Денис Юрин

Разведка боем

Глава 1

Перед бурей

Стоял летний полдень. Было безветренно и прохладно. Слегка накрапывало. По небу неспешно и важно проплывали темно-серые грозовые тучи, движущиеся со стороны Немвильского озера. Вот-вот должна была начаться гроза, хотя, впрочем, могло еще и распогодиться. Далеко не за каждым затишьем следует ненастье, и далеко не всегда штиль сменяется безудержным буйством бури иль урагана.

На дороге, идущей от города Немвил к побережью пограничного озера, было на удивление тихо и безлюдно. С самого утра по ней не проехало ни одной повозки, не промчался ни один всадник и даже не прошагал ни один бродяга-странник. Все, кто мог уйти, бежали еще вчера, возможно, навеки покинув родные дома, но все же лелея в сердцах надежду когда-нибудь вернуться под уцелевший кров, а не на поросшее травою пепелище. Голодранцы-разбойники и те покинули пограничные леса, почувствовав еще далекую, но быстро приближающуюся к герканским землям поступь войны.

Тревога и суета, охватившие восточную часть герцогства Муабит в последние дни, навсегда канули в прошлое, но их следы еще виднелись на простой проселочной дороге, еще сохранились до первого, уже скорого дождя. Сотни, если не тысячи, человеческих ног, конских да коровьих копыт так сбили и разрыхлили землю от обочины до обочины, что небольшой тракт, в особенности в его наиболее узкой, лесной части, походил скорее уж на поле, подготовленное к посеву. Изрядно потрудились над многострадальной колеей и десятки деревянных колес, большая часть которых не выдержала нагрузок непредвиденного, поспешного перехода и осталась гнить по оврагам да кустам вдоль обочины. Впрочем, обломки были далеко не единственным хламом, оставленным беглецами у дороги. Перевернутые сундуки с разбросанным вокруг них тряпьем, полевой инвентарь, битые черепки бедняцкой глиняной посуды и множество иного крестьянского барахла – все это превратило дорогу в огромную, растянувшуюся на несколько миль свалку.

Усиливающийся с каждым часом страх перед приближавшейся войной и развалюхи-телеги, не приспособленные для долгих поездок, заставили простой люд постепенно избавляться от лишних пожитков и спасать лишь действительно ценное, небольшое да легкое. В завалах брошенной одежды и утвари можно было найти много еще добротных вещей, но вот только мародерствовать было некому. За три дня округа почти опустела: на семь рыбацких деревень осталось не более трех десятков немощных стариков, для которых с лежанки до отхожего места дойти – подвиг; а солдаты герканских войск не покидали походных лагерей.

Округа была мертва и пустынна. Даже ветер, казалось, побаивался дуть на ветки деревьев и лишь слегка колыхал траву да теребил лоскуты разбросанной по земле одежды. Все герканское побережье Немвильского озера замерло в ожидании надвигающейся с шеварийского берега беды: то ли боевых кораблей заклятого врага, то ли разрушительного буйства сильных воздушных потоков, именуемого бурей, то ли и того и другого, притом необязательно порознь. Складывалось впечатление, что время остановило свой ход, но это было всего лишь субъективное ощущение, жалкая иллюзия, которую легко разрушил один-единственный всадник, неожиданно показавшийся из-за поворота разбитой и захламленной беглецами дороги.

Молодой дворянин, судя по гербу на щите, рыцарь, ехал не спеша и не вез с собой много пожитков. С одного бока его лошади свисала привязанная к седлу и, видимо, изрядно отощавшая за время пути дорожная торба, а с другой стороны из-под мерно бьющегося о попону стального щита робко выглядывала небольшая котомка для перевозки бумаг. Ощетинившийся, застывший перед броском желтый зверь редкой породы на черном-пречерном поле щита был единственной яркой деталью в скромном убранстве странствующего воителя, которому от роду нельзя было дать более двадцати пяти – двадцати шести лет. Покрытый слоем пыли и грязи дорожный костюм хоть и был сшит добротно из довольно неплохой кожи, но носили его никак не меньше десятка лет. А судя по тому, как топорщились плечи куртки из дубленой кожи и отвисли латаные-перелатаные коленки штанов, юноша являлся далеко не первым владельцем почти отслужившей свой век походной одежды. Новым на всаднике был только плащ, да и тот уже успел порваться в парочке мест да покрыться пятнами въевшейся в материю грязи. Лат на юноше не было, только свисавший с пояса меч в перехваченных стальными полосками кожаных ножнах; новенький, еще не побывавший в бою щит, стальные наручи на крепких руках да начищенные до блеска посеребренные шпоры выдавали его принадлежность к благородному сословию герканских воителей.

Небогатый и, судя по свежести красок на щите, лишь недавно удостоившийся высокого титула рыцарь выбрал совсем неподходящее время и место для путешествия. До побережья Немвильского озера оставалось не более пары миль. Он ехал туда, откуда только что бежали его соотечественники; он неумолимо приближался к войне, хотя был одет неподобающим для ратных свершений образом. Под беспечно расстегнутой аж до самого пупка курткой не было даже легкой нательной кольчуги, да и меч всадника казался чересчур тонким и коротким, то есть непригодным для настоящего боя.

Однако путника, едущего в сторону пограничного берега, на который со дня на день, а может, и с часу на час должен был ступить стальной сапог шеварийского захватчика, язык не поворачивался обвинить в скудоумии или в легкомыслии. Несмотря на молодость лет, стройную фигуру и красивые, хоть не утонченные черты лица, рыцарь, без всяких сомнений, принадлежал к числу бывалых вояк. Мерно раскачиваясь в седле, он вроде бы спал, но на самом деле его острый взор пронизывал каждый куст вдоль обочины, осматривал крону и ствол каждого деревца, мимо которого проезжал. Правая ладонь всадника держала уздечку, но находилась в непосредственной близости от рукояти меча. Уродливый шрам, время от времени выглядывающий из-под грязных от пота и пыли волос, служил наилучшим доказательствам того, что воин уже успел побывать в переделках и уже ступал на грань, за которой ждала смерть.

Одним словом, хоть воевать с шеварийцами рыцарь явно не собирался, но он отдавал себе отчет, куда едет и насколько плачевными могут оказаться последствия его бесстрашного поступка. Что же касалось свидетелей вальяжной конной прогулки одинокого всадника, цель его путешествия оставалась для них загадкой, да такой интригующей, что они решились покинуть засаду и о том расспросить.

На лице юноши не дрогнул ни один мускул, когда из кустов, ломая ветки и угрожающе позвякивая обнаженным оружием, показалась троица солдат в полном походном обмундировании цвета пехотного полка герцога Мервинга. Их и еще четвертого стража дороги, благоразумно оставшегося в засаде и сейчас целившегося в его грудь из арбалета, всадник заметил еще несколько шагов назад. Однако это обстоятельство не заставило его развернуть коня и поспешно умчаться восвояси. Солдаты были герканскими, а проездные бумаги благородного мужа были в полном порядке.

– Кто таков? Куда прете? – строго произнес солдат с нашивкой фельдлайтера на плече, имевший странное представление о том, как должно уважительно обращаться к рыцарю.

– За языком следи, кнехт! – ответил всадник без злости, протягивая командиру патруля припрятанный за пазухой свиток. – Не все такие добрые, как я. За твое «прете» и сапогом в рожу схлопотать недолго…

Дерзкий солдат ничего не ответил, лишь презрительно хмыкнул, а затем, небрежно воткнув в землю меч, развернул перепачканными землей да травой ручищами гербовую бумагу. Губы служивого беззвучно шевелились, а седоватые усы подергивались. Сразу было понятно, что читать он толком не умеет, но в буквах да слогах все же разбирается.

– Так значица, вы есть благородный рыцарь фон Херцштайн… – подозрительно щурясь, произнес командир патруля, свернув казенную бумагу, но не торопясь вернуть ее владельцу. – … И по землям герцогства путешествовать изволите, да в такую неспокойную пору. Что ж в бумаге вашей про цели поездки ничегось не прописано? Непурядок!

– Мордой не вышел, чтоб про то знать! – презрительно хмыкнул в ответ рыцарь. – Иль угомонись, иль к офицеру своему веди! Там втроем о целях моей поездки и поболтаем. Только смотри, как бы те после разговорчика этого без шкуры не остаться!

Ставший ожившей легендой для многих морронов Дарк Аламез, известный в Геркании под именем Дитрих фон Херцштайн, проделал долгий путь в седле и не имел ни малейшего желания что-либо объяснять. Остановивший его возле леса патруль был уже четвертым по счету с утра того дня и, наверное, десятым с той поры, как он покинул столицу герцогства Муабит, город Немвил.

– Ишь, грозный какой попался… и поважней господ видывали! – недовольно проворчал фельдлайтер, которому не дали поумничать. Однако задерживать высокомерного господина служивый поостерегся. – Ехайте уж, но коль шеварийцы нагрянут…

Дальше благородный рыцарь слушать не стал. Резко выхватив бумагу из руки солдата, он пришпорил коня и, как и раньше, медленно поехал по обочине превращенной копытами, колесами да ногами в сплошное месиво дороги. Оскорбленному невниманием оратору не оставалось ничего иного, как молча проглотить обиду и вместе с товарищами вернуться в засаду.

…За неделю странствия по герцогству Дарк Аламез довольно наслушался выдумок и баек про зверства шеварийских солдат, которые, самое смешное, еще не напали на приграничные земли и вообще не думали нападать. Слухи о приближающейся войне распустили сами герканцы. Он столкнулся с этим еще в Маль-Форне, когда получал из рук брата короля, принца Анварда Великодушного, рыцарский щит и «белые» шпоры. Правда, россказни, гулявшие по столице королевства, были совсем иными и гораздо меньше походили на выдумки, чем нелепые слухи, повергшие в панический страх все герцогство Муабит. Их смысл сводился к тому, что Короне нужны новые земли, а могущественная и доблестная герканская армия застоялась без дела. На роль кровожадного врага маль-форнский двор избрал северо-восточного соседа, независимую, своенравную и испокон веков недолюбливаемую Шеварию.

Геркания готовилась к войне, подтягивала к границе войска, но собиралась не защищаться, а нападать. Слухи же о шеварийской агрессии понадобились герканским полководцам лишь для того, чтобы создать вдоль границы «мертвую зону». Это позволило бы не только незаметно подвести к рубежам противника войска, скрыв их численность, состав и направления основных ударов, но и воспрепятствовать вражескому шпионажу. Паника среди населения приграничных земель и разорение множества крестьянских семейств, растерявших во время поспешного бегства большую часть нажитого потом и кровью добра, были ничтожно низкой ценой за успех предстоящей кампании и никого из высокопоставленных вельмож не волновали.

Суматоха наверняка охватила не только герцогство Муабит, но и все герканские земли, имевшие несчастье находиться вблизи от шеварийской границы. Моррон мог побиться о любой заклад, что точно такие же кутерьма с неразберихой воцарились теперь и в Ливардии, и в герцогстве Лекатор, и даже в небольшом захолустном баронстве Оквард, самой южной точке общей с враждебно настроенным соседом границы. Днем по одним дорогам с окраин в центральные провинции королевства уходили колоны перепуганных крестьян и гнался скот; а ночами, тайно при свете факелов, по другим трактам к вражеским рубежам подводились войска и подвозились осадные орудия.

Мир жесток, и в нем одним представителям рода человеческого нет никакого дела до других. Правителей обоих королевств вряд ли волновало, сколько простолюдинов погибнет в предстоящей войне и сколько благородных и низкородных воителей сложат головы на ратных полях. А крестьянам и горожанам, в свою очередь, тоже было глубоко безразлично, какой над их домами будет развеваться флаг и станут ли они платить подати с налогами шеварийской или герканской казне. Простолюдины убегали в глубь страны не от полчищ кровожадных иноземных захватчиков, а от безжалостной бойни, именуемой войной, и от связанных с ней лишений: голода, пожаров и безудержной резни опьяненной победой солдатни.

Что же касалось отношения Дарка к происходящему и ему вслед грядущему, то позиции Совета Легиона по геркано-шеварийскому конфликту Аламез не знал, а сам он довольно сильно злился на герканского короля, задумавшего устроить баталии и прочие армейские игрища именно в тот момент, когда у моррона появились в Шеварии важные дела.

…Прошло тридцать три дня с тех пор, как закончился мелингдормский турнир, а Дарк договорился с Анри Фламмером о встрече в маленькой деревушке Мефлеж, расположенной на берегу того самого злополучного Немвильского озера. Его верный друг и боевой товарищ поехал к некроманту Гентару, а сам Аламез, получив письмо с представлением к рыцарскому титулу от правителя Мелингдорма, графа Дюар, направился в Маль-Форн, где спустя две недели стал обладателем родового герба и рыцарских шпор. Как будто почувствовав, что добраться до условленного места будет не так уж и просто, Дарк поменял планы и даже не стал заезжать в Мелингдорм, где доверенный человек Гентара поджидал его с новыми доспехами, а сразу отправился к шеварийской границе. Ровно десять дней назад моррон достиг владений герцога Муабит, вот тут-то и начались его злоключения. Два дня он потратил, чтобы добраться до города, и еще одним днем пришлось пожертвовать, чтобы попасть внутрь крепостных стен. Довольно трудно двигаться по дороге, запруженной беженцами и гонимым на запад скотом, в особенности если двигаешься на восток, то есть в противоположную сторону. Потом Аламез целых четыре дня пробыл в Немвиле, добиваясь разрешения на поездку в Шеварию, и только исключительно благодаря недавно приобретенным рыцарским шпорам такую бумагу ему удалось получить. Затем опять начался дорожный кошмар: повозки, телеги, мычащее да блеющее поголовье, безразличные лица рыбаков и крестьян, уже сто раз пожалевших, что отправились в путь, и уставших гадать, куда же они в конечном счете придут и как сложится жизнь на новом месте.

Сегодня Дарк никуда не спешил, а ехал медленно, наслаждаясь движением по непривычно пустынной и тихой дороге. Он и так опоздал на встречу на целых три дня, и несколько лишних часов задержки роли уже не играли. Если Анри счел возможным его подождать, то Аламез без труда найдет старого доброго ворчуна посреди опустевшей рыбацкой деревни или на берегу, на том самом месте, откуда каждый день отходил паром к чужому, шеварийскому берегу. В противном случае, то есть если Фламмер решил отправиться за головами Каталины Форквут и ее шеварийских хозяев в одиночку, то с этим уже ничего не поделаешь. Дарку пришлось бы искать соратника в крупных городах по ту сторону Немвильского озера: в ближайшем к границе Верлеже или в нынешней столице Шеварии, Удбише.

Аламез ехал медленно. Гнать коня было не только неразумно, но и опасно. Хоть в поле, через которое шла дорога, и не виднелось ни души, но моррон не сомневался, за ним издалека приглядывают несколько пар зорких глаз. Вблизи от побережья находилось много войск. Готовые в любой миг вступить в бой пешие и конные отряды герканцев пока скрывались по лесам, где терпеливо ожидали приказа о выступлении. Их дозорные наверняка держали одинокого всадника на прицелах дальнобойных, осадных арбалетов, и если им хоть что-то не понравилось бы в его поведении, то пальцы стрелков без колебаний немедленно нажали бы на спусковые механизмы.

Главный закон войны жесток и неумолим: Чужак всегда останется чужаком, даже если он вроде бы твой соотечественник и от рождения благородных кровей. Провоцировать ни солдат, ни просто вооруженных людей нельзя, если, конечно, тебе дороги жизнь и спокойствие. Твои действия должны быть просты и понятны. В них не должно таиться даже призрачного намека на двусмысленность.

Чувствуя на спине пристальные взоры затаившихся в кронах деревьев часовых, Аламез успешно миновал близкий к лесу участок дороги, и лишь когда удалился от опушки на расстояние большее, чем дальность полета болта из самого мощного арбалета, позволил себе наконец-то пришпорить почти заснувшего на ходу коня. Уже через четверть часа взору моррона предстала тихая водная гладь Немвильского озера, а он сам оказался на развилке трех одинаковых, как сестренки-близняшки, дорог. Указателя, конечно же, не было. Местные жители и так прекрасно знали, какая дорога куда ведет, а пришлый люд редко приближался к пограничному берегу. Шевария была совсем не той страной, куда часто жаловали герканские торговые караваны и ищущие в далеких путешествиях спасения от хандры и скуки высокородные господа.

Одна из трех дорог точно вела в Мефлеж, но вот какая именно, моррон не знал, и хоть пытался найти ответ по многочисленным следам на земле, но так и не смог. По всем трем дорогам в последние дни прошли толпы народа, а пастухи прогнали столько скота, что определить было ничего невозможно. Лишь в одном Дарк был уверен наверняка: каждое ответвление вело к покинутым жителями деревням, и в конце любого из трех путей его ожидала примерно одна и та же картина – зловещая тишина опустевшей округи и устрашающий вид оставленных хозяевами домов.

Впервые за все время странствия Аламез пребывал в растерянности, не решаясь, по какой из трех дорог ему направить коня. Ни натренированная логика, ни богатый жизненный опыт не могли подсказать озадаченному моррону ответ, но тут ему на помощь пришло само Провидение. Вдали на одной из дорог показались крошечные фигурки всадников. Их было всего трое – слишком мало для конного разъезда, но слишком много для обычных посыльных, ведь вестовые ездили поодиночке даже в опасное военное время.

По мере приближения всадников стали заметны детали их одеяний. На всех троих были плащи, под которыми явно скрывались кольчуги. На головах скачущих были шляпы, а не шлемы, но Дарка это не ввело в заблуждение. К нему приближались военные, на всякий случай маскирующиеся от, возможно, тайно проникших в округу шеварийских шпионов, а не обычные господа, вдруг решившие непогожим, пасмурным днем совершить небольшую конную прогулку. Их лошади казались чересчур замученными да чахлыми и, похоже, сильно недоедали. До такой степени измождения бедных животных могли довести лишь прижимистые интенданты пехотных полков, не видящие смысла хорошо кормить перевозчиков продуктовых телег да развозчиков вестовых.

Дарк не ошибся. Еще до того как всадники подъехали к нему вплотную, он точно определил род занятий троих молодых людей и их принадлежность не к конному, а к пехотному отряду. Вот только с целью их спешной поездки моррон оплошал. Как мог Аламез догадаться, что троим армейским посыльным, случайно встреченным им в чужой местности, прекрасно известно, кто он таков?

– Имею ли я честь говорить с благородным рыцарем Дитрихом фон Херцштайном? – почтительно произнес самый молодой и, похоже, самый бойкий на язык всадник, как будто невзначай распахнув полы запыленного плаща и продемонстрировав Дарку не только кольчугу армейского образца, но и красно-желтый мундир недавно набранного второго пехотного мелингдормского полка.

– Вы не ошиблись, ми… молодой человек, это именно я, – кивнул Аламез, с непривычки чуть не оплошав и не обратившись к обычному простолюдину: «милостивый государь». – Чем могу оказаться полезен доблестным герканским воителям?

Удивлению внешне оставшегося невозмутимым Дарка воистину не было границ. Он был поражен не только тем, что юноша знал его имя (простой вестовой явно не разбирался в геральдике и не смог бы узнать рыцаря по гербу на щите, тем более что тот был создан совсем недавно и вряд ли был уже занесен в геральдическую книгу Геркании), но и тем обстоятельством, что здесь, за много-много миль от границы ставшего почти родным графства Дюар, ему довелось повстречать соотечественников, да не одного или двоих, а целый полк.

– Мы не знаем, куда держит путь благородный рыцарь, и ни в какой мере не желаем препятствовать осуществлению его планов, – нарочито деликатно заверил, пожалуй, даже чересчур воспитанный юноша, – но в деревне Мефлеж, что всего в миле отсюда вдоль берега, расположился передовой отряд нашего полка. Его командир, благородный рыцарь фон Кервиц, желал бы с вами поговорить. Если бы вы не отказали в любезности…

– Не откажу, не откажу! Давай показывай дорогу! – прервал юношу рыцарь, уже уставший от изысков вычурной речи, еще как-то терпимой в больших городах, но совсем неуместной в суровое время похода.

Дарк мог отказаться от приглашения, но это бы ему ничего не дало. Он все равно направлялся в Мефлеж, а значит, разговор с фон Кервицем так или иначе состоялся бы. К тому же Аламез сгорал от любопытства, что же от его скромной, пока еще не имеющей никаких заслуг перед Короной персоны могло понадобиться прославленному боевыми подвигами рыцарю, который, кстати, чуть более месяца назад судил его поединки на состязании оруженосцев.

* * *

Когда судьба выхватывает тебя из мирной, размеренной жизни и тут же забрасывает в провинцию, которую вот-вот охватит война, то сердце мгновенно заполняет страх, а во встревоженной голове начинают гнездиться стайки дурных предчувствий. Человека переполняют эмоции, однако при этом его разум остается трезвым, рассудительным и спокойным. Ему не кажется, что мир перевернулся с ног на голову, а он сам сошел с ума. Когда же все происходит с точностью наоборот, то есть после нескольких дней странствий по охваченной тревогой округе ты вновь попадаешь в безмятежную жизнь и, находясь практически на границе, видишь не походный лагерь готовых к боевым действиям войск, а обычные будни небольшой рыбацкой деревушки, то сомнения по поводу здравости собственного рассудка непременно возникнут.

Дарк испытал подобное неприятное чувство, едва отряд из четверых всадников достиг побережья пограничного озера, а глазам изумленного моррона предстал Мефлеж. Неизвестно, о каком таком передовом отряде говорил вестовой, но только ни солдат, ни вооруженных вилами, топорами-колунами да ржавыми баграми мужиков, гордо именуемых ополчением, в небольшом рыбацком поселении не было видно. Вопреки ожиданиям деревушка оказалась совсем не покинутой и жила обычной, ничем не примечательной жизнью. Кто-то из жителей колол дрова, кто-то латал дырявые сети, готовясь вскоре вновь отправиться на ловлю, а кто-то смолил да конопатил днища утлых весельных и парусных лодчонок, уже давненько отходивших свой век, но все равно до сих пор спускаемых на воду. Вокруг царил беспечный, расслабляющий мир, от которого Аламез за последние десять дней уже успел отвыкнуть.

Разум моррона отказывался воспринимать то, что видели его глаза. Полное беспечности и успокоения зрелище казалось какой-то извращенной чародейской иллюзией, которая никак не вписывалась в суровую действительность напряженной предвоенной поры и которая вот-вот должна рассеяться, стоит лишь его коню подъехать к околице.

Так оно и случилось, правда, немного раньше – не на самой околице, а за двадцать шагов до ограды крайней лачуги, когда Аламез смог получше рассмотреть занятых обыденным трудом обитателей побережья. Ни коловшие дрова, ни чинившие снасти мужики ни капельки не походили на местных рыбаков. Их рубахи со штанами были чересчур чистыми, а взопревшие тела слишком мускулистыми для тех, кто питался в основном зеленью да рыбой, а мясо вкушал лишь по великим праздникам. Притом где это видано, чтобы на руках да лицах мирных рыбаков виднелось столько шрамов, оставленных явно не зубами щук, а острым боевым оружием? Бросились в глаза моррону и иные обстоятельства, например, то, что под ногами не суетилась непоседливая детвора, от гомона которой закладывало уши; из маленьких, перекошенных оконцев домишек не показывались женские лица, а с дворов не доносились ни собачий лай, ни иные звуки домашней живности. Не подвело Аламеза и обоняние, его нос сразу почувствовал запах костра, на котором жарился сочный барашек, а не варилась тошнотворная похлебка из рыбьих потрохов.

Иллюзия, сотворенная, правда, не искусным чародеем, а бывшая всего лишь деянием грубых человеческих рук и результатом хитроумного замысла начальства, мгновенно рассеялась. Мефлеж был оставлен жителями, но отнюдь не пуст. В нем на время обосновались солдаты, по приказу командира поменявшие обмундирование на драные штаны да протертые рубахи и с армейским задором изображавшие мирных жителей. Если с противоположного берега озера наблюдали шеварийцы, а Дарк не сомневался, что именно так оно и было, то они не смогли бы заметить подвоха. Большое расстояние скрадывало то, что моррону открылось только вблизи.

Предположение окончательно превратилось в твердое убеждение, как только Аламез и его провожатые достигли центра деревни. Там глазам Дарка предстали многочисленные доказательства его правоты. И сложенные в сарае доспехи с одеждами, за которыми зорко приглядывала троица развалившихся на завалинке мужиков весьма воинственного настроя и вида, и конское ржание, донесшееся откуда-то из-за домов, и почти родной мелингдормский говор, который только глухой иль чужеземец перепутал бы с речью местного жителя. Впрочем, Дарк не мог упрекнуть провожатого во лжи иль в чем-нибудь обвинить. Вестовой сразу признался, что в Мефлеже стоит передовой отряд его полка, но почему-то не счел нужным упомянуть о затеянной маскировке.

– Вам вон в тот дом, господин рыцарь! – показал рукой юный вестовой, остановившись возле колодца, но почему-то не покинувший седла. – Господин фон Кервиц уже извещен о нашем прибытии и ждет… Часовые предупреждены, а меч лучше б оставить, сами понимаете…

Юноша осекся… быстро додумался замолчать под красноречивым, гневным взором спешившегося рыцаря, а затем благоразумно поспешил отъехать, отвесив на прощание бывшему попутчику изящный поклон, к которому даже при большом желании нельзя было бы придраться. Всегда носить при себе меч – являлось одной из главных привилегий герканского рыцарства. Благородные воители расставались с оружием лишь на балах да на пиршествах, и даже в тронную залу королевского дворца входили, позвякивая шпорами и держа ладонь на рукояти верного меча. Предложение рыцарю снять с пояса меч воспринималось в суровой Геркании как несусветная глупость или как оскорбление. За подобную дерзкую просьбу, как бы уважительно она ни прозвучала, можно было не только зубов, но и головы вмиг лишиться.

Поскольку свидетелей у досадного недоразумения не было (двое других провожатых не остановились возле колодца, а проехали куда-то дальше, наверное, к конюшне), ошибка вестового не стала для него роковой. Дарк не желал начинать встречу с ссоры, а беседу с благородным фон Кервицем с объяснений, за какой такой проступок он перерезал горло его верному слуге.

Застегнув куртку на пару крючков, поправив сбившийся набок при езде верхом пояс, Аламез уверенной поступью прошествовал к двери указанного дома и, воспользовавшись случаем, приступил к оттачиванию навыков обращения благородного рыцаря со слугами.

– Эй ты, рябой, лошадь в конюшню! Не кормить, не поить, не расседлывать! – отдал приказ моррон одному из двух часовых, сидевших перед дверью на скамейке. – А ты пойди доложи командиру, что приехал благородный Дитрих фон Херцштайн!

Дарк не ожидал, что все пройдет так просто, без сучка и задоринки. Солдаты тут же бросились исполнять его распоряжения и даже не одарили незнакомца благородных кровей недовольным косым взором… по крайней мере, Дарк того не заметил.

Необычное всегда бросается в глаза, а то, что противоречит обстановке, заставляет призадуматься. Как только моррон переступил порог, его внимание тут же привлекли три вещи, никак не соответствующие более чем скромному убранству единственной комнаты в лачуге. Большой, только на днях сделанный стол еще сохранил запах древесины. Выставленные на нем яства и вино были скромными, но вполне достойными, чтобы оказаться в желудке благородного человека, а точнее, двоих человек, поскольку походный обед был накрыт на две персоны. Тут-то Дарк и увидел того самого жареного барашка, чей манящий аромат витал над рыбацкой деревней и заставлял не только одного его с вожделением шмыгать носом.

Оторвать взгляд от накрытого стола было трудно, но моррону сделать это все же пришлось, поскольку в комнате имелась еще парочка вещей, достойных его внимания. На единственном гвозде в стене, вбитом над изголовьем кровати, висел отменный меч в роскошных ножнах. Рукоять оружия, стальные пластины ножен и даже ремешки, крепящие их к поясу, были украшены драгоценными каменьями. На небольшом сундуке, поставленном тут же возле кровати, лежал черный дорожный костюм, хоть изумрудами да рубинами не украшенный, но сразу было понятно, что очень дорогой. Появление в бедной рыбацкой деревушке столь богато одетого дворянина не только бы привлекло внимание шеварийских шпионов, но и крест-накрест перечеркнуло бы все усилия солдат, довольно успешно вжившихся в роль простых рыбаков. К тому же, как известно, на сундук выкладываются именно те вещи, которые вскоре собираются надеть. Дарку казалось, что на месте дорогого одеяния должен был бы лежать красно-желтый мундир офицера мелингдормского полка, но, видимо, у постояльца бедняцкой халупы была своя точка зрения по этому вопросу…

– Рад видеть тебя, Дитрих! Ну, что ж встал на пороге? Давай скорее к столу! – приветливо улыбаясь и как старому доброму приятелю по-простецки маша рукой, а не утруждаясь сложностями этикета, фон Кервиц пригласил гостя присоединиться к трапезе. – Пока барашек горяч, объедение! А вот как остыл, подлец, так жуткая гадость. Терпеть не могу холодный жир: и во рту противно, и руки пачкает…

За прошедший месяц с небольшим рыцарь ничуть не изменился, разве что его волосы были чуть короче острижены, да с Дарком он теперь беседовал на равных, а не как рыцарь с оруженосцем, то есть уважительно, но холодно, подчеркивая всем, и голосом, и выражением лица, свое превосходство.

Визит другого рыцаря не показался командиру отряда достойным поводом, чтобы облачиться хотя бы в рубаху. Он встретил Аламеза, уже сидя за столом, из-за которого при появлении моррона лишь слегка приподнялся, и в парчовом халате, небрежно накинутом на крепкое, мускулистое тело, кстати сказать, даже не завязанном. Впрочем, вряд ли это был знак неуважения. Пока Дарку еще не довелось поучаствовать в рыцарских пиршествах и прочих, менее помпезных и официозных застольях воинов благородных кровей, но краем уха он слышал в Маль-Форне, что атмосфера на них царит панибратская и цвет герканского воинства порой даже не стесняется продемонстрировать друг дружке свою наготу.

– Хотели меня видеть, милостивый государь? – довольно сухо начал разговор Дарк, присев на свободный табурет. – Чем могу оказаться полезен?

По правде сказать, Дарк сомневался, правильно ли он начал беседу. Он просто не знал, как себя следовало вести, ведь в Мелингдорме он еще не был рыцарем, да и в столице Геркании пообщаться с ровней толком не успел.

– Да брось ты, Дитрих… брось этот паршивый тон! И не выкай, а то я чувствую себя дряхлым и старым! Мы с тобой не на приеме и не на ристалище! Это там согласно этикету общаться надобно, а сейчас можешь про извороты речи позабыть. Рыцари как братья! А родня меж собой по-простому общается, если, конечно, поблизости холопов нет… – правильно истолковал причину не очень удачного начала разговора фон Кервиц, удачно совмещавший беседу с наполнением бокала гостя вином, а его тарелки горячими кусками мяса. – Вино паршивое, честно скажу, но это лучшее из того, что пьют в этом забытом небесами Муабите! Нет, ты подумай, еще наш Мелингдорм глушью называют! Что столичные снобы про Немвил сказали бы…

– Ладно, давай по-простому, – в знак согласия кивнул Аламез, принимая из рук хозяина тарелку и бокал. – Зачем звал?

– А ты что, не догадываешься? – хитро прищурился фон Кервиц. – Сперва прими мои поздравления! Шпоры рыцарские ты заслуженно получил. Я, как тя в деле увидел, сразу понял… вояка! Куда до тебя остальным! Так биться может иль тот, кто не одну войну за спиной оставил, иль рыцарь от бога! Поскольку годков те всего двадцать пять, то первое исключается…

– Двадцать один, – поправил хозяина Дарк, а затем продемонстрировал свою доблесть, залпом опустошив бокал.

– Да-а-а?! – непонятно, то ли с напускным, то ли с искренним удивлением протянул рыцарь, подливая вино. – А выглядишь старше… гораздо старше, чем месяц назад.

– Устал после столицы, да и дорога измотала, – нашел более-менее подходящую отговорку Аламез, на самом деле всерьез пожалевший, что не захватил с собой в дорогу склянку с омолаживающим зельем, которое сварил для него Мартин Гентар.

– Понимаю, – кивнул фон Кервиц, – да вот что-то ты быстро двор королевский покинул. Другие рыцари, как шпоры получат, так полгода по кабакам столичным празднуют. И что, позволь узнать, тебя в Шеварию потянуло? Мерзкая страна, народец подленький, гадостный, аки пиявки болотные, а щас еще и озлобленный, как черт, коему отцы-инквизиторы копыта да под хвостом святой водицей окропили!..

– И для того, и другого причина одна, – с печальным вздохом произнес Дарк. – Должность в королевских войсках пока не предложили, а на турнире да и на приемах поиздержался… Вот и еду в Верлеж, на турнир. Призы, говорят, там большие, так что…

– Про турнир-то я слышал, даж сам поехать хотел, да здесь щас нужен… Хоть народ-то из округи уже сбежал, но до войны-то еще, у-у-у… – фон Кервиц махнул рукой. – Она, война то бишь, через месяц иль даж два только грянет. Раньше всем нашим войскам не подтянуться, а шеварийцы… шеварийцы ее вообще не начнут… Силушки у них нету, да и воюют хуже баб! Им бы молить небеса, чтоб свои границы-то удержать… Куда им к нам соваться?! Поражаюсь я тупости простолюдинов, да и дворянчики местные не лучше! Слух пустили, а они и рады верить, и давай драпалять с перепугу!..

«Что-то уж больно разоткровенничался рыцарь иль морда у меня такая, доверие вызывающая да язык развязывающая? Ох, не к добру это! Играет фон Кервиц, играет, да уж больно переигрывает! Пару бокалов всего осушил, а болтает, как будто не меньше бочонка в утробе плещется…» – насторожился Аламез, с виду постаравшись казаться беспечным, с почтением слушающим и даже чуток захмелевшим.

– Нет, проскочить-то ты успеешь, – размахивая наполовину обглоданной бараньей костью, принялся рассуждать вслух командир мелингдормцев. – До начала воинской потехи нашей и на турнире побьешься, и обратно вернешься. Да вот только что ж ты налегке-то едешь? У тя что, телега с доспехами да оружием турнирным в лесу застряла, что ль? Так давай я балбесам своим скажу, они вмиг ее вытянут да сюдысь прям к парому пригонят… Все равно ж только и знают, что жрать да пить, пить да жрать… Баб в округе не осталось, а то б и третье дело быстро нашлось!

– Я налегке, – не соврал Дарк, а затем принялся довольно убедительно врать: – Мне в Маль-Форне барон фон Нервиг отсоветовал свое в Верлеж брать. Вот уж три года, как шеварийцы турнирные клейма на герканскую броню не ставят, говорят, турнирным требованиям не соответствует. Придется на месте ихнее покупать… Противно, дорого, но делать-то нечего…

– Шеварийцы, скоты, совсем обнаглели! Ну, ничего, скоро и Верлеж, и Удбиш нашими провинциями станут! Мы им покажем! – зачем-то желая показаться совсем захмелевшим, фон Кервиц немного пустил слюну изо рта и стукнул кулаком по столу. – А порона ты правильно послушолса! Фон Нервика зноу, дельный воака! Ты вооше, ноших, суверьан, слушой! Особливо тех, кто, кок мы с тобой, ис Вольтенберго бутет! – произнес фон Кервиц с явным присутствием в речи протяжных интонаций и северогерканского диалекта. – В тех, перет чим именем «фон», а не «ванг» стоит, в тех и сила! На нас северонах Корона Герконска сишдитса!..

– Вот я так и поступил, совета его и послушался, – кивнул Аламез, не желая, да и не в силах перейти на речь, которую практически не знал. – Только я не из Вальденберга, а из других мест…

– А-а-а, это неважно, – отмахнулся фон Кервиц, скинув со стола опустевший кувшин и тут же достав второй. – С севера, это самое главное! Но только ты не думай, на состязании оруженосцев я тебе не подыгрывал! Никаких поблажек с моей стороны не было, и впредь их не жди! А вот совет дать могу, притом дельный!

– Слушаю, – кивнул Аламез, чувствуя, что притворство пьяным вот-вот закончится и он наконец-то услышит, ради чего его позвали к столу.

– Будешь в Шеварии, за языком последи и про честь рыцарскую лучше забудь! Не любят нас эти гады, ох, как не любят, – покачал фон Кервиц головой, и на глазах у него вдруг навернулись слезы. – Для них герканского рыцаря собаками затравить иль палками забить – так просто забава и блудливым сердцам услада! Три дня назад на этом чертовом пароме тело маркиза ванг Вандвелька привезли… точнее, все, что слуги собрать смогли… В таверне к нему босяки шеварийские прицепились, бродяги бездомные, одним словом, отребье… Слово за слово, остальным потеха. Кто первым ударил, не знаю, но только зарезали маркиза, и ножами, и тупыми вилками искромсали на части, а затем собакам скармливать начали… Ни стражники, ни шеварийские рыцари за него не вступились. Слава небесам, рядом трое наших герканцев с оруженосцами проезжали, еле останки отбили, а потом и самим, через озеро с опаской добираться пришлось… Так что это не та страна, в которую стоит въезжать под герканским гербом… пока не та, но вскоре, друг мой, все изменится! Слушай, а может, плюнешь на этот турнир? К чему рисковать-то? Все равно ж победы в Верлеже герканцу никогда не добиться!

– Нет, не могу, – покачал головой Дарк, заметив, что хоть взор собеседника по-прежнему мутен, но язык шевелится бойко, словно у трезвого. – Попытаю уж счастье, коль решил. А за совет дельный спасибо, уверен, пригодится.

– Ну, как знаешь, дело твое, – пожал плечами фон Кервиц, поднимаясь из-за стола, и при этом даже слегка не пошатнувшись, – но раз уж все равно завтра с паромом в Верлеж отправишься, так, может, и мне одолжение маленькое сделаешь? Легко справишься, да и времени много не займет, а я добра не забываю…

– А что сделать-то надобно? – продолжая притворяться наивным юным простачком, спросил Дарк.

– Да так, сущий пустяк, – отмахнулся фон Кервиц, пересев с табурета на кровать, притом как будто случайно поближе к изголовью, над которым висел меч. – Пять дней назад я человечка на тот берег отправил, чтоб разузнать, какими силами шеварийцы побережье от Кеневарда до Кьеретто охраняют да какие полки в Верлеже стоят. Два дня назад порученец мой вернуться должен был, а не вернулся… Вот ты и разузнаешь, что с ним сталось. Коль словили его, из тюрьмы вытащишь да на наш берег переправишь… Для тебя это плевое дело, справишься!

«Опять судьба-злодейка со мною в игры играет! Ну, надо же было так влипнуть, прям в лапы герканской разведки попал!» – констатировал теперь уже явный факт Дарк, не коря себя, что не догадался раньше, кто фон Кервиц таков и что мог от него хотеть, а пытаясь судорожно сообразить, как же ему из этой приграничной истории выпутаться. Быть на побегушках у разведки только что завоевавшему хоть какое-то имя и положение моррону не хотелось. К тому же люди, подобные лукаво смотревшему на него сейчас фон Кервицу, чем-то сродни клещам – раз вцепятся и уже не отпустят…

– А вам не кажется, милостивый государь, что дела подобного рода недостойны рыцарской чести?! – сурово произнес Дарк и встал из-за стола, положив при этом правую ладонь на пояс совсем недалеко от рукояти меча. – Вы малость попутали, доблестный рыцарь! Шпионить да по ночам стражникам глотки резать другим предложите! Я рыцарь Герканской Короны…

– …и большая умница, дурачком-простачком отменно прикидываешься! – неожиданно заявил фон Кервиц, понявший, что рука Аламеза делала на поясе, но даже не подумавший потянуться за своим мечом. – Но вот только одного ты, парень, не понимаешь, только одно почему-то в твою голову светлую путь не найдет! Да разве ж я на самоуверенного идиота похож?! Да разве ж я перед разговором таким подстраховаться не вздумал?! Давай не дури! Руку с пояса убери, пасть заткни да на место сядь, благородный Дитрих фон Херцштайн, а точнее, низкий грабитель карет Дитрих Гангрубер!

Фон Кервиц хорошо подготовился к встрече, и дело было даже не в том, что он знал, чем Аламез занимался три года в графстве Дюар, пока Совет Легиона не решил помочь ему добиться рыцарских шпор. Оставив помыслы о том, чтобы попытаться разрешить неприятную ситуацию силой, Дарк послушно опустился на табурет и картинно положил руки на стол. У его улыбчивого собеседника имелись два веских аргумента в пользу продолжения разговора. Первым был арбалет, вдруг появившийся из-под покрывала кровати и, естественно, нацеленный в сторону гостя. Вторым доводом стало острое лезвие кинжала или ножа, кончик которого вдруг уперся моррону прямо туда, где у мужчин находится самая любимая и заботливо оберегаемая часть тела. Дарк не заметил, что под столом кто-то сидит, виной тому была скатерть из толстой, грубой ткани, доходившая почти до пола. Он допустил небрежность, недооценил противника и оказался в западне. Теперь Аламезу только оставалось безропотно следовать правилам, которые ему навязал хозяин лачуги, а заодно и положения.

– Вот и правильно, – кивнул фон Кервиц, – приятно иметь дело с умными людьми, тем более когда кругом столько дураков… Людей моих не опасайся! Тот, который под столом засел, уже ушел через люк в полу, а бедолага Карл… – фон Кервиц указал пальцем на кровать, точнее, под нее, – с рождения глухонемой, так что беседы нашей никто не услышит.

– И давно… давно ты знал, кто я? – спросил Аламез, понимая, что отпираться от своего разбойного прошлого глупо и бессмысленно. Раз агент королевской разведки отважился на такой откровенный разговор и осмелился предъявить обвинение, то был абсолютно уверен в своей правоте.

– Как только в бою тебя увидел, так сразу заподозрил неладное. Уж больно ловко ты бился, – честно признался фон Кервиц. – Ну, а уж после того, как со служителями святой инквизиции поговорил да разбойничков из шайки Кривого о тебе с пристрастием поспрашивал, так догадки стали уверенностью. Ты уж не обессудь, дружок, за тот пьяный фарс, что я перед тобой тут устроил. Присмотреться к тебе надобно было, перед тем как о делах говорить… Держался ты хорошо, но небезупречно… Есть над чем поработать! Еще парочку советов на будущее прими. Коль себя за северянина выдаешь, так не грех бы на север Геркании съездить и послушать, как народец там говорит, да самому язык поковеркать не грех научиться. Внешность тоже не стоит так резко менять! Раз мазь чародейская кончилась, что тебя молодила, так новой обзаведись, на такие дела деньжат не стоит жалеть! Нет, я не думаю, что ты колдун, но с чернокнижниками да ведьмами, без всяких сомнений знаешься.

– И кто ж я, по-твоему? – спросил Аламез, почувствовав некое любопытство.

– Ты? – усмехнулся фон Кревиц. – Ты грабитель, убийца, разбойник и прохиндей, но прохиндей умный, толковый и в то же время дерзкий, умеющий играть по-крупному, великолепно просчитывающий ситуации и поэтому обычно выигрывающий! Именно это меня в тебе и заинтересовало, именно благодаря этому ты в Маль-Форне шпоры да герб рыцарские получил, а не кол точно промеж седалища! Будешь меня держаться да поручения лучшим образом выполнять, жизнь твоя прекрасной станет, а коли чудить те вздумается…

– Неплохо было бы узнать, кто ты таков? А то мало ли, вдруг шеварийцами подослан? – не желая слушать угроз, перевел разговор Аламез в более конструктивное русло.

– Как будто те, родимому, дело есть, кому услуги оказывать: Герканской Короне иль шеварийскому монарху? Не в твоем положении привередничать и патриотизмой страдать, а то вмиг и почестей рыцарских, и жизни лишишься! – расставил точки над «i» фон Кервиц, но затем сменил гнев на милость и решил успокоить нового агента: – Я на самом деле рыцарь, именем чужим никогда не назывался и служу родной Геркании как на ратном поле, так и на иных поприщах. А большего тебе знать не положено… пока не положено. Вот задание выполнишь, с того берега с победой вернешься, тогда и расскажу.

– А если не вернусь? – задал для приличия вопрос Аламез, хоть и понимал, что такие люди, как фон Кервиц, привыкли взвешивать риски и просчитывать все возможности.

– Вернешься, ты ж не дурак! – усмехнулся рыцарь-шпион, жестом приказав глухонемому слуге под кроватью убрать арбалет. – Ты же прекрасно понимаешь, что у меня и в Верлеже свои люди имеются… только я их берегу и попусту рисковать верными головами не хочу. Ни к чему им к себе внимание шеварийских властей привлекать. Что ж тя касается, то один выкрутас, и глазом моргнуть не успеешь, как в сточной канаве с распоротым брюхом окажешься, а потроха твои рыбкам на корм поплывут!

– Понятно, – кивнул Аламез, – изложил кратко, доходчиво и убедительно! Может, тогда времени попусту терять не будем, а к сути дела перейдем?

Как ни странно, но моррон был ничуть не расстроен, что фон Кервицу оказалась известна его тайна, точнее, только ее самая безобидная часть. Сотрудничество с герканской разведкой могло открыть для него новые перспективы и поспособствовать достижению цели, которую перед ним поставил Одиннадцатый Легион.

– Согласен, – кивнул фон Кервиц, доставая из сундука, на котором лежало его платье, новую бутылку вина. – Думаю, за четверть часа управимся. Только закусывать не советую, барашек уже совсем хладным стал… Прям как шеварийский утопленничек, каких порой к нашему берегу прибивает…

Глава 2

Чужой берег

После бессонной ночи, проведенной в темной, затхлой, пропахшей чешуей да тиной хибаре рыбака, любая погода, любое природное ненастье кажется манной небесной, божественной благодатью, ниспосланной на твою недостойную голову. В то утро над Немвильским озером не только не разгуливал ветер, но даже случайно не залетел легонький ветерок. Гладь воды оставалась идеально зеркальной, хоть и темной, а над ней стелился густой туман, сквозь который не было видно ничего, кроме разве что то вспыхивающих, то затухающих маленьких красных точек – далеких огней чужого шеварийского берега. Паром шел медленно, чересчур туго натянутые канаты постоянно издавали неприятный звук, порождаемый трением о деревянные и стальные части лебедок. Этот скрежет, похожий на жалобный стон смертельно раненного животного, далеко разносился по еще спящей глубоким сном округе и сводил с ума своей раздражающей монотонностью пассажиров, пытавшихся хоть ненадолго забыться сном.

Стоя возле самого борта неуклюжей плавучей конструкции и плотнее кутаясь в плащ, кое-как, но все же спасавший от пронизывающего до костей холода, Дарк Аламез проклинал шеварийские власти за то, что они, наверное, решив поиздеваться над ненавистными соседями, перенесли час первой переправы с полудня на раннее утро. Слуги фон Кервица сопроводили моррона к парому ни свет ни заря. Они заставили его покинуть хоть и зловонную, но теплую хибару еще до первых петухов, парочка из которых, как ни странно, но еще осталась на опустевшем герканском побережье. Жуткий холод был единственным дорожным неудобством, ниспосланным Аламезу природой, остальной дискомфорт при утренней прогулке по тихим водам Немвильского озера доставляли моррону попутчики.

Несмотря на неспокойную предвоенную пору и опустевшую округу, Дарк оказался далеко не единственным смельчаком, желавшим оказаться на враждебном берегу. Вместе с морроном еще трое герканских рыцарей отважились переправиться в Шеварию. Цель их поездки была проста и ясна – благородные соотечественники, презирая опасности, связанные с вот-вот могущей разразиться войной, желали снискать славу и почести на предстоящем турнире в Верлеже.

Пять телег, груженных доспехами, оружием, кузнечными инструментами, провизией да прочим походным инвентарем, занимали добрые две трети пространства сильно перегруженного, глубоко осевшего в воду парома. На оставшейся трети размещались сами господа, согревающиеся вином да коротающие время за картами; их породистые скакуны, на фоне которых конь Дарка выглядел жалкой клячей; а также целая дюжина непоседливых, шумливых, совершенно невоспитанных слуг, явно давненько не ведавших порки.

Тот жалкий уголок, в котором ютился Дарк и его как будто чувствовавший себя неловко в присутствии породистых жеребцов конь, достался моррону почти с боем. Старший паромщик, ссылаясь на перегрузку утлой конструкции, до последнего не хотел брать его на борт, и лишь вмешательство людей фон Кервица заставило старика пойти на уступку, а заодно и на риск перед ликом непреклонной стихии. Вода плескалась у самых ног Аламеза, а порой и попадала ему на сапоги. Если бы воды Немвильского озера в то утро не были столь тихи и покорны, то паром вряд ли бы смог отплыть от берега.

Благородные попутчики не жаловали моррона вниманием: они не только не пригласили его в свою веселую компанию, но даже не поприветствовали скупыми кивками раскрасневшихся от хмеля еще до отплытия голов. Их слуги тоже вели себя дерзко. Отпускать громкие шуточки в адрес благородного мужа низкородная челядь, конечно же, не решалась, но зато в его сторону то и дело косилась, причем взгляды прислужников были красноречивее всяких слов. Причин такого пренебрежительного отношения было несколько. Во-первых, Дарк был всего лишь простым рыцарем, притом в первом поколении, в то время как, судя по гербам на одеждах, его попутчиками были два родовитых барона и даже целый виконт, в скором времени должный получить титул графа. Во-вторых, Аламез являлся новичком в сложившемся за долгие годы турнирном братстве, а к новичкам, как известно, завсегдатаи всегда относятся с пренебрежением. В-третьих, вельможам не понравилось, как моррону помогли взойти на борт переполненного парома, в то время как на берегу остались ждать следующего рейса еще несколько благородных мужей, мечтающих о славе победителей на верлежском ристалище.

Беседовать с ним рыцари не желали, сквозь туман не было видно ни зги, а впасть в желанное состояние дремоты не позволял измучивший тело холод. Одним словом, пребывавшему в вынужденном бездействии моррону не оставалось ничего иного, как только в который раз прокручивать в голове последнюю часть разговора с фон Кервицем да строить планы по поиску Анри Фламмера в чужом, совсем неизвестном ему королевстве, где не было друзей, но зато имелись враги и масса недоброжелателей.

Пять, а точнее, уже шесть дней назад фон Кервиц тайно переправил в Шеварию молодую женщину по имени Ринва. Задание у девицы было довольно простым. По сути, она являлась лишь посыльной, которая должна была получить у верлежского аптекаря Вирджала Ланва небольшой пакет, в полах своего платья вынести из города и отвезти его на герканский берег. Маленькая весельная лодчонка успешно высадила Ринву возле Верлежа и тут же вернулась обратно. С тех пор о девице-агенте не было никаких вестей. Три ночи подряд верные фон Кервицу люди, рискуя жизнью, подплывали к условленному месту на шеварийском берегу, но посыльная так и не появилась. Давненько не прилетали из Верлежа и голуби, хоть голубиная почта была самым излюбленным способом общения фон Кервица со своими людьми по ту сторону озера.

От моррона требовалось узнать, что с девицей случилось, и в случае необходимости вызволить ее из беды или самому доставить секретное послание в Герканию. На первый взгляд не миссия, а сущий пустяк, но на самом деле сложное и очень рискованное задание, выполнение которого могло пойти вразрез с собственными планами легионера. Если девицу схватили до встречи с Ланвом, то это было еще полбеды: жизнью глупышки можно было пожертвовать, а послание переправить самому, просто-напросто отдав его в руки доверенного лица фон Кервица, приплывшего ночью в условленное место. Но если в лапы шеварийского сыска попался аптекарь, то визита в тюрьму и маленькой войны с местными властями было не избежать. Последствия этой заварушки могли быть плачевными: в лучшем случае Дарку пришлось бы передвигаться по чужому, незнакомому королевству тайно, а в худшем – позабыв о помощи Фламмеру, незамедлительно покинуть Шеварию. Единственное, что радовало Аламеза, так то, что фон Кервиц не требовал от него срочного возвращения на родину по выполнении задания, а был даже совсем не против его участия в предстоящем турнире, который на самом деле был всего лишь поводом для поездки Дарка, а вовсе не ее целью.

Пока замерзший моррон прикидывал в голове возможные варианты предстоящих действий, паром достиг примерно середины озера. К этому времени небо уже посветлело, а туман почти полностью рассеялся, открыв глазам пассажиров утлого плавучего средства восхитительную, чарующую взор и одновременно возбуждающую воображение панораму шеварийского берега. Высокая, величественная и с виду неприступная крепость Верлежа гордо возвышалась над идеально гладкой поверхностью озера. У причалов порта стояло множество судов, как небольших торговых шхун, так и грозных военных кораблей, обеспечивающих дополнительную защиту пограничному городу. Дарку даже стало немного не по себе при виде внушительной военной мощи противника, а число катапульт да баллист, размещенных на орудийных площадках прибрежной цитадели и на палубах огромных фрегатов, просто вызывало трепетный страх.

Для герканцев Немвильское озеро было всего лишь не имеющим выхода к морю водоемом, по которому больших судов, ни торговых, ни военных, никогда не плавало. Для шеварийцев же озеро было единственной и поэтому стратегически важной водной артерией, соединяющей три крупных города королевства: Кенервард, Верлеж и Кьеретто. Немудрено, что враг держал на озере целый флот, готовый как и торговые корабли защитить от нападения разбойников из числа соотечественников, так и отразить атаку воинственных соседей. Если герканский король действительно хотел покорить Шеварию, то почему он до сих пор не отдал приказ строить корабли? Ведь без сражений на водах озера было никак не обойтись, на плотах да лодчонках крупных сил не перебросить, да и штурм прибрежных крепостей отнял бы немало времени и сил.

Этот парадокс никак не укладывался в голове Аламеза. Пытливый ум недавно посвященного в рыцари моррона не находил ответа на этот не очень-то важный лично для него и для дел Легиона вопрос. Просто на миг Дарк ощутил себя Дитрихом фон Херцштайном и почувствовал обиду за отечество, которому менее месяца назад присягнул служить верой и правдой, быть его мечом и щитом.

* * *

Любое тайное всегда становится явным, а на самый заковыристый вопрос всегда найдется правдивый ответ, было бы на размышление достаточно времени да имелась бы на плечах светлая голова, не замутненная ни въедливыми бытовыми мелочами, ни отупляющим хмелем. За те полчаса, что скрипящий канатами и жалобно постанывающий ржавыми лебедками паром добирался до шеварийского берега и уже почти достиг видневшегося всего в каких-то жалких ста метрах пограничного причала, Дарк умудрился не только в корне поменять свое мнение об умственных способностях герканских полко– и флотоводцев, но и согласиться с мнением фон Кервица, что воевать шеварийцы совершенно не умели.

В строительстве кораблей на Немвильском озере не было большой необходимости хотя бы потому, что геркано-шеварийская граница протянулась на несколько сотен миль восточнее озера и примерно на двадцать миль западнее. Как вода всегда течет по самому легкому пути и не стремится доблестно преодолевать препятствия, если имеются лазейки, так и военные стратеги предпочитают избегать сложных решений и лишних затрат. Вряд ли труднопреодолимый водный рубеж и прилегающие к нему лесистые окрестности находились на направлении главного удара предстоящего наступления. Скорее всего, план герканского вторжения состоял в том, чтобы перейти границу намного восточнее и быстро, практически с марша, захватить южные шеварийские города: Гилац, Лукаро и Силикор, а уж затем углубиться на север и взять в кольцо шеварийскую столицу Удбиш. Ни Немвильское озеро, ни расположенные на его побережье города не интересовали герканский штаб; а войскам, тайно введенным в герцогство Муабит, была поставлена не наступательная, а совсем иная задача – сначала отвлечь врага якобы неумело подготовленным наступлением, потом же завлечь его флот в коварную западню. Не стоило и гадать, что, как только несколько дюжин построенных на скорую руку плотиков вместе с сотней-другой не подозревающих об уготовленной им участи жертвенного мяса герканских солдат будут расстреляны прицельным огнем корабельных и крепостных орудий, шеварийское командование будет настолько опьянено легкой победой, что тут же решится на контрнаступление. Военные корабли, пока лишь защищающие пограничные крепости, снимутся с якорей и высадят десант на герканском побережье. Небольшая по меркам полноценной войны и совершенно не имеющая опыта боевых действий флотилия шеварийцев приблизится к чужому берегу и тут же попадет под огонь тяжелых осадных орудий, следы от массивных, широких колес которых Аламез довольно часто встречал на протяжении всего пути от Немвила до Мефлежа.

Таким образом, герканцам не нужны были на озере ни вместительные корабли, ни основательные средства для переправы. Они собирались не перевозить орудия через водный рубеж, а всего лишь с умом разместить их вдоль побережья и хорошенько замаскировать. К чему гоняться за мышкой с топором, когда она сама прибежит, как только учует пахучую приманку?

Риск задуманного был минимален. Даже если бы нескольким сотням шеварийских солдат и удалось каким-то чудом высадиться на берег и потоптать сапогами герканские земли, то долее одного-двух дней их поход не продлился бы. По лесам герцогства Муабит скрывалось достаточно войск, чтобы быстро и практически без потерь расправиться с горсткой отрезанных от основных сил и крепостей иноземцев. После этого Верлеж и другие прибрежные города противника остались бы без поддержки флота, и, как следствие, незамедлительно сдались бы на милость перехитривших их соседей. Шеварийцы не из тех, кто ведет войну до последнего солдата и уничтожает собственные города, лишь бы они не достались победителю.

Дарк не думал, что генералы противника окажутся столь прозорливыми, что разгадают замысел герканцев и не направят свои корабли в западню. Уверенность в том у моррона была крепка отчасти потому, что он собственными глазами узрел, насколько безграмотными и неопытными оказались шеварийские командиры более низкого ранга, а именно капитаны военных фрегатов и комендант Верлежа.

То, что казалось грозным издалека, вблизи вызывало лишь жалость и смех сквозь слезы. Не искушенного в воинском деле странника могла напугать выставленная напоказ и ничуть не скрываемая мощь укрепленного пограничного рубежа шеварийцев, но принимавшего участие в нескольких осадах и войнах боевого офицера, каким Аламез в прошлом являлся, таким показным величием можно было обмануть лишь с очень далекого расстояния. Небольшие катапульты, баллисты и прочие корабельные орудия были размещены на палубах фрегатов лишь по одному борту, а значит, их капитаны не рассчитывали утруждать себя поднятием даже малых парусов и маневрированием в момент приближения вражеского флота. Фактически боевые суда были неразумно превращены в плавучие орудийные площадки и тем самым обречены после первого же ответного залпа. Что же касается обустройства крепостных батарей, то в этом вопросе беспечность защитников Верлежа вообще не укладывалась в рамки хоть как-то объяснимого и разумного. Орудий было много, большинство из них были тяжелыми, дальнобойными, и крепостная стена, похоже, с трудом удерживала их немалый вес. Если хотя бы половина катапульт открыла огонь, то давненько не обновляемая кладка тут же покрылась бы зигзагами глубоких трещин, идущих от вершины до самого основания. Третий или четвертый по счету залп собственных орудий обязательно привел бы к обвалу. К тому же высота стен была чересчур большой, а установленные на ней механизмы были устаревших образцов и не имели подвижных платформ для регулировки наклона при выстреле. Что катапульты, что баллисты форта могли метать снаряды лишь на дальнюю и среднюю дистанцию, в то время как обстрел на такие расстояния просто не может быть точным; он накрывает площадь, а не поражает одну, к тому же подвижную цель. Пожалуй, медлительные галеоны и фрегаты все же не смогли бы подойти вплотную к форту под шквальным огнем крупных снарядов. Зато быстроходным да маневренным бригам, корветам, шнявам и люггерам не составило бы труда с минимальными потерями миновать хорошо простреливаемое пространство и, приблизившись вплотную, приступить к обстрелу обветшавших крепостных стен Верлежа да взять на абордаж поставленные на якорь суда.

Впрочем, это было всего лишь праздное, отвлеченное размышление Аламеза на военно-морскую тему. Теперь-то моррон был абсолютно уверен, что герканский военный флот никогда не пойдет на штурм Верлежа. Основные боевые действия предстоящей войны должны будут пройти вдалеке от этих мест, а город, в который он направлялся, скорее всего, сдастся без боя сам, как только падет Удбиш и не знавшая долгое время войн, избалованная лишь мелкими пограничными стычками Шевария останется без короля.

…Думы о великих деяниях хорошо упражняют мозг и позволяют зреть вдаль. Однако они делают мыслителя близоруким и в какой-то степени беззащитным перед превратностями обыденной жизни. Именно по этой прискорбной причине талантливые ученые мужи и лучшие умы мировой политики зачастую становятся жертвами примитивнейших козней и элементарных интриг менее одаренных, но более нахрапистых соперников. Талантливые умы настолько заняты вершением судеб соотечественников иль даже всего человечества, что не видят откровенных низостей, творимых у них за спиной, иль находят разумные оправдания для явно злодейских поступков. В какой-то степени все гении слепы и долго не живут, если им не посчастливится обзавестись преданным заступником – блюстителем их меркантильных, даже, можно сказать, шкурных интересов. В подручных у успешного стратега всегда ходит много отменных тактиков, а вельможа не может обойтись без верных исполнителей его воли. В том и состоит суть взаимовыгодного сосуществования людей, называемых единомышленниками; на этом принципе строится как власть, так и искусство или торговля. Тем же из людей, кто взял на себя смелость вести жизнь «волка-одиночки», приходится гораздо труднее. Чтобы выжить и хоть чего-то добиться, они вынуждены совмещать в себе качества стратега и тактика, а также быть неусыпно настороже, ведь, как известно, беда обычно приходит с неожиданной стороны и в самый неподходящий момент – в момент умиротворенного спокойствия и блаженного расслабления.

Подмечая просчеты шеварийского командования и размышляя о перспективах грядущей войны, Дарк не заметил, как сам совершил грубейшую ошибку и стал жертвой низких происков эгоистичных соотечественников, притом низкородных. Совершенно незаметно для погруженного в думы моррона медленно ползущий по водной глади паром приблизился к причалу, на котором размещался пограничный пост шеварийцев. Когда же до окончания переправы оставались какие-то метры и пара жалких секунд, среди пассажиров началась суетная кутерьма, порой переходящая в откровенную и весьма жестокую драку. Титулованные герканские господа, конечно же, сочли ниже своего достоинства принять участие в склоке. Они продолжали невозмутимо трапезничать и, вкушая дорогое вино, устало перекладывать карты, пока их слуги с усердием и подобострастным рвением раздавали друг дружке тумаки да оплеухи во славу своих господ. Цель сопровождаемой руганью и рукоприкладством возни была настолько ничтожна, что даже если бы Дарк странствовал не как рыцарь, а как простолюдин, то не стал бы принимать в ней участие. Господская челядь дралась всего лишь за то, чьи телеги первыми съедут с парома и станут объектом досмотра пограничных властей. Даже при самом неблагоприятном стечении обстоятельств разница между первым и последним герканцем, сошедшим на чужой берег, составит каких-нибудь полчаса. А господа драчуны, похоже, никуда не спешили и, скорее всего, по прибытии отправились бы одним и тем же путем в одну и ту же гостиницу. Однако приз кулачного первенства слуг состоял совсем не в выигрыше времени, а в вещи эфемерной и абстрактной, в холопском престиже, на который самим благородным господам явно было наплевать.

Хотя зашедший на паром последним Аламез и находился невдалеке от пока еще не спущенного трапа, но шансов сойти на причал хотя бы предпоследним у него практически не было. Телеги и лошади так перегородили узкий проход, что чуть не впечатали одинокого рыцаря и его коня в поручни бревенчатого ограждения. Выбор у моррона был небольшим: либо спрыгнуть в воду и добираться до берега вплавь, что вряд ли понравилось бы стражам границы, либо терпеливо ждать, пока торопыги-слуги и их сонные, с виду безразличные ко всему происходившему господа пройдут пограничные формальности. Естественно, Дарк выбрал последний вариант, ведь ссора с шеварийскими властями не входила в его планы (по крайней мере, пока), да и спешить-то ему, собственно, было некуда.

Состязание озлобленной челяди продолжалось до тех пор, пока передняя часть парома тихонько не ударилась о причал, а бойко расчистившие себе путь кулаками паромщики не спустили трап. В этот самый момент волнение разом стихло – участники драки превратились в смиренных овечек и уже не оспаривали достигнутого. Пока повозки осторожно съезжали на берег, Дарку оставалось лишь ждать да смотреть по сторонам, благо, что подивиться чему было вокруг предостаточно. Прежде всего, привлекли внимание моррона стражи границы, ведь это были первые шеварийцы, которых он увидел на своем веку (как до, так и после воскрешения).

Пограничный причал был совершенно пуст, на нем не было даже столов для досмотра имущества вновь прибывших соседей-герканцев. Только флагшток, на вершине которого едва трепыхался на слабеньком ветру пестрый, раздражающе яркий и чересчур многоцветный шеварийский флаг, да восьмерка скучавших под ним алебардщиков под предводительством низкорослого, краснощекого и полноватого усача-офицера обозначали то условное место, где проходила граница между враждебными королевствами. Солдаты пограничной службы были не чета своему командиру: рослые, широкоплечие, с виду сильные и бравые вояки, однако комичный покрой их форменных одежд сводил на нет весь грозный вид и делал стражей похожими на переростков-петухов, ради потехи толпы разряженных в яркие тряпки и закованных в стальные кирасы.

На головах солдат были не шлемы, а широкополые шляпы, зачем-то обильно украшенные разноцветными, торчащими во все стороны перьями. Из-под начищенных до зеркального блеска кирас и столь же отполированных наручей, идущих от кистей до самых локтей, нелепо торчали как будто вздувшиеся на ветру или наполненные водой рукава мешковатых мундиров в ярко-красные и бледно-синие полоски. Короткие штаны такого же нелепого сочетания цветов доходили стражникам лишь до колен, защищенных стальными плашками наколенников с болотно-зелеными ремешками по бокам. Сапог служивые не носили, предпочитая им остроносые черные башмаки с нашитыми на щиколотках и пятках стальными пластинами, а спереди украшенные чересчур большими пряжками. Но более всего поразили моррона чулки солдат, бывшие бледно-желтоватыми, почти прозрачными, и поэтому выставляющими на всеобщее обозрение волосатые ноги владельцев. Такую форму для воинов мог придумать лишь безумный портной, однако определенно обладавший достаточным умом и проворством, чтобы быть в фаворе при королевском дворе и, как следствие, воплотить в жизнь свои бредовые фантазии.

Пограничные формальности заняли куда меньше времени, чем Аламез рассчитывал, так что, кроме солдат, он осмотреть ничего не успел, хотя был не прочь понаблюдать за жизнью видневшейся вдали набережной порта. Досмотр имущества совсем не проводился. Телеги проезжали беспрепятственно мимо поста, а нехотя смотревшие в их сторону стражники даже не удосуживались приподнять тюки и поворошить кучи раскиданного по телегам хлама специальными палками с крюками, висевшими у них на боках. На слуг тоже никто не обращал внимания. Единственное, чем занимался взопревший, обильно покрывшийся испариной толстяк офицер, пока его солдаты откровенно бездельничали, так скрупулезно проверял бумаги герканских рыцарей и взимал с них мзду за пересечение шеварийской границы.

Первый рыцарь, видать, частенько выступал на верлежском турнире, и пограничник его запомнил. Досмотр его грамот вместе с уплатой подати не заняли и минуты. Второй дворянин, скорее всего, не столь часто посещал недружелюбный шеварийский берег, и его бумаги изучались куда более придирчиво. Третья или четвертая по счету грамота командиру поста явно не понравилась: то ли он заподозрил подделку, то ли просто придрался к ставшей нечеткой от времени печати иль чересчур закрученным завиткам подписи. Между офицером и приезжим возник небольшой спор, но недоразумение было быстро улажено при помощи туго набитого кошелька, почти незаметно для окружающих юркнувшего в объемистый карман мешковатых красно-синих штанишек.

Полагая, что вот-вот уже должен настать его черед, Аламез приготовил котомку к досмотру, а затем, взяв коня под уздцы, направился к трапу, но тут неожиданно возникла заминка. Удовлетворенно кивая и радостно поддергивая отвислыми усами, командир поста мельком пролистал бумаги самого молодого из герканских дворян, а именно, того самого, кто пока был виконтом и вскоре должен был получить по наследству титул графа. Сомнений у офицера не возникло, по крайней мере, претензий он юноше не предъявлял и вопросов не задавал, но вот при уплате пошлины собеседники бурно повздорили. Молодой вельможа интенсивно замахал руками, выражая негодование, и перешел на крик. Пограничный чиновник тоже повысил голос. Только благодаря этому находившийся довольно далеко от очага конфликта моррон и понял, в чем, собственно, крылась загвоздка.

– Семьсот герканских кронгеров! Ты что, шут блудливый, с ума сбрендил?! – блажил несдержанный на язык юнец, по молодости лет и по взбалмошности характера не желавший принимать во внимание, где находится и с кем говорит. – Въездная подать всего двести, с тех же баронов ты ровно столько и взял, а меня, значит, ограбить решил, жирная шеварийская рожа!

Отпрыск благородного герканского рода был не только дурно воспитан, но и взбалмошен настолько, что даже в мыслях не допускал, к каким плачевным последствиям могут привести его вопиющие дерзость и грубость. Видимо, он с детства привык капризничать, топая ножкой, кричать на папенькиных слуг и требовать к себе уважения, которого, собственно, ничем и не заслужил.

– Вы забываетесь, молодой человек! – прокричал в ответ шевариец, проявив завидную выдержку тем, что проигнорировал явно задевшее его оскорбление.

Командир поста разговаривал так же громко, как и юнец, держался строго, но не опускался до ругани. Единственное, в чем нашла проявление клокотавшая внутри него злость, так в том, что он неожиданно, в том числе и для себя, перешел с герканского на родной, шеварийский язык.

– Я шеварийски знамени служака и претендаю на подбор вами достойных словес! Не теряйте память, на чьих землях топтуетесь! Скандалы зачинайте на своем бреге! Еще раз вторю! Огромность въездного умоленья положена в соответствии с вашей верховностью… Уплата виконта семь сотен, с баронов куда мельче! Это закон, ублажите покорностью иль тут же вертайтесь взад на плотяру!

«М-да, забавный язык… – подумал Аламез, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. – Говорят, как будто на нашем, на герканском, и акцент почти неразличим, но такие чудные слова подбирают, что хохотун прям до колик пробирает. А смеяться как раз нельзя! Даже легкая тень улыбки может взбесить шеварийца. Как предупреждал фон Кервиц, они чересчур щепетильны в этом вопросе. Не стоит дразнить гусей, если на дереве не сидишь иль если в штаны запамятовал сковороду подсунуть!»

– Какой семь сотен?! Да ты ж пьян, стервец! – не внял довольно деликатному предупреждению пограничного чина юный виконт и продолжил общение в столь же дерзкой манере, вдобавок усугубив ее тем, что попытался неумело передразнить чужую речь. – А ну, позовякай ко мне коменданта, шеварийска рожа!

– Постороните его! – отдал приказ шевариец, решив закончить разговор с утомившим его нахалом благородных кровей. – Булькните в водяру, она дурь шибко из башки вымывает!

Разодетые, как петухи, стражники тут же исполнили приказ своего командира. Самый здоровенный из солдат быстро подскочил к обнажившему меч виконту и, ловко уйдя от неумелого, нанесенного кое-как удара, оглушил смутьяна кулаком по голове, а затем, схватив его одной рукой за ворот камзола, а другой за пояс, поднял высоко над головой и бросил в воду. Находившиеся поблизости слуги вельможи, конечно же, попытались вступиться за своего господина, но остальные солдаты прикрыли спину товарища. Не прошло и полминуты, как добрая дюжина герканцев беспомощно барахталась в воде, а им вслед полетели груженные провизией, доспехами и прочим добром телеги.

«Лютует толстячок… но, впрочем, грех за то винить. Молокосос сам виноват, нарвался… Попробовал бы он мне так подерзить, и без зубов, и без языка поганого вмиг бы остался! – непредвзято рассудил моррон, попытавшийся представить, как бы он поступил, окажись на месте пограничного офицера. – Вот только одного жаль! Жизнь уж больно несправедлива: портачат одни, а расхлебывать другим обычно приходится! Разозлил сопляк шеварийца… разозлил не на шутку, а теперь мне на досмотр идти».

Предположение моррона подтвердилось. Почему-то опасения, в отличие от ожиданий хорошего, по большей части сбываются. Шеварийский пограничник пребывал не в лучшем расположении духа, и когда посмотрел на только начинавшего сводить коня по трапу парома Дарка, в его глазах была еще не утихшая злость и глубочайшее презрение ко всем, кто прибывал с другого берега озера.

– Очередный! – громко выкрикнул офицер и нетерпеливо замахал рукой Аламезу. – Ну, быстрее, быстрее, не дрыхай! Не до среддня же мне тута торчать!

«Среддень наверняка полдень, – решил немного отвлечь себя от предчувствия неприятной беседы Дарк. – Мы говорим «полдень», то бишь половина дня. Шеварийцы же берут за основу слово «середина». Это кажется вполне логичным».

– Бумаги! – протянув руку, изрек командир поста, как только Аламез, сам ведший коня, приблизился к нему на пару шагов.

– Прошу! – скупо изрек моррон, протягивая шеварийцу сразу всю котомку.

Дарк нутром чуял, что лучше вести себя сдержанно, уважительно, но не раболепствовать и не заискивать; отвечать только на вопросы и не допускать заигрываний с разозленным чином иль панибратских фамильярностей.

– Ваша дорожна цель? – спросил чиновник по-шеварийски, делая вид, что читает одну из грамот, хотя на самом деле даже не думал утруждать слезившиеся глаза.

– Турнир в Верлеже, – тут же прозвучал четкий и краткий ответ моррона.

– Поглазетели-заозерники не пропускаются, токмо состязатели…

– А я и есть участник, – кивнул Дарк, не решившись употребить шеварийское слово «состязатель». Это могло разозлить офицера.

– Во как! – хмыкнул толстячок, оторвав взор от бумаг и пытливо взглянув моррону прямо в глаза. – А где ж услужители, где ж бронька да инвентарь ристалищный?

– Мне посоветовали на месте, в Верлеже, доспехи приобрести. Путь мой долгим был, везти с собой уж больно неудобно, да и кузнецы, говорят, у вас в городе отменные…

– То правда, – кивнул шевариец, приятно удивленный столь лестным отзывом герканского рыцаря о верлежских мастеровых.

– Вот мне и посоветовали в Маль-Форне доспехи шеварийские приобрести да подручных прямо перед турниром нанять, – видя, что избранная им манера общения уже приносит плоды, стал осторожно развивать успех Дарк. – Тем паче я спешил… опоздать боялся, а с телегами быстро не поедешь…

– То верно, – снова кивнул шевариец, возвращая Аламезу котомку. – Мастеровые наши знатны, броньку хорошую куют, а вот с посильниками тя обманули. Даж оголодавший шевариец к герканскому верховнику в служки не пойдет! Так что сутки не теряй, а у своих, у заозерников, подмоги попроси. Обратись с моленьем, пусть они на часики служек своих к те приставят…

– Совет дельный, воспользуюсь, – кивнул Дарк. – Сколько кронгеров с меня полагается? Шеварийских кверт у меня нет.

– Ясно дело, – хмыкнул офицер, а затем, демонстрируя гостю, что самую малость проникся к нему симпатией, заговорил тихо и по-геркански: – Ты, вижу, рыцарем только недавно стал, да и в Шеварию впервые пожаловал, поскольку порядков наших не знаешь. С новичков – участников ристалища мы ничего не берем, даже если они заозерники, то бишь герканцы. Ты кронгеры свои лучше у наших мастеров оставь, не поскупись! Сейчас дойдешь до конца причала, палатку увидишь, там тебе все подробно объяснят, но вот те мои советы добрые! Герб на щите до начала турнира лучше тканью завесь. Не любят у нас герканцев и к рыцарям вашим постоянно цепляются, но тех же, кто гербами не сверкает и доблестью по трактирам не кичится, гораздо реже трогают. Ножны и рукоять меча сразу лентой перевяжи да у стражников городских, как только устроишься, печать сургучовую на них поставь. Меч у рыцаря никто отобрать не вправе, но лучше, чтоб все сразу узрели, что ножен оружие твое на нашем берегу не покидало. В центре города не селись, отправляйся лучше в восточный квартал, там и ваших больше, и горожане к герканцам чуток потерпимей. После заката по улицам не слоняйся, да и днем без дела гостиницы не покидай. Не ищи приключений, а то найдешь и не возрадуешься!

Аламез слушал офицера внимательно и, как только тот замолчал, сразу хотел поблагодарить его за участие, однако служивый не дал такой возможности.

– Все в порядке, ступай! Перепись заозерных участников ристалища в конце причала! – произнес пограничник чересчур громко и нарочито строго, а затем грозно прикрикнул на старшего паромщика: – А ты чо, бездельник, прохлодишься?! Нечего возле нашего брега нужду испражнять да вонючи ступалки мыть! Вертай свою плотяру гнилушную в Заозерье поганое!

* * *

Первый час пребывания на северном берегу Немвильского озера стал для Дарка тяжким и утомительным, и дело было даже не в том, что впервые посетивший Верлеж моррон постоянно ощущал на себе неприветливые, презрительные взгляды шеварийцев и слышал раздражающую причудливыми словечками чужую речь. Аламез никак не мог избавиться от непривычного и крайне неприятного ощущения, что спит и видит яркий, абсурдный как по форме, так и по содержанию сон, из плена которого никак не может вырваться.

Верлеж совершенно не походил на город из реального мира, а, скорее, напоминал магическую иллюзию, созданную ради забавы недоучкой-чародеем, не сумевшим выдержать правильность форм построек и гармонию не раздражающих глаз цветов. Где это видано, чтобы дома были не квадратной и не прямоугольной формы, а строились в виде неправильных овалов, вытянутых ромбов или кособоких трапеций, которые, как могло показаться чужестранцу, вот-вот должны обрушиться на мостовую, замощенную камнем неестественно крупной величины и странного голубоватого оттенка. При определенном освещении моррону даже казалось, что прохожие не шагают по улицам, а расхаживают по воде, столь же гладкой, как поверхность Немвильского озера, кстати, называемого здесь Верлежским.

Если к непрактичным, безумным плодам шеварийской архитектуры еще кое-как, но можно было привыкнуть, то яркость ядовитых расцветок вокруг и нелепые их сочетания вызвали у Дарка жуткую резь в слезящихся глазах и монотонную головную боль. Только безумец мог раскрасить фасад дома в блеклый, грязно-серо-зеленоватый цвет, а крышу выложить темно-фиолетовой, почти черной, черепицей к тому же хорошо отражающей солнечные лучи. Красному цвету постоянно сопутствовал желтый или зеленый, а синий чаще всего соседствовал с салатным, бежевым или слегка розоватым. Одним словом, горожан Верлежа или постигло коллективное помешательство, или они в прошлом перенесли неизвестную эскулапам болезнь, побочным эффектом которой стала потеря способности различать цвета. Что именно явилось причиной столь необычных цветовых пристрастий, Аламезу оставалось только гадать. Впрочем, он этим заниматься совсем и не собирался, его цель была куда скромнее – пообвыкнуться в этом чудаковатом мире безвкусицы и избавиться от боли в висках.

Наверняка любой иноземец, не только герканец, посетивший Верлеж, тут же перефразировал бы известную поговорку «Яблоко от яблони недалеко падает!» и с важным видом изрек бы: «Город достоин своих горожан!» Верлеж был творением рук не совсем здравомыслящих жителей, безумие которых просто не могло не отразиться и на их одеждах. Еще нигде Дарк не видел, чтобы мужчины носили на головах не шляпы, а предпочитали ходить или в высоких разноцветных колпаках, украшенных перьями, когтями зверей и прочими охотничьими трофеями, или в приплюснутых беретах с длинным, вытянутым козырьком. К фасону мужских одеяний Аламез уже немного привык, пока рассматривал форму стражников в порту. Теперь уже шеварийские пограничники не казались ему огромными петухами. Шеварийской мужской моде были свойственны следующие черты: мешковатость форм рукавов и штанин; двух– или трехцветная раскраска одежд, преимущественно в вертикальную полоску; огромные пряжки на широких поясах и остроконечных башмаках с высокими каблуками; полупрозрачные чулки бледных расцветок; а также перчатки иль наручи, доходившие аж до локтей.

В цветовом плане и по манере покроя наряды горожанок мало отличались от одежд их мужчин. Они были такими же пестрыми, разноцветными, причудливыми и мешковатыми. Как и в Геркании, шеварийки носили длинные платья, но по бокам, а иногда и спереди юбок верлежских дам красовались разрезы, доходившие порой до самых бедер. Странствуя по городу в поиске места, где можно было бы остановиться на ночлег, моррон вдоволь насмотрелся на стройные ножки молоденьких горожанок и на туго перетянутые чулками нижние конечности их бабушек и матерей. Сначала Дарку это нравилось, но затем наступило пресыщение, да такое сильное, что истосковавшийся по женской компании рыцарь поменял планы на вечер и решил повременить со знакомством с местными борделями.

Конечно же, скромный дорожный костюм Аламеза выделялся на фоне этого пестрого великолепия, и каждый встречавшийся ему на пути горожанин тут же признавал в морроне презренного «заозерника», но в этом, как ни странно, скрывалось и огромное преимущество, трижды облегчившее приезжему жизнь. Герканцы сразу бросались в глаза, и именно у них Дарк справлялся о дороге к восточным кварталам, обитатели которых более терпимо относились к чужакам. Верлеж был большим городом, и путник непременно проплутал бы по его площадям да улочкам до позднего вечера, если бы не советы проникшихся сочувствием соотечественников.

Руководствуясь в своих поисках советами шеварийского офицера, Аламез и не думал искать жилье в центре Верлежа, где запрещалось селиться даже состоятельным и именитым иноземцам, каким он, к сожалению, не являлся. По мере удаления от главной площади города (названия которой моррон не знал и даже не хотел узнавать) и приближения к крепостной стене, отношение хозяев гостиниц к герканцам медленно, но верно менялось от откровенно презрительного к снисходительно-терпимому, однако стоимость комнат оказывалось столь же высокой. Дарку не оставалось иного выбора, как только продвигаться все дальше и дальше на восток, туда, где среди бедняцких халуп и кособоких домишек мастерового люда ютились крохотные островки герканского дворянства на недружелюбном шеварийском берегу – небольшие постоялые дворы, существующие исключительно благодаря тому, что во время турниров там останавливались «состязатели-заозерники». Путь к одному из таких пристанищ герканцев и показал ему встретившийся первым из числа соотечественников барон из Гуппертайля. К сожалению, пожилой рыцарь мучился похмельем, и поскольку спешил заглянуть в полюбившийся ему погребок, то поленился четко описать дорогу к заветному постоялому двору, носившему весьма символическое название: «Гнусное Заозерье». Символичным оно было потому, что отражало не только то, кто именно в нем преимущественно селился, но и отношение горожан к постояльцам.

Моррону еще дважды пришлось уточнять дорогу у встречавшихся ему по пути соотечественников, но, как говорится, «нет худа без добра!». Дарк получил вполне исчерпывающую информацию как о самой гостинице, так и о местах, где можно без драк и скандалов скоротать вечерок, а также между делом узнал адрес нечистого на руку ростовщика, который тайно от властей менял герканские кронгеры на шеварийские кверты, причем по наименее грабительскому курсу.

Надо отметить, что тот день был для Аламеза в каком-то смысле удачным. Его совершенно бесплатно одарили множеством ценных советов, которые помогли не только устроиться на ночлег и сэкономить деньги, но и уберечься от многих неприятностей. Жители Верлежа то и дело недружелюбно косились в его сторону, а несколько компаний агрессивно настроенных горожан, состоящих в основном из числа бедных ремесленников и представителей городской нищеты, даже собирались открыто напасть на одиночку-чужестранца. Однако вид завешенного куском плотной материи герба на щите и рукояти меча, привязанной лентой к ножнам да к тому же скрепленной печатью городской стражи, действовал на «патриотов»-грабителей как церковный крест иль святая вода на черта. Они тут же отступали, даже не осквернив слух герканского рыцаря бранью. Дарк не раз мысленно поблагодарил толстячка-офицера, посоветовавшего ему заглянуть в гости к стражам и за умеренную мзду, так сказать, «узаконить свое пребывание». Ведь печать на рукояти и ткань, прикрывшая герб, были не только символами того, что герканец признает и уважает шеварийские обычаи да порядки, но и предупреждением для местных любителей склок и легкой наживы, что приезжий находится под защитой верлежских властей. Нападение на него означало бы верную смерть для всех участников драки, а их розыск был для городской стражи чем-то вроде долга чести.

Плутая по извилистым улочкам города и его пустырям, на которые совершенно неожиданно забредал, Дарк потерял счет времени. Лишь солнце, порой выглядывавшее из-за ярких, разноцветных, слепящих глаза крыш, подсказывало моррону, что следовало поспешить. Небесное светило давненько миновало точку зенита и уже проделало половину пути до заката, когда изможденный поисками ночлега рыцарь наконец-то добрался до постоялого двора, название которого противно было произнести любому герканцу.

Как ни странно, заведение оказалось довольно неплохим как снаружи, так и изнутри. А его хозяин показался моррону весьма обходительным и разумным человеком, что выражалось как в его довольно дружелюбном отношении к «заозерникам», так и в плане платы, которую он заранее взимал с посетителей. Он не только предоставил новому постояльцу неплохую комнату на втором этаже, но и одарил Дарка весьма уместным советом:

– Добромилостивый знатник, это, бесспорно, не моя хлопота, но возьмусь вас слегка облагоразумить, – тихо прошептал тщедушный старичок, пока Аламез отсчитывал кронгеры. – Неким вашим сородиновичам могет не по нраву прийтись тряпа на вашем защитнике, да и печать с лентой им зыркалки колет… Уж трижды за это семидневье подрачки случались… Отдельны, неразумны задиры могут на вас поклепать в трусости и в том, что вы замарали послушанием нашим законам честь герканского верховника! Советую защитника, пока вы в отдыховальне моей, расчохлить, а держалку меча под плащом хоронить. Иль еще благостней, ступайте к молотобойцу, купите свежий меч и только его внутрях отдыховальни позыркать дозволяйте, а как в город выходите, иное оружие, печатью замаранное, на поясовник нацепляйте!

– Сколько я должен за столь дельный совет? – поинтересовался моррон, без доли иронии и ничуть не покривив душой. – На сколько монет должна потянуть моя благодарность?

– Ах, бросьте, добромилостивый знатник, – тихо рассмеявшись, отмахнулся добродушный шевариец. – Я просто не желаю, чтоб отдыховальню мою раскрушили, да и дохлявчики на задворье как-то без надобности…

Похоже, хозяину действительно надоели склоки и кровопролитье между герканскими постояльцами, раз он даже от вознаграждения отказался. Кому понравится по три раза за неделю хоронить изрубленные на куски трупы, а затем объясняться со стражей, доказывая, что свежий покойничек – дело рук его соотечественников, что «заозерники» перессорились и передрались, а его прислуга к смертоубийству не имеет ни малейшего отношения?

Поблагодарив старичка легким наклоном головы (как и полагалось рыцарю выражать свою признательность простолюдину), Аламез отправился наверх, где ему были отведены маленькие апартаменты. Уставшего от множества впечатлений и от чересчур долгого скитания по чужому городу путника радовало, что капризная Госпожа Удача сопутствовала ему весь день. Дарк и не догадывался, что она ему коварно изменит еще до того, как он сможет скинуть сапоги и блаженно растянуться на мягкой кровати. Моррон не мог знать, что, как только он переступит порог погруженной в вечерний полумрак комнаты и закроет за собой дверь, его крепко обхватит сзади чья-то сильная рука, а к горлу будет приставлена холодная и острая сталь кинжала.

Глава 3

Вечер, достойный трудного дня

– Кошель на поясе, в котомке ничего ценного, но ведь ты же не за этим пришел… – стараясь не поцарапать горло об острое лезвие кинжала, прошептал Аламез, за считаные доли секунды успевший не только оценить свое незавидное положение, но и догадаться о намерениях поджидавшего его в темноте злодея. – Давай уж, говори, зачем пожаловал, не томи бессмысленным ожиданием! Я ж не девица, чтоб в предвкушении грядущего усладу находить…

Захват жертвы злоумышленник выполнил идеально, и шансы вырваться были настолько малы, что Дарк сразу отказался от попытки сопротивления, впрочем, в том и не было никакого смысла. Левая рука напавшего, проскользнув сзади между рукой и корпусом, крепко вцепилась в ключицу моррона. Боли сильные пальцы пока не причиняли, но при попытке вырваться они одним легким нажатием заставили бы рыцаря взвыть и, позабыв о борьбе, опуститься на колени. Росточком злодей был не очень велик, спина моррона ощущала теплоту его ровного дыхания где-то в области лопаток. При таком раскладе ударить затылком в лоб злоумышленника не удалось бы. Кинжал незнакомец держал умело, но это было всего лишь оружие для острастки, которым владелец не воспользовался бы ни при попытке жертвы закричать, ни при борьбе.

Неизвестная особа явно не являлась ни грабителем, ни убийцей. Охотник до чужого добра выбрал бы более солидную добычу, да и не стал бы усложнять свою жизнь такими трудностями, как пленение и запугивание жертвы. Один точный, умеренной силы удар короткой дубинкой иль даже кулаком по основанию черепа избавил бы разбойника от многих хлопот, да и сэкономил бы ему уйму времени. Душегуб тоже действовал бы проще – полоснул бы кинжалом по горлу и тут же толкнул бы жертву на кровать, чтобы снаружи никто не услышал звук падения мертвого тела, а брызнувшая фонтаном кровь из перерезанных артерий не запачкала бы одежд злодея.

Аламез понял сразу: тот, кто решился нанести ему поздний визит, не охотился ни за его жизнью, ни за его скудным добром, а желал всего лишь поговорить, однако по какой-то пока неизвестной моррону причине счел такое угрожающее начало беседы вполне уместным.

– Будь по-твоему, токмо не дрыгайся и не ори! – прозвучал за спиною Дарка вкрадчивый шепот, а горло рыцаря тут же перестало ощущать весьма неприятное касание острого лезвия. – Как свечу зажгу, обернись!

Через миг скользнула назад и рука, давившая на левую ключицу. Находившийся по-прежнему за спиной гость быстро и почти бесшумно сделал пару шагов назад, а спустя несколько мгновений послышалось чирканье огнива. Лишь с третьего раза незнакомцу удалось высечь искру и зажечь проклятый огарок, едва осветивший небольшое помещение, но зато сразу зачадивший, как старая, провалявшаяся в чулане не один год церковная лампада.

Тусклый свет вырвал из мрака крохотный участок комнаты. Глазам моррона предстали лишь передний край кровати да низенький столик, на котором стоял проржавевший кувшин с какой-то мутной, пахнущей затхлостью жидкостью, скорее всего, обычной водой, но только налитой с неделю назад. Стараясь не делать резких движений и не провоцировать опасного визитера, Дарк медленно обернулся, чтобы взглянуть на его лицо. Во-первых, Аламезу было крайне интересно узнать, кто же к нему пожаловал в гости, а во-вторых, разговаривать с человеком, стоя к нему спиной, было и неудобно, и неучтиво.

Мерцающее пламя хорошо освещало скуластое, широкое лицо и обрамлявшую его короткую, опрятно разглаженую бородку. Дарк был знаком с непрошеным гостем, но сразу его не признал, что, впрочем, было немудрено. За те три года, что они не виделись, волевое лицо низенького, но широкого в плечах и мускулистого контрабандиста из Альмиры заметно осунулось, а голова с бородой изрядно поседели. Последний факт удивил Аламеза, ведь нежданный посетитель вовсе не был человеком, и даже до обращения в моррона в его жилах текла лишь часть человеческой крови. Бессмертные воины Одиннадцатого Легиона были избавлены Коллективным Разумом от такой удручающей неприятности, как старение, однако давний знакомый Дарка, похоже, стал одним из немногих исключений из этого правила.

– На седину да морщины мои не смотри… энто Гентар меня на всяк случай состарил, – развеял последние сомнения Аламеза слегка улыбнувшийся визитер. – Боялся некромантушка, что рожу мою кто признает, я ж и с шеварийцами ранее дела торговые имел…

– Грабл… Грабл Зингер, – лишь через несколько секунд молчания Дарк тихо произнес, почти прошептал имя гостя.

– Он самый, так сказать, собственной персоной, – хмыкнул полугном, как-то измудрившись прикрепить огарок свечи к дверному косяку и при этом даже не капнуть воском на свою довольно опрятную, хоть и не новую рубаху. – Правда, я в сердце надежду таил да лелеял, что ты меня контрабандистом Граблом назовешь, уж больно по тихой альмирской жизни соскучился, но нет так нет, губу с обиды закатывать не стану, да и ножкой не затопаю, так уж и быть.

– Смотрю, шуткуешь все, лапищи распускаешь да с ножичком балуешь… Чем я тебя сподвиг на столь нерадушный прием? И вообще, что ты в Верлеже делаешь?

Хоть начало встречи двух морронов было весьма неприятным (по крайней мере, для одного из них), да и цель пребывания Грабла на шеварийской земле пока оставалась для Аламеза загадкой, но Дарк чувствовал себя в безопасности в присутствии другого легионера, поэтому и позволил себе расслабиться. Он не только повернулся к гостю спиной, но и, быстро стянув с ног сапоги, растянулся на кособокой да к тому же шаткой кровати.

– Шуму не люблю да лишние дрыганья притомляют, вот кинжальчик к горлышку твому и приставил. Кто тя знает, а вдруг бы ты с порога на весь притон заголосил иль за меч схватился? Нам внимание чужаков ни к чему, а чужаки для нас все, что верлежцы, что герканские рыцарята, – принялся объяснять свое поведение Грабл, попутно выискивая по углам комнаты огарки свечей и тут же, по мере нахождения зажигая их от уже горевшей свечи и прикрепляя ко всем горизонтальным поверхностям, которые попадались ему на глаза. – Что ж остального касаемо, то я на шеварийский берег вместе с Фламмером приехал. Гентар подсобить твому дружку просил… Так что пустословить зазря не стану! Думаю, ты знаешь, зачем я здесь, да и сам за тем же пожаловал…

– Не притомился врать, дружище? – не видел смысла скрывать недоверие Аламез. – Может, тебя и привело в Верлеж задание Легиона, но вот к делам Анри ты уж точно ни малейшего отношения не имеешь…

– А это еще почему? Что за бред?! – опешил Грабл и даже выронил только что зажженный огарок себе на рубаху.

– Анри бы не стал тебя ко мне посылать, а сам бы в гости пожаловал… – привел довольно весомый аргумент Аламез. – Уж слишком долго мы друг дружку знаем, чтоб через третьих лиц общаться, да и не упустил бы Фламмер возможности со мной на пару полудюжину кувшинов винца опустошить. Врешь убедительно, молодец, но вот о соклановцах мог бы и поболе разузнать, хотя в том мало твоей вины, Мартин схалтурил, получше должен был тебя подготовить…

Изумление сменилось приступом гнева. Даже при тусклом свете свечей Дарк увидел, как глаза Грабла налились кровью, щеки стали пунцовыми, а короткие сильные пальцы соклановца раздавили не только огарок очередной свечи, но и сломали находившееся в руке огниво. Вообще-то Аламезу очень повезло, что в жилах оскорбленного им легионера текла лишь малая часть гномьей крови. Окажись на месте Зингера чистокровный гном, да еще из подземелий Махакана, Дарку не поздоровилось бы. Мощные кулаки низкорослого крепыша тут же принялись бы учить его доверию да учтивости, притом не иначе, как вбивая житейскую науку прямиком в голову. Грабл же был всего лишь потомком гнома, прожившим всю жизнь среди людей и к тому же обращенным в моррона. Эти обстоятельства сделали его более сдержанным и рассудительным, чем порой не в меру пылкие предки.

– Мож, ты вначале меня дослушаешь, а уж затем твоя дурная башка выводы делать примется?! – четко и жестко произнес Грабл, взяв себя в руки и разжав грозно похрустывающий обломками огнива кулак. – Пасть же впредь не рекомендую без повода разевать, да и следи, насколько поганы слова, что из нее вылетают!

– Вот что, дружище, – произнес Дарк, резко сев на кровати и ловко, не разлив ни капли затхлой воды из кувшина, подвинул к себе босой ногой низенький столик. – Давай-ка заново беседу начнем, а то она как-то не задалась. Щас хозяина крикнем, пущай вина принесет да пожрать чего посытнее…

– Некогда брюхо набивать, да и от выпивки пока воздержаться стоит, – интенсивно замоталась в знак несогласия непривычно опрятная голова Грабла. – Фламмер в беде, в большой беде! А будь иначе, я к те и не пришел бы, да и не было бы меня щас в Верлеже…

– Садись и все по порядку выкладывай! – потребовал, практически приказал Дарк, оставшийся только внешне спокойным. А на самом деле тревожное известие просто обрушилось на моррона; потрясло, раздавило его и даже привело к неприятному и очень болезненному покалыванию в сердце. – Подробно, но лишь по существу! Детали потом обговорим, коль нужда в том возникнет…

– Я ж так и хотел, – недовольно проворчал полугном, небрежно скинув на пол кувшин с протухшей водою и усевшись на столик, как на табурет. – Это ж ты ерепениться стал да гонор выказывать. Смолчал бы вовремя, давно б уж к делу перешли.

– Ладно, потом обсудим, кто виноват! Главное, сейчас понять, что делать!

– Что делать, и без замудрствований понятно, Анри из тюряги выручать, – недовольно проворчал Грабл, а затем, протяжно шмыгнув носом, приступил к рассказу: – Зачем мы в Шеварию пожаловали, ты и без того знаешь, мерзавке Форквут хвост накрутить да о местном клане вампиров сведений поболее собрать, чтоб, значица, понять, куда их побольнее ударить. За то время, пока ты шпоры рыцарские в Маль-Форне получал, Совет Легиона решение принял с кровососушками шеварийскими раз и навсегда покончить, тем паче что Ложа Лордов-Вампирюг супротив того ничего не имеет и вмешиваться не станет. Троих для заданицей энтих вполне было достаточно, так что больше народу Совет посылать не стал… Сам знаешь, на разведку толпищей только дурни ходят!

– К делу, дружище, ближе к делу! Что с Анри приключилось?! – терял терпение Аламез.

– Возле Мефлежа мы довольно долго проторчали, все тебя поджидали… – не скрывая укора, продолжил полугном, считавший Дарка частично виноватым в постигшей их неудаче. – Как знать, кто и как о чем прознал… Могет быть, коль мы тогда на герканском побережье не замешкались бы, щас бы уже в Удбише были… Я б здесь не торчал, а Фламмер в тюряге верлежской клопов не кормил бы!

– А ты мне еще счет за просрочку доставки самого себя к побережью Немвильского озера выстави! У вас, торгашей альмирских, вроде бы так принято?! – усмехнулся Дарк, почувствовавший несказанное облегчение, когда узнал, что его друг только находится в тюрьме, а не убит как-то прознавшими про их вылазку врагами.

– Я те лучше врезал бы! – честно признался бывший контрабандист, но, оставив на потом мечты о наказании опоздавшего на встречу Аламеза, продолжил уже близившийся к концу рассказ: – Лишь утром прошлого дня на паром взошли. Переправились быстро, да и с пограничниками язык общий нашли, даж без сования кошельков по карманам все уладилось… Ну, а как причал покинули, так все и началось, точнее, закончилось… – испустил тяжкий, полный горечи вздох Грабл. – Мы только в город из порта вышли, как на нас стража и налетела. Застали врасплох, на узкой улочке… Фламмера пленили, а я сбег. Повязали Анри по рукам да ногам, посадили в карету с решетками да и свезли в городскую тюрьму. До сих пор там томится, а в чем причина ареста, так и не знаю… – Зингер пожал плечами. – То ли морды вражьи о нашем приезде как-то прознали, то ли за старые грешки расплата пришла?

– Второе исключается, – уверенно заявил Дарк, – Фламмер лишь недавно воскрес и в Шеварии, насколько я знаю, не был. Не посещал он этих краев и до двухсотлетнего сна.

Пока Грабл хмурил брови да задумчиво сопел, Аламез пытался понять: как же шеварийские вампиры могли прознать о появлении морронов на их берегу? Пока на ум приходила всего одна возможность. Каталина Форквут оказалась настоль прозорливой, что просчитала не только решение Анри отправиться за ней в погоню, но и место да время его приезда, а это в принципе было невозможно. Легионеры могли пересечь границу где угодно: как скрытно, через горный хребет, находящийся северо-западнее Верлежа, так и открыто в любом пограничном городе.

– Эй, слышь, кулема, не дрыхай! – неправильно истолковавший молчание собеседника Зингер затыкал его кулаком в бок. – Хоть с дороги ты и устал, но не время на подушку слюнки пущать! Товарища вызволять надобно. Я и где тюряга прознал, и планчик уже обмозговал, как внутрь проникнуть, так что рассиживаться не след!

– Погодь, торопыга! – отмахнулся Аламез, по-прежнему пребывая в задумчивости, но уже над другим вопросом.

Не вставая с кровати, Дарк резко отдернул штору и выглянул в окно. В Верлеже наступил поздний вечер. Снаружи было уже темно, а спрятавшееся за соседними домами солнце в течение какого-то часа должно было совсем покинуть небосвод, уступив место мерцающей звездами тьме.

– Выручать Анри мы сегодня же ночью отправимся… – заверил товарища Аламез, – но только сперва другое дельце обделаем. Надеюсь, много времечка оно не отнимет…

– Какое еще дельце?! Ты что, после Маль-Форна сбрендил?! – громко возмутился Грабл, резко вскочив со столика и тем самым его развалив. – Какие могут быть еще делишки, когда твой друг и наш боевой товарищ в беде?!

– Важное, очень важное дело, поверь! – скупо ответил Дарк. – Времени мало, и нужно его с толком использовать. Некогда впустую языками чесать, так что не обессудь, от подробностей твои уши избавлю! Скажу лишь одно: если мы с тобой за пару часов это дельце не уладим, то все усилия, что в Мелингдорме были нами потрачены, да и смерть Фанория с Миленой напрасными окажутся. Мартин, хоть и хитрый лис, но далеко не все учел, когда меня рыцарем сделать вздумал… Просчитался Гентар, кое-что во внимание не принял, и теперь мне немало усилий потратить придется, чтоб герб не замарать и шпоры рыцарские за собой сохранить…

– Ну, коли так, тогда конечно, – пожал широкими плечами Грабл, попутно запихивая ногами обломки лишившегося ножек столика под кровать, – но по дороге все мне расскажешь!

– Не сомневайся, расскажу. У меня от собратьев по клану тайн нет, – кивнул Аламез, с сожалением поглядев на кровать, на которой ему не суждено было не только выспаться, но даже недолго вздремнуть.

* * *

Так часто бывает. Одно и то же событие или предмет вызывает разные эмоции или чувства, в зависимости от того, с какого угла на него посмотреть и как преподнести вроде бы объективные факты. Если при слепящем свете солнечных лучей верлежская архитектура казалась всего лишь несуразной и забавной, то ночью облик города в корне преобразился, в нем появились величие и мощь, дикая звериная мощь, вызывающая в одних сердцах трепетный страх, а иных людей повергающая в ужас. Большие, разноцветные дома неправильных форм стали походить на диковинных животных, как будто застывших в ожидании, когда же мимо них пройдет припозднившийся прохожий, чтобы накинуться на него и растерзать.

Не прошла и четверть часа вечерней прогулки парочки морронов, но Аламезу уже стало не по себе. Он никак не мог отделаться от гнетущего впечатления, что они пробираются по узкому проходу в недрах горной пещеры, и в любой миг, из-за любого угла могло выпрыгнуть притаившееся в засаде, жуткое с виду, косматое, вонючее и ужасно голодное чудовище. Дарк понимал, что это только иррациональный страх, навеянный причудливостью форм шеварийского зодчества, но все равно не мог с собой ничего поделать. Он сожалел, что отправился в путь без оружия, и даже время от времени подумывал вернуться за ним в «Гнусное Заозерье».

Однако здравый смысл удерживал его от столь неосмотрительного поступка. Аламез не знал, как будут развиваться события далее, но даже при самом неблагоприятном их стечении хотел до последнего сохранить незапятнанным честное имя Дитриха фон Херцштайна. Именно по этой причине они и покинули с Граблом гостиницу через окно, а не вышли в дверь, как обычные постояльцы. Теплота рукояти меча, без всяких сомнений, успокоила бы пошаливающие нервишки моррона, но Дарк не мог позволить, чтобы на его второе, благородное «Я» пала хоть малейшая толика подозрения, поэтому специально оставил в тесной комнатушке гостиницы все, что могло выдать его принадлежность к рыцарству: меч, шпоры и даже теплую куртку с плащом. Аламез шел по вечернему, почти ночному Верлежу лишь в одной старенькой рубахе да протертых на коленках штанах. Любой встречный шевариец признал бы в нем скорее не герканского рыцаря, которых в городе было не так уж и много, а слугу «заозерника», находившегося на хорошем счету у своего господина, которому поэтому было дозволено донашивать за вельможей старые вещи. Его низкорослый попутчик уже довольно долгое время провел на чужом берегу, чтобы хорошо замаскироваться. Он выглядел как ничем не примечательный, небогатый шеварийский обыватель, что только усиливало нужное впечатление. Даже короткая бородка Грабла была приглажена да зачесана на шеварийский манер и весьма смешила Дарка крохотными кудряшками на седеющих кончиках.

Выбраться из восточной части города оказалось не так уж и просто. Путники проплутали по узким улочкам незнакомого города до наступления темноты, и это при том, что Дарк отменно запомнил путь от порта до постоялого двора с возмущающим герканцев названием. Дело в том, что поздним вечером стража перекрывала большую часть улочек, ведущих в центральные кварталы города, то есть туда, где жили верлежская знать и почтенные состоятельные горожане. Сквозь заградительные ночные кордоны было не пройти. Чересчур исполнительные и, как ни странно, не падкие на мзду шеварийские блюстители порядка не пропускали никого, как бы ни выглядел путник и какие бы бумаги ни предъявлял. На все возмущения и вопросы у солдат находился один и тот же краткий ответ: «Проход через площадь Святого Гундужа».

Ни только приехавший Аламез, ни его чуть более пообтесавшийся среди горожан спутник, к сожалению, не знали, где эта площадь находится, да и имя Святого Гундужа им было незнакомо, хоть шеварийцы вот уже несколько веков исповедовали ту же веру, что и герканцы. Поплутать пришлось долго, несмотря на то что Зингер довольно бойко болтал по-шеварийски и не стеснялся спрашивать дорогу у подвыпивших местных босяков, покорно бредущих в поздний час от веселья корчмы к грозному ополчению сварливых жен, вооруженных сковородами да скалками.

Однако «нет худа без добра»! Пока морроны плутали, Дарк успел рассказать Граблу о разговоре с фон Кервицем, естественно, в общих чертах, без подробностей, которых полугному да и остальным морронам не стоило знать. Зингер же, в свою очередь, поведал Аламезу, что они с Анри собирались отправиться в Удбиш, где находился не только дворец шеварийского короля, но и главная цитадель вампирского клана.

Совету Легиона было не так уж много известно о противнике, которого морроны собирались полностью изничтожить, да еще за короткий срок. Собственно, их небольшой отряд и был отправлен на разведку, то есть чтобы разузнать, где точно находится враг, каковы его особенности и какими силами он располагает. Пока что морроны знали только то, что главой и основателем шеварийского клана являлся некий Теофор Нат Мартел, не только способный вести дневной образ жизни, но даже любивший позагорать. О его возрасте слагались легенды даже в Ложе Лордов-Вампиров. Поговаривали, что Теофор питался кровью живых существ еще до того, как ныне почившая цивилизация эльфов построила первые города. Жилище Теофора находилось глубоко под землей, на севере от шеварийской столицы; там, где на поверхности среди гор шумел листвой дремучий лес, почему-то прозванный местными жителями волшебным. Вампиры из клана Мартела имели некоторые отличия от остальных кровососов, которые, однако, нельзя было считать существенными. Осиновый кол слыл в народе верным оружием против кровососущей нечисти, но шеварийских вампиров он не убивал, даже если был вогнан точно в самое сердце. При попадании внутрь организма куска осины «сыны и дочери» Мартела испытывали лишь жуткую боль, сравнимую с муками при опускании руки в едкий раствор, и чуть более минуты не могли двигаться. Про атрибуты Веры, как Единой, так и Индорианской, можно было и не упоминать – символика церкви, как, впрочем, и святая вода, не действовала на всех кровососов, и дети шеварийской ночи не были исключением из этого правила. Холод был неприятен созданиям Мартела, но не мог их убить, зато обычное оружие действовало безотказно, особенно то, что отделяло голову от плеч или превращало череп в жуткое месиво из костей и мозгов…

Закончив перечислять слабости здешних кровососов, Грабл хотел перейти к описанию пристрастий мартелианцев в охоте, но Дарк его остановил, во-первых, потому, что они, вдоволь наплутавшись, наконец-то вышли на искомую площадь, а во-вторых, поскольку он уже встречался с вампиром-середнячком из шеварийского клана и даже был свидетелем заманивания жертвы при помощи внушения мысли.

Площадь с комичной статуей низенького пузатенького человечка, стоявшего в полный рост и воздевшего руки к небу, морроны пересекли беспрепятственно. Дежурившие на ней стражники не проявили ни к ним, ни к иным припозднившимся путникам ни малейшего интереса. Сначала это удивило Аламеза, но вскоре он понял, почему блюстители порядка были преисполнены безразличия. Площадь Святого Гундужа не вела к богатым центральным кварталам, а всего лишь соединяла северо-западную окраину Верлежа с северо-восточной. Из мрачного и невзрачного царства мастерового, служивого и нищенствующего люда морроны перешли в более обеспеченный мирок, где обитали мелкие торговцы, небольшие чины из городской управы, зажиточные мастера и прочие обыватели, кто был чуть-чуть побогаче, почище, да и повзбалмошнее восточных соседей.

К герканцам, как, впрочем, и иным иноземцам здесь относились с откровенным презрением. Аламез с удовольствием отказался бы от знакомства с западными кварталами города, но, к сожалению, аптека герканского шпиона Вирджала Ланва находилась именно в этой части Верлежа, на тихой улочке с успокаивающим названием Рассадная.

Если богатые кварталы и восточная окраина Верлежа еще как-то, с грехом пополам, но прорисовывались на картах приграничного шеварийского города, которые можно было найти в библиотеках Геркании, то на месте его западной части красовалось одно большое пятно. «Заозерники» не решались появляться на западе даже днем, не говоря уже о ночных прогулках, которые могли стоить не только кошелька, но и жизни. Около получаса морроны плутали, интуитивно придерживаясь направления на юго-запад и читая надписи на каждом указателе. Попытки Грабла расспросить прохожих не приводили к успеху: патрули стражи молча проходили мимо, грубо отпихивая низкорослого бородача то рукой, то алебардой, а обычные горожане лишь убегали, как будто на добродушном лице через силу улыбавшегося Зингера явно проступали признаки бубонной чумы или иной страшной болезни. Наверное, чужестранцам пришлось бы проплутать до рассвета, но, когда колокола на часовнях Верлежа пробили полночь, Провидение решило сжалиться над двумя почти безоружными странниками в чужой, да к тому же враждебной стране. Правда, не обошлось и без трудностей, которые, однако, морроны весьма успешно и, главное, быстро преодолели.

На одной из улочек, ничем не отличающейся от других, путь им преградили пятеро рослых горожан, вооруженных топорами и дубинами: трое юношей лет двадцати и двое тридцати-тридцатипятилетних мужчин, судя по шрамам на лицах, с богатым то ли военным, то ли преступным прошлым. Их намерения не вызывали сомнений, и Дарк тут же дернул идущего рядом Грабла за рукав, призывая тем самым немедленно повернуть, но было поздно… Из подворотни, мимо которой морроны только что прошли, появилась еще троица широкоплечих, мускулистых, подленько ухмыляющихся парней.

– Чему бывать, того не миновать! Я первым свару начну… – тихо прошептал Зингер, многозначительно подмигивая Аламезу. – Займись троицей сзади, а этих дружков я на ся возьму. Не оплошай, никто не должон уйти… уползти, так уж и быть, могет!

Дарк весьма сомневался в успешном завершении драки, по крайней мере, не поставил бы на ее благоприятный исход более десяти кронгеров. Врагов было больше, и все они были вооружены, в то время как он не взял с собой меч, а его самонадеянный спутник не торопился доставать короткий кинжал из-за голенища стоптанного сапога. Аламез хотел шепотом высказать свои опасения, но не успел… Отважный коротышка, добродушно улыбаясь, уже пошел на сближение с врагом.

– Добромилостивые поживальцы Верлежа, не будете ли вы милостивы, подсказку дать, как до пятаки Святого Гундужа потопать? – вежливо спросил Зингер, подойдя к шеварийцам почти вплотную и остановившись перед ними всего в трех шагах.

«А он молодец! Про Рассадную не спросил, все равно же ведь ребра нам пришли считать, гады… От них помощи не жди, а вот дубиной по хребту охотно попотчуют!» – подумал Аламез, делая вид, что не замечает троицу быстро приближающихся, но еще не бегущих парней за своей спиной. – Надо ж, как по-шеварийски, шельмец, бойко болтает… Может, и пронесет, может, и за своего его примут!»

– На колени брыкнись, мразя маломерка… подлежа заозерна! – прогнусавил предводитель и искривил рот, наверняка собираясь плюнуть Граблу в лицо.

Неизвестно, что больше взбесило Зингера, то, что его назвали «мерзким маломерком» или «герканской подстилкой», но только в жилах моррона мгновенно забурлила махаканская кровь, и он поступил достойно потомка прославленного горняцкого рода Зингершульцо, то есть перешел от пустых слов к действию, притом довольно активному и болезненному.

Начало драки было банально простым, но, как известно, исход любой схватки решает, прежде всего, не изощренность приемов, а неожиданность их проведения и скорость. Делая вид, что собирается что-то ответить, Грабл быстро прыжком сократил дистанцию и, мгновенно оказавшись почти вплотную с грозно возвышающимся над ним предводителем, резко, метко и сильно ударил его правым кулаком в пах. Громила тут же согнулся, беззвучно, как рыба, шлепая губами и не в силах от боли даже испустить крик. Его сосед справа попытался оглушить Грабла ударом дубины по голове, но Зингер ловко подпрыгнул к нему, перехватил руку, сжимавшую древко, в запястье и рванул на себя. Судя по ужасному хрусту, мгновенно достигшему ушей Аламеза, могучая лапища потомка гномов, скорее всего, сломала хрупкую кость человека, а если и нет, то все равно лишила ее способности шевелиться на ближайшие полгода. Дубина вывалилась из бессильно разжавшейся руки и тут же обрела нового, более достойного хозяина. Когда в ладонь Зингера попало грозное оружие подворотен, Дарк уже не волновался за исход схватки, а лишь сожалел, что не сможет до конца насладиться созерцанием боевого танца низкорослого виртуоза, лишения мужчин достоинств и ломания костей. Троица за спиной Аламеза, к сожалению, не стояла на месте, а, приблизившись, уже занесла дубины над его головой.

Уклон вправо иль влево не увенчался бы успехом, одна из трех дубин непременно настигла бы его затылок, поэтому Дарк поступил иначе – упал, просто резко упал вперед, выставив руки, чтобы не разбить лицо о мостовую. Едва ладони моррона коснулись камней, а его тело приняло положение, как будто для исполнения общеизвестного, заметно укрепляющего мышцы рук упражнения «отжимание корпуса лежа», как Дарк перевернулся на спину и точным ударом каблука правого сапога раздробил коленную чашечку нависшего сверху, чуть ли не повалившегося на него противника. Парень тут же упал, а моррон едва успел откатиться вбок, чтобы его не придавило жутко орущее, дергающееся в конвульсиях тело. Дружки пострадавшего неожиданно проявили малодушие, тем самым лишив Аламеза удовольствия продолжить забаву. Прихватив под мышки дубинки, они бросились наутек еще до того, как Дарк резким рывком поднялся на ноги. Одного он все же настиг, метко метнув деревянный башмак, цинично сорванный с переломанной конечности катающегося по земле врага. Увесистый снаряд достиг затылка замешкавшегося дезертира, и его побег закончился у стены ближайшего дома, в которую он с разбега ткнулся лбом. Другому злодею все же удалось достичь спасительной подворотни, что не могло не опечалить не выполнившего просьбу напарника моррона.

В отличие от Аламеза, Грабл Зингер исправно справился с поставленной перед самим собой задачей. Когда Дарк, защищавший тылы небольшого отряда, повернулся лицом к «передовой», то там все уже было кончено. Как ни странно, но уличное побоище обошлось без кровопролития: три бессознательных тела лежали на мостовой, изогнувшись в довольно неестественных позах; босые ноги четвертого шеварийца раскачивались на ветру, свисая с крыши двухэтажного дома, и только Граблу было известно, как тот туда попал…

А пятый же нападавший, как понял Аламез, сам предводитель шайки, пребывал в сознании, но наверняка искренне желал его лишиться. Широко раскинув придавленные ступнями Зингера руки, он, беспомощный и жалкий, лежал на спине, а победитель скоротечного побоища гордо восседал у него на груди и наслаждался плодами победы, то есть тыкал стянутой с ноги портянкой в нос все еще пытавшегося увертываться побежденного.

– Я ж герканец, слышь, шеварийская рожа, заозерник я! – от возбуждения брызжа слюной, громко орал Зингер лежавшему на лопатках врагу. – Я герканец, и на те верхом, так кто ж из нас «подлежа заозерна» выходит, а?!!

– Да хватит уж, лучше про дорогу спроси! – решил проявить милосердие Аламез, осторожно, бочком, приблизившись к месту проведения экзекуции.

Портянка соратника была поразительно пахуча, и сколько Дарк ни зажимал нос, но никак не мог избавиться от приступа тошноты.

– Брось, я ж слегка, – просопел потомок гномов себе в оправдание, – у меня ж в дороге не только ноги потеют. Я ж еще кой-чаго стянуть и потыкать могу…

– Убери его, слышь, милчеловек, убери! – жалобно стонал шевариец, причем, самое удивительное, по-геркански. – Все, что хошь, скажу, только убери… мочи уж нет терпеть! Боюсь, не сдюжу, сдохну!

Воистину, «нет худа без добра», а трудности на то и трудности, чтобы их достойно преодолевать. Хоть разведчикам Одиннадцатого Легиона вечерком да в начале ночи и пришлось изрядно поплутать, а затем еще освежить подзабытые навыки кулачного боя, но дорогу до Рассадной улочки они все же узнали. В награду за прекращение пытки пленный дал подробное описание пути и даже вызывался проводить победителей до места, но морроны, конечно же, отказались. Слухи о ночных визитах герканцев могли повредить репутации уважаемого в городе аптекаря Вирджала Ланва.

* * *

Жизнь не может состоять из одних неудач, а за черной полосой непременно последует белая. Дарку хотелось верить в эту истину, и хоть его собственные глаза были лучшими свидетелями ее правоты, но он все равно не мог… не мог расслабиться и отдаться заботе мягких рук вроде бы покровительствующего им Провидения. Тревожные предчувствия, внезапно посетившие моррона, не позволяли ему сделать последний шаг и встретиться лицом к лицу с уважаемым в Верлеже аптекарем, который на самом деле был агентом герканской королевской разведки.

Не прошло и получаса, как «наездник» Грабл покинул удобное, мягкое седло чужого живота, а парочка морронов уже добралась до Рассадной улочки и почти тут же нашла не менее диковинное, чем остальные дома, здание аптеки. Лавка Вирджала Ланва находилась по правой стороне довольно опрятной, даже вполне миловидной улочки и была третьим по счету домом от пересечения Рассадной с Пряжечным переулком. Небольшое строение, радовавшее глаз как правильностью геометрических форм каменных стен, так и их успокаивающей, нежно-синей расцветкой, было выстроено шестиугольником и весьма напоминало крепостную башню, только небольшую… всего в два этажа, с красивыми овальными окнами вместо узких бойниц. Вначале Аламезу показалось, что они что-то напутали, ведь представшее их глазам строение никак не походило на жилище скромного миролюбивого изготовителя целебных настоек и мазей, слишком богатое, да и воздвигнуто в своеобразном армейском стиле. Однако факты – упрямая вещь, и с ними, как известно, не поспорить.

Над покатой, аккуратно выложенной желтой черепицей крышей необычного даже по меркам Верлежа дома развевался флаг, поле которого было ровно поделено диагональной полосой на два одинаковых треугольника. В верхней, левой части колыхавшегося на ветру полотна красовался плывущий по голубой водной глади то ли военный, то ли торговый корабль; а в нижней, правой части – на белом фоне был изображен символ лекарского дела – пузатая склянка с кипящей внутри жидкостью ядовито-зеленого цвета. Несведущим в шеварийской геральдике гильдий и цехов чужестранцам оставалось только гадать, что же означал столь необычный стяг… То ли что хозяин дома ранее служил судовым лекарем, то ли что его микстуры изготавливались исключительно из даров Немвильского озера, именуемого на шеварийском берегу Верлежским.

Кроме флага, символику которого, казалось, невозможно точно истолковать, на принадлежность хозяина дома к аптекарскому делу указывала и овальная, изогнутая книзу подковой вывеска, растянувшаяся над всей двухстворчатой дверью. «Здравлению Пособник Вирд. Ланв» – гласила выведенная большими ярко-красными буквами надпись, которую нетрудно было прочесть даже за тридцать-сорок шагов от входа.

Двери лавки были настежь открыты, что, несмотря на поздний час, совсем не было удивительным и не вызывало подозрений. Ведь, согласно указу Главы Совета Горожан, практиковавшие в городе эскулапы и помогавшие им торговцы снадобьями были обязаны предоставить хоть слегка прихворнувшим, хоть сильно заболевшим гражданам свои услуги и товары в любое время дня и ночи. Сквозь открытые двери на улицу стремился яркий свет, хорошо освещая не только трехступенчатое крыльцо с изящными деревянными поручнями, но и довольно большой участок мостовой перед домом.

Свет как будто зазывал прохожих зайти, и немного подуставший после драки Зингер уверенно пошел на него, желая побыстрее завершить начатое, поскорее освободить Анри и, следовательно, приблизить то сладостное мгновение, когда его голова наконец-то найдет покой на мягких гостиничных подушках иль на благоухающем ложе из свежих, душистых трав лесной лужайки.

Помыслы товарища были ясны и понятны. Более того, Дарк полностью разделял желание Грабла не затягивать с делами и приблизить часы заслуженного сна, однако он не был сторонником неосмотрительных поступков, тем более в стране, о которой почти ничего не знал. Резким взмахом руки Аламез остановил товарища, а когда тот, повернувшись всем корпусом, в недоумении развел руками и что-то возмущенно прошептал не издающим ни звука ртом, Дарк так же молча показал Зингеру одной рукою кулак, а затем выбросил другую руку вправо, приказывая товарищу незамедлительно проследовать к стене противоположного дома, в темный закуток, не освещенный ни светом изнутри аптеки, ни огнем открытых уличных фонарей.

– Ну, чо такое? Чо, нервишки пошаливают? – сначала задал вопрос нехотя проследовавший в тень за товарищем Грабл, а затем тут же дал на него ответ: – Так, успокойся, в Верлеже так указом положено. Скляночных дел мастера торг ведут что днем, что ночью. Уж так здеся заведено…

– Дурак ты, – не постеснялся оскорбить боевого товарища Дарк, не только подозревавший, но уже абсолютно уверенный, что в лавке их ждет западня. – Вот благодаря таким простофилям, как ты, но только родовитым, Шевария до сих пор независимое королевство, а не герканская провинция… Ничего особенного не примечаешь?

– Не-а, все вроде, как обычно… – покачал потомок гномов головой, – все тихо и покойно…

– Вот именно, что покойно, – сердито прошептал Аламез, придав сокращенной форме слова «спокойно» иной смысл, – торговое дело всегда торговое дело, без разницы, чем ты торгуешь, огурцами с базарного лотка иль снадобьями целебными. Аптекари, что и иные лавочники, не только за прибылью гонятся, но и расходы блюдут. Ночью торговать законом положено, но невыгодно! Ни один аптекарь в здравом уме не стал бы такую иллюминацию устраивать, на одних свечах бы разорился… Поболее дюжины ведь горит!

Действительно, освещение лавки было чересчур ярким, и, похоже, хозяина дома ничуть не беспокоило, что деньги без толку летели во тьму, в то время как доходы с ночной торговли вряд ли покрывали общую сумму счетов за лампадное масло и воск.

– Еще и на окна глянь! Ничего особенного не примечаешь? – спросил Дарк, желая, чтобы его спутник сам догадался, что тут не так.

– Во втором справа окне стекло разбито, – едва слышно зашевелил губами Грабл, по всей видимости, признавший, что товарищ осмотрителен, а вовсе не мнителен. – Похоже, совсем недавно, но не этой ночью, посколь под ним осколков на мостовой нет. Толковый лавочник тут же бы новое вставил… Недостойный вид заведения, удар по рюпутации торговца, а значица, и по карману его… Никто с лавочником дел не будет иметь, у которого в кармане даж монеты на замену стекла не нашлось иль которому на бардачный вид заведения плювать!

– И это тоже, но я о другом… – склонившись над низкорослым спутником, прошептал Дарк прямо ему в ухо. – Шторы на окнах опущены. Ни снаружи не видно, что внутри творится, ни стоящий за лавкой не знает, что на улочке происходит, а ведь так и до беды недолго. Хоть квартальчик вроде бы спокойный, но люда дурного по ночам полно бродит, так и жертвой грабежа стать недолго… А теперь еще на окна второго этажа глянь! Три из четырех горят, почему? Странным не кажется, что почтенный аптекарь вместо того, чтобы от дневных хлопот на мягкой кровати отдыхать, по ночам бодрствует? Да и не может он один в трех комнатушках сразу находиться…

– Правда твоя, дрыхнуть ученый склянщик должон, – кивнул Грабл в знак согласия. – А чо ему куковать-то? Подручного за прилавок поставил, и иди, спокойно подушки пуховые слюной орошай! А мож, наверху не спальня вовсе, а эта… мастерская аптекарская, как же ее… лабрутория находится?! Мож, он зелье какое варит, заказец срочный иль днем делов полно было, вот он и того… припозднился.

– Не похоже, – покачал головой Аламез, отвергая предположение товарища. – Что маги, что алхимики, что аптекари, в общем, все, кто с растворами, зельями да травами дело имеют, предпочитают лаборатории да мастерские в подвалах устраивать. Там тише, шум с улицы мыслить не мешает, да и если что не так пойдет, никто конфуза не увидит, а значит, и в колдовстве богомерзком по темноте своей да глупости не обвинит…

– И то верно, – кивнул Зингер. – Так выходит, попался аптекарь-шпионишка, а в лавке его нас теперича засада стражников поджидает… Хорошо, что ты глазастый да мозговитый такой, а то б попались, пришлось бы блюстителям порядка да закона ребра ломать… И главное, зазря!

– Внутри не стража, – покачал головой Аламез. – Вот если бы аптекарь краденым барахлишком тайком приторговывал иль инструментики воровские мастерил, вот тогда бы к нему в гости стража городская пожаловала. А тут дела иные, куда более масштабные, и нас с тобой внутри народец куда посерьезней поджидает…

– Эй, да ты, я гляжу, сбрендил! Неужто прям волкам в пасть пойти хошь?! – Догадавшись, что Дарк преисполнен намерением, несмотря на явную западню, посетить аптеку, Зингер не на шутку испугался и поэтому, не рассчитав силы, больно ткнул товарища острым локтем в бок. – Слышь, паря, ты не дури! Встречать неприятности должно лицом, но это не значит, что на них следует нарываться! Уходим по-тихому, пока никто не приметил. Я ж не против, коль хошь в тюрягу попасть, так изволь, нам как раз оттуда Анри выручать…

– Поработай над шутками, угловато пока получаются… – усмехнулся Аламез, потирая ушибленный бок, куда он совсем не ожидал получить «дружеское приветствие». – Можешь здесь подождать, с собой идти не неволю. У меня же выбора иного нет! Я ж должен перед фон Кервицем ответ держать… И уж если не суждено донесение на герканский берег переправить, то хоть отчитаться надобно, что с его агентом да с девицей-посыльной сталось. Коль не могу дать результат, так хоть рвение выкажу… Запомни, Грабл, люди подобные фон Кервицу, ценят, прежде всего, исполнительность и преданность в слугах, а уж затем предусмотрительность, осторожность и ум!

– Ты так говоришь, как будто агентишке этому и далее прислуживать собрался… – презрительно хмыкнул Грабл.

– Собрался, – кивнул Дарк, – собрался, поскольку придется… поскольку титул мой рыцарский пока на волоске завис и от фон Кервица только зависит, хожу я со шпорами или без… Коль буду ему без надобности, так вмиг герба лишит, а заодно и на плаху отправит! Раз попал горох в кастрюлю, не суждено уж обратно вылезти, а стоит ему, наоборот, поднапрячься и так запашку дать, чтоб хозяюшка сразу поняла, что важный ингредиент в супчике, что не след сразу после варки его выкидывать!

– Ладно уж, запаходел стручковый, вместе пойдем… одного не брошу! – проворчал Грабл, сочтя доводы товарища убедительными. – Но только учти, я за себя не ручаюсь! Пленных брать не привык, так что…

– Не боись, за тебя парочку языкастых сыскарей придушу да оглушу, – заверил спутника Аламез, во время разговора ни на секунду не отводя глаз от окон и входа аптеки. – Твоя задача в ином… смотри, чтоб никто не сбег. Тогда допрос учинить толком не сможем. Я внутрь один пойду, а ты вход карауль да за окнами вполглаза приглядывай. Коли кутерьма начнется, так пташки сыскные и из окон выпорхнуть могут…

– Не учи, чай, не впервой! – обиженно проворчал Зингер, потирая широкие, сильные запястья в преддверии великих бойцовских свершений.

Агенты шеварийского сыска, бесспорно, не были дураками и к своей работе подходили основательно. Досадная промашка с окнами и явный перебор с освещением оказались единственными ошибками в их почти безупречной имитации аптекарской деятельности. В торговом зале не было заметно следов обыска или погрома, и даже склянки с готовыми снадобьями стояли на полках в идеальном порядке, то есть так, как бы их расставил настоящий аптекарь, привыкший класть наиболее часто покупаемые микстуры поближе, а редкие мази и настойки рассовывать по дальним углам. За прилавком дремал сорокалетний лысеющий мужчина, как нельзя лучше подходивший под описание ученика-переростка, давненько научившегося всему, что умел сам аптекарь, и уже годков десять назад потерявшего интерес как к работе, так и к искусству приготовления лекарств. Какой смысл утруждать свои руки да и ум каждодневной работой, когда старенький хозяин-аптекарь умеет поддерживать жизнь в своем тщедушном, щуплом тельце и ранее, чем через двадцать-тридцать лет, не преставится? Даже уставший, полный безразличия взгляд, которым слегка приподнявший голову торговец окинул и мгновенно оценил вошедшего посетителя, как нельзя лучше соответствовал образу неудачливого мастерового, потерявшего надежду когда-либо открыть собственную лавку или превратиться из наследника в законного владельца аптеки своего учителя.

За несколько ночей, видимо, проведенных здесь, полулежа на этом самом прилавке, в ожидании появления гостя из-за озера, подставной торговец отменно вжился в порученную роль и исполнял ее безупречно: ни одного лишнего взгляда, ни одного лишнего движения, однако Дарка все равно было не обмануть. Почуявший западню зверь бдителен вдвойне, и даже когда все уже окончательно ясно и все точки расставлены, все равно продолжает искать признаки западни.

Враги основательно потрудились над воссозданием атмосферы аптеки, отменно затерли следы своих былых бесчинств – обыска, скорее всего сопровождаемого и мордобоем прислуги, и битьем склянок с дорогостоящими растворами, но все же кое-чего не учли. В торговом зале совершенно ничем не пахло, в то время как в любой аптекарской лавке стоит устойчивый, въевшийся в стены и в пол за долгие годы запах настоек, мазей и высушенных до состояния пахучих веников трав. Здесь же в воздухе витал лишь едва уловимый аромат дешевого вина, початую бутылку с которым мнимый торговец прятал под прилавком, причем не столько от долгожданного гостя, сколько от изредка наведывающегося с проверкой начальства.

Аламез мог повести себя по-разному: притвориться случайным покупателем, ищущим, скажем, мазь от растяжения мышц да заодно и микстуру от кашля; или, многозначительно намекнув, что прибыл из «Заозерья», сразу потребовать личной встречи с хозяином. Однако моррон не видел смысла в даже малом притворстве. Дел было много, ночь обещалась быть долгой, а время слишком быстро шло, чтобы растрачивать его впустую на всякие игры.

Потратив на осмотр зала не более полминуты и сделав вид, что собирается уйти, Дарк неожиданно для лениво приглядывающего за ним лжеторговца превратился из пассивного, возможно, случайного посетителя в активно атакующего врага. Не успел искусный притворщик и глазом моргнуть, как распластался животом вниз на прилавке; его рот крепко сжимала ладонь, не дающая вырваться наружу ни дыханию, ни крику о помощи, а на правый висок жутко давили острые костяшки кулака моррона, буквально вдавливающие его череп в твердую доску прилавка.

Похоже, такого начала «беседы» не ожидал не только подставной ученик аптекаря, но и остальные агенты шеварийского сыска, находившиеся наверху, в комнатах второго этажа и в соседних с залом помещениях. Если за залом наблюдал хотя бы один человек, то незамедлительно поднялась бы тревога. Однако Аламезу повезло, видимо, согласно далеко не совершенной инструкции, остальные охотники за шпионами не имели права совать носы в комнату для посетителей, пока не прозвучит условный сигнал от дежурившего сослуживца. Таким образом, у готового к любому развитию ситуации моррона появился завидный шанс уладить все тихо и быстро, без кровопролития, крушения полок, а также прочей, отнюдь не способствующей торговле кутерьмы.

– Щас ладонь ото рта уберу. Пикнешь, глаз выдавлю… а может, и оба! – грозно прошептал Аламез прямо в ухо плотно прижатого к деревянным доскам прилавка мужчины. – Хошь слепцом век доживать, ори, сколько влезет! Мне без разницы, сколько твоих дружков набежит… я всяко улизнуть успею. Понял, проникся сурьезностью момента?!

«Понял» – означало интенсивное моргание быстро забегавших, чуть ли с испугу самостоятельно не повыпрыгивавших из орбит глаз.

– Когда старика Ланва сцапали? – тихо задал вопрос Аламез, убрав правую руку ото рта и тут же с силой упершись двумя пальцами в надбровные дуги пленника.

Достаточно было всего одного легкого движения, чтобы ослушавшаяся жертва лишилась глаз. Шевариец понимал это, как, впрочем, и то, что слепым будет сыску не нужен, поэтому фокусов не выкидывал и в ответах не упорствовал. Он хорошо расслышал предупреждение и отчетливо осознавал, что соблюдение тишины прежде всего в его интересах.

– Три дня до того взяли, как девка с вашего берега прибыла, – прошипел пленник тихо, но в отместку обильно орошая рукав Дарка слюной. – Мы давно человечка вашего в Верлеже искали, но на старикана Вирджала никто и не думал…

– Как же тогда раскрыли? – сам собой слетел с губ спешившего моррона вопрос, бывший вполне логичным, но далеко не главным, практически несущественным.

– Гонца случайно перехватили, который ему депешу из столицы вез, – тут же признался перепуганный шевариец, а затем даже решил посодействовать Дарку и заблаговременно дал ответы на целый ряд наверняка последовавших бы вопросов. – Ланв в тюрьме, но проку от него мало… скоро казнят. Что в письме было, не знаю… Не по рангу мне… Девица шустрой оказалась, целый день ловили, но все ж попалась… тож в тюрьме щас, пока пытают…

– Заткнись, – прервал поток признаний Аламез, судорожно пытаясь припомнить, все ли он узнал, что хотел, или нужно расспросить о чем-то еще? Чересчур откровенный, охотно предоставляющий сведения пленник сбил его с толку. – Имя Анри… Анри Фламмер тебе знакомо?

– Не-а, – произнес шевириец всего за миг до того, как лишился сознания.

Удар кулака по виску пленника мог привести к шуму, ведь его голова была плотно прижата к прилавку. Глухой звук мог быть услышан в соседних комнатах, поэтому Аламез не стал рисковать и, вместо того чтобы оглушить жертву, всего лишь усыпил ее пережатием сонной артерии. Затем моррон быстро отошел от стола и, стараясь ступать бесшумно, практически крадясь на цыпочках, прошествовал к выходу. Покинуть лавку аптекаря он успел и даже сумел подать сигнал «Все, уходим!» дежурившему под окнами Зингеру, но стоило его ноге лишь опуститься на мостовую, как Госпожа Удача повернулась к моррону весьма пикантным, хоть и красивым, округлым местом.

За спиной Дарка раздался пронзительный крик, топот доброго десятка ног, быстро бегущих по лестнице, и писклявая, сводящая с ума трель то ли маленькой дудки, то ли свистка. Опасная затея провалилась в самом конце, и теперь морронам предстояло избавиться от погони, что было не так-то и просто, учитывая, что города они совсем не знали, а стражников ночью на западной окраине Верлежа было ну разве что чуть-чуть поменьше, чем воров на рынке в разгар торгового дня.

Глава 4

Сюрприз на сюрпризе

Дарк сидел за столом и смотрел в стакан, наполненный до краев вином необычного запаха и цвета. У шеварийцев все было не так, даже крепкие напитки и те заметно отличались от своих чужеземных собратьев. Мутная, пахнущая то ли болотной тиной вперемешку со свежескошенным сеном, то ли высушенными водорослями с озерных глубин жидкость отнюдь не радовала глаз моррона неестественным ярко-желтым цветом. Но сведущий в шеварийском хмеле Грабл утверждал, что это именно вино, притом изготовленное из лучших сортов местного винограда, растущего у подножия далеких северных гор, как раз невдалеке от того места, где шумел прозванный волшебным лес.

Возможно, это было всего лишь совпадение, а может быть, и причудливый знак Судьбы, решившей подсказать, куда морронам направить стопы вместо того, чтобы без толку торчать в приграничном Верлеже. В данный момент это не волновало Аламеза. Он хотел лишь выпить, и даже был готов посмотреть сквозь пальцы на подозрительный вид напитка и на то, что начало первого часа ночи совсем не лучшее время для первого стакана, тем более когда впереди еще много дел, а манящий покой наступит никак не раньше полудня грядущего дня.

Бегство от агентов королевского сыска, или, как их здесь называли, «нюхачей королевы», прошло не совсем гладко. Погоня продлилась гораздо дольше, чем Дарк ожидал, да и во время нее парочке чужаков на шеварийском берегу изрядно досталось. И дело было даже не в том, что морронам пришлось изрядно поднапрячь свои крепкие тела, плутая по подворотням неизвестной части города и много раз перепрыгивая с крыши на крышу. Физические нагрузки были ничем по сравнению с тем, что им довелось испытать и пережить, пока они наконец-то не вырвались из плотного кольца «нюхачей» и присоединившейся к погоне городской стражи.

Большую часть пути морроны проделали по задворкам опрятных со стороны улочек домов, поражающих непривычной красотой и чистотой фасадов. О том же, что творилось с тыльной стороны верлежских жилищ, Аламез предпочел бы побыстрее забыть, но, к сожалению, не мог вот так вот сразу вычеркнуть из памяти отвратные картинки дворов, превращенных в кучи отбросов, среди которых разгуливали многочисленные стайки одичавшего от голода зверья, лишь внешне и весьма отдаленно напоминавшего собак. Трижды Дарк проваливался на бегу в помои, поскольку не мог в темноте разобрать путь, а времени как следует приглядеться не было. Скорее всего, та же самая незавидная участь пару раз постигала и Грабла, со штанов которого до сих пор свисали мерзкими ошметками налипшие частицы гниющих объедков и еще какая-то грязная слизь непонятно какого цвета. Но куда хуже отходов, по которым пришлось пробираться, были почуявшие запах свежего мяса и поэтому примкнувшие к преследователям бродячие псы.

Голод – одно из самых сильных чувств. Он настолько подчиняет разум как человека, так и животного, что тот не способен думать ни о чем, даже о безопасности собственной шкуры. Обычно хищники не нападают на морронов, ведь их тела источают особый, специфический аромат, ассоциирующийся у животных со смертью. Но своре бездомных псов этот запах был нипочем, хотя, впрочем, может, они его и не почуяли, поскольку гниющие отходы уже давненько отбили у бродячих собак нюх. Псы накинулись на беглецов, и тем вновь пришлось взбираться на крыши, только уже не домов, а ветхих сараев.

Частенько подгнившие доски проваливались под ногами быстро бегущих морронов, и они весьма болезненно падали в затхлые, сырые склепы чужого барахла, из которых не так-то просто было выбраться. Порой одичавшие собаки смелели настолько, что умудрялись вскарабкиваться да запрыгивать на приземистые, изрядно накренившиеся строения. Тогда начинался бой… Недолгий, но ожесточенный, бой не на жизнь, а на смерть, притом в буквальном смысле слова. На руках Дарка еще осталось множество довольно глубоких, но быстро заживающих порезов от зубов и клыков; на теле его спутника тоже пока виднелось несколько кровавых отметин. К счастью, легионеры не были людьми, а то непременно заработали бы в скоротечных схватках с обитателями городских помоек заражение крови.

Дарк уже и не помнил, сколько раз до бегства от стаи и после ему приходилось спрыгивать с крыш и покатых карнизов домов, но только мгновение последнего приземления на мостовую отпечаталось в его памяти надолго. Хруст кости и чудовищная боль в левой щиколотке испугали беглеца, но не заставили его остановиться. К счастью, мелкие раны быстро заживали на телах морронов, а их кости сами собой срастались, если, конечно, не были переломлены пополам. Изрядно прихрамывающему, практически подволакивающему поврежденную ногу, но все же продолжившему бег Аламезу оставалось лишь справиться с болью. И он подавил ее усилием воли, вычеркнул из охваченного агонией сознания до той самой поры, пока бегство не завершилось; пока морроны не остановились в одной из тихих и грязных подворотен, а сбитые со следа преследователи не остались далеко позади.

Уставшие, настрадавшиеся тела обоих бойцов Легиона молили своих двужильных хозяев о передышке хотя бы на одну ночь, но те остались глухи к стенаниям собственной плоти. Едва вырвавшись из окружения врагов, беглецы не стали медлить и тут же продолжили путь. Все время бормочущий, что у него имеется верный план освобождения Фламмера из тюрьмы, Зингер настойчиво потащил пытавшегося расспросить его о подробностях спутника за собой. Они плутали по узким улочкам юго-западной окраины Верлежа, но в конце концов достигли цели своей неспокойной прогулки. Это была невзрачная, но шумная и даже в поздний час переполненная изрядно подвыпившим людом харчевня «Хмельные несушки».

Едва морроны переступили порог заведения с комичным названием, как Аламеза чуть ли не стошнило, причем не столько от запаха витавших по залу винных испарений, сколько от мгновенно вызвавших головокружение пестроты и яркости одежд собравшихся. Перед глазами Дарка возникла не веселая толпа ночных гуляк, а единое, находящееся в постоянном движении, переливающееся всеми цветами радуги и всей палитрой оттенков пятно, которое к тому же смрадно пахло и издавало вперемешку с бранью непристойные звуки. Дело закончилось бы плохо, возможно, постыдной потерей сознания, но уже не впервой посещавший шеварийские заведения подобного рода Грабл почувствовал, что с товарищем творится неладное, и спас положение.

– Глазища закрой, дурила! – властно приказал с силой дернувший спутника за рукав Зингер, а затем, грубо распихивая локтями толпившихся в проходах разносчиков блюд и посетителей, повел его внутрь переполненного зала.

Найти пустой стол казалось невозможно, но воинственно настроенный провожатый Дарка знал, как в таких случаях следует поступать, и не мучился угрызениями совести, спихивая с лавок на пол уже получивших достаточную порцию хмельного веселья и поэтому находившихся в процессе вялого перехода от бодрствования ко сну горожан. Усадив Аламеза за расчищенный таким образом стол, Грабл тут же поставил ему под нос стакан с мутной жидкостью, вероломно похищенный с чужого стола. Заверив, что это вино, бывший альмирский контрабандист потребовал, чтобы товарищ его немедленно выпил, а сам тут же исчез, бросив на прощание, что пошел делать заказ.

Дарк сидел за столом и смотрел в стакан, наполненный до краев вином необычного запаха и цвета. Ему хотелось выпить, но брезгливость, взявшая в союзники осторожность, не позволяла ему сделать столь неосмотрительный шаг. Неизвестно, как плескавшийся в стакане напиток (более походивший на целебное снадобье) подействовал бы на его организм. Возможно, он вызвал бы новые спазмы желудка или затуманил рассудок, который сейчас, как никогда, был необходим.

Твердо решив не пить незнакомую отраву, Аламез принялся осматривать зал, благо, что Зингер пока не вернулся, а зрение уж более не играло с морроном злых шуток. Одно большое, хаотично вздымающееся пятно постепенно распалось на множество отдельных объектов: раскрасневшихся от хмеля, бойко шевелящих губами и шмыгающих носами лиц посетителей; их косматых голов, отороченных копнами липких, взлохмаченных волос; разноцветных рук, спин, седалищ и ног, а также на немалое количество иных предметов, потребляемых гостями харчевни в еду или служащих для их удобства.

Несмотря на все усилия, осмотр захмелевшего окружения не привел к ожидаемым результатам. Аламез не разбирался в покроях шеварийских платьев, не говоря уже об их непривычно яркой расцветке, и поэтому сколько ни силился, но так и не смог понять, кто же восседал за столами по соседству: мужи благородных кровей, уважаемые жители Верлежа или забулдыги из числа представителей низших сословий. Зато немного пообвыкшийся моррон сразу выделил из общей толпы тех, кто был чужд пестрой верлежской общине и радовал глаз монотонностью, простотой носимых одежд. Такого люда в харчевне оказалось совсем немного. Дарк насчитал всего три островка родной сердцу «серости» в бурлящем, раздражающем взор океане пестроты.

Первым «невзрачным пятном» оказался Грабл, все-таки измудрившийся догнать и поймать за шиворот одного из как-то протискивающихся в узких проходах между столами разносчиков блюд. Развернув парня к себе лицом и придерживая второй рукой его за грудки, Зингер что-то громко орал взопревшемпу бедолаге в лицо и обильно орошал его перепачканный нагрудник брызгами вырывающейся изо рта слюны. К сожалению, из-за шума, царившего вокруг, Аламез так и не разобрал, что именно и как скоро потомок гномов требовал принести к их столу.

Второй «островок привычного» был чуток побольше, хоть сразу и не бросался в глаза. За третьим по счету справа от моррона столом расположилась тихая компания из четырех купцов, то ли обсуждавших предстоящую сделку, то ли, наоборот, отмечавших успешное завершение торга. Один из них точно был герканцем, а троица остальных, видать, так часто бывала в «Заозерье», что даже по прибытии на родину не меняла скромных платьев на вызывающие местные наряды. Шеварийские купцы стригли бороды на манер герканских торговых партнеров и, видать, совсем не боялись, что агрессивно настроенные ко всему инородному соотечественники назовут их «подлежниками заозерников».

Третье «пятно» было самым большим. Оно находилось вдали от моррона, а если точнее, то на противоположной стороне зала. Его нельзя было назвать островком, скорее уж целым архипелагом с грозно возвышающимися прибрежными скалами, о которые разбивалась шеварийская пестрота, как разбиваются волны о крутой берег во время бурного шторма. Составив вместе несколько столов, в дальнем углу харчевни расположилась дюжина иноземных наемников, молчаливых, суровых с виду и чересчур бородатых. Дарк затруднялся сказать, из какой именно страны прибыли иноземные солдаты. Их простоватые кожно-кольчужные доспехи не походили ни на герканские, ни на филанийские латы; фигуры были чересчур широкоплечими и крепкими для южан-виверийцев, да и в загорелых, толстощеких лицах наемников проглядывало что-то чужое, совсем-совсем незнакомое. Одно Аламез понял точно – родные края державшихся вместе охотников за звонкой монетой находились очень-очень далеко. Возможно, они прибыли из тех неизведанных стран, о которых не только он, но и его ученый товарищ, Мартин Гентар, никогда не слышал.

– Получшело уже?! А чо пьянилку не хлещешь, неужто брезгуешь шеварийским винцом? – раздался над ухом засмотревшегося на иноземцев-бородачей Аламеза знакомый голос напарника, а через миг его взору предстал и сам Грабл, грузно опустивший свои массивные, приземистые телеса рядышком на скамью. – Зря, мил человек, зря! Эта муть настоль вкусна, что герканские рыцари ее с охотцей употребляют… Особливо под кабанчика хорошо, зараза, идет…

– Кто они? – не желая вести разговор о достоинствах шеварийского вина, спросил Дарк, кивнув в сторону столов, за которыми восседала добрая дюжина наемников.

– А мне почем знать? – пожал плечами Грабл и одновременно затряс обильно покрытой каплями пота бородой. – Эй, я в Верлеже так же, как ты, совсем недавно… С пару месячишков прожил бы, тогда бы, могет, и знал, что за рожи отвратные там восседают… Слышь, не тем ты головушку забиваешь! Давай, пока жрачку с выпивкой не принесли, дельце наше обговорим…

– У тебя есть вроде бы план, а у меня есть уши, – произнес Аламез, явно недовольный тем, что напарник привел его в это место. – Вообще-то мог задумку свою и ранее изложить! Зачем затащил меня в этот «пьяный курятник»?!

– А чем те здеся не нравится-то?! – выразил искреннее удивление Зингер. – Место как место… и харч сносный, и выпивалка неплоха! К тому же у этого заведеньица еще одно достоинство имеется… – хитро прищурившись, прошептал напарник. – Даж как-то обидно, что ты его еще не приметил…

– Хватит глупостями заниматься и загадки загадывать! – проскрипел зубами Дарк и, не удержав в себе злость, стукнул по столу кулаком. – Раз есть план, как в тюрьму пробраться, говори! Время, дружок, поджимает, время! Его ой как мало осталось… Тем паче что нам не только Анри вызволить надо, но и еще кое-кого из шеварийских застенков вытащить…

– А ты аптекаря иль эту дуреху-посыльную имеешь в виду? – презрительно хмыкнул Грабл, ничуть не стеснявшийся прилюдно ковыряться ногтем в зубах.

– Кого получится, того и спасем, а лучше обоих! Не забывай, по возвращении мне еще с фон Кервицем объясняться придется, и беседа, чую, совсем не из легких будет…

– Да, ладно те… – небрежно отмахнулся Зингер. – Не хорони свое рыцарство прежде времени! И Фламмера вызволим, и старикашку за компаньицу с девкой прихватим… Нам, главное, в застенки до конца ночи пробраться, и пропуск наш в невзрачный мирок пыточных да темниц невдалеке от нас, вон прям там восседает да курочку за обе щеки утрескивает…

Как ни странно, но Дарк сразу понял, о чем говорит напарник, стоило ему лишь взглянуть в сторону, куда слегка кивнула голова Грабла. За небольшим столиком возле окна ужинала троица крепких, плечистых мужчин в совершенно одинаковых одеждах. На вино здоровяки не налегали, но зато с усердием набивали толстые, перевешивающиеся через ремни животы. Поскольку одежда незнакомцев была одинаковой, Аламез догадался, что это солдатская форма, а поскольку наряды посетителей казались довольно мрачными по меркам Верлежа (в них преобладали темно-фиолетовый и грязно-серый цвета), моррон тут же пришел к единственно возможному умозаключению, что это тюремщики. Слова Зингера, наконец-то прекратившего ковырять пальцем в зубах, подтвердили смелое предположение.

– Видишь ли, мест, подобных этому, в городке множество, но особое достоинство «Хмельных несушек» в том состоит, что рядышком с тюрягой она и находится. Отсюда до казематов не более пары сотен шагов будет! Здесь частенько тюремщики да их собратья – заплечных дел мастера перед сменой животы набивают, а после вахты горло промачивают, – зная, что вокруг слишком шумно и их разговора никто не расслышит. Грабл не стал утруждать себя шепотом. – Шеварийцы, мой друг, чудной народец во всем, и не только говором смешным, одежонкой пестрой и домишками кособокими от нас отличаются! У здешних властей странное, но в то же время довольно логичное представление о том, что такое преступление и чему должно служить наказание. Что в Альмире, что в Маль-Форне, что в иных городах так называемого «Заозерья» тюрьмы с висельными площадями в бедняцких кварталах находятся, подальше от богатого люда, который грязь жизни лицезреть не хочет, а желает лишь сладкие плоды радости вкушать… А в Верлеже же узилище, наоборот, там расположено, где зажиточные горожане проживают. Точно сказать не могу, но, по моему разумению, власти местные так рассудили: голытьба городская всяко воровать да грабить не перестанет, сколько казнями ты ее ни стращай, а вот для порядочных горожан, которые уже жирком обрасти успели да потомство не в богатстве, но в сытости и достатке наплодить, это хорошее предупреждение! К тому ж лень шеварийцам преступников на казнь да в судейские палаты через весь город возить, вот они все рядышком и расположили, на одной площади те и суд, и тюрьма, и место для работы палача… А еще говорят, что в праздные дни отрубание голов и прочие казни уж больно веселят подвыпивших шеварийцев…

– Да понял я, понял, – кивнул Аламез, не желавший долее слушать вольные рассуждения на столь неприятную тему. – Говори уж, в чем твой план состоит, а то вон мальчонка, которого ты за грудки хватал, к нашему столу пробивается да что-то пожрать тащит…

– Это славно, – не скрывая радостных предвкушений, произнес Грабл, облизнувшись и нежно огладив ладонью свой уже издающий с голодухи неприятные звуки живот. – А планчик-то мой немудрен, проще простого будет! Пока сидим да жрем, за казематниками вполглаза приглядываем. Скоро им на дежурство ночное заступать, думаю, через четверть часика в путь тронутся. Как харчевню покинут, мы следом пойдем. До тюрьмы путь близкий, так что мешкать не стоит! Я округу осмотрел прошлым днем, подворотня одна уж больно приглянулась. Оглушим пузанов да туда затащим.

– Ну, форму мы с них снимем, а что дальше? Как пароль узнаем, чтоб через ворота пройти? – все-таки побаивающийся, что в гвалте их разговор все же могут услышать, перешел Дарк на вкрадчивый шепот.

– И кто это говорит? Тот, кто у королевского сыскаря, а не стражника какого-то всего за пару минут все, что нужно было, выпытал, – рассмеялся в ответ Зингер. – Не боись, тюряжники трусливы, сами расскажут, только спросить не забудь!

Не сговариваясь, морроны замолчали, ведь разносчик блюд уже пробрался к их столу. В одной руке юноша держал кувшин с, похоже, все тем же вином неприятного цвета и запаха, а в другой – накрытое крышкой блюдо, судя по размерам которого ужин был заказан не на двоих, а как минимум на четверых. В предвкушении скорой и, возможно, не только сытной, но и вкусной трапезы в желудке Аламеза приятно заурчало. Откуда проголодавшейся утробе моррона было знать, что в силу непредвиденных обстоятельств долгожданная встреча с кусками горячего мяса и свежей зеленью в ту ночь так и не состоится…

* * *

Как волшебная дверь в детских сказках, крышка поставленного на стол блюда открылась, и в нос Аламеза ударил восхитительный, заставляющий мгновенно позабыть обо всем, кроме еды, аромат отменно приготовленного жаркого. Руки моррона сами собой потянулись к столовым приборам, и Дарк даже прищурил глаза, предвосхищая тот сладостный миг, когда куски аппетитного, красиво разложенного по блюду вперемешку с зеленью и хорошо прожаренного, сочного мяса окажутся у него во рту.

Трапеза вот-вот должна была начаться, Аламез был даже готов пригубить шеварийское вино, но тут произошло непредвиденное. Виски моррона пронзила страшная боль, источником которой стали вдруг бешено запульсировавшие сосуды. В глазах мгновенно помутнело, а в немного затуманенном сознании возникла и тут же окрепла очень неприятная мысль, бывшая не чем иным, как сигналом о близкой опасности. Дарк почувствовал, что за ними наблюдают, а внутреннее «я» моррона подсказало, что это враг. Стараясь не делать резких движений, Аламез оторвал взгляд от блюда, содержимое которого уже принялся активно уничтожать проголодавшийся Грабл, и осторожно обвел взором пестрый и шумный зал.

Шеварийцы по-прежнему откушивали, пили вино, щипали за все подвернувшиеся места полуголых разгульных девиц и громко горланили песни. Ничего вроде бы не изменилось, но в то же время что-то здесь было не так… Кто-то приглядывал за их столом, но делал это очень аккуратно, вполглаза, видимо, боясь вспугнуть насторожившуюся дичь в лице двух морронов. Понимая, что невидимый враг настороже и слишком умен, чтобы дать себя обнаружить, Аламез якобы принялся за еду, а сам тем временем сильно пнул под столом ногу увлеченно поглощавшего снедь товарища.

– Не дрыгайся и продолжай жрать! – тихо прошептал Дарк, когда ему удалось привлечь внимание сотрапезника. – За мной кто-то наблюдает… Осмотрись, но только осторожно, не вспугни глядуна!

– Жуй давай! Примерещилось те! – прошептал через несколько мгновений Грабл с набитым ртом. – Никому до наших рож дела нет!

Слова соклановца должны были успокоить моррона, но почему-то подействовали наоборот, лишь усилили ощущение близкой опасности. Делая вид, что тянется к блюду за куском мяса, Дарк резко повернул голову влево, а затем тут же вправо. Со стороны наверняка показалось, что на не привыкшего к чересчур переперченной шеварийской еде герканца напал дергунчик, но Аламезу в тот миг было совершенно безразлично, что о нем подумают окружающие. Моррон хотел найти таинственного наблюдателя, и он его нашел. Враг сам выдал себя чересчур импульсивным движением плеч и головы.

Источник угрозы был обнаружен справа. Как ни странно, он находился за тем самым столом, за которым восседала компания купцов, активно торговавших с «Заозерьем». Дарка внимательно разглядывал и даже слегка поддергивал при этом ноздрями, как будто принюхиваясь, тот самый купец, которого Аламез поначалу принял за герканского торговца. Уже не видя смысла таиться, моррон стал в открытую рассматривать любознательного коммерсанта. Тот вначале пугливо отвел взор, но, видимо, сообразив, что прятаться уже бесполезно, резко вскинул голову и буквально пронзил Дарка полным ненависти и одновременно потаенного страха взглядом.

В лице тощенького, невысокого, ничем не примечательного с виду торговца имелись какие-то смутно знакомые Аламезу черты. Он где-то уже видел эту плосковатую, приплюснутую в верхней части физиономию с маленькими, крысиными глазками и короткой, неровно остриженной бородкой. Дарк мог поклясться, что они с купцом ранее встречались, но где и при каких обстоятельствах, припомнить не мог.

Память решила сыграть с морроном злую шутку; она капризничала и никак не выдавала из своих глубин ответа на нужный вопрос, в то время как воспоминания герканского коммерсанта оказались более яркими и четкими. Без всяких сомнений, он узнал Аламеза и был готов в любой миг поднять шум.

– Встаем и пробираемся к выходу! – не отводя взора от смутно знакомого лица, прошептал Дарк трапезничающему напарнику. – Без расспросов… все потом объясню!

Хоть Зингер еще был очень далек от полного утоления голода, но он проникся серьезностью момента. Не выпуская из рук недоеденного куска мяса, Грабл медленно приподнялся из-за стола, но сделать хотя бы одного шажка к выходу так и не успел. Случилось то, чего Аламез интуитивно боялся. Смекнувший, что парочка недругов собирается потихоньку удалиться, герканский торговец прекратил игру в гляделки и, неожиданно быстро вскочив на ноги, пронзительно заверещал на всю харчевню противненьким, писклявеньким голоском:

– Людки добрые! Да это ж пограбитель заозерный, Дитрих Гангрубер! – прокричал купец, указывая не одним пальцем, а тыча всей растопыренной, трясущейся пятерней на широко открывшего от удивления глаза Дарка. – Три семидневья назад горлорезы, что под его началом баркасят, два судна из моей вереницы торговой пограбительствовали да пожгли! Он верховодник самой боязной шайки заозерников-пограбителей на Верлежском озере! А возле него его верный подручник и поторговлец, тайнобарахлопровоздник, Грабл из Альмиры! При подмоге этого пузана мордатого он награбленное у честно-порядочных шеварийцев пожитье в Заозерье сбывает! Людки добрые, не дайте злодеям удрати! Зовкайте стражу! Повяжем бандюг!

То, о чем неистово блажил взобравшийся ближе к концу своей речи на стол торговец, было, конечно же, жутким наветом. Три недели назад Дарка не было на Немвильском озере, да и Грабл Зингер уже давненько покинул Альмиру и контрабандой три года как не промышлял. Обвинение в пиратстве и сбыте награбленного напоминало сущий бред как по форме, так и по содержанию, однако Аламеза поразило, откуда явно обознавшемуся коммерсанту были ведомы их имена? Возможных вариантов ответа на этот вопрос имелось не так уж и много, поэтому Аламез тут же выбрал один – наиболее походивший на правду.

Торговец являлся совсем не тем, за кого себя выдавал. Ему были ведомы их настоящие имена, как, скорее всего, и то, что оба «заозерника» на самом деле морроны. Он поднял бузу то ли от страха, полагая, что легионеры признали его и собираются устроить расправу, то ли просто горя желанием избавиться от врагов чужими руками, руками пьяной толпы. По именам же он назвал обвиняемых в пиратстве лишь для того, чтобы повергнуть их в шок, лишить на какое-то время дара речи и тем самым не дать им возможности оправдаться перед возмущенными посетителями.

– Да что ж такое творится-то?! То подлежником кличут, то подручником величают! – возмутился оскорбленный до глубины души Грабл, довольно быстро сориентировавшийся в ситуации и вставший своей широкой спиной вплотную к спине тоже поднявшегося из-за стола Дарка. – Откуда только мозгляк взялся?! Кто таков и откель наши имена знает?!

– Неважно, – прошептал Аламез, еще не знавший ответа, но уже догадавшийся, в каком направлении его стоит поискать. – Как толпа набросится, пробиваемся к окну, до входа уже не добраться!

– А может, того… и не стоит кулаки о шеварийские рожи марать?! – поразил Зингер Дарка вопросом. – Пущай стражники нас сцапают, как раз в тюряге и окажемся…

– Нет, до этого не дойдет! – отверг заманчивое предложение товарища Аламез. – Ты только на рожи, хмелем одурманенные, глянь! Пока стражники придут, разорвут ведь, гады… голыми ручищами порвут на куски да зубищами гнилыми башки наши от тел отгрызут!

К сожалению, прогноз Аламеза был верен. Писклявый оратор ловко настроил против них одурманенных хмелем посетителей. Доведенные умело подобранными словами до неистовства и сгоравшие от желания забить насмерть парочку разбойников, шеварийцы покинули свои столы и, позабыв о веселье, окружили Дарка с Граблом плотным кольцом. В их пьяных головах не витало и толики сомнений в правдивости дерзкого обвинения, как, впрочем, и ничуть не смутило агрессивно настроенную толпу то обстоятельство, что сам красноречивый обвинитель куда-то потихоньку исчез.

«Мы обречены! И пары секунд не продержимся! – пронеслась в голове Аламеза прискорбная мысль. – Их много, слишком много, а пространства для маневра нет… Нас сомнут, повалят на пол… потом просто затопчут, забьют сапогами!»

Скорее всего, и это неутешительное предположение Аламеза оказалось бы верным, да только Судьба опять вдруг простерла над морронами свою покровительствующую длань.

– А ну, расступись, скоты! С дороги, пьянь шеварийская! – внезапно донеслась из-за спин задних рядов окружившей герканцев толпы забористая брань с жутким северным акцентом. – Прочь с дороги, говорю! А ты жральник захлопни, свиное рыло! Поубиваю, мрази! Данил, чо с ним возишься?! Щитом по мордасам, коленом в пах!

Вслед за грозными выкриками за спинами обступивших морронов шеварийцев началось какое-то движение. Задние ряды толпы задрожали, и оттуда теперь доносились не только бранные слова, но и глухие звуки ударов. Еще мгновение назад буквально кипевшие от злости посетители внезапно продемонстрировали морронам полнейшее безразличие. Одни, позабыв о праведном гневе, поспешили к своим столам, а другие перегруппировались и, повернувшись к обвиненным в разбое спинами, попытались дать отпор новому врагу. Однако что могли сделать захмелевшие горожане против отменно слаженной дюжины вооруженных щитами да кулаками наемников? Для того чтобы раскидать, словно котят, разметать по сторонам все же попытавшуюся оказать кое-какое сопротивление толпу, грозным бородачам не понадобилось даже доставать топоры из-за широких поясов.

– Поживальцы Верлежа! – громко выдохнул, обратившись к собравшимся, старший над воинами из далеких земель, когда последние очаги сопротивления были подавлены, а те, кто еще не лежал на полу, поспешили рассесться по скамьям. – Хоть мы и чужаки в ваших землях, но шеварийские законы чтим! Саморасправства учинять над «заозерниками» не позволим! Повинны они иль нет, пущай власти вашего града и решают! Пейте, откушивайте всласть, а мы пойдем, страже эту парочку передадим… Кто ж нам препятствия чинить станет, зубов лишится! Ясно говорю?!

Поскольку желавших возразить не нашлось, а бузотера-торговца вместе с его дружками вообще не было видно, старший наемник воспринял воцарившуюся в харчевне тишину как знак согласия с его действиями. Легким кивком он отдал приказ окружившим морронов наемникам, и те, тут же схватив парочку подозреваемых под руки, потащили их к выходу.

Аламез не сопротивлялся, повел себя благоразумно и Грабл. Отвечать на несильные, чисто символические тычки было не в интересах обвиненных в разбое, ведь стоило только арестантам оказать малейшее сопротивление, как на них тут же накинулись бы все: и утихомиренные силой шеварийцы, и спасшие их от расправы взбешенной толпы чужеземцы-наемники. К тому же морронов вполне устраивало, что их передадут в руки верлежских властей. Стражники отведут их хотя бы до утра в тюрьму, куда оба, собственно, и собирались попасть, но только более долгим безопасным путем. Конечно, возникнут некоторые обстоятельства, значительно осложнявшие их миссию. К примеру, морронам сначала предстояло самим избавиться от кандалов и выбраться из тюремного узилища, а уж затем разыскать Анри с герканскими агентами и попытаться вернуть им свободу, но это превратное обстоятельство хоть и осложняло задачу, но отнюдь не делало ее выполнение невозможным.

Ведомые наемниками морроны не разговаривали и даже не смотрели друг на дружку, но все же один раз мельком обменялись многозначительными взглядами. Дарк с облегчением понял, что Грабл полностью разделяет его мнение и не помышляет о бессмысленном, да и рискованном побеге из-под стражи. Чужеземцы-бородачи казались серьезными противниками, и неизвестно, чем бы окончилась схватка с ними. К тому же зачем бежать, когда тебя ведут туда, куда ты и так стремился попасть?

Конвойная процессия проделала большую часть пути к тюрьме и уже достигла весьма тихой и темной подворотни (о которой, скорее всего, и говорил Зингер как о лучшем месте для засады в охоте за одеждами тюремной охраны), когда произошло непредвиденное. Наемники сначала слегка ослабили хватку, а затем совсем отпустили руки морронов.

– Повезло же вам, дурни! – качая давненько не стриженной головой, но с аккуратно расчесанной бородой, произнес один из наемников, а затем подтвердил свое утверждение тяжким, идущим из глубин округлого живота, вздохом. – И чо вам, ротозеи герканские, вздумалось на этой окраине кутить?! Вот же занесла балбесов нелегкая! Сидели бы у себя на востоке, забот бы не знали! Вам хоть ведомо, что в «Несушках» всего два дня назад троих таких же, как вы, недотеп толпа в клочки разорвала?! Да если б не мы…

– Мы с моим спутником весьма вам признательны… – попытался выказать уважение Дарк, но наемник не дал ему договорить.

– До ветру мне твоя признательность! – хмыкнув и сплюнув на землю, проворчал бородач, а затем, достав из-за пояса короткий топорик, протянул его Дарку. – На, возьми! С этим дорога ночная поспокойней да покороче покажется! Отсель прямиком на восток ступайте! Держитесь подворотен да задних дворов! Как патрульных узрите, сразу тикайте! Те похуже разбойников будут, сразу прирежут, карманы обчистят, тела в канаву. Ну, все, дурачье, прощевайте, некогда долее трепаться, у нас там кабанчик совсем поостыл!

Наемники из далеких земель ушли, оставив морронов посреди пустынной в ночной час улочки. Некоторое время Дарк пребывал в недоумении, молчал и лишь тихонько потрясал в руке подаренным боевым топором, который, кстати, был довольно легок, хорошо сбалансирован и очень остер. Он уже давненько отвык от любых проявлений человеческой доброты и все никак не мог поверить, что совершенно незнакомые люди проявили к нему участие, да еще одарили хорошим подарком, а не потребовали с него мзды за спасение. Из состояния задумчивости Аламеза вывел довольно болезненный тычок в бок кулака Грабла, опять не рассчитавшего силы.

– Подворотня-то вот она, родимая! – рассмеялся в бороду Зингер, когда Дарк очнулся и повернул в его сторону голову. – Думаю, тюремщики вот-вот пойтить должны! Так что, в засаду засядем иль иной планчик придумкаем?!

– А чем твой план плох?! – огорошил соклановца встречным вопросом Аламез и, оставив его в растерянности, проследовал в темноту подворотни. – Не вижу причин что-то менять…

Глава 5

Неудача за неудачей!

– Паршивый твой план, ох, какой паршивый! – произнес Дарк, обильно орошая слюной и без того мокрую от накрапывающего дождя мостовую. – Четверть часа в подворотне промерзли, и все зазря!

Не понимая, чем вызвана столь резкая перемена мнения вроде бы поначалу одобрившего его задумку товарища, Грабл выглянул из темного закутка между домами и, мельком бросив взгляд на освещенную фонарями улочку, тут же скрылся обратно. К сожалению, Аламез был абсолютно прав, время ожидания было потрачено впустую. Они напрасно мерзли в стылой, просвистываемой ветрами подворотне и напрасно терпели отнюдь не благовонные запахи превращенных жителями в свалку задворок. Спешившие на дежурство тюремщики наконец-то показались, но их было не трое, а чуть меньше десятка… семь или восемь человек, точнее за краткий миг наблюдения Зингер не смог разобрать.

– А мож, того… все ж попробуем? – попробовал уцепиться за соломинку потомок гномов и все же подбить отказавшегося в последний момент от задуманного компаньона. – Ты сам посуди! Они нападения не ожидают, а значица, двоих-троих сразу повалим! Еще столько же перепужаются и сбегнут, им же неведомо, сколько нас… а у страха глазища огромные, тем паче в темени ночной! Оружия у них при себе нет, одни кинжалы. Сладить смогем, возможно, даж шум не подымется…

– Сиди тихо и не пихайся! Еще не хватает, чтоб нас заметили… – прошептал в ответ Аламез, не восприняв аргументы Грабла всерьез. – Ну, нападем, ну, повезет нам и все, как ты нафантазировал, сбудется… И что с того? Проку-то? Разве что чуток согреемся…

– Это еще почему? – удивился Грабл, на самом деле не понимая, по какой причине нападение уже не имело смысла.

– Пойми ты, дурья башка, – прошептал Дарк в самое ухо товарища – ведь эта компания служителей тюрьмы, практически небольшой отряд, уже приблизился почти вплотную, на расстояние в какие-то десять-пятнадцать шагов. – Когда парочка охранников на службу не пришла, это ерунда! Дежурный офицер шума поднимать не станет, подумает, загуляли где охламоны иль винчишком потравились, а вот когда на вахту дюжина солдат не явится, тут уж совсем другой расклад! Тревога сразу поднимется, проверки узников, усиление караулов, общие построения с перекличкой и прочая ерунда. К тому ж беглецы не по домам разбегутся, всех стражников в округе переполошат! Даж если мы внутри тюрьмы во время кутерьмы этой уже окажемся и на нас форма тюремщиков ладно сидеть будет, то все едино, не спасет нас это, охранники быстренько чужаков в своих рядах признают и…

– Понял, мож далее не разжевывать, – обиженно просопел Зингер, явно желавший выругаться, но вынужденный сдержаться, поскольку группа тюремщиков почти поравнялась с подворотней.

Дарку было забавно наблюдать, как его товарищ морщит с расстройства нос. В этот миг Грабл походил на кота, мимо которого вереницей шествуют обнаглевшие мыши, а он мучается, поскольку в силу не зависящих от него обстоятельств не может напасть.

Тюремщики прошли мимо. Они неспешно прошествовали, тихо болтая о чем-то своем, и, как назло, никто из них даже не подумал воспользоваться подворотней, чтобы распрощаться с кружкой-другой лишней в организме жидкости. Это обстоятельство весьма опечалило все еще надеявшегося на драку Зингера, и он в сердцах что-то невнятно пробормотал себе под нос о сомнительной мужественности шеварийцев, неспособных даже территорию свою пометить…

Спина последнего тюремщика вскоре скрылась из виду, а через миг стал и не слышен стук башмаков о камни мостовой. Морроны остались одни на пустынной, ночной улочке, и обоих, причем в равной степени, беспокоил один и тот же вопрос.

– Следующей смены ждать бум? – по привычке зашептал Грабл, хотя можно было уже не таиться и говорить в полный голос. – Так она токмо под утро будет, да и кто ж знает, а вдруг они снова стадом целым побредут?

– Нет, не годится, – покачал головой Дарк, не только не видящий смысла ждать до утра, но и неготовый к такому подвигу. В подворотне было ужасно мерзко и холодно, а просиживать всю ночь напролет в шеварийских кабаках отпала охота. – К тому же ночью все кошки серы, а как солнце взойдет, в нас любой дурак герканцев признает.

– Это чего ж? – обиженно спросил Зингер. – Я ж вроде того… вроде бы бойко по-местному лопочу…

– Я не о том, – ответил Аламез, потирая лоб и пытаясь собраться с мыслями. – Наверняка тюремщики друг дружку хорошо знают, только ночью у нас есть шанс незаметно добраться до камер. А как светло станет, непременно найдется бдительный умник, которому физии наши незнакомыми покажутся, а значит, и подозрительными. К чему нам тогда рядиться в чужую форму, когда к ней рожа, охранникам знакомая, не прилагается?

– Так что ж, ночи следующей ждать прикажешь? – с сожалением и недоумением произнес Грабл, видимо, проникшийся серьезностью аргумента, который привел товарищ, по крайней мере оспаривать его он не стал.

– Нет, мы этой ночью в тюрьму проникнуть должны! – голосом, не терпящим пререканий, изрек Аламез и для усиления эффекта закачал головой. – Следующей ночью может быть уже поздно, действовать надо сейчас! Мы ничего не знаем об Анри, а его в любой час могут отвезти в Удбиш или в иное далекое отсюда место, если уже не везут… Что же касается обоих герканских агентов, то их жизни висят на волоске. Аптекаря уже пытали наверняка с пристрастием, но ничего толкового не выведали. Он сыскарям уже не нужен… никчемный, бесполезный материал, от которого желательно побыстрее избавиться. Посыльной же девке ведомо еще менее, да и пыток она может не выдержать…

– Ты все о них, а о нас бы лучше подумал! – недовольно проворчал Грабл. – И чо ты вообще делать-то собрался?! Штурмом, что ль, тюрягу брать прикажешь?!

– Не сердись, мой друг, – тихо рассмеялся Аламез и примирительно похлопал товарища по плечу. – О нас я подумал в первую очередь! Именно с точки зрения нашей безопасности, лучше немедля тюрьму навестить, а затем, конечно же, по обстоятельствам, но желательно как можно быстрее Верлеж покинуть…

– Это еще почему?

– А ты сам рассуди, – засунув топор за пояс, Дарк стал растолковывать Граблу то, о чем тот мог бы догадаться и сам: – Сыскарь из аптеки мою рожу хорошо запомнил, но в этом нет особой беды. Внешность моя непримечательная, а из особых примет лишь шрам на лбу, но его волосами прикрыть можно. Пока шеварийские ловчие догадаются мазилку позвать, чтоб лицо мое по описанию свидетеля нарисовал, пока то да се, времени много пройдет… А вот торговец из «Хмельных несушек» представляет реальную угрозу! Он нас знает… Непонятно откуда, но точно знает! Не возьмусь гадать, к кому он обратится за помощью, но чувствую, извести постарается… Он очень испугался, когда нас увидел, а страх, как известно, лучший стимул для действия!

– А может, он вампирюга шеварийский?! – высказал предположение Зингер, а затем, видя, недоверие на лице Аламеза, явно не принявшего этот вариант всерьез, попытался оправдать свою версию: – Похож уж больно его поступок отвратный на манеру кровососушек жар чужими лапищами загребать. Кто еще о нас знать-то может? Он же не только тебя, но и мою рожу признал, да и назвал тебя именем, которым ты в Мелингдорме величался, когда разбойничал… Эх, жаль, мы не в Альмире, изловили тогда б гада за сутки!

– О, черт! – неожиданно выкрикнул Дарк и с силой хлопнул себя ладонью по лбу, чем немного напугал инстинктивно отпрянувшего от него Грабла. – Какой же я болван! Тугодум, осел! У стариков дряхлых, что под себя ходят, и то память покрепче, а головушки их пошустрее соображают!

Бывает так, что мозг несколько часов подряд бьется над решением сложной задачи, а проклятый верный ответ так и не находится. Затем наваливается усталость, и ты отступаешь от решения головоломки, позорно ретируешься, подобно тому, как отходят войска на исходные позиции после неудачного штурма неприступного бастиона. Ты уже признал поражение, но тут происходит настоящее чудо – кто-то из окружающих случайно произносит слово, которое становится ключом, способным открыть неподатливый сундучок с тайной. Ответ находится буквально сам собой, а то, что казалось не поддающимся логике, вдруг становится простым и явным.

Таким ключевым словом для Дарка стало название филанийской столицы, слово «Альмира». В капризной и в ту ночь избирательной памяти моррона вдруг сам собой всплыл образ из довольно далекого прошлого. Это случилось еще до того, как он посетил главный город Филании, а именно в ту самую ночь, когда он после воскрешения и затянувшегося на несколько недель блуждания по лесу наконец-то впервые увидел лица людей. В придорожный трактир, находившийся вблизи от стен Альмиры, забрел оголодавший вампир. Именно его лицо Дарк и увидел в «Несушках» сегодня, а если быть предельно точным, то одно, наверное, самое излюбленное из его лиц, ведь члены шеварийского клана Мартел умели менять свой облик. Их внешность была подобна одежде, а в гардеробе дежурных личин да фигур всегда находилось подходящее под обстоятельство «платье». Ошибки быть не могло – то же самое лицо, те же самые аккуратно стриженные усики и короткая бородка!

– Эй, не пужай меня! Эк тя переклинило-то! – прокричал Грабл, тряся неподвижно застывшего и причудливо улыбающегося товарища за рукав. – У меня в Верлеже знакомых мозгоправов нет, а сам я мозги лишь отшибать обучен!

– Я узнал его, я его узнал, – завороженно произнес Дарк, к великой радости Зингера перестав по-идиотски лыбиться и не моргая смотреть в одну точку перед собой.

– Ну и что за тварь нас сегодня чуть было на тот свет не отправила, да еще таким изуверским способом, как «растерзание толпы»? – поинтересовался заинтригованный Грабл.

– Это Фегустин Лат, – не стал томить товарища ожиданием Аламез, – тот самый Фегустин Лат, с которым мы встречались в Альмире и который передал Форквут послание от своего господина, главы шеварийского клана Мартел.

– Бред! – отверг предположение Зингер, интенсивно замотав головой. – Ты, случаем, за месяц последний с коняки не падал иль башкой ни о чо не бился?! Что-то память с тобой шуткует! Чо, я Лата не знаю, что ль?! Он совсем по-иному выглядит… худощавый, высокий сноб пижонской наружности, все под аристократишку косит, горемыка подзаборная. Я б его из сотни признал!

– Ты прав, – произнес Дарк, печально улыбаясь, – тот Фегустин, что в Альмире был, именно так и выглядел, но от границы до филанийской столицы он совсем под иной личиной тогда путь проделывал…

– Во как, – быстро смекнул Грабл, наверное, вспомнив наставление Мартина Гентара о способностях вампиров клана Мартел. – Так, выходит, я прав! Вампирюга нас признал шеварийский!

– Прав, прав, – закивал Дарк, – думаю, он и к аресту Анри причастен… Лат один из доверенных лиц самого главы клана. Раз он в Верлеже ошивается, значит, это не просто так, значит, чего-то серьезное затевается… Вот видишь, еще одна причина нашлась сегодня тюрьму посетить, затягивать, всяко не стоит!

– Ага, легко сказать… – проворчал Грабл. – А сделать тяжко! Иль, может, башку твою так основательно щас озарило, что заодно еще и планчик новый в ней образовался? Сразу предупрежу, под крики «Ура!» на штурм не пойду. Мне более чем с дюжиной тюряжников за раз не сладить!

– Не ворчи, – снова похлопал Дарк низкорослого товарища по плечу. – Руки, ноги на месте, оружие кое-какое имеется, да и головы трезвы… что-нибудь на месте придумаем, так сказать, экспромту забацаем! Ты, главное, нас к казематам верлежским приведи, а то мне подворотня эта уже порядком опостылела…

* * *

Шеварийцы – шутники от рождения. А как иначе можно объяснить их странное пристрастие давать задорные или шутливые имена серьезным и даже трагичным вещам? Герканцу, филанийцу, южанину-виверийцу или «заозернику» из иных, более далеких краев никогда не понять, как можно было назвать площадь, на которой располагались суд да тюрьма и на которой чуть ли не каждый день проводились казни, площадью Медовой Услады. Впору только подивиться прагматичной циничности и неуважительному отношению к смерти властей Верлежа, додумавшихся дать месту лишения преступников жизни столь слащавое название. Интересно, чем они руководствовались, когда подписывали указ о переименовании площади Правосудия, какой логике следовали и какие образы хотели вызвать в головах проживавших поблизости уважаемых, состоятельных горожан? Был ли это намек, что созерцание отрубания голов и иных конечностей преступников должно было в идеале стать для каждого гражданина Верлежа слаще медового пряника; или простой констатацией объективного, совершенно ничего не значащего с точки зрения политики факта, что верлежцы обычно чересчур налегали на сладости, слушая барабанную дробь и томясь в ожидании упоительного момента, когда топор палача наконец-то опустится на плаху, а в лица жующих зрителей полетят брызги крови?

Вопрос был сложным, неоднозначным, и сразу на него Дарк затруднялся ответить хотя бы потому, что гостил он в Шеварии еще менее суток и опасался строить предположения, какие именно тараканы копошатся в прикрытых остроконечными колпаками и пестрыми шляпами головах местных жителей, по каким дорожкам и с какой скоростью они бегают. Пока что Аламезу было ясно лишь одно – у него в приятелях не будет ни одного шеварийца, по крайней мере родом из славного града Верлежа.

От подворотни, где морроны без толку промерзли в засаде, до площади с неподобающим и даже циничным названием было не более двух сотен шагов. Дарк с Граблом никуда не спешили, да и, послушавшись совета чужеземца-наемника, патрулей опасались, поэтому старались держаться ближе к стенам домов, нависавших над ночными путниками, будто огромные, диковинные чудовища, и при каждом подозрительном шорохе прятались в подворотни. Как следствие, этот недолгий путь был проделан не за три-четыре минуты, а за полноценную четверть часа. Хоть всем известное, но далеко не всеми чтимое правило «Береженого бог бережет!» привело к некой потере времени, но зато позволило избежать нежелательных встреч с неусыпными, бодрствующими даже ночью блюстителями порядка, которых, надо отметить, в округе расхаживало превеликое множество. Что, впрочем, было совсем не удивительно и даже предсказуемо, ведь площадь Медовой Услады являлась не чем иным, как местом сосредоточения власти, своеобразным оплотом законности и символом неизбежности наказания.

Несмотря на высокую плотность городской застройки, размеры площади, которую Дарк предпочел бы назвать «тюремной» или «висельной», поражали с непривычки глаз. Наверняка в праздничные дни или во время казней именитых преступников на ней и в начале прилегавших улочек могла бы собраться добрая половина жителей города. В самом центре, там, где на иных площадях обычно располагался фонтан или статуя именитого соотечественника, здесь грозно и величественно возвышался эшафот, окруженный мрачным хороводом из дюжины виселиц. Всего две петли были пусты, а на остальных высоких шестах смерти мерно раскачивались мертвые тела преступников, казненных явно совсем недавно.

Верлежские власти были в этом плане мудры. Они хотели предостеречь горожан от совершения преступных деяний и поэтому оставляли посиневшие трупы злодеев распугивать впечатлительных прохожих вывалившимися изо рта языками и выпученными, едва не выскочившими из глазниц глазищами; однако совсем не желали, чтобы в городе начался мор. Руководствуясь соображениями соблюдения чистоплотности в публичных местах, служители тюрьмы регулярно обновляли «караул висельников». Сигналами к тому, скорее всего, были либо неприятный запашок, начинающий исходить от подвешенных в воздухе тел, либо испорченный вороньем внешний вид мертвяков. По крайней мере, Дарк не приметил ни одного исклеванного птицами тела, да и его ноздрей не достиг отвратный запах гниения плоти.

Что же касается самого процесса свершения казней, то шеварийские палачи не блистали изобретательностью, в то время как ремесло показательного умерщвления людей в соседних королевствах, Геркании и Филании, шагнуло далеко вперед. На помостах смерти одиноко возвышалась плаха, хотя размеры эшафота позволяли разместить еще несколько весьма громоздких приспособлений для иных, более зрелищных и болезненных актов превращения здоровых людей в жалких калек и последующего, проводимого явно в гуманных целях лишения их жизни. Зато верлежские устроители казней отличились при подборе тканей, покрывавших доски эшафота. Общепринятым цветом был черный, поскольку он символизировал печаль, траур и смерть. В некоторых странах мастера ритуальных дел предпочитали материю ярко-красного цвета, ведь на ее фоне не были так видны следы пролитой палачами крови. Шеварийские же палачи как будто специально стремились напугать толпу и для этого не только покрыли эшафот полотном снежно-белого цвета, но и меняли обагренные ткани не чаще одного раза в месяц. Огромные лужи и мелкие пятна высохшей, пропитавшей толстую ткань насквозь крови действовали безотказно. Они вызывали иррациональный, подсознательный страх вперемешку с отвращением не только у мирных горожан, но и у таких бывалых вояк, как Дарк с Граблом.

Вокруг эшафота, украшенного лишь окантовкой из виселиц, простиралось огромное пустое пространство, сравнимое разве что с полем, но только не вспаханным и не засеянным, а аккуратно вымощенным булыжником. На этом поле не было ни деревца, ни кустика, ровным счетом ничего, кроме ярко освещавших округу в ночной час фонарных столбов. Именно благодаря отменной иллюминации появившиеся с улочки морроны и смогли заметить сразу три патруля стражи, охранявших площадь: дюжину солдат, расставленных вокруг эшафота, и две небольшие группки по три-четыре человека, прохаживающихся по ее противоположной стороне, там, где величественно возвышалось не уступающее размером дворцу здание верлежского суда.

Всего же строений на площади было непривычно мало, каких-то четыре, но их размеры впечатляли. По левую руку от Дарка до самого дворца правосудия протянулись трибуны, на которых легко бы разместились несколько сотен жаждущих кровавых зрелищ ротозеев, слишком уважаемых в городе и совсем не бедных, чтобы толкаться в толпе наравне с презренными бедняками. Здание по правую руку от морронов (в тени которого, кстати, они сразу же благоразумно и притаились) фасадом и торцовыми сторонами походило на обычный жилой дом, но только очень большой. На самом деле это была казарма, обитель и крепость тех, от кого путники, собственно, и скрывались. Быстро выглянув из-за угла, Аламез прочел выведенную красивыми резными буквами и украшенную причудливыми узорами по краям вывеску над парадным входом строения. И хоть в отличие от спутника шеварийского языка Дарк не знал, но ему не стоило больших трудов перевести ее на герканский. «Цитадель блюдунов народного покойствия. Юг-Запад» – только очень несмышленый тугодум мог не догадаться, что эта надпись означала: «Казармы блюстителей порядка. Юго-западная окраина».

Увиденное не обнадежило морронов, во-первых, потому, что перед входом в казармы стояло около десятка стражников, то ли только собирающихся заступить на посты, то ли уже сменившихся с дежурства, но не желавших расходиться по домам, возможно, до самого наступления утра. Во-вторых, чтобы подойти к стенам тюрьмы, чьи мрачные очертания виднелись позади эшафота, будущим преступникам пришлось бы пройти более пятидесяти шагов на виду у стражей порядка. Появление ночью на площади Медовой Услады парочки обычных горожан уже вызвало бы подозрение у стражников, а что говорить о тех, кто носит одежды герканцев? Их бы тут же схватили и без лишних расспросов в лучшем случае посадили бы на несколько дней под замок, причем не в тюрьму (куда легионеры были готовы попасть даже таким рискованным способом), а в подвальные казематы казармы. В худшем же – сопроводили бы в короткое и совсем не увлекательное путешествие до ближайшей сточной канавы, где без всяких зазрений совести распрощались бы с подозрительными «заозерниками» и куда без долгих прощальных речей сбросили бы их еще теплые, захлебывающиеся кровью тела…

Осложняло дальнейшее следование маршруту и то прискорбное обстоятельство, что казарму было практически не обойти. Она вплотную примыкала к крайнему дому по улочке, с которой морроны пришли, а тот, в свою очередь, имел общую стену и крышу с соседним домом.

– Не пройтить! – с важным видом вынес вердикт Зингер, на миг высунувший из-за угла дома свою бородатую рожу и, наверное, не желая пугать ею в ночи отдыхавших стражей порядка, поспешивший спрятать ее снова в тени.

– Вижу, – без колебаний согласился Аламез, уже оценивший ситуацию. – Пространство открытое, освещенное; спрятаться негде, так что даже перебежками не прошмыгнуть. Если б стражники возле входа не толпились, то еще можно было бы попробовать вдоль стены прокрасться, но и то шансы, что обнаружат, чересчур велики. Какой-нить заспанный дурень из окна не вовремя да глянет…

– Мож, с другой улочки зайти, ну с той, что по другую сторону казармы на площадь выходит?

– Да нет там никакой улочки… – покачал головою Дарк, успевший не только прочесть вывеску над входом в здание, но и приметить вещи, ускользнувшие от взора товарища. – Ограда тюрьмы изгибом идет и к торцу казармы почти вплотную примыкает, там и мышь не проскользнет, не то что всякие «тайнобарахлопровозники», успевшие и щеки наесть, и животы нарастить…

– Заткнись-ка лучше, красавчик, пока по мордасам не схлопотал! – огрызнулся Грабл, обидевшийся, но не желавший устраивать дуэль взаимных оскорблений. – Предложения есть?!

– А сам-то как думаешь? – ответил вопросом на вопрос Дарк, внимательно осматривавший высокую стену трехэтажной казармы, а заодно и покатую крышу соседнего дома.

– Можно было бы по крыше попробовать, да только уж больно кладка хорошая, ровная, даж малых выступов не видно, ни рукой зацепиться, ни ногой опереться… Труба водостока хлипкая, не выдержит, – тяжко вздохнул Зингер, сообразив, что товарищ не зря смотрит ввысь. – Да и на крыше самой наверняка смотровая площадка иль башенка наблюдателя имеется… Это ж казарма стражи, а не портовый кабак!

– Может, и имеется, – едва слышно произнес Аламез, все еще занятый осмотром. – Кладка казармы отменная, в этом ты прав, а вот соседний домик явно халтурщики строили… Глянь, стена какая неровная, даже отсюда видно, как криво камни торчат. По ней на крышу взобраться – пара пустяков, да и карнизы у окон широкие, крепкие…

– Чо, не только тя, худосочного крепыша, но и такого жирдяя, как я, выдержат?! – съехидничал Грабл, запомнивший обидные слова товарища и определенно собиравшийся в скором времени отомстить, а пока лишь закидывающий его мелкими «шпильками».

– Поднимемся по кладке, возможно, даже жильцов не побудим, – проигнорировав слова соклановца, стал излагать довольно простой план проникновения Аламез. – Потом переберемся на крышу казармы. Смотровая площадка там непременно имеется. Стражники не такие же дураки, чтобы прошляпить возможность наблюдать за округой. Оттуда ведь что площадь, что соседние дома как на ладони… Пойдем осторожно! При удачном раскладе часовых обойдем, если же не удастся, то придется напасть.

– Оглушать иль не возиться, сразу насмерть бить? – проворчал Зингер, медленно засучивая рукава рубахи и демонстрируя напарнику пару крепких мускулистых рук, покрытых густой порослью черной как смоль растительности.

– Как получится, – пожал плечами Аламез, не желавший пустого кровопролития, но в то же время и не понаслышке знавший, сколько верных дел провалилось из-за неуместного слюнтяйства. – Главное, чтоб тревогу не успели поднять… Подберемся ближе, так глуши, а если издалека нас приметят, то нож кидай!

– Я ножи метать того… не очень… – честно признался Грабл, ничуть не стеснявшийся того, что кое-чего да не умеет. – Ты б лучше топорик дал! Чо он у тя за поясочком без дела торчит?!

– Обойдешься, – жестко ответил Дарк, не горевший желанием расставаться с нежданным подарком и менять его на нож. – С крыши казармы перепрыгнем на ограду тюрьмы, только бы не перелететь и сразу во двор не шлепнуться, тогда точно шум подымется! Только ты уж, будь добр, не торопыжничай! Сначала осмотримся, оглядимся, примеримся… Вдруг какой сюрпризик имеется?

– Я хоть телом и крепок, но не дурнее всяких стройняшек буду! – проворчал Грабл, доставая из-за голенища сапога нож и беря его в зубы. – Чо замер, болезный?! Пошли уж, времечко быстренько ножками шлепает, успеть бы до рассвета обернуться!

Подавив в себе желание одарить явно злоупотреблявшего его терпением компаньона крепким, забористым словцом, Дарк ничего не ответил и, даже не пронзив не знавшего меры коротышку строгим взглядом из-под нахмуренных бровей, быстро направился к стене примыкавшего к казарме дома.

Планы бывают разными: верными и неточными, долгосрочными и краткосрочными, сделанными впопыхах и скрупулезно просчитанными, выношенными долгими бессонными ночами. Однако у всех них есть одна общая черта – они никогда не сбываются полностью либо из-за недостатка предварительной информации, либо из-за случайности, безжалостно порушившей точные расчеты. Вдобавок обычно имеется еще одна неприятная закономерность – чем дольше события развиваются в соответствии с планом, тем более неприятный сюрприз ожидает в конце.

Подъем на крышу дома прошел быстро и без особых хлопот. Местами щели да выступы между камнями кладки были такими большими, что морроны взбирались по ним, как по лестнице, и даже ни разу не ступили ногами на оконные карнизы, а значит, и не потревожили ночной сон жителей. Следующий пункт плана был исполнен парочкой злоумышленников тоже без сучка и задоринки. Расстояние между домом и казармой оказалось настолько небольшим, что они скорее перешагнули с крыши на крышу, нежели перепрыгнули. Наклон был не очень покатым, а черепица, как ни странно, совсем не скользкой, и это несмотря на мерно накрапывающий дождь.

Стараясь двигаться бесшумно и сгибаясь в три погибели, чтобы их случайно не обнаружили патрулирующие площадь стражники, легионеры подкрались к смотровой вышке, которая, конечно же, имелась на крыше, но, к их великому удивлению, оказалась пустой. Почему-то старший офицер городской стражи посчитал, что вести наблюдение за площадью с высоты стоит лишь днем, а в темную пору вполне достаточно обычных патрулей. Это было явное заблуждение, и оно, естественно, сыграло на руку злодеям, решившим прокрасться ночью в тюрьму, то есть в то самое место, откуда не уважающие закон граждане и гости Верлежа обычно, наоборот, стараются сбежать. Остаток пути до противоположного края крыши прошел довольно спокойно, не считая оказии, когда Аламез случайно оступился и чуть ли не свалился вниз, прямо на голову проходившего мимо казармы патруля. Досадная промашка товарища, едва не вынесшая приговор опасной затее, конечно, тут же стала отменным поводом для злорадного ворчания Зингера, в весьма вульгарных выражениях отметившего, что кто-то из них толст, как бочонок, а другой зато неуклюж, как корова, которой пьяный хозяин сначала нацепил на копыта коньки, а затем забавы ради отправил попастись на лед.

Одним словом, задуманное удавалось морронам довольно легко, но так продлилось лишь до той поры, пока они не достигли края крыши казармы и их изумленным, разочарованным глазам не предстало место, куда они собирались проникнуть. К сожалению, Дарк много знал о крепостных сооружениях и видел многие цитадели как снаружи, так и изнутри, однако никогда не интересовался обустройством тюрем, да и о лагерях для военнопленных знал лишь понаслышке. Аламез наивно полагал, что принципы возведения крепостных сооружений и тюремных казематов схожи, а различия между ними несущественны, но увиденное заставило моррона вмиг отречься от явно ложной, дилетантской точки зрения.

Быстро подав сигнал идущему за ним следом Граблу лечь на крышу, Дарк и сам плотно прижался животом к мокрой, холодной черепице и стал наблюдать, пытаясь внести коррективы в буквально разваливающийся на глазах план тайного проникновения в тюрьму Верлежа. Главная ошибка Аламеза состояла в том, что крепость иль замок возводятся для защиты от врагов, атакующих извне, в то время как тюрьма строится для воспрепятствования побегам преступников, и поэтому все фортификационные хитрости находятся внутри, во дворе. Говоря проще, тюрьма – та же самая крепость, но вывернутая наизнанку.

Ограда тюрьмы только снаружи (если смотреть со стороны площади) напоминала крепостную стену, а на самом деле была всего лишь высоким забором, выложенным всего в два-три ряда средних и мелких камней. В основании она была толще, а к вершине заметно сужалась, образуя с внутренней стороны гладкий, пологий скат, за который нельзя было зацепиться руками. К тому же по всему верху периметра были положены доски со вбитыми остриями вверх гвоздями, так что от прыжков на стену морронам пришлось отказаться. Если бы им даже и удалось каким-то чудом сбалансировать и удержать равновесие на пологом верхнем скосе стены, то ноги бы они точно повредили. С высоты подходящей почти вплотную к ограде крыши можно было легко спрыгнуть прямо во двор, однако и этот поступок был бы опрометчивым. Высота была большой, и даже если бы перелет через ограду прошел успешно, то в его конце прыгунов ждала бы весьма неприятная встреча с тремя рядами остро заточенных кольев, вкопанных в землю по всей внутренней стороне тюремной стены.

В остальном же тюремная ограда не являлась прочным сооружением и развалилась бы при первом, быть может, втором ударе осадного тарана, однако роль свою исполняла отменно – не только препятствовала бегству преступников, но и скрывала от горожан, что же творилось на тюремном дворе, превращенном в нечто среднее между походным лагерем и огородом. Весь двор был поделен на пять небольших секторов, засеянных какой-то, скорее всего, съедобной растительностью и отгороженных от соседних участков небольшим, чисто символическим, деревянным забором. Посредине каждого сектора находилась вышка, на смотровой площадке которой даже ночью расхаживал часовой со свистком на шее и с арбалетом на плече. Ближайший пост располагался всего в пятнадцати-двадцати шагах от крыши, так что лежащие на ее краю злоумышленники старались даже не шевелиться и, храня гробовое молчание, обменивались лишь знаками. Любой шорох, любой шум мог привлечь внимание стражника, и тогда бы пришлось отступиться от задуманного.

Из-за царившей вокруг темноты морроны многого внизу не увидели. Освещение тюремного двора было совсем неплохим, однако весьма избирательным. Небольшие костерки, подвесные фонари и закрепленные на внутренней стороне ограды факелы освещали лишь вход в здание, въездные ворота и сам периметр двора, а все остальное пространство было погружено в полумрак или в кромешную темень. Охранялся тюремный двор довольно неплохо, и у замысливших побег преступников практически не было шансов вырваться на свободу. Возле ворот размещался укрепленный пост охраны, а часовые с вышки непременно заметили бы любого, кто попытался бы добраться до ограды. Сами же стражники, дежурившие на смотровых площадках, находились вне зоны досягаемости броска самодельных ножей, да и были надежно защищены от того, что кто-то незаметно поднимется на вышку и перережет им горло. Подъем и спуск с вышек осуществлялся лишь по веревочной лестнице, которую стражники предусмотрительно забирали с собой наверх, вскарабкаться же по гладким, опорным балкам, совсем не имевшим поперечных крепежей, было практически невозможно.

Увиденное расстроило Дарка, не ожидавшего трудностей со спуском, однако более поразил Аламеза вид самой тюрьмы, внешне совсем не походившей на узилище. Вдали виднелось небольшое, всего двухэтажное, здание; невзрачное, унылое, но опрятное и даже не имевшее решеток на больших, украшенных резными подоконниками и ставнями окнах. В таком доме могло размещаться что угодно: торговая гильдия, казенный королевский приказ, контора складских учетчиков, любая городская служба, но только не тюрьма, построенная для содержания злодеев в строгости. Вывод напрашивался сам собой, и он, к сожалению, был весьма неутешительным. На поверхности находилась лишь малая часть тюрьмы – арсенал, апартаменты коменданта, казармы тюремщиков и прочие вспомогательные служебные помещения, в то время как сами камеры заключенных и пыточные располагались глубоко под землей, в могильной тиши и сырости, там, куда даже днем не пробивались ни холодные капельки дождя, ни теплые лучи солнечного света. В подземных залах и коридорах было гораздо труднее найти искомую камеру, да и выбраться незамеченным оказалось бы не так-то просто. В случае же, если бы поднялась тревога, беглецам было бы практически невозможно скрыться, например, выпрыгнуть в окно, выбив решетку сильным ударом ноги. Они тут же очутились бы в подземной западне и имели весьма ограниченный выбор: либо сдаться, либо попытаться пробиться с боем, что вряд ли бы удалось, учитывая, какой значительный численный перевес имели бы разозленные тюремщики.

Увиденное расстроило Дарка, однако не отбило желания действовать. За пять-шесть минут неподвижного лежания на холодившей и изрядно намочившей живот черепице изменения в план проникновения были успешно внесены. Аламез решил отступить, но ненадолго, он собирался спуститься вниз только для того, чтобы быстро, за какие-то четверть часа, раздобыть необходимые подручные средства и тут же вернуться обратно. Осторожно приподняв тело с мокрой, наклонной поверхности, Дарк, не разворачиваясь, медленно пополз назад, предварительно жестом подав товарищу знак к отступлению. Однако Грабл не послушался, бойко замотал головой и что-то беззвучно пробормотал губами, наверное, ругательство. Упрямство соклановца не оставило Аламезу иного выбора, как вернуться и, подобравшись вплотную к бунтарю, тихо прошептать ему прямо в ухо:

– Мы вернемся, нужна веревка! Без нее никак не перебраться! Даже если разбежимся и через колья перепрыгнем, то шум подымем, да еще неизвестно, что там за кольями, что скрывается внизу, в темноте?!

– Кроме веревки чо-нить еще нужно? – огорошил Зингер Дарка вопросом.

– Давай потом, сначала покинем крышу, а уж затем дебаты устроим! – немного повысил голос разозленный неуместными пререканиями Аламез. Ему едва хватило самообладания, чтобы удержаться и не вцепиться зубами упрямцу в ухо.

– Погодь чуток! – брызнул слюной в ответ своенравный потомок гномов, ни в какую не желавший покидать удобной, пока лишь наблюдательной позиции. – Будет те веревка, целая веревища щас будет!

Не успел Дарк понять, что же его несговорчивый товарищ имел в виду, как тот уже приступил к активным действиям. Внезапно Грабл резким рывком перекатился на пару шагов вправо по крыше, лег на неровной, черепичной поверхности боком (то есть к Аламезу спиной), а затем зачем-то расстегнул пояс и спустил до самых сапог штаны.

Потомки гномов переняли многое у древних махаканских горняков, в том числе и традицию не носить кальсон. Глазам изумленного и изрядно смущенного Дарка предстало нечто огромное, мускулистое, поросшее черными волосами и, видимо, от холодного ветерка слегка поддергивающееся; нечто поражающее; нечто впечатляющее, нечто, что просто язык не поворачивался назвать обычным задом. Зрелище настолько захватило Аламеза, что он не сразу сообразил, а что же его бесстыдный товарищ делает, развалившись на боку, быстро двигая обеими руками и дрыгая толстой ляжкой. Сначала Дарку показалось, что спутнику приспичило справить малую нужду и он вынужден так измудряться, чтобы не выдать их присутствие на крыше, однако затем Дарк заметил тонкую-претонкую веревку, один конец которой Зингер наматывал на кулак, а другой пока что был обвязан вокруг его правой ноги.

Еще примерно с минуту странное действо, которое легко можно было бы назвать непристойным, продолжалось, а затем Грабл что-то неразборчиво пробормотал себе под нос, ловко поддернул штаны и, затягивая пряжку ремня, наконец-то соизволил повернуться к соклановцу лицом.

– Вота… возьми! Всегда при себе ношу… на всяк случай! – просопел изрядно запыхавшийся Грабл, подсовывая Аламезу прямо под нос маленький, но плотный и увесистый моток веревки. – Вот и щас сгодилась… паскудница. Уж больно в ляжку впивается, за сегодня кожу аж до крови стерла.

Необычный дар изрядно пропах потом, но при данных обстоятельствах был воистину бесценным. Белая как снег, сплетенная из тонких волосков веревка была не толще половины пальца и казалась на вид непрочной, но попытка моррона ее разорвать не увенчалась успехом и вызвала лишь злорадный смешок собрата.

– Мож не пытаться, красотунчик хилявый! Наперед тя настоящие мужучки ее опробовали, – снисходительно прошептал Грабл. – Из чо сплетена веревочка, не скажу, посколь не знаю, но по пути сюда мы с Фламмером по-всякому с ней забавлялись… и с разных концов рвать пытались, и к конским хвостам привязывали, все нипочем, не рвется, зараза! Даж как-то обидно.

– Достойная вещь, – лишь кивнул Аламез в ответ, предпочтя пропустить мимо ушей оскорбление. – Давай-ка, мужичонка суровый, лучше в сторону отползи, а то от смрада потного задохнусь еще в расцвете лет. А коль заняться нечем, лучше ножичек пока достань и мне кинь! Куда ты его заныкал, боюсь даже спрашивать…

– Не боись, не тудысь! – хмыкнул Грабл, доставая из рукава нож, и бережно положил его на черепицу прямо перед лицом товарища.

Из-за исходившего от кожаной рукояти запаха у Дарка возникли серьезные сомнения насчет правдивости последнего заверения напарника, однако высказывать их он не стал. Размотав аккуратно смотанную в моток веревку, Аламез измерил ее локтями и удовлетворенно хмыкнул, когда в голове перевел локти в метры и убедился, что она достаточной длины. Один конец плотной нити моррон обмотал три раза вокруг левого запястья, а другой крепко привязал к древку топора.

– Догадываюсь, чо задумал, да только не выйдет! – покачал головою Грабл, до этого момента, как ни странно, молча наблюдавший за действиями товарища. – Как сильно ты топор в опорную балку вышки иль в доски навеса ни вгони, а он всяко вывалится, когда тельце твое тщедушное пушинкой на веревке повиснет. Тута крюк нужен или иная фиговина, вострая и с зазубринами.

Дарк знал, что товарищ прав, но не стал объяснять, что задумал нечто иное… Переложив топор в левую руку, он подобрал нож правой и взвесил его на ладони, после чего ловко пару раз прокрутил. Промышляя разбоем на дорогах графства Дюар, а затем просиживая неделями в лесной тиши, Аламез не терял времени даром. Уж в чем-чем, а в ножах он толк знал, да и умел не только приставлять их к горлам беззащитных прохожих.

Не успел Зингер от удивления даже ахнуть, как Дарк поднялся в полный рост и метнул нож в сторону ближайшей вышки. Вокруг было тихо, но морроны так и не услышали ни свиста быстро понесшегося к живой цели оружия, ни предсмертного крика, зато отчетливо увидели в свете факелов, как повернувшийся на звук часовой вскинул руки, отшатнулся назад и, натолкнувшись спиной на опорную балку, сполз по ней на пол смотровой площадки.

– А смысл? – флегматично вопросил Зингер, так и не понявший затеи соратника.

– Нам свидетели не нужны! – кратко ответил Дарк, перекладывая топор из левой в правую руку и прицеливаясь. – Они вообще всем без надобности и всегда умирают… Уж лучше злодеем быть, чем свидетелем! Те хоть личности и отвратные, но куда дольше живут!

Грабл не успел ни согласиться с подобным высказыванием, ни оспорить его. Вложив в резкое движение правой руки все без остатка силы, Аламез метнул топор и замер в ожидании результата броска. Через миг по его губам пробежала улыбка. Моррон был рад, поскольку попал, куда метил, притом с первого раза. Вопреки ожиданиям Зингера топор впился не в доски навеса, не в одну из четырех опорных балок вышки, а пронзил и углубился по самую рукоять в только что умерщвленное тело охранника. Острое, тяжелое лезвие поразило мишень над ободом кирасы, рассекло нижнюю часть горла и наверняка застряло в расщепленных, верхних костях грудной клетки. Дарк сперва осторожно потянул за веревку, а затем, когда она натянулась, с силой рванул на себя. Расчет Аламеза оказался верным – холодная сталь не только основательно застряла в мертвой плоти, но и низ лезвия топора ушел под кирасу, которая, естественно, не дала выскользнуть орудию убийства из раны. Труп охранника повалился на пол, притом упал очень удачно, лицом вниз, так что топор был придавлен к доскам мертвым телом. Этого показалось Дарку мало, и он снова рванул нить на себя, тем самым продолжив бессовестное издевательство над убитым. Влекомое, как глупая рыбешка, попавшаяся на крючок, мертвое тело поползло по площадке, пока не уперлось в доски ограждения. Дело было сделано, свежий мертвец стал достойной заменой абордажного крюка.

– Цинично, противно, но дельно! – одобрил работу напарника Грабл, сев на крышу и наблюдая, как Дарк натянул веревку, а затем, отвязав ее второй конец от руки, закрепил его тройным узлом на флюгере крыши. – Прими мое одобрение!

– Лучше пообещай портки при мне больше никогда не спущать! – ответил Дарк, видимо, все еще сомневаясь, насколько верны его расчеты и выдержит ли конструкция довольно немалый вес их тел. – Полезем осторожно, по одному… Я первый. Коль сорвусь, на выручку не иди!

– Да, как ж… – пытался возразить Зингер, но не успел.

Ухватившись за веревку обеими руками, Аламез спрыгнул с крыши и, раскачиваясь на весу, как маятник, стал быстро перебираться к вышке. Веревка впивалась в ладони моррона, но выдерживала нагрузку. Доски ограждения, в которые упиралось мертвое тело, жалобно поскрипывали, но также не подводили. Дарк уже почти достиг цели, почти ухватился руками за деревянные поручни вышки, когда произошло непредвиденное, чуть ли не сведшее на нет все усилия… Несмотря на свет факелов, видимость ночью была плохой. Дожидавшемуся на крыше своей очереди Граблу показалось, что его спутник уже зацепился руками, и он поспешил: слишком рано и слишком резко повис на веревке, отчего ограждение вышки не выдержало, затрещало под весом давившего на них противовеса в виде стражника, и мертвое тело, ломая державшие его доски, полетело вниз.

Аламезу повезло, он успел перепрыгнуть на опорную балку и повиснуть на ней, крепко обхватить гладкий, без сучка и задоринки ствол всеми четырьмя конечностями. Затем моррон подтянулся и через миг уже стоял на помосте смотровой площадки. Виновнику же случившегося повезло меньше. Судя по тому, что ни на крыше, ни на тюремной стене товарища видно не было, Дарк пришел к единственно возможному выводу. Зингер не выпустил из рук провисшую, падающую веревку и, по инерции перелетев через стену с торчащими за нею кольями, очутился внизу, там, где простиралась кромешная темень. Предположение вскоре подтвердилось, буквально через пару секунд откуда-то из-под вышки стали доноситься тихое ворчание, шорохи и… злобный звериный рык.

Глава 6

Путь в преисподнюю

Дарк испугался, притом не на шутку. В любой миг ночную тишь мог пронзить яростный собачий лай, и тогда морроны оказались бы в западне. К месту схватки легионеров с собаками быстро сбежалась бы добрая половина дежурной смены тюремщиков, а им даже некуда было отступить. Единственный путь бегства был отрезан; по нелепой случайности уничтожен тяжеловесным, подслеповатым напарником, который вот-вот должен был расплатиться у основания вышки за свою торопливость. Подняв тревогу звонким, но недолгим лаем (собаки далеко не глупые животные и во всем знают меру), хвостатые охранники сворой накинулись бы на чужака и растерзали его в клочья, по крайней мере, приложили бы к тому массу стараний.

Дарк испугался, но, как оказалось, зря. По каким-то непонятным причинам клыкастые сторожа решили пропустить лающую прелюдию и сразу перешли к делу. Возможно, они были слишком голодными и не желали отдавать подоспевшим людям заслуженную добычу до тех пор, пока не обглодают ее до вкусной кости, а может быть, в поведении здешних собак имелись свои странности и особые черты; не стоит забывать, что их хозяевами были шеварийцы…

Рык в темноте усилился, стал более злобным, а затем вдруг оборвался, уступив место целому набору разных как по громкости, так и по характеру звуков, объединенных одним емким словом «возня». Грабл вступил в неравную схватку, а проще говоря, как мог отбивался от накинувшейся на него своры. Шансы на победу не имевшего при себе оружия Зингера были ничтожно малы, и Дарку, как верному боевому товарищу, просто не оставалось иного выбора, как приумножить их своим участием. Подобрав валявшийся под ногами арбалет, который, как назло, оказался даже не заряжен, Аламез спрыгнул в пугающую неизвестностью темноту. Конечно, куда безопаснее было бы спуститься… съехать вниз по идеально гладкому опорному столбу, обхватив его крепко руками да ногами, однако это привело бы к определенной задержке, а в бою, как известно, дорог каждый миг.

Полет продлился недолго, ведь смотровая вышка не была высокой, а приземление прошло гладко, не считая несильной, тупой боли в поврежденной ранее ноге. Едва ступни Дарка коснулись земли, как он тут же собирался броситься в атаку, чтобы оттащить от товарища наседавших на него собак. Но, как ни странно, нападать было не на кого. За те мгновения, что Аламез провел в воздухе, возле вышки успела воцариться гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим, жалобным, отдаляющимся поскуливанием.

К сожалению, морроны не видят во тьме так же зорко, как вампиры, но, к счастью, их обоняние намного слабее, чем у кровососущих гордецов, именующих себя «детьми ночи». Дарк не мог разобрать вокруг себя ровным счетом ничего, а кроме трусливого протеста ретировавшейся своры, ничего не слышал. Зато его нос тут же почувствовал тошнотворное амбре из насыщенных, перебивающих друг друга запахов крови, испражнений и пота, довольно быстро усиливающееся, а значит, и приближающееся к нему справа. Окажись на месте моррона вампир, он бы сразу потерял сознание от зловонного удушья.

– Ты хоть зарядил бы его… Арбалетом стреляют вообще, а не по мордасам лупцуют… – донесся поблизости тихий шепот изрядно запыхавшегося напарника. – Сделай рожу попроще! Устрашать ею некого, все уже позади, – констатировал явный факт потомок гномов, по-дружески похлопав Дарка по локтю мокрой и липкой от крови ладонью. – А так спасибо, что в беде не оставил да на подмогу прийти поспешил. Это не ты запоздал, это я так ловко управился…

– Сколько псов было? – спросил Дарк, к недоумению напарника, отбросив в сторону арбалет.

– Ты чо оружием раскидался?! – вместо ответа возмутился явно лучше видевший во тьме Зингер и с досады больно ударил Дарка костяшками кулака в бок.

– А проку-то с него? – ответил Аламез, попытавшийся в отместку наградить напарника затрещиной, но промахнувшийся и лишь погладивший его ладонью по всклокоченным, мокрым от пота волосам. – Он не заряжен, болты наверху остались. Не лезть же обратно!

– Тогда ладно, тогда разгильдяйство простительно, – прокряхтел чувствующий себя победителем зазнайка, судя по звукам, то ли оттиравший от пота лицо, то ли перевязывающий раны. – Пойди тогда топорик подбери, да и ножичек мой заодно прихвати!

– Не стоит, – возразил Дарк, все еще не привыкший к темноте и не видящий даже собственных рук, но зато отчетливо различавший горевшие тусклым светом окна и хорошо освещенный вход видневшейся вдали тюрьмы. – К счастью, все прошло тихо. Пропажу часового охранники лишь под утро заметят, когда смена караула придет. Топор приметный, не шеварийский, да и не герканскими мастерами сделан, а значит, и подозрение не на «заозерников», а на чужаков-наемников сразу падет. Пока верлежские «нюхачи» разберутся, что к чему, пока очухаются, мы уже город покинем…

– А ты коварен, – хмыкнул Грабл, безжалостно разрывая свою рубаху на тряпки для перевязки.

– Ты на мой вопрос не ответил, – продолжил разговор Дарк, присматриваясь к зданию тюрьмы и приглядывая окно, через которое собирался проникнуть внутрь. – Сколько псов было?

– Кто ж его знает… – наверное, взмахнул руками Зингер, поскольку неприятный запах заметно усилился и чуть было не повалил с ног уже, казалось бы, принюхавшегося соклановца. – Давай-ка посчитаем! Одного загрыз, парочке шеи скрутил, еще одному ребра коленками поломал, когда тот, мерзавец, мне «достоинство» отгрызть пытался. Четверых, выходит, упокоил. А вот сколько сбегло, не скажу, не подсчитывал как-то… – судя по интонации, совершенно не гордясь своим выдающимся достижением, заявил Грабл. – Хотя погодь… еще одного на тот свет отправил. Он мне щиколотку прокусил. Так крепко челюстиги, сволота, сжал, что до сих пор клыки в ране, а его тельце потоптанное на ноге мотается… Отодрать никак не могу, подсобишь?!

– Подсоблю, – кивнул Дарк, – но только когда ближе к тюрьме подберемся, здесь ни черта не вижу. Вон до тех кустиков под окном на одной ноге доскакать сможешь? Тут недалеко, шагов с две дюжины будет.

– Скакать не буду, я те зайчонок, что ль?! – возмутился потомок махаканских горняков, а затем гордо заявил: – А вот пройтить – пройду!

Как ни странно, но те двадцать – двадцать пять шагов, что морроны преодолели до укромного, растущего почти вплотную к стене тюрьмы куста, были самым спокойным и легким расстоянием, что им довелось за ту ночь преодолеть. Ни часовые на вышках, ни охранники, дежурившие возле входа и въездных ворот, не присматривали за периметром самого здания. Наверное, они полностью полагались на четвероногих помощников, не любивших лаять, но зато отменно знавших свою работу – рвать и терзать плоть чужаков острыми когтями да клыками.

Добравшись до безопасного места, Аламез сразу же заглянул через окно внутрь тускло освещенного тюремного помещения, которое, к счастью, оказалось пустым, а уж затем посмотрел на ковылявшего позади напарника. В скоротечном бою с хвостатыми сторожами Зингеру крепко досталось. По всему могучему, волосатому торсу и столь же крепким и заросшим рукам низкорослого крепыша виднелись рваные следы от острых когтей и клыков. Грабл перевязал только самые глубокие и обширные раны, видимо, не считая нужным возиться с более мелкими и причинявшими меньшую боль порезами. Впрочем, причина пренебрежения добрым десятком все еще кровоточащих отметин могла крыться в совсем ином – на их перевязку просто-напросто не хватило рубахи.

Но больше всего поразило даже слегка приоткрывшего от удивления рот Аламеза, что за напарником по земле волочился труп зверя, намертво впившегося в его ногу зубами. Теперь моррон понял, почему не услышал лая. Шеварийцы отличились и здесь, ведь для охраны тюремного двора в темную ночную пору они выпускали не собак, а грозных и безжалостных лесных хищников – волков.

– Ну чо, подсобишь от шавки отделаться? – прошептал Грабл, приблизившийся к стене, грузно навалившись на нее спиною и для удобства напарника приподнявший ножку со свисавшим трупом. – Ногу дерет, просто жуть! Могет, до утра аж прохромаю…

Похоже, Зингер в прошлом нечасто общался с дикой природой и поэтому не догадывался, что сумел в одиночку одолеть не свору собак, а настоящую волчью стаю, правда, не дикую, а прикормленную тюремщиками. Аламез не стал его разубеждать, во-первых, в этом не было смысла, а во-вторых, Дарку не хотелось, чтобы крепыш еще больше зазнался. За эту ночь он уже порядком наслушался про «настоящих мужчин» и «доходяг-красотучничков» и не желал добавлять оснований для самохвальства Зингера.

Вцепившись в ногу врага мертвой хваткой, волк не разжал челюстей даже после последнего вздоха. Понятно, почему никогда не промышлявший ни охотой, ни знахарским делом Грабл не решился самостоятельно избавиться от трупа хищника. Он не знал, но чувствовал, интуитивно боялся, что если слишком сильно рванет, взявшись могучими ручищами за челюсти, то застрявшие в кровоточащей щиколотке клыки повредят сухожилие. Рана моррона, конечно, зажила бы, но сперва доставила бы массу болезненных ощущений и заметно снизила бы скорость движения. Зингер решил довериться товарищу, подозревая, что тот более опытен в подобных вопросах, и он угадал. Всего одним легким нажатием пальцев Аламез заставил пасть мертвого волка разжаться и отпустить ногу его убийцы.

– Клыкастый псюль был, клыкастый да живучий! – проворчал Грабл, стряхнув труп животного, а затем осторожно ставя поврежденную ногу на землю. – Долго топтать пришлось, пока не сдох… Да и после смерти он мне напакостил изрядно… Кажись, осколки клыков в кости застряли… Жуть, как ступать больно, и режет, и жжет!

– Терпи! – скорее не посоветовал, а приказал Дарк, отрывая рукав от рубахи и обматывая ткань вокруг кулака. – Ничего, вскоре полегчает, мы же морроны! Раны, подобные этой, быстро на нас заживают, да и заражение крови нам не грозит… Наша кровь и без того яд. Не веришь, спроси у любого кровососа!

Зингер открыл было рот, чтобы что-то ответить, то ли возразить раскомандовавшемуся компаньону, не имевшему ни капли сочувствия к чужим страданиям, то ли просто нагрубить, но высказаться не успел. Взявший инициативу в свои руки Аламез почти бесшумно разбил замотанным в тряпку кулаком окно, а затем тут же приступил к отдаче новых приказов, к собственному удивлению, не удержавшись от бессмысленного злословия.

– Осторожней, осколков полно! – предупредил Дарк, аккуратно стряхивая на землю битое стекло и разматывая руку. – Я первым пойду, ты за мной. Смотри, на подоконнике долго не задерживайся! Зад у тебя большой, приметный, не ровен час, часовые заметят. Ну, как в красотищу такую мужественную болт не пустить?!

– Да, чтоб те!.. – только начал ответное «приветствие» разозлившийся до пунцового цвета щек Грабл, но обидчик уже самым бессовестным образом сбежал, быстро подтянувшись и скрывшись в пустом оконном проеме.

* * *

День тюремщика полон беготни и хлопот, в особенности если ты не обычный надзиратель, большую часть времени лишь прохаживающийся по коридорам да заглядывающий в камеры, чтобы убедиться, что опостылевшие узники не посворачивали друг дружке шеи со скуки и не отравились несвежей баландой, а старший тюремный офицер и начальник смены. Оберзитцкапитан Гилверус Гарп более тридцати лет верой и правдой прослужил королю на совсем не славном, но очень ответственном тюремном поприще, причем десять последних лет охранял узников в Верлеже. Каждый раз, заступая на дневные дежурства, ветеран тюремного дела чувствовал себя узником, приговоренным к изнурительным, изматывающим и однообразным работам на какой-нибудь из отдаленных каменоломен. Уж слишком много хлопот выпадало на долю дежурного офицера, слишком много формальностей и пустой беготни, от которой не было абсолютно никакого толку. Оформление вновь прибывших и похороны умерших в заточении узников; регулярные обходы постов внешнего и внутреннего периметров; ревизия складских помещений и кухни; содействие судьям, дознавателям и просто знатным вельможам, вдруг вздумавшим перемолвиться с кем-то из заключенных парой словечек или выпытать из него важную информацию; надзор за работой стражников, охранников, надзирателей; и прочая-прочая-прочая рутинная беготня, способная вымотать не только ветерана преклонных лет, но и крепкого, полного сил и рвения молодого офицера. Особо утомляли Гилверуса нагоняи, которые он регулярно, чуть ли не каждый день, получал за проделки своих подчиненных лично от начальника тюрьмы и должен был тут же раздать их провинившимся адресатам. Гилверус Гарп устал от службы, но еще более утомился от того, что являлся неким передаточным звеном, истертой, изношенной прокладкой между выше– и нижестоящими, почему-то упорно не желавшими общаться напрямую, так сказать, без посредников. Дневные дежурства изматывали заслуженного ветерана, в то время как ночные смены дарили ему тишину, покой и осознание собственного величия. Когда на небосклоне несло свою вахту ночное светило, неугомонный, вечно недовольный начальник верлежского узилища мирно похрапывал у себя дома, а хозяином тюрьмы являлся старший дежурный офицер, то есть он, Гилверус Гарп.

День тюремщика полон беготни и хлопот, зато ночь, проведенная в казематах, способна одарить старого офицера многими прекрасными мгновениями, поднести ему на золотом блюде все, что только возжелает его утомленная однообразной скучной службой душа. Прекрасные яства, отменная выпивка, полнейший покой иль развлечения на любой вкус, включая даже те жестокие забавы, что могут себе позволить лишь вельможи королевских кровей. Ночью оберзитцкапитан Гилверус Гарп был всемогущим, полновластным правителем жизни на маленьком пятачке верлежской тюрьмы, а когда только начинал брезжить рассвет, верные Гарпу тюремщики умело затирали следы его маленьких прегрешений…

В ту ночь оберзитцкапитан скучал и даже не покидал маленькой каморки дежурного офицера, обустроенной, надо сказать, совсем неплохо и выглядевшей далеко не как келья отшельника иль служебное помещение казармы. Лежа нагишом на мягкой софе и кормя свое грузное, потучневшее с годами тело фруктами с блюда, Гилверус не знал, чем занять себя до утра, и молил Небеса, чтобы нежданно-негаданно нагрянувшие высокие столичные чины наконец-то завершили свои дела в верлежской тюрьме и поскорее вернулись бы ко двору.

С одной стороны, то ли проверяющие, то ли прибывшие с иными целями высокопоставленные чиновники ему не докучали и не вмешивались в мерное течение охранной службы, но с другой стороны – их присутствие в Верлеже ставило жирный крест на его маленьких и почти невинных ночных забавах, да и доходы заметно снижало. Под носом у столичных снобов было опасно озорничать, наслаждаясь пытками заключенных, а уж о том, чтобы сдавать девиц на ночь в бордель или заставлять узников вместо сна работать в тайном тюремном цеху, не могло быть и речи.

В ту ночь безделье настолько утомило уже давненько отвыкшего от исполнения служебных обязанностей капитана, что он даже захотел одеться и прогуляться, то бишь обойти посты. Однако Гилверус вовремя одумался, ведь холодный ночной ветер и небольшой дождик могли одарить его простудой и привести к усилению болей в спине. К тому же смотреть-то, собственно, было нечего… Он и без того знал, что все в его хозяйстве идет, как всегда: часовые дремали на вышках, дежурные на воротах резались в карты, надзиратели камер пьянствовали по каморкам, а службу несли выпущенные в тюремный двор волки, которых не кормили уже несколько дней. Высокие стены, крепкие запоры и оголодавшее зверье являлись лучшими гарантами спокойствия, так что о строгих, но бессмысленных предписаниях устава тюремной службы можно было смело забыть… Победителей не судят, предписания, уложения, инструкции и законы писаны для кого угодно, но только не для них! А Гилверус Гарп и его подчиненные, бесспорно, победителями и являлись, ведь побегов в их смены никогда не случалось…

«О всемогущие, милостивые Небеса, не дайте мне сдохнуть от скуки! Пошлите ну хоть какую забаву!» – в который раз с начала долгой смены взмолился Гилверус Гарп, даже не подозревавший, что его мольба уже давно услышана всесильными вершителями человеческих судеб; услышана, обдумана и удовлетворена, однако в весьма своеобразной манере… Видимо, дежурному божеству уже изрядно поднадоело выслушивать занудное нытье пресытившегося жизнью тюремщика, и это божество решило исполнить его просьбу так, чтобы наевший бока бездельник к Небесам более не обращался и у них по пустякам о милости не просил.

Не успел оберзитцкапитан, окончив молитву, отправить в рот гроздь спелого винограда, как за дверью его комнаты послышался какой-то шум: то ли охранявший покой командира пьянчужка-денщик уронил табурет, то ли свалился сам, влекомый к полу беспощадной силой земного притяжения.

– Висенгер, хряк неповоротливый, ты опять хмель лакаешь?! – прогремел в тиши покоев отработанный годами службы командный голос начальника смены. – Коль виверийскую вазу побьешь иль фужеры альтрусские заляпаешь, ножищами стакан подымать бушь, посколь лапищи те оторву!

– Не извольте беспокоиться, господин офицер, и вазочка ваша на месте, и стаканчики ни капелечки не пострадали! – с неподдельным подобострастием изрекла вдруг появившаяся в приоткрывшейся двери умильно лыбящаяся толстощекая рожа низкорослого, взлохмаченного да изрядно взопревшего мужичка. – Денщик-то ваш того, ваш благородь, притомился слегка! Мы его на поспатеньки тута рядышком определили…

– Кто таков?! Из какого отряда?! – по привычке громогласно рявкнул начальник смены, по такому случаю аж приподнявшись с софы и грозно сдвинув брови.

Частенько бывает так, что люди вначале говорят, а затем уже думают. Гилверус Гарп сперва прикрикнул на обнаглевшего надзирателя, осмелившегося не только пост покинуть, но и покой высокого начальства потревожить, а лишь затем сообразил, что перед ним вовсе не охранник, а злоумышленник-чужак. Четыре страшные мысли одновременно поразили разум оберзитцкапитана, впились ему в голову разозленными осами. Во-первых, косматая, обросшая волосами физиономия ухмылявшегося наглеца была ему незнакома. По именам он своих солдат не знал, но за долгие годы совместной службы их лица ему примелькались. Во-вторых, тюремщики, конечно, не королевские гвардейцы, но таких низкорослых людей никогда не брали на службу, да и за опрятностью вида солдат всегда следили. В-третьих, на незваном госте не было мундира, а его мускулистую шею украшала пропитанная кровью повязка. И, в-четвертых, самое ужасное, что заставило сердце старого тюремщика от страха сжаться в груди, незнакомец заговорил с ним по-геркански, а он по инерции по-геркански ему ответил…

Грабл сразу понял, что шутка испорчена в самом начале и что его бесхитростный обман раскрыт. Лучшим свидетельством тому стало вмиг изменившееся выражение округлого лица старшего тюремного офицера. Пухленькие, слюнявые губки достопочтенного начальника смены вдруг затряслись и искривились, вот-вот готовые извергнуть из глубин рта истошный крик. Кожа щек стала под цвет полотну, на богатом жировыми складками лбу выступила нездоровая испарина, а тонущие в толстых раковинах век маленькие глазки выступили наружу, как две зеленоватые жемчужины. Зингер и не надеялся, что сможет обмануть отдыхавшего офицера (тем более что он впопыхах забыл обратиться по-шеварийски), однако желал немного покуражиться, поиздеваться над хозяином, имевшим дурную привычку травить гостей, пусть и незваных.

Искренне сожалея, что не сможет воплотить в жизнь ничего из созревшего у него в голове, и надеясь, что в ближайшем будущем ему все-таки выпадет шанс блеснуть перед каким-нибудь высоким шеварийским чином своим остроумием, потомок гномов незамедлительно приступил к мероприятиям по предотвращению паники. Собственно говоря, ничего особенного Грабл не совершил. Он поступил как любой грабитель, не желавший, чтобы хозяин дома стал звать на помощь. Распахнув дверь резким ударом плеча, Зингер с порога запрыгнул на кровать и, приземлившись жалобно всхлипнувшему оберзитцкапитану прямо на грудь, крепко зажал рот жертвы левой ладонью, а пальцами правой руки одновременно надавил на кадык и ключицу.

– Не тревожьтесь, ваш благородь, мы к вам ненадолго заглянули… – все с той же издевательски-вежливой интонацией и со все той же инфантильной ухмылкой на лице обратился Зингер к трясущемуся под ним от страха и от боли человеку-желе. – Вопросики кой-какие возникли, вот мы и решили с ними к вам, как к человеку сведущему, обратиться. Щас мы их тогось, зададим то бишь, а вы, ваша упитанность, на них ответите, вот и разойдутся люди добрые по-хорошему! Мы своей дорогой тронемся, а вы тута останетесь, фрукты докушивать, винишко дохлебывать да сны про девиц-раскрасавиц блудливых дозыркивать… Согласны с таким предложением?

Гилверус Гарп интенсивно закивал, а что ему еще оставалось делать? Злодей застал его врасплох, когда он практически нагишом лежал на софе, а из оружия у офицера под рукой имелось лишь блюдо да стеклянный кувшин, до которых еще нужно было как-то умудриться дотянуться. К тому же захвативший его в плен герканец был сильным малым, а мышцы Гарпа даже в далекой юности не были столь крепкими. На личную охрану шеварийскому офицеру не приходилось рассчитывать. Через открытую дверь было отчетливо видно, что преданный ему Висенгер лежал на полу соседней комнаты то ли оглушенный, то ли задушенный, а длинноволосый, также крепкий телом соратник безумного, косматого коротышки стягивал с бесчувственного тела форменную куртку и портки.

Рот Гилверуса аж онемел под давлением сильной, властной ладони разбойника, но даже если ему и удалось бы каким-то чудом высвободиться на долю секунды и закричать, то зова о помощи все равно бы никто не услышал. Комната дежурного офицера находилась на втором этаже, а ближайший бодрствующий пост был у входа в подземелье на первом. Наземная часть тюрьмы охранялась чисто символически, никто и предположить-то не мог, что злоумышленникам удастся прокрасться мимо вышек и как-то избежать встречи с чующими добычу за версту хищниками. Впрочем, раны на теле восседавшего на оберзитцкапитане мерзко лыбящегося коротышки говорили как раз об обратном. Рандеву герканцев с волками наверняка состоялось, но прошло совсем не так, как рассчитывали шеварийские тюремщики. Мысль о том, что незваные гости смогли справиться с целой волчьей стаей, пугала трясущегося всеми складками тела Гарпа даже сильнее, чем безумная физиономия седока.

– Ну, как? Любитель поздних трапез подготовлен к плодотворной беседе или все же придется сперва ему кожу с пяток содрать? – флегматично произнес Дарк, уже облачившийся в одеяние охранника и теперь задумчиво осматривающий трофейный меч, видимо, размышляя, стоит ли его вдеть в висевшие на поясе ножны или нагреть в топке камина.

– Не-е-е, не стоит, ваш благородь человек разумный, сговорчивый… – бросил через плечо Грабл, ни на секунду не отводивший глаз от беспомощной, согласной выдать любой секрет жертвы. – Ты, дружище, его зазря не пужай, а то, не ровен час, обделается еще со страху, а мне терпи, ароматы паскудные вдыхай!

– Ничего, выживешь! Тебя вон вся стая пометила, и то ничего… – ответил Аламез, все же поверивший товарищу на слово и не ставший раскалять лезвие меча.

– Вот только не надо краски сгущать! – огрызнулся Грабл, явно недовольный тем, что стал объектом для шуточек вместо того, чтобы получить заслуженные победителем почести. – Один всего псюль на штанину помочился… тот самый, кому я ребра коленками поломал, отсюда и пятно на неподходящем месте образовалось. Я ж не виноват, что собаки настоль гадливы… даж издыхая, все вокруг метят!

О том, что бился совсем не с собаками, Зингер до сих пор не знал. Дарк не желал просвещать товарища, теперь уже не боясь, а будучи абсолютно уверенным, что тот непременно возгордится и зазнается, как только ему откроется правда.

Покончив с мародерством, Аламез зашел в комнату офицера, прикрыл за собой дверь и, подойдя к столу с яствами, жестом подал знак Зингеру убрать ладонь ото рта пленника. Грабл тут же выполнил указание, хоть далеко широкую длань не убрал. Он просто переложил ее на покрытую холодным потом щеку Гарпа и был готов в любой миг вновь зажать рот, как бы тот широко ни открылся и каким бы кусачим ни оказался.

– Уважаемый, к сожалению, не знаю вашего имени, чина и звания, – обратился Дарк к пленнику, небрежно спихнув на пол блюдо с фруктами и сев на стол. – Не буду утомлять ваш слух лишними словесами, поведу беседу по существу. Нас с другом интересует судьба троих ваших подопечных: двух недавно попавших вам в руки герканских агентов и одного достойного рыцаря. Хотелось бы узнать, где они и что с ними?

– Старика аптекаря и той шустрой девки, что стражники в цепях привезли? – переспросил Гилверус, боясь ошибиться и рассказать не о тех, о ком просят.

– Точно, – кивнул Дарк, – но сперва поведай мне, мил человек, что с благородным герканским рыцарем сталось, которого в повозку тюремную средь бела дня запихали!

– Ошибаетесь, милостивый государь, – интенсивно затряс головою пленник. – Мы тюремщики, мы заключенных содержим, а не ловим! Да к тому ж сородичи ваши, рыцари герканские, у нас уже года три как не сиживали…

– Зажми-ка ему пасть… – обратился Дарк к Граблу, а затем потянулся к рукояти меча, – а я жирок с пяточек чуток срежу. Говорят, это память шибко освежает.

– Нет, нет, постойте! – взмолился старший офицер, не сомневавшийся, что мучитель исполнит обещанное. – К нам никого благородных кровей не привозили, Небесами клянусь! Но вот несколько дней назад у нас повозку одну позаимствовали, а на следующий день уже вернули…

– Кто позаимствовал, святой Пафнурий, что ль? – хмыкнул Аламез, изобразив крайнюю степень недоверия.

– Слуги полковника Лоргиса… Хотя какой он полковник?! Шаркун придворный, брезгун вельможный да сноб, каких еще поискать! Неделю назад по неизвестным ни мне, ни начальнику тюрьмы делам из самого Удбиша с целым эскортом вооруженных до зубов холуев прибыл, – быстро забормотал Гарп, любивший свои пятки куда сильнее, чем столичную власть. – Забрали повозку вместе с кучером, и половина из них во главе с полковником куда-то отъехали. Лоргис грозился как раз завтра вернуться и всем жару дать… Гилис, кучер то бишь, утром следующего дня лишь карету обратно пригнал, вся в пыли дорожной была. Я его, конечно же, расспросить пытался, чем люди Лоргиса занимались, кого в кандалах возили, но он мало что знал… Рассказал только, что схватили они верзилу какого-то усатого, в повозку запихали да тут же за городскую стену везти приказали. По описанию громила ни на одного местного бандюгу не походил, я тогда еще подивился…

– Как выглядел пленник? – спросил Дарк, посмотрев на Грабла многозначительным взглядом.

– Рослый, широкоплечий, в годах, но не дряхлый старик, голова седая совсем, коротко остриженная… – разошелся пленник, желавший не только угодить хозяевам положения, но и спесивым столичным снобам «поросеночка» подложить, – усы длинные, залихватски закрученные. Сразу понятно, воин! Возможно, как раз герканский рыцарь, которого вы ищете.

– Куда его свезли?! Только не ври, что возницу не расспросил, ни в жизнь не поверю!

– Не знаю, клянусь, не знаю! – чуть ли не плача затряс отвислыми щеками Гарп. – Как Гилис сказывал, ему приказали карету на север гнать. Он думал, что в Удбиш пленника везут, но, как миль десять проехали, его заставили на боковую дорогу повернуть, там как раз развилка. Затем еще миль пять по тракту на Кенервард проехали и остановились. Часа три с лишним на обочине проторчали, пока им навстречу другой отряд не подъехал. Гилис говорил, там тоже люди Лоргиса были, в те же цвета одеты и так же вооружены, как его провожатые. Пленника в другую карету пересадили и тут же обратно тронулись, ну а кучер наш назад вернуться поспешил, да только до закрытия городских ворот не успел, всю ночь в открытом поле провел…

– Заткнись, – приказал Аламез и подал знак Граблу помочь его подопечному замолчать.

Дарк услышал, что хотел, но не мог понять, что же происходит. Новые сведения никак не укладывались в картину происходящего, которую он при помощи логических умозаключений уже нарисовал в голове. Пленник, о котором поведал тюремщик, весьма походил внешне на Фламмера, да и с рассказом Зингера о внезапном нападении на одной из улочек Верлежа услышанная история совпадала. Но вот только почему Анри повезли в сторону Кенерварда, было непонятно. Насколько Аламезу, да и Совету Легиона, было известно, высокие чины королевского сыска и старшие вампиры враждебного клана Мартел обитали на севере Шеварии, а именно невдалеке от столицы. Если полковник Лоргис являлся вампиром иль был фигурой первой величины среди «нюхачей королевых», то почему ему понадобилось везти такого важного пленника, как Фламмер, в противоположную сторону… на юго-запад, в отдаленный приграничный город? С одной стороны Кенерварда шумели воды Верлежского озера, а с другой, прямо сразу за крепостными стенами, начинался дремучий лес, считавшийся герканскими и шеварийскими картографами непроходимым и поэтому даже не охраняемый. Услышанное заставило Дарка основательно призадуматься, но тюремный офицер не врал, уж что-что, а это моррон знал точно.

– Могет, все ж за пятки взяться? – вопросил Грабл. – Уж больно быстро да складно брешет, собака!

– Собака собакой, но не брешет! – отрицательно покачал головой Аламез и, не став разъяснять напарнику, почему он поверил рассказу офицера, продолжил допрос: – С рыцарем ясно, а что с остальными двумя?

– Тута они, туточки, – бойко залепетал Гарп, как только Грабл убрал от его рта свою широкую, изрядно взопревшую ладонь. – Что старикашкой-аптекарем, что девицей на побегушках «нюхачи королевы» занимаются, никого к ним не подпускают. Они их на третьем уровне тюрьмы содержат… туда моим людям хода нет… там особая охрана, от сыска… С первого по третий уровни только для особо важных преступников, что против короля неладное замышляли, и для шпионов-«заозерников».

– И где этот уровень находится? – спросил Дарк.

– Как где, как где? – закудахтал пораженный таким неведением офицер. – Естественно, под землей. Мы сейчас на тринадцатом, то бишь на втором наземном, а камеры сыска…

– Понятно, – кивнул Дарк. – Они хоть живы?

– А откуда мне знать? Говорю же, туда моих людей не пускают… – чуть было не заплакал тюремщик, видимо, боясь, что потеряет доверие мучителей, а заодно и жизнь. – У них там все свое… и палачи, и надзиратели, и провизию даже отдельно завозят… Небесами клянусь, я не вру! Ничего более не знаю!

– Заткни его, – отдал распоряжение Дарк, которому бессвязный лепет близкого к истерике пленника мешал думать. – Часов на двенадцать заткни, и уходим!

– А может, того? – спросил Зингер, исполнив только первую часть просьбы, то есть снова водрузив ладонь на толстогубый, мокрый от слюны вперемешку со слезами рот. – Сам же мне говорил, «свидетели никому не нужны… свидетели долго не живут!».

Услышав, какую участь ему намерен уготовить жестокосердный седок, тучный пленник затрясся, задергался всем телом, отчего Зингер едва с него не слетел. Не помогли удержаться моррону в «седле» и крепкие ноги, впившиеся в бока потерявшей самообладание жертвы. Только кулак, с силой ударивший бьющегося в истерике начальника смены точно в лоб, вернул тишину и спокойствие в маленькую, но уютную комнатку.

– Думаю, этого вполне достаточно, но на всякий случай все же свяжи толстяка! – произнес Аламез, вставая со стола и готовясь направиться к выходу. – Что же твоих опасений касается, то руки кровью марать стоит, только когда смысл есть, а мы его, к сожалению, не имеем…

– Да он же, как только очухается, тревогу поднимет! – недоумевал потомок гномов, несмотря на завершение скачки все еще остававшийся в «седле» и не желавший его покидать. – Ты что ж, полагаешь, он рожи наши не запомнил?!

– Запомнил, запомнил, – кивнул Дарк, – притом, думаю, на всю жизнь… Однако это ничего не меняет! Если я прав и торгаш из кабака действительно Фегустин Лат, то нас уже ищут, причем на охоту созваны все: и стража, и ищейки из сыска, и даже находящиеся в Верлеже по иным делам вампиры. Нам нужно как можно быстрее покинуть город, а то, что он нас опознает, роли уже не играет… Заканчивай с ним побыстрее: руки простынями свяжи, а в пасть яблоко засунь иль вон тот диковинный фрукт, он покрупней да потверже будет!

– Сам как-нить разберусь, чистоплюй паршивый! – недовольно проворчал Зингер вслед напарнику, уже покинувшему комнату и греющему руки в соседней, возле едва тлевшего камина.

* * *

От азартных игр один лишь вред. Они не способствуют утолщению кошелька честного игрока и приводят к потере бдительности, которая порой гораздо ценнее денег. Четверо тюремщиков расселись кружком на полу в самом центре холла первого этажа; прямо перед широкой винтовой лестницей, ведущей в подземелье. Игра в карты не просто помогала им коротать время, а всецело увлекла забывших о долге и уставе солдат, настолько уверенных в своей безопасности, что даже отстегнули с поясов короткие мечи и отложили их подальше от мягких подушек. Стола у служивых не было, так что карты клались прямо на каменный пол, а бутыли с вином заменяли служивым походные фляги, наверняка ополовиненные к середине ночной смены. Умы солдат были всецело поглощены просчетом игровых комбинаций да блефом, и в них не нашлось даже маленькой толики серого вещества, чтобы следить за тем, что творится вокруг. Азарт игры поглотил, пленил и сгубил нерадивых часовых, даже не заметивших, что на верхней части лестницы со второго этажа промелькнули две тени.

Тюремщику, сидевшему спиною к спуску в подземелье, а лицом ко входной двери и подъему на второй, видимо, карта не шла. Во время игры он частенько ругался, искусал губы в кровь, да и свои знатные усы превратил в маленькое подобие замусоленной, истрепанной мочалки. Похоже, он чувствовал свое поражение и поэтому не стеснялся в высказываниях, а может, и наоборот, блефовал, усыпляя бдительность уже заранее праздновавших победу сослуживцев.

– Опятушки, поди, одни козырки в лапе зажал, хряка заозерная! А мне чем покрывать приказуешь, подлежник гарповский?! – обильно орошая лицо соседа справа слюною, прокричал проигрывающий тюремщик, а затем, вдруг подняв голову, что есть мочи завопил: – Злыдни!

Троица сослуживцев дружно рассмеялась вместо того, чтобы схватить лежащее на полу оружие и принять бой. Они неправильно поняли последний возглас лишившегося за игру половины жалованья ворчуна и подумали, что это он их называет злодеями. На самом деле проигравший имел в виду (притом в буквальном смысле этого слова) вполне реальных убийц и злодеев, ловко перепрыгнувших через перила лестницы и теперь летевших с обнаженными мечами в руках прямо на спины его беспечным дружкам.

Проигравшийся в карты тюремщик стал единственным, кто выиграл в жизни, то есть продлил ее на целую половину минуты. Только ему удалось встретить смерть, как подобает настоящему воину и мужчине – стоя на ногах и с оружием в руке. Удачливых же игроков постигла более печальная участь: одному поломал ребра и свернул шею Грабл, упав с большой высоты точно на спину несчастного, жизненный путь второго прервал Аламез, после «приземления» тут же метко ударив мечом по шее и снеся голову с плеч.

Третий охранник хоть и был застигнут врасплох и обескуражен появлением злодеев, но самообладания не потерял и, дотянувшись до меча, даже попытался встать на ноги, но стал жертвой коварного приема, который можно было бы назвать: «смертельный прыжок зубастой жабы». Поломав кости первого противника немалым весом своего приземистого тела, Зингер в следующий миг уже оперся об его обмякшую спину сапожищами, оттолкнулся от нее всеми четырьмя конечностями и по-лягушачьи прыгнул на второго стражника. Все произошло так быстро и неожиданно, что риска получить по зубам коленкой или рукоятью обнаженного меча практически не было. Уцепившись еще на подлете за локоть стражника могучей рукой, Зингер потянул врага на себя, повалил, подмял и тут же впился в его не защищенную стальным воротом шею зубами. Секунды две шевариец трепыхался, но затем попытки спастись сменились конвульсиями умирающего.

Последний тюремщик приготовился к бою, хоть явно понимал, что шансы уцелеть равны нулю. Вместо того чтобы неосмотрительно атаковать первым и тем самым подставиться под удар превосходящего как в силе, так наверняка и в умении противника, он поступил благоразумно, можно даже сказать, мудро – отпрыгнул на пару шагов назад и, заняв оборонительную позицию, потянулся за болтавшимся на шее тревожным рожком. Единственным, чего не учел осторожный стражник, была левая ладонь Дарка, сжимавшая кинжал, которому как раз и было суждено стать орудием убийства. Моррон не разменивался по мелочам и, вместо того чтобы метить в уже сжимавшую рожок руку противника, метнул кинжал ему в горло. Выпученные глаза убитого и кровь, хлещущая из пробитой насквозь шеи, не самое лучшее зрелище, так что Дарк сразу же после броска отвернулся и не увидел, как безжизненное тело упало на пол. Ему было вполне достаточно это услышать.

– Ты чо, неряха-пачкун такой?! Глянь только, весь пол кровякой заляпал! – недовольно проворчал Грабл, с бороды которого все еще стекала кровь загрызенной жертвы. – С меня пример бери! Вишь, как все аккуратненько сделано! С одним вообще без крови расправился, а под шейку второго успел подушечку подложить… Могет, пара капелек на пол и упадет, но с лужей, тобою наделанной, то не сравниться… Глянь, глянь, чо натворил… целое озеро под ногами!

Дарк вынужден был признать правоту Грабла, наследил он отменно. Из шеи обезглавленного им тела до сих пор струился мерзкий, кровавый поток, растекавшийся по гладким, каменным плитам; труп с кинжалом в горле также изрядно кровоточил. При иных обстоятельствах Аламез сам бы отругал себя за такую грубую работу, но в эту ночь было совсем не важно, какие следы оставят их преступления. Дарк даже не собирался прятать тела умерщвленных охранников.

– А ты что, в кровососы, мой друг, готовишься? Зачем глотки дерешь? – ответил Дарк, с опаской рассматривая широкую лестницу, ведущую вниз; лестницу, по которой им вот-вот предстояло спуститься на дно тонущего во тьме, огромного колодца, бывшего единственным путем к казематам верлежской тюрьмы. – Если собрался к шеварийским вампирам перебежать, то должен тебя расстроить, морронов они не обращают…

– А щас я, наверно, рассмеяться должон… заржать, яки конь ретивый?! – с ехидцей поинтересовался Грабл, сползая с мертвого тела, но не оставив его в покое, а приступив к бесстыдному мародерству. – Ты глянь только… а мужичок-то тогось… шулером заправским был! Целая колода по рукавам да одежке распихана, даж в портки пиковую даму засунул… – отчитался Зингер, обыскивая убитого и выбрасывая на пол карту за картой. – Полагаю, шельмец каждый месяц жалованье свое удваивал иль утраивал…

– Шальные деньги счастья не приносят, – изрек избитую фразу Дарк и тут же усомнился в истинности этого утверждения.

И сейчас, и еще до того, как стал морроном, Аламезу не доводилось жить обычной, мирной жизнью – той самой жизнью, которую ведут вельможи и пастухи, степенные горожане и вечно перепачканные в навозе крестьяне; одни в сытости и уважении, а другие в нужде и всеобщем презрении. Он жил, как на войне, даже в то относительно спокойное время, когда промышлял разбоем в графстве Дюар. Безумный темп схваток на передовой сменялся затишьем походных лагерей; но и там, и там он ощущал себя воином, совсем не ставя перед собой привычных для мирной жизни задач – набивать брюхо вкусной едой, на зависть соседям щеголять в дорогих одеждах, соблазнять девиц, плодиться да размножаться. Дарк много раз имел возможность хотя бы на время посвятить себя этим совсем не зазорным, нормальным для любого человека занятиям, но что-то внутри него противилось такому образу жизни. Он чувствовал, просто чувствовал, что все это не для него, что никогда не сможет жить и мыслить категориями обычных людей. Такое банальное прозябание всегда вызывало у него отторжение, так наездник брезгует ходить пешком, а вельможа никогда не опустится до путешествия без гербовой кареты. В далекой-далекой юности он так грезил о воинской славе, что не задумывался о возможности быть обычным человеком, а теперь уже не мог позволить себе подобные мысли.

Он был морроном, воином Одиннадцатого Легиона, и его будущее было расписано, по крайней мере, на ближайшую сотню лет. Об этом позаботился Совет Легиона, через Мартина Гентара передав своему верному и стойкому бойцу понятное, но трудноосуществимое поручение: «в кратчайшие сроки добиться высокого положения при герканском дворе, стать влиятельной фигурой…» Аламез уже начал выполнять эту задачу и рассчитывал посвятить ей еще от двадцати до тридцати лет, но это было только начало… Затем на смену достигнутым целям придут новые поручения, цели, беды, задачи… Теперь у него уже не было выбора, как жить, какие приоритеты ставить и чему посвящать свое время. Он принадлежал себе в малом, в несущественных мелочах, и был свободнее любого человека, живущего среди людей, но уже не мог в корне поменять свое бытие и бесцельно прозябать в праздности, спокойствии, обыденности да сытости. Жребий был брошен, рутина мещанства отвергнута, а целью его жизни стала борьба, долгая битва за лучшее будущее человечества, которая уже шла не одно столетие и будет продолжаться до тех пор, пока люди станут осознавать себя людьми… единой человеческой общностью…

– Ой, не нравится мне все это… прям вход в преисподнюю! – вырвало Дарка из плена отвлеченных раздумий недовольное ворчание соклановца.

Грабл уже закончил с мародерством, обшарив карманы всех мертвых стражей, и теперь расхаживал взад-вперед, потрясая в ладони туго набитым звонкими монетами кошелем и позвякивая под мышкой парочкой мечей, позаимствованных у покойников. Боевому товарищу Дарка явно не нравились ни впечатляющие размеры каменного колодца, заполненного не водой, а уходящими вниз ступенями лестницы, ни то, что огонь прикрепленных к стенам факелов не мог осветить даже двери ближайшего уровня. Аламез полностью разделял опасения товарища, но понимал, что выбора у них нет, точнее, у него одного.

– Послушай, Грабл, – обратился Дарк к собрату, – Анри внизу точно нет, так, может, тебе не спускаться? Я должен спасти герканских шпионов, хотя бы одного, но тебе необязательно ввязываться в эту весьма дурно попахивающую историю, тебе ведь не нужно выслуживаться перед фон Кервицем. Отправляйся в Кенервард за Анри, а я уж сам как-нибудь. Коли повезет, встретимся в Удбише и зададим жару шеварийскому клану, а коли…

– Ага, как же! – не дал договорить Грабл, выразивший свое недовольство весьма экспрессивно и зловонно, поскольку кукиш, подсунутый под нос Аламеза, все еще попахивал потом, кровью и волчьей мочой. – Вместе пришли, вместе уйдем! Чо я те, барышня, что ль, какая, чтоб меня восвояси отсылать, когда настоящей драчкой запахло?! Да и как из тюряги-то выбраться, мож, подскажешь?!

– Думал, тем же путем уйдем, да только веревка кой-кого не выдержала, – печально улыбнувшись, пытался отшутиться Дарк, а затем ответил на полном серьезе: – Если честно, то не знаю, ни что нас внизу ожидает, ни как потом отходить будем… Возможно, прорываться с боем придется…

– Вот вишь, значит, вместе держаться до конца и будем! – твердо заявил Зингер, наконец-то понявший причину, по которой Аламез отпрянул назад и брезгливо наморщил нос, и опустивший кулак. – На пару мы победим иль погибнем достойно, а поодиночке точно пропадем!

– Ты прав, – кивнул Дарк, соглашаясь с товарищем, – на пару и погибать, и победу праздновать как-то приятней! Так чего ж тогда встал?! Шевели шустро вниз своими маленькими кривыми колодками!

Грабл сдержался, ничего не ответил, только надул щеки и, злобно прищурившись, смачно сплюнул. На правду, как известно, не обижаются, точнее, не принято выражать недовольство вслух. Ножки потомка гномов были действительно и коротковаты, и кривоваты. Как ни странно, хоть Грабл и обиделся на Дарка, но в то же время был ему благодарен за проявленную деликатность, ведь решивший поиздеваться над ним Аламез не упомянул про густоту волосяного покрова на его весьма далеких от идеала мужской красоты нижних конечностях.

Глава 7

Свободу герканским шпионам!

Они шли вниз; сначала медленно и осторожно, вглядываясь в простиравшуюся впереди полутьму спуска и прислушиваясь к каждому звуку, доносившемуся со дна лестничного колодца; а затем быстрее и увереннее, не обращая внимания на треск едва освещавших ступени пролета факелов и уже не опасаясь натолкнуться хотя бы на одну живую душу. Дорога не баловала морронов разнообразием, что, впрочем, было не так уж и плохо. Каменные стены, горевшие факелы, скрипящие под ногами ступени, вьющиеся тонкой змейкой деревянные поручни ограждения и окованные железом, похожие друг на дружку как капли воды запертые двери тюремных уровней – вот и все, что видели глаза отчаянных нарушителей закона, стремившихся угодить туда, откуда каждый преступник в здравом уме, наоборот, желал поскорее сбежать.

Сам лестничный пролет не охранялся, но Дарк не сомневался, что за каждой из массивных дверей находится по дюжине вооруженных охранников. Порой ему даже казалось, что из-за крепких створок доносятся приглушенные звуки: шаги, тихие разговоры и жалобные стоны узников, которым по ночам снились дурные сны. Спустившись всего на три уровня вниз, морроны убрали оружие, а когда беспрепятственно добрались до пятого (если считать сверху), то ускорили шаг и даже позволили себе изредка обмениваться короткими репликами.

Трудно сказать, на какую глубину они спустились и сколько времени занял их путь. Пространство и время – субстанции стабильные, неизменные, но вот человеческий мозг воспринимает их субъективно, то есть преломляя через далеко не совершенные органы чувств. Как не каждому дано с точностью до метра определить, на каком удалении находится предмет, так и время ощущается по-разному, в зависимости от эмоционального состояния и прочих, менее значимых факторов. Дарку показалось, что они спускались около получаса и в конце достигли отметки в сотню шагов в глубь земли. Точка зрения же Грабла существенно отличалась от мнения собрата. Потомку гномов показалось, что за каких-то жалких пять минут они добрались чуть ли не до самого адского пекла, где черти на пару с задорными бесятками истязают души грешников, то поджаривая их зады на сковородках, то тыча туда же зазубренными вилами.

Святые отцы частенько повторяют на проповедях и во время проведения иных духовных ритуалов, что Небесные Врата закрыты для грешников, но почему-то деликатно умалчивают, что и вход в преисподнюю далеко не для каждого открыт нараспашку. Видимо, бесы, демоны и прочие служители подземного узилища так же, как их небесные противоположности, не любят непрошеных гостей, явившихся по собственной воле и по суетным, мирским делам. Дарк с Граблом дошли до самого конца винтовой лестницы, спустились на самое дно тюремного колодца и в изумлении остановились перед окованной железом дверью, на которой грозно и величественно красовалась большая цифра «III». У обоих морронов мгновенно возник один и тот же вопрос, весьма кратко и четко сформулированный Граблом:

– А куда два нижних уровня тюряги заныкались? Иль шеварийцы, чо, со счетом не в ладах? – проворчал Зингер, тряся покрывшейся каплями пота бородой и стряхивая соленую влагу прямо на мундир тюремщика, довольно нелепо смотревшийся на Аламезе. – Но не настолько ж, чтоб счет с цифры «три» начинать!

– Сначала подумай, а уж затем пасть раззявь! – грубо ответил Дарк, решивший промолчать, что это абсурдное объяснение приходило и ему в голову, но вскоре сменилось иным, более походившим на правду. – Нам что толстяк говорил, которого ты так ловко объездил?! Три нижних уровня тюрьмы отписаны королевскому сыску. Здесь не обычных душегубов, воришек и казнокрадов заживо гноят да щипцами калеными истязают, а тех, кто против шеварийского короля преступление замыслил иль уже совершил. Это тюрьма в тюрьме, и тем важным господам, кто за безопасность всего королевства отвечает, совсем не надобно, чтобы сюда любой пьяный болван-надзиратель наведывался. Вход в казематы один, а уровни между собой отдельными лестницами соединяются. Впрочем, не думаю, что мы располагаем достоверной информацией. Вряд ли говорливый начальник смены за створками этой двери хоть разок бывал, а значит, и представления никакого не имеет, что там находится. Я вот не исключаю, что дознаватели сыска отведенные им помещения под свой лад перестроили, я бы на их месте…

– Да не гундось, понял я уж, понял! – прервал товарища Зингер. – Чаго раззуделся, как дед, кому лишь две забавы в жизни осталось: воздух портить да всех без разбору поучать?! Ты лучше б въедливость свою в другое русло направил. Пораскинь мозгами на пользу дела, мож, в голову и придет, как внутрь-то попасть! Иль у тя в кармане отмычка ко всем замкам в мире завалялась? Вот мы и туточки. Делать-то дальше чо собираешься?!

«Какой же я болван! – мысленно укорил себя Аламез, вдруг вспомнив об оплошности, допущенной более месяца назад. – Такую коллекцию воровского инструмента собрал и из тайника в Мелингдормском лесу ее прихватить позабыл! Ржавеют без дела отмычечки мои в сырой землице… Одно лишь успокаивает: сейчас бы они все равно не пригодились… ведь на двери стальной даже замка не видно!»

Действительно, замечание Зингера прозвучало глупо, ведь на массивных, плотно примыкавших друг к дружке створках скорее уж врат, чем двери, не висело замка. Нет, замок наверняка имелся, как, впрочем, и с десяток засовов, запоров и прочих хитроумных защитных устройств, но все они находились с внутренней стороны. Одним словом, без тарана иль иного осадного устройства преграду не преодолеть.

– Ключа у нас нет, да и замочной скважины что-то не видно, – констатировал прискорбный факт Дарк, озадаченный, но не видящий оснований отказываться от задуманного. – Остается лишь два варианта! Сначала давай-ка вокруг оглядимся, а вдруг тайный ход где имеется… Глупо такую возможность исключать!

Грабл протяжно шмыгнул носом и закряхтел, дав соклановцу понять, что считает эту затею бессмысленной тратой времени, однако открыто выражать свое недовольство не стал, отчасти потому, что более разумного решения предложить не мог.

Не тратя времени на пустые пререкания и собираясь доказать неправоту своего товарища не словом, а делом, Зингер подошел вплотную к двери, ловко подпрыгнув вверх, сорвал на лету с держателя факел и тут же начал осмотр стен, медленно обходя дно тюремного колодца слева направо. Аламез пошел по кругу ему навстречу, пытаясь высмотреть или едва приметное углубление в идеальной кладке стены, или небольшой рычаг, удачно замаскированный между камнями. После того как морроны сошлись в первый раз, они еще дважды повторили попытку обнаружить секретный ход. Не был обделен вниманием и покрытый толстым слоем грязи и пыли каменный пол подземного узилища. Результат осмотра не обрадовал приятелей, если тайный вход в казематы и был, то находился он явно не здесь.

– Что теперь? – затушив еле тлевший факел об пол, спросил Грабл, надеясь, что второй вариант проникновения, о котором заикался Дарк, окажется более удачным.

– Раз черного хода нет, а замки все изнутри, остается лишь одно… – изрек Аламез, а затем, выдержав недолгую паузу, огорошил собрата с первого взгляда, казалось бы, абсурдным предложением. – Постучать!

– А с чего ты взял, что откроют? – хмуро изрек Грабл, видимо, уже не имевший душевных сил ни поражаться, ни возмущаться. – Фокус, что ль, какой знаешь? А почему меня старикашка Гентар такому не обучил? Я чо, рыжий, что ль?

– Да нет, колдовство с иллюзией нам не помогут! – покачал головой Аламез, решительно направившись к двери и потащив за рукав товарища. – Встань вот тут, сбоку, чтоб тя через смотровую щель не видно было, да оружие приготовь. Как дверь приоткроют, сразу нападай! Не думаю, что стражников много будет, пробьемся!

Несмотря на факел, все еще горевший в руке Аламеза, вокруг царил полумрак. Грабл не видел смотрового отверстия на гладкой, совершенно однородной поверхности двери, и весьма сомневался, что оно там имелось, однако перечить не стал, притом все по той же причине – он не мог предложить достойного выхода из ситуации, и, значит, ему оставалось лишь «плыть по течению», полагаясь исключительно на прозорливость несловоохотливого товарища. Прижавшись спиной к мокрой и ужасно холодной стене, Зингер сначала достал из-под мышек сразу оба трофейных меча, но затем передумал, резонно рассудив, что порою удобнее бить кулаком, чем рукоятью оружия. В правой руке потомок гномов меч оставил, ну а пальцы левой крепко сжал, готовясь нанести сокрушительный удар по первому же лбу, который покажется в узкой щели между приоткрывшимися створками.

Грабл был готов, хоть и не знал, что им предстоит; Дарк же, наоборот, замер в нерешительности. Он стоял перед запертой дверью с факелом в правой руке, искал глазами то ли отменно замаскированную, то ли просто отсутствующую смотровую щель и пытался убедить себя, что не совершает ошибку, что перебрал действительно все варианты…

– Говорить будешь ты! – огорошил Зингера Аламез, наконец-то поборовший сомнения. – Я языка не знаю. Скажешь, что герканца привели, который из засады в доме аптекаря ускользнул. Коль мундир мой увидят, поверят!

– Постой! – попытался возмутиться Грабл, получивший явно недостаточную инструкцию, но не успел… кулак Дарка забарабанил по стальной створке двери.

Удары по стальным пластинам прозвучали так громко, что стоявший почти вплотную к двери Грабл чуть не оглох. Он проклинал, проклинал в мыслях торопыгу-напарника, не только переусердствовавшего с силой стука, но и совсем не давшего ему времени собраться с мыслями и хоть как-то приготовиться к предстоящему разговору. За те жалкие мгновения, пока стражники шли к двери (звуков с той стороны совсем не было слышно), Зингер должен был справиться с целым рядом сложных задач: проинспектировать свой скудный словарный запас, извлечь из него подходящие к ситуации шеварийские слова и составить из них фразы для предстоящего разговора. На первый взгляд это дело довольно простое, в особенности для того, кто бойко лопочет на чужом языке, однако так рассуждает лишь дилетант, никогда не пробовавший сам плавно плыть мыслью по волнам чужой речи. Одна ошибка в произношении иль в интонации могла привести затею к бесславному провалу, одно-единственное неуместно иль неправильно употребленное слово могло стоить морронам жизни. Дарк был уверен, что его товарищ не подкачает, и даже на миг не усомнился, что беседа с тюремщиками за дверью пройдет гладко; Грабл же нервничал, поскольку не переоценивал свои способности…

Стража ворот не пришлось долго ждать. Хоть морроны и не слышали его шагов, но зато лязг открываемой задвижки оповестил о его прибытии. В идеально гладкой, с виду монолитной стальной пластине, покрывавшей дубовую дверь, вдруг образовалась узкое отверстие. Из черноты как будто по волшебству возникшей щели на Дарка смотрела в упор пара сонных и явно недовольных увиденным глаз.

– Кто таки?! По какой заботе пришлендали?! – сердито прогнусавил заспанный страж, рассматривая то незнакомое лицо Аламеза, то его тюремный мундир.

– Отворяй, дрыхальня, побегальца привезли заозерного… тогось самого душепивцу, что одному из ваших, кажись, Швере-косозыркалке, чуток харю подпоганил! Важна личина, калякают! – потребовал Грабл, едва успев подать товарищу знак, чтобы тот открывал рот и встал к щели вполоборота. (В этом случае часовой мог не заметить, что слова, которые доносились до его слуха, совсем не соответствовали движению губ собеседника.) – Слышь, шевели шибце думками! Не век же нам тутась околачиватьси! Дел своих полно хлебало!

– Вы-то кто таки?! – после недолгого молчания повторил свой вопрос стражник, а затем усложнил жизнь переводившего дух Грабла чередой новых вопросов: – Почему ночью пришлендали? А где поручивый приглядатель из королевой нюхальни?

– Ктось-ктось?! Святой Пандурий собственной личиной! – недовольно пробурчал Грабл, для убедительного изображения возмущения пнув дверь ногой. – Ты чо, всех тюряжников по мордасям знаешь?! А приглядатель ваш старшой сторопыжничал! Апосля кляузу рапортную на него сострочить могешь! Нам заозерника поручавил и дальше поскокал, аки коняга захлестанная, а уж кудысь: то ль к бабенке платно-усладной, то ль по трудам королевым… нам-то почем знати?! Распахай воротища, принимай заозерника, чувырла тугодумная! Мой посменок ужо до конца дотянул, дрыхнуть хочу, мочаги вовсе нету!

Стражник ничего не ответил, но задвижка закрылась. В тюремном подземелье воцарилась гнетущая тишина, сравнимая по нервному напряжению лишь с затишьем перед бурей. Морроны не слышали, что творилось за дверью, но не исключали возможности, что стражник их слышит, поэтому отказались от слов и перешли на язык жестов.

«Сделал все, что мог!» – пожал плечами Грабл, чувствуя себя немного виноватым. Ему пока было неизвестно, допустил он роковую ошибку или нет, закралась ли в его речь оплошность, выдавшая иноземное происхождение?

«Приготовься! – подал знак Аламез, ни на секунду не усомнившийся в языковых способностях своего товарища. – За другими стражами да офицером пошел! Когда дверь откроется, врагов пять-шесть будет… никак не меньше!»

«А поверили?» – переспросил Зингер, загибая пальцы и состроив задумчивую рожу, при виде которой Аламез чуть не покатился со смеха.

«И не сомневайся!» – кивнул Дарк, все же сдержавшись и сохранив внешнее спокойствие.

Граблу хотелось верить, что соклановец прав, и уже через миг он смог убедиться, что беседа на чужом языке была проведена им безупречно. Если бы стражник заподозрил обман, то ни за что не открыл бы ворота. Вскоре изнутри послышался лязг отодвигаемых засовов и еще какие-то звуки, о природе которых оставалось только гадать. Массивные створки двери дернулись и медленно пришли в движение. Томясь в мучительном ожидании, Зингер то и дело облизывал языком пересохшие губы да завидовал Аламезу, обладающему, как ему казалось, поразительной выдержкой. Не сводя глаз с открывавшихся дверей, Дарк практически беззвучно обнажил меч, а затем, слегка наклонившись вбок, достал из-за голенища сапога кинжал. Перспектива схватки с пятью-шестью вооруженными стражниками не могла напугать того, кто уже неоднократно имел дело с более умелыми и многочисленными противниками.

Провидение было явно на стороне авантюристов-легионеров и вершило события в строгом соответствии с коварным замыслом Аламеза, однако не смогло удержаться, чтобы не наказать своих любимчиков за излишнюю самоуверенность. Оно не поленилось преподнести морронам неприятный сюрприз, предвидеть который было просто невозможно. Как договорились приятели ранее, Грабл должен был ударить первым – ринуться в только открывшуюся на достаточную для проникновения ширину дверь, удержать ее своими крепкими плечами и ни при каких обстоятельствах не позволить закрыться. Задача же Дарка была также предельно проста и ясна – развить успех, то есть вовремя подоспеть, нанести противнику максимальный урон и не дать часовым поднять тревогу.

Схватке с тюремщиками было суждено состояться, однако с первой же секунды все пошло совсем не так, как задумывалось. Вместо того чтобы, орудуя острым мечом и тяжелым кулаком, протиснуться в расширяющуюся щель, Грабл вдруг резко отпрянул назад, запрыгнул на нижние ступени винтовой лестницы, где и застыл в оборонительной стойке, причем взяв в левую руку второй меч. Без всяких сомнений, это было тревожным сигналом. Дарк тут же сообразил, что ему следует изменить планы и поскорее занять место рядом с товарищем, но времени на совершение отходного маневра совсем не осталось.

Ворота узилища открылись. Вопреки ожиданиям часовой был всего один, но рядом с ним злобно скалились два огромных, разозленных запахом чужаков существа, которых, несмотря на наличие некоторых схожих черт, язык не поворачивался назвать ни волками, ни собаками. Два чудища размером с коней были от носов до кончиков хвостов покрыты не шерстью, а разноцветной, блестящей чешуей. Многочисленные клыки в их приоткрытых пастях не уступали ни по длине, ни по остроте угрожающе торчащим кверху из лап когтям. Трудно даже предположить, сколько весили эти страшные звери, от одного вида которых можно было лишиться сознания, но Дарк подумал, что вполне достаточно, чтобы превратить взрослого человека в кровавую лепешку.

– Чо обпужались-то?! А где ж заозерник?! – удивленно изрек страж ворот, до которого не сразу, а лишь через пару секунд дошло, что его обманули. – Тиб, Квирс, взять! – прозвучала команда, которую морроны боялись услышать.

Не тратя времени ни на злобный лай, ни на угрожающий рык, звери прыгнули, взмыли в воздух, как две огромные, бескрылые птицы. В этот страшный миг Аламез понял две вещи: от чудовищ на службе у шеварийского сыска не убежать, а пространство тюремного колодца слишком мало, чтобы пытаться на нем маневрировать. Морроны попрощались взглядами. Они почувствовали, что обречены, и не могли даже предположить, что их жестокие игры с судьбой далеко не закончены.

Один зверь приземлился на лестницу позади Грабла и тут же открыл пасть, то ли собираясь откусить голову, то ли проглотить целиком не удержавшегося на ногах от мощного сотрясения и упавшего на ступени моррона. Второе чудище должно было приземлиться точно на Аламеза. Только каким-то чудом Дарк успел отскочить и прижаться спиной к стене, избежав участи глины, смятой и раздавленной тяжелым прессом. Почти одновременно грозное зверье зарычало, отчего у морронов чуть не полопались барабанные перепонки, а мертвые, красные, будто у крыс, глаза чудищ пронзили чужаков хищными, голодными взглядами.

«Ну, вот и все!» – посетила Аламеза последняя мысль.

«А пару клыков твари все ж выбью!» – подумал напоследок Грабл, лежа на холодных ступенях лестницы и не видя смысла подниматься.

«Свои… они свои! Они не причинят вам вреда!» – вдруг отчетливо прозвучал в голове Дарка спокойный и уверенный глас Коллективного Разума.

Неизвестно, услышал ли нечто подобное Зингер или он просто поменял мнение и не захотел встречать смерть лежа на спине, да еще в грязи. Низкорослый крепыш внезапно поднялся на ноги и мужественно, не обращая внимания на все еще щерившегося возле него зверя, принялся отряхивать запачканные одежды. Чудище, смотревшее на Дарка, неожиданно попятилось, виновато потупилось, не выдержав взгляда моррона, а уже через миг дружелюбно завиляло хвостом. Примерно то же самое происходило и со зверем, который чуть было не прикончил Грабла.

– Тиб, Квирс, взять! – истошно кричал не понимавший, что происходит, и поэтому напуганный шеварийский стражник. – Подерите их, дарможравцы проклятые!

Иногда бывает так, что бездействие равносильно враждебному действию. Звери неизвестной породы не думали нападать на своего господина, но и его команд не слушались. Игнорируя все еще продолжавшие звучать приказы, животные улеглись на полу, свернулись двумя огромными клубками и закрыли глаза, как будто намереваясь заснуть.

Пораженные произошедшим ничуть не меньше шеварийца легионеры восприняли поведение чешуйчатых стражей темницы как самую наглядную демонстрацию безразличия, безучастности и полнейшего нейтралитета. Первым приступил к активным действиям Грабл. Подобрав выроненное при падении оружие, Зингер двинулся на все еще кричавшего и таким образом тщетно пытавшегося восстановить утраченную власть над питомцами стражника. Намерения соратника не вызвали у Аламеза сомнений, он их полностью одобрял и поэтому осмелился взять на себя неприятную задачу по лишению шеварийца жизни.

Грозные звери едва приоткрыли щелочки глаз и жалобно заскулили, когда раздался зловещий свист летевшего по воздуху кинжала, плавно перешедший в предсмертный хрип пронзенного горла.

* * *

Как это ни печально, но большинство людей подслеповатые дальтоники. А как иначе объяснить те прискорбные обстоятельства, что они, пребывая в плену стереотипов и иллюзий, не видят явных вещей, а любое событие в их головах ассоциируется лишь с черным иль белым – своеобразным цветовым клеймом добра иль зла. Подавляющему большинству индивидуумов из человеческой общности можно смело поставить диагноз: «поверхностное суждение, усугубленное стадным инстинктом и патологической манией приклеивать ярлыки». Они больны и, что самое страшное, боятся лечиться, ведь жить в плену заблуждений куда комфортнее и проще. Зачем утруждать себя размышлениями и формулировать подробный, досконально точный ответ, когда можно просто отделаться кратким «да» иль «нет»? Зачем долго разбираться, насколько прав и насколько неправ человек, совершивший какой-то поступок, в чем его вина, а в чем его заслуга, когда гораздо легче зачислить его в ряды героев и поборников добра иль заклеймить тираном, мерзавцем, негодяем, а заодно уж и кровожадным выродком со слабым мужским началом?

Как это ни печально, но человечество упорно стремится к примитивизму, а от этого частенько и «щепки летят». К примеру, грань между понятиями «отважный храбрец» и «полоумный выскочка» настолько эфемерна, что индивид, совершивший смелый поступок, даже не знает, как его впоследствии назовут. Кто может сказать, где кончается осторожность и начинается трусость? Должны ли солдаты на бранном поле биться до последнего вздоха иль сдаваться врагу, когда у них нет шансов ни отступить, ни победить?

Поверхность суждений и игнорирование палитры цветов частенько заводит людей в тупик, из которого находится лишь один, комичный с точки зрения логики выход: «Что нам во благо, то добро; что во вред – то зло! Свои всегда хороши, чужие – плохи!» Но как же тогда интересы других людей иль существ? Разве возведенный в абсолют эгоизм и преследование шкурных интересов не является самым большим «злом»? Разве стремление к процветанию, собственному и своих близких, за чужой счет не является самым коротким путем в преисподнюю?

Поверхностность суждений всегда приводит к парадоксам и к десятку противоречивых трактовок, казалось бы, неоспоримых с первого взгляда истин. Большинство людей принимают на веру общепринятую точку зрения и спокойно живут, не забивая голову сложными философскими рассуждениями; другие используют это себе во благо и набивают животы, умело подсовывая соседям выгодные им образы и идеи; есть и такие, кто уходит в монастыри, где годами пытаются объять необъятное, постичь непостижимое и в конце концов приходят к выводу, который неспособны доказать.

Жить и быть человеком трудно, морронам в этом плане гораздо проще, ведь само их существование не укладывается в прокрустово ложе двухцветного восприятия мира, а деяния воскрешенных Коллективным Разумом воителей не светлы, не темны и даже не серы. Морроны выведены могущественным создателем за привычную для людей систему ценностей; они уже не люди изнутри, и поэтому для многих – монстры в человечьем обличье, прагматичные, жестокие существа, не признающие ни мирских, ни духовных законов…

Дарк не искал оправданий и честно признался себе, что боялся сдвинуться с места, пока покрытые чешуей чудища не уснули. В этом плане Грабл повел себя куда храбрее или неосмотрительнее (в зависимости от того, как посмотреть), низкорослый соратник уже почти добрался до стражника, когда брошенный Аламезом кинжал сделал за него грязную работу. Что же касалось самого убийства хозяина адских псов, то Дарк также был с собой честен, признавшись самому строгому и неподкупному судье – совести, что в умерщвлении врага не было нужды. Он бросил кинжал со злости, а не руководствуясь соображениями необходимости. Без своих питомцев тюремщик не смог бы воспрепятствовать морронам, да и позвать на помощь других стражников ему бы не удалось… Зингер был уже близко и успел бы его оглушить.

Не видел моррон ничего зазорного и в том, что вот-вот собирался сделать с еще подергивающим конечностями телом противника. Хотя многие из людей, даже бывалые солдаты и офицеры, сочли бы такой поступок недостойным звания воителя, а не привыкшие к жестокости войны обыватели просто окрестили бы издевательством над трупом.

Дарк подошел к распахнутым вратам, лишь убедившись, что чудовища уснули, а до этого неподвижно стоял и терпеливо наблюдал, как соклановец обшаривает карманы убитого, лишая его тем самым части заслуженной добычи. Когда же звери отошли ко сну, настал черед для него действовать. Осторожно обойдя мерно вздыхавшее и слегка посапывающее тело ближайшего зверя, Аламез склонился над трупом стражника и, к неописуемому удивлению уже закончившего к этому времени мародерствовать Грабла, засунул ладонь в рот убитого. Проверка на ощупь зубов и десен не привела к желаемому результату, как, впрочем, и то, что Дарк сделал потом. Вместо того чтобы вынуть из горла трупа кинжал, моррон, наоборот, расширил рану и внимательно осмотрел ее края. Затем, рывком выдернув окровавленную сталь, Аламез отрезал у убитого палец и, поднеся его к самому носу, обнюхал.

– Ткани не восстанавливаются, даже малейшего прогресса не заметно. Он не вампир, и даже не их прислужник… обычный человек… – с нескрываемым сожалением оповестил об отрицательном результате осмотра Дарк, поднимаясь на ноги и откинув в сторону уже не нужный мизинец. – Странно!

– Чо странно-то, болван ты эдакий?! – не стал скрывать возмущения Грабл. – Он же из сыска королевского, а не из вампирского клана!

– Тебя не удивляет, что обычные люди таких диковинных зверушек приручили? Тебе это странным не кажется? Вот от кровососов такого «сюрприза» вполне можно было бы ожидать, – прояснил свою позицию Аламез, а затем задумчиво добавил: – По крайней мере, я счел бы это допустимым и даже в какой-то мере логичным.

– А шеварийцы вообще того… – также поднявшись на ноги, Грабл многозначительно покрутил пальцем около виска, – со странностями народец, но ведь все ж к этому как-то привыкли… Ты лучше мне другое объясни!

– Что именно? – спросил Дарк, все еще пребывавший в размышлениях; интуитивно чувствующий, что между огромными хищниками и кланом Мартел есть какая-то связь, но пока не в состоянии понять, какая…

– И чо, теперя дурнем прикидываться станешь?! Скажешь, что и этому фокусу тя Мартин не учил?! – прошептал Грабл, с опаской косясь на два огромных, чешуйчатых клубка, ровно дышащих и мерно поскуливающих в начальной стадии сна.

– Какому фокусу? – не сразу понял, о чем идет речь, Дарк, всерьез подумывающий, а не заняться ли ему повторно и более основательно зазорным, по мнению многих, препарированием трупа. – Если ты о псах, то я ни при чем… А разве ты ничего не слышал?

– Чо слышал? – в свою очередь, удивился Зингер, и лучшим доказательством его искренности было то, как забавно он вскинул густые брови и чуть не до ушей раздвинул поросшие изнутри кудрявыми волосами ноздри.

– Голос… голос в голове… – произнес Дарк, уже засомневавшийся, что глас, прозвучавший у него в голове, был обращением Коллективного Разума.

– А-а-а, ты про это… – успокоил товарища Грабл. – Слыхал, конечно, да токмо подумал, что это проделки твои да гентаровские… Лишь черту косматому ведомо, на что наш старикашка способен… Вот обидно и стало. Подумал, как это так? Тебя зверье успокаивать да мыслями общаться некромантушка обучил, а меня – фиг без масла! Погодь, так что ж это выходит?! Раз трюки маговские тут ни при чем, так почему зверье не накинулось на нас, а спать залегло? Почему к нам Разум обратился да и какие нам эти ящеро-шавки «свои»?!

– Я что, на Привратника Небесного похож, чтоб все про всех знать? – пожал плечами Дарк. – Не забивай голову чепухой! Дверь открыта, так чего ж мы тут торчим?! Дальше идти надо, а коль скучно, так пока о другом, более насущном поразмысли. Я вот не прочь твое предложение услышать, как покинуть потом тюрьму? Займись делом, а ребусы мироздания мы с тобой как-нить потом, за винцом у камина жаркого обсудим! – выпалил сгоряча Аламез и, чтобы не извиняться перед товарищем, которого напрасно обидел, быстро зашагал в глубь простиравшегося впереди темного коридора.

– Из-за тя ж, сумнительного такого, задержка возникла… – растерянно пробормотал Зингер вслед уже скрывшемуся из виду грубияну.

* * *

Как средства всегда обусловлены выбранной целью, как человек всегда одевается в зависимости от того, что он собирается делать (в красивый наряд на бал, а в латы на бой), так и внутреннее обустройство зданий всегда соответствует тому, что творится в их стенах. Халупу, в которой живут бедняки, можно назвать свинарником, но перепутать ее с хлевом все же нельзя. Размести во дворце полк солдат, и вскоре от былого величия не останется и следа: в роскошных палатах возникнет устойчивый запах портянок, натертые полы мгновенно потеряют свой зеркальный блеск под сотней-другой грязных сапог, а часть стен тут же снесут, чтоб офицерам было сподручнее приглядывать за поведением подчиненных. Жилище, достойное короля, превратится в большую казарму, как рано или поздно превращается в жалкую клячу любой резвый скакун…

Едва пройдя по коридору третьего тюремного уровня и заглянув за пару незапертых дверей, Дарк сразу заподозрил неладное и даже на всякий случай обнажил меч, хотя мог поклясться собственной жизнью, что поблизости нет ни единой живой души. В этой части подземелья тюрьмой и не пахло, морроны, как будто по мановению волшебной палочки, перенеслись из подземных казематов в дорогой бордель иль иное место для тайных встреч сильных мира сего. Со вкусом и притом довольно богато обставленные комнаты, представшие глазам морронов, нельзя было перепутать ни с мрачными сырыми узилищами, где заживо гниют заключенные, ни со служебными помещениями, где в перерывах между допросами трапезничают палачи или где после долгих, утомительных смен отсыпаются надзиратели. Скорее уж это были апартаменты, куда приходили высокопоставленные вельможи, чтобы проинструктировать дознавателей в вечно окровавленных фартуках, о чем расспрашивать узников. Здесь же вельможи и отдыхали, пока заплечных дел мастера (иногда в течение нескольких суток) выбивали из узников нужные сведения.

Похоже, направивший их сюда офицер вовсе не бывал за массивными стальными вратами, надежно охранявшимися переростками псами, а иначе бы он не стал утверждать, что недавно пойманных герканских агентов держат именно на третьем уровне. Дарку показалось это вполне логичным, так как чины из королевского сыска редко когда посвящали обычных тюремщиков в свои дела. Поскольку нижние уровни подземелья принадлежали им, в информировании тюремного начальства о перепланировке не было смысла.

Пройдя шагов сто, не более, морроны вновь оказались перед дверью, но только на этот раз с виду не столь прочной, обычных размеров, отделанной дорогими сортами дерева и запертой снаружи, а не изнутри. На инкрустированных створках не было видно даже замочной скважины, не то что засовов.

– Что за бред! – разочарованно просопел Грабл, подумавший в этот миг о шеварийцах еще хуже, чем обычно. – Пять-шесть комнатух стражи прошли, и снова дверь, снова ломиться! Вот незадача!

– Ошибаешься, во многом ошибаешься! Нам с тобой, наоборот, очень-очень повезло! – покачал головой Дарк, а затем, не томя товарища ожиданиями, решил поведать о своих догадках: – Это не каморки тюремщиков и дознавателей, а что-то вроде гостиницы для очень важных персон: секретных агентов сыска, высшего уровня и для приезжих из столицы вельмож. Пока палачи заключенных пытают, высокие чины здесь отдыхают, а уж заодно и думы о судьбах отчизны думают. За этой же дверью вовсе не камеры узников и не пыточные находятся…

– А что ж? – искренне удивился Зингер.

– Тайный ход, и ведет он в город, – огорошил товарища Дарк вполне разумным ответом. – А как ты думаешь дела государственные вершатся? Только тайно! Не всякого узника в тюрьму открыто доставить можно, да и далеко не все «нюхачи королевы» могут себе роскошь позволить не таясь, через ворота на допросы приходить.

– А где ж тогда узников содержат и пытают? – задал вопрос Грабл, подойдя к двери вплотную и оценивающе оглядев косяки.

– Как где? – усмехнулся Аламез. – Ты забыл, что еще два уровня ниже имеются. Возле самого входа лестница боковая была, к казематам она и ведет. Нам сейчас как раз туда возвращаться, а через эту дверь мы с тобой уйдем. Говорю же, нам уже подвезло, а если удача еще ширче улыбнется, так не одни подземелье покинем. И вообще, что за недотепа ты тугодумная?! Тяжко те, наверное, бедолаге, приходится жить с квадратной башкой?! Хорошо еще не спросил, почему остальных охранников не видно… – хмыкнул Дарк, но, поняв по задумчивому виду собрата, что для него эта истина не столь уж и ясна, решил снизойти до «разжевывания» явного: – Заведи парочку таких клыкастых страшил, и на жалованье охранничков можно смело сэкономить!

– Понятно, – кивнул в знак согласия нахмуривший брови Зингер, явно недовольный тем, как с ним разговаривает товарищ, но решивший приберечь боевой пыл на потом, то есть до обстановки, более благоприятствующей припоминанию былых обид и дружескому мордобою.

Аламез и не думал, что собрат воспримет его предложение по отходу как руководство к действию… практически как приказ незамедлительно расправиться с непрочной преградой в виде двери. Не успел Дарк и рта открыть, как Грабл резко отпрянул назад, а затем с силой ударил в косяк богатырским плечом. Жалобный треск тонкой древесины и прощальный скрежет сорванных петель оповестили об успешном завершении самовольного действа еще до того, как непрочный косяк отделился от стены, створки дверей с грохотом повалились на пол, а трофейный мундир не успевшего вовремя отпрянуть Дарка покрылся мелкой россыпью известки и щепы.

«Да что ж ты творишь-то?! Зачем сейчас-то ударил?! Хоть предупредил бы, что ль!» – хотел выразить свое недовольство Аламез, но не успел облечь мысли в форму слов. Легко расправившийся с дверью Грабл не стал дожидаться, когда его ворчливый товарищ отчихается да откашляется. Пока Аламез прочищал нос да отряхивал с одежды пыль, Зингер бросил быстрый взгляд в темноту простиравшегося впереди узкого прохода и, убедившись, что предположение напарника верно, молча прошествовал обратно по коридору. Путь на свободу был найден, он был совершенно свободен, и теперь оставалось лишь разыскать и избавить от кандалов тех, за кем, собственно, они в тюремное подземелье и пришли.

Хоть в сердце Грабла и закралась обида на, по его мнению, чересчур задиравшего нос Аламеза, но далее ворчливого брюзжания, трагично-смехотворного надувания щек да неприятного «подарочка» с дверью дело не зашло. Эмоции не заглушили глас рассудка, вещавшего, что на задании не следует ссориться. Когда вокруг враги, а впереди неизвестность, не время устраивать склоки и выказывать гонор. Неспешным шагом Зингер миновал коридор, дошел до лестницы на нижние ярусы и остановился, терпеливо поджидая перепачканного им же соратника. Впрочем, заскучать Грабл не успел, Дарк не был заправским чистюлей и стряхнул с себя только ту известковую пыль, что мешала ему видеть и затрудняла дыхание. Избавляться же от щепок моррон вовсе не стал, он только выдернул самые большие, те, которые прошили ткань тюремного мундира насквозь и неприятно кололи кожу.

Не прошло и минуты, как товарищи снова были рядом и молча, затаив в далеких уголках сознания обиду друг на дружку, продолжили вершить общее дело. На этот раз впереди спускался Грабл, а Дарк шел за ним следом, что по большому счету было без разницы, поскольку непропорционально крупная голова невысокого Зингера ничуть не заслоняла обзор.

Шеварийские зодчие не пренебрегали традициями своего чудаковатого народа и были приверженцами необычных архитектурных решений как на земле, так и в ее недрах. Не пройдя и двадцати ступеней вниз, морроны поняли, что ни первого, ни второго уровня в подземелье верлежской тюрьмы просто-напросто не было. Можно сказать, они не спускались по лестнице (хоть ступени под их ногами имелись, а руки касались перил), а шли по большому тоннелю, идущему куда-то в глубь матушки-земли. Стены необычного спуска по-прежнему были каменными, а вот над головами легионеров то и дело появлялась земля, из которой торчали то мелкие, то крупные корни деревьев и растений. Дарк не был знатоком флоры этих мест, да и вообще ко всему, что растет и зеленеет, относился исключительно потребительски, однако его поразило, как разросшимся корневищам удалось добраться до глубины, на которую они уже спустились.

На второй минуте спуска Грабл подал знак остановиться и, вытянув вперед руку с горевшим факелом, указал товарищу на небольшой проем в стене. Вопреки ожиданиям морронов там не было ни выхода на второй уровень, ни бокового ответвления с такой же скрипучей, пологой лестницей. Когда путники приблизились вплотную и осторожно заглянули внутрь отверстия, то увидели лишь каменный мешок рассчитанной на десяток узников камеры. С поросших от сырости мхом стен уныло свисали проржавевшие цепи, на некоторых из них еще болтались обглоданные крысами человеческие кости. Колодки, обрывки цепей, глиняные черепки, фрагменты скелетов и та гниющая мерзость, что когда-то давно была одеждой заключенных да их подстилками, валялись прямо на полу. Тюремщики даже не посчитали нужным сгрести их в отдельную кучу. Увиденное, бесспорно, навевало печальные мысли, но в то же время и радовало, ведь последний узник этого мрачного подземелья отмучился с полвека назад, никак не ранее. Заброшенная камера выглядела как коллективное захоронение, и по сути им и была. Здесь многие несчастные дождались смерти, а затем их тела еще долго распадались прямо на вонючих подстилках, ставших и смертным одром, пока крысы, влага, просачивающаяся сквозь стены, да относительно свежий воздух, идущий внутрь мешка через небольшое отверстие в потолке, не сделали свое дело – источили останки до кости.

Здесь не на что было смотреть, и путники отправились дальше, но уже через минуту натолкнулись на точно такое же узилище. От первой камеры оно отличалось лишь тем, что костей на полу было поменьше (с некоторых еще свисали ошметки гниющего мяса), кое-где по темным углам пищали голодные крысы, напуганные нежданным появлением чужаков, а на одной из прогнивших подстилок лежало живое тело; исхудавшее, обезображенное пытками, но дышащее и даже изредка тихо постанывающее. Даже когда морроны зашли внутрь камеры и, приблизившись вплотную, склонились над пребывавшим в бессознательном состоянии узником, то не смогли много сказать о замученном почти до смерти человеке.

– Это мужчина, – неизвестно зачем констатировал Грабл и без того явный факт, ведь сквозь дыру в разорванных штанах просвечивали первичные половые признаки. – То ли дряхлый старик, то ли здесь уже долго томится…

– Старик, но совсем не дряхлый! Возможно, тот, кого мы ищем, – уверенно заявил Дарк. – Посмотри на одежду! Ткань еще новая, не протерлась, не истлела и даже не выцвела. Попал сюда всего несколько дней назад, как раз по срокам подходит…

– Дурь не неси! – позабыв об осторожности, в возмущении выкрикнул Зингер. – Чо хламье-то тряпочное?! Ты на тельце само глянь… кожа да кости! А рожа-то, рожа?! Прям черепок, поверх кожей обтянутый, так и за год в застенках не состариться!

– В обычных, не спорю, так не состариться! – невозмутимо кивнул Дарк и поднес палец к губам, давая товарищу понять, что не мешало бы вновь перейти на шепот. – Но мы не в обычной стране, а в Шеварии. Не в обычную тюрьму наведались, а в казематы королевского сыска. Могу поклясться, что и пытки применялись не совсем обычные! Вместо того чтоб блажить, повнимательней глянь!

Действительно, на теле узника не было заметно ни ожогов, ни кровоточащих рубцов, ни открытых ран, ни иных следов от привычных, известных даже городским детишкам пыток. Его не подвешивали на дыбе и не жгли огнем, а похожие на высохшие палки конечности старика не знали ни растягивания, ни сдавливания. Кроме того, что арестант почти превратился в скелет, всего за несколько дней заключения лишившись и жировой прослойки, и большей части мышечной массы, нельзя было не заметить и иной особенности. По всему телу, как сыпь, шли мелкие, но глубокие выемки черного цвета. Они напоминали следы оспы, но были гораздо меньше. Складывалось ощущение, что кожу как будто истыкали иглой, предварительно опущенной в черную краску.

– Эх, Гентара б сюда, вмиг разобрался бы! – с сожалением вздохнул Грабл, а затем выместил зло на крысе, неосмотрительно близко подползшей к его ноге.

– Вряд ли, – покачал головой Дарк, стараясь не смотреть на то, что осталось от грызуна, безжалостно раздавленного сапогом. – Ты переоцениваешь возможности Мартина, считаешь его чуть ли не божеством, а ведь ему, как и нам, далеко не все известно и под силу!

– Хорош умничать, и без того тошно, – огрызнулся Зингер, похоже, вошедший в азарт крысиной охоты и подыскивающий новую жертву. – Чо делать-то будем?

– Если это и аптекарь Ланв, то толку от него уже никакого, – с сожалением покачал головой Дарк. – Старик без сознания, жизнь еле теплится… Попробуем в чувство привести, умрет. С собою забрать? Вряд ли даже до лестницы донесем. До него и дотронуться-то страшно, того и гляди, иль хребет пополам переломится, иль члены отвалятся… Как ни прискорбно, но надо идти дальше! Ринва в застенки недавно попала, и даже если ее уже пытали, то она всяко в лучшем состоянии…

– Согласен, – кивнул Зингер. – К тому ж девицы крепче… и боль меньше нас чувствуют, и больше мучений сдюжить могут.

В глубине души все же надеясь, что у его ног лежал не старик-аптекарь, а другой узник преклонных лет, Дарк развернулся и уже собирался направиться к выходу, как его внезапно остановили сильные пальцы Грабла, крепко вцепившиеся и больно сжавшие руку повыше локтя.

– Ты только глянь! – раздался за спиной Аламеза тихий вкрадчивый шепот, в котором чувствовались нотки трепетного страха.

Дарк рывком выдернул руку и резко развернулся, собираясь наградить не рассчитывавшего силы товарища звонкой затрещиной, однако уже занесенная для удара рука застыла в воздухе, а рот Аламеза сам собой открылся. Каким-то чудом медленно и, скорее всего, в муках умирающий пленник не только услышал их голоса, но и понял смысл разговора. Он смотрел на опоздавшую помощь слезящимися, полными сожаления и горечи глазами, а его потрескавшиеся от сухости, как будто покрытые коростой губы едва заметно и почти беззвучно зашевелились, изо всех сил стараясь выговорить всего два слова: «Послание… Кервиц».

– Ты Ланв, аптекарь Ланв?! – мгновенно позабыв о мести, Дарк снова склонился над умирающим и почти вплотную прильнул ухом к его пересохшим губам. – Что с тобой сделали? Кто тебя пытал? Я от фон Кервица, что ему передать?!

– Послание… камень… пустырь… третья башня от порта… сорок шагов, – из последних сил прошептал старик, а затем вдруг протяжно захрипел, набирая в грудь воздух, и на последнем выдохе почти выкрикнул: – Срочно доставить! Спасите Герк…!

Агент герканской разведки умер, испустил дух на руках Аламеза. В этот миг в сердцах обоих морронов появилась печаль, а на глаза навернулись слезы. Они видели много смертей как близких, так и совершенно незнакомых людей. И каждый раз, когда при них умирал настоящий солдат, не прекращавший борьбу до последнего вздоха, и с Граблом, и с Дарком творилось одно и то же: горечь в сердце, скупые слезы на глазах и неистребимое желание отомстить за смерть Человека с большой буквы.

* * *

Всему рано или поздно приходит конец; закончился и спуск на самое дно тюремного подземелья. По дороге морронам попалось еще несколько камер: одни были давненько заброшены, и в них не водилось даже подземных падальщиков – крыс; в других доживали последние минуты иль часы подвергшиеся пыткам мученики с точно такими же черными отметинами на коже. Женщин среди узников не было, так что легионеры в каменных мешках подолгу не задерживались. Вид чужих страданий – не самое лучшее зрелище, особенно если умирающий тебе вовсе не враг, а ты отчетливо осознаешь собственное бессилие хоть как-то помочь, хоть как-то облегчить муки медленно угасающей плоти.

Ступени оборвались внезапно, а все еще не закончившийся, ведущий куда-то вперед тоннель разительно отличался от всего, что морроны в ту ночь увидели в застенках верлежской стены. Пол, стены и потолок прохода казались не просто ровными, а идеально гладкими, вымощенными большими плитами, без заметных стыков. Стало гораздо светлее, хотя факелов впереди не было. Определенно, шеварийцам был известен какой-то более эффективный способ освещать, а заодно и согревать помещения, находящиеся глубоко под землей.

Дарк с Граблом на секунду застыли и, не сговариваясь, чертыхнулись, после чего обменялись многозначительными взглядами. У обоих возникло нехорошее предчувствие, но они подавили в себе ощущение близкой опасности, ведь выбора, собственно, не было, раз уж пришли, им следовало дойти до конца, пойти на неизвестной природы свет, не предвещавший ничего, кроме бед. Осторожно ступая по зеркальным плитам пола, легионеры пошли вперед, готовые дойти до цели и отразить атаку любого неизвестного противника, вздумавшего им помешать. Однако первая остановка произошла гораздо раньше, чем морроны предполагали, и виной тому, как ни странно, стали стены, на которых вдруг моментально проявились рисунки.

Художники часто украшают стены богатых домов и дорогую посуду изображениями живописных пейзажей иль живых людей, но Аламез еще ни разу не видел, чтобы украшенные малахитовым орнаментом «полотна» проступали из глубин камня сами собой, как будто почуяв тепло, исходившее от непрошеных гостей.

– Ишь, уродцы какие! – хмыкнул Зингер, на которого явление, которое можно было смело назвать чудом, не произвело должного впечатления, как не поражают мастера иллюзии жалкие трюки фокусника из бродячего цирка. – Тощие, узколобые, длиннющие, как жерди, мышц на тельце почти нет! А бабенки, бабенки какие отвратные… ни кожи, ни рожи; ни бедер, ни дынек! Вот только ноженки ничего… Чо, мазилка-художник нормальных людишек в натурщики подобрать не мог?!

– Это вовсе не люди! – едва качнул головой Дарк, завороженно наблюдая за то проступающими из камня, то растворяющимися прямо на глазах картинами бытовых сцен из прошлого, из очень далеко прошлого… пожалуй, даже из той поры, когда не только он сам, но и его пра-прадед еще не появился на свет. – Это эльфы… причем даже не те, которых я еще застал, а их далекие предки… – прошептал Аламез, чувствуя, как к горлу медленно подкатывается ком, а колени предательски подкашиваются.

– Вот чо, – выразил удивление потомок гномов, совсем не испытывающий того трепетного чувства, которое на несколько мгновений парализовало его товарища. – Все равно тощи у них бабы были, тощи, худосочны, уродливы да, поди, еще и холодны, как погост. Теперь ясно, почему эльфы выродились… с такими бедрами!

– Заткнись! – повысил голос Аламез, не желающий услышать рассуждения еще более пошлые.

– Тогда копытами шевели! Ишь, застрял тута, эстета какая! Нету у нас времечка мазне всякой дивиться! – засопел Грабл и, бесцеремонно схватив Дарка за локоть, потащил его за собой, туда, откуда шел свет.

Когда путь полон неожиданностей, то нечего дивиться большому сюрпризу в его конце. Тоннель вывел морронов в огромный, хорошо освещенный зал, который, собственно, и залом-то назвать нельзя. Повсюду были корни: большие и маленькие, толстые и тонкие; прямые да ровные, как тело змеи, и извивающиеся, разветвляющиеся. Одни из них, мерно мерцая, светились ярким, но неслепящим светом, другие свисали с потолка и, шевелясь, как водоросли, снабжали подземную нишу довольно свежим воздухом, третьи корневища причудливо сплетались между собой, образовывая странную конструкцию, заменявшую необычному помещению стены, потолок и пол. У Дарка тут же возникло ощущение, что какой-то злой колдун уменьшил его тело в тысячу раз, а затем посадил в плетеную корзину. Наверное, то же самое почувствовал и Грабл, отрывисто зашмыгавший носом, напрягший мышцы шеи, подозрительно озиравшийся по сторонам и обнаживший оружие.

– Что это?! Храм, что ль, какой?! А может, тайная лаборатория мага, обладающего влиянием при шеварийском дворе?! – не то чтобы спросил у товарища, а скорее просто высказал вслух предположение Аламез и тут же мысленно стал искать подтверждения или опровержения.

Дарк пребывал в растерянности, так бывает всегда, когда голова не в состоянии объяснить то, что видят глаза или слышат уши. Он не понимал ни природы диковинных корней, как будто почувствовавших присутствие чужаков и потихоньку пришедших в движение, ни назначения зала, ни того, каким образом шеварийский сыск связан с таинствами древнего, давно ушедшего из мира народа.

– Да пыточная это, болван… пыточная! – ворвался в голову погруженного в раздумье Аламеза грубый выкрик Зингера, вновь с силой сдавившего его многострадальный локоть и интенсивно затрясшего. – Вместо того чтоб глазки закатывать да рожи вумные строить, вон тудысь глянь!

Дарк недоверчиво повернул голову в сторону, куда дергавший его за руку товарищ тыкал пальцем, и тут же убедился, что Зингер был прав, хотя бы отчасти. Всего шагах в десяти перед входом на высоте трех-четырех метров от пола завис огромный клубок перепутавшихся между собою мелких и средних корней, в самом центре которого виднелось инородное пятно – тело человека. Пол и возраст запертого в центре клубка узника определить было нельзя, но по разорванной одежде, валявшейся на полу, Дарк сразу понял, что это женщина, притом довольно молодая, так что вполне могла быть Ринвой, посыльной фон Кервица. Держался клубок на трех свисавших с потолка толстых стволах корней, расходившихся ближе к своим концам на полсотни мелких отростков, которые и образовали удерживающий человека в воздухе клубок. От необычной клетки отходили еще десятка два-три тонких, но длинных корней: одни тянулись к плетеной стене и терялись среди более толстых, опорных корневищ, другие вели к небольшому зеркалу, водруженному на широкий постамент в виде поросшего молодыми побегами пня, и входили, как будто вживлялись в светло-коричневую раму из, возможно, живой древесины.

Аламез видел живое устройство впервые, но сразу догадался, для чего оно предназначено, и понял основной принцип действия. Грабл был совершенно прав – в этом зале на самом деле проводились дознания, однако пытками сам процесс получения сведений из пленных назвать было нельзя. Истязая плоть узника, палачи стремятся подавить волю жертвы, добиться признания, а основным средством воздействия является жуткая боль, причиняемая живым тканям. Здесь же боль и телесные повреждения были не инструментом достижения цели, а всего лишь побочным эффектом, не столь уж и существенным, с точки зрения быстро получавших нужные сведения мучителей. Механизм функционировал просто, хоть несведущим людям, какими являлись морроны, было совершенно непонятно, за счет чего? Тело жертвы помещалось в клубок из корней диковинного, неизвестного людям растения, и его мелкие отростки прорастали сквозь кожу узника и, добравшись до основных, нервных стволов, считывали информацию прямо из мозга, которая тут же выводилась на зеркало в виде движущихся образов или застывших картинок. Попутно с получением сведений корни-хищники высасывали из живого организма жизненные соки, именно этим и объяснялось то плачевное состояние, в котором они нашли Ланва и других узников.

Выработав правдоподобную гипотезу, Дарк с ходу решил проверить ее на деле, поэтому, приказав Граблу освободить пленницу, сам направился к зеркалу. К тому же моррон не только хотел убедиться, что прав, но и узнать, что удалось шеварийцам разузнать из головы девицы-агента. Увиденное вместо собственного отражения сильно разочаровало Аламеза, на гладкой, идеально ровной поверхности картинки исчезли и проступали столбцы каких-то символов. Одни значки моррон знал, поскольку когда-то очень-очень давно в военной академии Восточной Империи его заставляли изучать уже тогда мертвый язык – раннеэльфийский. Знакомых букв оказалось довольно много, примерно две трети всех символов. Дарк даже составил несколько слов, но перевести их так и не смог. Быстро устав и сдавшись, Аламез прекратил бессмысленное занятие и поспешил на помощь Граблу, который за все это время так и не смог ни распутать, ни разрубить окутавший жертву клубок.

Даже если бы потомок гномов был раза в два-три выше ростом, то все равно не сумел бы дотянуться до плетеной клетки ни рукой, ни мечом, поэтому Зингер упорно метал вверх мечи и даже умудрился таким образом перерезать два-три ствола. Действуя подобным образом, да еще в одиночку, он точно бы за пару суток управился. Не помогло Граблу и метание факела, пущенного в ход вслед за холодным оружием. Отчаявшись справиться с основным стволом, Зингер принялся вымещать злость на вспомогательных корнях, тех самых, что соединяли клетку со стеною и зеркалом и по большому счету роли никакой не играли, разве что их обрыв привел к исчезновению так и не расшифрованных символов.

– Ну, что ты творишь? Я ж просил, девицу освободить, а не диверсию устраивать, – с тяжким вздохом произнес Дарк, подойдя к товарищу почти вплотную и легонько нажав на средний по толщине корешок, вертикально проросший из пола и оканчивающийся плетеным набалдашником на уровне пояса Аламеза.

Уже в следующий миг тугое переплетение кореньев, висевшее над головами морронов, пришло в движение. Десятки, а то и сотни мелких ростков стали распутываться и отпустили пребывавшую без сознания жертву. Сначала обмякшее тело девушки повисло вниз головой, а затем (когда коренья отпустили ноги) быстро полетело к полу, прямо в руки опередившего Аламеза Грабла.

– Слышь, а она ничего! – не пытаясь скрыть ни похоть в глазах, ни вожделение в голосе, просопел Зингер, явно испытывающий удовольствие от того, что держал в руках и, как собака, обнюхивал обнаженную и довольно привлекательную девицу. – И мордашка красивая, и тельце пригожее, да и соков из нее не так уж и много высосали… всего на полпудика, кажись, похудала! Токмо вот пятна мерзкие белизну кожи портят!

– Нравится девка, так и носи! – ответил Дарк, отвернувшись, поскольку не желал смотреть, как неуместно и не вовремя у соклановца взыграло мужское начало. – Надеюсь, ты дашь ей сперва в сознание прийти, а уж потом примешься ухаживать!

– Одежку девичью подними, моралист драный! Раз уж мне девицу на себе переть, то хотя б тряпочками ручонки утруди! – ответил Зингер, явно недовольный тем, что его подозревают в непристойных намерениях, но бесспорно обрадованный, что в конце ночи ему достался такой приз.

– Ладно, давай выбираться отсюда! До рассвета должны уже в городе быть! – не стал развивать скользкую тему Дарк, поскольку в глубине души, конечно, завидовал товарищу, проявившему в нужный момент большее проворство.

Глава 8

Прощай, Верлеж!

Пьянство – зло, пьянство – болезнь, по сравнению с которой любой страшный мор лишь легкая и быстро проходящая простуда! Безудержное пристрастие к стакану намного пагубнее иных вредных привычек или недугов, поскольку способно сгубить не только не знающего меру в хмеле человека, но и все его окружение. Судьбе близких пьянчужки не позавидовать! Их жизнь похожа на сплошной кошмар. Они обречены на душевные страдания и вынуждены не только постоянно вдыхать отвратные винные пары, но и день за днем общаться с жалким подобием человека, готового за стакан всю родню в рабство продать. Члены семьи мужественно сносят порой совсем не безобидные выходки пропойцы-сородича, и их терпеливость можно хоть как-то понять, ведь он им не чужак, да и память о былых, проведенных им в трезвости днях оставляет какую-то, пусть и призрачную, надежду в «исколотых» хмелем сердцах. Но во имя чего страдают другие; те, кому неспособный отвечать за свои поступки любитель бутылки не сын, не отец и не брат? Те несчастные, кто просыпается в ночи от похабных песенок за окном, с трудом выводимых пьяными голосами. Те, к кому алчущий найти хоть какую-то мелочь, чтобы опохмелиться, наглец залез в дом и прошелся по чистой постели грязными сапогами. Те, кто не хочет драться с едва стоящим на ногах, но ищущим развлечений дебоширом. Те, кто долго очищает одежду и сапоги, испачканные в результате неожиданного опорожнения желудка перебравшего гуляки. Что бы ни лепетали заядлые гуманисты и моралисты, но люди страдают от пьяниц ничуть не меньше, чем от воров, мошенников, тиранов и душегубов! Так почему же пропойц не сажают в тюрьму, а позволяют им обитать среди нормальных людей и портить жизнь всем подряд: как уже отчаявшимся дышать полной грудью близким, так и совсем незнакомым людям? Все равно пользы от пьяниц обществу никакой, а наносимого вреда и не перечислить! Они не только медленно убивают сами себя, но и тащат в бездну безысходности других, а также поганят все, до чего дотягиваются их вечно трясущиеся, способные держать лишь стакан ручонки. Поступки пьяного непредсказуемы, а находиться с ним рядом все равно что стоять под наведенным на тебя арбалетом и гадать, нажмет ли чужой палец спусковой рычаг или все обойдется…

Завидев пьянчужку, тщетно пытавшегося выползти из сточной канавы, Дарк сразу захотел свернуть и продолжить путь по соседней улочке, благо, что в ранний час прохожих в восточных кварталах города практически не было. Однако Грабл, видимо, уже порядком утомился от утренней «прогулки» с прекрасной ношей на руках, да и не счел перепачканного грязью оборванца на четвереньках серьезным источником угрозы. Отрицательно замотав обильно покрывшейся потом головой, Зингер что-то пропыхтел в ответ на предложение товарища и, грузно переваливаясь с боку на бок, продолжил бег по прежнему маршруту.

Дурное предчувствие, к сожалению, не обмануло Аламеза. Стоило лишь Граблу с бесчувственным телом девицы на руках приблизиться к жертве ночного загула на расстояние в пару шагов, как наступила расплата за непростительную беспечность и пренебрежительное игнорирование мудрых советов. Прервав очередную, наверное, десятую, если не более, попытку встать на ноги и хоть этим стать похожим на человека, выпивоха грузно шлепнулся обратно в грязь и, тут же интенсивно задрыгав всеми четырьмя конечностями, что было мочи заголосил:

– Поживальцы Верлежа, зыркните, что средь бела дня деется! Насилушники заозерные совсем обнаглели! Девок наших прям в наглую тырят! – верещал покрытый грязью да коростой «страж общественного порядка», как будто плывя на спине по луже. – Поживальцы Верлежа, прервите дрыхню непросыпную, зыркните, что деется!

Нетрудно догадаться, почему пропойца принял морронов за насильников, лишивших прекрасную жертву чувств и теперь поспешно волокущих ее в укромный уголок. Любому на его месте первым делом пришла бы в голову именно эта банальная и более всего правдоподобная мысль. Не поразило Дарка и то, что человек в нетрезвом сознании перепутал раннее утро (ведь солнце хоть уже и встало, но еще не показало свой лик из-за крыш домов) с полуднем. Удивило Аламеза нечто другое, и прежде всего то, что обитатель сточной канавы принялся орать, в то время как его герканский собрат предпочел бы благоразумно промолчать, чтобы не получить по опухшей роже кованым сапогом.

Кроме того, непонятно почему пьянчужка сразу признал в морронах чужаков, ведь на Аламезе до сих пор красовался мундир шеварийского тюремщика, а могучий торс Грабла был совсем не виден под стройноногой ношей, которую он тащил, перекинув через плечо. Дарк также остался в недоумении, почему щуплый, пропитой мужичок неопределенного возраста принял девицу за шеварийку: то ли Ринва походила на местных жительниц стройностью свешивающихся вперед ног, то ли округлостью форм, от которых эти ноги начинались?

К сожалению, времени поломать голову над этими загадками пропитой шеварийской души совсем не было, как, впрочем, и на то, чтобы должным образом наказать лезущего не в свои дела смутьяна. Стоило лишь добровольному «стражу общественного порядка» и нравственности открыть рот, как в окнах всех ближайших домов задвигались открывающиеся ставни, а где-то поблизости раздалась тревожная трель сигнального рожка городской стражи. Наверное, как раз в это время поблизости проходил патруль, но морроны предпочли не выяснять, насколько солдаты были близко и с чем вскоре местные жители высунутся из окон в руках: с камнями, пращами или с наспех заряжаемыми арбалетами?

К сожалению, подпакостивший морронам выпивоха остался безнаказанным. Тяжелая, громоздкая ноша на плече (девица-агент была довольно крупного росточка, да и болезненной худобой не страдала) не позволила Зингеру даже пнуть надрывно верещавшего борца за невинность верлежских девиц. Дарк же побоялся стать вершителем заслуженного возмездия. Он просто побрезговал прикоснуться к грязному заморышу даже сапогом, ведь неизвестно, в каких канавах и сколько тот провалялся, да и отчего на коже опухшего лица проступили большие красные пятна, слегка прикрытые слоем засохшей грязи.

Не сговариваясь, но дружно на два голоса выругавшись, морроны поспешили в ближайшую подворотню, откуда и началась их увлекательная получасовая прогулка по верлежским задворкам и крышам каких-то халуп: то ли заброшенных домов, то ли чересчур больших, но небрежно сколоченных сараев.

«Вот ведь незадача, вот ведь не повезло напоследок! – размышлял про себя на бегу Дарк, помогая все еще несущему на руках девицу товарищу то перебираться через невысокие препятствия, например, мусорные кучи, овраги иль заборы, то взбираться по гнилым, буквально разваливающимся под пальцами стенам сараев на покатые, далеко не всегда ровные крыши. – В тюрьму довольно легко проникли, нашли, что хотели, да и выбрались из застенков тихо, незаметно полгорода миновали, а тут под самый конец и такой сюрприз! И что я этого опойку сразу не прибил! Надо было мне, дураку, кинжал метнуть, как только на улицу вышли! Оплошал я, да и Грабл хорош! Лень ему, видишь ли, было пару домов обойти! Не заупрямился бы напарничек, уже давно на пустыре возле башни были бы, да шаги до камня отсчитывали, под которым послание спрятано…»

Лишь удалившись от места происшествия на расстояние не меньше мили, морроны позволили себе остановиться и перевести дух. Аламез почти не запыхался и мог легко продолжить движение, но вот низкорослого богатыря изящная ноша совсем доконала. Со вздохом нескрываемого облегчения Грабл опустил нагую девицу на землю и прислонил ее податливое, безвольное тело спиною к забору.

– Все, дальше ты агентшу свою несешь! Я уже налапался, пора и честь знать! А иначе, какие из нас «насилушники», коль того… я один удовольствие получаю, а ты вон совсем не умаялся да ничуть не взопрел? – попытался пошутить Зингер, тут же плюхнувшийся на землю и растянувшийся на траве кверху часто вздымавшимся, еще более округлым, чем ранее, пузом. – Не корчь рожу недовольную, утруди ручонки, да и плечики свои хлипкие слегка напряги, чай, пополам не треснут!

– Поздно спохватился, радетель за справедливость! – усмехнулся Аламез, скидывая Ринве на живот ее рваную одежду, которую всю дорогу пронес в руках. – Дальше девицу не понесем, здесь оставим. Местечко тихое, спокойное, оклемается, да к своим уйдет, если, конечно, снова в пекло не полезет. Хотя вряд ли в герканской разведке дурех держат…

– Нет-уш-ки! – все еще лежа на земле, затряс взлохмаченной головой Грабл, выражая тем самым крайнюю степень недовольства. – Я тащил, теперича твой черед! Ишь ты, отлынивать вздумал, да еще под благовидным предлогом! А как же фон Кервиц твой?! Как он прознает, что это ты его посланницу из лап «нюхачей» вражьих вызволил?! Она ж в бессознанке пока и рожи спасителей своих не видела…

– Это как раз и неважно, – ответил Аламез, осматривая округу, а заодно уж и пытаясь прикинуть, сколько им осталось идти до видневшейся вдали на востоке крепостной стены. – Фон Кервиц только мне задание поручал, а значит, кроме меня, и некому было агента от пыток спасать. К тому же ее жизнь не столь и важна, благородного рыцаря в шпионском плаще интересует только послание, то самое послание, что на пустыре нас дожидается…

– А ты уверен, что оно еще там? Уверен, что письмишко это сейчас сыскари шеварийские не читают? – спросил отдышавшийся и даже севший на землю Зингер. – Они ж аптекаря пытали и из мозгов его все, что угодно, вытащить могли…

– Ошибаешься, – уверенно качнул головой все-таки на долю секунды засомневавшийся Аламез. – Послание там же, а иначе зачем шеварийцам было Ринву пытать? Кто ее послал и с какой целью, и без того понятно… Мало ты, друг, с сысками да разведками королевскими общался, там на каждую хитрость своя хитрость предусмотрена. Раз одни из головы агента сведения могут вытащить, то другие непременно найдут способ ее от посягательств чужих защитить. Зря, что ли, Ланв травничал, за ретортами с колбами вечера проводил? Снадобья всякие из травок варил… Мог и на этот случай подходящую микстуру приберечь. Руку даю на отсечение, что дознаватели от аптекаря так ничего и не узнали. Опытным агентом старик был, а иначе бы столько лет в Шеварии не прожил… Думаешь, это первое послание, что он на другой берег озера передает?

– Легко руку посечь давать, коль знаешь, что все равно отрастет, – хмыкнул Зингер, оттирая широкой ладонью взопревший лоб. – А все ж, если прознали, пронюхали как-то?

– Прознали, не прознали, ты еще на ромашке погадай! – проворчал Дарк. – К тайнику идти надо, там и проверим, кто из нас прав. А девица пусть здесь в чувства приходит. Коль письма не найдем, так за ней всегда вернуться успеем. Не думаю, что она раньше, чем через час, глаза открыть сможет.

– И чо только не выдумаешь, как только не обоснуешь мудрено, и все лишь бы бабенку на себе не тащить, – заворчал Грабл, лениво поднимаясь на ноги и снова готовясь в путь. – Не хошь с собой деваху брать, не бери, но только наперед учти, я те не из вьючной породы! В следующий раз на себе поклажу потащишь, а я величаво тряпчонку в руках понесу!

– Да, кстати о тряпчонках. Спасибо, что напомнил, – произнес Аламез, быстро расстегивая пуговицы тюремного мундира. – Переодеться сейчас как раз в самую пору, да и тебе обувку сменить не мешало б!

Зингер с досадой бросил взгляд на свои сапоги, точнее, на то, что от них осталось после схватки с волками и последующего бегства. Один был разодран клыками на пятке и с внутренней стороны, так что наружу высовывалась большая часть покрытой грязевой коркой ступни; у другого отсутствовала добрая треть подошвы, оставленная то ли на крыше одного из сараев, по которым проходило бегство, то ли где-то посреди мусорных куч. Одним словом, обувь нужно было срочно менять, но, к сожалению, сделать это оказалось непросто; без разбойного нападения на какого-нибудь прохожего-ротозея уж точно было не обойтись. Как назло, солнце уже поднялось над крышами верлежских домов, толпы проснувшихся горожан постепенно заполняли улицы, и рисковать свободой, а в их случае и жизнью, всего лишь из-за пары поношенных сапог Зингеру совсем не хотелось.

– Ничо, щас слегка подвяжу, и еще пару деньков сапожки мои протянут, – не столько ради обмана товарища, сколько ради утешения самого себя просопел Грабл, без зазрения совести отрывая от подола платья девицы лоскуты ткани и обвязывая их поверх разодранных сапог.

– И не стыдно мародерствовать? Тем более так бездумно… – усмехнулся Аламез, уже сбросивший с плеч казенный мундир и надевая прихваченный там же в тюрьме плащ прямо на голое тело. – Мог бы и от куртки тюремной рукава на подвязки оторвать, она же все равно больше без надобности.

– А мне цвет ее не нравится, да и примета дурная тюремные тряпки, даж на лоскуты разорванные, на свободе носить, – придумал на ходу отговорку Грабл, не желавший признать, что, не подумав головой, поспешил. – Ты б лучше, чем за другими следить, сам бы как следует запахнулся! Один меч из-под полы торчит, второй плащ оттопыривает, да и рукоять кинжала из-за рукава выглядывает. Аккуратнее надо!

– Ничего, – хмыкнул Дарк, естественно, догадавшийся об истинной причине плохого настроения товарища, – там, куда мы сейчас отправимся, никто к нам приглядываться особо не станет, а если и станет, то не за тем… На пустырь же идем, а не на людную площадь.

– Я предупредил, – сурово проворчал Грабл, завязав последний лоскут ткани красивым, большим бантом поверх носка правого сапога.

«Да, ты, дружище, франт!» – хотел поддразнить нахохлившегося, как заправский петух, Зингера Дарк, но передумал, поскольку побоялся, что будящая всю деревню утренним криком мирная птица в этот миг могла легко превратиться в больно клюющегося гуся. Молча, запахнув плащ и подтянув ослабевшую перевязь, Аламез пошел мимо заброшенного дома в сторону улицы. Моррон не оборачивался, поскольку знал, что товарищ идет за ним всего в паре шагов и что в данный момент за ними никто не наблюдает. Дарк всегда чувствовал, когда за ним следили, хоть и сам не знал, каким образом…

* * *

Одни слова четко отражают действительность, другие, как будто издеваясь над теми, кто их слышит, преломляют объективную реальность через субъективность индивидуального восприятия мира и как следствие не в состоянии ничего точно описать. «Третья башня от порта» – с этим все было понятно и просто. Оба моррона умели считать до трех и поэтому легко нашли искомый объект, однако на этом их поиски тайника с посланием не закончились, а, наоборот, только начались.

Дело в том, что отошедший несколько часов назад в мир иной герканский агент имел весьма своеобразное представление о том, что такое «пустырь». Дарк с Граблом долго высматривали возле башни поросшую сорняками, заваленную мусором да камнями пустошь, но так ее и не нашли. Вокруг возвышались лишь когда-то сгоревшие, а ныне заброшенные дома, которые никто не собирался отстраивать, но и не утруждался сносить, чтобы воздвигнуть на их месте нечто новое. «Сорок шагов» было еще более абстрактным описанием, поскольку шаг у каждого человека свой, к примеру, расстояние между ступнями при ходьбе Аламеза оказалось почти в полтора раза длиннее шага его низкорослого спутника. Четвертый ориентир показался путникам еще более призрачным. Морроны не знали, что подразумевал умирающий Ланв, когда произнес слово «камень»: маленький камешек, булыжник с голову взрослого человека или огромный обломок стены, а ведь в опустевшей пару лет назад округе имелось и того, и другого, и третьего превеликое множество…

– Ну, что, пойдем, пустырь поищем? – предложил Грабл, потирая ногу о ногу, которые, по всей видимости, сильно натерла наспех починенная обувь.

– Не стоит, – покачал головой Аламез. – Старик умирал, бредил, а значит, мог слова и перепутать. Возможно, хотел сказать «пустые дома», а не «пустырь»…

– Ага, а к сорока шагам еще пару сотен добавить забыл иль с башней чуток обсчитался… – с недоверием отнесся к высказанной гипотезе Зингер. – Чо делать-то бум?!

– Главное – не паниковать, – уверенно заявил Дарк, в голове которого уже созрел пошаговый во всех смыслах план поиска. – Аптекарь ростом был чуть повыше меня, а значит, и шаг его чуть длиннее. Сейчас пойду к башне и отсчитаю от сорока до сорока пяти шагов во все направления. Наделай пока что колышков, чтобы отметки поставить. В этом коридоре и будем тайник под камнем искать. Час потеряем, но зато хоть к какому-то результату придем. Найдем – наше счастье, а нет – так нет, сделали все, что смогли, пущай фон Кервиц не серчает, хватит с него и посыльной, из тюрьмы вызволенной… Если другие предложения имеются, я весь во внимании!

– От тридцати пяти до сорока пяти шагов зону поиска расширить надо, – внес уточнение Грабл, как ни странно, абсолютно согласный с планом товарища. – Аптекарь мог шаги сначала сам отмерить, а затем их для девицы пересчитать… так сказать, под ее ногу, ведь это она должна была письмо из тайника забрать. Так что на всяк случай сразу с запасом возьмем, а вот без колышков обойдемся, нечего дважды по одним и тем же завалам лазить. Боюсь, сапожки мои того не выдержат…

– Дело говоришь, – кивнул Дарк и тут же приступил от слов к действию.

В течение целой четверти часа морроны рыскали возле башни, обыскивая разрушенные огнем дома и заглядывая под все, что более или менее напоминало камень. Аламез, шедший по внешнему периметру поисковой зоны, уже почти завершил свой полукруг от стены до стены, когда у него за спиной раздался тихий свист более удачливого напарника. Видимо, Зингер все еще не исключал возможности, что шеварийцы могли выпытать у аптекаря местоположение тайника, поэтому вел себя осторожно и, вместо того чтобы оповестить Дарка о находке радостным криком, предпочел жесты и свист. Высунувшись по пояс из окна сгоревшего дома, Грабл призывно махал правой рукой, а в то же время подавал знак левой хранить молчание.

Аламезу показались такие меры предосторожности излишними, хоть местность была довольно дикой, однако спорить и уж тем более поднимать шум он не стал. Неизвестно, кто мог скрываться среди наполовину обвалившихся стен домов и в многочисленных завалах из недогоревших до конца и теперь медленно гниющих балок, остатков мебели, досок полов и перекрытий. В мертвом квартале могли найти пристанище кто угодно: беглые каторжники, разыскиваемые верлежскими властями убийцы, разбойники, воры, но только не агенты шеварийского сыска, которым были ведомы секреты древнего эльфийского народа. Уж они бы точно не промедлили, и если бы узнали о местонахождении тайника, то давно бы изъяли письмо, а вокруг устроили засаду на засаде. Враги не стали бы ждать, терпеливо наблюдая, пока морроны обыскивали местность, а напали бы сразу, тем более что брать герканцев живьем не было никакой необходимости. Задача слуг шеварийского короля состояла в том, чтобы не допустить утечку секретных сведений и не дать посыльным переправить донесение на другой берег озера, а не допросить герканских агентов, которые не знали ровным счетом ничего. В таких случаях охотники не церемонятся, а сразу хватают или отстреливают попавшуюся им в поле зрения дичь.

– Чо еле ноги волочишь?! На острую каменюку случаем сел иль быстро ходить не соответствует рыцарскому достоинству?! – проворчал Грабл, все еще лежащий толстым, крепким животом на жалобно поскрипывающем, частично обгоревшем, частично сгнившем подоконнике.

– А куда нам спешить, да и ты знак подавал вести себя осторожно, – прошептал подошедший вплотную к стене Аламез, уже давно не в силах злиться на прирожденного ворчуна, наверное, впитавшего недовольство окружающим миром с молоком матери.

– Я знак давал хавку широко не раззявить, а не плестись, как пьянчужка домой, где его женушка со сковородой в руках поджидает! – так же тихо прошептал Зингер, с опаской осматриваясь по сторонам. – Давай живее через окно ко мне залезай!

Дарку не хотелось лезть через находящееся довольно высоко окно, тем более что стена вокруг него была до сих пор покрыта толстым слоем сажи и копоти, так и не смытым дождями за годы запустения. Однако, похоже, иного способа попасть внутрь сгоревшего дома не было. Шеварийцы хоть и являлись сторонниками причудливых архитектурных форм да и строительством подвалов в жилищах пренебрегали, но возводили дома основательно, со знанием дела, практически на века. Толстая, в четыре кирпича кладка стен первого этажа выдержала натиск огненной стихии и по сей день гордо возвышалась над заброшенным пепелищем, а вот деревянные стены второго этажа и крыша, конечно же, поддались бушевавшему пламени, и хоть сгорели только наполовину, но обвалились, накрыв каменный мешок сверху и завалив вход в него.

Стараясь испачкать только плащ, а попутно и разглядеть, куда лезет, Дарк забрался внутрь каменных стен и, зажав рукой нос, огляделся. В помещении, погруженном в полумрак и в большей части своей не имевшем даже пола, было смрадно, сыро и душно. В ноздри моррона тут же ударил неприятный запах гниения (к счастью, только древесины, а не когда-то живых тканей). Стоявший поблизости Грабл ехидно улыбался. Сам он уже и присмотрелся, и принюхался, а теперь получал наслаждение при виде того, как пытается приспособиться к непривычной обстановке развалин его товарищ. Бесспорно, Дарку было неприятно находиться в некоем подобии могилы, да и злорадная ухмылка, победоносно сиявшая на губах Зингера, просто бесила, однако он все же был рад; рад, поскольку практически тут же увидел то, что они так долго и самоотверженно искали.

Посреди одного из многочисленных островков травы, как-то пробившейся и проросшей сквозь настил из головешек и гниющей древесины, возвышался валун размером в две-три головы взрослого человека. Все сомнения у Дарка сразу отпали, это был именно тот камень, который они искали, ведь сам собой неотесанный, не обработанный человеком камень закатиться внутрь дома не мог. Его сюда принесли специально, притом, судя по тому, что стороны валуна еще не были покрыты характерным для сырых помещений зеленоватым налетом, совсем недавно.

– Ты уже поднимал, проверял, что под ним? – спросил Аламез, стараясь не смотреть в лицо Граблу и не обращать внимания на уже начинавшую действовать ему на нервы ухмылку.

– Я те чо, конь двухжильный? – хмыкнул в ответ явно испытывающий терпение Дарка Зингер. – То девку тащи, то камни ворочай! Ишь нашел себе служку, Ваш Рыцарское Величье! Тебя, думаешь, зачем сюдысь позвал?! Вместе возьмемся и каменюку сдвинем!

– Так за дело! Хватит на месте топтаться да лыбиться, как деревенский дурачок! – не выдержал Дарк и, легонько оттолкнув стоявшего у него на пути соратника, шагнул к камню.

Грабл не нагрубил в ответ и даже не пнул соклановца (хоть соблазн был велик), когда тот проходил мимо, а лишь, убрав ухмылку с лица, пронзил спину Дарка гневным взглядом, затем, подавив в себе усилием воли переполнявшие его в этот миг чувства, безропотно взялся за общее дело. Надо сказать, что Аламез почувствовал и этот недобрый взгляд, и напряженность момента. Он понял, что игра во взаимные оскорбления зашла слишком далеко и может вскоре привести к нежелательным последствиям, например, к опухшим физиономиям обеих сторон и к полудюжине поломанных ребер.

Дружно взявшись и сделав всего один совместный рывок, морроны легко откатили валун, который вполне мог бы сдвинуть даже один из них. Глазам обрадованных успехом соклановцев предстало небольшое углубление в земле, в центре которого находилась шкатулка, обмотанная сверху тряпкой. Они не опоздали, а шеварийские дознаватели так и не выудили из головы замученного до смерти старика Ланва, где находится тайник. И лучшим доказательством тому стал небольшой свиток, покоившийся на бархатной подкладке и даже не скрепленный печатью, лишь обвязанный лентой.

Не видя смысла куда-то идти, чтобы прочесть тайное послание, а также доставить на герканский берег донесение непрочитанным, Дарк ловко развязал ленту и, подойдя ближе к окну, то есть туда, где было больше света, развернул скрученное в свиток письмо.

– Чо за бред? – слетело с губ Аламеза, никак не ожидавшего, что донесение тайного агента своему начальству в Маль-Форне будет написано не по-геркански, и даже не мудреными закорючками тайнописи, а по-шеварийски, притом очень неровным почерком и со множеством клякс.

– Чо, чо?! – издал гортанный звук, весьма отдаленно напоминавший смешок Грабл. – Послание, вот чо, но только написанное на здешнем языке да и, как по первым строкам понятно, в форме обычного письмишки, коими простолюдины с роднею, далеко живущей, обмениваются. Вумный такой, прям как селезень горделивый, а элементарщины уразуметь не в силах!

– Раз понял, так сам и читай! – не выдержал Дарк и буквально всунул послание в руки опять ехидно заухмылявшегося Грабла. – Только вслух, и сразу на наш, на герканский, переводи!

– Сам имперец, я из Филании родом, и когда это только герканский язык успел нам родным стать? – вновь со смешком проворчал Зингер, а затем развернул листок пошире, поднес его ближе к свету и, прищурившись, начал бегло читать, притом сразу по-геркански:

«Дорогой братец, давненько я тебе не писал, но на то были причины разные: и хворь одолела, и хлопот полон рот… Понять должен, тяжко калеке на поле приходится. И щас к писарчуку не пошел бы, да должен сообщить те кое-что важное, что и тебя, уж годиков десять как оженившегося и деревеньку родную покинувшего, напрямки касаемо. Сказ поведу о кровниках наших, проклятой семейке Говаро, что не токмо меня, но и всех соседей кознями мерзкими да характером склочным умучили. Как ты уехал, сладко им, злыдням, зажилось… разбогатели, да всех мужиков под себя подмяли. Полдеревни у них в услужении ходит, а многих дружков твоих верных совсем извели. Люди говорят, неспроста на семейку мерзкую богатство да благоденствие свалилось. Народец в открытую толковать не решается, но по дворам тихонько шепчется, что Говаро с колдуном каким-то могучим снюхались, и теперича он им во всех начинаниях, как торговых, так и урожайных, подмогает, но только мало все охальникам, еще большего хочется!

Со всеми недругами своими Говаро поквитались, вот и меня три года назад покалечили. Теперича меня не трогают, но, как завидят, каждый раз пакостно лыбятся. Смертушки моей не хотят, посколь считают, что жизня мне не всласть, и от виду мучений моих горемычных усладу, паскудники, получают. Но не о страданьях своих каждодневных я речь поведу, а о том, что Говаро против тебя удумали, как извести тебя в скором времени хотят… Поведали мне то люди хорошие: честные да добрые! Одних ты знаешь и дружбу ранее с ними водил, а другие – люд новый, из соседских деревень пришлый, но с кровниками нашими уже в раздор угодившие. Даю последнюю руку на отсечение, что не брешут они, что правду о помыслах Говаро сказывали, так что ты уж сомнениями не мучься, мне на слово поверь! Ты ж знаешь, я ж тя, своего старшого братца, никогда ни словом, ни делом не подводил.

Прежде всего, должен тя упредить, что о замыслах твоих проклятые Говаро как-то прознали. Ведомо им не только про убийц, что ты по их души мерзкие нанял, но и про набег, который ты с дружками своими на их хозяйство учинить на днях собрался. Планы твои поменяй немедля и не вздумай вблизи от деревеньки нашей показываться! Поджидают вас уже с дубинами, топорами да вилами враги числом немереным, да и колдовское отродье Говаро помощь всяко учинит, даж не сомневайся! Встретят вас в поле, так что даж до ограды вражиного огорода не доберетесь. Коль отменить нападения все ж не захошь иль не сможешь, то хотя б настороже будь иль хитрость какую удумай, а без того пропадешь, бесславно сгинешь!

Закончил бы я на этом письмишко, да только это не все вести, есть еще и печальней. Говаро всерьез за тя взяться решили, не дает им покоя жизнь твоя спокойная на стороне, извести тебя, звери окаянные, хотят, для чего народ всякий пришлый да недобрый со всей округи поднаняли… Как глянешь на чужаков – сразу в пот хладный бросает: бандюга на бандюге, разбойник на разбойнике! И кого только в шайке говаровской, что на юго-западной околице нашей деревеньки, почти на самом бережку озерка обосновалась, только нет: и с северных земель дикари прибывшие, и сброд с дальних югов, да и из твоей теперешней деревеньки парочка человечков отчаянных найдется. Ждут пока, ироды, отдыхают да оружие точат, а дело свое грязное на семнадцатый день от праздника Восхваления Небесных Ветрил свершить собираются, так что времени у тебя, братишка, ой как мало осталось! Ты уж поспеши, не оплошай!

А замышляют они вот что. На два отряда злодеи разделятся. Первый небольшим совсем будет, человечков пять-шесть всего… Они со стороны озерка безымянного, что возле твоей деревушки находится, зайдут и ограды все, что ты настроил, порушат, после чего все подряд палить начнут, чтоб пожар занялся да чтоб тебя со всеми верными дружками в суматохе на небеса и отправить. Другой же отрядец недругов поболее будет. Отправится в путь он заранее, посколь идти им долее придется. Где-то на тринадцатый-четырнадцатый день по окончании праздника святого выступят. Подберутся они к деревеньке твоей тайно, со стороны того самого леска подойдут, что ваши люди непроходимым и дремучим считают, куда даже самые отважные охотники не суются, посколь гиблые те места. Подручные же Говаро проходы как-то разведали. Думаю, без чар колдовских тут не обошлось! Как только пожар зачнется, злодеи большим числом, не менее двадцати – двадцати пяти головорезов, через топи да чащи пройдя, на северной околице деревеньки вашей внезапно окажутся, чтобы грабить да резать люд честной без разбору. Будь осторожен, брат, да соседей своих о злодействе задуманном предупреди, дабы не пострадали невинные! Написал бы те раньше, да о помыслах кровников наших вот только сего дня прознал. Молюсь за тебя, мой старший, любимый братишка, и за все твое милое семейство!»

– Вот и все, подпись не стоит, – закончил чтение Грабл, после чего, свернув письмо снова в свиток, принялся обматывать его ленточкой, позаимствованной из рук пребывавшего в задумчивости Дарка. – Я вот лично ни черта не понял, кроме того, что шеварийцы про планы герканцев прознали и в отместку им «поросеночка» весьма упитанного да пахучего подложить собираются. Чо делать-то со всей этой стратего-шпионо-бредятиной бум?

– Наша миссия закончена… почти закончена, – то ли отвечал на вопрос, то ли просто размышлял вслух все еще обдумывающий услышанное Аламез. – Прежде всего, выбираемся из этого склепа, муторно мне здесь как-то… не по себе. Вернемся в дворик, где подручную фон Кервица оставили, с ней письмо в Герканию и передадим. А самим нам, как можно быстрее Верлеж покинуть надо…

– Ну да, пора убираться, – кивнул Зингер, видимо, ничуть не горевавший по поводу предстоящего прощания с городом. – За нашими головами, поди, уже не только стража, но и сыск шеварийский охотится. Да и в Кенерварде делишки имеются, как-никак, а именно по дороге туда Анри увезли. Выручать усача нашего скорее надобно! Как бы его шеварийцы на съедение деревцам тож не отдали, с них станется…

– Там еще кое-какие дела появились, по крайней мере у меня, – огорошил Дарк спутника новой загадкой, на которую, однако, не собирался давать не только ответа, но и намека на правильное решение. – Кстати, что это за местечко такое? Почему этот город на картах не обозначен?

– Потому что дурень ты, простофиля-лопоух! – Убрав ценный свиток в шкатулку, Грабл картинно постучал себя пальцем по лбу. – Во-первых, потому что не те карты смотрел, торговые, поди, а не военные. Во-вторых, это не город и даже не городишко, а крепость, что юго-западней Верлежа находится, почти у самой границы. Есть там такой маленький, невзрачный кусочек землицы между Немвильским озером и лесом непроходимым. Геркания с Шеварией пятачок тот давно еще оспаривали, но во время последней геркано-филанийской войны, что сотню лет назад отгремела, шеварийцы потихоньку местечко отхватили и крепость многократно пожженную так знатно укрепили, что наши туда ужо не совались…

– Все сходится! – вновь заговорил загадками Дарк, но быстро опомнился. – Давай шкатулку, уходим!

– Что сходится? – спросил не любящий недомолвок между своими Грабл, но товарищ не удостоил его ответом.

Аламез принял шкатулку из рук соклановца и уже в следующее мгновение выпорхнул из окна наружу, где позабывшего об осторожности и сперва не выглянувшего моррона поджидал весьма неприятный сюрприз. Зингер, как назло, нагнулся, чтобы подтянуть ослабевший лоскут ткани на левом изуродованном ботинке. Он не видел, какая Дарка постигла участь, но зато отчетливо расслышал два последующих один за другим звука: глухой удар и шум падения на землю какого-то грузного предмета, по всей видимости, тела соклановца.

В критических ситуациях, когда совсем нет времени сообразить, что да как, одни люди впадают в ступор, другие действуют инстинктивно. Обычному человеческому мозгу просто не хватает времени выработать приемлемые решения, а также просчитать последствия, к которым те могут привести. Морроны же – иные существа, их головы более приспособлены к быстрым расчетам. Всего за краткие доли секунды мозг Зингера успел просчитать непредвиденно возникшую ситуацию, проанализировал все возможности, как то, кто на них напал, так и зачем, и выбрал оптимальный вариант действий – немедленно атаковать незаметно подкравшегося к ним врага. Вместо того чтобы разогнуться после починки обуви в походных условиях, Грабл, наоборот, присел, напрягая все группы мышц, почти вплотную прижался к полу, а затем резко оттолкнулся и прыгнул, точнее, взлетел, поскольку одним махом не только достиг окна, но и вылетел из него, изрядно напугав такой неимоверной прыгучестью занятого мародерством противника.

Появление моррона было эффектным, внезапным, но все же к стопроцентному успеху не привело, поскольку склонившийся над бесчувственным телом Аламеза злодей, наверное, спиной почувствовал летящую на него угрозу и успел отскочить. Вместо того чтобы сбить с ног врага, Зингер едва не раздавил немалым весом своего мускулистого тела распластавшегося по земле боевого товарища.

Бой не самое подходящее время для сантиментов, проявления дружеской заботы или сожалений. Наступив в миг приземления Дарку правой ногой прямо на локоть, Грабл тут же развернулся и собрался атаковать находившегося всего в нескольких метрах врага, однако мгновенно поменял свои планы и тут же застыл, притом не от испуга, а от изумления. Перед ним стояла девица, та самая посыльная герканской разведки, которую он на собственных руках вынес из подземной тюрьмы. Грозный вид прекрасной воительницы с развевающимися на ветру волосами и решимость в ее взоре напугали моррона еще меньше, чем легкий охотничий арбалет, нацеленный ему прямо в лицо. Лежащий на спусковом рычаге тонкий пальчик красавицы непременно привел бы боевой механизм оружия в действие, ступи моррон хоть шаг в ее сторону. Однако Зингер прервал едва начавшийся бой не потому, что страшился сыграть в опасную игру со смертью, а потому, что просто не видел смысла атаковать. Они с разведчицей не были союзниками, но и врагами тоже не были.

– Ты чо творишь, дура? – задал Грабл вопрос, расслабив плечи и сжатые до этого момента кулаки. – Мы ж те жизнь спасли! Я ж на собственном горбу тя, дурынду непутевую, из застенок сыска вытащил!

Девица ничего не ответила, но ни гневного взора, ни арбалета не отвела, хотя, с другой стороны, и стрелять не особо спешила. Похоже, после посещения шеварийской пыточной мыслительные процессы герканской агентки заметно замедлились. Она соображала, а может, и припоминала, что с ней случилось за последнее время. Зингер проявил благоразумие, не став торопить с ответом воительницу, и дал ей фору в несколько секунд, чтобы она смогла покопаться в собственной голове, тем более что и ему было над чем поразмыслить.

Он хорошо понимал, за чем девица пришла. Держа арбалет в вытянутой руке, другой агентка прижимала к груди бесценный трофей – отобранную у Аламеза шкатулку с посланием и была готова драться за него до последнего вздоха восхитительных алых губок. Если бы случай лишил ее оружия, то она, не раздумывая, пустила бы в ход и ровные, белоснежные зубки, и красивые пальчики с коротко остриженными ноготками. В остальном появление среди развалин герканской красавицы было, мягко говоря, странным. С тех пор как приятели оставили освобожденную пленницу в укромном местечке где-то на задворках домов, прошло всего менее двух часов. За это время агентка по имени Ринва (морроны не знали, было ли оно настоящим) успела не только прийти в себя и восстановить хорошую физическую форму после пыток, но и разжиться в чужом, враждебном городе одеждой да оружием. На ней было не платье, совсем не те разорванные обноски, которые Аламез прихватил с собой из тюрьмы, а новенький, обтягивающий стройную фигурку охотничий костюм. Он гармонично сочетался с высокими ботфортами и широким, кожаным поясом на тонкой талии, которая подчеркивала аппетитные округлости иных женских форм. Кроме арбалета, совсем не дрожащего в изящной, но крепкой руке, проворная девица где-то успела разжиться мечом, небольшим колчаном с болтами и кинжалом, по мнению Грабла, чересчур тонким и длинным для настоящего дела. Но больше всего поразило Зингера, что девица как-то умудрилась выследить их, ведь она попала в тюрьму после аптекаря, а значит, не знала, где находится тайник с донесением.

– Чо молчишь, как на выданье?! Шевели мозгами шустрее, не все ж из тебя высосали! – не выдержал Грабл чересчур затянувшейся паузы. – Ты не нападать, а руки нам целовать должна! За вызволение не мешало б и отблагодарить добрых дядь-спасителей!

– Прощу, что лапал меня, пока нес! – наконец-то подала голосок Ринва, надо сказать, довольно грубый и неженственный… плохо сочетающийся с прелестной внешностью. – Хватит такой благодарности?! Не вздумай дергаться, письмо все равно не получишь, а болт в лоб запросто!

– Зря ты, девка, так товарища моего поприветствовала, – не сводя глаз с разведчицы, Зингер кивнул на Аламеза, пребывавшего до сих пор без сознания и даже не шевелившего конечностями. – Мы тебе письмо сами отдать хотели, оно нам без надобности…

– За дуру держишь? – спросила Ринва, осторожно сделав небольшой шажок назад и, видимо, продумывая путь отступления.

– Да, держу! Надо ж, угадала! – рассмеялся Грабл и, демонстрируя отсутствие желания, вступать в схватку, тоже сделал пару шагов назад. – Торопилась куда-то, так беги, не мешаю! Знай лишь, коль еще раз дороги наши пересекутся, я таким благодушным не буду, и тя, шкодница эдакая, ремешком по мягкому месту так попотчую… позабудешь, что оно для сидения предназначено!

– Не слишком ли громкое заявление для того, в чью рожу болт смотрит?! – огрызнулась девица-агент. – Впрочем, почему б не проверить? Дай время, вот только задание выполню, тебя, заморыш, разыщу! Так уж и быть, дам тебе шанс убедиться, как брехня твоя расходится с делом!

– Ступай, не держу! – развел Зингер руками, а затем повернулся к девице спиной.

Казалось бы, моррон поступил опрометчиво, но на самом деле он прекрасно видел отражение девицы в луже под ногами и, если бы она попыталась выстрелить, успел бы отскочить. В самом худшем случае полетевший ему в спину болт всего лишь пронзил бы плечо. Грабл не сомневался, что смог бы одолеть девицу в бою на мечах даже с одной рукой. Игра, как казалось Зингеру, стоила свеч. Если бы Ринва служила не только герканской разведке, но и кому-то еще, то непременно попыталась бы расправиться с соотечественниками. Ее непредвиденное появление и агрессивная манера общения вызвали у Грабла подозрение, что посыльная перешла на сторону шеварийцев. Следующая пара секунд должна была показать, прав моррон или нет. Враг Геркании, а значит, при данных обстоятельства и их личный недруг, обязательно проявил бы себя – выстрелил бы в спину доверчивому глупцу, а затем перерезал бы горло его беспомощному напарнику.

Подозрения моррона оказались напрасными. Девица просто ушла, прихватив с собой шкатулку с посланием, но оставив взамен охотничий арбалет (наверное, в знак благодарности парочке чудаковатых незнакомцев за спасение). Зингеру всегда трудно давалось понять ход мыслей красивых женщин, хотя, впрочем, он уже давненько махнул рукой и оставил другим это неблагодарное занятие. Он воспринимал прекрасный пол таким, какой тот есть, и, надо честно признаться, весьма опасался иметь с его представительницами какие-либо дела иль даже мелкие делишки.

* * *

Боль – самый верный товарищ любого живого существа; товарищ, не льстивый и не сюсюкающий, а, наоборот, правдивый и требовательный. Она не гладит по головке пострадавшего бедолагу, а больно жалит его, заставляя встать, подняться, мобилизовать остаток сил и исправить свое плачевное положение. Боль – не жизнь, но она ее настоящая движущая сила, которая куда сильнее любых инстинктов и страстей. Стремясь избавиться от боли или хотя бы ее притупить, человек совершает настоящие чудеса и находит успокоение в движении, в действии. Боль – самая верная и нетребовательная спутница, она сопровождает нас на протяжении всей жизни, и поэтому каждый за долгие годы чего-то да добивается. Лиши человека боли, и он из работящего творца и творческого труженика превратится в аморфное, ленивое существо, едва движимое по инерции примитивными инстинктами, да и то которые через какое-то время станут медленно, но верно угасать. Лиши человека боли, душевной иль телесной, и он не захочет жить, просто не увидит в том смысла!

Пронзившая острым копьем затылок боль хоть и принесла страдания, но обрадовала Аламеза. Он чувствовал боль, а значит, был жив; а значит, его просчет, допущенный исключительно из беспечности, не стал роковой ошибкой. Дарк помнил все, что с ним произошло и как глупо он позволил себя оглушить не ведавшей ни благодарности, ни признательности девице-агенту. Прошлое отчетливо сохранилось в памяти моррона, а вот с осознанием настоящего возникали проблемы. Во-первых, Аламез помнил, что Ринва ударила его по голове, но откуда же тогда взялась боль в иных частях тела, лежащего к тому же не на траве и не на камнях, а на какой-то твердой, влажно-липкой поверхности? У Дарка сильно горели щеки, как будто с них содрали кожу; ныли и неприятно тянули мышцы спины, резало в локте и болел левый глаз с переносицей, которые он никак не мог повредить при падении. Во-вторых, все еще неподвижно лежащий и не спешащий подавать признаков жизни (порой с этим не стоит торопиться, ведь неизвестно, вокруг друзья иль враги) моррон не мог понять множество вещей. Почему его тело обдувает приятный, свежий ветер, которому неоткуда было взяться среди заброшенных руин? Почему до его как будто горящих огнем ушей доносятся плеск воды, крики кружащих над головою птиц и убаюкивающее хлопанье парусины? Почему мокрый пол, на котором он лежит, покачивается? А также почему в краткие перерывы между порывами ветра его начинает мутить от отвратного, стойкого и резкого запаха, исходившего от его же собственного тела? Единственный вывод, к которому смог прийти Дарк, был парадоксален с первого взгляда: он находится на корабле, плывущем по водам довольно большого водоема, скорее всего, Немвильского или, как говорили шеварийцы, Верлежского озера.

Понимая, что больше он все равно ничего не узнает, пока не поднимет веки, Дарк оперся на здоровый локоть и, чуть приподнявшись, открыл глаза. Увиденное поразило моррона настолько, что он даже засомневался, а пребывает ли он в сознании и не является ли все то, что предстало перед его мутным взором, абсурдным сонным кошмаром, не очень страшным, но довольно мерзким. Солнце стояло в зените и порядком припекало. Мерно раскачивающийся пол действительно оказался палубой корабля, медленно идущего под прямыми, едва колышущимися под ветром парусами от шеварийского побережья к центру Немвильского озера. Вдали за кормой виднелись крошечные башенки Верлежа и расплывчатые очертания стоявших на рейде военных судов.

Одному лишь факту пребывания на корабле можно было вдоволь подивиться, однако у Аламеза нашлись более основательные причины для недоумения. Его поразило и это судно, и собственный вид, надо сказать, довольно неожиданный и по меньшей мере непристойно-экстравагантный – не подобающий не только рыцарю, но и любому уважающему себя человеку.

Он был гол, практически гол, если не считать короткого, мерзко пропахшего нечистотами фартука, обвязанного вокруг поясницы и едва прикрывающего то, что в обществе принято стыдливо называть «срамом». Но это еще полбеды! Более всего ужасало Дарка, что его босые ноги по колени покрывала отвратительная, склизкая пленка еще недавно гнивших, а теперь медленно подсыхающих под палящим солнцем отходов. К счастью, обгоревшие, как будто слегка поджаренные солнечными лучами торс и руки моррона были испачканы намного меньше, однако аромат от них исходил точно такой же; терпкий, стойкий и омерзительный. На голове Аламез ощутил присутствие широкополой рыбацкой шляпы, полы которой так пропитались грязью, что на ощупь походили на скользкие и чешуйчатые рыбьи бока.

Судно же, на корме которого он находился, трудно было назвать кораблем, скорее уж, это был крупный, неуклюжий трехмачтовый плот, составленный из обломков настоящего корабля. Из-за низкой посадки слегка покачивающейся на волнах посудины и отсутствия верхней палубы моррону казалось, что громоздкая и непрочная конструкция вот-вот развалится, перевернется или просто пойдет ко дну, не выдержав веса огромной кучи мерзкого груза. Практически все судно являлось одной огромной свалкой отходов, из которой торчали мачты, ограниченной покрытыми грязью бортами, по тоненьким, скользким то ли от воды, то ли от слизи настилам медленно и осторожно перемещалась небольшая команда мусорщиков. Немного успокоило Дарка лишь то, что под одной из таких же, как на нем, липких и рваных рыбацких шляп виднелась голова Грабла. Его товарища практически нельзя было отличить от обычного верлежского мусорщика: та же шляпа, тот же фартук, прикрывающий лишь часть тела спереди, и та же грязь, как будто ставшая второй кожей.

Похоже, верлежские власти серьезно относились к вывозу мусора за пределы городских стен, однако отходы жизнедеятельности не закапывались на свалке где-нибудь посреди ничейного пустыря, как это делалось в герканских или филанийских городах, а сбрасывались в озеро, причем, скорее всего, вблизи герканского побережья.

У Дарка возникло много вопросов: каким образом они сюда попали и куда плывут, почему все его тело ноет, куда девалось послание, а также где его вещи, кто его раздел и зачем? На некоторые из них моррон наверняка смог бы ответить сам, лишь немного пообвыкнув к новой, весьма неприятной среде обитания. Однако к чему утруждать больную голову, когда имеется тот, кто может дать полный отчет? Сделав над собой небольшое усилие, Аламез сел на скользкой палубе кормовой надстройки и хотел поднять здоровую, не ноющую в локте руку, чтобы привлечь внимание Зингера, охотно и, скорее всего, совершенно добровольно помогавшего засорителям озерных просторов крепить снасти и поднимать для увеличения хода дополнительные паруса. К радости Дарка, лишний раз шевелиться не пришлось. Грабл тут же его заметил и, сунув в руки соседа канат, бойко побежал по узким мосткам к лестнице на корму, бывшую не только местом, где находится штурвал, но и относительно чистым пространством, на котором в перерывах между работой отдыхала, спала и трапезничала «пахучая» команда.

– Очухалси? С возвращеньицем! – вполне дружелюбно и без тени злорадства поприветствовал товарища Зингер, с ходу усевшись перед ним на корточки и тут же подсунув под самый нос пострадавшего свежую, еще бьющуюся в волосатой руке и шевелящую жабрами рыбину: то ли леща, то ли озерного карпа. – На, к роже приложи холодненькую, полегчает!

– Где мы и что произошло, пока я был без сознания? – решил сразу выяснить важное Дарк, отстраняя рукой интенсивно бьющий хвостом заменитель холодного компресса.

– Да ничего особливого и не случилось, – пожал плечами Грабл и ловко вышвырнул за борт уже бесполезную рыбину. – Из Верлежа мы выбрались, как и хотели…

– Я гол, рожа опухла, все тело ноет! Я весь в нечистотах, дрейфую на плавучей помойке к герканскому берегу, да еще в самой вонючей компании во всех королевствах. Как ты думаешь, насколько подробны и четки должны быть твои объяснения, чтобы у меня не появилось соблазна выдрать те бороденку по волоску? – стараясь, насколько это позволяли болевшие щеки, широко улыбнуться, спросил Дарк, глядя товарищу прямо в глаза. – Нет, друг милый, невнятной брехней не отделаешься. Давай все по порядку, подробно рассказывай, что да как?!

– Бороду тронешь, вслед за карпушкой за борт мигом отправишься! – на полном серьезе предупредил Зингер, подсунув под нос Аламеза волосатый кулак. – Не для таких, как ты лапунов, бородищу растил! Сам, слабак паршивый, три часа в отключке провалялся, а я его на се через весь город пер да от стражи прятал! Теперича же, видишь ли, Ваш Высокородная Благородь с побитой рожей, отчету с меня требует!

– Ладно, давай по делу, – примирительно произнес Дарк. – Начнем с того, кто меня так отделал?

– Да, никто… случай несчастный, превратное стечение обстоятельств, – буркнул Грабл, смущенно отводя взор и поглаживая зачесавшиеся то ли от грязи, то ли от стыда ладони. – Как тя оглушили, надеюсь, помнишь? Так вот, это та самая герканская шпионка была, Ринва то бишь… Посланьице, как ты и хотел, ужо у нее, можно не беспокоиться!

– Помню, зубы не заговаривай! – кивнул Дарк, осторожно оглаживая рукой все еще болевший затылок. – Одну шишку ты мне объяснил, а как с остальными побоями быть? Только не говори, что девица-красавица так зла была, так осерчала, что ногами рьяно пиналась…

– Да, я и не говорю, не намекал даж… – проворчал Грабл, а затем решил сознаться: – Это я тя по щекам шлепал, чтоб в чуйства привести, а ты все никак и никак, затем за уши драл, тож бесполезно… Ну, не рассчитал чуток силушки, переборщил, ты уж извиняй!

– Ага, я все не просыпался и не просыпался… а ты так на меня разозлился, так раздосадовался, что решил еще и рожу набить! – Дарк, осторожно дотронулся пальцем до опухшей части лица. – В глаз кулачищем зачем заехал?!

– А вот в этом не повинен! – так уверенно заявил Грабл, что Дарк просто не смог усомниться в правдивости его слов. – Ты сам упал, с плеча моего соскользнул, когда через город шли, да об ограду домишки одного так грохнулся неудачно. Я даж боялся, какой-то время одноглазым походишь, но повезло!

– Ладно, хватит о побоях! Допустим, не врешь! – тяжко вздохнул Аламез, не любивший выслушивать бездоказательные объяснения и принимать что-то на веру. – Давай по делу, но только времени попусту не трать! Баржа-то куда-то плывет…

– Плывет, плывет! – закивал Грабл. – Не боись, плывет, куда нам надо! А приключилось вот что… Девица донесение аптекаря хапнула и убегла, я ж с тобой на руках средь развалин остался. Пытался в чувства привести, без пользы все… Сперва подумывал, ты тогось… но дыхание было, а когда по роже тя хлестал, ты даж ругался… С четверть часа потратив, я тя в тенечке у соседнего домишки оставил, а сам разведать пошел, как нам из городишки выбираться. Как только до восточных ворот доплюхал, сразу понял, плохо дело… Усиленные патрули по городу рыщут, каждого герканца останавливают. Солдаты, стражники, ополченцы! Видать, всех на наши поиски «нюхачи королевы» подняли! Не выбраться из Верлежа было никак, все пути перекрыты, а воровские лазы мне не ведомы! – Грабл на миг замолчал, переводя дух, а затем продолжил рассказ: – Тут мне в головушку и закралась мыслишка одна… Когда я еще контрабандой в Альмире промышлял, был у меня знакомец, забавный такой паренек, но кончил плохо, споймали его…

– Не отвлекайся! – еле выговорил Дарк, щека которого еще больше опухла, а боль переместилась с глазницы на верхнюю челюсть.

– Ну, так вот, он товары всякие недозволенные через Герканию в Шеварию возил и обратно… Разболтался как-то по пьяни и признался, что в компаньонах у него ходит капитан «Чистюли-Красотки». Это та самая баржа, на которой мы щас плывем.

– Весьма ироничное название… – пробормотал Дарк, почувствовав, как заныли зубы уже и на нижней челюсти.

– Они товары тайно провозят, в кучах помойных… – никак не отреагировав на реплику, продолжил рассказ Зингер, – и в бочонках под днищем корабля. Береговая охрана им редко когда докучает, никому ж неохота по локти в дерьмо окунаться, чтоб долг служебный исполнять! Но иногда, когда в Верлеже что-то особое случается, досмотры бывают… Мусорщики хлам весь со свалок городских сгребают и в порт отвозят, там на баржу грузят, а она иль посреди озера разгружается, но чаще всего возле герканского берега хлам весь в воду скидывает. Дирвиг, так паренька-контрабандиста звали, на своей лодчонке к барже подплывал ближе к ночи, чтоб с дозорных кораблей не увидели, и товарами с шеварийцами обменивался.

– Да понял я, понял, – пробормотал сквозь сжатые зубы Дарк, боясь, что сейчас снова потеряет сознание.

– Когда Дирвига споймали, торги на озере прекратились, но, как известно, свято место долго не пустует… – продолжал Зингер, не замечая, что его товарищу становится все хуже и хуже. – Отправился я, значитца, в порт, нашел капитана «Красотки» и о вывозе нас договорился. Мы, контрабандисты, всегда друг дружке помогаем, даж если ранее лишь через посредничков дела имели. Наше братство куда крепче воровского будет, на том стоим!

– Сколько за провоз «братишка»-то взял?! – презрительно хмыкнул Дарк, внезапно почувствовавший облегчение. Зубная боль исчезла, и даже опухоль на щеке, как будто начала спадать.

– Тут дело такое… – Грабл внезапно замялся и стал отводить взгляд. – Мы с тобой в Верлеже пошумели… Пойми, не каждый день на тюрьму нападают да из лап сыска шпионов герканских вытаскивают… Слух о наших подвигах ужо по всему городу пошел. Опасался капитан, как бы стража особо тщательный досмотр не устроила, да так на деле оно и вышло. Ты только все, счастливец, продрых, а я вот очень перепужался, когда с полсотни солдат по кучам гнилья заползало… Всех обыскали, весь хлам обтыкали, даж под днище ныряли, а потом еще и каждого работягу по-шеварийски псалмы читать заставили, – на лице рассказчика возникла гримаса отвращения. – Рисковал капитан шибко, вот и…

– Сколько заплатил, спрашиваю? – стоял на своем Аламез, нутром почувствовавший, что прогулка по озеру в компании мусорщиков обошлась недешево.

– Да все, что у нас было, все и отдал! – наконец-то решился честно признаться Грабл. – Одежду, оружие, кошель и даж должон чуток остался, но это неважно! Главное, вон он Верлеж, вдалеке маячит, а мы тута, и от матросни помойной нас никто не отличил! Я по-шеварийски так лопотал, что никто в происхожденьице моем не усомнился! Твоя ж рожа побитая нам тож на руку сыграла, тя будить солдаты не стали, а коли бы вздумали, то у тя вон полрожи, как полупопица! Отбрехались бы, что языком шевелить не можешь!

– Ты хоть понимаешь, что натворил? – тихо произнес, почти прошептал Аламез, конечно же, отдавая себе отчет, что переплативший втридорога товарищ поступил верно, но пребывая в растерянности и не зная, что им делать без денег и практически голышом на чужом берегу. – Как мы до Кенерварда с тобой доберемся?! Вот в этих вонючих фартуках да шляпах по дорогам расхаживать будем?! Без оружия, когда вокруг одни враги?!

– Да ты не злись, оно все и к лучшему вышло! – попытался успокоить Аламеза Грабл. – В одежонке да с мечами в руках плыть очень неудобно… Поверь уж мне, я по личному опыту знаю! Ладно бы милю, ну две, а ведь нам с тобой с пол-озера проплыть придется!

Слова товарища заставили Аламеза вздрогнуть, он вдруг понял, что за испытание поджидало их впереди. Удалившись от Верлежа на милю, может, на две (точно определить расстояние на воде довольно трудно), судно с отходами на борту продолжало движение прежним курсом к середине Немвильского озера, а не повернуло на юго-запад, чтобы высадить их на берегу вблизи от Кенерварда.

– Да ты что ж, еще и о курсе не договорился?! Да за такие деньги… – чуть было не выкрикнул Дарк, готовый наброситься с кулаками на напарника.

– Охолонись! – утихомирил пришедшего в ярость Аламеза Зингер, с силой, до боли в костяшках, сжав ему кисть правой руки. – Не забывай, какая щас обстановка! Это ток кажется, что шеварийцы такие увальни непутевые и дураки, а на самом деле они за озерком во все два глаза приглядывают, да и третий, поди, тож наготове, в запаснике держат! Поверни «Красотка» хоть на градус от обычного курса, и полчаса не пройдет, как люгер патрульный появится! – Убедившись, что приступ гнева у Дарка прошел, Грабл разжал его руку. – А вот двух пловцов никто не приметит.

– Да ты хоть знаешь, сколько до берега плыть?! Я уж и не помню, когда в воду-то заходил… – печально вздохнул Аламез, сомневавшийся, сможет ли он добраться вплавь до берега.

– Захочешь – доплывешь! А не сдюжишь, значитца, я тя за волосняк потащу. До бережку уж как-нить доволоку, токмо ты уж особливо не брыкайся! – проворчал Грабл, бывший не в восторге ни от предстоящего заплыва с таким балластом на руках, ни от упаднического настроения товарища. – Ты б вместо того, чтоб панику разводить да себе нервишки надрывать, лучше б рассказал, какие-такие делишки у тя в Кенерварде еще появились… Чо ты из донесеньица понял, что я пропустил?

– Потом, когда и если до берега доберемся! Здесь слишком много лишних ушей, – ответил уже взявший себя в руки Дарк, многозначительно покосившись на снующих взад-вперед матросов.

– Потом так потом, – не стал настаивать Зингер, поняв, что это была всего лишь отговорка и что Дарк, боявшийся предстоящей водной прогулки, в данный момент просто не желал ничего объяснять. – Нам до места разгрузки еще полчаса плыть. Теперь шеварийцы хлам посреди озера сбрасывают, а к нашему побережью подходить опасаются. Как только команда паруса спустит да за лопаты возьмется, так нам в воду и сигать! Ты не боись, я ж рядом, я ж подсоблю, да и в водице озерной хищных рыбин не водится, так что за то, что у тя щас из-под фартука выползло и смешно так торчит, никто не укусит!

– Укусит, так отравится! – гордо заявил Дарк, поднимаясь с палубы. – А что откушено, заново отрастет, мы же морроны!

Глава 9

Доблесть против коварства

В отличие от Святого Учения как Единой так и Индорианской Церкви, в один прекрасный день взявших и безапелляционно провозгласивших, что Всемогущие Небеса всего за несколько дней населили живыми существами и сушу, и моря, ученые мужи из Университетов всего мира ничего не утверждают, а лишь, отрекаясь от поверхностных, бездоказательных суждений, осмеливаются предполагать, что многообразию жизненных форм мир обязан сложным эволюционным процессам, то есть постепенному развитию и переходу от низшего к высшему. По их мнению, жизнь сперва появилась в воде, а уж затем потихоньку перебралась на каменисто-песчаную сушу. Первые неуклюжие водные существа с трудом выбрались на земную твердь и стали медленно осваиваться на ней, постепенно меняя не приспособленные к ходьбе плавники на лапы и удаляясь от побережья на все большие и большие расстояния.

В ту ночь на шеварийском побережье Немвильского озера, примерно в десяти-одиннадцати милях юго-западнее Верлежа, произошло нечто подобное. Как будто у соскучившейся по временам безоблачного детства Матушки-Природы случилось небольшое дежавю, и она решила инсценировать момент, когда на сушу робко выползла жизнь. А на роли первых обитателей сухопутных просторов Его Величество Случай избрал двух морронов, наверное, потому, что оба они были чужаками в этих краях.

Ночь была безветренной и теплой. Еще ущербный, но уже почти достигший формы полной окружности диск луны прекрасно освещал и полоску безлюдного песчаного берега, и идеально ровную гладь воды, на которой виднелись две маленькие, медленно приближающиеся к суше точки – головы обессилевших пловцов. Казалось, вся природа замерла в ожидании того упоительного, сладостного момента, который среди трагиков и комедиантов принято называть кульминационным, – момента, когда свершается долгожданное действо, ради которого, собственно, зрители и пришли посмотреть спектакль. Завязка лишь интригует публику; она, как бокал вина, принесенный перед обедом. Развязка хоть ожидаема и желанна, но легко предсказуема, в зависимости от того, что за представление дают заезжие актеры – трагедию иль комедию. Кульминация же, по сути, является самым главным моментом в спектакле; в ней есть интрига, загадка и накал страстей; она подводит черту под вступительным действом и начинает отсчет времени к финалу; она – вершина горы, своеобразный пик, ведущий или к славе, или к провалу…

Рано или поздно, но долгожданное всегда свершается. Ноги морронов коснулись дна, и они пошли, поправляя почти онемевшими руками сбившиеся на лоб волосы и звучно отплевывая попавшую в рот, к счастью, несоленую воду. Они были во многом похожи: оба устали и оба наги, хотя густую поросль мокрых волос по всему телу Грабла легко можно было принять за костюм для купания. Несмотря на явную изможденность тел, от обоих мужчин веяло грубой физической силой. Если бы на берегу в этот миг находились придирчивые красавицы, то они, без всяких сомнений, принялись бы восхищаться точеной и стройной фигурой Дарка, гармонично сочетающей в себе и утонченную грацию линий, и мужскую мощь. А вот если бы поблизости прогуливался армейский вербовщик, то он отдал бы предпочтение низкорослому, неуклюже переваливающемуся с боку на бок крепышу. Кожа Грабла как будто раздулась под давлением распиравших ее изнутри мышц. Если под ней и имелась небольшая прослойка жирка, то и она, казалось, находилась в постоянном напряжении и лишь повышала ценность крепкого не только в плечах, но и во всех остальных частях тела волонтера. Наверное, даже опытным бойцам показалось бы, что низкорослый крепыш смог бы пробить стальной доспех голой рукой или, придя в ярость, просто сорвать голову с плеч врага, не прибегая к помощи ни меча, ни топора. Сам Зингер, конечно же, не знал, на что он способен, по крайней мере, он никогда не пробовал совершать такие бессмысленные и рискованные поступки. И даже если под рукой моррона не находилось оружия, то он спешил его раздобыть, а не бросался очертя голову с кулаками на закованного в прочные доспехи врага.

Точка зрения вербовщика (если бы таковой действительно присутствовал на берегу) оказалась верной – Зингер был на самом деле выносливее и сильнее, чем его собрат. Долгое общение с водной стихией измотало Грабла, и он вышел на берег, пошатываясь, стараясь отдышаться и выписывая замысловатые кренделя своими короткими, толстыми ножками; но зато вышел, а не выполз, как Дарк, не посчитавший позором для своего рыцарского достоинства по-собачьи опуститься на четвереньки. Как только оба оказались на песке, Аламез тут же повалился на живот и с четверть часа лежал неподвижно. От выброшенного на берег волною утопленника Дарка отличало лишь тяжелое, сбивчивое дыхание, усугубленное то и дело повторяющимися надсадными хрипами из глубин интенсивно вздымавшейся грудной клетки, да время от времени шевелившиеся губы. Моррон что-то тихо бормотал, наверное, проклинал собственную лень, помешавшую ему в свободное от разбойных дел время упражняться в плавании.

В отличие от совершенно выбившегося из сил товарища Зингер хоть и устал, но все еще был способен действовать. Желание отдохнуть, а может, и полноценно выспаться не заглушило холодный глас рассудка, предостерегавшего, что пустынное в ночной час побережье может оказаться не таким уж безопасным. Сразу за песчаной грядой, на которую они выбрались, начиналась возвышенность, и Зингер не знал, на какой местности они находились: шумел ли поблизости лес, простирались ли бескрайние просторы поля или начиналась околица небольшого рыбацкого поселения?

Не мешая товарищу восстанавливать силы и не смущая его нелепым вопросом «Как дела?», ответ на который и без того был понятен, Грабл сделал несколько упражнений, чтобы слегка согреть быстро остывающее на воздухе тело, и приступил к рекогносцировке на незнакомой местности. Прежде всего, моррон взобрался на холм и с радостью отметил, что они выбрались на берег очень удачно, в самом лучшем из мест. Всего в десятке шагов от края прибрежной возвышенности начинался лес, судя по плотности растительности и крикам зверья, доносившимся из чащи, довольно дикий и местными жителями почти не проторенный. Такое соседство устроило моррона по многим причинам. Во-первых, пугливые крестьяне не видели, как выбрались они на берег, а значит, и не поспешат сообщить своему господину, что в его владениях появились незваные «заозерники» – чужаки. Во-вторых, лес прикрывал их со стороны суши, поэтому на его опушке можно было развести костер, чтобы спокойно выспаться да согреться. Хоть ночь была теплой, да и ветер не буйствовал, но все еще мокрое тело Грабла ощущало первые признаки переохлаждения: руки немного тряслись, а по коже разбегались мурашки. И, в-третьих, что тоже было немаловажно, после отдыха морронам нужно было срочно разжиться одеждой, оружием и деньжатами для пополнения сил посредством чревоугодия. Лес же – самое лучшее место для разбойного нападения. Раз есть лес, значит, имеется идущая иль через него, иль вдоль его опушки дорога, на которой и можно было устроить засаду.

Облюбовав местечко для небольшого костерка, Грабл тут же приступил к его разведению. Моррона не беспокоило состояние едва добравшегося до берега собрата; он и без того знал, что с Дарком все будет в порядке. Как только неумеха-пловец почувствует себя лучше и сможет встать на ноги, так сразу сам поднимется на холм. Зингер не видел смысла бегать туда-сюда: спускаться кубарем вниз, а затем снова карабкаться наверх, и все лишь ради того, чтобы стать свидетелем совсем не привлекательного процесса восстановления сил обессилевшего мужчины, едва не ставшего утопленником. К тому же у более выносливого собрата было много дел, ведь развести огонь не так уж и просто, когда под рукой нет топора, да и к тому же нужно еще предпринять меры по маскировке. Лес надежно защищал место стоянки со стороны суши, но вот с воды костер могли бы заметить как местные рыбаки, вышедшие на промысел ранним утром, так и патрульные корабли, скорее всего приглядывающие за побережьем даже ночью.

Сожалея, что при торге с капитаном «Чистюли-Красотки» не удалось отстоять даже кинжала, Грабл отправился ломать ручищами молодые деревца. Сладить с парочкой-другой деревьев оказалось моррону несложно, но вот обтесать их без топора, а затем еще вогнать в землю, соорудив некое подобие плетня, потребовало немало времени и усилий. На сооружение ограды, украшенной зеленеющими ветвями с внешней стороны, Грабл потратил более часа. За это время произошли два события, каждое из которых было приятным. Работая руками, а порой и ногами, Зингер согрелся; Дарк же пришел в себя и даже успел присоединиться к возведению маскировочного заграждения на самом последнем этапе, то есть, проще говоря, помог Граблу всунуть в плетень несколько раскидистых зеленых веток.

Когда давно не было дождя, то найти сухие ветки в лесу довольно просто даже ночью. Они сами трещат под ногами, как будто упрашивая странника: «Возьми и спали меня, предай огню мои высохшие останки!» Аламез испытывал слабость и желание лечь да поспать, но, несмотря на это, все же стал помогать товарищу в сборе хвороста, хоть и сомневался, что Граблу удастся развести огонь самым древним и трудным способом – трением палкой о палку. Но когда Дарк вернулся из леса, неся на руках более дюжины сухих веток, то костер уже медленно разгорался, а Грабл с довольным видом сидел возле своего детища, поигрывая в руках миниатюрным огнивом.

– Откуда? – выразил свое удивление Аламез, роняя принесенный хворост под ноги.

– Оттуда, – усмехнулся в ответ Грабл, многозначительно улыбаясь. – Оттуда, откуда ты и подумал… из нее самой, родимой! У матросиков незаметно позаимствовал, в тряпочку непромокаемую аккуратненько обвернул, да пока никто не видел, бережно так припрятал… А что, ты моей находчивости не рад? Пасть прикрой, мошкара налетит, да хворост подбери, растяпа!

В этот миг Дарк испытал двоякое чувство. С одной стороны, им овладело отвращение, которое, возможно, привело бы к опорожнению желудка, если бы тот и без того уже давненько не был бы пуст. С другой же – восхищение находчивостью и самоотверженностью товарища, не только добровольно разместившего внутри себя инородный предмет, но и проплывшего с ним весьма большое расстояние. Не зная, какому чувству поддаться и что сказать лукаво щурившемуся Граблу, Аламез предпочел промолчать. Пожав плечами, тем самым говоря на языке жестов: «Я на такой подвиг неспособен!», Дарк сел возле костра и выставил вперед руки, позволяя жадно пожиравшему сухую древесину пламени почти касаться холодных ладоней. Минут пять, может, чуть больше, на стоянке царило молчание, но затем оно стало гнетущим для Зингера, и он заговорил:

– Эх, хорошо! Жаль, пожрать нечего, – по привычке прошептал Грабл, хоть мог бы и прокричать в полный голос. Вокруг все равно не было ни души. – Как думаешь, если в лес сходить, зверюгу какую словим, ну, хоть бы змеюку иль ежика?!

– Теперь уже поздно, – констатировал прискорбный факт Дарк, сожалевший, что не позаботился о пище заранее. – Мы уже костром пропахли, а зверье дым чует, да и не видно в чаще ни черта!

– Верно, – кивнул Грабл, сушивший над огнем уже не мокрую, но все еще влажную бороду. – Вот вишь, как все забавно выходит… жрать поздно, а дрыхнуть еще рано. Коль щас заляжем, так через час околеем. Костер быстро затухнет, а угольев еще маловато…

– У тебя предложение есть иль ты так сказанул, соль на ранку посыпать?

– Предложение имеется, в этом ты прав, – снова кивнул Грабл, игнорируя насмешку товарища. – Повторю свой вопрос, какой еще на посудине те задавал, да ты не ответил… Что такого было в донесении том, что мимо ух моих проскользнуло, чаго я не понял, а ты уразумел? Какие еще такие дела у тебя в Кенерварде появились?

– Главное, Анри выручить, а все остальное потом… да и то, если получится. Надобно еще понять, к кому он в лапы угодил, к ищейкам короля, к вампирам иль к кому-то еще? – попытался сменить тему разговора Дарк, но по выражению, застывшему на лице Грабла, понял, что избежать объяснений не получится. – Ты текст донесения хорошо помнишь?

– Почти наизусть, – презрительно хмыкнул Зингер, которому иногда приходилось запоминать тексты гораздо длиннее и мудренее.

– Тогда я с начала пойду, по порядку. Так сказать, подведем черту и поразмыслим вслух, а то вдруг я что пропустил, а ты приметил…

– Валяй, повторение еще никому не вредило! – согласился Грабл, а затем обосновал, почему он был не против: – Все равно делать нечего…

– Под «семейкой Говаро» аптекарь, конечно же, подразумевал не королевскую династию, а шеварийский двор, то есть короля и всю свору влиятельных аристократов, занимающих высшие посты, – начал с явного Аламез и был не удивлен, когда Грабл скупо ответил ему кивком. – Дальше Ланв вкратце описал ситуацию в Шеварии, весьма неблагоприятную, надо сказать, для вторжения герканских войск. Королевская казна значительно увеличилась; «всех мужиков под себя подмяли», значит, с бунтами крестьян да горожан расправились…

– …А «дружков верных совсем извели», то бишь поголовье герканских агентов изрядно подсократили, – поддакнул Зингер, как выясняется, не такой уж недогадливый, каким пытался прикинуться. – Это все понятно, можешь не объяснять! Да и о том, как бедняга аптекаришка на жизнь свою тягостную жалуется, не рассусоливай, это тоже понятно… Худо ему иль плохо жилось, а он бы все одно, убогим прикидывался, чтоб за работу тайную от хозяев герканских более барыша впредь выручать. С «колдуном могучим» тоже все ясно… Вампирюжный клан Мартел так обнаглел, что уже открыто в дела мирские да светские вмешивается…

– Ты полагаешь, он вампиров имел в виду? – засомневался Дарк, допускавший, что поддержку шеварийскому двору могла оказывать и иная, неизвестная им сила.

– Послушай, – произнес Грабл, подкидывая в костер хворост. – Я понимаю твои сомнения. Чудеса, что мы в тюрьме видели, мож, и древнеэльфийского происхождения были, в каких только мудрые вученые мужи разбираются, наподобие нашего некромантушки Гентара, да только я одно твердо знаю: «Не ужиться двум медведям в одной берлоге!» – процитировал Зингер известную поговорку, вот только неизвестно, какого народа, то ли герканского, то ли филанийского. – Если бы какие-то «колдуны» в Шеварии и завелись, то жили бы тихо в глуши далекой и ко двору нос не совали, а коли бы по неразумению наивному попытались на короля да приближенных его влияние оказать, то их вмиг бы вампирюги под себя подмяли! Здесь бы щас такая война гремела… Шеварийские вампиры кровососы особые… С ними даже Ложа Лордов-Вампиров не связывается. Думаешь, просто так? Знания за ними стоят древние, знания, которые легко обратить в реальную силу, больно бьющую по башке!

– Возможно, ты и прав, – кивнул Аламез, пораженный трезвостью суждений собеседника. – Однако, пока фактов нет, с утверждениями повременим. Вернемся лучше к письму, точнее, к тому, что Ланв сообщает фон Кервицу. Похоже, несмотря на неблагоприятную ситуацию внутри королевства и на охоту за герканскими агентами, старичку-аптекарю удалось собрать довольно большую сеть преданных ему информаторов, одни из которых ранее сотрудничали с герканской разведкой, другие были только что привлечены. Сведения, которые он сообщает, получены сразу из нескольких заслуживающих доверия источников, а значит, имеют высокую степень достоверности.

– Не «степень имеют», а точно верны! – трактовал более категорично Грабл. – А иначе бы старичок «руку на отсечение» не давал. Что она у него, лишняя?

– С остальной частью послания тоже все ясно. Даже и не знаю, что ты мог там не понять, – пожал плечами Дарк. – Ланв информирует своего хозяина, что о планах герканского вторжения стало известно шеварийскому командованию. Генералы из Удбиша ведают, что основной удар будет нанесен с юга и с юго-востока, то есть если припомнить карту, то фронт предстоящего наступления растянется от города Кьеретто до крепости Сивикор. Видимо, шеварийцы хорошо подготовились к войне: стянули на этот участок почти все свои силы, да и ловушек понаставили. Аптекарь настаивает на отмене наступления; считает, что герканским войскам не удастся взять даже приграничные города, не говоря уже о продвижении в глубь страны, к Удбишу.

– Да это-то все понятно, – недовольно хмыкнул Грабл, желавший услышать совершенно иное. – Можешь мне про наемничков на «юго-западной околице деревеньки» не рассказывать. И без того понятно, что это Кенервард, куда мы путь держим. Поднаняли шеварийцы сброд всякий со всех концов света, кое с кем из наемничков этих мы с тобой в трактире повстречались, а теперь вон диверсию устроить хотят…

– В послании говорится о двух отрядах, – продолжил мысль Дарк. – Первый небольшой, «пять-шесть человек», наверняка означает пятьсот-шестьсот воинов, они обойдут озеро по суше или переплывут на небольших судах. У герканцев был план подманить к своему берегу шеварийский флот, чтобы он попал под обстрел береговых орудий. Сейчас вдоль всего герканского побережья расставлены батареи, когда я от Немвила ехал, то видел много следов от катапульт и…

– Я тож видел, можешь не распространяться попусту! – проворчал Грабл. – Орудийная обслуга хоть и вооружена, но внезапной атаки полутыщи хорошо обученных бойцов им не выдержать. Должный отпор могли бы дать лишь конные отряды да пехотные части, но они все наверняка сосредоточены к востоку от озера. Пока гонец доскачет, пока они на выручку придут, наемники уже успеют орудия порушить, по своим баркам рассесться и в Верлеж пьянствовать возвернуться. Про второй отряд тож можешь не говорить! Пройдут вояки наемные через лес, что непроходимым до сей поры считался, и в северных землях Геркании выйдут практически в глубоком-глубоком тылу. Полторы-две тыщи мечей много дел натворить могут, тем паче что все герканские силы на войну ушли. Коль повезет, полкоролевства шеварюги оттяпать могут, да и расплачиваться за то будут кровью не своей, а наемной, которой не жалко…

– Сгущаешь краски! – возразил Аламез. – Какими бы опытными бойцами ни был этот сброд, какой урон герканским провинциям ни нанес бы, а его всяко остановят. Долее месяца нападение не продлится!

– Дурак ты! – хмыкнул Грабл, качая головой. – На севере Геркании вроде бы щас все спокойно, но не забывай, что королевство наше со многими племенами да народами там граничит, и они, дикари то бишь, от этого соседства не в восторге. Разрознены они пока, да и сил маловато, вот и сидят смирно, с нами не враждуют, а как только хоть и небольшая, но хорошо обученная и организованная армия на крепости пограничные нападать станет да города герканские с замками палить начнет, так к ней ох как много народищу присоединится. И глазом моргнуть не успеешь, как полторы тыщи бойцов в двадцати-, тридцатитысячную армию превратятся. С такой мощью герцогам северным, тем, кто провинциями этими управляет, самим ни в жизнь не справиться. Придется войска королевские с войны отзывать. Не-е-е, – вновь замотал головой Зингер. – Замысел шеварюг коварен, сразу ясно, что клан Мартел им помогал. Войну на два фронта Геркания ни в жизнь не потянет! Как бы после такого нападения наше Великое да могучее королевство до размеров Намбуса не сократилось… И самое поганое, что сделать-то ничего нельзя! Сроки в письмишке аптекарском четко прописаны, даже если фон Кервиц твой его уже получил, то изменить теперь ничего не получится… Времечка нету, чтобы через всю страну войска перебросить да планы наступления изменить! Больший отряд в леса уже послезавтра уходит, на север Геркании подмога никак не поспеет дойти, да крепости в тех землях не укрепить, они, то бишь крепости, годами возводятся, а там, насколь мне ведомо, фортики хлипкие… из дерева в основном… Пожгут их быстро, на каждый не более денька затратят. Так вот и спрашиваю я, что ты при таком раскладе в Кенерварде делать собрался? Чем мы можем Геркании-то помочь? На мой взгляд, ничем! Не собираешься же ты всерьез в одиночку иль даж со мной на пару несколько тысяч наемников перебить? Втроем с Анри тож не справимся!

– «Нет», то есть не собираюсь, и «да», то есть не справимся! – рассмеялся Аламез, укладываясь на боковую. – Не все задачи, мой рассудительный друг, решаются в лоб. Разрушить планы шеварийцев, к которым, как ты сам резонно заметил, и вампиры свои лапчонки грязные приложили, мы не сможем, но потянуть время, заставить врага повременить с выступлением, вполне в состоянии…

– И как это, позволь узнать? – сдвинул густые брови озадаченный подобным заявлением Зингер.

– Да все просто и даже скучно, – ответил Дарк, возясь и пытаясь использовать свою правую руку в качестве походной подушки. – Смертоубийство, мой друг, привычное для нас дело… примитивнейшее смертоубийство. И всего троих человек жизни лишить нужно будет: командиров каждого из отрядов наемников да полковника с особыми полномочиями, того самого столичного офицера, про которого тюремщик рассказывал. Думается мне почему-то, что именно он операцией этой диверсионной и руководит. Обезглавим войско наемное, беды не отвратим, но без командиров отряды в поход не выступят. Несколько деньков выиграем, а если повезет, то и недельку.

– Ну да, как же… размечтался! – выразил недоверие Грабл. – Свято место пусто не бывает! Убьем командира, его правая рука тут же вакантное место займет!

– Не так все легко, просто да быстро, – возразил Дарк, закрывая глаза и уже не сопротивляясь медленному погружению в негу сладкой дремоты. – Наемники с разных земель прибыли, у каждого своя компания… Склока начнется, кто старшиной над ними станет, непременно начнется! С раздором в их рядах мог бы легко полковник столичный справиться, он просто взял бы, да и назначил новых командиров, но если его не будет…

– …пока нового офицеришку на замену пришлют, пока порядок восстановится, – призадумался Грабл, а затем кивнул и огласил свое мнение: – Возможно, и стоит попробовать! Коль успеха добьемся, Геркания время выиграет, а времечко на войне ой как много значит!

Ответом стал лишь легкий кивок. Дарк уже почти заснул. Костер к тому времени догорел. Угольев получилось вполне достаточно, чтобы не замерзнуть до утра, даже лежа голышом на земле.

* * *

Жизнь полна парадоксов, порою комичных, но чаще всего трагичных. Боящийся чар и скверны, сам может быть легко обвинен в колдовстве. Заботящийся о здоровье старик становится жертвой пьяного кучера. Прекрасные красавицы расцветают и отцветают в глуши, в то время как королевские грядки полны сорняков, некрасивых, ядовитых да колючих. Моряк гибнет на суше; воин, не пав на войне, прозябает в мирной, спокойной жизни; у бодливой коровы нет достойных рогов; а тот, у кого есть голова на плечах, не может найти ей достойного применения. «Почему так происходит?» – спросите вы и получите весьма простой ответ, до которого могли бы додуматься сами. Беда же не дура, чтобы приходить с той стороны, с которой ее ожидают!

Засыпая, Аламез боялся проснуться от холода: от неприятного содрогания мышц в мелкой трясучке, сухости в горле, мокроты в совсем ином месте и жуткого кашля, казалось бы, готового разорвать застуженные легкие. Однако его сон был прерван по иной, более тревожной причине. Мозолистая рука крепко зажала рот Дарка, а заодно и почти перекрыла доступ воздуха к ноздрям. Одновременно с этим болезненное ощущение возникло и в груди, как будто придавленной к земле мельничным жерновом. Мгновенно открывшимся глазам моррона предстала лишь густая борода и чуть менее волосатая грудь навалившегося на него всем телом напарника.

– Тихо! Рядом враги! – брызжа слюной, прошептал Грабл в самое ухо, после чего, к великой радости едва не задохнувшегося Дарка, сполз с него в сторону и остался лежать на земле, не делая попыток подняться.

Сделав глубокий, бесшумный вдох все еще ноющей грудью, Аламез не стал ворчать на напарника, явно переусердствовавшего с мерами предосторожности, а сразу проникся серьезностью момента и, перевернувшись со спины на живот, осторожно выглянул из-за самодельного плетня. Ночь отступила, настали сумерки. Уже не безлюдную округу окутал густой, идущий с озера туман. В его клубах были отчетливо видны контуры небольшого корабля, почти вплотную подошедшего к берегу, огни перемещающихся по низкой палубе факелов и очертания шести лодок, три из которых вот-вот должны были коснуться днищами песка. За выставленными на борта щитами команды не было видно, но Дарк не сомневался, что она состоит из вооруженных до зубов солдат. Морронам была неведома цель высадки, но они, конечно же, понимали, что экипаж корабля сходит на берег отнюдь не за грибами и не для того, чтобы справить нужду в леске, так сказать, на лоне окропленной утренней росой природы.

– Ума не приложу, как нас нашли! Лежи не дергайся, приметят! – прошептал Грабл, удерживая товарища, решившего не только высунуться из-за укрытия, но и приподняться на локтях, чтобы получше осмотреть местность. – Плетень надежно с воды прикрывал, да и если даж дымок от костра и тянулся, то в таком тумане ни унюхать, ни узреть нельзя!

– Знаю ответ, но он тебя не обрадует. – Дарк не стал противиться руке товарища, плотно прижавшей его к земле, а вместо этого просто выгнул шею.

Аламеза интересовало не столько побережье, на которое пока еще не высадились экипажи лодок, а опушка леса, откуда доносились обрывки команд и разговоров, отдававшихся и ведущихся, как это ни странно, не на шеварийском и даже не на герканском языке. Похоже, их стоянка была замечена совсем не случайно! Беглецов выследили и обложили со всех сторон, как зверье на охоте. Пока один отряд охотников за головами приближался с воды, второй окружил их со стороны леса. Вот-вот кольцо врагов должно было сомкнуться, и у ставших дичью морронов практически не было шансов на успех. Они были наги и безоружны, им было не только страшно, но и стыдно предстать перед лицом многократно превосходящего числом противника.

– Не томи! – настоял Зингер, еще раньше собрата приметивший движение среди кустов да деревьев.

– Похоже, твое предположение верно, и враг Легиона, клан Мартел, оказывает серьезную поддержку Шеварийской Короне, возможно, даже почти открыто правит страной! По крайней мере, охоту за нами учинили кровососы! – уверенно заявил Аламез, и тут же, чтобы не выслушивать вопроса, который непременно бы последовал, сам огласил неопровержимое доказательство своей смелой гипотезы: – Враги потеряли наш след в городе. Они не знали, каким путем мы покинули Верлеж и покинули ли вообще… Иначе бы нас настигли прямо на озере. Капитан «Чистюли» если бы и донес на нас, то сделал бы это сразу, еще до выхода из порта. Тянуть ему было незачем. Нас обнаружили только тогда, когда мы доплыли до берега. Нас не нашли, не увидели ни с воды, ни с суши, а почуяли; почуяли, как вампиры чуют морронов! Запах нашей крови уловим на близких расстояниях кровососами средней руки, ну а вампиры-долгожители распознают его издалека.

– Не складывается! – в знак несогласия замотал головой Зингер. – Чо ж они раньше-то хлюпальники свои холеные не напрягали? Могли бы и в городе нас сцапать. Куда бы проще вышло, чем целую экспедицию в погоню отправлять! Охота им, что ль, по оврагам лазать да о колючки кустовые одежку драть?

– В городе не могли! – со знанием дела заявил Аламез. – В Верлеже слишком много запахов, их насыщенность и разнообразие настолько велики, что любой чуткий нос с толку собьется. Когда же мы на свалке плавучей прохлаждались, то нечистоты запахи наших с тобой тел так забивали, что если бы кровосос даже рядом стоял, то, кто мы, не почуял бы! В воде тела наши не пахли, а вот когда на берег выбрались да у костерка обогрелись, вот тут-то мы с тобой «заблагоухали»!

– Вроде бы толково ты рассуждаешь да складно, а все равно неправ! Уж больно непохожи ловчие на вампирюг, да и с шеварийцами их не перепутать! – проворчал Грабл, кивая в сторону побережья.

Первые три лодки уже достигли берега, гребцы остальных трех подняли весла еще на подходе, когда до суши оставалось не более десяти шагов. По команде командира, которого Дарк так и не приметил, из всех плавучих средств тут же начало выпрыгивать разношерстное воинство: одни сходили прямо на берегу, другие спрыгивали с лодок и, погружаясь в воду по грудь иль по пояс, спешили выбраться на насыпь. Примерно с десяток приплывших головорезов внешне весьма походили на тех самых наемников, что спасли морронов от расправы толпы. Все до одного коренастые, приземистые, крепкие в плечах, одетые в обшитые стальными пластинами, длинные кольчуги и в заостренных, куполообразных шлемах на головах. Их вооружение не блистало разнообразием: средних размеров деревянные щиты, круглые иль каплевидные, и заткнутые за пояс топоры. Лишь с поясов двоих-троих свисали широкие мечи. Большинство наемников, сошедших на берег, пестротой и яркостью необычных одежд скорее уж напоминали диковинных птиц из далеких южных земель. Белые тюрбаны, украшенные разноцветными перьями, шлемы необычной формы, с устрашающими масками на месте обычных забрал, обтягивающие голову кожаные шапочки, обмотанные лентами ярких цветов – от всего этого многообразия у Дарка даже запестрело в глазах. Оружие чужеземных солдат на службе у Шеварийской Короны было настолько непривычным, что даже трудно описать. Среди диковинного арсенала имелись и неповоротливые «сестрички» алебард – намбусийские триндары, менее длинные, но от этого не более поворотливые; и огромные, двуручные топоры, и кривые мечи с раздвоенными лезвиями, а также массивные зазубренные ятаганы, которыми обычно потрясают над головами, устрашая врагов перед боем, пираты южных морей.

Едва ступив на берег, наемное воинство не образовало строй, а тут же принялось подниматься на возвышенность, растягиваясь на ходу в змеевидную цепь, жалкое подобие боевой шеренги. Времени на раздумье у морронов практически не осталось, их пристанище вот-вот могло быть обнаружено иль высадившимися с берега и неумолимо карабкающимися вверх наемниками, иль солдатами второго отряда, обошедшими стоянку со стороны леса и взявшими «добычу», судя по доносившимся голосам, в весьма плотное кольцо окружения.

– Мой наивный, заблуждающийся друг! У всех вампиров, шеварийские они иль даже виверийские, есть два общих пристрастия: они любят пить кровь и загребать жар чужими руками, – невозмутимо возразил Дарк, пока оглядывал местность, ища оптимальный маршрут для прорыва сквозь ряды врагов. – Наемники всегда были, есть и будут «мясом» войны, и чем меньше их доживет до конца побоища, тем полнее останется королевская казна!

– Хватит уж мудростью блистать! Драпать надо! – огрызнулся Зингер, собираясь подняться на ноги. – Давай в воду сигать!

– Не выйдет! – возразил Аламез, едва удержав уже собравшегося скатиться кубарем вниз и попытаться спастись вплавь товарища. – Стрелки на корабле не дремлют, да и с берега обстрел хорош! Хочешь ежиком стать, так тебе живо помогут, вмиг стрелами да болтами утыкают! Лесом уходить надо, лесом! Вот вишь деревцо, за ним прям овражек, кажись, начинается? Через него и будем пробиваться!

– Да там же! – пытался облагоразумить Дарка Зингер, но не успел.

Всего за миг до того, как первые наемники поднялись на возвышенность, Аламез вскочил и, вздымая в воздух быстрыми ногами шлейф из разлетающихся во все стороны пыли, комьев земли, сухих листьев и веток, что было сил понесся в сторону леса. Он знал, что опоздает и что его голую спину увидят поднявшиеся на высокий берег солдаты, но считал это не столь уж и важным. Одетому в доспехи воителю никогда не догнать обнаженного беглеца, да и лук не успеть вскинуть. Дарк хотел достичь леса еще до того, как оттуда, навстречу ему, выйдут солдаты второго отряда. Деревья, кустарники, муравейники, змеиные кучи, овраги и прочие естественные препятствия давали бóльшие возможности для маневра, чем открытое пространство лесной опушки или водная гладь.

Грабл собирался последовать за неразумным, по его мнению, товарищем, однако опоздал. Первые наемники уже появились на возвышенности и тут же, издав боевой клич да с лязгом выхватив из ножен оружие, бросились в погоню за Дарком. Правда, некоторые из них не помчались в лес, поскольку заметили притаившегося возле еле тлеющего костра прижавшегося к земле Зингера. Потомок гномов был не из трусливого десятка, но трезво оценивал свои силы. Один без оружия он мог еще попытаться совладать с двумя-тремя противниками, но против целой дюжины (а примерно столько врагов ринулось к костру) ему было не выстоять. Издав грозный крик, сравнимый по мощи да ярости лишь с ревом рассвирепевшего вепря, Зингер вскочил на ноги и напряг мышцы могучего тела, как будто собирался сам первым напасть. Бежавшие к нему враги немного замедлили бег, чтобы успеть встретить удар кулака иль ноги безумца встречным ударом остро заточенной стали, и слишком поздно сообразили, что это был не шаг отчаявшейся, почти пойманной дичи, а хитрая уловка не потерявшего от страха способности думать наглеца.

Вызвав замешательство в рядах врагов, Грабл не удержался от того, чтобы продемонстрировать им и свое презрение. Состроив насмешливую рожу и звонко шлепнув ладонью по собственному заду, Зингер смело спрыгнул с крутого бережка на простиравшуюся внизу песчаную гряду. Четыре стрелы пропели страшную песнь за спиной отчаянного прыгуна, но ни одна из них его не коснулась. Как и рассчитывал Зингер, поразить мишень «летящий моррон» на деле оказалось гораздо труднее, чем «бегущий кабан» иль иные движущиеся объекты. Приземление на песок прошло не совсем гладко: в левой ступне беглеца что-то хрустнуло, да и коленку той же ноги пронзила острая боль. Однако неудачная концовка прыжка не задержала моррона и не превратила его в неподвижную мишень. Крепко сжав зубы и стараясь не думать о боли в поврежденной ноге, с каждой долей секунды усиливающейся и усиливающейся, Грабл тут же бросился в воду и что есть сил поплыл. Свист стрел за спиной и тихое бульканье от их погружения в воду лишь подгоняли пловца, старавшегося сначала удалиться из поля зрения преследователей, а уж затем уйти под воду. Простиравшийся над озером туман был на руку моррону, как, впрочем, и то обстоятельство, что наемники, оставшиеся на корабле, не сразу поняли, что происходит. Когда же стрелки, дежурившие на палубе, разобрали, что им кричали товарищи с берега, и взялись за луки, то принялись стрелять наугад, не видя цели и даже не предполагая, где она может находиться.

Зингеру уже почти удалось уйти из зоны обстрела, когда проказница Судьба решила наказать смельчака за излишнюю самоуверенность. В тот самый миг, когда Грабл уже почувствовал себя в безопасности и наконец-то решился уйти под воду, его настигла самая последняя из выпущенных стрел. Она вонзилась моррону точно в то самое место, по которому он хлопал ладонью.

«Намек понял! В следующий раз, так уж и быть, не буду дразнить врагов! Хотя, эх, видел бы кто их разъяренные рожи! Такого ввек не забыть! Ради такого и седалище подпортить слегка не жалко!» – подумал Зингер, уходя все глубже и глубже под воду и не спеша выдергивать торчащую из раны стрелу. Дело в том, что Граблу захотелось оставить наконечник стрелы, ставшей своеобразным знаком, предостережением высших сил, на память. Держать же его в руке иль под мышкой было гораздо неудобнее, чем сохранить до конца заплыва там, куда он сам залетел и где пока доставлял некоторые болезненные неудобства.

* * *

Бегство далеко не всегда бывает постыдным, но никогда не обходится без потерь. Вопреки ожиданиям Аламеза один из стрелков все же успел выхватить из-за спины лук и пустить ему вдогонку стрелу. Стреляли наемники метко. Едва Дарк добежал до деревьев, как почувствовал острую резь чуть пониже плечевого сустава левой руки. К счастью, вражескому стрелку не хватило времени, чтобы точно прицелиться. Если бы наконечник вонзился немного правее, то рука моррона на какое-то время повисла бы плетью и потеряла бы способность действовать, что было бы весьма плачевно, учитывая обстоятельства. Так же выпущенный с прицелом в спину снаряд причинил лишь минимальный вред: сорвал кожу да вырвал из мышцы небольшой кусок плоти. Такое ранение счел бы легкой царапиной не только воин Одиннадцатого Легиона, но и обычный человек.

Что-то гневно проскрежетав зубами в адрес меткого обидчика, лишившего его крошечного кусочка тела, Аламез продолжил бег и уже через миг оказался у кромки оврага, который он приметил, еще лежа у костра, и в котором собирался на время затаиться. Зрение не подвело Дарка, да и чутье не обмануло. Довольно глубокая яма среди деревьев могла стать хорошим укрытием. Если бы он спрятался под выступающими из земли кореньями старой сосны да и накрылся бы сверху ветками, которых было вокруг полным-полно, то прочесывающие лес наемники вряд ли обнаружили бы его убежище. Он бы смог некоторое время отсидеться, дождаться, пока цепь врагов пройдет мимо, а затем, оказавшись за их спинами, продолжил бы бегство в глубь леса. Аламез не сомневался, что, не найдя его, наемники приступили бы к повторному, более тщательному осмотру чащи, но к тому времени он бы уже был вне кольца окружения и, возможно, смог бы убежать довольно далеко.

К сожалению, хорошую задумку испортило одно небольшое обстоятельство, непредвиденное, но вполне естественное. Дно оврага буквально кишело змеями, причем, судя по яркому желто-зелено-белому окрасу их блестящих шкурок, весьма ядовитыми. Проверять, насколько смертоносны укусы ползучих гадов и какое воздействие их отрава оказывает на моррона, Аламез не стал, поскольку посчитал встречу в лесу с целым отрядом солдат куда менее рискованным предприятием. Ловко перепрыгнув через овраг, Дарк тут же пригнулся и на полусогнутых продолжил движение быстрыми перебежками от дерева к дереву. Игра в прятки продлилась недолго, вскоре моррон заметил продвигавшихся плотной цепью наемников-северян, да и те приметили низко пригнувшуюся, пытавшуюся скрыться за стволом фигуру обнаженного беглеца.

Сначала раздался крик увидевшего Дарка наемника, затем протрубил походный рожок, оповестивший моррона о бессмысленности дальнейшей маскировки. Прямая линия медленно продвигавшегося по лесу отряда мгновенно преобразовалась в полукруг бегущих к Аламезу врагов. Отступать было некуда, поскольку прибывший на корабле отряд уже зашел в лес. Из этой ситуации имелось лишь два выхода: либо сдаться, либо карабкаться по гладкому стволу корабельной сосны в надежде, что руки окажутся достаточно крепкими, чтобы не сорваться, а среди спешивших к нему со всех сторон наемников найдется немного умелых метателей топоров да стрелков.

Конечно же, Аламез предпочел второй вариант действий, тем более что пребывание в плену ему ничего хорошего не сулило. Шеварийские вампиры наверняка придумали бы для плененного легионера куда более изощренную пытку, чем медленное поедание его бессмертной плоти корнями диковинных деревьев.

Выпрямившись в полный рост, Дарк тут же подпрыгнул и ухватился ладонями за обломок ветки, торчащий из ствола примерно в метре над его головой. С непривычки подтянуться оказалось не так уж и просто, однако когда тебя окружают две-три дюжины хорошо вооруженных недоброжелателей, а над ухом начинают свистеть стрелы да летать топоры, то тело быстро вспоминает былые навыки…

Всего за долю секунды крепко обхвативший ствол руками и ногами, готовый даже впиться в твердь коры зубами, беглец поднялся на высоту, докуда уже не долетали метательные снаряды, а стрелы теряли убойную силу. К счастью, ни в том, ни в другом отряде преследователей не нашлось ни одного арбалетчика, а то наглецу не поздоровилось бы. Мерно раскачиваясь на ставшей ближе к верхушке заметно тоньше сосне, Дарк с чувством неподдельного восторга и злорадства наблюдал, как стрелы долетали до него и, едва оцарапав кору или кожу, устремлялись вниз, прямо на головы быстро отскакивающих в стороны преследователей. Естественно, разозленные наемники были щедры и на ругательства, и на обещания лютой расправы. Аламез вел себя благородно, как и подобало истинному герканскому рыцарю. На брань он не злился и отвечал лишь колкими остротами (к сожалению, на герканском языке, поэтому чужеземцы далеко не все поняли). Когда же снизу доносились угрозы изощренных пыток (такое поведение не считалось достойным среди воителей во все времена), моррону приходилось карать плевками низких мерзавцев, отчего те еще больше выходили из себя.

Положение, в которое угодил Аламез, стало плавно переходить из разряда «незавидных» в смешные и забавные, но, к сожалению, так и не перешло. Кто-то из обступивших дерево наемников наконец-то додумался пустить в ход топор, и уже в следующий миг тело Дарка ощутило предсмертную дрожь ствола, ритмично сотрясающегося под мощными ударами. На миг моррон даже испугался как падения с большой высоты, так и последующей кары, однако разум быстро взял верх над порожденными страхом эмоциями. Он ведь находился в лесу, притом довольно густом, а не сидел на вершине отдельно стоявшего дерева, а значит, в любое мгновение мог перепрыгнуть на соседнее. Риск сорваться был обоснованным и не таким уж и большим, однако и его Дарк решил избежать, для чего и позволил браконьерам-лесорубам умертвить полноценное и еще совсем не старое деревцо.

Как только снизу раздался жалобный треск, а ствол начал заваливать вбок, Аламез резко оттолкнулся от него всеми конечностями и совершил прыжок на крону соседнего, более низкого дерева. Конечно же, туда, где он хотел зацепиться руками, моррон не попал. Неумолимая сила притяжения внесла коррективы в плохо просчитанную траекторию его то ли прыжка, то ли полета, однако это было и к лучшему… В то самое место, где Дарк планировал оказаться, как раз ударил поваленный ствол. Очутись он там, то умер бы в очередной раз, причем довольно болезненной смертью.

Сильно ударившись грудью о ветку и распоров правую руку от кисти до самого локтя о сук, Дарк все же удержался, а не сорвался вниз. С одной стороны, теперь его путешествие по верхушкам деревьев было осложнено из-за полученных травм, а с другой, наоборот, стало намного проще, причем по целому ряду причин. Во-первых, следующее дерево росло гораздо ближе, практически беглец мог на него перелезть, а не перепрыгнуть. Во-вторых, листва на вершине новой обители была куда гуще, чем крона прежней. Наемники потеряли его из виду, о чем моррон тут же догадался по тому, какой неточной стала их стрельба, ведущаяся, можно сказать, наугад. Если раньше стрелы летели точно в него или царапали ствол в непосредственной близости от ног, то теперь разброс снарядов был куда больше. И, в-третьих, срубленная сосна, похоже, поквиталась с некоторыми из своих палачей. По каким-то причинам не успевшие отскочить от упавшего ствола наемники умерли сразу, не издав даже крика. Их незавидная участь настолько впечатлила остальных, что они не спешили вновь браться за топоры. Второе дерево стало содрогаться от ударов, только когда Аламез уже перебрался на третье…

Злорадство хорошо лишь в меру, а коварное желание насладиться сладостными мгновениями триумфа сгубило многих достойных бойцов. Дарку, конечно же, хотелось увидеть и услышать, как раздосадованы будут враги, когда повалят еще один ствол и не узрят свалившейся с неба добычи, однако разум не позволил моррону пойти на необоснованный, к тому же нисколько не способствующий достижению цели риск. Лишь слегка ухмыльнувшись в сторону самоучек-лесорубов и мысленно наградив их напоследок обидным званием «болваны», Аламез продолжил путешествие по верхушкам деревьев и решил спуститься вниз, только когда затребовало отдыха его утомленное физическими нагрузками и к тому же раненое тело. Моррон понимал, что еще находится в опасности и не отделался от преследователей, ведь как только наемники поймут, что добыча ушла, так тут же разобьются на отряды по пять-шесть человек и продолжат поиски. Ни наступление ночи, ни усталость не остановят упустивших добычу солдат. Их хозяева ожидают лишь результата и не примут в оправдание жалких отговорок. Небогатый выбор: либо продолжать охоту до победного конца, либо быть вздернутым на суку – заставит чужеземцев обыскивать лес до полного изнеможения.

Сначала Дарк хотел немного отдышаться среди ветвей, где было, бесспорно, намного безопаснее, чем внизу, а уж затем продолжить движение и выбраться из леса, желательно сразу на дорогу к Кенерварду. Однако Аламез вспомнил, что у него имеется еще одно очень важное и срочное дело. Раны на руках кровоточили, а значит, отправившие на их ловлю целый корабль наемников вампиры вновь смогут определить его местонахождение и направить на след моррона и оплошавшие отряды, и новых платных марионеток.

Исключительно ради собственной безопасности, а не для того, чтобы ненадолго почувствовать себя вольной лесной свинкой, именуемой кабаном, Аламез нашел овраг с грязевой лужей на дне и, морщась от мгновенно ударивших в нос отвратительных запахов, обмазался липкой, почти однородной смесью с головы до пят. Дарк боялся даже подумать, из каких таких природных ингредиентов состоит эта лесная мазь, но все же по весьма специфическому амбре догадывался, что в основном из экскрементов диких зверушек.

К сожалению, так уж устроен мир – ничего нельзя добиться, предварительно не обвалявшись в грязи! Проделав над собой зловонную процедуру, совсем не способствующую оздоровлению кожи, Дарк почувствовал себя в относительной безопасности и продолжил путь, придерживаясь направления на северо-северо-запад, где по его расчетам и должна была проходить дорога на Кенервард. Пробираясь сквозь чащу, надо сказать, не такую уж и непроходимую, как ему показалось вначале, моррон мысленно подводил итоги неудачного начала нового дня.

Он был ранен. Царапина возле плеча, ушибленная грудь да пара синяков и ссадин казались сущими пустяками по сравнению с распоротой по локоть правой рукой. Рваная, засоренная не только древесной корой, но и мелкими щепками рана хоть и заживала, но медленно, так что в течение ближайших двух дней он не смог бы полноценно владеть мечом. Учитывая близость врагов и необходимость срочно раздобыть оружие, скорее всего в бою, это было довольно прискорбное обстоятельство, не очень способствующее поддержанию боевого духа.

Сам факт охоты за его головою мало печалил моррона, хотя для дела было бы гораздо лучше, если бы враги всполошились чуть позже, например, когда они с Граблом уже достигли бы пограничной крепости и вызволили из ее подземелья Анри Фламмера. Тогда потеря одного боевого товарища с лихвой компенсировалась бы возвращением в строй другого легионера, более опытного, расчетливого и умелого в ратном деле. Сейчас же Дарк остался один и должен был расстроить планы, а может, и вступить в схватку с противником, численность которого вряд ли была меньше полутора тысяч хорошо обученных наемных солдат и дюжины вампиров шеварийского клана Мартел, ненавидящих всех на свете морронов.

Нельзя сказать, что судьба Зингера совсем не волновала Аламеза, однако он не собирался возвращаться и выяснять, что с силачом-коротышкой произошло: жив ли он, попал ли в плен или ушел от погони. Во-первых, это было бы так же бессмысленно и глупо, как совать голову в пасть голодного зверя. Появление Дарка на берегу весьма обрадовало бы жаждущих пролить его кровь врагов. Узнать он вряд ли бы что узнал, а вот с жизнью бы зазря распрощался. Во-вторых, еще оставалась надежда, что Грабл оказался более удачливым, чем он, и, несмотря на всю несуразность затеи своенравного ворчуна уйти от погони вплавь, все же смог ускользнуть из лап преследователей. В любом случае сделать Дарк ничего не мог, а рассчитывать должен был пока исключительно на свои силы.

Незнакомый лес стал заметно редеть, да и деревца пошли куда тоньше, что не могло не обрадовать беглеца, почуявшего близость дороги. Вскоре впереди показалась довольно большая поляна, на которой ничего не росло, кроме разве что травы, но зато виднелись несколько гнилых пней и развалины какого-то небольшого деревянного строения, скорее всего, либо домишка лесничего, либо охотничьей избушки. От лесной постройки остались лишь парочка поросших мхом стен да груда покрытых травою обломков. Трудно сказать, когда здесь в последний раз ночевал человек – лет десять назад, а может, и более.

Моррону потребовалось бы всего пять-шесть секунд, чтобы бегом преодолеть поляну и продолжить путь, но он побаивался выходить на открытые пространства даже на такое короткое время. Поблизости могла блуждать одна из поисковых групп наемников, а схватка с ними, как, впрочем, и продолжение бегства не входили в ближайшие планы Дарка, по крайней мере до тех пор, пока он не раздобудет оружие. Обойти же нетипичный для леса участок местности, как назло, оказалось затруднительным. Справа от поляны простирался широкий и глубокий овраг, заваленный буреломом и наполненный стоялой, источающей гнилостный запах водою. Неизвестно, как глубоко было препятствие и какая живность водилась на дне грязного водоема: ядовитые змеи, кровососущие пиявки или иные паразиты, питавшиеся человеческой плотью или, что еще хуже, откладывающие под кожу личинки.

А по левому краю лесная поляна поросла каким-то с виду очень необычным, колючим кустарником. Похожих растений Дарк не встречал ни в чащах под Мелингдормом, ни в иных лесах, в которых ему доводилось бывать, и поэтому опасался подходить к ним ближе, чем на полдюжины шагов. В памяти Аламеза еще были свежи воспоминания о верлежской тюрьме, а именно о том, насколько опасными могут оказаться распространенные в Шеварии растения. Ведь, как знать, быть может, корни именно этих обычных с виду кустиков питались соками живых существ?

Обычно из нескольких зол принято выбирать меньшее. Дарку показалось намного приятнее геройски погибнуть в схватке с врагами, чем медленно умирать от неизвестной болячки, подцепленной через укус какого-нибудь редкого жучка или через укол диковинной колючки, а от одной только мысли, что он может стать живым инкубатором для мерзких плотоядных личинок, моррона вообще пробирала мелкая дрожь.

В конце концов Аламез решился рискнуть и осторожно, оглядываясь по сторонам, вышел на поляну. В начале вроде бы ничто не предвещало беды, а все сомнения казались напрасными. Беглец уже дошел до развалин сторожки, а со стороны леса не послышалось ни окриков, ни свиста летящих ему в спину стрел. Дарк уже успокоился, уже собирался вернуться к продумыванию плана дальнейших действий, когда у него внезапно возникло очень нехорошее чувство… чувство, что за ним наблюдают. Резкий разворот не привел к желаемому результату – за спиной моррона никого не оказалось, все в округе было по-прежнему спокойно и тихо, да вот только тревожное ощущение почему-то не проходило, а, наоборот, усиливалось.

Поскольку стоять на месте и ждать, когда же до тебя доберется беда, наивно и глупо, Аламез продолжил путь и был готов отразить любую атаку то ли невидимого, то ли умело скрывавшегося врага. Глаза моррона все время находились в движении, ежесекундно осматривая каждый растущий поблизости куст, каждое деревце в надежде вовремя заметить хоть малейшее изменение. Беглец был настороже, беглец не терял бдительности, но все равно пропустил момент, когда у него за спиной появился коварный, наверняка владевший колдовскими чарами противник.

– Стоять, на колени! – властно прозвучал краткий приказ, заставивший Дарка мгновенно обернуться и напрячь мышцы перед схваткой.

Возле развалин избушки, на том самом месте, которое он пару секунд назад миновал, стоял странный воин, не похожий ни на шеварийского рыцаря, ни на чужеземца-наемника, ни на командира тяжелой пехоты. Незнакомец не вышел ни ростом, ни широтой плеч, и скорее уж напоминал заморыша-денщика, тайком облачившегося в хозяйские доспехи. Однако в нелепой, невысокой и щуплой фигуре противника чувствовалась огромная сила, недоступная обычному человеку физическая мощь, а также нереальная, подавляющая у недругов волю к борьбе уверенность в собственном превосходстве. В руках таинственный воитель держал длинный меч и короткий, узкий кинжал, крестовины которых были чрезмерно изогнуты книзу. Оружие было добротным и стоило наверняка как полный рыцарский доспех, по крайней мере, по герканским ценам. Особого внимания заслуживало и походное облачение появившегося ниоткуда, как будто выросшего из-под земли бойца. Оно было дорогим, прочным, но в то же время нелепым; в такие латы ни за что не облачился бы ни один пребывающий в здравом уме воин, будь он благородным рыцарем иль безродным служакой. Прочный округлый шлем из вороненой стали не был полным, поскольку оканчивался у мочек ушей и оставлял открытыми скулы и нижнюю челюсть. Вместо забрала лицо чудака защищала маска с узкой, едва различимой с расстояния в пару шагов прорезью для глаз. Она также была короткой, доходила всего до верхней губы и не защищала ни острый подбородок хозяина, ни выпиравший вперед маленький рот с по-детски пухленькими губками. Причудливой казалась и кираса с чересчур высокими да длинными наплечниками. Во-первых, толщина брони на груди явно превышала все допустимые пределы, и Дарк лишь дивился, как напоминавший огромный стальной шарик вояка не клонился вниз под ее тяжестью. Во-вторых, моррона насмешил и несуразно высокий, косой ворот, защищавший не только голую шею, но и затылок бойца от боковых ударов и нападения сзади. Налокотниками, наколенниками и прочей броней, прикрывавшей конечности, незнакомец пренебрегал, хоть вряд ли из-за соображений экономии. Дорогая шелковая рубаха зеленого цвета и плотно облегавшие кривоватые и худые ноги штаны были лучшими подтверждениями материального благополучия владельца. Кисти рук защищали коричневые кожаные перчатки с нашитыми даже на пальцы стальными пластинами. Одним словом, надень такие доспехи человек, и его бы тут же, ославив безумцем, не допустили бы ни к турниру, ни на войну.

Однако противник Дарка не был человеком, и тому имелось несколько весомых подтверждений, не ускользнувших от беглого взгляда моррона. Кожа лица чужака не только была неестественно бледной, но и, несмотря на отсутствие волос, уже давненько не знала бритвы. Вампира-середнячка не пугали лучи еще не жаркого, утреннего солнца, но он предпочитал держаться в тени, да и стоял к только восходящему небесному светилу спиною. Любые повреждения на руках и ногах кровососа довольно быстро проходят, бывает так, что сильнейшие порезы зарастают прямо на глазах, поэтому хозяин нелепых доспехов и не стремился их защищать, в то время как тщательно заботился о безопасности самых уязвимых мест: груди и шеи. Несуразный же с первого взгляда шлем давал кровососу возможность питаться прямо во время боя, вгрызаясь в не защищенные стальными воротами шеи врагов острыми и длинными клыками.

– На колени! – повторил через пару секунд враг свой приказ.

Похоже, вампира рассердило, что голый, безоружный моррон хоть и остановился по приказу, но не спешил опускаться перед ним на колени. Правая рука кровососа быстро поднялась и ловко прокрутила в воздухе меч. Видимо, тем самым боец шеварийского клана хотел показать, что не только серьезно настроен, но и отменно владеет оружием, однако акт устрашения к положительному результату не привел. Дарк лишь усмехнулся и стал пятиться к краю поляны, не сводя при отступлении глаз с вот-вот вознамерившегося атаковать противника. Аламез действительно полагал, что шеварийский кровосос ринется на него, но просчитался… Враг не покинул тени, а вот из-за деревьев показалась еще парочка бойцов в точно таких же необычных доспехах, отличавшихся от своего товарища лишь цветом рубах да тем, что в руках сжимали не мечи, а короткие дубинки. Поскольку круглые набалдашники тупого оружия были обшиты в несколько слоев толстой кожей, Дарк понял, что его хотят взять живьем, отчего еще раз усмехнулся.

Вампиры знали, что выследили моррона, но не представляли, с кем именно имеют дело. Ведь даже более опытным кровососам, таким, как Каталина Форквут или графиня Самбина, не приходила в голову бредовая мысль попытаться взять легендарного Аламеза, разрушителя Великой Кодвусийской Стены, живым. Все схватки с вампирами, которые Дарк помнил на своем веку, шли насмерть. Его еще ни разу не оскорбляли столь низкой оценкой и еще ни разу так не смешили наивностью!

– Прошу вас, господа! Кто первый на голенького иль все сразу накинетесь?! – довольно самоуверенно обратился Аламез к врагам, застыв на месте и стараясь держать в поле зрения сразу всех противников. – Желают ли господа кровососы атаковать иль уступают мне честь первого удара?!

Вампиры растерянно переглянулись. Они никак не ожидали столкнуться с такой вызывающей, буквально вопиющей наглостью того, кто был обречен. Однако сомнения посетили их головы ненадолго, подобно скромным гостям, они лишь нанесли визит вежливости и удалились, даже не испив по кружке вина с хозяином дома.

– Веди себя достойно! На колени, моррон, и мы сохраним тебе жизнь! – пробасил воин-вампир в темно-синей рубахе, находившийся у Дарка за спиной справа.

– Будь паинькой, и больно тебе не сделаем! – поддержал товарища кровосос в ярко-желтых тонах, приблизившийся к моррону на пару шагов слева.

– Мы оценили твой юмор, а теперь на колени, мразь заозерная! – опустился до сквернословия вампир с мечом и кинжалом, видимо, бывший не только верным солдатом клана Мартел, но и пылким приверженцем Шеварийской Короны. – У тебя еще есть шанс умереть доброй смертью… без долгих мук!

Дарк был совсем не уверен, что победит, но не исключал и такую возможность. Противников трое, они хорошо вооружены и превосходят его в скорости, ведь их доспехи хоть и тяжелы, но не сковывают движений. Единственное, что мог противопоставить им моррон, была хитрость, иногда принимаемая дилетантами в ратном деле за недостойную рыцаря подлость и коварство.

Враги не стали неторопливо приближаться к застывшей точно посередине между ними жертве, давая ей тем самым шанс одуматься и пасть на колени, а одновременно набросились на моррона со всех сторон, быстро сократив дистанцию, кто стремительным бегом, кто мощным прыжком. Впрочем, иного начала боя Аламез и не ожидал. Понимая, что не сможет ни увернуться от одновременных ударов с трех сторон, ни убежать от троицы более быстрых противников, ни парировать голыми руками их атаки, моррон избрал самый простой и эффективный способ защиты.

В самый последний момент, когда рукоять меча летящего на него вампира и две дубинки в руках подбежавших кровососов должны были уже опуститься на его голову, Аламез быстро упал на спину. Позволив неумехам-врагам отдубасить друг дружку, Дарк затем, резко поджав по себя ноги, оттолкнулся от земли и встал в полный рост. Поскольку вампиры шеварийского клана с опытными бойцами редко сталкивались и никогда еще не становились жертвами воинских уловок, то не смогли вовремя остановиться и не только побренчали по доспехам товарищей оружием, но и звучно столкнулись лбами. Двое при этом не удержались на ногах и упали, третий вампир каким-то чудом сохранил равновесие, но оказавшийся у него за спиной Аламез тут же помог стойкому солдатику встретиться с землей. Бой редко выигрывается замысловатыми приемами и изощренными финтами; простейшая подсечка сбила кровососа с ног, а элементарный залом кисти с последующим рывком позволили Дарку разжиться дубиной, оружием, малопригодным для борьбы с вампирами, но зато способным отразить удары как смертоносного меча, так и когтистых лап.

Едва выхватив оружие из рук поваленного наземь противника, Аламез собирался отскочить, ведь бой не закончился, а только начался, однако просчитавшиеся однажды вампиры во второй раз атаковали быстро, уверенно, со знанием дела и, самое страшное, сообща! Один из кровососов вскочил и, отвлекая на себя внимание Дарка, издал громкий рык прямо над ухом моррона, за что тут же и получил окованной железом рукоятью дубины по белоснежным клыкам. К несчастью Аламеза, возникшей заминкой умело воспользовался другой кровосос, тот самый, которого Дарк увидел первым и в руках которого было острое оружие. Вместо того чтобы подняться на ноги, коварный шевариец подполз к Аламезу чуть ближе и, слегка приподнявшись с земли, нанес роковой режущий укол кинжалом, практически решивший исход скоротечного боя. Острое и тонкое лезвие прошло вскользь снизу вверх по ноге моррона, легко распоров мышцы с ее наружной стороны от колена до бедра. Из глубокой, дошедшей до самой кости раны тут же хлынула кровь, обильно оросившая и лицо, и кирасу коварного кровососа, не додумавшегося сразу отскочить или хотя бы закрыть рот.

Кровь воинов Одиннадцатого Легиона – смертельный яд для вампиров, именно по этой причине опытные кровопийцы, сражаясь с морронами, никогда не пускают в ход клыки. Шеварийцы резко отпрянули назад, с ужасом наблюдая предсмертные муки хлебнувшего отравы соратника. Его руки интенсивно тряслись, вздуваясь и лопаясь, как гнойники, во многих местах; тело билось в предсмертных конвульсиях, а из перекошенного, широко открытого рта, издающего надсадный хрип, шла грязно-желтая пена вперемешку с кусками разъедаемых внутренностей.

К сожалению, Дарк не смог воспользоваться возникшей заминкой. Большая потеря крови мгновенно лишила его сил, а распоротая до кости нога подкосилась, не состоянии удержать вес тела. Аламез повалился на спину и тут же потерял сознание, однако проигранный им бой вовсе не был окончен…

Напуганные ужасной смертью товарища вампиры довольно быстро пришли в себя и, в страхе за собственные жизни, решились нарушить приказ командира, то есть не пленить, а добить сильно раненного моррона. Принятый из рук умершего в муках кровососа меч уже взмыл над головой Аламеза, чтобы отделить ее от плеч, однако не полетел вниз, а выпал из обессилевших рук. В голове палача торчал топор, небольшой, но острый топор наемника-северянина. Он был брошен с такой силой, что не только расколол, словно орех, толстую броню шеварийского шлема, но и вошел в лоб все еще удивленно моргавшего вампира по самую рукоять. Какую-то пару секунд, растянувшихся на целую вечность, неудачливый палач все еще стоял на ногах, пытаясь перед смертью сообразить, что же с ним произошло, а затем повалился наземь и навсегда распрощался с жизнью.

Последний из троицы вампир не растерялся, быстро подхватил меч и стал озираться по сторонам, высматривая притаившегося в кустах наемника из далеких, лежащих за высокими горами северных земель. Впрочем, предатель-северянин и не думал таиться. На всякий случай прикрывшись щитом от возможного броска кинжала, он сам вышел на середину поляны и, потрясая в правой руке другим топором, встал напротив вампира из клана Мартел. Шевариец довольно часто сталкивался с наемниками-вольногородцами и был весьма удивлен, что раньше никогда не примечал среди бородатых северян такого низкорослого крепыша, которому и кольчуга-то доходила аж до колен.

– Ну чо, пиявка, начнем, что ль? – смачно плюнув на держащую топор ладонь, спросил Грабл Зингер, за последний час убивший уже третьего шеварийского вампира и нескольких наемников, которых он, впрочем, и за противников-то не считал.

Глава 10

Под стенами Кенерварда

Дарк очнулся, но был в том не уверен и поэтому не спешил открывать глаза, боясь, что любое действие с его стороны спровоцирует ужасный кошмар, из которого спящему не так-то и просто выбраться. Моррон отчетливо помнил, что с ним произошло, до того самого момента, как он лишился сознания от большой потери крови. И поэтому пение птичек да мягкий шелест листвы, которые он слышал, приятные запахи лесной свежести, которые чуял его нос, и нежные прикосновения ветерка, которые ощущала кожа его щек, просто не могли быть явью. Скорее всего, они являлись лишь преддверием страшного сна, своеобразной приманкой коварного повелителя сновидений, сначала завлекающего жертву картинками иллюзорной идиллии, а затем насылающего на голову спящего жутких, кровожадных чудовищ в зверином иль человечьем обличье.

Аламез помнил, что проиграл схватку, а значит, должен был либо очнуться в плену, в душном, сыром подземелье с пропитанным зловоньем и смертью воздухом, либо, умерев, воскреснуть через много-много лет. Впрочем, вариант с возрождением был отвергнут морроном сразу, ведь он не чувствовал боли, которая непременно сопутствует оживлению распавшихся тканей. Но откуда в узилище было взяться легкому ветерку и приятному запаху еловых иголок? В подземелье не щебечут птички, да и нет мягкого, благоухающего ложа из трав. Единственная травка, что водится в тюрьме, – ворох гнилой соломы…

– Да, хватит уж притворствовать! Вижу, не дрыхнешь! – внезапно ворвалось в слегка кружащуюся голову Аламеза добродушное ворчание Грабла Зингера, почему-то сопровождаемое похрустыванием и причмокиванием. – Давай уж, подранок, подымайся! Нечего прохлаждаться без дела! Ножка-то покалеченная ужо совсем поджила!

«Это точно сон! Пока хороший, а как глаза открою, так и полезет всякая жуть! Откуда здесь взяться Граблу? Да и как такое может быть наяву: он жрет, за обе щеки косточками хрустит, а я запахов не чую! Ни дымком костровым, ни жареным мясом не тянет! – подумал Дарк, но глаза все-таки открыл, резонно рассудив, что коль уж посланный ему кошмар так упорно стучится в сознание, то все равно, рано или поздно, а доберется до его головы. – Оттягивать неизбежное – не самый лучший способ бороться с бедами! Нельзя слишком долго прятаться от настырного врага, а то привыкнешь к страху, а он очень наглый постоялец! Как его ни гони, никак не хочет съезжать со двора трусливого сердца!»

Дарк резко открыл глаза и некоторое время просидел в ожидании, что вот-вот тихая лесная поляна, на которой он полусидел-полулежал, прислонившись спиной к деревцу, начнет меняться и в конце удручающей метаморфозы превратится в глубокую, пахнущую нечистотами яму с решеткой над головой вместо голубого, безоблачного неба. А восседавший перед ним вразвалку и с аппетитом уплетавший сырую куропатку Зингер обратится в огромную, мерзкую крысу, догладывающую кости уже умершего товарища по заключению. Впрочем, ниспосланный ему Небесами кошмар мог быть совсем на иную тему, отличную от жалостливых, слезливых тюремных страданий.

– Вот так-то лучше! Возвращайся в строй, лежебока, а то я уж притомился всех выручать да на хребте таскать. Он у меня не казенный! – назидательно изрек Зингер, расправившись с крылышком и откинув в сторону кость, с которой, как и с его бороды, свисала парочка-другая коротких перьев. – Ладно девка, ну а ты ж вон кабан какой! С виду заморыш заморышем, а тяжелый! Второй раз уж тя, как жеребяка, на се вожу!

– Хватит ворчать, – пробормотал Дарк, с трудом заставив язык шевелиться и превозмогая сухость в горле. – На Небесах любят тружеников да мучеников, там те и зачтется…

Происходящее оказалось не сном, не преддверием ночных мучений, а вполне приемлемой явью. Дарк понял это, как только его слегка утоливший голод товарищ открыл покрытый толстым слоем застывшего жира рот и принялся жаловаться на злодейку-судьбу, превратившую его ненадолго в некое подобие вьючного животного, а точнее, в перевозчика бессознательных тел. Сетования Грабла и возмущение в его взоре были чересчур реальными, чтобы оказаться сном. Ни один иллюзорный Зингер не мог так убедительно ворчать и жалеть себя, как Зингер из реального мира, а уж таким зверским аппетитом точно не обладал. Покончив с поеданием последнего крылышка куропатки, ненасытившийся крепыш перешел к потрошению кролика, которого также собирался съесть в сыром виде. Аламез догадывался, почему его собрат не жарит добычу, и это обстоятельство еще более убедило моррона, что он не спит, а бодрствует. Несмотря на тишину и спокойствие, царившие вокруг, они еще были в опасности: их поиски продолжались, а дымок костра, как, впрочем, и приятный любому носу запах жареного мяса, мог привлечь врагов. Соображения безопасности оказались сильнее пристрастий требовательного едока, но не смогли заглушить голод Грабла, вызванный, по всей видимости, большой растратой физических сил за последнее время. Дарк сам хотел есть, но от протянутой ему кроличьей лапки отказался, боясь, что новый, непривычный вкус сырой плоти надолго отобьет у него желание поглощать дичь. Проголодавшегося же соклановца, похоже, эта перспектива ничуть не страшила.

Осторожно переведя свое тело из положения «полулежа» в более удобную как для разговора, так и для окончательного пробуждения позу «сидя», Аламез не только более пристально осмотрелся вокруг (благо, что взор был не затуманен, а голова уже не кружилась), но и уделил особое внимание изучению состояния собственного тела. Надо сказать, его приятно удивило и то, и другое…

Процессы регенерации поврежденных тканей шли на удивление быстро. Возможно, положительно сказывалась близость врагов, из-за которых далеко не простой организм моррона мобилизовал весь запас своих сил и направил их на выздоровление. От синяков, ушибов да ссадин, заработанных во время лазанья по деревьям, не осталось и следа. Ранка на плече почти зажила и теперь скорее напоминала небольшой затягивающийся ожог, чем отметину от зазубренного наконечника стрелы. От пореза на другой руке остался лишь шрам, а о том, как он был получен, напоминали лишь крошечные щепки да кусочки древесной коры, уже заросшие кожей. К счастью, ни заражение крови, ни нагноение неочищенных ран морронам в отличие от людей не грозило, так что временное присутствие в его теле мелких инородных предметов Дарка нисколько не напугало. Он знал, что через день, в худшем случае два, от них не останется и следа. Способный исцелять сам себя организм поглотит все, что сможет, а остальное отторгнет, незаметно для хозяина выведет наружу, либо выдавив через кожу, либо, наоборот, всосав внутрь и направив по тому же пути, что и непереработанную пищу.

Распоротая кинжалом нога совсем безболезненно двигалась и даже довольно легко сгибалась в колене. Дарк не сомневался, что когда поднимется на ноги, то сможет не только передвигаться без самодельных костылей, но даже бежать, конечно, если того потребуют обстоятельства. Тугая повязка из разноцветных обрывков то ли тонких халатов, то ли рубах была умело наложена от колена до бедра и скрывала от глаз раненого, как шел процесс заживления искромсанной плоти. Однако по ощущениям Аламез мог смело утверждать, что этот процесс шел уже к концу и, скорее всего, на данный момент от серьезного, глубокого ранения остался лишь уродливый, поверхностный шрам с ошметками отмиравшей кожи по бокам. Сквозь перевязочную ткань совсем не сочилась кровь, да и запекшиеся сгустки на ее поверхности давненько подсохли, затем превратились в сухую корку, потрескались и отшелушились мелкими пластинками. В общем и целом, Аламез счел свое состояние удовлетворительным, то есть на граничащие с чудесами подвиги он пока не был способен, но мог действовать, а если понадобится, то и вступить в бой, вполне сносно перемещаясь на покалеченной ноге и более-менее владея мечом правой рукой.

Если собственное состояние моррон оценил как вполне приемлемое, а не удручающее, то общее положение дел заслуживало более высокой отметки, притом во многом благодаря уже поглотившему добрую половину кролика товарищу. Они были живы, здоровы и находились на свободе, что вполне могло считаться большим достижением, учитывая, какая масштабная охота за ними велась. На теле довольно урчащего и причмокивающего в процессе поглощения пищи Зингера не было видно следов ранений, за исключением сбитых костяшек на правой руке. Видимо, потомок гномов недурно повеселился во время разлуки с Дарком и изрядно повредил парочку-другую черепных коробок. Грабл был гол, но не потому, что у него не имелось одежды. Низкорослый воитель наслаждался не только едой, но и тем, как прохладный ветерок да мягкая, зеленая травка, на которой он возлежал, ласкали его основательно пропотевшее, а кое-где густо покрытое какой-то бурой, пахучей грязью тело. Судя по едкому, раздражающему нос запаху, почти полностью высушенные солнцем нечистоты напоминали испражнения диких животных, привыкших обильно метить свою территорию. Дарк предположил, что это «дары» медведя или кабана, но, как впоследствии выяснилось, ошибся. Грабл предпочел спрятаться от чуткого обоняния шеварийских вампиров за лисьими и волчьими метками, которые он насобирал, блуждая по лесу, еще до того, как взвалил на свои могучие плечи бесчувственное тело раненого товарища.

Потом уже Зингеру было не до охоты за пахучими кругляшами, ведь низкорослый богатырь нес не только Дарка, но и множество ценных трофеев, теперь аккуратно разложенных на траве и сохнувших под солнечными лучами от пота здоровяка и вражеской крови. Парочка добротных кольчуг воинов-северян соседствовала с наполовину разодранным на лоскуты, окропленным кровью халатом намбусийца-южанина (скорее всего, именно из этого одеяния умелец Грабл и смастерил повязку на ногу Аламеза). Рядышком сохли две пары штанов; влага из толстой ткани выходила медленно, неохотно, так что Дарк навскидку затруднялся сказать, когда они были намочены: пару часов назад или прошлым днем; и даже брезговал подумать, чем именно, но определенно не потом и не кровью. Остальными трофеями было оружие. Добротный боевой топор, с покрытым остатками крови лезвием и с обшитой толстой, дубленой кожей рукоятью. Парочка мечей, с виду довольно легких и хорошо сбалансированных. Три длинных кинжала, также не без кровавых отметин. Четыре коротких охотничьих ножа, вполне годных для метания. Моток веревки с привязанным к одному из концов абордажным крюком, острия которого, скорее всего, уже побывали в чьей-то голове и унесли с собой небольшие кусочки мозга. Завершал коллекцию трофеев хороший, но уже бесполезный лук, поскольку в лежащем рядом с ним колчане виднелась одна-единственная стрела, да и то с жалким подобием оперенья. Видимо, именно из него Зингер и бил дичь, от которой теперь остались лишь косточки, перышки да вывернутая наизнанку шкурка с длинными-предлинными ушками.

Осмотр Дарком самого себя и ближайших окрестностей продлился не долее двух минут. Грабл ему не мешал, поскольку, во-первых, считал неправильным докучать только что очнувшемуся человеку разговорами, а во-вторых, потому что спешил утолить голод до того, как соратник полезет к нему с расспросами, а значит, и испортит аппетит. Однако вопреки ожиданиям Зингера, терзавшего зубами тушку кролика, и Дарк со своей стороны проявил деликатность. Молчание было нарушено только после того, как шкурка зверька пополнила кучу объедков, состоящую в основном из чисто обглоданных косточек, клюва, лапок с когтями да перьев.

– Где мы? Сколько я провалялся без сознания? – не блеснул оригинальностью Аламез, первым делом задав подряд два самых важных и предсказуемых вопроса.

– В двух-трех милях на северо-северо-восток от Кенерварда, в лесу. Если не поленишься и вон на ту сосну влезешь, то вражью крепость во всей ее неприступности увидишь. Сейчас близится полдень очередного дня. Более суток продрых, но оно и к лучшему! И раны поджили, и шуму бестолкового не было… – четко отрапортовал Зингер заранее подготовленным ответом, а затем, не скрывая огорчения, добавил: – Ты б хоть «спасибо» сказал, рожа неблагодарная! Я тя и от смерти верной спас, да и более двадцати миль лесом по буреломам да оврагам на своей спинушке пер!

– Не горюй, долго в должниках не останусь! – хотел ответить обычным голосом Дарк, но поскольку язык онемел, а голосовые связки успели отвыкнуть от производства звуков, отличных от стонов, то вышло, что почти прокричал, за что и получил обглоданной кроличьей лапкой в лоб.

Грабл метнул легкий снаряд сильно, так что наказание оказалось весьма болезненным. Скрежеща зубами, Аламез тут же принялся растирать ушибленное место, но от каких-либо ответных действий отказался, поскольку понимал, что получил по заслугам, да и был еще слишком слаб, чтобы безнаказанно наградить обидчика затрещиной.

– Ты чо, дурында, совсем сбрендил?! Орешь тут, как крольчиха на сносях! – процедил Зингер сквозь крепко сжатые зубы грозным шепотом. – До крепости рукой подать! Врагов по лесу полным-полно шастает, того и гляди, вновь пятками сверкать придется, а он тут разголосился, крикун-недобиток!

– Извини, виноват! – не отрицал оплошности Дарк, осторожно ощупывая пальцами новое увечье; незначительное, но ноющее и уже начавшее опухать. – Только давай все реверансы на потом оставим! Не время сейчас в благодарностях рассыпаться! Лучше расскажи, что с тобой сталось. Как сумел улизнуть от погони да как барахлишком разжился? – спросил Аламез, слегка кивнув от ушиба вновь закружившейся головой в сторону арсенала бесценных трофеев. – Поди, не без боя достались…

– Как я улизнул да как потом морды ворогам бил, то неважно, – немного засмущался Грабл, которого, несомненно, обрадовало, что он сможет хоть и кратко, хоть в скупой паре слов, но все же поведать о своих подвигах. – Куда полезней, что я услышал, пока сам спасался да о твоей холеной шкуре заботился!

– Вот и расскажи все по порядку, – попросил Дарк, неудачно попытавшийся подняться хотя бы на колени. Голова моррона закружилась сильнее, а пострадавшие члены были еще слабы, чтобы поднять и удержать вес мускулистого тела. – А я отдышусь пока, перед тем как на сосну полезем.

– А мне-то чо карабкаться?! Чо я там не видывал-то?! Да к тому ж это ты ж «верхозад»! – возмутился Грабл, явно не бывший сторонником физических нагрузок после сытной трапезы.

– Может, верхолаз? Тот, кто по деревьям высоким да зданиям разным ловко лазает, – решил поправить товарища Аламез, но ошибся сам, о чем тут же с прискорбием и узнал.

– Не-а, именно «верхозад»! – ехидно заулыбался Зингер, тряся при этом бородой и остальной растительностью на сильно обросшей голове. – Так тя наемнички прозвали, посколь, пока ты по деревцам шустро карабкался да с ветки на ветку прыгал, они, акромя зада твого, ничегось и не видывали. Даж если апосля тя где и встретят, то в рожу нипочем не узнают, а вот по седалищу – запросто! Так что ты поберегись прилюдно портки спущать, а то на старых знакомцев напорешься, припомнят те, как с верхушки сосновой им на рожи мочился да плювал…

– Я не мочился! – уточнил Аламез, смутившись и одновременно сожалея, что не додумался оросить врагов.

– А я вот иное слыхивал, – еще пуще прежнего заулыбался Грабл, в тот миг решивший обязательно рассказать всем своим знакомым морронам о «лесном подвиге» легендарного Аламеза. – Но хватит о пустом! Дай же начну вещать по делу!

– Валяй! – махнул рукой Дарк, по выражению лица товарища сообразивший, что тот не собирается держать язык за зубами, и боявшийся даже представить, какими вымыслами обрастет эта история, когда ее услышат в Легионе.

Почва для шуточек была благодатной. Охочие до сплетен языки украсят ее множеством красочных подробностей, относящихся как к вопросам личной гигиены, так и к тому, чем дозволено орошать головы врагов благородным защитникам человечества, а от использования каких субстанций естественного происхождения стоит воздержаться по морально-этическим соображениям, то есть чтобы не позорить высокое звание легионера.

– Вот ногами шустрить ты, дружище, умеешь, этого не отнять! – с нотками зависти и в то же время укора в голосе начал повествование о своих подвигах Грабл. – Когда к лесу рванул, пятки аж засверкали. Куда моим ножкам тя догнать было! Да и замешкал я чуток, а наемнички уж тут как тут… Пришлось, как сперва хотел, в воду сигать да вплавь спасаться. Уж чо-чо, а с водицей я на «ты»! Быстро от берега отплыл да в клубах тумана, что еще не рассеялся, скрылся. Стрелять в меня, конечно, стреляли, да только все без толку… Куда им попасть в такого пловца, как я!

Зингер лгал без зазрения совести. Он имел возможность скрыть постыдную правду, куда ему угодила стрела, и не постеснялся ею воспользоваться, ведь в противном случае ему бы пришлось воздержаться от россказней о похождениях Аламеза. Что проку для него от насмешливого прозвища товарища «верхозад», когда к его собственной персоне легко могло приклеиться множество обидных сравнений и имен, начиная от еще хоть как-то терпимых «подранок» иль «меченый» и заканчивая унизительно-возмутительными «стрелозад», «задоёж» иль «поплавок с опереньем»?

– Давай без бахвальства, – попросил Аламез, чувствуя, что соклановец привирает, но, конечно же, не догадываясь, в чем именно.

– Вот только плыть мне было некуда, – развел руками Зингер, тайком радуясь, как дитя, что слушатель не догадался о его маленьком, невинном обмане. – Путь мой к Кенерварду лежит, и другой дороги нет! Пока Фламмера из темницы не вызволю, в Герканию не вернусь!

– И от пафоса воздержись, а то тошно становится, – сделал замечание Дарк, не любивший тех, кто сотрясает воздух громкими словесами да заверениями, и сам старавшийся по мере сил воздержаться от подобных проявлений глупости.

– Коль тошно, так в себе не держи, цаца! – недовольно пробурчал Грабл. – Не стесняйся, ороси полянку! Я ужо пузо набил, аппетиту не испортишь! – Рассказчик захотел еще что-то добавить, скорее всего, выругаться, но передумал. – Вот и подумалось мне, куда я, дурень, от корабля-то уплываю? Ведь пока прихвостни вампирские за тобой гоняются, сами уязвимы! Зачем мне на дороге лесной в засаду садиться да невесть кого поджидать, часы бесценные теряя, когда вон оно все: и бронька, и одежонка, и оружие в беспечности на палубе прохлаждается да по леску разгуливает, пни-гнилухи сапожищами оббивая. Нет, один супротив двух отрядов я переть не собирался! – Зингер с силой ударил кулаком в могучую грудь, что являлось неким подобием клятвы. – Ну, а на одиночек, вдали от места поисков, почему бы не напасть? Сам бы ты в точности так же действовать стал… В том уверен! Вот и я к суденышку поплыл, посколь там народец самый беспечный собрался… даж винцом, лопушки заморские, баловались. Как к кораблю ихнему приблизился, так под воду и ушел и дыхание сдерживал, пока ладони борта не коснулись. Там на палубу взобрался да ручищами голыми погромищу учинил… По-тихому, благо, что многие наемники на берег сошли, а сторожить посудинку человечков пять-шесть лишь осталось, да и то свезло мне, вместе они не держались. Шмотками кой-какими разжился, разговорчики кой-какие послушал, некие из них для пользы дельца нашего весьма сгодятся, а как расправу над сторожами непутевыми учинил, так и тя выручать отправился. Правда, не думал, что ты увальнем таким окажешься. Полагал, по наивности своей, что от погони уйти сможешь.

– То позже обсудим! – сдвинув брови, произнес Дарк, которому не нравилось, когда его отчитывали, да еще и унижали полной снисхождения ухмылкой.

– Позже так позже, – пожал плечами Грабл, радуясь, что задел товарища за живое и к тому же изрядно болевшее. Нет ничего слаще, чем сковырнуть болячку ближнего. – По лесу вольготно шел, все вражьи рожи за тобой гонялись. А когда одиночек заплутавших встречал, тогда и барахлишком разживался. Разный люд там бродил, но в основном северяне. Парочку вампирюг «поприветствовал», но это еще до того было, как тя шеварийские кровососы били…

– Меня не били! – стиснув зубы и загнав злость в дальний угол сознания, процедил Дарк.

– Ну да, не били, а добивали! – уточнил Грабл, на этот раз ничуть не соврав и не приукрасив. – Распинаться не буду, скажу лишь, что не дал я тя туда же отправить, куда в этом годе ужо дружок мой, Фанорий, направился… в небытие то бишь! Перебил я вояк клыкастых, тряпкой ногу твою, как мог, обмотал, за что, кстати, до сих пор «спасибки» не сказано, на горб тя взвалил, досюда и нес. А более… более ничегось не случилось. – Грабл широко развел руками, давая тем самым слушателю понять, что рассказ окончен. – Ну не утруждать же твой слух байкой, как я на охоту ходил! Да и сам уж, поди, смекнул, откуда куропатка да кролик взялись. Не сами же в руки ко мне прискакали…

– Ты б вместо того, чтоб меня носом в просчеты тыкать да хвастать подвигами, свидетелей которым нет, лучше рассказал бы, что ценного разузнал, – упрекнул Аламез, собиравшийся ранее поблагодарить товарища за спасение да заботу, но в свете того, как нагло и самоуверенно тот себя вел, раздумавший. – Зря, что ль, разговоры вражьи подслушивал?

– Злыдень ты занудный да свин неблагодарный! – огрызнулся Грабл, но сведениями все же поделился: – Первая весть вот какая. Гарнизон в Кенерварде обычно небольшой стоит, всего двести-триста солдат шеварийских из регулярных королевских войск, но щас их в крепости нету. Всех по приказу самого фельдобера ихнего куда-то увели. В цитадели же сейчас засели наемники, их там около двух тысяч набралось, да еще и сотня вампирского молодняка обитает, наподобие тех кровососов, что ты повстречал.

– Это середняки были! – с непоколебимой уверенностью в собственной правоте заявил Аламез. – Я-то уж знаю!

– Новички, – в знак отрицания замотал головою Грабл. – Ты со мной не спорь! Сам чуть позже поймешь, что правда моя.

– Ладно, дальше вещай, знаток кровопийц!

– Костяк наемного воинства составляет не сброд какой-то беспутный, а дружина какого-то Вольного Града, – продолжил Зингер. – Я вот, признаться, никогда про такой город не слыхивал, но, как понял, прибыли мужички бородатые из-за северных гор через проходы подземные, еще от махаканских гномов оставшиеся, а граничат их земли далекие с провинциями на северо-востоке Геркании, так что кровушку герканского рыцарства бородачам лить в одно удовольствие. По душе вольногородцам затейка пришлась и на озере Немвильском порезвиться, и снова через горы, а не лесом, как в донесеньице аптекарском указано было, пройти, чтобы в землях, отсюда далеких, а к их родимым краям близких, топориками поозорничать, чем и займутся вскорости. Только вот понять не могу, зачем им понадобилось сначала в Шеварию тащиться, а потом теми же самыми подземными тропами обратно переться?

– Будь уверен, наверняка резон есть, – в раздумье произнес Дарк, – но только мы его не знаем… пока не знаем. Это все?

– С первой новостью, да, – кивнул Зингер, с важным видом расчесывая пятернею сальную бороду. – Прознал я еще кой-что про вампирюг здешних. Думаю, те то интересно будет, да и в то, что с новичками бился, все ж поверишь. Доспехи у них особые, непростые! Они на деле еще чуднее оказались, чем выглядят, да и какие-то чары на них точно наложены, – заинтриговал Аламеза Зингер. – Я первого кровососушку из засады упокоил. Выскочил внезапно из-за деревца да ножки раззяве сперва подрубил, благо, что грязюкой зловонной обильно обмазался и он запаха моего не распознал. Затем голову, как дыню, вместе со шлемом пополам разрубил. Не крепка бронька оказалась супротив ручищ моих да северного топора, – не упустил возможности похвастаться Грабл. – Думал, сдохла пиявка, а как стал уходить, кольнуло что-то… сам не знал зачем, но вернулся. Гляжу, а вампирюга ужо на коленях стоит да башкою сросшейся мотает. Еще в себя кровосос не пришел, а раны уже затянулись, да и от доспехов пар валит… Дважды его еще убивал, а он дважды вставал. Только когда латы с него содрать додумался, тогда мерзавец и издох! Так и не понял я, что его скорее извело: то ли раны от топора моего, которые тут же вновь открылись, то ли лучи солнца, что его сразу жечь начали и до конца и испепелили. Вот и выходит, что доспехи шеварийских кровопийц чарами тайными обложены. Они им и раны сносить помогают, и от света дневного защищают… даж недавно обращенных, не то чтоб середнячье иль старичье!

– Это важно, – кивнул Дарк, внимательно слушавший рассказ. В его голову пришла очень интересная идея. – Скажи, а тот вампир, что кровью моей потравился, он как? Его латы спасли?

– Ага, как же… – довольно хмыкнул Грабл. – Там уж и спасать-то нечего было! Видел бы, как твоя кровушка его разъела, наизнанку практически вывернула!

– Вот и славно, – улыбнулся Дарк, почувствовавший себя увереннее от осознания того, что в их с Граблом жилах течет безотказное средство уничтожения врагов; жидкое, безжалостное оружие, от которого не спасали даже заколдованные доспехи. – Чуть стемнеет, в Кенервард проберемся, а перед тем как выступать, оружие в нашей крови омоем, чтоб бить точно, наверняка, чтобы ни одна пиявка шеварийская не смогла воскреснуть у нас за спиной и тревогу поднять!

– Да погодь ты планы великие строить! – прервал Дарка вдруг нахмурившийся, помрачневший Зингер. – Еще ведь и третья новость имеется. Только о ней ведь в паре слов не расскажешь, показывать надо!

– Так показывай, чего тянешь? – произнес Аламез, вставая на ноги и тем самым дав товарищу понять, что уже достаточно окреп для осмотра местности с вершины дерева.

– Ну что ж, добро пожаловать на сосну! – с тяжким вздохом и совсем без воодушевления просопел Зингер, также поднявшись с травы и кивая на высокое, гладкоствольное дерево, на которое обоим прямо сейчас предстояло взобраться.

* * *

Ночь опустилась над лесом, постепенно окутала покрывалом темноты песчаное побережье, а затем, простерев свою длань над тихими водами Немвильского озера, устремилась к герканскому берегу, отбирая свет и принося с собой страх, неопределенность и гложущую сердца тревогу. За считаные минуты вся местность вокруг Кенерварда погрузилась в зловещую тьму, а единственными источниками света стали лишь далекие-предалекие звезды, мерно мерцающие на безлунном небосклоне, да огни факелов и костров, горевших не только на стенах и башнях пограничной крепости, но и вдоль всего широкого рва, там, где расположился лагерь иноземных наемников.

С опушки леса, на которую осторожно прокрались морроны, уже не щеголявшие голышом, а облаченные в кольчуги и вооруженные до зубов, не было видно стен грозного фортификационного сооружения, да и раскинувшийся перед ними лагерь, до которого было менее трети мили полем, представлялся не рядами походных палаток, а густой россыпью крошечных огоньков. Впрочем, плохая видимость была лишь на руку парочке смельчаков, собиравшихся во что бы то ни стало и именно этой ночью проникнуть в крепость. Отсутствие луны на небе давало им шанс незаметно прокрасться не только мимо палаток да костров, но и преодолеть куда более трудное препятствие.

Грабл не зря утверждал, что третью новость нужно было узреть, а не услышать, а Дарк недаром затем просидел три часа на сосне, рассматривая необычную преграду и строя планы, как ее преодолеть. Хоть темнота и скрывала все вокруг, но морроны знали, что, как только они минуют последний костер, им придется (в лучшем случае тайком, а в худшем – на глазах у десятков встревоженных воинов) зайти в воду и проплыть в тяжелых кольчугах да еще с оружием водоем, по ширине ничуть не уступавший вполне полноводной реке и фактически отделявший Кенервард от суши.

Обычный крепостной ров был расширен недавно, и его нельзя было как-либо обойти, ведь с левой стороны он плавно переходил в озеро, а правым своим рукавом, также совсем недавно прорытым, уходил в глубь почти вплотную примыкавшего к крепости леса. Такое странное и потребовавшее немало усилий усовершенствование обычного рва было произведено отнюдь не для того, чтобы надежно защитить Кенервард от нападения с суши. Стоявшее возле границы наемное войско под командованием полковника Лоргиса (который, скорее всего, являлся вампиром) собиралось не оборонять пограничный рубеж, а, наоборот, в ближайшее время само совершить набег на герканское побережье.

Ров являлся не чем иным, как бухтой, в которой мерно раскачивались на волнах с десяток, если не более, небольших, быстроходных и маневренных кораблей. Суденышки были способны не только в зависимости от ветра за полчаса-час преодолеть озеро, но и быстро приблизиться и взять на абордаж герканский военный фрегат еще до того, как его орудия успеют выстрелить. С наблюдательного пункта на вершине сосны хорошо просматривались не только окрестности крепости, но и верфь, оборудованная наемниками не на побережье, а прямо посреди леса. Там тайно строились суда длиною в две-три рыбацкие лодки, а затем по рукаву рва отводились под стены Кенерварда, то есть к самому озеру. При такой секретности подготовки нападения герканские наблюдатели с патрульных кораблей не могли заметить ни постройки вражеских судов, ни спуска их на воду, ни самой стоявшей на рейде возле крепости флотилии. Стены и башни Кенерварда закрывали обзор. При всей своей учености и богатом военном опыте герканские командиры и не догадывались, что у них творилось буквально под носом. Вот уж действительно коварный и дерзкий план, достойный расчетливых шеварийских вампиров.

С учетом этих обстоятельств и без того нелегкие задачи морронов значительно осложнялись, ведь им предстояло сначала прокрасться через вражеское становье, затем проплыть в полном обмундировании мимо судов, на которых, конечно же, дежурила охрана, а лишь затем, взобравшись на крепостную стену при помощи абордажного крюка да веревки, проникнуть в темницу. Прежде всего они собирались вызволить плененного собрата, а уж потом, если останется время, да и тревога не поднимется, посодействовать Герканской Короне, убив полковника и двух старших командиров. Впрочем, теперь уже Дарк сомневался, имело ли смысл лишать жизни командиров наемных отрядов, ведь их смерть практически ничего не изменила бы. Костяк воинства составляла походная дружина вольногородцев, и они вряд ли допустили бы смуту в своих рядах, задавили бы числом любых бузотеров, жаждущих власти. Однако Аламез решил пока что не поднимать вопрос об изменении планов хотя бы потому, что до того момента нужно было вначале дожить и очень многое сделать. К тому же освобожденный Фламмер, возможно, внес бы ясность в эту ситуацию. Ему-то уж было всяко больше известно и о диверсионной операции, готовящейся под руководством клана Мартел, и об отношениях между наемниками и вампирами.

В остаток дня, то есть с того момента, как Дарк с Граблом покинули наблюдательный пункт и до того, как выступили в опасный поход, Аламез ломал голову над иным, более насущным вопросом, а именно: как форсировать ров и не быть замеченными с кораблей. Долго в голову моррона ничего путного не шло, но в конце концов более-менее подходящее решение все же нашлось, правда, для осуществления задумки пришлось выточить дюжину новых стрел, а бедолаге Граблу еще раз сходить на охоту, но уже не ради чревоугодия и на более крупного зверя.

Только бездельники умеют скучать, ведь за работой время летит незаметно, а час проносится, как миг. Пока Грабл выслеживал добычу, Дарк распускал остаток халата на нити и смастерил из сапожного гвоздя неуклюжую, короткую иглу. Когда же товарищ вернулся с поломанным луком, без стрел и колчана, но зато волоча за клык тушу утыканного стрелами и под конец добитого топором кабана, только началась настоящая работа, затянувшаяся аж до самого захода солнца. От трудов, возможно, бессмысленных, а возможно, и способных принести в скором будущем плоды, Аламез так проголодался, что, несмотря на отвращение к поеданию сырого мяса, все же не удержался и, отрезав себе кусок от освежеванной туши кабана, жадно впился в него зубами. Потом были сборы, недолгие, но основательные. Морроны неспешно облачились в тяжелые, совсем не предназначенные для плавания кольчуги и с ног до головы обвешались оружием. С таким грузом любой силач поплыл бы, как топор, то есть отправился бы прямиком на дно, но для осуществления замысла Дарка солидный вес поклажи был только к лучшему.

Переход по лесу в темноте нельзя было назвать легкой прогулкой. Морронам пришлось прокрадываться по оврагам к вражескому лагерю, то и дело опасаясь сбиться с пути, а также растревожить лесных обитателей, привыкших чуть что, так сразу голосить или испуганно взлетать с веток. К счастью, наемники не выставили в чаще дозорных, да и в лесок поблизости от их становья не заходили даже по нужде, которую, скорее всего, справляли либо в специальных «срамных» палатках, либо прямо в воде, что было, конечно же, куда более приятно. Одним словом, легионеры добрались до опушки без приключений; беспрепятственно вышли на исходную позицию, откуда вот-вот должно было начаться их дерзкое и, бесспорно, героическое проникновение в сердце вражеской крепости.

– Пора? – тихо прошептал Грабл, вплотную прижавшись горячими, сухими губами к уху Аламеза.

– Пошли, – ответил Дарк, хоть мог бы ограничиться и кивком. – Близко к кострам не подходим, держимся за палатками. Хоть кольчуги на нас и трофейные, но уж больно мы не похожи на северян, особенно ты…

– Ага, как же! – не согласился возмущенный подобным заявлением Грабл. – Сам безбород, токмо щетинкой щеки слегка покрыты, да волос длиннющ, будто у бабы, а на наемника более не похож, вишь ли, я!..

Дарк открыл было рот, чтобы объяснить ворчливому, цеплявшемуся почти к каждому его слову товарищу, что в темноте их могли выдать не столько длина волос и жалкое, колючее подобие растительности на его лице (тем более что среди вольногородцев далеко не все были коротко острижены и длиннобороды), сколько маленький рост Зингера, но передумал зачинать бессмысленный спор и, лишь толкнув товарища в плечо, без лишних слов отдал приказ о начале движения.

Морроны покинули лесную опушку одновременно и не успели сделать по полю пяти-шести шагов, как в душе у обоих возникло одно и то же неприятное чувство незащищенности. Они прямиком отправлялись в становье врагов и, несмотря на все их приготовления, могли рассчитывать лишь на Счастливый Случай, который так же капризен и своенравен, как его родная сестричка Удача. Если наемники заметили бы парочку, а затем признали бы в них чужаков (темнота все же давала какой-то шанс сойти за своих), то притворщикам не удалось бы ни убежать, ни отбиться. Им оставалось лишь умереть; пасть в бою достойно, но по большому счету бессмысленно.

Страх уходит, а опасения отступают, когда наступает пора действовать, когда во стократ обостряются все чувства, а мозг направляет все без остатка силы на слежение за то и дело меняющейся ситуацией. Первые двести шагов по открытому полю морроны прошли беспрепятственно, во многом благодаря тому, что не сводили глаз с медленно приближавшихся, как будто растущих огней костров. Как только в лагере происходило какое-то оживление и слышались голоса, легионеры тут же меняли направление движения и, быстро удалившись на пятьдесят-шестьдесят шагов в сторону, тут же залегали в ожидании, пока волнение среди воинов стихнет. Так было трижды, и каждый раз тревога оказывалась ложной, а отходной маневр напрасным. Но, как известно, «Береженого бог бережет!», уж лучше перестраховаться, чем вовремя не среагировать и позволить себя изловить. Впрочем, настоящая беда, как водится, пришла незаметно и нежданно; мгновенно обрушилась на головы товарищей, когда уже нельзя было ничего изменить, а оставалось лишь уповать на милостивое вмешательство высших сил.

Фигурки воинов, восседавших и лежавших возле костров и, слегка пошатываясь, расхаживающих между палатками, стали уже довольно большими, а до чисто символической границы походного лагеря, обозначенной лишь шестами с мерно трепыхавшимися на ветру флажками, было не более тридцати шагов, когда Дарк внезапно заметил перед собой какое-то движение. Ни свернуть, ни лечь на землю застигнутые врасплох морроны не успели, поскольку уже в следующий миг их изумленным взорам предстала четверка иноземных воинов, как будто выросших из-под земли. Тюрбаны на головах вместо шлемов и объемистые, не сковывающие движений рук халаты, поверх которых были надеты кирасы, наручи и прочие элементы брони, не оставляли сомнений – дозорные были не с севера, а из далеких и жарких южных земель.

«Хоть в этом свезло! – подумал Аламез, мгновенно избавившийся от кольнувшего его страха. – Для намбусийцев, кервербийцев и прочих эфиолов все северяне на одно лицо!»

– Пароль! – произнес с жутким, режущим слух и одновременно вызывающим смех картавым акцентом один из стражей, а остальные, не сговариваясь, взялись за оружие.

– Пущай, рожа чумазая! – грозно нахмурив брови, прогнусавил Грабл по-шеварийски, нарочно исказив чужой язык грубым, как будто рубящим слова на части топором северным говором, которого он вдоволь наслушался во время скитаний по лесу и поэтому сумел довольно точно воссоздать.

– Ночь… в лес ходить нельзя! Лагерь покидать нельзя! Приказ ратоводца Лоргиса! Пароль! – настаивал на своем бесспорно знавший службу наемник-южанин.

Похоже, Граблу удалось довольно хорошо скопировать речь вольногородцев, а иначе… иначе разговоры уже не велись бы. Дарк стоял неподвижно, стараясь не провоцировать резкими движениями двух целившихся ему в грудь из лука эфиолов, а тем временем пальцы левой руки моррона, которую он держал у пояса за спиной, крепко сжимали рукоять приготовленного для броска охотничьего ножа. Аламез понимал, что не сможет опередить лучников и увернуться от стрел на таком близком расстоянии. Он хотел метнуть нож не в туго натянувших тетивы стрелков, а в четвертого намбусийца, стоявшего чуть правее своего командира, уже поднесшего к губам тревожный рожок и ожидавшего лишь приказа, чтобы в него дунуть. С дозорными легионеры смогли бы совладать, даже получив серьезные ранения. Они боялись другого, а именно, что рев рожка всполошит лагерь.

– Ну, чо ты прицепилси?! Чо злющий такой?! – обиженно проворчал Зингер, быстро вжившийся в роль северянина и еще не потерявший надежду, уладить все миром. – Ну, да, да, самовольно из становья ушли! С голодухи животы сводит, уж больно харч поганый! Весь день в трудах натужных провели, вот и решились с дружком в лесок за кабанчиком сбегать. Кабер, не жадничай, покажь трофею!

Дарк сразу и не понял, что лицедей Зингер обращается именно к нему, но через пару секунд исправился. Так и оставив за поясом нож, Аламез снял с плеча два скрепленных между собой лоскутной веревкой увесистых кабаньих окорока, которые они прихватили совсем для иных, отличных от чревоугодия иль подкупа целей, и бросил их наземь, под ноги намбусийцу.

– Вот вишь, брита башка, чем разжились! – продолжил переговоры со стражем Грабл, конечно же, не заметивший во тьме, как разгорелись глаза соскучившегося по хорошему куску жареного мяса южанина, но зато сумевший вовремя смекнуть, что прокормить большое войско – дело хлопотное и что, скорее всего, стоявшие под Кенервардом наемники не голодали, но недоедали. – Коль сговоримся по-доброму, коль сволотой кляузной не окажешься, так расскажу, где в леске тушку прикопали!

– Пост… уходить нельзя! – давясь слюной, ответил старший дозорный, а затем быстро нагнулся и подобрал связку из двух окороков. – Это мы себе оставлять… марш к отряду! Через час сюда же придешь. Старшой обходом пройдет, мы в лес пустим. До смены караула еще ходку сделаете… то все ваше!

– Тварь ты! Ну, погодь, вот наш черед службу нести придет! – пригрозил Грабл, но все же, сплюнув на землю и тут же кивнув в знак согласия, неспешным шагом, вразвалочку, направился к кострам. – Пошли, Кабер! Пущай подавятся, пущай им наше мяско поперек глоток встанет да меж зубов позастрявает!

Аламез был поражен. Он не ожидал, что переговоры пройдут так быстро и гладко. Нет, конечно же, глупо было бы предполагать, что часовые откажутся от мзды, да еще в виде вкусного, свежего мяса, но ведь командир дозора мог поступить и по-иному: окорока просто забрать, а их обезоружить, повязать и, как полагалось по долгу службы, отвести в палатку дежурного командира. Ошибка Дарка крылась в том, что он никогда тесно не общался с братией вольных наемников и не ведал негласных законов, по которым жили платные головорезы, ставя уставы, положения, предписания, приказы и прочие причуды нанимателей на второе, если не на менее значимое место. Если бы намбусиец поступил согласно распоряжению полковника и арестовал парочку нарушителей, то, возможно, получил бы вознаграждение за верную службу, но зато точно приобрел бы множество врагов как среди северян, так и своих же соотечественников. Доносчики и офицерские прихвостни не уживаются в рядах своенравных наемников; их жизнь коротка и длится лишь до первого боя, когда ее внезапно обрывает нож в спину или вонзившееся сзади под ребра копье…

Оставшийся путь до рва, надо сказать, не такой уж и длинный, прошел, как нож по маслу: стремительно и без злоключений. Морронам повезло, ведь они вышли к кострам и палаткам сводного отряда, состоявшего из наемников, прибывших со всех уголков земли. Так уж водится, что земляки стараются держаться с земляками, а если воинство состоит на три пятых из грозных северян да на одну пятую из эфиолов из южных земель, то и филаниец становится сородичем виверийцу!

Большинство воинов спало по палаткам, даже не снимая доспехов и с оружием под головой. Те же, кто еще бодрствовал, пили вино и о чем-то тихо перешептывались возле костров. До двух неряшливых, чумазых вольногородцев, куда-то ночью ходивших и теперь возвращавшихся к своему отряду, никому не было дела. Правда, Дарк приметил, что парочка отдыхавших все же недоверчиво покосилась в его сторону. Вояк смутило количество оружия на поясе моррона, его немного растерянный вид и странный то ли мешок, то ли кожух, висевший за спиной. Однако дальше подозрительных взглядов дело не зашло. Наемники не тот народ, чтобы совать носы в то, за что им не платят звонкой монетой, и проявлять любопытство, когда о том никто не просит.

Лишь у самого берега рва морронам пришлось поспешно укрыться в одной из палаток, прячась от взгляда неусыпного часового, несущего вахту на палубе ближайшего корабля. Воин-вольногородец заподозрил неладное, увидев двоих соотечественников среди палаток тех, кого дружинники с севера иначе как сбродом не величали. Охранник приблизился к борту, оперся о него руками и собирался окликнуть заплутавших земляков, а возможно, и о чем-то важном спросить, однако не успел открыть рта. Морроны уже скрылись за пологом палатки, где их встретили удушливые ароматы основательно пропитанных потом одежд и упоительный, многоголосый, хоровой храп.

Пребывание в палатке, в общем и целом, прошло удачно и без осложнений. Из шести спящих только один приподнял голову с набитого сеном мешка, заменявшего подушку, но открыть сонных глаз как следует не успел. Могучая ручища Грабла крепко впилась ему в горло и тут же снова погрузила в сон, но на этот раз вечный. Отсидевшись немного среди дурно пахнущих лежаков и столь же зловонных тел, морроны убедились, что зоркий часовой не стал поднимать тревогу и успокоился настолько, что даже не смотрел в сторону берега. Затем товарищи стали потихоньку готовиться к скрытному преодолению водной преграды.

Обычно перед заплывом воины снимают с себя все доспехи, сбрасывают сапоги и берут с собой лишь самое необходимое оружие, без которого невозможно вступить в бой. Дарк же с Граблом поступили по-иному. Они как будто на пару сошли с ума и желали поскорее утонуть. Морроны не только не разделись, но и насыпали в сапоги песка и мелких камней, подобранных тут же, в не имевшей пола палатке, а затем привязали себе на пояса по парочке тяжелых топоров и булав, осторожно вытащенных из-под голов спящих. С таким весом невозможно было удержаться на поверхности воды.

– Жаль, с окорочками расстаться пришлось, – обматывая набалдашник булавы тряпкой, чтобы не гремела при ходьбе, прошептал Зингер. – Веса в них много было, не пришлось бы тогда так обвешиваться…

– Не жалей! Кабанчик нас выручил. Без него и досюда не добрались бы, – подбодрил, как мог, товарища Дарк, выкладывая из мешка, который он весь путь тащил на правом плече, весьма необычные вещи. – Ума не приложу, как я оплошал, как засады не приметил?

– На то и война, раз на раз не приходится! Когда ты молодцом, а когда и сплошаешь, – как ни странно, воздержался от ехидства да злорадства Зингер. – У меня тож случай похожий недавно был, но об этом потом… Щас дельцем займемся, а байки уж апосля потравим.

– Дело говоришь, – согласился Аламез, достав из опустевшего мешка последнюю вещь и тут же приступив к следующему, завершающему этапу приготовления.

Времени у морронов было мало. В любой миг мимо палатки мог кто-то пройти и заметить парочку мужчин, подозрительно копошившихся возле входа, да еще перешептывающихся по-геркански; либо, еще хуже, кто-нибудь из наемников мог проснуться, а Зингер не успел бы его придушить. К сожалению, далеко не каждому дано успешно делать два дела одновременно, например: следить за спящими и помогать товарищу надувать странные шары, сшитые из сырой, невыделанной шкуры кабана и густо покрытые сверху слоем пахучего жира. Грабл разгладил первый шар, осторожно расправляя слипшиеся места, после чего еще раз покрыл вязким жиром скрепленные мелкими стежками внахлест швы и аккуратно вставил в небольшое отверстие тонюсенькую, короткую, полую изнутри тростинку. Тем временем Дарк собрал во тьме, практически на ощупь, самодельные меха из кожи, косточек и веток; с виду весьма напоминавшие кузнечные, но только раза в три-четыре меньше.

– Вот сейчас и узнаем, не зря ли трудились, – прошептал Дарк, осторожно соединяя тростинку с мехами. – Если воздух наружу пойдет, сразу те места мажь!

– Не дурной, знаю! – сердито хмуря лоб, проворчал Грабл, держа тряпочку с куском наполовину растопленного жира наготове. – Сам не оплошай, меха не порви! Потихоньку, потихонечку воздух нагнетай!

Провидение и на этот раз проявило к смельчакам благосклонность. Первый шар из кожи был надут быстро, всего пятью-шестью сокращениями мехов, и при этом ни один из швов не стал пропускать воздух. Как только тростинка была вытащена из отверстия, Дарк тут же плотно заткнул его обломком ветки и густо обмазал края все тем же куском сала. Бережно отложив в сторону шар, внешне напоминавший раздувшегося от обжорства ежа (ведь морроны не догадались сшить кожу ворсинками внутрь, а так бы и жир лучше удерживался, да и стенки постоянно не слипались бы изнутри), товарищи тут принялись надувать второй шар, точь-в-точь повторяя только что проделанную процедуру. Конечно же, во второй раз дело пошло куда быстрее, и даже дефект одного шва, через который наружу стала вырываться струйка воздуха, не стал причиной задержки. Грабл извел на крошечную дырку добрую треть оставшегося запаса жира, но залатал ее вполне надежно, притом потратив на это не более четверти минуты.

– Ну, вот и все, – вздохнул Зингер, окончив работу. – Что с хламом делать будем?

– Здесь оставим. Он нам уже без надобности, – ответил Дарк, привязав один конец снятой с поломанного лука тетивы к торчащим дыбом на поверхности шара ворсинкам шерсти, а другой наматывая на рукоять меча. – Наемники лишь поутру проснутся или когда тревога поднимется. В любом случае нам уже без разницы будет, что они у себя в палатке найдут.

– Да неправильно как-то следы деяний своих тайных у всех на виду оставлять… – возразил Грабл. – Мож, все ж припрятать?

– Ага, припрячь, – кивнул Дарк, осторожно поднимаясь на ноги с колен и проверяя, не загремит ли оружие при ходьбе и не оборвется ли нить, на которой висел бьющийся о ногу шар. – А заодно и мужичонку прикопай, которого лапища твоя задушила. Привязывай шар быстрее, и вперед! На ерунду времени нет.

– Обойдусь, – проворчал в ответ Зингер, бережно беря свой шар пальцами левой руки и потрясая им в воздухе, чтобы убедиться, что щетинки не выскользнут из влажных подушечек пальцев. – Я ужо готов, это ты все медлишь. Пошли так пошли!

Когда ворчун Грабл обижался, то с ним было бесполезно спорить и отстаивать свою правоту. Поскольку Аламез уже был научен горьким опытом прошлых словесных баталий, то, не произнеся ни слова, отодвинул полог палатки, осмотрелся и, не обнаружив ничего подозрительного, быстрым шагом (насколько это позволяло утяжеленное одеяние и болтавшийся кожаный шар на боку) направился к берегу. Впрочем, и тут Зингер проявил своенравие и наглядно продемонстрировал свое иррациональное стремление во всем, даже в жалких, ничтожных мелочах, опережать своего прославленного товарища. Неизвестно, как низкорослому крепышу это удалось, но только он покинул палатку последним, а в воду зашел первым, причем на поясе у него ничего не загремело, да и заполненный воздухом шарик не сдулся и не выскользнул из сильных, неуклюжих с виду, но, как на деле оказалось, способных и на «ювелирную работу» пальчиков-колбасок.

Страх перед прогулкой по дну, а именно в этом и состоял план отважных авантюристов, посетил Аламеза слишком поздно, только когда он зашел в воду по грудь, а голова опередившего его на пару шагов Зингера уже скрылась из виду, оставив после себя на поверхности лишь быстро разошедшиеся круги. В этот миг Дарк искренне пожалел, что они не стали действовать по его первому, не столь пугающему плану, состоявшему в том, чтобы переплыть широкий ров под водой, имея при себе небольшой запас воздуха. А если бы его не хватило, то просто потихоньку вынырнуть и отдышаться у борта одного из кораблей. Аламеза смутил Грабл, предложив рискованную затею прогулки по дну, и, надо сказать, тогда аргументы соклановца показались ему весомыми. Во-первых, искусственный водоем не был глубоким, и охрана кораблей могла легко перепутать пловца с огромной, медлительной рыбой, заплывшей в ров из озера. Морронов совсем не прельщала перспектива быть пойманными в сеть или пронзенными копьями, используемыми рыбаками вместо гарпунов. Во-вторых, тогда с оружием и кольчугами пришлось бы расстаться. Сейчас же чувствующему, как его тянет ко дну, Аламезу захотелось отмотать время назад и вернуться к первоначальному плану. Но что решено, то решено, уже ничего нельзя было изменить. Ему оставалось лишь сделать последний шаг и с головою погрузиться в темную, теплую воду, возможно, скрывавшую в своей пусть и небольшой глубине неведомую опасность, а быть может, и смерть.

Подводный мир встретил моррона недружелюбно: темнотой, простиравшейся перед прищуренными с непривычки глазами и множеством мелких пузырьков воздуха, поднимавшихся к поверхности из складок его одежды. Благодаря свету факелов, горевших над бортами кораблей, впереди было видно хоть что-то, но уже на удалении в три-четыре шага начинался кромешный мрак. Зато все, что плавало над головою Дарка, было отчетливо видно: близкие и как будто вот-вот готовые обрушиться на голову днища судов; идущие ко дну столбики якорных цепей, мимо которых чинно и важно плавали рыбы и медленно тонущие объедки. Как ни странно, но шагать по песчаному, а местами земляному дну было довольно легко, ведь дальнюю от крепости часть рва вырыли совсем недавно, и она еще не поросла водорослями, через которые пришлось бы продираться. К тому же течения почти не было, и Дарка не сбивали с ног подводные потоки.

Зингер не лгал, что он с водою на «ты». В начале погружения Аламез еще видел ловко перебиравшего ногами по дну товарища, но вскоре широкая спина силача скрылась в царившей впереди темноте, отчего Дарку стало еще более не по себе, и его вновь посетили прежние страхи. Бережно хранимый во рту воздух заканчивался, и моррон ощутил первые признаки удушья, когда, судя по расположению над головой днищ судов, он уже почти добрался до середины бухты-рва. Обрадованный, что его расчеты оказались верными и что воздуха хватит до уже скорого конца прогулки, Дарк без сожаления распрощался с отработанным содержимым легких и потянулся левой рукой к прикрепленному тетивой шару, на суше бьющемуся о ногу и немного мешавшему ходить, теперь же упорно пытавшемуся всплыть и так же чуть-чуть затруднявшему перемещение.

Подтянув бесценный кожаный сосуд за нить к самым губам, Аламез вырвал зубами крепко сидевшую в дырке затычку и принялся жадно всасывать воздух. Все бы прошло без сучка и задоринки, не соверши Дарк две ошибки. Желая поскорее избавиться от мешавшей ноши, он слишком рано оборвал второй конец тетивы и не догадался на время остановиться. В результате хитрец пал жертвой досадной случайности, причем пал в буквальном смысле слова. Правая нога моррона внезапно провалилась в небольшую ямку, и он, оступившись, сперва лишь накренился набок, а затем не удержал равновесия в непривычно плотной среде и упал, коснувшись правыми плечом и боком дна. Подняться-то моррон смог, но шарик, наполненный воздухом, вырвался из всего на миг разжавшихся пальцев и тут же устремился к поверхности, закружившись в толщах воды замысловатыми витками и оставляя за собой шлейф быстро покидавших плен кожи спасительных пузырьков.

Вот тут-то Аламез испугался по-настоящему! Однако страх не поверг его в шок, а заставил поспешно действовать. Плох тот боец, который опускает руки и не борется за жизнь до конца! Прежде всего, моррон расстегнул пояс и избавился от груза оружия, затем стащил с правой ноги утяжеленный камнями сапог и уже ухватился за левый, но было поздно – в глазах потемнело, а рот заставляло открыться сжимавшее грудь тисками удушье. Сознание померкло внезапно. Дарк так и не успел понять, открыл ли он в последний миг рот и, значит, захлебнулся или, стиснув зубы, задохнулся…

Глава 11

Расплата за милосердие

Иногда жизнь настолько плотно заполнена событиями, что ты уже не помнишь, когда твоего рта касались нежные, влажные губы, когда ты вдыхал возбуждающий запах чужого тела, наслаждался мягкостью податливой женской кожи и чуть не сходил с ума от прикосновения душистых, приятно щекочущих ноздри и щеки волос.

Говорят, что Судьба придирчива к подбору влюбленных пар и посылает каждому мужчине ту женщину, которой он достоин, которую он заслужил своими помыслами и поступками. Если это правда, то в таком случае Аламез был у всевидящего Провидения далеко не на лучшем счету. Улегшаяся, а точнее, грузно плюхнувшаяся на моррона сверху женщина была холодна, как лед; мокра, как только что выловленная из озера рыба; и весила никак не менее восьми-девяти пудов. Ее волосы были густы и жестки, они расцарапали Дарку подбородок, щеки и горло, а исходивший от них аромат никак нельзя было назвать благоухающим. Дамочка пылала страстью, она вожделела моррона настолько, что, опустив флирт, стрельбу глазками и прочие ухаживания на дальней дистанции, сразу перешла к поцелуям, притом таким же странным, как и она сама. Дарк с отвращением и одновременно удивлением почувствовал, как сильные пальцы разжали его рот, а затем его губы ощутили чужое дыхание, горячее, сухое, напористое, не желавшее ограничиваться полостью рта и стремившиеся проникнуть аж в самые легкие.

«Так вот они какие… русалки Немвильского озера! – подумал Аламез, догадавшись, что так странно и напористо обычные женщины себя не ведут, да и растительность до такой густоты и пахучести не запускают, тем более на лице. – И что только в них барды нашли? Почему в заблуждение народ доверчивый вводят красивыми песнями о прелестных обитательницах морских, речных и озерных глубин? Медведицы, поди, и те весят меньше да пахнут получше…»

С полной уверенностью, что утонул и стал добычей сластолюбивой русалки, собиравшейся вначале предаться удовлетворению своих похотливых желаний со свежим утопленником, а затем его, возможно, и съесть, моррон открыл глаза. Как это ни парадоксально, но Дарк несказанно обрадовался, и причиной тому стало то, что на нем возлежит вовсе не охочая до поцелуев и прочих рыбьих, любовных забав русалка, а всего лишь пытавшийся вернуть его в сознание Грабл.

Аламез находился совсем не на дне, а на берегу рва, возле самой кромки воды. Полоска суши была настолько мала, что лопатки и затылок лежавшего на спине Дарка упирались в крепостную стену, а босые ноги все еще пребывали в воде. Спаситель-соклановец настолько увлеченно вдувал в его легкие воздух, что даже не заметил, как к товарищу вернулись чувства. Видимо, моррон все-таки не открыл рта под водой и задохнулся. Ведь если бы он нахлебался озерной воды, то во время искусственного дыхания изверг хотя бы немного жидкости из недр своих легких, да и его возвращение в строй не стало бы для все продолжавшего дышать «рот в рот» Зингера столь неожиданным и даже в какой-то степени пугающим.

– А-а-а, это ты, а я уж испужался, милый! – насмешливо произнес Дарк в следующий миг после того, как чуть отстранился от горящих губ Зингера. – Мы ж только о щечке договаривались. Вон ты какой шалун!

За все в жизни надо платить или расплачиваться, в том числе и за глупые, неуместные шуточки. От неожиданности Грабл резко отпрянул назад, чуть ли не свалившись при этом в ров, а его могучие ладони, оттолкнувшись, с силой надавили на грудь спасенного. Изо рта Аламеза тут же вырвался надсадный хрип – последствие нестерпимой боли. Ручищи Зингера чуть не поломали Дарку ребра. Видок у потомка гномов был еще тот: не столько напуганный, сколько растерянный и возмущенный. Щеки раскраснелись, надулись; глазища вылезли из орбит; а густые брови образовали единую, округлую дугу.

– Я тут… жизню те спасаю!.. – немного придя в себя, грозно зашептал Грабл, судя по виду, готовый ударить товарища. – А ты… ты!.. Еще раз подобные речи услышу!.. – не зная, как выразить свое возмущение и негодование, Зингер, словно рассерженный проделками сынишки родитель, пригрозил Аламезу пальцем. – Мужеложеские штучки отставить!

– Оружие где? – задал вопрос Дарк, чуть только справился с болью в груди. – Сапоги, как понимаю, тоже на дне осталось…

– Ну уж, извиняй! – возмутился все еще рассерженный Грабл. – Выбор ты мне небольшой оставил! Либо тя вытаскивать, либо амуницию… а то и это сразу на хребтине тащить силенок не хватило! – развел руками Зингер. – Не боись, никуда вещички наши не денутся, щас сплаваю!

– Я с тобой! – Аламез приподнялся на локтях, на самом деле собираясь нырнуть в воду.

– Да сиди уж, где сидишь! – отмахнулся соклановец, развернувшись и готовясь к погружению под воду. – Вот еще не хватало тя во второй раз вытаскивать! Сам как-нить, без помощи утопленничков, управлюсь…

– Погоди! – произнес Дарк, в последний момент ухватив за рукав собиравшегося погрузиться в ров товарища.

– Ну, чо еще?! Да помню я, помню, что у нас при себе было! Зазря тревожишься, все притащу, ничего на дне не оставлю!

– Спасибо… спасибо, что спас! – впервые за время совместных странствий поблагодарил Аламез товарища. – Если бы не ты…

– Пустяки, – отмахнулся Грабл, без всяких сомнений, тронутый благодарностью.

Зингер, бесспорно, был отличным пловцом. Он спрыгнул с кромки рва без лишнего плеска и тут же, казалось бы, даже не набрав в рот воздуха, погрузился под воду. Дарк остался один и в недолгие минуты ожидания отрешенно наблюдал за освещенным пламенем костров лагерем наемников на другом берегу да за мерно раскачивающимися на небольших волнах суденышками, на палубах которых нет-нет да и появлялись скучавшие, как и он, часовые.

Округа спала, и в крепости, и вблизи от нее царило сонное умиротворение, но Аламез знал, что вот-вот все изменится и что мгновения спокойствия уже более не повторятся. Моррон чувствовал приближающуюся к этим местам беду и не мог избавиться от навязчивого, весьма неприятного ощущения, что сидит под стенами крепости, которая на днях превратится в руины, и взирает на крошечные фигурки будущих мертвецов; тех, кто не знал свою судьбу, но в скором времени распрощается с жизнью. Наверное, такую же безысходность и преисполненную сочувствием к ближнему печаль ощущают и оракулы, к которым не понимающие, что неведение и есть счастье, людишки ходят за предсказаниями.

«Зачем люди стремятся заглянуть в грядущее, почему хотят приоткрыть таинство завтрашнего дня? – задал себе вопрос Аламез и, не сочтя его риторическим, тут же нашел ответ: – Да потому что не умеют наслаждаться днем настоящим! Мы, как маленькие капризные жадинки: нам всегда всего мало, но не умеем использовать даже того, что уже под рукой! Мы жаждем приобрести больше денег, славы, женщин и власти, но используем добытое, полученное, заслуженное иль завоеванное со столь скромной отдачей, что даже не страшно, а смешно подумать!»

– А вот и я! Подсобишь иль ротозейничать бушь?! – вырвала Аламеза из плена отвлеченных, праздных размышлений вновь оказавшаяся над поверхностью воды голова Грабла. – Принимай добро, а я что-то подустал, выбраться не могу… Давай шустрее, тяжко держать, щас сам потону…

Не мешкая, Дарк отложил свои думы для более подходящего момента и поспешил на помощь товарищу: сначала принял из дрожащих от напряжения рук силача две пары сапог, а затем и все остальное, прихваченное со дна рва. Немудрено, что Зингер не смог самостоятельно выбраться на берег. За одно погружение он забрал все, что было на время оставлено в толще воды, за исключением разве что позаимствованного из палатки наемников оружия, которое использовалось только для утяжеления поясов и в дальнейшем не пригодилось бы.

Передав в руки подоспевшего товарища непосильную для обычного человека ношу, Грабл вцепился в край берега все еще сохранившими силу руками, с кряхтением подтянулся до уровня пояса, а затем выполз на пятачок суши, подволакивая уставшие ноги. Минуты две потомок гномов лежал, беспомощный, как пойманная удачливым ловцом рыба. Его грудь интенсивно вздымалась, а широко открытый рот с надрывными хрипами и подсвистываниями закачивал в легкие воздух. Затем Зингер зашевелился и первым делом принялся растирать наиболее утомившиеся за время заплыва ноги. Не то чтобы нижним конечностям моррона больше досталось, чем верхним, просто они были менее натренированы и, как следствие, еле выдержали нагрузку.

Пока Грабл приходил в себя, Дарк поспешно одевался. Он уже привык к мокрой, неприятно холодившей тело кольчуге, так что натянутые на ноги отсыревшие сапоги, из которых предварительно были вытряхнуты остатки песка и парочка случайно заплывших рыбешек, не вызвали у него отвращения. Затем Аламез надел также отсыревший и поэтому отяжелевший раза в два пояс с висевшими на нем ножнами, из которых каким-то чудом не выпал меч, и засунул за пояс несколько охотничьих ножей. Окончив сборы, моррон пришел на помощь товарищу, пытавшемуся размять одеревеневшие ноги. Не мучаясь предрассудками, до каких мест прилично дотрагиваться, а до каких нет, Аламез растер Зингеру икры, а когда напряжение в них спало, перешел к приведению в рабочее состояние ягодичных мышц и стоп. Как ни странно, но Грабл не сопротивлялся, не дрыгался и даже не ворчал, хотя Дарк и ожидал от него каких-либо язвительных замечаний.

– Все, вставай, лежебока! – произнес Аламез, закончив работу по возвращению товарища в строй.

– Ну, надо ж! Даж в конце массажа от шлепка по заду воздержался! – не удержался от ехидства почувствовавший себя куда лучше Зингер. – Перевоспитываешься прямо на глазах! Коль так и дальше пойдет, то вскорости…

– Заткнись уж! – оборвал неуместные изыски пустомели Дарк, легонько кинув в него сапоги. – Одевайся, нечего нам тут рассиживаться!

Несмотря на досадное недоразумение под водой, чуть ли не закончившееся трагично, но на деле всего лишь приведшее к небольшой заминке, воплощение в жизнь замысла морронов пока шло довольно успешно. Не подняв шума, они прошли через лагерь наемников и миновали ров. Половина пути осталась позади, теперь же настало время перейти к реализации следующего этапа смелого плана – к проникновению внутрь крепости и к поискам темницы, где томился (если, конечно, был еще жив) их собрат.

Не желая ждать, пока Грабл натянет на ноги сапоги да обвешается оружием, Аламез взял в руки веревку с абордажным крюком на конце и, ловко закрутив ее в воздухе, закинул на стену. Первый же бросок оказался удачным. Быстро и, что немаловажно, бесшумно абордажный крюк взмыл высоко вверх и, перелетев через зубцы, упал по ту сторону стены. Сначала осторожно, а затем и сильнее Дарк потянул веревку на себя, проверяя, насколько прочно крюк застрял между камнями кладки. Результат полностью удовлетворил моррона, и он, не дожидаясь, пока Зингер оденется, полез вверх. Такой поступок отнюдь не был знаком неуважения к собрату, а обуславливался суровой необходимостью, ведь снизу, у самого основания крепости, не было видно, как охраняется ночью цитадель: ходят ли по стене патрули, или ленивые часовые лишь наблюдают за окрестностями со смотровых площадок не очень высоких, можно сказать, даже приземистых башен. Если бы их случайно заметили во время подъема, то все старания пошли бы насмарку, поэтому Аламез и спешил взобраться на стену, пока проходящий мимо стражник не обнаружил торчавший из стены крюк и привязанную к нему веревку.

Подъем прошел довольно успешно, хотя в самом конце, когда правая рука Дарка уже ухватилась за выступ камня в просвете между зубцами, веревка внезапно натянулась и завибрировала, вот-вот готовая лопнуть. Это торопыга-напарник слишком рано обременил ее немалым весом своего тела. От неожиданности Аламез чуть было не сорвался, но инстинкт спас его от падения с большой высоты. Моррон отпустил напрягшийся канат, схватился второй рукой за выступ и, изогнувшись в пояснице, чтобы перенести вес своего тела правее, ловко подтянулся и уже в следующий миг оказался по ту сторону стены.

Глазам Дарка предстал Кенервард, грозный пограничный рубеж, мимо которого вот уже более сотни лет к шеварийскому берегу не мог подойти ни один герканский корабль. Хоть ночь была темной, а луна не изволила явить свой величественный лик на черном небосклоне, но света факелов, размещенных по верхнему периметру стены через каждые двадцать шагов, да огней костров, горевших на открытых площадках башен, оказалось вполне достаточно, чтобы рассмотреть укрепление во всей его непобедимой красе.

В крепости имелось всего восемь башен, причем пять из них находились со стороны озера, так что возможность обстрела водного пространства была отменной. Высотой башни не отличались, они едва возвышались над стенами, зато их ширина поразила глаз бывалого воина. Впрочем, это легко объяснялось: каждая из них являлась орудийной площадкой, на которой размещались громоздкие, давно устаревшие катапульты и неповоротливые, требующие долгой перезарядки баллисты, которые к тому же имели весьма ограниченный угол наклона по вертикали. Бесспорно, еще лет сорок-пятьдесят назад крепость была неприступной, попытка ее штурма непременно увенчалась бы позорным провалом, но с тех пор многое изменилось как в фортификационном деле, так и в науке по созданию осадных орудий. На бортах герканских фрегатов совсем недавно были установлены новые, скорострельные орудия, мечущие в воздух не массивные глыбы и не россыпи мелких камней, а чугунные ядра, обладавшие куда большей разрушительной мощью. Вполне вероятно, что теперь Кенервард не устоял бы перед натиском крупной вражеской флотилии.

– Чо на месте застыл?! Взобрались – и вперед! Нечего тут торчать, часовым глаза мозолить! – опять не дал поразмышлять Аламезу вскарабкавшийся на стену Грабл.

– Заткнись! – кратко ответил Дарк, не торопившийся продолжить путь.

Вроде бы он уже окинул всю верхнюю часть крепости взглядом, но все равно не мог избавиться от ощущения, что пропустил что-то важное, возможно, решающее, судьбоносное…

– Давай, ротозей, шевели копытами! Спустимся вниз, там уж и разберемся, где темница находится. Отсюда все едино ничегось не видно! – не унимался Грабл, теребивший компаньона за плечо.

Зингер был прав. С крепостной стены ночью можно было увидеть лишь верхнюю часть укрепления, по которой, к счастью морронов, не расхаживали патрули, предпочитавшие отсиживаться по башням. А вот то, что творилось внизу, скрывала густая пелена темноты. Сверху Дарк увидел только крыши трех зданий внутрикрепостного пространства: казарму гарнизона, с гордо трепещущим над нею шеварийским стягом, и соломенные настилы двух хозяйственных построек, наверное, конюшни и скотного двора. Все остальные постройки и объекты скрывались во мраке. Однако чернота не была однородной. На миг Аламезу показалось, что он что-то увидел внизу под выходившей к озеру стеною: то ли силуэты огромных, спящих чудовищ, то ли контуры диковинных построек.

– Давай ближе к орудийным башням подойдем! – предложил Дарк нетерпеливому собрату.

– Ага, как же… чтоб дозорные заметили и тревогу подняли! – отверг затею Зингер. – Скажи спасибо, что нам свезло, что наемнички ленивыми оказались не в меру, что по стенам не ходят. Давай живей вниз и не болтай!

По-своему бывший правым товарищ потянул Аламеза к видневшейся неподалеку лестнице, ведущей то ли вниз, то ли на нижний ярус крепости. Дарк не стал упорствовать, поскольку первоочередной задачей было освобождение Фламмера, а внутреннее обустройство крепости он мог рассмотреть потом, на обратном пути. К тому времени, скорее всего, кромешная темнота ночи уже сменится сумерками и он сможет увидеть гораздо больше.

Дойти до лестницы морроны успели, а вот коснуться ногами хотя бы ее верхней ступени им было не суждено. Внезапно воздух пришел в движение и как-то сразу похолодел, так что по коже Дарка прокатилась волна мурашек. Хоть ветер и не поднялся, но воздушные массы вокруг парочки застывших и обнаживших мечи морронов заметно уплотнились, а затем вдруг полыхнули зловещим багровым сиянием. Однажды Аламез уже видел нечто подобное. Это было всего несколько месяцев назад в Мелингдорме, когда на него напала Каталина Форквут. Но только тогда багровое свечение образовало в воздухе круг телепорта, через который бывший Лорд-Вампир сначала явилась, а потом поспешно ретировалась, прихватив с собой подраненного морроном дружка.

А в эту ночь свечение было таким же багровым, но существенно отличалось по форме, не говоря уже о том, что не висело неподвижно в воздухе, а двигалось. Оно образовало вокруг морронов сплошную стену без единого просвета и медленно сжималось, как будто собираясь их раздавить. Пока Аламез пытался сообразить, что делать, Грабл не сумел сохранить хладнокровия и, крепко сжав в одной руке топор, а в другой кинжал, храбро шагнул навстречу странному врагу. Багровое свечение поглотило моррона, как только коснулось. Зингер куда-то исчез, а стена вокруг Дарка все так же медленно и неумолимо продолжала сжиматься. Логично рассудив, что придумать все равно ничего не сможет, и не видя смысла тянуть время, Аламез поступил по примеру своего собрата, то есть просто пошел навстречу субстанции неизвестной природы, но зато явно бывшей оружием коварного врага.

* * *

Дарк впервые пользовался телепортом и, надо сказать, оказался весьма разочарован простотой и незамысловатостью самого процесса перемещения в пространстве. Он ожидал попасть в захватывающую дух круговерть воздушных потоков и ощутить полет сквозь магическую, сказочную пелену неизведанного иллюзорного мира; ожидал увидеть красочные образы и услышать завораживающий шепот встревоженных его появлением духов. Одним словом, ожидал чего-то большего, чем простое перемещение из точки «А» в пункт «Б», продлившееся к тому же не долее десятой доли секунды. Действительности не сравниться с представлениями о ней. Она частенько разочаровывает, в особенности людей с богатой фантазией. Получая то, что желал, человек почти всегда чувствует себя обманутым и обделенным.

Не успел Аламез и глазом моргнуть, как очутился уже не на крепостной стене, а посреди огромного, хорошо освещенного зала; безлюдного и пустого, не имевшего ни малейших признаков хоть какого-то убранства. Трудно было даже сказать, для чего помещение предназначалось. Размером оно было с большой зал столичного собора, где проводились праздничные мессы как для дворцовой знати, так и для верхушки городского совета, однако пол, стены и потолок были выложены дорогими мраморными плитами, какими обычно отделывают бальные залы в королевских дворцах и в замках не стесненных в средствах модников-вельмож. Однако ни зеркал на стенах, ни изысканных лампад да канделябров в помещении не было, а единственным источником света являлась поражающая глаз размерами люстра на сто, а может, и все двести свечей, свисавшая с потолка и, как Дарку казалось, вот-вот должная обрушиться вниз, прямо ему на голову.

Грабла поблизости не было: то ли колдовское свечение отнесло его в совсем иное место, то ли морроны разминулись во времени, а не пространстве, и низкорослый ворчун мог в любой миг предстать перед глазами соратника, по крайней мере, на это Дарк весьма надеялся. Вдвоем в странном зале было бы не так жутковато, и хоть Аламез был не трусливого десятка, но его прошиб озноб, причем совсем не от холода.

Моррон не шевелился и даже боялся что-либо произнести. Он не знал, насколько зал колдовской и не разорвет ли барабанные перепонки его же собственный шепот, усиленный в тысячу раз гулким эхом. Пол тоже казался Дарку подозрительным. Он никак не мог избавиться от ощущения, что стоит не на твердой поверхности, а на слегка зеленоватой глади воды или льда и что, сделав малюсенький шажочек, либо поскользнется, упадет и уже не сможет встать, либо тут же уйдет под воду и утонет. Неприятное ощущение преумножала и большая, в два человеческих роста дверь, находившаяся шагах в двадцати от моррона. Замысловатое переплетение резных барельефов издали весьма напоминало застывшие навеки фигурки людей, опутанные толстыми кольцами змей или кореньями. К тому же Аламезу казалось, что именно из-за массивных створок за ним и наблюдают враги. Мысль о том, что его перенесли в зал и оставили без присмотра, даже не пришла в голову моррона. Как вскоре выяснилось, именно так оно и было.

Дарк не пробыл и минуты в пустом зале, как дверь бесшумно открылась и на пороге возник человек – статный, высокий, седовласый дворянин в мундире полковника шеварийской гвардии и, самое поразительное, со щегольской тросточкой в руках вместо положенных по уставу меча и кинжала на поясе. Управляемые невидимым механизмом дверные створки открылись полностью, и лишь тогда офицер сделал первый шаг. Надо сказать, что его походка, несмотря на всю ее неуместную грациозность и легкое подвиливание бедрами, была довольно уверенной и мужественной. У Аламеза сложилось впечатление, что быстро приближавшийся к нему полковник являлся совсем не тем, за кого себя выдавал. Под маской изнеженного придворного шаркуна, привыкшего лишь отдавать приказы, но никогда не бывавшего на бранном поле, под личиной высокопоставленного полководца-вельможи, как ни в чем не бывало рассуждавшего о допустимости сотен или тысяч жертв и в то же время испытывавшего приступ дурноты при виде капельки крови на белоснежном манжете, скрывалась довольно опасная личность. Она гармонично сочетала в себе пренебрежение чужими судьбами, свойственное аристократам, и готовность разорвать горло врагу голыми руками настоящего воина. Дарк почувствовал, что перед ним очень опасный противник, и, как вскоре выяснилось, интуиция его не подвела.

– Ну, вот мы наконец-то и увиделись! Хоть годков с нашей предыдущей встречи прошло не так уж много, но ты совсем не изменился… – доброжелательным тоном произнес статный незнакомец, остановившись всего в паре шагов от Аламеза.

Чуть узковатые губы головореза в обличье придворного франта искривились то ли в усмешке, то ли в улыбке, то ли в доброжелательной, то ли в злорадной. Дарк редко бывал при дворах и совсем не разбирался в мимике светских львов. Близость врага, наличие оружия, да и отсутствие преграды в виде решетки навевали моррону мысль сразу атаковать, но он воздержался от неосмотрительного поступка. Решившийся поговорить с ним лицом к лицу полковник явно подстраховался на случай нападения.

– Не имею чести знать, – ответил Дарк, глядя офицеру прямо в глаза, – ни вас, господин полковник, ни о какой такой встрече вы говорите. Определенно, вы что-то путаете…

– Вот как, – рассмеялся шевариец, опершись рукою на трость. – А я-то полагал, вы, морроны, способны узнать недруга под любой личиной. Признайся честно, Дарк, ведь ты же лукавишь?

Аламез мог поклясться, что утонченные черты лица полковника ему незнакомы, однако он уже начинал догадываться, кто именно снизошел до личной беседы с ним.

– Ну, ладно, в память о старых, добрых деньках оставлю пустое позерство и представлюсь, – решил облегчить и ускорить процесс общения офицер. – Довольно многим в Шеварии я известен как полковник Лоргис, но это имя столь же фальшиво, как и это лицо… Мое истинное обличье известно лишь в клане Мартел, который, кстати, ваш Легион самонадеянно решился уничтожить. Впрочем, вскоре твои собратья поймут, что мы им не по зубам; поймут, напившись собственной крови и ощутив горечь потерь…

– Ближе к делу, пиявка! Меня обычно тошнит от длинных речей, – не соврал Аламез, не любивший пустых расшаркиваний. – Узнать, кто ты, не узнал, но догадался! Так что, Фегустин Лат, не утруждайся понапрасну превращением в щуплого заморыша-мужичка, бреющегося головешкой.

– Браво, мой недруг, браво! – захлопал в ладоши вампир, привыкший менять обличья, как перчатки, то есть в зависимости от погоды, настроения и прочих обстоятельств. – Я всегда знал, что ты очень смышленый малый. Ты догадался, кто я, ты сообразил, что малейшая попытка побренчать оружием с твоей стороны будет тут же жестоко пресечена чарами зала, и ведешь себя паинькой… Еще раз браво! Однако ответь мне на один вопрос: почему такому умнику, как ты, не пришло в голову убить меня еще там… в Альмире? Да, тогда мы вроде бы воевали на одной стороне, но разве морронам несвойственно просчитывать ситуации, разве у вас нет стремления избавиться от врагов, пока они уязвимы и слабы?

– Не знаю, что ты о себе возомнил, но твоя персона меня тогда меньше всего волновала, – честно признался Дарк, припомнив события, произошедшие в филанийской столице около трех с половиной лет назад. – Ты ради этого и перенес меня сюда?

– Не только, – не скрывая печали, вздохнул полковник, – но давай обо всем по порядку. Не переживай, долее четверти часа я разглагольствованиями мудрыми тебя не утомлю!

– А я вроде и не спешу, – с безразличием пожал плечами Дарк, прекрасно знавший, что после беседы со старым знакомым обязательно последует схватка, возможно, последняя в его жизни.

– Ты в курсе военной операции, которую наш клан разработал и уже начал осуществлять во благо Шеварийской Короны, так что о бессмысленном толковать не будем. Насколько здешний король зависим от воли нашего клана, тоже понятно…

– Тогда о чем говорить?

– О нас, мой недруг, о нас: о вампирах славного клана Мартел и о воинах Одиннадцатого Легиона, ставших безвольными марионетками в руках Ложи Лордов-Вампиров, боявшейся открыто пойти на нас войною, – открыл свои карты полковник Лоргис, он же Фегустин Лат. – Нет, ты не думай, я не стану призывать тебя быть посланцем мира и убедить Совет Легиона отказаться от планов войны с нами… Во-первых, это бесполезно, а во-вторых, ваше сообщество морронов нас совсем не страшит. Вы слишком немощны, чтобы открыто напасть, и слишком предсказуемы, чтобы достойно строить козни.

– Так чего же в таком случае ты передо мной распинаешься? – удивился Дарк, на самом деле не понимавший, зачем Фегустину, вампиру, которого он однажды пощадил и не убил, понадобилось тратить время на пустое бахвальство, да еще перед тем, кого он явно уже считал мертвецом.

– Видишь ли, как собеседник ты мне совсем неинтересен… – честно признался полковник, с задумчивым видом расхаживая вокруг Дарка, но не приближаясь к нему более чем на три шага. Видимо, именно на таком расстоянии и находилась невидимая ловушка или прозрачный защитный барьер, защищавший вампира от возможного нападения пленника, – а вот, как моррон, определенное любопытство вызываешь. Дело в том что, у нашего, бесспорно, величайшего клана трепетное отношение к знаниям. Мы их очень бережно храним, как ты убедился при посещении верлежской тюрьмы, и, не жалея ни средств, ни времени, ни сил, преумножаем. Как не раз говаривал наш Глава, могущественнейший из всех бессмертных Теофор Нат Мартел: «Прежде чем столкнуться с чем-то, его должно изучить!..» Кроме довольно хлопотных трудов по оказанию помощи Шеварии в предстоящей войне с Герканией, мне было еще поручено изучать природу морронов, чтобы узнать, каким образом от вас эффективно избавляться… Да, да, именно, не убивать, а избавляться, истреблять, как жалких блох, вшей и тараканов!

– А может, сойдемся в честном бою? Тогда и увидим, кто, как блоха, поскачет! – предложил Аламез, прекрасно зная, что Лат откажется.

– И не надейся! – не обманул ожиданий Дарка вампир. – Я не буду тратить на тебя сил, да и каким подонком я был бы, если бы собственноручно лишил жизни того, кто мне однажды ее сохранил…

– Оказывается, ханжество и чистоплюйство – болезни не только человеческие, – усмехнулся Аламез.

– Твои слова меня не задевают. Разве можно сердиться на мертвеца? – чересчур тонко пошутил полковник, определенно претендующий на остроумие. – Но не будем отклоняться от темы! Твой дружок Фламмер стал первым морроном, пойманным нами и подвергнутым исследованиям. Спасибо Форквут! Ее трусость дала нам в руки отличный материал для экспериментов. Никогда не забуду, как просила она Теофора, как валялась у господина в ногах, умоляя защитить от грозного рубаки Анри, – в голосе Фегустина и в мимике его лица явно присутствовало презрение, притом не к Фламмеру, а к бывшей Главе Альмирского клана. – Кстати, твой приятель находится по соседству, вот за этой стеной, – указал Лат тростью направо. – На нем именно сейчас испытывается воздействие на вашу бессмертную плоть различного рода оружий и веществ. Должны же мы знать, как скоро восстанавливается немного обгоревшая плоть моррона или, скажем, как скоро срастается отрубленная конечность? К тому же нам любопытно выяснить, в каких случаях это происходит, а в каких – нет? Одним словом, какие ранения для ваших якобы неуязвимых тел легкие, а какие тяжелые? Да, совсем забыл предупредить, мы с тобой сейчас не в приграничном Кенерварде, а находимся немного северней Удбиша, в главной крепости нашего клана. Телепорты – величайшее изобретение! Они дают возможность мгновенно перемещаться. Не знаю, как бы я поспевал со всеми делами, если бы не проводил полдня в столице, а полдня не пас это наемное стадо на границе…

– Весь в трудах, весь в заботах, бедняжка, и никто тебя не пожалеет, никто не приголубит! – ухмыльнулся Аламез.

– В подобном не нуждаюсь, это удел слабых… – отмахнулся Лат, ничуть не задетый насмешкой. – Как ты понял, мы проводим над твоими собратьями эксперименты, да и тебе с твоим дружком – кривоногим коротышкой этой участи не избежать. Не волнуйся, я скоро закончу, а дело начнется! На тебе мы проверим боеспособность морронов, а именно: сколько наших новичков понадобится, чтобы убить одного такого, как ты, с использованием лишь обычного человеческого оружия. Советую не глупить и не срывать эксперимент… Молодежь у нас хорошая, жестокая, может сделать очень-очень больно!

– Не бойся! Упокою, сколько смогу! – заверил собеседника Дарк.

– Должен тебя разочаровать… – с напускным сочувствием покачал головою полковник. – Даже если ты кого-то пронзишь мечом иль голову отрубишь, он не умрет. Мы пополнение клана тренируем, обучаем, а не убиваем!

– Намекаешь на доспехи? – поинтересовался Аламез, надеясь застать вампира врасплох.

– На них, и не только на них, – разочаровал его безразличием Лат. – Мы ведь хранители древних знаний, мы-то уж знаем, как избежать ненужных жертв. Убитые тобой воскреснут, а лишь раненые вскоре вернутся в строй. Поражаюсь тебе! На твоем месте меня бы интересовало нечто иное, а именно, что станется лично с тобой?! Не буду тебя мучить догадками! После того, как ты падешь, а это рано или поздно случится, твое изрубленное, изуродованное тело поместят в крепкий стальной ящик, который отправят обратно к границе, отвезут на корабле на середину Немвильского озера да там и утопят. Даже если ты когда-нибудь и воскреснешь, на что я лично надеюсь, – обнажив клыки, усмехнулся вампир, – то из подобного гроба не сможешь выбраться. Так и пролежишь вечность на дне… Незавидная участь!

Фегустин Лат замолчал, предоставляя моррону время проникнуться ужасом грядущего, но, так и не обнаружив признаков страха на его лице, резко развернулся на каблуках и, поигрывая в руке тростью, направился к выходу.

– Прощай, Дарк! А все же ты зря тогда не убил меня! – произнес вампир на ходу, даже не повернув голову в сторону моррона, которому был обязан жизнью. – За все в мире надо платить, а за кое-что и расплачиваться… Это твоя расплата за нерасчетливость и милосердие!

– До встречи, Фегустин, до очень скорой встречи! – без дрожи в голосе произнес Аламез. – Спасибо за урок! Я непременно воспользуюсь твоей наукой.

– Ах, иллюзии, иллюзии! Бессмысленное бахвальство и самообман! Жалкое, нелепое позерство гордеца, обреченного на смерть и вечные муки! – ответил полковник Лоргис, дойдя до закрытой двери и мгновенно исчезнув, словно просочившись сквозь толстую створку.

На свете нет ничего, что было бы только плохо; в любом минусе обязательно скрывается маленький плюс. И хоть будущее пугало моррона, но зато разговор с давним знакомым подтвердил три его догадки. Во-первых, в грядущей войне против Геркании выступит не Шевария, а могущественный клан Мартел – враг герканского короля и лютый недруг Одиннадцатого Легиона. Именно об этом «колдуне» и говорил в своем тайном послании ныне покойный аптекарь. Во-вторых, Дарк теперь на собственном опыте убедился, насколько шеварийские вампиры сведущи в таинствах древнего народа. Перед тем как выступать против клана Мартел, Легиону предстояло приоткрыть завесу тайны во многих областях естественных знаний. Вампиры изучали их природу и сущность, они поступали правильно, хотя с точки зрения морали цинично и жестоко. Тем же самым стоило бы заняться и в тайных лабораториях Легиона. И третье, самое важное. Поскольку Фегустин Лат решил избавиться от него с Граблом, заточив навеки в тесную подводную тюрьму, значит, у шеварийских исследователей еще имеется материал для экспериментов. Из чего Аламез сделал вывод, что Анри Фламмер жив и будет жить в ближайшее время.

Дарк недолго томился в одиночестве и утруждал свой мозг размышлениями. С ухода Лата не прошло и минуты, как двери снова открылись и в зал вошли не один, не два, а примерно полсотни вампиров. Почти все кровососы выглядели точно так же, как те воины, которых Аламез повстречал в лесу. Единственное и довольно несущественное отличие крылось в том, что под доспехами шеварийцев не было рубах. Похоже, они надели стальную броню прямо на голое тело.

– Приветствую вас, господин Аламез, в гостях у клана Мартел! Премного наслышан о ваших подвигах. Рад, что в испытаниях примете участие именно вы. Поверьте на слово, этот день не сотрется из моей памяти и через сотню лет, – с неподдельным уважением произнес командир вампирского молодняка, невысокий середнячок, одетый в форму капитана шеварийской королевской гвардии и, видимо, помогавший Лату во всех его начинаниях. – Мы, солдаты клана Мартел, уважаем врагов. Вы умрете достойной смертью, по крайней мере здесь и сейчас, – тонко намекнул капитан на незавидную перспективу последующего воскрешения Дарка под водой, а затем, вероятно решив, что пора закончить с расшаркиваниями перед жертвой, обратился к своим подопечным, к тем, кому предстояло пройти испытание: – Веролий, Канд, уберите защитный барьер! Первая группа, подготовиться к нападению! Помните, господа, что я вам рассказывал о морронах! Начинать по сигналу. Тому, чей удар будет решающим, полковник Лоргис пожалует перстень…

Видимо, верхушка шеварийского клана не доверяла до конца своим молодым приверженцам, а иначе, зачем капитану было называть Лата ненастоящим именем – именем, под которым он был известен в мире людей. К сожалению, поразмыслить над этим Дарк толком не успел. Воздух вокруг него вдруг задрожал, на долю секунды стал грязно-серым и мутным, а затем хорошая видимость полностью восстановилась. Как понял моррон, это вампиры, повинуясь приказу своего капитана, убрали защитный барьер, то, что было невидимо; то препятствие, что защищало Фегустина от возможного нападения Дарка.

Первая группа была небольшой. На середину зала вышли лишь три молодых кровососа, которые тут же обступили Аламеза полукругом, но держались на почтительной дистанции в восемь-десять шагов. Лат и его помощник в чине капитана явно недооценили силы моррона. Троим противникам, не имевшим ни достойного военного опыта, ни сил, было с ним ни за что не справиться, ведь тело Дарка защищала прочная кольчуга, да и оружие у него никто не отнимал. К тому же хитрец Фегустин зря полагал, что после этого «учебного» боя ряды клана не поредеют на парочку-другую клыкастых, бледнокожих голов. Откуда вампиру было знать, что клинок Аламеза пропитан его же собственной кровью и что тугие кожаные ножны, висевшие на поясе моррона, не позволили воде смыть с остро заточенной стали смертельный для вампиров яд.

Шеварийцы – особый народ во всем, даже их вампиры и те существенно отличались от «заозерных» кровососов. У них было множество преимуществ перед «детьми ночи» из других кланов, но имелся и один существенный недостаток (по крайней мере, Дарк знал лишь про один). «Мертвая» кровь морронов действовала на обычных вампиров лишь тогда, когда они по глупости пытались ее испить. Именно по этой причине опытные кровососы, с которыми не раз сталкивался в боях Аламез, никогда не пользовались клыками и не пытались загрызть моррона. А шеварийский молодняк отправлялся на тот свет, как только в их кровь попадала одна лишь капелька крови бессмертных воинов, притом не важно, каким путем: через рот или через порез на любой части тела.

Взмах руки капитана, и бой начался. Троица вампиров одновременно атаковала в самый последний миг обнажившего меч одиночку-противника и наверняка сами не поняли, отчего полегли, закорчились в страшных муках, орошая пол зала сгустками крови из ртов, пеной и кусками собственных внутренностей. Дарк быстро отразил неумелые атаки и тут же нанес несколько скользящих ударов по обнаженным рукам и плечам вампиров. Он не стремился поразить защищенные броней внутренние органы кровопийц, поскольку знал, что даже капелька его крови способна уничтожить кровососущего врага.

Никто из дожидавшихся своей очереди вампиров не мог и предположить, что схватка окажется столь скоротечной и далеко не «учебной». Разинув рты и храня гробовое молчание, неопытный молодняк в оцепенении взирал, как в муках корчились их товарищи и как к ним самим бегом приближался разъяренный, опьяненный легкой победой моррон; бежал один против доброй полусотни закованных в латы бойцов.

Первым от шока очнулся капитан. Он прокричал, чтобы вновь опустили барьер, но было поздно. К тому времени Аламез уже врезался в строй отряда и интенсивно заработал мечом, стараясь захватить с собой на тот свет как можно больше врагов. Дарк знал, что все равно обречен, а поэтому и не усердствовал с защитой. Даже если бы ему и удалось перебить весь отряд, то на смену погибшим тут же пришел бы следующий, более многочисленный и состоящий отнюдь не из новичков.

Моррон яростно сражался, стоически перенося сбивавшие с ног удары и ранения. Дарк отбирал жизни у врагов, пока стоял на ногах, невзирая на кровь, быстро покидавшую его тело через порезы свежих ран, и все усиливающееся головокружение. Многочисленным врагам, хоть и напуганным, но не впавшим в панику, не удалось изрубить его мечами на куски. Аламез бился, пока у него были силы, а откинул бесполезный меч лишь тогда, когда с его клинка исчезла последняя капля смертоносной крови. Далее продолжать схватку было бессмысленно, ведь он уже не мог умерщвлять врагов.

Кровососы поначалу отпрянули, ошибочно приняв этот жест за хитрость, а когда через миг разобрались, что к чему, атаковать было поздно – истекший кровью Аламез потерял сознание и грузно повалился на пол. Любой человек на его месте был бы уже мертв.

Глава 12

Под знамена Геркании!

Вампирам верить нельзя. Их слова лживы, а в помыслах нет и зернышка благородства, ведь они чем-то сродни перекупщикам и ростовщикам, у которых на уме лишь прибыль, а точнее, доход, выжатый из несчастья других. Заверения и прочие признания кровососов не стоит принимать всерьез, пока не появится подтверждений в виде конкретных дел, да и то стоит призадуматься, а не сокрыто ли где подвоха…

Дарку не суждено было узнать, на самом ли деле разговор с Фегустином Латом состоялся в цитадели клана Мартел, находившейся севернее шеварийской столицы, или магический телепорт перенес его не на двести миль, а всего лишь на двести шагов, в одно из помещений крепости Кенервард. Это таинство осталось не раскрытым на века, ведь ему не было реальных подтверждений. Что же касалось описания незавидной участи пленника, то даже в этом вампир не смог удержаться от маленькой лжи.

Аламез очнулся в тесноте и в темноте замкнутого пространства запертого на крепкие замки стального гроба. В этом коварный злодей не соврал. Кроме ноющей боли и слабости во всех членах тело Дарка еще испытывало и легкую качку. Его везли на корабле к середине Немвильского озера. И в этом заверение вампира не отличалось от происходящего. Однако Лат почему-то не удосужился упомянуть, что перед тем, как отправить стальную гробницу на дно, тюремщики закуют узника в цепи и омоют свои сапоги кровью из его разбитого носа.

Едва Дарк поборол боль в израненных конечностях, как на него обрушились новые страдания. Звон цепей, снимаемых с гроба, сводил моррона с ума, а скрежет ключа в отпираемом замке как будто наматывал на вилки барабанные перепонки. Пленник едва сдержался, чтобы не испустить крик и не покрыть головы мучителей бурным потоком брани. Конечно, в этом не было бы ничего страшного, но все же сквернословие испортило бы трагичность момента. Воины – не воры, у них принято вести себя перед казнью достойно, так, чтобы каждое слово, слетавшее с их пересохших губ перед ликом смерти, запоминалось потомками на века. Аламезу не хотелось бы отступать от этой традиции, и поэтому он радовался, что не поддался гневу и в конце своей жизни удержался от низкой ругани или от жалких обещаний палачам скорой лютой расправы от рук мстителей-сообщников.

Когда крышка открылась, то взору моррона предстали взлохмаченная, давненько нечесанная борода, почти полностью скрывавшая лицо пренебрегавшего бритьем северянина, и огромные, сильные ручищи, потянувшиеся к его израненному, но довольно быстро заживавшему телу. Лапищи северянина ухватили моррона за грудь, рывком оторвали от дна будущей вечной темницы, легко подняли в воздух, а затем без всяких церемоний швырнули на палубу. С ним уже обращались, как с трупом.

Больно ударившись лбом о деревянную доску, Дарк, как ни странно, не воспылал гневом к мучителю. Он сохранял спокойствие, и когда окованные стальными пластинами сапоги наемника прошлись пару раз по его лицу, а потом принялись месить живот, наверное, собираясь выбить наружу не распотрошенные в прошедшей схватке с вампирами кишки.

«Похоже, у мужичка ко мне счеты! – отрешившись от обиды и боли, рассуждал Аламез во время непродолжительной экзекуции. – Интересно, с чего вдруг такая ненависть? То ли Грабл его дружка прибил, а может, и я оскорбил плевком в рожу… Лягается вояка от души, тут точно не простое выполнение приказа, а что-то личное!..»

Когда наемник подустал и, прекратив избиение, плюнул на неподвижно лежавшую жертву, ему на смену пришли дружки. Двое наемников ухватили моррона за ноги и поволокли его на носовую надстройку, превращенную в некое подобие походной кузни. Мерно стукаясь о палубу уже привыкшей к боли головой, Дарк пытался осмотреться вокруг, но, кроме борта судна да затянутого утренней пеленой сумрачного неба, ничего не увидел. Впрочем, моррону вскоре представилась возможность и окинуть взором округу, и оценить во всей красе безнадежность своего положения. Пересчитав его головою да ребрами немногочисленные ступени носовой лестницы, наемники швырнули обессиленное, даже не связанное тело моррона на палубу и потеряли к нему всякий интерес, хотя не ушли, а на всякий случай остались поблизости.

Небольшое двухмачтовое суденышко (наверняка одно из тех, что Дарк с Граблом видели на рейде вблизи Кенерварда) довольно быстро пробиралось сквозь туман, нависший в утренний час над едва покрытой волнами гладью Немвильского озера. Щеки Дарка практически не ощущали дуновения ветра, но тем не менее прямые паруса, под которыми шел корабль, не повисали на мачтах. Из-за плохой видимости Аламез не знал, где они точно находятся, но почему-то чувствовал, что уже порядком удалились от берега и вот-вот должны были сначала сбавить ход, а затем и встать на якорь, чтобы сбросить за борт окованный стальными пластинами и опоясанный толстой цепью сундук.

Наемник-кузнец и его подручный трудились на славу. Ритмичный стук их молотков, забивавших раскаленные заклепки в кандалы на руках и ногах еще одного пленника, звучал в голове Аламеза как барабанная дробь, обычно сопровождающая казнь и резко обрывающаяся в момент выбивания табурета из-под ног висельника или когда топор палача взмывает над плахой.

С трудом повернув голову, Дарк хотел хоть разок взглянуть на товарища по несчастью и по сундуку, перед тем как их тела тесно соприкоснутся в узком пространстве подводного гроба и в такой непосредственной близости проведут вечность, вместе или поочередно приходя в сознание лишь для того, чтобы вновь ощутить удушье и познать смерть.

Все в мире относительно, в том числе и муки, через которые порою доводится пройти. Аламез искренне полагал, что на его долю выпали большие мучения, но изменил свое мнение, как только узрел тело Грабла, которого сразу-то и не признал. Зингеру куда больше досталось в ходе так называемого «эксперимента» вампиров. Если на Дарке шеварийцы пытались проверить боеспособность молодых членов своего клана, то, мучая его соратника, явно хотели выяснить, насколько большую свору собак, волков или иных тварей следует натравить на одного-единственного моррона. На окровавленном, покрытом коркой из запекшейся крови теле низкорослого силача было видно множество рваных ран, нанесенных клыками и когтями хищников, но только не холодным оружием. Кисти на правой руке Зингера не было, а вместо правой ноги торчала мерзкая обгрызенная культя. Лицо бессмертного легионера было превращено в кровавое месиво из костей, мяса, кожи да волос, а от солидной бороды остались лишь жалкие клочья. Однако, несмотря на явно несовместимые с жизнью увечья, Грабл еще жил и, более того, находился в сознании. Дарк откуда-то знал, что верный боевой товарищ чувствует его близость. Если бы во рту Зингера еще был язык, то он непременно бы изрек, превозмогая чудовищную боль, выдавил бы из себя одно-единственное, полное сочувствия и гордости слово: «держись»; а если бы на изуродованном до неузнаваемости лице моррона остались глаза, то он бы выразил то же самое взглядом.

– Нам не в чем себя упрекнуть, дружище! Мы бились до последнего, мы сделали все, что могли, больше, чем могли! – собрав все свои силы, выпалил скороговоркой Дарк, за что тут же и был наказан одним из наемников.

Удар кованого сапога пришелся точно по подбородку моррона. Хруст в челюсти, боль в затылке, мгновенно соприкоснувшемся с доской борта, а также парочка покинувших десны верхних передних зубов лучше всяких слов засвидетельствовали, что наемник вложил в удар ноги всю свою силу. Дарк не понял, что обидчик проворчал, поскольку не знал языка пришедших из-за гор северян, но интонации краткой реплики были пропитаны лютой ненавистью и мгновенно разгорающимся гневом. Видимо, Грабл действительно упокоил кого-то из близких дружков чужеземца, раз тот так выходил из себя и при каждом удобном случае вымещал злость на беспомощном пленном.

Вскоре все, что осталось от тела грозного вояки и неисправимого ворчуна Грабла, было надежно заковано в цепи. Даже окровавленные, заканчивающиеся жуткими ошметками обрубки конечностей и те не избежали крепкого плена стальных кандалов. Закончив работу, кузнецы не отложили инструментов, а хоть и устали, но тут же принялись заковывать ноги Дарка.

Это произошло всего за миг до того, как по кораблю пронесся громкий приказ стоявшего у руля кормчего, и все до единого члены небольшой команды кинулись спускать паруса. Скорость движения судна стала быстро снижаться, а через пару минут оно и вовсе легло в дрейф. Из-за слабого ветра и отсутствия необходимости сбросить груз в строго определенной на карте точке, штурман, а может, и капитан, не отдал приказа бросить якорь, а лишь подправлял медленно изменявшееся положение судна поворотами руля, заставляя его кружиться на одном месте.

«Вот и все! Еще немного, и я встречу свою незавидную участь! – подумал Дарк, раздосадованный тем, что кузнецы работали чересчур быстро и их труды уже близились к печальному для него завершению. – Зря я все-таки отправился в Кенервард, ведь был же благовидный предлог вернуться в Герканию! Меня сгубила самонадеянность! Самое обидное, что в Легионе так и не узнают, что нам с Граблом удалось разведать…»

Воспользовавшись небольшой передышкой, наемники занялись излюбленным делом, то бишь бездельем: кто-то сел на палубу, а кто-то развалился прямо на сырых досках, подложив под бока канаты да мешки. Из всех наемников бодрствовали лишь пятеро: корректирующий почти незаметное перемещение судна рулевой; заканчивающие работу кузнецы да парочка наемников, потащивших звенящее цепями тело Грабла к уже придвинутому вплотную к борту сундуку. Вот-вот казнь должна была свершиться, но Судьба распорядилась по-иному, за что Аламез не мог в мыслях не выразить благодарность этой весьма непредсказуемой и своенравной даме.

Умиротворенное затишье мгновенно сменилось паникой и суетой. Живо вскочив с толком не насиженных и не належанных мест и испуганно галдя на своем грубом языке, северяне замельтешили по палубе: одни полезли на мачты поднимать паруса, а другие, расстегивая тугие ремни и стаскивая с тел кольчуги, попрыгали за борт. Дарк сразу не понял, что происходит, но проникся общей тревогой, а уже через пару секунд собственными глазами увидел, как из клубов тумана проступила и нависла над суденышком огромная тень – сперва бесформенная, но быстро принимающая очертания носовой части большого военного корабля.

Глазам пораженного Аламеза успели предстать лишь вынырнувшие из тумана бушприт да искаженное злостью лицо деревянной дамы – корабельной статуи. В следующий миг моррону уже было не до того, чтобы отрешенно наблюдать за происходящим. С чудовищным треском, врезавшись в борт небольшого судна и безжалостно ломая его пополам, огромный фрегат даже не замедлил ход. Как только палуба тонущего корабля накренилась, Дарк собрался с остатками сил и прыгнул за борт, благо, что кузнецы-наемники уже убежали и не могли воспрепятствовать его попытке спастись.

Погружение в воду обдало все тело моррона холодом, а в ушах воцарился жуткий скрежет и гул. Тяжелые цепи и уже закованные в кандалы руки мгновенно потянули Аламеза на дно, и ему пришлось поднапрячься, чтобы держаться даже не на поверхности, а хотя бы вблизи от нее. Долго так продолжаться не могло. Дарк знал, что вот-вот его силы или запас воздуха в легких иссякнут и он, как барахтающиеся перед его глазами наемники, рано или поздно, но пойдет на дно.

Какое-то время борьба за жизнь продолжалась, но затем руки ослабли, а изголодавшийся по воздуху мозг стал мстить моррону видениями, кошмарными снами наяву. Дарк вдруг ощутил себя рыбой – беспомощной, пойманной в сети рыбой, которую смеющиеся над ее жалкими трепыханиями рыбаки вытаскивают из воды на берег. Он даже видел лица, безбородые, расплывшиеся в широких улыбках лица иллюзорных мучителей, наверняка куда более изощренных, чем палачи-наемники. Вот только одно обстоятельство почему-то выбивалось из общей канвы вполне логичного, жуткого сна, в котором моррону еще предстояло пережить самое худшее: потрошение и поджаривание. Попавший в плен видения Дарк никак не мог понять, почему на рыбаках не намокшие, грязные робы, а красно-желтые мундиры мелингдормского пехотного полка.

* * *

Дарк уже давненько не просыпался в чистой постели на мягких перинах. Его многострадальная, еще немного побаливающая после удара затылком о борт голова уже отвыкла от пуховых подушек и была несказанно удивлена, что тело нигде не болит: не ноет, не колет, не режет и не содрогается в судорогах. Впрочем, нетипичными для моррона стали не только ощущения при пробуждении, но и место, где он открыл глаза. Он находился в корабельной каюте, судя по убранству, принадлежащей или капитану военного герканского корабля, или одному из его старших офицеров. О том, что он не в плену, а очнулся у своих в определенном смысле соотечественников, свидетельствовало многое: лежащая на столе карта Немвильского озера с аккуратно нанесенными на нее линиями фарватера и пометками от руки на герканском языке; стопка бумаг, исписанных мелким почерком все на том же языке ненавистных шеварийцам «заозерников»; висевший на настенном крючке парадный мундир офицера герканского флота; и, наконец, начищенное до блеска боевое облачение рыцаря-соотечественника, аккуратно разложенное на приставных столиках, видимо, заранее подготовленное к предстоящей баталии.

Весьма порадовало Аламеза и то обстоятельство, что на стуле возле его кровати лежала чистая и довольно приличная с виду одежда; хоть и недорогая, недостойная высокого звания рыцаря, но вполне добротная и пригодная для носки в суровых походных условиях. Во время сна о нем хорошенько позаботились: раздели, умыли, перевязали раны и даже побрили, впрочем, в спешке не очень-то чисто… Конечно, хозяева сделали для выловленного из пучины гостя далеко не все, что могли. К примеру, на стол не мешало б поставить хоть какую-то еду и кувшин вина, но, как говорится: «дареному коню в зубы не смотрят», моррон был рад и такому проявлению заботы.

Выглянув в крохотное окно возле кровати, Дарк ровным счетом ничего не увидел, кроме разве что чистого утреннего неба, на которое только всходило дневное светило, да примыкавшей к нему кромки воды. Он проспал не долее пары часов, и это не могло не обрадовать. Впервые за долгое время Аламез не ломал голову над тем, где он находится и что произошло. Более всего походило на правду такое развитие событий.

Все-таки получив донесение с описанием замыслов шеварийцев, фон Кервиц тут же передал его командованию, которое и прислало флот для удара на опережение, то есть для внезапного штурма Кенерварда и уничтожения собравшегося возле стен крепости наемного войска. Дарка, конечно же, поразило, что герканские военные корабли прибыли на озеро так быстро, но он не стал ломать голову по этому поводу. Во-первых, это было не столь уж и важно; во-вторых, моррон рассчитывал в скором времени обо всем разузнать от капитана корабля или его помощников; а в-третьих, он никогда и не надеялся просчитать все замыслы герканского командования, быть может, пославших боевую эскадру на озеро заранее, с какой-то иной, только им известной целью. К тому же Аламез отчетливо осознавал, что на ближайшее время ему придется позабыть о многих своих привычках. Попав на войну, которая вот-вот должна была начаться, он превратился из действующего на свой страх и риск одиночки в благородного воителя герканской армии, привыкшего размышлять и что-то обдумывать лишь в узких рамках приказов, отдаваемых старшими по званию иль положению. Он практически уже стал частью могучего воинства и утратил право на собственное видение и самостоятельное мышление. О выручке товарищей и о борьбе против клана Мартел предстояло позабыть на ближайшее время. Впрочем, не все было так уж и плохо. Уничтожив пограничную крепость, флот, скорее всего, высадит на шеварийский берег войска, которые тут же походным маршем двинутся на Верлеж и Удбиш. Дарк надеялся, что в будущем ему удастся совместить войну в рядах герканской армии с борьбою против клана Мартел.

Что же касалось судеб собратьев по клану, то Фламмеру он пока был не в силах помочь. Шанс вызволить друга мог появиться лишь после того, как, сломив оборону противника, доблестная герканская армия осадит шеварийскую столицу. Успеет ли он освободить собрата из вампирских застенков, где над ним проводились чудовищные эксперименты, или опоздает, являлось делом случая, и Аламез был не в силах что-либо изменить. Со спасением же из тесной, подводной тюрьмы Грабла уж точно не следовало спешить. Незадолго до крушения судна Дарк видел, как наемники бросили изувеченное, но все еще живое тело товарища в стальной гроб. И хоть они не успели запереть на замок тяжелую крышку, но скованному по рукам и ногам, да к тому же лишившемуся конечностей моррону самостоятельно ни за что не всплыть. Как ни горько было признаться, но Зингер утонул; упокоился на дне Немвильского озера. Зова Коллективного Разума низкорослый крепыш не слышал, а значит, если ему и суждено воскреснуть, то только через определенное количество лет. Торопиться с извлечением мертвого тела из-под воды совершенно не стоило. Все, что Дарк мог сделать для милого ворчуна, он мог сделать и после войны, а именно приехать на озеро и, наняв дюжину лодок и с полсотни ныряльщиков, найти место подводного захоронения друга и поднять его распухшее, изрядно исклеванное рыбами тело из толщ воды.

Прикинув в мыслях перспективы ближайшего будущего, Дарк встал с кровати и после беглого осмотра подозрительно быстро заживающих ран принялся одеваться. Надо сказать, весьма своевременно. Как только он натянул короткие, не доходившие до колен сапоги и застегнул широкую пряжку пояса, дверь открылась и на пороге появился посыльный – юнга.

– Благородного рыцаря просят к капитану на военный совет! – бойко отрапортовал мальчонка лет пятнадцати и тут же исчез за закрывшейся дверью.

Похоже, юный моряк и не ожидал услышать ответ. Действительно, к чему лишние слова, когда «просьба» фактически являлась приказом. Моррона смутило другое. На корабле знали, кто он, и наверняка не забавы ради выловили из воды, да и столкновение с суденышком наемников было определенно не случайным. Вывод напрашивался сам собой – на фрегате находились либо фон Кервиц, либо его агент Ринва, ведь только они из соотечественников знали Дитриха фон Херцштайна в лицо. Те, кто служит в разведке, редко сами участвуют в боях, а значит, ему грозило новое задание. Как ни странно, но Аламеза это обрадовало. Если его с тайным поручением отправят в тыл врага, то шансы своевременно спасти Фламмера значительно возрастут. Он доберется до логова клана Мартел гораздо раньше, чем передовые части герканской армии появятся на подступах к Удбишу.

Накинув на голое тело рубаху, Аламез ненадолго задержался, раздумывая, облачаться ли в рыцарские доспехи. Немного пораскинув мозгами, моррон пришел к выводу, что не стоит. Во-первых, он не знал, была ли приготовлена броня для него, а хозяин каюты мог обидеться, что неблагодарный гость воспользовался не только его кроватью, но и амуницией; а во-вторых, на подгонку доспехов и затягивание ремешков просто не осталось времени, ведь военный совет наверняка уже начался.

Расторопный и явно сведущий в том, как следует обращаться с благородными господами, юнга ожидал появления Дарка за дверью и, как только моррон переступил порог, тут же осмелился предложить услуги проводника. Корабль был большим, и гость не знал, ни в какой его части находится, ни где собрались старшие офицеры. Сначала юный матрос повел Дарка к лестнице, а затем услужливо распахнул дверь, ведущую на верхнюю палубу.

Каюта, в которой отдыхал Аламез, находилась в носовой части огромного корабля, а обитель капитана в кормовой, так что путь предстоял неблизкий, однако моррон узрел в этой прогулке по свежему воздуху множество плюсов и всего два несущественных минуса. Она была довольно поспешной, и через весь корабль пришлось пробираться, преодолевая множество движущихся препятствий.

Прохладный и довольно сильный ветер приятно обдул щеки моррона, а свежий воздух тут же заполнил легкие. Погода стояла хоть куда: солнечная, безоблачная, а разгуливающие над водами озера ветра были попутными и хорошо надували многочисленные паруса трехмачтового, высоко возвышавшегося над поверхностью воды боевого фрегата. Бесспорно Дарку было бы приятно насладиться созерцанием прекрасных пейзажей, но, к сожалению, то, что предстало его глазам, вызывало лишь тревогу и настраивало отнюдь не на романтический лад.

Корабельная команда суетилась на палубе, готовясь к предстоящему бою. Чистка и смазка метательных механизмов, а также подноска снарядов проходила, как и полагалось по военно-морскому уставу, под наблюдением младших офицеров и матросских старшин. Даже далекий от корабельного дела моррон заметил, что фрегат недавно переоснащен. Катапульты с баллистами были совсем новенькими, только-только пристрелянными и с неизношенными механизмами. По размерам они значительно уступали метательным орудиям, которые он видел ночью на башнях шеварийской крепости, но в том имелось больше преимуществ, чем недостатков. Меньшие габариты позволяли разместить по бортам верхней палубы гораздо больше орудий, к тому же время перезарядки значительно сокращалось. На смену огромным каменным шарам, обычно долетавшим до цели лишь на близкой дистанции и не имевшим достаточно мощи, чтобы пробить крепкую каменную стену, пришли небольшие чугунные ядра, развивающие куда большую скорость и летящие гораздо дальше.

Наличие новых орудий на корабле порадовало моррона, но все остальное, что он приметил, покорно следуя за юнгой, только огорчило. По палубе быстро сновали взад-вперед лишь матросы в темно-синей форме военного королевского флота, а солдат в дорогих сердцу Дарка красно-желтых мундирах видно не было. Несмотря на то что на горизонте уже виднелась узенькая полоска шеварийского побережья, члены команды еще не облачились в броню, а значит, высаживать десант с корабля никто не собирался. Задача корабля в предстоящей баталии ограничивалась исключительно обстрелом вражеской крепости. Но это было еще не самое худшее. Никакого флота поблизости не было. За грозным военным фрегатом, возглавлявшим небольшую эскадру, следовали лишь три корабля: два быстроходных брига береговой охраны, борта которых даже не были обшиты стальными листами, и старенькая, медлительная шнява, едва поспевавшая на всех парусах за идущими далеко не на максимальной скорости кораблями. Дистанция между фрегатом и идущим за ним бригом была всего в полтора корпуса, и поднапрягшему зрение да чуть ли не вывернувшему шею Дарку все же удалось рассмотреть, что творилось на его палубе. Во-первых, на быстроходном судне вообще не было установлено орудий; а во-вторых, на всем пространстве от носа до кормы толпились люди – уже облаченные в доспехи, готовые к высадке на берег солдаты. Два-три метких попадания шеварийцев в корабль могли уничтожить весь десант и, следовательно, обречь герканцев на поражение.

С горечью в сердце Аламез не мог не отметить, что командовать штурмом крепости будет полнейший дилетант, не имевший ни опыта в воинском деле, ни достаточно солдат, чтобы затыкать бреши в своих просчетах их окровавленными телами. Дарк был рад, что они с юнгой уже пересекли весь корабль и вплотную приблизились к двери, ведущей к внутренним помещениям корабля под кормовой надстройкой. Когда вокруг царят вопиющая глупость и откровенный бардак, умный человек не в силах спокойно смотреть на это.

* * *

В каюте капитана царили полумрак и гнетущая тишина, и это несмотря на то, что за зашторенными окнами стояло солнечное утро, а шестерым собравшимся явно было о чем переговорить. Дарк вошел в каюту последним и, не решаясь нарушить коллективного обета молчания, скромно встал у двери. Как говорится: «В чужой монастырь со своим уставом не ходят». Моррон не знал, зачем его позвали на военный совет, да и, честно признать, не понимал, на что рассчитывали морские офицеры, собираясь штурмовать столь незначительными силами снискавшую славу непреступной твердыни пограничную цитадель. Когда ситуация неясна, то лучше молчать да присматриваться. Именно так моррон и поступил, забившись в уголок возле двери и не мешая присутствующим расспросами.

Четверо офицеров герканского военного флота неподвижно восседали за прямоугольным, занимавшим более половины каюты столом, на котором лежала девственно чистая карта Немвильского озера; без единой отметки, надписи от руки или хотя бы кляксы. На старших офицерах корабля уже было надето боевое облачение, на коленях красовались украшенные перьями шлемы, а во взглядах присутствовала насторожившая Дарка смесь недоумения и тревоги. Самый старший из них по возрасту и чину, чью голову уже покрывала седина, без всяких сомнений, являлся капитаном фрегата. Так же, как троих его помощников, заслуженного «морского волка» мучили всего два вопроса: где задерживаются капитаны бригов и когда же командующий так называемой экспедиционной эскадры откроет присутствующим свои недальновидные, авантюристические планы?

В глазах престарелого, побывавшего во многих штормах и боях капитана Аламез не видел страха, но зато отчетливо наблюдал осознание приближающейся смерти. Старый вояка, как, впрочем, и его помощники, понимали, что их безумное предприятие обречено на провал, а их любимый корабль на верную гибель. Однако принесенная когда-то клятва герканскому королю не позволяла им ослушаться приказа, выполнение которого было равносильно самоубийству. Если выбирать между смертью и бесчестьем, между долгом отчизне и собственным благополучием, то настоящий офицер, настоящий воитель всегда позабудет о собственной безопасности, чем и отличается от прихвостня-царедворца…

Пятый присутствующий в каюте человек был Дарку немного знаком, хотя к нему, а точнее, к ней моррон не испытывал никаких чувств, кроме разве что желания пройтись стальной пряжкой ремешка по округлостям форм, находящимся ниже ее пояса, в отместку за тот коварный удар, который девица нанесла ему, наверное, в знак благодарности за спасение жизни. Не обращая никакого внимания ни на собравшихся в каюте офицеров, ни на только что вошедшего Дарка, красавица Ринва грациозно восседала в кресле возле наглухо зашторенного окна и, придвинув к себе вплотную канделябр на три свечи, аккуратно подрезала ноготки кончиком острия кинжала. Надо отметить, что занятие это было довольно кропотливым и трудным, в особенности с учетом легкой качки, плохого освещения и явно несоответствующего инструмента. Но, видимо, девица была довольна результатами своих трудов; ее, бесспорно, красивое лицо озаряло блаженное выражение спокойствия и умиления. Похоже, она не разделяла беспокойства бывалых моряков и относилась к предстоящей баталии на удивление легкомысленно, то есть не как к кровопролитной битве, а словно к конной прогулке в кортеже вельможи или к иному светскому мероприятию, скучному, унылому, но обязательному, без которого по этикету, к сожалению, никак нельзя обойтись. Лишь раз, да и то мельком, красавица одарила презрительным взором вошедшего спасителя, а затем, даже не удосужившись хмыкнуть, вернулась к более важному занятию, к подрезке ноготков.

Поскольку активности девица-агент не проявляла, да и офицеры флота вели себя явно не как хозяева на собственном корабле, Аламез пришел к единственно возможному заключению – предстоящим военным безумием руководит более высокий чин, то есть, скорее всего, фон Кервиц собственной персоной. Близкое будущее подтвердило смелое предположение моррона. Через пять-десять минут изнурительного томления в полутьме и в почти гробовой тишине, лишь изредка нарушаемой перешептываниями да лязгом доспехов, дверь распахнулась и в каюту не вошел, а ворвался запыхавшийся от быстрой ходьбы благородный воитель фон Кервиц, так же, как и офицеры флота, пребывавший в полном боевом облачении.

– Дитрих фон Херцштайн, почему без доспехов?! – прозвучал строгий упрек вместо приветствия. – Ладно, потом облачишься! Пока стой, где стоишь, а лучше сядь, глаза не мозоль! – Фон Кервиц явно не желал терять времени даром и поэтому с ходу избрал весьма агрессивный стиль общения, притом со всеми присутствующими, а не только с морроном. – Капитан, почему парусина на палубе?! Я же сказал, все лишнее за борт! Благородный ванг Генрвик, третья и пятая катапульты по правому борту весьма ограничены в вертикальном наклоне, срочно исправить! Ринва, твой сброд готов, все знают, что делать?!

– Все и все знают! – скупо изрекла красавица, уже привыкшая к манере общения господина и даже не приподнявшая головы.

– Прекрасно, тогда начнем инструктаж! – изрек, как приказ, фон Кервиц, долю секунды раздумывающий, а не согнать ли капитана с его кресла, но затем решивший не размениваться по таким пустякам и севший на сундук. – Времени у нас осталось мало… стены Кенерварда уже показались на горизонте, а значит, самое позднее через полчаса мы начинаем штурм!

– Совет, вы хотели сказать, военный совет, а не инструктаж! – поджав губы, внес поправку капитан, не привыкший к столь оскорбительному обращению, да еще со стороны царедворца, не имевшего даже воинского чина.

– Нет, господин ванг Тревернг, я сказал именно то, что хотел! – воспринял фон Кервиц замечание как вызов и как попытку оспорить его полномочия. – Если вы не поняли смысл бумаги, которую я вам изволил показать перед отплытием, то поясню кратко! Командую операцией я, вы же следуете моим инструкциям – и точка! Любая попытка оспорить мои решения приравнивается к бунту! Неужто вы хотите окончить жизнь на рее, да еще залезть седою башкою в петлю при содействии собственных матросов?! У вас нет права оспаривать мои решения, есть только почетная обязанность их исполнять! Ну, а потом, конечно, если мы с вами выживем, жалуйтесь кому угодно… хоть обер-адмиралу, хоть самому королю! Такая диспозиция ясна иль нужны более детальные разъяснения по поводу моих полномочий?!

– Продолжайте, милостивый государь, свой… инструктаж, – кивнул капитан, затаивший обиду.

– Я только что вернулся с «Денздора» и «Громовержца», – невозмутимо продолжил фон Кервиц, похоже, давно привыкший и к жалобам, и к наветам. – Капитаны обоих бригов уже получили мои подробные указания и произведут высадку десанта в точно условленное время и в строгом соответствии с намеченным планом. Капитан «Скитальца» также знает задачу своей посудины. Моряк толковый, хоть и проплавал всю жизнь в торговом флоте, но сделает все, как надо… Прошу вас не забывать, господа, что точное и своевременное исполнение моих указаний – залог успеха. Сам я во время штурма буду на «Денздоре», так что внимательно слушайте и запоминайте сейчас! В бою вам не у кого будет спросить совета!

– А вам не кажется, что присутствие во время инструктажа посторонних… – не унимался старенький капитан, многозначительно кивнув в сторону так и застывшего возле двери Дарка.

– Нет, не кажется, – возразил фон Кервиц, затем то ли оскорбил Дарка, то ли сделал ему комплимент: – Дитрих фон Херцштайн мой человек! Именно благодаря ему мы получили сведения о замыслах шеварийцев. Но если вас, капитан, смущает, что я буду рассказывать о действиях вашего фрегата в присутствии доблестного рыцаря Герканской Короны, представленного лично герцогом Ондорьером ванг Кандвигом к «почетному банту», то извольте… начнем инструктаж не с вас!

Весть о награждении была воспринята Дарком без должного воодушевления, хотя, конечно же, он догадался изобразить на лице всю гамму соответствующих, присущих пылкой юности эмоций: удивление, радость, смущение, гордость и т. д. На самом деле моррона встревожило нечто иное… тот полный ненависти взгляд затравленного, обделенного куском мяса волчонка, которым его наградила Ринва. Похоже, награда должна была достаться именно ей, но фон Кервиц оценил заслуги агента-девицы по очень низким расценкам. Действительно, вклад воительницы в общее дело заключался лишь в том, что она доставила послание с одного берега на другой, предварительно отобрав его у морронов. К тому же Ринва позволила себя изловить, а за это в герканской разведке по головке не гладили. Аламез понимал, что благодаря милости фон Кервица нажил себе озлобленного врага, и решил на всякий случай в предстоящем бою держаться подальше и от самой любительницы аккуратных ноготков, и от ее подручных, весьма красноречиво и наверняка заслуженно названных рыцарем «сбродом».

– Итак, начнем с тебя, Дитрих! – произнес фон Кервиц, видимо, полагавший, что не стоит соблюдать этикет и расшаркиваться друг перед дружкой, когда не хватает времени на обсуждение важных вещей. – Прежде всего, будь уж добр на вопросы мои ответить! На кой черт в Кенервард отправился?! Неужто думал в одиночку крепость взять?! И где дружок твой малорослый?!

– Слуга погиб, когда ночью в крепость пробирались, – соврал Дарк, к тому же низведя Грабла до положения холопа. – А отправился зачем… не думаю, что о том при посторонних говорить стоит… – намекнул Аламез на присутствующих в каюте морских офицеров, тем самым немного отомстив капитану за пренебрежительное отношение к его персоне.

– Шутку оценил, молодец! – кивнул фон Кервиц, лишь слегка улыбнувшись. – Но только уж давай наперед договоримся! Раз я спрашиваю, так отвечай, а та ли компания за столом собралась или не та – не твоего ума дело! Итак, зачем в Кенервард прокрался?

– Отсрочку хотел войскам дать, – честно признался моррон, естественно, и не думая упоминать про Анри и все остальное, что не касалось дел герканской армии и разведки. – Убийство полковника Лоргиса и двух командиров экспедиционных отрядов наемников могло дать время, чтобы…

– Я так и подумал, – кивнул рыцарь в знак понимания и одобрения. – И как успехи? Хоть кого-то на Небеса отправил?

– Нет, – покачал головою Дарк, а затем вновь опустился до лжи, – но мы со слугой были близки к успеху…

– Ухватиться за юбку и под эту юбку залезть – вещи довольно разные! – усмехнулся фон Кервиц, явно недовольный отрицательным ответом. – Внутреннее обустройство крепости видел? Что скрывают за собой стены Кенерварда?

– На озеро выходят пять башен из семи, на каждой из них… – начал было говорить Дарк, но получил приказ замолчать.

– Что на башнях и стенах меня не интересует, то мы и так видим, – с тяжким вздохом изрек фон Кервиц, – я о другом спросил, но уж понятно, что ни черта не знаешь!

– Нас на стенах схватили. Ночью дело было. Кроме крыш, ничего не разглядеть, – начал оправдываться Аламез, но снова получил знак замолчать.

– Не трать наше время, оправдания ни к чему! Хоть полковника-то Лоргиса в лицо видел? Про то, кто это, не спрашиваю. Личность довольно известная… уже пятый год за его голову награды убийцам назначаем, но все без толку… Хитер мерзавец!

«Да, куда уж вам!» – усмехнулся про себя Дарк, знавший, как ловко вампир Фегустин Лат умеет менять личины. С такой способностью его не поймать ни одному, даже самому искусному, наемному убийце. Рассказывать о вампире и клане Мартел фон Кервицу Аламез, конечно же, не стал, но зато кивнул в знак того, что лицо полковника видел и запомнил.

– Ну, вот и отлично, хоть какой-то от тебя прок! – проворчал рыцарь, не дающий своих порученцев в обиду другим, но зато сам не стеснявшийся их унижать при каждом удобном случае. – Тогда, благородный рыцарь Дитрих фон Херцштайн, слушай мой приказ и считай, что это не я задачу тебе поставил, а Его Высочество, герцог ванг Кандвиг поручение ответственное дал, которым я сюда послан, от имени которого и говорю! Сейчас бегом в каюту, доспехи надевать! Один вряд ли быстро управишься, так что юнгу какого помочь попроси… их тут много бегает… Развели морячки приют для нищенской детворы! Как на якорь встанем, то скоро уже случится, от левого борта шлюпка отойдет. На ней вместе с Ринвой отправитесь на «Громовержец». С отрядами пехоты на берег высадишься, но геройствовать не спеши! Не для того тебя посылаю, чтобы ты под стеною полег! В бой лишь по мере надобности вступай! Но кто поперек дороги встанет, не задумываясь, режь!

– Так в чем же тогда мое поручение состоит? – развел руками Дарк, весьма неудачно сделав вид, что не понял суть задания.

– А в том, чтобы ты мне голову Лоргиса принес! – выкрикнул фон Кервиц, понимавший, что бывший разбойник Дитрих Гангрубер вредничает ему назло и хитрит. – А уж в чем именно: в ведерке или в мешочке, сам смотри, сам выбирай! Мне без разницы! Теперь понял приказ?!

– Понял, – кивнул Аламез, открывая дверь.

– А раз понял, так чего же до сих пор здесь торчишь?! – стал подгонять фон Кервиц. – За дело, благородный рыцарь, за дело! Коль справишься, милостями монаршими будешь обласкан, а коль…

Дарк не дослушал, а, плотно закрыв за собой дверь, поспешил подняться на палубу. Поставленная задача совсем не противоречила намерениям моррона, а, наоборот, полностью с ними совпадала, но, несмотря на это, была совершенно невыполнима. Аламез не только не знал, где сейчас находится Фегустин Лат: в крепости или в тайном подземелье вампиров под Удбишем, но также и не сомневался, что, как только на шеварийский берег высадится герканская пехота, хитрый, трусливый вампир поспешит к телепорту. Надежда проникнуть следом за жертвой в далекую цитадель клана Мартел была настолько призрачной, что даже смешила. Дарку оставалось лишь сделать вид, что он стремится выполнить задачу, проявить рвение под неусыпным взором Ринвы, которая как минимум будет за ним следить во время всего сражения, а коль подвернется удобный случай, так и не погнушается воткнуть в спину кинжал новому любимчику своего господина.

* * *

Боевое облачение герканского морского офицера довольно сильно отличалось от обычных рыцарских доспехов, хоть внешне этой разницы почти не было заметно. Лишь начав одеваться в приготовленные, как оказалось, именно для него доспехи, Аламез обнаружил отсутствие важных элементов брони, таких как стальные ботинки, наколенники и ножные пластины. Одним словом, в отличие от сухопутного собрата, воитель водных просторов был защищен лишь с головы до пояса, в чем крылся, как ни странно, не столько минус, сколько огромный плюс. В случае если офицер по каким-то причинам оказался бы во время боя в воде, то неполные доспехи позволили бы ему выплыть, в то время как обычное стальное обмундирование сразу потянуло бы на дно. Стыки между кирасой и наплечниками были непривычно большими, так что между ними могли беспрепятственно пройти не только наконечник стрелы или арбалетного болта, но и даже тонкий клинок парадного меча. Это значительно снижало степень защиты воина, но в то же время давало ему возможность более свободно двигать руками и, следовательно, существенно повышало общую подвижность заключенного в оковы лат тела. Украшенный темно-фиолетовым пером конусовидный и немного округляющийся по краям шлем морского офицера выглядел хоть и красиво, но, кроме макушки да затылка, иных мест на голове практически не защищал. Горло было открытым, да и лицо оставалось незащищенным из-за отсутствия ворота и забрала. Вначале это немного огорчило Дарка, но, только надев непривычный боевой головной убор, моррон тут же оценил два его основных преимущества: большую подвижность шеи и хороший обзор. И то, и другое было крайне важно в абордажных боях на скользких корабельных палубах, когда строя практически нет, и воину неизвестно, кто неожиданно появился у него за спиной: друг или враг. К тому же шлем держался на голове при помощи кожаных ремешков, застегивающихся под подбородком, и благодаря этому при падении в воду от него можно было легко избавиться.

Потратив на сборы раза в два меньше времени, чем ожидал, Дарк вышел на палубу, естественно, не забыв пристегнуть к поясу довольно длинный, одноручный меч и повесить на спину небольшой круглый щит. Он появился вовремя, как раз в тот момент, когда посадка в шлюпку, идущую к приблизившемуся с левого борта бригу, была уже практически закончена. Гордо восседавшая на носу Ринва, заметив подоспевшего моррона, разочарованно хмыкнула и отвернула голову. Девице-агенту явно было выгодно, чтобы Дарк не успел пересесть на десантный корабль, а значит, позорно в самом начале завалил бы ответственное поручение. Агенты разведки не столь уж и отличаются от тщедушных клерков из городских управ – неудача конкурента для них куда важнее успеха общего дела. Они сожалеют не столько о последствиях поражения службы, к которой приписаны, сколько о том, что лавровый венок победителя украсил чужую голову.

Поскольку Дарк покинул фрегат последним, то ему не довелось выбирать, где сесть, а пришлось занять единственное свободное место на корме. Будь его воля, он лучше, как обычный матрос, сел бы за весла, чем разделил бы мокрую от воды скамью с теми мрачными личностями, которых фон Кервиц охарактеризовал емким словом «сброд». В принципе подручные Ринвы не выглядели как кровожадные пираты или иные безжалостные головорезы, а в кожаных куртках, обшитых сверху стальными пластинами, ровным счетом ничем не отличались от остальных солдат, однако в их недовольных предстоящими свершениями лицах Аламез прочел не только презрение и холодное безразличие. На него смотрели как на пока ходящий труп, как на будущего мертвеца, который вскоре отправится на Небеса, причем вне зависимости от исхода боя. Похоже, Ринва уже отдала негласное распоряжение бойцам своего небольшого отряда избавиться от перешедшего ей дорогу рыцаренка. Девица, бесспорно, разбиралась в кознях и чувствовала себя в интригах, как рыба в воде, однако не обладала достаточно прозорливым умом и отменной выдержкой, чтобы до поры до времени скрыть свои гнусные замыслы, а не выставлять их напоказ. Весь краткий путь от борта фрегата до поджидавшего их прибытия брига Аламез раздумывал лишь над тем, оставить ли все как есть и продолжать делать вид, что не замечает косых взглядов потенциальных убийц, или (исключительно ради забавы) пойти на обострение ситуации прямо сейчас. Несмотря на то что желание перерезать пятерых убийц вместе с их спесивой предводительницей еще до того, как быстро разрезающая волны шлюпка коснется борта брига, было довольно большим, моррон все же воздержался от проявления агрессии. Во-первых, его поступок мог бы быть неправильно истолкован фон Кервицем и даже расценен под горячую руку как измена, а во-вторых, в недолгой схватке на волнах обязательно бы пострадали сидевшие на веслах моряки. К чему жертвовать невинными душами, когда вот-вот начнется бой и найдется, чьей кровью обагрить руки.

Поднялся на борт «Громовержца» Аламез, как нетрудно догадаться, также последним, что, впрочем, оказалось не столь уж и плохо. Когда нога моррона вступила на переполненную солдатами палубу, то Ринва с ее подручными уже растворились в блестящей и громыхавшей доспехами толпе. До начала боя замыслившие убийство наемники не решились бы ничего предпринять хотя бы потому, что Дитрих фон Херцштайн должен был геройски сложить голову в сражении, и только этот исход устраивал их коварную командиршу. Если бы у фон Кервица возникло хоть малейшее подозрение о причастности Ринвы к смерти рыцаря, то она вместе со всеми выжившими подручными следом отправилась бы на Небеса. Одним словом, до начала штурма Дарк чувствовал себя в полнейшей безопасности и не видел смысла разыскивать компанию, которой бы, бесспорно, чурался любой человек его благородного положения.

Палуба была переполнена бойцами, судя по знакам различия, виду доспехов и цветам форм, трех или четырех различных отрядов, объединенных в единый, могучий штурмовой кулак. Воины были повсюду, не оставалось даже крохотного пятачка, где Дарк мог бы присесть. Скорее всего, солдаты сборного штурмового отряда заполняли и полупустой трюм, и все подсобные помещения на корабле. Дарка, конечно же, расстроило, что до самого момента высадки на вражеский берег ему придется простоять на ногах и терпеть случайные тычки от соседей, которые обязательно последуют как во время быстрого хода под всеми парусами и боковой качки, так и при резкой смене курса быстроходного корабля.

Переполненный людьми и штурмовыми средствами корабль мог легко перевернуться при неудачном развороте или одновременном попадании в его борт двух-трех снарядов, выпущенных из вражеских катапульт. При таком раскладе самым безопасным местом являлся правый борт возле носовой части. В случае опасности оттуда можно было легко спрыгнуть в воду и, скинув доспехи, вплавь добраться до берега. Вряд ли наемники стали бы вести огонь по одиночным плывущим целям. В ходе атаки крепостные орудия уничтожали бы лишь корабли, да и стрелки со стен метились бы в гущу живой массы противника. К тому же с того местечка, которое присмотрел Аламез, открывался и лучший обзор, что было немаловажно…

Пользуясь своим привилегированным положением рыцаря и офицера, Дарк без долгих раздумий пустил в ход не только локти да кулаки, но и луженую глотку, оглушавшую столпившихся у него на пути солдат отборной бранью и проклятиями. Желающих начать склоку с офицером, уверенно прокладывающим себе путь, конечно же, не нашлось. Герканская армия славилась железной дисциплиной, а строгий устав предусматривал за такую дерзкую провинность, да еще перед самым началом боя, самое строгое наказание, причем без всякой волокиты и занудного разбирательства трибунала.

Свершив задуманное, то есть добравшись до желанного места возле правого борта, Аламез захотел раздобыть подзорную трубу, но тут же отказался от неосуществимой затеи и устремил невооруженный взор вдаль, туда, где на узкой полоске горизонта едва возвышались крошечные башенки Кенерварда. Вначале Дарк посчитал, что герканцы совершили грубую ошибку, встав на якорь, хоть и довольно далеко от крепости, но все равно в зоне видимости, ведь любая, даже самая краткая, задержка с их стороны давала врагам шанс, собравшись с силами, приготовиться к отражению атаки и послать за помощью. Однако вскоре Аламез понял, на что именно рассчитывал фон Кервиц, в чем именно крылся его хитрый замысел. Защитникам крепости и в голову не могло прийти, что столь незначительная эскадра то ли герканцев, то ли морских разбойников (на мачтах всех четырех кораблей пока не развевались флаги) осмелится приблизиться на расстояние выстрела и вступить в бой со значительно превосходящими по огневой мощи батареями крепости. К тому же комендант крепости явно не был дураком и понимал, что на бортах всего четырех кораблей, три из которых далеко не большие, не могло разместиться более трехсот-пятисот человек десанта, половина которых не успела бы даже достичь берега. А гарнизон крепости, по сведениям Дарка, насчитывал около двух тысяч наемников.

Дозорные приняли их корабли за небольшую флотилию, пытавшуюся незаметно проследовать курсом на Верлеж, возможно, для того, чтобы устроить грабительскую вылазку на берег или пограбить шеварийские купеческие суда. Над башнями Кенерварда взмыли не черные сигнальные флаги, призывающие военные корабли соотечественников прийти осажденной крепости на помощь, а желтые, что на языке береговой охраны означало: «Осторожно, к берегу приближается враг!»

Защитники Кенерварда чувствовали себя в безопасности, и именно это заблуждение противника и легло в основу первого этапа рискованной операции, задуманной фон Кервицем. Какие хитрости рыцарь-шпион хотел еще воплотить в жизнь, для Дарка оставалось загадкой, хоть, впрочем, он и не пытался серьезно размышлять над тем, что само должно было открыться в течение ближайшего получаса. Моррона мучили вопросы куда посложнее: «Как выжить в предстоящем сражении, как избежать рокового удара вражеского меча и коварного удара кинжала в спину, как сделать так, чтобы фон Кервиц поверил, будто всеми силами пытался лишить полковника Лоргиса жизни, но не смог противостоять покровительствующему врагу Провидению?»

Звук морской сигнальной трубы, пронесшийся над водами озера, подобно реву огромного подводного чудища, вырвал запутавшегося Аламеза из лабиринта раздумий. В следующий миг толпа солдат на палубе задвигалась, то с одной, то с другой стороны стали доноситься встревоженные голоса служивого люда. Дарк слышал обрывки некоторых фраз, их смысл умещался в одно емкое и желанное всеми утомленными долгим ожиданием солдатами слово: «Выступаем!» Рев трубы стал сигналом морякам всех четырех кораблей, сняться с якоря и поднять паруса. Рев трубы оповестил немногочисленное герканское воинство о начале штурма Кенерварда. И именно он, протяжный, жалобный и одновременно грозный звук стал сигналом начала новой геркано-шеварийской войны.

Сначала корабли двигались медленно, шли близко друг к другу в ряд, так что Дарк даже видел, как обслуга орудий готовилась к бою на более высокой палубе фрегата, единственного корабля, который можно было считать боевым и который хоть какое-то время мог противостоять огнем крепостным батареям. Что творилось по другому борту, Аламез не видел, в узком просвете между парусами и взопревшими головами солдат то и дело что-то мелькало: то мачты, то паруса, то бушприт соседнего брига.

Минут через пять довольно неспешного хода капитан фрегата отдал распоряжение прибавить парусов, его приказ тут же повторили капитаны других судов. Волны перед глазами моррона замелькали быстрее, и он почувствовал, как интенсивнее забились сердца под доброй сотней стальных кирас.

Нарушая незыблемое правило ведения морских боев и штурма прибрежных крепостей, корабли небольшой эскадры не спешили выстраиваться в линию, а шли рядком, хоть уже и приблизились к Кенерварду на расстояние в два выстрела. Теперь-то защитники пограничной крепости поняли, что корабли шли на штурм, а не собирались потихоньку проплыть мимо. На всех пяти заметно подросших башнях замелькали едва различимые глазу фигурки наемников, наверняка поспешно расчехлявших орудия и готовящих их к стрельбе; а желтые стяги сменились большими черными полотнищами. Кенервард подавал знак о беде, цитадель взывала о помощи, хотя вполне могла справиться с нападением собственными силами. Уж таков был порядок, уж так гласил устав…

Вскоре грянули первые выстрелы, тихие, робкие, неприцельные, поднявшие ввысь небольшие столбы воды довольно далеко впереди все ускорявших и ускорявших ход герканских кораблей. Этот первый, пристрелочный залп наиболее дальнобойных орудий крепости стал сигналом для капитанов судов изменить боевой строй. Десантные бриги убавили паруса и тут же заметно отстали от стремительно вырвавшегося вперед фрегата и следующей за его широкой кормой старенькой шнявы. У Аламеза сложилось впечатление, что боевой корабль зачем-то скрывал едва державшуюся на плаву, явно перегруженную развалюху от взоров защитников крепости, и моррон никак не мог понять, зачем, но вскоре замысел фон Кервица стал ясен, как безоблачный день.

Герканские корабли уже зашли в зону обстрела и ловко уклонились от снарядов второго залпа, лишь парочка из которых слегка порвала паруса фрегата. Грозное военное судно еще с полминуты продолжало двигаться к крепости, но незадолго до того, как орудийные расчеты врагов закончили перезарядку катапульт, капитан фрегата приказал сменить курс. Не сбавляя скорости и так сильно завалившись на левый борт, что едва не перевернулся, военный корабль резко развернулся примерно на сто двадцать градусов и, дав первый, наверняка отвлекающий залп с правого борта, стал приближаться к побережью, кстати, очень сильно рискуя сесть на мель. Поспешный выстрел, конечно же, не был точным, но, судя по маленьким облачкам пыли, вдруг поднявшимся ввысь над двумя из пяти орудийных башен, некоторые чугунные ядра герканцев достигли цели. Вскоре последовал ответный залп, но, как нетрудно догадаться, многие из снарядов до маневрировавшего на дальней дистанции фрегата так и не долетели, а остальные лишь слегка поцарапали борта да проделали в парусах парочку крошечных дыр.

Руководствующийся указаниями фон Кервица капитан фрегата, конечно же, не рассчитывал уничтожить вражеские батареи или хотя бы снизить их огневую мощь с такой дальней дистанции. Корабль лишь успешно выполнил отвлекающий маневр, вызвал залп на себя, давая команде медлительной торговой шнявы поставить все имеющиеся паруса, разогнаться и заметно приблизиться к крепости. Дарк и представить не мог, что старая посудина сможет развить такую умопомрачительную скорость и буквально перескакивать с волны на волну, оставляя за вздымавшейся вверх кормой буруны из пены.

К тому же моррону вдруг показалось, что борта мчавшегося прямиком к вражеской цитадели корабля озарило алое свечение. Поваливший через пару секунд и быстро окутавший паруса дым подтвердил, что Аламезу не показалось. Залпа со стен крепости не было, обслуга катапульт еще не завершила перезарядку, но тем не менее приблизившийся почти вплотную к крепостной стене корабль был уже весь окутан огнем. Вывод напрашивался сам собой, команда сама подожгла разогнавшуюся шняву, а теперь наверняка поспешно прыгала за борт. У штурвала пылавшего брандера пока оставался лишь капитан, он еще не сделал того, что должен был напоследок сделать, не задал резким поворотом руля последний курс своему гибнущему ради великого дела кораблю.

Когда объятому огнем от носа до кормы, разогнавшемуся кораблю оставалось дойти до крепостной стены не более двух – двух с половиной корпусов, капитан судна резко крутанул штурвал вправо и в уже пылавшей одежде выпрыгнул за борт. Возможно, смельчак разбился о волну, а возможно, выжил. Если ему повезло, то глазам капитана предстало незабываемое, красочное зрелище, как родное судно, превращенное его собственными руками в огромный костер, прошло, будто на параде, вдоль половины стены вражеской цитадели, а затем устремилось в ров, прямиком туда, где стояли на якорях быстроходные корабли наемников. Только когда до ушей Дарка донесся приглушенный отзвук далекого удара, а немного правее крепости сначала взметнулись вверх языки пламени, а затем повалил черный дым, моррон понял, какая важная задача была поручена капитану шнявы. Однако он так и не смог ответить на вполне уместный вопрос: откуда фон Кервиц прознал про строительство судов в лесу за крепостью и про расширение наемниками рва?

Отважный поступок, который иначе как подвигом и назвать-то было нельзя, не вызвал дружного крика «Ура!» ни на «Громовержце», ни на других кораблях. Команда фрегата была занята делом и сама вот-вот должна была снискать славу самоотверженных героев, а солдатам штурмовых отрядов было и невдомек, что позади Кенерварда притаилась целая эскадра легких быстроходных судов, которая непременно устремилась бы на перехват бригов, как только те приблизились бы к крепости.

Тем временем перестрелка фрегата и крепости на дальних рубежах продолжалась. И лишь когда Кенервард окутали черные клубы бушевавшего за его стенами пожарища, капитан покорно выполнил следующее указание фон Кервица, а именно совершил шаг, граничащий с самоубийством. Не ответив на очередной залп с башен крепости, фрегат быстро пошел на сближение. Когда же дистанция сократилась до средней, корабль резко развернулся левым бортом и дал залп из всех орудий по ближайшей из башен. Затем последовал быстрый разворот и новый залп, но уже зажигательными снарядами, притом почему-то не по следующей из башен, а навесом по внутреннему двору крепости и его постройкам.

Орудия четырех уцелевших башен тут же ответили на нанесенное оскорбление. Шеварийские наемники жестоко отомстили морякам за гибель товарищей. Даже на большом удалении от баталии Дарк заметил, как сотрясся борт обстреливаемого, но пытающегося не отойти от крепости, а совершить новый разворот и сделать следующий залп фрегата. Вдали начался пожар (наемники-северяне тоже умели поджигать снаряды); вдали падали мачты и трещали борта, из которых снаряды вырывали целые доски; вдали царила смерть, но отнюдь не было паники. Несмотря на потери, команда корабля продолжала вести обстрел из уцелевших орудий и маневрировать на жалких остатках парусов. Как ни странно, но моряки побеждали. Еще две из пяти башен были разрушены градом чугунных ядер, а находившиеся на их вершинах батареи навеки замолчали. Еще пара залпов, еще парочка разворотов получившего множественные пробоины ниже ватерлинии, накренившегося на левый борт и медленно оседающего фрегата, и обстрел бы был успешно завершен, но команде героического судна было не суждено отпраздновать победу.

Когда капитан «Громовержца» только-только приказал поставить все паруса и идти полным ходом к крепости, произошло то, чего никто не ожидал, но мудрый фон Кервиц предвидел, а иначе зачем он расспрашивал Дарка о внутреннем обустройстве крепости. Рыцарь, носящий маску шпиона, или, лучше сказать, шпион, умело скрывающийся под рыцарским плащом, как будто знал, что реальная огневая мощь Кенерварда гораздо больше, чем выставлена напоказ.

Десантные корабли стремительно неслись к стенам потерявшей более половины огневой мощи цитадели. На палубе уже зазвучали напутственные речи командиров, пытавшихся поднять воинский дух своих бойцов, а те, стараясь пропустить мимо ушей праздные призывы, что были слышаны уже не один десяток раз, подтягивали ремешки доспехов и молили Небеса о победе или хотя бы о легкой смерти, как над озером, заглушая треск ломаемых снарядами палуб и стоны умирающих, пронесся протяжный скрежещущий звук. Аламез, как и остальные воины, был поражен и не сразу сообразил, что же стало источником столь сильного, непривычного уху скрежета. Затем его зоркий глаз заметил, что верхняя часть довольно сильно пострадавших при обстреле крепостных стен стала медленно опускаться. Когда ее высота снизилась на целую треть, изумленным взорам герканских воителей предстали новые орудийные площадки, на каждой из которых было размещено как минимум по дюжине мощных, скорострельных баллист. Как нетрудно догадаться, нацелены они были на местами объятый пламенем, лишившийся мачт и большей части надстроек, но все еще представляющий угрозу фрегат.

Командам и десанту на обоих бригах сильно повезло, что большая часть вражеских орудий была объята огнем. (Все-таки не зря фон Кервиц приказал орудийным расчетам фрегата дать несколько залпов зажигательными снарядами, да еще навесом.) Те же, что могли стрелять, дали первый залп по все еще находившемуся на плаву и способному оказывать сопротивление фрегату. С ужасом герканские солдаты наблюдали, как грозный военный корабль быстро разваливался на обломки под роем вражеских снарядов, как от него отлетали реи, куски мачт, поломанные доски бортов, всякая утварь, изуродованные человеческие тела и искореженные механизмы катапульт. Когда бриги на большой скорости проходили мимо, то лишившееся носовой части героическое судно уже почти полностью скрылось под водой. Вокруг плавали лишь груды деревянных обломков, обезображенные трупы и пара десятков выживших моряков, медленно тонувших от усталости, но даже не помышлявших звать товарищей на помощь. Моряки знали, пока бой не окончен, их никто не спасет, никто не придет на выручку под массированным обстрелом бьющих прямой наводкой вражеских орудий.

Геройская гибель фрегата дала бригам шанс добраться до цели. Занятые не только перезарядкой, но и тушением подбирающегося все ближе и ближе пожара наемники не успели подготовить баллисты к следующему залпу, который наверняка разметал бы в щепу переполненные живой силой противника корабли. Нет, конечно, залп был, но выстрелили далеко не все орудия, да и несущиеся на всех парусах бриги уже успели подойти к стенам почти вплотную, то есть вошли в так называемую мертвую зону обстрела. С трепетным страхом толпившиеся на палубах солдаты наблюдали, как над их головами проносились огромные камни, чугунные ядра и снаряды баллист. Но лишь некоторые из них порвали паруса да снесли верхушки мачт, остальные пронеслись мимо и навеки скрылись в глубинах Немвильского озера.

От обстрела бриги ушли, но теперь командам десантных кораблей предстояла нелегкая задача – за какие-то жалкие сто шагов успеть сбавить ход и не врезаться под полными парусами в грозно возвышающуюся над водой крепостную стену. Моряки не успели бы спустить паруса и поэтому бросились рубить заранее подпиленные мачты, а опытные лоцманы обоих судов принялись что есть сил выворачивать штурвалы вправо, подставляя под удар с каменным монолитом левые борта. Подрубленные мачты, к счастью, никого не задели, да и бортам не причинили вреда, но зато, словно огромные якоря, упали в воду вместе с парусами да снастями и мгновенно остановили разогнавшиеся корабли. Надо сказать, что благодаря хорошей подготовке и слаженности действий моряков из герканской береговой охраны потери при столкновении кораблей с каменной твердью были не столь уж и велики: все до единого, кто находился на палубе, получили множественные ушибы, но за борт упало не более десятка солдат.

– На штурм! За короля, за Герканию! – мгновенно пронесся над рядами штурмовых отрядов призыв, брошенный кем-то из командиров, мгновенно подхваченный жаждущим крови воинством и дополненный менее громкими выкриками еще более патриотично настроенных воителей. – Резать шеварийских свиней! Жечь, жечь все! Давить, давить трусливых шеварийцев и их наемных прихвостней!

Как нетрудно догадаться, одними призывами да угрозами дело не ограничилось. К стенам крепости мгновенно было приставлено несколько лестниц, а в воздух взмыла целая стая веревок с абордажными крюками на концах, которые пираты почему-то, наверное, в шутку, именуют «кошками». Сотни облаченных в доспехи солдат стали быстро покидать корабли и карабкаться по лестницам да веревкам на стены. Помня о поручении фон Кервица, Дарк не спешил пробираться к лестнице и одним из первых вступить в бой с защитниками крепости, но и последним быть не хотел. Первые почти всегда гибнут, а последние зачастую получают несмываемое клеймо труса, и именно поэтому солдатская мудрость гласит, что хороша «золотая середина».

Как ни странно, но солдаты взбирались на окутанную клубами дыма стену быстро и совершенно беспрепятственно. Наемники из орудийной обслуги почему-то не пытались ни столкнуть приставленные к стенам лестницы, ни сбросить на головы штурмующих уже бесполезные орудия. Когда же первые герканские солдаты поднялись на верх крепостной стены, то почему-то до слуха воинов, еще лезущих по лестнице и ожидавших своей очереди на кораблях, не донеслись звуки завязавшегося сражения.

Быстро перебирая руками по зазубренным, наспех обтесанным доскам лестницы, Дарк еще строил предположения, что же творилось наверху, почему со стен не летели в воду пронзенные мечами да копьями тела и почему не слышалось ни стонов, ни скрежета стали о сталь? А когда подъем был завершен и моррон, грубо распихивая замерших в изумлении солдат плечами да локтями, пробился к краю заполненной обомлевшими герканскими воинами орудийной площадки, то сразу нашел ответы на все «почему?». Кенервард был пуст и объят огнем. Над крепостью вздымались огромные языки пламени и клубы черного-пречерного дыма. Огонь охватил и жадно пожирал все, что попалось ему на пути: башни, стены, казарму и все хозяйственные постройки. Пожарище такого масштаба не могло начаться из-за попадания на крыши нескольких зажигательных снарядов. Наемники быстро бы затушили огонь, если бы, конечно, хотели, но вместо этого предпочли оставить крепость, уступив сожженные руины врагу.

Кто-то из солдат затянул протяжное «Ура!», остальные, не задумываясь, подхватили победный клич, и лишь Аламез был опечален, ведь Фегюстин Лат оказался хитрее, он отдал приказ войску наемников отступить и украл у моррона настоящую победу, точнее, даже не дал шанса ее заполучить. Нет, конечно же, не все жертвы герканцев были напрасны. Кенервард пал, а флот быстроходных судов наемников догорал во рву под стенами взятой крепости, так что герканскому побережью Немвильского озера более не угрожала высадка десанта разъяренных головорезов. Однако основные силы наемников ушли в лес и уже наверняка выступили в поход через дикие чащи к беззащитным северным провинциям Геркании. Самую большую из двух бед так и не удалось предотвратить. Также было неясно, что делать с победой? У фон Кервица слишком мало воинов, чтобы развить успех или хотя бы закрепиться на стенах взятой немалой кровью крепости. Испытывая отвращение к торжеству солдат, не понимавших, что победа обернулась поражением, Дарк поспешил покинуть ликующую толпу и уединиться на орудийной площадке одной из уцелевших и не охваченных огнем башен. Моррон испытывал необходимость слегка перевести дух в одиночестве и хорошенько подумать, а что же делать дальше…

Эпилог

Близился вечер. Огонь уже не бушевал на превращенном в пепелище внутреннем дворе крепости, а клубы дыма пару часов назад рассеялись, но в воздухе все равно до сих пор пахло гарью – эфемерным символом несбывшихся надежд. Опершись спиной о лафет уцелевшей катапульты, Дарк все еще сидел на холодных камнях орудийной площадки и отрешенно наблюдал за тем, что происходит внизу. Моррон не размышлял, он уже давно обдумал неоднозначную ситуацию, в которую угодил, и, хорошенько взвесив все «за» и «против», принял окончательное решение, что и как сделает, едва лишь над руинами Кенерварда опустится ночь. Сейчас он отдыхал и старался не обращать внимания на то, что творилось вокруг. Он не хотел ни принимать участия в приготовлении ужина, ни в укреплении поврежденных огнем и снарядами стен поверженной крепости, и уж тем более Аламезу претила мысль с кем-либо общаться.

Дважды к нему на башню приходили посыльные от фон Кервица, чтобы пригласить на беседу, и он дважды их отсылал: в первый раз уважительно, во второй раз сухо и скупо. Если бы слуга рыцаря осмелился заявиться в третий раз, то Дарк не поскупился бы на выражения. Впрочем, к нему могли прийти и солдаты, чтобы скрутить по рукам и ногам непокорного спесивца, возмутительно нарушающего неповиновением походно-боевой устав, и силой отвести его в палатку командира. Хотя вряд ли фон Кервиц опустился бы до подобных мер. Он был слишком умен, чтобы так грубо поступать с разбойником, умудрившимся стать рыцарем и благородным воителем, вынужденным выполнять, притом довольно успешно, его тайные распоряжения.

Фон Кервиц был далеко не противен Аламезу, и моррон не испытывал отвращения при мысли о необходимости общения с ним. Однако Дарк не видел смысла в беседе с тем, кто завтра к полудню, скорее всего, уже станет трупом, и также считал абсурдным обсуждать меры по усилению обороноспособности крепости, над которой с часу на час вновь будет развеваться шеварийский флаг.

Фегустин Лат, известный герканской разведке под именем полковника Лоргиса, поступил мудро, как расчетливый стратег. Он отвел наемников в лес, поскольку приоритетным для него являлась не защита крепости, а проведение диверсии в глубоких герканских тылах, а также потому, что не исключал возможности, что штурмующие Кенервард – всего лишь передовой отряд наступающей армии противника. Лат отступил и не просчитался, а вот фон Кервиц угодил с остатками своего небольшого войска в очень незавидное положение. Насколько Аламезу было известно, рыцарь-разведчик действовал на свой страх и риск; решился на штурм, хотя знал, что подкрепление сможет подойти только через неделю, если не две. Теперь же его небольшой по меркам полноценной войны отряд был заперт в сгоревшей, лишившейся и орудий, и припасов крепости, и не мог отступить на родной берег. Фрегат был потоплен, торговая шнява сгорела, а бриги при столкновении с каменной стеною так сильно повредили борта, что матросы с трудом остановили течь. Если бы всем миром и удалось восстановить мачты, то на борт еле державшихся на плаву судов не смогло бы взойти более десятка-другого человек. Единственное, что теперь оставалось герканцам, так только ждать, пока к стенам крепости подойдут шеварийские войска, и, отважно приняв бой, геройски погибнуть.

Будь Дарк Аламез просто герканским рыцарем, то повел бы себя по-иному, в строгом соответствии с представлениями о долге и чести благородных воителей Герканской Короны. Он спустился бы вниз и, хоть не верил в успех обороны, наравне с солдатами укреплял бы стены и возводил из обломков камней вспомогательные редуты. Он готовился бы встретить смерть достойно: без страха и упрека, как и подобало носителю рыцарских шпор. Однако Аламез был прежде всего не рыцарем, а воином Одиннадцатого Легиона. У него оставалось много задач, которые нужно было поспешно решать: спасти Грабла и Анри, вернуть долг чести Каталине Форквут и Фегустину Лату, пронзив их черные сердца мечом, изыскать возможность как-то передать все, что он узнал на шеварийском берегу, Мартину Гентару, и многие-многие другие дела, конечную цель которых можно было сформулировать кратко: «уничтожить клан Мартел».

Моррон не мог позволить себе роскошь геройски погибнуть, перевалив на чужие плечи решение этих важных задач, поэтому и решил, что, как только стемнеет, тайно покинет обреченную крепость. Он даже не боялся покрыть имя Дитриха фон Херцштайна позором презренного дезертирства, ведь никто на герканском берегу и не догадывался об его участии в этой операции, а фон Кервиц и все его люди практически уже были мертвы. Так что Дарку оставалось лишь дождаться наступления темноты и, предварительно сбросив вниз доспехи, самому спрыгнуть с башни. Глубина озера в этом месте была довольно большой, так что шанса разбиться практически не было, а латы Аламез собирался отправить на дно водоема лишь для того, чтобы замести следы. Если бы доспехи остались лежать на площадке, соотечественники поняли бы, что рыцарь сбежал, и, возможно, бросились бы в погоню. А так караульные просто подумали бы, что благородный рыцарь чуть-чуть перебрал с празднованием победы и, оступившись, сорвался вниз.

Звук шагов прервал легкую дрему, в которой пребывал Аламез, надо сказать, совершенно не мучающийся угрызениями совести по поводу предстоящего дезертирства. На башне появился все тот же мальчишка-посыльный, принесший на этот раз не устное, еще более настойчивое, чем прежние, приглашение от фон Кервица наконец-то почтить командирскую палатку своим присутствием, а маленькое, свернутое в свиток и запечатанное сургучом письмо. Юноша ничего не сказал, только положил послание к ногам моррона и тут же ушел. Не ожидавший, что дело дойдет аж до переписки, Дарк с удивлением поднял письмо и, сорвав печать, быстро пробежался глазами по немногочисленным строкам, написанным в спешке, крайне некрасивым почерком:

«Дитрих, ты упрямый дурак! Какого черта решил, что получишь взбучку?! Твое задание остается прежним – голова Лоргиса должна слететь с плеч, хотя мне ты ее вряд ли принесешь… Боюсь, не пережить нам грядущего дня, а сдаваться шеварийцам постыдно! Как стемнеет, ступай к западной стене. Подожди, пока отряд Ринвы покинет крепость, затем уходи сам. Теперь смерть полковника – ваша общая головная боль, но действовать будете отдельно. Кто-то да добьется успеха! Девчонку остерегайся и лучше не задевай. Кажется, она тебя невзлюбила…»

Скомкав лист бумаги, Дарк собирался его сжечь, но затем передумал и, просто разорвав на мелкие клочки, развеял по ветру. Судьба иногда бывает до неприличия настойчива. Аламез только-только обрадовался, что его пути с герканской разведкой вскоре довольно удачно, без нежелательных последствий, разойдутся, как весьма капризная сестричка Провидения вновь толкнула его в круговерть шпионских интриг. Самое смешное, что Дарк даже не мог отказаться от нового поручения, ведь смерть полковника Лоргиса являлась одной из его целей.

– Ну хотя бы в воду не придется прыгать, да и доспехи при мне останутся, – подумал вслух Аламез, вставая с холодных камней. – Наемники ушли в лес, но мой путь лежит на Удбиш! Отправлюсь в гости к вампирам, да и Лат в главном логове клана частенько появляется… Там его и настигну, лишь бы девчонка настырная под ногами не мешалась!

Content

Денис Юрин
Разведка боем

Глава 1 Перед бурей

Глава 2 Чужой берег

Глава 3 Вечер, достойный трудного дня

Глава 4 Сюрприз на сюрпризе

Глава 5 Неудача за неудачей!

Глава 6 Путь в преисподнюю

Глава 7 Свободу герканским шпионам!

Глава 8 Прощай, Верлеж!

Глава 9 Доблесть против коварства

Глава 10 Под стенами Кенерварда

Глава 11 Расплата за милосердие

Глава 12 Под знамена Геркании!

Эпилог