИ, там тормозят всех подряд.

И точно. Останавливают.

— Старший лейтенант Голиков! — представился милиционер — Ваши документы.

Водитель выпрыгнул из машины, достал документы, дверь оставил открытой, двигатель не заглушил.

Мы тем временем, достали початую бутылку водки. Развернули заранее приготовленный очищенный чеснок, почищенный и порезанный лук, варенную картошку, все это положили на рундук, накрытый старой, промасленной газетой.

Шаги. Подходят с нашей стороны, рывком открывается дверь.

— Кого везете?

— Смена. Только закончили работа, а тут такое началось!!! Вот мы и деру оттуда.

Голова старшего лейтенанта заглядывает внутрь.

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант! — чумазое лицо светится простодушием деревенского парня.

— Пьете. Употребляете спиртные напитки в машине во время движения! Не положено! — голос старлея по-уставному суров.

— Дык, мы же это… — Иван растерян, обескуражен — Мы это, как его… — он щелкает пальцами вспоминая слово — О! Стресс снимаем! Только закончили. А тут как началось!!!! Как что-то рвануло за два квартала. А потом еще шарахнуло! Огонь до неба! Потом дым, а потом вертолеты поналетели и давай стрелять!!!! Вот мы и чуть померли от страха. Обосраться-то все обосрались. Но живые! Вот, значится-то, и это… — Иван выразительно щелкнул пальцем по бутылке. — А, может. Вы и с нами отпразднуете, товарищ старший лейтенант, что выжили в этом аду, а?

— Страшно было? — голос старлея любопытен.

— Не то слово. Трындец полный! Сначала как звизданет оттуда! А огонь! Выше дома! А потом снова… И стрельба! Давайте с нами, товарищ старший лейтенант!

Старлей послушал, покачал головой, отдал документы водителю.

— Счастливого пути! Аккуратнее, не ездите быстро, сейчас посты через каждый километр будем ставить. Да, и завтра, вас, видимо, в город на работу не пустят. Так, что сидите в своей деревне и не дергайтесь!

— Эх, плохо! Бригадир нам ничего не заплатит! — лицо Ивана выражало такую вселенскую скорбь, что я на секунду поверил, что нам действительно бригадир не заплатит ничего.

— Радуйтесь, что живы, остались и быстро уехали, сейчас в городе такое!!!! Облава! Всех мужиков хватают. Без разбора. И нам команда всех подозрительных брать. Вы, из какой деревни?

— Из Ивановки.

— О, а я из Акуловки. Это рядом будет!

— Не-а, товарищ старший лейтенант что-то вы путаете! До Акуловки еще верст сто от нас. А рядом с вами Ивантеевка! — Иван глазом не моргнул, выпалил разом, не задумываясь.

— Точно. Ивантеевка! Спутал я. Ну, езжайте. — он еще раз цепким взглядом окинул нас, салон машины, особо зацепился за пол, надеясь увидеть там подобие оружия.

Водитель быстро забрался на свое место. Тронулись. Старлей отойдя от нашей машины, уже вовсю махал жезлом следующей машине.

— Фу. Пронесло! — Иван оттер пот со лба.

И молча выпил ту водку, что у него была в обитой эмалированной кружке. Взял картофелину и закусил ею. Потом быстро разлил водку в такие же кружки по числу присутствующих.

— За Победу!

— За пронос?

— За какой "пронос"?

— За то, что пронесло! Вот за какой пронос!

Мы чокнулись. Выпили. И также молча закусили. Закусили — это мягко сказано, мы жрали, метали все, что было расставлено на газете. Нервы давали о себе знать. Было еще что выпить и съесть, так непременно бы выпили и съели. Комок сплетенный внутри из страха и нервов постепенно начал рассасываться.

Я с интересом наблюдал в окно за пробегающим пейзажем. Вроде ничего особенного. Ну, поля, лесочки, ручьи. Но после того как ты вышел из боя, не просто из боя, а с победой, не потеряв ни одного человека, ни раненным, ни убитым, то все воспринимается более ярко, красочно, отчётливо. Видишь малейшие детали, которые ты видел в детстве, но не замечал, став взрослым. И удивляешься тому, как красивы лесные голуби, клюющие камушки на дорожном полотне.

И как, в сущности, мало для полноценной жизни. Семья любимая, работа, дом, Родина. А, может, все это и есть моя Родина? От края до края, безбрежная. Но это все мое! Русское! И Родина — Россия!

Не каждому дано вот так увидеть Россию, Землю. Все как у Льва Николаевича Толстого в "Войне и мире". У князя Болконского не все было гладко в жизни. И на войну он пошел почти от скуки. И воевал тоже не очень-то. А вот когда он со знаменем в руках упал на землю, сраженный пулей, он увидел огромное небо Аустерлица. Огромное, всепоглощающее. От края до края. Он прожил жизнь и не видел неба. Этой красоты, сотворенной Богом. И тогда князь понял для чего вообще жил всю жизнь. Оказывается надо смотреть и понимать небо и красоту вокруг. А то вся жизнь у нас — бег с препятствиями на месте.

И смотреть надо на небо. И умирать под небом, а не в душной комнате.

И я точно также жил до войны. Служба занимала девяносто девять процентов времени, жизни. Семью-то видел крайне редко. Сын вырос как-то незаметно и без меня. Ухожу на службу — он спит, прихожу со службы, он уже спит. Жена тоже как со мной намаялась.

А вот с началом войны понял, какие истинные ценности. И небо русское я вижу и понимаю. И леса-перелески русские вижу и понимаю. И неустроенный, по западным образцам жизнь, русскую жизнь, пусть корявую, порой неумытую, но жизнь — понимаю, м чувствую сердцем, что она моя. От крови и плоти — моя! И стоит за нее воевать, и жизнь сложить к ее ногам. Оно того стоит.

Не то, что мне говорили много раз, что если бы проиграли бы Великую Отечественную войну, то ездили сейчас на "Мерседесах"… Пеплом бы, прахом бы русские стали для удобрения полей немецкого Рейха.

Отодвинулось стекло до упора между пассажирским отсеком и водителем.

— Слушайте! — радио погромче.

— Экстренный выпуск новостей. Сегодня, примерно в семнадцать тридцать террористическими группировками, по разной оценкам, до тысячи человек был атакован и уничтожен эшелон с войсками ООН из Великобритании. В нем находился экспедиционный корпус, прибывший на помощь американским коллегам. При прибытии на разгрузку поезд был подорван в нескольких местах, затем были взорваны несколько цистерн с топливом. Оставшиеся в живых, уничтожены огнем из автоматического оружия. Те, кому удалось вырваться из этого огненного плена и укрыться в общежитии, подготовленном к проживанию экспедиционного корпуса, были погребены под рухнувшим зданием. Обрушение произошло в результате взрыва бытового газа. Видимо, при подрыве эшелона, произошел порыв газопровода, что не заметили спасенные и охрана общежития. Прибывшая на место происшествия колонна американских войск была расстреляна американскими вертолетчиками. Обстоятельства гибели уточняются. Подробности — в следующих выпусках новостей. Редакция нашей радиокомпании скорбит вместе со всем цивилизованным миром с родственниками погибших.

Спустя несколько секунд пошел обзор — реакция на бой. Самое главное. Что парламент Англии в ультимативной форме потребовал от премьер-министра немедленно отозвать экспедиционный корпус из России. Из этой варварской страны, которая никогда не славилась джентльменскими способами ведения войны. Никогда еще, со времен Второй мировой войны Англия не несла таких потерь, тем более от партизан, а не регулярных войск. Премьер-министр собрал экстренное совещание кабинета министров с участием руководителей МИ- 5 и МИ-6.

Потом пошла торжественная траурная музыка, с небольшими перерывами. Объявляли, что весь мир скорбит. В Англии трехдневный траур, в США — однодневный, в Европе — однодневный. С гневным осуждением выступили все известные министры иностранных дел. Зачитали обращение Российского правительства со словам скорби о погибших оккупантах.

Мы с упоением слушали эту траурную музыку! И аплодисментами встречали выражение соболезнований.

Нервы, нервы расшалились. Многодневные ночные бдения. Колоссальное напряжение дало знать о себе. Что такое полбутылки водки на пятерых здоровых, закаленных в пьянках мужиков? Ничего. А вот… Наверное, что налей нам хоть воды колодезной и мы так же бы радовались победе.

Мы выиграли сражение! Мы не потеряли ни одного человека! Никто не попал в плен!!!! Ай, да, молодцы мы все вместе!

И всех нас распирало от радости. Мы сумели! Сделали! Вот, что значит, проработать операцию, плюс, немного везения! Если бы англичане прикатили ночью, то пришлось бы демаскировать себя минометными "люстрами". А так… Мало кто из выживших понял что же это было.

А американцы стали заложниками своей техники и стратегии дальнего боя. Когда "вертушки" заходили, то их заводили на запасных радиочастотах. Основные за тридцать секунд до этого мы забили.

И лазерные целеуказатели — чисто американское изобретение. Получите за этой по полной. Пока колонна под обстрелом и командиры сумели разобраться что к чему, они были уже уничтожены.

Знаю, что операцию снимали на видео с трех позиций, с целью последующего изучения. Но не для того, чтобы выкладывать в интренет, как это любили делать чеченские боевики, арабы, мол, вот как мы отрабатываем ваши деньги. Мы ни чьих денег не отрабатывали. Одна цель — освободить нашу землю от интервентов.

Сумела же Красная Армия на заре Советской власти уничтожить интервентов всех мастей и рангов. Сейчас, оборачиваюсь на историю тех дней и плохо понимаю, как же им это удалось! И нам удастся! Только не оглядываться, а что же там все эти правозащитники, Америки-Европы скажут! Наплевать, что скажут! Наплевать и растереть! К черту их всех! Только вперед! Им здесь не жить! А мне и моему сыну жить! Да, и если сейчас Родину просохатим, как Советский Союз в 1991 г., то на фига тогда жить-то? Если народ такой, что не может постоять за свою Родину, то стоит ли жить, существовать такому народу вообще?

С другой стороны, вон, Израиль, сколько сотен лет не было у евреев родины, а вот, отстроили за шестьдесят с небольшим лет какое государство. Арабы и за тысячелетие не смогли и половины этого сделать! И весь Ближний Восток держат за яйца! Браво! Уважают только того, кого бояться! Если нас будут бояться, значит, будут, уважать! Надеюсь, что эта наша вылазка будет не последней и крайней! Другие группы сопротивления также смогут подняться и ударить по противнику больно. Как стилет проникает в щель между лат рыцаря и убивает его, точно также и мы. Точечно, точно, смертельно! Одна операция и нет батальона элиты войск. Ну, и роты пиндосов!

Сумел же Александр Невский загнать крестоносцев на лёд Чудского озера. А на тот момент они были самыми высокоорганизованными военными. И побеждали почти всегда и везде. И именно крестоносцы разрушили Византию — тогдашний оплот православия. И бил их Невский не числом, а умением, смекалкой и сновкой и земля Русская помогала ему. И нам она поможет. Современных псов-рыцарей, несущих нам "цивилизацию" разгромим. Всех порвем, и всё наше будет!

Я затянулся и выбросил окурок в окно.

Конечно, мы не собирались ехать в деревню Ивановка. Ни к чему нам это. Есть и иные малые населенные пункты. Вот свернули на проселочную дорогу.

Я крутил головой, когда углубились в лес.

— Куда едем? — спросил у Ивана.

За Ивана ответил его товарищ, тоже из особистов:

— Еще около часа и на месте. Небольшой леспромхоз. Когда-то был большой. Но с той поры много воды утекло. Сейчас дворов 10 живут. В основном люди престарелого возраста. Крепкие, как дубы столетние. Не любопытны. С властями не сотрудничают. Ни с какими. Ни, с прошлой властью, ни, с нынешней. Так староверы обычно поступают. А эти… По убеждению. Пришел человек. Ведет себя спокойно, не лезет к людям в душу и в дом — живи. А байку бают, что начнешь хамить или порядки свои наводить, то и сгинешь. Выруба здесь знатные в свое время были, а сейчас все молодым ельником поросло и тропки никто не знает кроме местных, да, и болото рядом огромное, дюже топкое.

— Прямо как в "Собаке Баскервилей"? Она-то здесь водится?

— Здесь свои собаки и "тараканы" в голове тоже свои. Особенные. Живете тихо, все тихо. Власти часто сюда наведывались, как побег, или еще что. Но эти просто морду воротят и не разговаривают.

— Староверы?

— Да, нет. Точно. Проверено. Иные они. Живут свои коммуной дедки-бабки. Не жалуются, ничего не просят. Но и никого не пускают.

— Может, секта какая?

— Не знаю. Пускают пожить — и на этом спасибо.

— Электричества не чураются?

— У них все есть и электричество и спутниковое телевидение. И курят и выпить могут. Но… Странные немного.

— Ну, да, Бог с ними. Вон сколько кого мы считали нормальными, у врага служат. А эти — анархисты, пусть и странные, лишь не выдали.

— Не выдадут. — заверил Иван — Я по прежней службе бывал тут не раз. Хоть на куски рви — молчат как Тюленев из "Молодой гвардии". Сказали, что у них своя миссия на Земле, и с властью они не общаются. Но деньги у них есть. Это факт. Откуда — не знаю. Но есть. Приедешь — увидишь.

— И еще. Не заговаривайте с ними первыми. Если они пожелают — то обратятся первыми. В противном случае, получите море презрения. А это очень неприятно.

— Американцы-то были здесь?

— Как подрыв на трассе был. Студенты гранату на растяжке привязали, то здесь были и милиция и военная полиция американцев. Все вывернули наизнанку. Ничего не нашли, что-то украли. Книгу какую-то. Вот те и вообще обозлились на власть нынешнею, да, пришлую.

— Точно секта. — Иван вклинился. — да, и Бог с ними, с сектой. Они к нам не лезут, а мы к ним.

— Говаривают, что тут еще при прежней власти таджики пытались "яму" — хранилище наркотиков устроить. Место глухое и недалеко от города. Только исчезли таджики с их героином. Заехали, и не стало их…

— Разборки-то были?

— Были. И на крутых джипах приезжали и "крыша" их милицейская приезжала, только как приехали, так и уехали. Опять же по слухам, кого-то убили они из местных. Для острастки. Заночевали, да, только не вышли из леса. Одного нашли спустя неделю. Он до ветра ночью отошел, так и спасся.

— И как?

— Часовых зарубили. Дома подперли и запалили. Джипы исчезли.

— Веселые старички. — я покачал головой.

— Убрали нечисть.

— Книгу-то нашли?

— Не знаю. Но злые они на власть нынешнею.

— Жить-то где будем?

— Они нам постой отдали контору бывшего леспромхоза. Места много. Остальные разместятся в брошенных домах. Просто так не подойдешь. Дорога, которую видно, одна. По краям либо болото, либо ельник, такой густой, что руку не просунешь. Только с воздуха. Но есть у них свои тропки потаенные. И не видно их, а они есть. И по болоту тоже есть проходы. Пришлый просто так не пройдет и не выйдет. Машины загоним в сараи. Отсидимся, пока накал поисков спадет. А там — посмотрим.

Дорога была приспособлена для лесовозов. Кто видел, или ездил хоть раз — поймет что это такое.

Глинистая почва, разбитая многотонными машинами с полуприцепами. Машина едет в одну сторону, а тяжелый полуприцеп стягивает ее в другую сторону. Тут даже не колея, а все изрезано вдоль и поперек бороздами и канавами. Когда солнце высушило, то глина стала подобно камню. И по этой дороге нечасто ездили. Об этом свидетельствовали небольшие деревца, вырывавшиеся то тут, то там из почти скального грунта. А ехать по темноте, пусть и на УАЗике — занятие малоприятное.

Вот и замаячил свет. Водитель уверенно вырулил на центральную улицу. Дорога поросла мелкой травой — спорыш. Для почек хороша, да, и когда созреет, воробьишки любят семена поклевать.

На окраине поселка были видны дома. Они хорошо освещались. Были сложены из больших бревен. Дома были двухэтажные. Все. Как будто выстроены одним архитектором. Они выгодно отличались от всего остального пейзажа. Они возвышались над покосившимися обычными пятистенками и сараями. Как гиганты, которые пришли сюда надолго и всерьез.

Подъехали к бывшей конторе. Одноэтажное, но большое, широкое здание. Никто не вышел к нам.

Дверь просто подперта палкой. Зашли, свет включили. Все прибрано, чисто, стол накрыт скатертью белой. На столе стоят чугунки с едой, укутанные старыми, застиранными, чистыми фланелевыми тряпицами, чтобы не остывало. Красота! Посередине стоит огромная бутыль, такие раньше называли "четвертью", с самогоном, вместо пробки — старый кукурузный початок.

В правом углу — образа с зажженной лампадой, по стенам фотографии Ленина, Горбачева, плакаты времен Советской эпохи: "Перечисляй деньги в Фонд мира, ради мира на земле", "Ночь работе не помеха" и др.

Сняли каски, кепки, перекрестились на образа.

Вышли. Помыли руки. Сели ужинать. Только начали, зашел часовой.

— Местные тут шпиона три дня назад поймали, скрутили, допросили и нам привели. Заводить?

— Заводи. — я махнул рукой.

Завели мужика в дождевике. Обычный плащ с капюшоном почти до пят, грязно зеленого цвета. Так одеваются когда в лес, да, на рыбалку ходят. Кепочка невзрачная на голове. Широкие штаны заправлены в резиновые сапоги. Лицо, пожалуй, не для этих мест. Хоть и видна трехдневная щетина, но все равно, не местное. Лицо, которое постоянно находится в помещении. За этим лицом ухаживают, его лелеют. Кожа тонкая, белая. Глазки бегающие, периодически выправляет спину, и по привычке бросает взгляд как бы свысока. Да, и на белых, пусть и сейчас испачканных слегка грязью ручках, перстень сверкает при тусклом свете. Перстень-печатка, много там блестящих камушков, по центру из черного камня буква "К" с завитушками видна. Да, и ногти на руках у барышни — ухожены. Как там про таких мужиков говорят, которые за своей внешностью с маниакальным упорством следят — метросексуал.

Мужик нервно смотрел на нас, не знал, куда спрятать руки, крутил перстень на пальце. То внутрь камнем спрячет, то наоборот покажет нам, будто хвастаясь или отвлекая внимание от своего растерянного, ищущего взгляда.

Странный мужик, он явно не гармонировал с обстановкой, с нами, и двумя кряжистыми стариками, которые стояли в тени за его спиной.

Первым нарушил молчание Иван:

— Ты кто, дядя?

Молчит, только снова подобоченясь принял начальствующую позу, трясущиеся губы вытянулись в стальную нитку, весь вид говорил, что он не терпит возражений, и привык, чтобы с ним обращались соответственно его социальному статусу. И дрожь куда-то пропала.

— Я — заместитель областного прокурора Киреев!

Вид, такой как будто мы должны были знать его должность и фамилию. Ну, не знал я ее. Военную прокуратуру знал. Они кровушки у меня немало выпили, когда требовали, чтобы я подчинялся американцам, потому что это по закону.

Мы все переглянулись. Никому фамилия доставленного ничего не говорила. Хоть Иванов, хоть Киреев, какая хрен разница.

— И что? — мы откровенно недоумевали, отчего такая спесь у мужика.

— Вот его вещички. — один стариков шагнул в перед и вывалил из вещмешка на стол вещи прокурорского.

Брякнул о стол пистолет ПМ с гравировкой, какие-то бумаги. Бинокль, радиостанция, красное служебное удостоверение, ключи, нож-тесак устрашающего размера. Что с ним делать в наших лесах? До мачете не дотягивает, но и на боевой нож тоже. Слишком велик. Так, у прохожих в подворотне кошельки отнимать только что.

— Что тут делал-то? — Иван просмотрел служебные "корочки".

— Рыбачил!

— Вас ждал. — старик, который положил на стол барахло прокурорского, оглаживал свою бороду лопатой, и похлопал по плечу пленного.

Тот дернулся.

— Я требую, чтобы от меня убрали это животное! — в глазах его светился ужас — Мое задержание противозаконно! Вы все за это ответите по закону! — голос по началу властный вознесся до фальцета.

— Митрич, ты, что с ним сделал? Морда целая, а тебя шарахается как гимназистка роты солдат? — Иван потешался.

— Ничего. — старик плечами пожал. — На две минуты в муравейную куча голым задом посадили. Он все и выложил. Что хотел выследить здесь базу партизан. Сам все просчитал, никому не говорил, хочет звание генеральское получить. Все сам.

— Как думаешь, не врет, а?

— Да, нет, он после муравьев с крысами пятнадцать минут просидел. Связанный, обмазанный копченным салом, те его немного попробовали, да, мы съесть не дали. — Митрич говорил громко, добродушно, раскатисто. — Крысы даже толком попробовать не успели! Так… Полизали немного.

После этих слов зама прокурора области передернуло от воспоминаний.

— Вам это с рук так не сойдет! У меня есть связи в Москве! Я — прокурорский работник в третьем поколении! Это противозаконно! Вы все понесете заслуженное наказание! Это нарушение моих конституционных прав!

— Слушай ты — законник! — один из особистов встал и начал выходить из-за стола, направляясь к задержанному — Твой дед, значит, отправлял таких как моя бабушка на каторгу за пять колосков, которая несла домой, чтобы детей накормить! Дети с голоду умирали!!! И получила за это три года лагерей! А пока она там сидела, все дети, кроме, старшего умерли с голоду! Или как при Советской власти, по доносу схватили моего дядю, за то, что он читал Солженицына! Человек просто читал книгу. И ему дали пять лет лагерей. Он не воровал, не убивал, а читал книгу! Он никого не агитировал, он просто хотел знать для себя. А на зоне подхватил туберкулез, и так и не вышел. И похоронен под пирамидкой. На ней нет ни имени, а просто его лагерный номер. И сейчас, когда ты сам защищает фашистов, которые убивают нас! В Чечне когда война была, группа разведчиков выполнила приказ, а их под суд. Те, кто воевал против России сейчас и тогда у власти, а кто выполнял приказы — биты, на зоне, или в розыске!!! Сука! — было видно, что особист взбешен.

— Не я пишу законы, я всего лишь надзираю за их исполнением!

— Тьфу, ты, блядь, этакая! — Иван сплюнул под стол — Прости, Господи, за язык мой поганый! — Иван перекрестился на образа. — Не смог удержаться! Слышь, ты, дядя, мечтающий стать генералом! Ты даже здесь, сейчас, возможно на краю могилы, а все равно говоришь своим канцелярским языком! По человечески-то еще помнишь, как говорить? Или все? Ку-ку в голове замкнуло, и только служба в глазах, как план выполнить по посадке на зону? Я тебе так скажу, что отец меня учил жить по совести. А не по закону. Люди, стоящие у власти придумывают законы, чтобы у власти той и остаться и жрать послаще и грабить всех побольше. Вон, дранная приватизация весь народ ободрала, обокрала, и где твоя прокуратура была? Язык в зад засунула. Законы — от лукавого. Совесть — от Бога! А совесть — часть души, она-то от Бога у нас. По какой совести можно запретить не кормить детей? Или запретить человеку читать книги? Или сейчас, по какой совести можно запретить, чтобы человек свою землю от врага защищал, а?

— Я всего защищал закон! — голос уже испуган.

Я взял конфискованный прокурорский ПМ. Если кому из знакомых вручали наградное оружие, то гравировку делали поверх затвора. Здесь же была желтая пластинка искусно врезана в пластмассовую накладку, что на рукоятке. Даже не чувствовалось при обхвате. Надпись гласила: "Награждается за высокие достижения в деле борьбы с преступностью Киреев К.К." и дата. Свежая дата. Полугодовой давности.

— За что наградили? Причем во время оккупации.

— Я раскрыл организованное преступное сообщество, террористическую группу.

— Это кого? — Иван наморщил лоб, потер переносицу, пытаясь вспомнить, — Не помню.

— "Молодую Гвардию". — прокурорский снова пытается смотреть на нас свысока.

Я грохнул кулаком по столу.

— Группу школьников, которые бросили пару бутылок с бензином и расклеивали листовки по городу, чтобы народ поднимался с оружием? Это что ли? Детей потом расстреляли американцы.

— При по пытке к бегству, их попытались отбить сообщники! — прокурорский снова пытается спорить.

— Ну, да, пятеро пятнадцатилетних пацанов напали на вооруженный конвой в количестве двух взводов американской пехоты. Геройство.

— А ты, значит, сам раскрутил это дело?

— Мне сын рассказал. Ну, а потом я уже сам и распутал…

— Совесть-то не мучает, а?

Молчит.

Снова крутит перстень на пальце.

— Да, оставь ты это перстень в покое! Не крути его!

— Мы тебе сейчас яйца открутим! Раздражает твое мельтешение.

— Перстень-то, похоже, старинный. Откуда он у тебя?

— Дед подавлял и расследовал мятеж генерала Корнилова, вот и нашли этот перстень, специально для Корнилова был изготовлен, но вручить не успели. Мой дед и оставил его себе на память, благо, что и буква "К" есть на нем. Хотите — заберите его, только отпустите! Здесь бриллиантов много! — он начал судорожно срывать перстень с пальца, тот не слазил.

— Оставь пока себе! — Иван махнул рукой великодушно. — Потом с трупа, штык-ножом палец отпилим.

Заметив испуганный взгляд прокурорского, добавил.

— Шучу я… Пока… хотя это мысль! Давай, колись! А то я ведь не любитель-натуралист как местные гуманисты. У меня разговор короткий. Пломба в затылок. И привет родителям из болота передашь. Тут торфяники. А торф — прекрасный бальзамирующий материал. Найдут тебя археологи лет через триста. Будешь такой как сейчас, только как огурчик, весь зеленый и в пупырышках, а перстень твой корниловский передадут в музей. Как образчик сучьего прокурорского произвола. И самого положат в стеклянный ящик, и будут ходить смотреть как на Ленина. Думай, дядя, думай! У нас времени, ой, как мало! — Иван вытащил американский армейский "Кольт", передернул затвор и положил на стол, по направлению к пленному. — Колись! Здесь нет ни прокурорских, ни судейских, ни адвокатов, ни общественных защитников! Только мы, кто с врагом борется, и ты, что на стороне врага.

Киреев, смотрел по сторонам судорожно, зацепился на мне взглядом.

— Николай Владимирович, ну, вы — то остановите это… — не смог он подобрать слова.

— А, что остановить? — мне было противно смотреть — Сам же сказал, что пришел по наши души и души наших товарищей, небось, хотел "Героя России" получить и пост в Генеральной прокуратуре, а сейчас — в кусты? Сначала школьников раскрутил. Может, сам и подговорил их пару бутылок- "зажигалок" бросить, а затем быстро и поймал. Мол, вот, подполье, террористы! Никто не мог поймать, а, я смог! Получил звание, должность, пистолетик. Вошел во вкус. Стал мечтать о генеральских погонах, думаешь, а почему бы мне и большую дичь не свалить? С тобой пообщаются, советую, самому рассказать, где утечка произошла. И не орать мне: " Помогите, помогите?" Не помогу я тебе. Если бы не поймали тебя, так и вызвал бы станции подмогу и уничтожили бы нас, а сам бы ходил в лампасах при генеральских погонах по мягким коврам в московских кабинетах? Потом бы перед студентами выступал, рассказывая, как прокурорский работник может заменить все спецслужбы НАТО и России? Орёл ты! Самому-то не противно врагу служить?

— Я… — губёшки дергаются, вот-вот расплачется — Я не хотел! Я не подумал! — в голос, как баба на похоронах завыл он.

Упал на колени, закрыл лицо руками, плакал, выл, пытался на коленях, протягивая руки ко мне, к нас ко всем, двигаться вперед. Часовой придержал его за плечо.

Я махнул рукой.

— Отведите его куда-нибудь до утра, а там посмотрим. Разберемся.

Тот снова завыл, пытался ухватится за что-то, лишь бы остаться, причитал сквозь слезы:

— Николай Владимирович! Миленький! Не губите! Христом Богом, прошу! Пощадите! Не подумал я! Просто генералом хотел стать! Поо-о-о-ощадите!

Мерзкая, давящая картина.

Часовой вскользь ударил прикладом автомата по голове, тот моментально отрубился. Втроем его выволокли из комнаты.

Мы пригласили дедов за стол. Они отказались, хотели выйти, я попросил их:

— Прошу вас останьтесь. Расскажите, что узнали от него. И, извините, не знаю, как вас зовут. Давайте познакомимся. Я…

Они перебили меня.

— Да, знаем мы кто вы. Окрест кажиная собака знает ваш портрет. Митричем все меня зовут. А по паспорту — Ерохин Алексей Дмитриевич. Зовите как все зовут, так привычнее. Типа старосты я здесь. Народ избрал старшим, вот и командую, пока не скинули с трона власти. — он усмехнулся.

— А я брат евонный младший. Ерохин Богдан Дмитриевич. Все зовут Митричем младшим. Или просто младшим.

— Вы как этого кадра поймали, деды?

— Да, к нам редко захаживает без приглашения. Тем боле такой вот городской. Он шел, весь лес всполошил. Пошли ему навстречу. Он на холме улегся, в бинокля зенки впялил, смотрит, где партизаны. И все прячется. Палаточку в низинке разбил, консерву из баночки кушает, коньячок из фляжки посасывает. Спать ложился с наступлением темноты. Спал часов до десяти. Так мы двое суток за ним смотрели, а потом надоело, ночью скрутили и к себе притащили. Ну, а дальше сами уже знаете.

— Пугал?

— Ой, стращал. Как кляп изо рта вынем, так он такими погаными словами на нас ругался! Так пугал, что ад загробным покажется просто медом. Страшный человек. Он людей не видит. Для него все люди шелуха от семечек — навоз. И жизнь его никогда не била по голове, он с самого рождения сладко ел и сладко пил.

— Но все равно хорохорится.

— Вы-то его отпустите?

— Деды, а, зачем нам его отпускать?

— Ну, может, обменяете его на своих?

— Боюсь, то в прокуратуре его особо не ждут.

— Вот так и жил, что никому не нужен. И людям ничего доброго не сделал. Может, и настоящих преступников настоящих в тюрьму отправил немало. Но, вот то, что школьников на смерть верную обрек… Только это все перечеркнуло.

— Я слышал об этой "Молодой Гвардии" — Иван стал наливать спиртное по стаканам — Один из них был племянником моего сотрудника. На меня потом давили, чтобы я уволил его.

— Уволил?

— Не уволил, перевел в другой округ. У мальчишек было правильное воспитание. За Родину. — Иван закончил разливать по стаканам, встал. — Помянем мальчишек!

Встали, не чокаясь, молча выпили. Митричи тоже с нами выпили неспешно, молча, как по команде огладили бороды, также без суеты руками взяли по куску мяса и закусили. И сколько бы их не уговаривали, они с нами не остались, сославшись на занятость и, что надо присмотреть за Киреевым, ушли.

Мы продолжили ужин. Недавняя победа была смазана Киреевым.

— Что делать будешь с прокурорским? — спросил я у Ивана.

— Ничего делать не буду. — Иван пожал плечами — Мужик сказал — мужик сделал. Обещал же я ему, что сначала спрошу откуда он про эту базу узнал, и что мы сюда придет на лёжку, а потом с пломбой в торфяник. Я не собираюсь его обманывать. — наколол кусок тушенки киреевским ножом, и съел с ножа.

— Перстень снимать будешь?

— "Гайку"-то? Не-а. Не буду. Мараться не хочется, да, и приметная больно. Это же не обручальное кольцо безликое. Сказал же, что пусть археологи потом голову ломают, что за тело такое рядом с именным пистолетом, из которого мы его успокоим. Правильно говорю, мужики?

— Угу! — особисты с набитыми ртами кивнули.

— Ирония судьбы, значит?

— Именно так.

Спустя час пошли спать. Сон был рванным. События недавнего боя, треволнения вновь накатились. Вышел покурить на улицу. Ночной лес жил своей жизнью. Ночная птица что-то пронзительно кричала, было слышно, как кто-то передвигался, треснула ветка.

Для меня, прожившего немало в лесу на учениях и походах, все это было не в новинку. Птиц никто не тревожил, они не срывали сонные с веток и поднимались вверх, и животные не перемещались шумно. Значит, все в порядке. Можно спать. Завтра трудный день. Поднял голову. Небо-то какое звездное! Яркие точки светились, переливались.

Вспомнился перстень со сверкающими камнями покойного генерала Корнилова. У каждого своя, правда. У Корнилова — своя. У Киреева — своя. У нас — своя. Только Корнилов и мы знаем, за что воюем.

А вот знает Киреев и те, кто с ним стоит на страже интересов тех, кто топчет русскую землю? Не знаю. Каждый выбирает свою дорогу сам. Кто по убеждению, кто из-за куска послаще. И кто победит в этой войне? Хочется верить, что на чьей стороне правда.

Привычным взглядом отыскал на небе Полярную Звезду. Именно к ней привязывались наши ракеты. Усмехнулся, затянулся, выпустил пару колец табачного дыма в сторону точки привязки на небосводе. Так и не удалось найти американцам и их друзьям коды запусков и маршруты, спрятанные мной в надежном месте. Иван однажды сказал, что если кто спросит у меня про это место, я должен убить, сразу на месте. Значит, это либо провокатор, или дурак. А дураки нам в строю не нужны. Ну, а провокаторов и шпионов к стенке — это априори.

Я улыбнулся Полярной Звезде, может, и еще пригодятся мои коды запусков. Они лежат в толстостенном титановом контейнере, на случай непрошенных гостей — несколько "сюрпризов", ну, а внутри контейнера три капсулы с кислотой, из которых одна должна выбросить запас кислоты в лицо непрошенному гостю, а две, если уж и это не поможет — растворить пластик и магнитные носители. Надеюсь, что все-таки мне удастся самому добраться до кодов.

На утро мы с Иваном сели совещаться. Расстелили карты как области и прилегающих территорий, так и России, включили новости. Пили кофе с бутербродами.

Остальная группа занималась делами. Кто чистил оружие, кто допрашивал прокурёнка. Изредка его истошные вопли доносились и до нас. У нас с Иваном был серьезный разговор, эти вопли мешали. Я поморщился, сбивал с мысли. Иван понял, открыл дверь:

— Эй! Потише!

Тут же стихли вопли.

По телевизору, по всем каналам показывали съемки с места вчерашних событий.

Показывали, как проводятся облавы, каких-то задержанных. Судя по лицам, их жестоко избивали. Мы с Иваном всматривались в лица, пытаясь узнать наши люди или нет. Если наши, то могли ли они что-нибудь рассказать о своих соратниках или нет. Вроде не знали мы их, но кто знает…

Принялись рассматривать карты, прикидывая, куда нанести очередной удар. Но уже не менее сокрушительный, чем был вчера, пора заканчивать с этими уродами.

Решили назвать следующую акцию Операция "Волга-Дон". Смысл был простой, что нужно было начать проведение операций, будоража противника, отвлекая его от сил главного удара. И снова нужна консолидация многих людей. Очень многих.

Всего по стране действовало десять бригад. Огромная сила, если начнет одновременно воевать.

Ну, что же надо, так надо. Долго сидели и обсуждали. По станции, телефону нельзя было говорить. Источники сообщили, что привезли новую аппаратуру, и теперь не нужно выставлять на прослушку конкретные номера телефонов, а просто в память компьютера вводится спектр голоса человека, и с какого бы телефона он не говорил или по радиостанции, компьютер всегда мог перехватить разговор по спектру, а потом уже было просто делом техники… Вычислить и уничтожить с помощью высокоточного оружия.

Ну. А образцы наших голосов, полагаю, у врага были.

По телевизору также сообщили, что партизаны похитили и требуют выкуп за Киреева. Показывали его фото. Рассказывали какой он молодец и какой неоценимый вклад он внес в борьбу с террористами. Мы переглянулись. Иван вышел. Минут через пять вернулся, качая головой.

— Мои клянутся и божатся, что не требовали выкуп за этого недоноска.

— Ну, значит, его списали со счетов.

— Будут делать нового мученика за новую веру, за новый порядок. Глядишь, и точно присвоят что-нибудь, с поправкой на ветер и пометкой "посмертно".

— Значит, торговаться не будут. Он им не нужен, да, и нам тоже.

На том и порешили. Продолжили.

На границе области проходил магистральный газопровод, а в двухстах километрах — нефтепровод. Для отвлечения сил и средств противника было решено их взорвать в нескольких местах, и желательно в одно и тоже время, чтобы оттянуть побольше сил на устранение порывов и последующей охраны.

И еще поступила важная информация о том, что нет согласья среди оккупационных сил. Американцы и англичане ведут свою игру, при этом остальных используют как мартышек. Чтобы те таскали для них каштаны из огня. Да, и в самих странах Старого Света не все было благополучно. Несмотря на то, что война в России приносила неплохие дивиденды, экономика этих стран по-прежнему находилась в глубоком анусе. И мировой кризис не отпускал тиски. Нефть и газ, металл и лес — "сливки" России доставались двум странам, все остальные были лишь статисты.

Китайцам также был предъявлен ультиматум, чтобы убирались в свой Китай. Пока все это была вялотекущая дипломатическая грызня, но скоро могло перейти в более решающую фазу.

Мы также неоднократно обсуждали тему как поглубже и покрепче вбить клин между "союзниками". Чтобы они перебили друг друга. Удалось же навести американцев на англичан.

Связь — слабое звено! Вспоминая военную историю, поразился как удалось выбить интервентов с территории России во время гражданской войны. Одним из условий победы было отсутствие связи и взаимодействия между "союзничками". Каждая страна преследовала свою цель. Сейчас складывалась аналогичная ситуация. Вроде все вошли, заняли свои позиционные районы, но вместе с тем, кроме двух стран, плодами никто не воспользовался. Китай никого не слушает, пытается двигаться на Запад. Но этим-то по большому счету и нужно воспользоваться.

Пусть НАТО и объединяется перед лицом великой китайской угрозы и воюет с ним. Пусть пока и на нашей территории. Потом разберемся. Как там в свое время батька Ангел говорил: "Бей красных, пока не побелеют! Бей белых, пока не покраснеют!" Ну, а что касается нашей ситуации, то стоит перефразировать: "Бей желтых, пока не побелеют! Бей белых, пока не пожелтеют!"

Все это обсудили со Штабом.

Киреева оформили в расход. Все его личное имущество собрали, сожгли, а то, что не сгорело, вместе с телом забросили в дремучие торфяники. Место его стоянки тщательно прибрали. Машину, на которой он приехал, нашли, сняли номера и загнали в болото. Горящая машина, взрыв бензобака мог привлечь внимание, да, и со спутника могли засечь. Мы не жадные. Нам ничего чужого не надо.

Митричам отдали запасы, что были у Киреева. Старший, огладил бороду солидно, кивнул в знак благодарности:

— В хозяйстве и мышь — скотина. А консерва сгодится. Заходите, ежели что понадобится.

— Митрич, а проводников дашь?

— Смотря куда. По местным окрестностям — дам. А дале — нет.

Показали на карте две нитки трубопроводов. Они проходили недалеко от "владений" Митрича и его сотоварищей. Есть возможность скрытно подойти к ним. И еще одно неоспоримое преимущество — они проходили поверх земли. Почва зыбкая. Топкая, вот и решили строители не рисковать. Ну, и хорошо.

Группа стариков вместе с нашими ушли на разведку. Все бы ничего было, да, только после нашей акции на вокзале, стали патрули ходить вдоль трубопроводов. И вертолеты барражировали вдоль этих энергоартерий. Деды предложили еще взорвать несколько опор мощной ЛЭП, что проходила с другой стороны болот.

Силами, что были на базе поняли — не справится. Никак не справится. Позвали еще людей. Решили действовать ночью, в непогоду. Благо, что небо хмурилось и зачастую шел дождь.

Ну, а часовой, хоть будь он русский, хоть француз, а все равно, в дождь внимание ослабевает. Идешь под ноги смотришь, всполохов молний пугаешься, думаешь как бы не упасть, скорее вернутся в караульное помещение. И кому нужна эта труба!!! И какого черта я делаю в этой глухомани! Некоторым везет, несут службу на своей родной базе. И дом рядом и бар, спортзал и девушки тебя любят. А тут? Кроме русских медведей и дождя никого нет.

Говорят, что в двухстах километрах, вдоль этой чертовой трубы, медведь сожрал часового. Напарник его выпустил магазин, но не попал в него. Заговоренный. Русские они и веры, вроде как христианской, но с другой стороны — не такие как мы.

Вот так и бредет часовой с напарником, глядя под ноги, ворча под нос и куря в кулак. Чтобы командир не заметил, и сигарета не намокла. У некоторых припрятана фляжка с русской водкой. Не дают командиры пить — сухой закон. Ага, сами офицеры в своих палатках пьют коньяк и виски. А нам не дают! Сволочи! Все офицеры — сволочи!

Так и бредут они, тянут нелегкую солдатскую лямку. И не замечают, что тень от деревьев раздвоилась и, прячась в шуме дождя пять бесформенных фигур приблизились к часовым. Трое встали в оборону, готовые прийти на помощь товарищам, а двое напали сзади на часовых. Не смогли те оказать достойного сопротивления нападавшим. Все как учили в школе. Сначала удар в легкое сзади, под сердце, потом по горлу — от уха до уха. И тихо, придерживая руки, чтобы в судороге предсмертной не нажали скрюченные пальцы на спусковой крючок, опускают их на землю.

Один из раненных дергается. Ему — контрольный удар ножа в сердце. Оружие с собой, по карманам проверить, что там интересного — все с собой, дома разберемся. И все побежали к трубе. На расстоянии ста метров друг от друга привязывают термитные шашки. Времени мало. Шашки сами по себе небольшие, толстостенную трубу прожжет быстро, а там уже взрыв закончит свое дело. По три шашки на трубу — для надежности. И везде на шашках стоит маркировка, что сделано в Китае. И маленькая красная звездочка. Может, что и уцелеет от взрыва. То-то эксперты порадуются, что Китай поддерживает русских партизан.

На другой трубе и на ЛЭП также все сделано. Все одновременно. Также одновременно и отошли.

Никакой радиосвязи. Полное молчание в эфире. Ровно в 4.00 подрыв на трех объектах. Кто сказал, что диверсия не актуальна? Еще как актуальна! Мы Иваном наблюдали за небом. Не слышали взрывов, а вот два фонтана огня, которые одновременно поднялись за лесом в дождливое небо, увидели!!!

— Красиво, доложу я вам. Николай Владимирович! Ради этого и стоит жить! — Иван Николаевич улыбался. В темноте было видно как зубы блестели.

— Ну, а теперь, дождемся людей, и уходим. Далеко уходим.

Через час четыре машины разъезжались в разные стороны. Не было оружия в машинах на виду. Рыбаки. Немного речной рыбы, мокрые удочки, вымокшие, злые, немного выпившие мужики. Нет клёва, хоть удавись! Из-за дождя рыба ушла на глубину. Чертов прогноз погоды! И чертова эта "гидра из метеоцентра"! Бисова баба!

Глава 14

Так и мы катили на привычной нам "буханке" в сторону райцентра. На въезде в город блок-пост. ГАИ и американцы. Побратались, значит. Паразит паразита видит издалека.

— Откуда?

— С рыбалки, командир!

— С рыбалки? — голос недоверчив.

— Да, эвон, прогнозу погоды поверили. Решили рыбы наловить. Ничего. Только тина и полные сапоги воды.

И точно у мужиков морды расстроенные. Одежда мокрая, и водкой от всех пахнет. Заглянули для порядку, фонарем посветили. Мокрые снасти и больше ничего. На виду ничего.

И снова смена адресов, смена документов. Если вспомнить за всю войну кем я только не был. Наверное, под тысячу фамилий получится. И возраст менялся, и гримироваться научился. Жизнь многому научит, было бы желание. А учиться никогда не поздно. Изредка приходили скупые весточки от родных.

Вот и на очередной ночевке пришел связной и молча передал мне свернутую бумагу. Я развернул, и сердце ухнуло куда-то вниз. Почерк жены. Закурил. Письмо было адресовано вроде как сестре, но я-то понимал, о чем идет речь. Конспирация. Я втянул жену и сына в эти игры. Прочитал. Закурил. Достал фляжку, сделал добрый глоток водки. Миненко молча смотрел на меня. Я закусил глоток водки сигаретным дымом.

— Как они? Все в порядке?

Я кивнул.

— Жене поменяли документы, сыну тоже. И снова они поехали только вглубь Сибири. На мою родину — станция Солянка Рыбинского района Красноярского края. Устроилась работать бухгалтером в хлебопункт. Все поближе к продуктам. Сын учился в школе. Понимает все. Откликается на новое имя, завел новых товарищей. Успел несколько раз подраться с соседней деревней Новая Камала. Ничего страшного. Солянские с камалинскими всегда "хлестались". Только вот они бы объединились, да, навешали кому надо люлей. А так — все в порядке. Главное, чтобы сын не забыл кто он на самом деле. И, что батя не бросил их и не забыл. А надо так… так надо. Чтобы помнил об этом и понимал это.

Иван закурил.

— Все нормально будет. Владимирович, чую, что все добром наше дело кончится. Не верил бы — не встрял бы. У самого сердце за семью не на месте, а что поделаешь. А вот насчет того, чтобы объединиться, да дать по шее кому надо, была у меня одна история… Помнишь, было время, когда в моде были длинные мохеровые шарфы. Сначала индийские. А потом народ сам приспособился их вязать.

— Помню. И что? — я недоумевал.

— Как-то по случаю, еще, будучи курсантом. Я сидел в одной кафешке в увольнении. Знамо дело — по гражданке, сижу с барышней лясы точу, само обаяние, ни на кого не смотрю. Кроме двух бездонных глаз юной прелестницы. Неподалеку были две компании и вот там мужики что-то там повздорили. Все в добром подпитии были. Ну, шумят они, и да, их проблемы. Мне нужно было за короткий срок добиться взаимной симпатии барышни. И вот эти мужики пошли на выход, оделись и в гардеробе уже одетые "бушлатятся". Что-то не поделили. А мужички — то, так себе. Росту малого, больше как петухи крутятся. Больше дуются перед друг другом. Тут из зала выходит еще один мужик. Высокий такой, осанистый. Росту под пару метров, да и килограммов под сто двадцать. Кулаки, что гири пудовые. Он неспеша одевается. Шапка-формовка норковая, крутая такая по тем временам. Шарф мохеровый длинный вокруг шеи на один оборот обернул, больший денег стоил тогда. Пальто. Не застегиваясь, подходит к этим двум шмыкодявкам и таким густым, хозяйским баритоном, мол, чего вы тут сопляки шумите, солидным людям отдыхать мешаете! Эти двое, не сговариваясь, прыгают, хватают каждый за ближний конец шарфа и резко тянут в разные стороны. Шарф обернут вокруг шеи. Мужик падает как подкошенный, хватается за шею, пытается петлю растянуть. Эти двое бьют его в живот, тот складывается по полам. Потом еще удар в пах. Один сдергивает шапку, второй рвет ремешок на часах и они удирают. Вот и получается, что когда они дрались, но резко сплотились против большого врага.

— А не в сговоре они были? Как думаешь? Чтобы вот так выманить какого-нибудь простачка? — я засомневался в его рассказе.

— Не думаю. — Иван покачал головой. — Последнее время часто думаю над этой историей. Но мне понравилось как они не сговариваясь, синхронно, дернули за шарф. И гигант, а он по сравнению с ним был Голиаф, рухнул. Ну, а потом удары в уязвимые места. В незащищенный живот и пах. И гигант стал просто организмом. Ну, и потом они рванули у него шапку и часы — тоже неплохо.

— Знаешь, оккупация длится уже больше года, а что-то я не вижу, чтобы народ-то сильно объединялся против врага. Одним наркоманам нравится, да "голубым". Остальным тоже неплохо.

— Ну, а что хочешь, Владимирович! Как уничтожить большое количество противника, завоевать его территорию, при этом, не вступая в боевые действия с ним, и не нести потери?

— Как? Просто нанести ракетно-бомбовый удар, желательно, чтобы боеголовки были с расщепляющимися материалами. В данном случае, как ты обрисовал, нейтронное оружие. Людей нет, минимальное заражение местности, минимальный ущерб зданиям и сооружениям… Все как в том анекдоте. Спорят русский и американский президенты. Американец: "Если будете выёживаться — мы на вас нейтронную бомбу сбросим. Людей нет, а ценности есть!" Наш смеётся, отмахивается от него: "Фигня! Будете вы выёживаться, мы на вас полк прапорщиков сбросим! Люди есть, а ценностей нет!"

— Ни фига ты в оперативной стратегии не мыслишь, полковник! Дай народу героин, дешевый, доступный, много, и у этой территории, народа, нет будущего. Все завоевания, все достижения этого народа можно забыть. О них потом будут ходить мифы, искаженная история. Все уйдет по вене. Наркоману ничего не надо кроме ежедневной дозы. Он не работает, не производит ничего. Ему не нужна семья. Ему ничего не нужно, только шприц с дозой.

— Ну, все равно, его же не будешь задарма колоть. Придется и с ним что-нибудь сделать.

— У наркоши нет волевой составляющей, нет физической силы. Если надоел, то просто не давай ему ничего. Он будет искать замену героину. Что-нибудь найдет. Он не способен бороться. Животное. На крайний случай сделай ему передозировку — "передоз". Сдохнет он, и все. И чем больше в народе процент наркош, тем народ бессилен. Не народ, а так — пустое название. Вот поэтому когда американцы зашли в Ирак, то через год появилась бешенная потребность во врачах наркологах. Их на всю страну было не больше десятка. Так Всемирная организация здравоохранения требовала, чтобы они были, на всякий случай. А после американцев наркотизация населения поперла с такой силой, что со всего мира стали собирать наркологов в Ирак, чтобы спасать наркоманов. Хотя, честно, не понимаю, а зачем их спасать? Никто же не спасает глистов в организме человека. И их не стоит. Точно также, когда пиндосы приперлись в Афганистан, то резко выросло производство героина и направился он в Россию и частично — в Европу. Но не в США. Через базу Манас, что в Киргизии, он прямым потоком идет к нам. Ну, а сейчас и вообще прямым авиарейсом Кабул — Москва. Поэтому где появляются американцы, появляется героин за бесценок, а то и какое-то время — даром.

— Понятно. Мысли какие?

— Нам бы союзников найти. Эх, Владимирович, без союзников, пусть и временных, а никак.

— У России есть два союзника. Армия и флот. Не я сказал. Так испокон повелось. Плохо, конечно, что в наших условиях нет союзников, но, надо играть теми картами, что на руках. Прикупа, брат, больше не будет. Играем на "мизере". Как самая первая операция, когда мы колонну раздолбили. Только в отличие от "пули" нам не все взятки сдать надо, а набрать. Территорию очищать будем от паразитов. Пусть временно. Посмотри. Они же сейчас сидят в гарнизонах, а всю остальную территорию контролируют с помощью местных наймитов. И среди них тоже много нормальных мужиков, которые болеют за Россию, и несподручно им лямку фашистскую тянуть. Среди них и будем искать. В первую очередь — в армии и на флоте. И очень аккуратно среди спецслужб и правоохранительных органов.

— Думаешь, найдем? — Иван покачал головой.

— Ну, ты же нашелся и другие найдутся.

— Знаешь, многие служат за идею. Мы же для них — террористы. А у всех — показатели. Если раньше они не могли поймать шпионов, те все в Москве, не могли найти террористов — эти все на Кавказе, то сейчас есть шанс отличиться — нас поймать. Большинство зашоренных. Дальше курса партии не видят, ни вправо, ни влево. Но, думаю, ты прав, есть и те, кто сочувствует, а кто-то из-за подстраховки. Так, на всякий случай. Вдруг дело выгорит, и натовцы свалят, а он тут как тут — за Родину боролся. Есть и честные.

И мы снова начали работать. Мотаться по всей стране. В основном на автомобильном транспорте, меняя направления, избегая больших скоплений людей, избегая встреч с милицией. Только с нужными людьми, только на конспиративных квартирах. Создавали боевые ячейки. Приезжали инструктора, обучали и уезжали. Никто не называл друг по имени. Максимально меняли внешность как курсантов, так и инструкторов.

И начались акции по тем областям где мы были. Нападения на патрулей. В моду снова вошел "коктейль Молотова". Одна-две бутылки летели в солдат, разбивались, и окутывали пламенем. Редко кто погибал, но со значительными ожогами увозили в госпиталь. Раненный — не боец. Это касается натовцев и китайцев.

* * *

В ответ были страшные облавы. Японцы и американцы действовали точно также как и в период совместной оккупации на Дальнем Востоке в 1919 году. Они выжигали целые деревни.

В одну из таких облав и мы чуть не попали.

На стыке двух областей был расположен угольный разрез и ТЭЦ, которая питала теплом, электроэнергией несколько районов. После того как два гарнизона пришли американский и немецкий, численностью каждый по пятьсот человек, большая часть энергии стала уходить к ним. Они смонтировали, по нашим данным, РЛС и станции для связи с подводными лодками. Данные были предварительными. Ни одного человека из местных на базу не пускали, ни под каким соусом, даже местную администрацию. Все встречи проводили вне стен баз. Но антенны, которые они возвели, напрашивались сами на ответ. Связисты проверяли на расстоянии уровень сигнала и частоты. Иногда вертолеты поднимали вверх антенный канатик и так зависали на полчаса. Ну, это уже к гадалке не ходи — сверх низкие частоты. Это точно для связи с подводными лодками. Подойти близко нам не удавалось. А вот обесточить — можно попробовать.

Охрану ТЭЦ осуществляло трое охранников. Им скажи "бу" — они и обделаются.

Диверсанты их тихо связали. Не убивать же своих. Оттащили в сторону, и рванули котлы и турбины. Опять же если знать, как грамотно расположить заряды, то все это обойдется малыми силами. Мы установили временные таймеры, и отошли. Все прошло по расписанию. Отсидеться решили в соседней области. У богатых людей на берегу было что-то вроде яхт-клуба. Причалы, домики, баньки, гаражи с яхтами. А чуть ниже — деревенька.

Сутки сидим, двое. Тишина. Красота. Слушаем американский перехват. Шуму там случилось много. Они в эфир уже орут не скрывая злости, не шифруясь. Оказывается, мы не ошиблись. Оставили без связи ретранслятор по связи с подводными лодками и дальней авиацией. Хорошо!

Ночью кто взорвал фугас недалеко от деревни. Погиб немецкий патруль. Правильно. Добрые люди по домам сидят, а не шляются где попало, за несколько тысяч верст от дома. Сиди на печи, дуй свое пиво, и слушай дедовские рассказы, что не стоит соваться в Россию. Ну, думали, что все обойдется.

Ошиблись… Сильно мы тогда просчитались…

И вот наутро рев, грохот. Прибыла американская колонна. Ну, думаем, как обычно, пошумят, страху нагонят, и свалят. Наблюдаем в оптику. А тут все по-иному…

Иван посмотрел и приказал:

— Снимай на видео!!! Снимай!!!

— Могут заметить!

— По херу! Пусть замечают! Снимай!

Собрали они всех жителей на окраине, столкли всех. Прикладами били старух. Ночью выпал первый снежок. Все белое. Околица, снег белый. Коровники сзади, справа овраг, туда полдеревни мусор выбрасывала. И людей около двухсот. Крики, стоны, дети кричат. Кто на руках, кто за родительскую одежду держится. Пара стариков на костылях. А эти… Фашисты… Все как в кино про фрицев…

Их коровников начали на снег выгонять коров. Те жмутся, не понимают, что от них хотят на иностранном языке. Жмутся друг к дружке… Маньки, Зорьки, Марты.

Начали отделять мужиков от всех остальных.

Быстро закончили. Мужиков погнали в сторону оврага, а всех остальных — в коровник вместо коров.

Три команды. Первая занималась коровами, сгоняла в кучу, вторая гнала мужиков к оврагу, третья — жителей деревни в коровники вместо скота загоняла…

Коров, что выбегали из стада, высоко забрасывая задние копыта, расстреливали…

Первыми расстреляли мужиков на краю оврага…

Тела сбрасывали в овраг.

Потом подожгли коровник с селянами… Кто выбегал — расстреливали. Я бросил бинокль и заткнул обоими руками уши, катался по полу. Чтобы не заорать, снял ремень и грыз его. Я клялся себе:

— Не прощу! Нет! Господи, спаси их! Яви чудо! Нет! Так нельзя!!!! Там же мирные!!! Не-е-е-ет-т-тт! Бля! Порву! Зубами всех порву!!!! Всех! Каждого!!!

И тогда было мне плевать, что как командир я повел себя как тряпка. Что валялся по полу, катался как бесноватый. Я не мог смотреть, как горят заживо ни в чем не повинные люди. Ребятишки, старики, женщины…

Встал, оттер слезы, взял бинокль, отхлебнул из фляжки. Не как водка пилась, а как вода. Не вкуса, ни запаха.

Я не смотрел на то, что они делали, я всматривался в лица, хотел запомнить всех и каждого. Командира я запомнил. Майор. Морда приметная. Подбородок на полметра вперед, и густые черные брови, сросшиеся на переносице. Почти как одна бровь. Похож на молодого Геринга. Только черты лица более рубленные. Глаза спокойные. Не нервничает. Делает свою работу. Выполняет приказ. Не мстит. Похоже по его сноровистости и его подчиненных — не первое дело.

Красная и черная кровь на белом снегу. Кровь людей русских и кровь скотины. Крови было много, она текла ручьями к оврагу, смешивалась, образовывая лужи, а оттуда уже общим потоком стекала в овраг…

И еще увидел. Явно, не американцы. В американской форме. Но, видать, местные, из соседней деревни. Каратели. Эти все больше по карманам шарили. Кто-то из солдат дал им в руки по пистолету, и заставил делать контрольные выстрелы в голову мужикам, лежащим на краю оврага, а потом трупы сбрасывать в овраг. Что-то им орали, показывая на овраг, видимо, чтобы те спустились и доделали свое страшное дело внутри оврага, те отказывались, их просто сбросили туда. Раздались несколько выстрелов, и оттуда они потом выползли все в чужой крови и с оттопыренными карманами. Мародеры. Гиены войны. Есть псы войны, а есть гиены. Питаются объедками с барского стола и мертвечиной своих соотечественников.

Стадо коров разделили на две части. Первую половину отдали этим "соратникам". Вторую — расстреляли и лебедками затащили в кузова грузовиков. Увезли на базу. Потом пошли по деревне и в каждый до бросали гранату, затем его поджигали. Два человека пытались вырваться из пылающих изб, но их расстреливали, потом добивали в голову.

Скотина, что была во дворах, разбегалась. Ее расстреливали. Кур ловили, и бросали в машины. Собак расстреливали.

Была СВД. Расстояние большое, но можно было попробовать. Хотя вряд ли получится.

— Снимаешь?

— Снимаю. Скоро память на карте кончится.

— Сколько хватит карты и здоровья у тебя и видеокамеры — снимай. В инете выложим. Пусть весь мир любуется. Морды если получатся — вообще хорошо.

— Морды мы потом на компе отдельно увеличим. Мир должен знать своих героев.

— Знаешь, я уже много повидал на своем веку, мне кажется, что весь мир положил на нас с прибором, ему глубоко плевать. Каждый занят своим мирком — своей семьей. Ну, а уж сколько Россию лет рисовали как варваров, то, все, что сейчас делают штатники — суровая необходимость. Значит, по-другому никак нельзя.

— Ничего. Каждый достоин пятнадцати минут славы в этом мире.

Мы, скрежеща зубами, смотрели на то как догорала деревня. Было видно как по дороге появились машины пожарных, но американский кордон остановил их и развернул назад.

До наступления темноты американцы находились в деревне, следили, чтобы никто не уцелел. На закате подъехал трактор, и все, что осталось от коровника, вместе с обуглившимися телами, все сгребал в овраг. Потом закопал. В тракторе сидел один из местных, кто добивал раненных. Было видно, что тот сильно пьян. На этом же "трофейном" тракторе он уехал вслед за американцами.

Мы ночью обошли всю деревню. Никого в живых. Внезапно ударила оттепель. И вот непонятно отчего разъезжаются ноги возле оврага, то ли от грязи то ли от земли, пропитанной кровью людей и животных. Эту ночь я не забуду до доски гробовой. Немало я видел трупов. И врагов, и своих хоронили, и раненным давали гранату, потому что не могли их эвакуировать… Но, вот так… Всю деревню от мала до велика. Такого я не забуду и не прощу…

Через неделю мы разместили на многих сайтах видео бойни, с увеличением морд карателей. Шума поднялся, но ненадолго. На неделю. Потом все стихло как по команде. Ни опровержения, ни слушаний в НАТО и ООН. Всем наплевать.

Зато журналисты "подсветили" майора — командира карателей. Командир батальона "зеленых беретов" Брик. Майор Брик. Мы о нем много чего узнали. И поставили перед собой одной их целей его пленение и суд. При невозможности — казнить на месте.

У него "славный" боевой путь. Ирак, Афганистан, борьба с партизанами. Не гнушался ничем, в том числе и уничтожение деревень. Быстро рос в карьере. Два его первых командира погибли при невыясненных обстоятельствах, он занял их место. Лихой малый по борьбе с безоружными. Но, видимо, они так считали, что это очень важное занятие и грудь его украшал весь "фруктовый салат" — так американские военные называют награды.

Через полгода его батальон партизаны заманили в болото, где и благополучно уничтожили. Никого спасать не стали, просто утопили, те, кто пытался выйти — расстреливали, тела бросили в болото. Но все это было потом. Той же ночью мы шли по разъезжающейся под ногами земле. На ногах были американские военные ботинки, и мы не боялись, что нас потом опознают.

Зато когда опубликовали в Интернете фото убитых оккупантов с увеличением личных номеров, документов, то поднялся вселенский шум. Хотя… Был и положительный эффект. По миру прокатилась волна демонстраций, требующая немедленного вывода войск.

Появилась куча посредников, ищущая выход на командиров групп, предлагая неплохие деньги, полный правовой иммунитет, если те сложат оружие.

Некоторые согласились… Получили хорошие посты… Потом кто-то был осужден за какие-то махинации. Для них было важны деньги, а не Родина. А предателей никто не любит. Ни свои, ни чужие.

Двое покончили жизнь самоубийством. Тоже своеобразный выбор. Их выбор.

В течении трех месяцев нам удалось договориться и скоординировать работу большинства групп сопротивления по всей стране. Уже было двенадцать бригад.

21 июня ровно в 4.00 по московскому времени, на Камчатке был уже час пополудни, мы в пятидесяти местах взорвали железнодорожное полотно на Транссибе, предварительно пропустив все пассажирские составы. Было атаковано и уничтожено пятьдесят патрулей фашистов. Взорвано около тысячи двухсот опор ЛЭП. Много чего еще мы натворили.

Судьба, она штука суровая. В этот день атаковали базу, на которой были натовцы и каратели из местных — "русские орлы". Благо, что подкоп вели месяц с территории заброшенной автобазы по соседству. Взвод просочился, и перебив охрану, позволил нам ворваться и уничтожить почти всех. Дробин отстреливался из своего красивого пистолета долго, пока патроны не кончились.

Его привели ко мне.

— Ну, что? Разговор не пошел впрок? — я смотрел ему в глаза, он смотрел в пол и молчал.

— Владимирович, какого хрена, ты с ним байки травишь? Уходить надо, а ты к нему в душу лезешь? Валим его, и уходим! — Миненко нервничал.

— На! — я бросил ему один патрон — Дл тебя. Шанс даю как в прошлый раз. Будь… — не повернулся у меня язык сказать "будь офицером". Не достоин он этого.

Тот трясущимися руками вставил патрон в патронник в свой красивый пистолет.

— Застрелись нежно! — Иван на всякий случай прицелился ему в голову из автомата.

Дробин вскинул пистолет, чтобы выстрелить в Ивана, но тот его опередил.

— Сука! Застрелиться по-человечески не может! — Иван с брезгливостью отряхивал с брюк части мозга, разлетевшиеся из головы. — Это ты, полковник виноват. Доиграешься со своим либерализмом великодушием. Врагов надо уничтожать, а не прощать! Сколько раз тебе говорить, полковник, что заповедь "Если тебя ударили по щеке — подставь другую!" претерпела небольшие, но существенные изменения! "Если тебя ударили по щеке — поставь другую, дождись когда противник замахнется вновь — поднырни под руку, ударом солнечное сплетение и подсечкой, свали его землю. И сломай ему шею."

— Не палач, я, Иван! Не палач.

— "Я не волшебник! Я только учусь!" — Иван передразнил меня фразой из "Золушки". — Я, значит, палач! Ладно! Пошли, полковник. — Иван сделал контрольный выстрел в голову Дробину — Уходим.

За дверями он крикнул всем:

— Контроль и уходим!

Раздались одиночные выстрелы. И через пятнадцать база запылала, мы ушли. Наш путь лежал в то место, откуда все началось — в часть. Весь этот вселенский шум был затеян ради одного — оттянуть силы противника из города, где стояла наша ракетная часть.

А она еще стояла. Наши источники постоянно сообщали, что американцы хоть и почти все контролировали, но часть по-прежнему несла боевое дежурство. И по-прежнему у нас там оставались те, с которыми мы служили. Хоть и командовали частью залетные рвачи, которые ни дня не служили в РВСН, а большей частью тёрлись в штабах, но тем и лучше. Им же главное нужна была видимость, что часть управлялась. Не все золото, что блестит.

В пределах трехсот километров от части не было сделано ни одного акта возмездия после нашего памятного налета на колонну. Много воды с тех пор утекло семь лет войны… А как будто все вчера. И майор — негр, и дед-разведчик. И почти все с кем начинали, погибли…Бывший спецназовец, в последствии бандит — был предан, уходил в лес, заманил на минное поле преследователей, был ранен, при попытке взять в плен, отстреливался до последнего патрона, потом двумя гранатами взорвал себя трех солдат противника.

Рашид… Его убили те, кому он мешал строить халифат. Отравили.

Его отряд до сих пор воюет. Хороших ребят подобрал, что после его гибели люди не разбрелись, не разбежались.

Где все началось, там и должно закончится.

Охрану внешнего периметра части нес отдельный американский батальон численностью около четырехсот человек. Но его сейчас значительно обескровили. Всего в строю было около двух рот — примерно сто пятьдесят — сто шестьдесят человек. Смена боевого охранения — пятьдесят человек. Остальные — в казармах вне территории части.

Личный состав "моей" дивизии почти укомплектован.

Наши силы и средства — тысяча человек. Слишком важна для меня. Нет, не так. Для всех нас была важна эта операция. Многое было постелено на кон. Почти все. И по всей стране наши группы ждали нашего сигнала, чтобы начать одновременно большое наступление…

Оружие у нас было обычное стрелковое, из тяжелого — минометы, мины МОН, около тонны взрывчатки. Часть из нее было уже как в самой части, так и подготовлено для прорыва. Идеальный вариант — незаметно просочится. Но это идеальный вариант из области фантастики. В жизни, как бы ты не планировал операцию и развитие ситуации, получалось по самому наихудшему варианту, который ты даже и не предвидел.

Это в идеале, что закрывается полностью часть. Но есть всегда лазейки, дыры. В них солдаты ходят в "самоходы", девчонки приходят к бойцам на свидание, прапорщики уносят добро, деревенские ходят на территорию по грибы, много чего еще интересного, но дыры были, есть и будут.

И в нашей части они были. Плюс несколько десятков среди офицеров — наши сторонники. Они провели около пятнадцати наших а территорию части. Не было у нас задачи и желания убивать своих же. Тем более, что осуществить задуманное без помощи офицеров командного пункта — невозможно.

Прошел час, как люди ушли…

Ожидание было не просто томительным, а убийственным.

Мы все сидели как на иголках… Курили сигарету за сигаретой, не поджигая новую, а прикуривая от старой. Группа блокирования американских казарм, докладывала, что все тихо. Никакой суеты. Часовые противника на внешнем периметре также вели себя спокойно. Разъездной патруль катался по кругу не спеша, не проявляя суеты.

И на территории самой части также не было выстрелов, топота сапог, рева машин, прожектора не шарили ночное небо и забор. Все тихо. Лучше действовать, чем вот сидеть и жевать фильтр у сигареты, перекидывая ее из одного угла рта в другой.

Тоска.

Кто от нервов, взводил и тихо спускал курок у пистолета. Раз, другой, третий. Я нервно оглянулся в темноту. Не видно кто. Раздался звук подзатыльника. Клацанье курком закончилось.

Пришел наблюдатель и шепотом сказал, что можно идти. Все по первоначальному плану.

Через подготовленный проход, который не видно американским часовым врываемся в часть. Грохот ботинок почти невозможно заглушить, поэтому ноги у всех обмотаны тряпками — стеганным войлоком.

Идем в помещение командного пункта. Все собраны в столовой. Помещение маленькое, все сидят в колонну по одному друг у друга на коленях, руки под сунуты по бедра. Старый способ. Встать невозможно. Через полчаса, встать без посторонней помощи невозможно.

Отдельно сидит КДС — командир дежурных сил. При отсутствии командования дивизии — он царь и бог. И команды о запуске, а также о атаке "возмездия" принимает он. Он курит.

Он — полковник Смирнов. Суров, немногословен. Специалист. Служит не за страх, а за совесть. На всех собраниях, совещаниях сидит молча. Не устраивает истерик. Никогда не заглядывал преданно в глаза командирам и проверяющим. И голос у него командирский. Суровый, не терпящий пререканий. Но если была несправедливость, он терпеть не будет. Скажет в лицо, все, что думает. Поэтому и не двигали его дальше. Так уже лет семь он и застрял на этой должности.

— Здравствуй, Александр Тихонович! — я подсел к нему.

— Здравствуй, Николай Владимирович!

Молча смотрит на меня.

Я выдержал взгляд.

— Что делать будешь? Расстреляешь своих?

— Никого я стрелять не буду. Хочу изменить ситуацию. Поможешь?

— Как?

— Сам понимаешь как.

— Все — таки коды у тебя не нашли? — он усмехнулся — Их уже сто раз поменяли. Не пойдут они тебе впрок. Да, и авиация налетит, раздолбает все к чертовой матери. "Головы" все равно на ПРТБ лежат. Время нужно чтобы их водрузить.

— Сколько на дежурстве ракет с головными частями?

— Три.

— А в готовности? Боеготовых?

— Двадцать две. На двух регламенты делали, не знаю, закончили или нет. Считай, двадцать.

— А пусковые установки готовы?

— Готовы. Только вот все ли расчеты пойдут за тобой — вопрос.

— А ты пойдешь за мной?

— Куда стрелять будем, Николай Владимирович? По своим? По русским? По России?

— Не для того я воевал столько лет, чтобы по России стрелять.

— Авиации не боишься? Или ракет? Разнесут же все. Люди погибнут.

— Я уже устал бояться. Ты со мной или нет?

— Не знаю. Давай по ситуации посмотрим. Я уже по ходу приму решение. Ты бы дежурную смену освободил. Сам знаешь, скоро тренировка плановая начнется. Если не будет своевременного доклада в армию и в Москву — не успеешь ничего сделать.

— А фокусы будут?

— Я же не факир. Сам знаешь, что любой неправильный ответ на запрос АСУ ведет ко многому. Либо просто человеческий фактор, который исправляется при повторном запросе, либо — ЧП. Со всеми вытекающими… Не мне тебе рассказывать азбучные азы. А всю смену контролировать я не могу. Могу лишь подсказать, кого за операционные столы не пускать. Пусть здесь посидят.

— Тоже дело. Пиши, кого стоит допустить к несению дежурства.

Тот быстро накидал список.

Перечитал, несколько фамилий исправил.

— Думаю, пойдет. — посмотрел на часы. — Осталось пятнадцать минут. Людям еще надо отойти от шока.

— Внимание! Кого называю, вытаскивайте левую руку и поднимайте ее. Вас отведут к местам несения службы. Ничего с вами не случится, если будете вести себя разумно.

Начал читать список. Офицеры с трудом выдергивали затекшие руки и с трудом поднимали вверх. Их выдергивали из "очереди". Некоторые тут же падали, растирая онемевшие конечности.

— Не верьте им! — они предатели! — кто выкрикнул из толпы. Тут же раздался звук взводимого курка у пистолета и раздался негромкий голос:

— В мертвые герои захотел? Еще слово без разрешения и получишь билет в один конец.

Вбежал разгоряченный Миненко. Мельком глянул на людей и подошел ко мне и Смирнову.

— Здорово, Тихонович! — и уже обращаясь ко мне — Американцев взяли. Часовых перебили, тех, кто в казарме — сонными повязали, зафиксировали и подвале казармы узла связи складировали. Часть наша. Командуйте.

После того как смена снова заступила на боевое дежурство, мы с Иваном пошли за кодами запусков. Они были спрятаны на складе химической защиты. Случайно я в свое время обнаружил, что там есть двойная стенка. Склад старый, несколько раз перестраивался, и вот в этом простенке я и спрятал контейнер с кодами. Надеюсь, что помню как его разминировать.

Потратил полчаса, семь потов сошло, но извлек я его…

В части уже вовсю хозяйничали наши. Солдаты под командованием наших спешно переоборудовали систему обороны. Вносились изменения в минные поля.

Каждый занимался своим делом. Психологи общались с личным составом части. Быстро выявляя тех, кто не будет воевать на нашей стороне. Тех отправляли к американцам. Но большинство искренне хотели нам помочь.

Американцы поначалу орали, что нарушаются их права пленных, но получив по зубам, тихо скулили. Спесь быстро с них слетела. Начали снимать американцев, для того, чтобы видеообращение было убедительным.

И вот спустя два часа мне удалось ввести коды запуска, нейтрализовать предыдущие. Еще один офицер сменил координаты целей. Прежние "0-0-0" — адрес Северного полюса были удалены. Поставлена защита, что в случае нашей гибели, пуски должны были произойти самостоятельно. Разделяющиеся головные части были нацелены на Нью-Йорк, Токио, Пекин. Это три ракеты, которые непосредственно стояли на БД. Остальные также начали готовить к пускам.

Также были оборудованы ложные цели. В армии стояли на вооружении резиновые макеты. Все над ними раньше потешались, сейчас решили попробовать.

По всей стране сейчас, по нашей команде шел захват воинских частей и боевых кораблей. В них и на них давно велась подрывная работа. Были созданы ячейки. И вот сейчас около трехсот частей были захвачены партизанами. Три части оказали сопротивление и атаки там провалились.

Двенадцать бригад, плюс те партизаны, которые нам не были известны, активно действовали по стране. Захваченные российские воинские части заняли выжидательную позицию, ждали… Милиционеры тоже поняли, что сейчас не время заниматься.

Тренировка прошла на КП благополучно.

Не буду долго рассказывать процесс взятия управления на себя, блокирования внешних команд. Получилось, и, Слава Богу!

Я взял телефонную трубку дальней связи, попросил соединить меня с КДС РВСН. Тот ответил.

— Говорит полковник Лазарев.

Я изложил свои требования. Оно было кратким — прекращение оккупации России. В противном случае — атака на страны "союзники" оружием массового уничтожения.

Время — два часа.

Тем временем полным ходом шла подготовка к запуску ракеты без боевой головной части. Вместо нее водрузили учебную "болванку".

Естественно, что меня никто всерьез не воспринял. С ближайшего аэродрома поднялись бомбардировщики, которые были успешно сбиты американскими же "Стингероами". Все это снималось на видео и тут же выкладывалось в Интернет. Если бы гнались за рейтингами, то сервера уже готовы были "рухнуть". Но все это нас мало интересовало. Новостийные выпуски, несмотря на попытки блокады уже вовсю трещали о нас. Я объявил какие города первыми подвергнутся бомбардировке. Время было на исходе.

Я дал команду на старт первой ракеты без головной части. Минутная готовность…

Руки предательски потеют. Вытираю их о брюки. Иван стоит рядом. Курим. Полковник Смирнов командует. По нему даже и непонятно волнуется он или нет. Голос твердый. Как всегда. Тренировка и тренировка. Сам участвовал неоднократно в таких, когда ходил КДС.

Пусковая установка находилась в лесу, далеко от нас, тщательно замаскированная. Казалось, что секундная стрелка на контрольный часах медленно, перескакивает с одного деления на другое. Тяжко, долго… Еще не поздно отменить все это. Еще можно!

Пятьдесят девять, шестьдесят! Ключи на старт! Два офицера одновременно поворачивают ключи на разных концах рабочего стола. Одному это сделать не под силу, Старт!!!

— Еще можно подорвать ее. — Смирнов смотрит на меня.

— Нет.

Хоть у американцев есть хваленная противоракетная оборона, но не доросли они еще до нас. Ракета пойдет по сложной траектории. Запаса двигателей хватит на то, что бы идти не по кратчайшему расстоянию, а вкруг Земли. Она слушается только нас. Все иные команды игнорируются. Расчетное время подлета — сорок минут.

— Готовьте к старту остальные… — отдал я приказ.

— Также? С "пустышками"?

— Нет. По полной.

— Не боишься? — Смирнов нервничает.

— Не боюсь. Отбоялся.

Я и сам психую.

Следуют доклады о полете ракеты. Все штатно. Звучит страшно сухо. Но у военных нет времени на эмоции.

Пошли доклады, что в результате захвата военного аэродрома удалось захватить и перетащить на нашу сторону летчиков, сейчас они готовятся к вылету. Цель — военные аэродромы и базы противника.

Часть флота также был на нашей стороне. Они атаковали противника. Как на Дальнем Востоке, так и Балтике, Черном море, в открытом море.

Поступали доклады, что даже те части, которые не были подвергнуты захвату, самостоятельно переходили под наше знамя.

Не зря наши агитаторы проводили работу в частях. Кто активно выступал. Кто выходил в эфир и заявлял, что не будет стрелять в нас. И это было следствием не только одного запуска, а многолетней кропотливой работы.

До расчетного времени осталось десять минут. От ракеты поступали доклады, что она постоянно меняет траекторию, обходя ловушки. Старт был зафиксирован.

До меня несколько раз пытались дозвониться многие. Связисты принимали звонки.

Время шло… Цель — биржа на Уолл-стрит. С нее начался мировой кризис. Здесь он и должен закончится. Круг должен замкнутся.

Время… когда оно тянется, а когда стремительно летит.

А сейчас время было растянуто на сутки. Тянулось медленно, очень медленно…

Ракета передала, что вышла прямую. Сейчас по идее должны были головные части разделяться. А сколько там ложных, сколько подлинных — сам черт не разберет. Могут и все быть истинными. А сейчас одна многотонная болванка несется к здании, которое диктовало всему миру свою волю.

Время… Минутное дело… Полминутное дело… Пятнадцать секунд… Пять… Три… Две… Все…

Доклад.

— Цель поражена. Расход — одна.

В зале повисла тишина. Если бы это были учения, то все бы ликовали. А сейчас… Оцепенение…

Я смотрел на присутствующих. В глазах читался страх и растерянность. На лицах было написано: "Бля! Что же мы наделали!"

На КП не было телевизора. Ничто не должно отвлекать и поколебать выполнить приказ.

Прибежали люди. В прямом эфире показывали кадры пылающего здания Уолл-стрит.

В мире началась паника. Все бегут куда-то.

Заседание ООН. Внеочередное.

Я отдаю команду готовить к запуску пять ракет. Снаряженных.

Поступали отчеты, что народ в России массово вышел на улицы, сам штурмует здания администраций, милиции, оккупантов. Есть жертвы. Но Россия поднялась!!!

Весь мир кто в панике, кто устраивает совещания, заседания. Американцы не ответили ответным ядерным ударом. Здесь же их войска.

Наши войска раздавали оружие из армейских, милицейских, трофейных арсеналов. И народ пошел… Кто на баррикады, кто грабить и воровать…

Но многое стало меняться. Как холостой выстрел взорвал Россию и был военный переворот, так и выстрел болванкой по Штатам принес такой же результат.

В России народ стал уничтожать стихийно все, что было связано с ненавистной оккупацией. Я не спешил отдавать команду на запуск. Прошло уже шесть часов. Я ждал.

Почти все части натовцев были либо разгромлены населением, несмотря на тяжелые бои и огромные потери со стороны нападающих. Кто не был разгромлен — просто блокированы на базах. Попытки прорыва или прийти на помощь пресекались. В плен как правило никого не брали, уничтожали. Тяжелее всего приходилось на Дальнем Востоке, захваченном китайцами и японцами.

Количество нападающих было значительно меньше чем в европейской части страны, там ситуация была неоднозначная. Корабли ТОФ по своей инициативе обстреляли корабли ВМС Японии и США. Благо, что там не было основных сил противника. Удалось захватить основные порты и подступы к ним.

Руководство России объявило свое требование о выводе войск с территории страны.

ООН так и не приняло ни одной резолюции. Европейские страны объявили о немедленной эвакуации своих войск из "варварской" России. Все каналы визжали, что мы не способны принять общечеловеческие ценности и прочий бред.

Мы с Иваном сидели у армейского приемника на КП, перестраиваясь с волны на волну, рядом переводчики переводили иностранные новости. В мире экономики хаос. Доллар рухнул так, что грозил своим падением похоронить весь мир. Евро также устремилось вниз. Как не странно, а рубль медленно полез вверх. Неужели весь мир так по-идиотски устроен, что у кого ядерная кнопка — тот и правит экономикой?

Китай с Японией медлили, выторговывая для себя русские земли. Кремль ответил, что не торгует российскими территориями, что это повод для очередных переговоров. Давно бы так. А не отдавали остров Даманский, политый кровью солдат, мол, это не наша земля.

Так можно до многого договорится.

— А, может, по ракете выпустим, одну на Токио, вторую на Пекин? А? Их там много, никто и не заметит потери пары-тройки миллионов? — Иван снова улыбался.

Я уже изучил Ивана и понимал, что он говорит вполне серьезно.

На связь вышел со мной начальник Генерального Штаба. Он объявил, что Россия победила, и что сейчас к нам вылетает Главком РВСН. Для переговоров.

Все каналы передавали, что началась массовая эвакуация войск "союзников". Было, похоже, как янки драпали из Вьетнама.

Я вышел в зал.

— Все! Война окончена! Мы победили!

Все заорали от радости. Обнимались.

Пленным американцам объявили, что у них есть полчаса на то, чтобы они убрались. Уходить без оружия.

Сказать, что мы радовались — значит, ничего не сказать. Просто ликование. Всеобщее ликование. ПОБЕДА!!! Полная ПОБЕДА!!! Наша земля снова наша!!!

Иван тронул меня за рукав, мотнул головой.

— Ты чего, Иван?

— Идем, полковник, в твой бывший кабинет. Как ты говоришь, где все началось, там и должно закончится. Я и бутылку припас.

Мы прошли в штаб. Вот мой кабинет. Повсюду шарахались военные, кто-то что-то тащил. Мой кабинет был закрыт. На двери табличка с незнакомой фамилией.

Я был пьян без водки. С ноги вышиб дверь. Мебель новая, не чета моей прежней. Ремонт сделали красивый. А мебель-то расставили также как у меня стояла. Сел в кресло, смахнул на пол чужие бумаги и вещи.

Иван водрузил бутылку водки и баночку маринованных огурцов. В шкафу нашли посуду и банку тушенки. Хоть и лежал там консервный нож, по привычке все открыли своими боевыми ножами.

Разлили водку.

— Ну, что, полковник. — Иван обвел свободной рукой мой бывший кабинет — Здесь началась твоя война, и здесь она заканчивается. Не зря я на тебя сделал ставку. За Победу!

Я встал.

— За Победу!

Выпили. Водка хорошая. Не передергивает морду лица, не тянется рука сразу к закуске. А, может, просто привыкли уже к неразбавленному спирту, и водка кажется уже водой?

— Ну, что, Николай Владимирович, хочу с тобой поговорить по такому вопросу. Мы свое дело сделали. Уходим?

— Куда уходим? — не понял я.

— Мавр сделал свое дело — мавр может уходить. Сейчас такой бардак, что затеряться проще простого.

— Почему я должен прятаться? — я не понимал.

— Потому что сейчас они тебя, может, и поглядят по головке, конфетку какую-нибудь дадут, а потом сдадут как стеклотару по три копейки за килограмм живого веса. Ты, полковник, а не политик. А там ты ничего смыслишь. Как впрочем, и я.

Мы еще с Иваном долго спорили, допили бутылку, помянули погибших товарищей.

Я решил остаться. Не для того я так долго воевал, чтобы потом по кустам хорониться. Устал. Надоело. Хочется нормальной жизни. С семьей увидится.

Потом прилетел Главком РВСН, я передал ему командование. Он меня обнимал как родного.

С ним же улетел в Москву. Был восстановлен на службе, был назначен замом Главкома РВСН, от представлений к наградам отказался. Это же была почти гражданская война. Негоже офицеру получать награды за смерть православных.

Так еще прослужил восемь лет. За это время много что изменилось в мире, да и в России тоже…

Гаагский трибунал, по которому Россия подписала соглашение, объявил меня военным преступником, потому что я уничтожал войска, действовавшие по мандату ООН. Меня арестовали тихо. Даже и не понял как. Почти батальон спецназа задействовали. Также тихо вывезли и передали под юрисдикцию суда.

Старик обвел помещение рукой.

— Вот так, внук, я и оказался здесь.

— Дед, а ты не боишься?

— Знаешь, пусть бояться те, кто что-то украл, а я Родину защищал. И отбоялся уже свое. Это они бояться. — дед чубуком трубки показал на потолок камеры, поэтому меня сюда упрятали.

В комнату вошли мужчина и молодая женщина.

— О, вот и родители пришли. — дед встал и шагнул навстречу пришедшим.

— Папа, извини, что так долго. С адвокатами общались. Они говорят, что дело должны выиграть. Жаль, что Миненко не найти. Он тоже в розыске, и его показания как свидетеля очень бы пригодились! Только где его сейчас найдешь! От него ни слуху, ни духу…

Старик его перебил.

— У Ивана все в порядке. Жив, здоров. Привет мне передал.

— Как?

У всех присутствующих было неподдельное изумление.

— Он, что приходил?

— Звонил?

— Письмо прислал?

— Эх, молодо-зелено.

Старик протянул сыну немецкую газету. Ткнул в передовицу с фотографией.

— Читай, и переводи сразу.

— "Утром девятого мая центр Берлина был разбужен русскими песнями. Внимание всех привлекло красное знамя — флаг бывшего СССР, который развевался над зданием Рейхстага. Возле флага сидело трое, одетые в одежду байкеров, а на голове у них были островерхие войлочные шапки, Их также называют "буденовками". Троица пила пиво и горланила известные каждому немцу песни "Катюша" и "День Победы". Когда полицейским удалось подняться на крышу Рейхстага, чтобы прекратить хулиганскую выходку, они были закиданы пустыми пивными бутылками. Двое полицейских получили легкие ранения от попавших пивных бутылок. Командовал русскими хулиганами старик, который все время улыбался голливудской улыбкой, а двое его подручных беспрекословно исполняли его приказы. Когда было принято решение о применении оружия на поражение, то неизвестные включили дымовую шашку и под прикрытием дыма, ушли в неизвестном направлении. Красный флаг был снят и приобщен к материалам возбужденного уголовного дела. Рядом была обнаружена надпись, выполненная на русском языке: "Восстановленным Рейхстагом удовлетворен!" Саперы на всякий случай проверили все здание, но никаких взрывных устройств не было обнаружено. Непонятно как хулиганы проникли на крышу тщательно охраняемого и запертого здания. До каких пор груз войны будет довлеть над немцами, и пьяные русские хулиганы будут глумиться над всей берлинской полицией?" Ну, и дальше все в таком стиле. Думаешь, это был Иван Николаевич?

Старик лишь хитро усмехнулся и раскурил свою трубку.

— Не бойтесь. Все будет хорошо.

И он снова с хитрой усмешкой, выпустил дым, лицо окуталось клубами дыма, и снова чубук трубки постучал по газетной заметке.

— Победа будет за нами. Прорвемся! И я увижу еще звездное небо!..

2009 г.

Content

Вячеслав Миронов
Война 2017. Мы не Рабы!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14