Эверетту — моему первопроходцу, моему герою

I had a job in the great north woods

Working as a cook for a spell

But I never did like all that much

And one day the ax just fell.

Bob Dylan. «Tangled Up in Blue»[1]

Ирвинг Джон

Последняя ночь на Извилистой реке

Часть первая. Округ Коос, штат Нью-Гэмпшир, 1954 год

Глава 1. Под бревнами

Юный канадец, которому вряд ли было больше пятнадцати, замешкался и упустил момент. Его ноги словно приросли к бревнам, что плыли по излучине реки, и в следующее мгновение парень уже скрылся под водой. Это случилось раньше, чем сплавщики успели схватить его протянутую руку. Один из них попытался поймать парня за длинные волосы. Пальцы сплавщика шарили в холодной воде, похожей на густой суп из-за плавающей в ней разбухшей коры. Затем руку потенциального спасителя с двух сторон сжало бревнами, которые столкнулись и сломали ему запястье. «Крыша» из движущихся бревен окончательно сомкнулась над головой юного канадца. Больше его не видели. Над бурой поверхностью так и не показалась ни рука, ни нога упавшего в воду парня.

Когда на заторе отпускают стопорящее бревно, тут только успевай шевелиться. Останавливаться нельзя даже на секунду — не заметишь, как швырнет в воду. При сплаве леса зазевавшегося иногда убивало движущимися бревнами раньше, чем он тонул. Но все же чаще люди просто тонули.

Повар и его двенадцатилетний сын слышали долетавшие с реки ругательства сплавщика, которому сломало запястье. Оба сразу поняли: с кем-то случилась беда, и гораздо серьезнее, чем сломанная рука. Как-никак покалечившийся сплавщик сумел вытащить руку и устоять на скользких бревнах. Другим сплавщикам было не до него: они быстрыми шажками двигались к берегу, выкрикивая имя исчезнувшего парня. Сплавщики то и дело цепляли бревна баграми, создавая себе «тропки». Их прежде всего заботило, как бы поскорее и без приключений добраться до берега, но сын повара надеялся, что они пытаются расчистить «окошко» и тем самым позволить юному канадцу всплыть. Щели между бревнами появлялись лишь на мгновение, и бревна тут же смыкались вновь. Парень, называвший себя Эйнджелом Поупом из Торонто, уже не имел шансов вынырнуть.

— Так это Эйнджел? — спросил повара его двенадцатилетний сын.

Мальчишку с темно-карими глазами и не по-детски серьезным лицом ошибочно могли бы принять за младшего брата Эйнджела. Но всем сразу было понятно, чей он сын. Та же серьезность, та же внимательность, что и у его вечно настороженного отца. На лице повара отражалось сдержанное опасение, будто он привык предвидеть самые невероятные бедствия. Отчасти это опасение отражалось и на лице его сына. Мальчишка был настолько похож на отца, что некоторые лесорубы удивлялись, почему он не унаследовал от повара сильную хромоту.

Повар был уверен: под бревна угодил не кто иной, как юный канадец. И не кто иной, как он, повар, предостерегал сплавщиков, что Эйнджел еще слишком молод для работы на сплаве и что его нельзя пускать на бревна, когда затор готовят к путешествию по реке. Но парню, видимо, очень хотелось помочь сплавщикам, а может, они и заметили-то его не сразу.

По мнению повара, Эйнджел Поуп был слишком молод (и неуклюж) и для работы на лесопилке. Распиловщик — профессия, которая требует особого умения и опыта. Да и к строгальному станку пускать его было нельзя: там тоже требуется умение, хотя опасности меньше.

Наиболее опасными и наименее квалифицированными считались работа на площадке для разгрузки бревен, где бревна подавались к распиловочному станку, а также выгрузка бревен с машин. Пока не появились механические погрузчики, у грузовиков-лесовозов просто откидывали борт, и вся масса бревен с грохотом скатывалась вниз. Но случалось, борт заклинивало, тогда рабочие выбивали задвижки и не всегда успевали отскочить в сторону.

Повар утверждал: Эйнджелу не место вблизи движущихся бревен, будь то на берегу или на реке. Но парня все любили (повар с сыном не были исключением) и поддались на его уговоры. Эйнджел ныл, что работать на кухне ему скучно. Там жарко и душно, а ему нравится настоящий мужской труд на свежем воздухе.

На время глухой стук багров умолк. Сплавщики заметили багор Эйнджела более чем в пятидесяти ярдах от места исчезновения парня. Течение реки уносило пятнадцатифутовый багор прочь от затора.

Меж тем сплавщик со сломанным запястьем выбрался на берег, держа здоровой рукой свой багор. Знакомые ругательства и такие же знакомые косматые волосы и спутанная борода свидетельствовали, что покалечился Кетчум — отнюдь не новичок в сплавном деле.

Был апрель. Не так давно растаял последний снег, обнажив вязкую, раскисшую землю. И лед на реке тоже начал ломаться совсем недавно. Первые бревна, вмерзшие в него, теперь вырывались на свободу и неслись в сторону Даммерских прудов[2]. Река вздыбливалась, а вода в ней была ледяной. Многие лесорубы носили длинные волосы и отпускали бороду. Это давало хоть какую-то защиту от холода зимой и от мошкары, начинавшей бесчинствовать с середины мая.

Кетчум лежал на спине, похожий на медведя, выброшенного на берег рекой. Мимо плыли бревна. Затор чем-то напоминал спасательный плот, а сплавщики — матросов, потерпевших кораблекрушение. Только морская вода не меняла так стремительно свой цвет с зеленовато-коричневого на иссиня-черный. Вода в реке Извилистой была щедро окрашена танином.

— Ну и задница же ты, Эйнджел! — кричал Кетчум. — Говорил тебе: «Не стой на месте. Шевели ногами. Постоянно двигайся!» Черт бы тебя подрал!

Увы, массивный затор бревен не оказался для Эйнджела спасательным плотом. Парень наверняка утонул: либо сразу, либо его, еще живого, сначала изуродовало бревнами на стремнине вблизи излучины. Сплавщики (и Кетчум в их числе) обычно сопровождали массив бревен до того места, где Извилистая впадала в Понтукское водохранилище[3], перегороженное плотиной Покойницы. Это водохранилище находилось неподалеку. Когда бревна отправлялись в вольное плавание по реке Андроскоггин[4], рано или поздно они попадали за Миланом[5] в сортировочные ворота. В районе Берлина[6] перепад высот на трехмильном отрезке составлял двести футов. Казалось, бумажные фабрики Берлина превращали реку в сплошные сортировочные ворота. Туда попадало все, что плыло по реке. Вполне вероятно, что туда же теперь держало путь и тело Эйнджела Поупа из Торонто.

Наступил вечер. Сегодня почти никто из лесорубов не пришел ужинать. Еда в тарелках давно остыла, и повар с сыном собирали в кастрюли то, что можно было пустить на завтрашний обед и ужин. Помещение столовой было довольно скромным, как и поселок, названный по имени реки Извилистым и лишь немногим отличавшийся от передвижного лагеря лесозаготовителей. Не так уж давно здесь и такой столовой не было. Все кухонное хозяйство помещалось на двух грузовиках. Один занимала собственно кухня, а другой — разборная столовая. Оба грузовика двигались вслед за рабочими.

В те времена лесорубы и сплавщики возвращались в поселок лишь по выходным. Лагерный повар зачастую готовил еду в палатке. Все оборудование должно было быстро разбираться и так же быстро собираться на другом месте. Даже спальные домики монтировались на кузовах грузовиков.

Поселок Извилистый находился на пути к Даммерским прудам. Он не разрастался, и о дальнейшей его судьбе приходилось только гадать. В поселке жили рабочие лесопилки и их семьи. Здесь же стояли бараки лесозаготовительной компании, в которых по большей части жили сезонные рабочие: франко-канадцы, приезжавшие на заработки, а также некоторые лесорубы и сплавщики. Для них лесозаготовительная компания выстроила столовую — барачного типа здание. Там же, на втором этаже, жили повар и его сын. Но сколько еще протянет Извилистый? Этого не знал даже владелец компании.

Лесная промышленность переживала времена перемен. Все шло к тому, чтобы лесорубы больше не кочевали по делянкам, а жили оседло и ездили бы туда на работу. Передвижные лагеря и поселки вроде Извилистого вымирали. Исчезали и сами ваниганы[7] — лачуги, где спали, ели и хранили инструменты и личные вещи. Ваниганы ставили на грузовиках, гусеничных тягачах, а нередко и на плотах и лодках.

Индианка, работавшая у повара посудомойкой, когда-то давно рассказывала его сыну, что «ваниган» — слово из языка индейцев племени абнаки. Может, она сама была из племени абнаки? А может, просто где-то вычитала, откуда происходит это слово, или придумала сама. Мальчишка-индеец, учившийся в одном классе с сыном повара, утверждал, что слово «ваниган» имеет алгонкинское происхождение.

Рабочий день на лесозаготовках и сплаве длился от зари до зари. По условиям найма кормить рабочих полагалось четыре раза. Ланч и обед им привозили прямо на место работы, а завтракали и ужинали они в столовой. Но сегодня, из-за беды с Эйнджелом, многие рабочие не пришли на ужин. Конечно, они уже не надеялись найти парня живым, но что-то не отпускало их с реки. Выгнала их оттуда темнота и противное чувство неопределенности. Никто из сплавщиков не знал, открыта ли плотина Покойницы. Бревна, среди которых могло застрять тело Эйнджела, сейчас плыли в сторону Понтукского водохранилища. Но это в том случае, если плотина Покойницы закрыта. Если же и она, и Понтукская плотина открыты, тело юного канадца унесет прямо в Андроскоггин. Кто-кто, а Кетчум хорошо понимал, что там его уже будет не найти.

Повар точно знал, когда сплавщики прекратили поиски. Он услышал стук багров, которые они ставили у стены столовского барака. Вскоре в столовую ввалилось несколько усталых рабочих. Они изрядно запоздали, но у повара не хватило духу им отказать. Кухонные работницы уже уехали домой, оставалась лишь посудомойка. Она часто задерживалась здесь допоздна. Повар Доминик с труднопроизносимой фамилией Бачагалупо (в поселке его привыкли называть Стряпун) быстро приготовил им ужин, а сын разнес тарелки по столам.

— Где же Кетчум? — спросил у отца мальчик.

— Наверное, отправился со своей рукой к врачу, — ответил повар.

— Представляю, какой он голодный. Но Кетчум чертовски выносливый, — с оттенком гордости произнес двенадцатилетний сын повара.

— Для пьющего человека он здорово выносливый, — согласился Доминик и тут же подумал: «Едва ли его выносливости хватит на случившееся».

Гибель Эйнджела Поупа сильно ударила по Кетчуму. Он сам чуть ли не с мальчишеских лет работал в лесу. Парня взял под свое крыло. Присматривал за ним. Во всяком случае, старался.

Ни у кого в здешних местах не было таких черных волос и такой черной бороды, как у Кетчума. Черные как смоль, чернее меха черного медведя[8]. Кетчум был несколько раз женат. Дети, с которыми он не знался, выросли и ушли в самостоятельную жизнь. Кетчум же безвылазно жил в Извилистом: то в каком-нибудь бараке, то в одном из ветхих домишек, именуемых гостиницами. Бывало, он переселялся в ваниган, сооруженный в кузове его грузовика. Несколько раз он там чуть не замерз зимой, отрубившись после изрядной выпивки. Но Эйнджела к спиртному он не подпускал. И к красоткам из так называемого танцзала Кетчум его тоже не подпускал.

— Ты слишком молод, Эйнджел, — услышал как-то повар слова Кетчума, обращенные к юному канадцу. — А от этих дамочек кроме удовольствия можно получить кое-что еще.

Должно быть, Кетчум знал, о чем говорил. Повар представил, каково ему сейчас. И дело тут не в сломанном запястье. Оно-то срастется. А вот Эйнджела уже не вернешь.

Доминик готовил на стареньком «гарленде» — восьмиконфорочной газовой плите с двумя духовками и закопченным рашпером. Равномерное шипение плиты и перемигивание ее запальников служило вполне подходящим светозвуковым фоном угрюмому настроению ужинающих. Они успели полюбить Эйнджела и приняли его, как принимают приблудившегося пса. Повар тоже успел полюбить его. Веселый, жизнерадостный парень. Повару хотелось, чтобы его сын вырос похожим на юного канадца. Обычно в этом возрасте подросткам свойственна замкнутость и мрачное настроение (тем более в такой глуши, как Извилистый с его грубыми нравами). Эйнджел всегда улыбался, был приветлив и любознателен.

Редкое состояние для парня, который сразу же объявил, что сбежал из дома.

— Ты ведь итальянец? — в один из первых дней спросил его Доминик Бачагалупо.

— Нет, я не из Италии. И по-итальянски говорить не умею. Разве можно быть итальянцем, живя в Торонто?

Доминик тогда благоразумно промолчал. Повар был немного знаком с нравами бостонских итальянцев, а нравы эти сохранялись и вдали от родины. Скорее всего, настоящее имя парня было Анджело. (В детстве мать называла Доминика «анджелу» — ангелочек, — произнося это имя с сицилийским акцентом и ударением на последнем слоге.)

Теперь они вряд ли узнают настоящее имя и фамилию погибшего. Среди скудных пожитков Эйнджела Поупа не было ничего, что свидетельствовало бы о его имени: ни книги с дарственной надписью, ни письма. Если у парня и имелся какой-нибудь документ, он лежал в кармане дешевеньких джинсов Эйнджела и теперь плыл в холодной апрельской воде. Если они не сумеют найти тело, семья или те, от кого парень сбежал, так и не узнают о его гибели.

Легально или нелегально, с документами или без, но Эйнджел Поуп сумел пересечь канадскую границу и добраться до Нью-Гэмпшира. Правда, сделал он это по-своему, поскольку происходил не из Квебека. Парень сразу объявил, что он из провинции Онтарио и не франкоканадец. Повар ни разу не слышал от него французских или итальянских слов. Работавшие здесь франкоканадцы сторонились беглеца: они не жаловали англоканадцев. В свою очередь, Эйнджел тоже держался от них подальше. Похоже, он испытывал к франкоканадцам не больше симпатии, чем они к нему.

Доминик не лез к парню с расспросами. Теперь он жалел, что почти ничего не знает об утонувшем. А еще он жалел, что Дэниел (или Дэнни, как все здесь звали его сына) лишился такого замечательного товарища.

Повара и его сына в Извилистом знали все, включая и женщин. Доминик нуждался в знакомстве с женщинами — главным образом для присмотра за сыном. Десять лет назад (а кажется, прошла уже целая вечность) Доминик потерял жену.

По мнению повара, Эйнджел Поуп кое-что смыслил в кухонной работе, которую выполнял неуклюже, но без сетований. Работая, парень не делал лишних движений: следовательно, все это было ему не в новинку, хотя он без конца бубнил, что на кухне ему скучно, и умудрялся вместе с овощами резать себе пальцы.

Оказалось, юный канадец любил читать. Он брал книги, оставшиеся от покойной жены Доминика, и часто читал их вслух Дэниелу. Кетчум утверждал, что Эйнджел просто «перегрузил» Дэна творчеством Роберта Луиса Стивенсона. Он прочел сыну повара не только «Похищенного» и «Остров сокровищ», но и «Сент-Ив» — роман, который Стивенсон так и не успел закончить и который, по мнению все того же Кетчума, должен был бы умереть вместе с писателем. Перед своей гибелью Эйнджел начал читать Дэнни «Потерпевшие кораблекрушение» (Кетчум еще не успел вынести суждение об этом романе).

Каким бы ни было происхождение Эйнджела Поупа, чувствовалось, что какое-то образование он все же получил. Этим он отличался от большинства франкоканадцев (да и от большинства рабочих лесопилки и местных лесорубов тоже).

Столовая опустела. Последние посетители отправились спать, а может, пить. Обычно индианка-посудомойка заканчивала работу, когда Дэнни уже спал. Но сегодня и она управилась пораньше и уехала на своем пикапе. Дэнни остался с отцом и помогал ему вытирать столы.

— Неужели Эйнджел должен был умереть? — спросил он отца.

— Дэнни, Эйнджел вовсе не должен был умирать. Это несчастный случай, которого можно было избежать.

Сын привык к постоянным упоминаниям отца о несчастных случаях, которые могли и не произойти, к его мрачным, фаталистическим рассуждениям о том, что люди подвержены ошибкам. В особенности — о юношеской беспечности.

— Он был слишком молод, чтобы соваться на лесосплав, — сказал повар, словно этим исчерпывалась вся причина.

Дэнни знал отцовские суждения обо всех вещах, для которых Эйнджел (или любой подросток его возраста) был слишком молод, чтобы ими заниматься.

Повар ни за что не согласился бы дать парню в руки кантовальный крюк (отличительной чертой этого орудия сплавщиков был шарнирный крюк, позволявший перекатывать тяжелые бревна).

Кетчум утверждал, что в «прежние дни» опасностей было гораздо больше. Например, управлять лошадьми, вытаскивая на волокушах бревна из зимнего леса, — рискованное занятие. Зимой лесорубы забирались в глушь, устраивали там лагерь и валили деревья. Еще совсем недавно единственным способом транспортировки были конные волокуши. Вот так, по несколько бревен за одну поездку. Лошади скользили по обледенелому снегу, а то и проваливались, не попадая в колеи, оставленные полозьями волокуш. Чем ближе к весне, тем опаснее становились подмерзшие за ночь дороги. А потом снег начинал дружно таять, и санные пути превращались в месиво из грязи.

Но и здесь настали перемены. На лесозаготовках появилась новая техника, способная работать и в межсезонье. Дороги стали лучше. Работа теперь велась круглогодично, и весенняя распутица уже давно не являлась помехой. А лошадей неумолимо вытесняли гусеничные тягачи.

Бульдозеры еще больше облегчили работу. Они пробивали дороги прямо к делянкам, и бревна по этим дорогам можно было вывозить на лесовозах. Лесовозы могли доставлять лес почти к самым лесопилкам и бумажным фабрикам. Еще немного, и они вытеснят сплав по воде. Прошли времена, когда применяли стопорящие лебедки, помогая лошадям спускаться по обледенелым склонам.

— А погонщики частенько съезжали вниз на собственных задах, — рассказывал Дэну Кетчум.

Сам он предпочитал волов — те устойчивее двигались по глубокому снегу», но воловья тяга была сравнительно редкой.

Исчезли и узкоколейки, проложенные к местам лесозаготовок. В долине Пемигевассет[9] их разобрали в сорок восьмом — в тот самый год, когда один из двоюродных братьев Кетчума попал под поезд на бумажной фабрике в городке Ливермор-Фоллс[10].

Паровоз производства фирмы Шея[11] весил пятьдесят тонн, и на платформах вместо бревен лежали рельсы последовательно разбираемой узкоколейки. В пятидесятые годы бывшее железнодорожное полотно укрепили бетонными плитами, и по ним пошли грузовики. Но Кетчум помнил катастрофу, случившуюся тогда на железной дороге в районе реки Биб[12]. Сам он в то время был погонщиком и возил еловые бревна на волокушах, запряженных четверкой лошадей. Кетчум успел поработать и водителем парового тягача марки «Ломбард»[13]. Поначалу этими тягачами управляли с помощью лошади. Ее впрягали спереди. Водитель являлся кучером. Он правил лошадью, та поворачивала передние салазки в нужном направлении, а за нею на черепашьей скорости полз гусеничный тягач и тащил груз. В более поздних моделях лошадь заменили рулевым колесом, снабженным специальными приводами. Кетчум успел поработать и на таких тягачах. Дэнни Бачагалупо не сомневался: Кетчуму здесь была знакома любая работа.

По дорогам вокруг Извилистого, где когда-то пыхтели и ползли паровые тягачи, теперь ездили лесовозы. Несколько «ломбардов» просто бросили ржаветь. Один из них торчал в Извилистом, второй, опрокинутый, валялся в лагере лесозаготовителей в Западном Даммере. После того как здесь построила свою фабрику «Парижская производственная компания» из штата Мэн, поселение стали называть Парижем[14].

Близ Парижа река Филипс-Брук[15] впадала в реку Аммонусак[16], которая в свою очередь впадала в Коннектикут[17]. Сплавщики гнали бревна и балансовую древесину по реке Филипс-Брук до Парижа. Местная лесопилка обслуживала исключительно «Парижскую производственную компанию», изготовлявшую тобоганы. Работала она от парового двигателя, а еще раньше — от конной тяги. Впоследствии конюшню приспособили под машинное отделение. Владелец лесопилки жил здесь же, а в бараке на семьдесят пять человек размещались рабочие. Несколько отдельных домиков занимали те из них, у кого были семьи. В Париже имелась столовая, выполнявшая роль местного клуба, яблоневый сад, заложенный с надеждой на будущее, а также школа. В Извилистом школы не было, и никому не приходило в голову сажать яблони. Здесь не особо верили в то, что поселок долго протянет, и сходились во мнении: у Парижа больше шансов уцелеть и разрастись. В Париже это мнение не оспаривали, а, наоборот, всячески поддерживали.

Но по правде говоря, вряд ли какая-нибудь ясновидящая решилась бы предсказать судьбу обоих поселков. Дэнни как-то слышал от Кетчума, что и Париж, и Извилистый одинаково движутся к закату. Однако отец предупредил мальчика: слушать пророчества Кетчума не стоит, поскольку тот страдает «болезненным неприятием прогресса». Доминик Бачагалупо не был ясновидящим и сомневался в правдивости некоторых историй лесоруба.

— Дэнни, не торопись покупаться на россказни Кетчума, — так говорил он сыну.

— Так ты не веришь, что у Кетчума действительно была тетка, которая работала бухгалтером на фабрике и однажды зашла во фрезерный цех, а там вдруг обрушилась целая груда заготовок и прямо на нее?

— Дэниел, я сомневаюсь, что в Милане хоть на какой-нибудь из их фабрик есть фрезерный цех.

Кетчум знал множество таких историй. Например, про то, как молнией убило сразу четверых на плотине Даммерского пруда — самого крупного и расположенного выше остальных. Молния якобы ударила в тележку, подающую бревна.

— Одним ударом жахнуло пильщика, наладчика и двоих подсобных рабочих, — рассказывал мальчику Кетчум. — Лесопилка сгорела дотла, прямо на глазах свидетелей.

— Удивительно, что там не оказалось никого из родни Кетчума, — только и заметил повар, когда сын пересказал ему эту историю.

Родственники Кетчума гибли исправно. Другой его двоюродный брат угодил под резак на бумажной фабрике, а дяде снесло череп, когда из распиловочного станка вдруг вырвалось бревно. Но этим запас трагических историй не кончался. Когда-то по Даммерскому водохранилищу плавал паровой буксирчик. Он транспортировал бревна к бумажной фабрике, находящейся у внешней плотины. Однажды у буксирчика взорвался паровой котел. Позже на островке в весеннем снегу обнаружили оторванное человеческое ухо. К слову сказать, от взрыва там сгорели все деревья. Кетчум добавил, что человек, нашедший ухо, потом использовал его в качестве наживки для подледного лова на Понтукском водохранилище.

— Полагаю, это тоже был кто-то из твоих? — спросил повар.

— Я не всех своих знаю, — уклончиво ответил Кетчум.

Зато он утверждал, что знает «легендарного засранца», построившего конюшню в Пятом лагере. Конюшня оказалась на возвышении, а жилой барак и столовая — внизу. Когда терпение жителей лагеря лопнуло, они скрутили эту легендарную личность, притащили в конюшню и на вожжах подвесили над навозной ямой.

— Он висел там, пока не потерял сознание от испарений, — восторженно рассказывал Кетчум.

— Теперь ты понимаешь, почему Кетчум скучает по прежним временам, — сказал сыну повар, выслушав очередную историю.

Доминик Бачагалупо тоже знал некоторое количество историй, однако большинство из них не годились для детских ушей (да и для взрослых тоже). А те, что можно было рассказывать сыну, после ярких повествований Кетчума казались Дэнни пресными. Один из отцовских рассказов был о том, как Доминик готовил тушеную фасоль. Дело происходило в районе реки Чикволнепи, близ Успешного водохранилища. Там тогда стоял передвижной лагерь. Доминик вырыл в земле яму, развел костер и вечером, перед тем как ложиться спать, поставил на угли котел, присыпав его горячей золой и землей. В пять утра, когда фасоль будет готова, повар рассчитывал вырыть ее горяченькой и пустить на завтрак. Но на завтрак ему пришлось готовить другое блюдо. Ночью из близлежащего ванигана вылез какой-то франкоканадец (скорее всего, чтобы помочиться). Было темно, а он шел босиком и угодил прямехонько в то место, где повар зарыл котел. Дело кончилось ожогом обеих ступней.

— И это все? Вся история? — допытывался у отца разочарованный Дэнни.

— Это, надо думать, поварская история, — ответил за повара Кетчум, желая сказать Доминику нечто вроде комплимента.

Между тем он не упускал случая помучить повара расспросами: не с тех ли времен тушеная фасоль и гороховый суп уступили место спагетти?

— Раньше у нас здесь никогда не было столько итальянских поваров, — говорил Кетчум, подмигивая Дэнни.

— То есть ты бы и сейчас предпочел вместо вкуснейших блюд из макарон лопать тушеную фасоль и гороховый суп? — спрашивал у своего давнего друга повар.

— Ну и обидчивый у тебя папочка, — отвечал на это Кетчум и снова подмигивал Дэнни.

Нередко это сопровождалось словечком «христозапор» — излюбленным ругательством лесоруба — и неизменным вопросом:

— Доминик, неужели ты такой обидчивый?

Да, это был апрель — время грязи и подъема воды в реке. Вода прибывала через открытый створ одного из шлюзов — Кетчум почему-то окрестил это явление «шпиндельной головкой» — скорее всего, через створ в восточной части Малого Даммерского пруда. Пора и так хлопотная, а тут еще этот юнец из Торонто ковырнулся. Они его и узнать-то как следует не успели.

Вода в Извилистой поднялась не только от растаявших снегов. Отчасти этому способствовали и сплавщики. На речках, впадавших в Извилистую, были построены плотины со створами. Весной створы открывались, и вода устремлялась в основное русло. Извилистая несла бревна балансовой древесины: те, что вмерзли в лед, и те, что сваливали вдоль берегов. Если створы открывались вскоре после таяния снегов, вода неслась с бешеной скоростью. Берега были просто размолочены движущимися бревнами.

Повар считал, что название реке дали неточное — изгибов на Извилистой было совсем мало. Всего два. Местами (особенно там, где она стекала с гор) река была прямой как стрела. Однако сплавщикам с избытком хватало и этих двух изгибов: весною они рисковали каждый день, проводя по ним заторы. Наиболее опасным считался изгиб, который находился ближе к Даммерским прудам. На обеих излучинах бревна приходилось проталкивать и направлять чуть ли не вручную. Зеленых юнцов вроде Эйнджела пускать в такие места на затор нельзя категорически.

Но Эйнджел погиб не там, а на сравнительно спокойном участке. Конечно, от бревен река вздыбливалась, однако течение в том месте было вполне умеренным. На излучинах скапливались такие громадные заторы, что их рушили динамитом. Доминик Бачагалупо в этом тоже как-то поучаствовал. На его кухне звенели, гремели и плясали кастрюли и сковородки, висевшая утварь раскачивалась подобно взбесившимся маятникам. В зале со столов сбросило сахарницы и бутылочки с кетчупом.

— Твой отец — никудышный рассказчик. Но подрывник он еще более никудышный, — резюмировал Кетчум, обращаясь к Дэнни.

За поселком Извилистая несла свои воды в реку Андроскоггин. Помимо реки Коннектикут главными сплавными артериями в северной части Нью-Гэмпшира были Аммонусак и Андроскоггин. Их обеих вполне оправданно называли реками-убийцами.

Впрочем, хватало и таких, кто утонул или был смертельно покалечен на достаточно коротком отрезке между Малым Даммерским прудом и поселком Извилистым, а также на других, спокойных участках. Эйнджел Поуп — не первый и уж конечно не последний.

Река рекой, но ведь люди гибли и на берегу. На той же лесопилке. А сколько лесорубов и сплавщиков в обоих поселках гибло в пьяных драках. Драки затевались в основном из-за женщин, которых на всех не хватало. Правда, Кетчум считал, что в Извилистом мало баров. В Париже их не было совсем, а все тамошние женщины являлись законными женами рабочих.

По мнению Кетчума, это обстоятельство и вынуждало мужчин каждый вечер тащиться по трелевочной дороге из Парижа в Извилистый.

— Нечего было строить мост через Филипс-Брук, — заявлял он.

— Вот видишь, Дэниел, Кетчум в очередной раз убедительно доказал, что рано или поздно прогресс нас всех погубит, — говорил своему сыну повар.

— Твой отец ошибается, — возражал Кетчум. — Еще раньше нас погубит католическое мышление. Итальянцы — католики, и вы с отцом, разумеется, тоже. Хотя вы не слишком чтобы итальянцы, да и католики не ахти. Я говорю о франкоканадцах. Вот пример католического мышления: у них столько детей, что впору давать номера, а не имена.

— Боже милосердный, — вздохнул Доминик Бачагалупо, качая головой.

— Это правда? — поинтересовался у Кетчума Дэн.

— А как ты думаешь, откуда возникло прозвище «Дюма-двадцатник»?

— Но у Ролана и Жоанны не двадцать детей! — не выдержал повар.

— Я же не говорю, что только у них, — возразил Кетчум. — Тогда почему этого коротышку называют «двадцатником»? Что, просто оговорка?

Доминик опять покачал головой.

— Что молчишь? — не отставал лесоруб.

— Я обещал матери Дэнни, что дам мальчику надлежащее образование, — сказал повар.

— Отлично. Я всего лишь пытаюсь помочь Дэнни с образованием, — парировал Кетчум.

— Помочь, — повторил повар, не переставая качать головой. — Твой лексикон, Кетчум…

Доминик хотел сказать что-то еще, но не сказал.

«Никудышный рассказчик и никудышный подрывник», — думал Дэнни об отце, вспоминая характеристики, выданные Кетчумом.

Мальчик горячо любил отца. Но даже он удивлялся отцовской привычке — не договаривать начатые фразы. Возможно, повар договаривал их, только не вслух.

Из женщин в столовой ели лишь индианка-посудомойка и кухонные работницы — жены рабочих лесопилки. Другие женщины появлялись здесь в основном по выходным, когда в столовую приходили или приезжали целыми семьями. У повара действовало строгое правило: в стенах столовой — ни капли спиртного. Обед (или ужин, как по привычке называли его лесорубы и сплавщики старшего поколения) подавался после наступления темноты. Мужчины с фабрики, делянок и сплава приходили трезвыми и быстро проглатывали еду, не особо разговаривая за столом. У Доминика редко засиживались или увязали в долгих беседах.

Естественно, что после работы люди приходили сюда в запачканной и засаленной рабочей одежде. От нее пахло смолой, дегтем, мокрой корой и опилками. Однако руки и лица у всех были чистыми и благоухали дегтярным мылом. Стараниями повара оно никогда не переводилось в крохотной туалетной комнате столовой. Обязательное мытье рук и лица являлось еще одним непреложным правилом в царстве Доминика. Более того, в туалетной комнате всегда висели чистые полотенца, и это было одной из причин, почему посудомойка задерживалась в столовой допоздна. Пока подсобницы вытирали со столов и мыли посуду, индианка отправлялась в прачечную комнату и загружала дневную порцию полотенец в стиральную машину. Она никогда не сокращала время стирки. Потом перемещала выстиранные полотенца в сушильную машину и только тогда считала свою работу законченной.

Эту женщину звали Индианка Джейн, но лишь за глаза. Дэнни Бачагалупо она нравилась. И она не чаяла души в мальчишке. Джейн была на десять с лишним лет старше отца (она была даже старше Кетчума). Однажды Дэнни подслушал разговор взрослых и узнал, что когда-то Джейн потеряла единственного сына. Кажется, тот утонул в реке Пемигевассет. А может, Джейн и ее сын были родом из лесов, что простирались к северо-западу от Конвэя[18] с его деревообрабатывающими фабриками. Чего там далеко ходить: густые леса начинались уже к северу от Милана. Лесорубы уезжали туда на работу и жили в передвижных лагерях. Мест, где можно утонуть, там было предостаточно. Из обрывков рассказов Дэнни заключил, что сын Джейн тоже сунулся на лесосплав. (Джейн объяснила Дэнни: Пемигевассет в переводе с языка индейцев означает «роща кривых сосен». Впечатлительный Бачагалупо-младший почему-то решил, что беда с сыном Джейн случилась именно там.)

Дэнни несколько раз пытался по обрывкам подслушанных разговоров составить более или менее ясную картину давней трагедии. Получалось плохо. Он даже не был уверен: погиб ли сын Джейн собственно во время лесосплава или же они с матерью куда-то плыли. Судя по тому, с какой нежностью посудомойка глядела на него, должно быть, и ее утонувшему сыну было не больше двенадцати. Спрашивать у Джейн он не решался. Вообще все, что он знал об индианке, являлось либо результатом его собственных молчаливых наблюдений, либо сведениями, почерпнутыми им из чужих разговоров.

— Слушай только те слова, которые обращены к тебе и тебя касаются, — предостерегал сына повар.

Он старался пресечь сыновнее любопытство и отучить мальчишку ловить обрывки взрослых разговоров.

По вечерам, после ужина, если не надо было идти в утреннюю смену на лесопилку или с утра вставать на качающиеся сплавные бревна, рабочие и лесорубы пили. Не так отчаянно, как во времена ваниганов, но пили. Те, у кого в Извилистом был свой дом, напивались дома. Сезонники, а ими были большинство американских лесорубов и все пришлые канадцы, пили у себя в бараках, именуемых гостиницами. Оттуда было рукой подать до убогих баров и сомнительного танцзала. Название этому заведению дали неточное: там никто не танцевал. Просто слушали музыку и увивались за немногочисленными женщинами.

Семейные рабочие и лесорубы предпочитали жить в меньшем по размерам, но более «цивилизованном», по их мнению, Париже. Кетчум вообще отказывался называть это поселение Парижем и употреблял прежнее название — Западный Даммер.

— Никакой поселок — даже задрипанный лагерь лесорубов — нельзя называть именем промышленной компании, — утверждал Кетчум.

Более всего его оскорбляло, что компания эта — из чужого штата и делает какие-то там тобоганы.

— Боже милосердный! — воскликнул повар. — Вскоре все леса на Извилистой переведут на балансовую древесину — бумагу делать! Чем тобоганы хуже бумаги?

— Из бумаги делают книги! — провозгласил Кетчум. — А чем полезны тобоганы для образования твоего сына?

В Извилистом детей было совсем мало, и все они ездили в школу Парижа. В том числе и Дэнни Бачагалупо… когда он посещал занятия. Отец сам не гнал его в школу, считая, что для образования сына будет лучше, если он прочтет одну-две книги. В школе Парижа (или Западного Даммера, как не уставал напоминать Кетчум) за чтением детей не следили.

— Да кому в этом чертовом логове лесорубов важно, чтобы дети умели читать? — горячился Кетчум.

Сам он читать научился уже взрослым, и это обстоятельство до сих пор его злило.

В то время (как, впрочем, и сейчас) вдоль канадской границы существовали неплохие рынки для сбыта деловой и балансовой древесины. Северная часть Нью-Гэмпшира продолжает в больших количествах снабжать древесиной бумажные комбинаты этого штата и соседнего Мэна, а также мебельный комбинат в штате Вермонт. Ну а что касается прежних поселков лесозаготовителей — от них остались лишь ветхие воспоминания.

В таких местах, как поселок Извилистый, не менялась только погода. Все месяцы, исключая зиму, когда река замерзала, над ее беспокойными водами висел туман. Он наползал с вечера и расходился лишь к полудню. С лесопилок доносился скулящий визг пил — звук столь же привычный, как щебетание птиц. Но и пение пил, и пение птиц отступали перед непреложностью другого природного явления — отсутствия весны в этой части Нью-Гэмпшира. Здесь зима переходила в лето, которое начиналось с середины мая, когда полностью стаивал снег и подсыхала грязь на дорогах.

Как бы там ни было, но повар прижился в этих краях. Почему? Кое-кто в Извилистом знал почему. Некоторые (их было совсем мало) знали и то, почему он сюда приехал, когда приехал и из каких мест его принесло. У его хромоты была своя история, и вот ее-то знали почти все. В поселках при лесопилках и лагерях лесорубов хромые вроде Доминика Бачагалупо — не редкость. Бревна могут быть крупными и не слишком, но, когда они движутся, им ничего не стоит покалечить кому-нибудь лодыжку. Бывает хромота, заметная только при ходьбе. Хромоту повара замечали всегда. Ботинок на изуродованной ноге был на два размера больше, чем на здоровой. Даже когда повар сидел или стоял, большой ботинок был как-то странно повернут. В поселке знали: такое увечье непременно связано с бревнами. А обстоятельства могли быть самыми разными.

Доминик покалечился, будучи подростком. Он считал, что был в те времена покрепче Эйнджела Поупа, но все равно «достаточно зеленым». Так он говорил сыну. Жил он тогда в Берлине и после уроков подрабатывал на погрузочной платформе одной из тамошних крупных фабрик. Мастером на фабрике был друг исчезнувшего отца. До начала Второй мировой войны этот так называемый друг часто мозолил Доминику глаза. «Дядя» Умберто запомнился ему алкоголиком, постоянно говорящим гадости про мать. (Даже когда с Домиником Бачагалупо случилось несчастье, беглый папаша не соизволил объявиться, зато «дядя» Умберто часто вел себя как настоящий друг семьи.)

В тот злополучный день на разгрузочной площадке лежали штабеля леса твердых пород — преимущественно березы и клена. Юный Доминик орудовал кантовальным крюком, постепенно раскатывая штабель и направляя бревна на распиловку. Неожиданно штабель рассыпался. Все произошло так быстро, что мальчишка не сумел увернуться. В 1936 году ему было двенадцать, столько, сколько его сыну сейчас. Он считал себя опытным и ловким, с кантовальным крюком обращался уверенно и даже ухарски. Сейчас Доминик ни за что и близко бы не подпустил своего любимого Дэнни к разгрузочной площадке — даже если бы сын одинаково виртуозно мог держать кантовальный крюк правой и левой рукой.

А тогда двенадцатилетний Доминик упал, и шарнирный крюк вонзился ему в левое бедро наподобие рыболовного крючка (только без зазубрины). Левую лодыжку вывернуло вбок и придавило рухнувшими бревнами, раздробив лодыжечную кость. Рана от крюка не угрожала смертельной кровопотерей, но в те дни умирали от заражения крови. В случае, если эта смерть минует Доминика, оставалась угроза смерти от гангрены. Возможно, ему и здесь повезет, однако с ногой, скорее всего, придется расстаться. В лучшем случае ее ампутируют по голень, в худшем — целиком.

В 1936 году округ Коос не имел рентгеновских аппаратов. Медицинские авторитеты в Берлине не стали рисковать и пытаться собирать из осколков раздробленную лодыжечную кость. Тогда в подобных случаях обходились без хирургического вмешательства либо сводили его к минимуму. Такие травмы врачи относили к категории «поживем — увидим». Вариантов было два. Либо кровеносные сосуды порвались и сплющились: тогда кровь к лодыжке перестанет поступать и ногу придется ампутировать. Либо кровоток сохранился. В этом случае осколки костей постепенно срастутся, но Доминик Бачагалупо будет обречен всю оставшуюся жизнь хромать, ощущая боль в покалеченной ноге. Мальчишке повезло: судьба уберегла его от ампутации.

Кантовальный крюк оставил Доминику шрам на бедре. Шрам был похож на след от укуса маленького диковинного зверька, в пасть которого не поместилось все бедро и он сумел вонзить только один зуб. Покалеченная ступня была сильно вывернута влево, а пальцы торчали в разные стороны. Зачастую сначала в глаза бросалось уродство ноги, и только потом люди переводили взгляд на лицо хромого.

Отныне юному Доминику дорога в сплавщики была навсегда закрыта. Для такой работы нужно твердо держать равновесие. И про работу на лесопилках и деревообделочных фабриках он тоже мог теперь забыть. Даже на той фабрике, где мастером был вечно пьяный «дядя» Умберто, друг его сбежавшего папочки.

— Слушай, Бачагалупо, — поддразнивал его тот, — у тебя же неаполитанская фамилия, а ты ведешь себя как сицилиец.

— Я и есть сицилиец, — важно отвечал Доминик, зная, как мать гордится этим обстоятельством.

— Пусть так, но фамилия у тебя неаполитанская, — гнул свое Умберто.

— Наверное, мне дали отцовскую фамилию, — высказывал догадку увечный мальчишка.

— Фамилия твоего отца — не Бачагалупо, — сообщил «дядя» Умберто. — Спроси у Нунци, откуда она выкопала эту фамилию.

Двенадцатилетнему Доминику не нравилось, когда Умберто, с презрением относившийся к его матери, называл ее Нунци — ласковым производным от Аннунциаты, допустимым только для близких людей. Умберто произносил это имя без всякой нежности. В фильме или пьесе Умберто наверняка был бы второстепенным персонажем, но лучшим актером, который бы его играл, оказался тот, кто считал бы, что ему поручена главная роль.

— Вы ведь на самом деле не мой родной дядя? — выспрашивал у Умберто Доминик.

— Спроси у своей мамочки, — отвечал Умберто. — Если она хотела вырастить тебя сицилийцем, нужно было и фамилию свою дать.

Девичья фамилия матери была Саэтта. Аннунциата очень гордилась ею и произносила на сицилийский манер — Саэйта. С равной гордостью она говорила о своих родственниках.

О родственниках со стороны отца мальчишки она почти ничего не говорила. Скудные сведения (трудно сказать, правдивые или ложные) Доминику приходилось собирать по крохам: по оброненным вскользь словам, незначительным вроде замечаниям и тому подобному. Все это напоминало настольную детективную игру из детства Дэнни (со временем популярность игры только возросла). Повар играл в нее вместе с сыном. Третьим был Кетчум и изредка — Джейн. (Когда и кем было совершено убийство? Полковником Мастердом на кухне, где он убил злодея подсвечником? Или того застрелила мисс Скарлет прямо на балу?)[19]

Юный Доминик сумел лишь узнать, что его отец, уроженец Неаполя, бросил беременную Аннунциату Саэтта в американском Бостоне. По слухам, он сел на корабль и уплыл обратно в Неаполь.

— Где он сейчас?

Этот вопрос Доминик задавал матери очень часто. В ответ Аннунциата вздыхала, пожимала плечами и устремляла глаза либо к небесам, либо к вытяжке над кухонной плитой.

— Vicino di Napoli — таинственно произносила она.

Доминик догадался, что это переводится «в окрестностях Неаполя». Несколько раз он слышал: мать во сне произносила названия двух не менее таинственных мест — Беневенто и Авеллино. Вооружившись атласом, он разыскал эти городки и узнал, что так же называются провинции. Значит, решил мальчишка, его отец сейчас находится в той части Италии.

Позже он утвердился в мысли, что Умберто никакой ему не дядя. По классификации Кетчума тот вполне тянул на звание «легендарного засранца».

— А откуда происходит имя Умберто? — как-то спросил он фабричного мастера.

— От короля! — грубо расхохотавшись, ответил Умберто.

— То есть это неаполитанское имя? — задал новый вопрос мальчишка.

— Да что ты прилип ко мне со своими расспросами? Двенадцатилетний сопляк, а врешь всем, что тебе шестнадцать! — вспылил рассерженный Умберто.

— Это вы велели говорить, что мне шестнадцать, — напомнил мастеру Доминик.

— А иначе, Бачагалупо, тебя не взяли бы на работу.

По совету Умберто он соврал, и его взяли на работу. Потом случилось несчастье на разгрузочной площадке, и Доминику пришлось стать поваром. Его мать, американка итальянского происхождения, которую из-за ее «позорной» беременности родня выпроводила из бостонского Норт-Энда[20] в нью-гэмпширский Берлин, умела готовить. Дженнаро Каподилупо, узнав о беременности, бросил Аннунциату, сбежав в район доков, начинавшихся за Атлантик-авеню и Коммершел-стрит, откуда «отплыл в Неаполь» (если не буквально, то образно). А будущей матери пришлось отправляться в северный штат Нью-Гэмпшир.

«Засранец» Умберто был прав в одном: отец мальчишки не носил фамилию Бачагалупо. Как потом объяснила сыну Аннунциата, Каподилупо в переводе с итальянского означает «голова волка». Что оставалось делать матери-одиночке? Дженнаро умел виртуозно врать, и, как горестно замечала Аннунциата, ему куда лучше подошла бы фамилия Боккадалупо — «волчья пасть». Потом мальчишка не раз приходил к мысли, что такая фамилия подошла бы и «дяде» Умберто.

— Но ты, анджелу, — ты мой «поцелуй волка», — говорила сыну Аннунциата.

Родившемуся ребенку требовалась фамилия. Записывать его на свою мать не пожелала. Испытывая пылкую любовь к словам, Аннунциата Саэтта решила, что ее сын должен именоваться Бачакалупо — «поцелуй волка». Однако в ее произношении срединное «к» нередко звучало как «г». В церкви и детском саду решили, что это и есть фамилия мальчика, и внесли ее в документы. Так Доминик стал Бачагалупо.

Мать сокращенно звала его Дом, поскольку имя мальчика происходило от итальянского «domenica» — «воскресенье». Аннунциату нельзя было назвать ревностной католичкой, одержимой «католическим мышлением». Все итальянское и католическое в семье Саэтта как раз и изгнало молодую беременную женщину в заштатный городишко Нью-Гэмпшира. Родственники надеялись, что тамошние итальянцы будут присматривать за нею.

Может, родня ожидала, что Аннунциата отдаст ребенка приемным родителям, а сама вернется в Норт-Энд? Такое бывало. Аннунциата хоть и тосковала по итальянскому Норт-Энду, но расставаться с ребенком не собиралась. А вернуться туда вдвоем — подобного искушения у нее не возникало никогда. Это означало бы вторичное изгнание, и потому Аннунциате была ненавистна сама мысль о возвращении в Бостон.

В своей берлинской квартире Аннунциата оставалась сицилийкой, верной традициям, однако пресловутые «связующие нити» были непоправимо оборваны. Бостонская родня, итальянская община Норт-Энда, да и все, что олицетворяло «католическое мышление», отреклись от нее. В свою очередь, изгнанница тоже от них отреклась. Нунци не ходила к мессе и не заставляла ходить Доминика. Своему маленькому «поцелую волка» она говорила так:

— Довольно того, если мы сходим на исповедь… когда захотим.

Не стала она учить сына и итальянскому языку (кулинарный жаргон не в счет). Впрочем, Доминик тоже не стремился изучать язык «старой родины», хотя эти слова относились не к Италии, а к бостонскому Норт-Энду. То место и тот язык отвергли его мать. Доминик Бачагалупо решительно заявлял, что никогда не будет говорить по-итальянски и что в Бостоне ему делать нечего.

Оказавшись на новом месте, Аннунциата Саэтта начала строить жизнь заново.

Она говорила и читала по-английски ничуть не хуже, чем готовила сицилийские блюда. В Берлине Аннунциата работала учительницей начальной школы. После несчастья, случившегося с сыном, она забрала Доминика из школы и начала учить азам кулинарного искусства. Помимо этого, Аннунциата заставляла его читать книги: не только кулинарные, но и те, что читала сама (а сама она читала преимущественно романы). Она не стала подавать в суд за нарушение условий труда несовершеннолетних (тогда бы всплыла ложь Доминика насчет возраста). Аннунциата просто изъяла сына из социума и сама занялась его кулинарно-литературным образованием.

Кетчум о таком образовании мог бы только мечтать. Его знакомство со школой было кратковременным и окончилось гораздо раньше двенадцати лет. В 1936 году, когда ему было девятнадцать, парень не умел ни читать, ни писать. Он работал сплавщиком, а в межсезонье нагружал железнодорожные платформы готовыми лесоматериалами самой крупной деревообделочной фабрики Берлина. Платформы требовалось грузить таким образом, чтобы они свободно проходили через туннели и под мостами.

— Это было верхом моего образования, пока твоя мама не научила меня читать, — с восторгом рассказывал он Дэнни.

Слушая друга, повар начинал качать головой, но спорить с очевидным фактом не мог: его покойная жена действительно научила Кетчума грамоте.

Среди удивительных и сомнительно правдоподобных истории Кетчума сага о его запоздалом обучении стояла особняком. Там не было захватывающего сюжета, как, например, в истории о бараке с низкой крышей. Барак этот находился в Первом лагере. По версии Кетчума, «один индеец» подрядился очищать крышу барака от снега, но к своей работе относился спустя рукава. Под тяжестью сугробов крыша не выдержала и рухнула. Спастись удалось лишь одному сплавщику. Индеец погиб еще раньше. Кетчум говорил, что он «задохнулся от густой вони мокрых носков». (Повар и его сын хорошо знали почти все вечные сетования Кетчума, в том числе и насчет вони от мокрых носков — этого проклятия, сопровождавшего жизнь в бараках.)

— По-моему, в Первом лагере не было индейцев, — только и сказал своему давнему другу Доминик.

— Ты слишком молод, Стряпун, чтобы помнить Первый лагерь, — усмехнулся Кетчум.

Дэнни Бачагалупо не раз замечал, как его отец раздражался при одном лишь упоминании о семилетней разнице в возрасте между ним и Кетчумом. Сам же Кетчум был склонен эту разницу преувеличивать. Но встреться они в Берлине — эта разница оказалась бы непреодолимым барьером: Кетчум — девятнадцатилетний парень, успевший обзавестись косматой бородой, и двенадцатилетний сын Аннунциаты, еще не вошедший в подростковый возраст.

В свои двенадцать Доминик был сильным. Не слишком высоким, но ладно сбитым и жилистым. Он и сейчас оставался таким, хотя теперь ему исполнилось тридцать и он выглядел старше, особенно в глазах собственного сына. Дэнни считал, что отца старит излишняя серьезность. Стоило произнести в его присутствии слова «прошлое» или «будущее», как повар непременно хмурился. А что касалось настоящего, то даже двенадцатилетний Дэниел Бачагалупо понимал: времена меняются.

Дэнни знал, что увечье лодыжки навсегда изменило течение отцовской жизни. Другое несчастье, уже с матерью Дэнни, навсегда изменило его собственное детство, а жизнь отца снова круто поменялась. В мире двенадцатилетнего человека перемены не могли быть благоприятными. Любая перемена тревожила Дэнни, как тревожили его пропуски школьных занятий.

Не так уж давно, когда Дэнни с отцом приходилось работать и жить в ваниганах, мальчик не ходил в школу. То, что он не любил школу, однако всегда достаточно скоро наверстывал упущенное, тоже тревожило Дэнни. Все мальчишки в классе были старше его, поскольку прогуливали школу при первой же возможности и не стремились нагонять пропуски. Неудивительно, что они сидели в одном классе по два-три года.

Замечая тревогу сына, повар всегда твердил ему:

— Держись, Дэниел, и главное — не погибни. Обещаю тебе: в один прекрасный день мы отсюда уедем.

Но и эти слова добавляли тревоги в жизнь Дэнни Бачагалупо. Даже ваниганы были для него чем-то вроде дома. А здесь, в поселке на берегу Извилистой, у него имелась своя комната на втором этаже столовой, рядом с отцовской комнатой и ванной. Других комнат на втором этаже не было, зато эти три отличались просторностью и уютом. В каждой из них были окна на потолке и большие окна в стене. Из окон открывался вид на горы, предгорья и часть русла реки.

Подножья гор и холмов огибали многочисленные лесовозные дороги. Виднелись зеленые лоскуты лугов и делянки с посадками лесовозобновления. Там лесорубы высаживали хвойные и деревья твердых пород. Дэнни смотрел на окрестности из окна своей комнаты, и ему казалось, что скалы и молодой лес — никудышная замена кленам, березам, елям, соснам нескольких видов, а также лиственницам и тсуге[21]. Двенадцатилетнему мальчишке думалось, что луга густо зарастут высоченными травами. На самом деле никто и не собирался уничтожать здешние леса. Их берегли, чтобы постоянно, год за годом, получать деловую древесину. Так было сейчас, и так будет в «этом вонючем двадцать первом веке», как однажды скажет Кетчум.

Сплавщик и лесоруб постоянно провозглашал, что некоторые вещи останутся неизменными.

— Американская лиственница всегда будет любить сырые места. Из древесины желтой березы всегда будут делать качественную мебель, а серой березой — топить печи.

Насчет того, что лесосплав в округе Коос вскоре будет ограничен маломерной балансовой древесиной длиной не более четырех футов, Кетчум предпочитал помалкивать. Он лишь бурчал, что с «маломерками» возни больше.

Неугомонный дух современности — вот что грозило изменить и лесосплав, и лесозаготовки и даже подвести черту под существованием поселков вроде Извилистого, сделав местную столовую и работу повара ненужной. Однако Дэнни Бачагалупо думал об этом по-своему: какая работа останется у отца, когда с Извилистой уедут все лесорубы и сплавщики? Не придется ли и ему с отцом перебираться в другое место? А куда отправится Кетчум?

Река Извилистая ничего не знала о мыслях взрослых и детей. Она просто текла, как всегда текут реки. И где-то под бревнами сейчас плыло тело юного канадца. Движущиеся бревна пихали его со всех сторон. В тот момент даже река казалась встревоженной. Должно быть, ей хотелось, чтобы тело погибшего парня не застряло ни под какой корягой, а продолжало плыть. Дальше и дальше.

Глава 2. До-си-до

За кладовой с припасами у повара был чулан, где он хранил пару раскладушек, оставшихся еще со времен житья в ваниганах и работы на передвижных кухнях. Там же у Доминика лежало и два спальных мешка. Старые раскладушки и заплесневелые спальники отнюдь не были данью ностальгическим воспоминаниям о прежних днях. Иногда у Доминика в кухне ночевал Кетчум, а если Дэнни в это время еще не спал, то начинал неутомимо вымаливать у отца разрешение спать рядом с Кетчумом. Сын повара надеялся услышать какую-нибудь новенькую историю или уже знакомую, но сильно измененную. Правда, для этого требовалось, чтобы Кетчум был не слишком пьян.

В первую ночь после исчезновения Эйнджела Поупа под бревнами шел легкий снежок. Апрельские ночи были еще холодными, и потому Доминик зажег две духовки в кухонной плите. Одну он разогрел до трехсот пятидесяти градусов по Фаренгейту, а другую — до четырехсот двадцати пяти. Прежде чем идти спать, повар приготовил все необходимое для выпечки утренних лепешек, кукурузных оладий и бананового хлеба. Его французские тостики (из бананового хлеба) шли просто на ура. Не менее популярными были и блины. Поскольку в жидкое блинное тесто добавлялись сырые яйца, Доминик старался не хранить его в холодильнике более двух дней. А еще он почти каждое утро, буквально в последнюю минуту, когда все остальное для завтрака было готово, пек бисквиты на пахте. Их он сажал в духовку, разогретую до четырехсот двадцати пяти градусов.

У Дэнни были свои обязанности. Прежде чем отправиться спать, он чистил картошку, нарезал ее кубиками и закладывал на ночь в соленую воду. Утром отец поджарит эту картошку вместе с беконом. Жарка производилась на специальной сковороде. В стареньком «гарленде» та находилась над рашпером. При невысоком росте повара рашпер был как раз на уровне его глаз. Доминик переворачивал картошку особой лопаткой с длинной ручкой, а сам вставал на скамеечку. Однако все эти ухищрения не могли компенсировать ему неудобства, причиняемые покалеченной ногой. Неудивительно, что повар частенько обжигал руки, ненароком касаясь раскаленной решетки. Иногда ему помогала Индианка Джейн. С ее ростом и длинными руками у нее это получалось лучше, чем у Доминика.

Доминик поднимался рано: нужно было жарить бекон и выпекать лепешки. Когда Дэнни будил запах бекона и кофе, за окнами было еще темно. В сумраке по окнам пробегал свет автомобильных фар — это приезжали на работу женщины-подсобницы и посудомойка Джейн. По утрам рашпер газовой плиты почти всегда оставался раскаленным докрасна. Доминик плавил на нем сыр, которым поливал омлеты. Помимо вечерних обязанностей у Дэнни имелись и утренние: их он должен был выполнить до школы. Мальчишка резал сладкие перцы и помидоры для омлетов и подогревал на свободной конфорке большую кастрюлю с кленовым сиропом.

Внешняя дверь столовой одинаково скверно открывалась и закрывалась. Если дул ветер, она еще и гремела. Вторая дверь — дверь-ширма, открывавшаяся вовнутрь, — всегда вызывала настороженность у Дэнни Бачагалупо. По чисто практическим соображениям лучше, когда дверь открывается наружу. В кухне и так бывало достаточно людно и тесно, а дверь съедала пространство. Как-то давно на кухню пожаловал медведь. Ночь стояла душная, и убогую внешнюю дверь повар оставил открытой нараспашку. Медведь легко пробил головой тонкие доски двери-ширмы и пролез внутрь.

Дэнни тогда был слишком мал и сам ничего не помнил. Потом он часто просил отца рассказать ему эту историю. Это произошло еще при жизни его матери. Она как раз уложила малыша спать и спустилась вниз, где они с мужем устроили себе поздний ужин. Вероятно, медведь был не прочь составить им компанию. Супруги ели грибной омлет, запивая его белым вином. Доминик объяснял сыну, что тогда у него была привычка выпивать и на ночь глядя его тянуло есть. (Теперь от этой привычки не осталось и следа.)

Увидев медведя, мать Дэнни закричала, отчего зверь встал на задние лапы и наклонил голову. Доминик к тому времени был уже достаточно пьян и не сразу сообразил, что к ним вломился медведь. Повар решил, будто какой-то пьяный косматый сплавщик посмел явиться на кухню и приставать к его прекрасной жене.

На плите стояла чугунная восьмидюймовая сковорода с длинной ручкой. Совсем недавно повар томил в ней грибы для омлета. Доминик схватил еще теплую сковороду и ударил зверя по морде. Удар пришелся прямо в переносицу. Медведь опрометью выскочил из кухни, размолотив дверь.

Рассказывая эту историю, повар всякий раз прибавлял:

— Конечно, дверь давно надо переделать. Она должна открываться наружу.

Если история рассказывалась сыну, Доминик произносил еще такую фразу:

— Я бы не решился ударить медведя чугунной сковородой. Я думал, то был человек.

— А что бы ты сделал с медведем? — допытывался Дэнни.

— Попытался бы договориться с ним по-хорошему. Это с людьми в подобной ситуации не договоришься.

Что скрывалось за словами «в подобной ситуации», Дэнни мог только гадать. Возможно, отец и впрямь вообразил, что защищает свою любимую жену от опасного человека?

После того случая сковорода заняла особое место в доме повара. На ней больше не жарили. Доминик отдраил сковороду и повесил на стенку у себя в комнате. Огнестрельного оружия у повара не было, и сковорода превратилась в холодное оружие на случай нового вторжения (звериного или человеческого) в кухню.

Доминик считал, что огнестрельное оружие ему ни к чему. Когда он был мальчишкой, его нью-гэмпширские сверстники сходили с ума по охоте на оленей. Доминик был лишен этого развлечения по двум причинам: во-первых, из-за покалеченной ноги, а во-вторых, поскольку рос без отца. Здесь кое-кто из сплавщиков и рабочих лесопилки охотился на оленей. Они приносили повару добычу, тот разделывал туши и часть мяса оставлял себе. Так что в столовой время от времени подавались блюда из оленины. Доминик не был противником охоты, просто сам он не любил ни мясо оленя, ни оружие. Повар видел повторяющийся сон. Он и Дэнни рассказал о нем. Доминику снилось, будто его убивают во время сна в собственной постели. Когда он просыпался, в ушах все еще звенел звук выстрела.

Итак, Доминик Бачагалупо держал у себя в комнате чугунную сковороду. На кухне хватало самых разнообразных сковородок, но восьмидюймовая лучше всего подходила для самообороны. Даже Дэнни, приложив некоторые усилия, мог замахнуться ею. Сковороды двенадцатидюймовые и в одиннадцать с четвертью дюймов все же больше годились для жарки, а в качестве оружия были слишком тяжелы. Наверное, и Кетчуму было бы трудновато отбиваться ими от медведя или нахрапистого сплавщика.

В ночь после гибели Эйнджела Поупа под бревнами Дэнни Бачагалупо лежал у себя в комнате. Его комната находилась как раз над расхлябанной входной дверью. Она опять гремела на ветру. Помимо лязганья двери до ушей мальчишки долетал шум реки. Здание столовой стояло слишком близко к Извилистой, и голос реки звучал постоянно, если только она не была скована льдом. Скорее всего, Дэнни, как и отец, заснул слишком быстро и не услышал фырчания мотора. И свет фар не полоснул по окнам. Тот, кто сидел за рулем, умел ездить в кромешной тьме, ибо луна едва пробивалась сквозь облака. А может, водитель был просто пьян и забыл включить фары.

Дэнни показалось, что хлопнула наружная дверца. Земля, раскисавшая на дневном солнце, к ночи смерзалась и становилось твердой. А тут еще и снежок выпал. Дэнни засомневался: действительно ли он слышал звук хлопнувшей дверцы. Возможно, это ему приснилось. Но шаги снаружи дома были настоящими. Осторожными, крадущимися. «Наверное, медведь», — подумалось Дэнни.

У повара на дворе стоял мясной ларь. Крышка закрывалась на крепкий замок. Внутри хранилось молотое мясо для рагу, бекон и все остальное, что не влезало в холодильник. Вдруг медведь учуял мясо?

— Отец! — позвал мальчик.

Никакого ответа.

Медведю, как и людям, было трудновато открыть входную дверь. Дэнни слышал, как зверь царапает лапой и урчит.

— Отец! — снова крикнул Дэнни.

Повар тоже проснулся и сдернул со стены чугунную сковороду. Мальчишка выпрыгнул из постели. Как и отец, он спал в теплых кальсонах и носках. Но пол на втором этаже был очень холодным, и ноги зябли даже в носках. Повар и сын быстро спустились в кухню, едва освещенную запальниками газовой плиты. Доминик обеими руками сжимал ручку сковороды. Медведь (если это был медведь) к тому времени открыл входную дверь и всей грудью навалился на дверь-ширму. Пошатываясь, медведь вломился в кухню. В сумраке поблескивали его зубы.

— Угомонись, Стряпун. Это я, а не медведь, — сказал Кетчум.

Белая вспышка, которую Дэнни принял за блеск медвежьих зубов, оказалась новенькой гипсовой повязкой на правой руке сплавщика. Повязка была внушительной: от середины ладони почти до локтя.

— Простите, что напугал вас, парни, — добавил Кетчум.

— Закрой входную дверь, а то ты мне всю кухню выстудишь, — проворчал повар.

Сковороду он положил на нижнюю ступеньку лестницы. Кетчум не без труда пытался закрыть дверь левой рукой.

— Да ты еще и пьян, — поморщился Доминик.

— У меня только одна рука, Стряпун, и я, между прочим, не левша, — сказал на это Кетчум.

— Ты так и не протрезвел, — укоризненно покачал головой Доминик Бачагалупо.

— Думаю, ты помнишь, каково… после такого, — буркнул Кетчум.

Дэн помог ему закрыть входную дверь.

— Ты наверняка голоден, — сказал мальчик.

Рослый Кетчум левой рукой взъерошил ему волосы.

— Обойдусь без еды, — ответил сплавщик.

— Надо поесть. Это поможет тебе протрезветь, — возразил Доминик.

Повар открыл холодильник.

— У меня тут мясной рулет. Он и холодным идет неплохо. Могу полить яблочным соусом.

— Обойдусь без еды, — повторил сплавщик. — Стряпун, мне нужно, чтобы ты поехал со мной.

— Поехать? Куда? — спросил Доминик, но даже Дэн своим разумом двенадцатилетнего мальчишки понял, что отец лукавит, прекрасно зная, о чем идет речь.

— Ты знаешь куда, — коротко ответил Кетчум. — Я вот только не очень помню точное место.

— Пить надо было меньше, оттого и не помнишь.

Кетчум опустил голову, качнулся. Дэнни показалось, что сплавщик вот-вот рухнет на пол. Но он устоял. Потом Кетчум с отцом стали о чем-то вполголоса переговариваться. До мальчика долетали лишь обрывки фраз. Взрослые говорили скупо, взвешивая каждое слово. Сплавщик не знал, что именно известно Дэнни о смерти матери. Доминик опасался, как бы у Кетчума не вырвалось словцо или замечание, которое сыну слышать незачем.

— И все-таки, Кетчум, ты бы попробовал мясной хлеб, — снова предложил повар.

— С яблочным соусом — пальчики оближешь, — добавил его сын.

Сплавщик плюхнулся на табурет. Руку в гипсе он осторожно опустил на разделочный стол. Трудно было представить что-либо более несовместимое, чем резкий, состоящий из сплошных острых кромок Кетчум и эта хрупкая стерильная гипсовая повязка. Она смотрелась столь же нелепо, как протез руки. (Потеряй Кетчум руку, он предпочел бы пользоваться культей, орудуя ею, как палкой.)

Дэнни вдруг захотелось потрогать повязку, ощутить, каков он, гипс. Теперь, когда Кетчум сидел, это вполне можно было сделать. Даже пьяный, сплавщик угадал его мысли.

— Валяй трогай, — разрешил Кетчум, подвигая руку поближе к Дэнни.

На пальцах сплавщика оставалась не то смола, не то запекшаяся кровь. Они странно торчали из гипсового плена и не шевелились. Врач сказал Кетчуму, что в первые несколько дней ему будет больно шевелить пальцами. Дэнни осторожно ощупывал гипсовую повязку.

Повар отрезал другу щедрый ломоть мясного хлеба и обильно полил яблочным соусом.

— Могу налить молока или апельсинового сока, — предложил Доминик. — Или кофе сварю, если хочешь.

— Ну и скудный у тебя выбор, — сказал Кетчум, подмигнув Дэнни.

— Скудный, — повторил повар, качая головой. — Тогда я сделаю тебе кофе.

Дэнни хотелось, чтобы взрослые завели разговор о чем-нибудь. Он знал достаточно о жизни каждого из них, а вот о своей матери — очень и очень мало. В том, что было связано с ее смертью, любая мелочь была уместной и важной. Дэнни хотел знать о матери все, что только можно. Но его отец был человеком осторожным (или стал таким после гибели жены). Даже Кетчум, отдалившийся от собственных детей, был очень осторожен с Дэнни и всячески опекал мальчишку. Как, впрочем, и Эйнджела.

— Если ты будешь пьян, я с тобой никуда не поеду, — сказал повар.

— А я возил тебя туда, когда ты еле языком ворочал.

Чтобы не сболтнуть лишнего при Дэнни, Кетчум подцепил кусок мясного хлеба, обмакнул в яблочный соус и принялся жевать.

— Если тело не застряло под затором, оно плывет медленнее бревен.

Доминик Бачагалупо стоял к другу спиной и, казалось, разговаривал не с Кетчумом, а с кофейником.

— Или, бывает, тело прицепится к какому-нибудь одиночному бревну.

Дэнни уже слышал подобные объяснения. Тогда они касались его матери. Ее телу понадобилось несколько дней — три, если быть точным, — чтобы доплыть от места гибели до створа плотины. Отец рассказывал мальчику: когда человек тонет, его тело вначале погружается в воду, а затем всплывает.

— По выходным плотины закрывают, — сказал Кетчум, имея в виду не только плотину Покойницы, но и Понтукскую плотину на Андроскоггине.

Он лишь учился есть левой рукой и потому ел непривычно медленно.

— Ну что, правда с яблочным соусом вкуснее? — спросил Дэнни.

Кетчум утвердительно кивнул, продолжая смачно жевать.

Кухня наполнилась ароматом кофе.

— Пожалуй, я мог бы заняться беконом, — произнес Доминик, обращаясь больше к самому себе, нежели к Кетчуму и сыну.

Сплавщик молча ел.

— Думаю, бревна уже добрались до первой плотины, — добавил повар, по-прежнему разговаривая как бы с самим собой. — Я имею в виду наши бревна.

— Я знаю, о каких бревнах и какой плотине ты говоришь, — отозвался Кетчум. — Да, бревна приплыли туда в то время, когда ты стряпал ужин.

— Значит, побывал у того коновала? — спросил повар, чтобы переменить тему. — Конечно, для наложения гипса особой гениальности не требуется. Но ты любишь рисковать.

С этими словами Доминик отправился к уличному ларю за беконом. В теплое пространство кухни ворвался шум реки.

— Это ты любил рисковать, Стряпун! — крикнул в темноту Кетчум и тут же спохватился, осторожно поглядев на Дэнни. — Когда твой отец выпивал, ему бывало хорошо.

— Бывало. На какое-то время, — сказал повар, вываливая пласт бекона на разделочную доску.

Дэнни повернул голову к отцу. Кетчум продолжал поглощать мясной хлеб. Когда он заговорил, то слова произносил с паузами и язык его слегка заплетался.

— Если тела плывут медленнее бревен, когда, по-твоему, Эйнджел достигнет места, название которого я все время забываю?

Дэнни попробовал сам прикинуть время, но и ему, и Кетчуму было понятно: повар уже произвел подсчеты и знал, когда окончится последнее путешествие юного канадца.

— В субботу вечером или в воскресенье утром, — объявил Доминик Бачагалупо, перекрывая голосом шипение бекона на сковороде. — Вечером я с тобой туда не поеду.

Дэнни бросил взгляд на Кетчума, предугадывая, какой ответ даст отцу рослый сплавщик. Для мальчишки это была самая интересная история и самая важная.

— А я, Стряпун, поехал тогда с тобой. Ночью, в темноту.

— Будет гораздо лучше, если воскресное утро ты встретишь совершенно трезвым, — сказал Кетчуму повар. — Мы с Дэниелом будем ждать тебя там в девять часов утра.

«Там» — возле плотины Покойницы. Мальчишка знал, что взрослые избегали этого названия.

— Можем все поехать в моем пикапе, — предложил Кетчум.

— Я возьму Дэнни на тот случай, если ты окажешься не вполне трезвым, — пояснил повар.

Кетчум отодвинул пустую тарелку, уложил косматую голову на стол и принялся рассматривать гипсовую повязку.

— Значит, встречаемся на пруду лесопилки? — уточнил он.

— На каком еще пруду? — огрызнулся повар. — Плотина существовала, когда лесопилки не было и в помине. И почему то место называют прудом, если река там сужается?

— Ты же знаешь тамошних работяг, — презрительно бросил Кетчум.

— Плотину построили раньше лесопилки, — повторил Доминик, по-прежнему не произнося название плотины.

— Когда-нибудь вода разворотит эту плотину, и они даже не почешутся построить новую, — сказал Кетчум, глаза которого начинали закрываться.

— Когда-нибудь по Извилистой перестанут сплавлять лес, — заметил ему повар. — Тогда и плотина больше не понадобится. А вот Понтукскую плотину на Андроскоггине, скорее всего, сохранят.

— Не «когда-нибудь», Стряпун, а скоро, — поправил его Кетчум.

Глаза сплавщика были закрыты, и он теперь лежал на столе. Повар осторожно убрал опустевшую тарелку. Однако Кетчум не спал. Он продолжал, еще медленнее, чем прежде:

— По одну сторону плотины есть водослив. Вода там стоит… что-то вроде открытого колодца. И ограничитель там поставлен. Просто канат с поплавками, чтобы бревна не плыли дальше.

— Надо же, ты то место тоже крепко помнишь, — сказал Доминик.

Дэнни понимал, о чем шла речь. В том месте нашли тело его матери. Оно плыло ниже бревен. Должно быть, оно миновало ограничитель. Кетчум нашел тело в водосливе. И ни одного бревна рядом.

— Я только не совсем помню, как оттуда выбираться, — с некоторой досадой признался Кетчум.

Не открывая глаз, он медленно сгибал пальцы правой руки. Видимо, хотел дотянуться ими до гипса. Повар с сыном понимали: Кетчум проверяет, насколько он способен вытерпеть боль.

— Так я тебе скажу, — тихо произнес Доминик. — Нужно подняться на плотину или перейти по бревнам. Теперь вспоминаешь?

Повар ненадолго исчез и вернулся с раскладушкой. Он кивнул сыну, и Дэнни помог отцу расположить кровать подальше от духовок и не на проходе.

— Отец, я тоже хочу спать в кухне, — затянул знакомую песню Дэнни.

— А я думаю, что тебе нужно подняться к себе. Там тебе не будут мешать взрослые разговоры, и ты быстро заснешь.

— Я хочу послушать взрослые разговоры, — заупрямился Дэнни.

— Они почти закончились, — шепнул ему на ухо повар и поцеловал его.

— И не надейся, Стряпун, — сонным голосом возразил Кетчум.

— Мне пора браться за выпечку, да и картошка подоспела.

— А я слышал, ты умеешь одновременно говорить и стряпать, — по-прежнему не разлепляя глаз, сказал Кетчум.

Повар сурово взглянул на сына, кивнув в сторону лестницы.

— Наверху холодно, — попробовал канючить Дэнни, но отец был непреклонен.

Мальчик поднялся на первую ступеньку, где лежала оборонительная сковородка.

— Дэниел, пожалуйста, захвати с собой сковороду и повесь на место.

Дэнни поплелся наверх, останавливаясь на каждой ступеньке. С кухни доносились знакомые звуки: отец месил тесто. Даже не глядя, Дэнни знал, чем именно сейчас занят повар: первым Доминик всегда месил тесто для бананового хлеба. Пока мальчишка вешал восьмидюймовую сковороду на стену, он насчитал шестнадцать разбитых яиц. Их содержимое отец вылил в специальный тазик из нержавеющей стали, где он месил тесто. Туда же отправились банановое пюре и дробленый арахис (иногда отец украшал готовые хлебцы печеными яблоками). Затем повар занялся тестом, соединив муку и прочие сухие компоненты с яйцами и маслом. Последними всегда добавлялись фрукты. По звуку Дэнни точно определял: сейчас отец смазывает жиром противни для кукурузных кексов. Но прежде чем выкладывать кексы, требовалось слегка посыпать противни мукой. Наконец Дэнни добрался до своей комнаты, вдыхая аромат бананового хлеба. Точнее — сладковатый запах муки из отрубей.

Он накрылся несколькими одеялами, почувствовав приятное тепло. Внизу поскрипывали дверцы духовок, внутри которых исчезали хлебцы, лепешки и кексы. Потом дверцы закрылись. Дэнни уже начал дремать, как вдруг открыл глаза и даже сел на постели, услышав совершенно незнакомый звук. Впрочем, внизу не случилось ничего страшного, просто отец волок спящего Кетчума на раскладушку. Дэнни даже не представлял, что у повара может хватить сил перетащить громадину-сплавщика. Поэтому он снова выскользнул из кровати, спустился вниз и застал как раз тот момент, когда Доминик накрывал храпящего Кетчума нераскрытым спальным мешком.

Повар ставил жариться картошку, когда Кетчум вдруг проснулся и заговорил:

— Пойми, Стряпун, я никак не мог позволить тебе взглянуть на нее. Нельзя было этого делать.

— Знаю, — коротко ответил повар.

Дэнни, замерший на лестнице, прикрыл глаза, чтобы мысленно увидеть историю, которую он знал наизусть… Кетчум, пьяный, идущий мелкими шажками по бревнам, добирается до маленького пруда возле водослива.

— Не вздумай сюда идти, Стряпун! — кричал он. — Слышишь? Ни по бревнам, ни по плотине.

Доминик смотрел, как Кетчум несет его мертвую жену вдоль заградителя.

— Вали от меня подальше, Стряпун! — кричал Кетчум, идя по бревнам. — Тебе нельзя на нее смотреть. Совсем нельзя. Она не такая, какой была!

Повар, который тогда тоже был пьян, сунулся в машину Кетчума и достал покрывало. Однако сплавщик и не собирался выходить на берег. Хоть и пьяный, он довольно крепко держался на ногах и продолжал семенить по бревнам.

— Открой заднюю дверцу пикапа! — кричал он повару. — Давай, Стряпун, расстилай там покрывало. А потом отходи прочь!

Когда Кетчум наконец выбрался на берег, Доминик уже стоял одинаково далеко от берега и от пикапа.

— Стой там, Стряпун, пока я ее не укрою, — велел ему Кетчум.

Не с тех ли пор у отца появилось это предостережение: «Держись, Дэниел, и главное — не погибни»? А может, те слова произнес Кетчум, когда укладывал мертвую мать Дэнни в пикап и закутывал в покрывало. Во всяком случае, Доминик тогда послушно стоял в отдалении.

— Неужели тебе не хотелось на нее посмотреть?

Этот вопрос сын задавал отцу почти постоянно.

— Я доверял Кетчуму, — отвечал отец. — И тебе говорю, Дэниел: если со мной что-нибудь случится, ты ему тоже доверяй.

Дэнни не помнил, как поднялся наверх, лег и заснул. Но сон был не слишком долгим. Его опять разбудили запахи. Теперь к аромату печеного теста примешивались ароматы мяса. Должно быть, отец вновь сходил к ларю и принес оттуда молотую баранину. Мальчишка лежал, не открывая глаз, и наслаждался кухонными запахами. Ему давно хотелось спросить у Кетчума: как лежала мама, когда сплавщик ее заметил? Лицом вверх или вниз?

Дэнни оделся и спустился вниз. Он увидел, что отец тоже одет. Наверное, поднимался наверх, когда Кетчум окончательно захрапел. Повар умел делать три-четыре дела одновременно. Движения его были точными и экономными. В такие моменты его хромота становилась почти незаметной. Дэнни представлял, каким ловким мальчишкой был отец в двенадцать лет. Бачагалупо-младший в свои двенадцать был мальчишкой одиноким, без друзей. И потому он часто мечтал о странных вещах. Например, о встрече с отцом, когда тот еще не повредил лодыжку.

Если вам двенадцать, четыре года кажутся долгим сроком. Столько времени отвели врачи на окончательное восстановление ноги Доминика Бачагалупо. Но Аннунциата знала: лодыжка ее любимого «поцелуя волка» заживет гораздо раньше. Уже через четыре месяца Доминик расстался с костылями. В тринадцать он был куда начитаннее пятнадцатилетних. Домашнее обучение приносило свои плоды. Как-никак Аннунциата работала учительницей и хорошо знала, сколько учебного времени тратится на всевозможные нравоучения, перемены, не говоря уже о каникулах. Избавленный от всего этого, Доминик успевал делать и тщательно проверять домашнее задание. К тому же у него оставалось достаточно времени на дополнительное чтение и изучение кулинарных рецептов.

Овладение поварскими премудростями давалось ему с трудом. Аннунциата понимала: сейчас его возьмут на работу разве что в какую-нибудь грязную забегаловку. Но для «мальчика на подхвате» нужно иметь обе здоровые ноги. Нет, ее Дом пойдет на работу не раньше, чем по-настоящему научится готовить. А в повара его до шестнадцати лет все равно не возьмут. За эти четыре года Доминик успел перечитать массу книг и крепко освоил кулинарное искусство. Он научился ходить, не особо обращая внимания на увечную ногу, и теперь учился обращаться с бритвой.

В свои шестнадцать Доминик Бачагалупо встретил будущую мать Дэнни. Это произошло в 1940 году. Двадцатитрехлетняя учительница работала в одной школе с Аннунциатой. Фактически Нунци их и познакомила, поскольку иного выбора у нее, можно сказать, не было.

Мария, двоюродная сестра Аннунциаты (и тоже из рода Саэтта), была замужем за человеком по фамилии Калоджеро — очень распространенной на Сицилии.

— Фамилия произошла от имени одного греческого святого, который умер на острове, — рассказывала сыну Аннунциата. — Эта фамилия всегда была связана с детьми, особенно с сиротами.

Сама Нунци произносила фамилию на сицилийский манер. От матери Доминик узнал, что существует и имя Калоджеро, которым нередко называют незаконнорожденных сыновей.

Доминик наравне с матерью очень чувствительно относился к участи незаконнорожденных и их матерей. Двоюродная сестра отослала свою беременную дочь в нью-гэмпширскую глушь. А ведь девушка была первой из женщин Калоджеро, окончившей колледж.

— Подумаешь, колледж! — кричала в телефонную трубку Мария. — Чему ее там научили? Отдаваться парням и растить пузо?

Разговор с бессердечной двоюродной сестрой Аннунциата пересказала сыну. Юный Доминик без дальнейших объяснений понял, почему беременную выпускницу колледжа послали именно сюда, в Берлин. Родственники его матери считали, что Аннунциата и «ее бастард» — подходящая компания для Розины. Аннунциата, обожавшая сокращать имена, превратила ее в Рози раньше, чем та приехала из Бостона в Берлин.

В те времена такое избавление от «семейного позора» было довольно частым явлением, характерным не только для бостонского Норт-Энда, выходцев из Италии и католиков. Кланы Саэтта и Калоджеро посчитали, что «позорам» их семей лучше жить под одной крышей. У Аннунциаты появилась причина вдвойне ненавидеть свою бостонскую родню.

— Пусть это послужит тебе уроком, Дом, — сказала она сыну. — Мы не станем осуждать бедняжку Рози за случившееся с нею. Нет, мы будем любить ее такой, какая она есть.

За свою способность прощать Аннунциата была достойна похвалы. В 1940 году матери-одиночки весьма строго порицались американским обществом. Однако вряд ли стоило говорить шестнадцатилетнему парню, что он должен любить свою троюродную сестру такой, какая она есть. Здесь Нунци совершила опрометчивый поступок, заострив внимание сына.

— А почему она мне троюродная сестра? — удивился Доминик.

— Мы с Марией — двоюродные сестры. Значит, вы с Рози — троюродные брат и сестра. Впрочем, родство это весьма отдаленное. Можешь считать, что она нам почти чужая.

Но слова были произнесены и возымели свое неведомое и опасное влияние на шестнадцатилетнего увечного парня. Травма, лечение, учеба дома, не говоря уже о будущей кулинарной карьере, — все это лишило Доминика дружбы со сверстниками. Его время целиком было заполнено разнообразными делами, и он считался не подростком, а молодым человеком. Каким бы отдаленным ни было родство, «почти чужая» Рози заняла немалую часть мыслей Доминика.

Наконец Рози приехала в Берлин. Ничто в ее фигуре пока не говорило о развивающейся беременности. Но только пока.

Колледж Рози окончила со степенью бакалавра. У нее была слишком высокая квалификация, чтобы преподавать в начальной школе. Возможно, она нашла бы себе более подходящую работу, однако… когда у молодой женщины начинает зримо увеличиваться живот, ей нужно на время вообще уйти с работы и от неизбежных в таких случаях расспросов.

— Иначе нам придется подыскивать тебе мужа: фиктивного или настоящего, — сказала ей Аннунциата.

Рози была девушкой привлекательной (Доминик считал ее просто красавицей) и без труда нашла бы себе мужа. Но бедняжке и в голову не приходило отправиться в места, где можно познакомиться с молодыми людьми. Идти туда, будучи беременной?

Итак, четыре года подряд Доминик под руководством матери учился готовить. Он добросовестно записывал кулинарные рецепты, причем не ленился записывать разные их варианты. Даже учась, в чем-то он уже превосходил мать.

Накануне той ночи, переменившей его жизнь, он готовил обед на троих: для матери, Рози и себя. Доминик нашел работу в одной из берлинских закусочных, где его слава повара медленно, но неуклонно возрастала. Домой он возвращался раньше обеих женщин. Как-то незаметно он сделался главным поваром в их маленьком семействе. Исключение составляли выходные дни, когда Нунци сама вставала к плите.

В тот вечер, накрыв на стол и размешивая соус маринара[22], Доминик вдруг сказал:

— А я бы женился на Рози или хотя бы мог изображать ее мужа, пока она не найдет себе подходящего человека. Кому какое дело, настоящий я ей муж или нет?

Аннунциата посчитала эти слова милой и невинной юношеской болтовней. Она улыбнулась и обняла сына. На самом деле Доминик не представлял себе лучшей кандидатуры в мужья для Рози, чем он сам. «Изображать» было сказано просто так. Парень готов был по-настоящему жениться на ней. Разница в возрасте и отдаленное родство не являлись для него помехой.

На Рози подействовала не эта милая и не такая уж невинная болтовня. Наверное, она понимала: предложение троюродного брата нереально и противозаконно даже для такой глуши, как северная часть Нью-Гэмпшира. Бедняжку, находившуюся на третьем месяце беременности, потрясло то, что этот мальчишка, едва успевший познакомиться с ней, предложил выйти за него замуж. А тот чурбан, соблазнивший ее, ни разу не произнес ничего подобного, хотя на него и оказывалось известное давление.

Учитывая нрав мужчин в семьях Саэтта и Калоджеро, «давление» заключалось в многочисленных угрозах кастрировать мерзавца, а затем утопить. Мерзавец, однако, сумел благополучно улизнуть либо в Неаполь, либо в Палермо, так и не заикнувшись о женитьбе на Рози. Неожиданное и искреннее предложение Доминика было первым сделанным ей предложением. Оно так взволновало Рози, что она расплакалась прямо за столом, где Доминик сдабривал креветки соусом маринара. Ей было не до еды. Рыдая, Рози ушла в свою комнату и улеглась спать на голодный желудок.

Ночью Аннунциату разбудили странные звуки. У Рози случился выкидыш. Нунци не знала, воспринимать потерю ребенка как благо или как проклятие. Доминик Бачагалупо лежал у себя в комнате и слушал плач троюродной сестры. В туалете без конца спускали воду, потом стали наполнять ванну. Он догадался, в чем дело. Мать ласково утешала бедняжку:

— Рози, может, это и к лучшему. Теперь тебе не надо бросать работу. И мужа не надо искать: ни фиктивного, ни настоящего. Послушай меня, Рози, ведь это и ребенком-то еще нельзя было назвать.

«Что я наделал?» — удивлялся Доминик. Даже воображаемая женитьба на Рози вызывала у парня почти постоянную эрекцию. (Ничего удивительного, ведь ему было шестнадцать.)

Потом Рози перестала плакать. Доминик затаил дыхание.

— Как ты думаешь, Доминик слышал меня? — спрашивала у его матери Рози. — Наверное, я его разбудила.

— Он спит как убитый, — успокоила девушку Нунци. — Но ты сама понимаешь: в таких делах без шума не обходится.

— Он наверняка меня слышал! — всхлипнула девушка. — Я должна ему сказать!

Она вылезла из ванны и стала торопливо вытираться. Затем послышался топот ее босых ног.

— Утром я сама все расскажу Доминику, — пыталась остановить ее Аннунциата, но Рози не слушала, босиком шлепая в свою комнату. — Нет! Это ему должна сказать я!

Хлопнула дверь, скрипнула дверца шкафа, с глухим стуком упала вешалка, с которой Рози сорвала платье. Потом девушка вошла в комнату Доминика. Она не стала стучаться, просто открыла дверь, подошла к кровати и легла рядом с ним. Ее мокрые волосы коснулись его лица.

— Я слышал, как ты… — пробормотал Доминик.

— Со мною все будет в порядке. У меня еще родится ребенок. Другой.

— Это больно? — спросил он.

Доминик не отваживался повернуться к ней. Зубы он чистил несколько часов назад и опасался, что изо рта у него дурно пахнет.

— Пока я не потеряла ребенка, я даже не понимала, что хочу его.

Доминик не знал, какие слова говорят в таких случаях. А Рози продолжала:

— Мне еще никто не говорил таких прекрасных слов, как ты сегодня. Я этого никогда не забуду.

— Я их сказал не просто так. Я хочу на тебе жениться.

Рози обняла его и поцеловала в ухо. Девушка лежала поверх одеяла, Доминик — под одеялом, но его спина все равно чувствовала ее тело.

— Лучшего предложения мне не сделает никто, — прошептала его дальняя родственница.

— Думаю, мы могли бы пожениться, когда я стану чуть старше, — предположил Доминик.

— Может, и поженимся! — воскликнула Рози и снова обняла его.

«Она согласна выйти за меня или это только слова?» — терзался парень.

Аннунциата тем временем отмывала ванну. Она слышала голоса сына и Рози, но слов разобрать не могла. Более всего Нунци удивило, что ее сын-молчун вдруг разговорился. Потом до материнских ушей долетел возглас Рози: «Может, и поженимся!» Доминик говорил, не умолкая. Голос Рози становился все тише, а монологи — все длиннее. Потом они оба, как парочка влюбленных, перешли на шепот.

Аннунциата продолжала остервенело скрести ванну. Она уже не задавалась вопросом, считать выкидыш, случившийся у Рози, благом или проклятием. Теперь это не имело значения. Нунци думала о самой Рози Калоджеро. Ее приезд к ним — благо или проклятие? Нунци пустила в свой дом симпатичную, смышленую и явно эмоциональную молодую женщину, которую бросил любовник и изгнала семья. Но подумала ли она, каким искушением явится двадцатитрехлетняя Рози для ее шестнадцатилетнего, начинающего созревать сына?

Аннунциата распрямилась, отряхнула колени и направилась в кухню. Дверь комнаты сына была приоткрыта. Доминик и Рози все еще шептались. В кухне Аннунциата взяла щепотку соли и бросила через плечо. Нунци так и тянуло нарушить эту страстную беседу. Она крепилась, крепилась и все же не выдержала.

— Рози, девочка моя, прости, что вмешиваюсь, — начала Аннунциата, выйдя в коридор. — Я ведь даже не спросила, захочешь ли ты теперь вернуться в Бостон.

Нунци старалась говорить ровным, бесстрастным тоном, чтобы Рози ни в коем случае не подумала, будто ей навязывают эту идею. Нет, Нунци только проявляет заботу и спрашивает о том, чего Рози, возможно, и сама желает. Тут шепот в спальне был прерван громким вздохом.

Рози почувствовала, что первым вздохнул прижавшийся к ее груди Доминик, а следом уловила и собственный вздох.

— Нет! — донеслось из комнаты, Рози и Доминик ответили хором, как будто предварительно репетировали.

«Явно не благословение», — подумала Нунци, услышав слова Рози:

— Я хочу остаться здесь, с тобой и Домиником. Хочу преподавать в школе. Я вообще не желаю возвращаться в Бостон.

«Я ее вполне понимаю», — думала Аннунциата, вспоминая собственные чувства.

— Я хочу, чтобы Рози осталась! — крикнул матери Доминик.

«Ты-то, конечно, хочешь!» — мысленно усмехнулась Аннунциата.

Семь лет разницы. Не ощутит ли потом ее сын, каково жить с женщиной, которая старше тебя? Следом явилась совсем уж нелепая мысль: вдруг начнется война и всех молодых парней заберут в армию?.. О чем это она? Какая армия? С такими увечьями, как у ее любимого «поцелуя волка», в армию не берут.

Рози Калоджеро осталась и успешно работала в школе. Молодой повар успешно работал в своей закусочной. Настолько успешно, что закусочная к подаваемым завтракам добавила блюда на ланч. За короткое время Доминик Бачагалупо своим поварским искусством значительно превзошел Аннунциату. Лучшее из блюд ланча он приносил домой, благодаря чему мать и троюродная сестра изысканно питались. Дома Нунци и Доминик иногда готовили вместе, но такое случалось все реже и реже.

Он делал мясной хлеб с вустерширским соусом[23] и сыром проволоне и подавал горячим, со своим излюбленным соусом маринара, или холодным — с яблочным соусом. Доминик научился жарить обвалянные в сухарях куриные котлеты с пармезаном. По-итальянски это кушанье называлось «alia parmigiana». Мать рассказывала ему, что в Бостоне эти котлеты делают из телятины, однако в Берлине достать качественную телятину было трудно. (Доминик попробовал заменить телятину свининой — получилось не хуже.) Он изобрел собственное блюдо — баклажаны с пармезаном. Франкоканадцы, приезжавшие в Берлин на заработки, понимали толк в баклажанах. А еще Доминик готовил баранью ногу с лимоном, чесноком и оливковым маслом. Нунци заказывала оливковое масло в одном из бостонских магазинов. Ее сыну понравилось добавлять это масло и к курятине, и к мясу индейки; то и другое он изумительно фаршировал смесью кукурузного хлеба и колбасы и сдабривал шалфеем. Доминик освоил несколько способов приготовления бифштексов, которые подавал с фасолью или жареной картошкой. Однако молодой повар не особо жаловал картошку, а рис просто терпеть не мог. Основным его гарниром были разные сорта макарон. Доминик просто варил их и подавал с оливковым маслом и чесноком, иногда — с горошком и спаржей. Он научился мастерски тушить морковь в оливковом масле, с добавлением черных сицилийских оливок и изрядного количества чеснока. Сам он не любил тушеную фасоль, но готовил ее для лесорубов и фабричных рабочих — в основном людей старшего поколения, успевших порастерять свои зубы и не евших почти ничего другого. (Нунци презрительно называла эту публику «пожирателями тушеной фасоли и горохового супа».)

Иногда Аннунциате удавалось достать фенхель, и они с сыном делали вкусную подливу из фенхеля и сладкого томатного соуса, куда добавлялись сардины. Консервированные сардины Нунци получала из другого бостонского магазина. Сардины были замечательной добавкой к блюду из макарон, когда все это запекалось в духовке до получения аппетитной коричневой корочки и посыпалось хлебными крошками. Доминик придумал несколько собственных рецептов пиццы. По пятницам в закусочной подавали пиццу без мяса. Мясо полагалось заменять рыбой, однако рассчитывать на свежую рыбу в Берлине не приходилось. Зато сюда по железной дороге привозили большие блоки замороженных креветок. Креветки можно было готовить без опаски. Разумеется, и пиццу с креветками, и все другие сорта пиццы Доминик щедро поливал соусом маринара. Все сыры: рикотта[24], романо[25], проволоне и пармезан — приходилось заказывать в Бостоне, равно как и черные оливки. Многие свои блюда молодой повар обильно посыпал петрушкой — даже заурядный гороховый суп. Он доверял словам матери, называвшей петрушку «чистым хлорофиллом». К тому же эта зелень хорошо отбивала запах чеснока и освежала дыхание.

Десерты, которые готовил Доминик, не отличались изысканностью и (к неудовольствию Нунци) отнюдь не были сицилийскими: яблочный пирог, черничный коктейль и сладкие кукурузные лепешки. Еще мальчишкой Доминик научился делать вкусное тесто, а яблоки и чернику в округе Коос можно было достать всегда.

Завтраки, которые он готовил, были еще более простыми и плотными: яичница с беконом, блины, французские тостики, кексы и лепешки. В те дни Доминик делал банановый хлеб только из побуревших, раскисших бананов. Переводить на хлеб доброкачественные бананы, по мнению его матери, было непозволительной роскошью.

В долине Андроскоггина, примерно посередине между Берлином и Миланом, находилась индюшачья ферма. Пользуясь этим обстоятельством, Доминик иногда готовил рагу из индейки с луком, перцем и минимальным количеством картошки. Такое рагу делалось и из солонины, однако Аннунциата была категорически против.

— Рагу из солонины — это пища ирландцев, — убеждала она сына.

Пьяница и «большой засранец» Умберто (он допился до смерти, когда еще шла Вторая мировая война) так ни разу и не попробовал еды, приготовленной сыном Аннунциаты. Его все раздражало, и в первую очередь — появление женщин-работниц на фабрике, которые сменили ушедших на войну мужчин. Женщины не выносили Умберто и требовали дать им другого мастера, что больно било по его самолюбию и создавало дополнительный повод для пьянства. Возможно, в пьесе или романе Умберто и впрямь оказался бы второстепенным персонажем, но в мыслях Доминика (и в последующих воспоминаниях) этот человек играл одну из главных ролей. Как и при каких обстоятельствах его отец подружился с Умберто? И не потому ли Умберто ненавидел Нунци, что та отказывалась спать с ним? Зная историю ее изгнания из Бостона, он, должно быть, считал ее женщиной доступной, которую легко соблазнить.

Проще всего было не терзаться догадками, а напрямую спросить у матери. Но Доминик как-то не отваживался это сделать. Потом спрашивать стало не у кого. Зимой сорок первого года Нунци заразилась от учеников гриппом. Организм не справился с болезнью, и она умерла.

Рози Калоджеро на тот момент было двадцать четыре года, а Доминику — семнадцать. Оба понимали: после смерти Аннунциаты прежней жизни в этой квартире уже не будет. Но никто из них не допускал и мысли о разлуке. Что же делать? Выход из затруднительного положения был только один. Будь Аннунциата жива, она бы его одобрила (а возможно, и одобряла, глядя на них с небес).

Доминик вторично солгал насчет своего возраста, и они с Рози официально поженились. Это произошло в весеннюю распутицу 1941 года, прежде чем по Андроскоггину пошел лесосплав. Молодой паре не нужно было терзаться, думая, как и чем заработать на совместную жизнь. Доминик считался успешным и даже преуспевающим поваром, а Рози — если не преуспевающей, то вполне востребованной учительницей начальной школы. Впрочем, их обоих не интересовала карьера. Они были молоды (даже при этой разнице в возрасте), любили друг друга и не мечтали о «куче детей». Оба решили, что им хватит одного ребенка, который и появился на свет в марте 1942 года.

Дэнни родился в Берлине «еще до весенней распутицы» — так всегда говорил повар, словно весенняя распутица хронологически была точнее календаря. Почти сразу же после его появления трудолюбивые родители покинули этот фабричный город. Молодой повар терпеть не мог вони здешних бумажных фабрик. Вонь от целлюлозы постоянно оскорбляла его чувства. Конечно, можно было бы тешить себя надеждой, что рано или поздно война окончится и Берлин разрастется, изменившись до неузнаваемости. Но весной сорок второго года Берлин и так был достаточно большим, а вони в нем не убавилось. Так с какой стати надеяться, что через несколько лет ее станет меньше? Помимо запахов Доминика Бачагалупо одолевали не слишком приятные воспоминания, связанные с Берлином. Рози, памятуя свое изгнание из Норт-Энда, настороженно относилась к идее возвращения в Бостон, хотя семейства Саэтта и Калоджеро уговаривали молодых вернуться «домой».

Дети знают разницу между настоящей и показной любовью. Чувства униженной и изгнанной Аннунциаты передались ее сыну. Рози никогда не сетовала на обстоятельства, побудившие ее выйти замуж почти за мальчишку, но она с содроганием вспоминала все, что предшествовало ее отъезду в Берлин.

И теперь оба семейства уговаривали их переехать в Бостон. Уговоры эти падали на глухие уши. Прощение виделось фальшивым. Как же, теперь они женаты, у них законный ребенок. Но Доминик и Рози знали, как в семьях Саэтта и Калоджеро относились к беременным незамужним женщинам.

— Пусть прощают кого-нибудь другого, — заявила Рози.

Доминик, помнивший чувства матери, согласился. Все мосты на дороге в Бостон были сожжены. И не ими, а их родней. В этом молодая пара не сомневалась.

Нетерпимость к отклонениям от норм морали не была для Новой Англии чем-то новым, во всяком случае в 1942 году. И хотя большинство людей предпочли бы Бостон захолустному поселку на реке Извилистой, решения, принимаемые молодыми парами, чаще зависят от эмоционального состояния в данную минуту, нежели от продуманности и здравого смысла. Семья Бачагалупо понимала, что едет в захолустье с примитивно обустроенным бытом, но зато там не будет вони бумажных фабрик. До приезда Доминика повара в поселке, где жили лесорубы и рабочие лесопилки, менялись через каждые несколько месяцев. Школы в Извилистом тоже не было, зато имелась возможность открыть школу в соседнем поселке на реке Филипс-Брук. Поселки разделяли всего несколько миль лесовозной дороги. По размерам Париж (в недавнем прошлом Западный Даммер) уступал Извилистому, но в нем ощущалось какое-то постоянство. Извилистый был грязнее и напоминал временный лагерь. Лесозаготовительная компания отказывалась строить там здание столовой, считая, что жители вполне обойдутся передвижной кухней и обеденными ваниганами. Однако все это ничуть не обескуражило Доминика и Рози Бачагалупо. Извилистый привлекал их перспективами новой жизни, хотя и отличающейся от городской.

Переезд не был спешным. Каждый из молодых супругов основательно подготовился к работе на новом месте. А потом молодой повар, молодая учительница и их совсем маленький сын поплыли по Андроскоггину до Милана. Дальнейший их путь лежал на северо-северо-запад, по лесовозной дороге до Понтукского водохранилища. Место, где Извилистая впадала в Понтук, тогда называлось просто тесниной. Лесопилку там еще не построили, а примитивная, неукрепленная плотина пока оставалась безымянной (плотиной Покойницы ее назвали потом). Вспоминая те времена, Кетчум обычно говорил: «Затей тогда было меньше».

К новому месту жительства молодые супруги добрались, когда начало смеркаться, и комарье еще не так зверствовало, как вечером. Сейчас в Извилистом уже мало кто помнил их приезд. Хромой парень, его симпатичная жена, которая выглядела старше мужа, и их совсем маленький ребенок — все это казалось обнадеживающим знаком. Супруги приехали налегке. Весь основной багаж прибыл раньше и дожидался их под брезентом в кузове грузовика.

Кухня и обеденные ваниганы нуждались не просто в основательной уборке. Они требовали полномасштабной реконструкции. Так заявил повар, поставив это условием своей дальнейшей работы в Извилистом. А если компания хочет, чтобы он доработал здесь хотя бы до следующей весенней распутицы, пусть изволят построить нормальное здание столовой с нормальными жилыми комнатами на втором этаже для повара и его семьи.

Требования Рози были скромнее. Ей для школы вполне хватило одного классного помещения. Как-никак это был 1942 год. В Париже (в недавнем прошлом Западном Даммере) семьи с детьми школьного возраста можно было пересчитать по пальцам (в Извилистом хватило бы пальцев одной руки). Но это пока. Кончится война, мужчины вернутся домой, поселки начнут разрастаться, и тогда… Однако Рози Бачагалупо (урожденной Калоджеро) не суждено было ни увидеть вернувшихся с войны мужчин, ни учить их детей.

Молодая учительница погибла в мартовские дни 1944 года — вскоре после того, как ее сыну Дэнни исполнилось два годика. Матери он не помнил и знал ее лишь по хранившимся у отца фотографиям. Еще от нее остались книги с подчеркнутыми фразами и целыми абзацами (как и Нунци, Рози любила читать романы).

С тех пор в поведении Доминика появилась заметная отстраненность, отрешенность, а черты лица обрели какую-то меланхоличность. Его пессимизм отмечали даже не слишком проницательные люди. Казалось, он так и не оправился после трагической смерти своей двадцатисемилетней жены. Единственным утешением для него оставался любимый сын. Впрочем, Доминик Бачагалупо получил и то, о чем просил: еще при жизни Рози для него построили здание столовой с жилыми комнатами наверху.

Здесь не обошлось без помощи «Парижской промышленной компании». Жена одного из управляющих была проездом в Берлине. Она слышала о замечательном поваре, и ей не терпелось отведать его кулинарных изысков. Оказалось, что повар теперь работает в поселке лесозаготовителей и кормит людей настоящей едой, а не варевом. Но вот условия, в которых ему приходится готовить… Словом кухню ему оборудовали не хуже, чем в Берлине. Теперь собрать вещи и уехать было бы проявлением неблагодарности. И Доминик с сыном остались… на десять лет.

Конечно, не это было главной причиной. Кое-кто в Извилистом (и прежде всего Кетчум) знал настоящую причину, удерживавшую повара здесь. Доминик, овдовевший в двадцать лет, считал себя главным виновником гибели жены. Его жизнь на берегу Извилистой была чем-то вроде сурового покаяния. В этом он был не единственным (достаточно вспомнить Кетчума).

В 1954 году Доминику Бачагалупо было всего тридцать. Редко у кого из мужчин в таком возрасте уже есть двенадцатилетний сын. Доминик производил впечатление человека, давно смирившегося с судьбой. Он был настолько спокоен и невозмутим, что его приятие жизни многие ошибочно считали пессимизмом. Однако в его внимании и заботе о Дэниеле не было ничего пессимистического. Только из-за сына повар вечно сетовал на трудности и ограничения жизни в Извилистом, где до сих пор так и не построили школу.

А в школе на реке Филипс-Брук, построенной «Парижской промышленной компанией», все еще пользовались тем, что осталось после Рози Бачагалупо. Качество преподавания было низким. В конце сороковых школу немного расширили, оборудовав несколько классов. Но хулиганский дух остался неистребимым. Всем заправляли ребята постарше, второгодники и третьегодники. Никто и не пытался их осадить: пожилая многострадальная учительница не обладала характером Рози. Великовозрастные оболтусы постоянно задевали Дэнни, и не только потому, что он жил в Извилистом и его отец хромал. Они не могли простить мальчишке, что речь его непохожа на их речь. Дэнни говорил правильно: он не проглатывал согласных и растягивал гласные, за что ему доставалось от парижского хулиганья. «Шантрапа Западного Даммера» — так называл их Кетчум.

— Держись, Дэниел, и главное — не погибни, — твердил сыну повар. — Обещаю тебе: в один прекрасный день мы отсюда уедем.

Но даже эта отвратительная и небезопасная школа была единственной известной Дэнни школой. Сама мысль о том, что он перестанет туда ходить, наполняла тревогой душу Дэниела Бачагалупо.

— Эйнджел Поуп… ну куда такому зеленому мальчишке валить деревья? И на ряжах[26] ему делать было нечего, — бормотал лежащий на раскладушке Кетчум.

Повар с сыном знали про обыкновение Кетчума говорить во сне, особенно после крепкой выпивки.

Ряж, построенный на берегу, вблизи лесовозной дороги, обычно делался чуть выше платформы лесовозов. Он служил двоякой цели: подъезжавшие сюда лесовозы могли разгружаться и нагружаться. Во втором случае ставили пандус и применяли лебедку (в прошлом конную, теперь — вращаемую трактором). Останься Эйнджел жив, Кетчум ни за что не пустил бы его на ряжи.

Дэнни Бачагалупо занялся своей утренней кухонной работой.

— Ему бы доски лепить. Согласен, Стряпун?

Повар машинально кивнул. Вопрос не требовал ответа, поскольку Кетчум по-прежнему спал.

Складированием досок (на жаргоне рабочих это называлось «лепкой») обычно занимались новички. Опасность покалечиться здесь была минимальной. Наверное, даже повар счел бы эту работу вполне посильной для Эйнджела. Доски укладывались слоями: слой вдоль, слой поперек. Слои разделялись деревянными рейками, чтобы воздух циркулировал и высушивал доски. Такой работой мог бы заниматься и Дэнни.

— Непрерывно возрастающая механизация, — буркнул Кетчум.

Если бы сплавщик захотел повернуться на другой бок, он шлепнулся бы на пол или опрокинул раскладушку. Но он неподвижно лежал на спине. Поврежденная правая рука покоилась на груди, а левая касалась пола. Он был чем-то похож на умершего моряка, приготовленного к погребению в пучине. Спальный мешок заменял традиционный в таких случаях флаг.

— Знакомая песня, — сказал повар, улыбнувшись сыну.

«Непрерывно возрастающая механизация» была больным местом Кетчума. К пятьдесят четвертому году в лесу начали появляться трелевочные трактора на резиновых шинах. Трелевку крупных деревьев теперь отдали им, а конным трелевщикам стали платить сдельно, учитывая заготовленную ими древесину в кордовых или досочных футах[27]. Их работа все больше становилась вспомогательной: подтащить лес к трелевочной дороге и оставить для тракторов. На смену гусеничной технике приходила колесная. Кетчум понимал, что это заметно ускоряло лесозаготовки. Но его натура не выносила ускорения.

Дэнни открыл расхлябанную входную дверь и вышел наружу помочиться. (Отец не одобрял подобных занятий, но Кетчум показал мальчишке всю прелесть отправления малой нужды на воздухе.) Еще не рассвело. Со стороны шумящей реки наползал промозглый холодный туман.

— В задницу этих мотористов! — заорал во сне Кетчум. — И сраных трактористов тоже!

— Здесь ты совершенно прав, — согласился со спящим другом повар.

Когда Дэнни вернулся в кухню, Кетчум уже сидел на раскладушке. Должно быть, его разбудил собственный крик. Зрелище было довольно жутким: черные волосы и борода делали его похожим на жертву чудовищного пожара. На лбу особенно явственно проступал шрам, лампы дневного света придавали ему мертвенный оттенок. Кетчум щурился и оглядывался по сторонам, не совсем понимая, где находится.

— Не забудь послать в задницу и констебля Карла, — подсказал повар.

— Обязательно, — с готовностью согласился Кетчум. — Ковбой вонючий.

Шрам на лбу достался ему как раз от констебля Карла. В обязанность местного полицейского входило прекращать драки в танцзале и барах. Кетчум уже и не помнил, с кем он в тот вечер сцепился. В азарте потасовки он не заметил подошедшего Карла и не услышал требования прекратить драку. Тогда констебль ударил Кетчума длинным дулом своего кольта сорок пятого калибра и поранил лоб.

Кетчум говорил, что в Нью-Гэмпшире с кольтом сорок пятого калибра (отсюда и прозвище Ковбой) могут ходить либо хвастуны, либо такие засранцы, как Карл.

Однако Дэнни Бачагалупо считал, что лучше уж получить дулом по лбу, чем пулю в ступню или колено. Этим способом Ковбой обычно утихомиривал разбушевавшихся канадских сезонников. После таких ранений забияки уже не могли работать в лесу и были вынуждены возвращаться в родной Квебек, чему констебль Карл только радовался.

— Я чего-нибудь говорил? — спросил у отца с сыном проснувшийся Кетчум.

— В этот раз твое красноречие было направлено на мотористов и трактористов, — сообщил ему Доминик.

— А пошли они в задницу, — выпалил Кетчум. — Я подамся на север. Подальше отсюда.

Он по-прежнему сидел на раскладушке и разглядывал гипсовую повязку. Кетчум смотрел на нее с ненавистью, словно на выросшую за ночь, но совершенно бесполезную руку.

— Конечно, — привычно ответил ему повар.

Дэнни стоял возле разделочного стола и резал сладкие перцы и помидоры для омлета. Кетчум постоянно обещал «податься на север». Его манили такие глухие углы Нью-Гэмпшира, как Милсфилд и Секонд-Грант-Колледж, являющиеся частью Великих северных лесов[28], а также район Азискохосских гор, что тянулись к юго-востоку от Уилсонс-Миллс в штате Мэн. Однако консервативный сплавщик, вздыхавший по временам конной трелевки, знал: «непрерывно возрастающая механизация» доберется и до тех углов. Фактически уже добралась.

— И тебе, Стряпун, нужно валить отсюда. Сам знаешь, — сказал Кетчум.

В этот момент по окнам кухни полоснули автомобильные фары.

— Да, конечно, — все так же привычно ответил повар.

Доминик Бачагалупо и Кетчум постоянно говорили о необходимости уехать, но оба не двигались с места.

Мотор пикапа, в котором ехала индианка-посудомойка, перекрывал шум моторов других машин.

— Христозапор! — пробормотал Кетчум и наконец встал. — Джейн так и гоняет всегда на первой передаче?

Повар, все это время занятый у плиты, повернулся к нему.

— Кетчум, я нанимал ее работать на кухне, а не пикап водить.

— Само собой, — только и успел ответить Кетчум, поскольку в кухню вошла Джейн, а за нею и остальные кухонные работницы.

Дэнни в очередной раз удивился: из всех, кто открывал входную дверь, только Джейн делала это легко.

Кетчум свернул спальный мешок, сложил раскладушку и собирался отнести их в кладовку.

— Никак сплавщик на кухне? — удивилась Джейн. — Дурная примета.

— Брось болтать о приметах, — огрызнулся Кетчум, не глядя на нее. — Лучше скажи: твой муженек уже окочурился или нам опять придется отложить торжество?

— Я за него не выходила и не собираюсь, — по обыкновению ответила Джейн.

Индианка жила с констеблем Карлом, и это одинаково не нравилось повару и Кетчуму. Как и сплавщик, Доминик не питал никаких симпатий к Ковбою. Джейн жила с констеблем не так уж и долго, и по ее намекам можно было догадаться, что через какое-то время она от него уйдет. Карл ее поколачивал. Повар и Кетчум не раз замечали у Джейн синяк под глазом или разбитую губу. Даже Дэнни видел кровоподтеки на ее руках, чуть выше локтей. Должно быть, пьяный констебль в припадке ревности тряс ее за руки.

— Я умею терпеть побои, — отвечала она на расспросы повара и Кетчума, хотя их внимание ей явно льстило. — Но пусть Карл не думает, что так будет всегда. Я терплю, терплю, а потом выдам ему за все.

Ее слова не были пустой угрозой. Джейн была рослой, крупной женщиной. Увидев Дэнни, она, как всегда, обняла мальчишку, прижав его к своему массивному бедру. Макушка головы Дэнни дотягивала до монументальных грудей индианки. Они выпирали даже из-под балахона, надетого, чтобы не замерзнуть по дороге. У нее были такие же черные волосы, как у Кетчума, только гораздо длиннее. Джейн всегда заплетала их в толстую косу, свисавшую до самого зада. Какие бы широкие и бесформенные брюки она ни надевала, скрыть свой широченный зад ей не удавалось.

На голове Джейн красовалась бейсбольная шапочка с эмблемой команды «Кливленд Индианс»[29], в которой она прорезала отверстие для косы. Шапочку подарил ей Кетчум. Однажды летом, устав сражаться с комарами и слепнями, он решил поработать водителем лесовоза. Но шапочку он купил где-то достаточно далеко от Кливленда. (Дэнни считал, что шоферская пауза в жизни Кетчума случилась раньше, чем он объявил всех водителей лесовозов полными тупарями.)

— Раз ты индианка, эта шапочка как раз для тебя, — сказал Кетчум, вручая Джейн подарок.

С шапочки скалилось лицо краснокожего вождя Уаху[30]. Сама шапочка была синяя. Кто такой этот вождь — не знали ни Джейн, ни Кетчум.

Дэнни часто слышал историю о подарке: Джейн любила ее рассказывать. Иногда она снимала шапочку и позволяла мальчишке получше рассмотреть подарок Кетчума.

— Знаешь, когда Кетчум был помоложе, он был куда симпатичнее, — повторяла Джейн. — Конечно, не настолько симпатичным, как твой отец. И не таким, каким будешь ты, когда вырастешь, — обязательно прибавляла она.

Бейсбольная шапочка давно потеряла свой первоначальный вид, успев потускнеть и покрыться масляными пятнами. Дэнни помнил, как Джейн, будучи в особо хорошем настроении, в первый раз сняла шапочку и нахлобучила ему на голову. Козырек закрыл мальчишке глаза, а из дырки высунулись его непокорные волосы.

Дэнни ни разу не видел Джейн с распущенными волосами. А ведь с раннего детства она частенько нянчила его. Иногда отец уезжал в передвижные лагеря и готовил там в походных кухнях. Дэнни тогда был еще слишком мал, чтобы ездить вместе с отцом и ночевать в ваниганах. В такие вечера спать мальчика укладывала Джейн. Должно быть, индианка оставалась в здании столовой на ночь и спала в отцовской комнате.

Утром, когда Джейн готовила маленькому Дэнни завтрак, ее коса, как всегда была заплетена, а на голову надета бейсбольная шапочка. Малыш терялся в догадках: неужели она вообще не расплетает свою косу? А может, Джейн и спит в шапочке? Тупо улыбающийся вождь Уаху казался ему кем-то вроде злого вездесущего духа.

— Что ж, дамы, не буду мешать вам работать, — сказал Кетчум. — Бог мне свидетель: не хочу ни у кого стоять на дороге.

— Уж тебе-то Бог свидетель, — проворчала одна из работниц.

Все они были женами рабочих лесопилки, и все они были толстыми, но не такими, как Индианка Джейн. Она превосходила их своими габаритами и к тому же не являлась женой констебля Карла.

Констебль тоже был толстым. И широкоплечим, как Кетчум. На этом сходство кончалось: толстым Кетчум не был. И жестоким тоже. А Карл был. Дэнни казалось, все в поселке ненавидят Ковбоя, однако никто не согласился бы заниматься тем, чем занимался полицейский. Главным образом он разнимал драки и искал повод спровадить франкоканадцев назад, в их Квебек. Избранный им способ — стрелять по стопам и коленям — был жестоким, но действенным. Неужели кто-нибудь еще согласился бы стрелять людям по ногам и разбивать им головы дулом револьвера? Дэнни часто задавал себе этот вопрос. Мальчишку удивляло и другое: почему Джейн, которую он просто обожал, соглашалась жить со злым и жестоким Карлом?

— Здешняя жизнь требует определенных уступок, — так часто говорил повар.

Тот же вопрос Дэнни задавал и Кетчуму.

— Когда женщина теряет привлекательность, она думает, что уже никому не нужна. Только такие женщины и соглашаются жить с констеблем Карлом. Но с ним они теряют последние остатки привлекательности, и тогда он находит себе новых.

После такого объяснения Дэнни Бачагалупо внимательно присмотрелся ко всем теткам, работавшим у отца на кухне. Вот они точно потеряли всякую привлекательность. А Джейн хотя и была толще, чем они, но лицо ее по-прежнему оставалось миловидным. И волосы у нее были удивительными. Однако больше всего мальчишку завораживали (и одновременно пугали) огромные груди индианки. Он старался не думать о них, но как только его взгляд упирался в ее «горки», мысли тут же возвращались.

— Отец, а что, мужчинам у женщин больше всего нравится грудь? — как-то спросил он.

— Спроси Кетчума, — лаконично ответил повар.

Кетчума Дэнни спрашивать не стал. По его мнению, сплавщик был стар, чтобы интересоваться женской грудью. Кажется, он вообще уже не замечал, у кого какая грудь. Вряд ли его занимали женщины. От тяжелой работы и такой же тяжелой жизни он выглядел куда старше своих лет. Посмотришь — старик стариком (если не считать черных волос и черной всклокоченной бороды). А ведь ему было всего тридцать семь лет.

Сколько же тогда Джейн? Дэнни знал, что она на двенадцать лет старше отца. Значит, сорок два. Она тоже выглядела старше своих лет. В жизни и ей досталось, и не только от констебля Карла. Впрочем, двенадцатилетнему мальчишке все взрослые кажутся старыми или старше своих лет. Даже ребята в классе Дэнни были старше, чем он.

— Ты наверняка прохрапел всю ночь, — сказала повару Джейн.

Эту фразу она тоже говорила почти каждое утро. Потом индианка улыбнулась Дэнни, просунула голову в лямку передника и отвела руки назад, чтобы завязать тесемки. От этого ее огромные груди выпятились и показались мальчишке просто гигантскими.

— Дэнни, а ты хорошо спал?

— Вроде выспался.

Мальчишке очень хотелось, чтобы сейчас в кухне не было ни отца, ни этих болтливых шумных теток. Тогда бы он спросил у Джейн о своей матери.

Отец рассказывал ему, как Кетчум вытащил ее тело из водослива. Наверное, потому и рассказывал, что друг не позволил отцу взглянуть на мертвую жену, и повар не видел, насколько бревна изуродовали ее лицо. Однако отец никогда не рассказывал о самом происшествии. Во всяком случае, Дэнни не слышал от него даже намека на какие-либо подробности. Расспрашивать Кетчума тоже было бесполезно.

— Мы все были пьяны, — так обычно говорил сплавщик. — Я, твой отец… да и твоя мама тоже была выпивши.

— Я был пьянее всех, — непременно вмешивался Доминик.

Собственное пьянство породило в нем такое сильное чувство вины, что он вообще бросил пить. Правда, не сразу.

— Возможно, я был пьянее тебя, Стряпун, — иногда говорил Кетчум. — Ведь это я отпустил ее на лед.

— Нет, это я виноват, — гнул свое повар. — Я был настолько пьян, что тебе пришлось нести меня на руках.

— Не думай, что я этого не помню, — обычно отвечал ему Кетчум.

Однако ни отец, ни его друг не могли (или не хотели) говорить о том, что же именно тогда произошло. Вряд ли подробности стерлись из их памяти. Наверное, тут действовал какой-то внутренний запрет. Для них обоих было просто немыслимо рассказывать такие вещи ребенку.

О гибели матери Дэнни рассказала Индианка Джейн. Она в тот вечер не пила (она вообще не притрагивалась к спиртному). Сколько раз он просил, столько она и повторяла ему эту историю. Поскольку рассказы совпадали, Дэнни заключил, что Джейн говорила правду.

В тот вечер Джейн оставалась с Дэнни, которому совсем недавно исполнилось два года. Это был субботний вечер. Тогда в танцзале действительно устраивались танцы. Даже кадриль танцевали. Доминик Бачагалупо из-за своей хромоты танцевать не мог. Но его более взрослая жена (Кетчум называл ее «кузина Рози») любила танцевать, а повару нравилось смотреть, как она танцует. Рози была невысокого роста, худенькая и хрупкая, чем отличалась от большинства сверстниц в Извилистом и Париже. Рассказывая Дэнни эту историю, Джейн непременно говорила:

— Посмотришь на твою мать — девчонка девчонкой. Даже не верилось, что ей к тридцати. У нас таких женщин в ее возрасте не было.

Десять лет назад шла война, и ровесников Кетчума брали в армию. Джейн не знала, почему его не взяли. Возможно, потому, что на лесоповале, как и на фронте, тоже нужны были крепкие мужчины. А возможно, у него, помимо лба, недавно пробитого констеблем Карлом, хватало других увечий, и призывная комиссия сочла его негодным. Впрочем, даже покалеченный лоб не мешал Кетчуму танцевать.

— Твоя мама научила Кетчума читать и танцевать, — неоднократно слышал от отца Дэнни.

Повар говорил об этом сухо, будто не имел собственного мнения на это счет или не знал, какой из приобретенных навыков для Кетчума важнее. Фактически Кетчум был единственным танцевальным партнером Рози Бачагалупо. Он оберегал ее, как свою дочь (во всяком случае, во время танцев). Рядом с рослым Кетчумом хрупкая Рози и впрямь могла бы сойти за его ребенка, если бы…

Если бы не «знаменательное совпадение», как говорила Джейн. Кетчуму и матери Дэнни было по двадцать семь лет.

— Кетчум с твоим отцом любили вместе выпивать, — рассказывала Джейн. — Не знаю, почему мужчинам это нравится, но им это очень нравилось.

«Наверное, так им было легче откровенно говорить друг с другом», — думал Дэнни.

После случившегося отец прекратил пить, а Кетчум нагружался, как и в прежние годы. Может, поэтому их теперешние беседы стали сдержаннее? Даже Дэнни в свои двенадцать лет, слушая, как общаются отец и Кетчум, ощущал постоянную недоговоренность.

Кетчум утверждал, что индейцам пить нельзя: им потом уже не бросить и они быстро спиваются. Трезвость Джейн он считал проявлением здравого смысла. Однако констебль Карл пил изрядно. После закрытия танцзала и баров он быстро и остервенело напивался, отчего становился еще противнее и опаснее. Джейн возвращалась домой поздно. Она не позволяла себе уехать из столовой, пока все полотенца не будет выстираны и помещены в сушилку. Иногда Карл еще не спал, и тогда вся его злость обрушивалась на нее. Джейн хотелось только одного: лечь и поскорее уснуть. Ведь она вставала рано, а Ковбой вполне мог дрыхнуть до полудня.

— Я нарисую тебе картину, — обычно говорила Джейн сыну повара.

Он давно понял, что никаких картин рисовать она не умеет: посудомойке просто нравилось это выражение, и она употребляла его к месту и, чаще всего, не к месту.

— Твой отец не мог выпить столько, сколько Кетчум, но пытался не отставать. Твоя мама была в этом поразумнее, но и она, увы, пила еще как.

— Отец не мог выпить столько, сколько Кетчум, потому что он ниже ростом и меньше весит? — допытывался Дэнни.

— Вес тут ни при чем, — терпеливо объясняла ему посудомойка. — Кетчуму не раз приходилось тащить твоего отца на руках из танцзала сюда. А твоя мама продолжала танцевать вокруг них, выделывая свои миленькие до-си-до[31].

(Интересно, улавливал ли когда-нибудь Дэнни оттенок зависти и сарказма, звучавший в словах Джейн, когда она говорила о «миленьких до-си-до» кузины Рози?)

Дэнни знал лишь, что «до-си-до» — это танцевальное па в кадрили. Как-то он попросил Кетчума показать ему «до-си-до», но сплавщик замотал головой и потом вдруг заплакал. Эту фигуру показала мальчику Джейн: сложив руки на своей фантастической груди, она прошла справа от него и встала спиной к спине.

Мальчишка попытался представить, как Кетчум несет его отца домой, а мама кружится вокруг сплавщика. Только вот как становиться спиной к спине на ходу?

— А Кетчум, когда нес отца, тоже танцевал? — спросил он у Джейн.

— Наверное, — пожала плечами индианка. — Меня там не было. Я с тобой сидела.

Потом, незаметно для себя, все трое почему-то оказались на берегу реки. Мать Дэнни перестала кружиться. Она остановилась и крикнула через замерзшую реку, обращаясь к горам на противоположном берегу. Когда Извилистая замерзала, эхо возвращалось быстрее и было громче.

— Почему так? — спрашивал Дэнни.

Джейн пожимала плечами. Она не задумывалась об особенностях зимнего и летнего эха.

— Они так орали, что даже здесь было слышно. Твоя мама кричала: «Я люблю тебя!» А твой отец, через плечо Кетчума, отвечал ей: «И я тебя люблю!» Кетчум не выдержал и тоже крикнул: «Дерьмо!» А потом стал орать: «Идиоты!» Твоим родителям это понравилось, и очень скоро они втроем горланили: «Идиоты!» Я думала, ты проснешься от их криков. Но в два года малыши спят крепко.

— Мама вышла на лед первой? — Этот вопрос Дэнни задавал Джейн всякий раз, когда она рассказывала о гибели его матери.

— До-си-до на голом льду — штука трудная. Да, твою маму первой потянуло на лед. Кетчум не желал отставать и двинулся следом. С твоим отцом на руках. А лед был голым. В лесу еще лежал снег, а с реки его сдувало ветром. Снега не было больше недели.

Сказав это, Джейн обязательно добавляла:

— Извилистая редко вскрывается ото льда так, как в тот год.

Пьяный повар не мог стоять, но ему тоже хотелось скользить по льду. Он потребовал, чтобы Кетчум поставил его на ноги. Кетчум опустил его на лед. У Доминика тут же разъехались ноги, и он шлепнулся на собственный зад. Тогда Кетчум поволок его наподобие живых санок. Мать Дэнни в это время порхала вокруг них, исполняя свои до-си-до. Если бы они не горланили, кто-нибудь из них троих обязательно услышал бы шум приближающихся бревен.

В те времена конные трелевщики старались спустить на лед как можно больше бревен. Ими было забито все русло между Малым Даммерским прудом и поселком. Бревна сваливали и в речки бассейна Извилистой. Иногда груз бревен первым проламывал лед на самом крупном из Даммерских прудов. Имевшаяся там плотина не всегда сдерживала напор. Но главное не это. Главное то, что первым вскрывался участок реки вверх от Извилистого. В марте сорок четвертого не выдержал Малый Даммерский пруд. Лед треснул на стремнине и пошел ломаться впереди несущихся бревен. Глыбы льда и вихляющие бревна двигались единым потоком.

Такое бывало каждую весну, но обычно лед вскрывался днем, когда светило солнце и воздух прогревался. Однако в 1944 году это произошло поздним вечером. А Кетчум катал повара по льду, и симпатичная жена повара, которая была «несколько старше» мужа, танцевала вокруг них обоих.

Всегда ли Джейн, рассказывая о том страшном вечере, добавляла эти слова — «несколько старше»? (Дэнни Бачагалупо не помнил, но зато он помнил, что ни один рассказ индианки о гибели его матери не обходился без упоминания о «знаменательном совпадении» возраста Кетчума с возрастом «кузины Рози».)

О завершающем эпизоде Джейн рассказывала более или менее одинаково. Ей надоело слушать пьяные вопли. Она открыла дверь кухни и уже хотела крикнуть подгулявшей троице, чтобы перестали орать, а то разбудят малыша. Джейн находилась выше русла реки и потому услышала грохот несущейся воды и бревен. Всю зиму ледяной панцирь и снег заглушали голос реки. И вдруг мартовским субботним вечером Извилистая заговорила вновь. Джейн захлопнула за собой дверь и побежала вниз, на берег.

На берегу уже больше никто не кричал «Идиоты!». Первые бревна с верховьев выкатывались на уцелевший лед. Казалось, скользкая поверхность добавляла им скорости. Часть бревен попала под лед. Какое-то время они плыли, скрытые от глаз, потом вдруг выскакивали на поверхность.

— Как торпеды, — обязательно прибавляла Джейн.

Когда она достигла берега, скопившиеся бревна крушили лед. Попадались глыбы величиной с легковую машину. Кетчум первым заметил исчезновение Рози. Только что она беззаботно кружилась, и вдруг ее заслонила высокая, как стена, ледяная глыба. Через мгновение над тем местом, где она стояла, сгрудились бревна. По ломающемуся льду и скользким бревнам Кетчум побежал к повару. Обломок, на котором сидел Доминик, медленно полз к открытой воде.

— Стряпун, она исчезла! Исчезла! — орал Кетчум.

Повар поднял голову и с удивлением увидел, как совсем рядом, проломив лед, возникло бревно.

— Кто? Рози? — машинально спросил он.

Сейчас он мог бы сколько угодно орать: «И я тоже тебя люблю!» Никакое эхо не прорвалось бы сквозь грохот ломающихся ледяных глыб и гулкие удары бревен. Кетчум взвалил повара на плечо и осторожно, на цыпочках, стал двигаться по бревнам к берегу. Иногда его нога вместо бревна попадала на льдину и проваливалась по колено в холодную воду.

— Идиоты! — Теперь уже Джейн кричала им с берега, обращаясь к двоим, а то и ко всем троим. — Идиоты! Идиоты!

Повар промок и озяб. Его трясло, и у него стучали зубы, однако Кетчум и Джейн понимали, что он говорил.

— Кетчум, она не могла исчезнуть… она не могла… взять и погибнуть!

— Но она погибла, Дэнни, — приступала к завершающему этапу рассказа Джейн. — Это случилось очень быстро. Быстрее, чем луна заходит за облако. Так и твоя мама исчезла в мешанине льдин и бревен… Когда мы вернулись в дом, ты проснулся и истошно орал. Таким я тебя больше никогда не видела, даже когда тебе снились страшные сны. Я посчитала это знаком. Видно, ты понял, что твоя мама погибла… Вы с отцом плакали в два голоса, и мне было вас никак не успокоить. А тут еще Кетчум. Когда я спустилась в кухню, он стоял возле стола. Его левая рука лежала на столе, а в правой он держал занесенный секач. «Не смей! — крикнула я ему. — Этим ты ее не вернешь!» А он стоял и пялился на свою левую руку. Но мне было не до Кетчума. Я поднялась наверх. Потом я опять спустилась за чем-то в кухню. Кетчум ушел. Я облазила все углы. Думала, найду где-нибудь его оттяпанную руку. Мне очень не хотелось, чтобы ее нашел твой отец.

— Но ведь Кетчум не отрезал себе руку, — перебивал ее в этом месте Дэнни.

— Как видишь, — торопливо отвечала Джейн. — Протрезвел потом и, должно быть, ужаснулся тому, что мог натворить.

Иногда Дэнни замечал, как странно сплавщик поглядывает на свою левую руку. Особенно когда напьется. Минувшей ночью у него был такой же взгляд, когда он рассматривал гипсовую повязку. Если бы его видела Джейн, она бы усмотрела в этом знак. Сказала бы, что Кетчум до сих пор подумывает оттяпать себе левую руку. (Но почему левую? Это был еще один вопрос, озадачивающий Дэнни Бачагалупо. Кетчум — не левша. Уж если ты себя так ненавидишь, если считаешь, что виновен в гибели жены друга, так почему бы не оттяпать правую, основную свою руку?)

В кухне было тесно: там собралось несколько толстых женщин, худощавый повар и еще более худощавый сын повара. Невозможно было пройти, не сказав: «Посторонись!» — или не похлопав живую преграду по спине. Когда женам рабочих требовалось обойти Дэнни, они зачастую легонько шлепали мальчишку по заду. Случалось, кто-нибудь из теток шлепал по заду и его отца, но только если Джейн не видела. Дэнни заметил, что индианка часто оказывалась между поваром и работницами — особенно в узком проходе между плитой и разделочным столом. Пространство еще более сужалось, когда открывались дверцы духовок. На кухне были и другие тесные местечки, где повар и работницы старались не задеть друг друга локтями, однако проход между плитой и столом считался самым узким.

Джейн отправилась в зал — накрывать на столы. Кетчум вышел наружу — помочиться. Эта неистребимая привычка сохранялась у него еще со времен житья в ваниганах. В те «старые добрые времена» передвижных лагерей Кетчум любил будить лесорубов, направляя струю мочи на металлическую стену ванигана.

— Эй, проснитесь! Ваниган сносит в реку! — кричал он. — Боже, помоги! Он уже уплывает!

Лесорубы просыпались, и на Кетчума обрушивался шквал забористой ругани.

Было у него и другое любимое развлечение. Кетчум брал сплавной багор и молотил им по стенкам спящего ванигана.

— Не открывайте дверь! Тут медведь! — орал сплавщик. — Он у меня на глазах уволок женщину. Боже, что творится!

Кленовый сироп в кастрюле достаточно подогрелся, и теперь Дэнни разливал его по графинчикам. У себя за спиной он слышал шумное дыхание одной из теток.

— Посторонись, красавчик! — хрипло произнесла женщина.

Повар в это время обмакивал банановые хлебцы в яичную глазурь. Подсобница поджаривала французские тостики, а другая, взяв лопатку, перемешивала баранье рагу.

Прежде чем отправиться на свое нескончаемое мочеиспускание, Кетчум подозвал Дэнни:

— Значит, в воскресенье, в девять утра. Напомни отцу.

— Мы обязательно приедем, — пообещал мальчишка.

— Что это за секреты у тебя с Кетчумом? — прошептала в ухо Дэнни Джейн.

Он и не заметил, когда она появилась из зала, и подумал, что опять стоит на дороге у какой-нибудь тетки.

— Мы с отцом обещали Кетчуму, что будем ждать его в воскресенье утром возле плотины Покойницы, — ответил Дэнни.

Джейн встряхнула головой. Ее коса, длиннее конского хвоста, взметнулась над ее могучим задом.

— Значит, Кетчум все-таки втравил его в это дело, — проворчала Джейн.

Козырек бейсбольной шапочки был низко надвинут, и глаз посудомойки Дэнни не видел. А на него, как всегда, скалился придурковатый вождь Уаху.

Незнакомый человек, зайди он в кухню, не заметил бы ничего особенного. Однако Дэнни и индианка привыкли к этой «кухонной хореографии». Движения изо дня в день повторялись. Повар шел, держа поднос с горячими лепешками, и подсобницы проворно убирались с его пути. Одна из них опрокидывала формы с готовыми кексами в большую фарфоровую чашу. Невзирая на солидные габариты женщин (по сравнению с работницами повар и его сын оба выглядели мальчишками), никто никого не толкал.

В проходе между плитой, где на шести из восьми конфорок стояла либо кастрюля, либо сковородка, и разделочным столом спиной к спине встретились повар и Джейн. Дэнни не однажды видел их в таком положении. Но сегодня он уловил некоторые тонкости в их «танце», на которые прежде не обращал внимания. А еще он услышал, как они обменялись короткими фразами. Когда оба находились друг против друга, Джейн намеренно прикоснулась своим необъятным задом к спине повара (Доминик был ей по плечо, и ее ягодицы упирались ему в середину спины).

— До-си-до, партнер, — сказала посудомойка.

Невзирая на хромоту, повар сохранил равновесие. Ни одна лепешка не упала с его подноса.

— До-си-до, — тихо ответил ей Доминик Бачагалупо.

Джейн обошла его и направилась дальше. Из присутствующих только Дэнни заметил этот странный танец. Наверное, будь здесь Кетчум, он бы тоже заметил. Но Кетчум стоял на дворе и, вероятно, до сих пор мочился.

Глава 3. Мир происшествий

Эйнджел Поуп сгинул под бревнами в четверг. В пятницу после завтрака Индианка Джейн отвезла Дэнни в школу, а затем вернулась в столовую.

Сегодня сплавщики укрощали бревна на подступах к плотине Покойницы. Повар с подсобницами приготовили четыре набора для ланча, два из которых предназначались сплавщикам, а два других — тем, кто разгружал лесовозы на трелевочной дороге между Извилистым и Понтукским водохранилищем.

И без гибели Эйнджела Поупа пятница бывала тяжелым днем. Всем не терпелось отдаться радостям уик-энда, хотя, как считал повар, уик-энды в Извилистом не отличались разнообразием. Бесконтрольное пьянство и обычные сексуальные оплошности, «не говоря уже о последующем замешательстве и стыде». Этот набор мудреных слов Дэнни Бачагалупо постоянно слышал от отца. С точки зрения Доминика, пятничные ужины были самыми прихотливыми. Многие франкоканадцы считали себя ревностными католиками и мяса по пятницам не ели. Для них повар готовил рыбную пиццу. А для тех, кто не относился к числу «пожирателей макрели» (большинство сплавщиков, рабочие лесопилки и, конечно же, Кетчум), рыбная пицца была скудной едой.

Довезя Дэнни до школы, Джейн заглушила мотор и слегка хлопнула мальчика по плечу. В лучшем случае удары школьной шантрапы приходились по этой части тела. Разумеется, удары более взрослых оболтусов были сильнее и больнее, и били его не только по плечам.

— Подбородок опусти, плечи расслабь, локти не расставляй, а ладони держи вблизи лица, — наставляла его Джейн. — Сделай вид, будто хочешь ударить по морде, а сам бей эту шваль прямо по яйцам.

— Знаю, — ответил ей Дэнни.

Он еще в жизни никого не ударил: ни по лицу, ни тем более по яйцам. Наставления Джейн обескуражили его. Наверное, эти советы исходили от констебля Карла. Впрочем, индианку никто не бил, за исключением самого полицейского. По мнению Дэнни, никто бы и не осмелился сцепиться с такой крупной женщиной. Возможно, даже Кетчум крепко бы подумал.

Дома Джейн всегда целовала Дэнни: и когда уезжала, и когда приезжала, и среди дня. Но в Париже она себе такого не позволяла, ограничиваясь легким похлопыванием по плечу или вообще словесным пожеланием удачи. Если бы юное отребье Западного Даммера увидело, как Индианка Джейн поцеловала Дэнни, ему бы от них досталось пуще прежнего. Но в эту пятницу, сидя в кабине ее пикапа, мальчишка на время забыл, где они находятся. Он ждал, что Джейн поцелует его. А еще ему хотелось задать ей какой-нибудь вопрос насчет матери.

— Дэнни, ты хочешь меня о чем-то спросить? — догадалась посудомойка.

— Ты… ты досидошничаешь с моим отцом? — спросил он.

Джейн улыбнулась, однако ее улыбка была натянутой, совсем не такой, как всегда. Индианка промолчала, что еще сильнее встревожило Дэнни.

— Не заставляй меня спрашивать об этом у Кетчума, — пригрозил мальчишка.

Теперь Джейн засмеялась, и ее улыбка стала почти прежней. (Вождь Уаху, как всегда, нагло пялился на Дэнни с бейсбольной шапочки.)

— Ты лучше спроси об этом у своего отца, — сказала она. — Не надо так волноваться, — добавила Джейн и опять хлопнула его по плечу, но уже чуть сильнее.

Дэнни молча вылез из кабины. Джейн окликнула его:

— У Кетчума не спрашивай.

«Мы живем в мире происшествий», — думал повар.

Кухня сегодня напоминала корабль, плывущий по штормовому морю. Никто заранее не сообщил Доминику, сколько какой еды и куда потребуется. Он прикинул свои возможности. Баранье рагу, оставшееся от завтрака, сгодится и для ланча. Для католиков он сварит суп с турецким горохом, а для остальных — сделает жаркое из оленины с морковью и сладким луком. Разумеется, он не забудет приготовить громадную кастрюлю тушеной фасоли и сварить извечный гороховый суп с петрушкой. Ну и кое-что еще, что расширяет стандартный рацион лесорубов и сплавщиков.

Одна из подсобниц жарила на сковороде сладкие итальянские колбаски. Повар постоянно напоминал ей: нужно дробить колбаски на мелкие кусочки, чтобы лучше прожарились. В это время другая работница запела: «Ты отбей свое мясо лопаткой» на мотив навязшей в зубах песни «Vaya con Dios»[32]. Остальные тетки подхватили мелодию.

Вообще-то кухонной «певице» следовало заниматься совсем другим делом — проверить качество дрожжей для теста будущей пиццы. Доминику требовалось, чтобы тесто начало подниматься прежде, чем они отправятся кормить рабочих (если вечером рыбной пиццы не хватит на всех набожных франкоканадцев, они опять закатят скандал).

Сам повар занимался приготовлением кукурузного хлеба. Этим хлебом, перемешав его с мясом колбасок, Доминик фаршировал цыплят, добавляя сельдерей и шалфей. Все это было, так сказать, подготовкой к ужину, которым он займется, вернувшись в столовую. Однако время в поварском искусстве столь же ценно, как и доброкачественные продукты. Повару всегда приходится готовить несколько блюд одновременно, точно зная, когда начинать заниматься каждым из них.

В кастрюле, где утром Дэнни подогревал кленовый сироп, повар варил мускатную тыкву, мякоть которой он впоследствии разомнет, смешает с кленовым сиропом и добавит немного сливочного масла.

Вместе с фаршированными цыплятами по пятницам Доминик подавал на ужин картофельную запеканку с напитком из мускатной тыквы. Это была любимая еда Кетчума. Зачастую сплавщик не брезговал и рыбной пиццей.

Доминику было жаль Кетчума. Действительно ли его друг верил, что воскресным утром они найдут на водосливе тело Эйнджела? Или Кетчум надеялся, что они вообще не найдут юного утопленника? Повар твердо решил: он не позволит Дэнни увидеть тело подростка. Более того, Доминик и сам не знал, хочется ли ему увидеть тело бедняги Эйнджела. Может, и лучше, если они вообще его не найдут?

Вода в кастрюле, куда повар влил пару унций уксуса, пузырилась и была готова закипеть. Обычно в воде с уксусом Доминик варил яйца-пашот[33]. Их он подавал на завтрак вместе с бараньим рагу. Однако на выезде единственным приемлемым гарниром к рагу был кетчуп. Нежные яйца-пашот не выдерживали перевозки. На этот раз вода предназначалась для другой цели — стерилизации разделочных досок.

Одна из работниц готовила сэндвичи с беконом, оставшимся от завтрака, латуком и помидорами. У нее было обыкновение попутно есть приготовляемую пищу. Жуя сэндвич, тетка не спускала глаз с повара. Чувствовалось, она что-то задумала. При заметных габаритах звали эту женщину Крошка. У нее было какое-то немыслимое количество детей. Вероятно, все свои жизненные интересы (если таковые у нее имелись) она потратила на потомство и у нее не осталось ничего, кроме неуемного аппетита. (Кроме множества неуемных аппетитов, как то представлялось Доминику.)

Другая работница — та, что никак не могла усвоить правила жарки итальянских колбасок, — тоже участвовала в задуманной проделке, поскольку и она все время поглядывала на повара. Рот Крошки был занят сэндвичем, и потому проделку начала эта, другая. Ее звали Мэй. Она была толще Крошки и сейчас жила во втором браке. Дети Мэй от второго брака были ровесниками ее внукам — детям детей от первого брака. Это обстоятельство не давало покоя ни Мэй, ни ее второму мужу: оба находились в каком-то непрекращающемся унынии.

Доминик не понимал: ну что тут особенного? И почему все остальные должны выслушивать ежедневные сетования Мэй на превратности ее судьбы? Подумаешь, дети одного возраста с внуками!

— Да ты посмотри на нее, — как-то сказал ему Кетчум. — Эта клуша обязательно должна из-за чего-то кудахтать.

Наверное, его друг был прав. Тем временем Мэй, помахивая лопаточкой и покачивая толстыми бедрами (вероятно, она находила эти движения соблазнительными), произнесла томным, мурлыкающим голосом:

— Ох, Стряпун! Если бы ты женился на мне и готовил для меня свои удивительные кушанья, я бы забыла свою прежнюю несчастную жизнь.

Доминик орудовал скребком с длинной ручкой, отчищая разделочные доски. От горячей воды с уксусом у него слезились глаза. Подыгрывать дурацкой шутке Мэй у него не было никакого желания.

— Кажется, ты уже замужем, Мэй, — сказал он. — А потом, если ты выйдешь за меня, твои дети от третьего брака будут младше твоих внуков. Даже не представляю, как ты это переживешь.

Мэй оторопела, а повар подумал, что ему, пожалуй, не стоило наступать ей на больную мозоль. Однако Крошка, все еще жевавшая сэндвич, дико захохотала, отчего подавилась и стала задыхаться. Остальные работницы вопросительно глядели на Доминика, ожидая от него помощи.

Повар не растерялся. Он часто видел, как кто-нибудь из лесорубов или рабочих вдруг давился пищей и начинал задыхаться. Повар знал, что надо делать. Несколько лет назад он спас одну из «женщин танцзала». Та была пьяна и подавилась собственной блевотиной, однако Доминик сумел ей помочь. История стала знаменитой: Кетчум даже придумал название — «Как Стряпун спас Пам по прозвищу Норма Шесть». Женщина была ростом с Кетчума и такой же костистой. Доминик с помощью Кетчума сумел поставить ее сначала на колени, а затем на четвереньки, после чего применил импровизированный прием Геймлиха[34]. (Прозвище этой Пам не было случайным. По наблюдениям Кетчума, шесть бутылок пива были ее вечерней нормой, после чего она принималась за бурбон.)

Доктор Геймлих родился в 1920 году. Его прием был разработан около десяти лет назад, однако и в пятьдесят четвертом в округе Коос не знали об этом простом способе помощи подавившимся. Фактически Доминик открыл его самостоятельно. Он уже четырнадцать лет работал поваром и видел немало любителей поесть, давившихся пищей. Трое умерли у него на глазах. Известный способ — хлопать подавившегося по спине — помогал далеко не всегда. Способ Доминика — перевернуть подавившегося вверх тормашками и сильно трясти — тоже давал сбои.

Но однажды Кетчуму пришлось импровизировать, и Доминик увидел ошеломляюще успешный результат. Началось с того, что один пьяный сплавщик подавился. Он был слишком крупным и слишком драчливым. Как такого перевернешь вверх тормашками и начнешь трясти? Кетчум пытался заставить забияку опуститься на колени, а тот, невзирая на удушье, намеревался убить своего потенциального спасителя.

Кетчум наносил удары по диафрагме забияки — сплошные апперкоты. На четвертом или пятом ударе сплавщик вдруг выплюнул большой непережеванный кусок баранины, который попал у него, как говорят, «не в то горло».

В дальнейшем повар изменил «метод Кетчума» и приспособил его к своему росту и менее агрессивному характеру. Доминик вставал сзади подавившегося и подсовывал свои руки под лихорадочно машущие руки жертвы. Сцепив пальцы, он резко надавливал на диафрагму. Этот способ всегда давал результаты.

Увидев, как Крошка замахала руками, Доминик быстро подошел к ней сзади.

— Боже! — вопила Мэй. — Стряпун, спаси ее!

На время она позабыла про своих детей и внуков.

Повар уперся носом в потную шею Крошки. Он с трудом мог сцепить руки — мешали ее большие обвислые груди. Их нужно было приподнять, иначе ему не добраться до ее грудной клетки. Но как только Доминик прикоснулся к грудям Крошки, она моментально обхватила его руки своими и с силой прижалась к нему задом. Крошка зашлась истерическим смехом: проделка удалась! Мэй и остальные тетки хохотали вместе с нею.

— Ох, Стряпун, знал бы ты, как мне это нравится, — стонала Крошка.

— Я всегда думала, что наш Стряпун из тех парней, которые любят вставлять сзади, — уверенно заявила Мэй.

— Ах ты, кобелечек, — ворковала Крошка, продолжая тереться о повара задом. — Мне так нравится, когда ты говоришь: «Береги корму!»

Доминик снял руки с ее грудей и молча отошел.

— Знаешь, Крошка, мы не слишком большие для него, — вздохнула Мэй.

В ее голосе он уловил злые нотки. Плата за его замечание насчет ее детей и внуков.

— А может, мы не слишком индейские? — добавила Мэй.

Доминик даже не взглянул на нее. Крошка и остальные тетки предпочли отвернуться. Мэй остервенело помешивала лопаточкой баранье рагу. Доминик обошел ее и снял сковородку. При этом он ненароком коснулся пальцами ее пышных боков.

— Давайте собираться, — почти обычным тоном сказал повар и добавил, обращаясь к Крошке: — Вы с Мэй отправитесь к сплавщикам. Все остальные поедут со мной туда, где работают грузчики.

К Мэй он не обращался и не смотрел на нее.

— Ты же знаешь, туда не проехать. Это что же, нам с Крошкой пешком тащиться? — спросила Мэй.

— Ты мало ходишь пешком, — по-прежнему не поворачивая к ней головы, сказал Доминик. — А ходьба тебе очень полезна.

— Раз я делала эти чертовы сэндвичи, я их и понесу, — объявила Крошка.

— И баранье рагу прихвати, — сказал ей повар.

Кто-то спросил, нет ли среди сплавщиков «жутко католических» франкоканадцев. Может, Крошке и Мэй стоит отнести туда и несколько порций супа из турецкого гороха?

— Я не потащу суп на своем горбу, — отрезала Мэй.

— Пусть «пожиратели макрели» выковыривают мясо из сэндвичей, — предложила Крошка.

— Сомневаюсь, что среди сплавщиков есть «пожиратели макрели», — сказал Доминик. — Суп и жаркое из оленины мы заберем с собой. А если на лесосплаве вдруг объявятся рассерженные католики, скажете им, что это я во всем виноват.

— Это я им обязательно скажу, уж будь уверен, — пробурчала Мэй.

Она буравила повара глазами, но он не желал смотреть на нее. Когда они вышли из кухни, Мэй бросила ему:

— Стряпун, я слишком большая, чтобы не обращать на меня внимания.

— Скажи спасибо, Мэй, что я не обращаю на тебя внимания, — ответил повар.

Повар не ожидал увидеть среди рабочих, занятых погрузкой, Кетчума. Даже с покалеченной рукой Кетчум оставался более умелым сплавщиком, чем кто-либо другой.

— Докторишка велел мне не мочить повязку, — объяснил Кетчум.

— А почему ты думаешь, что на сплаве ты бы ее намочил? Не помню, чтобы ты падал на бревнах.

— Мне, Стряпун, вчерашнего хватило.

На работах не обошлось без происшествий. Лошадь повредила ногу. С тракторной лебедки сорвало трос. Один из франкоканадцев, работавших на ряжах, лишился пальца.

— Пятница, — сказал Доминик, словно этим объяснялись все нелепые происшествия, случившиеся за день. — Кстати, для тех, кто соблюдает пятницу, мы привезли суп из турецкого гороха.

Кетчум заметил напряженность в жестах и голосе своего друга.

— Стряпун, у тебя что-то случилось?

— Крошка с Мэй решили подшутить надо мной.

Доминик рассказал ему все, что было на кухне, включая и язвительное замечание насчет Джейн.

— Ты лучше расскажи об этом Джейн, — предложил Кетчум. — Если она узнает, Мэй долго будет не до деток с внучатами.

— Вот потому я и не хочу ей рассказывать.

— А видела бы Джейн, как Крошка прижимает твои руки к своим титькам, она бы и этой курице вломила как следует.

Доминик Бачагалупо это знал. Мир был опасным местом. Повара не интересовало, сколько счетов ежеминутно сводилось в мире. В юности Кетчум лихо расправлялся со своими обидчиками. Он и сейчас это может. И раздумывать особо не станет.

— Сегодня на ужин будет фаршированный цыпленок и картофельная запеканка, — сообщил повар.

Рослый сплавщик тоскливо вздохнул.

— У меня вечером свидание, — сказал он. — Не судьба мне сегодня есть фаршированного цыпленка.

— Свидание? — поморщился повар.

Он никогда не считал встречи Кетчума с «женщинами из танцзала» свиданиями. С недавних пор сплавщик стал захаживать к Пам Норме Шесть. Одному богу известно, сколько они могли выпить вдвоем! После спасения Пам Доминик испытывал к ней определенную симпатию, однако с ее стороны ответной симпатии не было. Возможно, Пам даже сожалела, что ее спасли.

— Ты все еще встречаешься с Пам? — спросил повар у своего изрядно пьющего друга.

Кетчуму почему-то не хотелось говорить об этом.

— Стряпун, а это плохо, что Мэй знает про вас с Джейн. Тебе бы не мешало подсуетиться.

Доминик не ответил. Он повернулся, чтобы посмотреть, чем заняты подсобницы. В ванигане имелась портативная газовая плита, и потому суп и жаркое никому не придется есть остывшими. На раскладном столе уже были расставлены большие миски с поварешками. Каждый рабочий заходил в ваниган со своей миской и ложкой.

— Что-то ты очень спокоен, Стряпун, — продолжал Кетчум. — Если Мэй знает про Джейн, знает и Крошка. А если знает Крошка, знают и все кухонные тетки. Даже я знаю, но меня ваши дела не касаются.

— Спасибо за предостережение, — отстраненно ответил Доминик.

— Я тебе что втолковать пытаюсь? Вся штука в том, как скоро про вас узнает констебль Карл.

Кетчум опустил на плечо друга руку в гипсовом панцире.

— Взгляни на меня, Стряпун. — Здоровой рукой Кетчум потрогал шрам на лбу. — Моя голова прочнее твоей. Думаю, тебе лучше, чтобы этот Ковбой ничего не знал про вас с Джейн.

Доминику захотелось переменить тему, и он чуть не спросил друга, с кем тот встречается. Но на самом деле повар не жаждал знать, кого трахает Кетчум. Особенно если это не Пам Норма Шесть.

Джейн все чаще и чаще возвращалась домой совсем поздно, когда констебль Карл уже отрубался после вечерней дозы спиртного. И на работу она уезжала рано, а он еще спал. Опасность, конечно, существовала, но только в те вечера, когда посудомойка возвращалась раньше обычного. Однако даже такой непросыхающий выпивоха, как Карл, рано или поздно мог догадаться про их отношения. Или кто-нибудь из подсобниц проболтается мужу. В отличие от сплавщиков и лесорубов рабочие лесопилки не очень-то благоволили к повару и Джейн.

— Я понял твой намек, — сказал Кетчуму повар.

— Дерьмово это, Стряпун. А Дэнни знает про ваши отношения?

— Я собирался ему рассказать.

— Собирался, — передразнил его Кетчум. — Объяснить тебе разницу, что бывает, когда ты собирался надеть презерватив и когда ты его все-таки надел?

— Я понял твой намек, — повторил Доминик.

— Значит, в воскресенье, в девять утра, — сказал Кетчум.

Скорее всего, «свидание» Кетчума растянется на две ночи подряд. Тут уж пахнет настоящей попойкой.

В Извилистом бывали вечера, которые повар охотно бы скрыл от глаз и ушей своего сына, — субботние вечера. Время, когда почти весь поселок словно сходил с ума и погружался в буйное пьянство, а мужская часть была готова волочиться за каждой женской особью и отчаянно лупить друг друга, если особей не хватало. Для глуши, где люди постоянно живут в соседстве с опасной рекой и занимаются опасной работой, субботние сумасшествия были чем-то вроде индульгенции, заслуженной пятью днями тяжелого труда. Призывать их вести себя осмотрительнее — занятие глупое и бесполезное.

Доминик Бачагалупо, трезвенник и вдовец, не участвовал в общем сумасбродстве и не таскался за женщинами, однако терпимо и сочувственно относился к поведению жителей Извилистого, неистово разрушавших собственное здоровье каждый субботний вечер. Правда, к Кетчуму он был суровее, чем к любому другому пьянице и искателю непотребств. Кетчума он считал умнее и опытнее прочих и потому не столь снисходительно относился к выходкам своего друга. Но смышленый двенадцатилетний мальчишка (а Дэнни был смышленым и вдобавок наблюдательным) понимал: отцовская нетерпимость к сумасбродствам Кетчума имеет и еще какую-то причину. И если Индианка Джейн не выгораживала Кетчума перед отцом, юный Дэнни стремился его защитить.

Субботним вечером тело Эйнджела, наверное, уже достигло плотины Покойницы. Поскольку человеческие тела плывут на большей глубине, нежели бревна, изуродованное тело подростка, скорее всего, миновало канатные заграждения. В таком случае тело незадачливого канадца вода будет кружить (по часовой стрелке или против) и прибьет его либо к правому, либо к левому краю главной плотины: там, где водосливы. А живой и здоровый Дэнни Бачагалупо в это время помогал отцу вытирать столы после ужина. Подсобницы уехали домой. Джейн отскребала последние кастрюли и сковородки, ожидая, когда стиральная машина выстирает и отполощет полотенца, которые она потом запихнет в сушилку.

На субботний ужин в столовую приходили целыми семьями. Некоторые главы семейств успевали хорошо приложиться и за ужином скандалили со своими женами. Те из жен, кому требовалась разрядка, выплескивали злость и досаду на детей. Кого-то из рабочих вырвало прямо в умывальной. Под самый конец ужина в столовую явились двое пьяных сплавщиков и потребовали, чтобы их накормили. Спагетти с фрикадельками (их повар готовил преимущественно для детей) успели остыть и затвердеть. Репутацией своей повар дорожил, а потому сварил запоздалым гостям макаронные перья, добавив к ним немного сыра рикотта и гораздо больше своей извечной петрушки.

— А ведь вкусно, черт бы тебя подрал! — заявил один из пьянчуг.

— Стряпун, как эта штука называется? — спросил другой.

— Prezzemolo — ответил Доминик.

Итальянское слово, произнесенное важно и торжественно, подействовало на сплавщиков не хуже очередной порции пива. Повар заставил их повторять это слово, пока они не научились произносить его правильно, с ударением на втором слоге.

Джейн сердито морщилась. Ничего экзотического в этом слове не было — так по-итальянски называлась обыкновенная петрушка.

— Стоило хлопотать из-за двух пьяных сосунков! — ворчала она.

— А ведь Кетчума ты бы оставил без ужина, если бы он опоздал, — укоризненно заметил отцу Дэнни. — Кетчуму ты такое не прощаешь.

Как бы то ни было, сплавщиков накормили, и они, довольные, удалились. Повар, Дэнни и Джейн заканчивали свои обычные уборочные дела, как вдруг хлопнула входная дверь, возвещая о появлении еще одного запоздалого едока.

Джейн находилась в кухне и не видела, кто пришел. В столовую ворвалась струя холодного воздуха.

— Раньше надо было приходить! — крикнула она. — Ужин окончен!

— А я и не голодна, — ответила Пам Норма Шесть.

Вид у Пам действительно был не голодный. Обычный вид женщины, у которой костей было значительно больше, чем мяса на них. Ее вытянутое лицо, чем-то напоминающее морду хищника, и плотно сжатые губы свидетельствовали скорее об излишнем потреблении пива, нежели о переедании. Между тем она была достаточно рослой и широкоплечей, и рубашка Кетчума из теплой шерстяной фланели не висела на ней, как на вешалке. Прямые светлые волосы с проседью были чистыми, но неухоженными, как и сама Пам. В руках она держала фонарик размером с полицейскую дубинку (Извилистый не мог похвастаться уличным освещением). Даже рукава рубашки Кетчума вполне подходили ей по росту.

— Надо думать, ты убила Кетчума и завладела его одеждой, — настороженно глядя на женщину, сказал повар.

— Кстати, Стряпун, с моим горлом все в порядке. Я ничем не подавилась, — сообщила ему Пам.

— Не зарекайся, Норма Шесть! — крикнула ей из кухни Джейн.

Должно быть, решил Дэнни, они хорошо знакомы, раз Джейн по голосу узнала пришедшую.

— А не слишком ли долго ты задерживаешь своих работниц? — спросила у повара Пам.

Норма Шесть уже успела перейти от пива к бурбону. При этой мысли Доминика охватила какая-то ностальгическая зависть. Пам могла выпить больше Кетчума и дольше оставаться в ясном сознании. Джейн вышла из кухни с макаронной кастрюлей под мышкой. Пустая внутренность кастрюли была направлена на Пам, словно жерло пушки.

Дэнни еще не вступил в период полового созревания. Точнее, его состояние на одну треть определялось половым возбуждением, а на две трети — неясными ощущениями и чужими словами. Он запомнил слова Кетчума о том, что констебль Карл сразу улавливает, когда женщина теряет свою привлекательность. С точки зрения двенадцатилетнего подростка, Джейн вовсе не утратила привлекательности. Ему нравилось ее лицо, черные блестящие волосы (вот бы увидеть их распущенными!). И конечно же, он при всяком удобном случае пялился на ее бесподобную грудь.

Пам Норма Шесть тоже что-то в нем задевала, но по-иному. Она была симпатичной, только не по-женски, а по-мужски (то есть выглядела сильной). Но вот женственности в ней не было. Ее не заботило, что под рубашкой болтается грудь, иначе она надела бы лифчик. Пам переводила взгляд с Джейн на Дэнни, затем глаза ее остановились на поваре. Она смотрела на Доминика вызывающе и с какой-то нервозностью, обычно свойственной семнадцатилетним девушкам.

— Стряпун, помоги мне с Кетчумом, — сказала Пам.

Доминик со страхом подумал: не случился ли у его друга сердечный приступ или что-нибудь похуже? Он надеялся, что Норма Шесть убережет уши юного Дэнни от печальных подробностей.

— Я могу тебе помочь с Кетчумом, — вызвалась Джейн. — Видно, вырубился где-нибудь, и тебе одной его не дотащить. Если так, мне тащить его сподручнее, чем Стряпуну.

— Он вырубился голым, на моем унитазе, а унитаз в моей квартире всего один, — сообщила Пам, адресуя слова Доминику и не глядя на Джейн.

— Думаю, он там просто зачитался, — ответил повар.

Кетчум весьма непочтительно обходился с книгами Доминика Бачагалупо, которые на самом деле принадлежали Рози, были ее любимыми романами. Человек, научившийся читать только в девятнадцать лет, превратился в усердного, если не сказать фанатичного, читателя. Книги, возвращаемые Кетчумом, пестрели обведенными словами. Они попадались на каждой странице. Кетчум не подчеркивал фраз или абзацев: только слова, которые он обводил. (Дэнни недоумевал: может, это мама научила Кетчума так читать книги?)

Однажды Дэнни составил список слов, подчеркнутых Кетчумом в принадлежавшем матери романе Готорна «Алая буква»[35]. Выписанные в столбик, они казались мальчишке полной бессмыслицей:

символизировать

позорный столб

половое влечение

прелюбодейки

терзания

грудь

вышитая

судороги

постыдный

женовеличаво

трясущаяся

наказание

спасение

заунывный

стенания

одержимый

незаконнорожденная

безгрешная

сокровеннейший

воздаяние

Прекрасная Дама

пятнает

омерзительный

И это только в первых четырех главах!

— Как по-твоему, о чем он думал? — спросил у отца Дэнни.

Повар воздержался от ответа, хотя его так и подмывало ответить. «Половое влечение» и «грудь» — это вечно у Кетчума на уме. Что касается слова «прелюбодейки», Кетчум знал таких (и среди них — Пам Норма Шесть!). «Прекрасная Дама» — здесь Доминик Бачагалупо предпочел бы не иметь тех познаний, какими обладал, и плевать ему, в связи с чем Кетчум обвел это слово! Что там еще? «Позорный столб», «судороги», «стенания», «незаконнорожденная», «пятнает» и «омерзительный». Повару совершенно не хотелось докапываться до похотливого интереса Кетчума к этим словам.

Доминика немного удивили такие слова, как «женовеличаво», «безгрешная», «сокровеннейший» и, конечно же, «символизировать». Вряд ли Кетчум особо задумывался над словами «вышитая», «постыдный», «трясущаяся» или «заунывный». Повар считал, что «воздаяние» (в сочетании со словом «наказание») было столь же хорошо знакомо его давнему другу, как и словечко «одержимый». Кетчум был одержим, причем серьезно, и «спасение» представлялось чем-то невероятным. Да, вот еще — «терзание». Неужели Кетчум постоянно испытывал терзания? По поводу кого или чего?

— А может, Кетчуму просто нравится обводить слова? — высказал догадку Дэнни.

В ответ повар пожал плечами, хотя очень сомневался в предположении сына. Может, Кетчум старается расширить свой словарный запас? Для человека, не получившего образования, он очень хорошо говорил. За все эти годы у Кетчума не пропал интерес к чтению. Он исправно брал у повара книги.

— Кажется, я понял, — засмеялся Дэнни. — Кетчум составил список необычных слов.

«Возможно», — мысленно согласился повар. Если только убрать из этого списка «половое влечение», «грудь» и, наверное, «терзания».

Пам Норма Шесть глядела на него, ожидая ответа.

— А как это случилось? — спросил повар, вновь опасаясь, что ответ будет не для ушей Дэнни.

— Сама не понимаю. Сначала я ему читала вслух. Потом он забрал у меня эту чертову книгу, пошел пообщаться с унитазом и вырубился. Хорошо еще, что не заперся на задвижку, — вздохнув, добавил Норма Шесть.

Доминик не жаждал узнать про чтение вслух. Он вообще предпочитал знать как можно меньше о выбираемых Кетчумом «женщинах из танцзала». По мнению повара, Кетчум редко говорил с этими женщинами или слушал то, что говорят они. И все же Доминик однажды спросил его (неискренне, правда), чем он с ними занимается для «разогрева».

К немалому удивлению повара, Кетчум ответил:

— Я прошу их почитать мне вслух. Это приводит меня в нужное настроение.

«Наверное, Пам не создала ему нужного настроения, и он отправился в туалет, где элементарно заснул», — равнодушно подумал Доминик. Должно быть, уровень грамотности подружек Кетчума не слишком-то высок. И как вообще Кетчум узнавал, кто из них умеет читать? Скорее всего, книга оказалась интереснее общества Нормы Шесть. Возможно, Кетчуму просто понадобилось сходить в туалет, где он и вырубился.

Джейн ненадолго скрылась в кухне, чтобы принести фонарик.

— Возьми, чтобы не идти обратно впотьмах, — сказала индианка, подавая Доминику фонарик. — Я побуду с Дэнни и уложу его спать.

— Я еще не хочу спать. Отец, можно, я пойду с вами? Я б тебе тоже помог.

— Извини, Дэнни, но тебя я не приглашаю. Детям пора спать, — сказала мальчику Пам.

Дэнни ждал, что ему ответит отец.

— Дэниел, ты останешься с Джейн и ляжешь спать. Я долго не задержусь, — добавил повар, обращаясь не столько к сыну, сколько к посудомойке.

Но Джейн уже ушла на кухню.

Со второго этажа здания столовой был виден небольшой участок реки и значительная часть поселка. Столовая находилась на отшибе, и Извилистый из окон комнаты Дэнни выглядел совершенно темным. Ничто не говорило о жизни, бурлящей в барах и танцзале, где давно уже не танцевали. Во всяком случае, музыки оттуда ни Дэнни, ни Индианка Джейн не слышали.

Некоторое время они оба смотрели на огоньки фонариков, державших путь к поселку. Вздрагивающий огонек принадлежал хромому повару. Доминик был вынужден делать вдвое больше шагов, чтобы не отставать от Пам Нормы Шесть. (Джейн была бы не прочь послушать, о чем они говорят, а Дэнни с интересом взглянул бы на голого Кетчума, оседлавшего унитаз.) Потом огоньки скрылись в тумане, наползавшем с реки.

— Он скоро вернется, — сказал мальчишка, чувствуя, что и Джейн на это надеется. Индианка не ответила. Она лишь разобрала отцовскую постель и включила лампочку на тумбочке возле кровати.

Дэнни вышел вместе с нею в коридор. Джейн коснулась рукой восьмидюймовой сковороды. Когда мимо проходил отец, сковорода была на уровне его плеч, у Джейн она оказывалась вровень с грудью, а у него самого — на уровне глаз. Дэнни тоже потрогал сковороду.

— Думаешь воевать с медведем? — спросила Джейн.

— А мне показалось, что ты тоже об этом думала.

— Иди чистить зубы и умываться, — сказала посудомойка.

Дэнни пошел в ванную, умылся и переоделся в пижаму. Когда он лег, Джейн пришла к нему в комнату и села на кровать.

— Я никогда не видел тебя с расплетенной косой, — сказал он. — Интересно бы взглянуть на твои волосы, когда они распущены.

— Ты еще слишком мал, чтобы видеть меня с распущенными волосами. Не хочу брать грех на душу и пугать тебя до смерти.

Под козырьком бейсбольной шапочки озорно блеснули глаза Джейн.

Из поселка донесся крик, и почти сразу же его повторило эхо над рекой. Слов было не разобрать. Следом послышались еще крики, но ветер подул в другую сторону и унес их с собой.

— А правда, что субботними вечерами в поселке опасно? — спросил Дэнни.

— Есть тут один хромой парень. Может, ты его тоже знаешь. Так он постоянно что-то говорит про «мир происшествий». Наверное, ты это тоже слышал, — сказала Джейн.

Ее большая рука просунулась под одеяло и нащупала одну из подмышек Дэнни. Джейн знала, как он боится щекотки.

— Я знаю этого парня! — закричал Дэнни. — Не щекочи меня!

— Так вот, субботними вечерами происшествий просто больше, — продолжала Джейн.

Она не щекотала Дэнни, а просто держала свои пальцы в его подмышке.

— Ты не бойся, никто не пристанет к твоему отцу, когда он идет с Нормой Шесть.

— Ага, ему еще обратно идти, — напомнил Дэнни.

— Твой отец — не задира и никому не делает плохо. Не волнуйся за него, Дэнни.

Джейн вытащила руку из-под одеяла и села прямо.

— А ты бы справилась с Нормой Шесть? — спросил Дэнни.

Вопрос был из числа любимых вопросов Дэниела Бачагалупо. Он постоянно допытывался у Индианки Джейн, может ли она «справиться» с тем или иным человеком. Дэнни не знал, есть ли у нее враги, и называл имена наиболее сильных или задиристых жителей Извилистого: Анри Тибо, Лафлёра по кличке Беспалый, братьев Бодетт, двойняшек Бибов, Скотти Ферналда, Эрла Динсмора, Чарли Клафа и Фрэнка Бемиса.

— Думаю, что да, — обычно отвечала Индианка Джейн.

Как-то Дэнни спросил ее, может ли она справиться с Кетчумом. Джейн ответила, что, пожалуй, если только он будет достаточно пьян.

Сейчас, услышав тот же вопрос насчет Пам, Джейн на удивление долго думала.

— Норма Шесть — потерянная душа, — вздохнула индианка.

— Но ты бы справилась с нею? — не отставал Дэнни.

Джейн встала, склонилась над ним, стиснула его плечи своими сильными руками и поцеловала в лоб.

— Думаю, справилась бы, — сказала она.

— Слушай, а чего Норма Шесть лифчик не надела? — задал Дэнни мучивший его вопрос.

— Наверное, торопилась, вот и забыла.

Джейн остановилась на пороге комнаты, послав мальчишке воздушный поцелуй, потом вышла, оставив дверь полуоткрытой. Сколько Дэнни себя помнил, свет из коридора всегда служил ему ночником.

Внизу ветер опять трепал входную дверь, и она грохотала при каждом порыве. Но звук был иным, и сын повара понимал, что это не вернувшийся отец или какой-то запоздалый посетитель.

— Это ветер. Спи! — крикнула ему Джейн.

Она знала: после случая с медведем мальчишка подспудно боялся, что к ним кто-нибудь вломится.

Джейн всегда оставляла свою обувь внизу, а наверх поднималась в носках. Если бы она спустилась вниз, Дэнни услышал бы скрип ступенек под тяжестью ее веса. Значит, Джейн оставалась на втором этаже и затаилась, как ночной зверь. Через некоторое время Дэнни услышал шум воды в ванной. Может, отец уже вернулся? Но у мальчишки слипались глаза, и он не захотел вставать и проверять. Он лежал, слушая завывания ветра и вездесущий грохот реки. Когда кто-то вновь поцеловал его в лоб, Дэнни уже крепко спал и не знал, отец это или Джейн. Ему снилось, что его целует Пам Норма Шесть.

Повар ковылял за Пам, как верный увечный пес. Норма Шесть шла быстро, и вид у нее был настолько решительный и целеустремленный, что встречные мужчины не отваживались ее поцеловать и на ее поцелуй тоже не рассчитывали. Во всяком случае, повару этого точно не хотелось.

— Норма Шесть, иди помедленнее, — попросил он, но либо ветер отнес его слова в сторону, либо Пам намеренно ускорила шаг.

На задворках фабричонки высилась гора опилок высотою с трехэтажный дом. Ветер чертил в ней борозды и сдувал опилочную пыль, забивая глаза повару и Норме Шесть. Такое скопление опилок было очень огнеопасным, особенно в это время года. Кетчум называл опилочную гору «пороховой бочкой». (И это еще не все опилки: горки из них росли и рядом с фабрикой.) Массу опилок, скопившихся за зиму, начнут вывозить не раньше, чем просохнут трелевочные дороги. Тогда грузовики повезут опилки в долину Андроскоггина, на продажу местным фермерам. А если эта громада вспыхнет, от нее сгорит весь поселок. Не уцелеет даже столовая: ее не спасет ни расстояние, ни то, что она на холме. Ветер чаще всего дует со стороны Извилистого и обязательно принесет с собой тлеющие угли.

А ведь здание столовой, построенное по требованию повара, было наиболее прочным во всем поселке. Все эти «гостиницы», бары, танцзал, да и сама фабрика — не более чем «спички», которые незаметно сгорят в гигантском пожаре. Кетчуму несколько раз снился этот пожар, и он утверждал, что когда-нибудь его сон сбудется.

Возможно, сейчас Кетчуму тоже что-то снилось на унитазе в квартире Пам. Во всяком случае, так думалось Доминику Бачагалупо, едва поспевавшему за Пам Нормой Шесть. Сейчас они шли мимо бара, где любили собираться франкоканадцы. От него к танцзалу вел грязный переулок, и в том переулке с незапамятных времен торчал паровой тягач «ломбард» 1912 года выпуска. Никто не помнил, когда его тут бросили. Уже и старый танцзал успел развалиться, и новый построили, а «ломбард» по-прежнему дремал на своей стоянке. Кетчум считал, что этот раритет обитал здесь где-то с середины тридцатых годов, когда бензиновые тягачи начали вытеснять паровые.

Глядя на тягач, Доминик опять подумал о пожаре. Если поселок сгорит, «ломбард» — это все, что останется от Извилистого. А пока что, к немалому удивлению повара, на широком переднем сиденье спали мертвецки пьяные братья Бодетт. Должно быть, их выперли из танцзала, и они избрали себе пристанищем «ломбард».

Заметив братьев, Доминик замедлил свои хромые шаги, однако Пам, тоже увидевшая их, и не подумала останавливаться.

— Идем. Они не замерзнут. Сейчас не так холодно, — сказала Норма Шесть.

Возле соседнего бара несколько человек наблюдали за дракой, которая никак не могла начаться. Эрл Динсмор и один из близняшек Бибов ухлопали все силы на переругивание, и на удары их уже не хватало. А скорее всего, оба были слишком пьяны, чтобы по-настоящему драться. Они размахивали руками, но не желали причинять друг другу вред (хотя бы и намеренный). Второй близнец, то ли от скуки, то ли от стыда за брата, вдруг затеял драку с Чарли Клафом. Проходя мимо них, Пам Норма Шесть сбила с ног Чарли, затем врезала по уху Эрлу Динсмору, оставив близняшек тупо глядеть друг на друга. До Бибов постепенно дошло, что драться тут больше не с кем, если только они не решатся пристать к Пам.

— Да это Стряпун с Нормой Шесть, — заметил Лафлёр по кличке Беспалый.

— Удивительно, что ты сумел нас отличить, — бросила ему Пам, отпихивая с дороги.

Наконец повар и Пам добрались до барачных строений поновее. В этих, с позволения сказать, «гостиницах» жили водители лесовозов и мотористы. По словам Кетчума, любой подрядчик, который строит в северном Нью-Гэмпшире двухэтажный дом с плоской крышей, — полный идиот. Кто-то (а может, ветер) распахнул дверь танцзала, и вслед им понесся страдающий голос Перри Комо[36], исполняющего «Don't Let the Stars Get in Your Eyes»[37].

Пам схватила повара за рукав и втащила в ближайший подъезд.

— Осторожнее, Стряпун. Предпоследней ступеньки нет, — сообщила она, ведя его к лестнице.

Доминику всегда было трудно подниматься по лестнице. Здесь он и не собирался поспевать за Нормой Шесть. Предпоследняя ступенька действительно отсутствовала. Повар качнулся и, чтобы не упасть, уткнулся в широкую спину Пам. Норма Шесть обернулась, подхватила его под обе руки и перенесла на последнюю ступеньку. Там его нос уперся ей в ключицу. От Пам исходил какой-то женский запах: духи или что-то вроде этого, но его перебивали мужские запахи Кетчума, въевшиеся в шерстяную фланель.

Музыка из танцзала на втором этаже звучала не тише, а громче. Патти Пейдж[38] вдохновенно спрашивала: «How Much Is That Doggie in the Window?»[39]. «Неудивительно, что теперь там не танцуют», — подумал Доминик.

Норма Шесть плечом распахнула дверь квартиры и втолкнула повара внутрь.

— До чего я ненавижу эту поганую песенку, — сказала она. — Эй, Кетчум!

Ответа не было. К счастью, сквозь закрытую дверь Патти Пейдж было уже не пробиться.

Повар не понимал, где кончается кухня и начинается жилая комната. В пространстве, куда они вошли, разбросанные кастрюли, сковородки и бутылки постепенно сменялись разбросанными предметами женского туалета, устилавшими путь к громадной кровати с измятыми простынями. Единственным источником освещения служил… зеленоватый аквариум. Кто бы мог подумать, что Пам нравятся аквариумные рыбки? Правда, рыбок Доминик не увидел. Возможно, они попрятались среди густых водорослей. А может, Норма Шесть обожала именно водоросли.

Обойти эту гигантскую кровать было непросто даже человеку со здоровыми ногами. Пробираясь к ванной комнате, повар заметил странную деталь. До сих пор он был искренне уверен, что Норма Шесть собиралась в спешке и не стала тратить время на поиски лифчика. Однако он заметил целых три валявшихся лифчика, и, как бы ни торопилась Пам, все они были в пределах досягаемости.

Норма Шесть просунула руку под заимствованную рубашку и почесала грудь. У Доминика не появилось и тени подозрения, что она предлагает себя или пытается с ним флиртовать. Это было бы такой же неожиданностью, как ее недавняя расправа с Чарли Клафом и Эрлом Динсмором. Повар знал: если бы Пам предлагала себя, она бы сделала это прямо и без намеков. Например, потрогала бы себя за грудь или вообще расстегнула рубашку. Наверное, от шерсти, надетой на голое тело, у нее просто зачесалась кожа.

Кетчума они нашли на унитазе. Гипсовая повязка крепко прижимала к бедру книгу в мягком переплете. Его колени были широко расставлены. По воде в унитазе плавали красноватые разводы, словно Кетчум медленно умирал от потери крови.

— У него внутреннее кровотечение! — испуганно воскликнула Норма Шесть.

Но повар сразу догадался: Кетчум уронил в горшок ручку с красными чернилами, которой обводил слова в книге.

— Уходя, я спустила воду, — несколько раз повторила Пам.

Доминик молча закатал рукав, просунул руку между колен Кетчума и вытащил ручку. Затем он спустил воду, ополоснул в раковине руки и злополучную ручку и вытер полотенцем.

Только сейчас повар заметил у Кетчума эрекцию. Доминик всегда так истово надеялся, что судьба убережет его от этого зрелища: должно быть, потому он не сразу и обратил внимание на очевидный факт. Пам заметила очевидный факт намного раньше.

— Ну и зачем это ему здесь? — вопрошала она, просовывая руки Кетчума себе под мышки.

Ей лишь удалось избавить его от скрюченной позы. В одиночку Норме Шесть было не дотащить Кетчума до кровати.

— Стряпун, бери его за ноги. Вдвоем, надеюсь, дотащим, — сказала Пам.

Книга соскользнула с ноги и едва не повторила путь ручки. Это был «Идиот» Достоевского. Повар удивился. Он вполне понимал, что, сидя с такой книгой на унитазе, можно вырубиться. Но он никак не мог вообразить Норму Шесть, вслух читающей Кетчуму «Идиота» на громадной кровати, залитой зеленоватым светом. Доминик инстинктивно пробормотал название романа. Норма Шесть восприняла это по-своему.

— Можешь не говорить мне, что он идиот. Сама знаю.

Кое-как им все же удалось выволочь Кетчума. Он ударился головой о дверную ручку. Левая рука с гипсовой повязкой волочилась по полу.

— Тебе нравится эта книга? — спросил повар.

— А-а, там про каких-то чокнутых русских, — поморщилась Норма Шесть. — Я не особо следила за сюжетом. Просто читала ему, и все.

Соприкосновение с дверной ручкой не разбудило Кетчума, зато пробудило его привычку говорить во сне.

— Ну, если хочешь попасть в особое местечко и нацеплять приключений на задницу только за то, что не так посмотрел на какого-нибудь придурка, то в Берлине ты не найдешь ничего похожего. Говорю по собственному опыту. Знаешь, где это? В Бангоре[40], — произнес Кетчум, член которого не потерял ни доли эрекции и гордо торчал наподобие флюгерного шеста.

— А ты часто бывал в штате Мэн? — спросила его Пам, будто Кетчум вел с ней беседу.

— Я не убивал Пинетта. Нечего валить это на меня! — вдруг заявил Кетчум. — Штамповочный молот был не мой.

Пинетта по кличке Счастливчик нашли убитым в постели. Он снимал комнатенку на втором этаже «Бум-Хауса». Это милях в двух от Милана. Голова убитого была изуродована штамповочным молотом. Сплавщики говорили, что днем Счастливчик и Кетчум из-за чего-то повздорили у сортировочных ворот. У Кетчума имелось алиби: он ту ночь провел в Эрроле[41], в заведении «Умбагог», в постели с дурковатой женщиной, работавшей там на кухне. Полиция не нашла ни штамповочного молота, которым был убит Пинетт (удары по его лбу оставили отпечатки наподобие буквы «Н»), ни молота Кетчума.

Общими усилиями Доминик с Нормой Шесть взгромоздили Кетчума на кровать. Его эрекция не спадала, только член качнулся, словно флюгерный шест под напором сильного ветра.

— Тогда кто убил Счастливчика? — спросила Пам.

— Наверняка это Бержерон, — ответил Кетчум. — Его штамповочный молот был похож на мой.

— И Бержерон той ночью не трахал дурочек из Эррола! — усмехнулась Пам.

Кетчум лежал с закрытыми глазами и улыбался. Повару жутко хотелось вернуться за книгой и посмотреть, какие слова его друг успел подчеркнуть в «Идиоте». Он был готов и в окно выпрыгнуть, только бы не видеть этой фундаментальной эрекции.

— Слушай, ты проснулся или спишь? — спросил Кетчума повар.

Похоже, Кетчум снова ушел в глубины сна. Возможно, сейчас он ехал третьим классом в поезде «Варшава — Санкт-Петербург». Кетчум только недавно попросил у повара этот роман, и вряд ли Норма Шесть успела дойти до конца первой главы, когда странное происшествие прервало то, что Кетчум называл «разогревом».

— Пойду-ка я домой, — сказал Доминик.

Эрекция Кетчума слабела, возвещая конец вечерним развлечениям. Однако Пам так не думала. Глядя на повара, она стала расстегивать фланелевую рубашку.

Это был открытый призыв. Кровать стояла почти впритык к стене, но Норма Шесть загородила собой узкий проход. Чтобы обойти ее, повару пришлось бы топать прямо по кровати и переступать через Кетчума.

— Начнем, Стряпун, — подзадорила его Пам. — Покажи мне, что у тебя спрятано.

Она швырнула рубашку на кровать, прикрыв лицо Кетчума, но отнюдь не его опавший член.

— Она была… немного заторможенная, — пробормотал из-под рубашки Кетчум. — Сама она не из Эррола. Из Диксвилл-Нотч[42].

Должно быть, это относилось к женщине из «Умбагога», в чьей постели он проводил время в ночь убийства Пинетта Счастливчика. (Исчезновение обоих штамповочных молотов, возможно, просто совпадение.)

Норма Шесть порывисто схватила повара за плечи и буквально втиснула его лицо между своими грудями. Никакой двусмысленности. Повар вспомнил о методе Геймлиха. Он нырнул под ее руки и оказался сзади. Потом его руки сомкнулись на диафрагме Пам, под ее красивыми грудями. Нос Доминика упирался ей между лопаток.

— Норма Шесть, я не могу этого сделать. Кетчум — мой друг, — сказал повар.

Пам без труда вывернулась из его захвата. Ее длинный крепкий локоть ударил повара в лицо и рассек верхнюю губу. Потом голова Доминика оказалась под мышкой у Пам. Щека его упиралась в ее правую грудь.

— Если ты позволишь ему найти Эйнджела, ты ему не друг. Слышишь, Стряпун? Из-за этого проклятого мальчишки он места себе не находит. Если ты дашь ему увидеть тело — или что там осталось, — никакой ты Кетчуму не друг!

Они катались по кровати рядом с неподвижно лежащим Кетчумом. Повар задыхался. Он сумел дотянуться до плеча Нормы Шесть и ударил ее в ухо. Она тут же припечатала его тяжестью своего тела к кровати, зажав не только голову с шеей, но и правую руку. Тогда повар неуклюже ударил ее левой: сначала в скулу, потом в нос, висок и снова в ухо.

— Эх, ты и драться-то не умеешь, Стряпун! — презрительно бросила ему женщина.

Пам слезла с него. Повар знал, что еще не раз вспомнит, как лежал здесь, рядом со своим храпящим другом. Он глотал воздух. А от аквариума все так же струился призрачный зеленый свет, и рыбы, если они жили в мутноватой воде, сейчас, должно быть, потешались над ним. Пам подхватила один из лифчиков и стала надевать, повернувшись к повару спиной.

— Если уж вам так приспичило искать, возьми с собой Дэнни и отправляйся туда пораньше. Ищите Эйнджела вдвоем, пока не приехал Кетчум. Но не показывай ему тело! — выкрикнула она.

Спящий Кетчум стащил рубашку с лица. Глаза его оставались закрытыми. Пам застегнула лифчик и теперь сердито влезала в безрукавку. Доминик подумал, что и это он тоже запомнит: ее джинсы без ремня, приспущенные на костлявых бедрах, и раскрытую ширинку, откуда проглядывали светлые лобковые волосы. Она одевалась торопливо, а может, это просто была ее манера одеваться.

— Выметайся, Стряпун, — бросила она повару.

Доминик еще раз взглянул на Кетчума. Теперь тот прикрыл лицо гипсовой повязкой.

— Кетчум показывал тебе лицо твоей жены, когда он ее нашел? — спросила Пам.

Доминику очень хотелось забыть, как он слезал с кровати и пробирался по узкому проходу. Норма Шесть вторично загородила ему путь.

— Отвечай! — потребовала она.

— Нет. Кетчум не подпустил меня к ней.

— Потому что Кетчум вел себя как твой друг, — сердито сказала Пам, пропуская его к двери. — И не забудь: там не хватает одной ступеньки.

— Сказала бы Кетчуму, пусть починит ступеньку.

— Он ее и спилил. Так слышнее, когда кто-то поднимается или спускается.

Что ж, Кетчум — человек осмотрительный, принял меры предосторожности. Думая об этом, повар достиг входной двери и открыл ее. Он с трудом миновал предательскую дыру в лестнице и похромал вниз. Здесь его опять подстерегала угнетающая музыка: на сей раз Тереза Брюэр с ее «Till I Waltz Again with You»[43]. Повар закрыл дверь подъезда, но ветер распахнул ее снова.

— Дерьмо! — донесся до него голос Пам.

Должно быть, эта чертова песенка подействовала на Кетчума, и, прежде чем Пам захлопнула дверь своего жилища, повар услышал, как его друг пробормотал во сне:

— Ну что, Счастливчик, не очень-то ты счастлив теперь!

Бедняга Пинетт. Он уже давно не слышит ничьих вопросов. И что вдруг Кетчум вспомнил про него в своем пьяном сне?

Повар старательно обходил убогие бары с такими же убогими неоновыми вывесками, напоминавшими рот, где недоставало зубов.

Д Я ВЗР ЛЫХ!

TP ТЬЕ ПИВО ДА ОМ!

Однако вывески хоть как-то освещали дорогу. Отойдя подальше, повар вдруг спохватился: он забыл взять свой фонарик. Вернуться назад? Снова подниматься по опасной лестнице? К тому же повар чувствовал, что Норме Шесть очень не понравится его возвращение.

Во рту ощущался привкус крови. Доминик поднес пальцы к разбитой губе. Она все еще кровоточила. Пальцы стали липкими. Кто-то шумно захлопнул дверь танцзала, и Тереза Брюэр внезапно смолкла, словно Норма Шесть сдавила нежную шею певицы. Когда дверь распахнулась опять, Тони Беннет мурлыкал «Rags to Riches»[44]. Доминик был твердо убежден: такая музыкальная безнадега только подталкивает жителей Извилистого к пьянству и дракам.

Возле бара, где Пам на ходу прекратила драку, было пусто. Ушли двойняшки Бибы. Чарли Клафу и Эрлу Динсмору тоже удалось встать на ноги и убраться восвояси. И сиденье «ломбарда» пустовало. Либо братья Бодетт оклемались и ушли сами, либо кто-то им помог.

В темноте хромую походку Доминика Бачагалупо было легко спутать с чьими-нибудь пьяными шагами. Около бара, где любили собираться франкоканадцы, маячила знакомая фигура. Прежде чем повар сумел убедиться, что это действительно констебль Карл, его ослепил яркий свет фонарика.

— Стой! Для тупых канадцев повторяю на их поганом французском: arrâte.

— Добрый вечер, констебль, — сказал Доминик, щурясь от яркого света.

Луч фонарика и ветер с опилочной пылью — это было многовато для повара.

— Что-то ты припозднился, Стряпун. Да еще и губу разбил, — сказал полицейский.

— Я навещал друга.

— Хорош друг, если раскровенил тебе губу, — усмехнулся «ковбой», подходя ближе.

— Карл, он тут ни при чем. Я забыл фонарик… вот и навернулся.

— Похоже на удар коленом… или локтем, — вслух рассуждал Карл.

Его фонарик почти касался окровавленной губы повара. Доминику хотелось зажать нос: дыхание констебля было на редкость зловонным.

Два любовника Индианки Джейн стояли лицом к лицу: пьяный констебль подозрительно косился на трезвого хромого повара. К счастью для последнего, Карла отвлекли два события, случившиеся одно за другим. Дверь танцзала в очередной раз распахнулась, и оттуда на повышенной громкости вырвался голос Дорис Дэй, певшей «Secret Love»[45]. Карл сразу же направил фонарик на дверь. И тут из дверей «гостиницы», населенной франкоканадцами, во тьму выбросили совершенно голого человека. Он приземлился на четвереньки и скулил, словно щенок койота. Фонарик констебля тут же высветил испуганного франкоканадца. Повар узнал его. Это был Люсьен Шарес, молодой парень.

Стало тихо. Дверь танцзала захлопнули, так и не дав Дорис Дэй рассказать о ее тайной любви. Люсьен Шарес и Доминик Бачагалупо услышали суховатый щелчок. Это констебль Карл снял с предохранителя свой «ковбойский» кольт сорок пятого калибра.

— Карл, ну зачем… не надо, — бормотал повар, видя, как тот навел оружие на Люсьена.

— Поднимай свою голую франкоканадскую задницу и чеши в дом! — рявкнул констебль. — Иначе я отстрелю тебе яйца, а заодно и кишку!

Люсьен Шарес стоял на четвереньках и мочился. Вероятно, со страху. Лужица текла ему под ноги. Услышав обещание Карла, франкоканадец повернулся и на четвереньках побежал к двери. Участники пьяной шутки стояли в дверях «гостиницы» и шумно подбадривали его, словно от быстроты бега «по-собачьи» зависела его жизнь (возможно, и зависела). Послышались выкрики: «Люсьен!», сменившиеся французским галдежом, которого ни повар, ни констебль не понимали. Когда дверь закрылась, констебль Карл выключил фонарик. Револьвер он по-прежнему держал в руке, только теперь целился повару в колено здоровой ноги. Доминик нервозно следил за пьяным Ковбоем. Карл неспешно поставил оружие на предохранитель и наконец убрал кольт.

— Проводить тебя домой, Стряпунчик? — спросил Карл.

— Спасибо, я сам дойду.

С места, где они стояли, были видны огни столовой.

— Опять ты нагрузил мою дорогую Джейн работой допоздна, — сказал констебль.

Пока повар искал подходящий ответ, Карл продолжил:

— По-моему, твой мальчишка уже достаточно вырос и сам может укладываться спать.

— Конечно. Дэниел уже не маленький. Но я стараюсь по вечерам не оставлять его одного. Он просто обожает Джейн.

— Тогда нас двое, — сказал констебль Карл, сплевывая под ноги.

«Трое», — мысленно поправил его Доминик Бачагалупо.

Ему вдруг вспомнилось, как Пам зажала его лицо у себя между грудей и как он едва не задохнулся. Повару было стыдно: ему казалось, что он нарушил верность Джейн. Норма Шесть возбудила его, хотя и весьма опасным способом.

— Спокойной ночи, констебль, — сказал повар.

Он повернулся и пошел к дому. Карл светил ему фонариком, обозначая место, где начинается подъем на холм.

— Спокойной ночи, Стряпун, — сказал Карл.

Полицейский выключил фонарик, но у повара сохранялось

ощущение, будто Карл за ним следит.

— А знаешь, для калеки ты неплохо ходишь! — донеслось до повара из темноты.

Доминик Бачагалупо будет часто вспоминать и эти слова.

Потом его догнал обрывок музыки из танцзала. Повар достаточно удалился, чтобы различать слова. Но он постоянно где-нибудь да слышал эту песню и потому сразу узнал голос Эдди Фишера, выводившего «Oh My Papa»[46]. Потом песня стихла, а повар вдруг с раздражением поймал себя на том, что сам ее напевает.

Глава 4. Восьмидюймовая чугунная сковорода

Повару никак было не избавиться от ощущения, что констебль тащится за ним по пятам. Войдя в темный зал столовой, Доминик Бачагалупо некоторое время стоял у окна и ждал — не мелькнет ли на дороге луч фонарика. Но если Ковбой решил проверить положение дел в столовой, даже при его тупости он не поперся бы сюда с включенным фонариком.

Доминик не стал выключать свет на крыльце, чтобы Джейн было удобнее идти к пикапу. Свои запачканные сапоги он поставил внизу у лестницы, рядом с ее сапогами. Повар мешкал, не решаясь подняться наверх, и тому была причина. Как объяснить Джейн разбитую губу? Стоит ли рассказывать ей про встречу с констеблем? Как будто Джейн сама не знала, что Доминик где-нибудь столкнется с Карлом и что настроение и поведение Ковбоя будут, как всегда, непонятными и непредсказуемыми!

Повар сомневался даже в том, знал ли констебль, что Джейн является «Прекрасной Дамой» Доминика, выражаясь словами, подчеркнутыми Кетчумом (этим любителем чтения на унитазе) в нравоучительном романе.

Доминик стал осторожно подниматься наверх. Бесшумный подъем был невозможен из-за его хромой ноги: ступеньки под нею всегда скрипели. Не мог он и проскользнуть мимо своей комнаты, чтобы не попасться на глаза Джейн, которая сейчас сидела там на кровати. (Он мельком взглянул на нее и увидел, что индианка уже распустила волосы.) Доминику хотелось вначале промыть и чем-нибудь смазать свою разбитую губу, однако Джейн, скорее всего, почувствовала, что повар что-то скрывает от нее, и потому бросила в коридор бейсбольную шапочку. Вождь Уаху приземлился вверх тормашками. Он глупо пялился на коридор, глядя в направлении ванной и комнаты Дэнни.

В зеркале ванной повар увидел неутешительную картину: разбитую губу, пожалуй, стоило бы зашить. Конечно, все пройдет и так, но один-два шва ускорили бы процесс заживления и уменьшили бы вероятность того, что останется шрам. А пока Доминик, морщась от боли, вычистил зубы, промыл губу перекисью водорода и вытер чистым полотенцем. Следов крови на полотенце не было. Хуже всего, что завтра воскресенье. Уж лучше поручить наложение швов Джейн или Кетчуму, чем ехать к тому коновалу-доктору. Доминику было противно само название места, где жил эскулап.

Из ванной повар заглянул в комнату сына и поцеловал спящего Дэнни в лоб, пожелав ему тем самым спокойной ночи. Пятнышка крови, оставленного на лбу мальчишки, он не заметил. В коридоре перевернутая физиономия вождя Уаху подмигивала ему, призывая тщательно выбирать слова при неминуемом разговоре с Джейн.

— Кто это тебя? — сразу же спросила Джейн, когда повар вошел и начал раздеваться.

— Кетчум. Заснул прямо на унитазе. Разбудить его было невозможно. Пришлось спящего тащить на кровать. А он еще бубнил и брыкался.

— Стряпун, если бы Кетчум тебя ударил, ты бы сейчас здесь не стоял.

— Случайное происшествие, — продолжал врать повар, упирая на свое любимое словечко. — Кетчум не собирался меня бить. Просто задел гипсом.

— Если бы он ударил тебя гипсом, ты бы сейчас летел на небеса, — спокойно возразила Джейн.

Она сидела в кровати, распустив волосы. Они ниспадали на одеяло. Руки индианки были сложены на ее могучих грудях, скрытых от глаз Доминика все теми же волосами.

Когда она распускала волосы и потом, не заплетая их, возвращалась домой, это могло вызвать сильные подозрения у констебля Карла и спровоцировать изрядный скандал. Конечно, если Карл не успевал к тому времени влить себе в глотку и завалиться спать. Но в ночь с субботы на воскресенье Джейн уезжала домой либо под утро, либо оставалась, имитируя для Дэнни ранний приезд на работу.

— Мне повстречался Карл, — сказал повар, ложась рядом с нею.

— Но это не он тебе по губе въехал.

— Не знаю, известно ли ему про нас.

— И я не знаю, — сказала Джейн.

— А Кетчум что, действительно убил Пинета Счастливчика? — совсем не к месту спросил повар.

— Этого, Стряпун, никто не знает. И тогда не знали. А теперь-то что ворошить прошлое? Ты лучше скажи, почему Норма Шесть тебя ударила?

— Потому что я отказался кувыркаться с нею, вот почему.

— Если бы ты трахнул Норму Шесть, я бы тебя так отделала… вообще забыл бы, где нижняя губа, — сказала Джейн.

Повар улыбнулся. Разбитая губа тут же отреагировала. Он поморщился от боли.

— Бедняжка, — усмехнулась Джейн. — Никаких поцелуев сегодня.

— Есть и другие занятия, — сказал повар.

Джейн распластала Доминика на спине и улеглась на него. Своим весом она припечатала повара к кровати и почти лишила возможности дышать. Стоило ему закрыть глаза, как он видел себя в удушающих объятиях Нормы Шесть, и потому повар держал глаза открытыми. Потом Джейн всей своей тяжестью навалилась на его бедра, поднялась и села сверху. Не теряя времени, она впустила его член в себя.

— Я покажу тебе другие занятия, — тихо сказала посудомойка, раскачиваясь взад и вперед.

Ее груди сотрясались, ударяя по нему, ее губы водили по его лицу, не касаясь нижней губы. Волосы Джейн накрыли их обоих, создав нечто вроде палатки.

Повар мог дышать, но ему было не пошевельнуться. Такую глыбу, как Джейн, сдвинуть он был не в состоянии. А потом, он и не хотел ничего менять и останавливать ее раскачивания или это вхождение в ритм их любовной игры. (Даже если бы Джейн была такая же легкая, как покойная жена Доминика, а он сам был бы широкоплечим, как Кетчум.) Это немного напоминало поездку в поезде. Немного, поскольку на самом деле, «поезд» ехал на нем.

Дэнни слышал шум воды в ванной. Кто-то вторично поцеловал его в лоб: либо вернувшийся отец, либо Джейн. Все эти события были реальными, но сейчас их реальность словно отступила на задний план. Не имело значения и то, что мальчишка вплел этот поцелуй в своей сон, где его страстно целовала Пам Норма Шесть (и не только в лоб). Дэнни хорошо знал, как скрипит лестница, когда по ней поднимается отец. Повар всегда ставил первой здоровую ногу и подтягивал к ней хромую. Все это было сейчас неважно, поскольку Дэнни слышал совсем другой скрип, совершенно ему незнакомый.

Только этот новый, непрекращающийся скрип и имел значение. Он разбудил Дэнни, напрочь прогнал сон, и теперь встревоженный двенадцатилетний мальчишка пытался понять, что является источником скрипа. Нет, это не ветер. Дэнни хорошо знал, как шумит ветер в разное время года. Испуганный парнишка тихо вылез из кровати и на цыпочках подошел к полуоткрытой двери своей комнаты.

В коридоре его взгляд сразу же натолкнулся на перевернутую физиономию вождя Уаху и такую же перевернутую, но не ставшую от этого менее идиотской ухмылку индейца. Шапочка Джейн! Тогда что могло произойти с самой Джейн? Если ее бейсбольная шапочка валяется в коридоре, где сейчас находится ее голова? А вдруг тот, кто вломился в дом, обезглавил Джейн? Если это хищный зверь, то когтями; если к ним проник человеческий хищник, то острым секачом.

Дэнни опасливо выбрался в коридор, где сразу заметил, что дверь ванной открыта. Он заглянул туда, с замиранием сердца ожидая увидеть в ванне откусанную или отрезанную голову Джейн. Но там было пусто. Тогда Дэнни вообразил, что в дом опять проник медведь, который успел заживо сожрать Джейн и теперь напал на его отца. Сын повара не сомневался: все эти жуткие скрипы и стоны доносятся из отцовской комнаты. Именно стоны (и даже взвизгивания). То, что шапочка Джейн валялась вверх тормашками, лишь усилило страхи двенадцатилетнего мальчишки.

В комнате отца Дэнни Бачагалупо увидел (или подумал, что видит) воплощение его страхов. На отца напал медведь! И не просто медведь, а громадный, с густой шерстью. Дэнни даже не представлял, что в здешних лесах могут водиться такие медведи. Зверь навалился на отца, и сыну сейчас были видны лишь отцовские ноги до колен. Ноги не шевелились. Дэнни обмер. Может, он безнадежно опоздал и отца уже не спасти? А медведь раскачивал кровать, и его длинная шерсть странно блестела. Дэнни никогда не думал, что у черных медведей бывает настолько блестящая шерсть.

Зверь пожирал его отца! Каково увидеть подобное двенадцатилетнему мальчишке (даже если ему это только показалось)? Чего в такой ситуации можно было бы ожидать от безоружного ребенка? Стремительного, отчаянного, безрассудного нападения на медведя? И чем бы оно кончилось? Зверь отшвырнул бы его к стене, а то и разодрал бы когтями горло. Но в такие моменты пробуждаются не только основные инстинкты. Наше подсознание накладывает на них истории о похожих случаях (особенно те, что мы слышим в детстве). И тогда наши действия, руководимые глубинной памятью, становятся более осмысленными и целенаправленными. Дэнни потянулся к восьмидюймовой чугунной сковороде, словно она была его, а не отцовским оружием. Он точно знал, в каком месте на стене висит эта легендарная сковорода.

Сжимая обеими руками ручку сковороды, мальчишка подскочил к кровати. Когда-то Кетчум показал ему, как правильно замахиваться тяжелым топором и как надо держать ноги, чтобы не покалечиться. Дэнни замахнулся, целя в косматую голову медведя. И вдруг он заметил… две голые и вполне человеческие ступни. В таком положении ступни бывают, когда человек стоит на коленях и молится. Ступни располагались возле отцовских колен и здорово напоминали ступни Джейн. Посудомойка целый день проводила на ногах: неудивительно, что при ее весе у нее часто болели ноги. Ей очень нравилось, когда ей растирают ступни, чем Дэнни неоднократно и занимался.

— Джейн? — тихо и неуверенно спросил мальчик.

У него хватило сил замахнуться сковородой, но ему не по силам было задержать удар. Инерция замаха уже толкнула сковороду вперед.

Должно быть, Джейн услышала свое имя. Она подняла голову и повернулась, отчего удар сковороды пришелся ей прямо в правый висок. Сковорода глухо зазвенела, и в тот же миг энергия удара обожгла мальчишке кисти рук и понеслась дальше, к плечам… До конца жизни, до тех пор, пока у него сохраняется память, Дэнни Бачагалупо будет черпать слабое утешение в том, что не видел, какое выражение запечатлелось на милом добродушном лице Джейн в момент удара. (Длинные волосы индианки скрыли от него ее лицо.)

Огромное тело Джейн содрогнулось. Она была просто громадной, с невероятно красивыми черными волосами. И конечно, она никак не могла быть черной медведицей ни в этой жизни, ни в следующей, куда она, вне всякого сомнения, теперь направлялась. Джейн с грохотом повалилась на пол.

Сейчас только слепой мог бы спутать ее с медведем. Ее волосы, словно два крыла, разметались по обеим сторонам от ее большого неподвижного туловища. Ее фантастически большие, удивительные груди накрыли собою подмышки, а неподвижные руки были закинуты за голову, словно и сейчас мертвая Джейн пыталась удержать падающую на нее вселенную. Но какой бы ошеломляющей ни была ее нагота для глаз невинного двенадцатилетнего мальчишки, отчетливее всего Дэнни Бачагалупо запомнил не роскошную плоть, а какой-то неземной взгляд широко открытых глаз Джейн. В мертвых глазах индианки отражалось нечто большее, чем осознание своей участи, открывшееся ей в последнее мгновение. Что вдруг увидели ее глаза в неизмеримой дали? Потом Дэнни часто раздумывал об этом. Возможно, ей приоткрылось будущее и она увидела не только свою судьбу, но и судьбы их всех. Но как бы то ни было, увиденное ее ужаснуло.

— Джейн, — вновь произнес Дэнни, теперь уже без вопросительной интонации, хотя сердце его колотилось, а в мозгу вертелось множество вопросов.

На отца он бросил лишь мимолетный взгляд. Что заставило мальчишку поспешно отвести глаза? Отцовская нагота? Или та часть его тела, которую Кетчум однажды назвал «маленьким дружком»? Дэнни успел заметить, что отцовский «дружок» сейчас вовсе не маленький, и понял: это связано с тем, чем занимались отец и мертвая теперь посудомойка.

— Джейн! — в третий раз закричал Дэнни, словно троекратное повторение ее имени подтверждало то непоправимое, что он совершил собственными руками.

Повар быстро прикрыл свое срамное место подушкой. Потом он опустился на колени и приложил ухо к ее замолкшему сердцу. Дэнни все еще сжимал в руках длинную ручку сковороды, и его ладони кололо множеством маленьких иголочек. Возможно, это покалывание останется с ним навсегда. Невзирая на свои двенадцать лет, Дэнни Бачагалупо понял: под прежней его жизнью подведена черта. Начиналось то, что называется «вся оставшаяся жизнь».

— Я принял ее за медведя, — прошептал Дэнни.

Доминика вряд ли шокировало бы, если бы в этот момент мертвая посудомойка превратилась в медведя. Он не утратил ясности мышления и понимал: его любимому Дэнни срочно требуется хоть какое-то утешение. Трясущийся мальчишка стоял, буквально вцепившись в сковороду, словно верил, что теперь откуда-то выскочит настоящий медведь.

— Это вполне понятно, что ты принял Джейн за медведя, — сказал повар, обняв сына.

Он забрал сковородку из рук дрожащего мальчишки, потом снова обнял его.

— Ты не виноват, Дэнни. Это была случайность. Несчастный случай. Здесь никто не виноват.

— Как это никто не виноват? — удивился двенадцатилетний убийца.

— В таком случае это моя вина, — сказал ему отец. — И никогда она не будет твоей виной, Дэниел. Целиком моя. И это был несчастный случай.

Конечно же, повар сразу подумал о констебле Карле. В мире полицейского не существовало происшествий, не имеющих виновников. В том, что называлось сознанием Ковбоя, добрые намерения в расчет не принимались. «Ты не можешь спасти себя, но ты можешь спасти своего сына», — думал Доминик Бачагалупо. («А спасать нас обоих? На сколько лет меня хватит?»)

Как давно Дэнни хотелось увидеть Джейн с распущенными волосами. А как он мечтал хоть мельком увидеть голыми ее огромные груди. Сейчас он боялся взглянуть в ее сторону.

— Я любил Джейн! — торопливо пробормотал Дэнни.

— Я знаю об этом. Ты действительно любил ее, Дэниел.

— Отец, а ты… досидошничал с нею? — все-таки спросил Дэнни.

— Да, — ответил повар. — Я тоже любил Джейн. Но не так, как твою мать.

«И зачем мне понадобилось это добавлять?» — виновато подумал Доминик. Возможно, таким способом он хотел подчеркнуть: при всей любви к Джейн ему сейчас некогда горевать по ней.

— А что у тебя с губой? — спросил Дэнни.

— Меня ударила локтем Норма Шесть, — честно ответил повар.

— Значит, ты и с Нормой Шесть досидошничал?

— Нет, Дэниел. Джейн была моей единственной подругой. Только Джейн.

— А как же констебль Карл?

— Дэнни, нам надо спешить, — все, что ответил ему отец.

Повар понимал: времени у них в обрез. Вскоре начнет светать, и им пора приниматься за дело.

Тогда это было спешной подготовкой к заметанию следов и отъезду из поселка. Замешательство, неуклюжие движения, лихорадочные сборы. У повара и его сына имелось множество причин впоследствии снова и снова мысленно проживать ночь их бегства с берегов Извилистой. Хотя каждый по-своему вспоминал подробности их вынужденного отъезда. Юному Дэнни такое сложное занятие, как одевание мертвой женщины, не говоря уже о спуске ее грузного тела вниз по лестнице и перетаскивании в кабину пикапа, представлялось одним из подвигов Геракла. Мальчишка поначалу не понимал, почему отцу очень важно, чтобы Джейн была правильно одета — так, как если бы она одевалась сама. Ничего не забыть, ничего не напялить впопыхах. Правильно надеть ее громадный лифчик, не перекрутив лямок. Правильно застегнуть. Правильно натянуть ее необъятные трусы, чтобы они нигде не задрались. Проследить, чтобы носки не были надеты шиворот-навыворот.

Но зачем все эти хлопоты? Ведь Джейн мертва! Так рассуждал Дэнни. Он не знал, что тело мертвой индианки, возможно, будут внимательно осматривать (в том числе и медики) на предмет выявления причин смерти. (Очевидно, что смерть наступила в результате удара по голове. Но каким предметом? И где это случилось?) Конечно, постараются определить и примерное время смерти. И то, чего не понимал сын повара, отчетливо понимал сам повар: очень важно, чтобы Джейн нашли целиком одетой и одетой правильно.

Как-то Кетчум отправился на попойку в соседний штат Мэн и привез оттуда повару тележку. Доминик был очень благодарен другу за этот подарок. Тележка оказалась незаменимым подспорьем, когда выгружали привозимые продукты: картонные коробки, большие банки с оливковым маслом и кленовым сиропом и любые другие тяжелые грузы.

Повар с сыном привязали тело Джейн к тележке, и это позволило спустить его по лестнице в полувертикальном положении и в почти вертикальном положении докатить до пикапа. Однако тележка никак не помогла им запихнуть мертвую индианку в кабину. Повар потом называл это «геркулесовой» частью их маневра (впрочем, таких «геркулесовых» частей было много).

Орудие убийства — восьмидюймовую сковороду — Доминик Бачагалупо упаковал вместе с тем немногим, что они брали с собой. Повар взял только самые любимые свои кулинарные книги. Брать что-то из посуды не позволяло ни время, ни багажник машины. Прочие вещи и книги (в том числе и все романы) Доминик оставлял Кетчуму.

Дэнни едва хватило времени собрать несколько фотографий матери, но книг, в которых они лежали, отец взять не позволил. Из одежды повар взял только самое необходимое: больше для себя, поскольку Дэниел вскоре вырастет из своих прежних вещей.

Повар ездил на «понтиаке» 1952 года выпуска, с кузовом «универсал», на так называемой «полудеревяшке» «чифтен делюкс»[47]. Последнюю настоящую «деревяшку» сделали в 1949 году. У «половинки» были внешние деревянные фальшпанели, выделявшиеся на фоне красно-коричневого корпуса, и салон, целиком отделанный деревом. Кожаные сиденья также были красно-коричневого цвета. Из-за хромой ноги Доминик взял «чифтен делюкс» с автоматической коробкой передач. Пожалуй, это была единственная машина с таким новшеством во всем Извилистом. Автоматическая коробка передач позволяла и Дэнни управлять отцовским автомобилем. У двенадцатилетнего мальчишки не хватало роста, чтобы по-настоящему выжимать педаль сцепления, но Дэнни умел гонять по трелевочным дорогам. Констебль Карл по трелевочным дорогам не ездил. В здешних местах хватало ребят возраста Дэнни и даже младше, водивших легковушки и грузовики по проселкам вокруг реки Филипс-Брук и поселка Извилистого. Не достигшие возраста, когда получают водительские права, они уже имели очень приличные навыки вождения. (Ребята, что были повыше Дэнни, без труда выжимали сцепление.)

Поскольку повар с сыном не просто уезжали, а бежали из Извилистого, да еще и при особых обстоятельствах, умение Дэнни водить машину было как нельзя кстати. Если отвезти мертвую Джейн в ее пикапе к жилищу Карла, а потом возвращаться пешком… этого Доминику очень не хотелось. Его могли увидеть и узнать по хромой походке. А если бы в столь ранний час они шли вдвоем с Дэнни, это сразу вызвало бы подозрения.

Конечно, «полудеревяшка» была единственной в поселке и вряд ли проехала бы незамеченной. Но «понтиак» двигался куда быстрее хромого повара, и, потом, он ни в коем случае не поставит свою машину у дома констебля.

— Отец, ты в своем уме? — спросил мальчишка, когда они готовились навсегда покинуть здание столовой. — Зачем мы повезем тело к дому констебля?

— Утром пьянчуга встанет и подумает, что это он убил Джейн, поссорившись с нею ночью, — объяснил повар.

— А если он сейчас не спит? — спросил Дэнни.

— На этот случай у нас есть запасной план, — ответил повар.

Моросил совсем мелкий дождь. Длинный капот «понтиака» сделался блестящим. Доминик провел ладонью по капоту, после чего просунул руку в окошко и влажными пальцами стер засохшую кровь со лба сына. Это была его кровь, оставленная во время ночного поцелуя. Отец надеялся, что не в последний раз целовал сына и что это был единственный след крови на теле Дэнни.

— Я поеду следом за тобой? — спросил мальчик.

— Да, — коротко ответил отец, чьи мысли были целиком заняты запасным планом.

Повар забрался в кабину пикапа, где на пассажирском сиденье развалилась мертвая Джейн. Удар сковородой не вызвал кровотечения, однако Доминик благодарил судьбу, что не видит ссадин на ее правом виске. Волосы закрывали лицо Джейн и шишку (сейчас она наверняка была уже величиной с бейсбольный мяч).

Их маленький автокараван доехал до двухэтажной «гостиницы», где на втором этаже обитала Норма Шесть. В зеркало заднего обзора повару был виден лишь лоб сына, сидевшего за рулем «понтиака». Капот модели «чифтен делюкс» чем-то напоминал бейсбольную шапочку, нахлобученную на ветровое стекло восьмицилиндрового автомобиля, а решетка радиатора вполне сошла бы за оскаленные зубы вождя Уаху.

— Черт побери! — вслух произнес Доминик.

Он вдруг вспомнил о бейсбольной шапочке Джейн. Где она? Неужели так и осталась валяться в коридоре. Но они сейчас находились возле жилища Нормы Шесть. Улицы были пусты, дверь танцзала закрыта. Возвращаться из-за шапочки? Нет, это непозволительная роскошь.

Дэнни остановил «понтиак» почти у самого подъезда Нормы Шесть. Он вылез из кабины, подошел к пикапу и втиснулся между мертвой Джейн и отцом. Доминик облегченно вздохнул: бейсбольная шапочка была у сына на голове.

— Вождь Уаху должен остаться с нею. Правда? — спросил Дэнни.

— Умница, — только и ответил повар, чье сердце было полно гордости и страха за сына.

Не забыл! Только бы он не забыл и все остальное, что входило в запасной план.

Повару одному было не дотащить грузное тело Джейн до входной двери дома констебля Карла. Посудомойка говорила, что дверь он не запирает. Ноги Джейн пусть волочатся по земле: констебля не удивят ее грязные сапоги. Но нельзя допустить, чтобы запачкалась ее одежда. Мысль захватить тележку Доминик отверг сразу же: на раскисшей земле останутся глубокие колеи. И куда девать тележку потом? Запихнуть в пикап Джейн или бросить прямо у входа?

Они поехали в дальнюю часть поселка, где стояла лесопилка. Рядом находилась барачная «гостиница», населенная преимущественно франкоканадцами (констеблю Карлу нравилось жить по соседству со своими потенциальными жертвами).

— Как по-твоему, сколько весит Кетчум? — спросил Дэнни, после того как повар поставил пикап там, где его обычно ставила Джейн.

Они оба стояли на подножке пикапа. Дэнни удерживал Джейн в вертикальном положении, а повар выталкивал ее негнущиеся ноги наружу. Что делать дальше, Доминик представлял себе лишь теоретически.

— Кетчум весит фунтов двести двадцать[48]. Может, двести тридцать, — запоздало ответил повар на вопрос сына.

— А Норма Шесть?

Доминик чувствовал: задубелость его шеи после «ласок» Нормы Шесть пройдет только где-то через неделю.

— Думаю, Пам весит сто семьдесят пять или сто восемьдесят фунтов.

— А ты сколько весишь? — спросил сын.

Повар понимал, куда клонит со своими расспросами Дэнни. Ноги Джейн коснулись раскисшей земли. Доминик стоял рядом, обхватив ее бедра. Дэнни остался на подножке и поддерживал свою бывшую няньку под мышки.

«Сейчас мы все опрокинемся в грязь, и Джейн придавит нас собой!» — думал повар. Но на вопрос сына он постарался ответить как можно более спокойным, будничным тоном:

— Я давно не взвешивался. Наверное, фунтов около ста пятидесяти.

(Он прекрасно знал, что даже в зимней одежде его вес равен ста сорока пяти фунтам. Сто пятьдесят он не весил никогда.)

— Тогда сколько же весит Джейн? — хмыкнул Дэнни.

Мальчишка спрыгнул на землю. Тело посудомойки упало в готовые подхватить его руки отца и сына. Колени Джейн подогнулись, но не коснулись грязи. К счастью, повар и сын устояли на ногах, хотя и с большим трудом.

Индианка Джейн весила не менее трехсот фунтов. Возможно, триста пятнадцать или даже триста двадцать. Обычно Доминик Бачагалупо притворялся, что не знает ее веса. Сейчас повар ловил ртом воздух, волоча свою мертвую возлюбленную в дом ее мерзавца сожителя.

К удивлению повара и его сына, дверь в жилище констебля Карла была распахнута настежь. Возможно, это сделал ветер. Или Ковбой явился домой в таком пьяном ступоре, что на закрытие двери уже не хватило мозгов. Пол возле двери покрывала дождевая морось. В кухне горел тусклый свет. Находился ли сейчас там Карл или нет, сказать было невозможно.

Когда негнущиеся ноги Джейн коснулись кухонного пола, Доминик почувствовал, что дальше он втащит ее сам. Мокрый пол и грязь на сапогах Джейн были как нельзя кстати.

— Пока, Дэниел, — шепнул сыну повар.

Вместо поцелуя мальчишка нахлобучил отцу на голову бейсбольную шапочку Джейн.

Шаги удалявшегося Дэнни стихли. Повар стал втаскивать тело Джейн в кухню. Только бы сын не забыл его наставлений. «Если услышишь выстрелы, беги к Кетчуму. Если все тихо, жди меня в машине. Если я не появлюсь через двадцать минут, вне зависимости от того, слышал ты выстрелы или нет, иди к Кетчуму».

Повар и раньше говорил сыну: что бы с ним ни случилось, всегда идти к Кетчуму и рассказывать тому все как есть.

— Будь внимателен: на лестнице нет предпоследней ступеньки, — сказал он Дэнни в этот раз.

— А что, если Норма Шесть меня не впустит?

— Скажи, что тебе очень нужно поговорить с Кетчумом. Она тебя впустит.

(Сам он мог только надеяться, что Пам действительно впустит мальчишку.)

Доминик Бачагалупо протащил тело Джейн через мокрый участок кухонного пола и возле буфета остановился передохнуть. Он держал ее под мышки. Тело посудомойки придавило собой столешницу буфета. Затем повар мучительно медленно опустил мертвую Джейн на пол и придал ей наиболее естественную позу. Он и не заметил, как бейсбольная шапочка слетела с его головы и упала возле индианки, снова вверх тормашками. Вождь Уаху безумно скалился, а Доминик в любой момент ожидал услышать щелчок предохранителя на кольте сорок пятого калибра. Если Карл выстрелит, Дэнни обязательно услышит выстрел. В предрассветной тишине звук будет слышен по всему поселку. Возможно, даже спящему Кетчуму. (Однажды повар слышал, как где-то в поселке выстрелил «ковбойский» кольт.)

Но ничего не произошло. Повар перестал глотать ртом воздух. Он не оглядывался по сторонам. Если констебль Карл был рядом, Доминик не хотел его видеть. Пусть стреляет в спину, пока повар медленно отступает к двери, затирая левым ботинком оставленные на полу следы.

Через канаву, что находилась рядом с домом, была перекинута доска. Доминик вытащил ее и загладил все рытвины, оставленные подошвами и носками сапог Джейн, — ее скорбный путь от пикапа до кухни. Потом повар вернул доску на место, а руки вытер о мокрое крыло пикапа. Дождь не прекращался: значит, струйки вскоре смоют с машины следы глины. (Дождь смоет и их с Дэнни следы на дворе.)

Повар незамеченным прохромал мимо затихшего танцзала. На мокром сиденье «ломбарда» — этого бессменного часового времен — не было ни живых братьев Бодетт, ни их призраков. Какие мысли появятся в похмельной голове констебля Карла, когда он проснется и увидит в кухне тело Джейн? Наверное, подумает: «Чем это я ее?» Он ведь бил Джейн не только кулаками, но и всем, что оказывалось под рукой. Констебль начнет искать тупой предмет и не найдет. Тогда, возможно, тупую голову Ковбоя посетит другая мысль: «Может, это и не я ее тюкнул?» А когда он узнает об исчезновении повара и сына, его голова окажется достаточно ясной, чтобы связать одно событие с другим.

За мокрым ветровым стеклом «понтиака» повар увидел худенькое личико сына. «Боже, дай мне времени», — взмолился Доминик. Дэнни сидел на пассажирском месте. Он не терял веры в отца: он знал, что отец благополучно вернется из дома констебля Карла и поведет машину.

Под «временем» хромой Доминик Бачагалупо подразумевал не только время, необходимое для их бегства из поселка. Ему требовалось время, чтобы стать хорошим отцом для его драгоценного сына; время, чтобы дождаться, когда сын станет мужчиной. Повар молил о таком количестве времени, хотя не представлял, как убедить в этом Бога.

Живой и невредимый, Доминик уселся на водительское место. Дэнни вдруг заплакал.

— Я вслушивался… в выстрел, — всхлипывал он.

— Возможно, однажды ты его и услышишь, — сказал повар, обнимая сына.

— Мы расскажем Кетчуму?

Повар содрогнулся, осознав вырвавшиеся у него слова. Хорошо, если Дэнни пропустил их мимо ушей.

— У нас нет времени. Пора ехать.

Медленно, словно длинный катафалк, красно-коричневая «полудеревяшка» двинулась по трелевочной дороге, оставляя поселок позади. Они ехали на юг, иногда на юго-восток. Извилистая то выныривала из рассветного тумана, то снова скрывалась из виду. Становилось все светлее. Ближайшим пунктом назначения была плотина. А дальше? Куда бы они ни двинулись, вначале им все равно придется выехать на шоссе 16, тянущееся вдоль Андроскоггина с севера на юг.

Количество времени в ближайшем будущем повара и его сына определялось тем, что они найдут возле плотины Покойницы и как долго им придется там пробыть. Доминик надеялся, что не слишком долго.

— Мы что, вообще никогда не расскажем Кетчуму? — нарушил молчание Дэнни.

— Обязательно расскажем, — ответил повар, хотя он и не представлял, как рассказать об этом Кетчуму, чтобы дать ясную картину и не наговорить лишнего.

Ветер прекратился. Дождь постепенно редел. Липкая грязь дороги была исполосована следами шин. В водительское окно светило появившееся солнце, создавая у Доминика Бачагалупо светлый (хотя и не слишком реальный) взгляд на будущее.

Каких-то несколько часов назад повара больше всего волновали поиски тела утонувшего Эйнджела: найдут ли они тело и как зрелище повлияет на его любимого Дэниела. За это время его любимый сын ненароком убил свою обожаемую няньку, и им вдвоем стоило огромных усилий перевезти и перенести грузное тело Индианки Джейн к возможному месту ее упокоения.

Что бы они ни обнаружили возле плотины Покойницы, неужели зрелище находки еще способно их шокировать? (Стресс, испытываемый поваром, заставлял его называть плотину ее зловещим именем.)

Красно-коричневая «полудеревяшка» подъезжала к Понтукскому водохранилищу. В воздухе замелькали чайки. Хотя Понтук находился более чем в ста милях от берега океана, над Андроскоггином всегда кружились чайки. Для них это была большая вода.

— У меня в классе есть парнишка. Хэлстед его фамилия, — нервозно проговорил Дэнни.

— Кажется, я знаю его отца, — отозвался повар.

— Папаша ударил его по лицу ботинком. Кетчум в таких ходит. И другие сплавщики. У них еще подошва шипами утыкана. У сына вмятины на лбу остались.

— Тогда это точно Хэлстед, о котором я подумал, — сказал Доминик.

— Кетчум говорил: старшему Хэлстеду нужно вставить в зад опилочный рукав и включить воздух, чтобы этого толстого поганца раздуло.

— Кетчум предлагал такой рецепт для многих задов.

— А ведь тебе будет очень не хватать грубых шуток Кетчума, — отрешенно произнес Дэнни.

— И тебе их будет не хватать. Жутко не хватать.

— Кетчум говорил: у тебя никогда не получалось по-настоящему высушить тсугу, — все в той же дерганой манере продолжал Дэнни.

Повар понимал: мальчишка на пределе. Столько пережить и теперь ехать в полную неизвестность. Возле плотины Покойницы ему предстоит увидеть труп еще одного знакомого человека. Но сильнее всего Дэнни пугает дальнейшая жизнь.

— Тсуга хороша для постройки мостов. Там слишком сухого дерева не требуется, — возразил Доминик.

— Цепляй вагу[49] как можно ближе к грузу, — сказал Дэнни. Он извлекал из памяти отрывочные, бессвязные фразы. — На Успешном пруду чертова пропасть бобров.

— Ты так и будешь всю дорогу цитировать Кетчума? — спросил повар.

— Всю дорогу… куда? — насторожился мальчишка.

— Пока не знаю.

— Бревна твердых пород плавают не ахти, — совершенно не к месту произнес Дэнни.

«Да, а бревна мягких пород плавают очень хорошо и почти у самой поверхности», — подумал повар. Когда Эйнджел провалился, сплавляли бревна мягких пород. При ветре, что дул минувшей ночью, самый верхний слой бревен перевалил через заграждение. Их теперь вертит по водосливам вдоль обоих берегов плотины. «Бревна-шатуны» в основном еловые и сосновые. С ними не очень-то вытащишь тело Эйнджела из водной воронки. Все водные слои: и те, что неслись вдоль берегов, и более медленные в запруде лесопилки — зависели от плотины. Если повезет, они найдут тело Эйнджела где-нибудь на мелководье.

— Кто вообще может бить своего сына шипованным ботинком в лицо? — спросил Дэнни.

Он сам напоминал плотину, которая вот-вот прорвется.

— Негодяи, Дэнни, есть везде. Но этого негодяя мы больше не увидим.

Лесопилка возле плотины Покойницы казалась заброшенной, однако вся причина была в воскресном дне.

— Расскажи мне еще раз, почему эту плотину назвали плотиной Покойницы, — вдруг сказал мальчишка.

— Дэниел, ты прекрасно знаешь, откуда у плотины такое название.

— И еще я знаю, почему ты не любишь его произносить. Покойница — это моя мама. Правда?

Повар поставил машину возле грузового причала лесопилки. Он не стал отвечать сыну: Дэнни и так «прекрасно знал», выражаясь словами повара, историю названия плотины. Эту историю мальчику рассказывали и Джейн, и Кетчум, однако Дэнни постоянно хотелось услышать те же слова от своего отца.

— А почему у Кетчума… белый палец?[50] Из-за бензопилы, да? — начал новый круг вопросов Дэнни, которому было никак не остановиться.

— У Кетчума не один белый палец, и ты не раз слышал, что это из-за бензопилы, — ответил отец. — Это от вибрации, помнишь?

— Теперь вспомнил.

— Дэниел, прошу тебя, успокойся. Давай попытаемся пережить то, что случилось, и двигаться дальше.

— Куда двигаться? — заорал мальчишка.

— Дэниел, прошу тебя… Мне сейчас ничуть не легче, чем тебе. Давай искать Эйнджела. Просто смотреть и искать. Договорились?

— Мы ведь больше ничем не могли помочь Джейн? — спросил Дэнни.

— Нет, ничем.

— Что Кетчум о нас подумает?

Этого повар при всем желании не знал.

— Хватит пока о Кетчуме, — только и ответил он сыну.

Кетчум сообразит, что надо сделать. Во всяком случае, повар надеялся на это.

Но как сообщить Кетчуму о случившемся? Они не могут сидеть сложа руки и до девяти утра ждать приезда Кетчума. И даже если бы поиски тела Эйнджела заняли половину этого времени, задерживаться здесь все равно опасно.

Все сейчас зависело от того, в котором часу констебль Карл проснется и обнаружит бездыханное тело Джейн. Поначалу Ковбой наверняка подумает, что это он убил индианку. По воскресеньям в столовой готовили лишь ранний ужин. Завтраков не было. Подсобницы приедут где-то часам к двум или трем. Увидев, что повар с сыном куда-то уехали, они не кинутся тут же сообщать об этом Карлу. Возможно, потом, но не сразу. И оснований выслеживать Кетчума у Ковбоя тоже не было.

Доминик уже начал думать, что они вполне могут задержаться на плотине Покойницы до девяти утра и дождаться Кетчума. А констебль Карл — он, скорее всего, тайком похоронит Джейн и забудет о ней. Во всяком случае, до того момента, пока не узнает об исчезновении повара с сыном. В Извилистом решат, что индианка сбежала вместе с ними. Только Ковбой будет знать, где она. Вряд ли он станет выкапывать труп ради опровержения. Это рискованно, поскольку тогда подозрения могут пасть на него. Многие знали, как он обращался с Джейн.

Или все эти рассуждения — не более чем отчаянное желание Доминика Бачагалупо, мечтающего видеть такой ход развития событий? Констебль Карл без промедлений похоронил бы Джейн, если бы знал, что это он ее убил. Воображение повара рисовало ему желанную картину: Карл настолько захлестнут раскаянием, что у него помутился рассудок. Доминику очень хотелось принять желаемое за действительное. Раскаивающийся констебль Карл! Знал ли тупой и жестокий Ковбой само это слово — раскаяние?

Справа от заграждения и водослива воду крутило по часовой стрелке, и с нею кружились одиночные «бродячие» бревна с содранной корой: красная сосна, лиственница, ель. И никаких мертвых тел. Место, где основная масса воды проходила через водослив шлюза, было плотно забито сгрудившимися бревнами. Канаты ограждения натянулись до предела. Но и там, в темной от коры воде, повар и его сын не замечали ничего, кроме бревен.

Они взобрались на плотину и осторожно прошли по левой ее кромке до открытой воды. Здесь вода и «бродячие» бревна крутились против часовой стрелки. Отец и сын заметили побуревшую перчатку из оленьей кожи, но Эйнджел таких перчаток не носил. Вода была черной и глубокой. Она качала и вертела куски коры. Но и здесь, к разочарованию (и тайному облегчению) Доминика, они не увидели мертвого тела.

— А вдруг Эйнджел все-таки выбрался? — сказал Дэнни.

Доминик даже не стал опровергать сыновнее предположение. Бывали случаи, когда угодившие под бревна все-таки выплывали, но только не подростки.

Был восьмой час утра. Поиски продолжались. Пусть Эйнджел и сбежал из дома, его близкие наверняка хотят знать, что стряслось с их парнем. Где еще искать? Оставались берега запруды лесопилки. На это уйдет больше времени, но там ходить безопаснее. Чем ближе они находились от заграждения и плотины, тем сильнее повар и сын беспокоились друг за друга. Они ведь не Кетчум. И ботинок с рифленой подошвой и шипами у них нет. А навыков — меньше, чем у самого неопытного сплавщика. Они не люди реки, только и всего.

Тело Эйнджела они обнаружили в половине девятого. Труп длинноволосого парня в его красно-бело-зеленой клетчатой фланелевой рубашке плавал в мелководье, лицом вниз. Рядом не крутилось ни одного бревна. Дэнни даже не замочил ног, когда подтаскивал тело к берегу. Он воспользовался валявшейся рядом веткой, зацепил рубашку Эйнджела и, позвав отца, стал буксировать тело к берегу. Вдвоем они вытащили утопленника на берег. После возни с телом Джейн эта работа показалась им совсем легкой.

Они расшнуровали шипованные ботинки Эйнджела, один из которых превратили в импровизированное ведро. Зачерпывая ботинком воду, повар и Дэнни смыли с лица и рук Эйнджела грязь и приставшие кусочки коры. Бледная кожа мертвого подростка приобрела синюшный оттенок. Дэнни собрал все свое мужество и пальцами расчесал мертвецу волосы.

Первым пиявку на теле Эйнджела заметил тоже он. Большую, толщиной с искривленный указательный палец Кетчума. Местные жители называли таких пиявок северными кровососками. Пиявка прилипла к горлу Эйнджела. Повар знал, что это далеко не единственная тварь на теле мертвеца. Знал он и про отвращение, питаемое Кетчумом к пиявкам. Скорее всего, Доминику будет не уберечь друга от лицезрения мертвого Эйнджела. Но они с Дэнни постараются, чтобы Кетчуму не попалась ни одна кровососка.

К девяти часам отец с сыном перетащили тело Эйнджела на грузовой причал лесопилки. Здесь было сухо: часть причала освещалась солнцем. К тому же отсюда хорошо просматривалась стоянка. Доминику и Дэнни пришлось раздеть утопленника и оторвать почти два десятка пиявок. Потом они обтерли тело Эйнджела его клетчатой рубашкой и переодели частично в вещи Дэнни, частично — в одежду повара. В чужой одежде мертвый подросток выглядел незнакомым парнем, случайно обнаруженным ненароком оказавшимися поблизости людьми. Футболка, что была велика Дэнни, великолепно подошла Эйнджелу. Гардероб дополнили старые джинсы Доминика. Это делалось не столько для мертвеца, которому было все равно, сколько для Кетчума. Если тот все-таки появится, ему не придется созерцать мокрую и грязную одежду. Однако убрать с кожи синюшный оттенок было не в их власти. Глупо надеяться, что слабое апрельское солнце вернет Эйнджелу естественный цвет кожи. Но все-таки Эйнджел не выглядел закоченелым.

— Мы ждем Кетчума? — спросил Дэнни.

— Подождем еще немного, — ответил повар.

Дэнни понял: отец сейчас волнуется больше, чем он. (Доминик сознавал беспощадность утекающего времени.)

Выжимая грязные джинсы Эйнджела, повар нащупал в переднем левом кармане бумажник. Простой, дешевенький бумажник из искусственной кожи. Внутри, под пластиковым окошечком, была фотография миловидной полной женщины. От долгого пребывания в холодной воде окошечко запотело. Доминик протер его рукавом. Лицо женщины проступило резче. Она была похожа на Эйнджела. Наверняка это его мать. Женщина выглядела лишь немногим старше повара, но моложе Индианки Джейн.

Денег в бумажнике было немного — всего несколько купюр и только американские доллары (Доминик ожидал найти и канадские доллары). Там же лежала визитная карточка какого-то итальянского ресторана. Это подтверждало прежнюю догадку повара насчет того, что Эйнджелу была знакома работа на кухне, хотя парень занимался ею скорее по необходимости, чем по призванию.

Однако визитная карточка таила и неожиданности. Ресторан находился не в Торонто и не в каком-то ином месте канадской провинции Онтарио. Это был итальянский ресторан в Бостоне, в штате Массачусетс. Еще большим сюрпризом для Доминика оказалось название ресторана. То была фраза, которую незаконнорожденный сын Аннунциаты Саэтта слышал от матери с «гарниром» горечи и отвержения. «Vicino di Napoli» — так отвечала Нунци на вопрос о том, куда делся отец Доминика. Помнится, Доминик разыскал на карте близлежащие к Неаполю городки — Беневенто и Авеллино, случайно услышав, как мать упомянула их во сне. Тогда он думал, что отец действительно уплыл в Италию.

Повар вертел в руках мокрую карточку. Возможно, его папаша-шалопай и не уплывал ни в какую Италию, а убежал не далее итальянского ресторана на Ганновер-стрит, которую Нунци называла «главной улицей» бостонского Норт-Энда. На визитке значилось название ресторана: «Vicino di Napoli». «Окрестности Неаполя», если перевести с итальянского. Ресторан явно принадлежал уроженцам Неаполя и находился на Ганновер-стрит, вблизи ее пересечения с Кросс-стрит. Названия улиц также были знакомы Доминику с детства. Нунци без конца твердила, где лучше всего заказывать петрушку (prezzémolo) и прочие продукты. Она называла два ресторана: «У матушки Анны» и «Европеец», и оба они находились на Ганновер-стрит.

Казалось бы, что еще может потрясти повара после страшного совпадения: сын убил его любовницу той же легендарной сковородой, что однажды спасла от медведя его ныне покойную жену? Кто бы поверил в такое совпадение? И все равно Доминик не был готов к последнему открытию, которое сделал, исследуя содержимое бумажника Эйнджела. В одном из отделений он нашел потертый сезонный билет для проезда в бостонском метро и трамвае. Мать Доминика называла такие билеты «транзитными». В билете было указано, что его предъявителю летом 1953 года еще не исполнилось шестнадцати лет. Ниже стояла дата рождения Эйнджела: 16 февраля 1939 года. Следовательно, погибшему подростку едва исполнилось пятнадцать, а из дома он сбежал в четырнадцать с лишним (если действительно сбежал). Теперь уже не узнать, был ли Бостон его родным городом, хотя проездной билет и визитная карточка ресторана «Vicino di Napoli» давали серьезные основания так думать.

В пользу этого предположения говорили и настоящие имя и фамилия утонувшего подростка. Он вовсе не был Эйнджелом Поупом. На билете печатными буквами было написано:

АНДЖЕЛУ ДЕЛЬ ПОПОЛО

— Это еще кто? — спросил Дэнни, когда отец вслух прочел надпись на проездном билете.

Повар знал: дель Пополо в переводе с итальянского значит «из народа». Фамилия, достаточно распространенная на Сицилии, а «Поуп» — не менее распространенный американизированный ее вариант. Возможно, фамилия и не являлась чисто сицилийской, зато имя Анджелу (с ударением на последнем слоге) было истинно сицилийским. Может, парень работал в неаполитанском ресторане? (Закон разрешал брать четырнадцатилетних на неполный рабочий день.) Но что заставило его убежать из дома? Судя по найденной у него фотографии, мать свою он любил, иначе не стал бы вкладывать ее карточку в бумажник.

Однако все эти рассуждения Доминик оставил при себе, а сыну лишь сказал:

— Как видишь, Дэниел, Эйнджел оказался не тем, за кого себя выдавал.

Он показал сыну проездной билет и визитную карточку. И если они хотели разыскать родных Анджелу дель Пополо, их дальнейший путь лежал туда, в Бостон, в район Норт-Энда.

А пока приходилось искать ответы на более животрепещущие вопросы. Куда запропастился этот чертов Кетчум? Сколько им еще здесь ждать? А вдруг констебль Карл не был пьян до бесчувствия? Вдруг он точно помнил, что накануне не ссорился с Джейн и не дотрагивался до нее?

Если в ближайшие десять минут Кетчум не появится, им придется уехать. И какую записку оставить Кетчуму? Написать открытым текстом или подобием шифра?

Неожиданность! Эйнджел — не канадец!

Кстати, с Джейн произошел несчастный случай!

Никто не виноват — даже Карл!

Мог ли повар оставить другу такое вот послание?

— Мы по-прежнему дожидаемся Кетчума? — спросил у отца Дэнни.

— Подождем еще чуть-чуть, Дэниел, — не слишком уверенным тоном ответил повар.

Орущее радио они услышали раньше, чем на трелевочной дороге показался видавший виды пикап Кетчума (машина нередко служила ему домом). Кажется, это была Джо Стаффорд, исполнявшая «Маке Love to Me»[51]. Но Кетчум выключил радио раньше, чем повар сумел распознать песню. (От многолетней работы бензопилами Кетчум начинал глохнуть. Радио в машине он всегда включал на пределе громкости, а окна, посчитав, что наступила весна, держал открытыми.) Доминик с облегчением вздохнул, не увидев в пикапе Нормы Шесть. Не надо им лишних сложностей.

Кетчум остановил свою колымагу на почтительном расстоянии от «понтиака». Он сидел, уложив гипсовую повязку на руль. Глаза сплавщика глядели мимо повара и Дэнни: туда, где на нежарком апрельском солнце лежало тело Эйнджела.

— Вижу, вы его нашли, — сказал Кетчум, глядя в сторону плотины, будто пересчитывал бревна у заграждения.

Задняя часть пикапа была превращена в подобие ванигана. Там попадались как вполне предсказуемые, так и совершенно неожиданные вещи. Кетчум возил с собой бензопилу, несколько топоров и другие инструменты. Под брезентом у него хранилось полкорда[52] дров на случай, если ему понадобится развести где-нибудь костер.

— Мы с Дэниелом перенесем Эйнджела в кузов твоего пикапа. Так что тебе не придется смотреть на его тело.

— А что, в твоем «понтиаке» ему не хватит места? — удивился Кетчум.

— Мы поедем в другую сторону, — сказал повар.

Кетчум вздохнул. Его глаза медленно остановились на Эйнджеле. Сплавщик вылез из пикапа и, почему-то хромая, направился к погрузочному причалу. («Уж не передразнивает ли он меня?» — подумалось повару.) Кетчум легко, будто спящего младенца, поднял пятнадцатилетнего мертвого подростка и понес в кабину пикапа. Дэнни забежал вперед, чтобы открыть дверцу.

— Какая разница, увижу я его лицо сейчас или потом, когда приеду в поселок? — резонно заметил Кетчум. — Это твоя одежда на нем? — спросил он у Дэнни.

— Моя и отца.

Повар принес мокрую одежду Эйнджела и положил на пол кабины, под ноги мертвеца.

— Его одежду можно выстирать и высушить.

— Попрошу Джейн, она это сделает, — сказал Кетчум. — Мы с нею немного обмоем его, а потом переоденем в его вещи.

— Кетчум, Джейн мертва, — бесцветным голосом произнес повар.

Он хотел добавить про «несчастный случай», но Дэнни опередил отца.

— Я убил ее сковородой… ну той, что отец тогда ударил медведя, — выпалил мальчишка. — Я подумал, что к нам опять вломился медведь.

Повар подтвердил сказанное и тут же отвернулся. Здоровой рукой Кетчум обнял Дэнни и прижал к себе. Лицо мальчишки уткнулось в шерстяную фланель с зелеными и синими клетками. Вчера в этой рубашке к ним приходила Норма Шесть. Рубашка впитала запахи их сильных тел, и для двенадцатилетнего Дэнни запахи были неразделимы с этими людьми.

— Стряпун, никак вы и тело Джейн привезли с собой? — спросил Кетчум, указывая гипсовым панцирем на «понтиак».

— Мы отвезли ее в дом констебля Карла, — объяснил Дэнни.

— Я не знаю, дрыхнул ли он в соседней комнате или его вообще не было дома. Я оставил Джейн на кухонном полу. Если удача на нашей стороне, Ковбой увидит ее тело и подумает, что Джейн убил он сам.

— Разумеется, он так и подумает! — загремел Кетчум. — Наверное, уже закопал ее час назад или сейчас роет могилу, пока мы тут треплемся. Но когда Карл узнает, что вы с Дэнни свалили из поселка, он начнет думать по-другому. И допрет, что не он убил Джейн. Если вы оба не вернетесь в Извилистый, подозрение сразу же падет на тебя, Стряпун.

— Предлагаешь мне сблефовать? — спросил Доминик.

— А что тебе остается? — вопросом ответил Кетчум. — Одно из двух: либо Карл до конца своей сраной жизни будет мучительно вспоминать, как и за что он убил Джейн, либо он будет повсюду разыскивать тебя, Стряпун.

— Ты полагаешь, он не помнит событий прошлой ночи? Не слишком ли смелое предположение?

— Норма Шесть говорила, что вчера вечером ты к нам заходил. Думаешь, я это помню?

— Возможно, и нет. Но согласиться на твое предложение — это рискнуть всем.

Произнося слово «всем», повар непроизвольно посмотрел на сына.

— Послушай меня, — сказал его старый друг. — Вы возвращаетесь в поселок. Я помогу тебе вытащить все, что ты напихал в багажник «понтиака». И где-то накануне ужина ты посылаешь Крошку, Мэй или кого-нибудь из этих шумных бесполезных клуш за Джейн. Пусть съездит в дом Карла и спросит: «Куда подевалась Джейн? На кухне работы полно, и Стряпун злится». Вот это будет настоящий блеф. Ты победишь с разгромным счетом. Наш Ковбой наложит в штаны. И не один раз, а постоянно, год за годом. Он будет бояться, как бы чья-нибудь собака не вырыла труп Джейн!

— Не знаю, Кетчум, — тихо сказал повар. — Это опасный блеф. Я не могу так рисковать, когда у меня сын.

— Свалить еще опаснее. Но если Ковбой размозжит тебе голову, я позабочусь о Дэнни.

Мальчик попеременно глядел то на отца, то на Кетчума.

— Отец, надо возвращаться, — сказал он повару.

Повар знал, насколько его сына пугают перемены. Любые перемены. Дэниел Бачагалупо, конечно же, предпочел бы остаться и начать опасную игру. Игра страшила его, но отъезд еще больше страшил своей неизвестностью.

— Пораскинь мозгами, Стряпун, — вновь заговорил Кетчум. Его гипсовая повязка была направлена на повара, как дуло кольта сорок пятого калибра. — Если я ошибаюсь и Карл тебя пристрелит, он и пальцем не посмеет тронуть Дэнни. А если я прав и Ковбой потащится за тобой по следу, он может убить вас обоих как беглецов.

— А мы и есть беглецы, — сказал Доминик. — И в азартные игры я не играю. Больше не играю.

— Играешь, и прямо сейчас, — возразил Кетчум. — Ваше бегство — чем не азартная игра?

— Дэниел, обними Кетчума. Нам пора ехать, — сказал мальчику отец.

Впоследствии Дэниел Бачагалупо будет часто вспоминать эти объятия и свое тогдашнее удивление по поводу того, что отец с Кетчумом не обнялись. А ведь они давно и крепко дружили.

— Стряпун, скоро здесь все сильно переменится, — попробовал зайти с другого конца Кетчум. — Сплав по рекам прекратится. Плотины на Даммерских прудах исчезнут. Да и эта тоже.

Гипсовая повязка указывала в сторону заграждений на плотине Покойницы, однако сплавщик и в этот раз не стал произносить ее название.

— Даммерские пруды просто спустят в Понтукское водохранилище. И Извилистая спокойно потечет в Андроскоггин. Думаю, старые причалы для леса на Андроскоггине сохранятся, но скорее для истории. Случись пожар в Западном Даммере или в Извилистом, разве кто-нибудь почешется заново отстраивать эти дыры? Ну кто откажется переселиться в Милан, в Эррол? Даже в Берлин, если уже в годах и силы не те? Тебе нужно лишь немного потерпеть и пережить этот убогий поселок. Тебе и Дэнни.

Но повар и сын шли к своему «понтиаку».

— Если вы сбежите сейчас, вам придется бегать всю жизнь! — крикнул им вслед Кетчум.

Хромая, он обошел свой пикап и открыл дверцу со стороны руля.

— Почему ты хромаешь? — крикнул ему повар.

— Да забыл, что у Нормы Шесть на лестнице нет одной ступеньки. Вот и въехал ногой.

— Береги себя, Кетчум, — сказал ему старый друг.

— И ты береги себя, Стряпун. Я уж не стану спрашивать тебя про губу. Но такие раны мне знакомы.

— Кстати, Эйнджел не был канадцем, — сказал повар.

— Его настоящее имя было Анджелу дель Пополо, — добавил Дэнни. — И сюда он приехал не из Торонто, а из Бостона.

— Наверное, вы туда и отправитесь? В Бостон? — спросил у них Кетчум.

— Должно быть, у Эйнджела остались близкие. Или кто-то, кому нужно знать, что с ним случилось, — объяснил повар.

Кетчум кивнул. Неяркие солнечные лучи проникали сквозь ветровое стекло его пикапа и проделывали странные трюки с мертвым Эйнджелом. Он сидел почти прямо и в свете солнца казался живым. И еще казалось, что он не окончил свой короткий жизненный путь, а только-только начал.

— А если я скажу Карлу, что вы отправились сообщить печальную новость родным Эйнджела? Надеюсь, по столовой и вашим комнатам не поймешь, что вы свалили насовсем?

— Мы взяли только самое необходимое, — успокоил друга Доминик. — Полная иллюзия, что мы уехали на время и вернемся.

— Могу сказать этому вонючему Ковбою, что удивлен, почему Джейн не поехала вместе с вами. Как ты думаешь? — спросил Кетчум. — Так и скажу: на месте Джейн я бы тоже поехал в Канаду.

Дэнни следил за отцом и видел, что тот обдумывает слова Кетчума.

— Я не стану ему говорить, что вы поехали в Бостон. Наверное, лучше сказать так: «На месте Джейн я бы тоже поехал в Торонто». Как по-твоему?

— Решай сам, только не говори слишком много, — ответил повар.

— Для меня он все равно останется Эйнджелом, — сказал Кетчум.

Он забрался в кабину, мельком взглянул на своего мертвого пассажира и тут же отвернулся.

Сознавал ли двенадцатилетний мальчишка (и в какой мере), что его приключения (или злоключения) начинаются сейчас, в эти минуты? Или они начались задолго до того, как он принял Джейн за медведя? Этого не знали ни его отец, ни Кетчум. Судя по Дэнни, он ясно «сознавал», что все началось раньше сегодняшнего утра.

Что в эти минуты сознавал Кетчум? Сплавщик был почти уверен, что видит повара и его сына в последний раз. Повар затеял опасную игру, и Кетчум постарался выставить в положительном свете хотя бы начальную стадию этой игры.

— Дэнни! — крикнул Кетчум. — А знаешь, я сам не раз принимал Джейн за медведя.

Однако долго выставлять что-либо в положительном свете Кетчуму не удавалось.

— Думаю, когда это случилось, на голове Джейн не было ее шапочки с вождем Уаху, — предположил сплавщик.

— Не было, — подтвердил Дэнни.

— Эх, Джейн, черт бы тебя побрал! — воскликнул Кетчум. — Мне один парень в Кливленде сказал, что шапочка приносит счастье. Еще он говорил: вождь Уаху — вроде как дух. Он заботится об индейцах.

— Может, теперь он и о Джейн заботится, — предположил Дэнни.

— Только не повторяй этой религиозной чепухи, мальчик! Помни ее такой, какой она была. Джейн очень тебя любила. Чти ее память. Это все, что ты можешь сделать.

— Кетчум, я уже скучаю по тебе! — вдруг крикнул ему Дэнни.

— Знаешь, Дэнни: если решили ехать, надо заводить мотор и двигать.

Потом Кетчум завел мотор своего пикапа и покатил по трелевочной дороге в сторону Извилистого, оставив повара и его сына в начале их более продолжительного и менее определенного пути… в следующую жизнь, никак не иначе.

Часть вторая. Бостон, 1967 год

Глава 5. Nom De Plume[53]

Прошло почти тринадцать не слишком счастливых лет с того дня, когда констебль Карл обнаружил у себя на кухне тело мертвой Индианки Джейн. Даже Кетчум не мог сказать наверняка, заподозрил ли Ковбой повара с сыном, которые исчезли той же ночью. Упорные слухи, ходившие в здешней части округа Коос (да и по всему верхнему Андроскоггину), утверждали, что Джейн сбежала вместе с хромым поваром и его мальчишкой.

По мнению Кетчума, Карла больше донимали слухи (как люди могли думать, будто Джейн сбежала с поваром?), чем его собственная причастность к убийству сожительницы неизвестным тупым предметом. (Орудие убийства так и не нашлось.) Должно быть, Карл действительно поверил, что это он убил Джейн. Естественно, он поспешил избавиться от трупа. Никто не видел, когда и как он это сделал. (Ее тело тоже не было найдено.)

Но всякий раз, пересекаясь где-либо с Кетчумом, Ковбой обязательно спрашивал:

— Ну что, так ничего и не слышал о Стряпуне? Я думал, вы с ним друзья.

— Стряпун был не из разговорчивых, — всегда отвечал констеблю Кетчум. — Пока жил здесь, вроде как общались. А уехал — и забыл. Я не удивляюсь.

— Ну а мальчишка? — иногда спрашивал Карл.

— Чего с Дэнни взять? Ребенок он еще, — пожимал плечами Кетчум. — Будут тебе мальчишки письма писать.

Однако Дэниел Бачагалупо писал много, и не только Кетчуму. С самого начала их переписки он сообщил сплавщику, что хочет стать писателем.

«В таком случае постарайся не особо увязать в католическом мышлении», — написал ему в ответ Кетчум.

Дэнни удивлял явно женский почерк Кетчума. Может, мама научила его не только читать и танцевать, но и выводить буквы ее почерком?

— Я так не думаю, — лаконично ответил Доминик.

Загадка изящного почерка Кетчума долго оставалась неразгаданной. Доминика это занимало гораздо меньше, чем юного Дэнни. Все эти тринадцать лет будущий писатель Дэниел Бачагалупо писал Кетчуму куда чаще отца. Переписка между друзьями оставалась редкой, а письма — краткими и всегда по делу. Доминика обычно волновало одно: продолжает ли Карл их разыскивать?

«Тебе лучше считать, что продолжает», — обычно отвечал Кетчум. Но недавно его привычный ответ изменился. Кетчум послал повару и Дэнни письма одинакового содержания. Обоих немало удивило, что послания Кетчума были напечатаны на машинке. «Кое-что случилось. Надо бы переговорить…» — так начиналось это его двойное письмо.

Легко сказать — переговорить. Своего телефона у Кетчума не было. Он привык звонить Доминику и Дэнни из будок телефонов-автоматов, делая звонки за счет вызываемого абонента. Разговоры обрывались внезапно: Кетчум сообщал, что у него отмерзают яйца, и вешал трубку. В северных частях Нью-Гэмпшира и Мэна, где Кетчум проводил все больше времени, зимой не больно-то поторчишь в уличной будке. Почему-то их друг предпочитал звонить исключительно в холодное время года. (Возможно, это делалось намеренно: Кетчум не любил увязать в долгих разговорах.)

В своем первом машинописном послании Кетчум сообщал повару и Дэнни, что Карл сделал «опасный намек». Обоих это не удивило: констебль Карл был опасным человеком, как и его намеки. Ковбой всегда кого-нибудь в чем-нибудь подозревал. Но сейчас «опасный намек» Карла был связан с Канадой. По мнению полицейского, вьетнамская война ухудшила отношения между Соединенными Штатами и Канадой. «Канадские парни стали неуступчивыми и не идут на сотрудничество», — заявил он Кетчуму. Сплавщик тут же сообразил, что Ковбой продолжает свои поиски по ту сторону канадской границы. В течение тринадцати лет Карл был уверен, что повар с сыном уехали в Торонто. Никаких справок в Бостоне он не наводил. Пока не наводил. И вот теперь, по словам Кетчума, «что-то случилось».

Совет «не увязать в католическом мышлении» (а именно такой совет Кетчум дал юному Дэнни, узнав, что тот решил стать писателем), скорее всего, был вызван непониманием. Школа имени Микеланджело — новая школа Дэнни в бостонском Норт-Энде — была не католической, а обыкновенной средней школой. Ребята называли ее просто «Микки», поскольку там преподавало много ирландцев[54]. Но монахинь среди учителей не было. Должно быть, из-за названия Кетчум и посчитал эту школу католической. («Не давай им промывать тебе мозги», — писал он Дэнни. Кому «им» — так и осталось непонятным. Вероятно, носителям католического мышления.)

Но юный Дэнни не был захвачен ничем католическим, существовавшим в стенах школы, и даже не испытал на себе сколько-нибудь заметного католического влияния. Зато его с самого начала поразило все итальянское в Норт-Энде. Школа имени Микеланджело была еще и общественным центром, где часто собирались итальянские иммигранты, вступающие в процесс американизации. Школу окружали густонаселенные многоквартирные дома без горячей воды, в которых жило изрядное число однокашников Дэнни. Дома эти построили для выходцев из Ирландии, появившихся в Норт-Энде раньше итальянцев. Но затем ирландцы переместились в Дорчестер или Роксбери[55] либо стали «южанами». Еще сравнительно недавно в Норт-Энде была маленькая община португальских рыбаков (возможно, где-нибудь рядом с Флит-стрит осталось несколько семей), но в 1954 году, когда Дэнни Бачагалупо с отцом приехали в Бостон, эта часть города практически целиком была заселена итальянцами.

Повара с сыном недолго считали чужаками. Нашлось более чем достаточно родственников, желавших приютить их у себя. Бесчисленные Калоджеро, нескончаемые Саэтта — родня сравнительно близкая, отдаленная и косвенная — называли обоих Бачагалупо «семьей». Однако Доминик и юный Дэнни не привыкли к большим семьям, не говоря уже о кланах. Не удаленность ли от родни помогла им выжить в округе Коос? Бостонские итальянцы не понимали слова «отстраненность»: они либо лезли к вам с объятиями (un abbràccio), либо зачисляли вас во враги.

Старики по-прежнему собирались на перекрестках и в парках, где наряду с неаполитанским и сицилийским диалектами звучали калабрийский и абруццианский. В теплое время года жизнь бостонских итальянцев всех возрастов перемещалась за пределы квартир, на узкие улицы. Многие иммигранты старшего поколения приехали в Америку на рубеже веков, и не только из Неаполя и Палермо, но и из бесчисленных деревушек итальянского юга. Уличную жизнь покинутой родины они воссоздали в бостонском Норт-Энде: лотки с овощами и фруктами, маленькие пекарни и кондитерские, мясные рынки; по пятницам на Кросс-стрит и Сейлем-стрит — непременные тележки со свежей рыбой. А кроме этого — уличные парикмахерские, будочки чистильщиков обуви, умопомрачительное количество летних празднеств и диковинные религиозные общины, чьи витрины украшали изображения святых-покровителей. Во всяком случае, Доминику и Дэниелу Бачагалупо эти святые казались диковинными. За тринадцать лет жизни в Норт-Энде отец и сын так и не обнаружили внутри себя ничего католического и итальянского.

По правде говоря, Дэнни кое в чем преуспел по части своей «итальянскости»: все эти тринадцать лет он пытался избавиться от своей нью-гэмпширской холодности. Доминик же так и не преодолел ее. Одно дело уметь готовить итальянские блюда, и совсем другое — осознавать себя итальянцем.

Ошибочно посчитав школу имени Микеланджело католической, Кетчум почти сразу же посоветовал Дэнни перейти в закрытое учебное заведение. Отец воспринял совет старого друга в штыки и чуть ли не обвинил Кетчума в подстрекательстве к уходу из дома. На самом деле в одном из своих ранних писем к Дэнни, написанных странным «девичьим» почерком, сплавщик всего лишь поделился собственными наблюдениями. Самый умный парень из тех, что встречались Кетчуму на жизненном пути, учился в частной школе где-то на побережье Нью-Гэмпшира. Кетчум имел в виду Эксетер[56]. Из Бостона туда можно было довольно легко добраться на машине, а в те времена — еще и на поезде. На «старом добром “Бостон и Мэн”»[57], как называл его сплавщик. Поезда отправлялись с Северного вокзала Бостона (оттуда же они шли на север Нью-Гэмпшира). «Черт побери, я уверен, что тебе не составит труда дойти пешком из своего Норт-Энда до Северного вокзала, — писал он Дэнни. — Даже наш парнишка туда дохромает». (В лексиконе Кетчума все чаще появлялись слова «парень» и «парнишка». Возможно, от общения с Нормой Шесть. Хотя слова эти повар с сыном слышали и от Джейн, да и сами употребляли.)

Повар воспринял в штыки, выражаясь его словами, «вмешательство Кетчума в среднее образование Дэниела». Дэнни спорил с отцом, пытаясь доказать тому, что Кетчум здесь ни при чем. Обвинения повара были лишены логики. Он ни единого слова не сказал против мистера Лири — преподавателя английского языка, у которого Дэнни учился в седьмом и восьмом классах. Фактически это он устроил так, что будущего писателя приняли в Эксетер. Однако повару и в голову не приходило упрекать старого ирландца.

Здесь была вина и самого Доминика. Узнав, что Эксетер — школа исключительно мужская, он вдруг поддался уговорам и весной пятьдесят седьмого года позволил своему пятнадцатилетнему сыну выпорхнуть из-под отцовского крыла. Как бы повар ни страдал от разлуки с сыном, как бы ни разрывалось его сердце, он мог спать спокойно, зная, что его мальчик находится вдали от девиц (правда, Кетчум называл это «иллюзией»). Доминик позволил Дэнни уехать в Эксетер, поскольку хотел «как можно дольше» удерживать его от общения с женским полом (так он писал Кетчуму).

«Это твои заботы, Стряпун», — ответил ему старый друг.

И он был прав. Поначалу, когда они только-только переехали в Норт-Энд, подобных забот не существовало. Дэнни было всего двенадцать, и он не засматривался на девушек. Зато повар увидел, что девушки уже засматриваются на его сына. В кланах Саэтта и Калоджеро хватало дальних и косвенных родственниц чуть постарше Дэнни. Вскоре они станут тем, что по-английски метко названо kissing cousins[58]. А кроме них в Норт-Энде немало и других девушек. Ведь это же город, и здесь полным-полно людей. Ни повар, ни его двенадцатилетний сын прежде не жили в большом городе.

А тогда, апрельским воскресным днем 1954 года, отец и сын Бачагалупо не без труда нашли Норт-Энд. Даже в те времена по его улицам было проще пройти, чем проехать. (Проезд и поиски места для стоянки «понтиака» потребовали времени и усилий. Конечно, эти усилия нельзя сравнивать с перевозкой и переноской тела Джейн со второго этажа столовой на кухню дома констебля Карла, и тем не менее.) Найдя место для стоянки, отец с сыном пешком двинулись по Ганновер-стрит. В вышине светился золотом купол административного здания туннеля Самнера[59] — совсем как солнце в небе другой планеты. Близ Кросс-стрит им попались на глаза рестораны «Европеец» и «У матушки Анны», а вскоре они заметили и «Vicino di Napoli».

День клонился к вечеру. Отец и сын долго добирались сюда из северной части Нью-Гэмпшира. Но здесь было тепло и солнечно. Совсем не как холодным утром возле плотины Покойницы, где они передали Кетчуму посиневшее тело Эйнджела.

Тротуары кишели людьми. Сюда выходили семьями. Люди разговаривали друг с другом, а некоторые даже кричали. (Еще утром, в Извилистом повар с сыном видели лишь молчащую мертвую Джейн; потом, у плотины Покойницы, — такого же молчащего мертвого Эйнджела и не слишком разговорчивого живого Кетчума.) Здесь же, едва они нашли стоянку для «понтиака» и двинулись пешком, Дэнни от волнения не мог говорить. Такие шумные места он видел только в кино. (Ближайшее от Извилистого кино находилось в Берлине. Иногда Джейн возила туда Дэнни посмотреть какой-нибудь фильм. Повар заявлял, что никогда не поедет в Берлин, «разве что в наручниках».)

В то апрельское воскресенье, когда они остановились напротив «Vicino di Napoli» и Дэнни взглянул на отца, вид у повара был такой, будто его притащили в Норт-Энд в наручниках. Неужели ему уготовано судьбой оказаться у дверей этого ресторана? «И что бывает с принесшим печальную весть? Падает ли на него проклятие?» — мысленно спрашивал себя повар. Не свалится ли потом беда и на его плечи?

Юный Дэнни ощущал отцовскую нерешительность. Но ни отец, ни сын не успели открыть дверь ресторана. Ее открыл изнутри какой-то старик.

— Входи-и-те, входи-и-те, — певуче произнес он и, взяв Дэнни за руку, повел во вкусно пахнущий зал.

Доминик молча поплелся за ними. Едва взглянув на старика, повар понял: это не его презренный отец. К тому же для Дженнаро Каподилупо впустивший их был чересчур стар.

Скорее всего, этот человек был одновременно метрдотелем и владельцем «Vicino di Napoli». Знал ли он Аннунциату Саэтта? Старик не помнил, но, кажется, слышал о какой-то Нунци. Конечно же, он знаком со многими из клана Саэтта. Увидев перед собой хромого незнакомца, владелец ресторана и подумать не мог, что это сын Дженнаро Каподилупо. Того он вспомнил: работал у него уборщиком столов, ленивый, как свинья, зато волочился за каждой юбкой, что появлялась в «Vicino di Napoli» (именно здесь встретились Нунци и любвеобильный папочка Доминика). Что было дальше? Терпел, терпел, а потом уволил бездельника. Через несколько минут разговора престарелый владелец и метрдотель в одном лице признался, что да, он слышал об Аннунциате Саэтта. И о Розине, или Рози, Калоджеро тоже слышал. Скандалы для Норт-Энда — обязательная тема разговоров, в чем вскоре убедились повар и его сын.

Зал в «Vicino di Napoli» не отличался просторностью. Маленькие столики были покрыты белыми скатертями в красную клетку. Двое девушек и парень-подросток (на вид ровесник Эйнджела) готовили столики к открытию. В конце зала поблескивало нержавеющей сталью раздаточное окошко, за которым находилась кухня. Доминик увидел облицованную кирпичом печь для пиццы. В кухне работали двое поваров. Доминик облегченно вздохнул: никто из них по возрасту не годился ему в отцы.

— Мы откроемся попозже, но вы располагайтесь. Может, вам принести чего-нибудь выпить? — спросил старик, улыбаясь Дэнни.

Доминик полез во внутренний карман куртки, где лежал все еще мокрый бумажник Анджелу дель Пополо. Едва увидев бумажник, метрдотель попятился назад.

— Вы что, коп? — насторожился старик.

Слово «коп» тут же привлекло внимание поваров. Они опасливо выглядывали из раздаточного окошка. Девушки и подросток прекратили заниматься столиками и уставились на Доминика.

— Копы не ходят на работу со своими детьми, — сказал старику один из поваров.

Его передник и даже руки были густо покрыты мукой. («Наверное, заведует у них пиццей», — подумал Доминик.)

— Я не коп, а повар, — сказал Доминик.

Двое местных поваров и старик облегченно засмеялись. Девушки и подросток возобновили работу.

— Но мне нужно кое-что вам показать.

Доминик вертел в руках бумажник Анджелу. Он соображал, что лучше показать этим людям вначале: проездной билет с именем Анджелу дель Пополо и датой рождения утонувшего парня или фотографию миловидной полной женщины. Доминик выбрал билет, но, пока решал, кому его показать, старик увидел фото и выхватил бумажник из рук хромого повара.

— Кармелла! — закричал метрдотель.

— Был один парень, — начал Доминик, но оба повара уже склонились над снимком. — Возможно, это его мать, — добавил он.

Больше Доминик не произнес ни слова. Изготовитель пиццы спрятал лицо в ладонях, убелив мукой щеки.

— Анджелу-у-у! — взвыл он, растягивая последний слог.

— Нет! Нет! Нет! — нараспев твердил старик.

Схватив Доминика за плечи, он стал трясти вестника беды.

Второй повар (несомненно, он у них был главным или старшим поваром) держался за сердце, будто получил удар кинжалом.

Белолицый, чем-то похожий на клоуна, изготовитель пиццы слегка тронул Дэнни за руку, оставив следы пальцев, испачканных в муке.

— Что случилось с Анджелу? — спросил он таким нежным тоном, что Доминик понял: должно быть, у повара есть сын возраста Дэнни (или теперь уже вырос, но отец помнит этот возраст).

Оба здешних повара были где-то лет на десять старше Доминика.

— Эйнджел утонул, — коротко ответил Дэнни, обращаясь ко всем.

— Это был несчастный случай, — пояснил Доминик.

— Анджелу не был рыбаком! — скорбно произнес метрдотель.

— Несчастье случилось с ним на лесосплаве, — продолжил объяснения Доминик. — Бревна были скользкими. Мальчик не устоял на ногах, упал в воду и оказался под бревнами.

Девушки и парнишка, что на вид был одного возраста с Эйнджелом, куда-то исчезли. Дэнни даже не заметил, когда они покинули зал. (Потом он догадался: они сбежали всего-навсего на кухню.)

— Анджелу работал у нас. Приходил после школы, — продолжал старик, обращаясь к Дэнни. — Кармелла, его мать, и сейчас у нас работает.

Повар, которого Доминик посчитал здесь главным, подошел и протянул ему руку.

— Антонио Молинари, — серьезным тоном представился он, пожимая руку Доминика.

— Доминик Бачагалупо. Я работал поваром в поселке. А это мой сын Дэниел.

— Джузе Полкари, — представился старик, глядя на Дэнни. — Здесь никто не зовет меня Джузеппе. Мне нравится, когда меня называют просто Джо.

Он указал на изготовителя пиццы.

— А это мой сын Пол.

Тони Молинари вышел на улицу. Он всматривался в прохожих, что шли мимо по Ганновер-стрит.

— А вот и она! — крикнул он в зал ресторана. — Кармелла идет!

Оба повара скрылись на кухне, оставив двоих ошеломленных Бачагалупо в обществе старого Полкари.

— Вы лучше сами ей скажите. Я не-е смогу, — растягивая слова, попросил Джузе (или просто Джо). — Я вас ей представлю, — пообещал старик, подталкивая Доминика к входной двери.

Дэнни не выпускал отцовской руки.

— Муж у нее тоже утонул. А как они любили друг друга! — продолжал Полкари-старший. — Но он был рыбаком. Их много тонет.

Все трое заметили идущую Кармеллу — полную женщину с приятным лицом и совершенно черными волосами. На вид ей не было сорока, возможно, ровесница Кетчума или чуть старше. Большая грудь, широкие бедра, широкая улыбка. Дэнни сразу отметил, что улыбка у этой женщины шире, чем у покойной Индианки Джейн.

— У Кармеллы есть еще дети? — спросил Доминик.

— Анджелу был ее первым и единственным ребенком, — вздохнул Джузе.

Дэнни выпустил отцовскую руку, поскольку старик протянул ему бумажник Эйнджела, все еще мокрый и холодный. Оттуда кривым зубом торчал уголок проездного билета. Дэнни открыл бумажник и запихнул билет внутрь. В это время к двери ресторана подошла Кармелла дель Пополо.

— Привет, Джо. Я не опоздала? — весело спросила она у старика.

— Кто-кто, а ты, Кармелла, никогда не опаздываешь. Ты всегда приходишь вовремя.

Быть может, именно эти минуты и определили желание Дэниела Бачагалупо стать писателем. То была его первая, еще весьма неуклюжая попытка предвидения будущего. Мальчик вдруг заглянул в свое будущее, а также увидел будущее отца (пусть не так ясно, как собственное). Да, Кармелла была старше отца и полнее, чем на фото из бумажника Эйнджела, однако она явно не утратила привлекательности. В свои двенадцать Дэнни был еще слишком мал, чтобы обращать внимание на девушек (да и девушки были чересчур юны, чтобы привлечь его внимание). Зато в нем уже пробудился интерес к женщинам. (Индианка Джейн его очень интересовала, да и Пам Норма Шесть — не меньше.)

Юный Дэнни сразу же уловил пронзительное сходство Кармеллы дель Пополо с Джейн. Ее оливково-коричневая кожа была почти того же оттенка, что и красновато-коричневая кожа убитой индианки. Такой же слегка приплюснутый нос, такие же широкие скулы. Даже цвет глаз совпадал. У Кармеллы, как и у Джейн, глаза были почти одного цвета с волосами. Сейчас итальянка улыбалась. Но не поселится ли вскоре и в ее душе печаль, какую носила в себе Джейн? Джейн потеряла сына, а Кармелла — еще и любимого мужа. И эта утрата роднила ее с Домиником Бачагалупо.

И дело вовсе не в том, что Дэнни заметил проблеск взаимной симпатии между Кармеллой и своим отцом. Мальчишка знал это наверняка: Кармелла станет новой возлюбленной отца, и их совместная жизнь будет продолжаться до тех пор, пока Норт-Энд уберегает обоих Бачагалупо от констебля Карла.

— Кармелла, ты присядь, — начал старый Полкари, двигаясь в сторону кухни, куда скрылся весь персонал ресторана. — Эти люди — повар и его сын — приехали с севера. Они друзья Анджелу.

Яркая улыбка Кармеллы стала еще лучезарнее.

— Так вы Доминик? — воскликнула она, протягивая руки и сжимая повару виски.

Она быстро повернулась к Дэнни. Джузе Полкари успел исчезнуть из зала и присоединиться к остальным трусам.

— А ты, должно быть, Дэнни! — с явным удовольствием проговорила Кармелла.

Она обняла мальчика, не так сильно, как иногда обнимала его Джейн, но достаточно крепко, чтобы заставить Дэнни вновь подумать об индианке.

Доминик только сейчас догадался, почему в бумажнике Эйнджела было так мало денег и почему их не оказалось среди его скудных пожитков. Заработанные деньги он посылал матери. Когда Джейн ездила на почту, парень упрашивал взять его с собой. Придумывал разные причины вроде сложностей с отправкой писем в Канаду, а на самом деле посылал почтовые переводы в Бостон. И регулярно писал матери, раз она знала, как ее сын дружен с поваром и его мальчиком.

— А мистер Кетчум тоже с вами приехал? — спросила Кармелла, ласково гладя Дэнни по лицу своими теплыми руками.

(Возможно, этот момент немоты помог Дэниелу Бачагалупо стать писателем. Во всех подобных случаях ты знаешь: нужно что-то говорить, но никак не можешь придумать, что именно. Но как писатель, ты не особо сосредоточиваешься на таких моментах.)

Похоже, Кармелла заметила, что в зале ресторана, кроме нее и гостей с севера, никого нет. Не увидев никого и в раздаточном окошке, несчастная женщина решила, будто ей приготовили сюрприз. Вдруг ее Анджелу решил приехать сюда экспромтом, ничего не сообщив заранее? Уж не спрятали ли ее дорогого сыночка в кухне, раз там так подозрительно тихо?

— Анджелу! — громко крикнула Кармелла. — Ты там один или с мистером Кетчумом?

Уже потом, привыкнув к своему ремеслу писателя, Дэниел Бачагалупо понял: поведение людей в кухне было вполне естественным. Мальчишкой он ошибся, посчитав их трусами. Просто они любили Кармеллу дель Пополо и не могли видеть ее в момент, когда она узнает о трагедии. Однако тогда юный Дэнни был шокирован. Все началось с Пола Полкари, изготовителя пиццы.

— Анджелу-у-у! — запричитал повар.

— Нет! Нет! Нет! — подхватил его отец.

— Анджелу, Анджелу, — тише и мягче повторял Тони Молинари.

Девушки и парень примерно одного возраста с Эйнджелом вплели свои голоса в этот скорбный хор. Кармелла ожидала услышать вовсе не это. Из кухни доносились такие отчаянные вопли и стоны, что несчастная женщина взглянула на Доминика, ожидая его объяснений. Но на лице хромого повара она увидела лишь глубокую растерянность и печаль. Дэнни просто не мог смотреть на мать Эйнджела — это было все равно как если бы он увидел лицо Джейн за полсекунды до рокового удара сковородой.

Старый Полкари, прежде чем ретироваться на кухню, заботливо вытащил из-под ближайшего столика стул для Кармеллы. До сих пор она стояла, но теперь не столько села, сколько рухнула на стул. Ее смуглое лицо сделалось бледным. Женщина вдруг заметила в детских руках Дэнни бумажник ее сына. Кармелла потянулась к бумажнику, но, ощутив, что он влажный и холодный, отпрянула и едва не свалилась со стула. Доминик опустился на колени и обнял ее за плечи. Дэнни тоже встал на колени возле ее ног.

Кармелла была в черной шелковой юбке и красивой белой блузке, которая вскоре покрылась пятнами от ее слез. Потом она заглянула в темные глаза Дэнни и, должно быть, увидела взгляд своего сына. Наверное, он так же смотрел на нее, ибо Кармелла обняла голову Дэнни, притянула к себе на колени и крепко держала, словно чужой мальчик был ее исчезнувшим Анджелу.

— Только не Анджелу! — закричала Кармелла.

Кто-то из поваров ритмично ударял деревянной ложкой по большой кастрюле для макарон.

— Только не Анджелу! — вторил он эхом Кармелле.

— Я понимаю, каково вам сейчас, — услышал Дэнни слова отца.

— Он утонул, — сказал Дэнни.

Кармелла еще сильнее прижала его голову к своим коленям. И вновь перед сыном повара промелькнуло его ближайшее будущее. Пока он живет вместе с отцом и Кармеллой дель Пополо, Дэнни Бачагалупо будет служить ей заменой Анджелу. («Нечего винить мальчишку за то, что он хочет перебраться в Другую школу, — как-то написал своему старому другу Кетчум. — Если хочешь, Стряпун, вини меня, но Дэнни тут ни при чем».)

— Он не мог утонуть! — кричала Кармелла, заглушая кухонный грохот.

Дэнни не слышал, какие слова шептал бедной женщине его отец. Зато он чувствовал, как ее тело сотрясается от рыданий. Кармелла слегка повернула его голову. Дэнни увидел, что стул окружен скорбящим персоналом ресторана. Они не захватили с собой ни кастрюль, ни сковородок, ни деревянных ложек. Они пришли сами, с мокрыми от слез лицами (лицо Пола вдобавок было покрыто мукой). Дэниел Бачагалупо умел пользоваться воображением. Он и так знал, какие слова нашептывает Кармелле отец. Конечно же, свое извечное словосочетание «несчастный случай». Окружающий мир состоял из несчастных случаев, и сын с отцом давно это знали.

— Они хорошие люди, — как молитву, твердил старик Полкари.

Уже потом Дэнни понял: Джо Полкари не молился, он говорил Кармелле о них — пришельцах «с севера». Во всяком случае, Кармелла не сопротивлялась, когда отец с сыном вызвались отвести ее домой. (По пути Кармелла несколько раз впадала в предобморочное состояние, и тогда она просто падала на руки обоих Бачагалупо. Однако удерживать Кармеллу было легко: она весила на сто фунтов меньше, чем Джейн. И потом, Кармелла была живой.)

Но прежде чем они втроем покинули ресторан (когда голова Дэнни покоилась на коленях поверженной горем матери Эйнджела), Дэниел Бачагалупо открыл для себя еще один писательский прием. Он и раньше умел пользоваться этим приемом, но в своем творчестве применил только через несколько лет. Всем писателям необходимо уметь отойти в сторону, отстраниться от того или иного эмоционального момента. В свои двенадцать Дэнни сумел это сделать. И хотя лицо его упиралось в теплые колени Кармеллы, а ее руки не давали его голове шевельнуться, мальчик просто изъял себя из числа участников печального события. Возможно, он мысленно переместился к раздаточному окошку или даже к печи для пиццы, но его не было среди скорбящих. Откуда-то извне Дэнни наблюдал за персоналом «Vicino di Napoli», собравшимся вокруг сидящей Кармеллы и его стоящего на коленях отца.

Старик Полкари находился позади стула, одна его рука покоилась на затылке Кармеллы, другую он прижимал к сердцу. Его сын Пол, изготовитель пиццы, стоял со склоненной головой (вместо пепла она была посыпана все той же мукой). Полкари-младший встал возле другого бедра Кармеллы, как раз напротив коленопреклоненного Доминика. Двое девушек-официанток (они еще учились у Кармеллы премудростям этой профессии) тоже стояли на коленях, позади Дэнни. Впрочем, будущий писатель взирал на все это со стороны, с кухни. Он видел и себя с головой, вдавленной в колени Кармеллы. Другой повар — Тони Молинари — находился чуть поодаль. Он стоял, обнимая худенькие плечи подростка, которому на вид было столько же лет, сколько Эйнджелу. (Этот парнишка работал уборщиком столов. Первая работа, которую Дэнни придется выполнять в «Vicino di Napoli».)

Но в тот печальный момент Дэниел Бачагалупо взирал на всю сцену издали. Как и многие молодые писатели, он будет писать свои ранние произведения от первого лица, а вымученная первая фраза одного из его ранних романов будет частично отображать «пьету», увиденную им воскресным апрельским днем в «Vicino di Napoli». Начинающий писатель напишет так: «Я стал членом семьи, с которой не был связан никакими родственными отношениями, и это случилось задолго до того, как я узнал достаточно подробностей из жизни моей семьи и о дилемме, вставшей перед моим отцом, когда я был совсем маленьким».

«Избавьтесь от фамилии Бачагалупо, — писал им обоим Кетчум. — Если Карл будет вас разыскивать, лучше сменить фамилию и спать спокойно». Но Дэнни не захотел менять фамилию. Дэниел Бачагалупо гордился своей фамилией: узнав от отца историю ее происхождения, он испытывал особую, бунтарскую гордость. Несколько лет шантрапа из Западного Даммера дразнила его то «морской свинкой», то «итальяшкой». Дэнни знал: он заслужил право носить фамилию Бачагалупо. Так зачем же менять ее здесь, в Норт-Энде, где полно итальянцев? И потом, если Ковбой начнет их разыскивать, он будет искать Доминика, а не Дэниела Бачагалупо.

Отношение Доминика к своей фамилии было иным. Для него фамилия Бачагалупо всегда была «состряпанной». И потом, это Нунци назвала его своим «поцелуем волка». На самом деле ему было бы куда логичнее назваться Саэтта (кем он наполовину и являлся) или даже Каподилупо, если бы не стыд за трусливо сбежавшего отца. («Этого мерзавца Дженнаро» — как однажды выразился старый Джо Полкари об уволенном и пропавшем неведомо куда уборщике столов.)

Доминик мог бы взять себе множество фамилий. В громадном клане Аннунциаты все хотели, чтобы он стал Саэтта, тогда как бесчисленные племянники и племянницы Рози (не говоря о более близких родственниках покойной жены) хотели сделать его Калоджеро. Доминик не попался в эту ловушку. Он понял, что смертельно обидит всех Саэтта, если станет Калоджеро, и наоборот. В «Vicino di Napoli», где он почти сразу же оказался в учениках у главного повара Тони Молинари и изготовителя пиццы Пола Полкари, ему дали прозвище Гамбакорта — Короткая Нога (беззлобное и относящееся исключительно к его хромоте), которое очень скоро сократили до Гамбы (просто Нога). Однако Доминик решил: за пределами ресторана ни Гамбакорта, ни Гамба не годятся в качестве фамилии для повара.

— А как тебе фамилия Бонвино? — предложил старый Джузе Полкари.

Эта фамилия означала «хорошее вино», но Доминик не пил.

Тони Молинари порекомендовал ему взять фамилию Буонопане («хороший хлеб»), а изготовитель пиццы Пол Полкари — Капобьянка («белая голова»), видимо, потому, что сам с ног до головы был обсыпан мукой. Однако обе фамилии были слишком смехотворными для серьезно настроенного Доминика.

Уже в их первую ночь на новом месте Дэнни догадался, какую фамилию выберет себе отец. Кармелла занимала трехкомнатную квартиру в кирпичном доме без лифта, что стоял возле старой бани, недалеко от кладбища Коппс-Хилл. Горячей воды в квартире не было, и потому на газовой плите постоянно грелись большие кастрюли с водой. Когда они вели вдову дель Пополо из ресторана в ее жилище, Дэнни вдруг увидел отцовское будущее и понял: очень скоро Доминик Бачагалупо окажется, образно говоря, в башмаках утонувшего мужа Кармеллы. Хотя оставшаяся от рыбака обувь не годилась Доминику, повару прекрасно подошла его одежда (оба мужчины были невысокого роста и худощавыми). Вскоре и Дэнни стал носить то, что осталось после Эйнджела. Вполне понятно, что отцу с сыном требовалась городская одежда, поскольку люди в Бостоне одевались совсем не так, как в округе Коос. Дэнни поначалу не внял совету Кетчума и не сменил фамилию. Однако мальчишку не удивило, что его отец едва ли не в первую их ночь в Норт-Энде стал Домиником дель Пополо (в конце концов, он и был поваром «из народа»).

У Кармеллы на кухне стоял стол с тремя стульями и ванна, которая была больше стола. На газовой плите, в двух громадных макаронных кастрюлях, постоянно грелась вода (пламя горелок было таким, что вода оставалась горячей, но не кипела). Дома Кармелла почти ничего не готовила, и вода предназначалась для мытья. Для женщины, живущей в квартире без горячей воды, Кармелла выглядела очень чистой. От нее очень приятно пахло. С помощью Эйнджела ей удавалось оплачивать счета за газ. Тогда для парней его возраста в Бостоне было мало полноценной работы, в основном почасовая, на подхвате. Те, кто был покрепче и посильнее, ехали искать работу на север штатов Мэн и Нью-Гэмпшир. Но работа там бывала опасной, в чем бедняга Эйнджел и убедился.

Дэнни с отцом сидели на маленькой кухне Кармеллы. Оба понимали: женщине надо дать выплакаться. Они рассказывали рыдающей матери разные истории про ее утонувшего сына, часть из которых была связана и с Кетчумом. Когда первая полоса рыданий закончилась, все трое, успев проголодаться, вернулись в ресторан. По воскресеньям в «Vicino di Napoli» подавали лишь пиццу и незатейливые блюда из макарон. (В те времена для большинства итальянцев послеполуденная еда была основной.) Рестораны закрывались довольно рано. Когда посетители расходились, повара готовили пищу для персонала. Во все остальные дни рестораны работали допоздна, и персонал кормили перед открытием.

Престарелый владелец (он же метрдотель) «Vicino di Napoli» ждал их возвращения. В углу составили четыре столика, за которые все и уселись. Они ели и пили как на настоящих поминках. Трапеза то и дело прерывалась плачем (плакали все, кроме Дэнни). Утонувшего парня здесь очень любили, и каждый произносил тост в его память, однако ни Дэнни, ни его отец не притрагивались к вину. Собравшиеся часто восклицали: «Аве Мария»[60] (почти всегда в унисон), хотя не было ни открытого гроба, ни ночного бдения над покойным. Доминик заверил участников скорбной трапезы, что Кетчум, зная об итальянском происхождении Эйнджела, с помощью местных франкоканадцев проведет «католический ритуал». (Здесь Дэнни выразительно посмотрел на отца. Оба знали: Кетчум и не подумает устраивать ничего «католического». Скорее всего, сплавщик обойдется без ритуалов и, уж конечно, без франкоканадцев.)

Час был уже довольно поздний, когда Тони Молинари спросил Доминика, где они собираются провести ночь. Не возвращаться же на ночь глядя в Нью-Гэмпшир! Доминик помнил слова, сказанные утром Кетчуму: он больше не играет в рискованные игры. Но повар доверился принявшим его людям и, к собственному удивлению и к удивлению сына, сказал им правду:

— Нам туда нельзя возвращаться. Мы в бегах.

От этих слов Дэнни вдруг заплакал. Обе молоденькие официантки и Кармелла бросились его успокаивать.

— Больше ни слова, Доминик. Нам незачем знать, почему и от кого вы убежали! — воскликнул старик Полкари. — У нас вы в безопасности.

— Я и не удивлен. По тебе сразу было видно, что ты попал в передрягу, — сказал изготовитель пиццы Пол, сочувственно хлопая Доминика по плечу и оставляя след от муки. — Здорово тебе в верхнюю губу заехали. До сих пор кровоточит.

— Может, нужно наложить швы? — заботливо предложила Кармелла.

Доминик энергично замотал головой, отвергая ее предложение, однако все видели его благодарную улыбку. (Дэнни опять выразительно поглядел на отца, надеясь, что тот не станет раскрывать, при каких обстоятельствах ему поранили губу, и объяснять, что их бегство никак не связано с необузданным поведением Пам Нормы Шесть.)

— Вы можете остановиться у меня, — предложил Доминику Тони Молинари.

— Они остановятся у меня, — возразила Кармелла. — У меня комната пустует.

Никто не осмелился оспорить ее предложение, поскольку речь шла о комнате Эйнджела, одно упоминание о которой вновь повергло Кармеллу в слезы. Когда повар с сыном снова привели бедную женщину в ее некомфортабельное жилище на Чартер-стрит, Кармелла велела им ложиться на большой кровати. А сама она проведет ночь на кровати навсегда исчезнувшего Анджелу.

Из-за стены доносились рыдания Кармеллы. Она тщетно пыталась уснуть. Потом рыдания стихли.

— Может, ты пойдешь к ней? — шепотом предложил отцу Дэнни.

— Это не совсем удобно, Дэниел. Она горюет по сыну. Думаю, что пойти надо не мне, а тебе.

Дэнни Бачагалупо отправился в комнату Эйнджела. Кармелла протянула к нему руки, и мальчик улегся рядом на узкую односпальную кровать. «Анджелу», — шептала несчастная мать, пока наконец не уснула. Дэнни не отваживался выбраться из постели, боясь разбудить Кармеллу. Он лежал в ее теплых руках, вдыхая вкусный запах ее тела, пока и сам не заснул. Двенадцатилетний мальчишка прожил длинный и тяжелый день (особенно учитывая обстоятельства предыдущей ночи) и, конечно же, очень устал.

Могли этот совместный сон в одной постели с чужой женщиной тоже способствовать тому, что Дэниел Бачагалупо стал писателем? Не прошло и суток, как он случайно убил трехсотфунтовую любовницу отца. И вот он, мальчишка, лежит в теплых объятиях чувственной, любвеобильной вдовы дель Пополо, которая очень скоро заменит отцу Индианку Джейн. У отца начнется новый жизненный этап (и тоже не очень-то веселый). Впоследствии, уже став писателем, Дэнни поймет почти что одномоментность этих серьезных, связанных между собой, но совершенно разных событий. Такие события — движущая сила любого рассказа или романа. Но той ночью, когда юный Дэнни забылся, лежа во вкусно пахнущих руках Кармеллы, уставший мальчишка просто думал: «Откуда столько совпадений?» (Он был еще слишком молод и не знал, что в правдивом, хорошо продуманном романе нет места совпадениям.)

Возможно, достаточно было одних только фотографий его умершей матери, чтобы Дэнни стал писателем. Готовясь к бегству из Извилистого, он сумел взять лишь часть снимков. Мальчик знал: ему будет очень не хватать материнских фото, оставшихся между книжными страницами, как будет не хватать и самих книг, в которых они лежали, — романов с подчеркнутыми Рози абзацами. Вместе со снимками подчеркнутые строчки помогали ему лучше представить свою мать. Теперь попытки вспомнить брошенные в Извилистом фото были и попытками представить ее облик.

Лишь немногие из привезенных в Бостон фотографий были цветными. Отец сказал Дэнни, что черно-белые снимки правдивее передают, как он выразился, «летальную синеву ее глаз». (Почему «летальную»? — удивлялся будущий писатель. И как могли черно-белые фото «правдивее», нежели цветные кодаковские картинки, передавать синеву материнских глаз?)

Волосы Рози были темно-каштановыми, почти черными, но кожа ее лица отличалась удивительной белизной. Лицо с заостренными хрупкими чертами придавало ее фигуре еще более миниатюрный вид. Когда Дэнни перезнакомился со всеми Калоджеро, и в первую очередь — с младшими сестрами матери, он увидел, что двое его теток такие же миловидные и миниатюрные, как Рози на фотоснимках, а у самой младшей из них (ее звали Филомена) были синие глаза. По представлениям мальчика, Филомена сейчас находилась в том же возрасте, в каком погибла его мать (то есть его тетке было лет двадцать пять — тридцать). Правда, отец, заметив, как сын таращится на Филомену, поспешил заявить, что глаза ее не такого цвета, как у Рози. (Может, недостаточно летальны? Об этом Дэнни мог только гадать.) Отец редко говорил с Филоменой. С нею он вел себя почти грубо, намеренно не глядел на нее и не обсуждал ее наряды.

Можно ли объяснить подмечаемые детали писательской наблюдательностью Дэниела Бачагалупо? Неужели двенадцатилетний мальчишка уже распознал поведенческий стереотип отца в выборе типажа своих любовниц: вначале Джейн, а затем и Кармелла дель Пополо? В противовес Рози Калоджеро обе были полными и темноглазыми. Если Рози действительно была первой и единственной любовью отца, может, Доминик осознанно не шел на контакт с любой женщиной, хотя бы отдаленно напоминавшей ее?

Кетчум однажды упрекнул отца в неестественном сохранении верности Рози, из-за чего Доминик выбирал себе женщин, являющихся ее противоположностью. О комплекции Кармеллы сплавщик узнал от Дэнни. Сам повар в письмах к другу не упоминал ни о полноте своей новой подруги, ни о цвете ее глаз. Доминик почти ничего не рассказывал Кетчуму о матери Эйнджела и стремительно развивающихся отношениях с нею. Он даже не пожелал ответить на изобилующее упреками письмо Кетчума и рассердился, что сплавщик критикует его вкусы в выборе женщин. А Кетчум продолжал жить с Пам Нормой Шесть, которая тоже весьма существенно отличалась от «кузины Рози»!

Чтобы вспомнить Пам, Доминику достаточно было взглянуть в зеркало. Шрам на пораненной ею нижней губе еще долго оставался заметным. Все последующие годы Доминик дель Пополо (в прошлом Бачагалупо) будет удивляться длительности отношений между Кетчумом и Нормой Шесть. Они проживут вместе на несколько лет больше, чем он прожил с Индианкой Джейн, и даже чуть больше, чем повар проживет с Кармеллой дель Пополо — грузной, но милой женщиной.

В свое первое бостонское утро отец и сын проснулись от мучительно дразнящих звуков, доносящихся с кухоньки, где Кармелла принимала ванну. Не желая смущать женщину, Доминик и Дэнни лежали в кроватях, пока Кармелла совершала свои соблазнительно звучащие омовения. Оба не знали, что она уже поставила на плиту две дополнительные кастрюли, вода в которых близилась к закипанию.

— Я нагрела много воды! — крикнула она. — Кто хочет купаться после меня?

Повар мысленно уже представлял себя в одной ванне с Кармеллой (хотя пока и стыдился этих мыслей). Услышав вопрос, он, сам того не сознавая, ответил, что им с сыном вполне хватит одной ванны. Но Дэнни такое предложение воспринял в штыки.

— Нет, отец! — крикнул он, вытянувшись на узкой кровати в комнате Эйнджела.

Кармелла грузно встала в ванне. Было слышно, как на пол стекают струйки воды.

— Ребятам в возрасте Дэнни нужно уединение! — сказала она.

Дэнни с нею согласился, еще не вполне понимая, что вскоре ему понадобится больше уединения от отца и Кармеллы. Как-никак он был уже почти подростком. Эта квартира не очень-то годилась для жизни втроем. Помимо отсутствия горячей воды туалет здесь был совсем крохотной клетушкой, куда едва вмещался унитаз и маленькая раковина. Двери не было, ее заменяла занавеска. Вскоре они переберутся на другую квартиру — ненамного просторнее этой и не обеспечивающей Дэнни достаточно уединенности, но с горячей водой. Их новое жилье опять будет в доме без лифта, на Уэсли-плейс — переулке, что шел параллельно улице, где находилось «Caffè Vittoria». Две спальни, нормальных размеров ванная комната с ванной и душем и кухня, где вокруг стола помещалось шесть стульев.

Но и здесь спальни располагались рядом. Просторное жилье, какое было у них на втором этаже столовой, в Норт-Энде стоило непозволительно дорого. А Дэнни уже достаточно вырос, чтобы по звукам за стеной понимать, чем занимаются отец с Кармеллой (хотя те и старались не очень шуметь во время своих любовных утех). Как-никак он не только слышал, но и видел, как это происходило у отца и Индианки Джейн.

Итак, повар, Кармелла и Дэнни (который все яснее осознавал свою роль суррогатного Эйнджела) обрели вполне сносное жилье, однако время двигалось вперед, и мальчик взрослел. Вскоре между ним и отцом появится некоторое расстояние. Кроме того, еще одна проблема создавала кучу неудобств для взрослеющего Дэнни.

Его все сильнее донимали сексуальные желания. Их пробудила Джейн, потом Пам Норма Шесть. А теперь подросток ничего не мог поделать с новым желанием: ему отчаянно хотелось

Кармеллу дель Пополо — отцовскую «заменительницу индианки», как называл ее Кетчум. Кармелла волновала его сильнее, чем собственная уединенность.

«Тебе нужно от них уехать», — не раз писал ему Кетчум, хотя Дэнни нравилась жизнь в Норт-Энде. По сути, он даже любил эту жизнь, особенно когда сравнивал ее с прежней жизнью в Извилистом и, конечно же, когда сравнивал «Микки» со школой в Париже.

В школе имени Микеланджело были весьма невысокого мнения об образовании, полученном Дэнни Бачагалупо вместе с остальными оболтусами в школе на реке Филипс-Брук («этими оторвами из Западного Даммера», как называл их Кетчум). Руководство «Микки» перевело мальчишку классом ниже, в результате чего он оказался на год старше большинства одноклассников. Однако к седьмому классу, когда будущий писатель впервые поделился с мистером Лири — учителем английского языка — замыслом Кетчума об Эксетере, старый ирландец уже считал его одним из лучших своих учеников. А к восьмому классу Дэнни стал настоящим любимцем мистера Лири.

Несколько бывших учеников старого ирландца учились в Бостонской латинской школе[61]. Еще несколько поступили в Латинскую школу Роксбери[62], которую мистер Лири считал «англо-снобистской». Двое ребят учились в Милтоне[63], один — в Эндовере[64], а вот в Эксетере — никого. Академия Филипса находилась слишком далеко от Бостона, гораздо дальше других хороших школ. Мистер Лири знал: Эксетер — очень хорошая школа. И если Дэниела Бачагалупо туда примут, у мистера Лири будут все основания гордиться им и собою.

Большинство семиклассников и восьмиклассников в «Микки» издевались над мистером Лири. Дэнни никогда не принимал в этом участия, поскольку насмешки и другие, более жестокие виды издевательства живо напоминали ему нравы его парижской школы.

Лицо мистера Лири было красным от постоянных возлияний. Нос картошкой словно напоминал об основной еде его соотечественников. Над ушами торчали всклокоченные завитки седых волос, похожие на мех. Остальная часть головы учителя английского языка была совершенно лысой, с заметной вмятиной на макушке. Всем своим ученикам он обязательно говорил:

— В детстве я получил удар по голове полным изданием словаря, отчего, несомненно, приобрел неиссякаемую любовь к словам.

В своей фамилии мистер Лири отбросил типичную ирландскую приставку О', за что ученики называли его «О». В отсутствие старого учителя эти скверно воспитанные мальчишки покрывали классную доску множеством «О». Но вслух называть его так они не решались.

Дэнни не понимал, почему это столь задевает бывшего мистера О'Лири, и не считал отбрасывание какой-то там приставки чем-то особым и заслуживающим внимания. (Разве Эйнджел Поуп не переделал на американский манер и имя, и фамилию? Почему эти итальянские сорванцы думают, что только ирландцы стремятся избавиться от этнической принадлежности?)

Но мистера Лири восхищало в Дэниеле Бачагалупо не только примерное поведение. Главной причиной его симпатии к мальчику стало то, что Дэнни любил писать и писал постоянно. Ни в седьмом, ни в восьмом классах «Микки» такого ученика еще не было. Мальчик казался одержимым писательством или, по крайней мере, свихнувшимся на этом занятии.

Написанное юным сочинителем часто заставляло мистера Лири вздыхать и хвататься за лысую голову. Сюжеты рассказов были надуманны или откуда-то заимствованы, изобиловали жестокостями и множеством сексуальных эпизодов, совершенно дико выглядевших в творчестве подростка. Однако все это было написано добротным, ясным языком. Мальчишка обладал даром прирожденного рассказчика. Мистеру Лири хотелось лишь помочь ему усовершенствовать грамматику и всю остальную механику письма. А в Эксетере, как слышал старый ирландец, очень щепетильно относятся к грамматике. Там из юных голов выбивают всякие мысли о вдохновении, делая писательство повседневным ремеслом. Учащиеся Эксетера обязаны каждый день о чем-нибудь писать.

Составляя письмо в приемную комиссию Эксетера, мистер Лири умолчал о темах рассказов Дэнни. В Академии Филипса не слишком-то поощряли литературное творчество: там главным было умение четко и ясно излагать свои мысли на уровне сочинения, а не сочинительства. Письмо мистера Лири начиналось с краткого рассказа о школе имени Микеланджело, где учится этот одаренный мальчик. Она находится в районе Бостона, населенном преимущественно италоамериканцами. (Мистер Лири предусмотрительно не употребил слово «иммигранты», хотя весь смысл его фразы намекал на это.) Старый учитель желал, чтобы в Эксетере знали: эти люди склонны к лени и преувеличениям. Но Дэниел Бачагалупо был «не похож на остальных».

Послушать этих итальянцев (мысленно рассуждал мистер Лири) — так едва ли не все они плыли сюда в вонючих трюмах, кишащих крысами; едва ли не все они — сироты или выходцы из громадных семей, решившие избавить родных от лишнего рта. И конечно же, все они ступали на американскую землю с несколькими жалкими лирами в кармане. И хотя многие юные итальянки очень симпатичны и грациозны, в дальнейшем они превращаются в безнадежно толстых женщин из-за своей любви к макаронам и необузданных аппетитов. В число последних, как подозревал мистер Лири, входило не только чревоугодие. По правде говоря, эти итальянцы не столь изобретательны и трудолюбивы, как иммигранты ранней волны — ирландцы. Разумеется, мистер Лири не стал писать такое приемной комиссии Эксетера, однако изрядное количество его предвзятых суждений легко читалось между строк вместе с восхвалениями таланта и характера Дэниела Бачагалупо и перечислением «трудностей», с которыми мальчик ежедневно вынужден сталкиваться дома.

Матери у мальчика нет. Его воспитывает отец, которого мистер Лири назвал «весьма нелюдимым поваром». Этот повар живет с женщиной, пережившей «множество трагедий». Словом, если и есть достойный кандидат на обучение в Эксетере за счет Академии, его имя — Дэниел Бачагалупо! Мистер Лири считал свое письмо составленным тонко и умно. Из письма явствовало: скромный учитель английского языка понимает, что уже ничем не может способствовать дальнейшему развитию юного дарования. Но он хотел, чтобы то же самое поняли и в Эксетере. Он живописал бостонский Норт-Энд как место, откуда Дэнни нужно спасать. Мистеру Лири хотелось, чтобы кто-нибудь из приемной комиссии Эксетера побывал в школе имени Микеланджело (даже если этот представитель увидит, каким унижениям подвергается там автор письма). Если человек, ведающий стипендиями, увидит Дэниела Бачагалупо среди его дурно воспитанных одноклассников и, что не менее важно, увидит мальчика в итальянском ресторанчике, где работают отец, несчастная вдова и где подрабатывает и сам Дэнни, будет ясно, каких усилий стоит мальчику тянуться к знаниям. Да, он не сдается. Впрочем, Дэнни не сдался бы и в любом другом месте, не только в Норт-Энде, но об этом мистер Лири умолчал. Он и так сказал достаточно.

Письмо старого ирландца принесло желаемый результат. Должно быть, кто-то в приемной комиссии Эксетера подумал: «Надо бы взглянуть на этого типа» (то есть на мистера Лири с его избытком субъективных суждений). Письмо переходило из рук в руки. Возможно, его прочло руководство Эксетера и среди них тот, кто ведает стипендиями (и на кого прежде всего рассчитывал мистер Лири).

Об очень многом старый ирландец умолчал. К чему людям из Эксетера знать о неистовом воображении этого мальчишки? И откуда только все это появляется в его голове? Взять хотя бы тот рассказ. Что там произошло с отцом? На него напал медведь и изувечил, навсегда оставив хромым (медведь обглодал ему ногу). Однако храбрый отец не растерялся и, превозмогая боль, сумел отделать зверя тяжелой сковородой! Этот же калека потерял жену, когда в их поселке устроили танцы на причале. Танцевали кадриль, и вдруг причал под танцорами обломился, и они все утонули. Уцелел лишь хромоногий отец, поскольку он не танцевал. Если мистер Лири правильно запомнил содержание рассказа, хромоножка смотрел на танцующих с берега. Странное произведение (если не сказать — дикое), но написано хорошо. Даже очень хорошо.

У выдуманной семьи был друг, пострадавший от мерзавца полицейского. Кажется, не лесоруб. Во всяком случае, мистер Лири в этом сомневался, ибо лесоруб был выведен в рассказе как большой любитель чтения. А этого друга коп отделал так, что он разучился читать! А женщины в рассказах Дэниела Бачагалупо! «Господи помилуй», — думал мистер Лири.

Дэнни писал про индианку из какого-то местного племени. Она была выведена в том же рассказе, где говорилось про хромого отца, наблюдавшего с берега за танцующими на причале. Дело происходило в глуши северной части Нью-Гэмпшира, в поселке с танцевальным залом, где почему-то никто не танцевал. «Ну и в чем же тут соль?» — думал мистер Лири, читая рассказ. «Соли» он не обнаружил, однако рассказ, как всегда, был написан очень хорошим языком. Из рассказа учитель английского узнал, что индианка весила не то триста, не то четыреста фунтов и у нее были необычайно длинные волосы, свисавшие чуть ли не до пят. Эти волосы и заставили мальчика, выросшего в глуши, а потому немного заторможенного (мальчик был сыном хромого человека), принять индианку за… медведя. Услышав странные звуки, мальчишка решил, что медведь вернулся, дабы окончательно расправиться с его отцом. На самом же деле хромой мужчина занимался сексом с индианкой, и та находилась сверху. (Здесь мистеру Лири пришлось напрячь все свое воображение, представив грузную индианку, возвышающуюся над худеньким хромоногим мужчиной.)

— Я так понимаю, индианка занимала главенствующее положение? — спросил мистер Лири.

— Нет, она просто была сверху, — недоуменно взглянув на учителя, ответил Дэнни Бачагалупо.

Мальчик вовсе не был развращенным. Его писательский гений проходил период становления, а сам он не всегда толком понимал, о чем пишет.

Меж тем участь грузной индианки была ужасной. Заторможенный мальчик убил ее, ударив той самой сковородкой, которой его отец отбивался от медведя! Особенно удалось юному Бачагалупо описание событий, последовавших за трагической случайностью: умиротворенная поза, в какой лежало обнаженное тело мертвой женщины, поспешность отца, прикрывшего подушкой срамное место. Возможно, он хотел уберечь сына от дальнейшего недопонимания случившегося. Однако заторможенный мальчик и так увидел гораздо больше, чем смог выдержать его ограниченный разум. Годами его будет преследовать зрелище огромных грудей индианки, безжизненно застрявших в ее подмышках. «Но как Дэнни удалось выдумать такие подробности?» — терзался догадками мистер Лири. (Впоследствии и его будут преследовать мысленные картины голой мертвой индианки.)

Но зачем говорить руководству Эксетера о столь сомнительных элементах воображения Дэнни, от которых даже мистеру Лири делалось не по себе? Все эти крайности — следствия переходного возраста. Когда юный писатель повзрослеет, его уже не будут притягивать такие персонажи. Например, женщина, щеголявшая в мужской фланелевой рубашке и без лифчика. В рассказе Дэнни она выпила целых шесть бутылок пива, а затем изнасиловала заторможенного мальчишку! К чему в Эксетере знать о ней? (Мистер Лири и сам был бы не прочь отделаться от этого персонажа.) Или другая женщина, что жила на Чартер-стрит, близ кладбища Коппс-Хилл, в доме без горячей воды. Как помнилось мистеру Лири, у нее тоже была большая красивая грудь. Эта женщина фигурировала в другом рассказе Дэнни, и там он называл ее мачехой заторможенного мальчика. Но здесь он уже не наделял своего героя эпитетом «заторможенный». (В новом рассказе мальчик был «слегка свихнутым».)

Увечному отцу героя снились будоражащие сны о медведе и убитой индианке. Учитывая сладострастные наклонности мачехи «слегка свихнутого» мальчика, мистер Лири подозревал, что отец испытывал сверхъестественную тягу к толстым женщинам с выдающимися формами. Учитель вполне допускал, что юного писателя и самого тянет к таким женщинам. (Что еще более странно, мистер Лири и у себя начал ощущать нежелательный интерес к пышногрудым толстухам.)

Мачеха из рассказа была итальянкой, и это сразу же пробудило превратные мнения старого ирландца. Он тут же стал искать в ее характере признаки лени и излишеств и (к своему громадному удовольствию) убедился, что нашел замечательный пример вышеупомянутых «необузданных аппетитов», в чем мистер Лири уже давно винил итальянских женщин. Толстая итальянка из рассказа Дэнни была ненасытной по части купаний.

Главное место на ее скромных размеров кухне занимала громадная ванна. Поскольку в квартире была лишь холодная вода, итальянка грела ее на газовой плите в четырех больших кастрюлях, в каких итальянцы обычно варят макароны. Горелки под кастрюлями почти никогда не выключались. Столь частые омовения мачехи сильно будоражили ее эмоционально неустойчивого пасынка. Дверь его комнаты выходила прямо в кухню, и мальчишка, будучи не в силах лишь слушать бульканье воды и фырканье мачехи, провертел в двери дырочку.

Мистер Лири мог представить, сколь разрушительно действовали на психику пасынка эти постоянные подглядывания за голой мачехой! А как неистощим был юный Бачагалупо в описании подробностей! Например, когда сладострастная толстуха брила себе подмышки, на одной она оставляла клиновидный островок, который Дэнни сравнил с «аккуратно подстриженной бородкой эльфа».

— На какой подмышке? — спросил начинающего писателя мистер Лири.

— На левой, — не раздумывая ответил Дэнни.

— Но почему на левой, а не на правой? — удивился старый ирландец.

Бачагалупо-младший задумался, будто старался вспомнить весьма сложную последовательность событий.

— Она левша. Когда она бреет левую подмышку, то бритву приходится держать в правой руке. А правой у нее получается хуже, чем левой.

— Знаешь, это достаточно интересные подробности. Думаю, тебе нужно добавить их в рассказ, — посоветовал мистер Лири.

— Хорошо, добавлю, — ответил Дэнни.

Он любил своего учителя английского и делал все, чтобы оградить мистера Лири от насмешек и издевательств других мальчишек.

В школе к Дэнни не приставали. Конечно, в «Микки» были свои забияки, но они значительно уступали шантрапе из его прежней парижской школы. Но если Дэнни Бачагалупо задевали, он просто обращался к кому-нибудь из своей родни постарше, и тогда забияке крепко доставалось от одного из Калоджеро или Саэтта. По мнению Дэнни, его родственники смогли бы утихомирить и отребье из Западного Даммера.

Свои произведения Дэнни не показывал никому, кроме мистера Лири. Разумеется, мальчик писал Кетчуму длинные письма, но в них не было ни капли выдумки. Никто в здравом уме не отважился бы сочинить историю и попытаться выдать ее Кетчуму за реальность. И потом, переписка со сплавщиком нужна была Дэнни для душевных излияний. Многие его письма к Кетчуму начинались словами: «Ты знаешь, как сильно я люблю своего отца. Я действительно его люблю, но…» — и так далее.

Что отец, что сын. Повар скрывал некоторые вещи от Дэнни, а Дэнни (в седьмом и особенно в восьмом классе) достиг возраста подростковой скрытности. Ему было тринадцать, когда он пошел в седьмой класс и впервые встретился с мистером Лири. К концу восьмого класса ему должно было исполниться пятнадцать. Два неполных года — вот промежуток, когда Дэнни начал лихорадочно писать и показывать все свои сочинения учителю английского языка.

Невзирая на опасения мистера Лири насчет содержания рассказов (и особенно их перегруженности сексуальными сценами), этот старый мудрый ирландский филин ни разу не высказал хулы своему любимому ученику. Юный Бачагалупо будет писателем — в этом мистер Лири не сомневался.

Старик надеялся на благосклонность Эксетера. Если мальчика туда примут, думал мистер Лири, интенсивная школьная нагрузка притушит наиболее нежелательные проявления писательских фантазий Дэнни. В Эксетере уделяют настолько пристальное внимание механике письма, там так требовательны к содержанию, что Дэнни поневоле придется умерить свой пыл и стать более интеллектуальным писателем. (Но чем это может обернуться? Не сделает ли его Эксетер менее творческой натурой?)

Мистер Лири сам до конца не понимал, почему превращение Дэнни в «более интеллектуального писателя» может пагубно повлиять на творческую индивидуальность мальчика. Возможно, эти туманные рассуждения были порождены благими намерениями старого учителя. Мистер Лири искренне желал Дэнни больших успехов. Он никогда не критиковал ни одной строчки, написанной его лучшим учеником. Однако старый ирландец сильно озадачил Дэнни, сделав ему дерзкое предложение. (Предложение вовсе не было дерзким, таковым оно показалось потом самому мистеру Лири.)

Это случилось почти в самом начале сезона весенней распутицы — в марте 1957 года, когда Дэнни учился в восьмом классе. Ему только что исполнилось пятнадцать, и они с учителем ожидали известий из Эксетера. Вот тогда-то мистер Лири и сделал ему вышеупомянутое «дерзкое предложение». Годы спустя оно подсказало Дэниелу Бачагалупо мысль написать собственную версию одного утверждения, которое он часто слышал от Кетчума.

«Все дерьмовые вещи обязательно случаются в сезон распутицы!» — постоянно жаловался Кетчум. Он словно забывал, что повар и «кузина Рози» поженились как раз в сезон распутицы, а Дэнни родился накануне этого времени. (К тому же в Бостоне вообще не знали сезона распутицы.)

— Дэнни, — осторожно начал разговор мистер Лири, настолько осторожно, будто он сомневался, что мальчика действительно так зовут. — Двигаясь по писательской стезе, ты, возможно, задумаешься о nom de plume.

— О чем? — не понял пятнадцатилетний Дэнни.

— Некоторые писатели публикуются не под своими настоящими именами, а придумывают себе другие. По-французски это называется nom de plume и в переводе означает «псевдоним».

Мистер Лири почувствовал, что его сердце готово выскочить из груди. Юный Бачагалупо внезапно изменился в лице, словно мальчика ударили наотмашь.

— Я понял, вы предлагаете мне отказаться от фамилии Бачагалупо, — сказал Дэнни.

— Видишь ли, есть фамилии, которые легче произносятся и запоминаются, — сказал своему любимому ученику мистер Лири. — Твой отец сменил фамилию. Вдове дель Пополо что-то не захотелось становиться Бачагалупо. Я только предположил, что, возможно, и ты не настолько уж сильно привязан к этой фамилии.

— Я к ней очень привязан, — упрямо заявил Дэнни.

— Да, теперь понимаю. В таком случае держись за нее и носи с гордостью! — с воодушевлением произнес мистер Лири.

(На самом деле старику было весьма тошно: он ни в коем случае не собирался обижать мальчика.)

— Я думаю, Дэниел Бачагалупо — хорошее имя для писателя, — решительно заявил пятнадцатилетний литератор. — Если я буду писать хорошие книги, неужели читатели не потрудятся запомнить мое имя?

— Еще как запомнят, Дэнни! — воскликнул мистер Лири. — Я вообще сожалею, что заикнулся об этом литературном псевдониме. Большая оплошность с моей стороны.

— Да вы не расстраивайтесь. Я же понимаю, что вы стараетесь мне помочь, — ответил ему Дэнни.

— Мы со дня на день можем получить ответ из Эксетера, — торопливо проговорил мистер Лири, которому отчаянно хотелось сменить тему этого неудачного разговора о литературном псевдониме.

— Я надеюсь, — серьезно отозвался Дэнни.

Его лицо вновь приняло задумчивое выражение, и он перестал хмуриться.

Мистер Лири никак не мог успокоиться. До чего же глупо он переступил границы дозволенного. Дэнни переминался с ноги на ногу. Старый ирландец знал: почти каждый день мальчик после уроков отправлялся не домой, а в ресторан «Vicino di Napoli», где он подрабатывал.

— Тебе ведь надо идти, — сказал мистер Лири.

Дэнни кивнул. Он не меньше учителя обрадовался окончанию этого нелегкого разговора.

А мистер Лири, проведя все уроки, не торопился домой. У него находились поводы задержаться в Норт-Энде еще на какое-то время. Он по-прежнему жил в районе Северо-Восточного университета[65], где вырос, окончил школу и встретил свою будущую жену. По утрам мистер Лири садился в метро и ехал до станции «Хеймаркет», а вечером возвращался обратно. Но свои покупки (их осталось совсем немного) он делал в Норт-Энде. Он так давно преподавал в школе имени Микеланджело, что здесь его знали буквально все. У мистера Лири учились несколько поколений жителей Норт-Энда. Хотя его поддразнивали и издевались (какой итальянец не позволит себе поиздеваться над ирландцем!), это не означало, что его здесь не любили. Людям нравились чудачества старика.

Расставшись с Дэнни после своего опрометчивого «дерзкого предложения», старик забрел в сад церкви Сент-Леонард. Как всегда, учителя английского языка покоробило отсутствие в ее названии притяжательного падежа. По-настоящему церковь должна была бы называться Сент-Леонардс или церковь Святого Леонарда. Сам мистер Лири ходил на исповедь в церковь Святого Стефана, где чтили притяжательный падеж. Та церковь нравилась ему больше и больше была похожа на нормальную католическую церковь. Церковь Сент-Леонард хотя и являлась католической, в ней сразу ощущалось, что это итальянская католическая церковь. Даже знакомая молитва в церковном саду была переведена на итальянский: «Ога sono qui. Ргеghiamo insieme. Dio ti auita». («И вот я здесь. Помолимся вместе. Да поможет вам Бог».)

Мистер Лири молился, чтобы Бог помог Дэниелу Бачагалупо поступить в Эксетер на полный пансион. Покидая церковный сад, старый ирландец вспомнил еще об одном моменте, раздражавшем его в церкви Сент-Леонард. Мистер Лири избегал заходить внутрь, где у входа находилась гипсовая статуя какого-то святого странника с перебинтованной правой ногой. Мистер Лири находил эту статую вульгарной.

Он стал раздумывать: чем же еще, кроме внутреннего убранства, привлекает его церковь Святого Стефана? Своим местоположением: она стояла напротив аллеи Прадо[66], где в хорошую погоду собирались старики и играли в шахматы. Иногда мистер Лири тоже подсаживался к ним, чтобы сыграть партию. С кем-то ему было очень приятно общаться, но попадались и те, кто скверно говорил по-английски, что раздражало мистера Лири. Жить в Америке и не выучить английский — это слишком по-итальянски.

На углу Ганновер-стрит и Чартер-стрит от дверей пожарной части старого учителя окликнул его бывший ученик (а ныне пожарный). Мистер Лири остановился поболтать с этим розовощеким парнем. Потом без особой надобности он зашел в аптеку Бароне и обновил рецепт, а оттуда — в магазин грампластинок Тости, где, сам того не ожидая, купил новый альбом. Одной из слабостей, в которой мистер Лири был солидарен с итальянцами, была опера. И если уж совсем честно, ему нравился кофе эспрессо, который готовили в «Caffè Vittoria», и сицилийский мясной хлеб — кулинарный шедевр отца Дэнни Бачагалупо, работавшего в «Vicino di Napoli».

Шагая по Ганновер-стрит, мистер Лири зашел в один из кондитерских магазинчиков и купил себе на завтрак несколько каноло — слоеных трубочек, наполненных сладким сыром рикотта, орехами и засахаренными фруктами. Старый ирландец был вынужден признаться себе, что итальянские слабости по части таких вот штучек ему тоже нравятся.

Однако ему не нравилось глядеть в сторону Сколлэй-сквер[67], хотя каждый день он ходил в этом направлении, чтобы сесть на метро и уехать домой. К югу от станции «Хеймаркет» находился театр «Казино», а вблизи другой станции — «Сколлэй-сквер» — стояло увеселительное заведение «Олд Хауэрд». В прежние дни мистер Лири хаживал туда посмотреть новые стриптиз-шоу, пока их еще не видели и не «причесывали» цензоры. Мистер Лири стыдился регулярных походов на стриптиз, хотя его жена давно умерла. Возможно, она в своем загробном мире и не возражала против таких слабостей мужа либо они тревожили ее меньше, чем если бы он снова женился. Но он больше не женился. Впрочем, выступления некоторых стриптизерш он смотрел так часто, что временами ощущал, будто женат на них. Он запомнил родинку (если это действительно была родинка) на щеке Милашки (ее еще называли «королевой конвульсий»). Там была некая Луиза Дюфе (мистер Лири подозревал, что ее имя писали с ошибкой) — громадина ростом шесть футов и четыре дюйма. Она красилась перекисью под блондинку. Была еще Салли Рэнд, танцевавшая с воздушными шарами, и другая танцовщица в юбчонке из павлиньих перьев. То, что выделывали эти стриптизерши, потом становилось предметом исповеди мистера Лири в церкви Святого Стефана и постоянным признанием еще одного факта: он больше не тоскует по своей жене. Когда-то ему сильно ее недоставало, но время шло, и вслед за женой умерла тоска по ней.

С тех пор как мистер Лири написал в Эксетер, у него появилась новая привычка. Пройдясь по Норт-Энду, он возвращался в «Микки» и проверял содержимое своего почтового ящика. Сейчас, идя в направлении школы, он думал о том, что к числу своих прегрешений добавит еще одно — сделанное Дэнни предложение насчет литературного псевдонима. Эта оплошность висела на нем тяжким грехом. Учитель английского языка открыл ящик и достал пришедшую за день почту. «А ведь каким замечательным псевдонимом было бы Дэниел Лири», — думал старый ирландец. За раздумьями он не сразу заметил конверт голубовато-серого цвета с малиново-красными буквами. До чего же элегантными были эти буквы!

Академия Филипса в Эксетере

«Ну что, наконец поверил?» — мысленно спросил себя мистер Лири. Ни одна молитва в церковном саду не оставалась без ответа. Даже в таком ультраитальянском саду, как сад церкви Сент-Леонард.

— Да поможет вам Бог, — вслух произнес хитрый старый ирландец и для верности добавил: — Dio ti aiuta.

Только после этого он вскрыл конверт.

Письмо было от некоего мистера Карлайла, ведающего в Эксетере назначением стипендий. Он извещал, что собирается приехать в Бостон, посетить школу имени Микеланджело и встретиться с мистером Лири. И естественно, мистеру Карлайлу очень хотелось познакомиться с Дэниелом Бачагалупо, его отцом и мачехой. Мистер Лири сообразил, что здесь он снова хватил через край, назвав вдову дель Пополо «мачехой». Насколько ему было известно, повар и любвеобильная официантка не состояли в браке.

Более того, мистер Лири хватил через край и в некоторых других моментах. Хотя Дэнни говорил ему, что отец и слушать не желает об учебе в школе-интернате, а Кармелла дель Пополо при одном только слове «школа-интернат» расплакалась, мистер Лири направил несколько сочинений своего любимого ученика на суд уважаемой академии. Он уговорил двух других учителей «Микки» дать свои рекомендации юному Бачагалупо. Фактически заявление о приеме в Эксетер было подано от имени Дэниела Бачагалупо. Мистер Лири даже не сообщил отцу мальчика о своем шаге! Между тем мистер Карлайл писал, что семья Дэнни должна представить документ об уровне своих доходов. Возможно, это тоже не понравится нелюдимому повару. И все же мистер Лири надеялся, что здесь он не зашел столь далеко, как с совершенно провальной идеей литературного псевдонима. Этот nom de plume был чудовищной ошибкой.

Самое время пойти и снова помолиться! Мистер Лири взял письмо из Эксетера в ту же руку, в которой держал пакет с каноло, и вновь двинулся по Ганновер-стрит. Но сейчас он не пошел в сад церкви Сент-Леонард, а направился в ресторан «Vicino di Napoli», где рассчитывал найти Дэнни, «нелюдимого повара» (как он привык думать об отце мальчика) и толстую вдову дель Пополо.

С этой пышнотелой женщиной он был знаком. Когда-то она приходила на родительское собрание. Ее покойный сын Анджелу тогда учился в седьмом классе. Открытый, дружелюбный парень. С задирами и сорванцами не водился и не дразнил мистера Лири за отброшенное «О» в его фамилии. Как и Дэнни, Анджелу любил читать, однако не отличался усидчивостью и постоянно отвлекался, о чем учитель и говорил с его матерью. А потом парень ушел из школы, уехал в северную глушь на заработки и утонул, повторив участь своего отца. (Случай с Анджелу — убедительный довод, чтобы не бросать школу! Так считал мистер Лири.)

Но после того родительского собрания учителю английского языка начала периодически сниться вдова дель Пополо. Наверное, подобные сны донимали бы каждого мужчину, увидевшего ее. Как бы то ни было, ее имя не раз упоминалось мистером Лири на исповедях в церкви Святого Стефана. (Если бы Кармелла дель Пополо была стриптизершей и выступала в «Казино» или «Олд Хауэрде», театру был бы обеспечен ежевечерний аншлаг!)

Письмо поглощало все мысли мистера Лири. Он торопился в итальянский ресторанчик, ставший очень популярным заведением Норт-Энда (учитель английского это знал). Но старому, похожему на филина ирландцу было невдомек, что какой-то дурно воспитанный шалопай из «Микки» вывел мелом громадное «О» на спине его длиннополого темно-синего плаща. Плащ он надел лишь сейчас, вторично зайдя в школу. Одевался мистер Лири машинально и не заметил этого проклятого «О». Но на улице жирный меловой овал был виден за квартал.

Весной 1967 года, когда в округе Коос был сезон распутицы, писатель Дэниел Бачагалупо жил в городе Айова-Сити[68]. Там, как и во всем штате Айова, стояла настоящая весна и не было никакой распутицы. Но умонастроение двадцатипятилетнего Дэнни, у которого уже был двухлетний сын и которого недавно бросила жена, вполне соответствовало упомянутому сезону. В тот момент он писал и старался припомнить, о чем именно они говорили в «Vicino di Napoli», когда в дверь лихорадочно постучался мистер Лири с письмом из Эксетера. (Ресторан еще не открылся, а персонал заканчивал свой обед.)

— Это ирландец! Впусти-и-те его! — крикнул старый Полкари.

Дверь открыла Элена Калоджеро, одна из молоденьких официанток (не то троюродная, не то четвероюродная сестра Дэнни). Ей было около двадцати или чуть-чуть за двадцать. Вторую официантку, помогавшую Кармелле, звали Тереза ди Маттиа. Девичья фамилия Кармеллы тоже была ди Маттиа. Вдова дель Пополо с гордостью называла себя «дважды перемещенной неаполитанкой». Родители привезли ее в Бостон с Сицилии (куда задолго до эмиграции перебрались из Неаполя ее дедушка и бабушка). Это считалось у нее первым «перемещением». А вторым стал брак с сицилийцем.

Впрочем, если следовать ее странной логике, Кармелла продолжала «перемещаться». Так думал писатель Дэниел Бачагалупо, вспоминая события десятилетней давности. Анджелу было сицилийским вариантом имени Анджело. Да и Доминик, с которым она жила, явился не из Неаполя. Глава, не дававшаяся Дэнни, называлась «Бегство в школу». Процесс писания застопорился: молодой автор потерял нить повествования.

Он подошел к ключевому моменту, когда отец мальчика, сдерживая слезы, все же дает разрешение сыну поехать учиться в школу-интернат. Очень многое в этой сцене зависело от точки зрения учителя английского языка — человека, явно желавшего своему ученику добра, но докучливого и часто сующего нос в чужие дела.

— Привет, Майк! — крикнул вошедшему Тони Молинари.

(Или первым его приветствовал изготовитель пиццы Пол Полкари? Старый Джо Полкари, часто игравший с ним в шахматы на аллее Прадо, всегда называл учителя английского Майклом. «Как и мой отец», — вспоминал Дэнни Бачагалупо.)

Сегодняшняя ночь была неудачной для писательства и особенно — для попыток воссоздания этой сцены. Жена, с которой Дэнни прожил три года, ушла не вдруг. Она все время говорила, что не останется с ним, но он не верил. Не хотел верить, как утверждал Кетчум. Дэнни встретил Кэти Каллахан, когда учился на первом курсе Нью-Гэмпширского университета. Она была несколькими курсами старше. Они оба подрабатывали натурщиками в рисовальных классах.

Объявив о своем уходе, Кэти сказала:

— Я и сейчас верю в тебя как писателя, но всей чепухи, что присуща нам обоим, надолго не хватит.

— И что же это за чепуха? — спросил Дэнни.

— Нам ничего не стоит раздеться перед совершенно незнакомыми людьми и абсолютными придурками.

«Возможно, это тоже входит в характер писателя», — раздумывал Дэнни Бачагалупо в ту весеннюю айовскую ночь. Он писал преимущественно по ночам, когда малыш Джо спал. Буквально все, кроме Кэти, называли этого двухлетнего карапуза Джо. (Его назвали в честь старика Полкари. Тот тоже не любил свое полное имя Джузеппе, предпочитая, чтобы его звали Джузе или просто Джо.)

Что касается наготы перед совершенно незнакомыми людьми и полными придурками, — сама Кэти понимала это более дословно. Тогда, в Дареме[69], когда Дэнни учился на выпускном курсе, а Кэти была беременна Джо, она продолжала позировать в рисовальных классах и спала со студентом факультета искусств. Здесь, в Айова-Сити, когда Дэнни готовился к выпуску из Писательской мастерской[70] при Айовском университете и получению звания магистра изящных искусств, Кэти продолжала работать натурщицей, однако на это раз ее любовником был один из преподавателей.

Но причиной ухода Кэти, как она объяснила мужу, была не ее новая любовь. Когда Дэнни был на втором курсе университета, она сказала ему, что готова выйти за него замуж и родить ребенка.

— Ты ведь не хочешь отправиться во Вьетнам, правда? — спросила она.

На самом деле Дэнни тогда очень хотелось отправиться во Вьетнам, и не из-за его политической лояльности. Впрочем, он не был столь политизирован, как Кэти. (Кетчум называл ее «долбаной анархисткой».) Писатель Дэниел Бачагалупо считал, что ему необходимо поехать во Вьетнам: он должен увидеть войну своими глазами и узнать, какова она. Отец и Кетчум оба называли его рассуждения кучей дерьма.

— Я не для того позволил тебе учиться в этом чертовом Эксетере, чтобы тебя убили на идиотской войне! — кричал ему Доминик.

Кетчум грозился, что приедет и оттяпает ему пару пальцев на правой руке.

— Или всю твою поганую руку! — гремел в трубку сплавщик, отмораживая себе яйца в телефонной будке.

Они оба когда-то обещали матери Дэнни, что ни в коем случае не пустят ее мальчика на войну. Кетчум заявлял, что возьмет свой браунинговский нож[71] и оттяпает дурковатому писателю либо всю правую руку, либо пальцы. Лезвие ножа было длиною в фут, и Кетчум затачивал его до умопомрачительной остроты. «Или я всажу в свое ружье двенадцатого калибра оленью пулю и выстрелю тебе прямо в колено!» — писал Кетчум.

Вместо этого Дэнни принял предложение Кэти Каллахан.

— Давай, обрюхать меня, — говорила ему Кэти. — Я выйду за тебя замуж, рожу ребенка. Только не жди, что я надолго останусь с тобой. Никому я не жена, да и мать из меня никакая. Но я могу рожать детей. Ради благой цели — уберечь еще одного идиота от этой гнусной войны. Ты ведь хочешь быть писателем? А для этого нужно остаться в живых. Понял, придурок?

Кэти никогда его не обманывала: Дэнни с самого начала знал, что она за человек. Они познакомились, когда вместе раздевались для позирования рисовальщикам.

— Как тебя зовут? — спросила она. — И кем ты хочешь быть, когда выберешься отсюда?

— Я хочу быть писателем, — ответил Дэнни и только потом назвал ей свое имя.

— Если чувствуешь, что проживешь и без писательства, тогда не пиши, — сказала Кэти Каллахан.

— Что ты сказала? — спросил удивленный Дэнни.

— Придурок, это Рильке сказал. Если хочешь быть стоящим писателем, потрудись его прочесть.

И вот теперь Кэти собралась уйти от него, поскольку ей встретился, говоря ее словами, «еще один глупый парень, который собрался во Вьетнам, чтобы собственными глазами увидеть войну». Кэти была намерена предложить и ему обрюхатить ее. Потом она найдет еще кого-нибудь, и так — «пока эта поганая война не кончится».

Несмотря на благородные замыслы, возможности Кэти были ограниченны. Ну сколько еще потенциальных солдат она сможет таким образом уберечь от войны? Одного? Двоих? Троих? Молодых папаш вроде Дэнни Бачагалупо стали называть «отцами Кеннеди». В марте 1963 года президент Кеннеди издал указ, расширяющий границы отсрочек отцам малолетних детей. Таких отцов не брали в армию. Указ этот просуществовал совсем недолго, но он помог писателю Дэниелу Бачагалупо не попасть во Вьетнам. Уровень его отсрочки был изменен с 2-S (отсрочка по учебе) на 3-А (отсрочка для отцов, принимающих непосредственное участие в воспитании своего ребенка). Ребенок спасал взрослого от войны. В конце концов правительственные крысы закрыли эту дверь, но Дэнни сумел через нее проскочить. Удастся ли то же самое другому «глупому мальчишке», которого встретила Кэти, — ответа не знала даже она. Однако Кэти уходила от Дэнни. Неизвестно, родит ли она ребенка тому потенциальному солдату и сколько вообще детей она произведет (или не произведет) на свет ради этой благородной цели.

— Подожди, я все-таки хочу разобраться.

Это были слова Дэнни, адресованные своей уходящей жене, которая никогда по-настоящему не была ему женой и которую уже не интересовали материнские обязанности.

— Что тут разбираться? Пойми, придурок: если я останусь еще, этот двухлетка меня запомнит, — ответила Кэти.

(Собственного ребенка она называла «двухлеткой».)

— Его зовут Джо, — напомнил ей Дэнни.

Говорить больше было не о чем, но он все-таки сказал:

— Я хочу понять, что тобою движет. Ты не просто антивоенная активистка и сексуальная анархистка. Ты еще и радикальная дамочка, которая специализируется на серийном производстве детей для тех, кто стремится не попасть в армию. Я правильно понимаю твои мотивы?

— Вставь это в какой-нибудь свой роман, придурок, — посоветовала Кэти. — Возможно, там твои слова пригодятся, — сказала она мужу на прощание.

И отец, и Кетчум предостерегали Дэнни против этого брака.

— Думаю, в конечном счете тебе лучше было бы лишиться нескольких пальцев на правой руке. Не так болезненно, — сказал ему по телефону Кетчум. — Например, указательного. Тебя бы точно не взяли. Зачем ты им, если тебе нечем нажимать на спусковой крючок?

Доминику Кэти не понравилась, едва он увидел ее на привезенных Дэнни фотографиях.

— Слишком уж она тощая, — нахмурился повар, разглядывая фото. — Она хоть что-нибудь ест?

(«Кто бы говорил!» — подумал Дэнни. Они с отцом ели очень много, а оставались тощими.)

— У нее действительно синие глаза? И такого оттенка? — спросил отец.

— На самом деле они еще синее, — ответил Дэнни.

«Ну чем так притягательны эти сверхъестественно маленькие женщины?» — раздумывал Доминик, вспоминая свою покойную жену Рози (она же доводилась ему троюродной сестрой). Неужели и его любимый Дэниел поддался чарам этих женщин-девочек, чья хрупкость так обманчива? Уже на первой фотографии Кэти повар увидел женщину-ребенка. У некоторых мужчин такие женщины сразу же вызывают желание их защитить. Однако Кэти не нуждалась в защите и не хотела, чтобы ее защищали.

Когда они впервые встретились, повар не мог смотреть на Кэти. Он держался с ней так же, как с Филоменой (за годы его отношение к тетке Дэнни не изменилось).

— Лучше бы я никогда не показывал тебе материнских снимков, — заявил Доминик, узнав, что сын собрался жениться на Кэти.

Работа не двигалась. Дэниел Бачагалупо смотрел на лист с зачеркнутыми фразами и думал, что ему нужно было бы жениться не на Кэти, а на какой-нибудь симпатичной толстушке.

Но война во Вьетнаме тянулась год за годом. В шестьдесят восьмом Никсон выиграл выборы, пообещав ее закончить, однако война продолжалась еще семь лет. Своим указом от 23 апреля 1970 года президент Никсон отменил призывные отсрочки категории 3-А для молодых отцов, чьи дети были зачаты на момент принятия указа или после этой даты. За остающиеся пять лет войны погибнут еще 23 763 американских солдата. Тогда Дэниел Бачагалупо наконец осознал, что ему стоит благодарить Кэти Каллахан, спасшую ему жизнь.

«Ну и что из того, если она была серийной производительницей детей для уклонистов от призыва? — спрашивал его в письме Кетчум. — Она спасла твою задницу, и это факт, от которого не отвертишься. Знаешь, я ведь не шутил. Если бы Кэти тебя не спасла, я бы и впрямь оттяпал тебе правую руку, только бы уберечь твои яйца от пули. Ну, если не руку, то пару пальцев уж точно».

Однако апрельской ночью 1967 года в Айова-Сити, когда Дэниел Бачагалупо упорно пытался заставить себя писать, он предпочитал думать, что вовсе не Кэти, а двухлетний Джо уберег его от Вьетнама.

Но едва ли кто-нибудь смог бы спасти Кэти. Через много лет Дэниел Бачагалупо прочтет в мемуарах писателя Роберта Стоуна «Самый расцвет: вспоминая шестидесятые»[72]: «К середине шестидесятых годов жизнь дала американцам столько, что мы малость опьянели от возможностей. События выскальзывали из-под нашего контроля раньше, чем мы успевали их обозначить. Те, кто особенно жаждал перемен, кто отдал за них свою жизнь, как мне думается, обманулись сильнее всех».

Читая этот абзац, Дэнни подумает, что эти слова применимы к Кэти. Но книга Роберта Стоуна вышла гораздо позже и уже не могла ее спасти. Да, Кэти не искала защиты, и ее нельзя было спасти. Однако в дополнение к ее взглядам — распутным и каким-то подростковым — немалая доля ее притягательности заключалась в том, что Кэти была отступницей. (Ее сексуальное дезертирство раздражающе будоражило. Никто не знал, чего ожидать от нее в следующее мгновение, поскольку сама Кэти этого тоже на знала.)

— Садись, Майкл. Садись, поешь чего-нибудь, — повторял старик Полкари, уговаривая мистера Лири.

Но ирландец был слишком взволнован и не мог есть. Он выпил пива, затем добавил один или два бокала красного вина. Дэнни знал: бедняга мистер Лири не мог поднять глаза на Кармеллу дель Пополо — он сразу представлял невыбритый клинышек волос на ее левой подмышке. А когда из кухни, хромая, вышел Доминик и принес учителю английского порцию его любимого мясного хлеба, будущий писатель заметил, что мистер Лири как-то странно смотрит на его отца, словно видит повара впервые. А мистер Лири тем временем, скорее всего, раздумывал: «Может, ногу этому человеку и впрямь покалечил медведь? И может, в самом деле существовала индианка с волосами до пят, которая весила триста или даже четыреста фунтов?»

Мистер Лири сознавал: в своем письме в Эксетер он солгал насчет склонности иммигрантов к преувеличениям, заявив, что юный Бачагалупо «не похож на остальных». Что касалось писательских преувеличений, здесь Дэнни был прирожденным фантазером! Однако сейчас Дэнни ничего не фантазировал. В эту апрельскую ночь ему было очень грустно, поскольку он пусть и немного, но продолжал любить Кэти Каллахан. (Он только сейчас начинал понимать смысл отцовских слов о «летальном» синем цвете глаз.)

Как там пел Джонни Кэш?[73] Дэнни стал вспоминать слова песни, слышанной лет шесть или семь назад.

Мне не сбежать от этих синих глаз,

Они преследуют меня повсюду.

Все это еще больше отвлекло его от писания, как будто он решил физически удалиться (или отстраниться) оттого вечера в «Vicino di Napoli» и от дорогого его сердцу мистера Лири.

Мистеру Лири понадобилось выпить третий или даже четвертый бокал вина и съесть почти весь мясной хлеб, прежде чем у него хватило смелости засунуть руку во внутренний карман пиджака и достать голубовато-серый конверт. Пятнадцатилетний Дэнни сразу заметил малиново-красные буквы и понял, откуда это письмо. Он знал цвета Эксетера!

— Поймите, Доминик, это закрытое учебное заведение, где учатся только мальчики.

Молодой писатель и сейчас слышал слова мистера Лири и видел, как кивком головы он указывал на хорошенькую Элену Калоджеро и ее рано созревшую подружку Терезу ди Маттиа. Когда после школы Дэнни переодевался на кухне, натягивая черные брюки, в которых убирал со столов, эти девицы вечно оказывались там.

— Девочки, не мешайте Дэнни переодеваться, — говорил им Тони Молинари, но бесстыжие девки только хихикали и соблазнительно покачивали бедрами.

Возможно, помимо его дорогого мистера Лири Дэнни стоило поблагодарить и Элену с Терезой. Они не в последнюю очередь повлияли на решение отца отпустить его в Эксетер.

Тяжело было описывать сцену, когда отец со слезами на глазах сказал ему:

— Ну что ж, Дэниел, если Майкл прав и это действительно хорошая школа… если тебе очень хочется там учиться… думаю, мы с Кармеллой будем иногда тебя навещать. Да и ты будешь иногда приезжать на выходные в Бостон.

На двух этих «иногда» отцовский голос дрогнул. Дэниел вспоминал ту сцену сейчас, в Айове, когда дождливой апрельской ночью ему не писалось, но он изо всех сил пытался заставить себя писать.

Дэнни вспоминал и то, как он скрылся в кухне ресторана, не желая, чтоб отец видел его слезы. Кармелла уже вовсю плакала, но она плакала по любому поводу. Потом он слегка намочил тряпку и вернулся в зал. Мистер Лири, наслаждавшийся красным вином, не заметил, как его лучший ученик старательно стирает большую букву «О» с темно-синего плаща. Стереть эту букву оказалось намного легче, чем остальные события того вечера и ночи.

Он никогда не забудет той ночи. Дэнни лежал в своей комнате и слышал, как плачет отец. Повару было не успокоиться. Кармелла, естественно, тоже плакала, хотя и пыталась утешить Доминика.

Наконец юный Дэнни не выдержал и постучал в стену их спальни.

— Я люблю вас обоих! Я буду часто приезжать домой! Во все свободные выходные!

— Я люблю тебя! — всхлипывая, пробормотал в ответ отец.

— И я люблю тебя! — шмыгая носом, добавила Кармелла.

Ему не давалась эта сцена. Как он ни выстраивал ее, получалось как-то не так. Дэниел Бачагалупо смотрел на написанные строчки и думал, почему же суть ускользает от него.

Глава «Бегство в школу» была частью второго романа двадцатипятилетнего писателя. Свой первый роман он написал в конце первого года обучения в Писательской мастерской при Айовском университете. Второй год и третий, завершающий, он потратил на шлифовку произведения. Дэнни повезло: когда он заканчивал Нью-Гэмпширский университет, один из писателей, преподававших там на факультете английского языка, познакомил его с литературным агентом. Первый же издатель, которому был предложен роман Дэнни, согласился его опубликовать. Только через несколько лет Дэниел Бачагалупо понял, как улыбнулась ему судьба. Никто из выпускников Писательской мастерской не мог похвастаться романом, принятым к публикации. Дэнни завидовали, на что он не обращал внимания. Он почти не имел друзей среди сокурсников. Большинство студентов были людьми холостыми, любившими сборища. Дэнни — человек женатый и отец маленького ребенка — редко принимал участие в их вечеринках.

Он написал Кетчуму о выходе книги. Дэнни надеялся, что сплавщик прочтет ее одним из первых. Выход романа намечался на начало декабря шестьдесят седьмого года или перед Новым годом. Хотя местом действия был север Нью-Гэмпшира, Дэнни заверил Кетчума и отца, что их в романе нет.

— Это роман не о вас двоих и не обо мне. Я еще не готов писать о себе, — говорил он Кетчуму.

— Так там нет ни Эйнджела, ни Джейн? — удивился Кетчум, и в его голосе ощущалось недовольство.

— Пойми, это не автобиографический роман, — ответил Дэнни, и это было на самом деле так.

Возможно, мистер Лири назвал бы его роман «достаточно отстраненным», доживи этот замечательный старик до публикации. Увы, мистера Лири уже не было в живых. Вспоминая тот судьбоносный вечер в «Vicino di Napoli», Дэнни осознал, что ведь и Джузе Полкари тоже умер. Сам ресторан дважды перемещался: сначала на Флит-стрит, а затем на Норт-сквер (где он находился и по сей день). Обязанности метрдотеля поочередно выполняли Тони Молинари и Пол Полкари, что давало им отдых от кухни. Доминик с его хромотой на роль метрдотеля не годился, он подменял кого-нибудь из поваров, когда тот работал в зале. Кармелла по-прежнему оставалась украшением зала, а под ее началом всегда находились две официантки помоложе.

Приезжая на летние каникулы из Эксетера, а потом и из Нью-Гэмпширского университета (до женитьбы на Кэти), Дэнни работал официантом или подменял на кухне отца и Пола, когда им требовался выходной. Если бы Дэниел Бачагалупо не стал писателем, он вполне мог бы стать поваром. Но в эту дождливую ночь в Айове, когда второй роман не вытанцовывался, а первый еще не был издан, Дэнни находился в весьма мрачном настроении и не хотел представлять, куда бы его завела карьера повара. (Лишь одно утешало: если его писательская карьера не сложится, он хотя бы знает, чем заработать на жизнь.)

Что касалось приближающегося нового учебного года, Дэнни уже был обеспечен работой. Его пригласили в Вермонт, в малоизвестный колледж изящных искусств, предложив преподавать там литературное творчество и вести еще ряд курсов. Начиная подыскивать себе работу, он и не знал об этом колледже. Видимо, свою роль сыграло то, что «Рэндом Хаус»[74] готовил к публикации его роман, а сам он получал степень магистра изящных искусств в столь престижном месте, как Писательская мастерская. Словом, Дэнни готовился стать преподавателем колледжа. Молодой писатель был рад вернуться в Новую Англию. Он скучал по отцу и Кармелле. Живя в Вермонте, он мог чаще видеться с Кетчумом. С того памятного апрельского воскресенья, когда они с отцом навсегда покинули Извилистый, он виделся со сплавщиком всего один раз.

Кетчум появился в Дареме, когда Дэнни учился на первом курсе Нью-Гэмпширского университета. Сплавщику тогда было сорок с небольшим. Он приехал и с мрачным видом заявил:

— Твой отец сказал мне, что ты толком не умеешь водить машину по нормальным дорогам.

— Пойми, Кетчум, в Бостоне мы обходились без машины. Мы продали «понтиак» в первую же неделю. А в Эксетере у меня было не слишком много времени, чтобы брать уроки вождения.

— Христозапор! — изрек на это Кетчум. — Даже и слышать не хочу про университетского парня, у которого нет водительских прав!

Уроки вождения проходили за рулем старого Кетчумова пикапа и были тяжелы для молодого человека, который лишь умел когда-то гонять на машине с автоматической коробкой передач по лесовозным дорогам вокруг реки Извилистой. Кетчум прожил в Дареме неделю или чуть больше. Ночевал он в пикапе, «как во времена ваниганов». Парковочные инспекторы дважды выписывали ему талоны за ночевку в неположенном месте. Кетчум отдавал их Дэнни.

— Оплачивай, я тут ни при чем, — говорил сплавщик. — Денег за уроки вождения я не беру.

Дэнни и тогда было грустно, что он увиделся с Кетчумом только через семь лет. А теперь прошло еще шесть.

«Как можно не видеться с дорогими тебе людьми?» — раздумывал Дэниел Бачагалупо, прислушиваясь к стуку весеннего дождя. Но что всего удивительнее — отец за эти тринадцать лет вообще ни разу не встречался с Кетчумом. Чем это вызвано? Половина разума Дэнни пыталась найти ответ, а другая половина рассеянно созерцала застопорившуюся главу.

Молодой писатель перескочил к другому эпизоду — первой встрече мистера Карлайла (важной шишки в Эксетере, ведавшего назначением стипендий) с отцом и Кармеллой. Встреча, естественно, происходила в «Vicino di Napoli». Возможно, за свое поступление в Эксетер Дэнни следовало поблагодарить и Кармеллу. При виде ее мистер Карлайл просто обомлел. Он явно не видел таких женщин (во всяком случае, в Эксетере). Должно быть, важная шишка подумал: «Если юный Бачагалупо не попадет в Эксетер, я больше никогда не увижу эту женщину!»

Дэнни представлял, как был раздосадован мистер Карлайл, не увидев рядом с ним Кармеллы. Доминик тоже не приехал в Эксетер. Да и кто бы их отпустил? Семнадцатое марта в Бостоне — не только День святого Патрика[75]. (Молодое пенящееся зеленое пиво, которым торговали прямо на улицах, было ежегодным искушением для мистера Лири.) На семнадцатое марта приходился и День изгнания[76] — большой праздник для Норт-Энда, поскольку в 1774-м (или в 1775-м? Дэнни всегда путался с этой датой, хотя на самом деле знаменательное событие произошло в 1776 году) американские пушки, установленные на Коппс-Хилл, вынудили британский флот покинуть Бостонскую гавань. В этот день, а также в День памяти битвы при Банкер-Хилле[77] в школах Бостона не бывает занятий.

В пятьдесят седьмом году День изгнания приходился на воскресенье, и по существующим правилам в понедельник занятий в школах не было. В Эксетер Дэнни отвозил мистер Лири. (Для Доминика и Кармеллы это было самое напряженное время, и их никто бы не отпустил из ресторана.) Здесь рассеянный писательский разум опять скакнул вперед. Дэнни стал вспоминать их поездку с мистером Лири и то, как он впервые увидел досточтимую академию. Мистер Карлайл был само радушие, но отсутствие Кармеллы просто убивало его.

Дэнни лишь обещал ездить домой в каждый свободный уикэнд. На самом деле он редко ездил в Бостон, от силы раза два за семестр. Субботним вечером Дэнни шел на Сколлэй-сквер посмотреть стриптиз-шоу в «Олд Хауэрде», где обязательно встречал кого-нибудь из однокашников по Эксетеру. Парни дружно врали насчет своего возраста, но администрация заведения смотрела на это сквозь пальцы. Главное, нужно было уважительно относиться к стриптизершам. В один из таких вечеров, придя в «Олд Хауэрд», Дэнни нос к носу столкнулся с мистером Лири. Это была грустная встреча и для почтенного учителя, и для его лучшего ученика. Для мистера Лири, любившего латынь, она подтверждала изречение «Еггаге humanum est» («Человеку свойственно ошибаться»)… «Ну что, опять готов скакнуть дальше?» — мысленно спросил себя Дэнни. Та сцена (или ее версия) заслуживала, чтобы когда-нибудь о ней написать.

Свой первый роман он посвятил мистеру Лири. Помня о пристрастии старого ирландца к латыни, Дэнни написал:

ПОСВЯЩАЕТСЯ МАЙКЛУ ЛИРИ, IN MEMORIAM

От мистера Лири он впервые услышал выражение in medias res. Учитель хвалил литературные труды юного Дэнни, говоря, что ему, «как читателю», нравится привычка автора зачастую начинать повествование с середины, а не следовать хронологическому порядку событий.

— А у этого приема есть какое-нибудь название? — простодушно спросил мальчик.

— Я называю его in medias res, что в переводе означает «в середине событий»[78].

«Сейчас я точно нахожусь в середине событий», — думал Дэниел Бачагалупо. На его руках остался двухлетний сын, названный вовсе не в честь деда; от него ушла жена, а другой женщины на его горизонте пока не было. Он бился над началом второго романа, тогда как выпуск первого ожидался где-то через полгода. И еще он готовился к переезду в Новую Англию, к месту своей первой «не кухонной» и «не поварской» работы. Уж если это не «середина событий», то как тогда называть подобное состояние?

Дэниел продолжал вспоминать латинские выражения. Мистер Лири тогда поехал с ним в Эксетер in loco parentis — «вместо родителя».

Возможно, поэтому его первый роман и был посвящен мистеру Лири.

— А почему не отцу? — спросил его Кетчум. (Кармелла задала ему тот же вопрос.)

— Отцу я посвящу второй, — ответил им Дэнни.

Сам повар никак не высказался относительно посвящения мистеру Лири.

Дэнни встал из-за письменного стола, подошел к окну и некоторое время смотрел на дождь, барабанивший в окна его жилища в Айова-Сити. Потом взглянул на спящего Джо. Глава не желала выстраиваться. В таком состоянии лучше всего было бы лечь спать, но Дэнни привык засиживаться допоздна. Как и отец, он перестал выпивать. Кэти излечила его от этой привычки, однако сейчас, в ночь, когда ему не писалось, Дэнни не хотел вспоминать обстоятельства своего излечения. Он вдруг поймал себя на мысли, что хочет услышать в телефонной трубке голос Кетчума. (Не Кетчум ли написал, что им надо поговорить?)

Всякий раз, когда сплавщик звонил ему из какой-нибудь уличной будки в своем затерянном мире, время останавливалось. Слыша голос Кетчума, двадцатипятилетний Дэниел Бачагалупо вновь ощущал себя двенадцатилетним мальчишкой, который торопливо покидал берега Извилистой.

В ту апрельскую ночь Кетчум действительно ему позвонил. Впоследствии Дэнни признался себе: это не было совпадением. Как всегда, сплавщик звонил за счет вызываемого абонента. Дэнни согласился оплатить звонок.

— Паршивый сезон распутицы, — вместо приветствия произнес Кетчум. — Как тебе там сочиняется?

— А ты, смотрю, стал машинисткой, — сказал Дэнни. — С чего вдруг? Мне так нравился твой красивый почерк.

— Это не мой почерк. Все мои письма писала Пам. Так что это почерк Нормы Шесть.

— При чем тут Пам?

— Я не умею писать! — признался Кетчум. — И читать не умею. Норма Шесть читала мне все ваши письма.

Это был сокрушительный момент в его жизни, как потом думал Дэниел Бачагалупо. По силе он был сравним с уходом жены, однако имел более серьезные последствия. Ведь Дэнни изливал Кетчуму душу, раскрывал сердце, писал ему обо всем. А сколько всего успел порассказать Норме Шесть Кетчум. Ведь не сама же она сочиняла ответы! Стало быть, Пам знала все!

— Я думал, мама научила тебя читать, — сказал Дэнни.

— Как видишь, не совсем, — вздохнул Кетчум. — Прости меня, Дэнни.

— Так Пам теперь печатает на машинке?

Дэнни с трудом представлял Норму Шесть, выстукивающую по клавишам. Но в письмах, присланных и ему, и отцу, не было ни одной опечатки.

— Нет, Дэнни, это не она. Я в библиотеке познакомился с женщиной. Она раньше работала учительницей. Это она печатала письма.

— А где Норма Шесть? — спросил молодой писатель.

— В этом-то вся и загвоздка, — снова вздохнул Кетчум. — Норма Шесть от меня ушла. Что мне тебе рассказывать. Сам знаешь, каково это.

Кетчум все знал об уходе Кэти, и говорить тут действительно было не о чем.

— Так Норма Шесть тебя бросила? — все-таки спросил Дэнни.

— Дело даже не в этом, — ответил Кетчум. — Я не удивлен, что она ушла. Меня удивляло, что она так долго продержалась со мной. Странно другое. Знаешь, к кому она ушла? К Ковбою. И вот в этом вся загвоздка.

Дэнни и его отец знали: Карл давно уже не был констеблем в захолустном поселке. (Да и поселка Извилистого тоже не существовало. Его уничтожил пожар, но еще до пожара он превратился в поселок-призрак.) Теперь Карл служил помощником шерифа округа Коос.

— Ты опасаешься, что Норма Шесть обо всем расскажет Ковбою? — напрямую спросил Дэнни.

— Не вдруг, — ответил сплавщик. — Насколько я знаю, у нее нет причин гадить мне или вам с отцом. Мы расстались без скандала, по-доброму. Но с ней такое может случиться, когда Карл хорошенько ее поколотит. А он своих привычек не оставил. Или прогонит ее. Вряд ли он долго вытерпит Норму Шесть. Ты давно ее не видел. Она здорово подурнела.

Дэниел Бачагалупо знал: Кетчум, Норма Шесть и Карл — ровесники. То есть им всем сейчас по пятьдесят. Конечно, при такой жизни Норма Шесть не могла не подурнеть. Дэнни вполне допускал, что Карл может ее выгнать. Он ведь всегда выгонял надоевших ему женщин. И конечно, он поколачивал Пам, хотя пьянствовать помощник шерифа перестал.

— Объясни мне свои доводы, — попросил Дэнни.

— Если Карл уж очень сильно ее достанет, тогда Пам ему все расскажет. Разве ты сам не понимаешь? — удивился Кетчум. — Это единственный способ ему досадить. Все эти годы он не переставал думать о вас с отцом. И все эти годы Карл считал, что Джейн убил он. Он просто не мог этого вспомнить! Думаю, он свихнулся на воспоминаниях. Представляешь? Он верил, что убил Джейн, но напрочь забыл, как и при каких обстоятельствах.

Будь Ковбой не таким зверем, он бы, глядишь, и обрадовался своей невиновности в гибели Джейн. И будь сама Норма Шесть помягче, возможно, у нее не появилось бы искушения превратить известные ей сведения в оружие. (Конечно, она могла выболтать Карлу правду, случайно или от его рукоприкладства.) Кетчум не верил, что в бывшем шерифе вдруг проснутся человеческие качества, к тому же он хорошо знал, какую жизнь вела Норма Шесть. (Он и сам вел такую жизнь, и в этой жизни не было места сантиментам.) А Ковбой одуревал от попыток вспомнить, и не потому, что верил, будто это он убил Джейн. Карл не испытывал вины, и вовсе не сам факт убийства сводил его с ума. Его мучила невозможность вспомнить сам момент убийства. По мнению Кетчума, бывший констебль наслаждался бы такими воспоминаниями.

Невозможность вспомнить и явилась причиной, заставившей Карла бросить пить. Несколько лет назад, когда Кетчум впервые сообщил Дэнни и повару, что «в округе Коос завелся новый трезвенник», отец и сын громко хохотали. Нет, они даже выли от смеха.

— Стряпуну нужно сваливать из Бостона. Это первое, — продолжал разговор Кетчум. — Второе — ему нужно сменить фамилию дель Пополо. Я ему тоже позвоню, но и ты должен сказать ему, Дэнни. Твой отец не всегда меня слушает.

— Кетчум, ты считаешь, что Пам рано или поздно обязательно все расскажет Карлу?

— Да, Дэнни. Это непременно. А Карл непременно изобьет Норму Шесть до полусмерти.

— Боже мой! — вдруг воскликнул Дэнни. — Слушай, а чем же ты занимался с моей матерью вместо уроков чтения?

— Спроси у отца, Дэнни. Не мое дело тебе это рассказывать.

— Так ты спал с нею?

— Пожалуйста, поговори с отцом.

Дэнни не помнил, чтобы Кетчум когда-либо произносил слово «пожалуйста».

— Мой отец знает, что ты спал с ней? — спросил Дэнни.

— Христозапор! — рявкнул в трубку Кетчум. — А как ты думаешь, с чего твой отец чуть не снес мне половину головы своей проклятой сковородкой?

— Как ты сказал?

— Перебрал я сегодня, — пробормотал Кетчум. — Не слушай моей болтовни.

— А я всегда думал, что это Карл ударил тебя дулом своего кольта.

— Ха-ха! Если бы Ковбой ударил меня своей пушкой, я бы прибил его на месте! — загремел сплавщик.

Слушая его слова, Дэнни понимал: Кетчум не врет. Он бы никому, кроме Доминика, не простил такого удара по голове.

— Я увидел свет в столовке, — начал Кетчум, и голос его вдруг стал совсем слабым. — Твои родители о чем-то говорили. В те дни они оба изрядно выпивали. Я открыл внутреннюю дверь и вошел. Я же не знал, что как раз в тот вечер твоя мама расскажет твоему отцу о нас с нею.

— Теперь понимаю, — сказал Дэнни.

— Ничего ты не понимаешь. Поговори с отцом, — повторил Кетчум.

— А Джейн знала?

— Индианка знала все.

— Кетчум, а мой отец знает, что ты не научился читать?

— Я сейчас стараюсь научиться, — сказал в свое оправдание Кетчум. — Думаю, эта учительница меня научит. Она обещала.

— Так отец знает, что ты не умеешь читать? — спросил молодой писатель у давнишнего отцовского друга.

— Кому-то из нас придется ему сказать. По-моему, Стряпун думает, что кое-чему Рози меня научила.

— Ты поэтому мне звонишь? И когда ты написал: «Кое-что случилось», это касалось Нормы Шесть? Или вашего общего вранья о медведе?

— Я удивляюсь, как ты поверил в эти дерьмовые сказки о вонючем медведе.

Медвежья история нашла отображение в первом романе Дэнни, правда не в столь явном виде, как ее слышал сам автор. И вдруг оказывается: не было никакого медведя, а в кухню ввалился всего-навсего Кетчум. Если б эта история не укоренилась так глубоко в сердце Дэнни, быть может, он повел бы себя по-иному и не схватился бы за восьмидюймовую сковороду. И Джейн, возможно, осталась бы жива.

— Значит, это был не медведь, — ошеломленно проговорил Дэнни.

— На севере Нью-Гэмпшира живет, считай, три тысячи медведей. Я их повидал достаточно. И пострелял тоже, — добавил Кетчум. — Но если бы в кухню тогда вломился настоящий медведь, твоего отца не спасла бы никакая сковородка. Им с Рози нужно было бы убираться прочь через зал. Но не бежать, а пятиться задом и двигаться медленно… Вот так, глупыш! Никакой это был не медведь. Это я к ним зашел. Думаю, у твоего отца хватило бы мозгов не лупить медведя по морде своей паршивой сковородкой!

— Лучше бы я вообще не писал об этом в своем романе, — только и мог сказать Дэнни.

— Это одна особенность писательского ремесла. Есть и другая.

— Слушай, ты сколько сегодня выпил? — не выдержал Дэнни.

— Ты начинаешь все больше рассуждать как твой отец, — сказал ему Кетчум. — Я тебе вот что хотел сказать. У тебя ведь должна выйти книга. А вдруг так случится, что твоя книга станет бестселлером? Ты превратишься в популярного писателя. Твое имя и фото замелькают в газетах, в журналах. Тебя и по телевизору могут показать.

— Это мой первый роман, — слабо возразил Дэнни. — Первый тираж невелик. Знать о нем будут совсем немногие. И потом, я надеюсь, это художественный роман. Очень маловероятно, чтобы он стал бестселлером!

— А ты подумай, — гнул свое Кетчум. — Всякое бывает, согласен? И среди молодых писателей одним удача улыбается, а другим — нет.

Теперь Дэнни догадался, к чему клонит сплавщик. Он распознал ход рассуждений Кетчума раньше, чем тогда, в стенах «Микки», когда мистер Лири сделал ему «дерзкое предложение» о выборе литературного псевдонима. Сейчас Кетчум заговорит о псевдониме. Он ведь уже предлагал отцу и сыну отказаться от фамилии Бачагалупо. Теперь Кетчум убеждал Доминика отказаться от фамилии дель Пополо.

— Дэнни, ты меня слышишь? Скажи, как это называется, когда писатель выбирает себе другое имя? Бывает, что женщина берет себе мужское имя. Вроде как Джордж Элиот. Она же не была мужчиной[79].

— Это называется «псевдоним», — ответил Дэнни. — А теперь скажи, как тебя угораздило встретить ту учительницу в библиотеке, если ты не умеешь читать?

— В общем, имена авторов на обложках прочитать я могу, — с вызовом произнес Кетчум. — Я ведь могу брать книги и найти кого-нибудь, кто их мне прочтет!

— Понятно.

Скорее всего, когда-то Кетчум уже проделал такой трюк с матерью Дэнни. Это было для него проще, чем учиться читать. Как Кетчум называл это чтение вслух? «Разогревом»? (На самом деле слово это ввел в обиход не Кетчум, а повар. Он-то и рассказал сыну эту забавную историю.)

— Псевдоним, — задумчиво повторил Кетчум. — А вроде есть еще одно слово. Иностранное. Французское вроде.

— Ном-де-плюм, — подсказал Дэнни.

— Правильно! — подхватил Кетчум. — Ном-де-плюм. Вот что тебе надо, чтобы себя обезопасить.

— Надеюсь, ты не станешь ошарашивать меня своими предложениями.

— Ты у нас писатель. Сам и придумаешь, — отмахнулся Кетчум. — А вообще, к имени Дэниел отлично подошла бы фамилия Кетчум. Как тебе? Великолепная фамилия. Напоминает старые добрые времена в округе Коос.

— Я подумаю, — лаконично ответил Дэнни.

— Уверен, ты придумаешь и получше.

— Ты мне вот что скажи. Если бы моя мать не погибла в ту ночь на реке, с кем бы из вас она осталась? С тобой или с отцом? Пойми, Кетчум, я не могу говорить с ним о таких вещах.

— Черт тебя подери! — заорал в трубку Кетчум. — Я слышал, ты как-то назвал свою жену «свободной душой». По-моему, Кэти была бессовестной душой, политической штучкой, долбаной анархисткой и женщиной с холодным сердцем. Впрочем, тебе лучше знать. Но Рози была настоящей свободной душой! Она бы никогда не оставила никого из нас. Никогда! Твоя мама, Дэнни, была настоящей свободной душой. Настолько свободной, что вам, нынешней молодежи, это и не снилось!

Кетчум проглотил слюну.

— Черт тебя подери! — снова заорал он. — Иногда ты задаешь тупейшие вопросы, как будто ты зеленый юнец с первого курса, не умеющий толком водить машину. Или хуже того, двенадцатилетний мальчишка, которого мы с отцом и Джейн всегда легко могли одурачить. Поговори с отцом, Дэнни. Поговори…

В трубке раздался щелчок, сменившийся длинным гудком. Кетчум разорвал соединение, оставив молодого писателя наедине с его мыслями.

Глава 6. В середине событий

Как уже говорилось, лифта в их доме на Уэсли-плейс не было. Телефон был, но по причинам, противоречащим логике, аппарат находился в спальне, с той стороны кровати, где спала Кармелла. За все годы, что Дэнни учился в Эксетере, а потом в университете, повару хотелось самому ответить на звонок. Он надеялся услышать голос Дэниела, а не какие-нибудь ужасные новости о сыне. (Но чаще всего это был Кетчум.)

Кармелла однажды посетовала Дэнни: он мог бы и почаще звонить домой.

— Телефон мы поставили только из-за тебя, и твой отец постоянно напоминает мне об этом!

Довод подействовал, и с тех пор Дэнни звонил им чаще.

— Не переставить ли нам телефон на мою тумбочку? — как-то спросил Доминик. — Думаю, ты не очень-то хочешь разговаривать с Кетчумом. А если это Дэнни или, хуже того, дурные вести о нем…

Кармелла не позволила ему договорить.

— Если это дурные новости о Дэнни, я должна услышать их первой. Тогда я обниму тебя за плечи и расскажу… как ты мне тогда.

— Кармелла, но это же глупо, — морщился повар.

Глупо или нет, однако аппарат так и продолжал стоять на тумбочке Кармеллы. Всякий раз, когда звонил Кетчум и оператор спрашивал, согласен ли абонент оплатить разговор, она соглашалась и говорила:

— Здравствуйте, мистер Кетчум. Когда же я вас увижу? Мне бы очень хотелось с вами познакомиться.

Кетчум не был особо разговорчивым, во всяком случае с нею. Вскоре Кармелла передавала трубку повару:

— Гамба, это тебя.

Но весной шестьдесят седьмого года, когда Доминик и Кармелла оба переживали за Дэнни (конечно, мальчик заслуживал лучшей жены, а не этой стервы Кэти), звонков с севера было больше, чем обычно. В основном они касались наблюдений за Карлом и возможной угрозы со стороны Ковбоя. Позвонив Дэнни, Кетчум сразу позвонил и своему старому другу. Кармелла привычно спросила, когда же она увидит знаменитого сплавщика. Ответ Кетчума напугал ее:

— Не знаю, захотите ли вы вообще меня видеть. Лучше нам не встречаться.

У Кармеллы похолодела спина. Она и так была огорчена событиями нынешней весны. А тут еще эти пугающие слова мистера Кетчума. Кармелла искренне желала, чтобы уход Кэти принес Дэнни такое же облегчение, как и ей. Одно дело расстаться с мужчиной (это Кармелла понимала). Но чтобы мать бросила собственного ребенка? Это был явный грех. И все же вдова дель Пополо радовалась ее уходу. Вряд ли малышу было бы лучше, если бы она осталась. Ну какая мать из этой сумасбродной женщины? Кармелла и Доминик сразу же невзлюбили Кэти Каллахан. Среди посетительниц «Vicino di Napoli» хватало похожих на нее.

— От нее пахнет деньгами, — сказала повару Кармелла, впервые увидев его невестку.

— Не совсем так. Это под нею пахнет деньгами, — отозвался повар.

Он хотел сказать, что деньги семьи Кэти были для этой взбалмошной особы чем-то вроде ограждающей сетки. Она могла вести себя как вздумается, поскольку знала: родительские денежки не дадут ей упасть. Доминик разделял мнение Кетчума: Кэти только строит из себя свободную душу. Дэнни не понимал отца. Ему думалось, что повар недолюбливает Кэти из-за ее сходства с Рози (его свободолюбивой матерью, не обремененной супружеской верностью). Однако Доминик и Кетчум взъелись на Кэти как раз из-за того, что она была совершенно не похожа на Рози Калоджеро (ее взгляды тут были ни при чем).

Да и кто она такая, эта Кэти? Вертихвостка-отступница со «страховочной подушкой», набитой деньгами. Кетчум назвал ее «обыкновенной курвой». А вот Рози любила и его, и повара. Она оказалась в ловушке, потому что искренне любила их обоих. И они тоже попали в ловушку. Да можно ли вообще сравнивать Кэти с Рози? Эта шлюха Каллахан трахалась с кем попало. Она руководствовалась высшим политическим смыслом и потому думала, что находится вне таких заурядных понятий, как брак и материнство.

Кармелла понимала, как мучительно Доминику видеть отношение сына к покойной матери. Дэнни считал, что Рози была ничем не лучше его Кэти. Доминик очень подробно объяснил Кармелле эту «любовь втроем», но она была вынуждена признаться, что поняла немногим больше, чем Дэнни. Вдова дель Пополо еще могла понять причину возникновения «треугольника», но не длительность его существования. И она здорово сердилась на своего дорогого Гамбу за то, что он раньше не рассказал сыну о Рози. Дэнни был достаточно взрослым, лучше бы он узнал об этой истории от отца, а не от случайно проболтавшегося Кетчума.

Ранним утром (почти ночью), когда Дэнни позвонил, трубку, естественно, тоже взяла Кармелла.

— Секондо! — воскликнула она, услышав его голос.

Это было прозвищем Дэнни во времена его работы в «Vicino di Napoli». Первым его так назвал старик Полкари. Секондо Анджело, буквально — «второй Эйнджел».

Щадя Кармеллу, персонал ресторана называл Дэнни Анджело и никогда — Анджелу. В ее присутствии они вообще опускали имя, оставляя только Секондо. Правда, Кармелла так любила Дэнни, что часто говорила о нем как о своем secondo figlio («втором сыне»).

На ресторанном жаргоне secondo означало еще и «второе блюдо». Прозвище незаметно прилипло к Дэнни.

Однако сейчас Секондо Анджело не был настроен разговаривать с Кармеллой.

— Мне надо поговорить с отцом, — без привычных расспросов сказал Дэнни.

(Кетчум предупредил повара, что Дэнни позвонит. «Прости, Стряпун, но я проболтался», — признался сплавщик.)

В это апрельское утро Кармелла по голосу Дэнни поняла: молодой писатель сердит на своего отца за утаивание правды о «треугольнике». Разумеется, она слышала то, что говорил в трубку повар, но о словах Дэнни могла только догадываться. Чувствовалось, разговор у отца с сыном был весьма напряженным.

— Прости, сын. Я собирался рассказать тебе об этом, — начал повар.

Дэнни кричал в трубку, и потому Кармелла услышала его ответ на отцовские слова:

— Чего же ты ждал?

— Наверное, момента, когда с тобой случится что-то вроде этого и ты лучше поймешь, до чего тяжело иногда бывает с женщинами.

За такие слова Кармелла наградила своего дорогого Гамбу тумаком. Произнесенное им слово «этого», конечно же, относилось к уходу Кэти. Как будто их отношения с Дэнни, с самого начала пошедшие не по той колее, можно было сравнить с тем, что складывалось между поваром, Рози и Кетчумом. Но зачем они так долго врали мальчишке про медведя? Кармелла не понимала, да и Дэнни, как ей казалось, тоже.

Нынешняя подруга Доминика лежала, вслушиваясь в его рассказ сыну о том далеком позднем вечере. Тогда Рози призналась мужу, что спит с Кетчумом. Они оба были достаточно пьяны. Вскоре в кухню ввалился столь же пьяный Кетчум, и повар ударил своего лучшего друга сковородой. К счастью, Кетчум достаточно побывал в переделках. Он искренне верил, что в окрестных местах не было человека, который хотя бы раз не попытался с ним сцепиться. За годы его реакция на удары отработалась до автоматизма. Должно быть, он слегка отклонил сковороду предплечьем, изменив направление удара. Удар пришелся кромкой, а не всей массой, и прямо по лбу, а не в висок. В противном случае даже частично отклоненный удар мог бы стоить ему жизни.

Врачей в Извилистом не было ни тогда, ни позже. Не было даже лесопилки, запруды (впоследствии названной плотиной Покойницы) и поселка, где в дальнейшем обосновался жуткий коновал, именующий себя медиком. Кетчума разложили в зале на столе, и Рози зашила ему рану. Вместо хирургических ниток она взяла тончайшую проволоку из нержавеющей стали. Этой проволокой повар скреплял фаршированных кур и индеек. Вначале Доминик подержал проволоку в кипящей воде. Пока накладывали швы, Кетчум ревел, как лось. Доминик ковылял вокруг стола, а Рози говорила с ними обоими. Она была очень зла на них, и потому стежки вышли не слишком аккуратные.

— Жаль, я не могу сшить вас вместе, — бросила она Доминику и потом объяснила, где и как сделала бы это. — Если вы еще хоть раз подеретесь, я брошу вас обоих. Я понятно выразилась? Если вы обещаете больше никогда не поднимать руку друг на друга… вы вообще должны жить как заботливые братья, тогда я не брошу никого из вас, пока жива. Слышите? Итак, либо вы научитесь каждый довольствоваться половиной меня, либо вы потеряете меня целиком. Тогда я заберу Дэнни, и больше вы меня не увидите. Вам все понятно?

Оба почувствовали: Рози не шутит и в случае чего действительно их бросит.

Кармелла лежала тихо, вслушиваясь в каждое слово Доминика.

— Думаю, твоя мама была слишком гордой, чтобы после выкидыша вернуться в Бостон. И еще она думала, что я слишком молод и после смерти твоей бабушки меня нельзя оставлять одного. Рози считала себя обязанной позаботиться обо мне. И потом, она знала о моей любви к ней. Уверен, она меня тоже любила. Но для нее я был милым мальчиком. А потом она встретила Кетчума, своего ровесника. Кетчум был мужчиной. Пойми, Дэниел, нам с ним не оставалось иного, как согласиться на ее условия. Мы оба просто обожали Рози. И я уверен, она каждого из нас по-своему любила.

— А что об этом думала Джейн? — спросил Дэнни.

Кетчум ему рассказал, что индианка знала обо всем.

— Ты же помнишь, что думала Джейн по разным поводам. Естественно, назвала нас придурками. По ее мнению, мы здорово рисковали. Джейн сказала, что это вроде азартной игры, где потом за все придется платить. Я тоже так думал, но твоя мама не оставила нам выбора. И потом, Кетчум всегда был более азартным игроком, чем я.

— Ты должен был рассказать мне об этом раньше, — услышала Кармелла голос Дэнни.

— Знаю, что должен. Прости меня, Дэниел.

Потом Доминик пересказал Кармелле слова Дэнни.

— Я не особенно сержусь за ваше вранье с медведем. Хорошая была история. Но есть еще кое-что, в чем ты ошибался. Ты говорил мне, что подозреваешь Кетчума в убийстве Пинетта Счастливчика. И не только ты. Джейн так думала и половина школьной шантрапы из Западного Даммера.

— Я не утверждал наверняка. Я говорил: Кетчум мог убить Пинетта Счастливчика.

— Ты ошибаешься. Пинетта Счастливчика убили в его постели, в заведении «Бум-Хаус» на Андроскоггине. Его голова была пробита штамповочным молотом. Так ты мне рассказывал? — допытывался у отца писатель Дэниел Бачагалупо.

— Да, так. Лоб Счастливчика был покрыт вмятинами в виде буквы «Н».

— Хладнокровное убийство. Так, отец?

— Нам так казалось, Дэниел.

— Тогда это был не Кетчум. Смотри, если бы Кетчум с такой легкостью убил Пинетта Счастливчика в постели, что ему мешало бы убить Карла? У него было много возможностей прикончить Ковбоя, если бы Кетчум действительно был убийцей.

Дэнни был прав. («Возможно, парень действительно писатель!» — заключил повар, пересказывая их разговор Кармелле.) Будь Кетчум убийцей, Ковбой не коптил бы сейчас небо. Кетчум обещал Рози заботиться о Доминике. Они оба обещали ей заботиться друг о друге. Учитывая сложившиеся обстоятельства, разве это не было бы заботой? Прибить Карла у него дома, когда он спал, напившись до бесчувствия. Или подкараулить в каком-нибудь укромном местечке. Лучшей заботы о поваре и не придумаешь.

— Теперь понимаешь? — спросил отца Дэнни. — Если Пам выложит Карлу все и Ковбою будет не найти нас с тобой, почему бы ему тогда не сесть на хвост Кетчуму? Норма Шесть обязательно скажет Карлу, что Кетчум все эти годы был в курсе наших дел и сейчас знает, где мы.

Вопрос можно было и не задавать. Отец и сын оба знали ответ на него. Если Карл сядет Кетчуму на хвост — вот тогда Кетчум точно его прибьет. И сплавщик, и помощник шерифа тоже это знали. Как большинство мужчин, поднимающих руку на женщин, Карл был трусом. Ковбой не решится расправиться с Кетчумом, даже если вооружится винтовкой с телескопическим прицелом. Сплавщик — не хромой повар, и убить его непросто.

— Отец, так когда ты собираешься уносить ноги из Бостона? — спросил Дэнни.

По ерзанью Доминика в постели и по его виноватому взгляду Кармелла догадалась, что их разговор перешел на новую тему. Они теперь обсуждали отъезд из Бостона, но повар не мог или не хотел говорить Кармелле, когда он уедет.

Тринадцать лет назад, впервые рассказывая ей свою историю, Доминик четко оговорил один момент: если Карл нападет на его след и ему придется бежать из Бостона, Кармелла с ним не поедет. Она и так потеряла мужа и единственного сына. Судьба пощадила ее, не показав их мертвые тела. Если Кармелла отправится с Домиником, Ковбой, возможно, и не убьет ее. Но у нее на глазах он убьет повара.

— Я не хочу втравливать тебя в это дело, — еще тогда сказал ей Доминик. — Если этот поганец нападет на мой след, я уеду один.

— А почему вы с Дэнни не заявите в полицию? — недоумевала Кармелла. — Убийство Джейн было несчастным случаем. Неужели вы не объясните полицейским, что Карл сумасшедший и что он опасен?

Кармелла никогда не жила в округе Коос и потому некоторых вещей просто не понимала. Прежде всего, Ковбой и был полицией или тем, что у них в глуши считалось таковой. Во-вторых, быть сумасшедшим и опасным — не преступление, особенно на севере Нью-Гэмпшира. Не слишком серьезным преступлением было и то, что Ковбой втихомолку где-то закопал тело индианки. Главное — он Джейн не убивал, а Дэнни убил. Допустим, мальчишка перетрусил. Но повар был вполне взрослым человеком и мог бы сообразить: бегство — не решение проблемы. Если бы он остался и кому-нибудь рассказал правду (ведь над Карлом были начальники), возможно, случившееся и сочли бы несчастным случаем. Тогда у повара был и другой вариант: вернуться с Дэнни в Извилистый и блефовать, как советовал ему Кетчум. Помнится, Дэнни тоже хотел вернуться обратно.

Теперь, когда прошло тринадцать лет, слишком поздно было что-либо менять. Но в самом начале их отношений Кармелла согласилась на такие условия. Она не знала, как сложится ее жизнь с поваром. За эти годы она привыкла к Доминику, да что там говорить — полюбила его. Сейчас Кармелла жалела о своем опрометчивом согласии. Если Доминику и впрямь придется уехать, ей будет тяжело расстаться с ним. Да и сам Доминик знал: он будет тосковать по Кармелле сильнее, чем по Джейн. Конечно, не совсем так, как они с Кетчумом тосковали по Рози. Но Кармелла занимала особое место в его жизни, и чем больше он любил эту женщину, тем сильнее противился, чтобы она ехала вместе с ним.

Кармелла лежала и думала о тех местах Норт-Энда, по которым она уже не сможет ходить. Сначала это были места, связанные с ее погибшим мужем. Потом к ним добавились места, имевшие отношение к ее дорогому Анджелу (это было еще мучительнее). Сколько же мест добавится к списку запретных, когда уедет Доминик (ее дорогой Гамба)? — мысленно спрашивала себя вдова дель Пополо.

После гибели Анджелу Кармелла больше не ходила по Парментер-стрит — особенно по той ее части, где неподалеку стояла начальная школа Кашмэна. Самой школы, где Анджелу учился в младших классах, уже не было. Здание сломали (в пятьдесят пятом или пятьдесят шестом — Кармелла не помнила). На том месте собирались построить библиотеку, однако Кармелла знала, что никогда туда даже не заглянет.

Всю свою жизнь она работала официанткой в «Vicino di Napoli». Первая работа оказалась единственной. Утренние часы у Кармеллы бывали свободными. Когда малыши отправлялись в школу, она всегда вызывалась помогать учителям. Тот маршрут стал запретным. Кармелла больше не ходила мимо Старой Северной церкви, куда класс Анджелу водили на экскурсию, посмотреть на колокольню, восстановленную в 1912 году потомками Пола Ревира. Церковь была епископальной (а значит, для католиков чужой), но являлась достопримечательностью Норт-Энда. Внутри, в особой витрине, лежали кирпичи из английской тюремной камеры, где в давние времена томились отцы-пилигримы[80].

Мимо Дома моряков на Норт-сквер Кармелла не могла ходить сразу по двум причинам (что, кстати, было очень неудобно, поскольку площадь располагалась в двух шагах от «Vicino di Napoli»). Однако Дом моряков считался достопримечательностью Бостонской гавани, там находилось Морское общество, «посвященное служению морякам». Анджелу с классом бывал там на экскурсиях, но Кармелла их не сопровождала. Как-никак море забрало у нее мужа.

Существовали и другие, вполне невинные «запретные зоны», избегать которых было глупо. Тем не менее и они напоминали Кармелле о муже и сыне, и потому она туда не ходила. Ей нравилось «Caffè Vittoria», имевшее несколько залов. Кармелла никогда не усаживалась за столик в зале с фотографиями Рокки Марчиано[81], поскольку утонувший рыбак и Анджелу восхищались этим супертяжеловесом. Когда-то она с мужем и сыном была в ресторане «Grotta Azzurra», который однажды осчастливил своим посещением Энрико Карузо[82]. Понятно, что и этот ресторан числился в списке Кармеллы.

Муж говорил Кармелле, что Ганновер-стрит — самое безопасное для моряков место. Ни одного из моряков здесь еще не ограбили, каким бы пьяным он ни был. Моряки могут в любое время суток пройти из гавани к «Олд Хауэрду» и обратно, не опасаясь за кошелек и жизнь. Помимо заведений со стриптизом вокруг Сколлэй-сквер было полно дешевых баров и таких же дешевых магазинчиков, куда тоже любили забредать моряки. Тот мир исчез вместе с прежней Сколлэй-сквер. Но в воспоминаниях Кармеллы он продолжал жить со всеми установленными ею запретами. Таким образом, вся Ганновер-стрит была для нее чем-то вроде минного поля!

Даже хищные чайки, кружившие над районом Хеймаркет, напоминали ей о субботних днях, когда она гуляла там с Анджелу и малыш крепко держался за ее руку. Кармелла теперь с опаской поглядывала и в сторону Флит-стрит, где находился ресторан «У Стеллы». Сюда они с Домиником ходили в те дни, когда их ресторан был закрыт. Повар заказывал жареных кальмаров, но ни в коем случае не нью-йоркский вариант их приготовления. («Пожалуйста, без красного соуса. Мне они нравятся с лимоном», — предупреждал он официанта.) Неужели после отъезда ее Гамбы она не сможет бывать и в этом месте?

Квартиру придется сменить и переехать в другую, поменьше. В этих маленьких квартирках летом невероятная духота. Кармелла вздохнула, подумав, что она незаметно превратится в одну из старух, что живут в домах на Чартер-стрит. Летом они вытаскивали стулья на тротуар и сидели там, поскольку на улице прохладнее. В доме, где она жила до встречи с Домиником (и где не было горячей воды), летом, во время празднеств в честь святых, окна домов украшались флажками. Кармелле вдруг вспомнился маленький Анджелу, сидящий на отцовских плечах. Движение по Ганновер-стрит перекрыли, чтобы машины не мешали праздничной процессии. Веселая толпа чествовала святого Рокко[83]. Сейчас Кармелла уже не выходила поглазеть на подобные процессии.

В 1919 году Джузе Полкари был молодым человеком. Он помнил взрыв мелассы[84], унесший жизни двадцати одного жителя Норт-Энда, в том числе и отца его приятеля.

— Представляешь, бедняга попал в приливную волну горячей патоки и сварился заживо, — рассказывал Дэнни старый Джо.

К тому времени Первая мировая война уже закончилась, но многие решили, что немцы напали на Америку. Звук взрыва приняли за бомбардировку Бостонской гавани.

— Я тоже видел эту черную реку, — продолжал Джо. — Она несла пианино как бумажный кораблик!

В кухне «Vicino di Napoli» висела черно-белая фотография Никола Сакко и Бартоломео Ванцетти[85] — двух иммигрантов-анархистов, скованных общей цепью. Сакко и Ванцетти отправили на электрический стул за убийство кассира и охранника обувной фабрики в Саут-Брейнтри. Джо Полкари, у которого все заметнее проявлялись признаки старческого слабоумия, не мог вспомнить всех подробностей громкого дела, но помнил марши протеста.

— Сакко и Ванцетти оклеветали! Один доносчик указал на них. Так власти штата Массачусетс в благодарность за донос бесплатно отправили его в Италию, — рассказывал Джо (слушателем, естественно, был Дэнни). — В Норт-Энде устроили демонстрацию в поддержку Сакко и Ванцетти. Люди шли по Ганновер-стрит и дальше, до самой Тремонт-стрит, где их поджидала конная полиция.

По словам Джо, протестующих были тысячи. Он тоже участвовал в этой демонстрации.

— Гамба, если у тебя или у твоего сына возникнут сложности, ты скажи мне, — говорил Доминику Джо Полкари. — Я знаю ребят, которые умеют это улаживать.

Старик Полкари имел в виду каморру — неаполитанскую разновидность итальянской мафии. Между ними существовали какие-то различия, которых Доминик не понимал.

Когда в детстве он становился неуправляемым, Нунци называли его camorrista. У него создалось впечатление, что Норт-Энд в какой-то степени находится под мафиозным контролем. Мафию и каморру здесь называли одинаково — «черная рука».

Когда Доминик рассказал Полу Полкари, что Ковбой может вскоре заявиться в Бостон, главный повар лишь вздохнул:

— У отца были знакомые в каморре. Будь он жив… А я там никого не знаю.

— Я тоже не знаком с мафиози, — сказал Тони Молинари. — Но обращаться к ним не советую. Окажешься потом у них в долгу.

— Я вовсе не хочу втягивать вас в свои беды, — отмахнулся Доминик — И не прошу сводить меня ни с мафией, ни с каморрой.

— Но этот свихнутый коп не станет охотиться еще и за Кармеллой? — спросил Пол.

— Охотиться, может, и не станет. Но Кармелла много знает, и он может начать ее шантажировать.

— Мы не дадим Кармеллу в обиду, — успокоил хромого повара Тони. — Если этот коп явится в ресторан, у нас на кухне достаточно ножей. И секачи есть.

— А еще — винные бутылки, — добавил Пол Полкари.

— Этим вы Карла не остановите, — сказал им Доминик. — Если он заявится сюда, то непременно с револьвером. Карл никуда не ходит без своего кольта сорок пятого калибра.

— Знаете, что сказал бы сейчас мой старик? Он бы сказал: «Кольт сорок пятого калибра — детская игрушка. Красоток с фабрики рубашек им не напугаешь. У них даже у голых где-нибудь да припрятано несколько игл».

(Джо Полкари имел в виду швейную фабрику имени Леопольда Морзе, которая помещалась в старом здании со странным названием «Макаронный принц». По мнению Пола, отец, скорее всего, трахал бойких швей, и не всегда его приключения кончались удачно.)

Трое поваров засмеялись и попытались забыть о помощнике шерифа из округа Коос. Что еще им оставалось делать? Только попытаться забыть о существовании Карла.

Старик Полкари знал множество шуток насчет швей и других не менее находчивых женщин.

— А помните, он рассказывал про женщину с Бостонской колбасной фабрики? Как она работала в ночную смену? — спросил Доминик у Пола и Тони.

Оба повара покатились со смеху.

— Она работала в набивочном цехе, — сказал Пол Полкари.

— И у нее был такой хитрый ножичек для обрезания оболочки сосисок, — припомнил Молинари.

— А когда тот парень к ней полез, она содрала кожу с его члена, как с сосиски! — почти хором крикнули все трое.

Появление Кармеллы заставило их умолкнуть.

— Опять грязные шутки? — укоризненно спросила Кармелла.

Время двигалось к полудню. Они только что разожгли печь для пиццы и ждали, пока поднимется тесто. Правда, соус маринара уже вовсю кипел в большой кастрюле. Кармелла сразу заметила: лица у всех мужчин довольно встревоженные, и они дружно прячут от нее глаза.

— Вы ведь про Карла говорили? — спросила она.

Мужчины сопели, будто нашкодившие мальчишки.

— Гамба, может, тебе стоит послушать своего старого друга? — сказала она Доминику.

Прошло уже два месяца, как Кетчум позвонил и предостерег его, а повар все еще не мог или не хотел сказать Кармелле, когда он уедет.

Сейчас им всем было тяжело смотреть на их дорогого Гамба-корту, хромоногого повара.

— Если собрался уезжать, надо ехать, — сказала Доминику Кармелла и вдруг добавила: — Почти лето. У полицейских бывают летние отпуска?

На дворе был июнь. До школьных каникул оставались считанные дни. Для Кармеллы это время года было самым тяжелым. Во всем Норт-Энде не оставалось места, куда бы она смогла пойти. Ребятня, получившая передышку от школы, сновала повсюду, напоминая ей о ее дорогом и потерянном Анджелу.

Помощник шерифа жил с Нормой Шесть уже два месяца. Два еле ползущих месяца. Конечно, их отношения пока оставались сравнительно новыми. Но Кетчум предупреждал повара: два месяца — слишком большой срок для Карла, чтобы ни разу не ударить женщину. В Извилистом «ковбой» поколачивал Джейн практически каждую неделю.

Кармелла рассказывала повару почти все. Но были подробности, касавшиеся его любимого Дэниела, которые она предпочитала утаивать. Например, то, как Дэнни еще до отъезда в Эксетер лишился невинности. Кармелла застукала парня с одной из своих племянниц, а именно — с Джози ди Маттиа, младшей сестрой Терезы. «Мачеха» Дэнни ушла на работу в ресторан, но что-то забыла и с полпути вернулась. Сын повара в этот день не работал. Он уже знал, что принят в Эксетер на полный пансион, и, возможно, решил отпраздновать радостное событие. Разумеется, Кармелле было известно, что Джози старше Дэнни, скорее всего, нахальная девка его и уложила. Доминик постоянно опасался, что либо Тереза ди Маттиа, либо ее подружка Элена Калоджеро посвятят его сына в тайны плотских наслаждений.

Кармеллу удивляло: почему Гамба так этого боится? Если бы у парня было больше возможностей потрахаться, когда он учился в Эксетере, он бы не связался с этой шлюхой Каллахан! А если бы он побывал в постели с девицами из кланов Калоджеро и Саэтта (не говоря уже обо всех сверстницах из ее собственного клана ди Маттиа), то уж наверняка обрюхатил бы кого-нибудь подостойнее, нежели Кэти!

Но Доминика с его подозрениями так заклинило на Элене Калоджеро и Терезе ди Маттиа, что, когда Кармелла вошла в квартиру и увидела Дэнни трахающимся на их с поваром кровати, она вначале подумала на Терезу. Значит, уложила-таки бесстыдница мальчика! Вид у Дэнни был перепуганный. Еще бы: Кармелла застала их в самый кульминационный момент.

— Ну и шлюха же ты, Тереза! — закричала Кармелла.

(В действительности она назвала племянницу итальянским словом troia, ведущим происхождение от любвеобильной Елены Троянской, но в итальянском языке оно как раз и обозначало шлюху.)

— Между прочим, я не Тереза, а Джози, — ответила дерзкая девчонка.

Она даже обиделась, что тетка ее не узнала.

— Теперь вижу, — запыхтела Кармелла. — Дэнни, а почему вы разлеглись на нашей кровати? У тебя, disgraziato[86], есть своя.

— Теть, тебе жалко? — усмехнулась Джози. — Твоя побольше, и на ней удобнее.

— Надеюсь, вы хотя бы не забыли про презерватив! — крикнула Кармелла, готовая заплакать.

Доминик пользовался презервативами, он не считал, что они портят наслаждение. Кармеллу это тоже устраивало. Наверное, мальчишка нашел отцовские презервативы. Подросткам не так-то просто купить их, и Кармелла это знала. В аптеке Бароне их не выкладывали на витрине. Если кто-то из мальчишек отваживался спросить упаковку презервативов, фармацевт своими нотациями вгонял смельчака в краску, и тот выскакивал, забыв, зачем пришел. Но ответственные родители, зная, что презервативы лучше ранней беременности, покупали их сами и снабжали своих отпрысков. И как еще подросткам добыть эти нужные штучки?

— Дэнни, ты взял презерватив у отца? — спросила Кармелла.

Дэнни спрятался под одеяло и лежал неподвижно. Зато эта девка Джози расселась голой и даже не соизволила прикрыть свои титьки. На тетку она смотрела вызывающе.

— Джози, скажи, вы пользовались презервативом? — допытывалась Кармелла. — Дэнни взял у отца? Ты подтверждаешь?

— Да успокойся ты, тетя. Я сама принесла презервативы. Тереза мне дала, — ответила Джози, отсекая продолжение ненавистного допроса.

Теперь Кармелла рассердилась по-настоящему. Что же делает эта troia Тереза, снабжая младшую сестру презервативами?

— И сколько штук она тебе дала?

Джози не торопилась с ответом. Тогда Кармелла задала Дэнни совершенно дурацкий вопрос:

— А тебе что, сегодня не нужно делать домашнее задание?

Выплеснув оба вопроса, Кармелла вдруг поняла, что поторопилась с осуждением Терезы. С одной стороны, Терезу нужно поблагодарить за предусмотрительность. Но с другой — разве не эта «предусмотрительность» позволила ее младшей сестре-соплячке соблазнить Дэнни?

— Теть, я чего, пересчитывать их должна? — нахально улыбнулась Джози.

Вид у бедняги Дэнни был такой, словно ему хотелось умереть. Кармелла навсегда запомнила его взгляд.

— Ладно, ребята, мне пора на работу, а вы будьте осторожны.

Кармелла подошла к двери и уже собиралась уйти.

— Да, Джози! Не забудь потом выстирать простыни и застелить кровать. Слышишь? Иначе все расскажу твоей матери!

Неужели они так и протрахаются весь день и вечер? А презервативов им хватит? Эти вопросы не давали покоя Кармелле. Ошеломленная увиденным, она даже забыла, ради чего возвращалась домой.

Ее дорогой Гамба желал держать сына подальше от девчонок. А как повар плакал, когда Дэнни уезжал в Эксетер! Но Кармелла так и не решилась сказать ему, что учеба в школе-интернате не избавляет мальчишек от известных отношений с противоположным полом. (Доминик здесь питал тщетные надежды.) Ее дорогой Гамба некоторые вещи понимал по-своему. Его слишком уж впечатлял перечень университетов, куда поступали выпускники Эксетера. Повар недоумевал: неужели Дэнни недостаточно успешно учился, что его не приняли ни в один из университетов «Лиги плюща»? Выбор сына — Нью-Гэмпширский университет — расстроил повара не меньше, чем отметки Дэнни в Эксетере. Однако парню из «Микки» было непросто учиться в Академии Филипса, и по части математики и естественных наук успехи сына повара были весьма посредственными.

Но основной причиной низких оценок Дэнни была не его тупость. Он почти все время писал. Мистер Лири был прав: в Эксетере не жаловали сочинительство, зато основательно учили механике процесса: составлению фраз, выбору слов, ясности изложения, стилю. Среди преподавателей английского языка нашлись те, кто заменил Дэнни мистера Лири. Они читали произведения юного Бачагалупо. (Правда, никто из них не предложил ему обзавестись литературным псевдонимом.)

В Эксетере Дэнни пристрастился еще к одному занятию, казавшемуся повару безумным, — пробежкам. Осенью он бегал по пересеченной местности, а зимой и весной — по парковым дорожкам. Он терпеть не мог обязательных спортивных занятий, но бег ему нравился. Дэнни привлекали длинные дистанции: для его телесного строения они подходили лучше всего. Соревноваться с другими его не тянуло, он любил бегать быстро, выкладываясь в полную силу, однако не стремился кого-либо обогнать и показать лучшее время. До приезда в Эксетер он вообще не бегал, а здесь этим можно было заниматься круглый год.

В Норт-Энде не больно-то побегаешь, особенно когда нравятся длинные дистанции. А в Великих северных лесах бегать было небезопасно: того и гляди за что-нибудь зацепишься, продираясь между деревьями. Бегая по лесовозным дорогам, можно было оказаться под колесами несущегося лесовоза. Водители («эти задницы за рулем», как называл их Кетчум) гоняли так, словно дороги принадлежали им, а не лесозаготовительным компаниям. (И конечно же, нужно было учитывать сезон охоты на оленей и лосей, как из огнестрельного оружия, так и из лука. Всегда найдется какой-нибудь бравый охотник, который сначала выстрелит по движущейся цели, а потом сообразит, что у бегущего две ноги, а не четыре.)

Когда Дэнни написал Кетчуму про свои пробежки в Эксетере, сплавщик ответил ему так: «Знаешь, Дэнни, это хорошо, что ты не бегал, когда жил на Извилистой. Я знаю достаточно мест в округе Коос, где бегуны вызывают подозрение. Если бежит, значит, что-то натворил и удирает. Такого лучше на всякий случай пристрелить».

Дэнни нравилось бегать и на зимнем стадионе Эксетера. Там параллельно гаревой дорожке шла деревянная, имевшая наклон. Стадион был прекрасным местом для обдумывания рассказов. Дэнни обнаружил, что на бегу ему легко думается, особенно когда он начинал уставать и сбавлял темп.

Его выпускные оценки в Эксетере были скромными: «хорошо» по английскому и истории и «удовлетворительно» по всем остальным предметам. Тогда мистер Карлайл сказал Доминику и Кармелле: возможно, мальчика ожидает «поздний расцвет». Но если оценивать его писательские успехи, Дэнни явно был «ранним цветком»: не прошло и года после окончания Писательской мастерской, как он опубликовал свой первый роман. Разумеется, мистер Карлайл говорил тогда в строго академическом ключе. А в Нью-Гэмпширском университете Дэнни стал отличником: по сравнению с Эксетером учиться там было куда легче. Тяжелой частью его жизни в Дареме была встреча с Кэти Каллахан и все остальное, что было связано с нею и там, и в Айова-Сити. Кармелла и ее дорогой Гамба, говоря об этой особе, всегда морщились, будто жевали отраву.

— Вот ты волновался, как бы наши девчонки не попортили Дэнни жизнь! — однажды не выдержала Кармелла. — А они были на виду. Зато этот университет — как айсберг! Так ударило, что он до сих пор расхлебывает.

Кетчум прозвал Кэти «холодной дыркой».

— Это его сочинительство довело, — возражал Кармелле Доминик. — Безостановочное воображение. Оно добром не кончилось.

— Дурак ты, Гамба, — еще сильнее разошлась Кармелла. — Дэнни не придумывал Кэти. Или, по-твоему, ему лучше было бы не жениться на ней, а отправиться во Вьетнам?

— Кетчум этого не допустил бы. Знаешь, Кармелла, Кетчум такими вещами не шутит. Писателем можно быть и без двух пальцев на правой руке.

После этого Кармелла стала думать, что ей уже не так хочется увидеть мистера Кетчума.

В июне 1967 года писатель Дэниел Бачагалупо завершил обучение в Писательской мастерской, получив степень магистра изящных искусств. Почти сразу же после выпускного торжества он вместе с двухлетним Джо уехал в Вермонт. Невзирая на все сложности жизни с Кэти и ее уход, ему нравились Айова-Сити и обстановка Писательской мастерской. Но летом в Айове стояла сильная жара, а Дэнни хотелось без спешки подыскать жилье в Патни[87], где находился Уиндемский колледж[88]. Нужно было позаботиться и о надежной няньке для малыша Джо. Здесь Дэнни рассчитывал, что ему согласится помочь кто-нибудь из студенток.

Единственный, с кем Дэнни завел разговор о литературном псевдониме, был писатель Курт Воннегут[89] — добрый человек и хороший преподаватель. Воннегут знал о его сложностях с Кэти. О причинах, заставивших его подумывать о псевдониме, Дэнни рассказывать писателю не стал, просто сказал, что сама идея ему не нравится.

— Не столь уж важно, какая у вас фамилия, — ответил ему Воннегут.

Он сказал молодому писателю, что прочел «Семейную жизнь в округе Коос» — первую книгу Дэнни, которую назвал одним из лучших романов, какие ему доводилось читать.

— Важно это, а не то, каким именем вы подписываетесь, — сказал ему Курт Воннегут.

Единственная критика, высказанная автором «Бойни номер пять», касалась вопросов пунктуации. Воннегуту совсем не нравились точки с запятой.

— Читатели и так поймут, что вы учились в колледже. Вам незачем им это доказывать, — сказал он Дэнни.

Однако точки с запятой не были результатом учебы в колледже. Они пришли из старомодных романов девятнадцатого века — первопричины желания Дэниела Бачагалупо стать писателем. Еще ребенком он любил перебирать оставшиеся от матери книги (те, что повар отдал Кетчуму) и читать названия произведений и имена авторов. Сами романы Дэнни прочел лишь в Эксетере, но еще раньше обратил внимание на стиль письма Натаниела Готорна и Германа Мелвилла[90] и запомнил его. Они писали длинными сложноподчиненными предложениями и оба любили точки с запятой. Дэнни не только был поклонником их творчества, ему нравилось, что Готорн и Мелвилл — писатели Новой Англии[91]. И конечно же, сердцу Дэниела Бачагалупо был близок английский романист Томас Гарди[92]. В свои двадцать пять Дэнни сознавал, что в его судьбе многое перекликается с судьбой Гарди.

Никто из сокурсников Дэнни не разделял его любви к писателям минувших эпох. Современные авторы по большей части оставляли Дэниела равнодушным. Но романы Курта Воннегута ему нравились, как и сам этот человек. Начиная с Майкла Лири Дэнни везло на тех, кто учил его литературному мастерству.

— Вы кого-нибудь встретите, — сказал ему на прощание Курт Воннегут.

(Вероятно, он имел в виду, что Дэнни рано или поздно встретится достойная женщина.)

— И быть может, капитализм отнесется к вам по-доброму, — добавил Воннегут.

С этой мыслью Дэнни ехал на восток.

— Быть может, капитализм отнесется к нам по-доброму, — несколько раз повторил он маленькому Джо, пока они катили в Вермонт.

— Ты подыщи такое жилье, чтобы и твоему отцу была комната, — сказал ему в последнем телефонном разговоре Кетчум. — Но по мне, так Вермонт не очень-то далек от Нью-Гэмпшира. Неужели ты не мог найти место преподавателя где-нибудь на западе?

— Зачем мне туда забираться? — удивился Дэнни. — Из округа Коос одинаково ехать что до Бостона, что до южного Вермонта. Согласен? А ведь в Бостоне мы спокойно прожили тринадцать лет!

— Я знаю, что говорю, — гнул свое Кетчум. — Вермонт слишком близко. Но сейчас твоему отцу там будет куда безопаснее, чем в Бостоне.

— Я ему без конца об этом твержу, — признался Дэнни.

— И я ему всю плешь проел, а у него в одно ухо влетает, в другое вылетает, — сказал сплавщик.

— Это из-за Кармеллы. Отец очень к ней привязался. Взял бы ее с собой. Она бы поехала, если бы он позвал. Но отец ее не позовет. Я думаю, Кармелла — самое светлое в его жизни.

— Не говори так, Дэнни, — ощетинился Кетчум. — Ты не знал своей матери.

Дэнни просто молчал. Ему сейчас очень не хотелось, чтобы Кетчум бросил трубку.

— Похоже, мне придется самому взять Стряпуна за задницу и вытащить из Бостона. Надо подумать, как это лучше сделать, — после некоторой паузы объявил Кетчум.

— И как ты это сделаешь? — заинтересовался Дэнни.

— Если понадобится, хоть в клетку посажу. Ты только подыщи в Вермонте дом попросторнее. Я привезу туда твоего отца.

— Скажи, Кетчум, ты ведь не убивал Пинетта Счастливчика?

— Конечно нет! — заорал в трубку Кетчум. — Счастливчик не стоил того, чтобы марать о него руки.

— Я иногда думаю, что Карл вполне стоит убийства, — вырвалось у молодого писателя Дэниела Бачагалупо.

Эта мысль уже некоторое время крутилась у него в голове.

— Я сам постоянно думаю о том же, — признался Кетчум.

— Не хочу, чтобы тебя схватили, — сказал ему Дэнни.

— Загвоздка не в этом. Думаю, Карла не волнует, что его могут схватить… ну, за убийство твоего отца.

— Тогда в чем загвоздка?

— Вот если бы он первый на меня полез, тут бы я не раздумывал.

Все было именно так, как представлял себе писатель Дэниел Бачагалупо. При своей непроходимой глупости Ковбой был достаточно умен, чтобы оставаться в живых. Пить он перестал, а значит, уже не дойдет до полной потери самоконтроля. Возможно, за два месяца он Норму Шесть пальцем не тронул или бил не настолько сильно, чтобы у нее появилось желание уйти или выложить ему все сведения.

А Норма Шесть пить не бросала. Кетчум знал: его бывшая подруга способна легко и полностью терять контроль над собой. В этом и заключалась главная опасность.

— Ты ведь тоже не бросил пить, — сказал Кетчуму Дэнни. — Меня это тревожит. Ты не боишься, что Карл выберет момент, когда ты будешь валяться мертвецки пьяным, и нагрянет?

— Ты, Дэнни, еще не видел моего пса. Замечательное животное.

— Я и не знал, что у тебя есть собака.

— Так получилось. Когда Норма Шесть ушла, мне же нужно было с кем-то разговаривать.

— А та женщина из библиотеки? Бывшая учительница, которая учит тебя читать?

— Читать-то она меня учит, но женщина не слишком разговорчивая. Да и не обо всем мне удобно с ней говорить.

— Ты действительно учишься читать?

— Да. Только я быстрее сосчитаю кучки от енота, чем прочту фразу. Но я не сдаюсь. Когда выйдет твоя книжка, я должен ее прочитать.

В трубке опять стало тихо, потом Кетчум спросил:

— А как ты насчет этого… ном-де-плюм? Придумал?

— Мой псевдоним — Дэнни Эйнджел, — сухо сообщил писатель Дэниел Бачагалупо.

— Почему не Дэниел? Твой отец обожает это имя. А вторая часть мне нравится.

— Отец может и дальше звать меня Дэниелом. Знаешь, Кетчум, Дэнни Эйнджел — это все, что пришло мне на ум.

— А как поживает малыш Джо? — спросил Кетчум, почувствовав напряжение, с каким молодой писатель говорил о своем псевдониме.

Путь на восток занял у Дэнни несколько дней. В основном он ехал ночью, когда маленький Джо спал. Дэнни останавливался в мотелях, где был бассейн, и почти весь день играл с сыном. Уставший малыш погружался в дневной сон, и молодой отец ложился вместе с ним. А поздним вечером, когда Джо засыпал уже основательно, Дэнни садился за руль и ехал дальше. Ночью можно было ехать и думать. Дэнни напрягал воображение, но так и не мог представить, как любитель медвежьих углов Кетчум приедет в Бостон. Даже Дэнни Эйнджел, в прошлом — Дэниел Бачагалупо, не представлял себе устрашающего вида лесоруба на бостонской улице.

Уиндемский колледж оказался весьма своеобразным учебным заведением. В чем-то даже забавным. Но это не особо волновало Дэнни Эйнджела. «Семейная жизнь в округе Коос» — его первый роман — вышла в твердой обложке, по приемлемой цене и получила превосходные отзывы критики. Молодой писатель продал права на издание романа в мягкой обложке, а также право на экранизацию, хотя фильм по его произведению так и не поставили. Второй и третий романы получили более разношерстную критику, а по числу проданных экземпляров уступали первому. (Оба романа не выходили в мягких обложках, и никто не предлагал продать права на экранизацию.) Но все это не заботило Дэнни. Его поглощали две заботы: уберегать отца от беды и самому быть хорошим отцом для Джо. Дэнни писал и писал, не думая о публикациях. Оставить преподавание он не мог — это поддерживало его и сына.

— Быть может, когда-нибудь капитализм отнесется к нам по-доброму, — часто повторял он своему сынишке.

Снять дом в Патни оказалось не слишком сложно. Дэнни нашел достаточно большой дом, где хватало места для отца и даже для Кармеллы, если она вдруг решится переехать в Вермонт. Он арендовал старую ферму, к которой вела проселочная дорога. Дэнни понравилось, что поблизости журчит ручей. Ручей дважды пересекал дорогу к дому, напоминая Дэнни о местах, где он вырос. Ферма находилась в нескольких милях от Патни, больше похожего на деревню, чем на город. Универсальный магазин с продуктовым отделом — «Патни Кооп», заправочная станция с магазинчиком, где продавалось самое необходимое, а наискосок, по дороге в колледж, — старая бумажная фабрика. Когда Дэнни впервые ее увидел, он понял, что отец не захочет жить в Патни (повар, выросший в Берлине, ненавидел бумажные фабрики).

Уиндемский колледж представлял собой архитектурное бельмо на фоне довольно красивого пейзажа. Среди преподавателей встречались как достаточно одаренные люди, так и не блещущие способностями. Уиндем не был избалован академическими условиями. Кое-кто из преподавателей мог бы найти работу в колледжах и университетах более высокого уровня, но они хотели жить в Вермонте. Многие студенты пошли учиться лишь потому, что альтернативой учебе была отправка во Вьетнам. Колледж давал отсрочку на четыре года — весьма приличный срок для парней призывного возраста. Уиндем прекратит существование, не дотянув до своего тридцатилетия. Но пока длилась Вьетнамская война, он был спасительной гаванью, а для Дэнни — первой работой, не связанной с рестораном, и это ему нравилось.

У него никогда не набиралась большая группа студентов, интересующихся литературным творчеством. Несколько человек, которым, по мнению Дэнни, не хватало либо таланта, либо усердия. Хорошо, если половина присутствующих в аудитории вообще интересовалась чтением. Но молодой романист, спасенный от Вьетнамской войны, был терпелив и снисходителен к своим студентам. Дэнни хотелось, чтобы никто из них (особенно парни) не бросил колледж.

Если бы какой-нибудь циник назвал единственной причиной, оправдывающей существование Уиндема, легальную «отмазку» от войны, Дэнни Эйнджел не стал бы спорить. Политически он достаточно вырос, чтобы ненавидеть войну, и, потом, он прежде всего был писателем, а не преподавателем. Его не волновал академический уровень Уиндемского колледжа и уровень образования. Преподавание было для него не слишком обременительной работой, оставлявшей достаточно времени для писательского творчества и воспитания сына.

Дэнни написал Кетчуму сразу же, как только они с Джо вселились в старый фермерский дом на Гикори-Ридж-роуд. Ему было все равно, кто прочтет сплавщику это письмо. Скорее всего, библиотекарша, бывшая учительница, стоически обучавшая Кетчума читать.

«Места для отца здесь более чем достаточно», — сообщал молодой писатель. Он добавил свой новый телефонный номер и подробно написал, как сюда добраться из округа Коос и из Бостона. (Это был конец июня 1967 года.) «Здорово, если бы ты появился к Четвертому июля, — продолжал Дэнни свое письмо к Кетчуму. — Если сумеешь, уверен, что ты привезешь и фейерверки».

Кетчум был сам не свой до фейерверков. Причем не только до тех, что взлетали в небо, но и «водных». Сплавщик не утруждал себя ловлей рыбы. Он просто глушил ее динамитом.

— Клянусь, это был самый крупный угорь в Филипс-Брук, — как-то хвастался он после очередной «рыбалки».

Вспомнив об этом, Дэнни написал в постскриптуме: «Только не привози динамит. Достаточно одних фейерверков».

Кетчум начал свое путешествие с Бостона, куда он явился не только с «фейерверками». Северный вокзал находился в районе Вест-Энда, граничившего с Норт-Эндом. Когда Кетчум сошел с поезда, на правом плече у него висел дробовик, а в левой руке он нес парусиновый мешок. Мешок на вид казался тяжелым, однако Кетчум держал его так, словно это бумажный пакет. Ружье было в кожаном чехле, однако каждый, кому сплавщик попадался на глаза, понимал, какое это оружие. Одно из двух: либо винтовка, либо дробовик. Дуло зачехленного дробовика слегка выступало над плечом необычного путешественника.

Совпадение или нет, но в это время на вокзале оказался парнишка, работавший уборщиком столов в «Vicino di Napoli». Он провожал свою бабушку. Увидев Кетчума, он стремглав бросился в ресторан и опередил гостя. По словам парня, Кетчум двинулся «длинным путем». Стало быть, сплавщик посмотрел план города и выбрал, в общем-то, правильный, но не самый короткий маршрут. Скорее всего, Кетчум пойдет по Коузвей-стрит до Принс-стрит и там свернет на Ганновер-стрит. Естественно, он сделает изрядный крюк. До Норт-сквер, где находился ресторан, можно было дойти короче и быстрее. Уборщик столов переполошил весь персонал, сообщив, что сюда идет большой человек с ружьем.

— Какой большой человек? Как он выглядит? — сразу же спросил Доминик.

— Я не запомнил. Я только видел, что у него на плече висит ружье, — ответил запыхавшийся парень.

Все, кто работал в «Vicino di Napoli», были заранее предупреждены о возможном появлении Ковбоя.

— А ты ничего не перепутал? Может, он и не сюда шел, — сказал парню кто-то из взрослых.

— Сюда. И он точно с севера приехал. Страшный такой.

Доминик знал: Карл не стал бы выставлять свой кольт напоказ. Револьвер сорок пятого калибра маленьким не назовешь, однако никто не носил такое оружие через плечо.

— Судя по твоим словам, у этого человека либо винтовка, либо дробовик, — сказал парнишке Доминик.

— Иисус милосердный! Мария Пречистая! — воскликнул Тони Молинари.

Напрасно парнишка-уборщик жаловался на память. Одну впечатляющую подробность он запомнил.

— Да, вот еще. У него на лбу шрам, как будто ему кто-то секачом въехал.

— Так это мистер Кетчум? — спросила повара Кармелла.

— Должно быть, он. Во всяком случае, не Ковбой. Карл рослый и толстый, но не сказал бы, что он страшного вида. И ничего «северного» в нем нет. Что в форме, что без — он похож на копа.

А уборщик выдавал все новые детали облика человека с дробовиком.

— Он одет во фланелевую рубашку с обрезанными рукавами, а на поясе — большущий охотничий нож. Лезвие почти до колена.

— Ну так это точно браунинговский нож. Значит, Кетчум в гости приехал, — сказал Доминик. — Он любит фланелевые рубашки, а летом обрезает рукава. Особенно те, что обтрепались или порвались.

— Но зачем ему дробовик? — спросила Кармелла у своего дорогого Гамбы.

— Может, решил опередить Карла и пристрелить меня, — пошутил повар, но ни Кармелла, ни остальные не увидели в этом шутки.

Персонал ресторана встал возле окон и двери, ожидая появления Кетчума. Это было послеполуденное время, когда им надлежало хорошенько подкрепиться перед открытием.

— Я накрою стол для мистера Кетчума, — объявила Кармелла и немедленно приступила к делу.

Молоденькие официантки стали прихорашиваться у зеркала. Пол Полкари застыл, сжимая в руках лопатку, какой они мешали тесто для пиццы. Размером своим лопатка была с гигантскую теннисную ракетку.

— Пол, унеси лопатку на кухню, — посоветовал ему Молинари. — А то вид у тебя смешной.

— Забыл сказать: этот мистер тащит сюда огромный парусиновый мешок. Наверное, в нем патроны, — предположил уборщик столов.

— И динамит тоже, — добавил повар.

— Больно подозрительный вид у вашего друга, — сказал парень. — Его и арестовать могут.

— Зачем он приехал? И почему не предупредил звонком? — спросила Кармелла.

Повар покачал головой. Нужно просто дождаться появления Кетчума, тогда выяснится, что ему надо.

— Гамба, он ведь за тобой приехал.

Слова Кармеллы были не столько вопросом, сколько утверждением.

— Возможно, — лаконично ответил повар.

И все равно Кармелла тщательно расправила свой белый передничек и черную юбку. Потом она отперла входную дверь и встала там. Должен же кто-то приветствовать мистера Кетчума. Так думала вдова дель Пополо.

Доминика снедали другие мысли. «Что я буду делать в Вермонте? Кому там нужны итальянские блюда?»

Кетчум был не из тех, кто любит долгие церемонии при встрече.

— А вас я знаю, — сказал он Кармелле со всей любезностью, на какую был способен. — Ваш парень показывал мне вашу карточку. Вы мало изменились.

Со времени, когда она снималась на ту карточку, прошло полтора десятка лет. Она изменилась, и заметно изменилась. К тогдашнему весу добавилось еще фунтов двадцать. Однако Кармелла приняла комплимент.

— Вы все здесь? — спросил Кетчум. — Или есть еще кто-то на кухне?

— Да все мы здесь, — ответил старому другу повар.

— Ну тебя-то, Стряпун, я вижу. И по твоей мрачной физиономии понимаю: не очень-то ты рад встрече со мной.

Кетчум не стал дожидаться ответа. Он вошел в кухню и скрылся с глаз оторопевшего персонала.

— Теперь вы меня видите? — спросил он.

— Нет! — дружно ответили все, исключая повара.

— А вот я вас вижу, и это отлично, — сказал им Кетчум.

Когда сплавщик вышел в зал, все (в том числе и Доминик) невольно отпрянули. За это время Кетчум успел достать из чехла дробовик и теперь держал ружье в руках. От дробовика исходил чуждый запах: возможно, то был запах ружейного масла или промасленного чехла. Но был и другой запах, совсем уж чуждый для каждого уголка ресторана и всех, кто здесь работал. Возможно, это был запах смерти, поскольку ружья предназначены для единственного дела — убивать.

— Эта штучка называется «итака»[93] двадцатого калибра. Одноствольный дробовик. Без предохранителя. Проще не бывает, — начал свою краткую лекцию Кетчум. — Стрелять из него может даже ребенок.

Кетчум переломил дробовик, опустив ствол почти на сорок пять градусов.

— Здесь добрая старая курковая система. Прежде чем выстрелить, нужно взвести курок. Обычно это делают большим пальцем, — продолжал свою лекцию Кетчум.

Все стояли молча, ошеломленные и лекцией, и видом дробовика. Все, кроме Доминика.

Рассказ Кетчума про особенности ружья был для этих мирных людей полной бессмыслицей. Но Кетчум терпеливо вдалбливал им знания. Он показал, как заряжать дробовик, как извлекать пустую гильзу. Эти действия он показывал снова и снова, пока все, включая парнишку-уборщика и даже официанток, не усвоили урок. Доминику было больно смотреть, с каким вниманием Кармелла слушает его старого друга. Когда вводная лекция закончилась, наверное, даже она смогла бы зарядить дробовик и выстрелить.

Персонал ресторана не осознавал всей серьезности наставлений Кетчума, пока сплавщик не достал из мешка коробки с патронами.

— Смотрите. В этих патронах — крупная дробь. Картечь. Дробовик нужно постоянно держать заряженным таким патроном.

Кетчум выставил свою ручищу перед лицом Пола Полкари, как всегда припорошенным мукой.

— Если я буду стрелять из кухни, а цель находится здесь, то она получит вот такую дыру.

Он соединил большой и указательный пальцы и приставил ко лбу Полкари. Пожалуй, это было самым наглядным моментом во всей лекции Кетчума.

— Нужно смотреть, как повернутся события. Если Карл поверит в вашу историю… вы все должны говорить Ковбою одно и то же… так вот, если он вам поверит, может, тогда и стрелять не понадобится.

— Какую еще историю? — не выдержал повар.

— Историю о том, как ты сбежал от этой женщины, — невозмутимо ответил Кетчум, указав на Кармеллу. — Обманул ее доверие и бросил. Теперь тебя здесь все ненавидят и готовы убить, если найдут. Что, это трудно запомнить?

Все отрицательно замотали головами, хотя повар вкладывал в свой жест совсем иной смысл.

— Когда Ковбой явится сюда, кто-то из вас должен быть на кухне, — продолжал Кетчум — Видел он вас до этого или нет — без разницы. Главное — в тот момент он не должен вас видеть. Можно греметь кастрюлями и сковородками. Если Карл потребует, чтобы все вышли в зал, скажете, что у вас есть свои дела и вам нужно стряпать.

— И кто из нас должен находиться на кухне с этим ружьем? — спросил Пол Полкари.

— Значения не имеет. Теперь-то вы все знаете, как стрелять из «Итаки».

— А ты уверен, что Карл обязательно сюда явится? — спросил Доминик.

— Завтра или через месяц, но он сюда припрется. Вот так-то, Стряпун. Прежде всего ему захочется поговорить с Кармеллой. Но и остальным не отвертеться от разговора с Ковбоем. Если он не поверит вашей истории и дело примет дрянной оборот, тогда кому-то из вас надо будет выстрелить в этого копа, — будничным тоном произнес Кетчум.

— А как мы поймем, что дело принимает дрянной оборот? — поинтересовался Тони Молинари. — И как узнаем, поверил он нашей истории или нет?

— Если все нормально, он не станет вытаскивать свою пушку. К вам Карл обязательно притащится с револьвером. Как только увидите, что он полез за кольтом, — значит, дело дрянь. Поймите: Карл — тупая скотина. Никаких хитростей. Если достал кольт — значит, собрался стрелять.

— И тогда мы должны выстрелить в него? — неуверенно спросил Пол Полкари.

— Вначале тот, кто в кухне, должен будет его окликнуть. Нужно, чтобы Карл повернулся лицом к стрелку.

— Не понимаю, зачем нам его окликать, — сказал Молинари. — Удобнее стрелять, когда он отвлечен разговором.

— Вам нужно не просто выстрелить, — терпеливо, как ребенку, объяснил ему Кетчум. — Когда Ковбой посмотрит в вашу сторону, вы сможете прицелиться ему в горло. Дробь попадет ему в лицо и грудь. Выстрел должен его ослепить.

Доминик взглянул на Кармеллу, боясь, как бы та не упала в обморок. Парнишка-уборщик стоял весь бледный. Похоже, его мутило.

— Когда Ковбой будет ослеплен, спешки уже не понадобится. Спокойно вытаскиваете пустую гильзу и заряжаете дробовик другим патроном, с оленьей пулей. Дробь может только ослепить, а вот оленья пуля убьет наверняка. Повторяю: сначала вы его ослепляете, потом убиваете.

Уборщик помчался в кухню. Было слышно, как его шумно выворачивает в большую раковину, где обычно отмывали и отскребали кастрюли и сковороды.

— Этого в кухню не отправляйте, — тихо предупредил Кетчум. — Кстати, способ надежный. Мы в округе Коос так на оленей охотимся. Сначала приманиваем их фонариком. Олени — твари любопытные. Светим, пока какой-нибудь олень не начнет глазеть. Тогда первый выстрел дробью, второй — пулей.

Кетчум сделал небольшую паузу.

— С оленем проще. Если он достаточно близко, хватает и дроби. Ну а с Ковбоем вам лучше не рисковать.

— Мистер Кетчум, мы вряд ли сможем кого-нибудь убить, — сказала Кармелла. — Мы просто этого не умеем.

— Как это «не умеем»? Я же только что показывал, — напомнил ей Кетчум. — Малыш «итака» — самый простой из моих дробовиков. Я его выиграл на соревнованиях по армрестлингу в Милане. Помнишь, Стряпун?

— Помню, — ответил старому другу Доминик.

Там были не только соревнования по армрестлингу, но и еще кое-то, о чем повар тоже помнил. А дробовик Кетчум действительно выиграл, и его победы никто не оспаривал.

— Вы давайте сочиняйте историю поубедительнее, — продолжал свое Кетчум. — Если этот поганец в нее поверит, может, вам и стрелять не нужно будет.

— И ты ехал в такую даль, чтобы привезти нам дробовик? — спросил повар.

— Не совсем так, Стряпун. «Итаку» я привез твоим друзьям, а не тебе. Тебе я помогу собрать вещи. У нас с тобой будет небольшое путешествие.

Доминик протянул назад руку, ища руку Кармеллы, стоявшей позади. Но Кармелла оказалась проворнее. Она обвила руками талию Гамбы и уткнулась лицом в его затылок.

— Я люблю тебя, но тебе нужно ехать с мистером Кетчумом.

— Знаю, — тихо ответил Доминик.

Возражать ей или Кетчуму было бы глупо, и повар это понимал.

Из кухни вышел уборщик столов. Ему стало немного лучше.

— Мистер Кетчум, а что у вас еще в этом мешке? — спросил парень.

— Фейерверк для Четвертого июля. Дэнни просил, — добавил он, обращаясь к повару.

Кармелла пошла вместе с ними в квартиру на Уэсли-плейс. В последний раз, хромая по ступенькам, Доминик привычно посетовал, что в доме нет лифта. Он не стал брать с собою много вещей, но восьмидюймовую чугунную сковороду взял, сняв ее со стены. Кармелла подумала, что вряд ли он будет пользоваться сковородой. Берет как память. Потом Кармелла проводила их туда, где был прокат машин. Кетчум собирался отвезти повара в Вермонт, затем вернуться в Бостон, сдать машину, а в Нью-Гэмпшир ехать поездом с Северного вокзала. Он намеренно не поехал на своем пикапе. Не хотел, чтобы помощник шерифа заметил его отсутствие. И потом, пора было покупать новый пикап. После уроков вождения, преподанных Дэнни, машина вряд ли выдержала бы такой пробег.

Целых тринадцать лет Кармелла надеялась увидеть мистера Кетчума. И вот увидела: Кетчума и его жестокое обаяние. Она сразу же вспомнила, с каким восхищением ее Анджелу писал об этом человеке. А лет двадцать пять назад… неудивительно, что Рози Калоджеро (да и каждая женщина ее возраста) влюбилась в Кетчума. Но сейчас Кармелла ненавидела Кетчума за то, что он приехал в Норт-Энд, чтобы увезти с собой ее Гамбу. Как ей будет не хватать повара, как она будет скучать по нему и даже по его хромоте.

А потом Кетчум сказал ей несколько слов, которые полностью вернули ее расположение.

— Если вы когда-нибудь захотите увидеть место, где погиб ваш парень, я буду рад свозить вас туда и все показать.

Кармелла кусала губы, чтобы не расплакаться. Ей очень хотелось увидеть реку и место, где случилась беда, но только не бревна. Она знала, что не выдержит зрелища сплавляемых по реке бревен. Только берег, где повар с сыном стояли и видели случившееся. Место на реке. Да, она бы охотно туда съездила. Но не сейчас.

— Спасибо вам, мистер Кетчум, — сказала она.

Кармелла смотрела, как они садятся в машину. Водителем, естественно, будет Кетчум.

— Если тебе когда-нибудь захочется меня увидеть… — начала Кармелла.

— Знаю, — коротко ответил Доминик, стараясь не глядеть на нее.

По сравнению с днем отъезда ее Гамбы день, когда в «Vicino di Napoli» пожаловал Карл, дался Кармелле почти легко. И вновь было время их обеда перед открытием. Фактически они уже пообедали. Это было во второй половине августа шестьдесят седьмого года, когда все в ресторане начали подумывать, что Ковбой сюда вообще не приедет.

Кармелла первой увидела помощника шерифа. Все совпадало с рассказами Гамбы. Без формы Карл выглядел точно так же, как в форме. И двойной подбородок, и жировые складки на шее, о чем говорил Кетчум. Волосы у Карла были скверно подстрижены. («Сколько ни видел копов — у всех паршивые стрижки», — сказал ей тогда сплавщик.)

— Кто-нибудь пусть идет на кухню, — сказала Кармелла.

Входная дверь была заперта, и официантка решила ее открыть, не дожидаясь, когда Карл начнет стучать. В кухню отправился Пол Полкари. Лучше бы Молинари. Эта мысль мелькнула у Кармеллы сразу же, как Ковбой появился в зале.

— Это вы вдова дель Пополо? — спросил ее помощник шерифа.

Кармелла молча кивнула. Карл продемонстрировал всем свой служебный значок.

— В Массачусетсе у меня нет полномочий. И нигде, кроме округа Коос. Но я ищу одного парня. Мне надо его кое о чем расспросить. Думаю, вы все его знаете. Его зовут Доминик. Невысокого роста, щуплый, хромает.

Кармелла заплакала. Обычно ей ничего не стоило расплакаться, но сегодня она выдавливала из себя слезы.

— Этот хлыщ? — переспросил Молинари. — Да если б я знал, где он, я бы его убил.

— И я тоже! — крикнул из кухни Пол Полкари.

— Вы не могли бы выйти? Мне хочется поговорить со всеми, — в ответ крикнул ему Карл.

— Извините, мне готовить надо!

Пол убедительно гремел кастрюлями, изображая бурную поварскую деятельность.

Ковбой вздохнул. Персонал ресторана помнил рассказы Доминика: этот коп постоянно улыбается, но его улыбка — на редкость лживая и неискренняя.

— Я не знаю, чем вам нагадил хромой поваришка, но у меня к нему свой разговор.

— Влез к ней в доверие, — сказал Молинари, указывая на Кармеллу. — Жил у нее, она его обихаживала, как могла. А он взял и сбежал.

— И драгоценности ее прихватил! — крикнул уборщик столов.

В ресторане знали, что парень не блещет умом, но такой идиотской выходки от него не ожидали. (Даже у Карла хватит мозгов понять: Кармелла не из тех женщин, у кого есть драгоценности.)

— Не думал я, что Стряпун будет красть драгоценности, — сказал Карл и вдруг насторожился. — А вы мне правду говорите? Вы действительно не знаете, где он?

— Не знаем! — крикнула одна из молодых официанток.

Она тоже переигрывала. К счастью, Карл этого не заметил.

— Хлыщ. Мерзавец, — добросовестно повторял Молинари.

— А вы что скажете? — спросил Карл у Пола Полкари.

Казалось, изготовитель пиццы лишился дара речи и вообще затаился. Когда кастрюли вновь загремели, персонал ресторана принял это как сигнал отойти от копа. Кетчум предупреждал: только не бросаться врассыпную, как испуганные куры. Нужно, не вызывая подозрений у Ковбоя, отойти на достаточное расстояние, освободив стрелку пространство для выстрела.

— Не слышу ответа! — крикнул Карл.

— Если бы я знал, куда он скрылся, нашел бы его и сварил заживо!

У Пола Полкари дрожали перепачканные мукой руки, в которых он держал дробовик. Он добросовестно целился, пока наконец не взял на мушку горло Ковбоя, почти скрытое несколькими подбородками.

— Да можете вы на минуту оторваться от вашей стряпни? — не выдержал Карл.

Он пробормотал какое-то слово (вероятно, ругательство). В этот момент Тони Молинари заметил его кольт. Карл засунул руку внутрь пиджака, пола которого оттопырилась, и главный повар увидел оружейную подвеску, неуклюже торчавшую возле подмышки толстяка. Пальцы копа царапнули по рукоятке длинноствольного револьвера. Рукоятка «сорокопятки» была с костяной инкрустацией. Наверное, из оленьего рога.

«Что же ты медлишь, Пол? — думал Молинари. — Этот жирный молодчик глядит прямо на тебя. Стреляй!»

К своему удивлению, Кармелла думала то же самое. Она изо всех сил сдерживалась, чтобы не заткнуть руками уши.

Пол Полкари не годился на роль стрелка. Изготовитель пиццы был мягким, незлобивым человеком. Сейчас ему казалось, что у него в горле застрял комок из муки. Он пытался крикнуть: «Эй, Ковбой!», но слова не произносились. А Ковбой продолжал щуриться в сторону кухни. Полу не нужно был ничего говорить. Достаточно нажать на спусковой крючок, и выстрел ослепит Карла. Но Пол этого не мог. Точнее, мог, но не сделал.

— Ну и черт с вами, — буркнул помощник шерифа, недовольный упрямством местного повара.

Он повернулся и пошел к выходу. Молинари встревожился: теперь Ковбой был недосягаем для выстрела. Потом Карл вновь запустил руку в пиджак, и все застыли на месте. («Сейчас достанет свой кольт», — подумал Молинари.) Но помощник шерифа достал не револьвер, а всего-навсего визитную карточку, которую подал Кармелле.

— Если этот хромоножка даст о себе знать, позвоните мне.

Карл не переставал улыбаться.

В кухне стало подозрительно тихо. Молинари решил, что с Полом Полкари случился обморок.

— Тони, в кухню нужно было пойти тебе, — сказала ему Кармелла, когда Ковбой удалился из ресторана. — Но я не виню бедного Пола.

Зато Пол Полкари не переставал упрекать себя в малодушии. Тони Молинари потратил почти час, очищая «итаку» от муки. Однако Ковбоя они больше никогда не видели. Возможно, наличие оружия в кухне все-таки помогло. А что касается истории, сочиненной по настоянию Кетчума, должно быть, тупой Карл в нее поверил.

Когда все немного успокоились, Кармелла вдруг разразилась слезами. Ей было не остановиться. Все решили, что сказалось чудовищное напряжение тех страшных минут. Даже после отъезда Гамбы она столько не плакала. Однако нынешние слезы Кармеллы были вызваны не столько напряжением, сколько тем, что она понимала: кошмар Гамбы продолжался. Два месяца назад она сказала Кетчуму, что они вряд ли смогут кого-то убить. Но сейчас она чувствовала: окажись «итака» в ее руках, она бы выстрелила из кухни. Кетчум был прав: достаточно один раз взглянуть на Ковбоя и ощутить на себе его взгляд. Кармелла ощутила и теперь знала, что смогла бы нажать на спусковой крючок. Но такой случай так больше и не представился ни ей, ни всем остальным.

Честно говоря, Кармелла тосковала по Доминику сильнее, чем по мужу-рыбаку. И по своему Секондо она тоже тосковала. Она знала о дырочке, которую Дэнни провертел в двери комнаты, когда они еще жили на Чартер-стрит. Узнав о ней, Кармелла купалась несколько скромнее, но тем не менее позволяла мальчишке вдоволь насмотреться на свое тело. После гибели мужа и отъезда Анджелу на нее долго никто не смотрел. Когда в ее жизни появились Доминик и Дэнни, Кармелла была вовсе не против подглядывания двенадцатилетнего мальчишки за ее купаниями на кухне. Она лишь беспокоилась, как бы это зрелище не помешало ему в дальнейшем. (Кармелла не имела в виду его литературное творчество.)

Псевдоним, выбранный Дэниелом Бачагалупо, кого-то удивил, кого-то озадачил и разочаровал, но многих оставил равнодушными. И только Кармелла была счастлива и польщена таким выбором. Когда издательство выпустило роман Дэнни Эйнджела «Семейная жизнь в округе Коос», Кармелла не сомневалась: Секондо всегда знал, что он — ее второй, приемный сын. А ее обожаемый, любимый, незабвенный и погибший Анджелу был и останется незаменимым. Это знала и сама Кармелла, и все, кто работал в «Vicino di Napoli».

Часть третья. Округ Уиндем, штат Вермонт, 1983 год

Глава 7. «Беневенто» и «Авеллино»

Дом был старым и немало пострадал от близкого соседства с рекой Коннектикут. Несколько его квартир тоже пострадали, но не только от реки. Одну изрядно доконали студенты Уиндемского колледжа, жившие здесь в шестидесятые годы. Тогда квартплата была низкой. Теперь она повысилась, хотя и не слишком. На реке Коннектикут провели очистные работы, и город Браттлборо стал привлекательнее. Квартира повара располагалась на втором этаже. Дом стоял на Мейн-стрит, но окна квартиры выходили на другую сторону, позволяя наслаждаться панорамой реки Коннектикут. По утрам Доминик обычно спускался в свой пустой ресторан и на такой же пустой кухне варил себе кофе эспрессо. Из окон кухни тоже был неплохой вид на реку.

На первом этаже этого обветшалого дома всегда помещался либо магазин, либо ресторан. Через дорогу с ним соседствовали магазин одежды армейского и флотского образца и местный кинотеатр «Лэтчис».

Мейн-стрит тянулась от подножья холма до его вершины. Дом, где жил повар, находился примерно посередине. Если идти вниз, мимо «Лэтчиса», то попадешь на Канал-стрит и рынок, где повар закупал большинство продуктов для ресторана. Двигаясь дальше, доберешься до поворота к больнице и торговому центру. Улица выводила к федеральному шоссе 91, нескольким автозаправочным станциям и обычным в таких местах заведениям быстрого питания.

Если же подниматься вверх по Мейн-стрит, через некоторое время дойдешь до «Книжного подвала» — весьма неплохого книжного магазина. Здесь известный ныне писатель Дэнни Эйнджел выступал на своих творческих вечерах. (После выступления и ответов на вопросы начиналась раздача автографов.) Здесь же повар познакомился с двумя своими вермонтскими приятельницами. В «Книжном подвале» все знали Доминика дель Пополо (в прошлом Бачагалупо) как мистера Эйнджела — отца знаменитого романиста. Естественно, все знали и то, что мистер Эйнджел владеет лучшим в городе итальянским рестораном.

После того как Дэниел выбрал себе псевдоним, Доминику пришлось подстроиться под сына.

— Черт бы вас подрал! Вы оба должны быть Эйнджелами. Так всем понятнее, — сказал им Кетчум. — Сами знаете: яблоко от яблони недалеко падает. Вам же проще будет.

Однако Кетчум настаивал, чтобы Доминик сменил еще и имя.

— Не хочешь стать Тони? — спросил отца Дэнни.

Разговор происходил четвертого июля 1967 года. Кетчум тогда своими фейерверками чуть не спалил старый фермерский дом. Малыш Джо был просто зачарован красными огненными гроздьями. Последний фейерверк уже погас, а он все никак не мог успокоиться, крича во все горло.

Имя Тони тоже было слишком итальянским, но все же давало столь нужную повару анонимность. Дэнни считал, что имя понравится отцу: ведь тот восхищался Тони Молинари. Покинув Бостон, Доминик уже через несколько дней почувствовал, как ему не хватает общества этого человека. Тони Эйнджел, в недавнем прошлом Доминик дель Пополо, а еще раньше — Бачагалупо, будет скучать и по Полу Полкари. Конфуз, случившийся в конце августа, ничуть не изменил отношение Доминика к изготовителю пиццы.

Нет, Тони Эйнджел винил не Пола Полкари. Он винил Кетчума, считая, что это из-за его объяснений Ковбой ушел из «Vicino di Napoli» живым. Кетчум один и виноват. Сплавщик думал: приехал, показал, как обращаться с дробовиком, и после этого любой спрячется на кухне, возьмет Карла на мушку и нажмет на спусковой крючок. Держи карман шире! Кетчуму, умеющему стрелять из чего угодно, надо было бы учесть, что люди — они разные. И потому очень важно, кто будет целиться и нажмет (либо не нажмет) на спусковой крючок. Тони Эйнджел и не подумал обвинить в провале мягкого, доброго Пола.

— У тебя Кетчум виноват всегда и во всем, — не раз говорил отцу Дэнни.

Однако в данном случае Кетчум действительно был виноват.

Находись тогда в кухне не Пол, а Молинари, Доминик дель Пополо смог бы вновь стать Домиником Бачагалупо и вернуться к Кармелле в Бостон. И уж конечно, повару не понадобилось бы превращаться в Тони Эйнджела. А писатель Дэнни Эйнджел тоже отказался бы от псевдонима и писал бы под своим настоящим именем Дэниел Бачагалупо. Под своим настоящим именем он выпустил бы четвертый роман — его первый бестселлер. И пятый, который к 1983 году успели перевести более чем на тридцать языков.

— Ты виноват, Кетчум, — сказал своему давнему другу повар. — Даже Кармелла успела бы дважды выстрелить в Карла из твоей «итаки», пока Ковбой пялился на нее. Клянусь, даже тупой уборщик столов сумел бы нажать на спусковой крючок!

— Прости, Стряпун. Это были твои друзья — я-то их не знал. Ты бы мне заранее рассказал, что среди них есть слюнтявые пацифисты!

— Прекратите взаимные обвинения! — не выдержал Дэнни.

Что теперь говорить? Это было шестнадцать лет назад (точнее, в августе будет). Ну не сумел тогда Пол Полкари нажать на спусковой крючок «итаки» двадцатого калибра. Время все равно назад не повернешь. Так думал повар, потягивая эспрессо и глядя на реку Коннектикут.

Когда-то по этой реке сплавляли бревна. В зале ресторана (его витрины, естественно, выходили на Мейн-стрит, и взгляд посетителей упирался в афишу фильмов, которые шли в «Лэтчисе») повар повесил большую черно-белую фотографию лесосплава в Браттлборо. Теперь уже никто не гонял бревна по рекам Вермонта и Нью-Гэмпшира.

В штате Мэн лесосплав продержался дольше: все шестидесятые и половину семидесятых. Потому Кетчум работал преимущественно в тех краях. Последний раз бревна поплыли из озера Мусхед[94] по реке Кеннебек[95] в семьдесят шестом году. Конечно же, Кетчум был в гуще событий. Он позвонил (разумеется, за счет повара) из бара приморского города Бат[96], где Кеннебек впадал в Атлантический океан.

— Я тут пытаюсь отвлечься от местного парня с верфи. Меня так и тянет нанести ему какое-нибудь телесное повреждение, — признался Кетчум в самом начале разговора.

— Не забывай, Кетчум: ты в чужом штате. Местные власти обязательно встанут на сторону парня с верфи.

— Да плевать мне на него, Стряпун. Ты знаешь, сколько стоит сплав бревен по воде? Весь путь от места, где их свалили, до лесопилки? Около пятнадцати центов за корд! Сплав по воде жутко дешев!

Этот довод повар слышал великое множество раз. «Я ведь могу повесить трубку», — думал Тони Эйнджел, но оставался на линии. Возможно, ради безопасности неизвестного ему рабочего с верфи.

— А перевозка бревен по суше обходится в шесть и даже в семь долларов за корд! — кричал Кетчум. — Начнем с того, что большинство дорог в Новой Англии не ахти какого качества. Представляешь, если по ним понесутся лесовозы с водителями-придурками? Как ты говорил, Стряпун? «Мир случайностей»? Нет, вроде «мир несчастных случаев». Вот и представь, что будет, если тяжеленный лесовоз врежется в машину или автобус с лыжниками!

Здесь Кетчум был прав. Лесовозы уже стали причиной нескольких страшных аварий. Раньше можно было спокойно ездить по всей Новой Англии. Конечно, люди и тогда гибли от столкновения с лосем или пьяным водителем. Но лесовозы заполонили все дороги: федеральные и местные. И среди водителей действительно попадались отчаянные придурки.

— У нас придурочная страна! — орал в трубку Кетчум. — Всегда найдут способ сделать дешевое дорогим и лишить парней заработков!

Разговор внезапно оборвался. За несколько секунд до этого повар услышал чьи-то недовольные выкрики, шарканье ног и прочие звуки начинающейся потасовки. Кому-то не понравилось слушать, как Кетчум поливает грязью родную страну. Возможно, тому самому парню с верфи. (Позднее Кетчум назвал его «вонючим патриотом».)

По утрам, ставя тесто для пиццы, повар любил послушать радио. Когда-то Нунци учила его, что тесто должно подняться дважды. Может, и глупая привычка, но повар ее усвоил. Пол Полкари (а уж он-то знал толк в изготовлении пиццы) говорил Тони Эйнджелу, что два поднятия лучше одного, но не являются обязательными. В тесте для пиццы, которое повар готовил в столовой Извилистого, недоставало одного существенно важного компонента.

Тогда, почти тридцать лет назад, он сказал Крошке и Мэй — двум толстухам, работавшим у него подсобницами, — что корочка у его пиццы могла быть и послаще. Вспомнив про Крошку, он вспомнил ее неуклюжую шутку. Она прикинулась, будто подавилась сэндвичем, а когда повар стал ей помогать, захохотала и призналась, что очень любит, когда ее вот так лапают. Но это было потом. Сначала их разговор касался исключительно пиццы. Повар сказал про корочку.

— Ты никак спятил, Стряпун? У твоей пиццы такая корочка — пальчики оближешь.

— По-моему, туда нужно добавить меда, — сказал Крошке Доминик Бачагалупо.

Но меда среди его припасов не оказалось, и он попытался заменить мед кленовым сиропом. Замена оказалась неудачной: кленовый сироп сразу ощущался на вкус. Потом повар забыл о меде, но Мэй не забыла. Она где-то достала мед и принесла ему, нарочно задев его своей толстой ляжкой.

Повар так и не простил Мэй ее слов насчет Индианки Джейн. Она тогда сказала, что они с Крошкой «недостаточно индейские», чтобы удовлетворить вкус повара.

— Вот, достала тебе меда, Стряпун, — сказала Мэй. — Помнишь, ты хотел добавить его в тесто для пиццы?

— Я передумал, — коротко ответил повар.

Но он не передумал. Ему просто не хотелось связываться с Мэй. Неизвестно, какое еще коленце выкинет эта похотливая жена рабочего лесопилки.

Потом, уже в «Vicino di Napoli», Пол Полкари рассказал ему рецепт своего теста для пиццы. К муке, воде и дрожжам Нунци всегда добавляла немного оливкового масла: одну-две чайные ложки, не больше. Пол в свое тесто клал еще и пару чайных ложек меда. Масло делало тесто нежным и позволяло выпекать пиццу с тонкой корочкой, которая не сохла и не ломалась. Мед придавал корочке сладковатый вкус, оставаясь неразличимым. А ведь в Извилистом повар додумался до этого сам. Оставалось лишь проверить…

Принимаясь за тесто для пиццы, Тони Эйнджел почти всегда вспоминал, как едва не изобрел медовую добавку. Казалось, он давным-давно забыл о толстухе Крошке и еще более толстой Мэй. И вот сегодня, сидя на кухне своего ресторана в Браттлборо, почему-то вспомнил. Ему пятьдесят девять. Сколько же этим старым сукам? Они были старше его, значит, за шестьдесят. У Мэй уже тогда были внуки, и некоторые из них — ровесники ее детям от второго брака.

Потом радио отвлекло Тони от мыслей. Он тосковал по тем временам, когда его звали Домиником. Радио напоминало ему о прошлом. В Бостоне все было лучше: и станция, которую они обычно слушали в «Vicino di Napoli», и музыка. Он стал вспоминать музыку разных эпох. Вспомнив пятидесятые, Тони-Доминик поморщился. Отвратительная тогда была музыка. А вот в шестидесятые и семидесятые музыка стала просто на удивление хорошей. Теперь она снова испортилась. Ему нравился Джордж Стрейт — «Amarillo by Morning» и «You Look So Good in Love»[97]. Но сегодня Тони пришлось выслушать подряд две песни Майкла Джексона («Billie Jean» и «Beat It»[98]). Джексона Тони Эйнджел не выносил и удивлялся, как Пол Маккартни мог опуститься до того, чтобы вместе с Джексоном написать «The Girl Is Mine»[99]. Ее сегодня тоже крутили утром. А теперь в пространстве кухни «Дюран Дюран» пели «Hungry Like the Wolf»[100].

В шестидесятые годы, когда повар жил в Бостоне, музыка действительно была лучше. Даже старый Джо Полкари любил подпевать Бобу Дилану, а его сын всегда отбивал ритм на макаронной кастрюле, если передавали «I Can Get No Satisfaction»[101]. А кроме «Роллинг стоунз» и песен Дилана по радио часто крутили Саймона и Гарфанкела[102] и, конечно же, «Битлз». Внутри себя Тони и сейчас слышал голос Кармеллы, певшей «The Sound of Silence»[103]. В кухне «Vicino di Napoli» они танцевали под «Eight Days a Week»[104], «Ticket to Ride[105] и «We Can Work It Out»[106]. А разве забудешь «Penny Lane[107] и «Strawberry Fields Forever»?[108] Да, «битлы» совершили настоящий переворот в музыке.

Повар выключил радио. На кухне его ресторана в Браттлборо стало тихо. Он запел «All You Need Is Love»[109]. Однако смена фамилии с Бачагалупо на дель Пополо, а потом и превращение в Тони Эйнджела не улучшили певческих способностей повара. Очень скоро песня «Битлз» стала напоминать другую песню — «Light My Fire», старый хит группы «Дорз»[110]. У повара эта песня была связана с неприятными воспоминаниями о его бывшей невестке Кэти. Она обожала «Дорз», «Грейтфул Дэд»[111] и «Джефферсон Эйрплейн»[112]. Песни первых двух нравились и повару, но Кэти была очень похожа на Грейс Слик[113], и потому Тони Эйнджел никак не мог любить то, что пели ребята из «Джефферсон Эйрплейн»: «Somebody to Love» и особенно «White Rabbit»[114].

Незадолго до переезда в Айову Дэниел с женой и малышом приехали в Бостон, где вручили Джо заботам повара и Кармеллы, а сами покатили в Нью-Йорк, чтобы послушать концерт «Битлз» с трибуны стадиона «Ши»[115]. Кто-то из великосветской родни Кэти достал им билеты на это грандиозное зрелище, собравшее более пятидесяти тысяч зрителей. Это было в августе. Кармелла любила возиться с малышом. Как и отец, он родился в марте, и ему шел шестой месяц.

Назад молодые родители приехали в изрядном подпитии. Должно быть, еще в Нью-Йорке «отметили» концерт и в пьяном виде поехали в Бостон. Дэнни заплетающимся языком объявил, что они всего на минутку: возьмут малыша и поедут в Нью-Гэмпшир.

— В таком виде вы никуда не поедете. Тем более с ребенком, — заявил им повар.

В тот вечер пьяная Кэти и устроила им шоу. Раскачиваясь, как дешевая шлюха из бара, она пела «Somebody to Love» и «White Rabbit». После этих похотливых, вызывающих ужимок повар и Кармелла больше уже не могли без содрогания смотреть на Грейс Слик и слушать ее пение.

— Да брось ты, отец, — хорохорился Дэнни. — Мы же доехали сюда. Я в отличной водительской форме. Давай нам Джо, и мы поедем. Мы все не поместимся в вашей квартире.

— Ничего, одну ночь вытерпите, — стоял на своем повар. — Малыша мы возьмем к себе, а вы с Кэти ляжете в твоей комнате. Комплекция вполне позволяет вам спать вдвоем на односпальной кровати.

Дэнни рассердился, но смолчал. Зато Кэти просто распоясалась. Она пошла в ванную и, не закрыв дверь, уселась на унитаз. Она шумно мочилась, и это было слышно всем. Дэнни взглянул на отца, словно хотел сказать: «А чего еще ты ждал?» Кармелла молча ушла в спальню и закрыла дверь (малыш Джо уже давно крепко спал). Из ванной Кэти вышла совершенно голой.

— Давай раздевайся. Если хочешь покувыркаться на односпальной кровати, начнем без проволочек, — заявила она мужу.

Она говорила так, словно свекра рядом не было.

Повар, конечно же, знал: все это дешевая бравада. Его сын и Кэти не имели привычки шумно трахаться где придется. Однако пьяной Кэти хотелось убедить в этом повара и Кармеллу. Она вела себя так, будто ежеминутно испытывала оргазм. Правда, тогда оба пьяных родителя заснули сразу же, как только улеглись. Ночью маленькому Джо приснился кошмарный сон, но они даже не проснулись от его криков.

Утром отец и сын не разговаривали. Кармелла старалась не смотреть на Кэти. Но незадолго до отъезда будущего писателя Дэниела Бачагалупо в Айову отец позвонил ему.

— Если ты и дальше будешь так пить, то не напишешь ничего стоящего. Просыпаясь, ты даже не помнишь, о чем писал вчера. Я бросил пить, поскольку не научился держать себя в рамках. Возможно, это наследственное, но ты тоже не умеешь держать себя в рамках. Подумай, что тебе важнее: выпивка или литература.

Тони Эйнджел не знал, что именно случилось с его сыном в Айове, но какое-то событие заставило Дэнни бросить пить. Тони и не хотел этого знать. Повар был уверен: что бы ни случилось с его любимым сыном в Айове, это наверняка было связано с Кэти.

Тесто для пиццы было замешено и успело один раз подняться. Повар накрыл миски влажными кухонными полотенцами, после чего запер ресторан и отправился вверх по Мейн-стрит к «Книжному подвалу». Ему очень нравилась работавшая там молодая женщина. Она всегда приветливо встречала его и часто ела у него в ресторане. Иногда он выставлял ей бутылку вина «за счет заведения». Заходя в «Книжный подвал» и здороваясь с продавщицей, Тони начинал разговор с непременной шутки:

— Ну хоть сегодня вы меня познакомите с какой-нибудь женщиной? Предпочтительно моего возраста или чуть моложе.

Повару по-настоящему нравилось жить в Браттлборо и быть владельцем итальянского ресторана. В первые годы он ненавидел Вермонт, правильнее сказать — ненавидел Патни, совершенно не похожий на Браттлборо. («Патни — это альтернатива городу», — любил повторять он.)

Тони скучал по Норт-Энду («По кое-каким грешкам», — добавлял Кетчум). Он привык к совсем другим людям. Патни был полон хиппи и прочей публики без определенных занятий. Единственной их «работой» была реклама собственного образа жизни. В нескольких милях от городишки обосновалась какая-то коммуна. В ее названии было слово «клевер», но остальных слов Тони не помнил. Похоже, коммуна была чисто женской, и это наводило повара на подозрения, что все ее обитательницы — лесбиянки.

В мясном отделе «Патни Кооп» работало существо неопределенного пола, вечно резавшее себе пальцы. Мясник должен разделывать мясо, а не заниматься членовредительством.

— Отец, да пойми ты: там работает женщина, — устал повторять одно и то же Дэнни.

— Откуда ты знаешь? Ты раздевал ее, что ли? — упирался повар.

Тем не менее Тони Эйнджел открыл в Патни свою пиццерию. Он не жаловал Уиндемский колледж — тот казался ему «ненастоящим» (повара не волновало, что сам он в колледже не учился и не знал, каким должен быть «настоящий» колледж). Студентов он именовал не иначе как «придурки» или «тупые задницы». При этом повар как-то забывал, что основной доход ему приносят как раз студенты этого «ненастоящего» колледжа.

— Только давай без христозапоров. Не вздумай назвать свою берлогу «Пиццей от Эйнджела». Слова «Эйнджел» в названии вообще быть не должно, — заявил повару Кетчум.

Помнится, Кетчума очень обеспокоило, что Дэнни и отец выбрали себе фамилию Эйнджел, и беспокойство это не ослабевало, а, наоборот, возрастало. Карл наверняка помнил, что гибель настоящего Эйнджела являлась причиной (реальной или выдуманной) отъезда повара и его сына из Извилистого.

Имя своему малышу Дэнни выбрал сам. Вообще-то он собирался назвать ребенка в честь своего отца — Домиником-младшим. Кэти тогда воспротивилась: ее не устраивало ни само имя Доминик, ни приставка «младший». Но Дэнни отказался давать малышу фамилию своего псевдонима. Джо остался Бачагалупо. И Дэнни, и повар помнили: Карл не мог без запинки произнести эту фамилию. Врядли Ковбой смог бы правильно ее написать, даже если от этого зависела бы судьба его жирной задницы. Ну и что, если Джо остался Бачагалупо? Кетчуму пришлось смириться. Но теперь Кетчум постоянно сетовал на их выдуманную фамилию Эйнджел.

Одно время повар часто думал о Дженнаро Каподилупо — своем сбежавшем отце. В ушах Тони Эйнджела до сих пор звучали названия двух городков близ Неаполя, совпадавшие с названиями провинций: Беневенто и Авеллино. Эти названия он впервые услышал от матери (она произнесла их во сне). Мальчишкой Тони верил, что отец действительно вернулся в окрестности Неаполя, откуда был родом. Когда он вырос, ему уже было все равно. Если тебя когда-то бросили, зачем разыскивать бросившего?

— И не вздумай сделать другой промах и назвать свою пиццерию «Окрестности Неаполя», — твердил повару Кетчум. — Ковбой итальянского не знает, но даже такой пень, как он, однажды может допереть, что «Vicino di Napoli» означает «В окрестностях Неаполя»[116].

И потому повар назвал свою пиццерию в Патни «Беневенто». Аннунциата произнесла имя этого города первым, и его никто не слышал, кроме ее сына. Невероятно, чтобы чертов Ковбой сумел уловить какую-то связь между Беневенто и сбежавшим поваром.

— Все равно это звучит слишком по-итальянски. Уверяю тебя, Стряпун, — никак не мог успокоиться Кетчум.

Пиццерия стояла на шоссе 5, перед развилкой в центре городка, где шоссе уходило на север, к бумажной фабрике и «ловушке для туристов»[117] под названием «Баскетвилл». В том же направлении, только чуть дальше, находился и Уиндемский колледж. Это был правый отворот развилки. Тех, кто выбирал левый отворот, ждала встреча с местным универсальным магазином (а также с его продовольственным отделом, где мясником работало существо неопределенного пола), после чего дорога уходила в сторону Вестминстер-Веста. Несколько в стороне от левого отворота стояла местная начальная школа. Дэнни она очень не нравилась, поскольку не соответствовала стандартам Эксетера. К счастью, на Гикори-Ридж-роуд, где и поныне жил писатель Дэнни Эйнджел, была неплохая промежуточная школа[118], которая сразу же пришлась ему по душе.

После второго класса Дэнни отправил сына в эту школу. Джо учился весьма успешно и сумел поступить в Нортфилд-Маунт-Хермон[119] — частную среднюю школу, вполне отвечающую высоким требованиям его отца. Эн-эм-эйч, как сокращенно называли это учебное заведение, находилось в получасе езды от Браттлборо на юг, в соседнем Массачусетсе. Путь от Патни занимал туда полчаса. В восемьдесят третьем году Джо учился в выпускном классе. За все годы учебы он часто навещал и отца, и деда.

У себя в квартире повар сделал дополнительную гостевую комнату, которая всегда была готова к приезду внука. Раньше в этом помещении была кухня, но второй кухни Тони не требовалось, и он удалил всю кухонную «начинку», оставив лишь водопровод и канализацию. Помимо комнаты дед сделал для внука просторную ванную, окно которой выходило на реку Коннектикут. Большая ванна напоминала ему ванну Кармеллы, стоявшую в ее прежнем жилище на Чартер-стрит, где не было горячей воды. Тони так и не знал наверняка, подглядывал ли Дэнни за купаниями Кармеллы. Но он прочитал все пять романов сына и в одном наткнулся на соблазнительного вида полную итальянку, любившую подолгу плескаться в ванне. У этой женщины был пасынок того возраста, когда мальчишки начинают мастурбировать, и он, подглядывая за мачехой, буквально изнурял себя дрочкой. (Ванная примыкала к его комнате, и смышленый парнишка провертел в двери комнаты дырочку.)

В романах Дэнни Эйнджела встречались мелкие, вполне узнаваемые детали, но повар все чаще замечал другие, которые его сын наверняка выдумал. Если размер ванны и комплекция итальянки еще были как-то связаны с Кармеллой, характер мачехи из романа ничем не напоминал характер вдовы дель Пополо. Сколько повар ни искал, на страницах романов сына ему встречались лишь крайне поверхностные сведения, касавшиеся его и Кетчума. (В одном романе второстепенный персонаж сломал себе запястье; в другом такой же второстепенный персонаж обожал странное ругательство «Христозапор!».) Тони Эйнджел и Кетчум сходились во мнении: в романах нет существенно важных черт, раскрывающих суть их дорогого и любимого Дэнни.

— А куда же спрятался наш парень? — не раз спрашивал повара Кетчум.

В четвертом (и самом знаменитом) романе Дэнни Эйнджела «Отцы Кеннеди» главный герой получал такую же отсрочку, какая уберегла самого писателя от Вьетнамской войны. Однако герой был мало похож на того Дэнни, которого повар с Кетчумом знали и любили.

Был в «Отцах Кеннеди» и женский персонаж, частично списанный с Кэти. Дэнни Эйнджел назвал ее Кейтлин. Миниатюрная, постоянно чем-то занятая и обладающая сверхъестественной способностью изменять. С трудом верилось, что она спасла столько «отцов Кеннеди» от отправки во Вьетнам. Она вступала в один брак за другим и вела себя с очаровательной искренностью и непосредственностью. Чтение этого романа вызвало у повара и Кетчума ощущение, что Кэти, вероятно, любила делать минет. Однако Кейтлин не была полной копией Кэти.

— Что-то в этой Кейтлин вызывает симпатию, — сказал своему давнему другу Тони Эйнджел.

— Я бы сказал то же самое, — согласился Кетчум. — Подожди, кончится тем, что она тебе даже понравится!

Кейтлин нравилась всем своим мужьям (особенно в конце их отношений с нею). Никто сам не решался ее оставить. А все дети, рожденные и покинутые матерью… читателям так и не суждено было узнать, что эти дети думали о своей матери. Роман заканчивался на отмене президентом Никсоном отсрочки категории 3-А, хотя до конца войны оставалось еще пять медленно текущих лет. В заключительных главах Кейтлин представала потерянной душой. С ней творилось что-то неладное: она звонила всем своим бывшим мужьям и просила разрешения поговорить с детьми, уже не помнившими матери. Автор не раскрывал душевных переживаний Кейтлин, но косвенно вызывал читательскую симпатию к ней.

Кетчум с поваром прекрасно знали: Кэти ни разу не позвонила Дэниелу и не выразила желания поговорить с Джо. Похоже, ей было совершенно наплевать на то, как они живут и что с ними. Правда, Кетчум всегда говорил: если Дэнни станет знаменитым, Кэти даст о себе знать.

Когда роман «Отцы Кеннеди» вышел в свет и Дэнни действительно стал знаменитым, Кэти так и не подала о себе вестей. Зато он получил письма от нескольких «отцов Кеннеди». В основном письма были благосклонными. Дэнни сознавал: все эти отцы испытывают общее чувство вины. Когда-то они, наверное, думали, что должны отправиться во Вьетнам, или (как Дэнни) даже хотели попасть на войну. Теперь все они понимали, как им повезло.

Роман хвалили за иной взгляд на Вьетнамскую войну и обнажение невосполнимого ущерба, нанесенного Америке этой войной. Война разделила страну. Молодые отцы в романе, возможно, станут (или не станут) хорошими отцами. И пока было слишком рано говорить, отзовется ли на их детях вред, нанесенный той войной (Дэнни очень образно назвал этих детей «билетами из Вьетнама»). Большинство критиков считали Кейтлин самым запоминающимся персонажем и истинной героиней романа. Она пожертвовала собой ради спасения нескольких молодых мужчин. Она оставляла их и своих детей, чувствуя, что содеянное будет преследовать ее.

Однако Кетчума и повара роман здорово рассердил. Они надеялись, что хоть на страницах книги Кэти получит по заслугам. Но Дэнни этого не сделал, наоборот, он превратил свою бывшую жену-шлюху в настоящую героиню.

Письмо одного «отца Кеннеди» Дэнни сохранил, чтобы показать сыну, когда тот вырастет. Такой день настал. Со времени публикации романа прошло несколько лет. Джо учился в предпоследнем классе Нортфилд-Маунт-Хермона. Ему совсем недавно исполнилось семнадцать, и он только год назад получил водительские права. Прочитав письмо, Джо предложил отцу показать его деду и Кетчуму. Дэнни и Джо много говорили об этом письме, о сказанном явно и об угадываемом между строк. Кетчум и повар высказывались осторожно, поскольку их отношение к Кэти было иным, нежели у Дэнни.

Письмо написал отец-одиночка по имени Джефф Рис, живущий в Портленде в штате Орегон. Оно начиналось словами: «Как и вы, я — один из “отцов Кеннеди”. Один из глупых парней, спасенных Кэти Каллахан. Я не знаю, сколько всего нас. Мне известен еще один (кроме нас с вами). Одновременно с письмом вам я пишу и ему. Мне грустно сообщать вам обоим, что себя Кэти спасти не смогла. Только нас, глупых парней, рвущихся на войну. Подробностей я не знаю, знаю только, что она умерла от случайной передозировки».

Джефф не написал, от передозировки чего. Наверное, посчитал, что Дэнни и так знает, чем злоупотребляла Кэти. Правда, за время их совместной жизни они не принимали сильнодействующих наркотиков. Только иногда покуривали марихуану. Выпивки и немного «травки» им было более чем достаточно. (В письме Джеффа Риса не было ни слова о самом романе. Наверное, он все-таки прочитал «Отцов Кеннеди», пусть и запоздало. Возможно, Джефф достаточно быстро понял, что Кейтлин — это совсем не Кэти. Читала ли Кэти «Отцов Кеннеди» или другие романы Дэнни Эйнджела, об этом Джефф Рис умалчивал. Во всяком случае, Кэти каким-то образом узнала, что Дэниел Бачагалупо стал Дэнни Эйнджелом. Кто еще мог бы сообщить Рису такие подробности?)

Посчитав, что сын достаточно вырос и ему можно показать это письмо, Дэнни поехал в Нортфилд-Маунт-Хермон. В старом спортзале, называемом учениками «Джеймс Джим», было пусто. Сезон соревнований по борьбе еще не начался. Отец и сын сидели на наклонном деревянном барьере, окружавшем арену. Они читали и перечитывали письмо, рассказывавшее о матери Джо. Быть может, ее сын надеялся, что когда-нибудь мать даст о себе знать? Дэнни никогда не рассчитывал получить весточку от Кэти, но и он думал, что она попытается установить контакт с сыном.

В свои семнадцать Джо Бачагалупо уже брился. Он выглядел старше своих лет. Но его поведение еще не утратило черт детской открытости и непосредственности, напоминавших отцу о мальчике Джо и малыше Джо. Наверное, это и заставило Дэнни сказать сыну:

— Прости меня за то, что у тебя не было матери и что я не нашел женщины, способной заменить тебе мать.

— Но заменить — это не просто хорошо сыграть свою роль, — сказал Джо.

Он по-прежнему держал в руке письмо, где рассказывалось о смерти его матери от передозировки наркотиков. Потом Дэнни придет мысль: сын смотрел на письмо, словно это была иностранная банкнота. Любопытная, экзотического вида, но в данный момент совершенно бесполезная.

— Зато у меня есть отец. Ты всегда находился рядом, — продолжал Джо — И дед. Ты же знаешь, он мне как второй отец. И еще Кетчум.

— Да, — только и мог ответить писатель.

Говоря с юным Джо, Дэнни иногда не знал, говорит ли он с ребенком или с мужчиной. Но он ощущал странную тревогу. Была ли она частью его давней, детской тревоги, заставлявшей Дэнни подозревать, что Джо утаивает от него какие-то стороны своей жизни? Или недосказанность, свойственная отцу и Кетчуму, их вечное утаивание чего-то мучили Дэнни вопросом, насколько открыт (или закрыт) его Джо.

— Я просто хотел убедиться, что у тебя все хорошо, — сказал сыну Дэнни.

Но его сын, ребенок и мужчина одновременно, знал: в устах отца слова «все хорошо» имели более глубокий смысл. Под этими словами отец подразумевал жизненные успехи и удачи. А еще Дэнни подразумевал под словами «все хорошо» защищенность, словно регулярные беседы отца с сыном могли обезопасить Джо (ребенка или мужчину) от жизненных невзгод и случайностей. Позже, думая об этом, Дэнни склонился к мысли, что такова, быть может, писательская ноша, когда тревоги, которые он испытывал как отец, накладывались на поведение персонажей его романов и влияли на его отношение к своим героям.

В тот день, когда он привез сыну письмо Джеффа Риса, Дэнни поразило собственное отношение к известию о смерти Кэти. Нечто нереальное: малозначительный эпизод, который в пьесах обычно происходит за сценой. Письмо издалека, от незнакомого человека, превратило Кэти во второстепенный, выдуманный персонаж. Если бы Дэнни не бросил пить, наверное, и он кончил бы жизнь аналогичным образом. Либо несчастный случай, либо самоубийство. Некогда многообещающий, подающий надежды молодой писатель превратился бы в заурядный персонаж. Он и умер бы не на виду, а где-нибудь «за сценой». Отец оказался совершенно прав насчет выпивки: наверное, их неумение пить и впрямь было «наследственным».

«Он хотя бы не пишет о Рози… во всяком случае, пока не пишет», — писал Кетчум своему старому другу.

Сплавщику было шестьдесят шесть. Письма неграмотного Кетчума нравились Тони Эйнджелу больше, чем нынешние, когда он научился читать. Женщина из библиотеки, которую он называл «учительницей», выполнила свою миссию. Однако, научившись читать и писать, Кетчум стал еще язвительнее. Наверное, его друг уже больше не слушал с таким вниманием, как прежде. Когда сам не умеешь читать, поневоле приходится внимательно слушать чтение других. И потому книги, которые сплавщику читали, он понимал лучше тех, что теперь читал сам. Кетчум язвительно высказывался по поводу всего, что прочел. (Между прочим, Кетчум считал, что повар тоже стал язвительнее.)

Дэнни Эйнджелу недоставало «девичьего» почерка Нормы Шесть. И конечно же, он очень жалел о прекратившемся влиянии этой женщины на Кетчума. При всем ее странном характере, живя с Пам, сплавщик не чувствовал себя одиноким. А сейчас Дэнни остро ощущал его одиночество. Писатель давно признал роль Нормы Шесть — посредницы в переписке Кетчума с ним и отцом.

В 1983 году Дэнни исполнился сорок один год. Когда мужчинам переваливает за сорок, большинство из них уже не ощущают себя молодыми. Однако восемнадцатилетний Джо знал, что у него сравнительно молодой отец. Даже ровесницы Джо (и девчонки помладше) в Нортфилд-Маунт-Хермоне говорили ему, что его знаменитый отец прекрасно выглядит. Возможно, он и выглядел прекрасно, но только не в сравнении с Джо.

Молодой человек был почти на восемь дюймов выше отца и деда. Его мать Кэти тоже не отличалась высоким ростом, но в роду Каллаханов все мужчины были рослыми. Легкокостными, но рослыми. Повар говорил, что высокий рост как раз и является причиной их «патрицианских замашек».

Ему и Кармелле тогда было просто тошно на свадебном торжестве: оба постоянно чувствовали снисходительно-пренебрежительное отношение к себе. Свадьбу родня Кэти закатила шикарную, в дорогом частном клубе на Манхэттене. Кэти к тому времени была на третьем месяце. Невзирая на потраченные деньги, угощение никуда не годилось. Каллаханы не понимали толка в еде. Эти люди привыкли не есть, а перекусывать и выпивать немыслимое количество коктейлей. Похоже, что со своими громадными деньгами они утратили потребность в еде. Так потом рассказывал Тони Эйнджел Кетчуму, который в то время сплавлял лес по реке Кеннебек. Сплавщик позвонил Дэнни и сказал, что сейчас у него работы невпроворот и он никак не может приехать из штата Мэн в Нью-Йорк. Но в действительности Кетчум не приехал на свадьбу, поскольку об этом его попросил повар.

— Кетчум, я же тебя знаю. Ты притащишь с собой свой браунинговский нож и винтовку двенадцатого калибра. Ты перестреляешь всех Каллаханов, какие тебе попадутся, в том числе и Кэти, а потом ножом оттяпаешь Дэнни пару пальцев.

— А у тебя, Стряпун, что, нет таких же мыслей?

— Есть, конечно. И Кармелла с нами тоже согласится. Но мы решили не вмешиваться. У этой шлюхи Каллахан родится ребенок, нам не чужой. И благодаря ее ребенку мой ребенок не попадет на жуткую войну.

Поэтому Кетчум никуда не поехал. Потом он говорил, что Стряпун поступил правильно, все-таки поехав на эту поганую свадьбу. Если бы он туда не поехал, потом, когда Джо начал стремительно тянуться вверх, повара могли бы одолевать сомнения, кто же является отцом его внука. Ведь Кэти трахалась со всеми без разбору. Что, если она забеременела от другого и потом вышла за Дэниела? А так повар понимал: внук ростом пошел в Каллаханов. И конечно же, внешне Джо был очень похож на Дэниела, который едва дотягивал ему до груди.

У Джо было телосложение гребца, но греблей он не занимался. В Вермонте, где он вырос, ему очень нравилось кататься на лыжах с гор, и он здорово этому научился. Его отцу такой вид спорта не нравился. В лыжный сезон Дэнни предпочитал скоростным спускам с гор лыжные прогулки по пересеченной местности. Писатель не оставлял своих пробежек: это помогало ему думать и мысленно прокручивать эпизоды романов.

Поступив в Нортфилд-Маунт-Хермон, Джо увлекся борьбой, хотя его телосложение было отнюдь не борцовским. Повар думал, что здесь, скорее всего, на внука повлиял Кетчум. (Кетчум борьбой не увлекался, он любил подраться в барах, но его любимый стиль потасовки скорее напоминал борьбу, чем бокс. Обычно Кетчум не бил своих противников, пока те не оказывались на полу.)

Когда Кетчум впервые приехал в Эн-эм-эйч посмотреть соревнования с участием Джо, сплавщик совсем не разбирался в правилах. Помнится, Джо засчитали захват. Его противник распластался на спине.

— А теперь бей его! — заорал Кетчум. — Бей! Самое время!

— Кетчум, это не драка, а соревнование, — шепнул ему Дэнни. — Правила запрещают бить противников.

— Черт, но ему было так легко ударить того парня. Лежачего бить легче.

Соревнования продолжались, и своего следующего противника Джо почти пригвоздил к полу. Он применил полунельсон: обхватив шею соперника, Джо пытался разложить его на лопатки.

— Джо захватил шею соперника не с той стороны, — прокомментировал Кетчум, обращаясь к повару. — Если рука вблизи затылка, ты противника не задушишь. Нужно было захватывать возле горла.

— Пойми, Кетчум: Джо пытается всего-навсего разложить того парня на обе лопатки, а не душить, — объяснял другу Тони Эйнджел.

— Удушение запрещено правилами, — добавил Дэнни.

Джо выиграл соревнование в индивидуальном зачете, и, когда состязания закончились, Кетчум спустился на арену пожать ему руку. Тогда сплавщик впервые очутился на борцовском ковре. Ощутив податливую поверхность ковра, он поспешил вернуться на деревянный пол стадиона. Ему казалось, будто он ступил на что-то живое.

— В этом — первое неудобство, — заявил Кетчум. — Ковер слишком мягкий. На нем ты противника не поколотишь.

— Кетчум, здесь борются, а не дерутся, — терпеливо продолжал свои объяснения Дэнни. — Достаточно прижать соперника к полу или разложить на обе лопатки.

Но Кетчум не успокоился и решил показать Джо более удобный способ разложения на лопатки.

— Смотри, захват надо делать внизу живота. Потом заламываешь ему одну руку за спину, — с жаром объяснял Кетчум. — Затем подсовываешь свою руку вниз и двигаешь его правый локоть, пока он не окажется возле правого уха этого парня. Поверь мне, он мигом распластается на спине. Какой дурак захочет заработать вывих плеча?

— Руку противника разрешается сгибать не более чем на сорок пять градусов, — просветил старого сплавщика Джо. — Прежние правила допускали болевые и удушающие захваты. Но сегодня причинять боль противнику нельзя. Это против правил, и тебя могут удалить с соревнований.

— Христозапор! И тут как везде! — поморщился Кетчум. — Как что-то хорошее, обязательно нужно взять и изгадить правилами!

Тем не менее, побывав на нескольких соревнованиях, Кетчум полюбил борьбу.

— Скажу тебе честно, Стряпун: когда я увидел впервые их борьбу, то подумал, что это вроде бабьей драки. Но когда ухватишь основной смысл, можно даже угадывать, кто победит. Но только не в зале, а, скажем, на автостоянке. И чтобы судья не торчал рядом.

Джо удивлялся частым приездам Кетчума на соревнования. Старый сплавщик ехал практически через всю Новую Англию, чтобы посмотреть на Джо и команду Эн-эм-эйч по борьбе. В выпускном классе у них была отличная команда. К четвертому году пребывания Джо в Нортфилд-Маунт-Хермоне Кетчум посетил больше матчей, чем отец и дед парня.

Соревнования проводились по средам и субботам. В среду ресторан Тони Эйнджела был закрыт, и потому повар иногда ездил посмотреть выступления внука. Но он не мог себе позволить закрыть ресторан в субботу, хотя и понимал, что все самые важные состязания (в особенности отборочные) проводились именно по субботам. Дэнни Эйнджел видел половину состязаний с участием сына, поскольку писателю приходилось много ездить, выступая на творческих вечерах и презентациях своих книг и переводов. Только Кетчум ухитрился побывать почти на всех «драках» Джо, как он упорно их называл.

— Ты пропустил хорошую драчку, — говорил обычно Кетчум, звоня повару или Дэнни, чтобы сообщить им результаты состязаний с участием Джо.

Пока Дэнни Эйнджел не выпустил свой бестселлер «Отцы Кеннеди», он и не знал о существовании в издательствах отделов рекламы. Но теперь, когда издатели рекламировали его книги, Дэнни понял, что просто обязан включиться в этот процесс. Его романы переводили на разные языки. Естественно, переводы запаздывали на несколько месяцев или лет. Так что Дэнни каждый год обязательно куда-нибудь ездил и где-нибудь выступал.

Когда отец бывал в отъезде, а у него самого не было тренировок и соревнований, Джо проводил выходные у деда в Браттлборо. Нередко и его друзья по Нортфилд-Маунт-Хермону вместе с родителями приезжали пообедать в итальянский ресторан Тони Эйнджела. Иногда Джо помогал деду на кухне и в зале. «Как в старые времена», — думал повар, наблюдая за внуком. Впрочем, не совсем так: старшеклассника Джо Тони Эйнджел видел гораздо чаще, нежели старшеклассника Дэнни. Неудивительно, что у деда с внуком установились особые отношения. Имея такого помощника, как Джо, Тони мог позволить себе отдохнуть. Повар ловил себя на мысли, что сына, когда тот был в возрасте Джо, он критиковал чаще и серьезнее. А внук был его любимцем.

Однокашникам Джо очень нравился Кетчум.

— Этот свирепый мужик со шрамом — он что, твой дядя? — часто спрашивали ребята.

— Нет. Кетчум — давний друг нашей семьи. Раньше он работал на лесосплаве.

— А скажи, Джо, тот рослый человек с крепким рукопожатием когда-нибудь занимался борьбой? — однажды спросил тренер. — Мне кажется, занимался. У него прекрасные данные.

— Официально он не выступал, — уклончиво ответил Джо.

— Ты не знаешь, откуда у него этот шрам? — продолжал расспросы тренер. — Похоже, его здорово ударили по голове.

— Нет. Это не от состязаний. Память о медведе.

— О медведе?

— Только не спрашивайте у Кетчума, — попросил Джо. — Жуткая история. В лесу на него напал медведь. Кетчум не хотел убивать его, но пришлось. А вообще-то он любит медведей.

Джо Бачагалупо унаследовал от отца не только внешнее сходство, но и частичку творческого воображения. Однако Дэнни тревожила в сыне заметная безудержность. Нет, не безудержность воображения. Это никак не проявлялось в его борцовских поединках. Там парень усвоил «технику безопасности» и вел себя вполне благоразумно. Но Дэнни был уверен: в Джо есть черта, которая не передалась ему ни от него, ни от деда.

Возможно, вкус к риску Джо унаследовал от своей матери. Кэти Каллахан любила рисковать. Джо обожал скорость. Ему нравилось стремительно нестись на лыжах, стремительно гнать машину. Его отношения с девушками отличались еще большей стремительностью. Дэнни казалось, что сын слишком рискует.

— Может, это у него от Кэти, — сказал Дэнни, делясь своими мыслями с отцом.

— Возможно, — лаконично ответил повар.

Тони Эйнджелу не хотелось думать, что его любимому внуку передались привычки той ужасной женщины.

— А может, Дэниел, это у него от твоей матери. Ведь Рози любила рисковать. Спроси Кетчума, он подтвердит.

За время, потраченное на рассматривание материнских фотографий, Дэнни мог бы написать роман. Но, узнав правду о странных отношениях матери с отцом и Кетчумом, он прекратил это занятие. Он даже попытался отдать снимки отцу, но Тони Эйнджел их не взял.

— Нет, Дэниел, они твои. Я и так ее отчетливо вижу. Вот здесь, — добавил он, постучав по виску.

— Тогда Кетчуму предложу.

— У Кетчума достаточно фотографий твоей матери, — сказал повар.

Когда они с отцом спешно уехали из Извилистого, Дэнни жалел, что между страницами материнских книг остались ее снимки. Впоследствии Кетчум прислал ему часть фотографий. «Вот, нашел в одной из ее книг, — обычно писал сплавщик. — Думаю, тебе будет приятно».

Дэнни нехотя оставил снимки матери у себя. Джо нравилось их рассматривать. Возможно, повар был прав и от бабушки, которую Джо никогда не знал, ему передались «гены риска». От нее, а не от Кэти. С фотографий на Дэнни смотрела красивая женщина с выразительными синими глазами, и не было в ее образе ни намека на пьяную бунтарку, увлекшую двоих пьяных мужчин на черный лед Извилистой. Об этом снимки Рози Бачагалупо, в девичестве Калоджеро, умалчивали.

Тони Эйнджел не решался спросить сына напрямую, замечал ли тот пристрастие Джо к выпивке. Вопросы всегда были косвенными, в форме намеков.

— Может быть, иногда, на их вечеринках, — говорил отцу Дэнни. — В моем присутствии Джо не пьет.

— На глазах у родителей все дети паиньки, — вздохнул повар.

Поразмыслив над словами отца, писатель Дэнни Эйнджел понял, что повар прав. Это не пустое беспокойство. О некоторых сторонах наследия Кэти Каллахан забывать нельзя. А Дэнни знал о Кэти больше, чем хотел бы помнить. Прежде всего, ее бесконтрольное пьянство. У Кэти оно сочеталось с отнюдь не эпизодическим курением марихуаны. Когда они жили вместе, он травкой не более чем баловался. Но Кэти любила забить косяк, и как следует.

Возможно, кто-то не согласится, что Уиндемский колледж забился в предсмертных судорогах еще до конца Вьетнамской войны, но это так. С одной стороны, уменьшение числа призываемых в армию (а затем отмена обязательного призыва), и с другой — неспособность администрации расплачиваться по кредитам привели в 1978 году к закрытию колледжа. Дэнни Эйнджел почувствовал признаки заката Уиндема намного раньше. В семьдесят втором он покинул колледж, согласившись вернуться в Айову и преподавать в Писательской мастерской. Роман «Отцы Кеннеди» еще не был написан, и тридцатилетнему автору приходилось зарабатывать на жизнь преподаванием. А для сочетания работы и творчества Айова-Сити был лучшим местом. (Когда есть серьезные студенты, занятые собственным творчеством, у тебя достаточно времени, чтобы писать самому.)

Вернувшись в Айова-Сити, Дэнни Эйнджел опубликовал второй роман и принялся за третий. Для Джо, пока он не стал подростком, этот город был несравненно лучше заштатного Патни. Хорошие школы (что неудивительно для университетского города) и совсем иной стиль жизни. Конечно, Айова-Сити отличался от бостонского Норт-Энда (особенно по части ресторанов), но Дэнни был рад сюда вернуться.

Отцу писатель предоставил свободу выбора: Тони Эйнджел мог переехать в Айова-Сити или остаться в Патни. Дэнни хотелось сохранить свое вермонтское жилище. Перед уходом из Уиндемского колледжа писатель купил фермерский дом на Гикори-Ридж-роуд, который до сих пор только арендовал. Возможно, отец захочет остаться в округе Уиндем. Тогда ему не придется тратиться на жилье.

Вопрос о том, где повару жить дальше, упирался в Кармеллу. За пять лет существования пиццерии «Беневенто» Тони Эйнджел часто ездил за продуктами в Бостон. Путь туда занимал два с лишним часа — далековато для такого рода покупок. Но отец убеждал Дэнни, что настоящее мясо для своей пиццы он может найти только на мясном рынке «Абруццезе» в Норт-Энде. Там же, в знакомых местах, он закупал сыры, маслины и оливковое масло. Однако Дэнни прекрасно понимал: отцовские поездки связаны прежде всего с желанием повидать Кармеллу. Повар и вдова дель Пополо не могли полностью оборвать отношения.

«Беневенто» не требовал особого напряжения сил. По сравнению с Извилистым и Бостоном управляться с пиццерией в этом бедном городишке было сравнительно легко. Здание повар купил у местного сорокалетнего хиппи, именовавшего себя «мастером вывесок». Судя по всему, дела у этого «мастера» шли неважнецки. Поговаривали, что это он делал вывеску для «Лэтчиса» и написал слово «театр» на английский манер[120]. (Вывеска была основательная и дорогая, и владелец кинотеатра несколько лет не мог собрать денег, чтобы заказать новую.) Из слухов повар узнал, что у «мастера вывесок» была чудаковатая жена, которая занималась керамикой. Жена от него ушла, оставив на память печь для обжига. Эта печь и подсказала Тони Эйнджелу мысль открыть пиццерию.

К тому времени, когда Дэнни позвал отца в Айова-Сити, Тони несколько устал от возни с пиццерией. Он мечтал о собственном ресторане, а не о разновидности забегаловки. Отношения с Кармеллой двигались к закату. Однажды она заявила повару, что их случайные встречи заставляют ее чувствовать себя кем-то вроде проститутки. А ей всегда хотелось законных отношений. После этих слов у повара внутри что-то оборвалось. Должно быть, случайные встречи с ним Кармелла причисляла к грехам, в которых исповедовалась в церкви Святого Леонарда или в церкви Святого Стефана. (Исповедование в грехах было чисто католическим занятием, никогда не находившим отклика в душе повара.)

«И почему бы не посмотреть, как там жизнь на Среднем Западе?» — думал Тони Эйнджел. Если продать «Беневенто» сейчас, он получит пусть небольшие, но деньги. А если дожидаться, когда Уиндемский колледж пойдет ко дну, о чем говорил Дэнни, кому тогда в Патни нужна будет пиццерия?

— А почему бы тебе просто не выпустить пламя из твоей печи для пиццы? — спросил его Кетчум. — Потом делаешь кислую физиономию и идешь получать страховку.

— Так это ты сжег Извилистый? — спросил его повар.

— Нашел о чем жалеть, Стряпун! Когда Извилистый горел, он давно уже был поселком-призраком. Торчал, как бельмо на глазу.

— Там были дома, среди них — моя столовая. Это не просто дрова.

— Если тебя так задел этот маленький пожар, тогда лучше продавай свою пиццерию, — посоветовал повару его старый друг.

Пожар, уничтоживший поселок Извилистый, едва ли был «маленьким». Кетчум виртуозно спланировал поджог. Он выбрал безветренную мартовскую ночь, накануне сезона распутицы. Это было еще до того, как Карл бросил пить, — потому Кетчуму все и сошло с рук. Помощника шерифа не могли найти. Впрочем, если бы и нашли, разбудить пьяного Ковбоя было невозможно.

Будь ночь ветреной, Кетчуму хватило бы одной спички и поселок сгорел бы вместе со стоявшим на отшибе зданием столовки. Но это было опасно: огонь мог перекинуться на лес. Даже при мартовской сырости, когда в лесу полно снега, он мог загореться. Кетчум не хотел рисковать. Он любил лес. Он ненавидел лишь поселок Извилистый и столовку. (В ночь гибели Рози Кетчум едва не отхватил себе левую руку, стоя на кухне столовой и слушая доносившиеся сверху рыдания Стряпуна. Джейн тоже была наверху и пыталась успокоить повара и унять отчаянно кричавшего Дэнни.)

В ночь поджога Извилистого Кетчум приехал туда с запасом дров. Должно быть, он привез не меньше трех четвертей корда. Из них Кетчум сложил два костра: один в самом поселке, на территории заброшенной лесопилки, а другой — там, где когда-то была кухня столовой. Оба костра запылали с разницей в несколько минут. Кетчум смотрел, как горит ненавистный ему поселок. К утру Извилистый сгорел дотла. Для разжигания костров Кетчум привез ламповое масло с запахом сосны. Керосин и бензин оставляли следы на земле и в воздухе, и тогда было бы понятно, что поселок-призрак кто-то поджег. Зато от лампового масла не оставалось ничего — только невинный запах сосны. А дрова, привезенные для костров, были хорошо высушены и сгорели бесследно.

— Кетчум, ты ничего не знаешь о вчерашнем пожаре? — спрашивал его потом помощник шерифа.

Кое-как протрезвев, Карл на следующий день поехал осматривать место происшествия и увидел следы шин.

— Я видел следы шин. По-моему, это твой пикап.

— А я и не скрываю, что был там, — спокойно заявил копу Кетчум. — Как увидел зарево, сразу рванул туда. Жаль, ты валялся в отрубе и не видел. Такой костер! Он горел почти всю ночь. Я даже съездил за пивом и вернулся, чтобы досмотреть.

(Впоследствии Кетчум часто сожалел, что помощник шерифа бросил пить.)

Отношения между Ковбоем и Кетчумом не были дружескими ни прежде, ни потом, особенно после того, как Карл узнал про убийство Джейн и все остальное. Карл понимал: мальчишка убил индианку без злого умысла, случайно. Но на это Ковбою было плевать, хотя он и был зол на Кетчума за утаивание правды. Сильнее всего Карла злило, что Стряпун трахался с Джейн в то время, когда она «принадлежала» ему, Карлу. И вот за это помощник шерифа собирался убить повара, о чем он недвусмысленно объявил Кетчуму.

— Знаю, ты мне все равно не скажешь, где теперь Стряпун, но передай этому хромоножке: я обязательно до него доберусь. И тебе советую остерегаться, чтобы не попасть под горячую руку.

— А я всегда остерегаюсь, Карл, — только и ответил ему Кетчум.

Старый сплавщик и словом не обмолвился про своего пса, которого он называл «замечательным животным». Если Ковбой решит наведаться к Кетчуму, его там ожидает сюрприз. Естественно, все, кто постоянно жил на верхнем Андроскоггине, наверняка знали про собаку Кетчума. Должно быть, знал и Карл. Секрет заключался не в наличии пса, а в его свирепости. (Естественно, один и тот же пес не мог бы охранять Кетчума в течение шестнадцати лет. Вероятно, это был сын или внук первого «замечательного животного», заменившего сплавщику Пам Норму Шесть.)

— Я всегда говорил: Вермонт слишком близок к Нью-Гэмпширу, чтобы вам тут было спокойно, — сказал Кетчум повару и Дэнни. — По-моему, будет просто здорово, если вы оба свалите в Айову. И малышу Джо наверняка там понравится. Айова — это ведь тоже индейское название. Черт побери, когда-то индейцы жили здесь повсюду. И что эта страна с ними сделала? Поневоле задумаешься, какие вообще намерения у Штатов. Вьетнам — не первое место, где мы обмазались дерьмом. Куда движется эта тупая, придурочная страна? Я так думаю: если бы все эти мертвые индейцы — в Айове и в других местах — вдруг ожили, они бы нам так и сказали: вы непременно пожнете то, что посеяли.

Возвращаясь из «Книжного подвала» в свой ресторан, повар ковылял по Мейн-стрит, пытаясь найти точное определение политическим взглядам Кетчума.

ЖИТЬ СВОБОДНЫМИ ИЛИ УМЕРЕТЬ

Этот девиз был выбит на нью-гэмпширских номерных знаках. Кетчум, вне всякого сомнения, относился к людям, предпочитающим жить свободными или умереть. Сплавщик всегда считал, что Америка катится прямиком в ад. Интересно, он хоть когда-нибудь голосовал? Кетчум с недоверием относился к любому правительству и ко всем, кто туда входил. По мнению Кетчума, численность придурков и задниц всех мастей превышала число разумных людей. Только этим еще можно оправдать существование законов и необходимость следовать правилам. (Разумеется, самому Кетчуму законы были не писаны, он жил без правил, за исключением своих собственных.)

Повар остановился и с восхищением посмотрел сверху на свой ресторан. О таком ресторане он всегда мечтал.

АВЕЛЛИНО ИТАЛЬЯНСКАЯ ЕДА

Авеллино был еще одним городком близ Неаполя (так же называлась и провинция). Нунци во сне всегда произносила это название вторым. На вывеске значилось ЕДА, а не КУХНЯ, и это было правильно. По той же причине Тони Эйнджел всегда думал о себе и называл себя стряпуном, а не шеф-поваром. Не такие у него способности, чтобы называться шефом. В глубине души бывший Доминик Бачагалупо (как он скучал по своему настоящему имени!) всегда чувствовал себя поваром из поселка, где жили лесорубы, сплавщики и рабочие лесопилки.

Вот Тони Молинари — это настоящий шеф-повар. И Пол Полкари тоже. Тони Эйнджел многому у них научился. Он узнал то, чему Нунци никогда бы его не научила. Но, наблюдая за ними, он понял: в мастерстве ему никогда не сравниться с Молинари и Полом.

— Ты, Гамба, не чувствуешь рыбу, — стараясь говорить как можно мягче и сочувственнее, сказал ему однажды Молинари.

И это было правдой. В меню «Авеллино» значилось всего одно рыбное блюдо. Если повару удавалось купить кальмаров, он готовил их с макаронами. (Тони долго на медленном огне варил кальмаров в пряном соусе маринара, с черными маслинами и кедровыми орешками.) Обычно кальмары попадали в Браттлборо в замороженном виде. Повар доверял замороженным продуктам. Из свежей рыбы наиболее надежной была меч-рыба. Тони Молинари научил повара готовить ее с лимоном, чесноком и оливковым маслом (под рашпером или на решетке), добавляя свежий розмарин (когда удавалось найти) или сушеный майоран.

Повар не готовил и традиционные кондитерские деликатесы, называемые по-итальянски dolci. Пол Полкари осторожно намекнул ему, что у него нет чутья на десерты, точнее — на итальянские десерты. Он хорошо умел готовить сладкие блюда, принятые в поселках лесорубов и сплавщиков, — пироги и нехитрый коктейль из рома, лимонного сока и мяты. (В Вермонте его черничные и яблочные пироги шли на «ура».) В «Авеллино» он готовил блюдо из фруктов с мягким сыром, и многие завсегдатаи считали это десертом.

Любование своим рестораном отвлекло Тони Эйнджела от мыслей о политических воззрениях Кетчума. В том, что люди называли прогрессом (в основном это касалось всевозможных машин и устройств), Кетчум напоминал луддита. Он не только сожалел о сокращении лесосплава, но даже утверждал, что появление бензопил повлияло на качество сплавляемых бревен! (Зато Кетчум обожал винтовки и дробовики, эта была единственная отрасль прогресса, не вызывавшая осуждения у старого сплавщика.)

Кетчума нельзя было отнести ни к либералам, ни к консерваторам. Пожалуй, он был сторонником свободы воли и, конечно же, вольнодумцем. А в молодые годы — еще и повесой и распутником. Ну почему, стоило повару задуматься о Кетчуме, его мысли обязательно выносило на сексуальный план? (Доминик Бачагалупо, кем он был до превращения в Тони Эйнджела, знал причину, и его всегда угнетало, когда мысли о Кетчуме застревали в этой нише.)

Кетчум просто разъярился, узнав, что отец, сын и внук возвращаются из Айовы в Вермонт. Однако Писательская мастерcкая и так была более чем благосклонна к Дэнни. Поначалу они предложили ему двухлетний контракт. Он попросил продлить контракт еще на год, и просьба была удовлетворена. Но летом семьдесят пятого года, когда Джо исполнилось десять лет, семья возвратилась в округ Уиндем. Дэнни любил свой старый фермерский дом в Патни. Отец решительно не хотел здесь жить. Вьетнамская война окончилась, Уиндемский колледж медленно умирал. И потом, Тони Эйнджелу никогда не нравился Патни.

Второй и третий романы не принесли Дэнни никаких доходов. А вот повару, пока они жили в Айове, удалось увеличить свои сбережения. Денег хватило, чтобы купить квартиру и нижнее помещение в том самом доме на Мейн-стрит. Вскоре на первом этаже открылся ресторан «Авеллино». Дэнни в то время приходилось постоянно ездить в соседний штат Массачусетс, в город Саут-Хэдли, где он преподавал в колледже Маунт-Холиок[121]. Ближе преподавательской работы для него не нашлось. Этот добропорядочный, со сложившимися традициями, женский колледж находился почти в двух часах езды от Патни. Зимой, когда шел снег, время в пути увеличивалось еще минут на сорок. Тем не менее Дэнни нравилось жить в Патни. Немаловажную роль здесь сыграло и наличие хорошей промежуточной школы, куда можно было дойти пешком. Джо окончил там восемь классов и поступил в Нортфилд-Маунт-Хермон.

Повар продолжал обратный путь, качая головой в такт своим мыслям. Дэнни действительно любил жить на природе. А Тони Эйнджелу подобная жизнь не нравилась. Норт-Энд сделал из него горожанина. Или, во всяком случае, человека, привыкшего к более населенному месту. А Дэнни стойко держался за свой Патни и целых три года ездил такую даль в этот женский колледж, пока не вышел его роман «Отцы Кеннеди». Роман сразу стал бестселлером и навсегда освободил писателя от необходимости зарабатывать на жизнь преподаванием.

На сына внезапно свалилась куча денег, и повар волновался (он и сейчас волновался), как это подействует на юного Джо. Дэниелу к этому времени было тридцать шесть, и слава, наряду с высокими гонорарами, уже не могла вскружить ему голову. Однако Джо было только тринадцать, и мальчишка, как говорят, однажды проснулся сыном знаменитого отца. На любого тринадцатилетнего подростка отблеск родительской славы мог наложить не самый лучший отпечаток. Не случится ли этого с Джо? И наконец, были женщины, с которыми Дэниел общался до и после превращения в автора бестселлера.

К моменту переезда в Айова-Сити писатель жил с одной из своих бывших студенток Уиндемского колледжа. У нее было мужское имя — Фрэнки.

— В моем имени на конце стоит игрек[122], — любила повторять она, по-детски надувая губки.

В Айова-Сити она не поехала. Повар мысленно перекрестился. Не хватало им еще только этой юркой маленькой хищницы!

Как-то повар не выдержал и заметил сыну, что негоже спать со своими студентками.

— Когда я начал с ней спать, она уже не была моей студенткой, — оправдывался Дэнни.

Но Фрэнки действительно у него училась, кажется, год с небольшим. Она принадлежала к числу «вечных студентов» Уиндемского колледжа, которые так и оседали в Патни. Они учились в колледже, оканчивали или бросали его, но почему-то не уезжали, а продолжали болтаться рядом. Дэнни так и не мог понять, что же их держит в этом заурядном городишке.

Однажды эта девица зашла к своему бывшему преподавателю и… просто осталась у него.

— А чем Фрэнки занимается весь день? — спросил у Дэнни отец.

— Пытается быть писательницей. Ей нравится атмосфера колледжа. И потом, они с Джо неплохо ладят.

Фрэнки делала кое-что по дому и немного готовила (если, конечно, это можно было назвать готовкой). Почти всегда эта диковатая особа ходила босиком, даже зимой, когда по фермерскому дому гуляли сквозняки и Дэнни постоянно топил две печи. (Тони Эйнджел заметил, что в Патни буквально поклоняются дровяным печам, предпочитая их более современным видам отопления. Повар просто возненавидел этот городишко.)

У Фрэнки были русые прямые волосы и сутулая спина. Она носила смешные старомодные платья (повар помнил, что такие платья носила Нунци) и не признавала лифчиков. Ее подмышки (когда повару удавалось их увидеть) всегда оставались невыбритыми. Должно быть, ей было года двадцать два или двадцать три. А Дэниелу к моменту их переезда в Айову перевалило за тридцать.

В Айова-Сити в жизни писателя тоже мелькали молодые женщины (среди них — одна из его студенток), но отношения с ними заканчивались достаточно быстро. Когда Дэнни Эйнджел стал знаменитым, а его сын превратился в подростка, молодых женщин вокруг автора бестселлера стало еще больше. (Повар помнил трех или четырех, которые были заметно старше сына, две из них — его иностранные издательницы.)

Фермерский дом к тому времени превратился в настоящую усадьбу. Старый дом писатель сделал гостевым, а для себя и Джо построил новый. Кроме этого, Дэнни выстроил еще и «писательскую хижину», как он называл совсем небольшой домик, где он писал. («Ничего себе хижина!» — думал Тони Эйнджел.) При скромных размерах «хижина» была оборудована душевой кабиной. Естественно, там был телефон, телевизор и небольшой холодильник.

Дэнни нравилось жить на природе, но он не сделался затворником: отсюда и дом для гостей. Кого-то он просто хотел видеть, с кем-то приходилось поддерживать отношения по издательским делам, которые способствовали знакомству с достаточным числом людей из разных городов. В Патни часто кто-нибудь гостил, включая и женщин писателя. «Хорошо ли подростку видеть все эти случайные романы отца? Не сделается ли он сам эдаким плейбоем?» — нередко спрашивал себя повар. Дэнни задавал себе схожий вопрос, однако деда эта сторона волновала больше, чем отца. Когда парню восемнадцать лет, нужно следить и за тем, чтобы он не пристрастился к выпивке. Это повар тоже знал. В характере Джо хватало озорства и беззаботности. К тому же он любил сборища.

С началом Вьетнамской войны власти понизили возраст, разрешающий потребление спиртного, с двадцати одного года до восемнадцати лет. В этом была своя логика: если зеленых юнцов отправляли умирать, так почему бы им не позволить вкусить некоторые радости жизни? После войны возраст снова повысили до двадцати одного года, но это произошло лишь в восемьдесят четвертом году. А пока, насколько знал Тони, ребята пользовались фальшивыми удостоверениями личности. На такие липовые бумажки повар вдоволь насмотрелся в «Авеллино». У его внука она тоже была.

Но сейчас деда серьезно беспокоило, что отношения внука с девушками развивались с той же стремительностью, с какой он гонял на машине. А в таких делах раннее начало и поспешность грозили не меньшей бедой, чем выпивка. Это бывший Доминик дель Пополо (в прошлом Бачагалупо) испытал на себе, не получив ничего, кроме неприятностей. И Дэниелу его ранние амурные истории тоже не принесли ничего хорошего.

Как ни скрывала Кармелла правду, а Тони все-таки узнал, что она застукала Дэниела со своей племянницей Джози. Повар не сомневался, что его сын успел трахнуть нескольких девиц ди Маттиа и еще кого-нибудь из кланов Саэтта и Калоджеро. Юный Джо если и был свидетелем некоторых отношений отца с женщинами, то уже взрослых, а не щенячьей дури, когда-то устраиваемой Дэниелом с его «поцелуйными кузинами». Впрочем, сын писателя и сам был не промах. Дед знал: Джо провел достаточно ночей в женском спальном корпусе Эн-эм-эйч. (Просто чудо, что парня не поймали и не вышвырнули из школы, особенно в последние месяцы его выпускного года!) Впрочем, неудивительно, что внук рассказывал деду вещи, которые не решился бы рассказать отцу.

В ту страшную ночь — их последнюю ночь в Извилистом — повар молился. Он никогда не молился ни до, ни после. А тогда он просил у Бога дать ему время. Повар шептал слова своей молитвы, видя личико сына за ветровым стеклом «понтиака». (Дэниел сидел на пассажирском сиденье, словно не сомневался, что отец благополучно затащит тело мертвой Джейн на кухню Карла и вернется.)

Говоря о романах Дэнни Эйнджела (о том, что в них было, и в особенности о том, что автор оставил за рамками), повар и Кетчум оба безошибочно замечали одну особенность. В книгах много места отводилось тому, чего боялся Дэнни. Возможно, его страхи были порождены воображением. Так думал Тони, проверяя тесто для пиццы (оно еще недостаточно поднялось). В романах Дэнни Эйнджела оживали кошмары, мучившие душу писателя, и прежде всего — страх потерять ребенка, знакомый любому родителю. В каждом романе обязательно было нечто (обстоятельства или человек), угрожающее ребенку или детям. Не в последнюю очередь дети подвергались опасности просто потому, что были слишком малы или молоды!

Тони Эйнджел почти перестал читать, причем уже давно. Правда, он исправно покупал книги в «Книжном подвале» (по рекомендациям сына и Кетчума). Но, прочитав первую главу, повар откладывал книгу. Книги напоминали ему об отношениях между Кетчумом и Рози, об «уроках чтения» и о том, чем они оказались. Единственными книгами, которые повар прочитывал от начала до конца, были романы его сына. Это Кетчум, освоив грамоту, читал все без разбору. Тони так не мог.

Повару были известны самые жуткие страхи сына: Дэниела ужасало, что с дорогими ему людьми может приключиться беда. Эти мысли превратились в навязчивые. Страхи подхлестывали писательское воображение. Повар знал, откуда они: из детских страхов Дэниела. Если писатель Дэнни Эйнджел обдумывал какую-то ситуацию, воображение мгновенно рисовало ему наихудший ее исход. Дэнни шел сорок второй год, но в том, что касалось воображения, сын повара по-прежнему оставался ребенком.

На тихой кухне своего любимого ресторана «Авеллино», почти через тридцать лет после их бегства из Извилистого, повар снова обратился к Богу. Он молился о том, чтобы Бог позволил ему пожить еще. Повару хотелось помочь внуку преодолеть сложности подросткового возраста. Многим парням удается миновать опасную полосу только к тридцати годам. Дэниелу было двадцать два, когда он женился на Кэти. (Вне всякого сомнения, он рисковал!) Что, если и Джо будет крутить-вертеть по жизни до тридцати? А если с внуком что-нибудь случится, повар молил, чтобы сам он был еще жив и смог бы позаботиться о Дэниеле. Он представлял, какая громадная помощь может понадобиться сыну, если с Джо что-нибудь произойдет.

Тони Эйнджел посмотрел на молчащий приемник и протянул руку, чтобы включить его и любой дурацкой музыкой прогнать мрачные мысли. Затем ему подумалось, что вместо радио будет лучше написать Кетчуму. Однако повар не сделал ни того ни другого. Он продолжал молиться. Казалось, слова молитвы приходят к нему из ниоткуда. Как повар ни старался, ему было не остановить этот поток.

Тут же, на кухне, рядом с кулинарными книгами, в хронологическом порядке стояли разные издания романов Дэнни Эйнджела. В мире не существовало более почетного места для произведений Дэнни, и писатель это знал. Чтобы успокоиться, повар стал разглядывать корешки книг. Но тревожные мысли не оставляли его.

После «Семейной жизни в округе Коос» Дэнни выпустил «Микки». Повар стал вспоминать, когда это было: в семьдесят втором или в семьдесят третьем. Первый роман сын посвятил мистеру Лири, хотя, учитывая содержание «Микки», здесь посвящение старому учителю английского было бы куда уместнее. Но Дэнни сдержал обещание и второй роман посвятил отцу. «Моему отцу Доминику Бачагалупо» — гласило посвящение, выглядевшее довольно странно, поскольку автором романа был Дэнни Эйнджел, а Доминика к тому времени звали Тони или мистером Эйнджелом.

«Никак наш парень решил выболтать секрет своего псевдонима?» — посетовал Кетчум. Но как оказалось — это даже к лучшему. Когда четвертый роман сделал Дэнни знаменитым, псевдоним автора воспринимался само собой разумеющимся. В литературных кругах почти все знали, что Дэнни Эйнджел — это псевдоним, но лишь немногие помнили настоящие имя и фамилию писателя или хотели их узнать. (Мистер Лири был прав, говоря, что есть более легкие фамилии, нежели Бачагалупо. Например, многие ли, даже в литературном мире, знают настоящее имя Джона ле Карре?)[123]

Неудивительно, что Дэнни, споря с Кетчумом, отстаивал свое решение. Помощник шерифа был весьма далек от литературы. С этим соглашался даже сплавщик. И потом, когда «Микки» только вышел, его прочли немногие. Лишь четвертый роман, сделавший Дэнни известным, заставил читателей обратиться к его ранним вещам. Вот тогда-то все и начали читать «Микки».

Ярким персонажем «Микки» (хотя и не главным героем) был пожилой одинокий ирландец, преподававший английский язык в школе имени Микеланджело. Роман строился на последней встрече главного героя со своим бывшим учителем, с которым он неожиданно столкнулся на стриптиз-шоу в заведении «Олд Хауэрд». Повар заподозрил здесь некоторое сходство с реальными событиями. Главный герой учился в Эксетере и явился в «Олд Хауэрд» с несколькими своими однокашниками. Его учитель был просто списан с мистера Лири. Такое трудно придумать. Вероятно, эпизод был взят из жизни, во всяком случае, отец писателя думал так.

Третий роман вышел в семьдесят пятом, вскоре после их возвращения из Айовы в Вермонт. До сих пор повар считал, что слова «поцелуйная родня» обозначают не слишком близких родственников, испытывающих сексуальный интерес друг к другу. Оказалось, что нет. Теперь его занимало: один ли он так понимал эти слова? Третий роман Дэнни назывался «Поцелуйная родня». (В действительности смысл этого выражения был куда более невинным и подразумевал дальних, но все же родственников, которые при встрече целуются. Всего-навсего.)

Повара радовало, что третья книга сына не посвящена родственницам Дэнни в кланах Саэтта и Калоджеро, — ведь мужчины обоих кланов могли расценить такое посвящение по-своему. Роман описывал первый сексуальный опыт мальчишки-подростка из бостонского Норт-Энда. Он работал уборщиком столов в ресторане, и его соблазнила дальняя родственница, которая была немного старше и работала в этом же ресторане официанткой. Повар сразу понял: официантка списана с той шлюхи Элены Калоджеро. Во всяком случае, внешность девицы в точности совпадала с внешностью Элены. Однако и повар, и Кармелла были уверены, что невинности Дэнни лишился все-таки не с нею, а с племянницей Кармеллы Джози ди Маттиа.

Вероятней всего, роман был чистой выдумкой или попыткой выдать желаемое за действительное. Так считал повар. Однако там встречались подробности, особенно задевавшие отца писателя. Например, когда парень сообщил, что уезжает в школу-интернат, официантка разорвала с ним отношения. Чуть ли не с первой страницы эта развратная девка говорила ему, что вообще-то она хотела трахаться не с ним, а с его отцом. (Характер отца в романе почти не был раскрыт, автор лишь называл его «новым поваром», работавшим все в том же ресторане.) Отвергнутый мальчишка уехал в интернат, питая ненависть к отцу, поскольку ему думалось, что в конце концов официантка добьется своего и соблазнит его отца.

Конечно же, это выдумки! Повар даже на мгновение не желал поверить в правдивость такого сюжета. Он листал книгу, разыскивая то место, где поезд отходит с Северного вокзала и мальчишка смотрит из вагонного окна на отца, стоящего на перроне. Бывшему уборщику столов вдруг стало невмоготу глядеть на отца, и он перевел глаза на мачеху. «Я знал: когда я увижу ее снова, она наверняка потолстеет еще на несколько фунтов», — писал Дэнни Эйнджел.

— Как ты смел написать такое про Кармеллу? — кричал на сына повар, впервые прочтя оскорбительную фразу.

— А это не Кармелла, отец, — ответил Дэнни.

(Хорошо, возможно, мачеха в «Поцелуйной родне» и не была Кармеллой, однако роман Дэнни Эйнджел посвятил вдове дель Пополо.)

— Что, тяжело жить в семье, где есть писатель? — спросил у повара Кетчум. — Напишет Дэнни что-то про нас, мы злимся. Не напишет — тоже злимся. И еще злимся, если он не пишет о себе. О себе настоящем. Я уж не говорю о том, как он приукрасил в романе свою бывшую женушку. В жизни она и близко не напоминала эту Кейтлин!

Его друг был прав. Произведения Дэниела ошеломляли своей автобиографичностью и в то же время — ее отсутствием. (Дэнни с этим не соглашался. Его первые рассказы, которые он писал еще в школе и показывал только мистеру Лири, шокировали смесью воспоминаний и выдумки. То и другое было сильно раздуто и теперь изумляло повзрослевшего автора так же, как некогда покойного Майкла Лири. А его взрослые произведения совсем не были автобиографичными. Так думал о своих романах писатель Дэнни Эйнджел.)

Повару не удалось найти в «Поцелуйной родне» страницу со сценой отъезда. Тони поставил книгу на полку. Его глаза задержались на четвертом романе, который Кетчум прозвал «сотворителем славы». Тони Эйнджелу не хотелось даже смотреть на «Отцов Кеннеди» с фальшиво выписанной Кэти. Однако книга не только сделала его сына знаменитым. Роман стал международным бестселлером и первой книгой Дэниела, по которой поставили фильм.

Почти все говорили, что фильм получился неплохой, хотя по успеху далеко уступал роману. Дэнни картина не понравилась, но он сказал, что и ненависти к ней не питает. Просто он больше не желает иметь ничего общего с кинематографом. Его никогда не привлекало написание сценариев. Теперь он будет осмотрительнее и не продаст права на экранизацию других своих книг, до тех пор пока не увидит приемлемой адаптации произведения и не прочтет сценарий.

Повар не понимал всех тонкостей, и Дэнни объяснил отцу, что в кинобизнесе обычно стараются купить права на экранизацию прежде, чем за дело возьмется сценарист. Требовать от киношников готовый сценарий и только потом решать, продавать им права или нет, означало серьезно испортить с ними отношения. Идя на такой шаг, Дэнни Эйнджел постарался убедить себя, что больше никому не захочется экранизировать ни одну из его книг, по крайней мере пока он жив.

— По-моему, нашего парня все-таки разозлил фильм «Отцы Кеннеди», — сказал повару Кетчум.

Но в присутствии Джо сплавщик и повар старались воздерживаться от резких высказываний. Дэнни посвятил роман своему сыну. (Слава богу, что не Кэти!) Естественно, Дэнни чувствовал, что отец и его давний друг Кетчум не являются поклонниками международного бестселлера.

Одна из зарубежных издательниц Дэниела (женщина старше его, с которой он спал) вполне резонно сказала повару: что бы его сын ни написал после «Отцов Кеннеди», его будут упрекать в снижении уровня и прочих писательских грехах, вспоминая при этом шумный успех и легкую славу, принесенные Дэнни Эйнджелу его бестселлером. Однако Дэнни не мог прекратить писать. Он выпустил пятый роман — глубокий и сексуально тревожащий. Многие критики тут же отметили чрезмерную любовь автора к точкам с запятой. Этот знак препинания был даже в названии романа!

Ну надо же придумать такое идиотское заглавие — «Старая дева; или Незамужняя тетушка».

— Христозапор! — орал в трубку на знаменитого писателя Кетчум. — Что это за «или-или»? Зачем тебе два названия?

В интервью Дэнни всегда говорил, что название отражает старомодный, принятый в девятнадцатом веке вид повествования, которому и отвечает роман.

— Ты бы постыдился нести околесицу, — заявил сыну повар. — Люди читают заглавие и думают, что тебе мозгов не хватило определиться с названием.

— Как бы ты ни называл эти штучки, а когда смотришь на лист — словно кто муху раздавил над запятушкой, — высказался по поводу точек с запятой Кетчум. — Я пишу только тебе и твоему отцу. Наверное, я во всех письмах не наставил столько закорючек, сколько их у тебя на одной странице понатыкано.

— Это не закорючки, а точки с запятой, — терпеливо объяснял старому сплавщику Дэнни.

— Мне плевать, как они там называются. Я пытаюсь тебе втолковать, что их у тебя слишком много!

Но конечно же, Кетчума и повара рассердило не обилие точек с запятой, а посвящение. Если заглавие они называли дурацким, то для оценки посвящения использовали более крепкие выражения. Посвящение и впрямь удивляло: «Кэти, посмертно».

Поначалу у Тони Эйнджела вообще не находилось слов. Потом нашлись, но немного.

— Эта «дырка» Каллахан разбила сердце моему сыну и бросила моего внука.

(Кетчум слушал дрожащий голос повара и понимал: сейчас не самое лучшее время напомнить старому другу, что беспутная Кэти уберегла его сына от войны, а ему подарила внука.)

«А содержание?» — думал повар, опасливо косясь на пятый роман, тоже стоящий у него на полке. Еще одна история из жизни Норт-Энда. Опять подросток, переполненный сексуальными желаниями, только на сей раз он лишился невинности не с троюродной или четвероюродной сестрой, а со своей теткой. Эта незамужняя тетушка и старая дева в одном лице была точной копией младшей сестры Рози, несчастной Филомены Калоджеро!

Повар надеялся, что это лишь фантазии Дэнни. Просто когда-то ему хотелось такого развития событий. А если это все-таки было? И вновь (как в любом романе Дэнни Эйнджела) графические детали отличались убедительностью. Миниатюрная, грустная, охваченная жалостью к себе тетка очень напоминала Филомену. А от описания ее сексуальных аппетитов повару стало тошно, хотя, несмотря на это, он прочитал книгу полностью.

Критики также утверждали, что «обласканный славой писатель начинает повторяться». В восемьдесят первом, когда пятый роман увидел свет, Дэниелу было тридцать девять. Укусы критиков почти наверняка больно жалили его, хотя он и не показывал виду. Если в «Поцелуйной родне» девица, совратившая мальчишку, говорила, что расстается с ним, поскольку всегда хотела спать с его отцом, то в романе о тетке-невротичке та заявляла герою: трахаясь с ним, она всегда воображает, что это его отец! («Откуда этот выплеск самоистязания?» — недоумевал повар, впервые читая «Старую деву; или Незамужнюю тетушку».)

Возможно, это все-таки было на самом деле. Человек, скучавший по своему прежнему имени Доминик, морщился, но допускал такое. Он всегда считал Филомену совершенно чокнутой. Ему не хотелось смотреть на нее, поскольку он видел искаженный слепок с лица Рози. «Самозванка, отдаленно похожая на Рози», — так однажды он описал Филомену Кетчуму. Но у Дэниела к ней было совсем другое отношение. Мальчишка просто пожирал Филомену глазами и явно воспринимал ее совсем не как свою тетку. Неужели эта взбалмошная Филомена, которая и по сей день оставалась незамужней и несчастной (во всяком случае, так казалось повару), действительно принимала или даже поощряла обожание со стороны своего несмышленыша племянника?

— А почему бы тебе не спросить у Дэнни, не впускала ли эта свихнутая тетка его конец? — поинтересовался Кетчум.

Повар терпеть не мог это грубое выражение, коробившее его еще в округе Коос. (Если бы он повнимательнее слушал разговоры на бостонских улицах, то понял бы, что выражение «впустить конец» знакомо и обитателям Норт-Энда.)

Но была в «Старой деве; или Незамужней тетушке» часть, очень нравившаяся и Тони Эйнджелу, и Кетчуму, — свадьба в конце романа. Герой вырос и женился на своей однокурснице — довольно безразличной девушке, чей характер был больше похож на реальную Кэти, чем характер Кейтлин в «Отцах Кеннеди». И еще Дэнни хорошо вломил между глаз всем этим «коктейльщикам» и «кусочникам» — всем мужчинам из клана Каллаханов, этим упрямым «патрициям»-республиканцам. Дэнни был уверен: это они сделали Кэти анархисткой и правонарушительницей. Она была открытым, доверчивым ребенком, которому вдалбливали ложные идеи. Может, ее денежным родственникам нравилось видеть в Кэти революционерку? Или им потом было уже все равно? Но на большую революцию Кэти не хватило. Только на маленькую, сексуальную.

Одной из написанных Дэнни Эйнджелом книг не было на книжной полке в «Авеллино». Его шестого, еще не опубликованного романа. Однако повар почти закончил читать этот роман. Наверху, в спальне, у Тони Эйнджела лежала папка с копией гранок. Такая же папка имелась и у Кетчума. Отношение у обоих было противоречивое, и никто из них не торопился поскорее дочитать роман до конца.

Роман назывался «К востоку от Бангора». Действие его разворачивалось в штате Мэн, в шестидесятые годы, когда аборты еще были под запретом. И опять героем романа был все тот же парень из ранних произведений Дэнни — парень из Бостона, отправившийся учиться в школу-интернат. Гранит науки не помешал ему обрюхатить двух своих дальних родственниц из Норт-Энда. Первый раз это случилось, когда он учился в Эксетере (и еще толком не умел водить машину), а второй — когда он закончил Академию Филипса и поступил в университет. Естественно, это был Нью-Гэмпширский университет.

В том приюте была старуха акушерка, делавшая аборты. Очень милая, мягкая женщина, в характере которой повар сразу же узнал черты такого же милого и мягкого Пола Полкари («слюнтявого пацифиста», как назвал его Кетчум) и Индианки Джейн.

Первая беременная девица отправилась в приют рожать. Ребенка она оставила там. Случившееся шокировало ее: знать, что у тебя есть ребенок, но не знать, что с ним. И когда забеременела вторая дальняя родственница героя, первая горячо посоветовала ей сделать аборт. И вторая девица поехала в тот же приют. Она ехала в неизвестность. А вдруг старая акушерка уже умерла? Если на ее место пришла другая, молодая и неопытная, все может кончиться выскабливанием, и потом это отзовется на здоровье беременной.

Кетчум и повар надеялись, что все закончится хорошо и второй беременной девице сделают аборт без осложнений. Однако, зная романы Дэнни Эйнджела, оба престарелых читателя побаивались. У них была и еще одна причина для беспокойства.

Более года назад по вине Джо подзалетела его соученица из Нортфилд-Маунт-Хермона. Отец парня к тому времени был уже знаменитым писателем, и многие знали его в лицо. Вероятно, Дэнни делился с сыном сюжетом своего шестого романа. Все это удержало парня от обращения к отцу за помощью. Противники абортов пикетировали множество клиник и частных врачебных кабинетов, где делали аборты. Риск наткнуться на протестующих был очень велик. Вдруг кто-нибудь из сторонников «права на жизнь» узнает его знаменитого отца?

— Смышленый парнишка, — сказал Джо Кетчум, получив его письмо.

Джо не хотел впутывать и деда, но Кетчум настоял, чтобы повар поехал с ними.

Итак, они все вместе отправились в клинику, находившуюся в пределах Вермонта. Ехали на машине повара. Он и Кетчум сидели впереди, а Джо и бедная испуганная девчонка — сзади. Ситуация усугублялась еще и тем, что Джо и эта девица расстались за месяц до того, как она обнаружила у себя беременность. Однако оба знали: отцом ребенка (если он родится) является Джо. Оба не хотели становиться родителями, оба понимали, что приняли правильное решение (по мнению повара и Кетчума), но обоим сейчас было паршиво.

Кетчум попытался успокоить их. Но надо знать Кетчума: у него подобные вещи получались малость неуклюже. Сплавщик сказал больше, чем следовало.

— Вам хоть в одном повезло, — начал Кетчум, оборачиваясь к Джо и сжавшейся в комок девчонке. — У отца в твоем возрасте тоже девка подзалетела, но канители было больше. Аборты были запрещены, да и делали их не так умело, как сейчас.

Неужели этот старый медведь забыл, что повар ехал вместе с ними?

— Так вот почему ты возил Дэнни и ту девчонку ди Маттиа в Мэн! — заорал повар. — Я всегда это подозревал! Как же, ты решил показать им Кеннебек. Я даже твои слова помню: «Пусть ребята посмотрят на последнюю реку, по которой еще сплавляют лес». Как романтично! А девка оказалась настолько тупой, что проболталась Кармелле. Сказала, что ты возил их с Дэнни куда-то на восток от Бангора. Насколько я знаю, Бангор никогда не стоял на берегу Кеннебека! И даже близко!

Всю дорогу до клиники Кетчум с поваром переругивались. Возле здания толкались пикетчики — противники абортов. Джо поступил разумно, не подставив своего знаменитого отца под удар. На обратном пути девчонка безостановочно плакала. Джо обнимал ее за плечи. Они ехали в Браттлборо, где остались на выходные. Повар смотрел на несчастную бывшую подружку внука. Шестнадцать лет. От силы семнадцать.

— Не бойся, с тобой все будет хорошо, — твердил ей Джо.

Повар и Кетчум очень на это надеялись.

И вот теперь оба престарелых друга, читая гранки, добрались до последней главы романа «К востоку от Бангора» — «абортивного романа», как его назовут потом. В характере персонажа, отвозившего героя и его первую беременную родственницу в Мэн, повар узнавал черты Кетчума. Но было в нем и что-то от Тони Молинари. Дэнни Эйнджел называл этого человека главным поваром норт-эндского ресторана, где обе беременные девицы работали официантками. Поведением своим этот главный повар не напоминал Кетчума, только манерой вести машину. Настоящий Тони Молинари, конечно же, не был так беспечен за рулем. Наверное, Дэнни намеренно придал этому персонажу облик Молинари. Заканчивая черновой вариант романа, писатель не знал, что Кетчум уже рассказал отцу про то, как юный Дэнни обрюхатил одну из девиц ди Маттиа и как он возил их в приют, находившийся где-то к востоку от Бангора.

Книга была посвящена двум выдающимся поварам, одинаково любимым Дэнни Эйнджелом и его отцом, — Тони Молинари и Полу Полкари. «Un abbràccio Тони М. и Полу П.» — так было написано в авторском посвящении, сохранявшем определенную анонимность их обоих. Это было «объятие», которое посылал им бывший уборщик столов, официант и эпизодический кухонный работник «Vicino di Napoli». Повар знал, что оба этих милых человека уже отошли отдел. Ресторан «Vicino di Napoli» прекратил свое существование, и в его помещении на Норт-сквер теперь был ресторан с другим названием.

Тони Эйнджел до сих пор иногда ездил в Норт-Энд кое-что купить. Он любил посидеть с Молинари и Полом в «Caffè Vittoria» за чашечкой эспрессо. Оба повара говорили ему, что у Кармеллы все хорошо и она вполне довольна отношениями с тем, с кем она теперь жила. Повара не удивляло, что Кармелла в конце концов нашла себе кого-то. Она до сих пор была хороша собой и не утратила любвеобильности.

Наверное, Джо будет непросто читать «К востоку от Бангора», когда роман выйдет в свет. Правда, пока парень учился в Нортфилд-Маунт-Хермоне, у него не хватало времени читать отцовские романы. Кажется, он прочитал всего один — «Отцов Кеннеди». Видимо, надеялся узнать хоть что-то еще о своей матери. (Кетчум считал, что сведения, которые парень почерпнет оттуда, не имеют ничего общего с реальным обликом его мамаши и не стоят даже «кучки дерьма енота».)

«Ну вот, я опять беспокоюсь о Джо», — думал повар. Он приподнял полотенца. Тесто в мисках достаточно поднялось, и повар стал его уминать. Он смочил полотенца, слегка отжал, после чего вновь накрыл миски, где тесту для пиццы предстояло подняться вторично.

Занимаясь этим привычном делом, повар обдумывал очередное письмо к Кетчуму: «Вроде и беспокоиться особо не о чем, а мне никак не отогнать тревожные мысли. Кетчум, ты будешь смеяться, но я даже молился!» Однако повар не взял бумагу и не начал писать. Он чувствовал странную усталость. А ведь ничего утомительного не делал: замесил тесто, прогулялся до «Книжного подвала» и обратно. Наступало время отправляться за покупками. Ланча в «Авеллино» не подавали, ресторан открывался вечером. В полдень Тони Эйнджел обычно уходил за покупками, а его персонал появлялся на работе часов около трех.

В своем беспокойстве повар был не одинок. Дэнни тоже испытывал сильное беспокойство. Но никто из них не волновался так, как Кетчум, хотя май кончался, время весенней распутицы в южном Вермонте давно миновало и даже на севере Нью-Гэмпшира установилась сухая и сравнительно теплая погода. В такое время Кетчум всегда пребывал в приподнятом настроении. Но только не с тех пор, как повар с сыном и внуком вернулись из Айовы в Вермонт. Кетчуму всегда хотелось, чтобы все они держались подальше от Нью-Гемпшира. Особенно сейчас.

Довольно странно, что повар связывал все свои тревоги с внуком и словно позабыл о другом источнике беспокойства. Время притушило остроту прежних волнений. Шестнадцать лет, как он уехал из Бостона, и двадцать девять с той судьбоносной ночи на реке Извилистой. Доминик дель Пополо (а еще раньше — Бачагалупо) звался теперь Тони Эйнджелом, и злой толстый Ковбой из округа Коос волновал его куда меньше других вещей.

А напрасно. Повару стоило бы помнить о существовании Карла. Кетчум был прав: от Нью-Гэмпшира Вермонта рукой подать. Слишком близко, чтобы успокаиваться. Помощник шерифа, которому исполнилось шестьдесят шесть лет, ушел на пенсию. Теперь времени у него было предостаточно, и он по-прежнему не оставлял мысли найти щуплого хромоногого повара, когда-то отнявшего у него Индианку Джейн.

Глава 8. Мертвый пес; вспоминая «Мао»

Минуя «усадьбу» знаменитого писателя (так жители Патни и его отец называли старый фермерский дом и поздние пристройки), Гикори-Ридж-роуд примерно с милю шла вверх. Она тянулась параллельно ручью и в двух местах его пересекала. Эту грунтовую дорогу, ведущую к Вестминстер-Вест, еще называли запасной и боковой. В Вестминстер-Весте жили добрые друзья писателя, а примерно на полпути между «усадьбой» писателя и их домом находился довольно симпатичный фермерский дом, владелица которого обожала лошадей. Дом стоял на холме, и туда вел длинный крутой проезд. В своей «усадьбе» Дэнни устроил плавательный бассейн, который наполнялся водой в мае, а в октябре закрывался на зиму. В теплую погоду писатель обычно звонил своим друзьям в Вестминстер-Вест и сообщал, что выходит на пробежку. Он мог пробежать четыре мили, а мог пять, шесть и даже семь. Все зависело от настроения и мыслей. Когда-то Дэнни скрупулезно подсчитывал расстояние своих пробежек, но сейчас такие мелочи его не занимали.

Сейчас его мысли крутились вокруг дома, куда вела крутая дорожка, и живущей там женщины. Она была старше Дэнни, седовласая, но с телом двадцатипятилетней танцовщицы. Женщину звали Барретт. Несколько лет назад у писателя был с нею непродолжительный роман. Женщина была (и оставалась) незамужней, поэтому никакого скандала их отношения не вызвали. Она обладала вполне уравновешенным характером. Но вблизи ее дома, находившегося в двух милях от «усадьбы», писательское воображение начинало рисовать Дэнни сцену его внезапной гибели от руки Барретт. Роковым местом неизменно был участок, где проезд выходил к дороге. Писатель воображал, как однажды он будет пробегать мимо этого места, а Барретт — съезжать на своей машине вниз. Мотор выключен, рычаг коробки передач на «нейтралке». Машина движется практически бесшумно, и когда колеса заскрипят по гравию грунтовой дороги, будет уже слишком поздно.

«Впечатляющая гибель для литератора», — думал Дэнни, разворачивая мысленную картину. Знаменитый писатель, насмерть сбитый машиной, за рулем которой находилась его бывшая любовница.

То, что Барретт не питала к нему зла и, уж конечно, не лелеяла мыслей убить писателя подобным способом, значения не имело. Мужчин в ее жизни было достаточно, и она не собиралась покушаться на жизнь никого из своих бывших любовников. Едва ли она вообще думала о них. Интересы Барретт были сосредоточены на лошадях и на поддержании себя в превосходной физической форме.

Когда в «Лэтчисе» шел фильм, казавшийся Дэнни интересным, он часто приглашал Барретт съездить с ним в Браттлборо. После кино они обедали в «Авеллино». Любительница лошадей была почти ровесницей повара, и Тони Эйнджел не упускал случая посетовать сыну на этот счет. Сетования продолжались до сих пор, и Дэнни терпеливо напоминал повару, что они с Барретт «просто друзья».

Писатель мог пробежать пять-шесть миль, сохраняя скорость миля за семь минут. Последнюю милю он пробегал почти за шесть. Ему удалось дожить до сорока одного года без телесных травм и прочих нарушений здоровья. Телосложение Дэнни оставалось худощавым: при росте пять футов семь дюймов он весил всего сто сорок пять фунтов. (Его отец был пониже, но из-за хромоты казался еще меньше ростом, чем был на самом деле.) Поскольку на пути к Вестминстер-Весту он периодически встречался с агрессивной собакой, Дэнни брал с собой две спиленные ракетки для сквоша — только рукоятки. Если собака появлялась, Дэнни совал ей в морду одну из рукояток. Пес вгрызался в дерево, и тогда Дэнни ударял его второй рукояткой по переносице.

Сам писатель в сквош не играл. Любителем этой игры был Армандо де Симоне — его друг из Вестминстер-Веста. Сломанные ракетки он отдавал Дэнни, и тот отпиливал рукоятки. Армандо был лет на десять старше писателя. Он тоже жил в Норт-Энде, но уехал прежде, чем там появились отец и сын Бачагалупо. Как и повар, Армандо любил Бостон и периодически ездил туда за покупками. Он умел готовить, и они с Дэнни любили угощать друг друга едой собственного приготовления. Писатель давно был знаком с четой де Симоне. С Армандо они вместе преподавали английский язык в Уиндемском колледже. После закрытия колледжа де Симоне перешел в частную среднюю школу. Мэри, жена Армандо, работала в промежуточной школе, у нее Джо учился английскому и истории.

Когда Дэнни Эйнджел стал богатым и знаменитым, часть прежних друзей отпала (не по его вине). Но дружба с четой де Симоне сохранилась. Армандо читал в рукописи все романы Дэнни, за исключением первого. Писатель доверял его вкусу и порою показывал наброски эпизодов. Естественно, такими друзьями дорожат.

У себя в Вестминстер-Весте Армандо приспособил старый сарай под корт для сквоша. Он хотел построить и бассейн, а пока они с Мэри плавали в бассейне у Дэнни. Утренние часы Дэнни отдавал писательству. Днем, если не было дождя, он совершал пробежку в Вестминстер-Вест. Обратно де Симоне привозили его на своей машине и оставались поплавать в бассейне. Дэнни готовил им коктейли и приносил прямо в бассейн.

Сам он прекратил пить шестнадцать лет назад — срок достаточный, чтобы держать у себя в доме спиртное и смешивать коктейли для друзей. Дэнни не представлял званый обед или вечеринку без вина (разумеется, для гостей). Его не угнетало, что они выпивали, а он довольствовался минеральной водой или соком. Но когда он только-только завязал с выпивкой, ему было тяжело находиться среди людей, пьющих спиртное.

В свой второй период жизни в Айова-Сити Дэнни уже спокойно смотрел на выпивающих. Это время он вспоминал с удовольствием. Тихие, размеренные годы. Лишь иногда что-то пробуждало в памяти тяжелые эпизоды их совместной жизни с Кэти. В Айова-Сити Джо учился во втором, третьем и четвертом классах. Самое страшное, что тогда могло с ним произойти, ограничивалось падением с велосипеда. Те три года вспоминались Дэнни как благословенное время. Айова-Сити в начале семидесятых был вполне безопасным городом.

Когда они уезжали в Айову, Джо было всего семь лет, а когда вернулись в Вермонт — десять. Наверное, эти три года — самые безопасные в жизни ребенка. Беды раннего детства позади, беды подросткового возраста — еще впереди. И дело скорее в этом. Айова-Сити тут ни при чем. Так думалось писателю, пока он бежал в Вестминстер-Вест.

Детство и то, как оно формирует человека. Если брать шире: как детство оживает потом во взрослой жизни? Таково было направление мыслей (или навязчивых мыслей) писателя Дэнни Эйнджела во время этой пробежки. С двенадцатилетнего возраста он боялся за отца. Тот до сих пор не мог чувствовать себя в полной безопасности. Подобно повару, хотя и по другим причинам, Дэнни в раннем возрасте стал отцом. Фактически он был отцом-одиночкой, даже живя с Кэти. Сейчас, в свои сорок один, Дэнни больше тревожился за Джо, чем за отца.

Возможно, не только гены Кэти Каллахан сделали Джо любителем риска. Любительницей рискнуть была и бабушка парня — эта свободолюбивая, не признающая рамок женщина, играючи погибшая на мартовском льду Извилистой. Но едва ли наследственные черты матери и бабушки целиком повинны в характере Джо. Когда Дэнни смотрел на восемнадцатилетнего сына, он видел себя, каким он был в этом опасном возрасте. Во всем, что они вычитали в романах Дэнни Эйнджела (или прочитали так, как им хотелось), повар и Кетчум так и не увидели целую цепь опасных ситуаций, которые Дэнни сумел обойти. И опасности начались не при его жизни с Кэти, а гораздо раньше.

Вовсе не Джози ди Маттиа помогла ему лишиться невинности в пятнадцать, перед тем как он уехал в Эксетер. Наверное, так думала Кармелла и убедила в этом отца, но Джози не была его «учительницей». И не она забеременела от Дэнни. В тот приют, где работала добрая и все понимающая акушерка, Кетчум возил его с Терезой, старшей сестрой Джози. И опять-таки, не Тереза и не ее ровесница Элена Калоджеро преподали Дэнни первые уроки секса, хотя его тянуло к девушкам по-взрослее, а не к сверстницам вроде Джози, которая была всего чуточку старше его. Он переспал и с Джузеппиной — родственницей из клана Саэтта. Она его соблазнила, однако и Джузеппина не была самой первой соблазнительницей Дэнни.

Нет, самый впечатляющий и сильно повлиявший на него опыт Дэнни получил со своей теткой Филоменой — младшей сестрой матери. Ему тогда было всего четырнадцать. А сколько же было Филомене, когда она принялась за сексуальное образование племянника? Двадцать восемь или уже тридцать? Дэнни напряг память, пытаясь вспомнить год рождения Филомены.

Май еще не кончился. Правда, мошкара кусалась совсем по-летнему, но на бегу быстро отставала. Дэнни слышал удары сердца и свое дыхание, однако сейчас за ними не было ничего, кроме спортивной нагрузки. Он вспоминал, как бешено колотилось его сердце, как судорожно он ловил ртом воздух, находясь рядом со своей безумной теткой Филоменой. О чем вообще она думала? Ведь она обожала отца Дэнни, а повар даже не желал смотреть в ее сторону. Зато мальчишка не мог отвести от нее глаз. Являлось ли это полудетское обожание, даримое племянником, достаточным утешительным призом для Филомены?

Она была второй женщиной из клана Калоджеро, которая получила образование в колледже. Но общим у Филомены и Рози было не только стремление к знаниям. Обе не признавали никаких законов в отношениях с мужчинами. Когда опозоренную Рози спровадили на север, Филомене было лет тринадцать или четырнадцать. Она любила Рози и старалась подражать старшей сестре. И вдруг Рози стала позором семьи, дурным примером для младших сестер. Филомену отправили в «Святое сердце» — католическую школу для девочек, находившуюся на Норт-сквер, вблизи мемориального дома Пола Ревира. Ее тело и душу максимально оградили от общения с противоположным полом.

Дэнни постепенно набирал скорость, продолжая думать о Филомене. Может, это католическая школа повлияла на нее таким образом, что мальчишка-подросток интересовал ее больше, нежели мужчины? (Исключением был муж ее дорогой сестры. Но вдовец-повар — закрытая дверь, неисполнимая мечта. А у Дэнни, который еще не начал бриться, такие же длинные ресницы, как у отца, и белая, почти хрупкая кожа, унаследованная от матери.) Наверное, Филомене льстило, что в четырнадцать лет мальчишка боготворил свою симпатичную миниатюрную тетку. Отец Дэнни утверждал, что глаза Филомены лишены той летальной синевы, какой обладали глаза Рози. Наверное, интуитивно повар чувствовал, насколько опасны ее глаза и все остальное в ней для его сына. Он только не знал, что обожание Филомены очень скоро перестанет быть для Дэнни платоническим. И прежде всего Филомене удастся на несколько лет отбить у парня интерес к сверстницам — пока он не встретит Кэти.

Повар и Кетчум пришли к выводу, что в Кэти Дэниел, скорее всего, увидел какие-то черты своей матери. На самом деле Дэнни увидел в этой молодой, недовольной и сексуально необузданной женщине подавленное, загнанное неведомо куда девичество. Ее либеральная семья не дала ей пройти через состояния взрослеющей девочки. Кэти была более молодой и более политизированной версией его тетки Филомены. Разница между ними заключалась в том, что Филомена была предана своему племяннику и ее сексуальные усилия изгнать девчонок из жизни Дэнни были триумфально успешными. Лишенная в подростковые годы возможности кокетничать, флиртовать и вообще как-либо проявлять свою сексуальность, Филомена впоследствии (в тридцать лет и позже) стала одержимой сексом. Когда Дэнни познакомился с Кэти Каллахан, его будущая жена относилась к сексу едва ли не с безразличием. Да, она трахалась направо и налево, однако это не означало, что ей действительно нравился секс. К тому времени, когда они встретились, Кэти уже считала секс средством купли-продажи.

Почти каждые выходные Филомена звонила в гостиницу «Эксетер Инн» и заказывала номер. По сравнению с жизнью в школе-интернате встречи с теткой в этом заплесневелом кирпичном здании были неописуемым наслаждением. Неудивительно, что Дэнни так редко ездил на выходные домой. Вечера пятницы и субботы были для повара и Кармеллы самыми напряженными. А Дэнни в этом время трахал свою молодую тетку. Зачастую их любовные утехи совершались на большой старомодной кровати под балдахином, под ослепительно-белым пологом. (Как у всякого бегуна, у Дэнни был приличный запас сил.) Благодаря щедрому распутству Филомены Дэнни стал по-взрослому независим и от семьи, и от мира, в котором учился.

Могли ли его привлекать танцевальные вечера в Эксетере, куда приглашали девчонок из разных женских школ? Танцевать с какой-нибудь жеманной дурочкой, под бдительными взорами многочисленных наставников и наставниц? Довольствоваться рукопожатием или целомудренным поцелуем в щечку? Разве все это могло сравниться с постельным буйством, в которое почти каждую неделю вовлекала его Филомена? Они извивались, катались, прыгали на кровати, и их тела блестели от пота. И это длилось не только все годы учебы Дэнни в Эксетере, но и первые два университетских года в Дареме. Разве могла какая-нибудь девчонка-неумеха заменить опытную и ненасытную Филомену?

Все эти годы кланы Саэтта и Калоджеро жалели «бедняжку» Филомену. Им казалось, что она обречена лишь смотреть на чужое счастье. Классический образец старой девы, которая всегда стоит возле колонны, зная, что никто никогда не пригласит ее на танец. Знали бы они, что целых семь лет эта женщина удовлетворяла ненасытные сексуальные аппетиты своего племянника, помогая ему превращаться из подростка в молодого человека. За те семь лет Филомена с лихвой наверстала упущенное. А внешне все было более чем благопристойно: заботливая тетка, приезжающая навещать племянника. Филомена преподавала в «Святом сердце» — той самой тюрьме для души и тела, через которую девчонкой прошла сама. Однако теперь место работы служило ей удобным прикрытием.

Дэнни бежал все быстрее. Он вспоминал, какими эпитетами наделяли Филомену в кланах Саэтта и Калоджеро. Да и отец, помнится, едва увидев, назвал ее «грустненькой». Внешне она являла собой образец благочестия, великолепный экземпляр, в котором католичество подавило все живые порывы. И как разительно она менялась, когда сбрасывала одежду.

— Зато представляешь, как они попрыгают, когда я приду исповедоваться! — как-то сказала она своему ошеломленному племяннику.

Филомена установила недосягаемый эталон: все молодые женщины, которые были у Дэнни после нее, не могли сравниться эротическими экстравагантностями с его теткой.

Когда перед Дэнни замаячила угроза попасть во Вьетнам, Филомена двигалась к сорока. По ее представлениям, она была уже достаточно стара, чтобы родить ребенка. Возможно, она бы согласилась с жутким планом Кетчума — оттяпать Дэнни пару пальцев на правой руке. Тогда бы ее дорогой племянник еще какое-то время был с нею. Безумство Филомены, однако, не делало ее дурочкой. Она понимала, что не сможет вечно удерживать своего дорогого и любимого племянника. Идея Кэти Каллахан понравилась ей больше, чем варварский замысел Кетчума. Как-никак Филомена по-своему любила Дэнни. И потом, она ни разу не видела Кэти.

Доведись Филомене увидеть эту предельно вульгарную молодую женщину, наверное, браунинговский нож Кетчума не показался бы ей таким уж варварством. Как бы то ни было, окончательное решение принадлежало не ей. Ей и так посчастливилось целых семь лет почти полностью удерживать Дэнни в своих сексуальных узах. Эпизодические романчики с девицами ди Маттиа и другими «поцелуйными кузинами» ее не волновали. Филомена знала: Дэнни обязательно вернется к ней, пылая обновленной страстью. Эти неповоротливые шлюшки не были ей соперницами. Она представляла, какое разочарование испытывал Дэнни, укладываясь в постель с каждой из них.

Кэти не стала для него более молодой копией Филомены, хотя одно время он очень на это надеялся и страстно желал, чтобы так оно и было.

Дэнни прибавил скорости. Сейчас Филомене под шестьдесят. Замуж она так и не вышла. По-прежнему работала учительницей, но уже не в «Святом сердце». Конечно же, Филомена прочла роман со странным заглавием «Старая дева; или Незамужняя тетушка» и написала свою благосклонную, нигде не опубликованную рецензию. Но Дэнни Эйнджелу было очень приятно получить ее отзыв.

В своем письме Филомена писала: «Я тепло приняла твой роман. В нем и щедрая дань уважения, и вполне оправданное порицание. Наверное, я правильно угадала твое намерение. Да, я воспользовалась своим преимуществом, но только вначале. Я горжусь, что ты так долго оставался со мною. И тобою горжусь. Прости, если из-за меня тебе какое-то время было трудно воспринимать тех неопытных девчонок. Но ты, мой дорогой, должен научиться выбирать более мудро и осмотрительно. Сейчас ты несколько старше, чем была я, когда наши дороги разошлись».

Это письмо она написала два года назад. Роман «Старая дева; или Незамужняя тетушка» вышел в восемьдесят первом. Дэнни тогда подумывал навестить Филомену. И что, они будут чинно распивать чай и говорить о литературе, словно между ними ничего не было? Ему почти сорок, ей — около шестидесяти. Какие отношения могли бы возникнуть между ними теперь?

Он не только научился выбирать более мудро и осмотрительно, как рекомендовала Филомена: возможно, он осознанно решил не вступать в отношения, где был хотя бы намек на их постоянство. Писатель понимал: он уже слишком взрослый, чтобы до сих пор считать тетку виновной в его совращении. И в его нынешнем нежелании связывать себя постоянными отношениями Филомена не виновата. Да и вообще никто не виноват.

Дэнни достиг «собачьего» участка трассы. Обычно все его встречи с агрессивным псом происходили в этом месте. Здесь к дороге выходило автомобильное кладбище, разделенное узким проездом. По обе стороны проезда ржавели машины разной степени раскуроченности. У многих не было колес, у грузовиков и пикапов — еще и моторов. Попадались мотоциклы, опрокинутые набок, с согнутым или отсутствующим рулем.

Сегодня разноглазый пес выскочил из-за старого автобуса «фольксваген» с выломанными дверями. Крупный кобель, помесь лайки с овчаркой, сразу же пустился в погоню. Ни лая, ни рычания — только намерение догнать. Единственным звуком был стук его лап по грунтовой дороге. Он еще не устал и потому Дэнни не слышал его тяжелого дыхания.

Писателю уже доводилось отбиваться от пса рукоятками ракеток и вести не слишком приятные разговоры с его не менее агрессивным владельцем — парнем двадцати с небольшим лет. Вероятно, парень был из числа бывших студентов Уиндемского колледжа, осевших в этих местах. Выглядел он как хиппи, но его поведение было совсем не пацифистским. Таких парней здесь хватало. Они именовали себя «плотниками». Скорее всего, один из них. (Странный «плотник», который постоянно торчит дома.)

— Придержите собаку! — крикнул тогда парню Дэнни.

— А иди ты! Ищи себе другое место для бега! — крикнул в ответ хиппующий плотник.

И вот новая встреча, и опять этот злобный пес без привязи, несется наперерез бегуну. Дэнни сместился на правый край дороги и попробовал оторваться от собаки, но разноглазый кобель — помесь лайки с овчаркой — быстро его догонял. Дэнни остановился напротив проезда, ведущего к жилищу плотника-хиппаря. Пес забежал вперед и тоже остановился, оскалив зубы. Когда он присел на задние лапы, приготовившись к прыжку, Дэнни ударил пса в ухо рукояткой от ракетки. Собачьи зубы впились в дерево, и тогда Дэнни что есть силы ударил агрессора между глаз второй рукояткой. (Один глаз, доставшийся псу от сибирской лайки, был светло-голубым, второй, более злой и пронзительный, подарила немецкая овчарка.) Пес заскулил и выплюнул первую рукоятку. Дэнни ударил его в ухо, затем в другое, вынудив ретироваться.

— Эй ты, сукин сын! Оставь в покое моего пса! — заорал плотник-хиппарь.

Он шел по узкому проходу среди остовов машин.

— А вы следите за ним, — только и ответил ему Дэнни.

Он возобновил бег и вдруг увидел вторую собаку. Она была настолько похожа на первую, что Дэнни подумал: не захотел ли пес взять реванш? Вскоре он убедился, что собак две, причем вторая постоянно держалась у него за спиной.

— Уберите собак! — крикнул Дэнни.

— Твои проблемы. Говорил тебе: бегай в другом месте, — ответил хиппи.

Он поднимался вверх по проходу, и ему было откровенно наплевать, покусают его собаки бегуна или нет.

А они и не скрывали своих намерений, но Дэнни ухитрился затолкать рукоятку ракетки в горло первого пса, причем довольно глубоко. Второго, готового вцепиться ему в лодыжку, он ударил левой рукой, задев по глазу. Первого пса, задыхавшегося от деревяшки, он саданул по горлу. Испуганный пес попытался убежать. Дэнни ударил его в ухо. Пес упал, но тут же вскочил. Второй не делал новых попыток напасть, а побежал вслед за первым вверх по проезду. Хозяин собак больше не показывался. Вскоре оба пса исчезли из виду.

Когда Дэнни только поселился в Патни, у него произошло столкновение с не менее агрессивной собакой на дороге между Даммерстоном и городской средней школой. Хозяин того пса тоже повел себя вызывающе. Дэнни позвонил в полицию. Вскоре приехал патрульный, чтобы побеседовать с владельцем. Пес накинулся на него, и полицейский, действуя по закону, застрелил собаку на месте. Полицейского звали Джимми, с тех пор они с Дэнни подружились.

— Что вы сказали владельцу собаки? — полюбопытствовал Дэнни.

— Сказал, чтобы следил за своим псом. Видно, он не понял.

Но у Дэнни не было ни полномочий патрульного, ни оружия. Он уже не смог набрать прежний темп и оставшиеся две мили бежал чисто механически. Прежние мысли тоже ушли. Неоправданная агрессивность плотника-хиппаря оставила противный осадок в душе.

Прибежав к своим друзьям, Дэнни рассказал Армандо о двух псах и их хозяине.

— Позвони своему другу Джимми, — посоветовал Армандо.

Дэнни отказался. Собаки разозлены, они явно накинутся на патрульного, а тот их просто пристрелит.

— А почему бы нам не убить одного пса? — предложил Армандо. — Может, тогда до этого парня дойдет, что от него требуется?

— Вообще-то это жестоко, — ответил Дэнни.

Он сразу понял, какой способ предлагал Армандо для расправы с псом-полукровкой. У де Симоне была чистопородная немецкая овчарка — кобель по кличке Забияка. Еще в щенячьем возрасте, завидев других кобелей, пес выпячивал грудь, вставал в стойку и угрожающе замирал. Отсюда и его кличка. Но угрозы Забияки не были пустыми. Став взрослым, он загрыз нескольких собак. Забияка ненавидел кобелей. Разноглазый пес был кобелем. Пол второй собаки Дэнни затруднялся назвать, поскольку она крутилась сзади, а потом быстро удрала.

Армандо де Симоне был не только вдумчивым читателем романов Дэнни Эйнджела и интересным собеседником, с которым приятно поговорить и поспорить о литературе. В характере этого человека ощущалось что-то от Кетчума, только в более цивилизованном виде.

Дэнни старался не идти на конфронтацию, о чем часто сожалел. Вступавшие в ним в спор или столкновение думали, что он не способен дать отпор, и… обманывались. Если наскоки продолжались, то после третьей или четвертой провокации Дэнни обязательно давал отпор. Потом его противники с негодованием убеждались: оказывается, писатель ничего не забывает и ведет счет нанесенным ему оскорблениям.

Армандо счета не вел. Когда на него нападали, он сразу же давал сдачи. Дэнни считал это более здоровой реакцией (особенно для писателя), но ему было несвойственно вести себя как Армандо. Конечно, эти невоспитанные псы могли его покусать. Прощать хамское поведение их хозяину он тоже не собирался, но согласился на предложенный Армандо способ только потому, что считал это лучшим решением, чем обращаться в полицию. (Может быть, хиппующий плотник действительно поймет, чего от него хотят?)

Но не покусает ли Забияка в случае чего и хозяина двух псов? Правда, при всей свирепости по отношению к собакам на людей Забияка не набрасывался.

— Армандо, обещай мне: только одна собака, — сказала Мэри, когда они (включая Забияку) садились в машину, чтобы ехать в «усадьбу» Дэнни.

— Насчет обещаний спрашивай у Забияки, — ответил ей муж.

В юности он занимался боксом. Тогда в колледжах и университетах были команды боксеров.

Армандо с Дэнни уселись на передние сиденья «фольксвагена». Сзади расположились Мэри и Забияка. У жены Армандо было страдальческое лицо, а кобель немецкой овчарки сидел, высунув язык, и шумно дышал. Мэри, как могло показаться, часто не соглашалась с «бойцовской» тактикой мужа и спорила с ним, но Дэнни знал: они замечательная пара и всегда поддерживают друг друга. Возможно, Мэри по характеру была даже решительнее Армандо. Дэнни помнил ее замечание по поводу увольнения коллеги. Этот человек вначале работал в промежуточной школе, а затем ушел туда, где преподавал Армандо.

— Поскольку справедливость так редка, сознавать, что его уволили, — большое наслаждение, — сказала тогда Мэри.

(Может, и сейчас она лишь для виду противилась плану мужа наказать агрессивного пса?)

В конце концов Дэнни Эйнджел мысленно оправдал себя. Ведь он не сразу согласился на убийство собаки — даже той, что могла его покусать. Но когда дело касалось вопросов морального свойства и к этому был причастен Армандо, Дэнни почему-то с ним соглашался.

— Так вот, значит, чьи собачки! — воскликнул Армандо, когда они подъехали к кладбищу старых машин. — Две извилины, и те в заду.

— Ты его знаешь? — удивился Дэнни.

— Скорее, это ты его знаешь. Уверен, он был одним из твоих студентов.

— В Уиндеме?

— Разумеется, в Уиндеме.

— Я его не узнал. Сомневаюсь, что он вообще у меня учился, — сказал Дэнни.

— А ты что, запоминаешь всех своих посредственных студентов? — спросила его Мэри.

— Просто очередной плотник-хиппарь. Или придумал себе другую мифическую профессию, — сказал Дэнни, но как-то не слишком уверенно.

— Возможно, он плотник-писатель, — предположил Армандо.

Известен ли этому парню писатель Дэнни Эйнджел? Таким вопросом Дэнни не задавался. Потенциальных писателей в Патни было ничуть не меньше, чем хиппи, называвших себя плотниками. (Враждебность или зависть, с которой сталкивается писатель, живущий в Вермонте, часто обусловлена провинциальной ментальностью. Дэнни понравилась эта мысль.)

Помесь лайки с овчаркой обычно уступает в силе чистопородной немецкой овчарке. Однако полукровок было две. Возможно, что Забияка справится с двумя. Дэнни вылез из «фольксвагена» и опустил сиденье, чтобы дать вылезти Забияке. Пес едва спрыгнул на землю, как две полукровки тут же накинулись на него. Дэнни снова забрался в машину и стал смотреть, что будет. Одного пса Забияка прикончил с такой быстротой, что ни Дэнни, ни чета де Симоне не успели разглядеть, какого же пола второй пес. Тот шмыгнул под «фольксваген», откуда Забияке было его не достать. (Первого пса Забияка схватил за горло и перекусил шею.)

Армандо позвал Забияку. Дэнни подвинулся, пропуская немецкую овчарку. Плотник-хиппарь (или плотник-писатель) выбрался из лачуги и уставился на своего мертвого пса. Он еще не сообразил, что второй прячется под днищем «жука».

— Следите за своей собакой, — сказал ему Дэнни, хотя хиппи вряд ли это слышал.

Армандо дал задний ход. Машина медленно покатилась. Переднее колесо задело спрятавшегося пса (ощущение было такое, будто оно его переехало). Пес заворчал, выскочил из-под машины и стал отряхиваться. Это тоже был кобель. Дэнни видел, пес остановился возле своего мертвого дружка и принялся его обнюхивать. А хамоватый хиппи смотрел на «фольксваген», съезжавший на грунтовую дорогу. Было ли это тем, что Мэри (или Армандо) называли справедливостью? Лучше бы он позвонил Джимми, даже если бы патрульный пристрелил обоих псов. На самом деле пристрелить бы стоило их хозяина. Такая мысль пронеслась в голове писателя, и следом он подумал, что из этого можно сделать неплохую историю.

«Если когда-нибудь нам придется уехать из Вермонта, мне будет по чему и по кому скучать», — думал Дэнни Эйнджел.

Прежде всего ему будет недоставать общества Армандо и Мэри де Симоне. Он восхищался этими людьми.

Они все трое плавали у Дэнни в бассейне, а истребитель полукровок Забияка смотрел на них. Забияка не плавал, но с удовольствием лакал холодную воду из миски. Хозяев немецкой овчарки Дэнни угостил джином с тоником. Таким и запомнился ему Забияка: сидящим у глубокого края бассейна, язык высунут, а на морде написано удовлетворение. Этот здоровенный пес любил маленьких детей, однако ненавидел кобелей любой породы. Наверное, тому была причина, о которой супруги де Симоне ничего не знали.

Впоследствии Забияка погибнет на другой дороге. Его собьет машина, когда он будет легкомысленно преследовать школьный автобус. Насилие рождает насилие. Повар и Кетчум это знали. Возможно, и плотник-хиппарь, о котором писатель почти забыл, когда-нибудь тоже поймет эту истину.

Дэнни еще не знал, что сегодняшняя пробежка из Патни до Вестминстер-Веста была последней. Мир ведь полон случайных происшествий? Возможно, с таким миром не стоило слишком обострять отношения.

Их мужья, работавшие на лесопилке в Милане, вышли на пенсию. Теперь обоих мужчин ждал мир мелкого ремонта двигателей, несложных паяльных и сварочных работ и тому подобные занятия. Крошка и Мэй — толстые жены бывших рабочих лесопилки, эти глупые и шумные старые задницы — пользовались любой возможностью, чтобы улизнуть из городка и от своих нагоняющих скуку мужей. Они были готовы поехать куда угодно, и их не пугало время, проводимое за рулем. Они убедились, в какую головную боль превращаются вышедшие на пенсию мужья. Крошка и Мэй предпочитали общество друг друга. Сейчас, когда у младших детей (и старших внуков) Мэй появлялись свои дети, она покидала мужа всякий раз, едва очередная мамаша с отпрыском выписывались из роддома. Как же, там остро требуется ее помощь. Где бы это «там» ни находилось, появлялась уважительная причина улизнуть из Милана. Машину всегда вела Крошка.

Им обеим было по шестьдесят восемь — всего на два года больше, чем Кетчуму, которого они время от времени встречали. Он жил в Эрроле, вверх по Андроскоггину. Старый сплавщик либо не узнавал Крошку и Мэй, либо если и узнавал, то не обращал на них внимания. Зато Кетчума узнавали все. За ним прочно закрепилась репутация дикого и непредсказуемого человека, а шрам на лбу был наглядным подтверждением его крутой жизненной истории. За эти годы Крошка потолстела еще на шестьдесят фунтов, а Мэй — на все восемьдесят. Обе были седыми, с обветренными лицами, какие часто увидишь на севере. Можно сказать, что они не проживали, а проедали каждый свой день, что тоже свойственно жителям холодных северных мест. Глядя на них, кажется, будто они постоянно голодны.

Выехав из Милана, путешественницы пересекли север Нью-Гэмпшира по Гроувтонскому шоссе, проехав через Старк[124]. Этот отрезок их пути шел вдоль реки Аммонусак. В Ланкастере[125] они пересекли реку Коннектикут и въехали на территорию Вермонта. Не доезжая Сент-Джонсбери[126], толстухи выбрались на шоссе 91. Дальнейший их путь лежал на юг. Путь, надо сказать, неблизкий, но они не торопились. Дочка (или внучка) Мэй, только что разрешившаяся от бремени, жила в Спрингфилде в штате Массачусетс[127]. Если они доберутся до Спрингфилда к ужину, их ждет не слишком приятная процедура кормления детворы и мытья посуды. У престарелых дам хватило сообразительности избежать этого занятия. Поужинать они могут и по дороге. Так они и решили: найдут приятное местечко, хорошенько подкрепятся, а в Спрингфилде появятся, когда малышню без них уже накормят и уложат спать.

Примерно в то время, когда две старые вздорные задницы катили по шоссе 91 мимо водопада Мак-Инду, повар и его персонал заканчивали свой обед в «Авеллино». Тони Эйнджел всегда кормил своих работников вкусно и сытно, поскольку потом им предстояло напряженное время. Эти обеды перед открытием, наблюдение за тем, как его работники приводят себя и помещение в порядок, всегда вызывали у Тони Эйнджела ностальгические воспоминания. Он вспоминал годы, проведенные в Айова-Сити. Передышку в их вермонтской жизни, как это всегда ощущал и сам повар, и его знаменитый сын.

В Айова-Сити Тони Эйнджел работал в китайском ресторане братьев Чен на Первой авеню и занимался приготовлением соусов, маринадов и экзотических блюд. Ресторан находился в той части Первой авеню, которую называли «полосой Коралвилл». Будь заведение братьев Чен поближе к центру, их дела шли бы успешнее. В этом квартале их ресторан воспринимался слишком вычурным и дорогим, соседствуя с забегаловками и дешевыми мотелями. Однако братьев привлекала близость федерального шоссе и матчи «Большой десятки» по выходным, когда команда Айовы выступала у себя дома. Тогда ресторан заполнялся множеством приезжих. Студентам угощение у братьев Чен было не по карману, если только за них не расплачивались родители, а университетские преподаватели (их братья Чен рассматривали в качестве основной клиентуры) все имели машины и могли съездить пообедать в более дешевые заведения.

По мнению Тони Эйнджела, успеху мешало и весьма спорное название заведения. Ресторан назывался «Мао». Аполитичным студентам было все равно, а вот их родителям и иногородним спортивным болельщикам — далеко не все равно. Это было время мощных антивоенных выступлений. Общественное мнение, да еще в университетском городе, было настроено против войны. С семьдесят второго по семьдесят пятый годы возле Старого Капитолия[128], в самом центре университетского кампуса, постоянно происходили антивоенные митинги и демонстрации. Возможно, где-нибудь в Мэдисоне[129] или Энн-Арборе[130] на такое название почти не обратили бы внимания, но только не в «полосе Коралвилл». Здесь частенько какой-нибудь патриот, проезжая на машине или грузовике, мог запустить камнем или кирпичом в витрину ресторана.

— Воинствующий фермер, — разводил руками старший брат, давно смирившийся с подобными ударами судьбы.

Его звали Агу Чен. «Агу» на шанхайском диалекте означало «старший брат». Это был потрясающий повар. Он учился в Американском кулинарном институте[131] и шлифовал свое мастерство, работая в разных китайских ресторанах. Он родился в Куинсе, затем перебрался на Лонг-Айленд, а оттуда на Манхэттен. Женщина, встреченная им в школе каратэ, сманила его в Айову, где и бросила. Но к тому времени Агу был уверен, что Айова-Сити — прекрасное место для ресторана «Мао».

Когда началась Вьетнамская война, Агу уже вышел из призывного возраста. Однако в армии он все-таки служил, попав на Аляску. («Самого нужного не достать, сплошная рыба», — рассказывал он потом Тони Эйнджелу.) Агу носил усы а-ля Фу Маньчжу[132] и красил в рыжий цвет узкую полоску черных волос, завязанных конским хвостом.

Агу наставлял младшего брата, как тому не загреметь на Вьетнамскую войну. Перво-наперво, не надо дожидаться повестки. Пусть явится добровольцем.

— Просто говори, что ты не хочешь убивать азиатов, — советовал ему Агу. — Во всем остальном веди себя наивно и искренне.

Младший брат заявил призывной комиссии, что он готов водить машины где угодно и готовить еду для кого угодно. («Я не боюсь сражений! Я поведу армейский джип прямо в засаду. Я буду варить пищу под обстрелом! Я просто не хочу убивать других азиатов!»)

Конечно, это была рискованная игра — его все равно могли бы забрать в армию. Но наставления старшего брата принесли свои плоды: младшему даже не пришлось разыгрывать сумасшедшего. Его признали психически неадекватным. Так Агу уберег младшего брата от Вьетнамской войны, где, кстати, его вполне могли убить «другие азиаты». Если Агу и терпел удары судьбы в виде камней в витрину ресторана, это еще не означало, что он не умел, когда понадобится, постоять за себя и за брата.

В «Мао» подавали французские блюда и весьма пеструю смесь блюд азиатской кухни, однако Агу, за редкими исключениями, старался не соединять французскую и азиатскую пищу. Устрицы по-рокфеллеровски[133], которые готовили в ресторане братьев, сверху посыпались панко — японскими хлебными крошками, а в майонез для своих крабовых хлебцев Агу добавлял масло из виноградной косточки и лук-шалот. (Крабов обваливали в панко, перемешанных с измельченным эстрагоном, в отличие от обычного хлеба панко в холодильнике не отсыревал.)

Единственная сложность — ресторан Агу находился в Айове. Где в этом штате достанешь панко, не говоря уже про устриц, крабов и масло из виноградной косточки? Вот тут и помогали способности младшего брата «со странностями» — Сяо Ди. Он был прирожденным водителем. Его имя в переводе означало «младший брат», а на шанхайском диалекте «Сяо» звучало почти как «Шо». Раз в неделю Сяо Ди гонял двухкамерный рефрижератор в Южный Манхэттен. Тони Эйнджел обычно ездил с ним. Путь из Айова-Сити в нью-йоркский Чайнатаун занимал шестнадцать часов. Основными местами покупок служили рынок на Пелл-стрит и рынок на Мотт-стрит.

Если женщина из школы карате сумела заманить Агу в Айову, то две подружки Сяо Ди просто сводили младшего брата с ума. Одна жила в Рего-парке[134], другая — в Бетпейдже[135]. Повара не волновало, с кем в очередной раз будет встречаться Сяо Ди. Маленькие китайские общины в Куинсе и на Лонг-Айленде напоминали ему Норт-Энд, по которому он временами тосковал. Тамошние китайцы были приветливыми и дружелюбными, друг к другу относились заботливо и помогали, чем могли. Повар больше симпатизировал подружке Сяо Ди из Рего-парка (ее звали Спайси), чем той, что жила в Бетпейдже (ее имя он не мог ни запомнить, ни произнести). Тони нравилось закупать продукты в Чайнатауне, и даже долгий путь в Айову по шоссе 80 его не утомлял. На шоссе они вели рефрижератор по очереди, но по Нью-Йорку ездил только Сяо Ди.

Обычно они выезжали из Айовы во вторник, ближе к вечеру, и ехали всю ночь, чтобы достичь Гудзонова туннеля раньше утреннего часа пик. Все утро и день среды уходили на покупки. Рефрижератор они ставили где-нибудь на Пелл-стрит или на Мотт-стрит, вблизи одного из рынков. Вечер проводили в Куинсе или на Лонг-Айленде, стремясь лечь пораньше, поскольку выезжать нужно было еще затемно, чтобы опять-таки не угодить в утренние часы пик. Ехали весь день и в Айова-Сити добирались к восьми-девяти часам вечера. Уик-энды были самым напряженным временем в «Мао» и приносили основной доход. Устрицы, мидии и свежая рыба из Чайнатауна в пятницу вечером еще сохраняли свою свежесть, а бывало, что дотягивали и до субботы.

Пожалуй, повар никогда не чувствовал себя таким сильным физически, как в эти три года: загружая и разгружая рефрижератор, он накачал мышцы профессионального грузчика. А тяжестей хватало: ящики пива «Циндао»[136], бочка соленой воды с дымящимися кусками сухого льда для мидий, кадки с колотым льдом для устриц. (Хотя грузовик именовался рефрижератором, электрических холодильных установок в его камерах не было.) На обратном пути повар с Сяо Ди обычно пополняли запас льда в каком-нибудь из оптовых магазинов штатов Индиана и Иллинойс, торгующих спиртным. Льда требовали камбала, морской черт, каменный окунь, шотландский лосось, морские гребешки, креветки, китайские колбаски «ла чан», а также все крабы. Разумеется, лед таял, и весь путь на запад за рефрижератором тянулся влажный след. В одной камере всегда пахло кальмарами, поскольку в ней возили преимущественно их. Большие глиняные кувшины с консервированными овощами из Тяньцзиня (да-да, прямо из Китая) приходилось оборачивать в газету, иначе они стукались друг о друга и разбивались. По утверждению Сяо Ди, укладывать японские сушеные анчоусы рядом с китайскими утиными яйцами — верный способ «накликать беду».

Однажды, когда они переезжали Миссисипи близ города Ист-Молин[137], на мосту им пришлось резко отвернуть в сторону, дабы не столкнуться с автобусом, у которого спустило колесо. Рефрижератор изрядно тряхнуло, и весь остаток пути домой их сопровождали кулинарные ароматы Азии. От встряски разбились банки с рыбным соусом «Голден бой» для зеленого тайского карри[138]; вдребезги разлетелись банки китайского соевого соуса и банки с шелковистыми мясными нитями[139] свинины «Формоза». Печальна была участь сладкого соуса чили, пришедшего в Нью-Йорк из далекого Таиланда, и пасты из зеленого карри. Стенки рефрижераторной камеры впервые оказались омыты кунжутным маслом и соевым соусом. Но самый стойкий запах был у гонконгского чесночного соуса. В чесночный дух вплелся не менее стойкий запах японских хлопьев из полосатого тунца и сушеных китайских креветок. И еще несколько недель в камере рефрижератора попадались черные грибы шитаки[140].

Через какое-то время волна запахов проникла в кабину, и тогда повар с Сяо Ди поняли, что столкновение оказалось весьма дорогостоящим. Они съехали с шоссе и вышли из кабины с намерением открыть дверцы и оценить ущерб. Но неописуемый запах заставил их отказаться от инспекции и не открывать дверцы до тех пор, пока рефрижератор не подъедет к дверям «Мао». Сквозь щели рефрижераторной камеры на землю лилась жижа, и определить ее состав не представлялось возможным.

— Чем это пахнет? — спросил Сяо Ди.

Жижа имела буроватый цвет и пенилась, словно пиво.

Повар принюхался.

— Пахнет всем сразу, — ответил Тони Эйнджел.

К ним подъехал на мотоцикле полицейский и спросил, нужна ли помощь. Все чеки и накладные Сяо Ди держал в бардачке на случай, если полиция заподозрит перевозку краденого. Повар рассказал патрульному, как на мосту они едва не столкнулись с автобусом и чем это для них обернулось.

— Думаю, нам стоит ехать дальше и уже в Айова-Сити открыть дверцы и начать подсчитывать ущерб, — сказал патрульному Тони.

Сяо Ди, чисто выбритое лицо которого было гладким, как у младенца, кивал в знак согласия. Его конский хвост украшала красная ленточка, вероятно, подаренная Спайси или второй подружкой.

— Пахнет как в китайском ресторане, — сказал полицейский.

— Так оно и есть, — подтвердил Тони.

Чувствовалось, патрульный все же хочет увидеть внутренности рефрижераторных камер. Раз они остановились, поневоле пришлось открыть дверцы. Внутри была Азия, точнее, кулинарные ароматы континента. Большую жестяную банку с орехами личи в желе из миндального молока только помяло. Зато разбились банки с имбирем, и терпкий его запах временами перебивал запахи рыбы и овощных приправ. Мисо[141], производимое японской компанией «Митоку», украсило кусочками плесневых грибков стенки и потолок камеры. Из лужи соевого соуса на людей таращился угрожающего вида морской черт, вполне оправдывая свой титул «самой уродливой рыбины в мире».

— Боже милостивый, а это что за морда? — поморщился патрульный.

— Морской черт. Беднякам заменяет омара, — объяснил Сяо Ди.

— И как называется ваш ресторан в Айова-Сити?

— «Мао», — с гордостью ответил Сяо Ди.

— Слышал про него, — сказал патрульный. — От водителей-вандалов часто достается?

— Бывает, — признался повар.

— Это все из-за войны, — поспешил добавить Сяо Ди. — Многие из фермеров — «ястребы».

— Скорее это из-за названия, — возразил полицейский. — «Мао»! Неудивительно, что находятся желающие запустить камнем в витрину. Не забывайте, здесь Средний Запад. Айова-Сити — не Беркли!

Казалось, рефрижератор теперь всегда будет пахнуть, как Пелл-стрит и Мотт-стрит во время забастовки манхэттенских мусорщиков.

— А знаешь, коп по-своему прав, — сказал Сяо Ди повар, когда они двинулись дальше. — Насчет названия.

Сяо Ди открыл бардачок, где вместе с чеками и накладными лежала пачка шоколадных шариков, начиненных кофе эспрессо. Их он жевал постоянно, чтобы не спать за рулем. Повар однажды съел два или три шарика и зарекся. У него началось сердцебиение, которое прошло лишь на следующий день. Но что еще хуже, он чувствовал, что его вот-вот пронесет, словно он выпил две дюжины чашек двойного эспрессо.

Повар уже забыл о сказанном, когда Сяо Ди вдруг завелся:

— Что творится с Америкой? «Мао» — всего-навсего название! Американцам десять лет подряд отрывают яйца во Вьетнаме. При чем тут Мао? Обыкновенное название!

Он тряс своим «конским хвостом» с ярко-красной ленточкой, подаренной Спайси или другой подружкой. Сейчас Сяо Ди был похож на истеричную культуристку, везущую целый китайский ресторан, в котором вас непременно отравят экзотическими блюдами.

— Коп думает так, вы с братом думаете по-своему. Нам сейчас важнее поскорее доехать домой и посмотреть, что можно спасти, — сказал повар, пытаясь успокоить темпераментного китайца.

Сам Тони Эйнджел пытался прогнать из памяти морду морского черта, лоснящуюся от кунжутного масла.

Бочка с морской водой опрокинулась и погубила все мидии. Так что о мидиях с соусом из черных бобов придется забыть. Об устрицах по-рокфеллеровски — тоже. (Как назло, ко времени их плачевного возвращения Агу уже нарезал для этих чертовых устриц шпинат и бекон.) Каменный окунь годился только на выброс, но от морского черта удалось спасти хвост, и старший брат приготовил вполне аппетитное блюдо, нарезав этот хвост тонкими кружочками.

Повар научился определять свежесть шотландского лосося по тому, легко или нет извлекаются кости. Если кости вытаскивались с трудом, Агу считал такую рыбу вполне свежей. Колбаски «ла чан», камбала и кальмары уцелели во встряске, чего нельзя было сказать о креветках, морских гребешках и крабах. Любимый Агу сыр маскарпоне[142] и пармезан доехали вполне сносно, зато со всеми остальными сырами пришлось расстаться. Рулетики нори[143] для раскатывания суши слишком сильно пропитались кунжутным маслом и пивом «Циндао». Потом Сяо Ди несколько месяцев подряд мыл из шланга внутренности рефрижераторных камер, но они по-прежнему пахли так, как после встречи со злополучным автобусом на мосту через Миссисипи.

А ведь он любил их жизнь в Айова-Сити и даже эти долгие поездки с Сяо Ди Ченом. Каждый вечер у себя в «Авеллино» Тони Эйнджел включал в меню пару блюд, которые научился готовить, работая с Агу. Французские и азиатские добавления к обычному меню назывались просто: «Кое-что из Азии» или «Кое-что из Франции». Этой «загадочности» он тоже научился в «Мао». В тот тяжкий для ресторана уик-энд, когда не было ни рыбы, ни устриц, ни мидий, Агу попросил повара приготовить пиццу или какое-нибудь блюдо из макарон. А в меню написали: «Кое-что из Италии».

Водители-дальнобойщики, которые тоже заглядывали в «Мао», были неприятно удивлены.

— «Кое-что из Италии»? С чего вдруг? Я-то думал, у вас китайский ресторан.

— Мы понемногу готовим и другую еду, не только китайскую, — отвечал на сетования Сяо Ди.

По выходным он исполнял обязанности метрдотеля. Агу, не поднимая головы, трудился на кухне.

Остальной персонал ресторана состоял из весьма образованных, принадлежащих к разным культурам университетских студентов, причем многие из них были родом не из Азии, а из Сиэтла, Сан-Франциско, Бостона и Нью-Йорка. Цзу Минь — сравнительно недавняя подруга Агу — приехала с Тайваня и училась на юридическом факультете Айовского университета. Встреча с Агу и ресторан «Мао» заставили ее изменить прежние планы и не возвращаться на Тайвань. По четвергам, когда Сяо Ди очухивался после своих шариков с эспрессо, обязанности метрдотеля исполняла Цзу Минь.

До открытия «Авеллино» оставалось не так уж много времени. Тони Эйнджел привычно оглядел зал и мысленно вновь перенесся на восемь лет назад… Радио в «Мао» не было, но на кухне стоял телевизор — причина множества порезанных пальцев и иных кухонных травм. Однако Агу нравилось смотреть новости и спортивные передачи. Иногда передавали репортажи с футбольных или баскетбольных матчей, и на кухне ресторана заранее знали, каких посетителей им сегодня ждать: ликующих или подавленных.

В те годы сборная Айовы по борьбе редко проигрывала, и уж меньше всего — у себя дома. Соревнования продолжались два дня подряд, обеспечивая ресторану приток разгоряченных победой и невероятно голодных болельщиков. Повар вдруг вспомнил, что Дэниел водил маленького Джо на многие соревнования. Возможно, это успехи сборной Айовы пробудили в мальчишке желание заняться борьбой, а вовсе не «подвиги» Кетчума по части драк в барах.

На кухне «Авеллино» у Тони был восьмиконфорочный «гарленд» с двумя духовками и рашпером. Имелся и мармит для куриного бульона. В самые напряженные вечера ресторан «Мао» мог обслужить до девяноста посетителей. Возможности «Авеллино» были скромнее. Тридцать-сорок посетителей за вечер, самое большее — пятьдесят.

Сегодня повар собирался угощать посетителей «Авеллино» тушеными говяжьими ребрышками в красном вине. На мармите подогревались два вида бульона: легкий и крепкий. В разделе «Кое-что из Азии» сегодня значился говяжий сатай[144] по рецепту Агу с добавлением арахисового соуса и гарнира из креветок, стеблей фасоли и спаржи. Конечно, желающие смогут заказать макаронную запеканку с кальмарами, черными маслинами и кедровыми орешками (в качестве макаронной основы он всегда брал перья) и два вида пиццы: с перцем и соусом маринара и лесными грибами и четырьмя сортами сыра. Любителей курятины ожидали жареные крылышки с розмарином, подаваемые на листах рукколы[145] и посыпанные жареным фенхелем. Были и такие деликатесы, как жареная нога молодого барашка с чесноком, а также ризотто[146] с грибами.

Помощником у Тони был молодой повар Грег. Он успешно окончил кулинарную школу на Девяносто первой улице Манхэттена и быстро постигал практические уроки Тони Эйнджела. Ему повар поручил сегодня заниматься гренобльским соусом с топленым маслом и каперсами, которым поливали жареную курятину, приготовленную на французский манер. «Кое-что из Франции», как значилось в меню. Этим вечером в зале работали любимые официантки повара: мать и дочь, студентка колледжа. Мать звали Селест, она работала в ресторане с семьдесят шестого года. Ее дочь Лоретта была и по возрасту, и по взглядам старше, чем парни и девчонки из местной средней школы, подрабатывавшие в ресторане официантками, уборщиками столов и посудомойками.

Лоретта была старше и многих своих однокурсников. В выпускном классе школы она забеременела и решила оставить ребенка. Отец, как часто бывает, бесследно исчез. Лоретта сидела с малышом, пока тот не подрос настолько, чтобы не мучить бабушку (сейчас ему было четыре или пять). Тогда Лоретта продолжила учебу, поступив в ближайший колледж. Ее занятия были спланированы так, что в колледже она проводила три дня: со вторника до второй половины четверга. К вечеру она возвращалась в Браттлборо, где по-прежнему жила с матерью и сыном. Время до следующего вторника уходило на занятия и работу в ресторане.

Интимные отношения у повара с Селест начались лишь полтора года назад. Отъезды Лоретты его очень устраивали. Он оставался у Селест (ее внук был уже первоклассником) две ночи в неделю: со вторника на среду и со среды на четверг. По средам ресторан был закрыт. Внук Селест уходил в школу, и они могли не торопиться. Ко времени возвращения Лоретты повар покидал их жилище. Сложнее было летом, когда Селест оставалась у него три-четыре ночи в неделю. Рыжеволосая, с веснушками на груди, Селест была крупной женщиной, хотя по комплекции уступала Кармелле и Индианке Джейн. В свои пятьдесят Селест оказывалась как бы посередине между поваром и его сыном, будучи на девять лет моложе повара и на девять лет старше Дэнни.

На кухне «Авеллино» они держались вполне официально, не позволяя себе никаких фамильярностей. Тем не менее все знали (и, конечно же, Лоретта) об интимных отношениях между Тони и Селест. Приятельницы повара, с которыми он встречался в «Книжном подвале», к тому времени вышли замуж и уехали из Браттлборо. Поэтому старая шутка Тони, нет ли у продавщицы на примете дам его возраста или помладше, оставалась лишь шуткой. Продавщица знала про них с Селест и привычно отшучивалась. Ей не хотелось портить отношения с официанткой. Браттлборо был маленьким городом, а Селест — заметной фигурой.

В Айове встречаться с женщинами было легче, особенно если учесть, что сам повар стал старше, а Браттлборо значительно уступал Айова-Сити. Там Дэнни часто приглашал отца на вечеринки, устраиваемые Писательской мастерской. Творческие женщины умели весело провести время.

У Дэнни было много поводов пригласить своих студентов в «Мао», не последнее место среди этих поводов занимало празднование китайского Нового года. По восточному календарю год начинался либо в конце января, либо в первых числах февраля. Три вечера подряд Агу потчевал своих гостей праздничным обедом из десяти блюд. Помнится, в семьдесят третьем, накануне китайского Нового года (это был год Быка) в Пенсильвании у них сломался рефрижератор, и повар с Сяо Ди едва успели вовремя добраться до Айова-Сити.

А в семьдесят четвертом (кажется, год Тигра) Сяо Ди взял с собой Спайси. К счастью, она не занимала много места, но ехать втроем в кабине, рассчитанной на двоих, было тесновато. Сяо Ди был в благодушном настроении и проболтался насчет второй своей женщины. И тогда на просторах Иллинойса (возможно, они уже ехали по Индиане) Спайси закатила ему скандал, назвав соперницу «этой дыркой из Нассау». Весь оставшийся путь повар был вынужден слушать их переругивание.

Тони Эйнджел вспоминал Айова-Сити и сравнивал «Мао» со своим рестораном. Конечно, «Авеллино» не был столь амбициозным заведением, как ресторан братьев Чен. Зато здесь было меньше хлопот и легче было управлять хозяйством. Возможно, поварам высокого класса вроде Агу, Пола Полкари или Тони Молинари «Авеллино» показался бы скучноватым, но повар в свои пятьдесят девять не пытался соперничать с ними.

Грустно только, что он не сможет пригласить своих старых друзей и наставников приехать в Вермонт и отобедать в «Авеллино». Тони стыдился приглашать в свой скромный ресторан таких потрясающих поваров, которые очень многому его научили. С другой стороны, их приезд, их свежий взгляд наверняка разнообразил бы меню «Авеллино». Да и сам повар был бы польщен их визитом, ему бы это добавило гордости за свой ресторан — пусть и единственный в Браттлборо, но по местным меркам весьма успешный. Молинари и Полкари были на пенсии и смогли бы приехать в любое удобное для них время. А вот братьям Чен выкроить время было бы куда сложнее.

Послушавшись совета Цзу Минь, Агу и Сяо Ди переехали в Коннектикут. Вместо возвращения на родной Тайвань китаянка вышла замуж за Агу и решила взять на себя юридическую сторону семейного ресторанного бизнеса. Коннектикут был ближе к Южному Манхэттену, куда младший брат по-прежнему регулярно ездил за продуктами. В Айове их все равно считали чужаками, и братьям Чен надоело тратить силы на попытки отвоевать себе место под тамошним солнцем. Поначалу их новый ресторан назывался «Баоцзы», что в переводе означало не то пампушку, не то булочку с начинкой. (Повару сразу вспомнились аппетитные весенние булочки со свининой и баоцзы с тушеной свининой, которые Агу делал на каждый китайский Новый год. Горячие шарики из теста разрезались пополам наподобие сэндвича, и туда добавлялась начинка из тушеной свинины и смесь пяти китайских специй.) Но вопросами конкурентоспособности в семье теперь ведала Цзу Минь. Она сменила экзотическое китайское название на «Лемонграсс»[147] — более понятное в Коннектикуте и легко запоминающееся.

«Может, нам с Дэниелом выбрать время и съездить в Коннектикут? — думал Тони Эйнджел. — Посидим в “Лемонграссе”, полакомимся тем, что они сейчас готовят». Он скучал по братьям Чен и желал им процветания.

— Что случилось, Тони? — спросила у него Селест.

(Повар не замечал, как у него по щекам катятся слезы.)

— Ничего не случилось, Селест. Я очень счастлив.

Он улыбнулся официантке и склонился над готовящимся винным соусом, наслаждаясь ароматом. Предварительно Тони пробланшировал в кипящей воде веточку розмарина. Нужно было вытянуть из нее излишки масла и только потом добавлять в соус.

— Тогда почему ты плачешь? — не отставала Селест.

— Наверное, от воспоминаний.

Грег молча наблюдал за ним. В кухню из зала пришла Лоретта.

— Мы откроем дверь или заставим посетителей пробираться через черный ход? — спросила она.

— Что, уже время? — спохватился Тони.

Часов в кухне не было, а свои он оставил в спальне, на столике с недочитанными гранками романа «К востоку от Бангора».

— Из-за чего наш шеф плачет? — поинтересовалась у матери Лоретта.

— Я у него спрашивала. Говорит, от воспоминаний.

— Наверное, это приятные воспоминания? — спросила Лоретта.

Она сняла с вешалки чистое полотенце и вытерла ему щеки. Даже уборщик столов и мойщик посуды — старшеклассники местной школы — с тревогой поглядывали на Тони Эйнджела.

У повара и его молодого помощника не было строгого разделения обязанностей, но чаще всего Грегу доставалась жарка, а Тони колдовал над соусами, подливами и приправами.

— Босс, может, я доделаю винный соус? — предложил Грег.

— Да не волнуйтесь, со мной все в порядке, — сказал им Тони, встряхивая головой. — Неужели у вас не бывает воспоминаний?

— Забыла сказать: Дэнни звонил, — сообщила повару Лоретта. — Вечером приедет.

— Голос у него был взволнованный, — подхватила Селест. — Он сегодня бегал, к нему прицепились две собаки. Забияка — пес его друзей — одну прикончил. Дэнни просил столик в свое обычное время, но на одного. Он сказал, что Барретт не оценит его собачью историю. Передаю дословно: «Пап, вечером увидимся».

«Пап» — это со времен Айова-Сити. Повару оно нравилось.

Барретт была англичанкой. Она уже давно жила в Штатах, однако каждый раз, слыша ее, Тони удивлялся: ее английское произношение становилось все более английским. Американцы всегда восхищались английским произношением. Наверное, оно порождало в них чувство недостаточной образованности. Так думалось повару.

Тони знал, почему Барретт не оценит «собачью историю» сына. Собаки не впервые кусали Дэнни на пробежках, однако Барретт всегда была на стороне собак. (По ее мнению, невоспитанных собак не существовало, были только невоспитанные владельцы. Полиция Вермонта не имеет права стрелять собак, даже если они накидываются на полицейских. Наверное, сами спровоцировали. И вообще, если бы Дэнни не бегал с этими дурацкими рукоятками от ракеток, собаки не накинулись бы на него… Сентенции Барретт можно было продолжать и продолжать.) Между тем именно собачья агрессивность вынудила Дэнни вооружиться. Ему и так уже дважды накладывали швы и один раз делали серию уколов против бешенства.

Тони Эйнджел был рад, что сын приедет без Барретт. Ну разве можно спать с женщинами, которые почти ровесницы его отцу? Но еще больше Тони не нравилась английская чопорность Барретт и ее идеализированные представления о собаках. Впрочем, если эта женщина обожает лошадей, стоит ли удивляться ее любви к собакам? Возможно, животных она любит больше, чем людей.

Свою пиццу Тони Эйнджел пек в старой ирландской дровяной печи. Он умел поддерживать внутри температуру в шестьсот градусов и при этом не превращать кухню в подобие духовки. Правда, на овладение этим секретом повару понадобилось два года. Сейчас он подкладывал дрова в топку печи. Лоретта открыла входную дверь ресторана. Приятно, когда посетители дожидаются открытия.

— Вам еще звонили, — сказал Грег.

Неужели Дэнни передумал приезжать? Или все-таки решил взять с собой Барретт? Повар не угадал: второй звонок был от Кетчума.

Старый сплавщик несколько раз изводил Грега своими долгими восторгами по поводу изобретения телефакса. Вообще-то телефаксы появились не вчера. Вероятно, это Кетчум узнал об их существовании недавно и теперь хотел обзавестись такой штуковиной. Помнится, Дэнни увидел этот аппарат в действии, когда ездил в Нью-Йорк по издательским делам. Правда, это было несколько лет назад. Наверное, с тех пор телефаксы стали совершеннее. А тогда он рассказывал про довольно громоздкое устройство, откуда вылезали кусочки промасленной бумаги со скверно читаемым текстом. Теперь Кетчум, научившись на старости лет читать и писать, хотел купить факс. По его замыслу, повар и Дэнни тоже поставят у себя по факсу, и тогда их связь с ним станет мгновенной.

Повар не знал, возможна ли отправка факсов за счет вызываемого абонента, но знал, что его квартира будет завалена сообщениями Кетчума. Ему придется пачками покупать бумагу для факсов. И прости прощай, утренняя тишина, когда можно неспешно пить кофе и любоваться рекой Коннектикут. (Как и повар, Кетчум поднимался рано.)

Тони Эйнджел не видел жилища Кетчума в Эрроле. Но вряд ли это был дом. Скорее что-то, напоминающее времена его любимых ваниганов: трейлер или пара трейлеров, снятые с колес и поставленные на фундамент. Может, какой-нибудь старенький автобус марки «Фольксваген», тоже без колес, но с печкой внутри.

Повар не переставал удивляться: Кетчуму понадобился факс! Это в шестьдесят-то шесть лет! Давно ли он научился читать и писать? Давно ли установил себе телефон и перестал бегать по холодным телефонным будкам?

Повар знал причину своих слез. «Воспоминания» были тут ни при чем. Едва подумав о поездке с Дэнни в Коннектикут, в ресторан братьев Чен, Тони Эйнджел с грустью понял: сын с ним не поедет. Дэнни был трудоголиком и, по мнению повара, страдал «недержанием речи». То, что сегодня он явится в «Авеллино» один, было хорошо. Плохо только, что он вообще один (и в перспективе, скорее всего, тоже одиночество). Вот что на самом деле вызвало у повара слезы. Он волновался и за Джо, но не так. То были обычные тревоги за восемнадцатилетнего парня, способного наделать глупостей. Дэнни такое уже не грозит. Повара волновало нескончаемое меланхоличное одиночество сына. Неужели душа Дэнни обречена на такую жизнь? «Он ведь даже более одинок и меланхоличен, чем я», — думал Тони Эйнджел.

Лоретта передавала Грегу первые заказы.

— Столик на четверых. Одна пицца с грибами, другая пеперони.

В кухню вошла Селест.

— Дэнни приехал. Один, — сообщила она повару.

— Порция кальмаров с макаронными перьями, — продолжала Лоретта.

Когда посетителей было много, она передавала поварам записочки с заказами. Но когда зал почти пустой, можно и поиграть голосом. Наверное, ей нравился такой спектакль.

— А за столиком на четверых не хотят заказать что-нибудь из первых блюд? — спросил Грег.

— Им всем нужен салат из рукколы с тертым пармезаном. А этот заказ тебе явно понравится. — Лоретта, как настоящая актриса, сделала впечатляющую паузу. — Просят куриное рагу, но без каперсов.

— Господи! — вздохнул Грег. — Но гренобльский соус немыслим без каперсов.

— Ничего. Сделай для этого оригинала подливу из красного вина с розмарином, — посоветовал Тони. — Годится для тушеной говядины, сойдет и для курятины.

— Но такой соус испортит вид куриного мяса, — поморщился Грег.

— Не надо быть таким щепетильным. Клиент просит без каперсов, мы не спорим. Не хочешь винный соус, сдобри оливковым маслом и добавь лимона.

— Дэнни просит принести что-нибудь, что бы его удивило, — сказала Селест.

Она внимательно глядела на Тони. Слезы повара она видела не впервые, но до сих пор он плакал только во сне.

— Дэнни может не беспокоиться. Я его удивлю, — пообещал повар.

(«Хоть немножко улыбнулся», — подумала Селест.)

Мэй была болтливой пассажиркой. Крошка вела машину, кивая головой, но не всегда попадая в такт навязчивой музыке, что выплевывало радио. Мэй в это время читала вслух дорожные указатели, словно ребенок, недавно научившийся читать.

— Беллоуз-Фоллс, — сообщила она, когда минут пятнадцать назад они выехали на шоссе 91. — Неужели кто-то захочет жить в Беллоуз-Фоллс?

— Ты там бывала? — спросила подругу Крошка.

— Не-а. Название противное.

— Нам не названия надо смотреть, а искать место, где бы перекусить, — резонно заметила ей Крошка.

— Я не прочь чего-нибудь слопать, — призналась Мэй.

— Например?

— Полмедведя или целую корову, — захихикала Мэй.

Крошка тоже захихикала.

— Меня бы устроила и половина коровы, — сказала Крошка.

— Патни, — возвестила Мэй, прочитав очередной указатель.

— Что это за название, как ты думаешь? На индейское не похоже, — задумалась Крошка.

— Точно не индейское, — согласилась Мэй.

Вверх уходили три поворота на Браттлборо.

— А как насчет пиццы? — спросила Крошка.

В ответ Мэй почти правильно произнесла название городка.

— Вот это точно не индейское название, — заявила Крошка, и обе толстухи опять захихикали.

— Должна же быть в этом… Браттлборо какая-нибудь пиццерия, а? — задала риторический вопрос Мэй.

— Сейчас увидим, — сказала Крошка.

Первый поворот они проскочили, и она свернула во второй. Вскоре их машина уже катилась по Мейн-стрит.

— «Книжный подвал», — прочитала Мэй, когда они медленно ехали мимо книжного магазина.

У светофора они затормозили. Дальше улица шла вниз, и им отчетливо был виден кинотеатр «Лэтчис» с его афишей. Тетки поморщились: здесь шли прошлогодние фильмы с Сильвестром Сталлоне — «Рокки III» и «Первая кровь».

— А я эти фильмы уже видела, — похвасталась Крошка.

— Со мной, между прочим, — напомнила ей Мэй.

Крошка могла себе позволить глазеть на вывески и афиши, только когда машина стояла у светофора. Вести машину и одновременно крутить головой по сторонам она не умела. Если бы не Мэй — ее голодная пассажирка и усердная читательница указателей, вывесок и прочего, они бы проскочили «Авеллино». Мэй споткнулась на названии, но сумела выговорить остальное:

— Итальянская еда.

— Где? — спросила ее Крошка, потому что они уже проехали это место.

— Только что проехали. Остановись где-нибудь. Там точно было написано: «Итальянская еда».

Они встали на стоянке местного супермаркета, и только сейчас до Крошки дошло, какую водительскую оплошность она совершила.

— Теперь пешком потащимся, — пробрюзжала она Мэй.

Крошка и в лучшие годы не любила ходить пешком. А с недавних пор у нее на правой ноге разрослась косточка, из-за чего она прихрамывала. Ей вдруг вспомнился Стряпун с его хромотой. (Так что повар уже мелькал на задворках сознания этих двух старых задниц, а разговор про индейские названия напомнил им давние времена, когда они жили в Извилистом.)

— Я бы ради пиццы и милю прошла, — призналась подруге Мэй. — Нет, милю только ради двух.

— Таких, как когда-то Стряпун делал, — подхватила Крошка, не догадываясь, как они близки к желанной цели.

— А что? Вкусные ведь были! — воскликнула Мэй.

Они потащились назад, к «Лэтчису», и при переходе Мейн-стрит едва не угодили под машину, поскольку двигались вне зоны перехода. (Возможно, в Милане к пешеходам относились снисходительнее, чем в Браттлборо.) Крошка и Мэй погрозили жирными пальцами вслед удаляющемуся водителю.

— Ты случайно не помнишь, что такого Стряпун хотел добавить в тесто для пиццы? — спросила Крошка.

— Меду, — сказала Мэй, и они захихикали. — Но потом передумал, — добавила она.

— А я все думала, какая у него тайная добавка, — вспомнила Крошка.

— Никакой и не было. Врал нам, — пожала плечами Мэй.

Они остановились перед витриной «Авеллино», где Мэй, запинаясь, принялась читать ресторанное меню.

— Похоже, и впрямь итальянская еда, — решила Крошка.

Она тоже прочитала меню, но про себя.

— Гляди-ка, пицца двух сортов.

— Я выбираю пеперони, — заявила Мэй. — Грибами еще отравишься.

— Помню, у Стряпуна корочка пиццы была тоненькая. Потому я никак наесться не могла, — углубилась в воспоминания Крошка.

Они вошли в зал. За столиком сидела семья: родители и двое детей. Ребятня с аппетитом уплетала пиццу. За другим столиком, невдалеке от двери на кухню, сидел приятного вида мужчина лет сорока. Он что-то писал в обычном линованном блокноте, какими пользуются школьники и студенты. Разумеется, тетки не узнали Дэнни. В последний раз они видели его двенадцатилетним мальчишкой. Повар тогда был на десять лет моложе, чем Дэнни сейчас.

Дэнни мельком взглянул на вошедших и вновь вернулся с своим записям. Вряд ли он помнил, как выглядели Крошка и Мэй почти тридцать лет назад. Естественно, он не имел ни малейшего представления, кто эти пожилые толстые тетки, ввалившиеся в отцовский ресторан.

— Леди, вы только вдвоем? — спросила их Селест.

(Крошке и Мэй всегда льстило, когда к ним так обращались.)

Им предложили столик у окна, под старой черно-белой фотографией лесосплава в Браттлборо.

— Смотри, раньше и по Коннектикуту лес сплавляли, — сказала Мэй. — Лесопилки тут стояли, бумажные фабрики. Может, и ткацкие были.

— Я где-то слышала про психушку в этом городе, — сообщила подруге Крошка.

Когда официантка принесла им минеральную воду, Крошка атаковала ее вопросом:

— У вас психушка еще осталась?

— У нас ее называют лечебницей для душевнобольных.

— Шикарное название, нечего сказать! — захихикала Мэй.

Селест спохватилась, что не принесла этим шумным дамам меню. (Внезапные слезы повара почему-то не давали ей покоя.)

В зал вошла молодая пара. Крошка и Мэй глазели, как другая официантка (то была Лоретта) провела их к столику. К этому времени Селест принесла голодным толстухам меню.

— Мы заказываем пиццу пеперони, — сказала Крошка, даже не заглянув в меню.

(Они запомнили это название, увидев его в витрине ресторана.)

— Одну на двоих или по одной для каждой из вас? — спросила Селест.

— По одной, — ответила Мэй.

(Впрочем, Селест достаточно было взглянуть на них, чтобы угадать ответ.)

— Не желаете ли салат или первое блюдо? — спросила Селест.

— Обойдемся. Я приберегу местечко для яблочного пирога, — ухмыльнулась Мэй.

— Зато черничный коктейль не помешает, — добавила Крошка.

Обе заказали по большому стакану кока-колы. «Настоящей», — уточнила Мэй, чтобы Селест ненароком не принесла им диетическую. Для дальнейшего пути, не говоря уже о шумной встрече с детьми и внуками, Крошка и Мэй нуждались в основательном впрыскивании в кровь кофеина и сахара.

— Знаешь, если мои детки и внуки будут и дальше плодить новых деток, я точно окажусь в этой… лечебнице, — хихикая, призналась Мэй.

— Я буду к тебе туда ездить. Если там будет вкусная пицца, — пообещала Крошка.

Возможно, повар слышал скрипучий смех, доносящийся из зала.

— Две пиццы пеперони, — сказала ему Селест. — Вероятно, дамочки из тех, кто любит запивать пироги черничным коктейлем.

— Кто они такие? — с несвойственным ему любопытством спросил повар. — Местные?

— Местные или нет, по-моему, просто две старые глупые задницы, — довольно резко ответила Селест.

Наступило время спортивного репортажа о матче бейсбольной команды «Ред Сокс»[148]. Бостонцы играли у себя дома, на стадионе Фенуэй-парк. Между тем Грег слушал другую станцию, где шла музыкальная ретропередача «Старые, но нестареющие». Сейчас передавали песни с «Surrealistic Pillow»[149] — альбома распавшейся группы «Джефферсон Эйрплейн».

Повар не особо прислушивался к музыке, но вдруг узнал голос Грейс Слик, исполняющей «Somebody to Love».

— Хватит, Грег! Я хочу послушать репортаж, — с непривычной резкостью бросил он помощнику.

— Ну дайте еще немножко послушать, — начал было Грег, однако Тони резко перестроил приемник.

(Все, кто был в кухне, заметили его раздраженный тон и порывистость жестов.)

— Терпеть не могу эту песню, — словно в оправдание пробормотал повар.

— Наверное, тоже воспоминания, — сказала Селест, пожимая плечами.

За тонкой стеной и двустворчатой дверью, раскрывающейся в обе стороны, сидели еще два давних воспоминания. К сожалению, повар не смог бы избавиться от Крошки с Мэй столь же легко, как он избавился от ненавистной песни.

Глава 9. Хрупкая, непредсказуемая природа вещей

На «полосе Кораллвил», сравнительно недалеко от «Мао», находилась пиццерия, называвшаяся «У греков». Пиццу там готовили с каламатскими оливками[150] и сыром фета. (Отец Дэнни как-то сказал: «Неплохо, но это не пицца».) В центральной части Айова-Сити была пародия на ирландский бар — «Паб О'Рурка» с бильярдными столами, зеленым пивом в День святого Патрика, жареными сосисками и сэндвичами с фрикадельками. По мнению Дэнни, это было место студенческих сборищ — посредственная копия бостонских пабов, что находились к югу от площади Хеймаркет, ближе к Ганновер-стрит. Старейшим из тех заведений был «Устричный союз» — устричный бар и ресторан. Впоследствии напротив него открыли мемориальный центр, посвященный Холокосту. На углу Юнион-стрит и Маршалл-стрит был другой паб — «Колокольчик в руке». Там юный Дэниел Бачагалупо познавал вкус пива в обществе мужской половины его родни из кланов Саэтта и Калоджеро.

Паб находился не слишком далеко от Норт-Энда, и прогулки сына не остались без внимания повара. Однажды он последовал за Дэнни и остальными юнцами в «Колокольчик». Увидев, что его сын пьет пиво, повар за ухо выволок его из заведения.

Сейчас писатель Дэнни Эйнджел сидел с блокнотом за столиком «Авеллино», ждал кулинарного сюрприза от отца и вспоминал ту далекую историю, и унижение, которое он испытал на глазах у своей более взрослой родни. Жаль, этого оказалось недостаточно, чтобы в самом начале отбить у него тягу к выпивке. Унижение, обида на отца — этого было мало. Чтобы бросить пить, Дэнни пришлось пережить сильный страх и куда более сильное унижение, чем в бостонском пабе. Для этого ему понадобилось стать отцом. («Если рождение ребенка не сделает тебя ответственным, тогда уже ничто не поможет», — как-то сказал ему повар.)

Рассуждал ли Дэнни с позиции отца, когда печатал свое короткое письмо хиппующему плотнику? Прежде чем ехать в «Авеллино», он отвез свое послание и опустил в почтовый ящик хамоватого владельца собак. Хотелось ли ему, чтобы Джо, столкнувшись с каким-нибудь агрессивным субъектом, повел бы себя аналогичным образом? Эти вопросом он пока не задавался.

«Я искренне сожалею, что один из ваших псов мертв, — выстукивал на машинке Дэнни. — Но вы рассердили меня. Вы не следили за своими собаками и не желали признавать того факта, что общественная дорога — не территория, безраздельно принадлежащая вам и вашим собакам. Однако и мне нужно было бы вести себя более разумно. Теперь я буду бегать в другом месте. Вы потеряли собаку. Я отказываюсь от своей любимой трассы. Можно считать, что мы квиты?»

Это был обычной лист бумаги для пишущих машинок. Своего имени писатель не поставил. Если Армандо прав и плот-ник-хиппарь действительно учился у Дэнни, тогда этот злобный собаковладелец наверняка знал, кто бегает мимо его лачуги с рукоятками от ракеток для сквоша. Но писатель не видел смысла рекламировать себя. Он обошелся без конверта: сложил лист пополам и сунул в почтовый ящик, находившийся там же, рядом с местом, где он подвергся нападению собак.

Сидя в «Авеллино» и записывая мысли (впоследствии они могут пригодиться), Дэнни знал, как Армандо отреагировал бы на это письмо.

— Не пытайся налаживать отношения с разной швалью, — сказал бы его друг.

Или что-то в этом роде. Однако у Армандо никогда не было детей. Может, поэтому он такой смелый? Но разве нарастающая и выходящая из-под контроля конфронтация — не одно из главных зол? Разве она не стоит во главе списка бед, от которых каждый родитель постарается защитить своих детей? (В блокноте Дэнни Эйнджела, среди торопливо набросанных фраз, выделялись подчеркнутые слова — «безотчетный страх».)

В детстве и даже позже Дэнни считал главным различием между своим отцом и Кетчумом то, что отец был поваром, а Кетчум — сплавщиком и лесорубом, жестким и крепким, как ботинки с шипами. Такие люди никогда не побегут от опасности, а, наоборот, встретят ее лицом к лицу.

Но Кетчум порвал всякие связи со своими детьми, фактически он их потерял. Став старше, Дэнни понял: еще неизвестно, смелее ли Кетчум, чем его отец. Сплавщик утратил отцовские чувства, над ним не витал страх потерять своего ребенка. Дэнни только сейчас в полной мере понимал: отец всегда по-настоящему заботился о нем. Решив покинуть Извилистый, повар рассуждал с позиции отца. Когда Джо подрос, они с отцом оба испытывали страх за мальчишку, и общий страх сблизил их.

Возможно, это началось еще в Вермонте и продолжалось в Айова-Сити (второй период их жизни в Айове Дэнни мысленно называл «азиатской» паузой). У повара там была подруга — пожалуй, самая волевая и целеустремленная из всех его женщин. Китаянка по имени И Ин. Она работала медсестрой в отделении экстренной помощи Больницы милосердия[151]. Женщина эта была ровесницей Дэнни (может, чуть старше) и почти на двадцать лет моложе повара. В Гонконге у нее осталась дочь возраста Джо. Муж И Ин хотел сына и после рождения дочери бросил жену. Девочка жила с родителями китаянки, пока упорная медсестра строила свою новую жизнь на американском Среднем Западе. Ей нравились работа и город. Врачи в Больнице милосердия называли И Ин незаменимой. Она уже получила «зеленую карту» и теперь стояла в очереди на получение американского гражданства.

Естественно, не все были такого высокого мнения об И Ин. «Китаёза», «узкоглазая», «желтая морда» — такие слова ей приходилось слышать от расистски настроенных пациентов, водителей, прохожих. Возможно, ее принимали за вьетнамку — «военную невесту» какого-нибудь ветерана Вьетнамской войны. Но у И Ин была слишком высокая цель, чтобы обижаться на подобные оскорбления: она решила перевезти в Соединенные Штаты родителей и дочь. Бюрократические процедуры требовали времени и терпения. И Ин упорно двигалась к намеченной цели. (Кто-то из государственных служащих, кому она доверяла, сказал ей, что после окончания Вьетнамской войны вопрос с переселением ее родных решится легче и быстрее.)

Тони Эйнджелу И Ин сказала, что сейчас не время «увязать в романтических отношениях». Ее слова были музыкой для ушей повара, как иногда думалось Дэнни. Цель стояла у нее на первом месте, а повар был просто сексуальным партнером, нетребовательным и готовым утешить. Тони Эйнджела, успевшего к этому времени пережить несколько потерь, такие отношения очень устраивали. Более того, внук повара был одного возраста с дочерью И Ин, и она относилась к мальчишке с материнской заботой.

Прежде чем вводить новых женщин в свою жизнь, Дэнни и его отцу всегда приходилось думать о Джо. И Ин мальчику понравилась — немалый аргумент в ее пользу. Некоторым осложнением являлось то, что И Ин была почти ровесницей Дэнни и что писателя тянуло к ней.

За три года Дэнни с отцом сменили три квартиры. Все три находились в домах на Корт-стрит и принадлежали университетским преподавателям, уехавшим в годичный отпуск[152]. Корт-стрит была красивой, обсаженной деревьями улицей с основательными трехэтажными домами. Настоящий университетский квартал. Отсюда можно было пешком, не пересекая опасных магистралей, дойти до начальной школы имени Лонгфелло, где Джо учился во втором, третьем и четвертом классах. Корт-стрит находилась не в центре города, и Дэнни не надо было проезжать по Айова-авеню — улице, где они когда-то жили с Кэти. Во всяком случае, его путь к зданию Инглиш-философи-билдинг, стоящему на берегу Айовы, пролегал в стороне. (В И-пи-би[153], как все называли это здание, находилась Писательская мастерская, и у Дэнни, как у каждого преподавателя, был свой кабинет.)

Их жилище на Корт-стрит было достаточно просторным, однако Дэнни не мог работать дома. Не в последнюю очередь из-за графика дежурств И Ин. Нередко она спала в комнате повара до полудня, затем надевала свою шелковую пижаму и спускалась в кухню приготовить себе незатейливый завтрак. Во внерабочее время китаянка предпочитала ходить в облегающих гонконгских пижамах.

Дэнни нравилось проводить Джо в школу, а затем идти в И-пи-би и писать. Если дверь его кабинета была закрыта, студенты и коллеги-преподаватели знали, что он занят, и не беспокоили писателя. (И Ин была невысокого роста, плотного телосложения, с миловидным лицом и длинными угольно-черными волосами. У нее имелась целая коллекция ярких разноцветных пижам, но даже черная пижама на ней оживала и начинала играть разными оттенками черного.) Дэнни уходил в И-пи-би от И Ин и ее дразнящих облегающих пижам. Но соблазнительный образ китаянки преследовал его и там, долго не позволяя сосредоточиться и начать работать.

— Не понимаю, как вы можете писать в таком стерильном здании, — говорил об И-пи-би писатель Раймонд Карвер[154], тогдашний коллега Дэнни по Писательской мастерской.

Другой его коллега — писатель Джон Чивер[155] — сравнивал И-пи-би с отелем, где «все одинаково: и номера, и еда». Однако Дэнни нравился его кабинет на четвертом этаже. По утрам большинство аудиторий и кабинетов Писательской мастерской пустовали. В здании не было никого, кроме секретарши. Она любезно принимала все телефонные звонки и соединяла Дэнни только в том случае, если ему звонили отец или Джо.

Эстетика И-пи-би оставляла желать лучшего, но писатели обычно привыкают к местам, где им хорошо работается. Поскольку Джо в эти часы находился в школе, Дэнни мог позволить себе беспокоиться только о сюжете. На четвертом этаже царила тишина. Настоящее святилище, если не задерживаться там после трех часов дня.

Однако не всегда писателю приходится работать в комфортных условиях. Дэнни вертел эту мысль в голове, сидя за столиком ресторана «Авеллино» и воссоздавая в мозгу атмосферу Айова-Сити. Кажется, он нашел удачное название для главы — «Этот ребенок на дороге». Через несколько минут название перестало ему нравиться. Дэнни зачеркнул слово «этот» и вместо него написал «чей-то». Опять длинно. Название должно быть коротким. Никаких определений — просто «Ребенок на дороге». Еще раньше он проделал то же самое с названием другой главы — «Голубой “мустанг”».

Если бы кто-нибудь понаблюдал за выражением лица писателя, то понял бы: Дэнни не просто подбирал благозвучное или броское название для своих глав. Процесс этот был глубже и болезненнее. Правда, такие мысли не посетили ни голову Крошки, ни голову Мэй, хотя в ожидании еды обе глазели на мужчину за столиком. Симпатичный. Вроде лицо знакомое. Только откуда им его знать? Отсутствие вывесок и дорожных знаков, которые можно читать вслух, лишило Мэй дара речи.

— Не знаю, что он там пишет, но удовольствия ему это не приносит, — шепнула своей подруге Крошка.

— Я бы вмиг доставила ему удовольствие, — шепотом ответила Мэй, и они захихикали, посчитав это удачной шуткой.

Но сейчас Дэнни было не так-то легко отвлечь от его блокнота. Голубой «мустанг»[156] и ребенок на дороге полностью завладели его вниманием. Это были не просто названия глав. Для воображения Дэнни это были спусковые крючки, хотя то, о чем он собирался писать, и не являлось чистой выдумкой. И все-таки скрипучий смех двух пожилых теток заставил его поднять голову. Крошка и Мэй тут же уставились в окно. Значит, пока он подыскивал емкие название для глав, эти толстухи вовсю глазели на него? Дэнни был почти уверен, что где-то уже слышал похожий смех. Нет, не в фильме и не в телепередаче. Вот только где и когда?

Это было слишком давно, чтобы туда дотянулись нити воспоминаний писателя. Сейчас его разум поглотили воспоминания более поздние и более яркие: несущийся голубой «мустанг» и беспомощный ребенок на дороге. Дэнни был слишком далеко от своих двенадцати лет и от кухни столовой в Извилистом, где он каждый день слышал этот смех. Писатель вновь сосредоточил свое внимание на Айова-Сити, даже не предполагая, насколько он сейчас близок к своему собственному детству на реке Извилистой.

За первый год их жизни на Корт-стрит Дэнни, повар и Джо постепенно привыкли к присутствию И Ин и к ее разноцветным, с переливами, пижамам. Она сумела договориться о таком графике работы, что к возвращению Джо из школы была уже дома. Велосипедная страсть мальчишки еще не пробудилась. Женщины в жизни Дэнни появлялись и исчезали, но редко кто из них оставался на ночь. Где-то около трех часов дня повар уезжал на работу в «Мао» (за исключением дней, когда они с Сяо Ди ездили в Южный Манхэттен и возвращались обратно).

Две ночи, пока Тони Эйнджела не было дома, И Ин тоже не оставалась ночевать на Корт-стрит. Она сохраняла за собой квартиру неподалеку от Больницы милосердия. Возможно, китаянка знала, что Дэнни тянет к ней, и не хотела давать ему повода. Ее внимание почти безраздельно было отдано повару и Джо. И это она, когда Джо стал ездить в школу на велосипеде, первая заговорила с Дэнни о том, как опасны могут быть такие поездки. К тому времени они переселились во второй дом на Корт-стрит. Этот был ближе к Маскатайн-авеню с ее интенсивным движением. Правда, путь мальчишки от дома до школы имени Лонгфелло пролегал по тихим боковым улочкам. Тем не менее И Ин предложила Дэнни поговорить с сыном и внушить ему, что ехать он должен только по тротуарам, а когда требуется пересечь улицу — слезать с велосипеда и вести своего «коня» через проезжую часть.

— В этом городе маленькие велосипедисты очень часто попадают под машины, — говорила И Ин.

Дэнни было не оторвать взгляд от ее соблазнительной пижамы, хотя писатель и понимал: сейчас нужно забыть о пижаме и прислушаться к словам китаянки.

— Не далее как вчера вечером к нам привезли одного мальчика.

— Наверное, ехал в темноте? — спросил Дэнни.

— Нет, когда его сбила машина, было вполне светло. Но у нас в отделении экстренной помощи он провел всю ночь.

— С ним все будет хорошо?

И Ин молча покачала головой. Она готовила себе чай на кухне и теперь держала во рту тоненький кусочек поджаренного хлеба, словно сигарету. Джо приболел и сегодня в школу не пошел. Дэнни писал, сидя за кухонным столом.

— Убедите Джо ездить по тротуарам, — повторила И Ин. — А если ему захочется в бассейн, зоопарк или в Городской парк, пусть лучше едет туда на автобусе.

— Хорошо, я поговорю с ним, — пообещал Дэнни.

И Ин села напротив пить чай и доедать поджаренный хлебец.

— А почему вы сидите дома? — вдруг спросила она. — Я здесь, уже проснулась. Шли бы работать в свой кабинет. Я умею обращаться с детьми, и Джо не останется без присмотра.

— Вы правы, — пробормотал Дэнни.

Восьмилетнего мальчишку вполне можно было доверить заботам этой женщины. Кроме нее у Джо с недавних пор появились две няньки-японки. Но достаточно ли этого для безопасности сына?

Вечера у повара были рабочим временем, а у И Ин — временем дежурств. С Джо оставался либо Дэнни, либо одна из сестер-близняшек. Родители Сао и Каори приехали из Иокогамы, но девочки родились уже в Сан-Франциско. Как-то вечером повар привел их из «Мао». Дэнни уже спал, отец разбудил его, чтобы познакомить с няньками для Джо. Дэнни устал за день и не сразу сообразил, зачем его разбудили. А повар повел японок в комнату Джо и показал им спящего внука.

— Этот ребенок — просто ангел. С ним у вас хлопот не будет, — заверил близняшек повар.

Дэнни предлагал поискать нянек среди своих студентов, однако повару такая идея не понравилась. Эти студенты — народ пишущий, следовательно, головы их будут заняты не ребенком, а сюжетами и фантазиями. Как будто сын не знает, что молодые писатели живут преимущественно в воображаемом мире? (Тони Эйнджел не доверял воображению, и Дэнни это знал.) И потом, многие из студентов-писателей учились на выпускном курсе, мало того, они были старше обычных студентов выпускных курсов.

— Они уже не в том возрасте, чтобы умело присматривать за чужими детьми, — заявил сыну повар.

О такой теории Дэнни слышал от отца впервые и спрашивать, откуда он ее вывел, не собирался. Сао и Каори понравились писателю, хотя он так и не научился различать, кто из них кто. (Джо через некоторое время научился.)

Мысленно Дэнни называл сестер-близняшек Иокогама-ми, словно это была их фамилия. Девушки учились на втором или третьем курсе университета и подрабатывали официантками в «Мао». Получалось, что Айова-Сити имела азиатский оттенок сразу для отца, сына и внука. Между собой сестры говорили по-японски. Джо это нравилось, а Дэнни — не слишком. Сестры попеременно присматривали за мальчиком и работали в ресторане.

Поначалу Иокогамы довольно уважительно относились к И Ин. Правда, в доме Дэнни они встречались нечасто, поскольку когда они туда приходили, китаянка почти всегда была на дежурстве в Больнице милосердия. Гораздо чаще они встречались в ресторане, куда И Ин заезжала перекусить по пути на работу. Дневным сменам она предпочитала ночные дежурства.

В один из вечеров, когда обязанности метрдотеля исполнял Сяо Ди, он по ошибке принял И Ин за одну из сестер.

— Нельзя опаздывать! — отчитал он китаянку.

— Я у вас не работаю, а пришла поесть. У меня заказан столик, — сказала она младшему брату.

— А, черт! Теперь вижу. Вы — нянька Тони.

— Тони еще достаточно молод, чтобы ему требовалась нянька, — ответила И Ин.

Тони пытался было оправдать Сяо Ди в глазах китаянки.

— Пойми, он отличный водитель, но метрдотель из него дерьмовый.

Однако случившееся неприятно задело И Ин.

— Мало того, что американцы принимают меня за вьетнамку, так этот шанхайский клоун из Куинса меня еще и за официантку принял! — раздраженно заявила она Тони.

К сожалению, одна из сестер услышала эти слова.

— А чем плохо быть официанткой? — спросила у медсестры Сао (или Каори).

В Айова-Сити сестер тоже принимали за вьетнамских «невест войны». Сао (а возможно, Каори) рассказывала Дэнни, что в Сан-Франциско люди способны отличить японку от вьетнамки, а здесь, на Среднем Западе, всех выходцев из Азии сваливают в одну кучу. Дэнни было стыдно за соотечественников, но ведь и он тоже так и не научился различать, кто Сао, а кто Каори.

После того как слово «официантка» прозвучало в устах И Ин пренебрежительным эпитетом, Иокогамы стали относиться к китаянке более официально, чем прежде. Чувствовалось, она упала в их глазах.

— Мы все — одна счастливая семья, — говорил впоследствии Дэнни своей студентке Юн, пытаясь объяснить странное сообщество, обитающее в их доме.

Писательница Юн приехала из Сеула, и это произошло на второй год работы Дэнни в Писательской мастерской. Она была старше многих его студентов, находясь по возрасту ближе к ветеранам Вьетнамской войны. (Были среди студентов Дэнни и такие.) Несколько студенток-писательниц прервали обучение: одни, чтобы выйти замуж, другие — чтобы родить детей, а третьи — из-за развода. Студенты постарше имели несомненное преимущество перед теми, кто поступил в Писательскую мастерскую сразу после колледжа, — им было о чем писать.

Жизнь дала Юн достаточно материала. Она была невольницей брака, заключенного в Сеуле по договоренности между ее родителями и родителями мужа. Их «поженили», когда они были еще детьми. «Родители вроде как договорились», — так писала она в романе, над которым работала.

Дэнни очень не понравилось выражение «вроде как».

— Что значит «вроде как»? — выговаривал он своей студентке. — Если ты вышла замуж, значит, родители договорились по-настоящему, а не «вроде как».

Кожа Юн была молочно-белого цвета. Свои черные волосы она стригла коротко, и чёлка, нависая над ее темно-карими глазами, делала кореянку похожей на беспризорного ребенка. Юн была одного возраста с Дэнни. Она не желала жить с мужем, навязанным ей родительским выбором, но ее попытки развестись с ним без «корейской канители» с бракоразводным процессом давали хороший материал для творчества. Тонкостей этого дела, которые она пыталась объяснить Дэнни, он не понимал, как, впрочем, не слишком понимал и сюжет ее романа, напоминавший лабиринт.

Он не знал, верить ли ее настоящей истории или роману. Когда Дэнни впервые встретил кореянку и прочитал начальные главы ее произведения, ни писательница Юн, ни женщина Юн не вызвали у него доверия. Однако она понравилась Дэнни с первого взгляда, и нарастающий интерес к Юн заглушил у писателя неуместные фантазии насчет подруги его отца и ее облегающих пижам.

— Что ж, если у нас есть китайская медсестра, две японские няньки, почему бы не быть и корейской писательнице? — риторически заметил повар, когда Дэнни познакомил его с Юн.

Но ведь все они что-то скрывали. В первую очередь сам повар и его сын — они ведь до сих пор оставались беглецами. У Тони сложилась ощущение, что и китаянка чего-то недоговаривает. Что касалось корейской писательницы, у нее и в романе, и в жизни отсутствовала ясность. Дэнни понимал: она намеренно запутывает сюжет и там, и там.

Пожалуй, только у сестер-японок не было «задней стенки». Они по-настоящему любили Джо и так же по-настоящему, без намеков на флирт, восхищались поваром. Пожалуй, сдержаннее всего они относились к Дэнни, которого видели меньше, чем Джо и Тони.

Нельзя сказать, чтобы заботливое отношение И Ин к Джо было наигранным. Китаянка вела себя с ним очень искренне. Сложность вызывали ее отношения с поваром, причем для них обоих. Возможно, при других обстоятельствах И Ин не потерпела бы его периодических измен с заезжими писательницами, которых повар встречал на вечеринках в Писательской мастерской. Но у нее не было никаких прав на этого человека, зато была цель, к которой она давно и упорно шла. И китаянка принимала повара таким, какой он есть. И Ин нравилось заботиться о мальчике, ровеснике ее дочери, которую она знала лишь по фотографиям. Возможно, жизнь в чисто мужской семье была для нее неким богемным приключением. Сейчас она относительно свободна, а когда к ней переедут дочь и родители, места для приключений уже не останется.

Кое-кто из молодых врачей Больницы милосердия пытался лезть в ее личную жизнь и спрашивал, замужем ли она или просто живет с каким-нибудь мужчиной. Ее ответ заставал их врасплох.

— Я живу с писателем Дэнни Эйнджелом, — говорила китаянка.

Такой ответ был испытанным способом прекратить дальнейшие расспросы. Своим немногим друзьям она поясняла:

— В общем-то, я встречаюсь с отцом Дэнни. Он повар из ресторана «Мао», но не китаец.

На какой-то вечеринке Дэнни попался врач из Больницы милосердия, и тот похвастался:

— А я знаю вашу подружку.

— Какую подружку?

(Разговор этот происходил еще до появления Юн, когда они жили в своем первом доме на Корт-стрит.)

— И Ин, китайскую медсестру.

— Она подруга моего отца, — быстро ответил писатель.

— А-а.

— Вот уж не ожидал от И Ин, — сказал он отцу, вернувшись с вечеринки. — Некоторые думают, что она живет со мной. Зачем она говорит такие вещи?

— Я ни о чем не расспрашиваю И Ин, а она ни о чем не расспрашивает меня, — ответил повар. — И потом, она потрясающе ладит с Джо.

Дэнни понял намек: тот же аргумент он приводил отцу в Патни, когда тот спросил о Фрэнки. Не был ли повар накануне своего пятидесятилетия более богемным, чем его сын-писатель (по крайней мере, пока в их доме не появилась Юн)?

И потом, разве им было тесно в том, втором доме? Комнат там хватало, так что каждый мог спать по отдельности. Юн заняла одну из комнат, где писала и где держала свои вещи. Для женщины старше тридцати, у которой не было детей и которая проходила через немыслимую корейскую бракоразводную процедуру (во всяком случае, в ее романе эта процедура представала «немыслимой»), она обходилась на удивление малым количеством вещей. Может, в Сеуле остался не только ее жуткий муж, но и все ее вещи?

— Я — просто студентка, — сказала она Дэнни. — Это так здорово — снова стать студенткой. Зачем мне вещи? Мне достаточно свободы.

Разумный ответ. Только вот правдивый ли?

Осенью семьдесят третьего года Джо пошел в третий класс. Повар держал на заднем крыльце ящик с яблоками. Крыльцо выходило к узкому переулку, куда выходили также задворки всех домов, тянущихся по этой стороне Корт-стрит. Обычная боковая дорога, нужная лишь для вывоза мусора. Машины здесь ездили крайне редко и всегда на малой скорости. Зато окрестная ребятня обожала гонять по переулку на велосипедах. Песчано-гравийное покрытие позволяло упражняться в прыжках и прочих велосипедных пируэтах. Один из пируэтов закончился для Джо неудачно, и китайская медсестра потом промывала и перевязывала ему коленку.

Дэнни заметил, что кто-то повадился таскать яблоки из ящика, оставленного поваром на заднем крыльце. Он подумал было на енота, но любителем яблок оказался опоссум. Как-то вечером Джо вышел на крыльцо за яблоком. Он опустил руку в ящик и тут же отдернул ее. Выскочивший оттуда опоссум настолько испугал мальчишку, что Джо толком не понял, укусил его этот отвратительный зверек или нет.

— Так он тебя покусал? — без конца спрашивал у сына Дэнни.

(Сам он в который уже раз осматривал руки мальчика, ища следы укуса.)

— Не зна-а-ю! — хныкал Джо. — Он был белый… с розовым… такой противный! Это кто?

— Опоссум, — терпеливо отвечал отец, который собственными глазами видел зверя, опрометью бросившегося с крыльца.

Конечно, симпатичными опоссумов не назовешь.

Позже, когда Джо заснул, Дэнни пришел к нему в комнату, откинул одеяло и внимательно осмотрел сына с головы до ног. Если бы И Ин сейчас была дома! Но китаянка, как всегда, дежурила в больнице. Она наверняка знает, попадаются ли здесь бешеные опоссумы. В Вермонте попадались. К тому же опытная медсестра знает, что нужно делать, если зверь все-таки укусил Джо. Правда, сколько писатель ни вглядывался, он не видел на стройном, красивом теле сына ничего, что хотя бы отдаленно напоминало след от зубов.

Юн вышла из своей комнаты и стояла в дверях, наблюдая за Дэнни.

— Джо уже большой мальчик. Неужели он не понял, покусал его опоссум или нет? — удивилась она.

— Он просто оцепенел от испуга и потому ничего не мог сказать, — ответил Дэнни.

Юн смотрела на спящего ребенка, как на неизвестное, диковинное животное. Дэнни не впервые замечал этот удивленный взгляд. Неужели корейские дети так отличаются от американских? Писатель чувствовал: дело не в этом. Когда И Ин возилась с Джо, чувствовалось: эта женщина — мать, скучающая по своей дочке и пока отдающая все тепло души чужому ребенку. Юн взирала на Джо с каким-то недоумением, будто ей вообще не приходилось общаться с детьми любого возраста.

И здесь тоже не было ясности. Если верить ее истории (или сюжету ее романа), успех в получении развода от мужа (причем его еще нужно было заставить начать эту якобы усложненную и запутанную процедуру) зависел от ее неспособности забеременеть и родить ребенка. Вокруг этого вращался весь душераздирающий сюжет ее романа. Муж считал, что она старается забеременеть, тогда как она принимала противозачаточные таблетки и вставила маточный колпачок. Словом, делала все, чтобы не беременеть и не рожать.

Роман Юн писала на прекрасном английском языке. Дэнни нравилось, как она строит фразы и диалоги, однако все, что относилось к корейской действительности, было загадочным и непонятным. (Например, что из себя представляло корейское бракоразводное законодательство? И почему женщина обязательно должна изображать эти старания забеременеть? Сама Юн утверждала, что ненавидит противозачаточные таблетки.)

Муж (Дэнни мысленно называл его бывшим мужем) в романе Юн занимался криминальным бизнесом. Возможно, он был высокооплачиваемым наемным убийцей либо нанимал для своих грязных дел других, классом пониже. Юн и здесь напускала тумана. Ясно было только одно: реальный или литературный, этот человек был опасен. О сексуальных подробностях оставалось только догадываться. Тем не менее вопреки стараниям Юн измазать мужа черной краской что-то в нем вызывало сочувствие. Он искренне считал: это по его вине жена-обманщица не могла забеременеть.

Ночью, в постели, Юн рассказала Дэнни самые скверные подробности ее ужасного брака, в числе которых была и неуемная потребность мужа в сексе. («Но ведь он честно старался, чтобы ты забеременела», — хотел возразить ей писатель, однако промолчал. Возможно, Юн и ее несчастный муж считали секс какой-то обязанностью. Все, о чем она говорила Дэнни в темноте, как и детали сюжета, было размытым. Или взаимозаменяемым?)

— Моя прежняя жизнь закончилась, — мрачноватым тоном заявила Юн.

Теперь она не связывала секс с долгом, хотя это тоже звучало как-то не слишком убедительно.

Со своими немногочисленными вещами Юн обращалась чрезвычайно аккуратно. У нее были собственные туалетные принадлежности, которые она выложила на полочке в маленькой ванной, примыкавшей к ее комнате. Ее одежда висела в шкафу или лежала в ящиках комода. Однажды, когда Юн не было дома, Дэнни заглянул в аптечку ее ванной. Там лежали противозачаточные таблетки, выписанные по местному рецепту.

Дэнни всегда пользовался презервативами. Давняя привычка, а учитывая, что у него иногда бывало несколько партнерш одновременно, — вполне полезная.

— Спасибо, что пользуешься презервативами, — как-то ненароком сказала ему Юн. — Мне пришлось так долго глотать противозачаточные таблетки. Больше не хочу к ним возвращаться.

И все-таки она их принимала! Если отец ни о чем не расспрашивал И Ин, почему Дэнни ждет, что Юн ответит на все его вопросы? Разве ей здесь легче, чем китаянке?

Они жили в странном беззаботном мире незаданных вопросов и неполученных ответов, где тайны существовали не только у приезжих азиаток, но и у повара и его сына. И вот в этот-то мир и ворвался голубой «мустанг», приведя их всех в чувство (хотя бы ненадолго) и показав хрупкую, непредсказуемую природу вещей.

Осенью, по субботам, если футбольная команда Айова-Сити играла у себя на поле, Дэнни слышал по утрам звуки духового оркестра. Скорее всего, музыканты репетировали прямо на стадионе Кинник, а это на другом берегу Айовы, да еще на вершине холма. Неужели музыка оттуда долетала до восточной части города, где находилась Корт-стрит?

Утро той субботы выдалось погожим. Дэнни заблаговременно купил билеты и собирался пойти с сыном на матч. Он встал пораньше, чтобы поджарить Джо блинчики. Повар вчера задержался допоздна, а сегодня, учитывая домашний матч, работы в «Мао» будет еще больше. Сейчас он спал. Вместе с ним спала и И Ин, вернувшаяся с ночного дежурства. Вряд ли Пижамная леди встанет раньше полудня. Так прозвал китаянку Макс — сын университетского преподавателя, приятель Джо, учившийся с ним в третьем классе школы имени Лонгфелло. (Восьмилетнему мальчику было трудно выговорить имя китаянки.)

Дэнни с сыном позавтракали. Писатель мыл посуду, а Джо с Максом отправились гонять на велосипедах по переулку. Мальчишки взяли из ящика несколько яблок: как потом сообразил Дэнни, не для еды, а чтобы сделать из них подобие слаломных ворот. Макс ему нравился, хотя из-за этого мальчишки между писателем и сыном возникали трения. Родители разрешали Максу ездить на велосипеде по всему городу, а Дэнни, памятуя совет И Ин, твердил Джо, что это небезопасно.

Макс был фанатичным собирателем афиш, стикеров и нашивок, и все они рекламировали различные сорта пива. Он щедро делился своими коллекциями с приятелем. Джо несколько раз просил И Ин пришить ему на джинсовую куртку очередную яркую тряпочку с пивной бутылкой. Весь холодильник был обклеен пивными стикерами, а афиши украшали стены комнаты Джо. Увлечение ребят казалось Дэнни забавным и совершенно невинным: эти восьмилетние коллекционеры еще не знали вкуса пива.

Отчетливее всего Дэнни запомнился внезапный скрип автомобильных шин. Что-то голубое, не имевшее четких очертаний, пронеслось мимо кухонного окна и исчезло. Писатель выскочил на заднее крыльцо. До этой минуты единственной угрозой его сыну был опоссум.

— Джо! — крикнул Дэнни.

Ответа не было. Из дальнего конца переулка донеслось несколько глухих ударов. Похоже, голубой автомобиль задел мусорные баки.

— Мистер Эйнджел! — услышал Дэнни голос Макса.

Вне дома он всегда видел этого мальчишку только на велосипеде. Но сейчас Макс со всех ног бежал к крыльцу.

Несколько яблок, служивших слаломными воротами, были расплющены. Велосипеды ребят валялись по обеим сторонам проезжей части. Джо лежал на земле, свернувшись калачиком рядом со своим велосипедом.

Дэнни увидел, что его сын в сознании. Похоже, Джо больше испугался, чем покалечился.

— Тебя сбило машиной? Куда она тебя ударила? — допытывался Дэнни.

Сын молча качал головой. Он по-прежнему лежал в этой странной, утробной позе, не делая попыток встать.

— Мы торопились убраться с дороги и столкнулись. «Мустанг» ехал прямо на нас, — сбивчиво рассказывал Макс. — Это был голубой «мустанг». Он всегда очень быстро ездит. Его, наверное, красили на заказ. Цвет очень странный.

— А ты раньше видел эту машину? — спросил Дэнни, понимая, что Макс разбирается в автомобилях.

— Да, но не здесь. Не в этом переулке.

— Макс, беги в дом и позови Пижамную леди. Найдешь ее наверху, в комнате моего отца.

Он присел на корточки возле Джо, боясь дотронуться до сына. Мальчик дрожал. Он был похож на плод, желавший вернуться в материнское чрево или пытавшийся это сделать.

— Джо, ответь мне, у тебя что-нибудь болит? Ничего не сломано? Двигаться можешь?

— Я не видел водителя. Только машину, — сказал Джо.

Он по-прежнему лежал неподвижно и дрожал. «Вероятно, солнце светило прямо в ветровое стекло, потому он и не увидел водителя», — подумал Дэнни.

— Наверное, какой-нибудь подросток, — произнес он вслух.

— Внутри не было водителя, — упрямо твердил Джо.

Позднее Макс подтвердил слова сына. Он тоже никогда не видел за рулем водителя, а машина в этих местах уже появлялась.

— Пижамная леди! — слышался из дома голос Макса. — Дядя повар!

Повар проснулся и сел на постели рядом с сонной И Ин.

— Кому это я стал дядей?

— Не знаю, — зевнула китаянка. — А Пижамная леди — наверное, я.

Весть о том, что Джо едва не угодил под странную машину, мгновенно прогнала сон у повара и И Ин. Наверное, Макс до конца своих дней будет помнить, как Пижамная леди пулей выскочила из комнаты и босиком понеслась вниз, к месту происшествия. Джо уже не лежал, а сидел, раскачиваясь взад и вперед на отцовских руках. Хромой повар подошел только через несколько минут. Юн прервала работу над романом и тоже вышла взглянуть на случившееся.

Из дальнего конца переулка к ним шла элегантно одетая дама. Это ее мусорные баки пострадали от столкновения с загадочным голубым «мустангом». Дама была пожилая, хрупкая на вид. Ее волновало, не пострадали ли юные велосипедисты. Как и Макс, эта величественная старуха тоже видела в здешних местах голубой «мустанг», однако ничего не могла сказать о водителе.

— А какой оттенок голубого? — спросил у нее Дэнни.

— Какой-то необычный. Я бы сказала, чересчур голубой, — ответила элегантная старуха.

— Я же вам говорил, мистер Эйнджел, эту машину красили на заказ, — напомнил Макс.

— С тобой все в порядке, все в порядке, — приговаривала И Ин, ощупывая Джо в разных местах. — Ты когда падал, головой не ударился?

Джо покачал головой. Стараясь вывести мальчишку из шока, китаянка принялась его щекотать.

— Все замечательно обошлось? — спросила у Дэнни Юн.

Разведенной кореянке не терпелось вернуться к своему писательству.

«Все совсем не замечательно, если по городу носится голубой “мустанг” без водителя», — подумал писатель Дэнни Эйнджел, но улыбнулся и кореянке, и своему обеспокоенному отцу. Юн тоже вышла босой, в футболке и джинсах. Повар, должно быть, выскочил в коридор голым и только потом сообразил, что на нем ничего нет. В переулок он явился в спортивных шортах сына, которые Дэнни бросил после бега внизу, возле лестницы.

— Пап, ты никак на пробежку собрался? — спросил у него Дэнни.

Им обоим это странное слово «пап» показалось вполне естественным. Оно было как пуля, пролетевшая стороной. Впоследствии Дэнни пришел к выводу, что в то субботнее утро в жизни их троих наступил поворотный момент. Возможно, у них началась новая жизнь.

Фамилия полицейского была Колби. «Офицер Колби» — так все время называл его повар, когда полицейский явился к ним домой. Возможно, это подчеркнутое уважение одновременно было и насмешкой над другим полицейским, так попортившим ему жизнь. За исключением неудачной стрижки, молодой городской коп ничем не напоминал Карла. У Колби была светлая кожа, синие скандинавские глаза и аккуратно подстриженные усы пшеничного цвета. Он извинился, что не смог приехать сразу, как только Дэнни позвонил ему и сообщил об опасном водителе. Но уик-энды, когда местная футбольная команда играла дома, всегда добавляли хлопот полиции Айова-Сити. Полицейский держался искренне и дружелюбно. Дэнни он сразу понравился. (Писатель не мог не отметить наблюдательность Колби. Так, он сразу обратил внимание на пестрящий стикерами холодильник.) Офицер Колби рассказал повару и Дэнни, что полиция уже получала сообщения о голубом «мустанге». Он подтвердил слова Макса: да, автомобиль явно красили на заказ. Однако показания очевидцев расходились.

Некоторые свидетели утверждали, что видели на капоте обычную эмблему — бегущего мустанга, а одна истеричная домохозяйка, едва не попавшая под колеса голубого призрака возле супермакета, утверждала: на капоте красовался не мустанг, а весьма неприличного вида кентавр. Еще один очевидец заметил номер. Цифр он не запомнил, но вроде бы это был номер другого штата. Студент университета, ехавший на мотоцикле по Дубьюк-стрит и задетый «мустангом», утверждал обратное: номер был айовским. Но никто не мог припомнить, как выглядел водитель.

Полицейский, конечно же, хотел поговорить с Джо. Он вежливо поглядывал на часы.

— Сын должен вернуться из школы с минуты на минуту. Обычно к нам и его приятель Макс заходит, — сказал Дэнни. — А я, увы, видел лишь мелькнувшее пятно необычного голубого цвета.

— Вы позволите осмотреть комнату вашего сына? — спросил полицейский.

Просьба была довольно странной, но отказывать в ней Дэнни не стал. Колби провел в комнате Джо не более минуты, не сказав ни слова насчет «пивных» афиш, после чего все трое вернулись на кухню. Повар спросил его, не опасно ли гонять на велосипедах по переулку.

— При нормальных обстоятельствах вполне безопасно, — ответил офицер Колби.

Но в остальном он был солидарен с мнением И Ин: городские улицы — не место для маленьких велосипедистов. Пусть лучше ходят пешком или едут на автобусе. И уж конечно, нельзя им позволять ездить на велосипедах по центру города. Сейчас за рулем полно студентов; многие еще не освоились с особенностями уличного движения в Айова-Сити. А по выходным хватает болельщиков из других городов, и это тоже осложняет ситуацию.

— Джо в центр города на велосипеде не ездит. Катается только здесь и всегда переводит велосипед через улицу, — сказал полицейскому Дэнни.

Тот промолчал, но по лицу чувствовалось, он не больно-то поверил словам писателя.

— Нет, честно, — добавил Дэнни — Конечно, я не знаю, как там Макс, его восьмилетний дружок. Родители этого мальчика придерживаются более либеральных взглядов — по крайней мере, относительно того, где ездить их сыну.

— А вот и ребята едут, — сообщил повар, увидев показавшихся велосипедистов.

Третьеклассники еще не научились скрывать свои чувства, и встреча с полицейским их явно ошеломила. Переглянувшись, они оба уставились в пол.

— А-а, друзья пивных фургонов, — сказал Колби. — На вашем месте, ребята, я бы крепко помнил, что голубой «мустанг» видели по всему городу.

Полицейский повернулся к повару и Дэнни.

— Мальчишки они хорошие, да вот только пристрастились выпрашивать у водителей пивных фургонов афиши, стикеры и нашивки. Я их частенько вижу возле пивных баров на центральных улицах. Напоминаю им, что внутрь заходить нельзя. Но случается, они пристраиваются на своих велосипедах за пивным фургоном и ездят от бара к бару. Еще раз говорю: Клинтон-стрит и Берлингтон-стрит — не для велосипедистов.

Джо не смел поднять на деда глаза.

— Друзья пивных фургонов, — повторил повар.

— Мне домой пора, — сказал Макс и спешно ретировался с кухни.

— Вашего сына и того мальчика я встречал и в Городском парке. Тоже на велосипедах. Несколько раз говорил им, чтобы ни в коем случае не ездили по Дубьюк-стрит. Гораздо безопаснее ехать по мосткам за зданием студенческого союза. А дальше — выезжать в район Хэнчера и катить вдоль реки… Что, скажешь, это намного дальше? К зоопарку есть более короткий путь? — спросил у Джо офицер Колби.

Джо молча кивал, понимая, что их с Максом застукали.

На следующий день, ранним утром, когда Юн еще спала, а И Ин не вернулась с ночного дежурства в Больнице милосердия, Дэнни вошел в комнату сына и некоторое время стоял, оглядывая это «пивное святилище». Затем он легко потряс Джо за плечо.

— Вставай.

— А не рано ли в школу? — зевая, спросил мальчик.

— Возможно, сегодня ты туда вообще не пойдешь. Я позвоню и скажу, что ты себя неважно чувствуешь.

Еще пару дней назад такое предложение обрадовало бы Джо. Сегодня оно его насторожило.

— Со мной все в порядке. Я могу идти в школу.

— Вставай и одевайся. С тобой, Джо, не все в порядке, — возразил отец. — Ты мертв. Ты уже умер.

Не позавтракав, они покинули дом и пошли пешком в сторону Маскатайн-авеню. Даже в утренние часы на ней всегда было оживленное движение. Улица переходила в Айова-авеню, посередине которой тянулся бульвар, разделяя проезжую часть.

Когда Джо был совсем маленьким, Дэнни и Кэти жили на Айова-авеню в доме на две семьи и постоянно жаловались на шум уличного движения. Но уже тогда жилье в этих местах стоило дороже квартир в других местах. (В особенности неугомонный многоквартирный дом, именуемый «женским клубом»; он был ближе к кампусу и центру города. Студенты выпускных курсов и состоятельные младшекурсники предпочитали жить не в общежитиях.) Осенью семьдесят третьего, когда Дэнни оказался на Айова-авеню со своим подросшим сыном, внешне эта улица почти ничем не изменилась. Однако аренда жилья существенно выросла, и теперь здесь селились университетские преподаватели: младшего и частично среднего звена.

— Так это улица, где вы жили с мамой? — спросил Джо, когда они шли по Айова-авеню в сторону центра.

— Где мы жили с мамой. Да, это она.

Их дом стоял между Гилберт-стрит и Джонсон-стрит, пересекавших Айова-авеню. Дэнни узнал этот двухэтажный дом. Тогда клиновидные отделочные доски, которые покрывали стены и крышу, были бледно-желтого цвета. Они с Кэти и малышом жили на первом этаже. С тех пор дом перекрасили в серый цвет. Похоже, теперь оба этажа занимала одна семья.

— Вот этот, серый? — спросил Джо.

Должно быть, нынешние обитатели дома еще сильнее страдали от шума. Поток машин, несущихся к центру города, заметно возрос.

— Да, серый, — коротко ответил Дэнни.

Он повернулся к дому спиной. За шесть лет деревья на бульварчике разрослись и даже стали красивыми.

— Дед говорил, ты не любишь Айова-авеню и стараешься не ездить по ней.

— Это так, Джо.

Они стояли плечом к плечу и смотрели на едущие машины.

— В чем дело? Я что, наказан? — спросил Джо.

— Нет. Ты не наказан. Ты уже мертв.

Дэнни махнул в сторону проезжей части.

— Ты погиб вон там, на дороге. Это было весной шестьдесят седьмого года. Тебе тогда было всего два годика, и ты еще не мог обходиться без подгузников.

— Меня сбила машина? — спросил Джо.

— До сих пор удивляюсь, почему она тебя не сбила, — ответил отец. — Но если бы ты погиб под колесами, меня бы тоже не было в живых.

За рулем машины, ехавшей по противоположной стороне, сидела И Ин. Она возвращалась с ночного дежурства и видела Дэнни и Джо, стоящих на Айова-авеню. Мимо них проехал коллега Дэнни по Писательской мастерской, поэт Марвин Белл[157]. Он просигналил в знак приветствия, но ни отец, ни сын этого даже не заметили.

Быть может, Дэнни и Джо вовсе не стояли на тротуаре, глядя на машины: возможно, они находились не в осени семьдесят третьего, а в весне шестьдесят седьмого. Во всяком случае, писатель Дэниел Бачагалупо, еще не взявший себе псевдоним, был там. Дэнни часто казалось, что он вообще не покидал того времени.

А в ресторане «Авеллино» Лоретта принесла писателю первое блюдо из тех, которыми сегодня намеревался удивить его отец. Это был сатай из говядины в арахисовом соусе, приготовленный по рецепту Агу. Говядину повар зажарил на деревянных шампурах. В качестве жидкой панировки Тони Эйнджел использовал смесь из креветок, стеблей фасоли и спаржи. Сатай полагалось есть деревянными палочками. Лоретта их принесла, но не торопилась передавать писателю.

— Не помню, ты умеешь ими есть? — спросила она.

(Писатель знал, что она лукавит.)

— Конечно умею.

Лоретта по-прежнему не отдавала ему палочек.

— А знаешь что? Ты слишком много времени проводишь в одиночестве, — сказала она.

— Да, я слишком много времени провожу в одиночестве, — повторил за ней Дэнни.

Легкий флирт — это все, что они оба себе позволяли. Мысль вступить в интимные отношения их ужасала. Наверное, потому, что оба знали об интимных отношениях между поваром и Селест.

Всякий раз, когда Дэнни задумывался о такой возможности, он представлял, что Лоретта скажет: «Это как если бы брат с сестрой занялись сексом или что-то вроде того!»

— О чем ты пишешь? — спросила Лоретта.

Ей думалось: пока она не отдаст Дэнни палочки, он будет смотреть не в блокнот, а на нее.

— Да так, набрасываю диалог.

— Вроде нашего?

— Нет… другой.

Внимание к ней было потеряно, и Лоретта отдала писателю палочки. Блокнот лежал совсем рядом, и официантка могла бы прочесть диалог, о котором сказал Дэнни. Но он не любил, когда другие заглядывают в его блокнот, и она решила не сердить писателя.

— Надеюсь, сюрприз тебе понравится, — сказала Лоретта.

Это блюдо Дэнни очень часто заказывал в «Мао».

— Передай отцу: он замечательно придумал, — сказал Дэнни удаляющейся Лоретте.

Он вновь пробежал глазами записи. Дэнни хотелось, чтобы диалог получился буквальным, чтобы оттуда не исчезли удивление и настороженность, с какими восьмилетний мальчишка спрашивал отца: «А почему бы тебя тоже не было в живых, если бы меня сбила машина?» (Дэнни тут же записал цепочку слов. Именно так мальчик и спросит.)

Крошка и Мэй, ожидавшие свои пиццы, видели сцену между мужчиной за столиком и официанткой. Но какая досада, что они не услышали ни одного слова!

— Похоже, официантка хочет трахнуться с ним, но ей что-то мешает, — сказала Крошка.

— Сразу видно: ему писульки в блокноте интереснее этой девки, — ответила Мэй.

— А что он там ест? — не унималась Крошка.

— Да какую-то дребедень. Еще и палочками. Не скажу, чтобы мне хотелось это попробовать.

— Ой, боюсь, пиццу нам принесут неважнецкую, — надула губы Крошка.

— Не удивлюсь, — подхватила Мэй.

— Нет, ты посмотри на него! — шепнула подруге Крошка. — Еда стынет, а он все пишет и пишет!

Но еда была превосходной. Большинство воспоминаний о ресторане «Мао» были приятными, и Дэнни нравилось все, что там готовили. Диалог, который он записал, тоже вышел хорошим и емким. Просто сейчас разговор отца с сыном получался преждевременным. Он должен произойти позже. Прежде чем переключить внимание на сатай из говядины, Дэнни обвел диалог и приписал на полях: «Не сейчас. Вначале рассказать о свином барбекю».

Глава 10. Небесная леди

Весна в Айове была замечательным временем года. Поля покрывались сочной зеленью, а будущие писатели, художники, фотографы и люди иных творческих профессий наслаждались устройством свиных барбекю[158]. Учась в Писательской мастерской, Дэнни пропускал большинство тамошних вечеринок, однако Кэти таскала его на сборища художественного факультета. Те, по мнению Дэнни, были еще хуже, поскольку отличались еще большими сумасбродствами. На художественном факультете Айовского университета Кэти знала всех. Дэнни это не удивляло: ведь она работала натурщицей в рисовальных классах. В Нью-Гэмпширском университете и он подрабатывал натурщиком, но тогда он не был женат. Здесь, в Айова-Сити, ему было как-то неловко сознавать, что многие студенты выпускного курса, не говоря уже о преподавателях художественного факультета, видели Кэти обнаженной. Он даже не знал, как зовут этих людей.

Они долго не могли найти место, куда их пригласили на свиное барбекю. Пока ехали по шоссе 6, малыш Джо ревел до самого Тиффина[159]. Кэти хотела взять его на руки, но Дэнни не позволил снимать ребенка с детского сиденья. Где-то около Норт-Либерти[160] они съехали с шоссе и поняли, что заблудились. Дороги на Буффало-Крик либо не существовало вообще, либо она не была обозначена. К тому времени, когда им все-таки удалось отыскать ветхий фермерский дом, Дэнни отпустил достаточно язвительных замечаний по поводу студентов художественного факультета. (По его мнению, эта публика либо отличалась косноязычием, либо уходила в область абстракций и не умела толково объяснить дорогу.)

— Ты что, расстроишься, если мы не найдем эту дурацкую ферму? — спросила Кэти. — Тебе же не хочется бывать на вечеринках, куда меня приглашают. Ни в городе, ни за городом.

— Если ты заметила, я не бываю и на вечеринках, куда приглашают меня, — парировал Дэнни.

— Потому-то над тобой и потешаются, придурок, — сердито бросила ему жена.

Фермер, которому принадлежало это хозяйство, кормил своих хрюшек по утрам и под вечер. Сам он жил в городе, на Рочестер-авеню (дома там были неказистого вида, но стоили довольно дорого), а свой ветхий фермерский дом сдавал четверым студентам художественного факультета. (Эти парни с выпускного курса, видимо, брали пример со свиней, поскольку опрятностью не отличались.)

Дэнни весьма цинично высказывался о них: трое недоделанных художников и один претенциозный фотограф. Он знал, что трое недоделанных художников рисовали Кэти в классах, но не догадывался насчет снимков обнаженной Кэти, сделанных претенциозным фотографом. Эту неприятную новость он узнал в машине, когда они заблудились. И конечно, Дэнни не был готов увидеть рисунки и фотографии своей обнаженной жены в грязном и запущенном доме, где жили студенты.

Увидев наброски углем, висевшие в кухне и гостиной, Джо не узнал на этих небрежно сделанных рисунках свою маму. Листы ватмана были приклеены скотчем прямо к стенам.

— Миленькие тут обои, — усмехнулся Дэнни.

Кэти лишь пожала плечами. Кто-то успел принести ей бокал вина. Дэнни рассчитывал найти в доме пиво. Машину всегда вел он, и пиво ему в этом помогало.

По пути сюда, услышав о снимках, Дэнни язвительно прокомментировал новость:

— Я и не знал, что в натурные классы пускают фотографов и разрешают снимать.

— Никто их не пускает. Съемку устроили в другом месте.

— Устроили, — повторил Дэнни.

— Черт побери, у вас с отцом это семейная привычка — повторять все подряд? — огрызнулась Кэти.

Пока Дэнни шарил в холодильнике, разыскивая пиво, Джо запросился на горшок. К сожалению, малыш никак не мог привыкнуть делать это несколько раньше. Обычно, когда он просился на горшок, это означало, что действие уже совершилось и надо менять ему подгузники.

Кэти терпеть не могла брать с собой подгузники, но на сей раз смирилась — ей очень хотелось поехать на барбекю.

— Его обычное время. Пора потрошить двухлетку, — сказала она, доставая чистый подгузник.

Сына она называла «двухлеткой», произнося это слово с оттенком пренебрежения.

В ванной первого этажа занавески у душевой кабины не было, отчего пол оставался мокрым. Раковина, как и многое на здешней ферме, не отличалась чистотой. Отец с сыном вымыли руки. Дэнни озирался в поисках полотенца, но, как и с поисками пива, его постигла неудача.

— А давай мы помашем ручками, и они у нас высохнут, — предложил Дэнни сыну.

Малыш почему-то стал махать ему одной рукой, словно прощаясь с ним.

— Джо, надо махать двумя. Смотри, как папа машет.

— А там — мама! — вдруг обрадованно произнес Джо.

Он тыкал ручонкой в сторону фотографий, висевших позади отца. Дэнни поначалу их даже не заметил. Фотографий было несколько: один черно-белый лист контактных отпечатков и с полдюжины увеличенных снимков. Они украшали стену над пустой вешалкой для полотенец. На снимках Кэти прикрывала руками свои небольшие груди, зато выставляла напоказ лобок. Эдакая «перепутанная скромность» или умелая манипуляция бесстыдством. Чей-то сознательный замысел. Чей? Ее собственный или претенциозного фотографа? (Дэнни только сейчас вспомнил, что этого бородатого парня зовут Рольфом. Кажется, они даже где-то виделись.)

— Эта тетя очень похожа на маму, но это не мама, — сказал Дэнни.

Увы, его намерение отвлечь внимание сына дало обратный результат. Малыш пригляделся к снимкам и насупил брови.

— Это мама, — сказал Джо.

— Ты так думаешь?

Дэнни взял ребенка за руку и увел из мокрой и грязной ванной.

— Мама. Это мама, — серьезно твердил малыш.

Они пришли на кухню. Дэнни налил себе красного вина. За неимением бокалов он взял молочный стакан. Пластмассовых чашек у обитателей фермы тоже не было. Дэнни порылся в шкафах и нашел кофейную чашку — хоть и не очень подходящую для ребенка, но вполне прочную и безопасную. Он налил сыну немного имбирного ситро. Молоку в чужих холодильниках, даже если бы оно и обнаружилось, он не доверял. Джо, конечно, был мал для имбирного ситро, но других напитков у студентов не было. Не давать же ему воды из-под крана!

Местом главного действа была выбрана лужайка вблизи загона. Учитывая время дня, фермер, наверное, уже покормил свиней и уехал. Во всяком случае, хрюшки выглядели сытыми. Они с почти человеческим любопытством рассматривали собравшихся. Конечно, не каждый день свиньи видели столько художников на одной лужайке.

Дэнни заметил, что других детей здесь нет. Да и супружеских пар было две или три.

— А кто-нибудь из преподавателей приехал? — спросил он у Кэти.

Ее бокал опять был полон (либо сама налила, либо кто-то постарался). Дэнни знал, что она рассчитывала увидеть здесь Роджера. Он преподавал рисунок студентам выпускного курса. Кэти уже спала с ним в то время. Наверное, она продолжала с ним спать, когда объявила Дэнни о своем уходе, но до этого события было еще несколько дней.

— Я думала, Роджер приедет, а его нет, — разочарованно сказала Кэти.

Она стояла рядом с бородатым фотографом Рольфом. Дэнни сообразил: его жена говорит с Рольфом, а не с ним. У Роджера тоже была борода. Дэнни знал, что Кэти спит с Роджером, но сейчас ему подумалось: скорее всего, она спит и с Рольфом тоже. Наверное, проходит «бородатую» фазу в отношениях с мужчинами. Глядя на Рольфа, Дэнни прикидывал, где и как этот парень устроил фотосессию.

— Приятные снимки, — сказал ему Дэнни.

— А, так ты их уже видел, — небрежно отозвался Рольф.

— У них весь интерьер заполнен тобою, — сказал Дэнни жене, но Кэти лишь пожала плечами.

— Ты видел свою маму? — поинтересовался у малыша Рольф.

Фотограф зачем-то нагнулся к Джо, будто у ребенка была тугоухость.

— Он почти не говорит, — сказала Кэти, что было сущей неправдой.

Для своих двух лет Джо был необычайно разговорчив. Дэнни постоянно ему что-нибудь рассказывал. Возможно, писательская привычка.

— Мама вон там, — сказал Джо, указывая на Кэти.

— Я спрашиваю про картинки в ванной, — пояснил Рольф.

— Мама там, — упрямо произнес Джо и показал пальцем.

— Убедился? — спросила фотографа Кэти.

Дэнни пока не знал о замысле Кэти спасти еще одного глупого мальчишку от Вьетнамской войны. (До этой новости оставалось несколько дней.) Но когда потом он услышал о ее намерении, то почему-то сразу вспомнил лужайку возле загона для свиней и неуклюжие попытки Рольфа завязать разговор с Джо. По уровню своей глупости фотограф явно нуждался в спасении, но слово «мальчишка» не слишком вязалось с его бородатым обликом. Дэнни так и не узнал, кто с помощью Кэти стал очередным «отцом Кеннеди», но почему-то не представлял его с бородой.

Трое недоделанных студентов-художников окружили костровую яму, в которой жарился поросенок. Дэнни с Джо стояли поблизости.

— Мы еще рано утром разожгли этот поганый костер, — сообщил один из них Дэнни.

— А свинина до сих пор не готова, — подхватил другой студент-художник.

У него тоже была борода, что заставило Дэнни пристальнее приглядеться к этому парню.

Недоделанные художники рассказали, что разожгли громадный костер, а когда дрова сгорели и остались угли, опустили в яму пружины от матраса двуспальной кровати. (Пружины они нашли в сарае, где у фермера лежало всякое барахло, которым он разрешил пользоваться.) Поросенка опустили на раскаленные пружины. Поначалу студенты радовались своей находчивости, но радость была недолгой. Угли гасли, требовалось подложить еще дров, только как их подсунешь под пружины? Кто-то решил приподнять их, и тут несчастный поросенок стал разваливаться на части. То, что лежало в яме, даже отдаленно не напоминало живых свиней из загона. Дэнни даже обрадовался: для Джо это будет просто мясо. Малыш не поймет, откуда оно взялось. А закопченные, дымящиеся пружины — интересное зрелище.

— Нужно дождаться, когда поросенок будет готов, — с философским глубокомыслием изрек третий художник.

Джо крепко держался за отцовскую руку. Дымящаяся яма совсем ему не нравилась. Наверное, его детские представления о лужайках не включали в себя ямы, из которых шел дым.

— Пойдем свинок смотреть, — сказал Джо и потянул отца за руку.

Дэнни согласился, и они пошли к загону. Казалось, свиньи и не подозревали, что один из их сородичей сейчас жарится в яме. Они продолжали смотреть через щели забора на людей. Все знакомые Дэнни уроженцы Айовы говорили, что со свиньями нужно вести себя осторожно. Они смышленые твари, а те, кто постарше, бывают и опасными.

«Интересно, а как отличить взрослых свиней от молодых?» — задумался писатель. Наверное, по размерам. Но все свиньи в загоне выглядели крупными. Должно быть, в яме жарился молочный поросенок. Даже расползшийся, он по размерам уступал своим живым сородичам.

— И что ты про них думаешь? — спросил у сына Дэнни.

— Большие свинки, — ответил малыш.

— Правильно. Они большие. Не трогай их — они кусаются. И не суй руку через ограду. Слышишь?

— Они кусаются, — важно повторил Джо.

— И не подходи к ним близко. Договорились?

— Да, — пообещал малыш.

Дэнни оглянулся на троих художников, по-прежнему стоящих вокруг дымящейся ямы. Однако сейчас они смотрели не на злополучного поросенка, а в небо. Дэнни тоже стал всматриваться. К северу от фермы взлетел самолет. Он набирал высоту. Звук примчится сюда чуть позже. Ферма находилась к югу от Сидар-Рапидса[161], где был аэропорт. Скорее всего, самолет взлетел оттуда.

— Это самолет. Не птичка, — услышал Дэнни голос Джо.

Значит, малыш тоже смотрел в небо.

— Да, это не птичка, а самолет, — повторил он сыну.

Подошел Рольф с бутылкой вина и плеснул Дэнни в стакан.

— Кстати, у нас есть пиво. Я где-то видел, в ведерке со льдом, — сказал фотограф. — Ты же, кажется, любишь пиво?

Откуда он узнал? Должно быть, Кэти сказала. Фотограф подошел к Кэти и ткнул бутылкой в небо. Теперь и Кэти стала следить за самолетом. Судя по звуку, тот летел на приличной высоте. Явно не авиаопылитель.

Кэти смотрела на самолет, а Рольф шептал ей на ухо. «Что-то происходит», — подумал писатель. Но эта мысль Дэнни касалась Кэти и фотографа, а не самолета. Потом он заметил, что трое художников возле ямы тоже перешептываются и таращатся на самолет.

Джо запросился на руки. Наверное, испугался больших свиней. Две хрюшки были грязно-розового цвета, а остальные — пятнистыми.

— Они похожи на розовых и черных коров, — сказал он сыну.

— Нет, это не коровы. Это свинки, — возразил Джо.

— Хорошо, пусть будут свинки.

К ним подошла Кэти.

— Мама, посмотри на свинок.

— Тоже мне зрелище, — поморщилась она. — Следи за самолетом, — сказала Кэти мужу.

Она отошла, но Дэнни успел почувствовать запах марихуаны. Должно быть, запах остался у нее в волосах. Дэнни не видел, чтобы жена забивала косяк. Кажется, и травку ей никто не давал. Когда же она успела? Наверное, в тот промежуток, пока они с Джо ходили в ванную.

— Скажи ребенку: пусть наблюдает за самолетом, — не поворачиваясь, бросила на ходу Кэти.

«Ребенок», конечно, лучше, чем «двухлетка», но в устах Кэти и это слово звучало так, будто она говорила о чужом ребенке, а не о своем сыне.

Маленький самолет больше не набирал высоту. Казалось, он застыл в небе прямо над фермой.

— Мама сказала, чтобы мы наблюдали за самолетом.

Дэнни поцеловал сына в затылок. Малыш уставился в небо, а Дэнни смотрел не на самолет, а на жену. Теперь она стояла возле дымящейся ямы вместе с художниками. Там же стоял и Рольф. Они все следили за самолетом и словно чего-то ждали. Но поскольку Дэнни следил за ними, он упустил важный момент.

— Это не птичка, — сказал Джо. — Она не летит. Падает.

Дэнни вскинул голову. Самолет находился высоко. Писателю было трудно разглядеть, что же могло выпасть из кабины. Но что-то выпало и камнем летело вниз, прямо на их лужайку. Потом раскрылся купол парашюта. Художники и Рольф приветственно загоготали. («Теперь понятно, — думал Дэнни. — Эти кретины решили поразвлечься и наняли парашютиста, заказав ему затяжной прыжок».)

— Кто это падает? — спросил Джо.

— Парашютист, — ответил писатель.

— Что там, на небе? — не понял малыш.

— Человек, который спускается к нам на парашюте, — объяснил Джо, но сын все равно не понял.

— Папа, что это?

— Парашют. Это такая… большая тряпка, чтобы человек не упал с высоты и не разбился, — как можно доходчивее пытался объяснить Дэнни, но Джо крепко уцепился за отцовскую шею.

Рядом опять запахло марихуаной. Дэнни повернул голову и увидел Кэти.

— Я же предупреждала: следите за самолетом. Не пропустите момент, — сказала она и снова ушла.

— Папа, как ты сказал? Пара… пара…

— Парашют. А человека, который спускается на парашюте, называют парашютистом.

Раскрыв рот, Джо зачарованно следил за снижающимся парашютом. Парашют был большим, трехцветным, а его цвета были такими же, как у американского флага.

Вскоре оказалось, что к ним спускается женщина. Это стало понятно по ее грудям.

— Тетя, — сказал маленький Джо.

— Да, тетя.

— А где ее одежда? — спросил Джо.

Теперь все смотрели только на парашютистку. Даже свиньи. Дэнни не знал, когда именно они ее заметили. Но сейчас свинячьи морды были задраны вверх. Свиньи еще не привыкли к людям, спускающимся с небес на больших парашютах, способных затенить целый загон.

— Небесная леди! — вдруг закричал Джо, показывая на голую парашютистку.

Какой-то поросенок громко захрюкал и стал носиться по загону. Вслед за ним заволновались и захрюкали все остальные свиньи. Наверное, только сейчас Небесная леди сообразила, куда она приземляется. С небес послышалась вполне земная ругань.

Теперь даже самый пьяный и обкуренный участник сборища видел, что парашютистка совершенно голая. «Творческие задницы! — сердито подумал Дэнни. — Конечно, им было мало просто нанять парашютистку. Им требовалась голая парашютистка!» Кэти изображала безразличие, но, скорее всего, она испытывала ревность. Возможно, зависть. Ей бы тоже хотелось вот так опуститься с небес совершенно голой. Она считала себя единственной моделью на этом сборище. Две модели, одна из которых еще и голая, — это уже слишком.

— Черт побери! Она же ткнется прямо в этот вонючий загон! — причитал Рольф.

Неужели он только сейчас заметил? Скорее всего, вместе с Кэти забил косяк. (Такого идиота, как Рольф, непременно надо было спасать: если не от Вьетнамской войны, то от него самого.)

— Подержи малыша, — сказал Дэнни, передав сына Кэти.

Разъяренная голая женщина проплыла у них над головой. Дэнни подпрыгнул, попытавшись схватить ее за ногу, но не сумел дотянуться. Она поплыла дальше, громогласно ругаясь. Наверное, люди впервые видели (а уж свиньи и подавно), как над их головами проплыло женское влагалище и пошло на снижение.

— Неужели никто ей не сказал, что у голых женщин не все смотрится красиво, когда они спускаются сверху? — произнесла Кэти.

Вопрос, надо понимать, был обращен к Рольфу. Для Джо он звучал полной бессмыслицей. (Кэти вообще редко разговаривала с ребенком.)

Земля в загоне представляла собой скользкое месиво, но у Дэнни был опыт бега по скользким глинистым дорожкам. Главное — двигаться не останавливаясь. Он не обращал внимания на свиней. Раз земля дрожала, значит, они тоже двигались. Глаза Дэнни следили за спускающейся парашютисткой. Когда ее пятки коснулись земли, она поскользнулась на глинистом месиве. Следом рухнул парашют. Парашютистка упала на бедро. Прежде чем Дэнни успел подбежать к ней, инерция парашюта перевернула женщину на живот. Она удивилась, увидев рядом Дэнни. В загоне отвратительно воняло. Совсем рядом покачивались угрюмо хрюкающие свинячьи морды. Какой-то поросенок наступил на парашют, однако шелковистая ткань под копытами испугала животное, и поросенок с громким хрюканьем бросился прочь.

Если когда-нибудь и существовали амазонки, парашютистка была из их породы. Настоящая великанша. Дэнни не смог бы поднять ее и на руках вынести из загона. Женщина отчаянно пыталась освободиться от ремней парашюта. Дэнни пробовал помочь. Голая парашютистка успела изрядно запачкаться грязью и свинячьим навозом. Помогая ей высвободиться, Дэнни ненароком провел тыльной стороной ладони по соску (он отцеплял ремень, шедший у нее между грудей). Только сейчас он сообразил, что несколько раз падал и тоже с головы до ног покрыт грязью и свинячьим дерьмом.

— Мне говорили про ферму, но никто не сказал про этих долбаных свиней, — призналась парашютистка.

У нее были коротко стриженные волосы. Другие волосы, на лобке, она сбривала, оставляя лишь тонкую вертикальную полоску. Все ее волосы были светлыми, с рыжеватым оттенком.

— Это сборище тупых и самоуверенных художников. Я не имею к ним никакого отношения, — сказал ей Дэнни.

Судя по характерному шраму, ей делали кесарево сечение. Она казалась старше Дэнни, возможно даже лет на десять. У нее была фигура культуристки. Писатель заметил на коже татуировку, но грязь мешала разглядеть рисунок. Эта женщина явно не относилась к разряду смешливых дурочек (на что рассчитывали художники). Похоже, скоро они получат от нее что-нибудь сверх контракта. Писатель очень на это надеялся.

— Меня зовут Дэнни, — представился он.

— А меня — Эми. Спасибо за помощь.

Когда она высвободилась из парашюта, Дэнни коснулся ее затылка и подтолкнул вперед.

— Бегите к ограде. Главное — не останавливайтесь.

Пока они бежали, он касался влажной спины парашютистки. Мимо них промчался очумелый поросенок. Вроде он не собирался нападать, а убегал прочь. Они почти столкнулись с другим, и тот тоже шарахнулся в сторону. Дэнни предположил, что свиней больше пугает парашют, а не голая женщина.

— Небесная леди! — услышал Дэнни восторженный крик сына.

— Небесная леди! — подхватил кто-то из взрослых.

— Обязательно покажите мне этих ушибленных художников, — попросила Эми.

Они добрались до ограды загона. Парашютистка перелезла через нее самостоятельно. Дэнни высматривал Джо, но рядом с Кэти малыша почему-то не было. Жена стояла возле ямы с Рольфом и троицей художников.

— Вот эти остроумники, — сказал Дэнни, показывая в сторону четверки. — Те четверо, там еще женщина стоит. Но женщина не из их компании. Все придумали только они: двое бородатых и двое безбородых.

— Эта свинка не кусается.

Дэнни показалось, что слова сына он слышит у себя в мозгу, а не из окружающего пространства.

— Джо, ты где?

— Я здесь, папа.

Когда же его малыш ухитрился залезть в загон? Выяснять было поздно: Джо уже стоял в загоне рядом со здоровенной розовой, в черных пятнах свиньей. Свинья успела вдоволь набегаться и теперь замерла и шумно дышала. Свинячья морда клонилась к ребенку. Джо почесывал свинье ухо! Самое удивительное, ей это нравилось, поскольку морда наклонялась все ниже, а ухо подвигалось все ближе к довольному малышу.

— У свинок смешные ушки, — поделился своими наблюдениями малыш.

— Джо, вылезай из загона, и немедленно, — потребовал Дэнни.

Наверное, он повысил голос больше, чем требовалось. Свинья недовольно качнула мордой в сторону Дэнни. Как он смел помешать столь приятному почесыванию за ухом? Животного и человека разделяло лишь врытое в землю корыто. Свинья недовольно косилась на Дэнни. Писатель оставался на месте, дожидаясь, пока Джо благополучно выберется из загона. Малыш бойко пролез между нижними рядами проволоки и побежал по лужайке.

Необычное приземление парашютистки, а затем и внезапное появление Джо в загоне полностью поглотили внимание Дэнни. На какое-то время он вообще забыл о самолете, и только громкий шум мотора напомнил писателю, что самолет пока не улетел. Пилот с помощником снизились, насколько возможно. Они хотели убедиться, что Эми благополучно достигла земли и с нею все в порядке. Она подала им знак, выставив два больших пальца. Самолет приветственно качнул крылом и стал набирать высоту, удаляясь в сторону Сидар-Рапидса.

— Добро пожаловать на ферму Буффало-Крик, — с веселой небрежностью произнес Рольф.

К сожалению, Дэнни пропустил и этот момент. Он не видел, как Эми схватила фотографа за плечи, притянула к себе, а затем ударила головой в лоб и переносицу. Рольф зашатался, попятился назад и упал в нескольких футах от парашютистки.

Одного из бородатых художников Эми ударила вначале левой, затем правой рукой.

— Я не приземляюсь в загоны со свиньями! — крикнула он двоим другим.

Остальную часть спектакля Дэнни и Джо видели целиком.

— Эй, гении искусства, кто из вас полезет за моим парашютом? — спросила Эми, кивая в сторону загона.

К этому времени свиньи успокоились. Они сгрудились у изгороди и, просунув пятачки сквозь ряды проволоки, разглядывали человеческое стадо. Дэнни пытался распознать среди них свинью, с которой успел подружиться его сын, но издали все свиньи были похожи. Позади, в грязи и навозе, валялся парашют, похожий на флаг, оброненный на поле сражения.

— Хозяин фермы запретил нам входить в загон, — промямлил один из художников.

Дэнни передал малыша Кэти.

— Неужели так трудно было не спускать его с рук?

— Надержалась. Он и так обмочил мне все руки, — поморщилась Кэти.

— Но на нем же был подгузник.

— У меня и сейчас руки мокрые, — буркнула жена.

— Ты даже не следила за ним, — сказал Дэнни, ощущая поднимавшееся раздражение.

Голова посетовавшего художника была плотно зажата у Эми под мышкой.

— Я вытащу твой дерьмовый парашют, — вдруг сказала ей Кэти.

— Тебе нельзя в загон, — насторожился Дэнни.

— Обойдусь без твоих указаний, герой, — огрызнулась Кэти.

В ней пробудился дух соперничества. Сначала эта голая парашютистка стянула все внимание художников на себя, потом Дэнни с его джентльменством. Кэти очень не любила, когда о ней забывали. Но сильнее всего ей сейчас хотелось раздеться.

— Я просто не хочу пачкать одежду в свинячьем дерьме. Надеюсь, ты не возражаешь? — спросила она Дэнни.

Ответа не требовалось. Кэти уже раздевалась, передавая одежду художнику, не попавшему под горячую руку парашютистки.

— Извини, тебе свои тряпки отдать не могу. Запачкаются. Ты бы на себя посмотрел, — с вызовом бросила она Дэнни.

— А если с тобой что-нибудь случится, прямо на глазах у Джо? — попробовал урезонить он жену.

— Ну и что? Двухлетка ничего не запомнит. Это у тебя обостренная писательская память!

Голая, дерзкая, желавшая как можно скорее вернуть себе внимание собравшихся. Дэнни смотрел на жену: то, что раньше привлекало его в Кэти, теперь отталкивало. Он ошибался, принимая ее бесстыдство за сексуальную смелость. Тогда она казалась ему сексуальной и прогрессивной, хотя на самом деле Кэти была вульгарной и ненадежной. Все в ней, что прежде было таким желанным для него, нынче вызывало отвращение. Неужели за два года у него испарились все чувства к Кэти? (Сексуальных чувств уже не было. Любовь к ней продержалась чуть дольше, но почему — этого ни Дэнни, ни другой писатель на его месте не смогли бы объяснить.)

Он понес Джо в ту же ванную на первом этаже, чтобы отмыться под душем или хотя бы попытаться это сделать. (Дэнни не знал, как воспримут свиньи появление Кэти в загоне. Если вдруг набросятся — Джо лучше не видеть свою голую мать окровавленной. Такая сцена врежется в память двухлетнего ребенка.)

— А мама даст Небесной леди свою одежду? — спросил Джо.

— Нет, мой маленький. Небесной леди мамина одежда не подойдет.

Художники предлагали Эми что-то из одежды, но она отказалась. Ей требовался душ, и только. Одежду ей привезут пилот с помощником.

— И пусть только попробуют не привезти, — добавила она.

Художник, не испытавший тяжесть ее руки, повел Эми на второй этаж.

— Надеюсь, ваша ванная окажется чище этой, — сказал Дэнни.

— Мне все равно. А эта юркая девица, что взялась достать мой парашют, — ваша жена? — спросила парашютистка, останавливаясь на ступенях.

— Да.

— Девочка с яйцами. Вы согласны?

— Согласен. Кэти любит риск.

Дэнни забыл, что в нижней ванной совсем нет полотенец. Но сейчас ему было важнее отмыться от свинячьего навоза самому и отмыть Джо. Кому какое дело, если они выйдут мокрыми? К тому же одежда малыша каким-то чудесным образом не запачкалась. Только штанишки были мокроватыми, но это оттого, что Джо изрядно написал в подгузник.

— Я вижу, тебе очень понравилось имбирное ситро? — спросил у сына Дэнни.

Он не взял у Кэти чистый подгузник, но сейчас не это было главным. Руки малыша прилично измазались в навозе. К счастью, только руки. Сам Дэнни вымазался весь: не только одежда, но и кроссовки выразительно пахли загоном. Что ж, если его жена может щеголять голой, сборище творцов не будет шокировано, лицезрея его в спортивных трусах. Апрель в Айове — теплое время года. Пока еще и солнце светит. Так что он не замерзнет.

— И это ты называешь чистым полотенцем? — кричала наверху парашютистка.

Дэнни сбросил с себя замаранную одежду, раздел Джо, и они оба встали под душ. Мыла у творцов не было, зато имелось достаточно шампуней для волос. Отец и сын продолжали плескаться, когда в ванную вошла Кэти. Она принесла свою одежду и полотенце. Как ни странно, она совсем не испачкалась.

— А ты не допер, герой? — усмехнулась она, отвечая на его молчаливый вопрос. — Если в загоне не бегать, то и не упадешь.

— Так ты просто влезла в загон, взяла парашют и вылезла обратно? И свиньи тебе не мешали?

— Их парашют напугал, — ответила Кэти. — Двигайтесь, я тоже хочу под душ.

Она влезла в душевой поддон. Дэнни плеснул ей на волосы шампунем.

— А на маме тоже свинкины каки? — спросил Джо.

— Здесь на всех свинкины каки, — удостоила сына ответом Кэти.

Они по очереди вытирались полотенцем. Дэнни одел малыша, прицепив ему чистый подгузник.

— Это весь твой наряд? — спросила Кэти, покосившись на спортивные трусы.

— Все остальное я дарю ферме и ее гениальным обитателям. Пусть здесь и лежит.

Кэти поморщилась, затем швырнула на пол лифчик и трусики. Она скользнула в свои джинсы и блузку. Ее грудь проглядывала сквозь ткань блузки, особенно соски.

— Это тоже весь твой наряд? — спросил Дэнни.

Кэти пожала плечами.

— Почему бы и мне не подарить ферме что-нибудь из своего барахла? — спросила она.

— У нас с тобой что, противоборство во всем?

Его Кэти ответом не удостоила. Она открыла дверь ванной и ушла, оставив мужа с сыном с грудой одежды и испачканными кроссовками.

— Где же я оставила сандалии? — спросила Кэти, обращаясь к самой себе.

Парашютистка на лужайке пила пиво. Влажное и не слишком чистое полотенце служило ей подобием юбки.

— Где вы раздобыли пиво? — спросил Дэнни.

Он чувствовал, что выпил слишком много вина на голодный желудок.

Эми махнула рукой, указав на ведро со льдом. Возле ведра сидел Рольф и без конца приникал лицом к ледяной воде. Трава вокруг фотографа была вся в пятнах крови — кровотечение из носа еще продолжалось. Вдобавок удар головой изрядно рассек ему бровь. Дэнни вытащил из ведра две бутылки и обтер их горлышки о трусы.

— Рольф, это был потрясающий замысел, — сказал он фотографу. — Жаль только, что она не угодила прямо в яму к жареному поросенку.

— Ехидничаешь?

Рольф встал. Чувствовалось, ноги не слишком твердо держат его.

— Кто-нибудь следит за барбекю? — риторически спросил он. — Увлеклись пищей для глаз. Потом будете жаловаться, что едите угли.

— В вашем жилище водятся открывалки? — спросил Дэнни.

— Поищи на кухне.

Бородатый художник, получивший два удара от Эми, прижимал к лицу мокрую футболку. Он то и дело мочил ее в ледяной воде и вновь прикладывал.

— Ну так как же барбекю? — поинтересовался у него писатель.

Художник пробормотал что-то невразумительное и поплелся вслед за Рольфом к дымящейся яме.

В гостиной накрыли стол. Картофельный салат, салат из зелени, холодная макаронная запеканка. Скромное угощение дополняли несколько бутылок вина и что-то еще из выпивки.

— Хочешь чего-нибудь поесть? — спросил у сына Дэнни.

Он так и не нашел открывалки и воспользовался ручкой ящика в кухонном буфете. Первую бутылку Дэнни выпил залпом и сейчас добрался почти до середины второй.

— А где мясо? — спросил Джо.

— Оно еще жарится. Пойдем посмотрим.

Кому-то захотелось музыки, и он включил радио у себя в машине. Над лужайкой плыл голос Донована[162], певшего «Mellow Yellow»[163]. Рольфу и бородатому художнику удалось вытащить из ямы горячие матрасные пружины. При этом художник обжег руки. Рольф догадался стянуть с себя джинсы и воспользоваться ими как прихватками. Нос и бровь фотографа все еще кровоточили. Он надевал закопченные джинсы, попутно утирая ладонью сочившуюся кровь. Несколько кусков свинины свалились в огонь, но оставшегося мяса было вполне достаточно. Похоже, оно неплохо прожарилось. Во всяком случае, выглядело свиное барбекю даже аппетитно.

— Что это? — спросил Джо.

— Жареная свинина. Ты же любишь жареную свинину, — сказал малышу Дэнни.

— А прежде это был поросенок, — полез со своими объяснениями Рольф.

— Совсем маленький, — поспешил добавить Дэнни. — Не такой, как твои большие друзья из загона.

— Кто его убил? — спросил Джо.

Ему не ответили, но малыш уже забыл о своем вопросе. Он зачарованно глазел на Небесную леди. Она стояла возле ямы, невдалеке от закопченных пружин, на которых покоился жареный поросенок. Ребенок смотрел на парашютистку так, словно она в любую секунду могла взлететь в небо.

— Небесная леди! — позвал он.

Эми улыбнулась малышу.

— Ты ангел?

(Дэнни начинало казаться, что так оно и есть.)

— Иногда бываю, — ответила парашютистка.

Она смотрела на машину, свернувшую в сторону фермы. Скорее всего, это были пилот и помощник. Эми еще раз окинула взглядом свиное барбекю.

— Но иногда я просто вегетарианка. Например, сегодня.

Трудно сказать, понял ли Джо объяснения удивительной тети.

Кто-то перестроил приемник, и теперь Мерл Хаггард[164] услаждал собравшихся своей песней «I'm a Lonesome Fugitive»[165]. Кэти танцевала сама с собой или с бокалом вина, но вдруг перестала. Всем стало любопытно, как будут разворачиваться события с приездом пилота и помощника. Эми размашистым шагом двинулась к остановившейся машине.

— Иди в задницу, Джорджи. И ты туда же, Пит, — приветствовала Эми приехавших мужчин.

— Эми, мы все-таки были довольно высоко и не видели свиней. Когда ты прыгала — точно не видели, — сказал ей один из мужчин, подавая одежду.

— Пошел в задницу, Пит, — сказала парашютистка.

Она сорвала полотенце и бросила в него.

— Успокойся, Эми, — сказал второй мужчина. — Парням с фермы не мешало бы нас предупредить насчет свиней.

— Я попыталась им это втолковать, — усмехнулась парашютистка.

Джорджи и Пит разглядывали «парней с фермы». Они наверняка заметили, что у Рольфа из носа сочится кровь, а бородатый художник до сих пор прячет лицо в мокрой футболке. Пилот с помощником сразу догадались, что это следы «беседы» Эми.

— А кто полез в загон и помог тебе выбраться? — спросил Пит.

— Видите того щуплого парня в трусах? Отца малыша? Это он, — сказала Эми и добавила: — Мой спаситель.

— Благодарю вас, — сказал Пит, подойдя к Дэнни.

— Мы вам очень признательны, — добавил Джорджи.

В одежде Небесная леди выглядела почти столь же впечатляюще: наверное, потому, что одевалась она как мужчина (не считая черного нижнего белья — простого и довольно неказистого). Синяя джинсовая рубашка рабочего покроя, заправленная в джинсы, пояс с большой пряжкой и ковбойские сапоги. Узор на сапогах имитировал шкуру гремучей змеи.

Эми подошла к Дэнни, который стоял, держа Джо на руках.

— Если ты когда-нибудь попадешь в беду, я вернусь, — сказала малышу Небесная леди и поцеловала его в лоб. — А пока заботься о своем отце.

Кэти вновь танцевала сама с собой, одновременно наблюдая за парашютисткой. Она видела, как та подошла к Дэнни и поцеловала Джо. Возможно, Кэти даже слышала произнесенные Эми слова. Песня, под которую она танцевала теперь, была с альбома «Between the Buttons», но Дэнни забыл название. К этому времени он опорожнил третью бутылку пива и трудился над четвертой, по-прежнему не съев ни куска. Кто-то опять покрутил радио, поскольку музыка изменилась. Дэнни чувствовал, что поцелуй Небесной леди был адресован ему. Видно, Эми знала, что лучший способ произвести впечатление на родителя — это понравиться ребенку, которого он горячо любит. Но кто она, Небесная леди? Судя по следу кесарева сечения — чья-то мать. Потом он подумал о двух летчиках. Может, кто-то из них — ее муж или любовник.

— А как здесь насчет перекусить? — уже в который раз спрашивал Джорджи.

— Джорджи, нам не понравится их еда. Даже Питу.

Это было сказано таким тоном, словно Пит не мог решать самостоятельно. Дэнни засомневался, что Эми спит с кем-нибудь из них.

Пилот и помощник с чрезвычайной осторожностью свернули парашют и уложили вместе с ремнями в багажник машины. Но совсем избегнуть соприкосновения со свинячьим навозом им не удалось. Эми открыла дверцу и уселась на место водителя.

— Сама поведешь? — спросил ее Джорджи.

— Как видишь, иначе бы не села.

— Тогда я сажусь назад, — объявил Пит.

— Оба сядете назад, — сказала им Эми. — Я сегодня уже вдоволь нанюхалась свинячьего дерьма.

Пилот и помощник уже собрались залезть на заднее сиденье, как парашютистка их задержала.

— Видите вон ту танцующую милашку? У нее еще титьки сквозь кофточку проглядывают. Теперь заметили?

Дэнни знал, что Джорджи и Пит еще раньше заметили Кэти. Обычно мужчины сразу обращали на нее внимание.

— Ну, вижу, — сказал Джорджи.

— И что в ней такого? — удивился Пит.

— Если со мной что-нибудь случится — парашют не раскроется или еще что-то, — можете смело нанимать ее. Уверяю вас, она сделает все, — сказала парашютистка.

Джорджи и Пит недоуменно переглянулись.

— Эми, я что-то не понял, — признался Пит.

— Ты хочешь сказать, она согласится голой выпрыгнуть из самолета? — спросил Джорджи.

— Я хочу сказать: она не только выпрыгнет голой — она выпрыгнет даже без парашюта, — заявила Эми. — Правда, дорогая? — спросила она у Кэти.

Кэти обожала, когда внимание сосредоточивалось на ней. Она уже разыскала свои сандалии, но надевать не торопилась. Сандалии она держала в одной руке, бокал — в другой и танцевала.

— Ну, это зависит от обстоятельств. В жизни всякое бывает. Почему бы и нет? — кокетливо ответила Кэти, покачивая головой в такт музыке.

— Теперь поняли? — спросила Эми у своих мужчин.

Джорджи и Пит молча залезли в машину. Эми на прощанье погрозила художникам пальцем и тронулась с места. Кэти перестала танцевать, поскольку теперь из приемника звучал голос Пэтси Клайн[166] (кто-то в очередной раз покрутил ручку).

— Не хочу есть свинку, — сказал Джо.

— Тогда поищем тебе что-нибудь другое, — пообещал Дэнни.

Он понес ребенка к матери. Кэти просто раскачивалась на месте, будто ожидая, когда вновь зазвучит подходящая для танцев музыка. Она была пьяна (это Дэнни понял сразу), но марихуаной от нее больше не пахло. От нее пахло чужим шампунем для волос.

— Хотел бы я знать, при каких это обстоятельствах ты бы согласилась выпрыгнуть из самолета без парашюта? — спросил у нее Дэнни.

— Например, чтобы выбраться из утомительного замужества, — ответила Кэти.

— Поскольку машину веду я, неплохо бы покинуть это веселенькое место еще засветло.

— Мама, Небесная леди — ангел, — восторженно пролепетал малыш.

— Сомневаюсь, — возразила Кэти.

— Она нам сказала, что иногда бывает ангелом, — сказал Дэнни.

— Эта женщина никогда не была ангелом, — с заметным раздражением бросила им Кэти.

На обратном пути в Айова-Сити Джо вырвало. Пока они ехали по шоссе 6, за ними неотступно следовала машина шерифа округа Джонсон. «Может, у нас не горят задние габаритные огни? — подумал Дэнни. — Или этот коп заподозрил, что машина едет как-то странно?» Он стал соображать, какое количество выпитого назвать, если их остановят. К счастью, полицейская машина свернула в сторону «полосы Коралвилл», и Дэнни, облегченно вздохнув, покатил дальше, к центру города. Он так и не мог вспомнить, сколько выпил сегодня. Но зато Дэнни сообразил: увидев его за рулем в спортивных трусах, шериф усомнился бы в любых его словах.

Ничего, уже скоро они будут дома. Вот тут-то малыша и вывернуло.

— Наверное, это картофельный салат запросился наружу, — сказал малышу Дэнни. — Ты потерпи немного. Сейчас приедем.

— Выпусти меня из этой чертовой машины! — потребовала Кэти.

— Здесь? — удивился Дэнни. — Ты хочешь идти до дома пешком?

Он увидел, что жена надела сандалии. Пешком отсюда нужно было идти минут тридцать.

— А кто сказал, что я собираюсь домой? — с вызовом спросила Кэти.

— Понятно, — пробормотал писатель.

Он вспомнил: она кому-то звонила с фермы. Скорее всего, Роджеру. Дэнни остановился у светофора. Кэти открыла дверцу и выбралась из машины.

— Мама, а Небесная леди — настоящий ангел, — сказал ей Джо.

— Думай так, если тебе нравится, — ответила Кэти и захлопнула дверцу.

Дэнни вспомнил, что на ней нет нижнего белья. Но если она собралась к Роджеру, какое это имеет значение?

Через шесть лет, рано утром, вернувшись с ночного дежурства из Больницы милосердия, И Ин рассказала повару, как проезжала по Айова-авеню и видела Дэнни и Джо.

— А почему бы тебя тоже не было в живых, если бы меня сбила машина? — спросил отца восьмилетний мальчишка.

— Потому что обычно дети переживают своих родителей. Если бы ты умер раньше меня, меня бы это убило, — ответил ему Дэнни.

— Ну почему я ее не помню? — наморщил лоб Джо.

— Ты говоришь про маму?

— И про маму. Я и свиней не помню, и что было потом. Ничего не помню, — признался Джо.

— А Небесную леди?

— Помню: кто-то спускался с неба, как ангел.

— Ты действительно это помнишь?

— Вроде да. Ты же мне про нее не рассказывал.

— Нет, не рассказывал.

— Так что тогда случилось? Ну, когда мама вылезла из машины?

Естественно, писатель рассказал сыну отредактированную версию истории о поездке на свиное барбекю. Вторая часть повествования (после их возвращения домой) требовала меньшей цензурной правки (главным образом потому, что Кэти не вернулась вместе с ними).

Когда они подъехали к дому, уже стемнело. Соседей с верхнего этажа не было дома, а редкие прохожие не обратили внимания на мужчину в спортивных трусах, который нес на руках двухлетнего ребенка, идя не особо твердым шагом.

— Свинками пахнет, — сказал малыш Джо, когда они очутились в своей квартире.

— Тебе просто кажется, — возразил писатель.

— Нет, пахнет. Я только не знаю, где они.

— Свинки остались на ферме и уже спят. А это пахнет картофельным салатом, который не подружился с твоим желудком, — сказал Дэнни.

Он тщательно вымыл сына, не забыв и про голову.

При открытых окнах в квартире было тепло. Дэнни уложил Джо в кроватку в одном подгузнике. Если станет холоднее, он наденет на малыша пижамку. Джо быстро заснул. Дэнни принюхался. Ему до сих пор чудился запах свинячьего навоза и детской блевотины. Он вспомнил, что в машине осталось запачканное детское сиденье. Дэнни надел джинсы, сходил за сиденьем и на кухне тщательно его выскреб. (Наверное, для детского желудка было бы лучше съесть кусочек жареной свинины, а не этот сомнительный салат.)

Потом Дэнни сам принял душ и еще раз тщательно вымыл волосы. Он вспомнил: на ферме он выпил пять бутылок пива, а до пива были два молочных стакана вина. Больше пива ему не хотелось. Ложиться спать было рано, а количество выпитого изгоняло всякую мысль о работе. Он не сомневался, что Кэти исчезла на всю ночь.

В доме была водка и барбадосский ром: это пила Кэти, когда хотела скрыть запах перегара. Дэнни разыскал в холодильнике лимон, отрезал кружочек, бросил в высокий бокал, насыпал туда колотого льда и налил порцию барбадосского рома. Он сел в темной гостиной у открытого окна, потягивая ромовый коктейль и глядя на редеющий поток машин на Айова-авеню. Где-то во всю глотку заливались лягушки и жабы. Видно, наверстывали зимнее молчание. Так думалось писателю.

Затем он стал думать о том, какой могла бы быть его жизнь, если бы вместо Кэти он встретил женщину вроде Небесной леди. Наверное, Эми ненамного его старше. Что-то случилось в ее жизни: какие-то события, заставившие ее выглядеть старше своих лет. (Нет, не кесарево сечение. Что-то гораздо хуже.)

Дэнни проснулся и обнаружил себя сидящим на унитазе. На коленях лежал раскрытый журнал, а с пола на писателя взирал сморщенный лимонный ломтик в пустом бокале. Стало прохладнее. Дэнни пошел выключить свет в кухне. Рома в бутылке оставалось на донышке. Дэнни не помнил, когда наливал себе вторую и, возможно, третью порцию. Не помнил он и что сделал с опустевшей бутылкой.

Прежде чем заползать в кровать, он решил проверить, как там Джо. Может, ему удастся натянуть на малыша пижамку. Увы, от этой мысли пришлось отказаться: нынешний уровень ловкости не позволял ему одеть спящего ребенка. Тогда Дэнни закрыл окно в детской комнате и проверил надежность бокового ограждения на кроватке.

При опущенном ограждении Джо не мог бы выпасть из кроватки. Зато он находился уже в таком возрасте, когда мог перелезть через ограждение независимо от того, опущено оно или поднято. Была еще одна опасность: если решетку не закрепить, она может соскользнуть вниз и прищемить ребенку пальчики. Дэнни поднял ограждение и проверил фиксаторы. Джо громко посапывал, лежа на спине. Писатель нагнулся, чтобы поцеловать сына. Это оказалось непростым делом: решетка была поднята, а Дэнни изрядно выпил и, когда стал перегибаться, едва удержался на ногах.

Дверь детской он оставил открытой. (Мало ли, малыш проснется и заплачет.) Дверь их спальни он тоже оставил открытой. Его взгляд упал на будильник возле кровати. Четвертый час утра. Кэти еще не возвращалась от Роджера (а может, и не от Роджера).

Стоило ему закрыть глаза, как спальня начинала вращаться. И тогда Дэнни заснул с открытыми глазами. Либо ему показалось, что заснул, поскольку глаза его оставались открытыми и очень сухими. А проснулся он от утреннего крика за окнами.

— Чей-то ребенок на дороге! — вопил какой-то идиот.

Нос Дэнни уловил запах марихуаны. Должно быть, Дэнни находился в полудремотном (или полубодрствующем) состоянии, поскольку ему сразу подумалось, что орущий человек явно обкурился. Однако запах марихуаны шел не с улицы. Он был совсем близко — этот запах забитого косяка. Он был на соседней подушке. Рядом спала Кэти. Голая, отбросив одеяло. От ее волос сильно пахло марихуаной. (У Дэнни сложилось впечатление, что Роджер постоянно курит марихуану.)

— Чей это ребенок? — орал все тот же голос. — Должны же быть у него родители!

Мало ли в городе орущих придурков? Взять хотя бы дом, что поближе к центру. Женский студенческий пансионат. Оттуда иногда такие вопли доносятся! Но чтобы здесь, в этой части Айова-авеню, да еще на рассвете?

— Ребенок на дороге! — не мог успокоиться этот маньяк.

В спальне было прохладно. Дэнни только сейчас сообразил, что плюхнулся в кровать, не закрыв окон. И Кэти, вернувшись, тоже не удосужилась их закрыть.

— Ну чего заторчал? — накинулась на него Кэти.

Ее голос звучал глухо, будто она говорила, уткнувшись в подушку.

— Это не наш. Наш двухлетка здесь, с нами. Ложись, придурок!

— Где он? — спросил Дэнни.

Он сел на кровати. В голове больно стучало. Дэнни обвел глазами измятую постель. Джо с ними не было.

— Совсем недавно был, — пробормотала Кэти.

Она тоже села на кровати. Ее лицо покрывал странноватый румянец. Впрочем, это не был румянец. Это были следы поцелуев с тем, у кого колючая борода. Мысль о ее поцарапанных щеках прошла параллельно крикам с улицы.

— Слушай, он там у себя верещал, ну я и принесла его к нам, — бубнила Кэти.

Дэнни выскочил в коридор. Кроватка в детской была пуста, а решетка — опущена. Рост Кэти не позволял ей перегнуться через ограждение и взять ребенка на руки. Она всегда предварительно опускала решетку.

Движение по Айова-авеню до самого поворота на Маска-тайн-авеню застопорилось. Похоже, что-то случилось прямо напротив их квартиры на первом этаже. Дэнни выскочил на улицу в одних трусах.

Транспортный поток остановил водитель грязновато-белого фургона. Увидев выбежавшего парня в трусах, дядька посчитал его растяпистым родителем ребенка.

— Это твой ребенок? — заорал водитель, обращаясь к Дэнни.

Наверное, малыша напугали не только громкие крики водителя, но еще и его густые усы и такие же густые бакенбарды. Водитель стоял на бульварчике, куда он загнал Джо. Он словно боялся взять ребенка на руки или даже дотронуться до малыша. Босые ножки утопали в пыльной траве. На нем не было ничего, кроме подгузника. Двухлетний карапуз сумел выбраться из дома, спуститься с крыльца и через тротуар двинулся прямо на проезжую часть. Это чудо, что водитель белого фургона заметил его и сумел вовремя затормозить.

Из машины позади фургона выскочила женщина. Она подбежала к малышу и взяла его на руки.

— Это твой папа? — спросила она, указывая на Дэнни, босого и в спортивных трусах.

Джо начал плакать.

— Да, это мой ребенок. Я спал. Меня разбудили… крики.

Дэнни уже стоял рядом, но женщина не торопилась отдавать ему Джо. (Женщина была средних лет, в очках. На шее висело жемчужное ожерелье. Дэнни не запомнил ни ее лица, ни особенностей фигуры.)

— Ты что ж, приятель, входную дверь не запираешь? Я ведь чуть не наскочил на твоего малыша! — гремел возбужденный водитель. — Скажи спасибо подгузнику. Белый, сразу заметил и тормоз вдавил.

— По-моему, вы просто не следите за своим ребенком. Хорошенькое дело: родители спят и даже не знают, что их малыш ушел из дома! — отчитывала Дэнни женщина в очках.

— Папа, — хныкал Джо, протягивая ручонки к отцу.

— А мать у этого ребенка есть? — допытывалась женщина.

— Она спит. Мы оба спали. Мы вчера очень устали, — бормотал Дэнни.

Женщина неохотно отдала ему Джо.

— Огромное вам спасибо, — сказал Дэнни водителю белого фургона.

— Сдается мне, вы вчера хорошо гульнули, — заявил ему дядька с усами и бакенбардами. — Ты и сейчас еще не просох. Что, и жена твоя хороша?

— О вас следует заявить в полицию, — сказала ему женщина в очках.

— Вы совершенно правы. Только я очень прошу вас этого не делать, — умоляющим тоном произнес Дэнни.

Машины начали громко сигналить, и Джо опять заплакал.

— Я неба не видел. Из окна, — всхлипывал малыш.

— А зачем тебе понадобилось видеть небо? — спросил Дэнни.

К этому времени они, сопровождаемые какофонией гудков, пересекли тротуар и подошли к дому.

— Как же. Вдруг Небесная леди прилетит, а я не увижу, — продолжал всхлипывать Джо.

— Так ты высматривал Небесную леди?

— Да. И не видел. А если она меня ищет?

Айова-авеню была широкой улицей. Для двухлетнего малыша — целое путешествие. И по-своему он был прав: чтобы увидеть небо, ему действительно понадобилось выбраться на проезжую часть. Джо убежал из дома не просто так. Ребенок надеялся, что Небесная леди спустится с неба опять.

— Мама пришла, — сказал Джо, когда они вернулись в квартиру.

Малыш называл их жилище «фартирой». Едва научившись говорить, это слово он произносил только так.

— Да, сынок. Я знаю, что она вернулась.

Когда они пришли, Кэти опять спала. На кухонном столе стояла пустая бутылка из-под рома. Это он выпил все содержимое или Кэти допила, когда вернулась? (Наверное, все-таки он. Кэти не слишком жаловала ром.)

Писатель отнес Джо в детскую и сменил ему подгузник. Он избегал смотреть в глаза сына. Ему было не прогнать страшную картину: мертвый малыш в белом подгузнике лежит на проезжей части и широко раскрытыми, невидящими глазами смотрит в небо.

— И тогда ты бросил пить? — спросил восьмилетний Джо.

Все время, пока он рассказывал сыну эту длинную историю, они стояли спиной к дому, где оба когда-то жили вместе с Кэти.

— Да. Та бутылка рома была последней.

— А мама пить не бросила? — спросил Джо.

— Ей это было не по силам, дорогой, — вздохнул писатель. — Думаю, она и сейчас продолжает.

— Так я все-таки наказан? — снова спросил мальчишка.

— Нет, ты не наказан. Можешь идти, куда захочешь. Или поехать на автобусе. А вот велосипед из твоей жизни отныне изъят. Наверное, мы отдадим его Максу. Будет у него про запас или на детали разберет.

Джо поднял голову к синему осеннему небу. Но оттуда не спускались ангелы, чтобы уговорить отца отменить свое решение.

— А ты сам верил, что Небесная леди — ангел? — спросил Джо.

— Я поверил ее словам. Она сказала, что иногда бывает ангелом, — ответил Дэнни.

Потом писатель изъездил город вдоль и поперек, высматривая голубой «мустанг», но машина как в воду канула. И полиция тоже больше не получала сообщений об этом странном автомобиле. Но в то утро, стоя на Айова-авеню, Дэнни обнял сына за плечи и сказал:

— Подумай о том, что случилось. Голубой «мустанг» по-прежнему ищет тебя. Шесть лет назад, когда ты стоял вон на том месте и на тебе не было ничего, кроме подгузника, возможно, «мустанг» затесался среди других машин. Но тогда ему было не прорваться. Тогда, на твое счастье, тебя заметил водитель белого фургона и застопорил все движение. Быть может, «мустанг» еще в то утро хотел тебя задавить.

— Папа, он что, в самом деле меня высматривает? — допытывался Джо.

— Тебе лучше в это поверить, — сказал ему отец. — Голубой «мустанг» разыскивает тебя, и потому ты должен быть очень осторожен.

— Хорошо, — сказал восьмилетний экс-велосипедист, в душе которого все-таки шевелились сомнения насчет последних отцовских слов.

— Скажи, у тебя случайно нет знакомых двухлетних малышей? — вдруг спросил Дэнни.

— Откуда? Я же с малышней не дружу.

— Конечно. Шесть лет в твоем возрасте — большая разница. Но может, у кого-нибудь из твоих приятелей есть маленький братишка или сестренка. Тебе стоило бы на них взглянуть. Ты бы увидел, как выглядел сам, когда выскочил на дорогу.

Их разговор был прерван внезапно подъехавшим поваром. Его машина остановилась у самого тротуара.

— Садитесь, — велел им обоим Тони Эйнджел. — Сейчас забросим Джо в школу, а потом поедем домой.

— Но Джо даже не позавтракал, — возразил Дэнни.

— Его завтрак у меня с собой. Половину он успеет проглотить, пока мы едем до школы… Залезай в машину, Дэниел, — повторил повар. — У нас возникла… ситуация.

— Пап, что-то серьезное? — встревожился писатель.

— Похоже, Юн по-прежнему замужем, — сказал повар, когда сын и внук сели в машину. — И у нее есть двухлетний ребенок.

— Откуда ты знаешь?

— Я их недавно видел. Муж и дочь прилетели в Америку: навестить Юн и посмотреть, как она тут пишет.

— Так они сейчас у нас дома?

— Это счастье, что к их приезду Юн уже встала и занялась писательством.

Юн умела исчезать из спальни, почти не оставляя следов своего присутствия. Разве что серую ночную сорочку, аккуратно сложенную и засунутую под подушку. Или сорочка была бежевой?

— Ты говоришь, у нее двухлетняя дочка? Пап, я хочу показать этого ребенка Джо.

— Джо что, малышей не видел? Ему надо на занятия, — возразил повар.

— Так Юн замужем? — удивился мальчишка. — И у нее есть ребенок?

— Ты же слышал, что сказал дед.

Дэнни вдруг подумал о романе Юн: замечательно написанном, но изобилующем туманными местами и какой-то общей недосказанностью.

— Джо, тебе сейчас лучше отправиться в школу, — сказал Дэнни. — У тебя еще будет время познакомиться с маленькой кореянкой.

— Но ты же хотел, чтобы я посмотрел на двухлетнего малыша, — напомнил отцу Джо.

— А это еще зачем? — удивился повар.

Он ехал прямо к школе внука и не собирался поворачивать назад.

— Долго рассказывать, — дипломатично ответил Дэнни. — Кстати, а как выглядит ее муж? Он что, действительно корейский гангстер?

— Нет. Мне он говорил, что у себя на родине работает хирургом, — сказал Тони Эйнджел. — Кьюнг прилетел на конгресс хирургов в Чикаго. Решил взять с собой дочку и сделать мамочке сюрприз. Пока длится конгресс, ребенок несколько дней побудет с Юн… Ничего не скажешь, сюрприз.

— Так значит, ее мужа зовут Кьюнг?

В романе Юн мужа-гангстера звали Чинву. Сколько же еще персонажей и ситуаций она просто придумала? И тем не менее Дэнни было не отделаться от ощущения, что роман кореянки весьма автобиографичен.

— Знаешь, ее муж — довольно симпатичный человек, — сказал повар.

— Я сегодня познакомлюсь с дочкой Юн? — спросил Джо, когда его высаживали из машины.

— Успеешь. Ты поесть не забудь. Я позвонил в школу и предупредил, что ты опоздаешь, — сказал внуку повар.

— Не беспокойся, ты еще увидишь малышку, — добавил Дэнни. — Помнишь, чего тебе нужно остерегаться? — спросил он сына, внимательно изучавшего содержимое коробки для завтрака.

— Голубого «мустанга».

— Умница, — похвалил отец.

По дороге домой повар удивил Дэнни еще одной неожиданностью.

— Мы с И Ин решили, что она и ты должны вести себя так, будто вы — пара.

— А этот спектакль еще зачем? — спросил Дэнни.

— Вы с нею одного возраста. Пока этот корейский муж здесь, пусть думает, что вы живете вместе. Он никак не заподозрит, будто я сплю с его женой. По его понятиям, я слишком стар.

— И как мы будем изображать пару?

— Предоставь это И Ин. А ты только подыгрывай.

Как потом вспоминал писатель, изображать любовника И Ин оказалось не самым трудным занятием во всей этой обманной импровизации. Пока корейский хирург находился в доме на Корт-стрит, И Ин прекрасно справлялась с ролью интимной подруги Дэнни. Писателю понравился сеульский хирург: этот человек гордился собой и своей семьей и был несколько ошеломлен устроенным им «сюпризом». Юн, со своей стороны, не скрывала, как она счастлива повидать малышку Су. Кореянка поглядывала на Дэнни, ища у него ободрения, и он, как мог, поддерживал ее. Он даже испытал облегчение, поскольку знал: рано или поздно им с Юн все равно пришлось бы расстаться, а расставание породило бы в его душе сильное чувство вины.

Это был второй год его работы в Писательской мастерской. Дэнни попросил о продлении контракта еще на год. Ему обещали, однако вопрос пока решался. Но даже если он и останется в Айова-Сити на год дольше, Юн за это время все равно не успеет дописать свой роман. Ему предстояло возвращение в Вермонт, а кореянка, как это рисовалось Дэнни, скорее всего, вернется в Сеул.

Хирург Кьюнг поцеловал жену и дочь и с легким сердцем отправился на конгресс в Чикаго. Все выглядело так, словно Юн просто снимала комнату в доме повара, где жил его сын со своей любовницей и восьмилетний внук. Пока длился этот спектакль, И Ин несколько раз подходила к Дэнни сзади, прижималась к нему и целовала в затылок. День был теплым, вся одежда писателя состояла из джинсов и футболки, и потому он ощущал не только шелк пижамы И Ин, но и ее упругое тело. Дэнни не знал, каково Юн видеть эти нежные объятия. Возможно, И Ин и повар сообщили корейской прелюбодейке о своем замысле.

Малышка Су оказалась настоящим сокровищем.

— Вы надеваете ей подгузники? — спросил у хирурга Дэнни, вспомнив Джо, когда тому было два года.

— Дорогой, девочки приучаются проситься на горшок раньше мальчиков, — сказала ему И Ин.

Он сразу заметил упор, сделанный китаянкой на слове «дорогой», но повар и Юн только рассмеялись. Наверное, Юн тоже обрадовалась, что отношения с ее преподавателем нашли такое естественное и гармоничное завершение. (Разве здесь еще требовались какие-то дополнительные объяснения?)

Дни, пока корейский врач был на чикагском конгрессе, прошли сравнительно легко. Джо воочию убедился, насколько невинны и беспечны двухлетние дети. Они ничего не знают об опасностях на дорогах, но готовы поверить в ангелов, падающих с неба. Малютка Су была готова поверить во что угодно.

Ароматная ночная сорочка, засунутая Юн под подушку, оказалась бежевой. Дэнни улучил момент и вернул сорочку кореянке. Теперь в спальне не осталось ни одного следа ее присутствия. Юн спала вместе с малышкой в своей рабочей комнате, обе прекрасно умещались на односпальной кровати. Дэнни предложил, чтобы она укладывала девочку в другой комнате. (Там ночевал хирург, когда вернулся с конгресса. Дэнни заметил, что супруги почему-то спали врозь.)

— Маленькие дети не должны спать без присмотра, — возразила Юн.

Дэнни стало понятно любопытство, с каким Юн смотрела на Джо. Вовсе не праздное любопытство бездетной женщины, как ему казалось. Кореянка мысленно прикидывала, какой будет ее дочь в этом возрасте.

(Все остальное, включая и странный сюжет романа Юн, так и осталось для Дэнни неразгаданным.)

После возвращения с конгресса хирург Кьюнг день или два провел в доме на Корт-стрит, а затем вместе с малышкой Су улетел в Сеул. К моменту их отъезда Юн уже подыскала себе новое жилье. На следующий семестр она записалась к другому преподавателю. Завершила ли она свой запутанный роман — писателя Дэнни Эйнджела это уже не интересовало. Не интересовал его и дальнейший успех (или неуспех) ее литературной карьеры. Во всяком случае, за время пребывания в Айова-Сити Юн показала себя успешной сочинительницей.

А вот успех И Ин, разыгравшей роль подруги Дэнни, продлился несколько дольше. Медсестра отделения неотложной помощи была не из числа флиртующих женщин, однако и через несколько месяцев после того спектакля она нет-нет да и прикасалась случайно к Дэнни или так же случайно проводила костяшками пальцев по его щеке. Потом она инстинктивно спохватывалась и убирала руку. Вряд ли повар замечал это, а если прикосновения китаянки видел Джо, восьмилетний мальчишка не обращал внимания.

— Может, ты хочешь, чтобы дома я носила обычную одежду? — как-то спросила она у Дэнни. — Может, хватит моих пижам?

— Но мы уже как-то привыкли, что ты Пижамная леди, — уклончиво ответил писатель.

— Ты понимаешь, о чем я, — сказала ему И Ин.

Она прекратила ходить в пижамах. Возможно, только спала в них. Обычная одежда стала более надежным барьером между И Ин и Дэнни. И ее случайные прикосновения вскоре тоже прекратились.

— А я жалею, что И Ин больше не носит пижамы, — признался Джо, когда они с отцом шли в школу.

— Я тоже жалею, — ответил Дэнни, но к тому времени на его горизонте уже появилась другая женщина.

После того как Юн исчезла из их жизни (бесследно, как когда-то она исчезла из спальни Дэнни), их жизненный ритм и привычки вернулись в прежнее русло. Шел третий год работы Дэнни в Писательской мастерской. Они снова переехали. Их третий дом тоже был на Корт-стрит, но теперь на противоположной стороне улицы, вблизи Саммита, где у Дэнни завязался осторожный «дневной» роман с несчастной женой университетского преподавателя, который ее обманывал. Джо иногда ходил в переулок посмотреть на трюки, что выделывал Макс на его «запасном» велосипеде, и повздыхать об отцовском запрете. Но переулок перестал быть частью его жизни, как и вороватый опоссум. Иокогамы — Сао и Каори — все так же по очереди нянчились с Джо. Отличительной чертой того года была повышенная (или отчаянная) потребность собираться в «Мао».

Повар заранее знал, до чего сильно он будет тосковать по братьям Чен — почти так же, как по И Ин. Он и не предполагал, что настолько привяжется к гонконгской медсестре. Дэнни знал, что и ему будет недоставать китаянки, но скорее для уюта и душевного равновесия.

Завершению второго айовского периода в жизни писателя предшествовало другое событие — окончание Вьетнамской войны.

Настроение в «Мао» было далеко не радужным. Операция «Порывистый ветер»[167] по эвакуации на вертолетах из Сайгона (Кетчум метко назвал ее операцией «Воздушный понос») серьезно отвлекала внимание персонала, мешая готовиться к обычному открытию ресторана. Источником тревоги, а потом и нескрываемого раздражения стал кухонный телевизор.

Апрель семьдесят пятого года был тяжелым временем для ресторана «Мао». Ресторан четырежды подвергался нападению водителей-вандалов. Один раз в витрину запустили здоровенным обломком бетонной плиты, а другой — бросились увесистым камнем. Сяо Ди называл вандалов «тупыми фермерами-патриотами». Поездки в Чайнатаун за продуктами прекратились: Сяо Ди считал, что ресторан находится на осадном положении, а когда Сайгон падет, осада заведения только усилится. Запас любимых соусов, приправ и пряностей, без которых Агу было не обойтись, таял с каждым днем. (Тони Эйнджел отчасти выручал старшего брата, добавляя в меню итальянские блюда.)

С самого начала года южновьетнамские солдаты дезертировали толпами. Они хватали свои семьи и всеми правдами и неправдами стремились попасть в Сайгон. Должно быть, беглые солдаты верили, что американцы помогут им покинуть страну. За последние две недели апреля американские вооруженные силы перебросили по воздуху шестьдесят тысяч иностранцев и южновьетнамцев. Но в Сайгоне оставались еще сотни тысяч жаждущих вырваться, и с каждым днем они все яснее сознавали, что будут брошены на произвол судьбы. «Будет как в преисподней», — предсказывал Кетчум. («А чего еще мы ожидали?» — говорил он потом.)

«А задумывались ли мы вообще, чем это кончится?» — мысленно спрашивал себя Дэнни.

Они с Джо сидели за своим любимым столиком и ели. С ними была и И Ин. Китаянка простудилась и пропустила дежурство, опасаясь заразить пациентов больницы.

— Чего доброго, еще вас наделю и повара в придачу, — смеясь, говорила она.

— Спасибо за щедрость, — сказал ей Дэнни.

Джо весело смеялся. Он обожал И Ин. «Он будет по ней скучать, — думал Дэнни. — И я тоже буду скучать по времени, когда Джо требовалась нянька».

За одним столиком расположились две пары, за другим — трое мужчин, видимо бизнесменов. Вечер тянулся спокойно и не предвещал никаких потрясений. Впрочем, было еще довольно рано. А-гу подумывал о специальных решетках для витрин, а пока витрины из соображений безопасности наглухо зашили досками, что, конечно же, портило интерьер.

Эти мысли крутились в голове Дэнни, когда из кухни вдруг вышла Иокогама. Лицо японки было белым как мел.

— Ваш отец сказал, что вам стоит пойти на кухню и посмотреть телевизор, — сказала она.

Дэнни встал из-за стола. Джо захотел пойти вместе с отцом.

— Джо, останься лучше со мной, — предложила И Ин.

— Да, посиди здесь, — подхватила Сао или Каори. — Тебе такое не надо смотреть.

— Джо, Сао дело говорит. Я только гляну и вернусь, — пообещал Дэнни.

— Я, между прочим, Каори, — крикнула японка и вдруг заплакала. — Ну почему мы все для вас — на одно лицо? Конечно, мы же «желтые», «узкоглазые». Вам не обязательно помнить наши имена!

— Что там показывают? — спросила И Ин.

Пары за столиком смеялись над чем-то своим и не слышали выплеска Каори. Однако бизнесмены перестали есть. Слова «желтые» и «узкоглазые» заставили их замереть с бокалами пива в руках.

Сегодня метрдотелем была рассудительная и смышленая Цзу Минь. Сяо Ди был слишком взбешен «фермерами-патриотами», и потому старший брат решил не выпускать его из кухни.

— Каори, возвращайся на кухню, — велела рыдающей девушке Цзу Минь. — Зал — не место для плача.

— Так что там показывают? — спросила И Ин.

— Это не для Джо, — уклончиво ответила Цзу Минь.

Дэнни уже скрылся за кухонной дверью.

Кухня сейчас больше напоминала сумасшедший дом. Сяо Ди орал в телевизионный экран. Сао выворачивало в кухонную раковину, в которой обычно мыли кастрюли и сковородки.

В стороне стоял мойщик посуды Эд. Он был алкоголиком и сейчас проходил курс принудительного лечения. Эд воевал во Вторую мировую. О войне ему напоминали несколько выцветших татуировок на руках. Братья Чен взяли его на работу в то время, когда другие молча указывали на дверь, и потому он испытывал к китайцам нечто вроде собачьей преданности. Помимо алкоголизма Эд страдал клаустрофобией, а когда на небольшой ресторанной кухне собиралось много людей, его страх возрастал. Все политические разговоры в «Мао» были для него настоящей китайской грамотой. Он не любил чужие страны, и уход американцев из Вьетнама считал правильным. В войну Эд служил на военном корабле, плававшем в Тихом океане. И вот сейчас одну японскую девчонку выворачивало в его раковину (недавно отмытую дочиста), а другая ревела и никак не могла успокоиться. (Трудно сказать, какие мысли бродили в голове Эда. Возможно, он вспоминал, как убивал японцев. Среди них могли быть и родственники этих близняшек. Если и были, Эда это не коробило.)

— Что там творится, Эд? — спросил у него Дэнни.

— Толком не пойму, но что-то дрянное, — ответил мойщик посуды.

— Киссинджер[168] — военный преступник! — кричал Сяо Ди.

Появление Киссинжера на телеэкране было недолгим. Агу, крошивший лук-шалот, при одном упоминании ненавистного имени взмахивал секачом. Но сейчас опять показывали прямой репортаж из Сайгона. Вражеские танки катили по улицам осажденной столицы Южного Вьетнама, приближаясь к посольству Соединенных Штатов. Голос комментатора за кадром звучал ровно, словно показывали что-то будничное. Около семидесяти американских вертолетов курсировали между тщательно охраняемым двором посольства и американскими военными кораблями. За тот день было спасено шесть тысяч двести человек. Два последних вертолета увозили посла США и морских пехотинцев, охранявших посольство. Через несколько часов Южный Вьетнам капитулировал.

Но самое страшное было не это. Вертолеты могли перевезти л ишь ограниченное число людей, а желавших покинуть Сайгон было гораздо больше. Сотни остались во дворе брошенного посольства. Десятки вьетнамцев цеплялись за полозья двух последних вертолетов, надеясь долететь до кораблей. Кого-то сшибало воздушной струей, у кого-то не выдерживали и разжимались руки. Вьетнамцы падали и разбивались насмерть. Телевидение все это показывало. В цвете.

— Бедные люди, — сказал повар.

Через несколько секунд Сао склонилась над раковиной.

— Для большинства американцев они не люди. Просто «желтые»! — кричал Сяо Ди.

Агу случалось порезать палец, когда передавали спортивные матчи. Но сейчас телеэкран настолько приковал внимание старшего брата, что Агу вместе с луком-шалотом отрезал себе верхнюю фалангу указательного пальца левой руки. Заплаканная Каори лишилась чувств. Повар сумел вовремя оттащить японку от горячей плиты. Дэнни схватил кухонное полотенце и перетянул Агу левую руку. Отрезанная фаланга вместе с нарезанным луком-шалотом валялась в лужице крови.

— Сходи за И Ин, — велел Сао повар.

Эд намочил полотенце и отер ей лицо. Сао была такой же бледной, как Каори. Ее больше не рвало. Словно призрак, японка выплыла из кухни в зал. Через открывшуюся дверь был слышен недовольный голос кого-то из бизнесменов:

— Это что, китайский ресторан или аттракцион для недоумков?

— Агу отрезал себе палец, — бесцветным голосом сообщила И Ин Сао.

Дверь закрылась. Дэнни не слышал, что ответили бизнесмену женщины и ответили ли вообще. (В тот апрельский вечер, когда пал Сайгон, ресторану «Мао» подходили любые эпитеты, включая и «аттракцион для недоумков».)

Дверь вновь распахнулась, и в кухню вошли И Ин с Джо, Цзу Минь и Сао. Дэнни лишь слегка удивило, что вместе с ними не появились посетители: две пары и трое бизнесменов. Правда, столько людей в кухне просто не поместилось бы.

— Слава богу, они все заказали цесарку, — бормотал повар.

Каори села на пол.

— Цесарку заказали только пары. А за тем столиком заказывали равиоли.

— Я и говорю про пары. Их я накормлю первыми.

— Учтите, бизнесмены рассержены и вот-вот могут уйти, — предупредила их Цзу Минь.

И Ин нашла отрезанную фалангу пальца и вытащила ее из кусочков шалота. Сяо Ди, забыв про Сайгон, поддерживал старшего брата, пока повар обрабатывал культю водкой. И Ин, наверное, видела случаи и похуже. Она деловито приставила отрезанную фалангу к культе и велела старшему брату:

— Держите крепко и перестаньте кричать.

Дэнни больше всего досадовал, что Джо дорвался-таки до телевизора. Мальчишка просто оцепенел от зрелища, глядя на вьетнамцев, хватавшихся за вертолетные салазки и срывавшихся вниз.

— Папа, что с ними? — не своим голосом спросил Джо.

— Когда люди падают с такой высоты, они разбиваются насмерть.

— Но они же понимали, что это опасно.

— Оставаться в Сайгоне им было еще опаснее.

Эд закашлялся, отворил заднюю дверь и вышел из кухни. Дверь открывалась в узкий проезд для подвозки продуктов и вывоза мусора. Все подумали, что Эд просто вышел покурить. Но мойщик посуды больше не вернулся.

И Ин вывела Агу с кухни. Он крепко прижимал отрезанную фалангу к остальной части пальца. Но теперь, когда Дэнни снял полотенечный жгут, рана начала сильно кровоточить. Цзу Минь вышла вместе с ними.

— Только бы мне никого не заразить на отделении, — вполголоса твердила И Ин.

— Черт побери, что у вас за ресторан? — крикнул один из бизнесменов. — Здесь кто-нибудь работает или только делает вид?

— Расисты! Военные преступники! Свиньи фашистские! — крикнул им в ответ Агу, оставляя на полу капельки крови.

— Вы у меня сегодня единственные помощники, — сказал сыну и внуку Тони Эйнджел. — Пора браться за дело.

— Если мы не обслужим этих бизнесменов, они уйдут, — забеспокоилась Каори.

— Никто не уйдет! — загремел Сяо Ди. — Им не нравится наш ресторан? Я им покажу аттракцион для недоумков! Они у меня быстро полюбят «Мао»!

Он распахнул дверь и шагнул в зал. Конский хвост, перетянутый красной ленточкой, вероятно, принадлежавшей Спайси, развевался как боевой стяг. Дверь закрылась, но младший брат говорил так громко, что было слышно и на кухне.

— Что вы предпочитаете? Есть лучшую пищу, какую вряд ли пробовали, или умереть? — кричал Сяо Ди. — Азиаты умирают, но вы наедитесь досыта!

— Цесарку подают со спаржей, а гарниром служит ризотто с вешенками. Его нужно полить шалфейным соусом, — объяснял повар Дэнни и Джо. — Ризотто кладите на тарелку осторожно, а не шлепайте, как блин. Запомнили?

— Пап, а где вы достаете цесарок? — спросил Дэнни.

— В Айове, где же еще? Вынуждены обходиться местными продуктами.

— Хотите увидеть, как готовятся ваши равиоли? — спрашивал у бизнесменов Сяо Ди. — Их готовят с пармезаном и маслом из белых трюфелей. Это лучшие равиоли, какие попадали в ваши паршивые желудки! Думаете, масло из белых трюфелей делают в Айове? А не хотите пройти на кухню и посмотреть, как умирают азиаты? Не бойтесь, кровью не запачкаетесь! Они умирают в телевизоре. Что, страшно?

Тони Эйнджел понял, что дело принимает дурной оборот.

— Девушки, любым способом уведите из зала Сяо Ди. Нам только еще неприятностей не хватало. Идите обе.

Повар вышел вместе с японками, неся заказанные порции цесарок.

— Ваши равиоли уже готовятся, и вам их скоро принесут, — сказал он бизнесменам.

Его поразило, с каким сосредоточенным вниманием те слушали тирады Сяо Ди. Причина была проста: в руках младшего брата поблескивал окровавленный секач.

— Сяо Ди, пожалуйста, идем в кухню. Нам очень нужна твоя помощь. Рук не хватает. Нам не управиться, — наперебой твердили китайцу двойняшки.

Они стояли по обе стороны от младшего брата, внимательно следя, чтобы не напороться на его секач. Трудно сказать, подействовали ли на бизнесменов слова Сяо Ди, но все трое остались сидеть и после того, как его увели на кухню.

— Что пьют эти фашистские свиньи? — спросил у «Иокогам» Сяо Ди.

— «Циндао», — ответила не то Сао, не то Каори.

— Принесите им еще. Скажете, за счет заведения. Пусть налакаются вдоволь!

— Пап, а что добавить к равиоли? — спросил Дэнни.

— Зеленый горошек. Только возьми шумовку, чтобы лишнее масло стекло.

Джо вовсе не хотелось быть помощником повара, в особенности когда на экране телевизора мелькали вертолеты. Когда зазвонил телефон, мальчишка оказался единственным, кто не был ничем занят. Он взял трубку. Взрослые подумали, что из больницы звонит И Ин или Цзу Минь, сообщить, как там Агу.

— Звонок от Кетчума. Спрашивают: мы соглашаемся оплатить разговор?

— Скажи, что соглашаемся, — ответил повар.

— Да, мы оплатим этот звонок, — сказал оператору Джо.

— Дэниел, поговори с ним сам. Мне некогда, — попросил повар.

В трубке, пока она переходила из рук в руки, слышался голос Кетчума:

— Эта поганая придурочная страна…

— Привет, Кетчум. Это Дэнни, — сказал писатель.

— Ну как, парнишка? Ты еще сожалеешь, что не попал во Вьетнам? — накинулся на него невидимый Кетчум.

— Нет, не сожалею, — ответил Дэнни.

Его ответ прозвучал не сразу. К тому времени Кетчум уже повесил трубку.

Вся кухня была забрызгана кровью Агу. На телеэкране вьетнамцы срывались с вертолетных салазок и падали вниз. Наверное, повтор. Этот позор Америки будут крутить по всему миру несколько дней подряд. Сын Дэнни смотрел конец войны, на которую не попал его отец.

Иокогамы принесли бизнесменам несколько бутылок пива. Сяо Ди стоял внутри холодильного отсека кухни.

— Тони, наши запасы «Циндао» на исходе, — констатировал младший брат.

Он вернулся из холодильного отсека и вдруг заметил открытую заднюю дверь.

— А куда подевался Эд? — спросил Сяо Ди.

Младший брат вышел в темноту и сделал несколько шагов, озираясь по сторонам.

— Не удивлюсь, если эти вонючие фермеры-патриоты приняли его за одного из нас, «желтых», и убили.

— По-моему, бедняга Эд решил, что с него на сегодня хватит, и пошел домой, — сказал повар.

— Он так тщательно намыл раковину, а меня туда вырвало. Может, он поэтому обиделся? — предположила Сао.

Равиоли были готовы. Японки понесли заказ бизнесменам.

— Не возражаете, если я выключу телевизор? — спросил присутствующих Дэнни.

— Нет, не возражаем. Выключите его, пожалуйста, — почти хором произнесли Иокогамы.

— Эд, где ты? — доносился из темноты голос Сяо Ди. — Эд!.. Похитили, поганые фермеры-патриоты!

— Я могу отвести Джо домой и уложить спать, — предложила одна из японок.

— Вначале я покормлю мальчика, — сказал повар. — Дэниел, ты побудешь немного в роли метрдотеля?

— Конечно. Я еще не забыл, как это делается.

Писатель вымыл лицо, руки и надел чистый передник. Когда он вышел в зал, бизнесмены очень удивились: надо же, не азиат и не устрашающего вида.

— А что там было у вас на кухне? — осторожно спросил один из них, явно не желая, чтобы Сяо Ди услышал его вопрос.

— Прямой телерепортаж о конце войны, — ответил Дэнни.

— Но равиоли просто потрясающие, — признался другой бизнесмен. — Передайте повару нашу благодарность.

— Обязательно передам.

Ресторан не пустовал. Пришла компания университетских преподавателей. Пришли родители, решившие побаловать своих чад-студентов изысканным ужином. Казалось, они даже не знали, что закончилась война во Вьетнаме. Естественно, они же не были на кухне «Мао», когда там показывали Сайгон. (Вряд ли в Америке запись прямого репортажа будут показывать целиком и по всем телеканалам. Выберут самые эффектные куски, день-два покрутят и забудут.)

Агу оставили на ночь в больнице. Каори (или Сао) отвела Джо домой и уложила спать. Дэнни заехал в больницу за И Ин, и они тоже поехали домой. Повар приедет потом, когда «Мао» закроется.

Японская нянька ушла, повар еще не возвращался. Джо спал на втором этаже, а Дэнни сидел на кухне вместе с И Ин. Как и повар с сыном, китаянка тоже не пила ни спиртного, ни пива. Сейчас она делала себе травяной чай, который якобы помогал при простуде.

— Ну вот, наконец мы одни, — сказала ему И Ин. — Почти одни. Я забыла про свою дурацкую простуду.

Чайник только закипал. И Ин стояла со сложенными на груди руками и внимательно смотрела на Дэнни.

— Что? — спросил он.

— Ты знаешь что, — ответила И Ин.

Дэнни первым опустил глаза.

Пауза была слишком тягостной. Дэнни нашел спасительную тему.

— Все забываю спросить: а как движется дело с документами для твоих родителей и дочки?

И Ин сняла с плиты закипевший чайник. Повернувшись к писателю спиной, она медленно наливала кипяток в высокую фарфоровую чашку. Как и все китайские чашки, эта была с крышкой.

— Я начинаю думать: а стоит ли им сюда приезжать? Но пока мне тяжело отказываться от своего замысла. Я так долго к нему шла.

Уже потом, в Вермонте, Дэнни узнал, что И Ин вернулась в Гонконг, где тоже работала медсестрой. (О дальнейшей судьбе Иокогам Сао и Каори повар с сыном так ничего и не знали.)

В тот вечер (вечер окончания войны) И Ин ушла со своим чаем наверх, оставив Дэнни одного. Искушение включить телевизор было очень велико, но писатель ему не поддался. Вместо этого он вышел на улицу и побрел по тротуару. Время двигалось к одиннадцати. Первые этажи домов были сплошь темными. Светились только вторые и третьи, где жильцы читали в постели или смотрели телевизор. В комнатах вспыхивали характерные экранные отсветы. Почему-то сегодня все они были голубовато-зелеными и голубовато-серыми. Что-то разладилось в системе цветопередачи.

Конец апреля в Айове — время достаточно теплое. Окна многих домов были раскрыты. Звук работающих телевизоров выливался на улицу, но разобрать, какую именно передачу смотрят в том или ином доме, Дэнни не удавалось. Ему казалось, что большинство все-таки смотрят новости. Но кто-то вполне мог предпочесть сентиментальную мелодраму или что-то еще.

Если на небе и светили звезды, Дэнни их не видел. Он жил на Корт-стрит почти три года. Это было вполне безопасное место, если не считать голубого «мустанга», за рулем которого никто никогда не видел водителя. Но близилось время возвращения в Вермонт. «Эта поганая, придурочная страна…» — вспомнились ему слова Кетчума. Похоже, старый сплавщик был слишком сердит или слишком пьян, чтобы закончить фразу. Возможно, и то и другое. Но не слишком ли жестоко Кетчум судил об Америке? Дэнни все же надеялся, что их старый друг хватил через край. И с выпивкой, и с суждениями.

— Прошу тебя, позаботься о моем отце и маленьком сыне, — произнес вслух писатель.

Он не знал, к чему или кому обращается. К беззвездной ночи над Айова-Сити? К какой-нибудь чуткой душе, находящейся поблизости и способной услышать? (И Ин, если не спит, услышала бы.)

Дэнни сошел с тротуара на пустую проезжую часть, словно подзадоривая голубой «мустанг» заметить его.

— Прошу тебя, не причиняй вреда ни моему отцу, ни моему сыну. Если тебе обязательно нужно сделать зло, сделай его мне, — сказал он.

Только кто находился там, под невидимыми небесами, способный защищать или причинять зло?

— Небесная леди! — позвал писатель.

Но Эми не говорила, что бывает ангелом круглосуточно. И потом, он восемь лет ее не видел. Ответа с небес не было.

Глава 11. Мед

«Что у меня с памятью?» — думал повар. Скоро ему исполнится шестьдесят. Его хромота стала заметнее. Тони Эйнджел пытался вспомнить рынки, куда они ездили с Сяо Ди — младшим из братьев Чен. Кам-Куо находился на Мотт-стрит[169], а Кам-Ман — в Бауэри[170]. Или наоборот? Повар решил, что это не столь уж важно. Главное, он помнит более существенные моменты.

Он помнил, как прощался с братьями Чен. Как Сяо Ди обнимал его, как Агу шевелил приживленной фалангой указательного пальца и плакал.

— Ше бу де! — кричал Сяо Ди.

(Братья Чен произносили эти слова на шанхайский манер — «Се бу деэ».)

— Ше бу де! — кричал Агу, шевеля своим слегка изуродованным указательным пальцем.

Это выражение Тони Эйнджел услышал гораздо раньше прощания с Айова-Сити и рестораном «Мао». В одну из их шестнадцатичасовых поездок из Южного Манхэттена в Айову (кажется, в это время они ехали по шоссе 80) Сяо Ди разъяснил повару смысл слов «ше бу де». Их произносят, когда человек покидает родину и едет куда-то далеко — в Нью-Йорк, Сан-Франциско или куда-нибудь еще — и, возможно, больше не увидит ни родных, ни друзей детства, ни соседей, с которыми жил на одной улице. Смысл этих слов переводился как «мне невыносимо с тобой расставаться».

— Ты их произносишь, когда не хочешь расставаться с теми, кто у тебя есть, — так говорил ему Сяо Ди.

— Ше бу де, — прошептал повар, стоя на кухне своего любимого «Авеллино».

— Вы о чем, босс? — спросил его помощник Грег.

— Это я с кальмаром разговариваю. Знаешь, Грег, у кальмаров есть одна особенность. Их надо варить либо очень быстро, либо очень долго. А все, что в промежутке, — это вареная резина, но никак не кальмар.

Эти слова молодой повар слышал не впервые и потому лишь хмыкнул в ответ.

Кальмара, которым Тони Эйнджел собирался удивить своего сына, он варил очень долго. Повар добавил в кастрюлю консервированных томатов и томатной пасты, чеснока, базилика, несколько горошинок красного перца и черных маслин. Кедровые орешки и резаная петрушка могли еще подождать: их добавляли в самом конце. Кальмар подавался с макаронными перьями, и все это щедро посыпалось петрушкой. (Пармезан к кальмару абсолютно не годился.) А после кальмара Дэнни съест немного салата из рукколы. Пожалуй, не помешает добавить туда козьего сыра. Повар закупал местный сорт этого сыра и был им вполне доволен.

А сейчас подошел черед вытаскивать пиццу пеперони из духовки ирландской дровяной плиты.

— Ше бу де, — прошептал Тони, обращаясь к плите, и Грег вновь поглядел на него, не понимая, что сегодня творится с их боссом.

— Ты же опять плачешь, — сказала ему Селест. — Неужели не замечаешь? Может, все-таки скажешь, в чем дело?

— Лук резал, — отговорился повар.

— Будет тебе врать, Тони, — сказала официантка. — Это пиццы для тех двух старых задниц? Давай отнесу им. А то эти клуши такие голодные, что того и гляди сожрут Дэнни.

— Бери, пиццы готовы.

Он поддел шумовкой макаронные перья и проверил на вкус, сварились ли. Селест величественно удалялась из кухни, унося пиццы пеперони. Все это время Лоретта глядела на него, будто пыталась что-то расшифровать.

— Что тебе? — не выдержал повар.

— Загадочный вы человек, — сказала Лоретта. — И Дэнни тоже загадочный. Согласны?

— Любишь ты преувеличивать. Вся в маму, — улыбнулся повар.

— А что с кальмаром? Готов? Или вы рассказываете ему историю своей жизни? — спросила Лоретта.

Из зала послышалось взвизгивание Крошки:

— Ой! Какая тоненькая корочка!

— И вправду тонкая, — одобрительно добавила Мэй.

— Наш повар делает замечательную пиццу, — сказал им Селест. — И всегда с тонкой корочкой.

— А что он добавляет в тесто? — заинтересовалась Крошка.

— Да-да, что? Есть у него какой-нибудь секретик? — спросила Мэй.

— Не знаю. Могу спросить, — ответила Селест.

Увидев еду, две старые задницы радостно захихикали и уже забыли об официантке.

— Приятного аппетита, леди, — пожелала им Селест и пошла на кухню.

Крошка и Мэй плотно вгрызлись в пиццу. Им было не до разговоров.

Дэнни с нарастающим любопытством следил за трапезой пожилых соседок. Где еще он видел такую манеру есть? Явно не в Эксетере. Там правила поведения за столом соблюдались очень строго. Правда, еда была никудышная: ее нужно было тщательно выбирать, а выбрав, разговаривать со своими соседями по столу, чтобы не смотреть в тарелку. Разговоры за столом не поощрялись, но это был единственный способ поскорее проглотить малосъедобную интернатскую пищу.

Ожидая заказа, престарелые тетки хихикали и перешептывались, будто девчонки из младших классов. Нет, пожалуй, они больше напоминали каркающих ворон. Сейчас обе онемели и даже не глядели друг на друга. Их локти упирались в стол, а головы застыли над тарелками. Плечи были сгорблены, словно пожирательницы пиццы ожидали нападения сзади. Наверное, если подойти поближе, услышишь их глухое урчание или рычание.

Насколько писатель помнил, в Норт-Энде так не ели. Еда в «Vicino di Napoli» считалась празднеством. Люди собирались не столько набить желудки, сколько пообщаться, насладиться самой атмосферой ресторана. И в «Мао» никто не торопился поскорее перенести содержимое тарелок себе в брюхо. Люди заказывали разные блюда и пробовали друг у друга. Никому и в голову не пришло бы остервенело защищать свою тарелку. А ведь две эти старые задницы оберегали свои пиццы! Они не ели: они жадно хватали, как голодные псы. Дэнни знал, что они подберут все (а то и тарелки вылижут).

— Что-то «Ред сокс» сегодня вяло играют, — сказал Грег.

Но повар был поглощен приготовлением кальмара и не слушал радиорепортаж.

— Дэниелу нравится, когда много петрушки, — говорил он Лоретте.

В этот момент в кухню вернулась Селест.

— Этим старым задницам приспичило узнать, что за «секретик» ты добавляешь в тесто для пиццы, — сказала она повару.

— А ты сама не догадалась? Мед, вот что, — ответил ей Тони Эйнджел.

— Мне бы в жизни не догадаться, — призналась официантка. — Действительно «секретик».

Писатель Дэнни Эйнджел вдруг вспомнил, где люди ели как звери (как эти две пожилые толстые тетки, поглощавшие свои пиццы). Так ели лесорубы, сплавщики и рабочие лесопилок. Мальчишкой он это видел, и не только в отцовской столовой в Извилистом. Подобных «трапез» он насмотрелся в передвижных ваниганах, куда вместе с отцом выезжал кормить сплавщиков и лесорубов. Те всегда ели молча; бывало, даже Кетчум за весь обед не произносил ни слова. Но насколько он помнил, среди лесорубов и сплавщиков никогда не было женщин.

Размышления Дэнни были прерваны Лореттой.

— Сюрприз, — объявила она, ставя перед писателем блюдо из кальмара.

— Я так и думал, что отец приготовит кальмара.

— Скажу твоему отцу, что сюрприз получился лишь наполовину.

Мэй первой расправилась со своей пиццей. Теперь у Крошки были все основания зорко следить за давней подругой.

— Смотрю, тебе не больно нравится твоя пицца, — забросила крючок Мэй.

— Очень даже нравится, — прочавкала Крошка и тут же подхватила с тарелки последний кусочек.

Мэй взглянула на писателя.

— А ему, похоже, что-то вкусненькое принесли. Выглядит аппетитно.

Крошка буркнула в ответ, дожевывая остатки пиццы.

— Что, пицца почти как у Стряпуна? — спросила Мэй.

— Не мели чушь, — ответила Крошка, вытирая рот. — Такую пиццу, как у Стряпуна, я больше нигде не ела.

— Я сказала «почти».

— Может, похожа. Но не та.

— Надеюсь, леди, вы оставили место для десерта? — спросила подошедшая к ним Селест. — Вижу, пицца пришлась вам по вкусу.

— Вы спросили у повара про «секретик»? — напомнила ей Мэй.

— Спросила. Вы ни за что не догадаетесь, — сказала Селест.

— А вдруг догадаюсь? Мед, наверное? — спросила Крошка, и они с Мэй дружно захихикали.

Но их смешки быстро стихли. Официантка как-то странно на них смотрела. (В жизни мало что могло лишить Селест дара речи, но сейчас она онемела.)

— Что молчите? Это мед, да? — торжествующе спросила Мэй.

— Надо же! Повар так и сказал: он добавляет в тесто немного меду, — призналась Селест.

— А теперь вы нам еще скажете, что повар у вас хромой, — давясь от смеха, заявила ей Крошка.

Теперь они обе давились от смеха и вряд ли заметили, насколько красноречивым было лицо Селест. (В эту минуту официантка могла бы сказать им: «Да, повар у нас хромой. Хромает, и еще как», но из-за своего гоготанья они бы ничего не услышали.)

Однако прежде чем две старые задницы зашлись в смехе, Дэнни подслушал обрывки их разговора с Селест. Официантка что-то говорила насчет добавления меда в тесто для пиццы. Потом одна из этих толстых клуш спросила о хромоте повара. Дэнни очень болезненно относился к вопросам об отцовской хромоте. Он помнил, как шантрапа из Западного Даммера дразнила его в школе «сыном хромоножки» и доводила идиотскими шуточками. Только почему Селест так ошеломил разговор с этими глупыми старухами?

— Так вам принести пирог и черничный коктейль? — спросила их Селест.

— А все-таки повар у вас хромой? — гнула свое Мэй.

— Хромает немного.

Через мгновение Селест сама удивилась: зачем она сказала им об этом? Но было поздно, и слова назад не запихнешь.

— Вы нас за дур держите? — спросила ее Крошка.

Слова толстухи задели Селест. Она умела разговаривать с посетителями такого сорта, но сейчас почему-то испугалась. Что-то пошло совсем не в ту сторону, но что именно и почему? Этого официантка не знала. Не знал и Дэнни, однако писателю тоже вдруг стало не по себе.

— Ну хромает наш повар. И добавляет меду в пиццу. Не все ли вам равно? — попробовала дать задний ход Селест.

— Нам, может, очень даже не все равно, — заявила ей Мэй.

— Он у вас щупленький? — спросила Крошка.

— И звать вашего повара как? — продолжила допрос Мэй.

— Наш повар… да, он худощавый, — осторожно выбирая слова, ответила Селест. — А зовут его Тони.

— А-а, — разочарованно протянула Крошка.

— Тони, — качая головой, повторила Мэй.

— Принесите нам один пирог и один коктейль, — сказала официантке Крошка.

— Как-нибудь разделим, — добавила Мэй.

Возможно, на этом бы все и кончилось, не услышь они голоса Дэнни. До сих пор писатель вызывал у Крошки и Мэй лишь обычное любопытство. Дэнни был похож на своего отца в молодости, но толстые клуши уже не помнили, как выглядел Стряпун почти тридцать лет назад. Однако стоило Дэнни заговорить, как они мгновенно вспомнили все. В такой дыре, как Извилистый, человек с правильной, грамотной речью, конечно же, запоминался.

— Леди, позвольте спросить, вы местные или здесь проездом? — спросил он.

— Боже мой, Мэй, — залепетала Крошка. — Тебя этот голос никого не напоминает?

— Напоминает. Давние времена напоминает, — сказала Мэй. — Скажи, а правда этот мистер похож на Стряпуна?

Слова «Стряпун» было достаточно: Дэнни сразу понял, откуда они и почему донимали Селест странными вопросами про мед в тесте и щуплого хромого повара.

— Так ты — Дэнни? Или тоже имя сменил? — спросила Крошка.

— Нет, — торопливо ответил им писатель.

— А чего ж твой отец не выйдет поздороваться с нами? — удивилась Крошка. — Целую вечность не виделись. Тут разговоров на весь вечер хватит.

Селест принесла им десерт. Но разве можно теперь отвлечь их десертом? От силы на несколько минут.

— Селест, тебе не сложно будет сходить на кухню и передать папе, что его хотят видеть две давние знакомые? Скажи ему, что они из Извилистого.

— Нашего повара зовут Тони, — с отчаянием в голосе повторила Селест.

Она достаточно слышала об этом поселке и надеялась, что больше никогда и ни от кого не услышит. (Когда-то повар сказал ей: если кто-нибудь из Извилистого случайно его увидит, ему придется бежать и отсюда.)

— Вашего повара зовут Стряпун, — со смехом объявила официантке Крошка.

— Скажите ему, что мы подавились, — хихикнула Мэй. — Тогда он сразу прибежит.

— Ты хотела сказать, приковыляет, — поправила ее Крошка.

На этот раз они не залились своим кудахчущим смехом. Дэнни показалось, что Крошка и Мэй брали реванш за какое-то давнее событие, которое имело самое прямое отношение к его отцу.

— А у тебя такой же красивый голос, какой был у твоего папочки, — сказала писателю Мэй.

— Индианка поди тоже тут работает? — спросила Крошка.

— Нет. Джейн… давно умерла, — ответил Дэнни.

Селест не помнила, как пришла на кухню. Увидев мать, Лоретта затараторила:

— Мам, ты что, не видела, сколько новых посетителей в зале? Я едва сумела принять у них заказы. А ты столько времени говорила с этими старыми перечницами.

— Эти старые перечницы — из Извилистого, — не обращая внимания на сетования дочери, сказала повару Селест. — Они просили тебе передать, что… подавились. Вот так-то, Стряпун.

Тони Эйнджел разительно изменился в лице. Таким его здесь еще никто не видел. И никто никогда не называл его здесь Стряпуном.

— Что-то случилось, босс? — спросил Грег.

— Это все из-за меда в пицце, — упавшим голосом произнесла Селест. — Зачем я сказала им про мед?

— Крошка и Мэй… Все кончено, дорогая, — сказал Тони Эйнджел, обращаясь к ней.

Селест заплакала.

— Мама, что вообще произошло? — встревожилась Лоретта.

— Вы меня не знаете, — заявил им всем повар. — Вы никогда не узнаете, куда я отсюда уеду.

Он снял передник и бросил на пол.

— Принимай руководство, Грег, — сказал он помощнику.

— Но ведь они даже не знают твоей фамилии… если только Дэнни им не скажет, — пыталась остановить его всхлипывающая Селест.

Лоретта обнимала мать, сама готовая заплакать.

Повар вышел в зал. Возле дверей кухни стоял Дэнни.

— Пап, учти: они не знают фамилии Эйнджел, — шепнул писатель.

— Спасибо хотя бы на этом.

— Мэй, и это у них называется легкой хромотой? — громко спросила подругу Крошка.

— Здравствуйте, леди, — официально приветствовал старух повар, остановившись на почтительном расстоянии от их столика.

— А по-моему, хромота стала еще сильнее, — сказала Мэй.

— Издалека путь держите? — спросил их повар.

— Ты сначала скажи, Стряпун, зачем поменял свое имя? — поинтересовалась Крошка.

— Тони выговорить легче, чем Доминик. Кстати, тоже итальянское имя, — ответил повар.

— Ты жутко выглядишь, Стряпун. Бледный, будто в муке извалялся, — без обиняков заявила ему Мэй.

— Если вы не забыли, кухня — не то место, где полно солнца.

— У тебя такой вид, будто ты под камнем прятался, — высказала свои наблюдения Крошка.

— И чего это вы с Дэнни так нас испугались? — удивилась Мэй.

— Они не испугались. Мы же не из их компании. Дэнни еще мальчишкой принца из себя корчил, — напомнила подруге Крошка.

— И где вы теперь живете? — спросил у них повар.

Он надеялся, что эти старые задницы обосновались где-нибудь поблизости: в Вермонте или в штате Нью-Йорк. Но по их виду, а особенно по манере говорить он понял: Крошка и Мэй по-прежнему жили в округе Коос.

— В Милане, — ответила Мэй. — Иногда видим твоего дружка Кетчума.

— Хоть бы поздоровался. Проходит мимо, будто и не узнал, — обиженно сказала Крошка. — Вы втроем носы задирали. Нет, вчетвером. Индианка тоже была хороша!

— Однако… — Голос повара прервался. — У меня полно дел на кухне.

— Помню, как ты хотел положить меду в тесто для пиццы. Я тебе мед достала, а ты раздумал. А теперь вспомнил и кладешь? — усмехнулась Мэй.

— Да, — сухо ответил повар.

— Пойду-ка я на их кухню и сама посмотрю, — вдруг сказала Крошка. — Не верю я ни папочке, ни сынку. Врут поди. А эта девка Джейн прячется на кухне. Ей же было не отлепиться от Стряпуна!

Повар и Дэнни не тронулись с места, чтобы помешать Крошке осуществить свой замысел. Мэй молча ждала возвращения подруги.

— Там у них две официантки. Обе плачут. Второй повар, молодой. Еще пара сорванцов: один вроде со столов убирает, другой посуду полощет. Индианки нет. Может, и впрямь померла, — отчиталась вернувшаяся Крошка.

— Ну и видок у тебя, Стряпун, — не могла успокоиться Мэй. — Ты как будто сунул свой конец не в ту дырку. Вы оба хороши. У тебя-то хоть жена есть? Дети? — спросила она Дэнни.

— Ни жены, ни детей, — все так же торопливо ответил ей Дэнни.

— Врет, — поморщилась Крошка. — Не верю ни одному его слову.

— А ты сейчас будешь нам заливать, что никого не окучиваешь? — спросила у повара Мэй.

Повар молча глядел на сына. Мысли обоих бешено неслись. Отец и сын находились уже далеко от «Авеллино». Сколько времени у них есть на сборы и отъезд отсюда? Куда бежать теперь? Сколько дней пройдет, прежде чем эти старые задницы где-нибудь пересекутся с Карлом, и что они расскажут Ковбою об этой встрече? (Карл жил в Берлине, Кетчум — в Эрроле. Милан находился посередине.)

— Ты лучше меня спроси, — предложила подруге Крошка. — Я сразу поняла: Стряпун трахается с официанткой. Той, что постарше. Она ревет, как на похоронах.

Повар повернулся, собираясь уйти на кухню.

— Дэниел, скажи им, что все угощение — за счет ресторана. Пиццы, десерт. Словом, все.

— Можешь не повторять, Дэнни. Мы слышали, — сказала Мэй.

— Это ты так встречаешь старых знакомых? — крикнула вслед удаляющемуся повару Крошка. — Не присел за столик, не расспросил, как живем. Даже не сказал, что рад нас видеть.

— Он нам всю радость показал. По самую задницу, — подхватила Мэй.

— Не нужны нам твои подачки, Стряпун! — крикнула Крошка.

Она было направилась в кухню, но остановилась.

Мэй достала бумажник и швырнула деньги на столик Дэнни. Денег было больше, чем стоило угощение.

— Вот, смотри! Платим за все. И за несъеденный пирог, и за коктейль. Мы к нему не притронулись.

Ее взгляд упал на блокнот Дэнни.

— Что это ты там корябаешь? Папочкины доходы подсчитываешь? Бухгалтером у него заделался?

— Да, — ответил Дэнни.

— Идите вы во все дырки со своим папочкой! — бросила ему Крошка.

— Стряпун хромал, а нос тянул вверх. Как же, он лучше всех нас! И сынок в него пошел. Они же самые умные! — завелась Мэй.

Дэнни хотелось, чтобы толстухи поскорее убрались из ресторана. Тогда хоть можно будет прикинуть, сколько у них с отцом времени: достаточно или совсем мало. И начать что-то делать: прежде всего — позвонить Кетчуму.

Но в зале помимо разъяренных Крошки и Мэй и растерянного Дэнни оставались посетители. За сдвинутыми столиками сидели восемь человек, у которых, скорее всего, еще не приняли заказ. Три супружеские пары успели заказать блюда, но не знали, когда их принесут и принесут ли вообще. Внимание всех было приковано к пожилым сварливым теткам. Дэнни вдруг показалось, что Крошка и Мэй никогда не уйдут из ресторана, а станут призраками «Авеллино».

На прощание они погрозили Дэнни пальцем и ушли, шумно хлопнув дверью. Похоже, от потрясения Крошка и Мэй забыли, где оставили машину. Некоторое время они стояли на тротуаре, затем все-таки побрели мимо «Лэтчиса» к супермаркету.

Когда бывшие жительницы Извилистого удалились, Дэнни обратился к посетителям:

— Я приношу вам свои извинения за этот инцидент и за то, что вам пришлось ждать. Я сейчас потороплю персонал, и вас обслужат.

Еще не докончив эту официально-вежливую фразу, Дэнни понял, что выдает желаемое за действительное. Неизвестно, когда заплаканные Селест и Лоретта смогут вернуться к работе (если вообще смогут).

Кухня находилась в плачевном состоянии, и это был тот случай, когда иносказательное выражение превратилось в буквальное. Плакали все, даже уборщик столов и мойщик посуды. Селест распласталась на полу, а Лоретта стояла возле нее на коленях.

— Перестань на меня кричать! — орал в телефонную трубку повар. — Знал бы, что ты начнешь мне морали читать, не звонил бы тебе!

(Дэнни понял, что отец разговаривает с Кетчумом.)

— Грег, посетителям нет дела до наших бед, — обратился к молодому повару Дэнни. — В зале — четырнадцать человек. Скажи, что им передать, и я передам.

Слезы молодого повара капали в кастрюлю с винным соусом и на блюдо с накрошенным розмарином.

— Твой отец сказал, что «Авеллино» настал конец, — всхлипывал Грег. — Он сказал: это его последний вечер в ресторане. Он выставит «Авеллино» на продажу, но, пока заведение не купят, мы можем сами вести дела, если сумеем.

— Грег, мы что, умеем управлять рестораном? — выкрикнула Селест.

— А я и не говорил, что умеем, — огрызнулся молодой повар.

— Для начала, пошлем «Ред сокс» подальше, — сказал Дэнни, покрутив ручку приемника. — Если вы все в истерике, пусть лучше в зале слышат музыку, чем ваши стенания.

— Кетчум, да я наизусть помню все твои слова! Ну сколько можно повторять, что Вермонт слишком близко от Нью-Гэмпшира? — продолжал кричать в трубку повар. — Ты можешь дать какой-нибудь дельный совет?

— Грег, я должен что-то сказать посетителям, — напомнил всхлипывающему парню Дэнни.

— Скажи им, пусть закажут что-нибудь попроще, — выдавил из себя Грег.

— Лучше скажи им, чтобы шли по домам, — предложила Лоретта.

— Нет, пусть остаются! — уже со злостью в голосе возразил помощник повара. — Мы их обслужим.

— Не будь дураком, Грег, — сквозь рыдания сказала ему Селест.

Дэнни вернулся в зал. Компания из восьми человек о чем-то спорила. Скорее всего, о том, уходить или оставаться. Три супружеские пары, кажется, смирились со своей участью и были готовы ждать.

— Уважаемые посетители! — сказал им Дэнни. — У нас на кухне возникло нечто вроде кризиса. Я не шучу. Непредвиденная ситуация. Мы не имеем права злоупотреблять вашим временем, поэтому я предлагаю вам либо уйти, либо заказать что-нибудь попроще. Пиццу или макаронное блюдо. Кстати, у нас есть превосходный сатай из говядины. И кальмары.

Дэнни подошел к винной полке и взял две бутылки достаточно дорогого красного вина. Сам он перестал пить шестнадцать лет назад, когда еще был Дэниелом Бачагалупо, но писатель не забыл марки хороших вин.

— Вино за счет ресторана, — объявил Дэнни, подав ожидающим и бокалы.

За штопором придется сходить на кухню и взять его у Селест или Лоретты. Кто-то из посетителей робко попросил пива.

— Сейчас будет. С пивом у нас проблем нет, — улыбнулся Дэнни. — Я бы посоветовал вам «Моретти»[171].

Селест он застал уже на ногах, но в зал с таким лицом лучше было не выходить. Лоретта выглядела более или менее успокоившейся.

— Одну бутылку «Моретти» на столик для восьмерых. Остальным я выставил вино. Запиши на мой счет, — сказал он Лоретте. — Пробки открыть сумеешь?

— Постараюсь, — шмыгнула носом Лоретта.

— Я тоже могу работать, — неуверенно сказала Селест.

— Дэнни, оторви своего отца от телефона, пока с ним не случился сердечный приступ, — сказал писателю Грег.

— Я не собираюсь снова менять свое имя! — кричал в трубку повар. — Я не хочу уезжать из своей страны! Слышишь, Кетчум? Почему это я должен убираться из Штатов?

— Пап, дай я с ним поговорю.

Дэнни поцеловал отца в лоб и забрал у него трубку.

— Привет, Кетчум, — начал он.

— Ну вы и вляпались! — орал старый сплавщик. — Крошка и Мэй! Да эти вонючие задницы теперь несколько дней не успокоятся. Еще и от себя приплетут! Понятно, вам на это плевать. И уж как только этим сукам встретится Карл, Ковбою сразу будет доложено, где вас искать.

— Кетчум, мы это тоже поняли. Скажи, сколько времени у нас есть? Реального времени?

— Реального времени у вас не осталось! — отрезал Кетчум. — Вам нужно было сваливать еще вчера. А теперь — как можно быстрее убирайтесь из страны.

— Из страны? — переспросил Дэнни.

— Ты же знаменитый писатель! Какого рожна ты должен жить в этой дерьмовой стране? — спрашивал его Кетчум. — Писать ты можешь где угодно. Скажешь, не так? А сколько времени осталось Стряпуну до пенсии? Да и он может стряпать где угодно. Верно? Только не надо больше открывать ничего итальянского. Ковбой обязательно будет искать по названиям. И фамилию Стряпуну нужно сменить.

— Крошка и Мэй даже не слышали фамилию Эйнджел, — сказал старому сплавщику Дэнни.

— Зато Карл может услышать, пока вас разыскивает. Через полгода, через год. Кто-нибудь ему брякнет.

— Так что, и мне менять фамилию? Кетчум, пойми, я же писатель. Я не могу каждый год называться по-новому.

— Можешь оставить, — угрюмо согласился Кетчум. — Ковбой в читателях не замечен. Это я тебе гарантирую. Но Стряпуну больше нельзя оставаться Тони Эйнджелом. Пусть уж лучше опять будет Домиником Бачагалупо! Дэнни, не позволяй ему снова открывать заведение с итальянским названием. Слышишь? Даже за границей.

— Хорошо. О себе мы позаботимся. Но не забывай, у меня есть сын. И он — американец. Что, и ему бежать за границу?

— Помнится, Джо собирался учиться в Колорадо, — сказал Кетчум.

Для Дэнни это была больная тема. Его расстроило решение сына поехать учиться в Колорадский университет в Боулдере[172]. По мнению Дэнни, сын мог бы выбрать более серьезный университет. Боулдер интересовал Джо не из-за университета, а из-за возможности заниматься горнолыжным спортом. К тому же, как узнал писатель, в этом городе очень любили устраивать всевозможные вечеринки и сборища.

— Карл даже не знает, что у тебя есть сын, — напомнил Кетчум. — Если вы свалите из страны, я позабочусь о Джо.

— В Колорадо переберешься, что ли? — спросил Дэнни.

— Не перескакивай события, писатель, — осадил его Кетчум. — Сначала уберитесь из этого долбаного Вермонта. Оба! А пока парень не уехал в Колорадо, я за ним присмотрю.

— Может, и нам с отцом переехать в Колорадо? — вслух раздумывал Дэнни. — Он немного похож на Вермонт. Там тоже горы, но высокие. Боулдер — университетский город. Нам всем нравилось в Айова-Сити. Писатели неплохо приживаются в университетских городах. И отец нашел бы себе там работу. Разве в Боулдере не нужны хорошие повара? Я не говорю про итальянские рестораны…

— Выдумки оставь на бумаге! — оборвал его Кетчум. — Сейчас ваши мысли должны быть простыми, как кучка енотьего дерьма. Планы будешь строить потом. Я когда-то вам говорил: сбежите один раз, будете бегать всю жизнь! Думаешь, Карла заботит, что вы — семья? У Ковбоя семьи нет, и он — поганый убийца. Что еще хуже — он вбил себе в башку, что ухлопать вас — его миссия!

— Знаешь, Кетчум, даже простые мысли требуют обдумывания. Мы пока ничего еще не решили. Я тебе потом позвоню.

— Карл туп и ничего о других странах не знает. Учти это, — сказал ему Кетчум. — Но Бостон для него — не заграница. Думаешь, Колорадо так далеко, что Ковбой не припрется туда вас искать? Не знаю. Знаю только, Колорадо во многом похож на Нью-Гэмпшир, и люди там привыкли ходить с оружием. Заведешь себе пушку, это никого волновать не будет. Согласен?

— Вроде согласен. Я же знаю, Кетчум, что ты нас любишь.

— Я обещал твоей матери заботиться о вас, — рявкнул Кетчум, и его голос дрогнул.

— Ты как раз это и делаешь, — сказал ему Дэнни, но Кетчум уже повесил трубку.

Потом он не раз будет мысленно воссоздавать тот вечер, который так внезапно подвел черту под вермонтским периодом их жизни. Он запомнил даже песню, звучавшую по радио: это был Нил Янг[173], певший «After the Gold Rush»[174]. Хит семидесятых. (Уйдя со спортивной волны, Дэнни, сам того не желая, вновь вернулся на любимую передачу Грега «Старые, но нестареющие».)

Я думал о том,

Что друг мне сказал,

И надеялся, что это ложь.

А повар уже снова помешивал соусы и раскатывал тесто для нескольких порций пиццы. Грег что-то жарил, затем оторвался от гриля, чтобы открыть духовку и достать оттуда готовое блюдо. Официанток в кухне уже не было, а уборщик столов заполнял корзиночки для хлеба.

Мойщик посуды ждал появления грязных тарелок и читал какую-то книжку в мягком переплете. Наверное, в школе задали. Теперь школьники не очень-то охотно читают сами. Дэнни спросил парня, что он читает. Юный мойщик посуды смутился и показал писателю потертый экземпляр его романа, выпущенного массовым изданием. А вот какой роман читал парень — этого Дэнни не запомнил. Не до того было. Слишком сильным оказался хаос, порожденный внезапным появлением в «Авеллино» Крошки и Мэй.

Но на этом вечер неприятных сюрпризов не кончился. Писателя ожидало скорое их продолжение.

«Вы кого-нибудь встретите», — говорил писателю Курт Воннегут, когда Дэнни в первый раз уезжал из Айова-Сити. Тогда от него только что ушла Кэти. Но предсказание Воннегута до сих пор не сбылось. Или пока не сбылось. В общем-то, он по-прежнему может кого-нибудь себе найти. Ему всего сорок один год. Другое дело, что он не слишком-то и пытался искать. Неужели он надеялся, что однажды Небесная леди вновь спустится с небес прямо в его жизнь? Но почему? Только лишь потому, что он не мог забыть эту женщину?

Тогда Воннегут сказал молодому и еще никому не известному писателю и другую фразу: «Быть может, капитализм отнесется к вам по-доброму». Ее Дэнни вспоминал сейчас, возвращаясь из Браттлборо в Патни. И откуда Курт это знал?

За какой-то час две старые вздорные клуши разметали вроде бы налаженную, устоявшуюся жизнь двух других людей. Очень скоро Дэнни и его отцу придется уносить ноги из Вермонта. А пока, словно на прощание, «усадьба» в Патни сияла огнями. Каждый, кто ехал по Гикори-Ридж-роуд, видел эту иллюминацию. Свет горел в каждом окне, в каждой комнате, во всех зданиях, словно рекламируя доброту капитализма по отношению к автору бестселлеров Дэнни Эйнджелу.

Неужели сюда нагрянуло умопомрачительное количество гостей и они устроили празднество? И неужели им тесно в гостевом доме и поэтому они заняли второй дом, построенный Дэнни для себя и Джо? Более того, они проникли даже в «писательскую хижину». Кто же затеял это бесшабашное и безудержное веселье.

Однако Дэнни помнил: уезжая, он оставил свет лишь в кухне жилого дома. Во всех остальных помещениях (и строениях) было темно. И музыки на повышенной громкости тоже не было (писателю бы в голову не пришло включить музыку одновременно в жилом и гостевом домах). Тем не менее музыка гремела и там и там. Вдобавок везде были открыты окна. Удивительно, что еще никто не вызвал полицию. Хотя «усадьба» находилась далеко от соседей, возможно, кто-то ехал мимо и его насторожило это яркое и оглушительное зрелище. Во всяком случае, сам Дэнни увидел электрическое зарево и услышал какофонию звуков еще задолго до того, как свернул в проезд к своей «усадьбе».

Он въехал во двор, выключил мотор машины и погасил фары. Других машин во дворе не было, если не считать автомобиля Джо, стоявшего в открытом гараже с того времени, как сын приезжал домой. (Джо катался на нем только здесь.) Дэнни заметил, что свет горит и в гараже. У него мелькнула шальная мысль: вдруг это Эми спустилась с небес и заранее предупреждала его о своем появлении?

Шальную мысль он прогнал. Следующее, что пришло Дэнни в голову: кто-то решил над ним подшутить. Но кто? Армандо де Симоне такие шутки были несвойственны. Других близких друзей у Дэнни здесь не было. Случалось, за чем-нибудь заезжали соседи. Но они всегда предварительно звонили, чтобы не ехать зря. Дэнни мысленно перебирал имена своих знакомых из других городов, бывавших в Патни. Едва ли кто-либо из них мог явиться без приглашения да еще начать хозяйничать в чужом доме.

А что, если Крошка и Мэй уже позвонили Карлу? Дурацкая мысль. Во-первых, эти старые задницы не знали, где Дэнни живет. Но даже если предположить совсем уж невероятное: они каким-то образом узнали, Карл прыгнул в машину и помчался сюда, — сколько ему добираться из Берлина? Не на вертолете же он полетит. И потом, как ни туп был бывший помощник шерифа, он предпочел бы действовать в темноте.

Дэнни попытался остановить разыгравшееся воображение и рассуждать спокойно. Никакого мыслимого повода устраивать празднество не было. Даже если бы такая отчаянная затея и пришла в голову Армандо и Мэри, они бы не выбрали эту музыку. Де Симоне любили танцевать, но они были людьми поколения «Битлз». То, что гремело из окон, относилось к восьмидесятым годам. Нечто подобное любил слушать Джо, когда приезжал домой. (Названия композиций Дэнни не знал. Оба звуковых потока были одинаково отвратительны и вдобавок конфликтовали друг с другом.)

От легкого постукивания по боковому стеклу машины писатель подпрыгнул на сиденье. К счастью, это был его приятель Джимми, местный патрульный. Из-за гвалта Дэнни даже не слышал, как полицейский подъехал и встал сзади.

— Дэнни, что у вас с музыкой? — спросил Джимми. — По-моему, она громковата и ее стоило бы немного приглушить.

— Джимми, я вообще не включал музыку, — ответил писатель. — И свет повсюду я тоже не включал.

— Тогда кто в вашем доме?

— Ума не приложу. Я никого не приглашал.

— Может, кто-то заезжал к вам и уехал? Вы мне позволите взглянуть? — спросил полицейский.

— Конечно. Я пойду вместе с вами.

— Скажите, а вам в последнее время не приходило писем от каких-нибудь свихнутых читателей? Никто не изливал своих восторгов? Или, наоборот, ненависти?

— Что-то не припомню, — ответил Дэнни.

Время от времени ему писали люди, повернутые на религии, и злобные моралисты, жаловавшиеся на «непристойный» язык и «чересчур откровенные» сексуальные сцены.

— Нынче любая задница мнит себя цензором, — высказался по этому поводу Кетчум.

Когда выйдет его роман «К востоку от Бангора» («абортивный», как мысленно называл свое произведение Дэнни), стоит ожидать всплеска читательской ненависти. Но он не помнил, чтобы даже в самых резких письмах читателей содержались прямые угрозы.

— То есть вы никому не становились поперек дороги и никто не грозил с вами рассчитаться? — спросил полицейский.

— Есть один тип. Он вбил себе в голову, что должен поквитаться с моим отцом. Опасный человек. Но он живет далеко отсюда и уж точно не знает, где живу я.

Осмотр они начали с кухни жилого дома. Там был легкий беспорядок. Дверца духовки была открыта. На рабочем столе лежала опрокинутая бутылка оливкового масла, но с плотно завернутой пробкой, так что на стол не вытекло ни капли. Дэнни прошел в гостиную и выключил гремевшую стереосистему. Тут он заметил лампу с кофейного столика, которая переместилась на кушетку. Между тем незваный гость (или гости) ничего не разбили и не сломали. Это был не вандализм, а странное озорство. Например, телевизор работал, но без звука.

Музыка продолжала играть, но уже тише. Дэнни прошел в столовую, чтобы выключить второй источник шума. Стулья вокруг стола стояли на своих местах, но один был перевернут. Полицейский склонился над столом и что-то разглядывал. Когда Дэнни выключил магнитолу, Джимми спросил его:

— Вы знаете, чей это пес? Кажется, я встречал его по дороге на Вестминстер-Вест. Собаки принадлежат некоему Роуленду Дрейку. Возможно, он вам знаком. Парень когда-то учился в Уиндеме.

На столе лежал кобель-полукровка, убитый сегодня Забиякой. Лежал, вытянувшись, с оскаленной мордой. Одна из окоченелых лап прижимала письмо, которое Дэнни напечатал и опустил в ящик хиппующего плотника. Под машинописной фразой писателя: «Можно считать, что мы квиты?» — хиппи нацарапал что-то от руки.

— Сейчас попробую угадать его ответ, — сказал Дэнни. — Держу пари, что этот хмырь написал: «Да пошел ты!» Или нечто похожее.

— Вы угадали, Дэнни, — усмехнулся патрульный. — Слово в слово. Думаю, вы его знаете.

Что-что, а это имя и эту фамилию он помнил. Армандо де Симоне был прав: когда-то Дрейк учился у Дэнни, правда недолго. Он бросил учебу после первого семинара. Тогда Дэнни сказал надменному юнцу, что хорошее произведение редко получается без основательной авторской правки. Роуленд представил, по сути, черновик. Парень обладал довольно посредственной творческой фантазией и вдобавок не желал или не умел шлифовать написанное. Отдельные куски его сочинения были наспех приметаны. Дрейк не обращал внимания на ключевые моменты повествования, в описаниях отделывался общими фразами, а его язык напоминал забор из неструганых досок.

— Я занимаюсь писательством, а не переписыванием, — с апломбом заявил он тогда. — Меня интересует лишь творческая часть. Пусть какой-нибудь редактор шлифует, если это ему так нужно.

— Переписывание — это тоже писательство, — попытался объяснить самоуверенному юнцу Дэнни. — Иногда правка и переделывание целых кусков — самая творческая работа.

Роуленд Дрейк презрительно усмехнулся и покинул аудиторию и Уиндемский колледж. Тогда этот парень не был таким волосатым, возможно, идеи хиппи еще не захватили его.

У Дэнни была довольно плохая память на лица, что мешало его нынешней репутации знаменитого писателя. Он встречал кого-нибудь и думал, будто видит этого человека впервые. И вдруг тот утверждал, что они тогда-то и там-то уже встречались. Вряд ли Дрейка особо задело, что Дэнни не вспомнил его, а просто попросил придержать собаку (а сегодня и двух).

— Да, я знаю Роуленда Дрейка.

Дэнни рассказал патрульному все: и про недолгую учебу плотника-хиппаря в Уиндемском колледже, и про сегодняшнее столкновение с Дрейком. Разумеется, он рассказал и об убийстве Забиякой пса-полукровки, который теперь лежал на обеденном столе. Письмо, напечатанное Дэнни, говорило само за себя: писатель сделал попытку установить мир с этим хамоватым хиппи. Однако хиппующий плотник Дрейк не понял смысла слов «мы квиты», как некогда студент Дрейк не понял, что правка и переписывание бывают наиболее творческими моментами в создании произведения.

Дэнни и Джимми прошлись по всем комнатам жилого дома, ставя вещи на свои места и гася свет. У Джо в ванной комнате они обнаружили целую ванну холодной воды. Между тем на пол не пролилось ни капли. В комнате сына один из снимков борцовских состязаний с участием Джо был снят со стенного крючка, положен в изголовье кровати и подперт подушкой. В ванной Дэнни, на штанге с душевой занавеской висел купальный халат писателя (причем на плечиках). На дне ванны лежала электробритва и стояли ботинки, которые Дэнни надевал с вечерним костюмом. Возле дверей спальни громоздилась гора полотенец.

— Этот Дрейк — заурядный мелкий пакостник, — сказал Джимми. — Скорее всего, сынок состоятельных родителей. А иначе на какие средства он уже несколько лет живет здесь и «ищет себя»? Ему бы хотелось нагадить по-крупному, но боится. Знает, что в конце концов взыщут с родителей, а те его по головке не погладят.

Такие же мелкие пакости встречались повсюду. Когда Дэнни и полицейский зашли в гараж погасить свет, на сиденье машины Джо валялся тюбик зубной пасты, а под солнцезащитный козырек была засунута зубная щетка.

Гостевой дом встретил их аналогичными «шалостями» плотника-хиппаря. Регулятор громкости включенного музыкального центра был вывернут до упора, но звук у телевизора — тоже выключен. Все светильники лежали на боку без абажуров (пирамида из абажуров украшала кухонный стол). Несколько картин висели вверх тормашками. Покрывала были сдернуты, простыни измяты, так что создавалось ощущение, будто на кроватях кто-то спал.

— Раздражает, но не слишком, — признался патрульному Дэнни. — Озорство дефективного подростка.

— Согласен.

— Я все равно продаю эту ферму, — сообщил Дэнни.

— Надеюсь, не из-за визита Дрейка?

— Нет, конечно. Но теперь мне будет легче это сделать.

Поскольку Дэнни знал, что они с отцом скоро уедут и «усадьба» Патни будет продана, возможно, вторжение Роуленда Дрейка в частную жизнь писателя не казалось последнему таким уж серьезным… пока они с патрульным не зашли в «писательскую хижину». Естественно, здесь тоже повсюду горел свет. Часть бумаг валялась на полу. Однако здесь Дрейк переступил порог дозволенного. Ущерб, причиненный им писателю, был куда ощутимее, чем если бы он что-то сломал или разбил.

Все эти дни Дэнни занимался вычитыванием гранок романа «К востоку от Бангора». Подтверждая свои слова о необходимости шлифовки, доработки, а порою и переработки некоторых фрагментов романа, он даже на полях гранок оставлял пометки и вопросы. Все это наглядно доказывало, что Дэнни Эйнджел был не только писателем, но и переписчиком своих произведений. И это же изрядно разозлило несостоявшегося писателя (писательствующего плотника) Роуленда Дрейка. Он понял, что у Дэнни вскоре должен выйти новый роман. На гранках Дрейк сорвался.

Черным несмываемым маркером «Шарпи» он накарябал свои комментарии на обложке той части гранок, что еще не была вычитана писателем. Другим «Шарпи» — тонким, красного цвета — он оставил собственные измышления на каждой странице. Естественно, замечания плотника-писателя были предельно поверхностными и откровенно глупыми. Но у него хватило времени оставить след своего гнусного присутствия едва ли не на каждой странице (а их было более четырехсот). Дэнни вычитал три четверти романа, и, невзирая на придирчивое отношение к своему творчеству, пометки и вопросы встречались лишь на пятнадцати или двадцати страницах. Роуленд Дрейк замарал их, сделав нечитаемыми. Он прекрасно понимал, что творит. В нормальных условиях это стоило бы Дэнни еще пару недель работы. Возможно, даже меньше. Между тем издевательство над непрочитанной частью воспринималось как нечто большее, чем чисто символическое вторжение.

Сейчас, когда случайная встреча в ресторане вновь напомнила повару и сыну, что они — беглецы и погоня за ними продолжается, нападение Роуленда Дрейка на шестой роман Дэнни угрожало оттянуть публикацию «К востоку от Бангора» на несколько месяцев (вплоть до полугода). Выпуск романа планировался на осень восемьдесят третьего. (Возможно, теперь он выйдет только к зиме следующего года. При всем том, что сегодня свалилось на Дэнни, ему понадобится время, чтобы восстановить в памяти сделанные пометки и вычитать оставшуюся часть.)

«Перепиши свое говенное заглавие» — было написано сочным черным цветом на обложке романа. «Поменяй псевдоним, от него тошнит!»

А на страницах гранок (на каждой из четырехсот с лишним) Роуленд Дрейк красным писал какую-нибудь отъявленную банальщину. Иногда он подчеркивал фразу или обводил кружком слово и снабжал свою «правку» туманным комментарием. Сплошь и рядом попадались эмоциональные оценки вроде «Сейчас блевану!», приказы «Переписать!» и «Вырезать!». Под влиянием случившегося сегодня с его псом Дрейк в некоторых местах крупно вывел: «Собакоубийца!» Реже встречались пометки «Хромает!» и «Слабо!». Если плотник-писатель находил какой-то эпизод или диалог затянутым, он на всю страницу растягивал свою оценку: «Длинно!» Всего лишь дважды (но Дэнни этого хватило) Дрейк признался: «Я тоже трахал эту Фрэнки!» (Дэнни только сейчас сообразил, что у Дрейка с Фрэнки был непродолжительный роман. Может, он посчитал, что Дэнни отбил у него подружку, и корни враждебности тянутся оттуда?)

— Вы только посмотрите, Джимми, — сказал Дэнни, подавая ему изуродованные гранки.

— Ну и ну!.. Добавил он вам работы. — Патрульный стал листать страницы. — А это что? «“Год собаки” не взялся бы печатать такое дерьмо!» — вслух и с немалым изумлением прочитал Джимми.

Если патрульный чего-то не мог понять в поведении людей, его лицо всегда принимало ошеломленное и даже страдальческое выражение. По долгу службы этому копу пришлось застрелить достаточно собак, однако у него самого были грустные глаза лабрадора-ретривера. Высокий, худощавый, с вытянутым лицом, Джимми вопросительно глядел на Дэнни, ожидая, что тот хоть как-то объяснит ему причину безумств Роуленда Дрейка.

— «Год собаки» — это был небольшой литературный журнал. Сейчас уже не помню, то ли его издавал Уиндемский колледж, то ли группа студентов колледжа.

— Фрэнки — это женщина? — спросил Джимми, продолжая листать гранки.

— Да.

— Подождите, не та ли, что одно время жила здесь?

— Она, Джимми.

— «Пишешь криво!» — прочел патрульный. — Ну и ну, — вздохнул он.

— Джимми, вы не находите, что Дрейк должен сам закопать своего мертвого пса?

— А я отвезу ему труп. И там мы с ним немного поговорим, — сказал Джимми. — Вообще-то, вы имеете полное право подать на него в суд. Его прижмут.

— Мне этого не нужно. Я же говорил вам, что уезжаю, — напомнил патрульному Дэнни.

— Я сумею поговорить с Роулендом.

— Будьте осторожны, Джимми. Вторая собака может накинуться на вас. Тоже кобель. Обычно нападает сзади.

— Если понадобится, я пристрелю этого пса. Я стреляю в собак только в случае необходимости, — сказал патрульный.

— Знаю.

— Не могу представить, чтобы кто-то имел зуб на вашего отца, — сказал Джимми. — Поквитаться с поваром? Боже мой, за что? Дэнни, расскажите мне про того опасного типа, — попросил полицейский.

«Ну вот и еще один перекресток дороги», — подумал писатель. Чем они были, эти перекрестки, где резкий поворот вправо или влево манил возможностью все изменить? Разве Кетчум не убеждал тогда Дэнни и его отца вернуться в Извилистый и вести себя так, будто они ничего не знают об убийстве Индианки Джейн? Разве было заранее предопределено, что семнадцать лет назад на кухню «Vicino di Napoli» отправится Пол Полкари? А если бы туда пошел кто-то другой, кому хватило бы духу нажать этот чертов спусковой крючок Кетчумова дробовика?

И разве сейчас обстоятельства не складывались так, что появлялась очередная возможность перестать быть беглецами? Можно ведь обо всем рассказать Джимми. Об Индианке Джейн, Карле, Пам по прозвищу Норма Шесть. Рассказать, как этот поганый Ковбой, разгуливавший по Извилистому со своим длинноствольным кольтом сорок пятого калибра, потом стал помощником шерифа, а недавно ушел на пенсию. Наконец, что им мешает попросить Кетчума пристрелить этого мерзавца в каком-нибудь глухом местечке? Дэнни знал: если бы отец попросил Кетчума напрямую, Кетчум убил бы Ковбоя. Старый сплавщик не убивал Пинетта Счастливчика и не уродовал тому лоб штамповочным молотом. Счастливчик спал, когда к нему кто-то пробрался и убил. Но не Кетчум. Может, они с Пинеттом и ссорились, но у Кетчума не было причин убивать того парня. А вот причин убить Карла у него предостаточно.

Но Дэнни сказал своему другу-патрульному совсем другое:

— Тот тип возненавидел отца из-за женщины. Мы тогда жили в лесном поселке. Отец, естественно, работал поваром, а этот человек был местным констеблем. В общем, мой отец спал с сожительницей констебля. Тот об этом узнал и поклялся отомстить отцу. Потом констебля сделали окружным помощником шерифа, но он продолжал разыскивать моего отца. Теперь он ушел на пенсию, однако у нас есть причины думать, что он не оставил своего замысла расправиться с Тони Эйнджелом. У этого копа всегда были нелады с психикой. Навязчивая идея.

— Бывший коп, одержимый навязчивой идеей… вашему отцу не позавидуешь, — сказал Джимми.

— К счастью, бывший помощник шерифа стареет. Вряд ли его хватит надолго с этим поисками.

Лицо патрульного было задумчивым. Казалось, он поверил рассказанному, но лишь отчасти.

Возможно, Джимми насторожило, что писатель, обычно так любящий рассказывать подробности, сейчас говорил туманно. (Казалось бы, что мешало Дэнни рассказать патрульному, как в двенадцатилетнем возрасте он убил сковородкой женщину, ошибочно приняв ее за медведя?) Но писатель больше не произнес ни слова, и Джимми решил, что это семейное дело Дэнни и его отца. К тому же патрульного ждали насущные и неотложные дела. Нужно было отвезти мертвого пса Роуленду Дрейку и растолковать этому волосатому хаму кое-какие азбучные истины. В частности, рассказать, что его ожидает за вторжение в чужое жилище и порчу гранок, если писатель даст делу ход.

— У вас найдется большой пластиковый мешок для мусора? — спросил Джимми. — Из тех, что зеленого цвета? Я запакую пса и отвезу владельцу. А вам, Дэнни, сейчас стоило бы немного поспать. О свихнутом престарелом копе можем поговорить в другой раз. Если захотите.

— Спасибо за помощь, Джимми.

Ну вот, он только что проскочил очередной перекресток на жизненной дороге. Вопрос выбора даже не стоял: им с отцом оставалось лишь крутить руль и ехать дальше. Сколько же сейчас бывшему Ковбою? Карл — ровесник Кетчума и Пам Нормы Шесть. Значит, ему шестьдесят шесть. Не так уж он и стар, чтобы спустить курок. Пока еще сил на это ему хватит.

Дэнни следил за удалявшейся машиной патрульного. Судя по габаритным огням, он сейчас поворачивал на Гикори-Ридж. Скоро Джимми подъедет к автомобильному кладбищу, где обитали Дрейк и уцелевший пес-полукровка. Дэнни вдруг отчаянно захотелось узнать, как повернутся события, когда патрульный вручит этому наглому хиппи зеленый пластиковый пакет с дохлым псом. Чем это кончится? Достаточно ли Дрейку будет полученного урока, или случившееся только подхлестнет его жестокость? Так часто бывает, когда в основе событий лежит нечто жестокое.

Дэнни понял: он должен об этом знать. Писатель сел в машину и выехал из «усадьбы». Он гнал по Гикори-Ридж, пока не заметил впереди хвостовые огни машины патрульного. Тогда Дэнни сбавил скорость. Он продолжал ехать за машиной Джимми, сохраняя дистанцию. Должно быть, патрульный заметил свет его фар и понял, что Дэнни едет следом. Писатель не собирался подъезжать к самому кладбищу старых машин. Достаточно остановиться и вслушиваться. В случае чего звук выстрела он услышит.

Оказалось, что времени на сборы у Дэнни с отцом было больше, чем они предполагали, но они мудро решили его не транжирить. На сей раз отец с сыном послушались Кетчума. Разве не был прав их давний друг, когда твердил, что Вермонт совсем рядом с Нью-Гэмпширом? Сумели бы, например, Крошка и Мэй добраться до Айова-Сити и попасть в «Мао»? Вряд ли. Интересно, а какова вероятность, что кто-нибудь из округа Коос попадет в Боулдер, где Джо вскоре будет учиться в университете? Вроде бы вероятность мала, однако на этот раз писателя убедили слова Кетчума. Хватит испытывать судьбу. Правда, покинуть родину будет непросто (здесь Кетчум ошибался), ведь речь шла не о временном отъезде. По замыслу старого сплавщика, они должны будут уехать из Штатов навсегда. (Кетчум даже знал, куда именно.)

На следующий день после разрушительного вторжения Крошки и Мэй в «Авеллино», рано утром, Кетчум позвонил повару и Дэнни. Старый сплавщик находился не то в состоянии рассудительного похмелья, не то в состоянии мимолетной трезвости. Разумеется, он сначала позвонил повару, затем Дэнни, но писателю показалось, будто Кетчум говорит с ними обоими сразу. Тон у него был довольно раздраженный.

— Целых тринадцать лет Ковбой думал, что вы уехали в Торонто. Карл знал, что Эйнджел оттуда, и решил, что вы свалили в Канаду. Верно? Я и без ваших подтверждений знаю, что верно, — гремел в трубку Кетчум.

Повар слушал его словоизлияния на кухне «Авеллино», где сейчас сидел, потягивая крепчайший эспрессо. «Боже милостивый. Ну почему Кетчуму обязательно нужно так орать? — думал повар. — Или он считает, что его не поймут, если он будет говорить нормальным голосом?»

По мнению Кетчума, границы воображения Крошки и Мэй были меньше кучки дерьма, оставленного енотом. Эти суки всегда пробавлялись сплетнями, а уж в старости — тем более. Но даже при их безмозглости они не помчатся в Берлин сообщать Карлу потрясающую новость и не станут ему звонить. Начнется с того, что они переругаются, обсуждая, как и когда это сделать. Крошка предпочтет выжидать, пока Карл не сделает ей какую-нибудь пакость или не скажет что-нибудь обидное. Мэй будет довольно неуклюже намекать ему, что узнала кое-какие интересные вещи, доводя Карла до бешеного желания вытрясти из нее эти сведения. И пока эти старые задницы будут тешиться, разыгрывая привычную интригу, у повара и Дэнни есть немного времени на сборы.

В своем разговоре с Дэнни Кетчум высказался конкретнее:

— Слушай меня внимательно. Карл знает, что в пятьдесят четвертом вы свалили не в Торонто, а в Бостон. Скоро он узнает, что из Бостона вы перебрались в Вермонт. Само собой, он сунется в этот ваш Браттлборо, но вас и след простыл. Тогда он решит, что вы переехали еще в какой-нибудь штат, и начнет искать. И уж меньше всего он будет помнить про Торонто. Вот куда вам теперь надо ехать! Понял? Там тоже говорят по-английски. У тебя там вроде и издатель есть. Так оно, Дэнни? И для Стряпуна там куча работы найдется. Только пусть не затевает ничего итальянского. Слышишь, Стряпун? Не то приеду и сам тебя ухлопаю!

Дэнни хотел было напомнить Кетчуму, что тот сейчас говорит с ним, а не с отцом, но промолчал.

Кетчум все больше распалялся. Дэнни почти не слушал его, прокручивая подкинутую старым сплавщиком идею. Не такую уж плохую, надо признаться. Дэнни пару раз бывал в Торонто на встречах с читателями. Город ему понравился. (В той степени, в какой ему вообще нравились города. Он не настолько горожанин, как его отец.) Канада — это уже другая страна. Но она граничит со Штатами. И от Торонто не слишком далеко до Боулдера, где собирался учиться Джо. Само собой, Дэнни хотелось узнать, как сын все это воспримет, не говоря уже о реакции отца.

Едва Кетчум успел буркнуть: «Пока!» — и повесить трубку, телефон у Дэнни зазвонил снова. Конечно же, это был его отец.

— С тех пор как наш свихнутый Кетчум обзавелся телефоном, нам покоя не стало от его звонков, — сказал повар. — Представляешь, если он еще и факс поставит? Мы начнем получать целые простыни его посланий! И там будут сплошные большие буквы и восклицательные знаки.

— Пап, а как тебе идея Кетчума? — спросил Дэнни. — Что ты думаешь насчет Торонто?

— Мне все равно, куда мы теперь поедем. Я только очень жалею, что втравил тебя во все это. Тогда мне казалось, что я тебя спасаю.

У отца дрогнул голос. Дэнни понял: повар плачет.

— Я никуда не хочу ехать, — признался Тони Эйнджел. — Мне очень нравится здесь.

— Пап, я знаю. И понимаю: тебе нелегко опять трогаться с места. Но сам посуди: разве мы можем остаться здесь? А в Торонто нам будет хорошо. Я это знаю.

— Дэниел, я не могу попросить Кетчума застрелить Карла. Понимаешь, не могу, — признался повар.

— Понимаю. Я тоже не могу его об этом просить.

— Дэниел, у тебя ведь действительно есть издатель в Канаде?

В отцовском голосе Дэнни вдруг уловил незнакомые, старческие нотки. Предвестники надвигающейся старости. Отцу еще не исполнилось шестидесяти, но сейчас ему по голосу можно было бы дать гораздо больше. И тревога, тревога дряхлого старика, которому уже трудно без посторонней помощи.

— Если у тебя в Торонто есть издатель, — продолжал повар, — надеюсь, он нам поможет обосноваться там.

— Она поможет. Мой тамошний издатель — женщина. Пап, я уверен, что она поможет. Нам с тобой там будет легко. И мы найдем какое-нибудь местечко в Колорадо, чтобы видеться с Джо. А Джо будет приезжать к нам. И потом, не нужно думать, что мы переселяемся в Канаду навсегда. Просто уезжаем туда на время. Хотим прочувствовать, каково жить в Канаде. Ты согласен?

— Согласен, — ответил повар, но Дэнни слышал его всхлипывания.

«Я бы хоть сегодня уехал из Вермонта», — думал Дэнни. Он был далеко не так привязан к своей «усадьбе» в Патни, как повар — к «Авеллино» и жизни в Браттлборо. После появления в ресторане Крошки и Мэй, не говоря уже о визите Роуленда Дрейка и оставленного им дохлого пса на обеденном столе, Дэнни чувствовал: он готов покинуть Вермонт безоглядно и навсегда.

Встреча двух этих старых задниц с Карлом — лишь вопрос времени. Ковбой, конечно же, попрется в Вермонт, но будет уже слишком поздно. Армандо и Мэри де Симоне взялись помочь с продажей «усадьбы» в Патни. Если Карл и сунется туда — там уже будут жить другие люди, ничего не знающие о прежнем владельце. И Уиндемского колледжа, где преподавал писатель Дэнни Эйнджел, больше нет (точнее, есть, но под другим названием и с иным профилем). Теперь там Лэндмарк-колледж, где учатся люди с определенными нарушениями в развитии речи. Когда Ковбой приедет в Браттлборо, никакого ресторана «Авеллино» в городе уже не будет. Куда бы ни направил свои стопы молодой повар Грег — его Карл ни за что не найдет. По настоянию Тони Эйнджела Селест и Лоретта с ребенком уедут из города. Ковбою придется убраться несолоно хлебавши. Может, даже подумает, не наврали ли ему эти старые толстые задницы (а уж они ему все распишут, не жалея красок).

Но действительно ли Карл так непроходимо туп, как об этом постоянно твердит Кетчум? Что, если с тех пор, как он бросил пить, его умственные способности и детективные навыки несколько улучшились? Вопрос даже не столько в этом. Бывший помощник шерифа проведет в Вермонте нечто вроде частного расследования. Вопрос: всплывет ли в ходе этого расследования фамилия Эйнджел? Вряд ли. В одном Дэнни был уверен: Карл точно не пойдет в «Книжный подвал», чтобы расспрашивать о поваре и его сыне!

— А ты ведь знал, что Стряпун осел в Вермонте, — говорил потом старому сплавщику Карл. — Так знал, Кетчум?

— Стряпун? Он что, еще жив? — изобразил искреннее удивление Кетчум. — Вот уж не думал, что этот хромоногий парнишка протянет так долго. Никак он тебе встретился?

— Будь осторожен, Кетчум. Будь очень осторожен, — угрожающе процедил Карл.

— А я всегда осторожен. Как на свет появился, с тех пор и осторожничаю, — ответил Ковбою Кетчум.

Но с того вечера, как они с Джимми обнаружили на обеденном столе дохлого пса, Дэнни просто не терпелось поскорее покинуть Вермонт.

Добравшись до проезда, ведущего вверх, к ферме Барретт, Дэнни свернул туда и, проехав еще немного, остановился. Теперь он находился на территории, принадлежащей этой любительнице животных. Писатель знал, что Барретт ложится рано и не заметит машины, остановившейся на пути к ее дому. Он встал достаточно далеко от дома и конюшни. Даже лошади не учуют его присутствия. К тому же он выключил фары и заглушил мотор. Дэнни просто сидел в машине, открыв окна и глядя в сторону Вестминстер-Веста.

Поздний вечер (почти ночь) был теплым и безветренным. Дэнни знал: в такую погоду он без труда услышит выстрел за две мили отсюда. Он не знал другого: действительно ли ему хочется услышать этот выстрел? И что вообще будет означать для него звук выстрела (либо его отсутствие)? Нечто большее, чем вопрос жизни или смерти агрессивного пса-полукровки, принадлежащего Роуленду Дрейку и имеющего обыкновение нападать сзади.

В сорок один год Дэнни вновь чувствовал себя двенадцатилетним. Наверное, есть ощущения, которые вгоняют тебя в возраст, когда ты их впервые пережил. Он вспомнил туманную ночь — ночь их бегства из Извилистого. Он тогда сидел в отцовском «понтиаке», оставленном возле дома Пам Нормы Шесть. Дэнни вслушивался, ожидая в любую секунду услышать выстрел из кольта сорок пятого калибра — излюбленного оружия Карла. Этот звук означал бы, что отец его мертв. Услышав выстрел, Дэнни должен был взбежать на второй этаж, постучаться в дверь и попросить, чтобы его впустили. И тогда о его дальнейшей судьбе заботился бы Кетчум. Таков был план, и Дэнни выполнял свою часть: он сидел в машине, всматриваясь и вслушиваясь в дождливую мглу. Выстрел так и не прозвучал, но временами Дэнни казалось, что он вслушивается до сих пор.

Возле дороги на Вестминстер-Вест, в проезде, ведущем к дому его бывшей любовницы, Дэнни Эйнджел весь превратился в слух. Он надеялся, что никогда не услышит выстрел ковбойского кольта сорок пятого калибра. Однако писатель постоянно помнил об этом выстреле: выстрел подспудно присутствовал в его сознании, и вот в этом-то состоянии сознания Дэнни начал опасную умственную игру со своим воображением, которая называлась «что, если». Что, если патрульному не понадобится убивать второго пса Роуленда Дрейка? Что, если Джимми как-нибудь сумеет убедить плотника-писателя смириться с гибелью первой собаки и прекратить дальнейшую конфронтацию? Могло бы это означать конец насилия или снятие угрозы насилия?

Вот тогда писатель понял, что именно он надеется услышать: ничего. Он очень надеялся ничего не услышать. Если не прозвучит выстрел, это будет означать, что его отцу ничего не угрожает; что Ковбой, как когда-то Пол Полкари, так и не сможет спустить курок.

В машине Джо они нашли на сиденье тюбик зубной пасты и зубную щетку, воткнутую за солнцезащитный козырек. Дэнни старался не думать о том, что сказал по этому поводу Джимми. Вернее, старался считать обе находки частью озорства, устроенного Роулендом Дрейком. Писателю было неприятно и тревожно думать о словах, сказанных патрульным:

— Не хотел вам говорить, Дэнни, но мне доводилось останавливать ребят, выпивающих у себя в машине. У них почти всегда под рукой была зубная щетка и паста. Почистил зубы — и от тебя не пахнет, родители ничего не заподозрят.

Однако Дэнни предпочитал считать эти злосчастные пасту и щетку элементами дерзкой выходки Роуленда Дрейка. Писатель не желал допускать даже мысли, что его сын пьет за рулем.

Был ли Дэнни суеверным? (Большинство писателей, верящих в исполнимость сюжета, суеверны.) Дэнни не хотелось думать и о словах, которые Небесная леди сказала двухлетнему Джо, поцеловав малыша в лоб: «Если ты когда-нибудь попадешь в беду, я вернусь».

«Только не в такую темную ночь, как эта», — подумал писатель. Когда такая темень, ни один парашютист — даже Небесная леди — не сможет разглядеть место приземления.

Облака, принесшие дождь, совсем закрыли скудно мерцавшую луну. Капли влетали в открытое боковые окна машины Дэнни и стучали во ветровому стеклу, делая темноту еще более непроницаемой.

Патрульный уже доехал до подъема к лачуге Дрейка. Что теперь сделает Джимми? Будет просто сидеть в машине, пока Дрейк ее не заметит и не выйдет? (И выйдет ли один или в сопровождении второго пса, любящего нападать сзади?) А может, патрульный не захочет тратить время на ожидание и, особо не раздумывая, вылезет из машины и постучится в дверь лачуги Дрейка?

Дэнни едва успел об этом подумать, как услышал стук в противоположное боковое окошко. В лицо писателю ударил луч фонарика.

— Слава богу, это всего лишь ты, — сказала Барретт.

В руках его бывшей любовницы поблескивала винтовка. Барретт открыла дверцу и уселась рядом. На ней были высокие резиновые сапоги и накидка от дождя. Забравшись в машину, женщина откинула капюшон. Ее длинные светлые волосы разметались по плечам. Под накидкой не было ничего. (Дэнни, разумеется, знал, что Барретт спала обнаженной.)

— Дэнни, ты соскучился по мне? — спросила она.

— Похоже, это не я тебя разбудил, — не отвечая ей, сказал Дэнни.

— Где-то час назад мне пришлось пристрелить одну из лошадей. Ветеринар бы ей все равно уже не помог.

Она сидела по-мужски, широко расставив колени. Карабин, зажатый между ее стройных, красивых ног танцовщицы, глядел дулом в пол. То был старенький затворный «ремингтон»[175], стрелявший стандартными патронами[176]. Эти подробности Дэнни узнал от Барретт еще несколько лет назад, когда она охотилась на оленей неподалеку от его фермы. Она и сейчас охотилась на оленей. Местом охоты служил заброшенный яблоневый сад. Там Барретт уложила из своего «ремингтона» не одного оленя. (Повар называл это «избирательной» любовью к животным. Дэнни знал достаточно таких «избирательных» любителей живности.)

— Я знаю, как тебе тяжело терять лошадей, — сказал Дэнни.

— А я знаю, как ты не любишь разные железки вроде этой. — Барретт подбородком указала на винтовку. — Но я не узнала твою машину. Кажется, у тебя новая. Вот и приняла меры предосторожности. Согласись, когда чья-то машина останавливается в твоем проезде, это подозрительно.

— Я соскучился по тебе, — солгал ей Дэнни. — Я уезжаю из Вермонта. Вот и пытаюсь кое-что вспомнить перед отъездом.

Здесь он говорил правду. А вот рассказать «избирательной» любительнице животных историю о мертвом псе писатель не мог, не говоря уже о том, что он сидел здесь и ждал решения судьбы второго пса. И уж совсем его не тянуло рассказывать о хаосе, порожденном несколько часов назад вторжением Крошки и Мэй.

— Значит, уезжаешь насовсем? — спросила Барретт. — Странно. С чего это вдруг? Я думала, тебе здесь нравится. И твой отец очень любит Браттлборо.

— Мы оба уезжаем. Я не могу оставить его здесь. Мы с ним… одиноки.

— Расскажи мне, — попросила Барретт.

Она зажала приклад винтовки между ног, взяла руку Дэнни и просунула под накидку, себе на грудь. Барретт была такой же миниатюрной, как Кэти (странно, что он раньше этого не замечал). В разрывах между облаками вновь появилась луна, и ее серебристое мерцание достигало сумрака кабины, отчего белые волосы Барретт светились, словно волосы призрака Кэти.

— Мне очень захотелось попрощаться с тобой, — сказал ей Дэнни.

Здесь он говорил почти правду. А вообще разве не сладостно лгать, лежа в теплых руках хрупкой женщины, которая старше тебя? Лгать и ни о чем больше не думать.

— Ты милый, — сказала ему Барретт. — Слишком печальный, чтобы быть в моем вкусе, но очень милый.

Дэнни поцеловал ее в губы, едва не вздрогнув: слишком призрачным было сияние ее светлых волос, оно разливалось и по ее вытянутому лицу. Барретт закрыла свои бледно-серые, холодные как лед глаза. Это позволило Дэнни вести наблюдение из окна машины. Ему не хотелось пропустить машину Джимми, когда патрульный поедет обратно.

Сколько нужно времени, чтобы вручить мертвого пса в пластиковом мусорном мешке владельцу и прочитать этому наглому и упрямому хиппи лекцию? Дэнни был почти уверен: если бы патрульному пришлось застрелить вторую собаку Дрейка, он бы услышал выстрел. Писатель вслушивался. Он вслушивался, даже когда говорил с Барретт. (Лучше целоваться, чем разговаривать. Поцелуи почти бесшумны, и он ни за что не пропустит выстрел, если патрульный все-таки выстрелит.)

— Поедем ко мне, — прошептала Барретт, отстраняясь от его поцелуев. — Я совсем недавно застрелила свою лошадь. После этого мне хочется принять ванну.

— Конечно, — сказал Дэнни, но его рука не потянулась к ключу зажигания.

Патрульная машина еще не проезжала мимо, и звука выстрела тоже не было слышно.

Писатель попытался вообразить разговор патрульного Джимми и хиппующего плотника, несостоявшегося писателя Роуленда Дрейка — великовозрастного сына состоятельных родителей, который до сих пор «искал себя». Возможно, они сидели за кухонным столом. Дэнни хотелось видеть, как Джимми чешет за ухом пса-полукровку. Многие собаки очень любят, когда им чешут за ушами. Но Дэнни никак не давалась эта мысленная картина, отчего он и не торопился заводить мотор.

— Что это? — вздрогнула Барретт.

Выстрел оказался громче, чем он ожидал. Странно, лачуга Дрейка находилась в двух, если не в трех милях отсюда. Дэнни неправильно оценивал звук выстрела из револьвера Джимми. (Он считал, что патрульный вооружен револьвером тридцать восьмого калибра. Писатель не любил оружие, в том числе и револьверы, и потому не знал, что Джимми предпочитал «уилдэй магнум»[177], называемый также «уилдэй сэрвайвор».) Дэнни слышал, как стреляет кольт сорок пятого калибра. Неведомый ему револьвер стрелял громче, чем любимая «пушка» Карла.

Барретт вздрогнула. Ее рука инстинктивно потянулась к винтовке.

— Браконьеры поганые. Утром обязательно позвоню Джимми.

— Почему Джимми? — удивился писатель. — Почему не егерю?

— От него никакого толку. Этот дурень боится браконьеров, — ответила Барретт. — А Джимми знает их всех наперечет. И Джимми они боятся.

— А-а, — только и мог произнести Дэнни, который ничего не знал о браконьерах.

Дэнни завел мотор, зажег фары и включил дворники. Они с Барретт закрыли оба боковых окна. Потом он развернул машину и повел ее по узкому проезду к ферме, где жила Барретт и ее лошади. Он не знал, какая часть отсутствует в этой головоломке, и не был уверен, какой отрезок истории разворачивается сейчас.

Машина медленно ползла вверх. Винтовка лежала у Барретт на коленях, упираясь дулом в дверцу. Пока Дэнни было ясно одно: они не квиты. Ни с Дрейком, ни с Ковбоем. И зло все так же будет идти за ними по следу.

Часть четвертая. Торонто, 2000 год

Глава 12. Голубой «мустанг»

От района Роуздейл[178], где стоял трехэтажный и вполне просторный дом, в котором повар жил со своим сыном-писателем, до ресторана на Янг-стрит[179], где он работал, было не слишком далеко. Но в его семьдесят шесть лет (а семнадцать лет хождения по торонтским тротуарам изрядно сказались на его хромоте) Доминик Бачагалупо, вернувший себе прежние имя и фамилию, ходил очень медленно.

Повар ковылял по скользкому тротуару. Зима никогда не была для него любимым временем года. Сегодня к обычным тяготам передвижения прибавились тревожные мысли, вызванные строительством двух новых высотных кондоминиумов. Эти здания строили почти рядом с задним двором их дома. Из окон кабинета Дэнни (сын называл его просто писательской комнатой) открывался вид на Саммерхиллскую башню с часами. Эта башня была составной частью старого железнодорожного вокзала, в котором теперь помещался большой винный магазин[180]. Что, если один из кондоминиумов заслонит собой башню?

— Если я перестану видеть часы Саммерхилла, нам придется искать другое жилье, — сказал отцу Дэнни.

Трудно сказать, говорил ли сын это всерьез, но повар без энтузиазма относился к идее очередного переезда. За свою жизнь он сменил более чем достаточно мест обитания. Доминика не заботило, какой вид открывается из окон их дома на Клуни-драйв. Сам повар вот уже пятьдесят шесть лет не брал в рот спиртного. Если строящиеся кондоминиумы загородят вид на Саммерхиллскую башню, он сожалеть об этом не будет.

А вот у Дэнни трезвый период жизни закончился. Может, поэтому сыну было так важно видеть из окна Саммерхиллскую башню — символ крупнейшего в городе винного магазина? Повара заботило другое: ну сколько еще времени эта стройка будет мозолить глаза? (Доминик достиг возраста, когда все, что нарушало привычное течение жизни, вызывало раздражение.) И все же ему нравилось жить в Роуздейле и нравился ресторан, где он работал.

В теплое время года, когда окна дома на Клуни-драйв были открыты, Доминик Бачагалупо с удовольствием слушал стук теннисных мячей. Неподалеку находились корты, принадлежавшие Торонтскому клубу лаун-тенниса. Летом к перестуку теннисных мячиков добавлялись голоса детей, плавающих в бассейне. Даже зимой, при закрытых окнах, отец с сыном спали под звуки поездов, медленно идущих по эстакаде через Янг-стрит. Эстакада, как и вся улица, переливалась рождественскими огоньками, расцвечивая серенький короткий зимний день.

Был конец декабря — время праздничных иллюминаций, нарядных улиц и покупательской лихорадки. Доминик стоял на тротуаре, дожидаясь, когда красный свет светофора соизволит измениться на зеленый. Он вдруг вспомнил, что на Рождество должен приехать Кетчум. Повар так и не мог привыкнуть к его приездам в Торонто. Появление Кетчума в городе до сих пор воспринималось им как нечто неестественное.

Четырнадцать лет назад писатель Дэнни Эйнджел и его отец в последний раз ездили к Джо в Колорадо, чтобы вместе встретить Рождество. (Кетчум туда не ездил. Ехать из Нью-Гэмпшира в Колорадо на машине было занятием долгим и утомительным, а летать самолетом Кетчум упорно отказывался.)

Джо учился в Боулдере (он все-таки выбрал Колорадский университет). На зиму Дэниел арендовал лыжный дом в Уинтер-парке[181]. В зимние месяцы дорогу, идущую от озера Грандлейк через национальный парк «Скалистые горы», закрывали. Путь от Боулдера до Уинтер-парка увеличивался и занимал почти два часа. Ехать приходилось вначале по федеральному шоссе 70, а затем по национальной автостраде 40, идущей через перевал Бертуд[182]. Однако Джо обожал кататься на лыжах в Уинтер-парке, и отец баловал сына. (Во всяком случае, так думалось повару, пока он стоял на Янг-стрит и ждал зеленого сигнала светофора.)

Рождественские праздники в Колорадо были просто великолепны, однако дом в Уинтер-парке представлял собой слишком большое искушение для Джо. Отец с дедом возвращались в Торонто, лыжный сезон продолжался, а дом оставался в полном распоряжении Джо и его друзей. Естественно, парень пропускал занятия и наведывался в Уинтер-парк едва ли не всякий раз, когда выпадал свежий снег. Одно то, что неподалеку есть место, куда можно приехать и покататься на лыжах, затуманило бы мозги любому студенту в Боулдере. Но когда в твоем полном распоряжении уютное пристанище буквально в двух шагах от лыжных подъемников… по сути, это и погубило Джо. («Дэниел, о чем ты думал?» — мысленно спросил сына Доминик Бачагалупо.)

Наконец вспыхнул зеленый свет, и повар похромал через Янг-стрит. Но даже сейчас он внимательно глядел по сторонам. Перед Рождеством число водителей с заячьими мозгами заметно возрастало. Они лихорадочно искали место стоянки возле Саммерхиллского винного магазина и Пивного центра. Как сын однажды назвал этот район? Повар стал припоминать. Кажется, «покупательским раем для гедонистов».

Магазины и рынки поражали воображение, это правда. Тут продавались отличные продукты, свежая рыба, громадные колбасы и окорока, но по баснословным ценам. Повару казалось, что перед Рождеством весь город торопится запастись спиртным, забыв о правилах движения! (Возвращения сына к выпивке повар не осуждал, понимая, какие причины заставили его это сделать.)

По Янг-стрит гулял ледяной ветер. Даже в перчатках у Доминика озябли руки, пока он возился с ключами, открывая запертую дверь ресторана. Официанты и большинство кухонных работников заходили через другую дверь, со стороны Краунс-лейн — улицы, параллельной Янг-стрит. Но у повара был свой ключ. Стоя спиной к ветру, Доминик силился открыть дверь.

В округе Коос бывали зимы и похолоднее. Да и в округе Уиндем — тоже. Но здешний холод был промозглым. Доминик Бачагалупо вспомнил, как он мерз в бостонском Норт-Энде. Правда, Кармелла всегда отогревала его. Это ему тоже вспомнилось. Он тосковал по ней — только по ней одной, по своей Кармелле. Однако его ничуть не угнетало, что сейчас у него нет женщины. Он понял, что в этом возрасте вполне может обходиться без женщин.

«Но почему я перестал тосковать по Рози?» — думал он.

— А знаешь, Стряпун, я вдруг поймал себя на мысли, что не тоскую по ней, — как-то признался ему Кетчум. — Можешь себе представить такое?

Теперь и повар поймал себя на той же мысли. Может, всему виной напряженные отношения, сложившиеся тогда в их «треугольнике»? Или жесткое суждение Джейн? Или то, что они с Кетчумом долго дурачили Дэниела, рассказывая сказку про вторгнувшегося медведя? Может, поэтому они оба вдруг перестали тосковать по женщине, которую так любили?

На пути к ресторанной кухне Доминика приветствовал аромат телячьей подливы, которую молодой повар Сильвестро называл «матерью всех соусов». Он не преувеличивал. Готовить ее начали еще вчера вечером. Подлива прошла первое и второе закипание и теперь медленно доходила до нужного состояния. Двумя другими «материнскими соусами» Сильвестро были томатный соус и соус бешамель[183]. Пока Доминик вешал пальто, разматывал шарф и пытался расчесать волосы, плотно примятые любимой лыжной шапочкой Джо, его нос ощущал ароматы всех соусов сразу.

«Старый профи» — так называли Доминика на ресторанной кухне, хотя сам он вполне довольствовался ролью помощника изобретательного Сильвестро, готовящего соусы, подливы и все мясные блюда. Кристина и Джойс занимались супами и рыбой. До сих пор ему не приходилось работать вместе с женщинами, владевшими поварским искусством. Еще один достаточно молодой повар по имени Скотт ведал выпечкой и десертами. Доминик называл себя «полуудалившимся отдел». Он занимался тем, что требовалось в данный момент: начинал приготовление блюд, заканчивал начатые другими, поражая Сильвестро обширным знанием соусов и мясных кушаний. Доминика еще называли «мастером на все руки». Он был старше всех остальных, а не только порывистого Сильвестро, которого Доминик просто обожал. Сильвестро был ему как второй сын, но этим сравнением он никогда не делился со своим любимым Дэниелом.

Доминик по-отцовски относился к Сильвестро, но хранил это в тайне, не говоря даже Кетчуму, — отчасти потому, что старый сплавщик теперь превратился в рьяного отправителя факсов. Факсы, посылаемые Кетчумом повару и его сыну, были длинными и непонятными. (Иногда, прочтя несколько страниц очередного послания из Нью-Гэмпшира, оба так и не могли понять, о чем же этот факс.) Факсы от Кетчума приходили в любое время суток, и оставалось только гадать, спит ли когда-нибудь их отправитель. (То, что он тревожит сон получателей, Кетчума не волновало.) В конце концов Дэнни перенес факс-аппарат на кухню их дома на Клуни-драйв.

Кетчум зацепился за Сильвестро: имя молодого повара казалось ему слишком итальянским. Посему Кетчуму вовсе не нужно знать, что его давний друг Стряпун считает Сильвестро «вторым сыном». Доминик не жаждал получить дополнительную лавину факсов. Обычных ежедневных порций было более чем достаточно.

Я ДУМАЛ, РЕСТОРАН, ГДЕ ТЫ РАБОТАЕШЬ, ВРОДЕ БЫ УЙДЯ НА ПОКОЙ, — ФРАНЦУЗСКИЙ. НАДЕЮСЬ, ТЕБЕ НЕ ВЗБРЕДЕТ В ГОЛОВУ МЕНЯТЬ ЕГО НАЗВАНИЕ. ОСОБЕННО НА ИТАЛЬЯНСКОЕ! А ЭТОТ МОЛОДОЙ ПОВАР, У КОТОРОГО ТЫ НА ПОДХВАТЕ, — СИЛЬВЕСТРО, ДА? ПО-МОЕМУ, НЕ ОЧЕНЬ-ТО ФРАНЦУЗСКОЕ ИМЯ. НО РЕСТОРАН ПОКА ЕЩЕ НАЗЫВАЕТСЯ «ПАТРИС», ДА?

«И да, и нет», — думал повар. Это и было причиной, по которой он не торопился отвечать на недавний факс Кетчума.

Пятидесятивосьмилетний Патрис Арно — владелец и метрдотель ресторана — был ровесником Дэниела. Он родился в Лионе, рос в Марселе, а в шестнадцать лет отправился учиться в Ниццу. Там он поступил в школу гостиничного бизнеса. На кухне ресторана висела старая фотография, тонированная под сепию, запечатлевшая Арно-подростка в белоснежном поварском одеянии. Однако дальнейшая карьера этого человека складывалась не на кухне, а в управлении. Он работал метрдотелем в ресторане одного пляжного клуба на Бермудских островах, где просто очаровал хозяина знаменитого торонтского отеля «Уэмбли».

Когда в восемьдесят третьем году Доминик с сыном только-только переселились в Торонто, Патрис Арно управлял «Максимом» — популярным кафе на углу улиц Бэй и Блур, где горожане любили встречаться и назначать свидания. «Максим» был третьей версией кафе-ресторана в стенах старого, уставшего «Уэмбли». Для Доминика Бачагалупо, в ушах которого продолжали звучать грозные предупреждения Кетчума («Ни в коем случае ничего итальянского!»), «Максим» и Патрис Арно явились лучшей находкой. Здесь не было и намека на что-то итальянское. Патрис уговорил своего младшего брата Марселя покинуть город-тезку и занять место шеф-повара «Максима». Так что заведение было очень и очень французским.

— Но, увы, Доминик, корабль уже тонет, — предупредил его тогда Патрис.

Иными словами, вкусы и пристрастия горожан быстро менялись. Посетителям будущего не захочется проводить время в основательных, консервативных гостиничных ресторанах. (После ухода Арно и его брата из «Максима» старый отель «Уэмбли» переоборудовали под многоэтажный гараж.)

В течение десяти лет Доминик Бачагалупо работал у братьев Арно в их собственном ресторане на Куин-стрит-Вест. В прежние времена район этот не принадлежал к числу фешенебельных и имел довольно сомнительную репутацию. Сейчас он менял свой облик и население. Однако ресторан, названный Патрисом «Бастринг», процветал. За ланч и ужин они обслуживали до пятидесяти посетителей. Марсель был шеф-поваром, и Доминик с удовольствием у него учился. В ресторане подавали фуа-гра[184] и свежие устрицы «Fine de Claire» (их привозили из Франции). (И вновь Доминик упустил возможность научиться готовить десерты. «Тартатен»[185], который Марсель так изумительно готовил со сладким кремом сабайон и кальвадосом, у него едва вытягивал на «удовлетворительно».)

На парижском жаргоне словечко «bastringue» означало танцевальный зал с баром, где было вино и закуски. Ресторан сумел выдержать 1990 год, тяжелый для многих заведений. Льняные скатерти на столиках прикрыли бумажной клеенкой, а сам ресторан превратился в бистро. Теперь здесь подавали бифштексы с жареным картофелем, вареные мидии с белым вином и луком-пореем. Но в девяносто пятом кончился срок аренды. Продлевать ее не имело смысла: Куин-стрит-Вест из места с сомнительной репутацией превратилась в безликий торговый квартал. (Помещение «Бастринга» занял обувной магазин, а Марсель вернулся во Францию.)

Доминик и Патрис Арно держались вместе. Год они проработали в ресторане «Авалон», однако Арно постоянно говорил повару, что они «выжидают». Патрису хотелось вновь открыть собственный ресторан, и в девяносто седьмом он купил помещение разорившегося ресторана в районе Саммерхилла. Здесь к ним пришел Сильвестро. Итальянец, уроженец Калабрии, он работал в Милане, потом в Лондоне. («Это значит, что человек способен учиться новому», — сказал Доминику Патрис. Он сделал молодого Сильвестро вторым шеф-поваром.)

Свой новый ресторан Арно решил назвать «Патрис», и в этом не было ничего удивительного.

— Ты это заработал, — сказал ему тогда Доминик. — И не смущайся собственного имени на вывеске.

Несколько первых лет дела в ресторане шли сносно. Арно и Доминик обучали Сильвестро фирменным блюдам уехавшего Марселя. Молодой итальянец учился готовить омара в горчичном сабайоне, рыбный суп по-бретонски, паштет из утиной печени в винном желе, палтус en papillote[186], côte de bouef[187] на двоих, жареную говяжью печенку с ломтиками сала, многоярусным луком и нежным бульонным соусом. Естественно, Сильвестро добавил в меню ресторана и свои любимые рецепты: равиоли с улитками и чесночным маслом, в которое добавлялась смесь трав, говяжьи эскалопы с лимонным соусом, домашнюю лапшу тальятелле с маринованной уткой и белыми грибами, кролика с пшеничными клецками. (Доминик тоже сделал кое-какие добавления в меню.) Ресторан в доме 1158 по Янг-стрит был новым, но он не был чисто французским. И вопреки надеждам Арно его заведение не стало модным.

— Дело, конечно, не в названии, хотя и название тоже влияет, — сказал Патрис Доминику и Сильвестро. — Я слишком превратно представлял себе запросы Роуздейла. В этом районе не нужен дорогой французский ресторан. Нам нужно заведение попроще и подешевле! Мы ведь хотим, чтобы посетители приходили к нам два-три раза в неделю, а не раз в два месяца.

В рождественские праздники ресторан «Патрис» обычно был закрыт. Персонал отдыхал. Но на этот раз самому Арно было не до отдыха. Время с двадцать четвертого декабря до второго января он использовал для обновления своего заведения. Стулья он решил заменить банкетками светлых тонов, лимонно-желтые стены — зашпаклевать, где это требуется, и заново покрасить. Их предстояло украсить плакатами, воспроизводящими рекламные афиши старой французской пароходной линии «Генеральной Трансатлантической компании»[188] и ее знаменитого пассажирского маршрута: Гавр — Саутхемптон — Нью-Йорк. Патрису удалось разыскать репринтные издания афиш парижского кабаре «Мулен-Руж», сделанных Тулуз-Лотреком. На одной из них была изображена танцовщица Ля Гулю[189], а на другой — Жанна Авриль[190]. В меню появлялись рыба с чипсами и рубленый бифштекс с жареным картофелем. Цены на еду и выпивку снижались на двадцать пять процентов. Казалось, Арно решил вернуться к временам «Бастринга» и превратить свой ресторан в бистро. Однако самого слова «бистро» владелец тщательно избегал. («Слово затертое, оно давно утратило смысл!» — так объявил своему персоналу Арно.)

Обновление было обычной уловкой, к которой прибегали владельцы ресторанов, чтобы увеличить число посетителей.

— А как насчет названия? — спросил Сильвестро.

Доминик догадался, что молодой калабриец уже придумал свое.

— Я понял, что «Патрис» — это слишком старомодно. Эта эпоха ушла, и нечего насильно возвращать ее. Название тоже придется сменить.

Арно был умен и тонок. Он говорил с оттенком легкомыслия, но держался очень учтиво, никого не задевая и не обижая. Доминик любил этого человека и восхищался им. Однако хромого повара страшила перемена названия ради того, чтобы понравиться горделивым роуздейлским снобам.

— Друзья, вы знаете, о чем я думаю, — начал Сильвестро.

Он тоже держался с наигранным легкомыслием. Неискренность ощущалась, но парень был обаятельным и уверенным в себе. Словом, таким, каким каждый отец хотел бы видеть своего сына.

Молодого повара вдохновил эффект матированного стекла в нижней части большой витрины, выходящей на Янг-стрит. Для прохожих стекло было непроницаемым, и интерьера зала они не видели. Зато верхняя часть витрины оставалась прозрачной. Посетителям ресторана открывался вид на канадский флаг с красным кленовым листом, развевающийся над Саммерхиллским винным магазином. Вскоре к этому зрелищу добавятся новые детали — два строящихся кондоминиума на Скривнер-сквер. Словом, нижняя часть служила своеобразным занавесом.

— Я предлагаю назвать обновленный ресторан «La Tenda», — с чувством произнес Сильвестро. — В переводе с итальянского — «Занавес».

— Для меня звучит мрачновато, — признался Доминик. — Не хотел бы я ужинать в ресторане с таким названием.

— Сильвестро, я думаю, тебе стоит приберечь это название для первого собственного ресторана, который у тебя обязательно будет, — подсластил пилюлю Арно.

— «La Tenda», — с упрямством ребенка повторил Сильвестро, и в его теплых карих глазах блеснули слезы.

— Пойми ты, это название — слишком итальянское, — сказал Доминик Бачагалупо, пытаясь успокоить эмоционального парня. — Ресторан имеет французский оттенок и вдруг — итальянское название.

Если бы Патрис согласился на такое название, что сказал бы Кетчум? Раздумывая над этим, Доминик сознавал полную абсурдность своего аргумента. После рождественских каникул в удешевленном меню ресторана должны появиться блюда по его рецептам: сицилийский мясной хлеб и макароны alla puttanesca[191].

Ошеломленный Патрис и шокированный Сильвестро недоверчиво смотрели на старого повара. «Мы зашли в тупик», — подумал Доминик. Сейчас здесь очень пригодилась бы писательская фантазия Дэниела.

— В таком случае, Доминик, почему бы не назвать ресторан «Бачагалупо»? — с некоторым вызовом спросил молодой повар.

— Только не «Бачагалупо»! — испуганно воскликнул повар.

(Если Ковбой его не прикончит, это сделает Кетчум!)

— Но и это тоже слишком итальянское название! — уже более эмоционально напомнил им Арно.

— Я говорю об английском переводе этой фамилии, — пояснил Сильвестро.

Арно не разгадал ее смысла, хотя слово по звучанию было очень близко к французскому.

— «Поцелуй волка», — медленно произнес Сильвестро, делая ударение на обоих словах.

Арно невольно вздрогнул. Он был невысоким, крепко сбитым, с коротко подстриженными седыми волосами и улыбкой мудреца. Он всегда носил черные, тщательно отутюженные брюки и элегантную, но с открытым воротом рубашку. Этот человек умел придать церемониям оттенок естественности. Можно сказать, он был ресторатором старой школы: вежливым, философичным; он ценил традиции, но мгновенно понимал, когда нужно поменять стиль.

— «Поцелуй волка»! Что же вы мне раньше не сказали, Доминик? — озорно засмеявшись, спросил Арно у своего верного друга. — Название современное, соблазнительное и с оттенком вызова!

«Конечно, такое название имеет оттенок вызова», — подумал повар. И это будет не самым главным доводом, когда ему придется объясняться с Кетчумом. Доминику сейчас не хотелось даже гадать, какое мнение выскажет старый сплавщик, когда узнает об этом. «Гора лосиного дерьма!» — вот что скажет Кетчум. А возможно, и что-нибудь покрепче.

Не было ли возвращение себе прежнего имени и фамилии рискованным шагом? В мире, где интернет уничтожил расстояния, могут быть десятки людей с таким именем и фамилией. Поди догадайся, какой это Доминик Бачагалупо! (Кетчума отчасти успокоило, когда он узнал, что фамилию повару изобрела его мать Нунци, написав «г» вместо «к».)

Но если мыслить реалистично, возможно ли бывшему помощнику шерифа из округа Коос, штат Нью-Гэмпшир, докопаться, что название торонтского ресторана «Поцелуй волка» — это английский перевод итальянского слова «Бачагалупо»? Не стоит забывать (успокаивал себя повар), что Ковбою уже восемьдесят три года!

«Уж если здесь я не в безопасности, то и нигде не буду», — думал Доминик, идя на узкую шумную кухню «Патриса», которому вскоре предстояло стать «Поцелуем волка». Мы ведь живем в мире случайных происшествий. В нем не только имена — в нем все постоянно меняется.

Дэнни Эйнджел искренне сожалел, что в свое время перестал быть Дэниелом Бачагалупо. Лучше бы он никогда не менял свою фамилию на псевдоним. Нет, он не мечтал вернуть себе что-то от характера невинного двенадцатилетнего мальчишки или молодого парня, каким он когда-то был. Сожаления объяснялись даже не тем, что Дэниел Бачагалупо — его настоящие имя и фамилия и что так, а не иначе его назвали родители. Это более достойное имя для писателя — так считал пятидесятивосьмилетний романист. Чем ближе подходил он к своим шестидесяти годам, тем меньше ему хотелось оставаться Дэнни или Эйнджелом. Он все лучше понимал, почему даже в детстве отец старался называть его Дэниелом. Отец, безусловно, был прав, хотя правоту хромого повара его знаменитый сын по-настоящему начал осознавать только сейчас. (Но признание отцовской правоты не означало, что пятидесятивосьмилетнему писателю, работающему дома и проводящему там немалую часть своего времени, всегда легко и просто находить общий язык со своим семидесятишестилетним отцом. Между ними часто возникали споры.)

Дэниел никогда не думал, что под старость Кетчум так сильно политизируется. Когда они жили в Извилистом, сплавщику было ровным счетом плевать на выборы и государственную политику страны. Но в ноябре двухтысячного года Кетчум пристально следил за избирательной кампанией. Победу Джорджа Буша[192] он назвал «флоридским провалом» и заявил, что Буш украл президентство у Эла Гора, а Верховный суд узаконил это воровство. Факсы от Кетчума шли безостановочным потоком. Дэнни с отцом считали, что по голосам избирателей победил Гор, но республиканцы подтасовали результаты выборов, получив незначительный перевес в голосовании коллегии выборщиков. Однако ни повар, ни его сын не разделяли крайних взглядов Кетчума. Так, он считал, что им обоим «лучше быть канадцами и поглядывать на этот бедлам издалека». И Америка, которую старый сплавщик поливал грязью, называя «дерьмовой страной», по мнению отца и сына Бачагалупо, не заслуживала такой судьбы.

КУДА ДЕВАЮТСЯ НАЕМНЫЕ УБИЙЦЫ, КОГДА В НИХ ВОЗНИКАЕТ ОСТРАЯ НУЖДА?

Такой вопрос содержался в факсе Кетчума. Он не имел в виду убийство Джорджа Буша. Кетчум считал, что кто-то должен убить Ральфа Нейдера[193]. (Гор наверняка побил бы Буша во Флориде, если бы Нейдер не подгадил.) Кетчум считал, что Ральфа Нейдера нужно связать, затолкать ему в рот кляп, втиснуть в ломаное детское автомобильное сиденье и утопить в реке Андроскоггин.

Во время вторых дебатов между Бушем и Гором Буш критиковал президента Клинтона за отправку американских войск в Сомали и на Балканы. «Я не думаю, что наши войска должны использоваться для того, что называется созданием нации», — сказал будущий президент.

ХОТИТЕ ДОЖДАТЬСЯ И УВИДЕТЬ, КАК ЭТОТ МАЛЕНЬКИЙ ДОЛБАНЫЙ ЛГУН НАЙДЕТ СПОСОБ ПОСЛАТЬ НАШИ ВОЙСКА ЕЩЕ КУДА-НИБУДЬ? ХОТИТЕ ПОБИТЬСЯ ОБ ЗАКЛАД, ЧТО ОН И НЕ ВЯКНЕТ ПРО «СОЗДАНИЕ НАЦИИ»?

Такой была факсовая реакция Кетчума на дебаты кандидатов в президенты.

Однако Дэнни вовсе не радовало грядущее бесчестье Америки, и особенно сейчас, когда он глядел на это «издалека». Он и отец никогда не хотели покидать родную страну. Дэнни вовсе не собирался поднимать шумиху вокруг смены гражданства, и в той мере, в какой это возможно для писателя с мировой известностью, старался вообще не афишировать своих политических взглядов. Однако делать вид, будто ты находишься вне политики, становилось все труднее, особенно после восемьдесят четвертого года, когда вышел его роман «К востоку от Бангора». Его «абортивный» роман сразу же назвали откровенно политическим.

Получение канадского гражданства оказалось для Дэнни и его отца процессом затяжным. Дэнни подавал прошение как человек, имеющий самостоятельный источник дохода: согласно характеристике юриста по вопросам иммиграции, он был «лицом, участвующим в культурной деятельности мирового уровня». У Дэнни хватало денег для содержания себя и отца. Оба прошли медицинское освидетельствование. Пока что они жили в Торонто по гостевым визам, и это обязывало их каждые полгода продлевать сроки действия виз. Прошение о переходе в канадское гражданство требовалось подать в канадское консульство на территории Соединенных Штатов. (Ближайшим к Торонто американским городом, имевшим канадское консульство, был Буффало в штате Нью-Йорк.)

Служащий Министерства иммиграции и гражданства отсоветовал им просить о так называемом ускоренном рассмотрении их заявления. К чему спешить? Ведь известный писатель не торопится сменить родину? (Юрист по вопросам иммиграции заранее предупредил Дэнни, что канадцы весьма подозрительно относятся к успеху иностранцев и скорее готовы чинить препятствия, нежели поощрять чье-либо стремление стать канадским гражданином.) Бюрократический процесс длился почти пять лет. После «флоридского фиаско» в канадских СМИ появились комментарии по поводу «дезертирства» писателя Дэнни Эйнджела. Говорилось, что «он махнул рукой на Соединенные Штаты», а поскольку он сделал это более десяти лет назад, комментатор торонтской «Глоб энд мейл»[194] расточал неискренние похвалы «провидческому дару» писателя.

Совсем недавно, в девяносто девятом, во всех канадских кинотеатрах шел фильм, поставленный по роману «К востоку от Бангора». Фильм получил двух «Оскаров», но и это не спасло Дэнни от нападок. В самом начале 2001 года состоится заседание обеих палат Конгресса США, где утвердят результаты президентских выборов. К власти придет президент, всегда выступавший противником абортов. Дэнни и отца не удивляло, что канадские СМИ активно полоскали либеральные воззрения писателя на проблему абортов. В Канаде писатели гораздо чаще, чем в США, становились объектами внимания средств массовой информации, и причиной этому было не только их творчество, но не в последнюю очередь их высказывания и поступки.

Дэнни по-прежнему чувствительно относился к тому, что писали о нем на родине. Там на него часто ставили клеймо «антиамериканиста»: и за содержание его романов, и за переезд в Торонто. Во всех остальных частях света, включая Европу, а также в самой Канаде, мнимый «антиамериканизм» писателя, наоборот, считали явлением положительным. Утверждалось, что в своих романах Дэнни Эйнджел «разоблачал» жизнь в Соединенных Штатах (не жалея при этом черной краски). Кто-то высказывал высосанное из собственного пальца мнение, будто романист перебрался в Торонто, чтобы «сделать заявление». (Уж не то ли, когда Дэнни сказал, что при всем его коммерческом успехе налоги, которые он платит в Канаде, выше американских?) Но как писателю ему становилось все неуютнее и от осуждения, и от восхваления его «антиамериканской» политики. Не мог же он сделать заявление для прессы об истинной причине его эмиграции в Канаду!

Но Дэнни все же был вынужден хотя бы отчасти играть по правилам медийного сообщества. Он признал: два из его семи романов вполне можно назвать политическими. Он понимал, что фактически оправдывается, но, говоря это, не грешил против истины. «Отцы Кеннеди» — четвертый роман Дэнни — был протестом против Вьетнамской войны. «К востоку от Бангора» — его шестой роман — критики, втянутые в дебаты о праве на аборт, отнесли к произведениям, показывающим, как бороться с демографической политикой государства. Но что политического содержалось в остальных пяти книгах Дэнни Эйнджела? Семейные неурядицы, разрушительный сексуальный опыт, всевозможные случаи потери невинности, о чем герои потом сожалели. Все эти истории — из ряда маленьких домашних трагедий, которые могут случиться в любой стране. Здесь не было обличения общества или государства. Злодеи (если среди героев Дэнни Эйнджела можно было отыскать таковых) несли в себе пороки, свойственные человеческой природе, а не государственной системе Соединенных Штатов. Да и сам Дэнни никогда не принадлежал к политическим активистам.

— Все писатели — сторонние наблюдатели, — сказал однажды Дэнни Эйнджел. — Я переехал в Торонто, поскольку мне нравится смотреть на Штаты со стороны.

Ему никто не поверил. В его переезде упорно искали политическую подоплеку.

Дэнни считал, что пресса утрирует их с отцом сугубо частное решение перебраться в Канаду, пытаясь выдать это за политический шаг. Но еще больше раздражало опошление его произведений. Журналисты вдруг принялись копаться в них, выискивая автобиографические детали. Романы расчленялись и анализировались чуть ли не под микроскопом, дабы отыскать в них тщательно запрятанные свидетельства истинных событий, происходящих когда-либо с писателем. Но чего, собственно говоря, он ожидал?

В мире массмедиа реальная жизнь автора всегда была важнее его фантазий, и потому те части романа, которые казались основанными на личном опыте, вызывали больший интерес (у читателей, кстати, тоже), чем придуманные автором в процессе создания романа. И такова судьба любого литературного произведения. Разве описание событий, действительно случившихся с автором или людьми, которых он близко знал, не ощущается более правдивым, точным и ярким, чем плод писательского воображения? (Спорить с этим устоявшимся убеждением было очень трудно. Когда Дэнни пытался отстаивать право писателя на творческую фантазию, когда говорил, что по-настоящему талантливое произведение должно быть придумано, а не списано с жизни, — его слова воспринимались как ниспровержение основ литературы. А он всего-навсего пытался объяснить, что у реальной жизни и у литературы свои законы. С точки зрения литературы, события реальной жизни зачастую лишены целостности, если просто списать их с натуры, такой роман будет крайне скучным и неубедительным.)

Но кем были те, кто слушал Дэнни Эйнджела или иного писателя, защищавшего право художественной литературы на вымысел? Студенты творческих факультетов, пробующие себя в литературе? Женщины определенного возраста, собиравшиеся в книжных клубах и составлявшие большинство аудитории этих клубов? Кто еще был более заинтересован в литературных фантазиях, чем в так называемой реальной жизни? Очевидно, что не журналисты, бравшие интервью у Дэнни Эйнджела. У этих первый вопрос всегда был о том, на каких «реальных» событиях основан сюжет того или иного романа. Был ли главный герой списан с реально существующего человека? И конечно же, эту публику интересовали ключевые события (то есть самые катастрофические, разрушительные): произошли ли они в жизни тех, с кем автор знаком или был знаком?

И опять-таки, чего еще ожидал Дэнни? Не сам ли он спровоцировал такие вопросы? Взять хотя бы его последний роман «Ребенок на дороге». Неужели он думал, что СМИ отнесутся к этому роману по-иному? Писать свой седьмой роман Дэнни начал еще в Вермонте. К марту восемьдесят седьмого года рукопись была почти готова. В конце марта того же года Джо погиб. Это случилось в Колорадо, и не в сезон распутицы. («Да это был почти уже сезон распутицы», — говорил потом Кетчум.)

Это был последний год учебы Джо в Боулдере. Парню совсем недавно исполнилось двадцать два. Ирония заключалась в том, что «Ребенок на дороге» был о гибели единственного любимого ребенка. Но в почти написанном романе ребенок погиб двухлетним, выбежав на проезжую часть в одном подгузнике. Это было описание событий, которые могли бы случиться в Айова-Сити с двухлетним Джо, если б вместо белого фургона ехала другая машина. Роман был о том, как смерть ребенка повлияла на дальнейшую жизнь его родителей (повар и Кетчум сразу узнали в их описании черты характера Дэнни и Кэти), каждый из которых пошел своей, но одинаково несчастливой дорогой.

После гибели Джо роман не мог не претерпеть изменений. Более года Дэнни Эйнджел вообще ничего не писал. Не то чтобы ему было тяжело писать, тяжело было воображать разворачивающиеся действия. (Так Дэнни говорил потом своему другу Армандо де Симоне.) Стоило ему попытаться что-то представить — он видел только то, как погиб Джо. Писатель без конца вертел в мозгу мелкие, второстепенные события, мысленно выстраивал их в том направлении, где ход судьбы изменялся и Джо оставался в живых. (Если бы Джо не сделал того-то и того-то… если бы они с отцом были тогда рядом, а не в Торонто… если бы вместо Уинтер-парка Дэнни купил или снял дом в Боулдере… если бы Джо не умел кататься на лыжах… если бы они вняли совету Кетчума и не поселились в Вермонте… если бы снежная лавина перекрыла дорогу на участке перевала Бертуд… если бы Джо не был совершенно трезвым, а был бы вдрызг пьян и не сел бы за руль… если бы с ним ехал какой-нибудь парень, а не та девчонка… если бы Джо не влюбился в нее…) Казалось, воображение Дэнни могло нарисовать ему все.

А чего оно не могло? Дэнни думал и об этом, не прекращая терзать себя. Он не мог вернуть Джо к жизни. Он мог изменить сюжет романа, но не жизнь.

Год спустя Дэнни Эйнджел наконец-то смог перечитать незаконченную рукопись «Ребенка на дороге». Гибель двухлетнего малыша, с которой начинался роман, не говоря уже о последующих страданиях его родителей, показалась Дэнни слишком простым сюжетным ходом. За динамичным началом следовал довольно вялый рассказ о жизненных перипетиях двух взрослых людей. Сюжет, который тогда нравился писателю, теперь выглядел неубедительно. Куда драматичнее, если ребенок избегнет гибели в младенчестве, вырастет — и все лишь затем, чтобы погибнуть в самом начале взрослой жизни. История станет более жестокой, душераздирающей. Но разве при этом она не станет лучше, чем прежний вариант? Вывод был очевиден. Дэнни полностью переписал «Ребенка на дороге». Это заняло еще почти шесть лет.

Неудивительно, что тема романа не изменилась. Да и могла ли? Опустошающее разрушение, какое производит в душе гибель собственного ребенка, не зависит от того, сколько ребенку лет. Меняются лишь обстоятельства.

«Ребенок на дороге» впервые был опубликован в 1995 году, через одиннадцать лет после публикации «К востоку от Бангора» и спустя восемь лет после гибели Джо. В новой версии романа двухлетний малыш счастливо избежал гибели и превратился в молодого человека, обожающего риск. Как и Джо, он тоже был студентом и погиб в двадцать два года. Гибель сочли несчастным случаем, хотя ряд деталей намекал на возможное самоубийство. В отличие от Джо герой седьмого романа был пьян и к тому же проглотил изрядную дозу барбитуратов. Он подавился сэндвичем с ветчиной и захлебнулся рвотной массой.

По правде говоря, к выпускному курсу университета Джо почти преодолел свое безрассудство. Выпивал он немного и знал меру. Он любил стремительно нестись на лыжах, однако его спуски не кончались травмами. Джо аккуратно водил машину, за четыре года, что он ездил в Колорадо, его ни разу не оштрафовали за превышение скорости. Он даже сбавил обороты в своих отношениях с девушками (во всяком случае, так казалось отцу и деду). Конечно же, и повар, и Дэнни продолжали беспокоиться за парня все его университетские годы. Тем не менее он давал им мало реальных причин для беспокойства. Даже его оценки были выше, чем в Нортфилд-Маунт-Хермоне. (Как и многие ребята, учившиеся в школах-интернатах, Джо всегда говорил, что университет для него легче.)

Дэнни Эйнджел приложил все усилия, чтобы в «Ребенке на дороге» герой с суицидальными наклонностями был как можно меньше похож на Джо. Автор сделал его чувствительной, артистичной натурой. Его герой не отличался крепким здоровьем, словно этому парню судьбой было предначертано умереть. Никаким спортом он не увлекался. Действие романа разворачивалось в Вермонте, а не в Колорадо. Непутевая мать героя в новой версии была выведена не столь уж непутевой, чтобы точно соответствовать Кэти, хотя она, как и сын, злоупотребляла выпивкой. Отец, тяжело переживавший гибель сына, в новой версии не бросал пить, но не являлся алкоголиком. (Выпивка не делала его неуправляемым и не сказывалась на его умственных способностях, алкоголь просто действовал угнетающе.)

В течение первых нескольких лет после гибели Джо повар не раз пытался убедить сына не начинать снова пить.

— Дэниел, тебе станет лучше, когда ты бросишь пить. Впоследствии ты будешь жалеть, что начинал.

— Пап, я делаю это в исследовательских целях, — отговаривался Дэнни.

Но прошло какое-то время, и стало ясно, что писатель говорит неправду. В новой версии «Ребенка на дороге», которую Дэнни писал пять лет, главные герои не были любителями выпить. Стало понятно: он просто снова начал пить. Без всяких «исследовательских» целей.

Повара утешало лишь то, что Дэнни знал меру. Перед обедом он выпивал пару бутылок пива (ему всегда нравился вкус пива), а за обедом — один-два бокала красного вина. (Без вина Дэнни не мог спать.) Постепенно Доминик убедился, что его любимый сын не вернулся к безудержному пьянству своей молодости.

Состояние печали, захлестнувшее писателя после гибели Джо, так и не рассеивалось. Даже когда он улыбался (теперь это бывало редко), его лицо оставалось печальным. Это замечали все, кто встречался с ним, брал у него интервью или беседовал о делах. Люди, видевшие его впервые, сразу обращали внимание на печальное выражение его лица. Роман «Ребенок на дороге» выходил несколькими изданиями, и это вынуждало Дэнни давать многочисленные интервью. Поскольку сюжет романа перекликался с событиями в жизни самого писателя, вопросов личного характера было не избежать. У каждого автора в каждом произведения есть фрагменты, слишком близко затрагивающие какие-то стороны его жизни, и ему неприятно говорить о них. А есть такие эпизоды, которые прямо бьют по чувствам, и о них писатель предпочел бы вообще молчать.

Дэнни потратил немало сил, чтобы отделить свое творчество от своей личности. Он выпячивал, преувеличивал, растягивал повествование до пределов правдоподобия; он до мелочей продумывал жуткие события и заставлял героев проходить через них. («Так называемые реальные люди никогда не обладают завершенностью, какая есть у целиком выдуманных персонажей», — без устали повторял он.) Однако журналисты, бравшие у Дэнни интервью, почти не спрашивали его о сюжете «Ребенка на дороге» и об особенностях главных героев. Их интересовало, как он «справляется» с гибелью своего сына. Не пересмотрел ли писатель после «реальной жизненной трагедии» свои убеждения о важности литературного вымысла, а именно — о силе, серьезности и относительной ценности самих «придумок»?

Подобные вопросы бесили Дэнни Эйнджела, но, увы, он слишком многого ожидал от журналистов, большинству из которых не хватало воображения. Они не верили, что достоверный роман можно целиком «выдумать из головы». Бывшие журналисты, пытавшиеся писать художественные произведения, в конце концов повторяли надоевший афоризм Хемингуэя: писать о том, что вы знаете. Откуда Хемингуэй взял такую жуткую глупость? Разве романы должны быть о людях, которых вы знаете? И сколько скучнейших, зато в высшей степени реалистичных романов можно оправдать этим убогим и приземленным советом?

Неужели Дэнни, публикуя роман с таким сюжетом, как в «Ребенке на дороге», не предвидел направленность журналистских вопросов? Ведь даже люди, не читавшие роман, слышали о дорожном происшествии, унесшем жизнь сына известного писателя. (Кетчума утешало, что эти новости проскочили мимо Ковбоя.) Хватало и вполне предсказуемой болтовни об аналогичных катастрофах с детьми знаменитостей, когда они пьяными или обкуренными садились за руль. Но к Джо это не имело никакого отношения: катастрофа произошла не по его вине и он не пил за рулем. Однако всегда находились журналисты, которым вместо правды нужна была скороспелая сенсация. Не дождавшись официальных данных, некоторые СМИ поспешили заявить, что сын писателя был пьян. Впоследствии экспертиза отмела «алкогольный фактор», но сенсация уже выпорхнула. Дэнни должен был бы предвидеть и это.

В первые месяцы после трагедии и потом опять, когда роман «Ребенок на дороге» был опубликован, Доминик изо всех сил оберегал сына от читательских писем. Дэнни позволил отцу прочитывать их и самому решать, какие показывать сыну, а какие нет. Из-за этого письмо от Небесной леди так и не попало к адресату.

— У тебя есть странные читатели, — как-то пожаловался сыну повар. — И множество поклонников обращаются к тебе по имени, будто они твои друзья! Меня бы это раздражало. Как им не стыдно? Ты их не знаешь, а они делают вид, что знакомы с тобой.

— Пап, назови хотя бы одно имя, — попросил Дэнни.

— Думаешь, я их запоминаю? Ты же знаешь: основная часть этого бреда идет в мусорную корзину. На прошлой неделе написала какая-то дамочка. Наверное, стриптизерша. Имя у нее — такие имена бывают только у стриптизерш.

— Какое имя? — спросил Дэнни.

— Небесная леди. Скажешь, серьезная женщина подпишется таким именем?

— Думаю, ее зовут Эми, — сказал Дэнни, пытавшийся сохранять спокойствие.

— Так ты ее знаешь?

— Знал. Она не была стриптизершей. И вряд ли стала.

— Прости, Дэниел. Я тогда подумал: ну вот, еще одна свихнутая особа.

— Ты помнишь, о чем она писала? Хоть что-то?

Кое-что он запомнил, поскольку это выглядело отъявленной чушью. Небесная леди писала о защите Джо от свиней и о том, что она больше не летает. Можно подумать, что когда-то она умела летать!

— Пап, она просила меня написать ей ответ? Ты помнишь, откуда пришло ее письмо?

— Там точно был обратный адрес. Они же все мечтают получить от тебя ответ! — не выдержал повар.

— Пап, успокойся, я тебя ни в чем не виню. Может, она напишет еще раз.

(У Дэнни защемило сердце. Он чувствовал: больше она не напишет.)

— Я даже не предполагал, что для тебя важно письмо от какой-то Небесной леди, — укоризненно сказал повар.

«А ведь что-то тогда произошло в жизни Эми, — думал писатель. — Не стала бы такая женщина, как она, просто так прыгать голой с парашютом».

— Я был уверен: это очередная свихнутая поклонница, — сказал сыну повар. — Да, вот еще вспомнил: она писала, что тоже потеряла ребенка. Подумал: зачем тебе читать такие письма? Знаешь, сколько их приходит?

— Напрасно ты их мне не показывал, — только и сказал Дэнни.

После того как он узнал о письме Небесной леди, ему пришло еще несколько писем от читателей, потерявших своих детей. Но Дэнни так и не смог ответить этим людям. Не было таких слов, чтобы им написать. Честнее промолчать. Как Эми удалось преодолеть свою трагедию? Этого он не знал, зато знал другое: в новой своей жизни, без Джо, наверное, и он смог бы прыгнуть с парашютом. И даже голым.

Как уже говорилось, в их доме на Клуни-драйв из окна писательской комнаты была видна Саммерхиллская башня с часами. Помимо окна в этой комнате имелся застекленный потолок. Прежде комната принадлежала Джо. Она занимала весь третий этаж. К ней примыкала ванная с душевой кабиной (собственно ванны в ней не было). Университетскому студенту вполне хватало и душа. Но повар удивлялся: зачем парню такая громадная комната, да еще с потрясающим видом, когда он бывает в Торонто лишь наездами?

Дэнни спорил с отцом. Он хотел, чтобы у Джо была лучшая в доме комната. Возможно, тогда ему захочется чаще ездить в Канаду. Удаленность комнаты от других помещений делала ее идеальным местом. Соображения пожарной безопасности требовали устройства пожарной лестницы, и Дэнни нанял рабочих для ее установки. Таким образом, комната имела еще и отдельный вход. Когда Джо погиб и Дэнни превратил комнату сына в свой кабинет, писатель оставил все его вещи на прежних местах. Убрали только кровать.

В шкафу висела одежда Джо, в комоде лежало нижнее белье Джо. Дэнни оставил даже обувь. Все шнурки на обуви были развязаны. При жизни Джо далеко не всегда развязывал шнурки: он просто сбрасывал обувь. Она оставалась туго зашнурованной, да еще с двойными узлами, будто Джо по-прежнему был мальчишкой, жутко не любившим развязывать шнурки и узлы на них. В свое время Дэнни частенько развязывал шнурки сына. Через несколько месяцев после гибели Джо он развязал последний шнурок.

Эту комнату вряд ли можно было назвать писательской. На стенах по-прежнему висело множество фотографий Джо с борцовских соревнований и лыжных трасс. Не кабинет, а святилище, место поминовения погибшего парня. По мнению повара, писать в этой комнате означало ежедневно заниматься мазохизмом. Однако хромота не позволяла Доминику регулярно подниматься в комнату Джо. Он редко наведывался сюда, даже когда Дэнни куда-то уезжал. После того как отсюда вынесли кровать, здесь уже никто не будет спать. Повар считал, что Дэнни это сделал сознательно.

Когда Джо приезжал в Торонто, повар с сыном слышали все звуки над головой. Гулко, как камни, падали сбрасываемые ботинки. Когда Джо ходил по комнате, поскрипывали половицы (даже если парень был босой или в одних носках). Если он плескался в душе, шум воды был хорошо слышен на втором этаже.

Все спальни второго этажа имели свои ванные. Спальни Дэнни и повара находились в противоположных концах коридора. Их разделяла комната для гостей. Так что отец и сын оба наслаждались относительным уединением.

В ожидании приезда Кетчума в гостевой комнате и ее ванной недавно произвели основательную уборку. Дверь гостевой комнаты была приоткрыта. Повар и сын не могли не заметить, что уборщица поставила в вазу на комоде свежие цветы. Букет отражался в комодном зеркале. Если смотреть из коридора, казалось, что в комнате целых две вазы с цветами. («Она могла бы поставить дюжину ваз. Только вряд ли Кетчум заметит цветы», — подумал писатель.)

Дэнни сдавалось, что уборщица неравнодушна к Кетчуму. Повар считал, что Люпита, скорее всего, просто видит, насколько он стар, и относится к нему с состраданием. Цветы — предчувствие того, насколько Кетчум близок к смерти.

— Так ставят цветы на могилу, — сказал повар.

Абсурдная мысль. Дэнни стало не по себе.

— Ты же сам не веришь в то, что сказал, — заявил он отцу.

Однако и цветы, и сама Люпита были для них загадкой. Уборщица-мексиканка не ставила цветы ни для кого из других гостей. А гости в дом на Клуни-драйв приезжали довольно часто, и не только на Рождество. Несколько раз у Дэнни останавливался приезжавший в Торонто Салман Рушди[195]. (К угрозам со стороны мусульманского мира этот писатель относился очень серьезно и потому опасался останавливаться в отелях.) Приезжали друзья Дэнни из Штатов и Европы. Армандо и Мэри де Симоне появлялись в Торонто не менее двух раз в год и обязательно останавливались у Дэнни.

В этой комнате останавливались и многие зарубежные издатели произведений Дэнни. Большинство находившихся здесь книг были иностранными переводами его романов (наглядное подтверждение мировой известности писателя Дэнни Эйнджела). На стене висел обрамленный плакат с рекламой французского перевода «Ребенка на дороге» — «Bébé dans la rue». Ванную украшал еще больший по размерам плакат с афишей немецкого издания — «Baby auf der Strasse». Однако, по мнению Люпиты, цветов в гостевой комнате заслуживал только Кетчум.

Люпита обладала удивительной душой, способной сопереживать горю других. Убирая в писательской комнате на третьем этаже, она всегда плакала. Люпита никогда не видела живого Джо. Когда он приезжал (наездами, на два-три дня), она здесь еще не работала. Повар называл Люпиту «мексиканским чудом». Пока она не появилась в доме на Клуни-драйв, они с сыном успели нанять и уволить за нерадивость достаточное число уборщиц.

Люпита работала у них сравнительно недавно. Ее зримо трогала судьба двух печальных джентльменов, один из которых потерял сына, а другой — внука. Повару она говорила, что тревожится за Дэнни. Однако Дэнни она сказала другое:

— Сеньор Эйнджел, ваш сын теперь на небесах. Это гораздо выше, чем третий этаж.

— Люпита, я ловлю вас на слове, — ответил ей Дэнни.

— ¿Enfermo? — часто спрашивала мексиканка, но не у семидесятишестилетнего повара, а у его пятидесятивосьмилетнего сына.

— Нет, Люпита, я не болен, — всегда отвечал ей Дэнни. — Yo sólo say un escritor. («Я всего лишь писатель» — словно это объясняло то, насколько плачевно он выглядел в ее глазах.)

Люпита тоже потеряла ребенка. Рассказать об этом Дэнни она не решалась, но повару рассказала. Мексиканка не вдавалась в подробности и только вскользь упомянула об отце ребенка, который был канадцем. Если когда-нибудь у Люпиты был муж, она потеряла и его. По мнению Дэнни, в Торонто жило не слишком много мексиканцев, но в будущем их число вполне могло возрасти.

Гладкая смуглая кожа и длинные черные волосы делали Люпиту «женщиной без возраста». Дэнни и его отец предполагали, что по возрасту она находится где-то между ними (лет шестьдесят пять или около того). Она была невысокого роста, весьма полная (если не сказать — толстая).

Миловидное лицо Люпиты и ее привычка оставлять обувь на первом этаже (наверх она поднималась босой или в носках) напомнили Дэнни Индианку Джейн, и он сказал отцу, что их уборщица похожа на нее. Повар категорически не согласился с сыном: по его мнению, здесь не было даже отдаленного сходства. Задумавшись о реакции отца, Дэнни решил: либо сходство все-таки есть и старик намеренно это отрицает, либо его самого подвела память и он нарисовал себе неверную мысленную картину посудомойки индианки. Писатели часто принимают созданные ими образы за истинные воспоминания.

Под вечер, когда отец отправлялся в «Патрис» и погружался в шумный мир ресторанной кухни, Дэнни покидал писательскую комнату. Он уходил с последними лучами солнца (если оно светило в окно и стекла крыши). Но сегодня день выдался сереньким и сумрачным, и потому романисту было легче оторваться от письменного стола. Жалкие остатки дневного света едва пробивались в окно коридора на втором этаже. Дэнни тоже привык ходить по дому в одних носках. Сейчас, мягко ступая по чувствительным половицам, он открыл дверь отцовской комнаты. Когда повара не было дома, сын часто заходил в его комнату и смотрел, какие снимки исчезли, а какие появились на пяти досках, висевших по стенам. Это были обычные доски для объявлений, какие встретишь в коридоре любого офиса.

В комнате отца стоял старомодный письменный стол с выдвижными ящиками. В ящиках хранились сотни фотографий. С помощью Люпиты повар регулярно обновлял свои «фотовитрины». Он никогда не выбрасывал ни одного снимка: те, что удалялись с досок, возвращались в ящики письменного стола. Через какое-то время эти снимки снова появлялись на стенах, только по едва заметным следам от кнопок можно было установить, что этот круговорот они совершают во второй или третий раз.

На самих досках снимки не располагались строгими рядами, а причудливым образом накладывались один на другой. Возможно, в этом был какой-то тематический замысел, исходивший либо от отца, либо от Люпиты. Без помощи мексиканской уборщицы повар едва ли сумел бы менять снимки с такой впечатляющей регулярностью. Занятие это было не из легких. Чтобы добраться до верха досок, требовалось встать на спинку кушетки или на стул — вряд ли престарелый хромой повар мог это сделать. (Учитывая возраст и вес Люпиты, Дэнни с беспокойством подумал, как ей удается балансировать на стуле или спинке кушетки.)

При своем развитом писательском воображении, Дэнни Эйнджел так и не мог постичь отцовскую логику. Цепочки перекрывающихся фотографий не имели исторической последовательности и не били на зрительскую эффектность. Так, одна начиналась с черно-белого снимка, где неправдоподобно молодой Кетчум танцевал с Индианкой Джейн. Дэнни отчетливо помнил, что танцевали они на кухне столовой в Извилистом. Часть снимка перекрывалась другим (цветным), где были запечатлены Дэнни с маленьким Джо. Писатель вспомнил, что на снимке была и Кэти, однако этот кусок умело закрыли другой фотографией, где Кармелла с Полом Полкари стояли возле печи для пиццы в кухне «Vicino di Napoli». Снимал их либо Тони Молинари, либо старый Джузе Полкари.

То Вермонт перехлестывал Бостон, то наоборот. Снимки времен «Авеллино» и «Мао» часто менялись местами, и азиатские лица времен их жизни в Айове соседствовали с лицами жителей Торонто. Здесь были снимки ресторана «Максим», когда он только что открылся, снимки «Бастринга» на Куин-стрит-Вест, а рядом — Кетчум со своим пикапом или Джо-студент (на лыжах или горном велосипеде). Тут же был пришпилен снимок Джо с Максом. Снимок был сделан за несколько дней до субботнего утра, когда их обоих чуть не сбил пронесшийся по переулку голубой «мустанг». На эту фотографию восьмилетних мальчишек налезало фото Сильвестро, которого целовали в обе щеки Джойс и Кристина.

А может, Люпита не только пришпиливала пухлыми руками снимки к доскам, но и создавала «визуальный ряд», следуя своему безыскусному замыслу? Только этим еще как-то объяснялось случайное соседство фотографий из разных эпох. Возможно, мексиканка наугад доставала снимки из ящиков; пыхтя, вставала на стул и обновляла экспозицию. Возможно, отец самоустранился и не вмешивался в ее художественные эксперименты. Мысль эта показалась писателю правдоподобной. Тогда понятно, почему с тех пор, как Люпита устроилась к ним на работу, ни один снимок Кетчума не вернулся в ящики письменного стола.

Но как удалось восьмидесятитрехлетнему сплавщику произвести столь сильное романтическое впечатление на уборщицу-мексиканку, которой самой уже под семьдесят? Дэнни поделился своими мыслями с отцом. Повар даже поморщился. Люпита видела Кетчума каких-нибудь два или три раза.

— Люпита — ревностная католичка. Скорее всего, это религиозное завихрение, — сказал Доминик.

Однако Кетчум никак не был примером благочестия (католического или иного). Что уж там нашла в нем мексиканка — оставалось только гадать. Повар считал, что ни одна женщина в здравом уме не втрескается в Кетчума.

Дэнни зашел в свою комнату и переоделся. Заканчивая писать, он всегда снимал с себя одежду, в которой работал. В его комнате снимков Джо не было. (Дэнни Эйнджел и так засыпал с трудом, чтобы будоражить себя на ночь.) Вечерами он редко покидал дом — если только хотел посмотреть какой-нибудь фильм или где-то поужинать. А отец по вечерам почти всегда работал, но называл себя «полуудалившимся». Это означало, что он покидал ресторан, чтобы к половине одиннадцатого или к одиннадцати вернуться домой и лечь спать. И то, что в такое время зал «Патриса» обычно бывал полон, его уже не волновало и не заставляло работать «до последнего посетителя».

Когда Дэнни уезжал на презентации своих книг и переводов или по делам, повар заходил в комнату сына, чтобы напомнить себе, какой могла бы быть их жизнь, не погибни Джо. Доминика Бачагалупо огорчало, что единственной фотографией, оставленной сыном в своей спальне, была фотография сценаристки Шарлотты Тернер. Они познакомились в восемьдесят четвертом. Ей было тогда двадцать семь, а Дэнни — сорок два. (Это произошло вскоре после переезда в Канаду. Роман «К востоку от Бангора» только что вышел в свет, а Джо был первокурсником Колорадского университета.) На пятнадцать лет младше его сына, на восемь — старше его внука, в свои двадцать семь Шарлотта выглядела совсем девчонкой.

Она и в сорок три выглядела на удивление молодо. Доминику было больно смотреть на ее снимки. Он восхищался Шарлоттой и считал, что эта женщина могла бы стать идеальной женой для его одинокого сына.

Но существовало одно обстоятельство. Шарлотта хотела детей. «Хотя бы одного ребенка, если это все, что ты можешь себе позволить», — сказала она Дэнни. Писатель пообещал ей одного ребенка. Однако поставил условие. (Правильнее было бы назвать это просьбой.) Согласна ли Шарлотта подождать с беременностью, пока Джо не окончит университет? Парню оставалось учиться еще три года, но Шарлотта согласилась ждать. Ей тогда будет всего тридцать. И потом, они с Дэнни очень любили друг друга. Пока они вполне могут быть счастливы и без детей, а три года пролетят очень быстро.

В свои двадцать семь Шарлотта Тернер находила особое удовольствие заявлять, что прожила в Торонто «всю свою жизнь». Что важнее — она никогда не была замужем, а ее романы с мужчинами не длились более полугода. Когда они с Дэнни познакомились, Шарлотта жила в доме на Форест-Хилл[196], оставшемся от бабушки. Родители Шарлотты хотели продать дом, но она убедила их этого не делать, а сдать ей в аренду. При бабушке дом превратился в хаотическое скопление вещей. Шарлотта распродала с аукциона старую мебель, а из трех небольших комнат на втором этаже сделала одну просторную спальню. Внизу она оборудовала себе рабочий кабинет и небольшой просмотровый зал. Готовить Шарлотта не любила и гостей у себя не принимала. Бабушкину старомодную кухню она оставила в прежнем виде, ей было вполне достаточно того, что там есть. Никого из своих кратковременных приятелей она у себя на ночь не оставляла. Дэнни оказался первым. Полностью обосновываться на Клуни-драйв она тоже не собиралась.

Повар был готов найти себе другое жилье и оставить дом сыну и Шарлотте. Ему отчаянно хотелось, чтобы сын наконец обрел полноценную личную жизнь. Но Шарлотта и слышать не желала о «выселении» повара (как она выражалась). До свадьбы все должно было оставаться так, как есть. Свадьбу они рассчитывали устроить в июне восемьдесят седьмого, сразу после выпускной церемонии Джо. Парню на свадьбе отца отводилась роль шафера.

Тогда им всем казалось разумным подождать со свадьбой, беременностью и появлением ребенка в доме на Клуни-драйв. Дэнни хотелось, как он выражался, «допасти» Джо до окончания университета. Но те, кто знал о недолгих романах Шарлотты, иронично покачивали головами: они не верили, что свадьба, отложенная на два с лишним года, вообще состоится. Молодая сценаристка часто ездила в Лос-Анджелес и вполне могла однажды там остаться. За те три коротких года, проведенных вместе с Дэнни, в гардеробе их спальни почти не было вещей Шарлотты, хотя она чаще ночевала на Клуни-драйв, чем писатель — на Форест-Хилл. Ее туалетные принадлежности и косметика в ванной Дэнни не выходили за пределы разумного минимума.

Шарлотта и Дэнни оба любили рано вставать. Пока Шарлотта занималась своими волосами и кожей (повар вдруг вспомнил, что у нее была удивительно красивая кожа), Дэнни готовил завтрак. Потом Шарлотта выходила на Янг-стрит, спускалась в метро, ехала до Сент-Клэр, а дальше шла пешком к своему дому, где ее ожидал длинный рабочий день.

Дом в Форест-Хилл Шарлотта собиралась сохранить и после свадьбы. («К тому же здесь не поместятся все мои вещи, — говорила она Дэнни. — Даже когда твой отец съедет отсюда, его комнаты для моих вещей не хватит. Мне нужен под них целый дом».)

Можно подумать, что эта женщина до безумия любила наряды. Повар грустно усмехнулся, глядя на ее фотографии. Это было нечто вроде шутки. Шарлотта была таким же трудоголиком, как и Дэнни. И встретились они, когда Шарлотта предложила свою пробную версию адаптации романа «К востоку от Бангора».

Она все знала о предыдущих неудачах писателя с экранизацией его романа; знала неукоснительные правила, впоследствии установленные Дэнни: сначала он должен увидеть мало-мальски приемлемый черновик сценария, а потом уже говорить о продаже прав на экранизацию.

Шарлотта была на целую голову выше Дэнни (повару сейчас вспомнилось и это). Почти одного роста с Джо (да и по возрасту ближе к нему, чем к его отцу). И вот эта высокая, красивая молодая женщина согласилась «на свой страх и риск» написать черновой вариант сценария по роману «К востоку от Бангора». Никаких денег и никаких договоров: если Дэнни не понравится ее вариант, Шарлотта просто отправится искать счастья в другом месте.

— Вы уже должны мысленно видеть фильм по моему роману, — сказал ей Дэнни, когда они встретились впервые. (Он не пригласил Шарлоту к себе домой. Они встретились в «Бастринге», где в то время писатель обедал три-четыре раза в неделю.)

— Пока у меня нет идеи фильма, — призналась Шарлотта. — Я просто хочу сделать сценарий.

Она носила очки в темной оправе, что придавало ей вид усердной конторской дамы. Но в ее фигуре не было ничего от «синего чулка». Шарлотта была не только высокой, но и имела красивое тело с соблазнительными формами. (Возможно, она и весила на несколько фунтов больше Дэниела.) Она была слишком крупной, чтобы носить розовое платье (так думалось Дэнни в вечер их первого знакомства). Помада на губах Шарлотты по тону соответствовала цвету платья. Однако дела Шарлотты в Голливуде шли достаточно успешно, а сама она была больше похожа на голливудскую сценаристку, чем на жительницу Торонто.

Дэнни по-настоящему понравился черновой вариант сценария «К востоку от Бангора». Понравился настолько, что он продал Шарлотте Тернер права на экранизацию своего романа за один канадский доллар, равнявшийся в то время семидесяти пяти американским центам. Они вместе работали над сценарием, и Дэнни убедился, что Шарлотта умеет много и упорно работать. В те дни кабинет Дэнни находился на первом этаже, где теперь у него был спортзал. Они попеременно работали то здесь, то в кабинете Шарлотты. Фильм появился только через пятнадцать лет, однако сценарий они сделали за четыре месяца. К тому времени Шарлотта Тернер и Дэнни Эйнджел уже жили вместе.

Если писательская комната на третьем этаже была посвящена памяти погибшего Джо, то спальня писателя хранила воcпоминания о ныне здравствующей Шарлотте. Повар просто изумлялся, в какой идеальной чистоте держала Люпита многочисленные фотографии в рамках. Почти все снимки были времен совместной жизни Дэнни и Шарлотты; многие запечатлели короткие летние месяцы, проводимые ими на озере Гурон. Как и другие состоятельные торонтские семьи, родители Шарлотты владели небольшим островом в заливе Джорджиан-Бэй[197]. Шарлотта слышала с детства, что ее дед выиграл этот остров в покер (от других людей Дэнни слышал, что для покупки острова ему пришлось продать машину). Отец Шарлотты был смертельно болен, а ее мать, врач по профессии, вскоре собиралась уйти на пенсию. Матери было не до острова, и права наследования переходили к Шарлотте. Остров находился невдалеке от поселка Пуант-о-Бариль[198]. Дэниелу этот остров очень понравился. (Доминик побывал там всего один раз и впредь зарекся ездить.)

Единственными снимками Шарлотты, которые периодически появлялись на досках в комнате повара, были те, где ее засняли вместе с Джо (повар не допускал и мысли повесить их в спальне писателя). Доминика восхищало, как искренне, без оттенка ревности, отнеслась она к Джо. И парню Шарлотта понравилась сразу же. Он видел, насколько счастлив отец, найдя свою новую любовь.

Шарлотта не была лыжницей, однако с удовольствием ездила на уик-энды и рождественские праздники в Уинтер-парк. Повар готовил всем им фантастические обеды. Может, местные рестораны были не так уж и плохи, точнее, они вполне нравились Джо и его друзьям, однако они недотягивали до стандартов повара. Доминик радовался возможности по-настоящему угостить внука. По его мнению, Джо нечасто приезжал в Канаду. (Писатель Дэнни Эйнджел разделял мнение отца.)

Тусклый декабрьский день окончательно догорел. Дэнни лежал на мате у себя в спортзале и глядел на темноту с гроздьями городских огней. Занавесок на окнах не было. До превращения в спортивный зал эта комната служила ему рабочим кабинетом, а писал он лишь в светлое время дня (с возрастом он перестал работать по ночам). Сейчас его не волновало, если прохожие увидят, как он занимается на тренажерах и упражняется с поднятием тяжестей. Фактически комната лишь отчасти служила ему спортзалом. Здесь он встречался с журналистами и давал интервью, здесь его фотографировали. В свою писательскую комнату он никого из посторонних не пускал.

Шарлотта говорила, что после свадьбы она обязательно повесит здесь занавески или жалюзи. Но свадьба не состоялась (как и все остальное, о чем они мечтали), и занавесок на окнах по-прежнему не было. Странный, надо сказать, спортзал, где вдоль стен тянулись книжные полки. Даже перебравшись в бывшую комнату сына на третий этаж, Дэнни оставил внизу изрядное количество книг.

Когда Дэнни с отцом устраивали у себя дома званый обед, верхнюю одежду гости снимали в спортзале. Они вешали пальто, плащи и куртки на поручни тренажеров «бегущая дорожка» и «Стейрмастер»[199], на велотренажер либо бросали на скамью, где Дэнни поднимал тяжести. Обязательной принадлежностью этого странного спортзала были несколько пюпитров, пачка бумаги для пишущих машинок и масса всевозможных ручек. Иногда, крутя педали велотренажера, Дэнни что-то набрасывал на листке. Он ухитрялся писать, занимаясь на «бегущей дорожке». Из-за боли в коленях ему пришлось отказаться от настоящих пробежек. Тренажеры давали неплохую нагрузку, а главное — колени после них не болели.

Для своих пятидесяти восьми лет Дэнни находился в достаточно приличной физической форме. Он оставался худощавым, однако прибавил несколько фунтов с тех пор, как снова начал пить пиво и красное вино. Будь сейчас жива Джейн, индианка непременно сказала бы ему, что для людей его телосложения пара бутылок пива и два бокала вина в день — это чересчур много. («Джейн слишком сурово относилась к “огненной воде”», — говорил Кетчум, который и в восемьдесят три не признавал умеренности.)

Дэнни установил на «Стейрмастере» комфортный режим нагрузки. Он поднимался по искусственной лестнице и думал о Кетчуме. Трудно сказать, когда именно приедет старый сплавщик. Он их об этом никогда не извещал, а просто сваливался как снег на голову. Для человека, который забрасывал их нескончаемыми факсами и мог позвонить в любое время суток, Кетчум был на редкость скрытен во всем, что относилось к его перемещениям. Это касалось не только рождественских поездок в Торонто, но и его охотничьих вылазок в другие уголки Канады. (Квебек он не любил, но бывал в северной части провинции Онтарио, что иногда приводило его и в Торонто.)

Охотиться Кетчум начинал в сентябре, когда в округе Коос официально разрешалась охота на медведей. Он утверждал, что численность черных медведей в Нью-Гэмпшире превышала пять тысяч, а охотники убивали за сезон всего лишь пять или шесть сотен. В основном черных медведей били в центральных и северных частях штата, а также в районе Белых гор. Охота с гончей (в данном случае имелось в виду «замечательное животное» Кетчума, точнее — внук или правнук самого первого его пса) разрешалась со второй недели сентября до конца октября.

Когда Кетчума спрашивали, какой породы его пес, он произносил два мало понятных простым смертным слова: «уокеровский кунхаунд»[200]. Пес был высоким и поджарым, как типичный уокеровский фоксхаунд, но с белой шерстью, усеянной пятнами голубовато-серого оттенка, свойственного кунхаундам, а также унаследованной от этих собак изумительной скоростью реакции. Своих псов Кетчум покупал в собачьем питомнике, в Теннесси; он всегда выбирал кобеля и давал ему кличку Герой. Пес вообще не лаял, но рычал во сне (Кетчум утверждал, что Герой не спит). Преследуя медведя, пес скорбно подвывал.

На конец сезона охоты на медведей накладывался недолгий период охоты на оленей с применением дульного ружья[201], который продолжался с конца октября до конца первой недели ноября. Затем наступал период охоты на оленей с применением обычного оружия, длившийся до начала декабря. Но как только Кетчум убивал в округе Коос своего первого оленя (из дульного ружья), он оправлялся на север Канады. Там сезон охоты на оленей из обычного оружия заканчивался раньше.

Старому сплавщику так никогда и не удалось увлечь повара охотой на оленей. Доминик не любил ни оружие, ни вкус оленьего мяса, а хромота делала его передвижение по лесу весьма проблематичным. Но после переезда повара с сыном в Канаду и знакомства Дэнни с Шарлоттой Тернер Кетчума пригласили на ее остров. Это было первое лето совместной жизни Дэнни и Шарлотты. Тогда же на остров ездил и повар (в первый и последний раз). Словом, в августе восемьдесят четвертого на Тернер-Айленде (остров носил имя владельца) Кетчум уговорил Дэнни попробовать себя в охоте на оленей.

Доминику Бачагалупо очень не понравились деревенские условия жизни на острове в заливе Джорджиан-Бэй. Семья Шарлотты до сих пор пользовалась выносной уборной. Правда, у них было газовое освещение и пропановый холодильник, но воду они носили в ведрах из озера.

Мало того, семья Шарлотты наполнила коттедж и два примыкающих к нему спальных домика старыми кушетками, такими же неудобными кроватями, щербатыми тарелками и прочей рухлядью, свезенной сюда из Торонто. Но что хуже всего, такая жизнь считалась у «островитян» Джорджиан-Бэй вполне приемлемой, и они упорно держались за свои дурацкие традиции. Нововведения вроде электричества, горячей воды и смывных туалетов встречались в штыки и вызывали презрение.

Однако больше всего повара доконала здешняя еда. Выбор в магазинах поселка Пуант-о-Бариль был невелик; то, что здесь именовалось «свежим», вызывало у него грустную усмешку. Попадая на острова, эта еда превращалась в резину и уголь, после чего отправлялась в желудки. А «островитяне» искренне считали, что делают барбекю!

В свой первый и единственный визит на Тернер-Айленд повар держался вежливо и старался помочь на кухне, насколько это было возможно. Вернувшись в конце длинного уик-энда в Торонто, он с облегчением вздохнул, зная, что ему больше не придется мучить свою хромую ногу, ковыляя по негостеприимным скалам и выбираясь на причал в Пуант-о-Бариль.

— Стряпуну это слишком напоминает его жизнь на Извилистой. Не его это место, — так сказал Кетчум Дэнни и Шарлотте, когда повар уехал в город.

Получалось, он извинялся за своего старого друга. Но ведь и отношение Дэнни к островной жизни мало чем отличалось от отцовского. Разница состояла лишь в том, что Дэнни с Шарлоттой говорили о переменах, которые они произведут на острове. Правда, Шарлотта считалась с родителями и не могла себе позволить менять что-то раньше, чем умрет отец, а мать уже будет не в состоянии взбираться по каменистым скалам от островного причала до коттеджа.

Дэнни по-прежнему работал на старомодной пишущей машинке. У него было полдюжины электрических машинок марки «Ай-би-эм Силектрик»[202], которые постоянно требовали ремонта. Значит, на острове должно появиться электричество. Шарлотте хотелось иметь здесь горячую воду. Она давно мечтала о таких удобствах, как уличный душ, большая ванна в доме, не говоря уже о нескольких смывных туалетах. Не повредит и электрическое отопление. Ночью даже летом здесь бывает холодно (как-никак север). И потом, у них вскоре появится ребенок, а его нельзя простужать.

Дэнни хотелось построить себе «писательскую хижину» вроде той, что была в его вермонтской «усадьбе». Шарлотта мечтала о просторной веранде с противомоскитными экранами и крытых переходах между коттеджем и спальными домиками, чтобы ходить, не боясь дождя и комаров, которые с наступлением темноты просто зверели.

Дэнни с Шарлоттой строили планы, обсуждали, как они изменят жизнь на острове. Влюбленные пары всегда строят планы. Шарлотта обожала проводить лето на Тернер-Айленде, куда ее начали возить с раннего детства. Дэнни привлекали возможности острова: выпасть из городской суеты и уединиться со своей любимой женщиной.

Ах, планы, планы, планы! Мы строим планы на будущее, словно оно окажется таким, как мы его себе нарисовали! Конечно же, влюбленная пара не захотела ждать, пока отец Шарлотты покинет этот мир, а ее мать одряхлеет настолько, что перестанет ездить на остров в заливе Джорджиан-Бэй. За два года Дэнни и Шарлотта обзавелись удобствами, о которых мечтали: электричеством, смывными туалетами и горячей водой. Появились уличный душ, большая ванна в доме, не говоря уже о просторной веранде с сетчатыми экранами. На очереди были еще несколько предложенных Кетчумом «усовершенствований». О них старый сплавщик рассказал в первое же посещение Тернер-Айленда. Это было его слово — «усовершенствование». Летом восемьдесят четвертого шестидесятисемилетний Кетчум был еще полон сил и энергии и любил строить планы.

Тем летом Кетчум привез с собой своего пса. «Замечательное животное», едва спрыгнув на причал, насторожилось и стало принюхиваться.

— Где-то гут должен быть медведь. Герою они знакомы, — сказал Кетчум.

У пса поднялась шерсть на загривке (впоследствии она вылезла, и там не осталось ничего, кроме обвислой кожи). Герой ни на шаг не отходил от Кетчума. «Замечательное животное» явно было не из тех собак, которых хочется погладить или почесать за ушами.

Кетчуму не нравились летние развлечения. Он не рыбачил, не плавал по заливу на лодке. И сам он тоже не плавал, хотя почти всю жизнь проработал на реках. Ему хотелось наведаться сюда поздней осенью, долгой зимой и ранней весной, когда в заливе начинает ломаться лед.

— Тут полно оленей.

Это были первые слова, произнесенные Кетчумом, когда он ступил на каменистую землю Тернер-Айленда. Даже не ступил, а остановился на причале и наравне со своим псом начал принюхиваться.

— Индейские места, — одобрительно заключил он. — По крайней мере, были такими, покуда сюда не приперлись миссионеры со своими христианством.

Мальчишкой он видел черно-белые фотографии запруженного балансовым лесом залива Гор-Бэй[203] — водной полосы между материком и островом Манитулин[204]. В конце девятнадцатого и начале двадцатого века по берегам Джорджиан-Бэй активно вырубались леса. Кетчум слышал от старших, как это делалось, и хорошо запомнил все стадии.

А делалось это так. Осенью лесорубы валили деревья, строили дороги и готовили реки к весеннему сплаву. Все это надо было успеть сделать до первого снега. Зимой рубка леса продолжалась, и бревна волокли по снегу к берегам рек. Весной открывшиеся реки подхватывали бревна и уносили в залив.

— Ваши бревнышки десятками лет исправно плыли прямо в Штаты. Что, разве не так? — усмехаясь, спросил Кетчум.

Шарлотта этого не знала. Ее удивило, что сплавщик из Нью-Гэмпшира знает такие подробности. Но здешний лесосплав практически не отличался от лесосплава в любом другом месте. Появлялись лесопилки, перерабатывающие фабрики. Потом лес кончался, и предприятия либо сгорали в пожарах, либо разрушались от времени. «Люди сначала строят, а потом не берегут то, что построили», — любил повторять Кетчум.

— Медведь не на вашем острове. Скорее всего, на соседнем, — сказал Кетчум, продолжая принюхиваться. — Будь он здесь, Герой не так бы плясал.

(Интересно, как еще мог плясать этот поджарый гончак? Глядя на него, можно было подумать, что медведь бродит прямо по причалу.)

В то лето на соседнем острове Барклей-Айленд действительно обитал медведь. Расстояние между островами было не ахти каким большим: медведь вполне мог бы доплыть до Тернер-Айленда. Позже Дэнни и Шарлотта обнаружили, что там неглубоко, можно и вброд перейти. Однако зверь учуял собаку Кетчума и визит на Тернер-Айленд не нанес.

— Как пожарили барбекю — прокалите шампуры, чтобы на них сгорел весь жир, — советовал Кетчум. — Мусор прячьте. Фрукты держите в холодильнике. Я бы вам оставил Героя, да только он не компанейский пес. И я без него не могу.

Возле заднего причала стояла заброшенная деревянная хижина — первая постройка, с которой началось освоение острова семьей Шарлотты. Ставни на окнах обветшали и покосились. Внутри стояла бывшая двухъярусная кровать. Верхняя часть была снята и поставлена рядом с нижней. Обе оказались прибитыми к полу. Сдвоенные кровати покрывал гигантский матрас, свешивавшийся по краям. Матрас весь был в плесени, одеялом давно лакомилась моль. С тех пор как дед Шарлотты перестал сюда ездить, в этой хижине никто не жил.

Шарлотта рассказала, что после смерти деда они вообще предпочитали не ходить возле разваливающейся постройки. То место считалось нечистым. (Во всяком случае, в детстве Шарлотта в это верила.)

Она отвернула грязный и ветхий коврик. Шарлотте хотелось показать Кетчуму люк в полу. Хижина стояла на бетонных столбах. Фундамента, как такового, не было. Люк открывался в яму глубиной не более трех футов. Ветер намел туда толстый слой сосновой хвои, отчего дно ямы выглядело обманчиво мягким и даже симпатичным.

— Мы не знаем, зачем деду понадобилась эта яма, — говорила Шарлотта. — Он любил азартные игры. Мы подозревали, что здесь он хранил свои деньги.

Герой стоял над ямой и сосредоточенно принюхивался.

— Скажи, а твой дед любил охотиться? — спросил у Шарлотты Кетчум.

— Еще как! — воскликнула она. — Когда он умер, мы наконец-то выкинули его ружья.

(Эти слова заставили Кетчума содрогнуться.)

— В таком случае это мясной погреб, — сказал старый сплавщик. — Уверен, твой дед приезжал сюда зимой.

— Совершенно верно, — подтвердила изумленная Шарлотта.

— Думаю, твой дед появлялся здесь, когда кончался сезон охоты на оленей, — рассуждал Кетчум. — А ему хотелось поохотиться. Зима, полно снега, тихо. Звук выстрела слышен далеко. Когда кто-то из «всадничков»[205] являлся и спрашивал о причине стрельбы, твой дед, надо полагать, имел наготове историю. Например, рыжие белки так верещали, что он не выдержал, выстрелил у них над головами и прогнал. Или стадо оленей обгладывало кору на его любимых кедрах. Вот он и спугнул их, чтобы глодали кору на других островах. А пока твой дед рассказывал эти сказки, его мясной погреб был набит олениной. Никаких следов крови на снегу, и мясо в мерзлой земле не портилось… Понимаешь, к чему я клоню? Твой дед устроил браконьерский мясной погреб. Значит, я не ошибся, и в здешних краях полно оленей.

Если в хижине и водились духи, Кетчуму было на них плевать. Он решил обосноваться с Героем здесь. («Да почти все места, где я жил, были нечистыми», — заметил старый сплавщик.) Спальные домики ему не нравились. Ломаные ставни дедовой хижины его не смущали, равно как и рваная противомоскитная сетка на окнах.

— Что это за ночь на природе, если тебя не покусали комары? — усмехнулся Кетчум.

Кетчум сделал еще одно открытие: эти места нравятся гагарам, поскольку здесь меньше лодок и людей. Он любил слушать крики гагар.

Шарлотта еще раз попыталась уговорить старого сплавщика ночевать в спальном домике, и тогда Кетчум с серьезным видом сказал:

— Герой иногда так пукнет, что потом долго будешь нос морщить. Не хочу, чтобы он тебе спальный домик провонял.

К концу дня Шарлотту больше не шокировало открытие, что ее дед, ко всему прочему, был еще и браконьером. Он умер спившимся, опустившимся человеком. Карточные долги и виски доконали его. По крайней мере, теперь хоть она знала предназначение странной ямы под полом дедовой хижины. Самого Кетчума хижина и мясной погреб подвигли на размышления об усовершенствовании островною быта. Только старому сплавщику было как-то невдомек, что Шарлотта вовсе не мечтала жить на своем любимом острове зимой, когда ветер нещадно гнул деревья, когда залив замерзал и покрывался снегом и вокруг — ни души, не считая случайных рыбаков-подледников или каких-нибудь безумцев, обожавших гонять по озеру на снегоходах.

— Переделывать дом под зимнее жилье надо с умом, — стал развивать свои идеи Кетчум. — Для смывных туалетов нужно ставить две системы местной очистки стоков: основную и дополнительную, о которой лучше не распространяться. На зиму про спальные домики забудьте. Отапливать их — слишком дорогое удовольствие. Жить будете в коттедже. Электрического отопления хватит, чтобы не замерзли трубы в туалете, в раковине, ну и в твоей большой ванне, если она тебе так нужна. Зимой вам хватит дополнительной системы очистки стоков. Но все трубы к ней нужно обернуть изоляцией с электроподогревом. Тогда у вас и туалет будет спускать, и вода из кухонной раковины уходить, и ванна опустошаться. А вот с водопроводом сложнее. Качать воду из озера и пропускать через пропановый водонагреватель у вас не получится. Делать и здесь изоляцию — денег ухлопаете много, а труба непременно где-нибудь замерзнет и рванет. Придется вам устраивать прорубь, таскать воду ведрами и греть на газовой плите. Канительно, но зато надежно. Дров здесь много, поэтому дешевле отапливать дом печью, а не связываться с водяным отоплением. Опять-таки может рвануть. Кстати, Дэнни, тебе в твоей «писательской хижине» тоже нужно будет печку поставить… Теперь как вам здесь кормиться. С северной части острова до материка ближе. Там залив мельче и замерзает быстрее. Продукты будете возить на санях, прицепляя их к снегоходу. И на санях таким же манером будете вывозить мусор. Советую его не накапливать. А если что нужно по мелочам — так до берега можете добраться на лыжах или снегоступах.

Кетчум сделал паузу, мысленно анализируя сказанное.

— Да, забыл сказать вот что. Держитесь подальше от протоки за Пуант-о-Бариль. Не верю я, что лед там бывает крепким.

— Кетчум, это все, конечно, здорово. Только зачем нам приезжать сюда зимой? — спросил у старого сплавщика Дэнни.

В глазах молчавшей Шарлотты был тот же вопрос.

— А почему бы вам сюда не приехать зимой? — задал встречный вопрос Кетчум. — Я тебе докажу, что сюда стоит ездить. Думаю, тебе понравится.

Между тем Кетчум вовсе не имел в виду календарную зиму. Он говорил о сезоне охоты на оленей, а это ноябрь. Первый охотничий сезон в Пуант-о-Бариль (и первый охотничий сезон в жизни Дэнни) осложнялся хрупкостью льда. Путь с материка до Тернер-Айленда и на лыжах, и на снегоступах был чреват встречей с полыньей. Еще опаснее было ехать на снегоходе. Помимо снегохода и разного снаряжения, позволявшего охотиться в плохую погоду, Кетчум, естественно, привез ружья. Дэнни удивило отсутствие Героя. Но «замечательное животное» осталось вместе с собаками Пам Нормы Шесть, которых, выражаясь языком Кетчума, пес «терпел». К тому же в охоте на оленей собаки лишь мешали.

Дэнни и Кетчума не слишком огорчало, что в тот год им не удалось попасть на Тернер-Айленд. «Усовершенствования» все равно продлятся до начала будущего лета. Ими занимался житель Пуант-о-Бариль по имени Энди Грант, которого Кетчум с симпатией называл «местным парнишкой». Энди был другом детства Шарлотты, они росли и играли вместе. Несколько лет назад он уже занимался ремонтом коттеджа, а совсем недавно приводил в порядок спальные домики. На зимнее обустройство дома, предложенное Кетчумом, у Энди пока не хватало времени.

Энди Грант рассказал Дэнни и Кетчуму, в каких частях Бэйфилда[206] лучше искать оленей. Кетчум успел познакомиться с другим местным жителем — Лабланом. Тот взялся быть их охотничьим проводником. Лаблан показал им «оленьи места» к северу от Пуант-о-Бариль, вблизи заливчика Бинг и реки Тихой. Впрочем, Кетчуму было все равно, где охотиться, олени здесь водились повсюду.

Дэнни немного обидел тип ружья, выбранного для него Кетчумом: тот привез ему дробовик с романтическим названием «винчестер всюду рейнджер». Такие ружья делали в Коннектикуте, но к середине восьмидесятых их выпуск прекратился. Дробовик был двадцатого калибра, магазинного типа, с автоматической подачей патронов (Кетчум называл устройство подачи помпой). Но Дэнни задело не это. Модель считалась молодежной.

— Не скрещивай яйца раньше времени, — сказал писателю Кетчум. — Для новичков этот дробовик в самый раз. Когда учишься охотиться, чем проще ружье, тем целее будешь. А из ружья посложнее можно себе и по ногам выстрелить. Видал я таких ребят.

Чтобы Дэнни не отстрелил себе пальцы на ногах, Кетчум велел ему поначалу ограничиваться тремя патронами: один держать в патроннике, а два других — в трубчатом магазине.

— И всегда помни, сколько у тебя патронов, — наставлял писателя Кетчум.

Дэнни знал: два первых патрона были с дробью, а третий — с оленьей пулей. Этот патрон Кетчум называл убойным. Заряжать в магазин больше трех патронов старый сплавщик считал излишним (даже если магазин это позволял).

— Если тебе понадобился четвертый или пятый выстрел, — дело дрянь. Твой олень давным-давно удрал.

По вечерам Дэнни не без труда вытаскивал Кетчума из бара мотеля «Таверна Ларри», который стоял почти на самом шоссе 69. Стенки номеров были настолько тонкими, что звуки шумных плотских утех из соседнего номера беспрепятственно проникали в комнату, где остановились Дэнни и Кетчум.

— Какой-нибудь тупой шоферюга со шлюхой, — сказал Кетчум, услышав это в первый вечер.

— Сомневаюсь, чтобы в Пуант-о-Бариль были шлюхи, — возразил Дэнни.

— Значит, у красотки разовая гастроль. На супружескую пару они явно не тянут.

Вечером следующего дня их вновь ожидало «звуковое сопровождение». На третий вечер женские охи-вздохи поменяли тональность и эмоциональную окраску.

В третий вечер Кетчум не выдержал. Из-за стенки доносилось чувственное женское постанывание.

— Кончаю!.. Ой, я кончаю! — через каждые несколько минут возвещала она.

— Дэнни, ты не пробовал засекать время? Похоже, это рекорд, — сказал Кетчум.

Между тем старый сплавщик вышел в коридор и постучал в дверь номера, где неизвестная женщина испытывала лавину множественных оргазмов.

— Слушай, парень! Твоя подружка тебе явно врет.

Дверь номера распахнулась. Оттуда выскочил сердитый молодой человек. Чувствовалось, у него чешутся кулаки. Но прежде чем он успел нанести хотя бы один удар, Кетчум применил удушающий захват.

— Я не вру, — донесся из темного номера женский голос, однако в этот раз даже ее партнер засомневался.

Дэнни совсем не так представлял себе их с Кетчумом охотничью вылазку. Что касается оленей, первым его охотничьим трофеем стал самец, подстреленный в Бэйфилде. Писателю пришлось сделать по нему три выстрела (оленя окончательно уложила только «убойная» пуля).

— Писателям, Дэнни, полезно знать, как тяжело иногда умирают, — только и сказал Кетчум.

Своего оленя Кетчум застрелил возле заливчика Бинг, первым выстрелом из двенадцатикалиберной винтовки. В следующем сезоне они добыли еще двух самцов — обоих возле берега Тихой. К тому времени «усовершенствования» главного дома (включая его зимнее обустройство) были завершены. Еще раз в Пуант-о-Бариль Дэнни с Кетчумом наведались в начале февраля, когда толщина льда в заливе достигала двух футов. Они уселись на снегоход и покатили по льду и снежным заносам прямо к северной кромке острова, где стояла хижина деда Шарлотты.

Охотничий сезон давно окончился, между тем Кетчум прихватил с собой дробовик двенадцатого калибра.

— На всякий случай, — лаконично объяснил Он Дэнни.

— На какой это случай? — насторожился писатель. — Мы же не будем браконьерствовать.

— Есть и другое зверье, — уклончиво сказал Кетчум.

Через некоторое время Дэнни застал Кетчума за приготовлением барбекю. Вместо углей внизу светились газовые горелки, а жарилось барбекю на сетчатой веранде (Энди подвел к мангалу баллонный газ). Чтобы веранду не завалило снегом, ее на зиму обшили досками. Здесь хранилась уличная мебель и два каноэ. Здесь же Дэнни увидел лук, тайком привезенный Кетчумом.

Дэнни забыл, что старый сплавщик умел и любил охотиться из лука, а этот вид охоты на оленей продолжался в Нью-Гэмпшире целых три месяца. Так что времени на упражнения в стрельбе по движущимся целям Кетчуму хватало.

— Это браконьерство, — заявил Кетчуму Дэнни.

— А разве «всаднички» слышали выстрелы? — наивно спросил старый сплавщик.

— Даже если и не слышали, это все равно незаконно.

— Дэнни, если никто ничего не слышал, выходит, ничего и не было, — не моргнув глазом, парировал Кетчум. — Стряпун, насколько помню, не любитель оленины, а по-моему, ее просто нужно уметь жарить.

Дэнни совсем не понравилось охотиться на оленей, в особенности убивать их. Но зато ему очень нравилось быть рядом с Кетчумом. Тогда, в феврале восемьдесят шестого, они прожили несколько дней в доме на Тернер-Айленде. Зима на берегах Джорджиан-Бэй просто восхитила писателя.

Из окон своей новой «писательской хижины» Дэнни видел одинокую сосну. Ветры согнули ее ствол почти под прямым углом. Когда начинался снегопад и материковые скалы сливались с заснеженным пространством залива, исчезая в белой дымке, Дэнни Эйнджел не переставал восхищаться тому, с каким мудрым и осторожным упорством одинокая сосна сражалась за свою жизнь.

Писатель как зачарованный глядел на белое согнутое дерево. Оно молча показывало ему, что такое зимняя жизнь на острове, среди замерзшего озера Гурон. (Дэнни не строил иллюзий: Шарлотту хватило бы не более чем на один уик-энд такой жизни.)

Кетчум таскал воду из проруби и грел в больших кастрюлях на газовой плите. Он зашел в хижину писателя узнать, хочет ли тот мыться первым или обождет.

— Кетчум, видишь это дерево? — спросил Дэнни, показывая на тонкую сосну.

— Уж не то ли, что ветер согнул?

— Оно самое. Ничего тебе не напоминает?

— Напоминает. Твоего отца, — не раздумывая, ответил Кетчум. — Вся судьба Стряпуна написана на этой сосне. Но дерево не погибнет. Оно выстоит. Как и твой отец. У Стряпуна все будет хорошо.

В третий и последний раз Кетчум и Дэнни ездили сюда на оленью охоту в ноябре восемьдесят шестого. Еще один их «лагерный» (как они называли) выезд состоялся в конце января восемьдесят седьмого. Дэнни заранее предупредил старого сплавщика: никакой стрельбы из лука и никакого браконьерства. Кетчум нехотя подчинился. Вместо лука со стрелами он привез на остров Героя и (на всякий случай) дробовик двенадцатого калибра. Но слово свое Кетчум сдержал, не сделав ни единого выстрела.

Дэнни считал, что репутация пса как «отравителя воздуха» преувеличена. Кетчуму требовалась причина, чтобы ночевать в ветхой, неотапливаемой хижине, оставшейся от деда Шарлотты. По словам Кетчума, после всех усовершенствований, сделанных в коттедже, там стало «малость жарковато». Старый сплавщик утверждал, что ему нравится, когда он видит пар от собственного дыхания. Но как Кетчум разгладит пар из своих ноздрей, если в хижине не было ни электричества, ни газовой лампы? Он взял с собой фонарик, который нес, как палку, так и не включив.

Летом Кетчум приезжал на Тернер-Айленд всего один раз — в тот самый раз, когда туда поехал и повар. Доминик быстро уехал, а его старый друг остался. Шарлотта и не догадывалась, что Кетчум привез свой неразлучный дробовик двенадцатого калибра. Дэнни знал, но ей не сказал. Из винтовки Кетчум застрелил гремучую змею, ползавшую возле старого причала. Шарлотта в это время уплыла на лодке в Пуант-о-Бариль и выстрела не слышала.

— Гремучие змеи — исчезающий вид. Они находятся под защитой, — сказал сплавщику Дэнни.

У Шарлотты барахлил лодочный мотор, и она отправилась в мастерскую Десмасдона. Там же они на зиму оставляли свои лодки. Глядя, как Кетчум сдирает со змеи шкуру, Дэнни вспомнился плакат, прилепленный к холодильной витрине у Десмасдона (помимо ремонта моторов, там торговали мороженым). На плакате были красочно изображены различные змеи провинции Онтарио, в том числе и убитый Кетчумом карликовый гремучник. Дэнни пытался втолковать Кетчуму, что гремучие змеи, невзирая на их ядовитость, действительно нуждаются в защите. Тот и слушать не стал.

— Герой — смышленый пес и никогда не допустит, чтобы разные ползучие твари его укусили. Его мне защищать не надо. А вот насчет вас с Шарлоттой я не уверен. Вы шатаетесь по всему острову. Видел я: идете, все в разговоре, под ноги не смотрите. Понимаю: у вас любовь, вам не до гремучников. Будете вы слушать их трещотки! Но ведь вы собираетесь родить ребенка. А ему змеи — не компания. Вот кого надо защищать, Дэнни.

С этими словами Кетчум достал свой браунинговский нож, отрезал змеиную голову и швырнул в воду.

— Рыбий корм, — пояснил он. — Иногда я забочусь об охране окружающей среды.

Он закинул змеиную кожу на крышу.

— Пусть посохнет на солнце. Если, конечно, чайки с воронами позволят ей высохнуть.

Дэнни и не предполагал, что змеиная кожа привлечет птиц. Но ранним утром пернатые принялись кружить над крышей и подняли такой гвалт, что Кетчума так и подмывало пару раз выстрелить из винтовки. К счастью, он удержался (Шарлотта могла бы услышать выстрелы). Набрав камней, Кетчум прогнал обнаглевших чаек и ворон. Последняя чайка уносила в клюве истрепанный кусок змеиной кожи.

— В природе ничего не пропадает зря, — говорил потом писателю Кетчум.

Через несколько часов пожаловали «всаднички» (правда, не на конях, а на моторке). Их интересовало, слышали ли обитатели острова вчерашний выстрел. На Барклай-Айленде «всадничкам» сказали, что слышали выстрелы со стороны Тернер-Айленда.

— Я тоже слышал, — сказал Кетчум, стянув все внимание двоих полицейских на себя.

Кетчум даже назвал время, причем достаточно точно, но тут же добавил, что выстрел все-таки прозвучал с материка.

— Мне показалось, стреляли из винтовки двенадцатого калибра, — сказал Кетчум. — Но утверждать не буду: вода усиливает и искажает звуки.

«Всаднички» кивали, слушая столь мудрые рассуждения. Ничего не подозревавшая Шарлотта тоже кивала.

Дэнни так и не стал азартным охотником, а после гибели Джо напрочь утратил интерес к охоте и убийству зверей. Многое потеряло смысл, в том числе и их с Кетчумом зимние поездки на Тернер-Айленд.

Но что-то, связанное с Пуант-о-Бариль, все же осталось в его душе, хотя он больше туда и не ездил. Их расставание с Шарлоттой прошло очень достойно, она даже предложила Дэнни проводить часть лета на острове. Допустим, он мог бы приезжать сюда в июле, а она — в августе. Как-никак он ведь тоже вложил свои деньги в переоборудование дома. (Предложение Шарлотты было вполне искренним, ею двигало не только стремление компенсировать Дэнни его затраты.)

Но лето на острове не привлекало Дэнни. Ему нравилось жить здесь летом, потому что рядом была Шарлотта (с ней ему нравилось жить где угодно). Нет, когда он думал об озере Гурон, он чаще всего вспоминал зиму и ту согнутую ветрами сосну. Но мог ли он попросить у Шарлотты разрешения жить здесь зимой и снова видеть из окон «писательской хижины» согбенное дерево, которое теперь видел лишь в своем воображении?

И мог ли он после гибели Джо решиться зачать другого ребенка? Потеряв сына, Дэнни понял, что потерял и Шарлотту. Он почти сразу почувствовал: страх лишиться еще одного ребенка просто не даст ему жить. Этот страх будет преследовать его каждое мгновение, делая невыносимым его собственную жизнь, жизнь ребенка и Шарлотты. А если с ребенком действительно что-нибудь случится…

Шарлотта тоже это знала, она поняла все раньше, чем у него достало мужества сказать ей.

— Я освобождаю тебя от твоего обещания. Тебе сейчас вообще не до меня.

— Дальше иди без меня, — сказал он Шарлотте. — А меня оставь. Сама. У меня на это просто нет сил.

Вскоре она вышла замуж за другого. Увидев его, Дэнни сразу проникся к нему симпатией. Это был французский режиссер, живущий в Лос-Анджелесе. Они с Шарлоттой были почти ровесниками. К тому времени, когда Дэнни увидел ее семью, Шарлотта уже родила дочку и снова была беременна. Писатель вспомнил, как она просила у него «всего лишь одного ребенка».

Шарлотта оставила за собой остров в заливе Джорджиан-Бэй, но переехала из Торонто в Лос-Анджелес. В своем родном городе она появлялась в начале сентября, когда там проходил кинофестиваль. Дэнни находил веские причины, чтобы на это время покидать Торонто. Иногда они разговаривали по телефону, но всякий раз Шарлотта звонила сама. Дэнни ей не звонил. Говорить по телефону им было легче: оба не знали, как бы повели себя, встреться они случайно где-нибудь.

Шарлотта Тернер была беременна первым ребенком и находилась на последнем месяце, когда в марте двухтысячного года получила «Оскара» за сценарий «К востоку от Бангора» в номинации «лучшее сценарное воплощение литературного произведения». Дэнни с отцом смотрели церемонию награждения и видели, как погрузневшая Шарлотта принимает статуэтку. («Патрис» по субботам был закрыт.) Шарлотта на телеэкране, в далеком Лос-Анджелесе, — это воспринималось совсем по-другому, чем если бы она стояла рядом. Легче, без оттенка боли. Повар и Дэнни желали ей успеха.

Кетчум считал, что Дэнни просто не повезло. Катастрофа произошла «не в то время». (Если бы Джо погиб не тогда, а через несколько месяцев, Дэнни с Шарлоттой успели бы пожениться и она, возможно, была бы уже беременна. Но этими мыслями Кетчум поделился только с поваром.)

Девушка, с которой Джо отправился в Уинтер-парк, была его однокурсницей. Поездка была запоздалым подарком самому себе на прошедший уже день рождения. Как говорили их общие друзья, Джо сблизился с этой девушкой совсем недавно. Они впервые поехали вдвоем в Уинтер-парк, хотя Дэнни и повар вспомнили ее. Она приезжала туда на последнее Рождество вместе с ватагой университетских друзей Джо. Там были парни и девушки (правда, повару и его сыну было трудно понять, кто в каких отношениях).

Просторный дом вместил всех. Шарлотта, которая лучше понимала возраст Джо и его друзей, сказала Дэнни и повару, что понять, кто здесь с кем спит, не представляется возможным. Все ребята очень давно были знакомы друг с другом. Хотя комнат в доме хватало, молодежь стащила все матрасы в гостиную, и ватага улеглась у камина, сгрудившись, точно бездомные дети.

В доме была только одна ванная, и в душ ходили по очереди. Однако некоторые девушки почему-то отправлялись туда вместе. Вот тогда-то Дэнни и повар заметили среди студенческой толпы будущую подругу Джо и почему-то (сами не понимая почему) выделили ее среди других девушек. Вскоре они ненароком увидели мимолетную сцену. Она длилась несколько секунд и, возможно, была обыкновенным озорством молодых. Но после совместной гибели Джо и этой девушки Дэнни и его отцу сразу вспомнилась та сцена, и им было долго не прогнать ее из памяти.

Девушку звали Мег. Хорошенькая, миниатюрная, словно эльфийка. Отца и деда не удивило бы, если бы Джо познакомился с нею на лекции, в столовой, на вечеринке или где-либо еще. Но Джо встретил ее в рисовальном классе, где Мег подрабатывала натурщицей. Это неприятно задело Дэнни и повара.

— Не знаю, что он в ней нашел, — делился своими впечатлениями повар, рассказывая Кетчуму. — Не любовь же у них с первого взгляда.

Повар понимал не все. Подобно Кэти, Мег любила выставлять себя напоказ. Дэнни это сразу понял: достаточно было взглянуть на нее один раз, и уже не хотелось отводить глаза. Писатель почувствовал почти физическую боль, когда силой заставил себя отвести взгляд.

— На таких залипают, — сказал он потом отцу.

— Себе на беду, — ответил повар.

Мимолетная сцена, свидетелями которой они стали, произошла в коридоре второго этажа. Зимний дом отличался довольно странной архитектурой: от коридора под прямым углом отходил коридорчик, где и помещались гостевые комнаты. Можно было пройти мимо и даже не повернуть головы. Наверное, повар с сыном так и прошли бы, если бы не всплеск пронзительного девичьего смеха.

Они остановились, и в этот момент из комнаты выпорхнули Мег и еще одна девушка. Обе недавно побывали в душе и, тряся мокрыми головами, торопились в другую гостевую комнату. Одежду девушкам заменяли наспех обернутые вокруг тел купальные полотенца. Первая девушка скрылась за дверью, а Мег чуть замешкалась. В этот момент откуда-то появился Джо. Из какой комнаты вышел он — ни Дэнни, ни повар так и не поняли. Возможно, заметь молодые люди, что они здесь не одни, той сцены и не было бы. Но они видели только друг друга. Прежде чем скрыться за дверью, откуда слышались всплески того самого пронзительного смеха, Мег распахнула перед Джо полотенце.

— Подразнила нашего парня своими маленькими титьками, — так рассказывал Кетчуму повар.

— Эта и с ума свести может, — только и сказал тогда Дэнни.

Шарлотта назвала бы это «проходным эпизодом». Мелькнул на экране и тут же забылся. Но после гибели Джо и Мег оказалось, что эпизод был очень значимым. Через три с лишним месяца он повторился на дороге, где они оба, как и тогда, видели только друг друга, забыв о внешнем мире.

Почему, например, они оба не пристегнулись ремнями? Не делала ли Мег ему минет? Скорее всего, делала. Когда Джо нашли, ширинка брюк была расстегнута и оттуда торчал его пенис. Парня выбросило из машины, и он погиб мгновенно. Мег судьба не подарила мгновенной смерти. Когда ее нашли, девушка была еще жива. Ее голову и шею зажало между педалями тормоза и газа. Скорее всего, у нее были сломаны шейные позвонки. Мег не доехала до больницы и умерла в машине «скорой помощи».

Причина, заставившая Джо и Мег сорваться с занятий и покатить в Уинтер-парк, была вполне очевидной: два дня подряд безостановочно шел снег. Но снег являлся скорее предлогом: тяжелый, влажный снег конца марта плохо подходил для лыжных прогулок. Да и кататься в горах, где постоянно висел туман, снижавший видимость, было рискованно. Осмотр зимнего дома (пока там не появилась уборщица и не попыталась навести порядок) показывал, что Джо и Мег почти не вылезали на улицу. Скорее всего, они немного покатались и убедились, что лыжный сезон окончен. В Уинтер-парк их погнала возможность побыть вдвоем в большом доме, где их никто не видит. Они затеяли странную игру, решив поваляться на всех кроватях, какие там были.

Не все события этой трагедии поддавались объяснению. Были вопросы, ответы на которые вряд ли когда-либо появятся. Если Джо и Мег не собирались кататься на лыжах, зачем они поехали обратно в Боулдер вечером второго дня? Джо знал, что в это время года лыжная полиция имела привычку закрывать с наступлением темноты шоссе 40, идущее через перевал Бертуд. Существовала опасность сползания снежных лавин, а обильный липкий снег ее только усугублял. Зная все это, зачем было ехать в темноте через перевал Бертуд? Влюбленная парочка вполне могла бы выехать в Боулдер на следующий день, когда рассвело. Может, они не хотели добавлять к пропущенным дням занятий еще один?

Когда они выезжали из Уинтер-парка, шел сильный снег, но машин, двигавшихся в направлении Федерального шоссе 70, практически не было, а сама дорога еще не успела покрыться снегом. (Будний день, короткие мартовские каникулы в университетах и колледжах уже закончились.) Скорее всего, мимо снегоуборочной машины Джо и Мег проехали на самой вершине перевала Бертуд. Водитель запомнил машину Джо, хотя был уверен, что в ней находился только один человек. (Ничего удивительного, что он не увидел Мег, возможно, она вплотную занималась минетом.) Но Джо помахал водителю снегоуборочной машины, и тот махнул ему в ответ.

Всего через несколько секунд водитель заметил другую машину. Она неслась со стороны шоссе 70. «Какой-нибудь денверский лихач», — решил он. Свое мнение он основывал на том, что только в городах люди привыкли ездить, не обращая внимания на погоду. Но гнать в пургу с такой скоростью? Водитель снегоуборочной машины говорил, что Джо ехал вполне дисциплинированно, во всяком случае, с учетом пурги и скользкой дороги. А вот машину денверского водителя (если он действительно был из Денвера) крутило во все стороны. Чувствовалось, он то и дело применяет рулевое торможение. Водитель снегоуборочной машины посигналил ему фарами, но тот и не подумал сбросить скорость.

— Я видел, как мимо меня пронесся голубой вихрь, — рассказывал полицейским водитель.

Естественно, его спросили про оттенок голубого.

— Снег мешал мне разглядеть цвет. Какой-то странный.

Узнав об этом, Дэнни сразу же вспомнил слова Макса: «красили на заказ».

Миновав перевал, снегоуборочная машина стала двигаться вниз, в направлении шоссе 70. Вот там-то водитель и наткнулся на перевернутую и искореженную машину Джо. Других машин на шоссе не было, иначе водитель бы их увидел. Таким образом, следы от шин читались достаточно ясно. Получалось, что задние колеса встречной машины скользили из стороны в сторону, в результате чего она сползла с верхней полосы на нижнюю, по которой ехал Джо. Следы шин свидетельствовали: Джо стремился избежать лобового столкновения и был вынужден сменить полосу. Однако машины не столкнулись и не задели друг друга даже слегка.

Водитель снегоуборочной машины давно работал в этих местах и знал: если на мокром и скользком снегу закружило автомобиль, идущий вверх, боковое скольжение легко остановить. Нужно лишь убрать ногу с педали газа, скорость упадет, и машина перестанет елозить. Но когда машина идет вниз, все куда сложнее. Джо продолжал ехать, и его машину занесло в громадный снежный сугроб. Под сугробом скрывалось ограждение, поставленное на крутой стороне шоссе 40 (в этом месте водители, едущие в сторону перевала Бертуд, старались не смотреть вниз). Сугроб только казался рыхлым: он смерзся и его поверхность была твердой, как камень. От столкновения с сугробом машину Джо вынесло на верхнюю полосу шоссе и там опрокинуло. В одном месте следы шин обрывались. С того места автомобиль скользил вниз по шоссе на своей крыше. Обе передние дверцы были распахнуты настежь.

Один из журналистов, бравших интервью у Дэнни Эйнджела, спросил:

— Мистер Эйнджел, анализ дорожной ситуации показывает, что машина вашего сына шла на небольшой скорости. Столкновения со встречной машиной не было. Не думаете ли вы, что если бы ваш сын и его девушка были пристегнуты ремнями безопасности, как того требуют правила, они бы остались живы?

— Вероятнее всего, да.

Потом Дэнни еще несколько раз задавали тот же вопрос и получали тот же ответ.

Дорожная служба утверждала: водитель встречного автомобиля, невзирая на собственное скольжение, наверняка видел, что с машиной Джо не все в порядке. Возможно, он даже видел, как она опрокинулась и поехала вниз на крыше. Но этот человек даже не соизволил остановиться. Водитель снегоуборочной машины считал, что встречный автомобиль как будто торопился скрыться, оттого и несся на такой скорости.

О самой катастрофе Дэнни и отец говорили редко, однако повар догадывался, какие мысли обуревают его сына-писателя. Для человека, наделенного творческим воображением, потерять ребенка — не просто проклятие. Это проклятие, усиленное в несколько раз. Доминик чувствовал, как в мыслях его любимый Дэниел терял Джо снова и снова и каждая новая мысленная потеря отличалась от предыдущей. Узнав, что встречная машина была голубого цвета, Дэнни, конечно же, без конца думал о голубом «мустанге», разъезжавшем без водителя. Автомобиль-призрак годами высматривал Джо. (Катастрофа на перевале Бертуд случилась почти через четырнадцать лет после того осеннего утра, когда голубой «мустанг» едва не сбил Джо в переулке, где они с Максом гоняли на велосипедах. Помнится, приятель восьмилетнего Джо утверждал, что несколько раз видел эту машину и всегда — без водителя).

Голубой «мустанг» без водителя, но имевший некую миссию. Мысль о завершении «охоты» на Джо несколько лет терзала воображение Дэнни, как еще раньше его терзали мысленные картины бездыханного двухлетнего карапуза, застывшего на проезжей части Айова-авеню. Наверное, хорошо, что водитель снегоуборочной машины не обладал творческим воображением и не знал ни о какой миссии. Обнаружив мертвое тело Джо в придорожном снегу и дав необходимые показания полиции, водитель из Уинтер-парка через некоторое время забыл о случившемся.

Глава 13. Поцелуи волков

Субботним вечером двадцать третьего декабря, в половине восьмого, ресторан «Патрис» в последний раз открылся под своим нынешним названием. Завтра он закроется на реконструкцию. Зал был забит до отказа. Сияющий Арно подходил к каждому столику и приветствовал всех, как своих родных. Возбуждение хозяина ресторана было заразительным. Всех посетителей уже оповестили о грядущих переменах в ресторане. В новом году их ожидала более непринужденная атмосфера и более демократичное меню.

— И более низкие цены! — повторял Арно, пожимая руки и целуя гостей в щечки.

Когда ресторан откроется снова, даже название будет иным.

— «Патрис» уйдет в историю, — говорил Арно, порхая от столика к столику. — Думаю, новое название вы не позабудете. В нем, как мне думается, будет определенная изюминка.

— Так ресторан будет называться «Изюминка»? — подозрительно косясь на француза, спросил Кетчум.

Старый сплавщик заметно глохнул, особенно на правое ухо (в которое Арно сейчас и говорил). При таком гуле даже с нормальным слухом можно было ослышаться.

«Он в жизни слишком много стрелял», — думал Дэнни Эйнджел. Кетчум называл это явление «ухом стрелка». Но писатель знал, что слух Кетчуму попортила и бензопила. И в какое ухо ни говорил бы ему сейчас Патрис, особого значения это не имело.

— Нет, не «Изюминка»! — кричал Арно. — «Поцелуй волка»!

Наконец Кетчум услышал.

Они с Дэнни сидели за столиком на двоих, возле витрины, так что частично могли наслаждаться видом Янг-стрит. Когда владелец ресторана упорхнул, Кетчум выразительно поглядел на Дэнни.

— Слышал я, что этот французик сказал, — угрюмо начал Кетчум. — Поцелуй долбаного волка! Такое дерьмовое название только писатель мог выдумать!

— Это не я придумал, — возразил Дэнни. — Идея принадлежала Сильвестро, а Патрису она понравилась. И отец тоже ни при чем.

— Горы лосиного дерьма, — отчеканил старый сплавщик. — Похоже, ребятки, вам не терпится, чтобы вас поймали.

— Поймали? По названию ресторана? — удивился Дэнни. — Не смеши меня, Кетчум. Ковбою нас не найти.

— Я всего лишь хочу тебе напомнить, что Карл до сих пор вас разыскивает. Не знаю, зачем вам понадобилось давать ему ориентиры.

Дэнни промолчал. Глупо думать, будто Карл сумеет связать «Поцелуй волка» с фамилией Бачагалупо. Бывший помощник шерифа не знал итальянского!

— Я насмотрелся на волков. И на их жертв тоже, — продолжал старый сплавщик. — Хочешь знать, что такое поцелуй волка? Это когда волк разрывает тебе горло. А если за тобой гонится целая стая, ты вынужден поминутно оглядываться назад. И всегда будет кто-то, готовый вцепиться тебе в горло. Поцелуи волков — это тебе не собачьи лизания!

— Ты что будешь себе заказывать? — спросил Дэнни, чтобы переменить тему.

— Да вот, соображаю.

Кетчум надел очки. (Кто бы мог представить Кетчума в очках!) Но очки не придавали ученого вида его лицу. Шрам от восьмидюймовой сковородки оставался слишком заметным, а борода — густой и спутанной. Клетчатая фланелевая рубаха и шерстяная жилетка напоминали о временах реки Извилистой и никак не вязались ни с крупным городом, ни с утонченной едой.

— Закажу-ка я бараньи котлеты по-французски. Или жареную печенку с картофелем по-юконски… Кстати, что это за хренотень — картофель по-юконски?

— Просто большие картофелины, разрезанные пополам. Экзотика времен золотой лихорадки на Юконе.

— Что у них там еще?.. А-а, вот. Говяжьи ребрышки.

— Говяжьи ребрышки обычно заказывают на двоих, — пояснил Дэнни.

— Потому я их и отметил.

Придя сюда, Кетчум выпил разливного пива «Стим Уисл»[207], после чего переключился на бутылочный эль «Александр Кит»[208]. Эль был больше ему по вкусу.

— Христозапор! — вдруг воскликнул Кетчум. — Ничего себе: бутылочка вина за сто шестьдесят восемь долларов!

Дэнни увидел, что это «Бартоло Массолино»[209] из Пьемонта.

— Ну так давай ее закажем, — сказал писатель.

— Пока ты платишь, я готов заказывать что угодно, — усмехнулся Кетчум.

На кухне ресторана, как всегда, был сущий бедлам. Повар помогал Скотту готовить профитроли, которые подавались с ванильным мороженым и сиропом из горького шоколада. До этого он помогал Джойс и Кристине, занимаясь гренками и приправами для рыбных супов. Он успел наделать домашней лапши для гарнира к блюду из морских гребешков. Макаронные блюда сегодня подавались с маринованным утиным мясом по рецепту Сильвестро. Доминик сделал лапшу заблаговременно, гораздо раньше, чем на кухне и в зале стало шумно. Сейчас он занимался винным соусом с розмарином.

Шуму сегодня добавляла и новая посудомойка Доротея. Она поранила правую руку и из-за повязки постоянно роняла сковороды. Все держали пари насчет блюд, которые закажет Кетчум. Сильвестро предположил, что старому сплавщику захочется тушеной фасоли, на что Доминик ответил, что ни один лесоруб и сплавщик, если он в здравом уме, не станет по собственному выбору заказывать тушеную фасоль. Ее едят лишь в тех случаях, когда больше ничего нет. Повар склонялся к мысли, что Кетчум выберет говяжьи ребрышки на двоих, а Кристина и Джойс утверждали, что ему захочется бараньих котлет и жареной печенки.

— Надеюсь, ребрышками он поделится с Дэниелом, а себе дополнительно закажет котлет или печенки, — строил догадки Доминик.

Его внимание привлекла теплая ручка сковородки, на которой готовился винный соус, но он так и не мог понять, с чего бы это. Как будто он десятки раз не готовил в этой же сковородке винный соус и не трогал теплую ручку. Он вдруг стал замечать, что давнишние события помнит отчетливее и живее, чем более поздние (если такое вообще возможно). Так, к своему удивлению, повар обнаружил, что помнит слова Рози, которые она ему говорила до или сразу после их выхода на лед. Вот только кто первым сказал: «Дай мне руку»? Кетчум? Вроде он, однако повар не был уверен.

А Рози очень отчетливо ему возразила:

— Не эту руку. Это неправильная рука.

Потом Рози стала быстро кружиться по льду, удаляясь от Кетчума. Но когда она это сказала? До начала своих кружений или во время них? Этого Доминик не помнил, поскольку был пьянее и Рози, и Кетчума.

Но что значит «неправильная рука»? Повару вовсе не хотелось спрашивать об этом у Кетчума. И потом, много ли восьмидесятитрехлетний сплавщик помнит о том далеком вечере? Кетчум так никогда и не бросал пить, а выпивка не лучшим образом действует на память!

Один из молодых официантов высказал мнение, что Кетчум вообще ничего не закажет. Он уже выпил три большие кружки пива и пару бутылок эля. Вряд ли у него осталось место для еды. Однако парень просто не знал Кетчума.

В кухню заглянул Патрис.

— О-ля-ля, Доминик. Что за торжество сегодня отмечает твой сын? Дэнни заказал «Бартоло Массолино»!

— Меня это не волнует, — спокойно ответил повар. — Дэнни может себе это позволить. Потом, учти, основную часть вина выпьет Кетчум.

В последний вечер перед рождественскими каникулами все на кухне работали с особым усердием, однако все пребывали в хорошем настроении. Меж тем Доминик продолжал думать о теплой сковородной ручке. Чем это она его так зацепила? Ощущение было знакомым. Но почему оно крутится в его мозгу?

Доски с фотографиями, висевшие в комнате повара на Клуни-драйв, почти полностью скрывали от глаз (и внимания) восьмидюймовую чугунную сковороду. Но ведь эта сковорода немало путешествовала. Вместе с поваром она пересекала границы штатов, а потом пересекла и государственную границу. Несомненно, сковорода была неотъемлемой частью убранства комнаты повара, вот только ее легендарные защитные свойства превратились (как однажды заметила Кармелла) из настоящих в чисто символические.

Восьмидюймовая чугунная сковорода висела возле самого входа и почти никогда не бросалась в глаза. С чего это он вдруг стал думать об этой сковородке? Во всяком случае, едва Кетчум приехал в Торонто (и, как всегда, неожиданно), мысли о сковороде не оставляли повара.

Доминик не подозревал, что и Дэнни с какого-то момента тоже вдруг начал думать о старой сковороде. Не та вещь, чтобы разительно меняться (особенно если ею не пользуются). Висела себе и висела, собирая пыль на своей поверхности. Писателю она служила постоянным напоминанием. Вот только о чем?

Нет, он не забыл, что этой сковородой была убита Индианка Джейн, отчего Дэнни с отцом и пустились в бега. Этой же сковородкой Доминик отражал нападение медведя (какой замечательный миф!). Ею же отец Дэнни ударил по лбу Кетчума, поскольку никакого медвежьего вторжения не было. Но Кетчум был слишком здоровым и крепким, чтобы убить его сковородой. («Только Кетчум может убить Кетчума», — говорил повар.)

И об этом тоже думали Дэнни с отцом. Да, и в восемьдесят три года только Кетчум мог убить Кетчума.

В кухню вошел молодой официант.

— Этот громадный человек заказал говяжьи ребрышки на двоих, — с благоговейным восторгом объявил он.

Доминик только улыбнулся. Он улыбнулся снова, когда в кухню заглянул Патрис и сообщил: Дэнни заказал вторую бутылку «Бартоло Массолино». Но даже если Кетчум съест все говяжьи ребрышки сам и выпьет немыслимое количество бутылок «Бартоло», это еще не убьет Кетчума. Только он сам, и никто другой, может свести счеты с собой.

В кухне стало так жарко, что пришлось открыть заднюю дверь. Всего щелочку, поскольку вечер выдался на редкость холодным, а его порывы то и дело распахивали дверь. Краунс-лейн — улочка, куда выходила задняя дверь ресторана, в холодную погоду служила пристанищем бездомным. Вытяжная система создавала теплый воздушный пятачок и приносила соблазнительные ароматы готовящейся еды. Иногда какой-нибудь бродяга посмелее заглядывал в кухню, надеясь, что его угостят горячей пищей.

Повар вечно забывал, кто из женщин курит — Джойс или Кристина. Не суть важно. Просто однажды курильщицу, пока она пыхтела сигаретой в нескольких шагах от задней двери, напугал голодный бездомный. С тех пор персонал кухни и официанты знали о существовании бездомных, которые собирались вблизи задней двери погреться, надеясь, что им перепадет кусочек горяченького. (Через эту же дверь в ресторан доставляли продукты, но всегда днем, вечернего привоза не было.)

Под напором ветра дверь опять распахнулась, и Доминик поковылял, чтобы ее закрыть. На пороге стоял одноглазый Педро — в некотором роде знаменитость среди бездомных. Какую бы еду ему ни давали, он не забывал благодарить поваров. По-настоящему этого человека звали Рамзи Фарнхэм. Клан Фарнхэмов — старожилов Торонто, известных своим меценатством, — отрекся от него. Рамзи было под пятьдесят или слегка за пятьдесят, и он продолжал шокировать родню своими экстравагантностями. Последним скандальным событием, взбесившим клан Фарнхэмов, стала импровизированная пресс-конференция на какой-то заурядной выставке. Если бы не речь Рамзи, возможно, та выставка не удостоилась бы и пары строк в газетах. Изгнанник клана заявил, что свою долю наследства он передает торонтской больнице для жертв СПИДа. Далее он сообщил о скором завершении своих мемуаров, где он подробно описывает, зачем и почему лишил себя одного глаза. Рамзи также признался, что всю свою взрослую жизнь мечтал вступить в кровосмесительную связь с матерью и убить отца, однако оба желания остались неосуществленными. И потому он ослепил себя только на один глаз — левый — и назвался Педро, а не Эдипом.

Никто не знал, что скрывается за черной повязкой: пустая глазница или зрячий левый глаз, никто не знал истинную причину смены имени. Педро был опрятнее большинства бродяг. Родители навсегда закрыли перед ним двери своего дома, но, вероятно, у него были родственники посердобольнее, и время от времени они позволяли Педро-Рамзи принять у них ванну и постирать свое белье. То, что этот человек психически болен, сомнений не вызывало. Тем не менее он получил прекрасное образование, а речь его отличалась правильностью и гладкостью. (Что же касается мемуаров, они или вечно находились «в работе», или он вообще не написал ни слова.)

— Доброго вам вечера, Доминик, — церемонно произнес одноглазый Педро.

— Как поживаете, Педро? Думаю, в такой холодный вечер вам не помешает порция горячей пищи.

— Знаете, Доминик, и мне в голову пришла аналогичная мысль, — сказал Педро. — Ваша вытяжка способна обмануть обоняние, но, по-моему, я уловил запах кушанья, которого нет в меню. Если только мой нос меня не обманывает, Сильвестро превзошел себя и приготовил просто обворожительную тушеную фасоль.

Кажется, не было случая, чтобы нос Педро обманывал своего хозяина. Повар положил бездомному интеллектуалу щедрую порцию тушеной фасоли, предупредив, что кушанье очень горячее и можно обжечь губы. В знак благодарности Педро взялся оберегать дверь от самопроизвольного открытия, прижав ее ногой и оставив щель.

— Для меня большая честь — вдыхать ароматы «Патриса» в их чистом виде. Вытяжка их огрубляет.

— Огрубляет, — тихо повторил за ним Доминик. — А вы знаете, мы меняем свое название. После Рождества.

— «После Рождества»? Любопытное название для ресторана, — удивился Педро. Он почесал затылок. — Вы же знаете, что не все празднуют Рождество. Но между прочим, утка у вас восхитительна. И ваши колбасы я очень люблю.

— Вы меня не совсем поняли, Педро. Я хотел сказать, что после Рождества наш ресторан изменит название. Он будет называться «Поцелуй волка».

Бездомный прекратил есть и уставился на повара.

— Выбор зависел не от меня, — поспешно добавил Доминик.

— Вы, должно быть, шутите, — сказал Педро. — Это же название порнофильма, причем самого скверного из всех, что я видел. Но фильм знаменитый. Вроде я правильно запомнил название.

— Возможно, вы все-таки ошиблись, Педро. Может, по-итальянски это звучит лучше, — сам не зная зачем, добавил повар.

— Это не итальянский порнофильм! — закричал бездомный.

Он вдруг сунул в руки повара тарелку с почти не тронутой фасолью, окружавшей нетронутые куски утки и колбасы. (Тарелка и сейчас была еще очень горячей.)

— «Поцелуй волка» не может быть порнофильмом, — упрямо возразил Доминик.

Но Педро его не слушал. Бездомный повернулся и зашагал прочь, тряся гривой давно не чесанных волос и клочковатой бородой.

— Меня сейчас вытошнит, — бормотал Педро. — Мне не забыть тот фильм, до того он был гадким. И он вовсе не про секс с волками.

— Я не желаю знать, о чем этот фильм! — крикнул ему повар. — И вы наверняка что-то напутали с названием!

— Доминик, есть вещи, которые не забываются! — донеслось из темноты. — Мечты об инцесте, желание совокупиться со своей матерью. А еще самые грязные желания орального секса! — кричал безумец.

Ветер относил его слова, но они все равно были слышны, и даже гудение вытяжной установки не могло их полностью заглушить.

— Неужели Педро не понравилась тушеная фасоль? — удивился Сильвестро, когда повар вернулся с почти полной тарелкой.

— Ему не понравилось новое название ресторана, — сказал Доминик.

Стоило ли обращать внимание на слова свихнутого бродяги? Но повару они показались дурным знаком для «Поцелуя волка», даже если Педро и ошибался насчет жуткого порнофильма с таким названием.

Ради интереса Дэнни потом заглянул в каталог порнофильмов, но картины с таким названием там не обнаружил. Повар напрягал память: не встречалась ли ему где-нибудь реклама этого фильма? Даже Кетчум не видел такой картины, а уж он утверждал, что смотрел все порно, какое можно достать в Нью-Гэмпшире.

— Знаешь, Стряпун, уж такой фильм я бы сразу заприметил. Еще бы и тебе послал, — говорил старый сплавщик. — А что в нем такого особенного?

— Не знаю и знать не хочу! — закричал повар. — Мне только нужно знать, есть ли вообще фильм с таким названием?

— Остынь, Стряпун. Побереги яйца, — посоветовал ему Кетчум.

— Такого фильма нет. Или пока нет, — сказал отцу Дэнни. — Не понимаю, пап, с чего ты взвился? Все же знают, что Педро — чокнутый. Разве мало небылиц ты от него слышал? Да те же его мемуары!

— Знаю я, знаю, что Педро — чокнутый, — не мог успокоиться повар. — Но он говорил с такой убежденностью. Я почти поверил.

В тот памятный вечер, последний вечер ресторана в его прежнем виде и с прежним названием, Дэнни с Кетчумом заказали три бутылки «Бартоло Массолино». Как повар и говорил Арно, основная часть вина исчезла в глотке Кетчума, но старый сплавщик ухитрялся вести счет выпитому.

— Ты утверждаешь, Дэнни, что выпил сегодня две бутылки пива и два бокала красного вина. Ошибаешься. Ты выпил четыре бокала. Для такого щуплого парня, как ты, даже три бокала — перебор.

Кетчум не упрекал писателя, он просто добросовестно подсчитывал выпитое. Однако Дэнни потянуло защищаться.

— А я и не знал, Кетчум, что ты подсчитываешь выпитое мною.

— Не сердись, Дэнни. У меня работа такая — следить за тобой и твоим отцом.

Кетчум посетовал и на привычку Дэнни оставлять входную дверь дома на Клуни-драйв незапертой. Писатель объяснил это тем, что отец почти всегда возвращался позже, чем он, и не хотел греметь ключами. После возвращения домой повар запирал входную дверь, а перед тем как лечь спать, еще раз проверял замок.

— Но от вина тебя клонит в сон, — говорил писателю Кетчум.

— После вина мне лучше спится.

— Что ж получается: ты засыпаешь с незапертой входной дверью? И это в большом-то городе!

— Как ты любишь выражаться, Кетчум, горы лосиного дерьма, — огрызнулся Дэнни.

Писатель терпеливо объяснил старому сплавщику: раньше они запирали дверь «по всем правилам». В результате либо повару приходилось барабанить в дверь и ждать, пока Дэнни проснется, либо (правда, реже) наоборот. И тогда они решили, уходя из дома, плотно прихлопывать входную дверь, но не запирать ее. А когда оба возвращались, последний, кто ложился спать, запирал дверь.

— Тревожит меня малость это твое красное вино, — не унимался Кетчум. — Оно же как снотворное: захрапел и ничего не услышал.

— Если я буду пить только пиво, то вообще всю ночь глаз не сомкну, — объяснил старику Дэнни.

— Так ты хоть что-то услышишь, — сказал Кетчум.

Но проблема была не в красном вине. Да, Дэнни порою выпивал больше двух бокалов, и его действительно клонило в сон. Вино было лишь дополняющим фактором. И основная причина тревоги исходила не от нового названия ресторана. Проблема состояла в том, что после всех их попыток скрыться от Ковбоя, после всех трюков с переменой имен, которые ровным счетом ничего не дали, Кетчум сам привел его в нужное место. И сейчас Карл за ним следил.

Ковбой и раньше следил за Кетчумом, но не слишком успешно. Бывший помощник шерифа дважды висел у него на хвосте, когда Кетчум ездил на охоту в Квебек. В одну из зим Карл сумел проследить путь старого сплавщика до Пуант-о-Бариль. Увиденное разочаровало. Оказывается, Кетчум свел знакомство с каким-то местным парнем. Ковбой не знал, как выглядит Дэнни и чем занимается. Карл решил, что Кетчум на старости лет подался в гомики, а парень помоложе — его любовник! Но щуплого хромого повара там и близко не было. Карлу надоело понапрасну жечь бензин, и он оставил свои преследования.

Все изменило одно слою — слово и незначительный, казалось бы, факт: Ковбой с Кетчумом меняли шины в одной и той же миланской автомастерской. В северной части Нью-Гэмпшира зимние шины и своевременная их установка — дело серьезное. Мастерская принадлежала некоему Твитчеллу, а механиком, произнесшим то самое слово, был франкоканадец по фамилии Крото.

Где-то за неделю до Рождества Карл заехал в мастерскую и заметил в гараже пикап Кетчума.

— Никак и Кетчум приволок вам свою колымагу? — спросил Ковбой.

— Ага, — ответил Крото.

Карл заметил, что механик заменяет шипованные шины на обычную зимнюю резину.

— Он что, к гадалке сходил, и та нагадала мягкую зиму? — удивился бывший помощник шерифа.

— Не-а. Сказал мне, не хочет громыхать по федеральному шоссе. А отсюда до Торонто других почти нет.

— Торонто, — повторил Ковбой, однако не название этого канадского города было словом, изменившим все.

— После Рождества вернется, и я ему опять поставлю шипованные, — пояснил Крото. — А на магистралях можно и без шипов ехать. Там снег все время убирают.

— Так Кетчум на Рождество катается в Торонто? — спросил Карл.

— Насколько помню, да.

Это «насколько» было достаточно недолгим. Крото начал работать в мастерской Твитчелла сразу после школы, и сейчас ему было года двадцать два или двадцать три.

— Никак у него в Торонто подружка завелась? — поинтересовался Карл. — Или, может, дружок?

— Не-а, — замотал головой Крото. — Кетчум говорил: у него там семья.

«Семья» — вот слово, изменившее все! Карл знал, что у Кетчума нет семьи ни в Канаде, ни в другом месте. А с той семьей, которая когда-то у него была, старый сплавщик потерял всякие связи, и все это знали. Дети Кетчума по-прежнему жили в Нью-Гэмпшире. У них уже были свои достаточно взрослые дети, и никто не уезжал за пределы округа Коос. Но та семья давно не желала знать Кетчума.

— Никакой семьи у Кетчума в Канаде нет, — сказал тупому парню Ковбой.

— Он сказал, что в Торонто у него семья. А есть или нет, мне без разницы, — признался Крото.

Впоследствии, думая обо всем этом, Дэнни был тронут таким отношением Кетчума к ним с отцом. Он считал их своей семьей. Но этим же коротким словом он выдал их Карлу. Ковбой задумался: кого этот завзятый одиночка может называть семьей? Тут даже его извилин хватило, чтобы допереть: конечно же, Стряпуна и его сына. Ехать следом за пикапом Кетчума, не вызывая подозрений, было делом нехитрым. Грузовичок со старым, плохо отрегулированным мотором пожирал изрядное количество бензина, и за машиной тянулся черный шлейф выхлопных газов. Карл не поехал на своем автомобиле, а взял напрокат неприметный внедорожник с обычными зимними шинами. Таких машин, движущихся из Буффало по Мосту мира[210] в сторону Канады, было более чем достаточно. К тому же при своих ограниченных умственных способностях кое-какими навыками полицейского Карл обладал. Он умел ездить следом, не вызывая подозрений.

Ковбою было несложно найти для себя удобный наблюдательный пункт, чтобы оттуда незаметно следить за домом на Клуни-драйв. Вскоре он знал, кто когда покидает дом и когда возвращается (включая Кетчума). Естественно, Карл знал, что старый сплавщик гостит у Стряпуна и его сына. Бывшему помощнику шерифа безумно хотелось ухлопать всех троих, однако связываться с Кетчумом было опасно: Карл знал, что тот вооружен. Ковбоя поразила беспечность хозяев: днем входная дверь дома на Клуни-драйв вообще не запиралась, а вечером ее запирал последний, кто возвращался домой (обычно это был хромой повар).

Ковбою не составило труда пробраться в дом и изучить расположение комнат. Вскоре он узнал, кто где спит. Он думал, что теперь знает абсолютно все, что ему нужно. И вот здесь Карл ошибся.

Единственное оружие в доме находилось в гостевой комнате: там, где, по мнению Карла, остановился Кетчум. Ковбой только усмехнулся, увидев «винчестер-рейнджер» двадцатого калибра. (Дробовик для сопливых подростков, которые и стрелять еще толком не умеют.)

Но откуда бывшему помощнику шерифа было знать, что дробовик — рождественский подарок Кетчума для Дэнни? Старый сплавщик не любил разных глупостей с подарочной упаковкой, поэтому дробовик магазинного типа, с автоматической подачей патронов, в заряженном состоянии лежал у Кетчума под кроватью — там, где и сам Ковбой обычно прятал оружие. Карл никак не думал, что дробовик не вернется в округ Коос вместе с Кетчумом, а останется в доме на Клуни-драйв. Но в том, что Кетчум скоро вернется в Нью-Гэмпшир, он не сомневался. Оставалось лишь дождаться этого момента и начать действовать.

По мнению Карла, у него было несколько вариантов. Он поднялся по пожарной лестнице и отпер дверь третьего этажа. Если Дэнни этого не заметит, в дом можно будет проникнуть отсюда. Но если Дэнни обратит внимание на незапертую дверь и закроет ее изнутри, остается входная дверь. Весь вечер, пока повара и сына нет дома, она остается открытой. Ковбой заметил и то, что после обеда Дэнни не поднимается на третий этаж. (Причиной тому было выпиваемое пиво и красное вино: после выпивки писатель не хотел находиться в комнате, где работал.)

Каким бы образом Карл ни проник в дом — по пожарной лестнице или через входную дверь, — он сумеет надежно спрятаться на третьем этаже. Главное — соблюдать осторожность и не шуметь, пока повар с сыном не заснут. Половицы скрипят, (это Карл заметил), и ступени лестницы, ведущей вниз, — тоже. Ничего, он разуется и будет в одних носках. Первым он убьет повара, а уже потом — его сынка. Так думал Карл. В комнате Стряпуна он увидел на стене восьмидюймовую чугунную сковороду. От Нормы Шесть он знал, что этой сковородкой малолетний паршивец Дэнни убил Индианку Джейн. Карл мысленно представил себе картину запоздалой мести. Как приятно ему будет стоять в этой комнате и смотреть на труп хромого придурка, поджидая, пока туда не явится сынок спасать папашу. Чем этот Дэнни будет воевать? Сковородкой? Помашет пару секунд, а потом… Карлу его план казался безупречным. Он убьет их обоих и успеет свалить из Канады раньше, чем здесь обнаружат трупы. (Если повезет, к тому времени он уже будет в округе Коос.)

Дело несколько осложняла уборщица-мексиканка. Ее приходы и уходы не отличались такой предсказуемостью, как передвижения повара и сына (писатель был менее предсказуем в своих отлучках и возвращениях). Люпита могла появиться когда угодно, принеся пакет выстиранного белья или вспомнив, что не забрала мусор из кухни. По сравнению с ней даже в занятиях Кетчума было какое-то постоянство. Старый сплавщик ежедневно проводил пару часов в центре тхэквондо на Янг-стрит. Место это Кетчум нашел несколько лет назад, совершенно случайно. Зальчик гордо именовался «Центром чемпионов», и преподавал там иранец, в прошлом выступавший в борцовских состязаниях. Сейчас он обучал боксу и кикбоксингу. Кетчум сообщил, что совершенствует удары ногами.

— Боже милостивый! Тебе же восемьдесят три года. Неужели тебя еще интересуют боевые искусства? — удивился повар.

— Это, Стряпун, сплав нескольких боевых искусств, — пояснил Кетчум. — Тут тебе и бокс, и кикбоксинг, и захваты. Всегда интересно узнать, каким еще способом можно опрокинуть противника на землю. А когда я его повалил, дальше я уже знаю, что делать.

— Зачем это тебе, Кетчум? — не выдержал повар. — Ты что, собираешься участвовать в новых драках?

— Драка — не соревнование. Ее не запланируешь. Ты в нее попадаешь, и все. Потому и нужно быть готовым!

— Боже милостивый, — вновь пробормотал Доминик.

По мнению Дэнни, Кетчум всегда находился в состоянии готовности к войне. И его рождественский подарок — винтовка «винчестер-рейнджер», из которой писатель уложил трех оленей, — только подчеркивал эту готовность.

— Кетчум, но зачем мне в городе дробовик? — спросил писатель.

— Я знаю, Дэнни, — ты не ахти какой охотник. И вряд ли снова отправишься охотиться на оленей. Даже с этим дробовиком. Но такое оружие должно быть в каждом доме.

— В каждом доме, — машинально повторил Дэнни.

— Особенно в вашем, — сказал Кетчум, делая упор на последнем слове. — Тебе нужно оружие быстрое и безотказное, которое не подведет, если столкнешься лицом к лицу.

— Лицом к лицу.

Это уже повар повторил слова Кетчума. Доминик поднял руки, словно заранее сдавался на милость судьбы.

— Кетчум, честное слово, не знаю, нужен ли нам дробовик, — колебался Дэнни.

— Парень, я тебя о многом не прошу. Просто возьми эту игрушку. Следи, чтобы она постоянно была заряжена и лежала у тебя под кроватью. Самое надежное место для таких штучек.

Дэнни знал: первые два патрона заряжены дробью, третий — оленьей пулей. Писатель взял дробовик и повертел в руках. Подарок Кетчума ставил его в двойственное положение. Ему не хотелось обижать старого сплавщика, но едва отец увидел в руках сына дробовик, лицо повара приняло страдальческое выражение. Сам того не желая, Дэнни не раз заставлял старых друзей ополчаться друг на друга.

— Боже милостивый! — в который раз воззвал не слишком-то набожный повар. — Да я спать не смогу, зная, что у нас в доме — заряженный дробовик!

— Вот это мне и нужно, Стряпун, — обрадовался Кетчум. — Было бы идеально, если бы ты вообще не спал.

«Винчестер-рейнджер» имел березовое цевье и такой же приклад с резиновой подушечкой, гасящей отдачу. Дэнни поймал себя на том, что ему нравится слушать перепалку отца с Кетчумом.

— Черт бы побрал тебя с твоим подарком, — ворчал повар. — В одну прекрасную ночь я выйду помочиться, а мой сын подумает, что это Ковбой пожаловал, и пристрелит меня!

Дэнни засмеялся.

— Продолжайте в том же духе. Сегодня же Рождество. Вот и пусть у нас будет веселое Рождество.

Однако Кетчуму было отнюдь не весело.

— Не бойся, Стряпун, Дэнни тебя не застрелит, — мрачно сказал старый сплавщик. — Я всего лишь хочу, чтобы вы были готовы, беспечные вы дурни!

— Ин-ук-сук, — иногда бормотал во сне Дэнни.

Шарлотта научила его правильно произносить это индейское слово. (В Канаде оно считалось скорее инуитским, то есть эскимосским.) В устах Шарлотты оно звучало довольно часто.

Утром, проснувшись после рождественской ночи, Дэнни подумал: не убрать ли фотографию Шарлотты со стены над изголовьем кровати? Или заменить другим снимком? На этом фото она стояла в купальном костюме, только что вылезшая из воды. По ее телу скатывались капельки. Она стояла, обхватив себя руками, и улыбалась, но лицо ее было холодным. Ее сфотографировали на фоне основного причала, где она любила плавать. А между ее рослой фигурой и причалом виднелся загадочный инуксук[211].

Каменное сооружение напоминало человеческую фигуру, но очень отдаленно. С залива его можно было принять за навигационный знак. Некоторые инукситы действительно служили опознавательными знаками, но не этот.

Два крупных камня, поставленные друг на друга, создавали подобие человеческой ноги (ног, естественно, было две); нечто вроде каменной полки или столешницы соответствовало бедрам. Четыре камня поменьше образовывали верхнюю часть туловища (с внушительным каменным «животом»). Если это все-таки мыслилось человеческой фигурой, то было непонятно, почему у нее такие диспропорционально длинные ноги и обрубки вместо рук. Камень, обозначавший голову (если это, конечно, была голова), имел причудливые каменные «волосы», открытые всем ветрам. Инуксук не отличался высотой: он доходил Шарлотте до бедер, а с учетом перспективы съемки выглядел еще ниже. Однако никакие ветры, дожди и метели не могли повалить это нагромождение камней. Инуксук был на редкость стойким. Возможно, потому Дэнни и проснулся с этим словом на устах.

Окрестные острова изобиловали инукситами. Еще больше каменных «человечков» попадалось вдоль шоссе 69, между Пэрри-Саундом[212] и Пуант-о-Бариль. Дэнни запомнился большой щите надписью: «ПЕРВАЯ НАЦИЯ». ТЕРРИТОРИЯ ОДЖИБВЕ. Неподалеку от летних коттеджей, рассыпанных по берегу залива Мунлайт-Бэй (однажды в жаркий день их с Шарлоттой занесло туда на моторной лодке), торчали впечатляющие инукситы. Они словно охраняли вход в индейское поселение Шаванага[213].

«Но кто построил эти инукситы?» — думал Дэнни, лежа рождественским утром в постели и глядя на фотографию. Даже Шарлотта не знала происхождения инуксука на ее острове.

В то лето, когда Энди Грант занимался ремонтом спальных домиков, у него в бригаде работал индеец из поселения Шаванага. Дэнни вспомнилось, как в другое лето им привезли газовые баллоны. Лодка, на которой приплыли двое молодых парней, называлась «Первая нация». Один из них с гордостью сказал Дэнни, что является чистокровным оджибве. Шарлотта восприняла его слова с недоверием, а писатель так и не удосужился спросить ее почему.

Как-то он высказал догадку, что инуксук мог построить ее дед. Индейцы следили за каменным сооружением и, если оно падало, восстанавливали. Догадка Дэнни развеселила Шарлотту.

— Эти камни не падают, — сказала она. — И дед не строил инуксук. Его построили индейцы. Насколько помню, наш инуксук ни разу не падал.

— А в чем вообще значение инукситов? — спросил тогда Дэнни.

— Племенные корни, уважение, стойкость.

Ответ был слишком расплывчатым и не удовлетворил Дэнни Эйнджела. Писателя удивило, что Шарлотту такое объяснение вполне устраивало.

Может, спросить у индейцев? Дэнни поделился этой мыслью с Кетчумом, когда они ездили охотиться на оленей.

— Думаешь, они знают? Каждый индеец тебе наплетет свое.

(Кетчум считал, что некоторые инукситы были бессмысленным нагромождением камней.)

Дэнни заглянул под кровать, где лежал дробовик. Кетчум велел не застегивать чехол.

— Пока расстегиваешь молнию, любой влезший сюда идиот тебя услышит.

Конечно, он имел в виду не любого, а вполне конкретного идиота — бывшего шерифа округа Коос, который в свои восемьдесят три года никак не мог отказаться от мести.

— А предохранитель? — спросил Дэнни. — Неужели мне и на предохранитель не ставить?

Кнопка предохранителя находилась чуть впереди спускового крючка и при нажатии издавала легкий щелчок. Против этой меры безопасности Кетчум не возражал.

— Предохранитель оставь. Если Ковбой услышит щелчок предохранителя, значит, он почти добрался до вас.

Дэнни опять посмотрел на фотографию Шарлотты с инуксуком за ее спиной, потом снова нагнулся и заглянул под кровать, где тихо, словно притаившаяся змея, лежал «винчестер-рейнджер». Возможно, и каменный «человек», и дробовик двадцатого калибра оба олицетворяли защиту, но винтовка давала защиту более ощутимую. Дэнни согласился с доводами Кетчума: оружие в доме не помешает. Он вспомнил, что каждое Рождество обязательно несло в себе мрачную ноту. В этот раз «камертоном» послужил Кетчум с его подарком; в прежние годы мрак нагоняли либо Дэнни, либо повар. Впрочем, Доминик и вчера «отличился», сказав сыну и Кетчуму:

— Будь жив Джо, ему бы сейчас было тридцать пять. Имел бы как минимум двоих детишек.

Дэнни вспомнил, что и его потянуло подбросить дров в этот грустный костер:

— Джо был бы сейчас старше Шарлотты. Когда мы с ней встретились, ей было только двадцать семь.

— И представляешь, Дэниел, Джо был бы сейчас всего на десять лет младше, чем ты тогда… ну, когда он погиб.

— Эй! Хватит заниматься дурацкими подсчетами! — одернул их Кетчум. — Вы еще Индианку Джейн вспомните! Кстати, ей было бы сейчас аж восемьдесят восемь, и она бы точно не захотела слушать ваши бредни. Она вообще не любила бессмысленной болтовни.

Дробовик, подаренный на следующий день Кетчумом, тоже не прибавил смысла их разговорам. Повар принялся за вчерашнее и стал жаловаться на «жуткую особенность» посвящений, которыми писатель предварял свои романы.

Здесь он был прав. В посвящении к «Ребенку на дороге» стояло: «Моему сыну Джо — посмертно». Это было вторым его посвящением сыну и третьим посвящением тем, кто покинул мир живых.

— Пап, если люди продолжают умирать, я бессилен это остановить, — сказал Дэнни.

А Кетчум без устали демонстрировал повару и его сыну преимущества дробовика, в частности — как легко его заряжать и выбрасывать стреляные гильзы. Патроны летали по всей комнате. Один патрон (настоящий, не гильза) упал в ворох упаковочной бумаги от рождественских подарков. Кетчум не стал его искать. Старый сплавщик все заряжал и заряжал дробовик, словно дом на Клуни-драйв находился в осаде вражеской орды.

— Если мы проживем еще какое-то время, то превратимся в карикатуры на самих себя, — вслух произнес Дэнни.

Иногда он диктовал себе записываемые мысли. Но сейчас он ничего не собирался записывать. Писатель по-прежнему ворочался в постели, поглядывая то на фото Шарлотты и загадочного инуксука, то на вполне реальный и опасный подарок, лежащий у него под кроватью.

В Канаде был День рождественских подарков[214]. Кто-нибудь из знакомых писателей всегда устраивал у себя торжество. В этот день Дэнни водил Кетчума либо в «Эдди Бауэр»[215], либо в «Рутc»[216] и покупал ему что-нибудь из одежды, в которой старый сплавщик и отправлялся на праздник. Доминик, где бы он ни оказывался, всегда брался помогать на кухне, и чужая кухня становилась его домом. Дэнни лавировал от одной группки друзей к другой, стараясь не реагировать слишком эмоционально на политические выплески Кетчума. Впрочем, здесь была другая страна, и антиамериканские тирады старого сплавщика воспринимались на «ура».

— Один парнишка с Си-би-си хотел пригласить меня на радиошоу, — похвастался Кетчум, когда они ехали с праздника домой.

— Боже милостивый, — вздохнул сидевший за рулем повар.

— Хоть ты и трезвый, Стряпун, не думай, что ты хорошо водишь машину. Потому не мешай нам с Дэнни разговаривать, а сам следи за уличной сумятицей.

Ковбой мог бы той же ночью убить их всех, но Карл был труслив. Он решил не рисковать, пока Кетчум здесь. Бывший помощник шерифа не знал, что дробовик лежит не в гостевой комнате под кроватью, а в спальне Дэнни. Не догадывался Карл и о том, сколько Кетчум выпил. В эту ночь Ковбой мог бы вломиться в дом, и ни Кетчум, ни Дэнни не оторвали бы головы от подушки. Вместо обычных одного-двух бокалов красного вина писатель выпил четыре или пять. Правда, Дэнни проснулся среди ночи, подумав, что должен проверить, цел ли дробовик под кроватью. Он нагнулся, но не удержал равновесия и громко шмякнулся с кровати на пол. Однако ни повар, ни старый сплавщик не прибежали на шум.

После Рождества Кетчум никогда не задерживался в Торонто. Впоследствии он жалел, что не привез с собой Героя и (по какой-нибудь причине) не оставил пса в доме на Клуни-драйв. Будь там «замечательное животное», Карл ни за что не сумел бы влезть в дом и спрятаться в писательской комнате. Однако Герой находился у Пам Нормы Шесть и терроризировал ее собак (это выяснилось позже), а Кетчум рано утром уехал в Нью-Гэмпшир.

Дэнни проснулся раньше отца и обнаружил на кухонном столе записку Кетчума. К удивлению писателя, записка была аккуратно отпечатана на машинке. Значит, Кетчум поднялся на третий этаж, а Дэнни даже не услышал скрипа половиц у себя над головой и скрипа лестничных ступенек. Ни он, ни повар не проснулись от стука машинки. Кетчум вполне мог бы отругать их за потерю бдительности. Между тем в записке старого сплавщика об этом не было ни слова.

НАСМОТРЕЛСЯ НА ВАС, РЕБЯТА. ПОКА ХВАТИТ!

СОСКУЧИЛСЯ ПО СВОЕМУ ПСУ. ПОЕХАЛ К НЕМУ.

КОГДА ВЕРНУСЬ ДОМОЙ, БУДУ И ПО ВАМ СКУЧАТЬ!

ПООСТОРОЖНЕЙ С КРАСНЫМ ВИНОМ, ДЭННИ! КЕТЧУМ.

Карл обрадовался, увидев отъезжающий пикап Кетчума. Ковбой начинал нервничать. Понаблюдав за Люпитой (мексиканка несколько раз входила и выходила из дома), он успокоился. Она тщательно убрала в гостевой комнате. Значит, Кетчум уехал окончательно. Однако Карлу пришлось прождать еще целые сутки.

Вечером двадцать седьмого декабря повар с сыном ужинали дома. На мясном рынке Доминик купил замечательные колбаски со странным названием kielbasa[217]. Дома он вначале томил их в оливковом масле, пока те не приобрели золотисто-коричневый оттенок, а затем тушил с накрошенным фенхелем и луком. Колбаски тушились в томатном соусе, куда были добавлена цветная капуста и толченые семена фенхеля. Это блюдо он подал со свежим, еще теплым хлебом и зеленым салатом. (Хлеб повар замесил на оливковом масле и щедро посыпал розмарином.)

— Пап, а Кетчум оценил бы это по достоинству, — сказал Дэнни.

— Да. Хороший он человек, Кетчум, — к изумлению сына, ответил повар.

Не зная, как реагировать на столь неожиданную похвалу в адрес старого сплавщика, Дэнни вернулся к обсуждению их кушанья и предложил включить это блюдо в меню «Поцелуя волка».

— Нет-нет, — замахал руками повар. — Это слишком деревенское кушанье. Слишком простое даже для «Поцелуя волка».

— Но ты его замечательно приготовил. Такое блюдо было бы не грех подавать и членам королевских фамилий.

— Напрасно я не приготовил его раньше и не угостил Кетчума. Этого он никогда не ел, — только и сказал повар.

Вечер следующего дня был последним в жизни повара. Вместе со своим любимым Дэниелом они ужинали в португальском ресторане вблизи «Маленькой Италии»[218]. Ресторан назывался «Chiado», и Доминик очень любил здесь бывать. Впервые его привел сюда Арно, когда они работали неподалеку, на Куин-стрит-Вест. Вечером двадцать восьмого декабря (это был четверг) Дэнни с отцом оба заказали кролика.

Пока Кетчум гостил в Торонто, снег несколько раз сменялся дождем. Улицы попеременно становились то скользкими, то мокрыми. Сейчас опять подморозило. Домой повар с сыном возвращались в такси (повар не любил ездить на своей машине в центр города). К этому времени пошел снег. Следы Ковбоя возле пожарной лестницы и днем-то были малозаметными, а сейчас наст присыпало свежим снегом, и они совсем исчезли. Карл снял свою парку и разулся. Он вытянулся на кушетке писательской комнаты, сжимая на груди кольт сорок пятого калибра. Наплечная кобура ему не требовалась.

Из кухни донеслись голоса повара и его сына. Теперь уже никто не узнает, смог ли Карл разобрать слова их разговора.

— Дэниел, тебе пятьдесят восемь лет. В твоем возрасте нужно жить с женой, а не с отцом, — говорил повар.

— А тебе, пап? Разве тебе не нужна жена? — спросил Дэнни.

— Я достаточно пожил с женщинами, Дэниел. В семьдесят шесть находиться рядом с женщиной… я бы себя неловко чувствовал. Мне пришлось бы постоянно извиняться перед нею, — признался Доминик.

— За что?

— За разные малоприятные мелочи. Бывает, пукну ненароком. И разговариваю во сне.

— Тогда тебе стоило бы поискать тугоухую жену. Как наш Кетчум, — предложил Дэнни, и они оба засмеялись.

Карл слышал их смех.

— Дэниел, я серьезно: ты хотя бы завел себе постоянную любовницу, — говорил повар, пока они поднимались на второй этаж.

Ступеньки скрипели под их ногами, но по-разному. Чувствовалось, что один из поднимающихся хромает и ему тяжело идти наверх. Это Карл тоже слышал.

— У меня есть приятельницы, — начал было Дэнни.

— Я говорю не о твоих поклонницах.

— Пап, у меня уже нет поклонниц.

— А куда ж подевались эти молодые сумасбродки? Я читал их письма.

— Ты про этих? Я ничего не пишу им в ответ.

— Но есть же и другие женщины. Как это у вас называется? Помощники редактора? В отделах книготорговли достаточно женщин… Помнится, я даже видел тебя с кем-то из них. Пусть они моложе тебя, ну и что?

— Молодые женщины сейчас не очень-то хотят связывать себя постоянными отношениями, — объяснил отцу Дэнни. — У них на первом месте карьера. А женщины моего возраста либо замужем, либо вдовы.

— А чем тебе не нравятся вдовы? — спросил отец.

(Здесь они оба посмеялись, но уже не так долго.)

— Я не стремлюсь к постоянным отношениям, — сказал Дэнни.

— Не стремишься? А почему? — удивился повар.

Теперь отец и сын стояли в разных концах коридора, возле дверей своих комнат. Расстояние заставляло их говорить громче, и Ковбой наверняка слышал каждое слово.

— Знаешь, пап, по-моему, я тоже исчерпал свои возможности, — признался Дэнни.

— Я просто хочу, чтобы ты был счастлив.

— Я счастлив, что мы с тобой вместе. Ты всегда был мне хорошим отцом. Лучшим.

— Ты тоже был хорошим отцом, Дэниел.

— Я не слишком внимательно относился к отцовским обязанностям, — перебил его Дэнни.

— Я люблю тебя! — сказал Доминик.

— И я люблю тебя, папа. Спокойной ночи.

Дэнни вошел к себе и тихо затворил дверь.

— Спокойной ночи! — крикнул ему из коридора повар.

Пожелание было настолько искренним, что, возможно, даже Ковбою захотелось пожелать им обоим спокойной ночи. Но Карл лежал тихо, ничем не выдавая своего присутствия.

Выжидал ли бывший помощник шерифа еще целый час, после того как отец и сын вычистили зубы и в ванных смолк шум воды? Вряд ли. Мечтал ли Дэнни перед сном об острове Тернер-Айленд, о своей «писательской хижине», из окон которой видна маленькая упрямая сосна? Возможно, мечтал. А повар? Просил ли он в молитвах отпустить ему еще немного времени? Едва ли Доминик Бачагалупо вообще молился перед сном. В лучшем случае он засыпал с пожеланием, чтобы его одинокий сын «нашел себе кого-нибудь». Только это.

А половицы? Скрипели ли они под ногами грузного Ковбоя, когда он встал с кушетки и отправился исполнять свою «миссию»? Возможно, и скрипели, но повар их скрипа не слышал. Дэнни после выпитого в ресторане вина, быть может, снилось, что это Джо приехал из Колорадо.

Ковбой не знал, насколько темно бывает в доме по ночам, и потому заблаговременно проверил ступеньки, спустившись с закрытыми глазами. Он сосчитал число шагов от лестницы до двери комнаты повара. Узнал Карл и то, где находится выключатель: справа от двери, рядом с восьмидюймовой чугунной сковородой.

Оказалось, света на лестнице более чем достаточно: Дэнни всегда оставлял включенными две лампочки между первым и вторым этажами. Ковбой прошлепал в носках до нужной двери и распахнул ее.

— Что, Стряпун? Не ожидал увидеть? — спросил Карл, зажигая свет. — Вот и настало твое время подыхать.

Возможно, Дэнни слышал эти слова, а может, и нет. Но его отец сел на постели, щурясь от яркого света, и громко произнес:

— Что ж ты так долго добирался, болван? А ты и впрямь тупее собачьего дерьма. Джейн всегда это говорила.

(Эти слова Дэнни наверняка услышал.)

— Маленькая хромая вонючка — вот ты кто, Стряпун! — орал Карл.

Это Дэнни тоже слышал. Он уже стоял на коленях, вытаскивая из-под кровати чехол с дробовиком.

— А ты, Ковбой, все равно тупее собачьего дерьма! — кричал в ответ его отец.

— Нет, Стряпун! Я не так туп, потому что это ты сейчас сдохнешь!

В грохоте собственного голоса Карл не слышал, как щелкнул предохранитель дробовика. Он не слышал топота босых ног по коридору. Ковбой прицелился и выстрелил из кольта повару в сердце. Доминика Бачагалупо отбросило к изголовью кровати. Он умер мгновенно, на подушках. Карлу было не понять странной улыбки повара, обнажившей белый шрам на его нижней губе. И только Дэнни понял слова, произнесенные отцом за несколько мгновений до смерти.

— Ше бу де, — сумел выговорить Доминик.

Этим словам он научился у Агу и Сяо Ди. В переводе с китайского они означали: «Мне невыносимо с тобой расставаться».

Разумеется, Карлу так и не открылся смысл китайского выражения; зато, увидев позади себя голого человека, бывший помощник шерифа понял, почему повар умер с улыбкой на губах. Он улыбался, поскольку знал, что его громкие крики спасут жизнь сыну. А еще Доминик знал, что их друг Кетчум снабдил Дэнни оружием получше, нежели восьмидюймовая сковородка. Быть может, в свои последние мгновения Ковбой заметил направленное на него дуло «винчестер-рейнджера». Той самой винтовки, годящейся лишь для забав сопливых подростков.

Карл не успел повернуться и выстрелить. Ствол его кольта по-прежнему глядел в пол, когда первым патроном Ковбою разворотило половину горла. Карл попятился и рухнул спиной на ночной столик, раскрошив плечом лампочку в настольной лампе. После второго выстрела Дэнни горло Карла перестало существовать. Оленья пуля была, но сути, уже лишней, но Дэнни почти вплотную приставил дробовик к изуродованной шее Ковбоя и выстрелил, словно зияющая рана была магнитом, притягивающим его оружие.

Если верить словам Кетчума о том, как волки убивают свою добычу, не были ли эти три выстрела из дробовика двадцатого калибра настоящими «поцелуями волков»? Такими же дерзкими и беспощадными?

Дэнни спустился вниз и из кухни позвонил в полицию, сказав, что откроет для них входную дверь и что они найдут его на втором этаже, возле тела отца. Писатель отпер входную дверь, потом поднялся к себе и надел старый спортивный костюм. Он хотел позвонить Кетчуму, но время было слишком позднее. Да и к чему теперь спешить? Когда Дэнни вернулся в отцовскую спальню, следов от трех «поцелуев волков» не было видно. Они потонули в крови. Труп Карла был залит кровью с головы до ног, словно его окатили из шланга. Но мысль о том, сколько работы он задал Люпите, лишь пронеслась по задворкам сознания писателя. Коврик на полу был мокрым от крови. Кровь забрызгала стены, одну доску с фотографиями (ту, что висела над ночным столиком). Дэнни не сомневался: Люпита справится. Она справилась с кое-чем более тяжелым и страшным — пережила потерю ребенка.

А Кетчум был прав насчет красного вина. Дэнни сейчас думал об этом, сидя на кровати возле тела отца. Если бы в ресторане он пил только пиво, то, быть может, услышал бы Ковбоя на несколько секунд раньше и сумел бы выстрелить прежде, чем заговорил кольт сорок пятого калибра.

— Не казни себя, Дэнни, — говорил ему потом Кетчум. — Это я притащил за собой Ковбоя. Я должен был предвидеть, что он может увязаться за мной.

— И ты не казни себя, Кетчум, — говорил ему Дэнни, прекрасно зная, что старый сплавщик все равно не простит себе случившегося.

Когда приехала полиция, в соседних домах светились все окна. Громко лаяли потревоженные собаки. Обычно в такое время Роуздейл крепко спал. Жители близлежащих домов впервые слышали перестрелку и были откровенно напуганы. Некоторые собаки лаяли и сейчас. Войдя в дом и поднявшись на второй этаж, полицейские увидели знаменитого писателя вместе с мертвым отцом. Голова убитого повара покоилась на коленях сына, а тот сидел в изголовье забрызганной кровью постели. Как потом докладывал молодой инспектор убойного отдела, они нашли Дэнни Эйнджела там, где он сказал. В момент их появления писатель что-то напевал своему отцу, а может, читал какое-то стихотворение.

— Ше бу де, — шептал Дэнни, наклонившись над отцовским ухом.

Ни он, ни повар не знали, правильный ли перевод этих слов сказали Агу и Сяо Ди. Действительно ли «ше бу де» означало «Мне невыносимо с тобой расставаться»? Но так ли важна была сейчас точность?

«Мне невыносимо с тобой расставаться», — мысленно повторял Дэнни, обращаясь к любимому отцу, который почти сорок семь лет оберегал его от злобного и тупого Ковбоя. Оберегал с той самой ночи, когда они бежали из Извилистого.

Когда приехали полицейские, Дэнни впервые заплакал. Для него началось невыносимое расставание с отцом. Возле дома помимо двух полицейских машин стояла карета «скорой помощи». У всех трех машин продолжали вертеться включенные мигалки. Полицейские уже знали краткую версию, сообщенную им по телефону. В дом проник вооруженный злоумышленник, застреливший отца известного писателя. Сам писатель выстрелами из дробовика убил злоумышленника. Но молодой инспектор сразу понял, что дело тут гораздо сложнее заурядного вторжения в чужой дом. Полицейский с большим почтением отнесся к мистеру Эйнджелу. Понимая, каково сейчас писателю, он не торопил Дэнни. Пусть хоть немного придет в себя, соберется с мыслями. Учитывая возраст злоумышленника и то, что писатель стрелял в него с близкого расстояния и несколько раз (хотя первый выстрел уже был смертельным), полицейский детектив понимал: случившееся имеет под собой давнюю историю.

Инспектор не торопил Дэнни, однако он не мог сидеть здесь всю ночь.

— Мистер Эйнджел! — позвал он. — Сэр, если вы готовы, пожалуйста, расскажите о случившемся.

Его слова произвели странное действие. До сих пор знаменитый писатель плакал, как плачут взрослые люди. Теперь он вдруг заплакал, как мальчишка. А Дэнни действительно плакал сейчас, как двенадцатилетний мальчишка, словно Карл застрелил его отца не только что, а еще тогда, в Извилистом. Говорить писатель не мог, но жестом указывал на дверной проем.

Молодой инспектор понял это по-своему.

— Я знаю, что вы стреляли, стоя в дверях, — сказал он Дэнни. — Во всяком случае, первый выстрел вы сделали оттуда. Затем вы сделали несколько шагов вперед. Так?

Дэнни отчаянно тряс головой. Второй полицейский — совсем молодой парень — заметил восьмидюймовую чугунную сковороду, висящую на стене, почти рядом с дверным косяком. Странное, конечно, место для кухонной утвари. Парень вопросительно постучал пальцем по чугунной поверхности.

— Да! — сумел выговорить всхлипывающий Дэнни.

— Сними сковороду, — попросил напарника инспектор.

Дэнни по-прежнему сидел на постели, а голова отца все так же покоилась у него на коленях. Полицейский поднес к нему сковороду. Писатель протянул руку. Его пальцы обхватили деревянную ручку. И здесь его рыдания вдруг прекратились. Полицейские терпеливо ждали.

Дэнни поднял тяжелую сковороду над головой, затем положил на окровавленные простыни.

— Я начну вот с этой восьмидюймовой чугунной сковороды, — сказал он, как рассказчик, которому предстояло рассказать длинную историю, известную ему до мелочей.

Часть пятая. Округ Коос, штат Нью-Гэмпшир, 2001 год

Глава 14. Левая рука Кетчума

Кетчум уехал охотиться на медведя. Местом охоты он избрал леса в окрестностях поселка Уилсонс-Милс в соседнем штате Мэн. Но там ему не повезло. Теперь они с Героем возвращались на стареньком внедорожнике «судзуки» обратно. Границу между штатами они пересекли невдалеке от водопада Хаф-Майл на реке Дэд-Даймонд[219]. Там-то Кетчум и повалил здоровенного черного медведя-самца. Медведей он предпочитал бить из короткоствольной легкой винтовки — из такой когда-то охотилась на оленей Барретт, бывшая приятельница Дэнни. Это был карабин «ремингтон» со стандартными патронами. Кетчум ласково называл его «мой старый надежный и быстрый сукин сын». (Эти винтовки прекратили выпускать еще в 1940 году.)

Перевозка туши через границу штатов может быть сопряжена с «некоторыми трудностями». Иными словами, тушу Кетчум повезет в кабине. Медведь займет слишком много места, отчего Герою «придется прогуляться пешком». Так это звучало в устах Кетчума. Учитывая, что собаки пешком не ходят, весь обратный путь пес должен будет бежать за машиной. Но это были первые дни разрешенной псовой охоты на медведя. «Замечательное животное», возбужденное удачной охотой, послушно побежит вслед за «судзуки». Так это рисовалось Кетчуму накануне отъезда на охоту.

— Учти: мы с Героем вернемся только в понедельник, поздно вечером, — предупредил Дэнни старый сплавщик.

Весь длинный уик-энд от Кетчума не было никаких вестей. Дэнни и не пытался с ним связаться. Кетчум постепенно дозрел до собственного телефона и телефакса, но мобильного телефона у восьмидесятичетырехлетнего сплавщика не было. (Да и вряд ли в 2001 году жители Великих северных лесов могли похвастать обилием сотовых телефонов.)

Рейс, которым Дэнни летел из Торонто в Бостон, задержали. В Бостоне он взял напрокат машину. Ему очень хотелось неспешно поговорить за чашечкой кофе с Полом Полкари и Тони Молинари, но из-за этой дурацкой задержки рейса их встреча сократилась до торопливого пятнадцатиминутного ланча. Из Бостона Дэнни и Кармелла дель Пополо выехали во втором часу дня. Это был путь, который в 1954 году повар и двенадцатилетний Дэнни проделали в обратном направлении. С тех пор состояние дорог значительно улучшилось, и все же северная часть Нью-Гэмпшира, выражаясь словами Кетчума, по-прежнему находилась «далеко» от бостонского Норт-Энда. Уже под вечер они пересекли Понтукское водохранилище и по шоссе 16 покатили вдоль Андроскоггина к Эрролу.

Когда проезжали водохранилище, Дэнни узнал дорогу к Даммерскому пруду (бывшую лесовозную дорогу). Останавливаться он не стал, а лишь сказал Кармелле:

— Завтра мы приедем сюда с Кетчумом.

Кармелла кивнула. Она сидела рядом с Дэнни и во все глаза смотрела на Андроскоггин. Где-то через десять миль она нарушила молчание:

— Какая могучая река.

«Хорошо, что ты не видела эту реку в сезон распутицы», — подумал Дэнни. В марте и апреле Андроскоггин превращался в бешено несущийся мутный поток.

Кетчум считал сентябрь лучшим временем для поездки в Нью-Гэмпшир. Особенно для Кармеллы. Погода обычно была хорошей и солнечной. Правда, вечера становились прохладнее, зато исчезли комары, а до снега еще было сравнительно далеко. И все же здесь явственно ощущалось, насколько округ Коос севернее Бостона. Листья на местных деревьях начинали желтеть еще в конце августа. Второй понедельник сентября выглядел вполне осенним временем, и к вечеру обманчивое тепло сменялось холодом.

Кетчума волновало, сможет ли Кармелла ходить по пересеченной местности.

— Я, конечно, подвезу ее настолько, насколько возможно. Но к реке мне на машине не спуститься. Там ей придется пройти пешком.

Мысленно Дэнни представлял, о каком месте говорил Кетчум: возвышенность, глядящая на реку. Оттуда хорошо было видно излучину. Он только не мог представить, насколько изменились эти места. Сначала сгорел поселок Извилистый, теперь не стало и повара. Однако Доминик Бачагалупо не хотел, чтобы его пепел развеивали на месте бывшей столовой или где-то вблизи поселка. Он просил высыпать его прах в том месте, где почти шестьдесят лет назад река поглотила Рози. И почти там же через десять лет скрылся под бревнами Анджелу дель Пополо. Это и было главной причиной, заставившей Кармеллу отправиться в далекий путь. Много лет назад (тридцать четыре, если Дэнни не ошибся в расчетах) Кетчум приглашал ее приехать на берег Извилистой. Помнится, он сказал тогда Кармелле:

— Если вы когда-нибудь захотите увидеть место, где погиб ваш парень, я буду рад свозить вас туда и все показать.

Кармелле очень хотелось увидеть место, но ни в коем случае не бревна. Она знала, что вид бревен окажется для нее слишком тяжким зрелищем. Только речной берег, где ее дорогой Гамба и маленький Дэнни стояли и видели случившееся. Возможно, точное место, где ее первый и единственный ребенок, ее незабвенный Анджелу, ушел под воду. Конечно, когда-нибудь она поедет в те края.

— Спасибо вам, мистер Кетчум, — сказала она.

Потом она сказала Гамбе:

— Если тебе когда-нибудь захочется меня увидеть…

— Знаю, — коротко ответил Доминик, стараясь не глядеть на нее.

Дэнни, собираясь исполнить последнюю волю отца, и не вспомнил про Кармеллу, однако Кетчум настоял, чтобы он привез и ее. Когда в свои двенадцать будущий писатель впервые увидел эту женщину, он сразу обратил внимание на ее большую грудь, широкие бедра и широкую улыбку. Ее улыбка была даже шире, чем у Джейн. Дэнни знал: Кармелла — ровесница Кетчума или чуть старше. Волосы ее целиком поседели, даже брови стали седыми и теперь резко выделялись на смуглом лице. За эти сорок семь лет Кармелла изрядно раздалась вширь, но все равно она оставалась более женственной, чем Джейн в свои сорок два. Пол Полкари и Тони Молинари постоянно утверждали, что она счастлива с тем человеком, которого встретила после повара. Тем не менее Кармелла сохранила фамилию дель Пополо. Возможно, так она чтила память о двойной потере — мужа-рыбака и ее единственного драгоценного сына.

За весь долгий путь на север Дэнни не услышал от Кармеллы стенаний по поводу ее любимого Анджелу. И Гамбу она вспомнила всего один раз, сказав:

— Я потеряла его еще тогда, когда он уехал с Кетчумом. А теперь, Секондо, и ты его потерял! — воскликнула она со слезами на глазах.

Однако Кармелла быстро успокоилась и весь остаток пути ничем не показывала Дэнни, что мысли ее заняты целью их поездки.

Она продолжала называть Доминика его бостонским прозвищем Гамба. И Дэнни Кармелла называла Секондо, словно в ее сердце писатель по-прежнему оставался ее приемным сыном. Похоже, она давным-давно простила ему мальчишеские подглядывания за ее купанием в ванне. Сейчас Дэнни было трудно вообразить, что он позволял себе такие вещи, и он запоздало и достаточно формально извинился перед ней за свою давнюю бестактность.

— Чепуха, Секондо. Мне это даже льстило, — взмахнула пухлой рукой Кармелла. — Я только беспокоилась, как бы тебе это не повредило. А то вдруг бы тебя потянуло к толстым женщинам старше себя?

Дэнни почувствовал: Кармелле хочется услышать от него признание, что его никогда не тянуло к подобным женщинам, хотя, если говорить честно, крупных и толстых женщин в его жизни хватало. Это только Кэти была на редкость миниатюрной. Даже Шарлотта — единственная настоящая любовь в его жизни — имела лишний вес.

Подобно отцу, Дэнни был невысоким и худощавым. Услышав мнение Кармеллы, он подумал: возможно, с крупными женщинами он чувствовал себя надежнее. (Но это не имело никакого отношения к подглядыванию за Кармеллой или трагическому случаю с Джейн, которую он мальчишкой убил чугунной сковородкой, приняв за медведя.)

— Интересно, ты сейчас с кем-нибудь встречаешься? С какой-нибудь значимой для тебя женщиной? — спросила Кармелла, когда они проехали пару миль.

— Нет у меня никаких значимых женщин, — ответил Дэнни.

— Если не ошибаюсь, тебе почти шестьдесят. (Писателю было пятьдесят девять.) Твоему отцу всегда хотелось, чтобы ты нашел женщину, достойную тебя.

— У меня была такая женщина, но мы расстались, — сказал Дэнни, опасаясь, как бы Кармелла не углубилась в расспросы.

Кармелла вздохнула. Вместе с нею в машину села меланхолия, которая сопровождала их от самого Бостона. Меланхолия ощущалась столь же отчетливо, как и распространяемый Кармеллой запах: то ли легких духов, то ли запах ее тела. Запах этот был таким же естественным, как аромат свежеиспеченного хлеба.

— И потом, у моего отца, когда он достиг этого возраста, тоже не было значимых женщин.

Кармелла затаилась, ожидая его дальнейших слов.

— И женщин, по достоинству сравнимых с тобой, у него больше не было.

Кармелла снова вздохнула. Похоже, она была польщена и разочарована одновременно. Ей явно понравились слова Дэнни, но она досадовала, что не смогла направить разговор в желаемое русло. Кармелле не давало покоя желание узнать, что же в жизни Дэнни шло и продолжает идти не так. Теперь уже он ждал ее дальнейших слов. Он догадывался: сначала она пройдется по его неправильно устроенной жизни, а затем перейдет к более щекотливой теме — недостаткам его романов.

Болтовня Кармеллы утомила Дэнни. В ней вылезло старческое самодовольство, оправдывавшее любое собственное действие и осуждавшее чужие. Она начинала о чем-то говорить и теряла смысловую нить, а потом винила Дэнни, говоря, что он нарочно сбивает ее с толку или не уделяет достаточного внимания ее словам. Нет, повар никогда не страдал слабоумием. Да и про Кетчума такого не скажешь. Конечно, прогрессирующая глухота все больше затрудняла общение с ним. Его политические тирады становились все острее и нетерпимее. Однако никто не назвал бы Кетчума слабоумным стариком. А ведь он почти одного возраста с Кармеллой. Впрочем, у Кетчума и в молодости была своя логика, расходившаяся с общепринятой. Его и тогда называли свихнутым.

Солнце уже начинало клониться к закату, когда они проехали мимо небольшого рекламного щита с надписью «АНДРОСКОГГИНСКАЯ ТАКСИДЕРМИЯ».

— Боже мой! «Продаются лосиные рога», — прочла Кармелла.

Более мелкие надписи ей прочесть не удалось. (Эти «боже мой» Дэнни слышал поминутно, с самого времени выезда из Бостона, и они начинали его раздражать.)

— Может, хочешь остановиться и купить чучело какого-нибудь зверька? — спросил он.

— Только пока не стемнело! — ответила Кармелла.

Она захохотала и шлепнула его по колену. Дэнни не понял шутки, но вдруг поймал себя на том, что ему неприятно ехать в обществе этой толстой старухи. Мальчишкой он любил Кармеллу, да и потом тоже. Несомненно, и она его любила, а его отца просто обожала. Но теперь она превратилась в утомительную болтушку. Куда спокойнее и комфортнее было бы ехать одному. Это Кетчум почему-то захотел показать ей место, где утонул Эйнджел. Дэнни знал, что Кетчум прежде всего нужен ему, и нужен для более серьезного дела: помочь выполнить отцовское завещание и развеять прах повара над водами Извилистой. Это важнее, чем сопровождать Кармеллу к месту, где утонул ее Анджелу. Болтливая толстая старуха воспринималась как обуза и помеха. Дэнни было несколько стыдно за свои мысли. Он впервые подумал, что Пол Полкари и Тони Молинари не шутили, рассказывая, как счастлива Кармелла своим спутником жизни и как довольна самой жизнью. (Счастливые люди всегда скучны, а в старости — особенно.)

Но разве Кармелла не потеряла троих дорогих ей людей и среди них — единственного сына? Разве Дэнни, сам потерявший сына, может не испытывать к ней сострадание? Неужели схожие трагедии не объединяют людей?

Однако сострадать чужому горю — еще не значит покорно выдерживать безостановочную болтовню и нелепые вопросы. Он ничего не имел против Кармеллы, просто сейчас ему не хотелось находиться в ее обществе. Ему и так предстояло выдержать общество Кетчума и развеивание отцовского пепла над рекой.

— Где они? — спросила Кармелла, когда их машина подъезжала к Эрролу.

— Кто «они»?

(О ком это она? О чучелах зверей? Может, действительно захотела купить что-нибудь на память?)

— Где останки Гамбы? Его пепел, — спросила Кармелла.

— В прочной банке, которая не бьется. Она не стеклянная, а пластиковая, — ответил Дэнни, не собираясь вдаваться в подробности.

— Ты везешь ее в багажнике? — задала новый вопрос Кармелла.

— Да, — коротко ответил Дэнни.

Ему не хотелось рассказывать, какая это банка и что в ней хранилось прежде. К тому же они уже въехали в городишко, и, пока не стемнело, Дэнни надеялся сориентироваться. Так будет легче завтра утром найти Кетчума.

— Увидимся ясным ранним утром, — сказал в их последнем телефонном разговоре Кетчум.

— По времени это сколько?

— Самое позднее, до семи утра.

— Если поспеем, не раньше восьми, — внес поправку Дэнни.

Он очень сомневался, сумеет ли Кармелла подняться в такую рань и в каком она окажется состоянии (не говоря уже о том, что место их ночлега будет в нескольких милях от города). Кетчум предупредил его: в Эрроле останавливаться негде. Он порекомендовал отель в местечке Диксвилл-Нотч, где останавливались туристы, приезжающие полюбоваться северными красотами.

Проехав через Эррол, Дэнни убедился в справедливости слов Кетчума. Они свернули на дорогу к Умбагогу, проехали мимо местного продуктового магазина (он же винный). К востоку от Эррола был выезд на мост через Андроскоггин. С западной стороны к мосту притулилось здание пожарной команды. Дэнни развернул машину. Вновь оказавшись в Эрроле, они проехали местную начальную школу, которую в прошлый раз не заметили. Оказалось, здесь даже есть ресторан «Северный простор». Но самым процветающим местом в городе (если судить по внешнему виду) был магазин спортивных товаров, называющийся «Л. Л. Коут».

— Давай заглянем, — предложил Кармелле Дэнни.

— Только пока не стемнело! — вновь сказала она.

Дэнни вдруг вспомнил, как двенадцатилетним мальчишкой

он отчаянно хотел Кармеллу. Она пробудила в нем самые первые эротические желания. Как случилось, что эта соблазнительная женщина превратилась в повторяющуюся старуху?

Оба покосились на предупреждение у входа:

ПРОСЬБА НЕ ВХОДИТЬ С ЗАРЯЖЕННЫМ ОГНЕСТРЕЛЬНЫМ ОРУЖИЕМ

— Боже мой, — пролепетала Кармелла, словно она была вооружена до зубов.

Магазин продавал снегоходы и внедорожники. Витрины украшали чучела местных зверей и птиц. Надо думать, здешний таксидермист не сидел без работы. (Медведь, олень, рысь, лиса, кот-рыболов, лось, дикобраз, скунс — «куча зверья», как сказал бы Кетчум. Из пернатых преобладали чучела уток и хищных птиц.) Оружия продавалось столько, что из него можно было бы составить небольшой арсенал. Кармелла с опаской поглядывала на такое изобилие смертоносных штучек. Под стеклом лежало десятка полтора браунинговских ножей. Скорее всего, нож Кетчума тоже был куплен здесь. Продавалась тут и одежда, отбивающая запах. Услышав очередное «боже мой», Дэнни попытался объяснить Кармелле, зачем нужна такая одежда.

— Охотники не должны распространять человеческий запах, — сказал ей Дэнни.

— Боже мой, — отреагировала на объяснение Кармелла.

— Вам чем-нибудь помочь? — настороженно осведомился у них пожилой продавец.

В больших городах таких продавцов не увидишь. У него на поясе висел браунинговский нож. Громадный живот перевешивался через пряжку, а фланелевая рубашка в черную и красную клетку весьма напоминала одежду Кетчума. А вот шерстяных жилеток камуфляжной раскраски старый сплавщик не любил.

— Охота — не война. Зверье не открывает по тебе ответный огонь, — всегда говорил он.

Продавец смотрел на странных посетителей и ждал, что они скажут.

— Хочу спросить у вас дорогу. Нам нужно попасть в Лост-Нейшн. Не сейчас. К завтрашнему утру. Подскажете, как туда проехать?

— Это название давно никто не употребляет, — сказал продавец, и его подозрение заметно возросло.

— Мне говорили, что это где-то за поворотом на Эйкерс-Понд…[220]

— Верно, только его почти никто не называет Лост-Нейшн.

— Тогда скажите новое название, — попросил Дэнни.

Продавец с оскорбительной откровенностью разглядывал Кармеллу.

— Названия вообще нет. Только знак — что-то вроде объявления о мелком ремонте двигателей. Это первое, что попадется вам на глаза за поворотом на Эйкерс-Понд. Вы его обязательно увидите. Вот там и сворачивайте.

— Что ж, думаю, мы его не пропустим. Благодарю вас, — сказал продавцу Дэнни.

— А кого вы ищете? — спросил толстяк, продолжая глазеть на Кармеллу.

— Мистера Кетчума, — ответила Кармелла.

— А-а. Кетчум упорно продолжает называть это дорогой на Лост-Нейшн, — поморщился продавец, словно в самом названии было что-то глубоко неправильное. — Кстати, Кетчум вас ждет?

— В общем, да. Но не раньше завтрашнего утра, — ответил Дэнни.

— Я бы не поехал к Кетчуму, если бы он меня не ждал, — вдруг сказал продавец. — На вашем месте, конечно.

— Еще раз спасибо за объяснение.

Дэнни взял Кармеллу за руку и повел к выходу. Продавец крикнул им вслед:

— Только индеец будет упрямо называть это место дорогой на Лост-Нейшн. Вот и доказательство!

— Доказательство чего? — обернулся Дэнни. — Кетчум — не индеец.

— Ха-ха! — презрительно скривил губы продавец. — Он — полукровка, а все полукровки — индейцы.

Дэнни ощущал тяжесть поднимавшегося внутри Кармеллы гнева, как и тяжесть ее тела, поскольку она буквально повисла у него на руке. Ему все-таки удалось довести рассерженную старуху до двери, как продавец снова крикнул им вслед:

— Этот парень Кетчум — сам из исчезнувшего народа![221]

Потом, спохватившись, что сболтнул лишнее, продавец испуганно добавил:

— Только не передавайте ему моих слов.

— Насколько я понимаю, Кетчум периодически приезжает к вам за покупками? — спросил Дэнни, искренне наслаждаясь страхом, охватившим толстяка.

— У него такие же деньги, как у всех, — угрюмо пробубнил продавец.

— Я обязательно передам ему ваши слова, — пообещал Дэнни, выводя Кармеллу из магазина.

Когда они вновь оказались в машине, Кармелла спросила:

— Так мистер Кетчум — индеец?

— Не знаю. Может, частично. Я никогда его об этом не спрашивал.

— Боже мой, — вздохнула Кармелла. — Никогда не видела бородатого индейца. Даже в кино.

Они выехали из города по шоссе 26. Миновали чистенький палаточный лагерь с незатейливым названием «Кров и пища», проехали мимо трейлер-парка, названного, видимо, в традициях местных реалий «Опилочной аллеей». Попался щит с рекламой «Умбагога» — ассоциации снегоходов (транспорта, весьма актуального для здешних краев). Миновав поворот на Эйкерс-Понд, Дэнни не свернул с шоссе, а просто заметил место нужного им поворота. Как бы ни называлось место обитания Кетчума, утром его будет легче найти.

Почти стемнело. Возле дороги тянулось поле с высокой оградой. Естественно, Кармелла вслух прочла надпись:

— «Просим не пугать бизонов». Боже мой, но кому придет в голову пугать бизонов? — недовольным тоном воскликнула она.

Однако бизонов они не увидели, только пустое поле за оградой.

Отель (на рекламных щитах он горделиво именовался гранд-отелем) в Диксвилл-Нотч назывался «Балзэмс»[222]. В холодное время года сюда съезжались любители горных лыж, а в теплое — любители пеших прогулок и гольфа. В межсезонье, да еще и после уик-энда, отель был пуст. В ресторане они оказались единственными посетителями. Дэнни заказал обед. Кармелла глубоко вздохнула (вероятно, радуясь, что на сегодня путешествие окончено). Она попросила бокал красного вина. Себе Дэнни взял пива. Пить вино он перестал после гибели отца, хотя Кетчум всячески ругал его за это.

— Какой смысл отказываться от красного вина теперь? — кричал в трубку Кетчум. — Ты же без него не уснешь!

— Мне уже все равно, усну я или нет, — ответил старому сплавщику Дэнни.

Сидя за столом, Кармелла повздыхала, несколько раз произнесла «боже мой» и выразительно засопела.

— Вряд ли тебя удивит, что я прочла все твои романы, — начала она.

— Неужели? — наигранно-невинным тоном спросил Дэнни, делая вид, будто не понимает, в каком русле потечет дальнейший разговор.

— А как же иначе? — воскликнула Кармелла.

«Интересно, если она так счастлива в жизни, за что она сердится на меня?» — подумал Дэнни.

— Секондо, твой отец очень гордился тобой. И тем, что ты стал знаменитым писателем, и вообще.

Теперь уже Дэнни вздохнул и, задержав дыхание, спросил:

— А ты?

Правда, на этот раз его вопрос не звучал столь простодушно.

— Знаешь, эти твои истории и некоторые герои в них… как бы тебе сказать… они неприятны, — начала свою тираду Кармелла, однако что-то во взгляде Дэнни заставило ее умолкнуть.

— Понимаю, — только и сказал Дэнни.

Кармелла вдруг показалась ему очередной журналисткой, пробежавшей «по диагонали» его романы и теперь явившейся брать интервью. Трудно сказать, передалось ли это ощущение Кармелле. Но она вдруг почувствовала: все ее критические суждения не стоят того, чтобы высказывать их ее дорогому Секондо, ее второму сыну. Разве он не хватил в жизни столько же горя, сколько она?

— Секондо, ты лучше расскажи, о чем пишешь сейчас, — вдруг попросила Кармелла, тепло улыбнувшись писателю. — Ты ведь давно не выпускал новых книжек. Какой роман пишешь? Мне просто не терпится узнать, о чем он.

Уставшая Кармелла отправилась к себе в номер спать. Дэнни перешел в гостиничный бар. Там сидели несколько любителей футбола и смотрели какой-то вечерний репортаж. Дэнни не был настроен смотреть матч ни в баре, ни у себя в номере. Он не стал задергивать шторы, уверенный, что при его чутком сне утренний свет его быстро разбудит. Дэнни немного беспокоило, сумеет ли Кармелла встать так рано. Правда, даже если они и запоздают, Кетчум их все равно дождется.

Он лежал, не выключая ночника. Рядом с лампой на столике стояла банка с прахом отца. Последняя ночь, когда пепел еще можно увидеть и потрогать. Завтра ветер разнесет его над Извилистой. Дэнни смотрел на банку, как будто отцовский пепел мог говорить или каким-нибудь иным способом поведать о последнем желании отца.

— Ну что, пап, мы совсем близки к исполнению твоего желания, — сказал Дэнни. — Надеюсь, ты не передумал.

Банка, в которую насыпали пепел Доминика Бачагалупо, была из-под приправы для бифштексов по-нью-йоркски, выпускаемой компанией «Эймос». Приправа, как значилось на этикетке, состояла из морской соли, перца, трав и специй. Должно быть, отец купил ее на своем любимом мясном рынке, о чем свидетельствовала дополнительная наклейка на этикетке.

Когда отца не стало, банка была почти полной. Дэнни высыпал содержимое, наполнил ее отцовским прахом, а сверху, поскольку там оставалось место, насыпал тонкий слой приправы. Он сделал это на случай, если таможенная служба вдруг попросит его открыть банку. Пусть открывают — внутри по-прежнему пахло так, как и должно пахнуть. (Возможно, от перца таможенник даже чихнул бы!)

Но банка не привлекла внимания таможенной службы и благополучно пересекла границу.

Дэнни сел на постели и отвинтил крышку. Даже сейчас содержимое банки было больше похоже на приправу для мясных блюд, а не на человеческий пепел. Наверное, повару было бы приятно сознавать, в чем путешествует пепел от его бренного тела! В банке «Эймос Нью-Йорк Стик Спайс»!

Если души способны испытывать удовольствие, душа Доминика Бачагалупо сейчас была удовлетворена.

Дэнни погасил свет.

— Пап, это твоя последняя возможность что-нибудь сказать, — прошептал он, обращаясь к праху отца. — Если у тебя нет возражений, завтра мы едем к Извилистой.

Возражений не было. Пепел Доминика Бачагалупо, а также остатки смеси для мясных блюд хранили молчание.

Между его романами «К востоку от Бангора» и «Ребенок на дороге» прошло одиннадцать лет. Гибель отца заставила Дэнни прервать работу, но Кармелла ошибалась, думая, что теперь его молчание опять растянется на годы. В конце концов, со времени публикации последнего романа прошло всего шесть лет.

Как и после гибели Джо, после убийства отца текст романа, над которым работал Дэнни, вдруг показался ему поверхностным. Но в этот раз писатель даже не стал перерабатывать сюжет романа: он понял, что дальше писать эту вещь не будет. Почти сразу же Дэнни принялся за другой роман, совершенно иного содержания. Он писал все эти месяцы, когда его уединение то и дело нарушалось. Сам процесс писания был подобен ветру, разгонявшему туман. Пока Дэнни сидел за машинкой, мир обретал прежнюю ясность.

— Известным быть тяжело, — изрекла за ужином Кармелла.

Конечно тяжело, поскольку известность лишь усугубляла и без того неприятную процедуру полицейского расследования. Но Дэнни знал, что так оно и будет. Как же иначе? Был убит отец известного писателя. Сам писатель застрелил убийцу (несомненно, в целях самообороны). Казалось бы, уже сенсация, чтобы полоскать ее на телеканалах и страницах газет. Но открылись более сенсационные подробности: Дэнни Эйнджел и его отец почти сорок семь лет опасались преследования. И в Канаду автор всемирно известных романов переселился не по политическим мотивам, а из соображений личной безопасности. (Дэнни постоянно говорил об этом, просто он не раскрывал подробностей.) Трудно поверить, что он и его отец почти полвека прятались от одного безумца, бывшего полицейского!

Естественно, в американских СМИ нашлись журналисты, говорившие, что убитому повару и его сыну нужно было еще давным-давно обратиться в полицию. (Ну как они упускали из виду тот факт, что Карл сам был полицейским?) Канадская пресса пылала благородным гневом и писала об «американском насилии», дотянувшемся до писателя и его отца даже за границей. Разумеется, писали и об оружии: дурацком ковбойском кольте сорок пятого калибра и винтовке «винчестер-рейнджер» — рождественском подарке Кетчума, по сути спасшем Дэнни жизнь. Некоторые ревнители закона делали упор на незаконном хранении оружия в доме на Клуни-драйв. В конце концов оборонительные действия Дэнни сочли правомерными и не предъявили ему никаких обвинений. Но подарок Кетчума конфисковали.

— Да этот дробовик спас тебе жизнь! — орал в трубку Кетчум. — И потом, он — мой подарок, черт бы побрал этих копов! Кто его конфисковал? Я ему яйца оторву!

— Успокойся, Кетчум, — сказал ему Дэнни. — Дробовик уже сделал свое дело. Больше он мне не нужен.

— У тебя есть поклонники. Ты же сам говорил, среди них и свихнутые попадаются. Мало ли чего?

Но чаще всего и американские, и канадские СМИ допытывались у Дэнни:

— Вы собираетесь писать о случившемся?

Он все-таки научился отвечать с ледяным спокойствием на этот назойливый вопрос:

— Возможно, но не сейчас.

— Но ты собираешься писать об этом? — задала знакомый вопрос Кармелла, когда они ужинали.

Он не ответил и стал рассказывать о новом романе, который писал сейчас. Писать было на удивление легко: слова неслись, как ветер, и он не мог их остановить. Еще одно крупное произведение, но Дэнни не думал, что работа растянется надолго. Он не знал, почему работа идет с такой легкостью. Стоило ему написать самую первую фразу, как за нею полились все остальные. Дэнни даже процитировал Кармелле эту фразу по памяти: «Ресторан уже закрылся, но сын повара — единственный остававшийся в живых член семьи знаменитого маэстро кулинарии — продолжал трудиться на темной кухне». Из этого таинственного предложения родилось и название романа: «Ночью, когда ресторан закрыт».

Глупец! Неужели он рассчитывал, что все это произведет на Кармеллу впечатление? Ее реакция оказалась столь же предсказуемой, как и разговор в машине и за обедом.

— Так твой роман — про Гамбу? — спросила она.

Дэнни попытался объяснить ей: нет, этот роман не про Гамбу. Это история человека, который постоянно жил в тени своего отца — непревзойденного повара. Отец недавно умер, и его шестидесятилетний сын остался в мире один, не зная, как теперь жить. Он ничего не умел, не перенял даже малой доли отцовских талантов. Окружающие считали сына умственно отсталым. Всю жизнь он провел при отце, работая его помощником (но так только считалось). Поскольку повар сделал этот ресторан респектабельным и процветающим, персонал ресторана просто терпел его сына. А тот как будто застрял в детстве или подростковом возрасте. Все счета оплачивал отец, и он же покупал одежду своему великовозрастному сыну. Из уважения к памяти уникального повара его сына оставили работать в ресторане, однако без отцовской подсказки он не мог ничего приготовить. Сыну грозило увольнение или в лучшем случае перевод в мойщики посуды.

А дальше сын вдруг обнаруживает у себя способность «общаться» с духом отца, но при странных обстоятельствах: их контакт происходит только на кухне закрытого на ночь ресторана, когда там все бурлит и кипит. Боясь увольнения, сын начинает усердно учиться готовить по отцовским рецептам (при жизни отцу так и не удалось его научить). Дух отца подсказывает ему, исправляет ошибки. Когда сын овладевал рецептом какого-то блюда, умерший отец давал ему и некоторые практические советы: где покупать одежду, какие счета оплачивать первыми, как часто и куда ставить машину на обслуживание. (Вскоре сын понял, что некоторых моментов призрак отца не помнит; в частности, он забыл, что его заторможенный сын никогда не умел водить машину.)

— Разве Гамба — призрак? — удивленно воскликнула Кармелла.

— Думаю, мне нужно было бы назвать этот роман «Тупой повар», — язвительно бросил ей Дэнни. — Но в названии «Ночью, когда ресторан закрыт» есть что-то интригующее.

— Секондо, люди могут подумать, что ты написал кулинарную книгу, — предупредила его Кармелла.

Этот разговор начинал испытывать его терпение. Ну кому еще могло бы прийти в голову принять новый роман Дэнни Эйнджела за кулинарную книгу? Дальнейший сюжет писатель рассказывать ей не стал. Желая сделать Кармелле приятное, он сказал, каким будет посвящение: «Моему отцу Доминику Бачагалупо, посмертно». Второе посвящение отцу и четвертое из числа посмертных. Как он и думал, Кармелла расплакалась. От ее слез Дэнни испытал знакомое состояние покоя и безопасности. Когда Кармелла плакала, она выглядела почти счастливой. Во всяком случае, слезы на время отодвигали ее критику в адрес Дэнни.

Он лежал в постели, все меньше и меньше веря в то, что заснет. И зачем он потратил столько усилий, пытаясь растолковать Кармелле содержание романа? Зачем взялся за это безуспешное дело? Ну да, она спросила, о чем он пишет. Ей не терпелось узнать. Но ведь он всегда был умелым рассказчиком и всегда знал, как изменить тему разговора.

Незаметно для себя он стал погружаться в дрему. Дэнни представил себе сына умершего повара на пустой кухне ресторана. Подобно Кетчуму, учившемуся читать, сын повара составляет длинные списки слов, которые он силится понять и запомнить. В одну из ночей ему не давали покоя блюда из макарон. Чтобы их запомнить, он старательно выводит в тетрадке: «“Orecchiette” означает “ушки”. Они маленькие и кругленькие». Постепенно, шаг за шагом, он становится настоящим поваром. Только бы не было поздно, только бы в ресторане ему дали еще какое-то время, чтобы всему научиться! «“Farfalle”, — пишет умнеющий сын повара, — значит “бабочка”, но мой отец называл их “галстук-бабочка”».

В своем полусне Дэнни проходил главу за главой и добрался до той, где призрак отца заводит разговор о личной жизни сына. «Я так хотел, чтобы ты женился и у тебя родились дети. Ты был бы прекрасным отцом! Но тебе нравятся женщины типа…»

Типа кого? Дэнни пришлось добавить к персоналу ресторана новую официантку. Она как раз соответствовала типу женщин, от которых призрак отца старался предостеречь своего дурковатого сына… Наконец писатель заснул, и история оборвалась.

Полицейское расследование двойного убийства в доме на Клуни-драйв завершилось, и даже наиболее оголтелые и тупые журналисты перестали трепать эту тему. Ну сколько можно? Это было около девяти месяцев назад — почти срок беременности. Только в письмах, получаемых Дэнни, тема продолжала жить. В основном это были письма симпатии и поддержки, но попадались и прямо противоположные.

Дэнни внимательно прочитывал все письма: и те, где были слова утешения и соболезнования, и другие, где писавшие словно наслаждались, что кому-то (да еще известному писателю) было хуже, чем им. Однако он так и не получил письма, которого ждал, просматривая свежую почту. Он не слишком надеялся, что Небесная леди даст о себе знать. Но это не мешало писателю мечтать о ней. Он вспоминал светлую полоску волос на ее лобке, белый шрам, оставленный кесаревым сечением, пытался сочинять истории происхождения ее татуировок. Малыш Джо тогда дал ей имя супергероини. Но была ли ею Небесная леди? Может, в прошлой жизни она была воином? А что же случилось с нею в этой жизни, если она соглашалась голой прыгать с парашютом? «И что было с тобой потом? — мысленно спрашивал ее Дэнни. — Ведь не прыгаешь же ты до сих пор».

Однажды Эми написала ему (это было вскоре после гибели Джо), протянула ниточку, которую повар тогда ненароком оборвал, желая оградить сына от «свихнутых поклонниц». Дэнни не смог ей ответить (отец уничтожил письмо и конверт с обратным адресом). Но Эми не знала причины его молчания. Если он не ответил, с какой стати она будет писать снова? Теперь Дэнни читал все письма (не отвечая ни на одно), и надежды вновь услышать об Эми таяли. Он даже не знал, почему ему так хочется получить от нее весточку, но забыть эту женщину он не мог.

— Если ты когда-нибудь попадешь в беду, я вернусь, — сказала Небесная леди маленькому Джо, поцеловав двухлетнего карапуза в лоб. — А пока заботься о своем отце.

Слишком щедрые обещания в устах ангела, в голом виде спустившегося с небес. Правда, Эми сразу предупредила их, что ангелом она бывает лишь иногда.

После гибели сына Дэнни доводил себя до исступления, мысленно представляя, как Небесная леди вмешивается и спасает Джо. Но мысленные картины не могли изменить реальность. В тот снежный вечер Эми не работала ангелом и не могла уберечь выросшего карапуза от встречи с голубым «мустангом». А бесшабашная девица, сидевшая рядом и делавшая Джо минет, этого не умела.

— Эми, я снова хочу тебя увидеть, — произнес в своем хрупком сне Дэнни Эйнджел.

Его никто не слышал — только пепел отца. Но в драме, начавшейся этой ночью в гостиничном номере, банке из-под приправы для мясных блюд была отведена молчаливая роль.

Дэнни вздрогнул и проснулся. Утренний свет, бивший в окно, был слишком ярким. Может, они сильно опоздали на встречу с Кетчумом? Дэнни посмотрел на часы. Нет, времени достаточно. Он позвонил Кармелле в номер. К его удивлению, она уже встала. Голос Кармеллы звучал бодро, словно она ждала этого звонка.

— Знаешь, Секондо, здешнюю ванну, конечно, большой не назовешь, но я ухитрилась поплескаться.

Зал ресторана снова был пуст. Они позавтракали и отправились разыскивать логово Кетчума.

Старый сплавщик был прав насчет приезда сюда в сентябре. Утро обещало теплый и солнечный день по всему северо-востоку Соединенных Штатов. Даже сейчас, когда Дэнни и Кармелла выехали со стоянки отеля, солнце ярко сияло в безоблачном голубом небе. Дорогу устилали красные и желтые пятна кленовых листьев. Дэнни предупредил администрацию отеля, что они проведут здесь вторую ночь.

— Может, и мистер Кетчум поедет поужинать с нами, — защебетала Кармелла.

— Возможно, — ответил Дэнни, хотя очень в этом сомневался.

Скорее всего, в отеле «Балзэмс», учитывая его внушительные размеры, проводились разные семинары, симпозиумы и иные подобные встречи. Все это предполагало определенные правила. Кетчум был не из тех, кто ездит на симпозиумы и подчиняется правилам.

Они быстро добрались до щита с надписью «МЕЛКИЙ РЕМОНТ ДВИГАТЕЛЕЙ». Стрелка на щите указывала в сторону неприметной проселочной дороги.

— Я живу в конце дороги, — это был единственный ориентир, сообщенный Кетчумом.

Но положенного в таких случаях дорожного знака они не увидели. Зато через некоторое время им встретился второй щит, на котором такими же аккуратными буквами было выведено: «ОСТОРОЖНО! СОБАКА!» Рядом не было ни собаки, ни дома, ни машин. Наверное, знак предупреждал заранее, что если ехать дальше, то встреча с собакой обязательно состоится, но тогда предупреждать будет уже поздно.

— По-моему, я знаю этого пса, — сказал Дэнни, чтобы успокоить струхнувшую Кармеллу. — Его зовут Герой. Вполне приятный пес. Мне встречались собаки намного хуже, чем он.

Дорога постепенно сужалась, пока не сузилась настолько, что развернуться на ней было уже нельзя. Вдруг это не та дорога? Что, если дорога на Лост-Нейшн все-таки существует, но в другом месте, а глупый старый толстяк из магазина нарочно сказал им не то направление? Возможно, он имел зуб на Кетчума. Такое вполне может быть: Кетчум даже из вполне нормальных, дружелюбно настроенных людей способен вытащить самое скверное и враждебное.

— Кажется, впереди все-таки есть тупик, — сказала Кармелла.

Ее пухлые руки лежали на приборной доске, служа неким амулетом, предотвращающим столкновение.

Тупик, к которому они приближались, правильнее было назвать свалкой. Или автомобильным кладбищем для ржавых, раздолбанных грузовиков и трейлеров. Со многих из них было снято все, что еще могло пригодиться. Среди металлических остовов Дэнни заметил несколько лачуг. Одна из них была похожа на ветхую коптильню. Сейчас оттуда валил густой дым, который пробивался сквозь щели между досками. Казалось, еще немного — и оттуда вырвутся языки пламени. Отдельная струйка дыма поднималась из трубы на крыше бывшего трейлера. Правильнее сказать — бывшего ванигана. Значит, ваниган был жилым.

Дэнни заглушил мотор и вслушался. Лая не было. (Только потом он вспомнил, что Герой не лаял.) Кармелла опустила стекло со своей стороны и принюхалась.

— По-моему, мистер Кетчум что-то готовит.

На веревке между двумя трейлерами висела медвежья шкура. Скорее всего, в той лачуге сейчас коптилось его мясо.

— У меня есть знакомый парнишка. Если с ним поделиться мясом, он разделает мне медведя, — говорил по телефону Кетчум, когда они обсуждали эту поездку. — Но в теплую погоду я всегда копчу медвежатину.

Дэнни забыл, как пахнет копченая медвежатина. Запах был весьма странным и не сказать, чтобы приятно щекотал ноздри. Писатель осторожно открыл дверцу машины, озираясь в поисках Героя. Возможно, пес взял на себя роль сторожа, охраняющего коптильню. Но время шло, а он так и не выскакивал. Странное поведение для собаки с чувствительным обонянием.

— Кетчум! — позвал Дэнни.

— Кого там еще принесло? — послышался ответный крик.

Дверь ванигана с топящейся печкой распахнулась. Увидев, кто приехал, Кетчум быстро убрал винтовку.

— А говорили, можете запоздать! — сказал он, дружески махая им рукой. — Рад видеть вас снова, Кармелла, — почти игривым тоном добавил Кетчум.

— И я рада вас видеть, мистер Кетчум.

— Идемте в дом, угощу вас кофе. Дэнни, пепел Стряпуна не забыл привезти? Хочу взглянуть, куда ты его насыпал.

Кармелле это тоже было любопытно. Прежде чем попасть в ваниган, им пришлось пройти мимо выразительно пахнущей медвежьей шкуры. Кармелла отвернулась, чтобы не смотреть на отрезанную медвежью голову. Кетчум не отрезал голову полностью: она держалась на шкуре и висела носом вниз, почти касаясь земли. На губах застыли пузырьки крови. Там, где кровь капала из ноздрей, она тоже застыла, образовав подобие хрупкой рождественской игрушки, привешенной к носу зверя.

Кетчум взял банку и медленно вслух прочитал название на этикетке.

— Хороший выбор, — одобрил он. — Если не возражаешь, я пересыплю пепел в стеклянную банку. Зачем это надо, поймешь, когда мы приедем на место.

Дэнни не возражал. Он даже обрадовался предложению Кетчума, поскольку хотел сохранить эту пластиковую банку.

Кетчум готовил кофе, как в давние времена его готовили в ваниганах, когда не было ни газовых плит, ни кофеварок. Он налил в сковородку воды, в воду бросил яичную скорлупу, добавил молотого кофе и поставил на конфорку чугунной печки. Способ был довольно остроумным: кофейная гуща оседала на скорлупе, а кофе наливали, осторожно наклоняя сковородку. Отец Дэнни был сторонником более цивилизованного приготовления кофе, но Кетчум упрямо продолжал варить кофе по старинке. Напиток получался крепким. Кетчум добавлял в него сахара, забывая, что это нравится не всем. Вот и сейчас он угостил Дэнни и Кармеллу крепким, сладким и немного вязким кофе.

— Совсем как кофе по-турецки, — сказала Кармелла.

Она усердно старалась не оглядываться по сторонам, но хаос одинокого мужского жилья был слишком притягательным зрелищем. Как ни странно, в этом хаосе ощущалась своя упорядоченность, понятная только Кетчуму. Дэнни с его писательским любопытством было интереснее представить, где здесь может находиться телефакс, чем увидеть аппарат. По внутреннему пространству жилища было сразу заметно, что изначально здесь находилась большая кухня. Когда ваниган перешел в собственность Кетчума, в бывшей кухне появилась кровать, где он спал в окружении ружей, луков, стрел и целой коллекции ножей. Скорее всего, не весь арсенал Кетчума был доступен обозрению, но то, что это арсенал, — сомнения не вызывало. Глядя на все это, возникало ощущение, будто Кетчум постоянно ожидал нападения.

Скорее всего, «уокеровский кунхаунд» по кличке Герой вполне уютно себя чувствовал среди этого арсенала. Его подстилка — полотняный мешок, набитый кедровыми щепками, — находилась рядом с винтовками и дробовиками. Кармелла едва не ойкнула, увидев пса лежащим на окровавленной подстилке. Раны после встречи с медведем были не столько серьезными, сколько пугали своим видом. На белой, с голубовато-серыми пятнами шерсти остались кровавые следы медвежьих когтей. Кровотечение прекратилось, рана на бедре успела покрыться коркой, но чувствовалось, что кровь шла всю ночь. Наверное, Герою и сейчас было больно. Пес лежал, не шелохнувшись.

— Я не сразу понял, что Герой потерял только половину уха, — рассказывал гостям Кетчум. — Вчера столько крови было. Я решил: косматый оттяпал ему все ухо. А сегодня посмотрел — нет, половина осталась.

— Боже мой, — запричитала Кармелла.

— Ты не считаешь, что пса нужно отвезти к ветеринару? — спросил Дэнни.

— Герой с ветеринарами не ладит, — сказал Кетчум. — Мы по пути завезем его к Норме Шесть. У Пам есть какое-то зелье. Хорошо помогает от когтевых ран. У меня есть антибиотики. Буду давать, пока остаток уха не заживет. Ну что, Герой, добился своего? — спросил Кетчум, обращаясь к псу. — Говорил же тебе: не лезь впереди меня! Этот глупый пес кинулся на медведя, пока я еще был далеко! Показал свою храбрость.

— Бедная собачка, — вздохнула Кармелла.

— Ничего, скоро поправится. Зато я его вдоволь накормлю медвежатиной!

Кетчум встал.

— Ну что, нам пора.

С этими словами он снял с крючка карабин и повесил себе на плечо.

— Герой, идем, — скомандовал он псу.

Герой на негнущихся лапах поднялся со своей подстилки и поплелся за хозяином.

— А винтовка тебе зачем? — спросил Кетчума Дэнни. — Медведя ты уже подстрелил.

— Увидишь, — лаконично ответил Кетчум.

— Мистер Кетчум, неужели вы собираетесь еще в кого-то стрелять? — не удержалась от вопроса Кармелла.

— Только по необходимости, — ответил старый сплавщик и, желая переменить тему разговора, обратился к Дэнни: — Сомневаюсь, чтобы ты хоть раз видел медведя без шкуры и головы. Он тогда бывает похож на человека. Правда, зрелище не для женщин, — добавил Кетчум, поворачиваясь к Кармелле.

Вероятно, зрелище обезглавленной медвежьей туши вредило и собакам.

— Стоять! — скомандовал Герою Кетчум, и пес застыл на месте.

Кармелла тоже застыла.

Кетчум и Дэнни зашли в коптильню. Медвежья туша, подвешенная над чадящим очагом, напоминала гигантскую летучую мышь. Обезглавленный, медведь действительно был похож на человека. Правда, писатель никогда не видел человеческое тело с содранной кожей.

— Что, дух захватывает? — усмехнулся Кетчум, глядя на онемевшего Дэнни.

Когда они вышли, Кармелла и пес по-прежнему стояли, не шелохнувшись, словно Кетчум их заколдовал. Наверное, только внезапный ураган или снегопад еще как-то могли подействовать на них.

— Идем, Герой, — сказал Кетчум, и пес мгновенно «расколдовался».

Кармелла тоже послушно двинулась к пикапу, как будто приказ «расколдовал» и ее. Кетчум поднял раненого пса и положил в задней части пикапа.

— Ты это… отнесись к Норме Шесть с пониманием, — сказал Кетчум, когда они забирались в кабину.

Кабина была рассчитана на троих, но не с комплекцией Кармеллы, усевшейся посередине.

— Пам хочет кое-что сказать вам обоим, — продолжал Кетчум. — Знаешь, Норма Шесть — неплохой, в общем-то, человек. Подозреваю, она хочет извиниться перед вами. Не ее вина, что я тогда не умел читать. Я никогда не упрекал Пам за то, что она рассказала Карлу про Джейн и про то, как все тогда стряслось. Это было ее единственное оружие против Карла. А ты знаешь, он мог довести кого угодно.

— Я давно не сержусь на Норму Шесть, — ответил Дэнни.

Он попытался угадать, о чем сейчас думает Кармелла. Вид у нее был немного обиженный. Она молчала. Возможно, причиной являлась вовсе не Норма Шесть, а тяжелый медвежий запах, оставшийся в пикапе.

— Мы у нее долго не задержимся. Оставлю ей Героя, и поедем дальше, — словно в оправдание сказал Кетчум. — Это сейчас Герой смирный, после медвежьих когтей. А так он ее собак терпеть не может. Забавно, как он себя сегодня поведет.

Они проехали мимо щита, рекламирующего мелкий ремонт двигателей. Дэнни сомневался, что этот щит поставил сам Кетчум. Трудно было представить старого сплавщика чинящим чужие моторы. Хорошо, если свой сумеет починить. Может, это и называлось у него «мелким ремонтом»? Спрашивать Дэнни не стал. Запах в кабине становился просто невыносимым. Неужели медвежья туша ехала здесь, а не сзади?

— Кстати, мы вчера заезжали в «Л. Л. Коут», спрашивали, как к тебе проехать. Поговорили с продавцом, — сообщил Дэнни.

— С каким? Их там двое. Один — нормальный парнишка. Второй — совершенная задница. Так с кем?

— Наверное, со вторым, — сказала Кармелла.

Отвратительный запах ехал вместе с ними. Значит, медведь действительно путешествовал в кабине пикапа.

— Толстяк, что любит вырядиться в камуфляжную жилетку? — уточнил Кетчум.

— Он, — подтвердил Дэнни, отчаянно борясь с позывами к рвоте. — Он тебя считает наполовину индейцем.

— А мне-то что? Я вообще не знаю, кто я и каких кровей во мне намешано, — загремел Кетчум. — Наполовину индеец? Прекрасно. Даже на три четверти, если ему так хочется. Индейцы — исчезнувший народ, и мне это тоже подходит!

— Тот человек утверждал, что никто не называет твою дорогу дорогой на Лост-Нейшн.

— Надо бы и с него содрать шкуру и закоптить вместе с медведем! — заорал Кетчум. — Но только знаете что? — уже более игривым тоном спросил он у Кармеллы.

— Что, мистер Кетчум? — тоже спросила она, но со страхом.

— Он даже копченый будет противным на вкус! — громко захохотал старый сплавщик.

Они обогнули поворот на Эйкерс-Понд и вырулили на шоссе. На коленях у Дэнни лежала стеклянная банка с прахом отца. Пластиковая стояла внизу, и писатель придерживал ее ногами. Стеклянная банка была больше: прах отца вместе с остатками трав и специй заполнял ее только на две трети. Судя по этикетке, в ней когда-то был яблочный сироп.

Кетчум держал путь к аккуратному трейлерному парку «Опилочная аллея», где находилось жилище Пам Нормы Шесть. Правда, оно давно уже не имело колес и стояло на деревянных чурбанах посреди огородика. Это были два сочлененных трейлера. Своих собак Норма Шесть держала в загоне, чтобы не портили огород. Загон примыкал к стене трейлера, и там Дэнни заметил дверку вроде той, что устраивают для кошек. Только эта была крупнее кошачьей и позволяла собакам беспрепятственно перемещаться между загоном и жильем.

— Я пытался втолковать Норме Шесть, что в такую дверь пролезет и двуногая тварь. Хотя вряд ли здесь найдутся смельчаки, которые сунутся к ней в гости.

Нормы Шесть пока не было видно (только макушка головы). Она копалась в огороде, стоя на коленях. Тем не менее коленопреклоненная Пам была почти одного роста со стоящей на ногах Кармеллой. Услышав голоса, Норма Шесть поднялась. Осторожно, опираясь на грабли. Дэнни только сейчас вспомнил, какая она крупная. Не толстая, но ширококостная и почти вровень с Кетчумом.

— Как твое бедро? — спросил у нее Кетчум. — Думаю, ему не нравится, когда ты встаешь с колен.

— Мое бедро лучше, чем твой несчастный пес, — ответила Норма Шесть. — Иди сюда, Герой. Ты сам расправился с медведем или все-таки позволил этому придурку его пристрелить?

— Еще вопрос, кто из нас придурок. Говорил ему: не лезь к медведю, пока я не подойду на расстояние выстрела. Так нет, сунулся.

— Что, Герой? Старина Кетчум уже не такой проворный, как раньше? — спросила у пса Норма Шесть.

— Я застрелил этого поганого медведя, — тоном мальчишки, которому не верят взрослые, произнес Кетчум.

— Конечно застрелил, — согласилась Пам. — А иначе медведь задрал бы насмерть твое «замечательное животное».

— Я давал псу антибиотики от уха. Но у меня нет такого зелья, как у тебя. Вот я и привез Героя. Смажь ему раны от когтей.

— Это не зелье, а сульфамидная мазь, — усмехнулась Норма Шесть.

Появление Героя взбудоражило собак в загоне. В основном это были дворняги, но среди них Дэнни заметил и немецкую овчарку. Герой тоже внимательно следил за тем псом, от которого его отделяла металлическая сетка.

— Сочувствую тебе, Дэнни, — сказала Норма Шесть. — И прости меня за то, что тогда все с меня и началось.

Произнося эти слова, Норма Шесть глядела не на писателя, а на Кармеллу.

— Не ты же охотилась за моим отцом, — сказал Дэнни. — А случившееся едва ли можно было предотвратить.

— Все теряют близких людей, — сказала ей Кармелла.

— Когда-то мне нравился Стряпун, — призналась Норма Шесть, глядя теперь на Дэнни. — Но он меня не замечал. Наверное, это меня и подстегнуло.

— Это что ж, тебя тянуло лечь под Стряпуна? — спросил Кетчум. — Подходящее время для признаний!

— Я говорю не тебе, а ему! — огрызнулась Норма Шесть. — Но извиняться за это я не стану. А это я уже говорю тебе, Кетчум.

Кетчум поддел носком сапога земляной ком.

— Ладно, что теперь вспоминать? Я заеду за псом ближе к полудню, а может — и ближе к вечеру.

— Мне все равно, когда ты заедешь. Герою у меня будет хорошо. Во всяком случае, я не поволоку его охотиться на медведя!

— Я тебе скоро привезу медвежатины, — угрюмо пообещал ей Кетчум. — Если самой не понравится, скормишь своим шавкам.

Кетчум кивнул в сторону загона. Едва он произнес слово «шавки», собаки Нормы Шесть дружно залаяли.

— Кетчум, тебе обязательно нужно, чтобы у меня были неприятности с соседями? — Пам повернулась к Дэнни и Кармелле. — Вы не поверите, но он — единственный придурок, который может довести моих собак до бешенства.

— Не могу поверить, — улыбнулся Дэнни.

— Заткнитесь вы все! — крикнула своим собакам Норма Шесть.

Собаки послушно замолчали и отошли. Только немецкая овчарка по прежнему стояла, уткнув морду в проволочную сетку, и злобно поглядывала на Героя. Он отвечал овчарке тем же.

— На твоем месте я бы держал их порознь, — сказал Кетчум, указывая на своего пса и овчарку.

— Без тебя знаю! — ответила Норма Шесть.

— Сварливая ведьма, — бросил ей Кетчум. — А ты останешься здесь, — сказал он Герою, даже не глядя на пса.

От его приказа Кармелла почему-то тоже застыла на месте.

Старость не была благосклонна к Норме Шесть, ровеснице Кетчума. Дэнни помнил ее достаточно привлекательной женщиной. Теперь же Пам выглядела жутковато. В детстве Дэнни думал, что у нее естественные светлые волосы. Оказалось, она всегда (и даже сейчас) красилась под блондинку. Не помнил писатель и шрама на ее верхней губе. Наверное, «подарок» времен совместной жизни с Ковбоем. (Возможно, бедро ей повредил тоже он.)

Когда Кетчум залез в кабину пикапа и включил радио на всю мощь, Норма Шесть сказала Дэнни и Кармелле:

— Я ведь до сих пор люблю Кетчума, но он так до конца меня и не простил. А осуждать он горазд: и за проступки, и за то, что другой человек не всегда может совладать с собой.

Дэнни молча кивал. Кармелла как будто вновь была загипнотизирована приказом Кетчума.

— Дэнни, поговори с ним, — попросила Пам. — Скажи, чтобы не делал с собой никаких глупостей. И прежде всего — со своей левой рукой.

— А при чем тут его левая рука? — не понял Дэнни.

— Спроси у него сам, — ответила Норма Шесть. — Я не люблю говорить на эту тему. Достаточно сказать, что он ни разу не дотронулся до меня левой рукой!

Она вдруг заплакала.

— Ты когда-нибудь заткнешься? — крикнул Норме Шесть Кетчум, опустив окно. — Нам ехать пора!

От его крика собаки Нормы Шесть снова залаяли.

— Ты ведь сказала все, что хотела? Или все еще извиняешься?

— Идем, Герой, — позвала Норма Шесть раненого пса.

Она повернулась и пошла в трейлер. Герой поковылял следом.

Был восьмой час утра. Как только Дэнни с Кармеллой оказались в кабине пикапа, собаки Нормы Шесть прекратили лаять. В задней части пикапа у Кетчума было припасено полкорда дров, прикрытых толстым брезентом. Туда же он запихнул и винтовку. Водители машин, едущих следом, даже не заподозрят, что в старом пикапе, под брезентом, спрятано оружие. К сожалению, Кетчум не мог никуда спрятать медвежий запах.

По радио передавали песню Криса Кристофферсона[223] — что-то из написанного им в семидесятые годы. Дэнни всегда нравилась эта песня и сам автор-исполнитель. Но даже Крис Кристофферсон не мог в это прекрасное утро заглушить сильную вонь, оставленную медведем.

Быть может, это наша последняя ночь,

И нам никогда не пройти здесь опять.

Когда Кетчум вывел пикап на окружное шоссе 16 и они поехали на юг, параллельно водам Андроскоггина, Дэнни протянул руку и выключил радио.

— Что это я должен узнать о твоей левой руке? — спросил он старого сплавщика. — Неужели ты до сих пор думаешь, как бы ее оттяпать?

— Черт тебя подери, Дэнни! Не проходит и дня, чтобы я об этом не думал.

— Боже мой. Мистер Кетчум… — закудахтала было Кармелла, но Дэнни быстро ее перебил:

— Но почему левая рука? Ты же не левша?

— Отстань, Дэнни. Я обещал твоему отцу, что ты об этом никогда не узнаешь. Хотя Стряпун поди и забыл про все.

Дэнни сжал в руках банку с отцовским пеплом и несколько раз встряхнул.

— Пап, что скажешь? — спросил он у молчаливого праха. — Кетчум, я что-то не слышу отцовских возражений.

— Отлипни! Я и твоей матери обещал ничего тебе не рассказывать! — крикнул Кетчум.

Дэнни помнил то, что когда-то рассказала ему Джейн. В тот вечер, когда утонула его мать, Кетчум задумал наказать себя. Спустившись в кухню, Джейн застала его с большим секачом. Левую руку он положил на разделочный стол, а правой занес над ней секач.

— Не смей глупить! — крикнула ему Джейн.

Но Кетчум молча глядел на свою левую руку. Возможно, он представлял, как она, отрезанная, валяется на доске. Джейн было некогда следить за ним — наверху рыдал повар и во все горло орал маленький Дэнни. Позже, сумев кое-как их успокоить, индианка вновь спустилась в кухню. Кетчум уже ушел. Джейн обшарила все углы в поисках отрезанной руки сплавщика.

— Думала, найду где-нибудь его оттяпанную руку. Мне очень не хотелось, чтобы ее нашел твой отец, — рассказывала Джейн маленькому Дэнни.

Иногда, особенно если Кетчум был пьян, Дэнни замечал его взгляд, остановившийся на левой руке. И точно так же он смотрел на гипсовую повязку в тот день, когда Эйнджел провалился под бревна.

Некоторое время они ехали молча. Невдалеке все также поблескивала вода Андроскоггина.

— Слушай, Кетчум, — наконец сказал Дэнни. — Меня не интересует, какие обещания ты давал моим родителям. Но я одного не могу понять. Если ты считаешь себя виновным, если ты так себя ненавидишь, что хочешь причинить себе вред, тогда почему ты не оттяпаешь себе правую руку?

— Да потому что я левша! — рявкнул Кетчум.

Кармелла начала кашлять. Возможно, ее доконало медвежье зловоние. Не поворачиваясь ни к кому из мужчин (казалось, она обращалась к приборной доске или молчащему радио), Кармелла сказала:

— Мистер Кетчум, пожалуйста, расскажите нам эту историю.

Глава 15. Танцы лосей

Кетчум отнюдь не собирался прямо сейчас, в кабине пикапа, начинать рассказ о тайне своей левой руки. Дэнни это не удивляло. К тому времени, когда они миновали Понтукское водохранилище и поехали в направлении Даммерского пруда (Дэнни узнал знакомые дренажные канавы на окрестных полях), стало очевидно, что у Кетчума имеется собственная «повестка дня». Естественно, Кетчум не вдруг стал называть свою левую руку «основной». Здесь была какая-то логика, хотя и странная. Но история, раскрывавшая эту логику, могла и должна была подождать. И еще Дэнни заметил, что Кетчум не свернул на бывшую лесовозную дорогу, ведущую в сторону Извилистой.

— У тебя есть какие-то причины заехать в Париж? — спросил писатель.

— В Западный Даммер, — поправил его Кетчум. — Точнее, на его развалины.

— Кто-нибудь еще называет это место Западным Даммером?

— Я называю, — отрезал Кетчум.

Они пересекли новый мост через Филипс-брук и поехали по дороге, по которой Джейн возила Дэнни в школу. Тогда поездка из Извилистого до Парижа казалась бесконечной. Сейчас Дэнни даже не успел заметить расстояния. А вот медвежье зловоние в кабине пикапа он замечал каждую секунду.

— Ты только не скрещивай яйца, Дэнни. Знаю, сколько зла ты видел в школе Парижской промышленной компании. Наверное, ты бы с удовольствием ее взорвал. Но представь себе, здание стоит до сих пор, — предварял встречу с прошлым Кетчум. — Поясняю для вас, Кармелла: там наш будущий писатель начал, как это говорят, путь к знаниям. И вдобавок насмотрелся разной малолетней швали.

Кармелла внимательно слушала. По некоторому недоумению на ее лице чувствовалось, что ей непонятно, зачем нужно скрещивать яйца. А может, Кармеллу это и не интересовало и сейчас она боролась с подступающей тошнотой. Сочетание тряски по грунтовой дороге и отчаянного зловония в кабине, должно быть, побуждало ее выйти наружу и исторгнуть из себя ранний завтрак. Дэнни самого поташнивало, и он старался не замечать медвежьи шерстинки, порхавшие возле его ног. Их поднимал ветер, который врывался в открытое со стороны Кетчума окно. Если окно закрыть, шерстинки перестанут порхать, зато зловоние станет еще сильнее.

Пикап имел ручное переключение скоростей, однако Кетчум все равно умудрялся держать руль одной правой рукой. Локоть левой руки выставлялся из окошка, а ее пальцы лишь слегка касались рулевого колеса. Кетчум крепко держал руль одной правой. Когда ему требовалось переключить скорость, правая рука опускалась вниз, примерно туда, где находились колени Кармеллы, и поворачивала рычаг. В эти моменты левой рукой он слегка придерживал руль, но тут же отводил ее, когда правая возвращалась на место.

Манера вождения у Кетчума была на редкость изменчивой и непредсказуемой — совсем как ветер, что врывался через окошко и трепал клочья его бороды. (Если бы окошко сейчас оставалось закрытым, Дэнни и Кармеллу наверняка бы уже не раз вывернуло.)

— А почему ты не запихал медведя в кузов пикапа? — спросил Дэнни.

Может, это был некий охотничий ритуал, требовавший, чтобы трофей ехал рядом с охотником?

— Ты не забыл, что я ехал через штат Мэн? Да, медведя я уложил в Нью-Гэмпшире, но мне пришлось ехать через территорию соседнего штата. У меня нью-гэмпширские номера. Если бы медведь лежал в кузове, меня легко бы мог остановить какой-нибудь егерь или патрульный и потребовать лицензию. Лицензия у меня имелась, но только нью-гэмпширская.

— А Героя ты куда дел? — спросил Дэнни.

— Затолкал назад. Его раны всю дорогу кровоточили. Живое зверье истекает кровью сильнее, чем мертвое, поскольку у живых продолжает биться сердце.

Эта фраза предназначалась Кармелле, усиленно подавлявшей позывы к рвоте.

— Короче говоря, я усадил медведя рядом с собой. Если не приглядываться — обычное зрелище: в кабине едут двое бородатых парней.

Должно быть, Кетчум сидел во весь рост, а медведя он опустил ниже. Издали зверь вполне казался задремавшим пассажиром. Издали волосы Кетчума и медвежья шерсть тоже воспринимались вполне одинаково (его седина замечалась лишь вблизи). Так что егеря и патрульные даже не остановили свой взгляд на быстро едущем пикапе. Проехали какие-то бородачи, велика важность!

— Я потом выскреб все сиденье. Смыл все пятна крови, — продолжал Кетчум на подъезде к Парижу. — Меня самого занимает: сколько еще мой пикап будет благоухать? Но медвежий запах — самый стойкий. Может, мне несколько месяцев придется с ним ездить.

Кетчум переключился на первую скорость. Его крупная правая рука ненароком задела колено Кармеллы.

— Не волнуйтесь, я не пытаюсь вас завести, — тут же сказал Кетчум. — Никак не думал, что рычаг коробки передач окажется у вас между ног! В следующий раз мы посадим Дэнни в середину.

Дэнни вертел головой, пытаясь увидеть паровую лесопилку, но ее не было. Когда-то бревна плыли по Филипс-Бруку до Парижа. Здесь Парижская промышленная компания, находившаяся в штате Мэн, создала цех по изготовлению тобоганов. Но где же теперь старая лесопилка? Что случилось с конюшней и инструментальным цехом? А еще здесь был дом для собраний — что-то вроде местного клуба. И общежитие — барак на семьдесят пять человек. Да, ведь здесь еще стоял и дом управляющего лесопилкой. В детстве он казался Дэнни красивым. А сейчас осталось только здание школы. Фабричный поселок перестал существовать.

Кетчум остановил машину.

— Что случилось с Парижем? — спросил писатель, слушая шум воды в Филипс-Бруке, который ничуть не изменился.

— Ты хочешь сказать, с Западным Даммером? — грубо поправил его Кетчум.

Старый сплавщик зашагал к холму, где некогда стоял дом собраний.

— Не знаю, почему они тянули до девяносто шестого года. Потом пригнали сюда бульдозер и пошли крушить все подряд!

Он нагнулся и поднял валявшиеся в траве ржавую кастрюлю и не менее ржавую сковородку. Кетчум ударил их друг о друга. Послышался глухой клацающий звук.

Дэнни шел следом за Кетчумом, не оглядываясь на Кармеллу.

— Так все, что здесь было, сровняли бульдозером?

Он мог бы и не спрашивать. Из земли торчали ржавые железки, похожие на кости. Когда-то они были частью станков лесопилки. У конюшни провалилась крыша, и груду досок никто не стал разбирать. Общежитие наполовину ушло в землю. Из невысоких зарослей можжевельника выглядывали остатки двухъярусных кроватей. Дэнни они показались совсем маленькими, словно детские кроватки. Невдалеке громоздился умывальный стояк с круглой дырой, в которую когда-то вставлялась раковина. Чуть поодаль валялся опрокинутый набок ржавый корпус парового тягача «ломбард». Бульдозер помял ему котел, однако больше ничего сделать не смог. Тягач утопал в зарослях одичавшего малинника, похожий на скелет динозавра или иного вымершего чудовища.

— Если хочешь уничтожить место, его нужно сжечь! — бушевал Кетчум.

Кармелла, пыхтя, семенила следом, поминутно останавливаясь и отдирая колючки со своих городских слаксов.

— Я хотел, чтобы ты сначала увидел это позорище. Они даже толком не сумели ликвидировать свой поганый поселок. Что с них взять? У них в Западном Даммере мозги были тупее собачьего дерьма!

— А почему же тогда школа стоит? — спросил Дэнни.

(Вспоминая, сколько он натерпелся от западнодаммерской шантрапы, Дэнни предпочел бы, чтобы здание школы сровняли с землей.)

— Не знаю. Видно, каким-то придуркам она приглянулась. Устроили там что-то вроде базы отдыха. Я тут все время лыжников вижу. Любители погонять на снегоходах приезжают. Нашлись еще какие-то умники. Из тех, что болтают про чистые источники энергии. Хотят на холмах и горках понаставить ветрогенераторов. Высота каждого — триста пятьдесят футов. Размах лопастей — сто пятьдесят футов! Для обслуживания понадобятся дороги. Значит, еще окрестности разворотят. У нас тут что, тропики? Как ударят морозы и повалит снег, игрушки эти нужно останавливать на зиму, иначе сломаются. А сколько придурков будут следить за обмерзанием лопастей и потом за оттаиванием! Весной все это хозяйство запустят снова. Теперь представь, какая пропасть ледяных осколков полетит вниз, когда ветряки закрутятся! Располосуют и лося, и человека — охнуть не успеешь. Забыл еще про шум. Представляешь, какой гудеж тут будет стоять? Самое смешное — ветряки собираются ставить защитники окружающей среды. Это они вопили, что лесосплав губит реки и леса. Правда, может, и их родители. Нынешние совсем молодые.

Кетчум вдруг замолчал, увидев, что Кармелла плачет. Она успела пройти совсем немного и либо запуталась в малиннике, либо боялась наскочить на торчащие из земли железки. Зычный голос Кетчума перекрывал шум Филипс-Брука. Может, Кармеллу напугал паровой тягач «ломбард»? Или вне городской среды она вдруг почувствовала себя совершенно беспомощной?

— Мистер Кетчум, мы можем взглянуть на то место, где мой Анджелу расстался с жизнью?

— Обязательно, Кармелла. Мы ведь туда и едем. Просто мне захотелось показать Дэнни часть его прежней истории, — хмуро ответил ей Кетчум. — Писателям ведь надо знать свою историю! Правда, Дэнни?

Не дожидаясь ответа, Кетчум разразился новой тирадой:

— Дом собраний, дом управляющего — все сровняли этим дерьмовым бульдозером. Тут кладбище было — так они и кладбище проутюжили!

— А яблоневый сад остался, — сказал Дэнни, указывая на ряды одичавших яблонь.

— И кому он нужен? — усмехнулся Кетчум, даже не взглянув в сторону сада. — Этими яблоками только олени кормятся. Я их тут порядком уложил.

(Наверное, в Западном Даммере даже олени были тупее собачьего дерьма. Они просто стояли под яблонями, жевали кислые яблоки и ждали, пока прозвучит выстрел охотника.)

Они вернулись к пикапу. Кетчум развернул машину. Теперь посередине уселся Дэнни и на себе прочувствовал, каково сидеть, когда у тебя между ног торчит рычаг переключения скоростей. Кармелла открыла окошко со своей стороны и жадно глотала воздух. Постояв на солнце, пикап успел нагреться, и медвежье зловоние стало еще пронзительнее. Дэнни держал на коленях банку с отцовским пеплом. Он был бы не прочь открутить крышку и лучше нюхать прах повара вперемешку со специями, чем пропитанный медвежьим зловонием воздух. Но Дэнни подавил это желание.

На дороге между Парижем и бывшим поселком Извилистым, там, где Филипс-Брук убегал на юго-запад, к водам Аммонусака и Коннектикута, и где Извилистая текла на юго-восток, к Понтуку и Андроскоггину, Кетчум вновь остановил свой провонявший медведем пикап. Старый сплавщик указывал куда-то вдаль. Там не было ничего, кроме неприметного поля, ровного и достаточно протяженного. Высокая трава, редкие сосенки, чахлые кленовые побеги. Может, весной это поле превращалось в болото. Но сентябрь был сухим.

— Когда на Филипс-Бруке стояла плотина, тут был пруд, — начал рассказывать старый сплавщик. — Потом плотину сломали. Кому она теперь нужна? Само собой, пруд тоже пересох. А место это до сих пор зовут Лосиным прудом. Раньше к пруду приходили лоси. На водопой. Друг на друга посмотреть. И знаете, лоси до сих пор приходят, хотя пруда давно нет. Они собираются и танцуют. А те из нас, кто еще жив — таких мало осталось, — мы приезжаем посмотреть на лосиные танцы.

— Лоси танцуют? — спросил Дэнни.

— Да. Конечно, не так, как люди. Я их видел, — сказал Кетчум. — Молодые лоси. Где им помнить, что тут был пруд? Но ведь как-то узнаю́т! Когда смотришь на их танцы, кажется, они стараются… возродить пруд. Я иногда сюда езжу, посмотреть на них. Бывает, и Норма Шесть соглашается поехать со мной.

В это солнечное сентябрьское утро на поле не было ни одного лося. Вряд ли Кетчум врал. С какой стати?

— Твоя мать, Дэнни, любила и умела танцевать. Думаю, ты это знаешь. Джейн наверняка тебе рассказывала.

Они двинулись дальше.

— Боже мой! — воскликнула Кармелла. — Танцующие лоси!

— Если бы я в жизни не видел ничего, кроме лосиных танцев, я бы и тогда был счастлив. Может, даже счастливее, — признался Кетчум.

Дэнни посмотрел на старого сплавщика. Его слезы уже затерялись в бороде, но писатель успел их заметить.

«Он подбирается к истории с левой рукой, — подумал Дэнни. — Не случайно же он вспомнил о моей матери и ее танцах. Что-то в нем всколыхнулось».

А борода у Кетчума поседела! Вблизи это было намного заметнее. Дэнни во все глаза смотрел на старого сплавщика. Рука Кетчума коснулась левого колена писателя. «Очередное переключение скорости», — подумал Дэнни. Но сильная правая рука старого сплавщика больно сжала ему колено.

— Куда уставился? — грубо спросил Кетчум. — Я не собираюсь нарушать обещаний, которые дал и твоему отцу, и твоей матери. Но самое дерьмовое — когда ты в своей поганой жизни даешь обещания и потом видишь, что они противоречат другим обещаниям. Я обещал Рози, что всегда буду тебя любить и, если твой отец вдруг не сможет о тебе заботиться, я возьму эту заботу на себя. Так оно и случилось! — воскликнул Кетчум.

Его левая рука сжала руль крепче и дольше обычного.

Потом он отпустил колено Дэнни и вновь повел пикап правой рукой. Локоть левой руки, как и прежде, высовывался из окна, будто был приделан намертво, а пальцы лишь слегка касались рулевого колеса. Пикап достиг поворота на старую лесовозную дорогу, ведущую к Извилистой.

Едва верилось, что здесь вообще когда-то была дорога. Кому теперь ездить в сгоревший поселок? Дорога шла только до Извилистого, дальше ехать было некуда. На первой же выбоине открылся бардачок пикапа. Оттуда вкусно запахло оружейным маслом, и этот запах на мгновение заглушил медвежью вонь. Дэнни протянул руку, чтобы закрыть бардачок. Внутри он увидел маленький револьвер в кобуре и большую пластиковую банку с таблетками аспирина.

— И то и другое — из болеутоляющих средств, — усмехнулся Кетчум. — Когда мотаешься по дорогам, без этого никак.

Дэнни догадывался, что сзади, под брезентом, не только дрова и спрятанная винтовка. Наверняка там же у Кетчума едут бензопила и топор. В кожаном кармане над солнцезащитным козырьком лежал браунинговский нож с длинным лезвием.

— Мистер Кетчум, а почему вы всегда вооружены? — спросила Кармелла.

Последнее слово из ее вопроса явно застигло Кетчума врасплох. Он был безоружен в тот далекий вечер, когда вместе с поваром и Рози вышел на лед Извилистой и Рози закружилась в своих до-си-до. Наверное, сейчас, в провонявшем медведем пикапе, перед Кетчумом мелькнуло лицо Рози. В косматой бороде появились новые влажные полоски.

— Я делал… ошибки, — глухим, сдавленным голосом проговорил старый сплавщик. — Я не про такие, когда неверно судишь или что-то скажешь, не подумав. Я о настоящих ошибках.

— Кетчум, тебе незачем нам об этом рассказывать, — сказал ему Дэнни, но теперь старого сплавщика было уже не остановить.

— Влюбленные всегда говорят друг другу разные слова… ты это сам знаешь, Дэнни… слова, чтоб обоим было хорошо, даже когда им совсем скверно… или когда им и не должно быть хорошо. Влюбленная пара придумывает свои правила, живет по ним и думает, что правила эти — надежные. Такие же надежные, как другие человеческие правила. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я.

— Честно говоря, нет, — признался Дэнни.

Он едва узнавал дорогу в бывший поселок Извилистый. Дожди и талые воды давным-давно смыли и песок, и гравий, и теперь каменистую почву покрывали пятна лишайников и болотный мох. Только на левом повороте, ведущем к бывшему зданию столовой, еще оставалось что-то от прежней дороги. Кетчум свернул туда.

— До твоей матери, Дэнни, я всегда дотрагивался только левой рукой. И никогда правой. Правой я трогал других женщин, — сказал Кетчум.

— Остановитесь! — закричала Кармелла.

(Хоть без «боже мой», и на том спасибо. Кармелла не знала Кетчума: если он начал, ей придется выслушать все.)

— Это было нашим первым правилом — я был у Рози любовником левой руки. Моя левая рука принадлежала ей, Рози. Поэтому для меня эта рука была главной. И левая рука — левая рука была помягче и понежнее, чем все остальное во мне.

«Ты прав, — думал Дэнни. — Левой рукой ты наносил меньше ударов, и указательный палец твоей левой руки никогда не нажимал на спусковой крючок».

— Понимаю, — сказал писатель вслух.

— Пожалуйста, остановитесь, — взмолилась Кармелла.

(Дэнни только сейчас сообразил, что Кармелла потрясена не историей Кетчума. Ее просто доконали тряская дорога и стойкое медвежье зловоние, и теперь она просила остановить пикап.)

— Ты упомянул о настоящих ошибках. Так что за ошибку совершила твоя левая рука? — спросил Дэнни.

Пикап уже поднимался на холм, где когда-то стояла столовая. Машина вздрагивала: казалось, ее сейчас тоже начнет тошнить. А внизу расстилалась обманчиво спокойная прибрежная полоса. За полосой блестела излучина реки: то самое место, где Рози и Эйнджел ушли под воду. Кармелле не терпелось увидеть воду. Дэнни шокировало, что на месте их тогдашнего жилища ничего нет. Даже нескольких сгнивших досок не осталось. А с холма, откуда он когда-то смотрел на кривые улочки и крыши Извилистого, открывался вид на покрытое кустарником пространство.

— Ошибка? Да это была непростительная оплошность с моей стороны! Нарушение нашего первого правила! Но когда нас троих понесло на лед, мы были отчаянно пьяны. Дэнни, знаешь, до чего мы были пьяны?

— Знаю. Джейн рассказывала.

— Я сказал… думаю, я все-таки сказал это Рози: «Дай мне руку». Клянусь, я говорил ей это. Но я был пьян. Жутко пьян. Я забыл все правила и протянул ей правую руку. В левой я нес твоего отца. Ему тоже захотелось покружиться по льду. Я опустил его на лед.

Наконец Кетчум остановил пикап. Кармелла тут же открыла дверцу. Бедная женщина даже не успела вылезти — ее начало выворачивать в траву. Кармеллу рвало все время, пока Дэнни разглядывал обрушившуюся трубу столовой. Там, где у повара когда-то была печь для пиццы, сохранилось два-три фута щербатых кирпичей.

— Но твоя мать знала наши правила, — продолжал Кетчум. — Рози мне сказала: «Не ту руку — это неправильная рука». И стала удаляться от меня. Она не взяла мою руку. А тут еще твой отец поскользнулся, и мне пришлось везти его по льду, как санки. Я хотел увести твою мать к берегу, но не мог. Она не желала держаться за мою правую руку. Понимаешь?

— Понимаю, — ответил Дэнни.

Писатель думал о том, что в такую минуту у его матери должен был бы сработать инстинкт самосохранения. Но ведь она была пьяна и, наверное, потому вела себя еще упрямее, чем в трезвом состоянии. Правила были для нее важнее. А расстояние между нею и Кетчумом все увеличивалось и вдруг стало непреодолимым. Это случилось в тот момент, когда лавина бревен из Даммерского пруда выкатилась на лед, стремительно набирая скорость.

Кармелла стояла на коленях, словно молилась. Чувствовалось, она потрясена панорамой реки Извилистой, отнявшей ее любимого Анджелу. Но место было очень красивым. Неудивительно, почему повару хотелось, чтобы столовая стояла здесь, на холме.

— Кетчум, не вздумай лишать себя левой руки, — сказал Дэнни.

— Мистер Кетчум, прошу вас, не надо, — умоляюще добавила Кармелла.

— Там видно будет, — уклончиво ответил Кетчум.

В тот год, когда он спалил заброшенный поселок Извилистый, Кетчум приехал на место бывшей столовой с мотыгой и семенами. Стояла поздняя осень. Он не собирался рыхлить землю на остальной территории сгоревшего поселка, но возле пепелища столовой Кетчум, как заботливый огородник, взрыхлил все, тщательно перемешал землю с пеплом и разбросал семена трав. Он намеренно выбрал день накануне дождя. Дождь обильно полил холм, а вскоре наступила зима, и семена трав накрыло снегом. Весной холм дружно зазеленел. Дальше травы размножались уже самостоятельно. Их никто не косил, и они были густыми и волнистыми.

Кетчум взял Кармеллу за руку и повел сквозь заросли травы вниз, туда, где раньше стоял поселок Извилистый. Дэнни шел за ними, неся банку с пеплом отца и винтовку старого сплавщика. С трудом верилось, что когда-то здесь жили люди. Осталось лишь одно свидетельство — паровой тягач «Ломбард». Прежде он стоял в грязном переулке, напротив танцевального зала. Пожар, устроенный Кетчумом, выжег всю краску на тягаче, навсегда сделав этого монстра черным. «Ломбарду» уже не грозила ржавчина. Зато теперь его покрывал толстый слой птичьего помета. Поворотные салазки уцелели, а вот гусеничных звеньев Дэнни не увидел. Возможно, их растащили на сувениры. Уцелело и рулевое колесо (только вряд ли по всей стране нашелся хотя бы один человек, умевший управлять этой махиной). Предсказание повара исполнилось: старинный тягач пережил поселок.

Кетчум повел Кармеллу к реке, но даже в сухое и солнечное сентябрьское утро им не удалось подойти к воде ближе чем на шесть футов. С каждым шагом почва под ногами становилась все более скользкой и вязкой. Плотины на Даммерских прудах успели разрушиться, однако Извилистая и сейчас оставалась полноводной. Ей словно было тесно в русле, и она выплескивалась, заливая прибрежную кромку. Здесь чувствовался ветерок. Дэнни и забыл, что течение всегда создавало ветер.

— Как я и думал, — сказал Кетчум. — Теперь видите, что нам не подойти к воде? И попробуйте при этом ветре высыпать пепел в воду. Ветер тут же швырнет его вам в физиономию.

— И потому тебе понадобилась винтовка? — спросил Дэнни.

Старый сплавщик кивнул.

— И стеклянная банка тоже.

Он взял Кармеллу за руку и ее указательным пальцем обозначил место.

— Видите? Вот там, почти на середине реки, ваш парень скрылся под бревнами. Могу тебе поклясться, Дэнни: это было почти рядом с тем местом, где твоя мать ушла под лед.

С другого берега на них смотрел тощий койот.

— Дэнни, дай карабин, — попросил Кетчум.

Койот лихорадочно лакал воду. Он совсем не боялся людей и не собирался убегать. Вряд ли это был смелый койот. Скорее всего, больной.

— Мистер Кетчум, пожалуйста, не стреляйте в него, — попросила Кармелла.

— Зверь-то больной. Здоровый койот дернул бы с реки при одном нашем появлении, — сказал ей Кетчум.

Дэнни подал старому сплавщику карабин. Койот безразлично смотрел на них. Писателю даже показалось, что зверь разговаривает сам с собой.

— Мистер Кетчум, не надо никого сегодня убивать, — сказала Кармелла.

Кетчум опустил винтовку, взял камень и швырнул в направлении койота. Тот не шелохнулся. Пожалуй, лишь удивился, зачем в него бросаются камнями.

— Зверюга точно болен, — резюмировал Кетчум.

Койот вновь принялся жадно лакать воду. Казалось, он забыл о людях.

— Видите? Напиться не может. Сдается мне, он смертельно болен.

— А сейчас разрешена охота на койотов? — спросил Дэнни.

— Их можно бить круглый год. Эти твари — хуже лесных сурков. Бывают же такие противные и бесполезные существа. Ограничений на их отстрел нет. Их можно бить даже ночью — с первого января до конца марта. Штату эти койоты давно поперек горла.

Но его слова не убедили Кармеллу.

— Не хочу сегодня видеть ничью смерть, — сказала она Кетчуму.

Она посылала воздушные поцелуи, и было непонятно, то ли она благословляла место гибели своего дорогого Анджелу, то ли пыталась продлить жизнь койота.

— Дэнни, прощайся с отцовским прахом, — сказал Кетчум. — Ты ведь знаешь, куда бросать?

— Я уже попрощался, — ответил писатель.

Он поцеловал стеклянную банку из-под яблочного сиропа.

— Готов? — спросил он Кетчума.

— Бросай.

Кармелла заткнула уши. Дэнни размахнулся и бросил банку. Она долетела почти до середины реки. Кетчум ждал, когда банка коснется воды, и когда это случилось, грянул выстрел. Банка разлетелась вдребезги, и пепел Доминика Бачагалупо рассеялся и исчез в водах Извилистой.

Звук выстрела заставил койота припасть к земле, но зверь с упрямством безумца оставался на месте.

— Ах ты, поганец, — произнес вполголоса Кетчум. — Если ты никуда не бежишь, значит, скоро сдохнешь. Простите, — бросил он Кармелле.

Его карабин, его «старый надежный и быстрый сукин сын» сработал безотказно. Пуля угодила койоту в верхушку черепа, когда зверь вновь собрался пить.

— Так я должен был бы обойтись с Карлом, — сказал им Кетчум, стараясь не смотреть на Кармеллу. — Я мог бы это сделать когда угодно. Я должен был бы убить эту гниду Карла, как поганого койота. Прости, Дэнни, что я этого не сделал.

— Ты не виноват, Кетчум, — сказал ему Дэнни. — Я всегда понимал, почему ты не можешь убить Карла.

— Но я должен был это сделать! — сердито крикнул старый сплавщик. — Мне не мешало ничего, кроме дерьмовых моральных принципов!

— Мистер Кетчум, моральные принципы не могут быть дерьмовыми, — пустилась в назидания Кармелла.

Вид убитого койота заставил ее прекратить эту лекцию. Койот лежал, уткнувшись кончиком носа в струи воды.

— Прощай, отец, — сказал Дэнни водам Извилистой.

Он повернулся к реке спиной и стал смотреть на зеленый, покрытый густой травой холм, где когда-то стояло двухэтажное здание столовой и где он по чудовищной ошибке убил Индианку Джейн, приняв любовницу отца за медведя.

— Прощай, Стряпун! — крикнул реке Кетчум.

— Dormi pur — пропела Кармелла.

Она перекрестилась, затем резко повернулась, оставляя за спиной реку, унесшую жизнь ее сына.

— Пойду-ка я, и вы не задерживайтесь, — сказала она мужчинам и медленно побрела вверх, ни разу не оглянувшись.

— Что она там пела? — спросил Кетчум.

Дэнни вспомнил старую пластинку с записью Карузо. Вещь эта называлась «Quartetto Notturno»[224] — колыбельная из оперы. Названия оперы Дэнни не помнил. Должно быть, Кармелла пела эту колыбельную маленькому Анджелу, укладывая его спать.

— Dormi pur, — повторил Дэнни. — Это значит: «Спи чисто».

— Чисто? — удивился Кетчум.

— Это если дословно. Думаю, смысл такой: «Спи крепко».

— Дерьмо, — только и сказал Кетчум, поддев сапогом землю. — Дерьмо, — повторил он.

Они смотрели, с каким трудом Кармелла поднималась вверх по склону. Ее грузное тело чем-то напоминало медвежью тушу. Ветер, дувший Кармелле в спину, трепал ее седые волосы, заставляя пригибать голову. Дойдя до вершины холма, Кармелла остановилась перевести дух. На мгновение Дэнни почудилось, что он видит не Кармеллу, а Индианку Джейн. Казалось, она явилась на место своей гибели, чтобы проститься с прахом повара.

Кетчум поднял голову к солнцу. Он закрыл глаза, но перебирал ногами, делая мелкие шажки, будто шел по плывущим бревнам.

— Дэнни, скажи это еще раз.

— Спи крепко, — сказал Дэнни.

— Нет. Скажи по-итальянски! — потребовал Кетчум.

Глаза его по-прежнему оставались закрытыми, а ноги безостановочно двигались. Старый сплавщик просто старался удержаться на плаву.

— Dormi pur.

— Черт тебя дери, Эйнджел, — закричал Кетчум. — Я же говорил тебе: «Шевели ногами, Эйнджел! Когда ты на бревнах, нельзя останавливаться!»… А-а, дерьмо.

Это утро началось для Пам Нормы Шесть на редкость погано. С утра ей нравилось покопаться у себя в огороде. Огородом она занималось столько, сколько позволяло покалеченное бедро, а уже потом кормила собак и делала себе кофе. Так надо же! Приперся Кетчум и спутал ей все дела. Это он умеет бесподобно. Притащил беднягу Героя — тому пришлось срочно сульфамидную мазь накладывать. А ведь она еще своих дорогих собачек не успела покормить и сама кофе не пила. Из-за раннего вторжения Кетчума и возни с его покалеченным псом (чудо, что медведь не задрал Героя насмерть) Пам включила телевизор немного позже обычного. Но все равно она включила свой ящик достаточно рано.

Конечно, если вдуматься, отчасти она и сама виновата. Это ведь она попросила Кетчума привезти сюда Дэнни и ту итальянку, любовницу повара. Мысленно Пам всегда называла Кармеллу «заменой Индианке Джейн». Норме Шесть искренне хотелось извиниться перед Дэнни и Кармеллой, а получилась какая-то ерунда. Дэнни она помнила мальчишкой, умом понимала, что увидит взрослого и уже не слишком молодого человека. Но по ней вдруг резануло, что Дэнни сейчас был почти вдвое старше Стряпуна, когда она видела того в последний раз. Извинение перед Дэнни и Кармеллой получилось каким-то неуклюжим. Пам только сейчас сообразила: ей нужно не их прощение. Ей нужно, чтобы ее простил Кетчум. И это тоже привело ее в замешательство. Когда она возилась с ранами Героя, то расплакалась, словно это были раны Кетчума, а она безуспешно пыталась их исцелить. И вот в этих-то смешанных и противоречивых чувствах (во всяком случае, такими они представлялись Норме Шесть) она включила телевизор.

Мир тоже приготовил ей ошеломляющий «сюрприз», но Норма Шесть пока об этом не знала. Она просто смотрела, как пассажирский реактивный лайнер, следовавший рейсом номер одиннадцать из Бостона в Нью-Йорк, вдруг врезался в северную башню Всемирного торгового центра и пробил сквозную дыру. Небоскреб загорелся.

— Вероятнее всего, это был небольшой самолет, — послышался голос невидимого комментатора.

Пам Норма Шесть так не думала.

— Скажи, Герой, разве маленький самолет может пробить такую здоровенную дыру? — спросила она у «уокеровского кунхаунда».

Героя больше волновало присутствие немецкой овчарки — того самого кобеля, с кем они уже пообщались через ограду. Теперь они оба лежали под кухонным столом. Храбрый пес Ге

рой не ответил на вопрос Пам. (Пожив с Кетчумом, он привык к вопросам, но знал, что его ответы не требуются.)

Пам продолжала смотреть репортаж о нью-йоркской катастрофе. Судя по картинке на экране, в Нью-Йорке тоже было ясно и солнечно. Никакого тебе тумана, когда летчик может сбиться с курса и все такое. Так думала Норма Шесть.

И зачем она сболтнула про то, что ей когда-то нравился Стряпун? Да еще в присутствии Кетчума? Слух у него стал совсем никудышным, а ведь услышал! И кто ее тянул за язык? Как только Норма Шесть начинала думать, что ее отношения с Кетчумом налаживаются и почти возвращаются в прежнее русло, обязательно то она, то Кетчум каким-нибудь словцом все портили.

В своей жизни она бросила уйму мужчин и столько же бросили ее, но расставание с Кетчумом далось ей тяжелее всего. Тяжелее, чем разрыв с Карлом. Тогда ей казалось, что Ковбой ее убьет. Он зверски изнасиловал ее ночью, на лодочном причале Успешного пруда. К счастью, поблизости оказалась супружеская пара. Они все видели и потом, когда разъяренный Карл уехал, отвезли Пам в Берлин, в больницу «Долина Андроскоггина», где она пролежала несколько дней. Там она неожиданно для себя нашла работу уборщицы. Норма Шесть работала по ночам, пока ее собаки спали. Разговоры с пациентами отвлекали от тягостных мыслей о собственном несчастье. На ее халате была надпись: УБОРКА ПОМЕЩЕНИЙ, однако Пам принимали за медсестру и сиделку. Она верила, что чем-то помогает пациентам, как и они ей.

Пам знала, что ей нужна операция по замене тазобедренного сустава на искусственный. Всякий раз, когда покалеченное бедро начинало болеть, она вспоминала ту жуткую ночь на лодочном причале. Карл швырнул ее в лодку, вдавил лицом в лодочный нос, откуда и шрам на ее верхней губе. Но самое скверное было потом, когда она сказала Кетчуму, что он должен убить Карла. Норма Шесть и не знала, что эта мысль уже давно терзала сплавщика. (А с тех пор, как Карл выследил и застрелил Стряпуна, Кетчум без конца винил в случившемся себя.)

И зачем она рассказала Кетчуму о другом жутком случае, тоже связанном с Карлом? Это произошло сразу после столкновения машин на шоссе 110, на участке между Берлином и Гроувтоном, где дорога идет параллельно Мертвой реке. Двое подростков, не пристегнутых ремнями безопасности, врезались во встречный грузовик, перевозивший индеек. Индейки были уже мертвы и ехали в виде окорочков, «прошедших обработку» (так это называется у них на фермах). Водитель грузовика уцелел, но получил ранение в шею и ненадолго потерял сознание. Парня располосовало рулевым колесом, а девчонке, сидевшей рядом, снесло голову. Карл был первым полицейским, приехавшим на место происшествия. Водитель грузовика утверждал, что вместо требуемых в таких случаях действий Ковбой расстегнул на обезглавленной девчонке кофточку и стал лапать ее грудь.

Карл заявил, что водителю просто померещилось. Шок от раны, потеря сознания, потом галлюцинации начались. Так он говорил своему начальству. Но Пам он признался: да, он лапал титьки мертвой девчонки. И что особенного? Она же все равно была мертва, и вдобавок с отрезанной головой.

— Я должен убить этого Ковбоя, — сказал тогда Кетчум.

Не в первый раз и не в последний.

— Эй, прекратите-ка злобно пялиться друг на друга, — прикрикнула Норма Шесть на Героя и своего кобеля.

Было самое начало десятого. Прошло ровно восемнадцать минут с момента удара по небоскребу, и второй захваченный авиалайнер (рейс 175, опять Бостон — Нью-Йорк) врезался в южную башню Всемирного торгового центра и взорвался. Оба небоскреба пылали.

— Если вы мне скажете, что это опять был маленький самолет, я спрошу вас, чем вы запивали собачью еду! — заявила Пам своему выводку.

Герой осторожно лизнул рану, покрытую сульфамидной мазью. Вкус ему не понравился.

— Ты думал, я тебе говяжьим желе помазала? — спросила у него Пам. — Не волнуйся, мази у меня много. Слижешь эту, наложу еще.

Слизывание мази было всего лишь обманным маневром. Герой накинулся на самца немецкой овчарки, и оба пса сцепились под кухонным столом. Норме Шесть не сразу удалось их разнять. Ее оружием был разбрызгиватель, наполненный средством для мытья посуды и лимонным соком. Собаки терпеть не могли, когда эта смесь попадала им в глаза. Кряхтя, Пам встала на четвереньки и заползла под стол. Бедро сразу же напомнило о себе. Норме Шесть требовалось поскорее разнять псов, и потому ей некогда было слушать, о чем говорит президент Буш. Президент в это время находился в Сарасоте, в штате Флорида. На телеэкранах он появился в половине десятого.

Норма Шесть не испытывала к Джорджу Бушу-младшему такой неприязни, как Кетчум, но считала президента ухмыляющимся идиотом и папенькиным сынком. По мнению Кетчума, случись самый пустяшный кризис, и от Буша толку будет не больше, чем от куска мокрой ветоши. Норма Шесть придерживалась того же мнения. Допустим, если бы подрались две шавки, Буш не бросился бы их разнимать. Он бы позвонил пожарным, чтобы они приехали с длинным шлангом и полной цистерной воды, а сам стал бы ждать их приезда, отойдя на безопасное расстояние. Кетчум считал, что для Буша главное — постоянно напускать на себя важный вид и показывать, какое действенное участие он принимает во всем. Здесь Норма Шесть целиком и полностью разделяла мнение старого сплавщика. Если бы пожарные явились разнимать псов (при условии, что те еще не перегрызли друг другу глотки), президент кинулся бы помогать им разматывать шланг.

Буш вещал с экрана о том, что «страна подверглась непосредственной атаке террористов», и вид у него был очень важным.

— Ты так думаешь? — спросила президента Норма Шесть.

Как и многие люди, живущие в одиночестве, Пам разговаривала не только с собаками, но и с теми, кого видели на экране телевизора, забывая, что они ее не слышат и не могут ответить.

К этому времени Федеральное авиационное агентство закрыло все нью-йоркские аэропорты, а береговая служба Нью-Йорка и Нью-Джерси распорядилась закрыть все мосты и туннели, ведущие в город.

— Чего еще эти сраные придурки ждут? — спросила у собак Норма Шесть. — Нужно закрывать аэропорты по всем Штатам!

Через десять минут поступило сообщение о закрытии всего воздушного сообщения над территорией Соединенных Штатов. Такое решение принималось впервые за всю историю американской авиации.

— Слышали? — торжествовала Пам. — Кто-то все-таки соизволил меня услышать!

Она взяла чистую губку, намочила в холодной воде и промыла немецкой овчарке глаза.

— Подожди, Герой. Доберусь и до тебя.

«Уокерский кунхаунд» бесстрастно смотрел на нее и своего врага.

Еще через три минуты самолет рейса 77 врезался в здание Пентагона, подняв громадный столб дыма. Следом сообщили об эвакуации Белого дома.

— Видали, как все закручивается? — спросила у собак Норма Шесть. — Какая-то уж очень «непосредственная» атака террористов. А?

Пам села, притянула голову Героя себе на колени и стала вымывать из глаз бедного пса остатки варварской отпугивающей смеси. В пять минут одиннадцатого южная башня рухнула. Она осела, взметнув гигантское облако пыли и обломков. Люди на прилегающих улицах бежали куда глаза глядят, спасаясь от этой завесы.

Спустя пять минут обрушилось подвергшееся атаке крыло Пентагона. Одновременно пришло сообщение о крушении самолета рейса 93, врезавшегося в землю округа Сомерсет в штате Пенсильвания, к юго-востоку от Питсбурга. Он тоже был захвачен террористами, но до своей цели не долетел.

— Интересно, этот куда направлялся? Как ты думаешь, Герой? — спросила Пам у пса.

Немецкая овчарка ходила вокруг Пам. Героя беспокоило, что он сейчас не видит своего врага. Норма Шесть, не отрываясь от дела, другой рукой схватила овчарку за шею и сжимала до тех пор, пока пес не начал скулить.

— Думал меня обмануть? — сердито спросила она.

Пам разжала пальцы. Немецкая овчарка поплелась к дверце, ведущей в загон.

Сообщили об эвакуации людей из зданий ООН, Государственного департамента, Министерства юстиции и Всемирного банка.

— Гляди-ка, важные шишки спасают шкуру, — сказала Герою Норма Шесть.

Пес опасливо смотрел на нее, не понимая противоречивых действий Нормы Шесть. «Сначала мажет какой-то желтой несъедобной гадостью, потом брызгает в глаза чем-то жгучим, а теперь вымывает то, чем брызнула, и пытается заговаривать зубы. Кстати, а куда подевался этот чертов кобель?» Вероятно, ход собачьих рассуждений был таким.

— Не скрещивай яйца, Герой. Я не собираюсь делать тебе больно.

Но Герой ей больше не верил. Медведь вел себя с ним честнее.

В 10.24 Федеральное агентство авиации объявило о перенаправлении всех трансатлантических рейсов, держащих курс на США, в аэропорты Канады.

— На вашем месте я бы не просерала время, а сделала бы это еще несколько месяцев назад. Вы что, всерьез поверили, что парни на тех двух самолетах сами были из Бостона?

Телевизор проигнорировал ее вопросы.

Через четыре минуты обрушилась северная башня Всемирного торгового центра. По мнению одного комментатора, «будто с длинной картофелины разом содрали кожуру и картофелина распалась».

— Если это не конец света, значит, начало конца, — сказала Норма Шесть.

(Герой по-прежнему беспокойно озирался по сторонам, ожидая появления немецкой овчарки.)

В 10.54 Израиль объявил об эвакуации всех своих дипломатических миссий. Норма Шесть подумала, что этот факт надо записать. Кетчум всегда говорил: израильтяне — единственные, кто умеет держать нос по ветру и знает, что есть что. Закрытие их дипломатических миссий означало, что мусульманские экстремисты, эти воинствующие сторонники исламского фундаментализма, вознамерились стереть евреев с лица земли. Их «священная война» началась с уничтожения Америки, ибо без Штатов Израиль давным-давно прекратил бы свое существование. Америка — реальная опора для Израиля. Остальной демократический мир трусит. Они горазды лишь болтать, и то с оглядкой — как бы мусульмане им яйца не поотрывали. (Надо сказать, что политические взгляды Нормы Шесть во многом сложились под влиянием вольнодумных воззрений Кетчума. А Кетчум восхищался израильтянами и, пожалуй, больше никаким другим народом.)

А может, Кетчум наполовину индеец и наполовину еврей? Этот вопрос возникал в голове Нормы Шесть всякий раз, когда Кетчум грозился уехать в Израиль.

— Я бы принес куда больше пользы, убивая вместо медведей и оленей этих придурков из ХАМАСа[225] и «Хезболлы»![226] — не раз говорил он.

После одиннадцати часов утра по телевидению выступил мэр Нью-Йорка Рудольф Джулиани[227]. Он призвал ньюйоркцев без надобности не покидать своих квартир, а также распорядился провести эвакуацию из зданий, расположенных к югу от Канал-стрит[228]. Выступление нью-йоркского мэра не особо трогало Норму Шесть, которую начало злить долгое отсутствие Кетчума и его гостей. Ну сколько можно разбрасывать над Извилистой пепел Стряпуна? Впрочем, зная Кетчума, Пам догадывалась: одним этим дело не кончится. Кетчум, конечно же, потащит Дэнни показывать варварскую участь Парижа, который он упорно называл Западным Даммером. Либо по пути к Извилистой, либо на обратном пути Кетчум непременно затащит их на Лосиный пруд и начнет с восторгом рассказывать, как туда по ночам приходят лоси и трясут своими тощими задами. Это у них называется танцами.

Пам вдруг стало щемяще грустно. Кетчум столько раз звал ее съездить туда и полюбоваться ночными танцами лосей. (Правда, по ее мнению, лоси просто шатались взад и вперед.) С такой же щемящей грустью Норма Шесть подумала: а как часто она отказывалась ехать на его «привалы» — на травянистый холм, где когда-то была столовая. Для Кетчума теперь это была священная земля, и ничто не приносило ему такой радости, как ночь, проведенная на том месте. Он ставил палатку и брал спальный мешок. Пам однажды согласилась и не могла заснуть из-за его храпа. И потом, с ее бедром спать на жесткой холодной земле? Кетчум не ездил туда летом. Любимым временем его «привалов» была поздняя осень, когда заметно холодало и в особенности когда выпадал снег. А у Пам от холода сразу начинало болеть бедро, и боль отдавалась во всем теле.

— Между прочим, ты сама тянешь с операцией, — регулярно говорил ей Кетчум.

Она и сама не понимала, почему тянет. И как тогда ей возобновить прежние отношения с Кетчумом, если она все время отказывается ездить на эти «привалы»?

Но и Кетчум не шел ей навстречу. Норма Шесть предлагала ему съездить в Берлин, посмотреть какой-нибудь фильм. Услышав об этом, Кетчум закатывал глаза. Пам знала, какого он мнения о фильмах и о Берлине.

— Да я лучше посижу дома и посмотрю, как Герой пукает, — вот что он ей говорил.

Пам вдруг поняла: ей хочется, чтобы Кетчум на ней женился. Но как это сделать?

Время близилось к полудню. Троица до сих пор не возвращалась. Пам жутко злилась и на них, и на весь остальной мир. И тут вдруг по ящику передали сообщение Службы иммиграции и натурализации, что на границах Соединенных Штатов с Канадой и Мексикой введены повышенные меры безопасности, однако решение о закрытии границ с обеими странами пока не принято.

— Да ведь эти фанатики — не канадцы! — заорала Норма Шесть, обращаясь к собакам. — И террористы — не мексиканцы! — едва ли не по-собачьи взвыла она.

Норма Шесть и так сдерживалась все утро. Но ее терпение было на исходе. Герой через дверку тоже отправился в собачий загон, считая, что уж лучше выяснять отношения с немецкой овчаркой, чем находиться рядом с Пам.

Неудивительно, что, когда троица вернулась, Кетчум увидел свое «замечательное животное», своего страдальца Героя в одном загоне с собаками Нормы Шесть (включая и ее непредсказуемую немецкую овчарку). Вывод напрашивался сам собой: Пам просто забыла о Герое, если не сказать, наплевательски отнеслась к его, Кетчума, просьбе.

— Ведь все утро проторчала у своего дерьмового ящика. Приклеится к любой дряни — не оторвать. А пес — хоть сдохни, — выдал критическую тираду Кетчум.

Дэнни вздохнул, выразительно глядя на Кармеллу.

— Кетчум, ну почему тебе обязательно нужно скандалить? — спросил он. — Будь ты поласковее с Нормой Шесть. Я думаю, что тебе стоило бы на ней жениться или хотя бы попытаться снова жить вместе.

— Христозапор! — рявкнул Кетчум, в сердцах хлопнув дверцей пикапа.

Собаки Пам тут же залаяли. Стоический пес Герой оставался молчаливым.

Из кухонного отсека трейлера вышла Норма Шесть.

— Страна подверглась нападению! — закричала Пам. — Все самолеты на земле. Только Буш болтается на своем «борту номер один». Видно, ищет, куда бы спрятаться. Трус! Все израильтяне отправились домой, защищать свою страну! Это начало конца света! — во всю глотку орала Норма Шесть. — А ты, капризная задница, только и можешь, что злить моих собак!

— И мне — жениться на ней? — спросил Кетчум, поворачиваясь к Дэнни. — С какой это стати мне менять покой на жизнь с нею? Тебе бы понравилось, если бы женщина постоянно встречала тебя вот в таком состоянии?

— Это же правда! — стонала Норма Шесть. — Кетчум, иди, взгляни сам! Они всё показывают по телевизору!

— Ах, по телевизору! — повторил Кетчум, подмигивая Кармелле, что явно подвинуло Норму Шесть на последнюю грань терпения. — Раз это показывают в ящике, значит — самая правдивая правда.

И Кетчум, и Норма Шесть совсем забыли, где они находятся. Трейлерный парк «Опилочная аллея» хоть и назывался так, но был вполне ухоженным и добропорядочным местом. Их перепалку слушали матери, сидящие дома с маленькими детьми, слушали пожилые люди, вышедшие на пенсию, а также парочка оболтусов, решивших сегодня прогулять школу, о чем их работающие родители даже не догадывались.

Кетчум тоже не догадывался о том, сколько ушей слушали его «обмен любезностями» с Пам. Дэнни и Кармелла не были готовы к разнообразию мнений среди обитателей трейлер-парка. Эти люди все утро не отходили от телевизоров. Тонкие стенки трейлеров позволяли им переговариваться, комментируя события. Естественно, каждый имел свое мнение; не всем, но некоторым казалось, что они являются свидетелями разворачивающегося Армагеддона. И вдруг является этот известный горлопан Кетчум (а бывшего сплавщика в Эрроле знали практически все) и смеет сравнивать документальные репортажи с какими-то дурацкими сериалами. Да где он болтался все это время, если ничего не знает?

— Кетчум, ты что, вправду ничего не слышал? — спросил его старик.

Старик был тощим, сгорбленным. Невзирая на теплый сентябрьский день, он надел черные с красными полосами шерстяные охотничьи шаровары, которые едва держались на подтяжках. Скорее всего, верхняя часть тела у него не так мерзла, поскольку старик был в грязноватой белой майке.

— Никак ты, Генри? — спросил Кетчум.

Этого пильщика он не видел с тех самых пор, как в Париже сломали лесопилку, что было за несколько лет до бульдозера.

Генри поднял костлявую левую руку. На ней не было большого и указательного пальцев.

— Да, Кетчум, это я. Знаешь, что это? Это война на Ближнем Востоке, между мусульманами и евреями. Только началась она здесь.

— Она давно началась и не здесь, — возразил Кетчум. — Что вообще происходит? — рявкнул он, обращаясь к Норме Шесть.

— Спохватился! А я о чем тебе долдонила? — крикнула в ответ Норма Шесть.

— Атаки террористов, — объяснила молодая женщина с младенцем на руках. — Все аэропорты в опасности. Их закрыли.

Двое братьев-подростков, прогулявших школу, стояли босые, в одних джинсах и без рубашек.

— Сотни людей погибли. Может, даже тысячи, — сказал один из мальчишек.

— Они выпрыгивали из небоскребов, — добавил второй.

— Президент исчез, — сказала женщина с двумя маленькими детьми.

— А вот это хорошая новость! — обрадовался Кетчум.

— Да никуда он не исчез. Мотается на своем самолете между военными базами, — возразила Норма Шесть.

— Возможно, это сделали евреи, чтобы мы думали, будто это сделали арабы, — заявил молодой парень на костылях.

— Похоже, мальчик, у тебя не ноги хромают, а мозги, — сердито бросил ему Кетчум. — Христозапор! Я должен сам взглянуть в этот чертов «ящик»!

(Хотя Кетчум и обзавелся телефоном и даже телефаксом, он, наверное, оставался единственным жителем Эррола, у кого не было телевизора.)

Все потянулись на кухню Нормы Шесть. Кроме Кетчума, Дэнни и Кармеллы туда отправился и старый пильщик Генри, потерявший два пальца на левой руке, и обе молодые мамаши с детьми.

Парень на костылях поплелся к себе. Подростки остановились у сетки собачьего загона. Обменявшись любезностями с псами Нормы Шесть, один сказал брату:

— О! Новенький появился! Видишь того красавца с обкусанным ухом? Классно подрался.

— Я так думаю, он с котом сцепился, — высказал предположение брат.

— Там, наверное, был громадный котярище.

По телевизору снова и снова показывали момент столкновения самолета рейса 175 с южной башней Центра всемирной торговли и, конечно же, обрушение сначала южной, а затем и северной башни.

— Сколько людей было в небоскребах? А сколько копов и пожарных стояли на улице, когда порушились стены?

Вопросы Кетчума оставались без ответа. Время трагической статистики еще не настало.

В 13.04 президент Буш снова обратился к гражданам страны, теперь уже с базы ВВС в Барксдейле, штат Луизиана. Он заверил граждан, что принимаются необходимые меры безопасности. По всему миру войска США приведены в состояние повышенной боевой готовности.

— Спасибо Бушу. Теперь можно не бояться, что кто-нибудь протаранит винный магазин в Эрроле! — поморщился Кетчум.

— Будьте уверены, — продолжал Буш, — Соединенные Штаты обязательно найдут и накажут тех, кто повинен в этих трусливых деяниях.

— Ну и ну, — хмыкнул Кетчум. — Его послушаешь — это еще цветочки.

— Но ведь они атаковали нас, — сказала женщина с младенцем. — Разве мы не должны нанести по ним ответный удар?

— По кому? По покойникам? Они же все погибли!

В 13.48 президент Буш вновь поднялся на «борт номер один» и полетел в Небраску, на другую авиабазу.

— Так и будет летать с места на место, — прокомментировала Норма Шесть.

— Представляете, сколько войн затеет этот мозгосранец? — спросил Кетчум.

— Лихо ты его, Кетчум. Как-никак президент, — сказал пильщик.

Кетчум схватил его за руку, за ту, где не хватало пальцев.

— Генри, ты делал ошибки?

— Две — это точно, — ответил старик, и все поняли, о каких ошибках речь.

— Тогда сиди и жди, что будет дальше. Этот подтиральник из Белого дома не годится для такой работы. Подожди — и увидишь, сколько ошибок наплодит этот политический сосун! Успехов у него будет — с кучку мышиного дерьма, а к ним — мириады дерьмовейших ошибок!

— Как ты сказал?

Незнакомое слово почему-то испугало Норму Шесть.

— Мириады! — рявкнул Кетчум.

— Бесконечно большое количество, которое невозможно подсчитать, — объяснил Дэнни.

Вид у Нормы Шесть был совсем растерянный. Ее утренний запал бесследно исчез.

— Может, съездим посмотрим на танцы лосей? — вдруг предложила она. — А может, нам вчетвером поехать, устроить привал? Сегодня будет замечательный вечер. И ночь не хуже. Разве у нас с тобой не найдется пара лишних спальных мешков для Дэнни и Кармеллы?

— Нашла время, — поморщился Кетчум. — Против нас развязана необъявленная война, а тебе приспичило смотреть лосиные танцы! Столько раз звал, ты отказывалась. А сегодня мне не до танцев. Нам с Дэнни нужно серьезно поговорить. Дэнни, в этом твоем отеле найдется бар с телевизором?

— Я хочу домой, — заявила Кармелла. — Хочу вернуться в Бостон.

— Не сегодня, — оборвал ее Кетчум. — Не бойся, твой Бостон террористы бомбить не будут. Два самолета вылетели оттуда, верно? А если б им нужно было атаковать твой город, они бы это уже сделали.

— Завтра я отвезу тебя в Бостон, — сказал Кармелле Дэнни.

На Норму Шесть он старался не смотреть, понимая, каково ей сейчас.

— Оставь мне Героя. Я еще раз смажу ему раны, — сказала она, обращаясь к Кетчуму. — С собакой тебя в отель не пустят. А тебе придется там заночевать, чтобы не садиться за руль пьяным.

— Если только он заплатит, — сказал Кетчум, кивая на Дэнни.

— Можешь не беспокоиться, — ответил Дэнни.

Через дверку в кухню явились и все собаки Нормы Шесть. Почему-то слово «мириады», произнесенное Кетчумом, подействовало на людей, и они молчали. Собаки насторожились. Они не привыкли, чтобы столько людей, собравшихся вместе, не орали и не размахивали руками.

— Не скрещивай яйца, Герой, — обратился к своему псу Кетчум. — Тебе же сегодня не обязательно ехать на работу в свою больницу? — спросил он Норму Шесть.

— Я могу им понадобиться, — бесцветным голосом ответила она. — Я им нравлюсь.

— Черт побери, ты мне тоже нравишься, — неуклюже произнес Кетчум.

Норма Шесть промолчала. Она понимала, что упустила возможность, и не сейчас, а гораздо раньше. Как назло, у нее еще и бедро заныло. Сейчас она могла лишь встать между малышами, невинно глазевшими на собачку и не знавшими, что непредсказуемая немецкая овчарка может запросто тяпнуть их за руку или за ногу. Заслонить малышей от своенравного кобеля было намного проще, чем убедить Кетчума вернуться к ней и снова жить вместе. Он даже предлагал оплатить операцию на бедре, ближайшая больница, где это делают, — в Дартмуте[229]. Говорят, дорогая, и в палатах там всего понапихано. Но Пам думалось, что у щедрости Кетчума совсем иная причина. Он это предлагал не потому, что у него сохранились к ней какие-то чувства. Кетчум не мог себе простить, что вовремя не ухлопал Ковбоя.

— Эй, у меня тут не киношка. Все на выход! — вдруг крикнула Норма Шесть.

Не хватало ей только разреветься на глазах у посторонних! Все собаки Пам, кроме одной шавки (так их называл Кетчум), поплелись к дверце.

— Да не вы! — сказала им Пам, но было поздно.

Собаки привыкли к команде «Все на выход!» и покинули кухню значительно быстрее, чем женщины с детьми и старый пильщик Генри, на левой руке которого недоставало двух пальцев.

Только сумасбродная немецкая овчарка и Герой игнорировали приказ Нормы Шесть. Они стояли по разным углам кухни: настоящие «мачо», готовые к схватке.

— Не вздумайте опять сцепиться, а не то вам все кишки отобью, — пригрозила им Норма Шесть.

Но она уже плакала, и ее голос утратил привычную силу. Оба пса больше не боялись ее. Она была раздавлена, а собаки умеют это чувствовать.

Они снова ехали в зловонном пикапе, и снова Дэнни сидел посередине, а Кармелла — как можно ближе к открытому окошку. Время двигалось к трем часам дня. Кетчум включил радио. Но на этот раз музыки не было: в провонявшей медведем кабине звучал голос нью-йоркского мэра Джулиани, дававшего пресс-конференцию. Кто-то спросил о числе погибших, и Джулиани ответил:

— Сейчас не время и не место строить предположения и называть ориентировочные цифры. Разум любого из нас отказывается признавать такое количество оборвавшихся жизней. А их оборвалось еще больше.

— Хоть здесь без вранья, — сказал Дэнни.

— Ты все еще подумываешь о возвращении сюда? — вдруг спросил у него Кетчум. — Или это не ты говорил, что у тебя теперь нет причин оставаться в Канаде и ты намерен вернуться на родину? И не ты ли мне недавно жаловался, что так и не почувствовал себя канадцем, что ты родился в Америке и потому был и остаешься американцем?

— Допустим, я тебе это говорил.

Писатель достаточно хорошо знал Кетчума и не хотел сейчас затевать разговор, на который подбивал его старый сплавщик.

— Я здесь родился. Я американец. Канадское гражданство не сделало меня канадцем, — уже с большим напором добавил Дэнни.

— Вот лишнее доказательство моей тупости, — вдруг сказал Кетчум. — Я — один из тех заторможенных парней, которые верят написанному. Знаешь, Дэнни, я слишком долго учился читать, но теперь читаю очень бегло и очень много.

— Куда ты клонишь, Кетчум? — не выдержал Дэнни.

— Я думал, что ты писатель. Я читал твои слова. Ты называл национализм признаком ограниченности. Кажется, ты говорил, что все писатели — «сторонние наблюдатели». Ты и себя причислял к таким: стоишь в стороне и наблюдаешь.

— Да, я это говорил, — согласился Дэнни. — Но это было сказано в контексте интервью.

— Насрать мне на контекст! — рявкнул Кетчум. — Кого волнует, что ты не чувствуешь себя канадцем? Кого волнует, что ты американец? Если ты писатель, то должен находиться в стороне и наблюдать.

— Ты хочешь сказать, в изгнании?

— Твоя родная страна катится ко всем чертям, и это началось не сегодня, — продолжал Кетчум. — Живя в Канаде, ты яснее все увидишь и лучше напишешь. Знаю, ты сможешь.

— Мистер Кетчум, но ведь на нас напали, — вяло проговорила Кармелла. Чувствовалось, ее не тянуло спорить. — И из-за этого вы считаете, что страна катится ко всем чертям?

— Я же говорил: это началось не сегодня. Важно, какие выводы мы сделаем после нападения. Что Буш предпримет в ответ? Или так и будет порхать с базы на базу?

Вопрос был адресован Дэнни. Писатель тоже умел строить мрачные прогнозы, но Кетчум своим пессимизмом значительно превосходил его. Дэнни как-то не догадывался о способности Кетчума хвататься за самый худший вариант развития событий и странным образом смаковать его.

— Оставайся в Канаде, — через некоторое время сказал Кетчум. — Когда живешь в другой стране, лучше видишь, что в твоих родных Штатах правда, а что ложь. Я хотел сказать, яснее.

— Я знаю твои мысли, — ответил ему Дэнни.

— Бедные люди в этих небоскребах, — начала Кармелла и умолкла.

По степени пессимизма и она не могла тягаться с Кетчумом.

Позже, когда они приехали в «Балзэмс» и сидели в баре, смотря четырехчасовой выпуск новостей, корреспондент Си-эн-эн говорил о причастности крупного саудовского боевика Усамы бен Ладена к сегодняшней серии терактов. Корреспондент напомнил, что бен Ладен подозревается в организации взрывов посольств США в Кении и Танзании, произошедших три года назад. По утверждению Си-эн-эн, правительству США регулярно поступает «оперативная информация».

Через полтора часа, когда Кетчум успел влить в себя четыре бутылки пива и три порции бурбона, а Дэнни допивал третью бутылку пива, Си-эн-эн передало новое правительственное сообщение. Самолет, разбившийся в Пенсильвании, имел три возможные цели поражения: резиденцию в Кэмп-Дэвиде, Белый дом и здание Капитолия.

Кармелла допивала второй бокал красного вина.

— Бьюсь об заклад, это был Белый дом, — сказала она.

— Ты серьезно думаешь, что мне стоит жениться на Норме Шесть? — вдруг спросил у Дэнни Кетчум.

— Хотя бы попробуйте снова жить вместе.

— Когда-то мы жили вместе, — напомнил ему старый сплавщик. — Не могу поверить, чтобы Норме Шесть хотелось трахнуться со Стряпуном, — почти крикнул он.

Только сейчас Кетчум вспомнил о сидящей рядом Кармелле.

— Извините, — пробормотал он.

Потом они перешли в ресторан и весьма плотно пообедали. К неудовольствию Кетчума, Дэнни продолжал пить пиво, а Кетчум с Кармеллой «приговорили» две бутылки красного вина. После еды и выпивки ее потянуло в сон.

— У меня сегодня был тяжелый день, но я все равно благодарю вас, мистер Кетчум. И за то, что показали мне реку, и за все остальное.

Она простилась со старым сплавщиком, полагая, что завтра его уже не увидит. Так оно и случилось. Сколько бы Кетчум ни выпил накануне, он всегда поднимался рано, а с возрастом стал вставать еще раньше.

Мужчины галантно предложили проводить Кармеллу до номера. Она столь же галантно отказалась, оставив их в зале ресторана. Кетчум тут же заказал еще одну бутылку красного вина.

— Я тебе помогать не собираюсь, — сказал ему Дэнни.

— Здесь я в твоей помощи не нуждаюсь, — усмехнулся Кетчум.

Невысокий и худощавый человек, каким был Дэнни, наполнялся пивом раньше, чем чувствовал опьянение. Он был уже не в состоянии сделать ни глотка и не собирался поддаваться на искушения Кетчума. Дэнни до сих пор считал, что тогда вино помешало ему действовать быстро и предотвратить убийство отца. Сегодня, в день, когда они развеяли прах повара над водами Извилистой, Дэнни просто не хотел оскорблять память отца. Ему почему-то казалось, что несколько глотков вина вновь заставят его пережить события той ужасной ночи, когда Ковбой убил его отца, а он всадил в Карла три патрона из дробовика двадцатого калибра.

— Не зажимайся, Дэнни, — говорил ему Кетчум. — Будь посмелее.

— Мне достаточно пива. Красное вино не для меня.

— Да я не про выпивку! Я говорю, будь смелее как писатель.

— Как писатель? — удивился Дэнни.

— Ты все время обходишь мрачные углы. У тебя привычка не заглядывать в них, а обходить или держаться подальше.

— Ты серьезно?

— Серьезно. Всего поганого и тошнотворного ты сторонишься, — продолжал Кетчум. — А как писатель, ты должен совать туда нос и не морщиться, давая полную волю своему воображению.

У Дэнни возникло странное ощущение. Слова Кетчума казались ему не столько литературной критикой, сколько непосредственным приглашением заночевать в кабине пикапа или в коптильне, рядом с пропахшей дымом медвежьей тушей.

— Кстати, а как там твой медведь? — спохватился Дэнни. — Наверное, и огонь в коптильне погас.

— Медведь достаточно прокоптился. А если мало, завтра я опять огонь разожгу, — отмахнулся Кетчум, словно не хотел говорить о пустяках. — Есть одна важная вещь. Даже две. Перво-наперво, ты не городской житель. Во всяком случае, мне ты таким не кажешься. Тебе лучше жить на природе. Тебе, как писателю, чтоб понятнее было.

Кетчум глотнул вина.

— И второе, хотя начинать нужно было с него. Тебе больше ни за каким чертом не нужен этот дурацкий псевдоним. Я же помню, как тебя корежило от предложения взять псевдоним. По-моему, теперь самое время вернуть себе прежнее имя. Тебя назвали Дэниел. Помнится, ты когда-то говорил: Дэниел Бачагалупо — прекрасное имя для писателя. Для меня ты, само собой, останешься Дэнни. А вот как писатель, ты должен снова стать Дэниелом Бачагалупо.

— Представляю, как мои издатели отнесутся к этой идее, — усмехнулся Дэнни. — Они мне напомнят: Дэнни Эйнджел — писатель с мировой известностью, автор бестселлеров. И скажут, что романы никому не известного Дэниела Бачагалупо будут продаваться вяло, если вообще будут.

— Я говорю о том, что для тебя полезно как для писателя, — почти бесцеремонно заявил ему Кетчум.

— Теперь давай проверим, правильно ли я тебя понял, — с легким раздражением сказал Дэнни. — Я должен сменить псевдоним на свое настоящее имя Дэниел Бачагалупо. Я должен остаться в Канаде и жить не в Торонто, а где-нибудь за городом. И наконец, я должен позволить себе большую писательскую смелость.

— Вроде все так, — похвалил Кетчум.

— Хочешь посоветовать что-нибудь еще?

— Я давно вижу, что эта страна катится ко всем чертям, — без обиняков заявил ему Кетчум. — Мы исчезающий народ. Можно сказать, исчезнувший. Не трать время понапрасну, Дэнни.

Они пристально смотрели друг на друга. Кетчум отхлебнул из бокала. Дэнни заставлял себя пить не лезущее в глотку пиво и смотрел на Кетчума. Правильнее сказать, заставлял себя смотреть. Он очень любил старого сплавщика, но Кетчум весьма ощутимо резанул по нему. Кетчум это умел.

— Жду не дождусь, когда ты приедешь на Рождество, — сказал Дэнни. — Не так уж и много времени осталось.

— Возможно, в этом году я не приеду, — сказал Кетчум.

Писатель знал, что он рискует испытать на себе всю тяжесть правой руки Кетчума, но он схватил левую руку старого сплавщика и крепко прижал к столу.

— Не надо… не смей, — сказал Дэнни.

Кетчум с легкостью вытащил свою руку.

— Главное — занимайся своим делом, — сказал Кетчум. — Делай свою работу, а я займусь своей.

Часть шестая. Поселок Пуант-о-Бариль, Онтарио, 2005 год

Глава 16. Исчезнувший народ

Вот уже три сезона подряд писатель Дэниел Бачагалупо, вернувший себе имя, данное ему при рождении, проводил январь, февраль и две недели марта на острове Тернер-Айленд, что в заливе Джорджиан-Бей. Остров по-прежнему принадлежал Шарлотте (в прошлом — большой и настоящей любви Дэнни), но ни она, ни ее семья не жаждали появляться на заснеженных скалах, окруженных замерзшим озером. Зачем, когда в Лос-Анджелесе зима куда приятнее и веселее?

Дэнни внес заметные преобразования в островной быт, учтя не только предложения Кетчума. Энди Грант снабдил специальной изоляцией с электроподогревом канализационные трубы, ведущие к малой очистной системе (она использовалась зимой). Эти трубы дополнительно обернули изоляционной фольгой и покрыли пленкой, которая защищала их от воздействия льда и талых вод. Аналогичным образом можно было бы оборудовать зимний водопровод из озера и даже проточную горячую воду, но для этого Энди пришлось бы еще много поработать, не говоря уже о переносе самого водонагревателя в коттедж. Писателю было проще делать во льду прорубь и носить воду ведрами. Раскалывание льда и труд водоноса требовали немалых физических усилий. «Ну и что?» — сказал бы по этому поводу Кетчум.

Однако колоть приходилось не только лед, а еще и изрядное количество дров. (Бензопила Кетчума оказалась значительным подспорьем.) За десять недель, которые Дэнни проводил на острове, он успевал заготовить достаточно дров на следующий сезон и часть оставить для Шарлотты и ее семьи (на случай холодных летних ночей).

В дополнение к дровяной печи коттеджа в спальне писателя стоял газовый камин, а в ванной — электрический обогреватель. Между лагами пола Энди Грант проложил стекловолоконную изоляцию. Так что коттедж достойно выдерживал зимние холода. Еще одна печь стояла в «писательской хижине», которую Энди не успел как следует утеплить, и Дэнни сделал это простым и доступным способом — насыпал по периметру снежный вал. Теперь ветры не студили ни стены, ни особенно пол.

Каждый вечер, прежде чем лечь спать, Дэнни сгребал тлеющие угли в плотную кучку и оставлял до утра. Этот позволяло ему экономить немало времени: утром достаточно было лишь подбросить новую порцию дров и открыть дымоход. Затопив печь в коттедже, он отправлялся растапливать вторую — у себя в «писательской хижине». Там угли до утра не доживали, и поначалу было весьма холодно. Единственным предметом, находящемся на особом положении, была пишущая машинка. Ее Дэнни накрывал включенным электропледом (в противном случае могла замерзнуть смазка). Пока «писательская хижина» прогревалась, сам писатель разбивал ночной лед в проруби и зачерпывал пару ведер воды. Одного ведра вполне хватало для дневной работы смывного туалета, второе шло на приготовление немудреной еды, чай и мытье посуды. Большая ванна Шарлотты вмещала четыре-пять ведер, в том числе и те, которые он нагревал (почти до кипения). Но ванну Дэнни обычно принимал в конце дня или вечером.

Позавтракав, он шел в «писательскую хижину» работать, вдохновленный видом одинокой согбенной сосны, в облике которой они с Кетчумом однажды увидели сходство с хромым поваром. Дэнни работал часов до двух или трех, оставшееся светлое время дня он приберегал для разных хозяйственных дел. Он почти ежедневно колол дрова и ездил в поселок. На острове действовало непреложное правило: не накапливать мусор. Если мусора оказывалось немного и Дэнни требовалось лишь какие-то мелочи из продуктов, он добирался до материка на лыжах. Лыжи, палки и санки для мусора хранились в хижине деда Шарлотты, у заднего причала. (Единственное место, оставшееся без усовершенствований. В детстве Шарлотта верила, что эта хижина — «нечистое» место, однако Кетчум неплохо провел там несколько дней, когда гостил на острове вместе с Героем. В полу хижины был люк и неглубокий погреб, где дед Шарлотты, не брезговавший браконьерством, держал оленину.)

Путь с заднего причала до материка был самым коротким: их разделял лишь залив Шаванага-Бэй. Дальше его путь лежал по дороге Саут-Шор до поселка Пуант-о-Бариль. Дэнни надевал на себя нечто вроде упряжи, к которой сзади, на уровне лопаток, через карабинный зажим крепился санный канат. Если мусора собиралось слишком много или писатель рассчитывал солидно пополнить запас продуктов, он отправлялся в Пуант-о-Бариль на снегоходе или глиссере.

Энди Грант еще давно предупредил его: для зимней жизни на острове ему понадобится и снегоход, и глиссер. Водное пространство между основным причалом и поселком промерзало только к февралю, и тогда снегоход был просто незаменим. Но в начале января, когда Дэнни приезжал на Тернер-Айленд, протока возле берега еще поблескивала сероватой водой. Тогда основным транспортом становился глиссер. В середине марта лед еще оставался достаточно толстым (но в один из сезонов таяние льда началось намного раньше).

Глиссер легко несся над льдом, снегом, открытой водой и даже некрупными ледяными торосами. Скорость достигала ста миль в час[230], но обычно Дэнни ехал медленнее. Глиссер был снабжен авиационным мотором и большим пропеллером, установленным сзади. Кабина отапливалась. Единственным недостатком являлся сильный шум двигателя, из-за чего приходилось надевать шлем с наушниками-глушителями. Глиссер был самой дорогой статьей расходов по обустройству острова для зимней жизни, но писатель купил его пополам с Энди Грантом. Энди глиссер служил в качестве рабочего транспорта в декабре, когда залив только начинал покрываться льдом, и с середины марта до конца апреля. К этому времени лед успевал растаять.

Дэнни старался уехать с острова до начала сезона распутицы. Смотреть, как лед в заливе темнеет и начинает трескаться и ломаться, ему не хотелось. (В отличие от северной части Новой Англии сезона распутицы на каменистых землях вокруг Джорджиан-Бэй не было. Сезон распутицы являлся определенным умонастроением Дэниела Бачагалупо.)

Семья Шарлотты пользовалась спальней в коттедже лишь иногда, если на остров приезжали гости. И потому Дэнни не забирал из гардероба своих вещей. Там хранилась самая теплая его парка, теплые лыжные брюки, зимняя обувь и несколько шерстяных шапок. Естественно, летние вещи Шарлотты и ее семьи заполняли весь дом. Каждую зиму Дэнни обнаруживал на стене новые фотографии. Но на «писательскую хижину» Шарлотта не посягала. Правда, она все же отважилась повесить там несколько снимков Кетчума с поваром и еще два или три фото Джо. Вероятно, это был знак того, что Дэнни — всегда желанный гость на Тернер-Айленде.

Писатель почти сразу догадался, что поварскими делами в их семье занимается муж Шарлотты — французский кинорежиссер. Тот оставлял на кухне подробные записки, объясняя Дэнни, что еще куплено и установлено. Дэнни, в свою очередь, тоже оставлял для француза записки. Они обменивались подарками, состоявшими из кухонной утвари и приспособлений.

Спальные домики, где летом обитали Шарлотта с мужем и их дети, оставались для Дэнни «запретной территорией». Их двери были заперты, электричество и газ отключены, а водопроводные и канализационные трубы — закрыты зимними заглушками. Но каждую зиму Дэнни позволял себе хотя бы раз заглянуть в окна спальных домиков (занавесок в такой глуши не требовалось). Писателю просто хотелось увидеть новые фотографии на стенах и новые игрушки и книжки, появившиеся у детей Шарлотты. Могло ли это считаться вторжением в жизнь чужой семьи? Дэнни так не думал. А судя по тому, как выглядели интерьеры спальных домиков, Шарлотта была вполне счастлива в своей семейной жизни. Записки, оставляемые ее мужем на кухне и в других местах коттеджа, почти вытеснили ее редкие телефонные звонки с Западного побережья. Дэнни и сейчас регулярно покидал Торонто на время сентябрьского кинофестиваля, когда туда приезжали Шарлотта и ее муж.

Кетчум советовал писателю жить за городом. Дэнни не казался старому сплавщику городским жителем.

Конечно, десять недель на Тернер-Айленде вряд ли соответствовали загородной жизни в понимании Кетчума, но Дэнни много путешествовал. Остальное время года он жил в Торонто. А зимой, начиная с января и до середины марта, остров в заливе Шаванага-Бэй и поселок Пуант-о-Бариль были крайне изолированы от остального мира. (Кетчум любил повторять: «Когда снег, березы заметнее».) Зимой население Пуант-о-Бариль насчитывало не более двух сотен человек.

Магазин Кеннеди, где торговали продуктами, кухонной утварью и бытовой техникой, был открыт почти ежедневно. На шоссе 69 располагался ресторан «Гавань», где подавали спиртное и имелись столы для бильярда и других игр. В ресторане обожали украшать зал и столики множеством рождественских гирлянд. Куда ни глянь — отовсюду глядели разномастные Санта-Клаусы, включая и бутафорского окуня с нацепленной на него шапочкой Санты. Сюда заглядывали любители покататься на снегоходах. Эта публика в основном заказывала куриные крылышки с картофелем фри и кружочками лука. Дэнни брал сэндвичи с беконом, латуком и помидорами и салат из капусты, моркови и лука, приправленный майонезом. Впрочем, в «Гавань» он заглядывал редко.

На том же шоссе 69 находилась и «Таверна Ларри» — мотель с баром. Дэнни несколько раз останавливался здесь во время их осенних и зимних охотничьих вылазок с Кетчумом. Правда, ходили слухи, что заведение продадут и снесут, чтобы построить новое шоссе. Расширением шоссе 69 занимались не первый год. Индикатором возможных перемен для Дэнни служила автозаправка «Шелл». Пока что она работала без каких-либо признаков скорого закрытия. Автозаправка была единственным в поселке местом, где продавались порножурналы. (По мнению Кетчума, весьма средненькие.)

Одним словом, глухомань, где основными темами разговоров местных жителей было угадывание времени, когда замерзнет протока, обсуждение местных сплетен и сведений о дорожных авариях. А аварий на шоссе 69 хватало. Сейчас в поселке только и разговоров было о столкновении сразу пяти машин на пересечении шоссе и дороги на озеро Гоу-Хоум. (Для постоянных жителей поселка, не знавших, что Дэнни — это знаменитый писатель Дэниел Бачагалупо, он был просто чудаковатым американцем, которому почему-то нравилось жить здесь зимой.)

Самыми оживленными местами в Пуант-о-Бариль, естественно, были винный магазин все на том же шоссе 69, магазин рыболовных принадлежностей и амбулатория. Недавно водитель санитарной машины остановил ехавшего на снегоходе Дэнни и сообщил, что на Шаванага-Бэй в полынью провалился один из катавшихся.

— Он утонул? — спросил Дэнни.

— Пока что его не нашли, — ответил водитель.

Если тело несчастного любителя гонять на снегоходе ушло под лед, его вряд ли найдут до середины апреля, когда растает ледяной покров. Тот же водитель сообщил Дэнни о «потрясающем лобовом столкновении» в районе Хани-Харбора. А еще он слышал, что возле Порт-Северна[231] кому-то «всмятку уделали весь зад машины». Зимняя жизнь в этих местах не отличалась патриархальной безмятежностью. Метели, мозги, разгоряченные алкоголем, нежелание считаться ни с природной стихией, ни с правилами дорожного движения и непонятная Дэнни страсть гнать с максимальной скоростью приводили к тому, о чем рассказывал водитель санитарной машины.

Эти десять недель жизни в окрестностях Пуант-о-Бариль давали Дэнни сильный заряд жизни на природе. Возможно, Кетчуму такой срок показался бы недостаточным, но Дэнни чувствовал: ему этого хватит на весь оставшийся год (независимо от того, одобрит Кетчум или нет).

«Ночью, когда ресторан закрыт» — восьмой и последний роман писателя, написанный под псевдонимом Дэнни Эйнджел, — вышел в 2002 году, через семь лет после «Ребенка на дороге». Предсказания Дэнни, которыми он когда-то поделился с Кетчумом, во многом оправдались. Издатели сетовали, что роман, вышедший под именем неизвестного автора Дэниела Бачагалупо, будет продаваться совсем не так, как очередное произведение знаменитого Дэнни Эйнджела.

Но писатель все же сумел втолковать своим издателям: роман «Ночью, когда ресторан закрыт» — это бесповоротно последняя вещь, которую он публикует под псевдонимом. В каждом интервью он настоятельно подчеркивал: его зовут Дэниелом Бачагалупо — и рассказывал об обстоятельствах, вынудивших его, молодого и начинающего писателя, взять себе псевдоним. Он никогда не делал секрета из того, что Дэнни Эйнджел — это псевдоним, а его настоящее имя — Дэниел Бачагалупо. Секретом до поры до времени оставались причины, побудившие его писать под псевдонимом.

Гибель сына писателя, злодейское убийство его престарелого отца и почти мгновенное возмездие, осуществленное самим писателем, — все это в свое время наделало много шуму. Дэнни мог бы настоять на том, что восьмой роман станет дебютом писателя Дэниела Бачагалупо, и его издатели, хоть и со скрипом, пошли бы на попятную. Он не стал этого делать. Достаточно, что дебютным станет его следующий, девятый роман.

Роман «Ночью, когда ресторан закрыт» читатели встретили тепло, роман получил в основном благожелательную критику. Автора часто хвалили за нетипичную для наших дней сдержанность. Дэнни это постоянно упоминавшееся слово почему-то раздражало, хотя оно и означало похвалу. Конечно, теперь уже Кетчума не спросишь, каково его мнение о романе «Ночью, когда ресторан закрыт», но, насколько помнил писатель, слова «сдержанность» не было среди любимых слов старого сплавщика. Во всяком случае, среди похвальных слов оно точно не значилось. Теперь уже не узнаешь, достигли Дэнни, по мнению Кетчума, необходимой писательской смелости. (Сам Дэнни явно так не думал.)

— Ты все время обходишь мрачные углы, — так когда-то сказал ему Кетчум.

Не были ли ночные усилия робкого сына знаменитого повара, который запоздало стремился овладеть секретами отцовского мастерства, очередной попыткой обойти «мрачные углы»? (Дэнни подспудно сознавал: так оно и есть. Иначе что ему помешало с гордостью выпустить роман под своим настоящим именем?)

«Это наиболее утонченный его роман», — ликовал один из критиков, описывая свои ощущения. Словарь Кетчума не отличался изысканностью, и само слово «изысканный» старый упрямец никогда не произносил как похвалу.

«Этот роман — самый символический из его произведений», — писал другой критик.

Трудно сказать, как бы отреагировал Кетчум на прилагательное «символический». Но Дэнни достаточно хорошо представлял, что бы при этом подумал старый сплавщик. Символизм, утонченность и сдержанность дополнили бы список недостатков, и Кетчум попросту прибавил бы их к прежнему упреку, что Дэнни сторонится «всего поганого и тошнотворного».

А захотел бы Кетчум знать, как отвечал Дэнни на повторяющиеся политические вопросы, которые ему задавали в разных местах, куда он ездил с презентациями романа «Ночью, когда ресторан закрыт»? (В 2005 году писатель все еще отвечал на политические вопросы, а поскольку готовились переводы романа на иностранные языки, он знал, что те же вопросы он услышит и в других странах.)

— Да, это правда: я по-прежнему живу в Канаде и намерен жить здесь и дальше, хотя причина моего переезда в эту страну из Соединенных Штатов, как однажды выразился старый друг нашей семьи, устранена.

(Слово, естественно, принадлежало Кетчуму, который неоднократно говорил об убитом Ковбое, что тот «устранен».)

— Нет, это неправда, что я, выражаясь вашими словами, «политически противлюсь» жизни в Соединенных Штатах, — часто говорил Дэнни на своих выступлениях. — Живя в Канаде и будучи канадским гражданином, я не намерен перестать писать об американцах и о поведении, которое считаю свойственным американцам. Я готов оспорить утверждение, что жизнь в другой стране — особенно в соседней со США Канаде — позволяет мне отчетливее видеть Америку или хотя бы воспринимать ее не в столь «американской» перспективе.

(Кетчум, несомненно, узнал бы источники, породившие этот ответ, хотя воинственному старому сплавщику явно не понравилась бы тактичность, с какой писатель отвечал на вопросы о своей политической оппозиции к родной стране.)

— Еще слишком рано делать выводы.

Так обычно Дэнни отвечал на излюбленный вопрос о последствиях терактов 11 сентября и возмездии Америки, вылившемся в войну в Афганистане и Ираке. Зачастую вопрос связывали с дальнейшей судьбой Канады: ожидает ли и ее спад и депрессия? (Штаты переживали то и другое, и канадские журналисты любили высказывать предположение, что рано или поздно кризис могущественного соседа захватит и Канаду.)

Почти четыре года назад Кетчум говорил, что страна катится ко всем чертям. Что бы старый сплавщик сказал о Штатах сейчас? В Канаде Дэнни все чаще приходилось отвечать на политические вопросы. Совсем недавно журналист из «Торонто стар»[232] задал ему обойму знакомых вопросов.

Не считает ли писатель, что Соединенные Штаты «безнадежно перенапряглись в военном отношении»? Не «сгибается» ли федеральное правительство под тяжестью громадного внешнего долга? А как писатель прокомментировал бы «воинственную, подстрекательскую природу» Америки? Не находится ли страна его «прежнего проживания» (так канадский журналист изволил выразиться о родине Дэнни) в состоянии загнивания?

Пока писателю удавалось обходиться общими фразами, говорить о недопустимости скоропалительных выводов и приводить примеры, когда поспешные суждения впоследствии заставляли краснеть тех, кто их высказывал. Но он знал, что вечно избегать острых вопросов ему не удастся. Дэнни пробовал сглаживать острые углы шуткой.

— В отличие от компьютеров мой мозговой процессор работает медленно. У писателей он и не может работать быстро. К тому же я не документалист и не публицист. Я пишу художественные произведения. Это значит, что я не стану посвящать какой-либо из своих романов событиям одиннадцатого сентября, хотя и могу затронуть их, когда они перестанут быть столь недавними и острыми. Но все равно это произойдет только в контексте моего собственного сюжета.

(Уклончивость наряду с туманностью этого осторожного манифеста наверняка вызвали бы у Кетчума, не умевшего и не любившего читать между строк, упоминание о горах лосиного дерьма.)

При всей осторожности и заявлениях о писателях, находящихся в стороне, СМИ подхватили высказывание Дэнни о президентских выборах 2000 года, когда писатель заявил, что Буш «украл» голоса у Гора. Разве после этого Дэнни мог не прокомментировать выборы 2004 года, когда Буш с помощью сомнительной тактики и ради худшей из всех целей одолел Джона Керри?[233] По мнению писателя, Керри был дважды герой: вначале он отличился на войне во Вьетнаме, а затем — своими протестами против этой войны. Но Керри пришелся не по нраву «уличным патриотам с драчливыми наклонностями», которые либо по глупости, либо из упрямства продолжали поддерживать незаконную Вьетнамскую войну.

По этому поводу Дэнни сказал журналистам, что его так называемая «страна прежнего проживания» заставила его вспомнить и заново оценить известный афоризм Сэмюэла Джонсона[234]: «Патриотизм — последнее прибежище негодяя». К сожалению, Дэнни не ограничивался цитированием этого афоризма. В некоторых случаях он высказывался о президентских выборах 2004 года вполне в духе Кетчума, говоря, что считает негодяем не только Джорджа Буша-младшего, но и каждого дремуче тупого американского избирателя, посчитавшего Джона Керри недостаточно «патриотичным» для поста президента Соединенных Штатов.

Эти заявления будут повторять; в особенности его слова об «уличных патриотах с драчливыми наклонностями», не говоря уже о «дремуче тупых» американских избирателях. Итак, писатель Дэниел Бачагалупо действительно написал и опубликовал восемь романов под псевдонимом Дэнни Эйнджел; Дэнни с отцом бежали из Соединенных Штатов в Канаду, эмигрируя не из-за политического давления, а спасаясь от сумасшедшего бывшего полицейского, который тем не менее выследил и убил отца писателя. Но в мире по большей части почему-то считали, что Дэниел Бачагалупо предпочел остаться в Канаде по политическим соображениям.

Дэнни начинал уставать от попыток объяснить, как все было на самом деле. К тому же говорить в духе Кетчума оказалось проще. И когда он комментировал результаты недавнего опроса общественного мнения, то воображал себя Кетчумом. Число американцев, неприязненно относящихся к бракам между гомосексуалистами, возросло вдвое. Но те же американцы, которым так ненавистны однополые браки, высказывали лишь легкое беспокойство по поводу исхода войны в Ираке.

— Жгучая ненависть Буша к гомосексуалистам достойна осуждения, — говорил Дэнни.

(Комментарии подобного рода добавляли свои оттенки к политической репутации Дэнни. Когда он говорил «как Кетчум», его очень часто цитировали.)

На стенках холодильника в кухне его торонтского дома Дэнни составил целый список вопросов к Кетчуму. Правда, они не выглядели списком и не были упорядочены. Вопросы он записывал на листках для заметок и приклеивал скотчем. Таких листков накопилось достаточно много. Поскольку на каждом Дэнни ставил дату, получился своеобразный календарь — точнее, летопись развития войны в Ираке. Иногда Дэнни спрашивал себя: куда он будет лепить листки с вопросами, когда внешнее пространство холодильника окажется заполненным?

Канадские друзья писателя (даже те из них, что были весьма радикальными антиамериканистами) находили эту «политику на холодильнике» пустым подростковым занятием. (И напрасной тратой скотча.) В год публикации романа «Ночью, когда ресторан закрыт» у Дэнни появилась привычка слушать одну американскую радиостанцию, передававшую патриотические кантри-песенки. Вероятно, станция была недостаточно мощной, ибо поймать ее удавалось лишь поздно вечером. Дэнни казалось, что лучше всего эта станция слышна, когда над озером Онтарио дул южный ветер[235].

Зачем он слушал эти песенки? Чтобы злиться на свою бывшую родину? Нет, вовсе не для того. Дэнни очень хотелось услышать мнение Кетчума по поводу этих дурацких песен. Писателю страстно хотелось услышать слова старого сплавщика:

— Я объясню тебе, чем плох дремуче тупой патриотизм — он обманчив! Там нет ничего, кроме старой сказки: американцам нужно победить.

Разве Кетчум не сказал бы чего-нибудь подобного?

А сейчас, когда война в Ираке длилась уже два года, разве не пришел бы Кетчум в ярость от тупости большинства американских граждан и их неспособности увидеть в иракской войне очередное средство отвлечения? Отвлечения от чего? Конечно же, от войны с терроризмом, которую в 2001 году с такой помпой провозгласил президент Буш. И что, многих террористов он успел выследить и наказать?

Американские усилия давали обратный эффект. Спецслужбы ни на шаг не продвинулись к обнаружению и уничтожению террористической организации «Аль-Каеда».

— Пусть лучше выслеживают и уничтожают боевиков из Хамаса и Хезболлы, пока еще есть возможность! — гремел Кетчум, когда Дэнни звонил ему вскоре после поездки на Извилистую.

Но зачем вообще американцы сунулись в Ирак? Саддамовский Ирак был светской тиранией. Понимало ли большинство американцев эту разницу? Пока американцы не влезли в Ирак, никакой «Аль-Каеды» там не было. (От политических рассуждений у Дэнни голова начинала идти кругом. В таких вопросах он все-таки не обладал уверенностью Кетчума. К тому же у него просто не было времени читать столько, сколько читал старый сплавщик.)

А что бы сказал сердитый старый сплавщик из округа Коос, когда в мае 2003 года Соединенные Штаты объявили об окончании «главных боевых действий» в Ираке? Менее чем через два месяца после начала войны? Это давало богатейшую пищу для размышлений.

Возможно, вопросы к Кетчуму, оккупировавшие стенки и дверцу холодильника, и были напоминанием о глупостях войны. Писатель иногда спохватывался и спрашивал себя: зачем он продолжает это делать? Глупость иракской войны и так сверхочевидна. А прилепленные листки действовали на Дэнни угнетающе.

В мае 2003 года американский госсекретарь Колин Пауэлл[236] и британский министр Тони Блэр[237] сделали весьма похожие заявления. Они заявили, что данные разведки об иракском оружии массового поражения не были ни преувеличенными, ни искаженными и не служили средством оправдания для вторжения в Ирак. Дэнни так и видел перед собой усмехающегося Кетчума и слышал его слова:

— Отлично, ребята. А теперь покажите мне найденное оружие!

Иногда Дэнни зачитывал вопросы, адресованные Кетчуму, его псу Герою. («Даже этому псу хватило бы мозгов допереть, куда направлена их война!» — сказал бы Кетчум.)

В наступающий сезон распутицы Дэниелу Бачагалупо исполнится шестьдесят три. Он потерял единственного сына, а затем и отца. Он жил один, не говоря уже о том, что он был писателем. Естественно, Дэнни разговаривал с псом.

Героя не слишком удивляло эксцентричное поведение Дэнни. С «уокеровским кунхаундом» и раньше разговаривали. И потом, это выдерживать легче, чем когда тебя треплет медведь.

Никто не знал, сколько Герою лет. Кетчум весьма туманно высказывался о возрасте этого «замечательного животного» — потомка нескольких других Героев, живших с Кетчумом эти тридцать с лишним лет. На морде пса прибавилось седых волосков (пятнистая шкура их скрывала). Хромота Героя свидетельствовала не только о его почтенном возрасте, а и о поврежденном суставе. Раны от медвежьих когтей давным-давно зарубцевались, но покалеченный сустав остался памятью на всю собачью жизнь. Ухо, наполовину откусанное медведем, тоже зажило, но шерсть на черном шраме не росла.

Самым шокирующим для тех, кто встречался с Героем впервые, было отсутствие у старого пса одного века (как раз на противоположной стороне от изуродованного уха). Века он лишился в последней схватке с немецкой овчаркой Нормы Шесть. Битва произошла в собачьем загоне. Герой одержал победу. Норме Шесть пришлось усыпить своего кобеля. Она не сердилась на Героя и говорила, что оба пса всегда искренне ненавидели друг друга.

Для писателя этот потрепанный жизнью, изуродованный гончак служил живой копией округа Коос, где смертельная ненависть не являлась редкостью и никто не пытался ее пресекать. (Впрочем, в других уголках мира творилось то же самое — достаточно было взглянуть на холодильник, густо покрытый бумажными чешуйками.)

В январе 2004 года число американских солдат, погибших в Ираке с момента начала войны, достигло пятисот. Услышав это сообщение, Дэнни сразу представил реплику Кетчума:

— Пятьсот — это только начало. Подождите, за несколько лет их станет пять тысяч, а высокопоставленные задницы будут по-прежнему нам долдонить, что мир и стабильность — совсем рядом.

— Что ты об этом думаешь, Герой? — спросил Дэнни.

Пес шевельнул единственным ухом.

— Как бы наш общий друг высказался сейчас по поводу этой войны?

Дэнни затруднялся сказать, когда пес действительно его слушал, а когда просто спал. Если Герой только делал вид, что спит, его глаз, лишенный века, следил за Дэнни. Но когда пес спал, глаз тоже куда-то глядел, что и сбивало писателя с толку.

В Торонто Герой спал на кухне, где ему соорудили подстилку, набитую кедровыми щепками. Оказалось, что насчет собачьего пуканья Кетчум ничуть не преувеличивал: Дэнни не только это слышал, но и обонял. Лежа на подстилке, Герой любил жевать старый чехол от самого длинного браунинговского ножа. Когда-то этот нож длиною в целый фут торчал из кармашка над солнцезащитным козырьком в кабине пикапа. Чехол пах маслом, которым Кетчум смазывал точильный оселок. Возможно также, что кожа сохранила и слабый запах медведя. Поэтому Дэнни вполне понимал болезненную привязанность пса к чехлу и потребность его грызть. Запоздалая месть медведю.

Сам нож для писателя особой пользы не представлял. Желая полностью очистить его от остатков масла, Дэнни вымыл нож в посудомоечной машине. Процедура не дала ожидаемого эффекта, но сильно затупила лезвие. Дэнни отнес нож в магазин, торгующий кухонной утварью, где его безуспешно пытались заточить. Увы, в торонтском магазине не владели секретом затачивания ножей «по Кетчуму». И теперь нож висел на кухонной стене: хорошо видимый, но не слишком досягаемый. Чем-то он напоминал ритуальный меч.

Другое дело — оружие Кетчума. Дэнни не хотел держать этот арсенал в торонтском доме. Он отвез все Энди Гранту, с которым ежегодно в ноябре охотился на оленей. После убийства Карла Дэнни стало легче стрелять по оленям, но он категорически отказывался стрелять из дробовика. («Никогда снова», — так он сказал Энди.) Дэнни брал на охоту старый «ремингтон» со стандартными патронами. Винтовка была не самым удобным оружием для охоты в лесу, и Дэнни не всегда удавалось подстрелить из нее оленя даже на близком расстоянии. Но отдача и сам звук выстрела из короткоствольной винтовки отличались от его недолгого опыта обращения с дробовиком «винчестер-рейнджер» двадцатого калибра.

Энди Грант знал Бэйфилд как свои пять пальцев: он здесь охотился начиная с мальчишеского возраста. Но чаще всего Энди водил Дэнни в более знакомые писателю места: к западу от озера Лост-Тауэр, в лесок между Пейн-роуд и Шаванага-Бэй. Оттуда было недалеко до ангара, где стояли снегоходы. Иногда из-за деревьев был виден задний причал на Тернер-Айленде. Здесь тоже пролегали оленьи тропы. Таким образом, приезжая в ноябре, Дэнни смотрел через серые воды залива на свое зимнее островное пристанище. На материке он нашел несколько мест, выходящих на залив Шаванага-Бэй, откуда был виден задний причал и даже крыша хижины деда Шарлотты, куда однажды Кетчум забросил шкуру убитой им гремучей змеи.

Приезжая в ноябре на охоту, Дэнни всегда останавливался в «Таверне Ларри». В баре шумно обсуждали очередные слухи о том, что на север пойдет новое шоссе и мотель с баром снесут, чтобы освободить место. Старожилы возмущались и ратовали за сохранение «Таверны Ларри». Дэнни участия в этих разговорах не принимал. Он здесь чужак. Ему не было жалко ни мотеля, ни бара (тем более что поблизости обязательно построят новый), но он не мог отрицать, что для этих людей «Таверна Ларри» долгие годы служила местом общения (хотя и весьма разрушительного для их здоровья).

Каждую зиму, когда Дэнни приезжал на Тернер-Айленд, Энди одалживал писателю кетчумовский «ремингтон». («На случай зверюшек», — обычно говорил Кетчум.) Энди давал ему на зиму две обоймы патронов. Герой непременно узнавал карабин. Наступал тот редкий момент, когда медвежий гончак принимался вилять хвостом. Карабин был излюбленным оружием Кетчума в охоте на медведя. Герою он напоминал азарт погони, а может — своего прежнего хозяина.

Дэнни понадобилось два года, чтобы научить пса лаять. Писатель подозревал, что неделикатные привычки рычать, храпеть и пукать усвоены Героем непосредственно от Кетчума. Однако прежде «уокеровский кунхаунд» не лаял. Когда Дэнни только начал процесс обучения, ему казалось, что Кетчум просто не любил лая и еще в щенячьем возрасте отучал своих Героев лаять.

Возле дома в Роуздейле был небольшой парк и игровая площадка размером с футбольное поле. Там выгуливали своих собак жители окрестных домов, включая и недавно построенные кондоминиумы. (К счастью, ни один из них не загородил вид на Саммерхиллскую башню из окон писательской комнаты.) Дэнни выводил Героя три-четыре раза в день, преимущественно на поводке. Мало ли, вдруг на площадке псу встретится немецкая овчарка и в собачьей памяти пробудятся не слишком приятные воспоминания о битве с теперь уже покойным кобелем Нормы Шесть?

В парке Дэнни преподавал Герою «уроки лая». Писатель старался лаять как можно естественнее, однако пса его усилия оставляли равнодушным. Потратив год на свои бесплодные попытки, Дэнни стал задумываться, не прекратить ли их. Вдруг Герой считал лай проявлением собачьей слабости?

Владельцев собак весьма настораживали уродства Героя, его бойцовский настрой и сверхъестественное равнодушие к другим собакам. Люди не знали, чего ждать от хромого пса, у которого плохо сгибается задняя лапа и который смотрит на вас странным глазом, лишенным века. Многие находили этот взгляд угрожающим.

— Поверьте, у него нет никаких злых намерений, — терпеливо убеждал собаковладельцев Дэнни. — Вас просто пугает отсутствие века и покалеченное ухо.

— А что у него с ухом? — спросила молодая женщина, приходившая гулять с дурашливым спаниелем.

— Медведь откусил.

— Медведь?

— А что у бедняги с бедром? И откуда эти ужасные шрамы? — спрашивал нервного вида мужчина, прогуливавший шнауцера.

— Все тот же медведь.

В их вторую зиму на Тернер-Айленде Герой вдруг залаял. Как-то Дэнни ездил на глиссере за продуктами. Он подвел глиссер к заднему причалу и стал выгружать покупки. Герой молча встретил его и так же молча следил за разгрузкой. Дэнни попробовал еще раз преподать псу «урок лая» (хотя серьезно подумывал бросить это дело). К удивлению писателя и Героя, отозвалось эхо, прилетевшее со стороны соседнего Барклай-Айленда. И когда Герой услышал эхо, он залаял в ответ. Естественно, эхо повторило и его лай. Неожиданно пес обрел громадное наслаждение в ответном лае.

Безостановочный лай продолжался больше часа. (Наверное, будь рядом Кетчум, он просто уложил бы пса из винтовки.) «Что я наделал?» — с опаской думал писатель. Однако через какое-то время Герой умолк.

С тех пор пес лаял нормально. Он облаивал снегоходы, отзывался на гул глиссера, идущего по протоке. Герой отвечал лаем на гудки поездов, доносящиеся с материка, и реже — на визг шин тяжелых грузовиков, ехавших по шоссе 69. Что ж, теперь писатель мог не опасаться, что незваные гости (если таковые появятся) сумеют проникнуть на остров незамеченными. Но когда приехал Энди Грант, Герой радостно облаял и его.

Дэнни не знал, считать ли поведение пса нормальным или почти нормальным, но лай сделал Героя в глазах окружающих менее свирепым. Теперь собаковладельцы, встречавшиеся Дэнни в Скривнер-парке, держались уже не так настороженно. Начав лаять, Герой стал меньше рычать. К сожалению, Дэнни не удавалось отучить его храпеть и, уж конечно, пукать.

Раньше писатель и не подозревал, что значит иметь собаку. Чем больше он разговаривал с Героем, тем меньше был склонен думать о возможных высказываниях Кетчума по поводу войны в Ираке. Стал ли он менее политизированным, живя в обществе пса? (Честно говоря, Дэнни никогда не был по-настоящему политизированным, таким как Кэти или Кетчум.)

В своих взглядах Дэнни занимал ту или иную сторону; он имел мнения по вопросам политики. Но он не был антиамериканистом. Он даже не ощущал себя изгнанником! Мир, состоявший из бумажных «чешуек», облепивших холодильник в его торонтском доме, становился все менее и менее важным для писателя. Дэниел Бачагалупо обнаруживал в себе нарастающее нежелание думать об этом мире; в особенности, пользуясь словами Кетчума, думать «как писатель».

На шоссе 69, возле поворота к озеру Хорсшу, произошла авария. Какой-то лихач с мозгами, набитыми дерьмом, врезался на своем «хаммере»[238] в заднюю часть автофургона, перевозившего скот, погубив себя и нескольких телят. Катастрофа эта случилась в первую зиму жизни на Тернер-Айленде. Дэнни узнал о ней от своей уборщицы — девушки-индианки из «Первой нации»: черноволосой, черноглазой, с приятным лицом и крупными сильными руками. Раз в неделю Дэнни отправлялся на глиссере к причалу поселения Шаванага, забирал уборщицу, вез ее на остров, а в конце дня отвозил обратно. Судя по пустынности причала и окрестных мест, зимой там никто не жил. Поселение было летней приманкой для туристов, а индейцы жили в деревушке с одноименным названием. Но были и те, кто предпочитал жить в соседнем Скерриворе. Во всяком случае, так Дэнни объяснил Энди Грант. (Зимой в оба места можно было без особых трудностей добраться на снегоходах.)

Молодой индианке нравились поездки на глиссере. Дэнни брал второй шлем, чтобы и ее уши не страдали от гула двигателя. Познакомившись с Героем, девушка спросила писателя, почему бы псу не кататься вместе с ними.

— Глиссер — слишком шумный вид транспорта для собачьих ушей, — объяснил ей Дэнни. — По крайней мере, для одного уха. Насчет второго не знаю, насколько хорошо Герой им слышит.

Однако уборщица умела ладить с собаками. Она предложила писателю надевать Герою шлем, когда Дэнни едет за ней и когда возвращается вечером, отвезя ее обратно. (Как ни странно, пес покорно дал нацепить на себя шлем.) Когда же девушка ехала вместе с ними, она сажала Героя к себе на колени и закрывала ему уши руками. До этого Дэнни не видел, чтобы пес сидел у кого-нибудь на коленях. Особенно если учесть, что весил он фунтов шестьдесят, если не все семьдесят.

Пока девушка занималась уборкой и прочими хозяйственными делами, Герой не отходил от нее ни на шаг. Точно так же он повсюду сопровождал Дэнни, когда они оставались одни. Но стоило писателю взять в руки бензопилу — Герой тут же отходил подальше. (Должно быть, научился этому от Кетчума.)

Писатель никак не мог понять, где же все-таки эта девушка живет. Когда он высаживал ее на причале Шаванаги, индианку там никто не ждал. Загадкой оставалось и то, как она добирается до своего жилища. Однажды, когда любопытство перевесило в нем приличия, Дэнни все-таки спросил, где она живет.

— На земле оджибве, — ответила она.

Ответ был остроумным, отчасти загадочным и ничего не объяснял. Конечно, писатель мог бы спросить у Энди Гранта, какое место здесь так зовется. Но почему-то ему не захотелось вторгаться в эту тайну. «Земля оджибве» — пусть будет так.

Возможно, при первой встрече девушка назвала ему свое имя, но Дэнни тут же его забыл. Как-то в первую зиму, восхищаясь ее работой, писатель сказал:

— Да ты просто неутомимая.

Его поразило, с какой легкостью она проделала в озере прорубь и сколько ведер воды натаскала в дом. Индианка улыбнулась: ей понравилось слово «неутомимая».

— Можете звать меня так. Пожалуйста, зовите меня так, — попросила она.

— Неутомимой?

— Это мое имя, — ответила индианка. — Такая я и есть.

После этого писателю было неловко спрашивать ее настоящее имя. Конечно, он мог бы спросить у Энди Гранта. Но зачем? Раз этой девушке нравится, чтобы ее звали Неутомимой, пусть будет так. Дэнни такое имя вполне устраивало.

Иногда он видел из окон «писательской хижины», как Неутомимая оказывала почтение островному инуксуку. Она не кланялась нагромождению камней, но осторожно сметала с них снег. Дэнни не просил об этом, Неутомимая делала это по собственной инициативе, выказывая почтение древней святыне. Даже Герой старался держаться в такие моменты от Неутомимой подальше, видимо, понимая смысл ее священнодействий.

В те дни, когда Неутомимая была на острове, Дэнни не прерывал своей писательской работы. Ее присутствие не мешало ему. (В остальные дни он так же привык к присутствию в «писательской хижине» Героя, который спал, храпя и пукая.) Как-то, выглянув в окно, Дэнни увидел, что Неутомимая стоит возле согнутой ветром сосны. Девушка не счищала с дерева снег. Она, словно часовой, просто стояла. Рядом, естественно, застыл Герой. Ни индианка, ни пес даже не догадывались, что Дэнни наблюдает за ними. Они всматривались в залив, будто надеялись что-то разглядеть среди царившей вокруг белизны.

Естественно, Неутомимая убирала и в «писательской хижине». Тогда Дэнни прекращал работу и шел в коттедж приготовить себе чай. Обычно девушка справлялась с уборкой раньше, чем он заканчивал чаепитие.

Если не считать Энди Гранта и тех, кого Дэнни встречал в магазине и изредка — в «Таверне Ларри» и «Гавани», Неутомимая была его единственной собеседницей, единственным человеком, с кем он общался более или менее продолжительное время, пока жил на острове. Десять недель — десять встреч с индианкой. Как-то, приехав в поселок, Дэнни зашел к Энди Гранту и высказал свое восхищение усердной работой Неутомимой.

— Мы с Героем просто влюбились в нее, — признался писатель. — С ней удивительно легко общаться. Мне очень приятно, когда она приезжает на остров.

— Тебя послушать — ты почти готов на ней жениться.

Конечно, Энди пошутил, но пару минут Дэнни весьма серьезно раздумывал над его словами.

Позже, когда они с псом сидели в кабине глиссера и Дэнни уже собирался надеть на Героя шлем и завести двигатель, он спросил своего четвероногого спутника:

— Герой, а я действительно кажусь тебе одиноким? Должно быть, я немного одинок, да?

В преддверии 2004 года «политика» на кухонном холодильнике начинала все сильнее утомлять писателя. Политические проблемы и раньше вгоняли его в скуку, но только сейчас Дэнни обратил внимание, насколько тривиальными и детскими кажутся ему все эти «вопросы к Кетчуму» по сравнению с подробной и достаточно личной историей, которую он рассказывал в своем девятом романе.

Как всегда, он начал с конца повествования. Дэнни не только написал последнюю фразу романа, но и обдумал, так сказать, траекторию произведения. Это был первый роман, который он писал под своим настоящим именем — Дэниел Бачагалупо. Медленно, неспешно он двигался назад, к тому моменту, откуда, по его мнению, роман должен был начаться. Так он работал всегда: придумывал конец сюжета и двигался к началу. В результате первую главу романа Дэнни обдумывал в последнюю очередь. Когда он добирался до первой фразы, то есть когда эта фраза ложилась на бумагу, проходило года два, а то и больше. Однако к тому времени Дэнни уже знал всю историю целиком. Тогда история начинала разворачиваться, правильнее сказать, возвращалась к тому месту, откуда началась.

Как всегда, чем глубже Дэнни погружался в роман, тем интенсивнее спадали с него политические наслоения. И хотя в своих политических воззрениях писатель не юлил, он с готовностью признавался, что вообще не доверяет политике. Разве стремление стать писателем не было отчасти обусловлено его весьма субъективным восприятием мира? Сочинение романов являлось не просто делом, которое он умел делать лучше всего; это было единственное, что он по-настоящему умел в жизни. В писательстве он был мастеровым, а не теоретиком, рассказчиком, а не интеллектуалом.

Но ему крепко запомнились два последних вертолета, покидавших Сайгон; десятки тех, кто цеплялся за салазки, пытаясь улететь, и сотни отчаявшихся вьетнамцев, оставшихся во дворе покинутого американского посольства. Писатель не сомневался: нечто подобное он увидит и в репортажах из Ирака. «Тень» Вьетнама? Эта мысль выдавала его возраст, поскольку Ирак не был точным повторением Вьетнама. (Кетчум в свое время назвал его «неисправимым парнем шестидесятых», и прошедшие десятилетия ничего в нем не изменили.)

Голос Дэнни звучал не слишком убедительно, когда он говорил зевающему псу:

— Герой, мы можем поспорить с тобой на коробку собачьих галет, что все будет как обычно: сначала значительно хуже и только потом чуточку лучше.

«Уокеровский кунхаунд» даже не отреагировал на собачьи галеты. Как и Дэнни, он находил политику скучной. Разве мир когда-нибудь был иным? И кто из них двоих мог хоть что-то изменить в мировом порядке вещей? Явно не писатель. Да и у Героя шансов было не больше. (Дэнни дипломатично не сказал об этом Герою — не хотел обижать благородного пса.)

Декабрьским утром 2004 года, после того как на стенку холодильника был скотчем приклеен последний (и уже забытый) вопрос к Кетчуму, Люпита — уборщица-мексиканка, женщина, много выстрадавшая в своей жизни и по-прежнему преданная дому на Клуни-драйв, — нашла писателя в кухне. Но он не пытался приготовить что-либо из еды, он там писал. Это встревожило Люпиту, которая обладала весьма консервативными воззрениями на назначение каждого помещения в доме. И кухня никак не предназначалась для литературного творчества.

Люпита много чего не одобряла, но свыклась с досками для объявлений и с обилием бумаги для пишущих машинок в спортзале, где не было ни одной машинки. Она скрепя сердце мирилась с желтыми бумажками для заметок, которые встречались ей повсюду (липкая полоска на обратной стороне позволяла приклеивать их без всякого скотча). Что же касается политических вопросов, адресованных мистеру Кетчуму, Люпита читала их все с меньшим интересом, если вообще читала. Все эти бумажки, приклеенные скотчем, мешали ей стирать пыль с холодильника, и она досадовала, что узкие пространства между ними стали настоящими пылесборниками.

Дом на Клуни-драйв был для Люпиты не просто местом, куда она приходила работать и получать деньги за работу. Для нее этот трехэтажный дом стал местом нескольких серьезных сердечных потрясений. Одно то, что мистер Кетчум больше никогда не приедет в Торонто на Рождество, заставляло мексиканку плакать (и особенно сейчас, в предрождественские дни). А какой шок она пережила, отмывая комнату повара после случившейся там трагедии! Люпита сама чуть не умерла. Естественно, окровавленную кровать оттуда убрали и забрызганные обои заменили новыми. Люпита сама оттирала пятна с фотографий на доске, оказавшейся над злополучным ночным столиком. А пол она отскребала так, что ее собственные руки и колени начали кровоточить. Она убедила Дэнни сменить и занавески, иначе запах пороха остался бы здесь еще надолго.

Интересная деталь: обе женщины, с которыми Дэнни поддерживал общение в этот период своей жизни, были уборщицами. Но если Неутомимая просто убирала, даже не помышляя распоряжаться на острове, Люпита оказывала на писателя весьма заметное влияние. По ее настоянию Дэнни избавился от кушетки на третьем этаже. Люпита утверждала, что там остался след от лежания грузного Карла и она этот след отчетливо видит.

— Я так и вижу, как он лежит, не шелохнувшись, и ждет, когда вы и ваш отец уснете, — сказала Дэнни мексиканка.

Естественно, писатель тут же распорядился вынести кушетку. Дэниел Бачагалупо не видел следов лежания на ней бывшего помощника шерифа, но если Люпита заикнулась об этом, он знал, что творческое воображение заставит и его увидеть следы.

Однако Люпита на этом не остановилась. Вскоре после того, как в доме поселился Герой, уборщица предложила более монументальные перемены. Они касались досок, на которых в непонятной последовательности, перекрывая друг друга, были прикноплены десятки фотографий из разных периодов жизни (сотни снимков лежали в ящиках отцовского письменного стола). По мнению Люпиты, было бесполезно держать эти доски там, где их никто не видит.

— Они должны висеть в вашей спальне, мистер писатель, — заявила Люпита.

(Она называла его то «мистер писатель», то «сеньор писатель», и Дэнни не мог вспомнить, когда это началось.)

Само собой, это означало, что со стен писательской спальни исчезнут фотографии Шарлотты.

— Они здесь не к месту, — сказала Дэнни Люпита.

Сказанное означало, что ему больше не стоит спать в окружении ностальгических воспоминаний о Шарлотте Тернер, которая давно была замужем и имела свою семью. (Без единственного слова возражения со стороны «мистера писателя», Люпита убрала снимки Шарлотты и заменила их «фотодосками».)

Предложение Люпиты было резонным. Комната покойного повара теперь служила второй гостевой комнатой. Она редко использовалась, но оказывалась очень кстати, если к писателю в гости приезжала пара с ребенком (или детьми). Снимки Шарлотты не были убраны в стол, а переместились сюда. Учитывая то, в какую форму вылились отношения писателя с этой женщиной, все оказывалось очень даже логичным. Уважение к ней сохранялось, но переезд снимков в другой конец коридора подчеркивал и отстраненность, какая нынче существовала между Дэниелом Бачагалупо и Шарлоттой Тернер.

Спать в окружении «фотодосок», имеющих больше отношения к нему и его близким, — такую перемену Дэнни счел вполне разумной. Ему следовало бы благодарить Люпиту за осуществление этой перемены. Как и при жизни повара, она продолжала следить за снимками, убирая одни и добавляя другие (среди них были и те, что ни разу не оказывались на досках, и те, что уже когда-то там висели). Один-два раза в неделю Дэнни внимательно разглядывал снимки, чтобы отметить очередную «смену экспозиции», произведенную Люпитой.

Иногда среди фотографий мелькали снимки Шарлотты: в основном те, где она была сфотографирована вместе с Джо. (Каким-то образом им удалось пройти через непостижимые критерии отбора, установленные Люпитой.) На досках хватало снимков с Кетчумом; Люпита даже разыскала новые, еще ни разу не покидавшие ящиков письменного стола. Были фото молодой матери Дэнни и его еще более молодого отца. Эти снимки «кузины Рози» достались Дэнни вместе с Героем и ружьями (не говоря уже о бензопиле). Кетчум оберегал старые снимки от губительного действия света, закладывая их между страницами любимых романов Рози (те тоже оказались теперь у Дэнни). Писателя поражало, какую массу книг собрал у себя Кетчум! Но сколько из них он сумел прочитать?

Декабрьским утром 2004 года, когда Люпита застигла Дэнни работающим в кухне, он додумывал пару сцен, с которых можно было бы начать разворот событий в новом романе. Писатель даже набросал несколько фраз. Он подошел совсем близко к началу первой главы, но самая первая фраза, с которой должен был начаться роман, постоянно ускользала от него. Дэнни писал в простом линованном блокноте с пружинным креплением. Люпита знала, что у него приличный запас таких блокнотов и все они лежат в комнате на третьем этаже, где, по ее мнению, сейчас и должен был бы работать писатель.

— Вы пишете в кухне, — сказала уборщица.

Это было сказано как констатация факта, однако Дэнни уловил оттенок осуждения, словно он занимался чем-то предосудительным, если не сказать, непристойным. Почему-то фраза мексиканки застала его врасплох.

— Видите ли, Люпита, я не совсем пишу, — начал оправдываться Дэнни. — Я делаю наметки, по которым потом буду писать.

— Что бы вы ни делали, вы занимаетесь этим в кухне, — стояла на своем Люпита.

— Да, — признался Дэнни, не очень понимая, какой будет следующая фраза мексиканки.

— В таком случае я могу начать уборку с третьего этажа. С вашей писательской комнаты, где вы сейчас не работаете, — тоном обвинителя на процессе заявила Люпита.

Люпита вздохнула, будто мир был для нее нескончаемым источником страданий (впрочем, Дэнни знал, что так оно и есть). Писатель терпимо относился к ее характеру и проявлениям властности. Эта женщина хватила горя, и, прежде всего, она потеряла своего ребенка. Одно это делало Дэнни снисходительным к ее ворчанию и выговорам в его адрес. Но перед тем как Люпита покинула кухню (страдая от нарушения заведенного ею порядка уборки), Дэнни сказал ей:

— Люпита, можно вас попросить вычистить холодильник? Просто выбросите все вон.

Мексиканку было трудно чем-либо удивить, но сейчас Люпита застыла на месте и некоторое время стояла неподвижно. Придя в себя, она открыла дверцу холодильника и убедилась, что внутри совсем чисто (она недавно там убирала). Продуктов внутри почти не было. (Они появлялись, лишь когда Дэнни приглашал гостей, а такое на памяти Люпиты было за это время всего один или два раза.)

— Нет, я имел в виду — вычистить снаружи. Отдерите все эти листочки и выбросите их.

Здесь недовольство Люпиты сменилось беспокойством.

— ¿Enfermo? — вдруг спросила мексиканка.

Ее полная рука коснулась лба писателя. Лоб был вполне холодным.

— Нет, Люпита, я не заболел, — успокоил ее Дэнни. — Мне просто надоело отвлекаться на посторонние вещи.

Люпита знала: предрождественские и рождественские дни — тяжелое время для писателя, который далеко не мальчик. Рождество тяжело для всякого, кто потерял родных: в этом Люпита не сомневалась. Она немедленно принялась выполнять просьбу Дэнни. (Люпита даже обрадовалась возможности прервать его кухонные писания, поскольку он работал в неположенном месте.) Уборщица охотно содрала все листочки с дверцы и стенок холодильника. Сложнее было удалить скотч: здесь Люпита пустила в ход собственные ногти. Оставалось вымыть холодильник снаружи бактерицидной жидкостью, но это она успеет и потом.

Вряд ли мексиканка догадывалась, что вместе с бумажками сдирает целый пласт навязчивых мыслей Дэнни о том, как отнесся бы Кетчум к тем или иным ошибкам Буша в Ираке. Но она оказалась проницательнее и сообразила: здесь что-то большее, чем «отвлечение на посторонние вещи». Сам писатель думал о том, что этим шагом он хотя бы немного освободится от злости, испытываемый по отношению к «стране его прежнего проживания».

Кетчум называл Америку погибшей империей, а американцев — исчезнувшим народом. Дэниел Бачагалупо не знал, справедливо ли так говорить (по крайней мере, в данное время). Но как писатель, он знал: для него Америка действительно стала бывшей страной. С момента переизбрания Буша на второй срок Дэнни понял, что Америка для него потеряна; отныне он — сторонний наблюдатель, живущий в Канаде и намеренный жить здесь до конца своих дней.

Пока Люпита возилась с холодильником, Дэнни пошел в спортзал и оттуда позвонил в ресторан «Поцелуй волка». Как всегда по утрам, голос Патриса, записанный на автоответчик, предложил ему оставить сообщение. Дэнни неторопливо и подробно изложил свою просьбу. Он просил зарезервировать ему столик на все вечера, пока Патрис и Сильвестро не закроют ресторан на рождественские каникулы. Люпита была права: с некоторых пор Рождество приносило ему одни потери. Сначала гибель Джо, оборвавшая веселые рождественские поездки в Колорадо. Потом гибель отца, застреленного Карлом сразу после Рождества. А через год он лишился и Кетчума. Теперь предрождественские и рождественские дни не сулили ему ничего, кроме тяжких воспоминаний.

Дэнни не был Кетчумом; он даже не был «как Кетчум», хотя писатель иногда старался подражать старому сплавщику. О, до чего усердно он старался! Но это не было его работой, если понимать слово «работа» так, как понимал Кетчум. Работой Дэнни было писательство, и Кетчум это понял намного раньше самого Дэнни.

— Как писатель, ты должен совать нос во все поганое и тошнотворное и не морщиться, а давать полную волю своему воображению, — так однажды сказал ему Кетчум.

Дэниел Бачагалупо старался это делать. Если писатель не мог быть Кетчумом, он мог хотя бы сделать этого человека героем своего романа. Но разве это просто — превратить Кетчума в героя?

— Писателям, Дэнни, полезно знать, как тяжело иногда умирают, — сказал Кетчум, когда Дэнни пришлось выпустить три патрона, чтобы уложить своего первого оленя.

«Черт побери, я уже тогда должен был бы догадаться, что имел в виду Кетчум», — думал писатель в то утро, когда Люпита, отчистив холодильник, лихорадочно наводила порядок во всем доме. (Да, он должен был бы догадаться.)

Глава 17. Исключая Кетчума

Дэнни чувствовал: Кетчум что-то задумал. Точнее, он догадывался, что именно, но не представлял себе, как это произойдет. Разъяснение писатель получил неожиданно. Впрочем, не то чтобы разъяснение. Скорее, некоторую ясность. И произошло это в ноябре 2001 года, когда в соседней Америке отмечали День благодарения. В тот вечер Дэнни ужинал в «Поцелуе волка» с женщиной, которая была их с отцом семейным врачом. Отношения между писателем и этой женщиной не были интимными, но их связывала серьезная дружба. Являясь поклонницей его творчества, она написала ему письмо (тогда Дэнни еще жил в Штатах). Между ними завязалась переписка. Когда он переехал в Торонто, они достаточно быстро сблизились.

Женщину звали Эрин Рейли. Она была почти ровесницей Дэнни: двое взрослых детей, которые уже сами стали родителями. Не так давно муж бросил Эрин, уйдя к ее секретарше.

— Мне давно следовало догадаться, — с философским спокойствием рассказывала доктор Рейли. — Та особа и мой муж по сто раз на дню спрашивали меня, все ли со мной в порядке.

В Торонто Эрин стала для писателя тем, кем в Вермонте был для него Армандо де Симоне. Дэнни и сейчас переписывался с Армандо, но он и Мэри больше не ездили в Канаду. Путь на автомобиле стал для них тяжеловат, а летать самолетом они отказывались по причине возраста, но в еще большей степени — из-за множества правил, ограничивающих свободу этих вольнолюбивых людей.

— В службу безопасности аэропортов набирают отъявленных тупиц, — жаловался Армандо. — Представляешь, они мне заявили, что швейцарские армейские ножи можно проносить на борт только по специальному разрешению!

Эрин Рейли была внимательной читательницей и такой же внимательной собеседницей. Когда Дэнни задавал ей вопрос медицинского характера — касательно себя или какого-нибудь персонажа его романа, — доктор отвечала обстоятельно и подробно. И романы она любила обстоятельные и подробные.

— Знаете, Эрин, у меня есть приятель. Однажды, как он считает, его левая рука сплоховала в некоем важном деле. С тех пор его периодически посещают мысли отрезать себе левую руку. Если он все-таки это сделает, не умрет ли он от потери крови? — спросил Дэнни, пока они выбирали, что заказать на ужин.

Эрин была долговязой, похожей на цаплю женщиной с коротко стриженными седыми волосами и холодными светло-карими глазами. Она ко всему подходила основательно, будь то ее работа или чтение романа. Возможно, это было ее недостатком, но Дэнни такой недостаток в ней очень нравился. Эрин умела целиком отключаться от окружающего мира, причем степень отключенности порою внушала тревогу. (Примерно так же повар отключился от грозящей ему опасности и убедил себя, что Ковбой перестал его выслеживать.) На словах она понимала: да, нужно было догадаться об отношениях ее мужа и секретарши. Но на самом деле она никак не связывала многочисленные вопросы о ее самочувствии с грядущим уходом мужа. Более того, она отчасти винила и себя. Ведь это она выписала своему дорогому муженьку «Виагру». А уж ей-то не знать, какие странности вызывает этот препарат у мужчин его возраста! Однако Дэнни очень нравилась в Эрин эта «взрослая невинность». Помнится, вот так и повар не замечал некоторых пристрастий своего сына.

— Этот… приятель, которого периодически посещают мысли отрезать левую руку, — медленно выговаривала слова Эрин, — это вы, Дэнни? Или герой вашего произведения?

— Не то и не другое. Это давний друг нашей семьи. Я расскажу вам его историю целиком. Но история слишком длинная, даже для вас.

Он спохватился: ведь они пришли сюда не только для разговоров! А Эрин способна забыть о еде и слушать его историю. Они заказали по порции креветок в кокосовом молоке и бульон с зеленым карри. А на закуску взяли мальпекских устриц[239] в шампанском, украшенных луком-шалотом (фирменное блюдо Сильвестро).

— Эрин, пожалуйста, расскажите мне все, — попросил писатель. — Не упускайте никаких подробностей.

(Эту фразу писатель всегда ей говорил.)

Эрин улыбнулась и сделала маленький глоток вина. У доктора Рейли была привычка заказывать бутылку дорогого белого вина. Сама она выпивала один, от силы два бокала, а остальное оставляла Патрису, который затем продавал это вино в разлив. Зная щедрость Эрин, владелец ресторана нередко сам оплачивал вино. Патрис Арно тоже был пациентом доктора Рейли.

— Что ж, Дэнни, слушайте, если просили, — так начала в тот ноябрьский вечер 2001 года Эрин. — Вероятнее всего, ваш друг не умрет от потери крови, если отрежет руку выше запястья и если удар будет быстрым, а «орудие ампутации» — острым.

Дэнни не сомневался: каким бы «орудием» ни воспользовался Кетчум, будь то браунинговский нож, топор или даже лента бензопилы, оно окажется предельно острым.

— Но крови ваш друг потеряет много, — продолжала Эрин. — Ведь он перережет две крупные артерии — лучевую и локтевую. Если же ваш несчастный друг захочет не просто остаться без руки, а умереть, его ожидает еще несколько проблем.

Здесь Эрин умолкла, и Дэнни не сразу понял причину ее паузы.

— Я еще раз хотела бы уточнить: ваш друг желает умереть или только лишить себя руки?

— Не знаю, — ответил Дэнни. — Я всегда думал, что ему хотелось просто оттяпать себе руку.

— В таком случае он добьется… поставленной цели. Артерии очень эластичны. После отсечения части руки они втянутся в культю, где окружающие ткани в какой-то мере их сожмут. Мускулы артериальных стенок немедленно сократятся, отчего диаметр артерий сузится и кровотечение замедлится. Наши тела настроены на выживание и очень изобретательны в этом плане. После «самоампутации» будет задействовано множество механизмов, которые сделают все, чтобы не допустить смерти от потери крови.

Здесь доктор Рейли вновь сделала паузу.

— Вам нехорошо? — вдруг спросила она.

Дэниел Бачагалупо не был шокирован подробным рассказом о том, что произойдет, если человек лишит себя руки. Кетчум столько лет говорил об оттяпывании, что Дэнни почему-то поверил: этим в случае чего дело и кончилось бы. И лишь сейчас ему вдруг подумалось, что у Кетчума могут быть более серьезные намерения.

— Простите, вас не тошнит от таких медицинских подробностей? — спросила доктор Рейли.

— Нет, что вы. Просто думал над вашими словами. Значит, смерть от кровопотери ему бы не грозила?

— Его бы спасли тромбоциты, — ответила Эрин. — Тромбоциты — это крошечные кровяные частички, которые настолько малы, что их и клетками-то назвать нельзя. Это такие пластинки, которые отпадают от клетки и затем разносятся кровотоком. При нормальных условиях тромбоциты — крошечные, гладкие, не обладающие вязкостью частички. Но когда ваш друг отсекает себе руку, он обнажает эндотелий, или внутренние артериальные стенки, что вызывает выброс в кровь белка, называемого коллагеном. Возможно, вы слышали это слово. Коллаген применяется в пластической хирургии. Когда тромбоциты сталкиваются с коллагеном, с ними происходит разительная перемена — метаморфоз. Тромбоциты становятся клейкими, у них появляется нечто вроде шипов. Они стремительно склеиваются между собой и создают нечто вроде затычки.

— Что-то вроде комка? — странным, не своим голосом спросил Дэнни.

Он не мог есть, ему было не проглотить ни куска. Он вдруг отчетливо понял, что Кетчум решил свести счеты с жизнью. Отсечение левой руки было особым, присущим только Кетчуму, способом самоубийства. Перед тем как лишить себя жизни, он хотел наказать свою левую руку, позволившую Рози провалиться под лед. Но ведь с момента гибели Рози прошло почти пятьдесят восемь лет. Должно быть, Кетчум не мог себе простить, что не убил Карла. В смерти своего друга Доминика старый сплавщик винил только себя. Всего себя. Левая рука Кетчума не была виновата в том, что «ковбой» застрелил повара.

— Что, слишком много подробностей, отбивающих желание есть? — улыбнулась Эрин. — Я скоро закончу. Свертывание крови наступает несколько позже, когда в спасение включаются еще два вида белков. Достаточно сказать, что обрубленные артерии надежно запечатываются, кровотечение замедляется и потом вовсе прекращается. Как видите, отсечение руки не лишит вашего друга жизни.

У Дэнни было такое ощущение, что он тонет, причем достаточно быстро. («Писателям, Дэнни, полезно знать, как тяжело иногда умирают», — однажды сказал ему старый сплавщик.)

— Хорошо, Эрин, — по-прежнему не своим голосом произнес Дэнни. Чувствовалось, что доктор Рейли тоже удивлена звуком его голоса. — Допустим, мой друг хочет не только лишить себя руки, но и умереть. Допустим, отсечение руки — это первый этап самоказни. Что тогда?

На доктора Рейли такие ужасающие подробности не действовали. По-видимому, она проголодалась и ела торопливо и жадно. Прежде чем ответить, ей нужно было прожевать.

— Этого легко достичь, — сказала Эрин, вновь пригубив вина. — Ваш друг знаком с аспирином? Ему нужно всего лишь проглотить немного аспирина.

— Аспирин, — онемевшим языком повторил Дэнни.

Перед глазами всплыл бардачок Кетчумова пикапа, как будто дверца до сих пор оставалась открытой и Дэнни еще не успел протянуть руку и закрыть ее. А внутри лежал револьвер и большая пластиковая банка с аспирином.

— И то и другое — из болеутоляющих средств, — почти два месяца назад говорил ему Кетчум. — Когда мотаешься по дорогам, без этого никак.

Дэнни тогда ничего не заподозрил. Револьвер — понятное дело при маниакальной любви Кетчума к оружию. А аспирин? Тоже понятно: старый сплавщик предпочитал простые, проверенные временем средства.

— Аспирин частично блокирует процесс образования тромбоцитов, — словно на лекции в колледже, продолжала доктор Рейли. — Если хотите более подробное объяснение — аспирин не дает крови свертываться. Вашему другу достаточно проглотить пару таблеток аспирина, и кровотечение будет продолжаться значительно дольше, уменьшая его шансы на спасение. А если он действительно хочет умереть, можно растворить аспирин в выпивке. Это два разнородных механизма, но результат их действия одинаков. Между аспирином и алкоголем возникает синергия, и тромбоцитам уже не сцепиться. Никакой «затычки». В этом случае ваш друг, лишившийся руки, обязательно умрет.

Эрин умолкла, заметив, что Дэнни оцепенело глядит в тарелку и ничего не ест. Кружка с пивом оставалась почти полной.

— Дэнни, — осторожно тронула его за рукав Эрин. — Простите меня, пожалуйста. Я не знала, что этот ваш друг существует на самом деле. Мне он показался персонажем вашего романа. Я подумала, что он вам симпатичнее остальных персонажей, потому вы и называли его другом. Еще раз простите.

В тот вечер Дэнни не шел, а бежал домой, возвращаясь из ресторана. Ему не терпелось позвонить Кетчуму. Вечер в Торонто был холодным. В округе Коос, наверное, уже выпал снег.

Факсы Кетчума стали редкими. Он и звонил теперь редко; чаще Дэнни сам ему звонил. В тот вечер писатель несколько раз набирал номер Кетчума, выслушивал целую серию длинных гудков и вешал трубку. Можно было бы позвонить Норме Шесть, но Дэнни не знал ее фамилии. Он вдруг поймал себя на том, что так и не выяснил, чем же является слово «Кетчум» — именем или фамилией.

Тогда он решил послать старому сплавщику факс и напрямую попросить у него номер телефона Нормы Шесть. Мало ли, вдруг ему понадобится срочно связаться с Кетчумом.

НЕЧЕГО ВСЕМ ПОДРЯД ЛЕЗТЬ В МОЮ ЖИЗНЬ!

Такой ответ пришел от Кетчума на следующее утро. Дэнни прочитал его, как только проснулся и спустился в кухню. После нескольких факсов и не особо приятного разговора с Кетчумом писателю все-таки удалось узнать номер Пам Нормы Шесть.

Позвонить ей Дэнни решился только в декабре. Разговор не клеился. Да, они с Кетчумом пару раз ездили полюбоваться лосиными танцами. («Смотрели, как лоси толкаются», — так обрисовала танцы Норма Шесть.) И на «привал» они ездили, но всего один раз. Как назло, пошел снег. Покалеченное бедро мешало ей заснуть, но даже если бы бедро ее не побеспокоило, храп Кетчума — отнюдь не колыбельная.

Дэнни несколько раз звонил старому сплавщику, уговаривая приехать на Рождество в Торонто.

— Может, и приеду, но, скорее всего, нет, — отвечал Кетчум, как всегда, не желавший связывать себя никакими обязательствами.

Приближалось время, которое с некоторых пор будило в Дэнни самые худшие ожидания. Через несколько дней исполнится год, как убили его отца. Писателю не хотелось сидеть дома одному. Он заказал столик в «Поцелуе волка» и отправился туда ужинать. Дэнни пробовал думать о работе, но мысли разбредались. В этот момент к нему подошел неизменно учтивый и элегантный Патрис Арно.

— Дэниел, вас хотят видеть, — с непривычной серьезностью сообщил он. — Но лицо, желающее вас видеть, находится возле задней двери.

— И что же это за «лицо»? — спросил оторопевший писатель.

— Человек высокий, сильный, — тоном предсказателя судьбы продолжал Патрис. — Вряд ли из числа любителей литературы, и уж определенно — не из числа ваших поклонников.

— Но почему он стоит возле задней двери и не желает пройти в зал?

— Не он. Она. Она сказала, что не слишком хорошо одета, чтобы войти через парадную дверь, — ответил Патрис.

— Она? — переспросил Дэнни.

Как он тогда надеялся, что это Небесная леди!

— Я внимательно приглядывался, — пожал плечами Патрис. — Это явно женщина.

Первым высокую женщину, забредшую на Краунс-лейн, куда выходила задняя дверь ресторана, заметил одноглазый Педро. Он учтиво проводил ее до нужной двери. Педро — в прошлом Рамзи Фарнхэм — сказал Норме Шесть:

— Даже если у них в меню и нет тушеной фасоли, в это время года они ее часто готовят. Рекомендую попробовать.

— Я пришла не за халявной кормежкой, — сказала ему Норма Шесть. — Я ищу парнишку по имени Дэнни — знаменитого писателя.

— Дэнни не работает на кухне. Это его отец работал, — пояснил одноглазый Педро.

— Знаю. Просто мне сподручнее с черного хода. А то тут слишком уж шикарное заведение.

Бывшего Рамзи Фарнхэма слова незнакомки на мгновение перенесли в прежнюю жизнь.

— Не такое уж оно и шикарное, — презрительно поморщился одноглазый.

Помимо снобизма, остававшегося в его генах, Рамзи до сих пор возмущала перемена рестораном своего названия. «Поцелуй волка» по-прежнему ассоциировался у него с порнофильмом, которого ни одноглазый Педро, ни кто-либо другой никогда не видел.

В переулке толкались и другие бездомные. Норма Шесть их заметила, но они держались на расстоянии. Смелость Педро объяснялась тем, что среди них он был единственным полубездомным. У настоящих бездомных опасение вызывало непривычное, не городское одеяние высокой женщины и ее манера держаться. Судя по всему, где-то у нее было жилье.

Эту разницу понял даже одноглазый Педро. Он постучал в заднюю дверь «Поцелуя волка». Открыла Джойс — одна из поварих ресторана. Женщина не успела даже поздороваться с Педро, как он отступил, пропуская вперед Норму Шесть.

— Она ищет Дэнни, — объяснил он. — Не беспокойтесь, она не из наших.

— Я знаю Дэнни, а он меня, — быстро сказала Пам. — Я не из его поклонниц.

(В это время Норме Шесть было восемьдесят четыре. Едва ли Джойс спутала бы ее с поклонницами Дэнни, даже с поклонницами его писательского таланта.)

Кристина побежала за Патрисом, а Джойс и Сильвестро пригласили Пам войти в кухню. К тому времени, когда Патрис привел на кухню Дэнни, Сильвестро уговорил Норму Шесть отведать паштета из гусиной печенки и кусочек маринованной утки. Он налил неожиданной гостье бокал шампанского. Когда Дэнни увидел Норму Шесть, у него упало сердце. И дело не в том, что она была далеко не Небесной леди. По ее появлению в Торонто писатель сразу догадался: случилась какая-то беда.

— Кетчум приехал вместе с тобой? — спросил Дэнни.

Вопрос был задан «на всякий случай»: Дэнни знал, что Кетчум всегда входил через парадную дверь и ничуть не стеснялся своей одежды.

— Не все сразу, Дэнни. Во-первых, не здесь. Во-вторых — сначала мне нужно чего-нибудь пожевать и выпить, — сказала Норма Шесть. — Черт побери. Я весь день рулила с этим четвероногим пердуном. Только и останавливались — отлить из себя и залить в бак. Кетчум говорил, что мне стоит попробовать здешних бараньих отбивных.

Естественно, Дэнни попросил принести Норме Шесть бараньих отбивных. Он все-таки уговорил ее перейти в зал, где они сели за его столиком у окна. Пам ела руками, заткнув салфетку за расстегнутый воротник фланелевой рубашки Кетчума. Закончив есть, Норма Шесть обтерла руки прямо о собственные джинсы. Она выпила пару кружек пива «Стим Уисл» и бутылку красного вина, а вместо десерта заказала тарелку сыра.

Кетчум дал ей очень подробные ориентиры, как добраться до дома, где живет Дэнни. Он же предупредил Норму Шесть: если она приедет вечером, Дэнни нужно искать в ресторане «Поцелуй волка». Кетчум рассказал, как найти ресторан. Пам нашла ресторан, рост позволял ей заглянуть через прозрачную часть витрины в зал. Увидев разряженную публику, Норма Шесть сочла за благо зайти с черного хода. (Вряд ли она знала такое слово, как «сноб», но Дэнни понял ее чувства: роуздейлская публика действительно имела весьма снобистский вид.)

— Подстилку для Героя я положила на кухне. Пес привык спать на кухнях, — рассказала Пам. — Кетчум говорил, что у тебя нет привычки запирать входную дверь. Я ее толкнула, она и открылась. Я свое барахло бросила в дальней комнате. Там, где снимки той красивой женщины. Если меня и будут ночью мучить кошмары, я тебя не разбужу.

— Значит, Герой приехал с тобой? — спросил Дэнни.

— А зачем я тогда подстилку везла? — удивилась Норма Шесть. — Кетчум говорил, что тебе нужна собака. Никого из своих я бы тебе вовек не отдала. Это мои собачки. Герой на них только рычал. Думаю, они по нему не будут скучать.

— И ты ехала в такую даль, чтобы привезти мне Героя?

(Писатель понимал: у Нормы Шесть были более серьезные основания проделать этот нелегкий путь.)

— Кетчум говорил, что я должна увидеться с тобой. Никаких звонков, писем, факсов и прочей хренотени. Кетчум считал, что это очень серьезно: он все подробно написал мне на бумаге. Кроме пса я тебе еще кое-что привезла из его имущества. Лежит в пикапе.

— Ты никак и Кетчумов пикап пригнала? — удивился Дэнни.

— Пикап не для тебя. Мне на нем обратно ехать. Да и не нужна тебе такая машина в городе. Вообще сомневаюсь, чтобы ты позарился на его пикап. Там до сих пор воняет медведем.

— Скажи мне, где Кетчум? Что произошло? — допытывался писатель.

— Слушай, давай прогуляем пса или пойдем туда, где тихо, — предложила Норма Шесть.

— Ты хочешь сказать, где меньше людей?

— Ну да. Здесь на нас только и пялятся.

Этим вечером зал «Поцелуя волка» был полон. Впрочем, с момента перемены названия и демократизации ресторана (с возвращением к стилю бистро без упоминания этого слова) так было почти каждый вечер. Иногда Дэнни казалось, что столики поставлены слишком близко. Когда они с Нормой Шесть встали и пошли к выходу, писатель решил, что у Пам опять дало о себе знать покалеченное бедро. Он ошибся: Норма Шесть просто наклонилась к столику, за которым сидела пара и глазела на нее и на Дэнни. Писатель давно привык к своей известности и почти не обращал внимания на чужие взгляды, но Пам такое внимание было явно не по нутру. Силясь удержать равновесие, Норма Шесть опрокинула бокалы за столиком пары и разлила воду. Как бы ненароком она ткнула локтем в физиономию сидящего мужчины. Удивленной спутнице Норма Шесть заявила:

— Сам виноват. Зачем пялился на меня, будто у меня из рубашки титьки торчат или еще что?

К столику бросились официант и уборщик — наводить порядок. Незаметно возникший Патрис поспешил увести Дэнни и Норму Шесть.

— Еще один незабываемый вечер! Просто незабываемый, — шепнул он писателю на ухо.

— Я ж вам говорила, что мне привычнее с черного хода, — смиренно, как нашкодившая девчонка, сказала Норма Шесть, стараясь не глядеть на владельца и метрдотеля ресторана.

Пока они стояли на перекрестке и ждали зеленого сигнала светофора, чтобы перейти Янг-стрит, Дэнни схватил Норму Шесть за рукав.

— Я хочу знать все. Прошу тебя, расскажи все до последней мелочи! Ничего не упускай.

— Сначала давай посмотрим, как там Герой на новом месте, — ответила Норма Шесть. — Я мысленно повторяю все, что должна сказать. Не поверишь, Кетчум оставил мне чертову пропасть инструкций.

Оказалось, что свои «инструкции» старый сплавщик написал на нескольких листах бумаги для факса, положил их в конверт и засунул в бардачок пикапа. Дверцу бардачка он нарочно оставил открытой, чтобы Пам обязательно увидела конверт, придавленный револьвером. (Норма Шесть добавила, что более изящного грузика для бумаг не нашлось.)

Возле дома на Клуни-драйв стоял до боли знакомый пикап Кетчума, словно упрямый старик все-таки согласился приехать на Рождество. Когда Дэнни и Норма Шесть вошли в кухню, Герой решил, что они могут покуситься на его подстилку, и зарычал. (Возможно, что это было своеобразным приветствием.) Пам успела дать псу чехол от браунинговского ножа. (Наверное, в качестве средства умиротворения.) Сам нож лежал на кухонном буфете. Дэнни быстро отвернулся, не желая смотреть на длинное блестящее лезвие. В кухне выразительно пахло собачьими газами: возможно, Герой успел «ароматизировать» весь первый этаж.

— Боже, а что у Героя с глазом? — спросил Дэнни.

— Века лишился. Потом расскажу. Ты только ему не показывай, что заметил. Не любит он это.

В спортзале, у самого порога, стояла бензопила Кетчума.

— Слушай, а бензопила мне зачем? — удивился Дэнни.

— Кетчум говорил — пригодится.

Желая сменить тему, Норма Шесть сказала:

— Пойдем-ка выгуляем Героя. Сдается мне, ему не терпится навалить кучу.

Они вывели пса в парк. Окрестные дома и улицы переливались разноцветьем рождественских гирлянд. Дав Герою сделать все необходимые собачьи дела, Дэнни и Норма Шесть вернулись домой и сели на кухне. Герой пристроился у себя на подстилке и внимательно наблюдал за людьми. Дэнни предложил Норме Шесть виски. Она согласилась. Он достал из холодильника бутылку, а из буфета — небольшой стаканчик. Норма Шесть плеснула себе и залпом влила содержимое в горло.

— Думаю, ты уже понял, о чем я буду тебе рассказывать. Ты только не знаешь, как все случилось. История давняя. Началась еще с твоей матери, и все потому, что Кетчум говорил твоему отцу, что учится читать, а на самом деле трахал твою мамочку. Наверное, начало ты знаешь. Теперь послушай конец.

Позже, когда они вместе разгрузили пикап, Дэнни понял, насколько права была Норма Шесть, что не стала рассказывать все с порога. Он мысленно поблагодарил ее за возможность морально подготовиться. Писательское воображение уже нарисовало ему некоторые детали случившегося.

Дэнни узнал, что Кетчуму захотелось в последний раз посмотреть на танцы лосей, но Норму Шесть он с собой не пригласил. Весь тот день шел снег, прекратившийся только к вечеру. Ночь обещала быть холодной, если не сказать, морозной. После любования лосиными танцами Кетчум собрался устроить привал на месте бывшей столовой. Норме Шесть он сказал, что ее не приглашает, поскольку знает, как тяжело ее бедро переносит холод. Пусть лучше приезжает утром, и они позавтракают на природе.

— А не холодно ли завтракать на снегу? — спросила она.

Декабрь перевалил через середину, близилась самая длинная ночь в году. Извилистая редко замерзала раньше января. Норма Шесть призналась, что ей даже нравилось смотреть на реку, бегущую среди заснеженных берегов. Они с Кетчумом бывали здесь в такое время. Кетчум со знанием дела разводил костер, а потом на углях варил кофе. Разумеется, кофе варился старым, испытанным способом: на сковороде, с яичной скорлупой, оттягивающей на себя кофейную гущу. Вместо воды он брал снег. Получалось не хуже. К кофе Кетчум поджаривал пару кусков оленины и запекал в золе яйца. Словом, Норма Шесть согласилась приехать утром на завтрак.

Все было бы хорошо, но Пам случайно заглянула в пикап и не увидела ни палатки, ни спального мешка. Если старый сплавщик задумал устроить привал, тот легко мог стать последним привалом в его жизни. Уж не собрался ли он заснуть на морозе и не проснуться? Норма Шесть тут же прогнала тревожные мысли и решила, что Кетчум уляжется спать в пикапе и не станет глушить двигатель.

Еще ее удивило, что Героя Кетчум оставил у нее.

— Его бедру холод тоже вредит, — сказал непривычно заботливый Кетчум.

— Я впервые слышала, чтобы он волновался из-за пса, — призналась Норма Шесть.

Утром, еще на подъезде к холму, где когда-то стояла столовая, Норма Шесть поняла, что никакого завтрака на снегу не будет. Не было ни кофе, ни костра. Кетчум сидел, прислонившись спиной к остаткам кирпичной трубы, словно над рекой по-прежнему стояло сгоревшее здание столовой и внутри было тепло, уютно и вкусно пахло.

Герой подбежал к хозяину, но вдруг застыл на месте. Шерсть у гончака встала дыбом. Не приближаясь к Кетчуму ни на шаг, пес начал ходить кругами. Казалось, все четыре его лапы отказывались сгибаться.

— Кетчум! — крикнула Норма Шесть.

Ответа не было. Только Герой на мгновение замер и повернул к ней свою изуродованную морду.

— Не знаю, сколько времени прошло, пока я решилась подойти к нему, — призналась Норма Шесть. — Все никак не могла поверить: еще вчера был живой, а тут — окоченелый мертвец.

Выпавший снег помог Норме Шесть восстановить события той жуткой ночи. Среди пушистой белизны алела цепочка пятен. Они привели Пам на берег реки, туда, где из-под снега торчали большие пни от неведомо когда и неведомо кем спиленных деревьев. Верхушка одного пня была красной от впитавшейся крови. В древесине застыл глубоко вогнанный топор, который Пам так и не смогла вытащить. Как и Джейн, Норма Шесть боялась увидеть где-нибудь рядом отсеченную левую руку. Руки не было: очевидно, Кетчум выбросил ненавистную часть своего тела в реку.

Дэнни сразу мысленно представил себе то место на реке, куда он бросал банку с пеплом отца. Скорее всего, туда же полетела и левая рука Кетчума. Должно быть, старому сплавщику стоило немалых сил подняться на холм. Красная дорожка в снегу показывала, что кровь так и хлестала из культи.

— Когда по Филипс-Бруку еще сплавляли лес, Кетчум повадился воровать его на дрова, — рассказывала Норма Шесть. — Он брал мелочь длиной фута в четыре и довольно тонкие. Но и этого бы хватило, чтобы его прищучить, если бы у него в пикапе нашли несколько таких бревнышек. Но Кетчум был хитер! Он за какие-нибудь полчаса мог превратить полкорда бревен в настоящие дрова. Представляешь, он брал топор в одну руку, как мясницкий секач. Р-раз — и бревнышко пополам по всей длине. Еще р-раз — и уже на четыре части. А потом уж эти прутики — он их «прутиками» называл — можно было легко переломать пополам. И поди докажи, что он своровал чужой лес! Видел бы ты, как он это делал. Каждое движение ловкое, точное. Просто залюбуешься. Эти мартышки из «Парижской производственной компании» так и не догадались, почему леса к ним приплывало меньше, чем нужно. Думаю, они и не замечали. Им не терпелось поскорее отправить бревна в Мэн, где они делали свои чертовы тобоганы.

Норма Шесть не преувеличивала. Дэнни помнил, что Кетчуму ничего не стоило, держа топор в одной руке, расколоть четырехфутовое бревно. Топор ему служил и как топор, и как секач. Отхватив левую руку, Кетчум еще нашел в себе достаточно сил, чтобы подняться на холм. Там он сел, привалившись спиной к остаткам трубы. Рядом с ним Норма Шесть нашла почти пустую бутылку виски.

— А больше там ничего не было? — спросил Дэнни. — На снегу, рядом с ним?

— Было. Белая пластиковая баночка с таблетками аспирина. Там еще оставалось полно таблеток. Кетчум не любил лекарств. Наверное, принял аспирин, чтобы заглушить боль. Не знаю только, можно ли запивать аспирин виски.

Дэнни не стал разубеждать Норму Шесть. Он знал, зачем старому сплавщику понадобился аспирин. А что касается боли, Кетчум и не стремился приглушить боль — наоборот, он стремился, чтобы боль была как можно сильнее. Рассказ Нормы Шесть подтверждал теоретическую картину, набросанную доктором Рейли. Только вот откуда Кетчум узнал про такие тонкости? Вопрос был даже не риторическим, а бессмысленным, поскольку тот, кто мог бы на него ответить, ушел из жизни.

Помнится, Кетчум всегда ненавидел плохо сделанную работу. Либо не берись, либо делай по-настоящему… Эту «работу» он сделал по-настоящему, окончательно подтвердив, что только Кетчум может убить Кетчума.

— Кетчум не мог себе простить, что не уберег Стряпуна, — сказала Норма Шесть. — А еще раньше, когда погиб твой парень, Кетчум почувствовал, что бессилен тебя защитить. Все, что он мог, — это с головой зарыться в твое сочинительство.

— Я тоже, — сказал писатель. — Я тоже.

Дэнни предлагал Норме Шесть остаться на Рождество, но она отказалась. Они вытащили из пикапа арсенал Кетчума. Все оружие писателю пришлось запихать себе под кровать. Так велел Кетчум. Затем они перетащили на третий этаж коробки с книгами — романы Рози. Когда разгрузка была окончена, Норма Шесть предупредила Дэнни, что она ранняя пташка.

— И когда же ты встаешь? — попытался узнать он.

— Всяко раньше тебя, — усмехнулась она.

Когда на следующее утро Дэнни проснулся, ни Нормы Шесть, ни Кетчумова пикапа уже не было. На плите стоял сваренный Пам кофе, а на столе лежало несколько листов машинописной бумаги. Дэнни сразу узнал изящный почерк Нормы Шесть, который он столько лет принимал за почерк не умевшего тогда писать Кетчума. Он лишь забыл, что Норма Шесть писала гораздо лучше, чем говорила. Даже ошибок не было. (Может, на ее правописание так благотворно повлияло множество книг, прочитанных Кетчуму вслух?)

Естественно, Норма Шесть давала советы насчет Героя, но основная часть письма оказалась куда более личной, чем Дэнни ожидал. Пам сообщала, что готовится к операции по замене тазобедренного сустава. Операцию она будет делать в Дартмуте, в той клинике, которую рекомендовал Кетчум. За это время она подружилась с соседями по «Опилочной аллее». Как ни странно, события 11 сентября позволили ей ближе познакомиться с теми, кто живет рядом. Генри, бывший пильщик из Западного Даммера, у которого на левой руке нет двух пальцев, согласился присматривать за ее собаками, пока она будет находиться в клинике. (Он и сейчас взялся кормить ее собак, пока она не съездит в Торонто и не вернется назад.)

Норма Шесть сообщала, что у нее есть друзья и в больнице «Долина Андроскоггина» в Берлине, где она по-прежнему работает ночной уборщицей. Им она позвонила в тот день, когда обнаружила Кетчума мертвым. Норма Шесть хотела, чтобы Дэнни знал: она несколько часов просидела рядом с Кетчумом, держа его за оставшуюся, правую руку — «единственную руку, которой он дотрагивался до меня».

Пам сообщала, что между страницами книг, когда-то принадлежавших Рози, он найдет материнские фотографии. Она честно признавалась: ей было нелегко побороть искушение сжечь эти снимки. Но она сумела справиться с ревностью, так как вдруг поняла: Кетчум любил повара даже больше, чем когда-то он любил Рози. Конечно, это была любовь другого рода, но осознание этого помогло Норме Шесть спокойнее относиться к «правилу левой руки». И потом, Кетчум хотел, чтобы эти фотографии попали к Дэнни.

«Понимаю, что сую нос не в свое дело, — писала Норма Шесть, — но на твоем месте я бы и писала, и спала в комнате на третьем этаже. Мне показалось: это лучшая в доме комната. Там ощущается покой. Но не скрещивай на меня яйца, Дэнни. Думаю, тебе хорошо знакомы твои призраки. Одно дело работать в комнате, где обитает призрак, и совсем другое — спать там. Как бы я ни старалась, я все равно не смогу влезть в твою шкуру. Я сознательно не стала заводить детей. Я всегда старалась следовать принципу: обходиться без того, что мне будет тяжело потерять… исключая Кетчума».

Дэнни оторвал полоску бумаги, написал на ней «исключая Кетчума» и приклеил скотчем на корпус своей старомодной электрической пишущей машинки — одной из тех, на которой сейчас работал в той самой комнате, деля ее с призраком Джо. Ему очень понравилась эта короткая фраза: возможно, он куда-нибудь ее вставит.

Все это случилось более трех лет назад. Единственной причиной, почему на кухне дома на Клуни-драйв до сих пор стоял старый телефакс, был периодический обмен факсами с Нормой Шесть. Сейчас Пам было восемьдесят восемь или восемьдесят девять. (Будь Кетчум жив, ему было бы столько же.) Ее факсы утратили литературное изящество, восхитившее Дэнни в письме, оставленном тогда на кухне.

Норма Шесть становилась все немногословнее. Когда что-то из прочитанного ею или увиденного по телевизору тянуло на очередной пример человеческой глупости, она тут же отправляла Дэнни факс. Она писала, что сказал бы по этому поводу Кетчум. Дэнни без промедления отвечал, сообщая свою версию мнения Кетчума по тому же поводу.

По сути, им обоим было важно не то, что мог бы сказать Кетчум о войне в Ираке или нескончаемом конфликте на Ближнем Востоке. Главное, что это сказал бы Кетчум. И Норме Шесть, и Дэнни очень хотелось хотя бы мысленно услышать голос старого сплавщика.

Наши герои живут в памяти, пока мы вспоминаем о них.

В середине февраля над озером Гурон дули западные ветры, но когда они достигали островов залива Джорджиан-Бэй, их направление почему-то менялось. Снег продолжал падать, а ветры дули со стороны Пэрри-Саунда и Шаванаги-Бэй. Окрестности тонули в снежной пелене, и Дэнни, глядевший из окон своей «писательской хижины», уже не видел, где кончается залив и начинается материк. Казалось, высокие материковые ели теперь стоят не среди леса, а растут прямо на заливе. Или лес вдруг стал плавучим. Ветер закручивал снежные вихри, вздымая их в воздух и делая похожими на маленькие снежные торнадо. Иногда, если ветер дул с юга, вдоль застывшего залива Шаванага-Бэй появлялись настоящие торнадо, похожие на те, что увидишь на американском Среднем Западе или в канадских прериях. Вот с ними, если верить Энди Гранту, шутки плохи. У писателя не было оснований не верить Энди: этот человек вырос здесь, и, если о чем-то предупреждал, его слова не стоило пропускать мимо ушей.

Неутомимая с утра позвонила Дэнни на мобильный телефон и сказала, что сегодня приезжать за ней не надо. Гнать глиссер при нулевой видимости небезопасно. Девушка рассказала, как несколько лет назад один редкостный идиот из Огайо решил в такую погоду покататься на глиссере. Его машину вынесло на скалы О'Коннор-Рокс — чуть западнее залива Мунлайт-Бэй. (Тем же маршрутом ездил и Дэнни, когда забирал и отвозил Неутомимую.)

— Ну и что случилось с этим редкостным идиотом? — спросил писатель.

— Что именно, никто не знает. Когда его нашли, он был как мерзлое бревно.

— Хорошо. Не будем рисковать, — согласился Дэнни. — Я могу приехать за тобой завтра или послезавтра. Словом, когда буран прекратится. Я тебе позвоню, или ты позвони мне.

— Поцелуйте за меня Героя, — сказала Неутомимая.

— Я его редко целую. Знаешь, как-то не особо тянет целоваться с этим псом.

— А напрасно, — сказала жительница «земли оджибве». — Если б вы его почаще и побольше целовали, он бы тоже был ласковее с вами.

Все утро Герой исправно наполнял пространство «писательской хижины» своими отнюдь не благородными газами. А в такой атмосфере Дэнни как-то не хотелось целовать пса.

— Боже, опять! — восклицал писатель, слушая и вдыхая очередной залп.

Будь погода иной, Герой давно был бы отправлен наружу. Но сейчас установилась именно та погода, когда хороший хозяин не выгонит свою собаку (даже если это отчаянно газующий «уокеровский кунхаунд»). Между тем «загазованность» не мешала работе. Дэнни уверенно приближался к началу первой главы.

Он написал несколько фраз, и они понравились ему своей цельностью. Все слова стояли на месте, даже знаки препинания менять не надо. Эти фразы он написал покрупнее на отдельном листе и прикнопил (для памяти и вдохновения) к грубой сосновой стене своего домика. Сейчас Дэнни глядел на лист, перечитывая удачные предложения.

«Она просто текла, как всегда текут реки. И где-то под бревнами сейчас плыло тело юного канадца. Движущиеся бревна пихали его взад и вперед».

Дэнни любил повторение слов. Он знал: эта фраза должна встать в конец главы. Если поставить ее в начале, она только все испортит. Слова «под бревнами» Дэнни подчеркнул: неплохое название для главы. Между тем «центром тяжести» в этой главе являлся повар, а вовсе не парень, провалившийся под бревна.

«Стоило произнести в его присутствии слова “прошлое” или “будущее”, как повар непременно хмурился», — записал Дэниел Бачагалупо. У него собралось несколько разрозненных фраз, характеризующих молодого повара. Они служили писателю опознавательными знаками, позволяя ориентироваться в сюжете первой главы. От первого такого «знака» он перешел ко второму: «Повар считал, что название реке дали неточное — изгибов на Извилистой было совсем мало». Чем дальше разворачивается повествование, тем больше подробностей он сообщит об этом поваре. Так, вскоре повар увидит, что «сплавщик со сломанным запястьем выбрался на берег, держа здоровой рукой свой багор».

Повар станет центральной фигурой первой главы, равно как и его сын. «Повар был уверен: под бревна угодил не кто иной, как юный канадец», — записал Дэнни еще одну удачную фразу. Одна фраза, с такой легкостью начатая, никак ему не давалась: «На лице повара отражалось сдержанное опасение, будто он привык заранее предвидеть самые невероятные бедствия». Слишком серьезное заявление, после которого должны последовать еще несколько дополнительных фраз. Вот только каких? И в какую часть главы поместить этот кусок? Писательский опыт научил Дэнни никогда не биться над фразой. Здесь упорство дает чаще всего обратный результат. Лучше обождать до завтра, когда сопутствующие фразы родятся сами собой и он поймет, куда поставить этот фрагмент. А сейчас достаточно будет перепечатать все фразы, относящиеся к повару, на отдельный лист и тоже прикрепить к стенке.

«В таких местах, как поселок Извилистый, не менялась только погода». Неплохое предложение. Пожалуй, с него можно было бы и главу начать, однако Дэнни не торопился. Он найдет более эффектную и емкую начальную фразу. Но эти слова о погоде тоже пригодятся в качестве очередного «опознавательного знака». «Это был апрель — время грязи и подъема воды в реке». А если начать с этой фразы? Нет. Близко, но не то.

Все, что относилось к Кетчуму, пока было лишь мелкими фрагментами мозаики. Ни одной целой фразы, только обрывки. Вот повар представил, каково Кетчуму сейчас. Опять повар. Фраза хорошая, но каким будет ее продолжение? В другом куске, опять-таки через повара, сообщалось, что «покалечился Кетчум — отнюдь не новичок в сплавном деле». Дэнни нравились эти обрывки; нужно лишь найти для них удачное место. Возможно, там, где Кетчум лежал на спине, «напоминая медведя, выброшенного рекой». Главное — не растерять эти крохи. Значит, и они пусть отправляются на стенку.

Пока что образ Эйнджела получался у писателя более объемным, чем образ Кетчума, хотя для Дэниела Бачагалупо было очевидно: главный персонаж нового романа — Кетчум. (Возможно, самый главный.)

Здесь размышления писателя были прерваны двумя событиями: очередной «газовой атакой» Героя и звонком мобильного телефона.

— Buenos días, сеньор писатель, — послышался голос Люпиты.

— Buenos días, Люпита.

Уборщица-мексиканка звонила ему редко. В течение всего времени, пока Дэнни жил на острове Тернер-Айленд, Люпита переселялась в его торонтский дом. Она вскрывала и прочитывала почту писателя, прослушивала записи с автоответчика и следила за телефаксом. Раз в неделю она составляла список новостей, достойных внимания Дэнни (все прочие могут спокойно ожидать его возвращения в Торонто). Этот список мексиканка отправляла факсом в офис Энди Гранта в Пуант-о-Бариль.

На оплату счетов и прочие расходы Дэнни оставлял Люпите пару чековых книжек с подписанными пустыми чеками. Чтение писательской почты доставляло мексиканке зримое наслаждение, в особенности — предоставленное ей право самой определять важность того или иного письма. Эта, в общем-то, достаточно нудная секретарская работа добавляла мексиканке гордости в собственных глазах: она ощущала себя не просто уборщицей, а почти что домоправительницей в доме знаменитого писателя.

Дэнни знал: Люпита хваталась за любую возможность попытаться устроить его несчастливую личную жизнь. Если бы у нее были дочери, она бы обязательно познакомила их с писателем. Но вместо дочерей у нее были племянницы, и она довольно бесцеремонно оставляла их фотографии на кухонном столе, а потом, вернувшись к себе домой, звонила Дэнни и говорила, что «забыла» присланные ей снимки. Не будет ли он любезен посмотреть на кухне?

— Люпита, все ваши снимки лежат на кухонном столе, куда вы их, очевидно, и положили, — отвечал писатель, усвоивший «правила игры».

— Ой, какое счастье, мистер писатель! А я уж боялась, не выронила ли по дороге… Кстати, как вам та девочка? Темноволосая, в розовом платье? Моя любимица.

— Люпита, да она же совсем подросток, — терпеливо отвечал Дэнни.

— Нет, она чуточку старше, — признавалась Люпита.

Однажды Дэнни не выдержал и с максимальной деликатностью, на какую был способен, сказал мексиканке, что его не интересуют женщины, годящиеся ему либо в младшие дочери, либо в старшие внучки. Люпита поняла намек и перестала «забывать» фотографии. Но вскоре она, как бы невзначай, сказала ему:

— Только не женитесь на писательнице. Вы будете лишь мучить друг друга.

— Я вообще не собираюсь ни на ком жениться, — сказал ей Дэнни.

— Отчего бы вам тогда не проткнуть себе сердце ножом мистера Кетчума? — спросила Люпита. — Вы и не заметите, как вас потянет к проституткам. Я слышала, как вы разговариваете с собакой. А это уже тревожный знак.

Уж если Люпита потревожила его писательское уединение, значит, случилось что-то из ряда вон выходящее.

— Как погода в Торонто? Снег идет? У нас тут настоящий буран. Мы с Героем буквально заперты на острове.

— Не знаю насчет этого несчастного пса, но вам, мистер писатель, явно нравится затворничество.

Даже если бы на Торонто вдруг обрушился буран, Люпита не стала бы звонить. Тогда что же ее встревожило?

Иногда Люпита проникалась убеждением, что за домом на Клуни-драйв следят. Так оно и было, но следящие не представляли никакой опасности. Робкие поклонники (чаще поклонницы), пришедшие в надежде, не мелькнет ли в окнах профиль любимого писателя. Журналисты из бульварных газетенок, пробавляющиеся скандалами из жизни знаменитостей. (Только что они рассчитывали увидеть на сей раз? Наверное, еще одно двойное убийство.)

Какой-то канадский низкопробный журнальчик имел наглость опубликовать карту Торонто с указанием адресов знаменитостей. На ней был обозначен и дом на Клуни-драйв. Где-то раз в месяц на пороге появлялся какой-нибудь собиратель автографов. С этой публикой Люпита обходилась весьма бесцеремонно, как с попрошайками.

— Мистеру писателю платят за то, что он пишет книги, а не подписывает их! — произносила она свою любимую фразу.

Один безмозглый журналист все из той же бульварной прессы написал о Люпите так: «Нынешняя пассия писателя, с которой он сожительствует, — это склонная к затворничеству дородная женщина. По возрасту она явно старше, чем он. Чувствуется, она, словно наседка, стремится оградить маститого автора от всего мира».

Люпита читала и плевалась. Почему-то ее не столько возмутило высосанное из пальца сожительство, сколько то, что ее назвали дородной и упомянули ее возраст. (Свою роль наседки она, по-видимому, молчаливо признала.)

— Сеньор писатель, вас кто-то разыскивает, — наконец добралась до цели звонка Люпита. — Я пока не стала бы называть эту особу пронырой, но могу вам сказать: она решительно пытается вас найти.

— С чего вы это взяли? — спросил Дэнни.

— Она так и лезла в дом! — воскликнула Люпита. — Разумеется, я ее не пустила и не сказала, где вы.

— Разумеется, — повторил Дэнни. — И чего же она хотела?

— Этого она не соизволила сказать. Дамочка с гонором. Но когда смотрит, то глазами прожигает насквозь. Говорят, вроде есть такие люди, кто убивает взглядом. Вот у нее похожий взгляд. Еще меня насторожило, что она мне нагло намекнула: дескать, она знает, где вы. Думаю, просто пыталась выудить из меня подробности, но я не попалась на ее крючок, — с гордостью заявила Люпита.

— Нагло намекнула? Это как?

— Она подозрительно много про вас знает. Спросила меня, не на том ли вы сейчас острове, куда раньше ездили со сценаристкой! Представляете? Я ее спрашиваю: «Какой еще остров?» Видели бы вы, как она на меня глазами зыркнула!

— Словно почувствовала, что вы говорите неправду? — спросил писатель.

— Вот-вот! — почти кричала Люпита. — Может, она — ведьма?

Услышанное не слишком удивило писателя. Его поклонники прекрасно знали, что одно время он жил вместе со сценаристкой Шарлоттой Тернер и летом они ездили на остров в заливе Джорджиан-Бэй. Где-то было написано, что теперь писатель стремится реже бывать на людях и постепенно превращается в отшельника. Там же сообщалось, что часть зимы он проводит на уединенном острове, который якобы находится на озере Гурон. (Что ж, зимой остров и впрямь становится «уединенным».) Поклоннице творчества Дэнни Эйнджела было нетрудно предположить, что сейчас писателя нет в Торонто и что, возможно, он живет все на том же острове, где прежде проводил лето с Шарлоттой. Так что напрасно Люпита зачислила эту женщину в ведьмы.

— Люпита, а как эта женщина выглядела? — спросил Дэнни.

Его подмывало спросить, не заметила ли она у незваной гостьи метлу и не исходил ли от этой слишком уж осведомленной женщины запах серы.

— Вид у нее страшный, — ответила Люпита. — Плечи большие, как у мужчины. Одно слово — громадина!

— Громадина, — повторил Дэнни, напоминая себе своего отца.

(Как-никак он был сыном повара, и склонность к повторению запечатлелась в его генах.)

— Она выглядела так, будто днюет и ночует в спортивном зале, — добавила Люпита. — Поверьте, вам бы не захотелось становиться у нее поперек дороги.

У писателя вертелось на губах слово «культуристка», но он промолчал. Собрав все наблюдения Люпиты, Дэнни позволил себе отчаянную мысль: а вдруг это Небесная леди? Разве, взглянув на Эми, не появлялось ощущение, будто она сутками не вылезает из спортзала? Разве Небесная леди не обладала способностью видеть людей насквозь? (Наверное, она могла бы убивать взглядом!) Правда, Небесную леди никак нельзя было назвать «дамочкой с гонором», но этот эпитет писатель посчитал результатом субъективного восприятия Люпиты.

— А вы случайно не заметили у нее татуировок? — спросил Дэнни.

— Мистер писатель, да сейчас февраль! — закричала в трубку Люпита. — Вы думали, я ее в дом пущу? Еще чего! Я с ней на крыльце говорила. Вид у нее — как будто с Северного полюса приехала!

— Кстати, какого цвета у нее волосы?

(Эми была рыжеватой блондинкой; это он хорошо помнил. Он вообще никогда не забывал о ней.)

— Я же говорю вам, мы с ней стояли на крыльце. Она явилась в парке с капюшоном. Там не то что волосы — я даже цвета глаз ее не видела!

— Но это была большая женщина? Так? Не только широкоплечая, но еще и высокая?

— Более чем на голову выше вас! Настоящая великанша!

Глупо было спрашивать Люпиту, не заметила ли она за спиной странной гостьи парашют. Дэнни пытался придумать еще какой-нибудь наводящий вопрос. Тогда, много лет назад, Небесная леди показалась ему старше, чем он. Впоследствии, вспоминая их встречу, он склонялся к мысли, что они почти ровесники.

— Да, Люпита, забыл вас спросить: а какого возраста эта женщина? Как по-вашему, она одного возраста со мной или чуть постарше?

— Моложе, — с уверенностью ответила Люпита. — Не скажу, что значительно моложе, но определенно моложе вас.

— А-а, — разочарованно протянул он.

Вспыхнувшая было мечта об Эми, вновь спустившейся с небес, стремительно меркла. Чудеса не повторяются дважды. Даже Небесная леди говорила, что она лишь иногда бывает ангелом.

Люпита сказала, эта таинственная гостья была полна решимости его разыскать. Что ж, Небесная леди тогда показалась ему очень решительной. (А малыш Джо просто влюбился в нее!)

— Люпита, вы не беспокойтесь. Не думаю, чтобы у этой женщины были дурные намерения. И сомневаюсь, что она попадет на остров. Во всяком случае, сегодня. У нас так метет — берега не видно.

Чувствовалось, его слова не слишком-то убедили мексиканку.

— Не попадет сегодня, попадет в другой день. Или опять сюда заявится. Я это чувствую, — предостерегающим тоном произнесла Люпита. — Мистер писатель, вы верите в ведьм?

— А вы верите в ангелов?

— Не тянет она на ангела. Вид у нее слишком опасный, — сказала Люпита.

— Я буду бдителен, — пообещал писатель. — Герою скажу, что она — медведица.

— Уж лучше вам встретиться с медведицей, сеньор писатель, — заявила мексиканка.

Разговор закончился. При всем восхищении Люпитой она была тем, кем была: суеверной старой мексиканкой. Интересно, а католики верят в ведьм? (Дэнни не знал, в кого верят католики, не говоря уже о том, в кого верила Люпита.) Рабочий день, начавшийся так удачно, был сбит. Он ведь главного не спросил, и Люпита забыла сказать. Когда она виделась с великаншей? Сегодня утром или на прошлой неделе? Дэнни не стал перезванивать Люпите. Надо же, несколько минут бессмысленного телефонного разговора — и почти обдуманная первая глава застопорилась. Теперь даже погода мешала ему сосредоточиться.

Инуксук целиком покрыло снегом. («Недобрый знак», — сказала бы Неутомимая.) Дэнни старался не смотреть на одинокую сосну. Сегодня покореженное дерево особенно напоминало ему отца. Снег еще сильнее пригибал ее кривой ствол. Казалось, сосна вот-вот треснет под тяжестью снега и напором ветра.

К югу от острова — в направлении Пентекост-Айленда и устья реки Шаванаги — простиралась белая пустота. Белая и непроницаемая; ни малейшего указания, где кончалось белое небо и начинался заснеженный залив. Горизонта там тоже не было. Дэнни посмотрел на юго-запад. Вот и Бёрнт-Айленд скрылся за снежной мглой. На востоке просматривались лишь макушки самых высоких материковых деревьев. Самого материка не было видно. И здесь — никакой различимой границы между берегом и заливом. В самой узкой части залива рыбаки-подледники соорудили себе ледяную хижину от ветра. Возможно, буран разметал ее в ледяные щепки, либо хижина, как и все остальное, скрылась из виду.

Дэнни решил пополнить запасы воды в коттедже, пока он еще видел границу острова и озера. Выпавший снег спрятал недавнюю прорубь, и писателю с псом пришлось ступать осторожно, чтобы не провалиться под тонкий лед. О поездке в поселок нечего было и думать. К чему понапрасну рисковать, когда в морозильнике найдется еда? И от колки дров он сегодня тоже отдохнет.

Ветер постоянно залеплял снегом не имевший века глаз Героя, и пес все время останавливался и лапой смахивал белые хлопья.

— Потерпи, Герой. Всего четыре ведра. Два похода на озеро и обратно, — подбодрил пса Дэнни. — Скоро мы вернемся под крышу.

Но когда писатель нес вторую пару ведер, ветер вдруг стих. Снег продолжал идти: теперь он падал почти вертикально, большими хлопьями. Видимость ничуть не улучшилась, однако находиться на воздухе стало куда приятнее. Настроение Героя явно приподнялось. Гончак побежал за рыжей белкой. Пока длилась эта безуспешная погоня, Дэнни принес третью пару ведер. И так ли уж важно, сколько времени продлится снегопад? Здесь все равно не было дорог, которые требуется чистить.

В морозильнике хранился приличный запас оленины. Двух кусков, пожалуй, будет многовато, но одного может не хватить. Дэнни решил разморозить оба. У него достаточно сладкого перца, лука, есть и грибы. Он зажарит мясо с грибами и сделает себе немного зеленого салата. Оленине не помешает маринад: для этого понадобится йогурт, свежевыжатый лимонный сок, а также тмин, куркума и перец чили. (Рецепт этого маринада он помнил со времен ресторана «Мао».) Дэнни растопил остывшую печь коттеджа. Куски оленины он положил рядом. К обеду они оттают. Пока что был еще полдень.

Писатель напоил Героя свежей водой и соорудил себе легкую закуску. Снегопад освободил его от каждодневных хозяйственных дел. В таком случае можно будет вернуться в «писательскую хижину» и возобновить работу. Он чувствовал зов первой главы. Сегодня он еще поработает над романом. Конечно, пса на снег не выгонишь. Придется снова нюхать «ароматы».

— Под бревнами, — вслух произнес Дэнни, обращаясь к Герою и одновременно проверяя название главы.

Неплохое название для первой главы.

— Идем, Герой.

Но покинуть коттедж им не удалось. Вновь зазвонил сотовый телефон. Третий звонок подряд. Обычно ему целыми днями никто не звонил.

— Это медведица звонит, — сказал он Герою. — Видишь, какая вежливая? Предупреждает о своем приходе.

Звонил Энди Грант.

— Решил позвонить и проверить, как вы там? Как переживаете буран?

— Великолепно. Внутри даже очень уютно, — ответил Дэнни. — Поставил размораживаться пару кусков оленины. Из наших осенних трофеев.

— За покупками ехать не собираешься?

— Я сегодня вообще никуда не собираюсь.

— Это правильно. При такой видимости и заблудиться недолго. Ты хоть немного видишь окрестности? Или сплошная белая пелена?

— Сплошная белая пелена, — подтвердил Дэнни. — Даже Бёрнт-Айленда не вижу. Да что там Бёрнт-Айленд — материка не видать!

— И с заднего причала тоже? — спросил Энди.

— Туда я сегодня не ходил. Мы с Героем позволили себе немного полениться.

Воцарилась пауза. Дэнни посмотрел на дисплей телефона — не оборвалась ли связь.

— И все-таки вам с Героем не мешает прогуляться к заднему причалу, — возобновил разговор Энди Грант. — На твоем месте я выждал бы десять-пятнадцать минут, а потом отправился бы туда.

— Зачем, Энди? Чего я там не видел? — удивился писатель.

— Гостью, — ответил Энди. — Тут одна женщина тебя разыскивала. Мне показалось, она решила во что бы то ни стало тебя найти.

— Во что бы то ни стало, — повторил Дэнни.

Вначале она появилась в амбулатории Пуант-о-Бариля и спросила, как ей добраться до Тернер-Айленда. Дежурная медсестра направила ее к Энди. Все знали, что Энди Грант является своеобразным «стражем» писательского покоя.

Эта рослая, сильная на вид женщина не имела ни глиссера, ни снегохода. У нее не было даже лыж — только лыжные палки. К объемистому рюкзаку за спиной были прикреплены снегоступы. Если она приехала в поселок на машине, то, скорее всего, брала автомобиль напрокат и уже сдала его. Ночевать она могла в «Таверне Ларри» или в одном из мотелей вблизи Пэрри-Саунда. Сомнительно, чтобы сегодня, в такую бурю, она приехала в Пуант-о-Бариль из Торонто. Снег густо покрыл Джорджиан-Бэй от острова Манитулин до Хани-Харбора. По прогнозам Энди, снегопад будет продолжаться весь день и ночь.

— Она сказала, что знает тебя, — продолжал Энди. — Но сдается мне, это всего-навсего свихнутая поклонница или такая же свихнутая собирательница автографов. Судя по рюкзаку, там вполне поместятся все твои восемь книг: и в твердой обложке, и в мягкой. Правда, среди книг может оказаться дробовик.

— Говоришь, она меня знает? А откуда? И как давно?

— Мне она сказала лишь такие слова: «Мы случайно разминулись». Я хочу знать одно: ты ждешь визита кого-то из своих прежних подруг?

— Энди, я сюда сбегаю от визитов. Работать. И никого не жду, — ответил писатель.

— Даже такую могучую женщину? — усмехнулся в трубку Энди.

— Что ты называешь «могучей женщиной»?

— Я бы сказал, она настоящая великанша. Руки — как лапы, размер обуви больше, чем у меня. Мы бы с тобой оба поместились в ее парку. Еще бы местечко и для Героя нашлось.

— То есть она экипирована как исследовательница Арктики? — подсказал Дэнни.

— Можно считать, что так. Но одежду она подобрала умело. Лыжные брюки, теплые перчатки — из тех, что водители снегоходов надевают, с раструбами. Теплая парка с глубоким капюшоном.

— А какого цвета у нее волосы, ты, конечно, не видел, — вздохнул писатель.

— Под таким капюшоном? Я и цвет глаз-то не рассмотрел.

— Как по-твоему, какого она возраста? — спросил Дэнни. — Ближе к моему или чуть старше?

— Не то и не другое, — ответил Энди. — Она заметно моложе тебя. Во всяком случае, мне так показалось. Чувствуется, она в хорошей форме.

— Как ты при таком обилии одежды на ней рассмотрел, в какой она форме? — удивился Дэнни.

— Она зашла в мой офис — хотела посмотреть крупную карту залива. Пока она искала Тернер-Айленд, я поднял ее рюкзак. Просто поднял и опустил. Весу в нем — фунтов семьдесят. Считай, рюкзачок весит столько же, сколько Герой. А она его таскает, словно это подушка.

— Похоже, я когда-то знал эту женщину, — сказал Дэнни. — Вот только возраст не совпадает. Если это она и есть, она никак не может быть заметно моложе меня.

— Дэнни, я же не настаиваю. Я мог и ошибиться. Ты же сам знаешь: кто-то за двадцать лет почти не изменился, а кого-то пару лет не видел и с трудом узнал.

— Если это та женщина, о ком я думаю, мы с ней не виделись не двадцать, а почти сорок лет! Думаю, вряд ли это она, — вздохнул писатель.

Ему не терпелось увидеть неожиданную гостью. Но Дэнни не осмеливался надеяться, что это Небесная леди. С какого-то времени он вообще перестал надеяться. (Когда-то он надеялся, что с его любимым Джо не случится ничего ужасного. Он надеялся, что его отец благополучно переживет Ковбоя, а Кетчум умрет в собственной постели и с обеими руками. Дэниелу Бачагалупо надежда явно не покровительствовала.)

— Дэнни, неужели ты возьмешься гадать, как может выглядеть человек, которого ты не видел сорок лет? — удивился Энди. — Я только что тебе говорил: одни люди изменяются быстрее, другие медленнее. Неплохой материал для твоего романа, а? Я вот что подумал: может, мне догнать ее на снегоходе? Подброшу ее на остров, а если она окажется не той, о ком ты подумал, или ты не захочешь тратить на нее время, я отвезу ее обратно в Пуант-о-Бариль.

— Спасибо, Энди, не надо. Мы с Героем сходим на задний причал и встретим ее. Если мне понадобится твоя помощь, я тебе позвоню.

— Тогда вам пора выходить. Эта женщина отправилась раньше, чем я тебе позвонил. Шаг у нее широкий, и идет она быстро.

— Хорошо, сейчас выходим. Спасибо за хлопоты, Энди.

— Ты уверен, что обойдешься без моей помощи?

— Я ищу начальную фразу для первой главы, — сказал Дэнни. — Может, подскажешь?

— В этом я тебе не помощник, — ответил Энди Грант. — Но если у тебя возникнут неприятности с той женщиной, обязательно позвони.

— Никаких неприятностей не возникнет.

— Дэнни, когда пойдешь к заднему причалу, возьми с собой карабин. Оружие не помешает. Пусть и она увидит на подходе, что ты вооружен. Договорились?

— Договорились, — ответил Дэнни.

Карабин на плече писателя всегда приводил Героя в состояние радостного возбуждения.

— Не питай чрезмерных надежд, Герой, — сказал псу Дэнни. — Я почти уверен, что это не медведица.

От коттеджа до «писательской хижины» Дэнни шел, по колено утопая в снегу. Дальнейший путь пролегал среди деревьев и потому был менее заснеженным. Проходя мимо своего «кабинета», Дэнни крикнул:

— Первая глава, я еще вернусь! До скорой встречи, начальная фраза!

Герой бежал впереди. С наветренной стороны росла кедровая рощица. Туда часто забредали на ночлег олени. Либо пес их спугнул, либо, когда ветер стих, олени ушли сами. Герой разочарованно принюхивался: вероятно, чуял под снегом оленьи кучки. Там, где ночевали олени, снег был заметно притоптан.

— Поздно, дружище. Их уже здесь нет, — сказал писатель приунывшему Герою. — Ушли на Барклай-Айленд или на материк.

Пес принялся кататься по снегу в том месте, где ночевало стадо.

— Герой, это их не вернет. А если ты еще и вываляешься в оленьем дерьме, мне придется устроить тебе ванну с шампунем.

Вопреки утверждению, что собаки любят воду, Герой ненавидел мыться. Дэнни его особо и не принуждал. В доме на Клуни-драйв собачьим купанием занималась Люпита. Ей нравилось отчитывать пса за его прежние жизненные ошибки. («Ну что, сеньор Мачо, приятно жить без века? А теперь скажи: так ли уж надо было лезть в драку с тем псом?»)

Снега на крышу дедовой хижины намело не меньше трех футов, но писатель и пес лишь мельком взглянули на нее и пошли дальше. Если хижина и раньше считалась «нечистым» местом, теперь ее «нечистость» возросла. Ни Дэнни, ни Герою не хотелось столкнуться здесь с призраком Кетчума. Если старый сплавщик превратился в призрака, лучшего места для обитания, чем эта лачуга, было не найти.

Возле заднего причала снега было почти по пояс. В белой пелене появлялись разрывы, позволявшие видеть материк. Но и эти «окошки» не были ни прозрачными, ни постоянными. Они вдруг возникали и через мгновение исчезали. Дэнни силился разглядеть ангар для снегоходов, своеобразный материковый ориентир. Над тем местом клубилась снежная дымка. Зато ему удалось увидеть ледяную хижину рыбаков-подледников. Оказалось, она устояла на ветру. Но и ледяная хижина мелькнула всего на несколько секунд и растворилась в белизне. Снег продолжал падать. Значит, гостья, отправившаяся на Тернер-Айленд, успеет пройти половину расстояния, прежде чем Дэнни ее увидит.

Что малыш Джо говорил в тот день, когда они ездили на свиное барбекю? «Самолет. Не птичка». Но Дэнни тогда следил за Кэти, а не за небом. И опять-таки Джо заметил парашютиста: «Не летит. Падает!» — крикнул малыш. Вот тогда-то Дэнни впервые и увидел Небесную леди. Она совершала затяжной прыжок. В течение нескольких секунд она действительно падала, а потом раскрылся ее трехцветный парашют. Постепенно Эми становилась все различимее. Сначала наблюдавшие за ней поняли, что к ним спускается женщина. Потом все увидели: женщина спускается к ним совершенно голой. Но лишь когда Дэнни оказался рядом с нею в загоне, среди грязи и свинячьего навоза, — только тогда он увидел, какая это крупная и рослая женщина. И какая крепкая!

Сейчас писатель прищуривался, вглядываясь в снежную пелену, будто ждал, что на горизонте мелькнет самолетик, а в небе, как и почти сорок лет назад, раскроется трехцветный парашют.

Кем бы ни была идущая к нему гостья, она, конечно же, придет одетой. И появится внезапно (как появляются падающие на землю ангелы). Бесполезно всматриваться в снежную пелену. В какой-то момент женщина просто вынырнет оттуда, словно по волшебству. То ее не было, а через мгновение — вот она, уже недалеко от острова, идущая быстрыми, широкими шагами.

Дэнни лишь забыл, что Герой — охотничий пес и у него имелось одно вполне чуткое ухо и не утративший своей остроты нос. Вначале Герой глухо зарычал. Потом сдавленно тявкнул. Снежная пелена по-прежнему оставалась непроницаемой, но гончак уже почуял их гостью. Герой начал лаять раньше, чем Дэнни заметил приближающуюся фигуру.

— Замолчи, Герой! Не пугай ее.

(Если это Небесная леди, ее ничем не испугаешь.)

Когда Дэнни наконец увидел ее, женщина почти бежала к острову. При таком темпе, да еще с тяжелым рюкзаком за спиной, она наверняка сильно вспотела. Женщина расстегнула парку, а откинутый капюшон болтался за ее широкими плечами. Дэнни увидел ее светлые с рыжиной волосы. Они были чуть длиннее, чем тогда, в день ее прыжка. Писатель понял, почему Люпита и Энди Грант утверждали, что Эми моложе его, и даже заметно моложе. Когда она достигла причала, Герой перестал лаять.

— Дэнни, вы никак собрались подстрелить меня? — спросила Эми.

Писатель, который столько обманывался в своих надеждах, потерял дар речи. Он не мог говорить. Он мог лишь смотреть на нее.

Снег по-прежнему падал, и слезы на щеках Дэнни смешались со снежинками. Возможно, он и не догадывался, что плачет, но Эми увидела его глаза.

— Держитесь! Потерпите еще немного — я сейчас поднимусь. Мчалась сюда, как говорят, во весь опор.

Она скинула рюкзак, оставив его на причале вместе с лыжными палками. Потом сняла снегоступы и начала подниматься по заснеженным скалам вверх.

— Небесная леди, — прошептал Дэнни.

Это все, что он мог сказать. Ему казалось, что он сейчас растворится в пространстве.

— Да, Дэнни, это я, — сказала она, обнимая его и прижимая его лицо к своей груди.

Он беззвучно рыдал.

— О, да вы в худшем состоянии, чем я думала, — сказала Эми. — Но теперь я здесь, теперь вы мой, и вскоре все будет очень даже хорошо.

— Где вы были? — плохо слушающимся языком спросил Дэнни.

— Работала в другом проекте. Даже в двух. Все они оказались напрасной тратой времени. Но я постоянно думала о вас. Многие годы.

Дэнни не возражал стать «проектом» Небесной леди. Должно быть, у нее за эти годы было несколько таких «проектов», явно больше двух. «Ну и что с того?» — подумал писатель. Скоро ему исполнится шестьдесят три. Отнюдь не подарок.

— Ах ты, придурок, — ласково сказала Эми. — Я бы появилась в твоей жизни гораздо раньше, если бы ты ответил на мое письмо.

— Я не видел твоего письма. Отец его выбросил. Он подумал, что ты стриптизерша.

— И ею была. Но это было до прыжков с парашютом. А что, твой отец бывал в Чикаго? — спросила она. — После Чикаго я не выступала в стриптиз-шоу.

Дэнни едва не засмеялся. Он хотел объяснить Эми, почему отец так решил, но увидел, что она внимательно глядит на Героя. Пес подозрительно обнюхивал снегоступы, словно задумал помочиться на них.

— Эй, песик! — крикнула она Герою. — Если только ты задерешь ногу на мои снегоступы, я оторву тебе второе ухо, и твою «брызгалку» тоже!

Герой знал, когда слова были обращены к нему. Он сердито зыркнул на нее глазом, лишенным века, но отошел от снегоступов. Должно быть, что-то в тоне Эми напомнило ему Норму Шесть. В тот момент Эми и писателю напомнила Норму Шесть, когда та была молодой и жила с Кетчумом.

— Да перестань дрожать, — сказала Дэнни Небесная леди. — И убери винтовку, а то еще стрельнешь ненароком.

— Я так ждал тебя, — прошептал он. — Я так надеялся.

Она поцеловала Дэнни. На ее языке оставался комочек мятной жевательной резинки, но Дэнни это не мешало. Эми была теплой, мокрой от пота, но даже после такого быстрого перехода ее дыхание оставалось легким.

— Здесь найдется жилье поуютнее? — спросила Эми.

Она сразу поняла, что в дедовой хижине не живут, если только вы не Кетчум или призрак. Остальные строения острова отсюда не были видны даже в ясную погоду. Дэнни взял ее лыжные палки, снегоступы и повесил на плечо карабин, проследив, чтобы дуло смотрело вверх. Эми легко взвалила на плечи рюкзак. Герою ничего не оставалось, как снова бежать впереди людей.

Они зашли в «писательскую хижину». Дэнни хотелось показать ей, где он работает. Внутри по-прежнему выразительно пахло газами Героя, огонь в печи еще не погас, и в комнатке было жарко, если не сказать — душно. Эми сбросила парку, свитер, еще что-то и осталась в лыжных брюках и безрукавке. Дэнни сказал ей, как тогда посчитал ее старше себя или одного возраста. Но почему сейчас она выглядела моложе, чем он? Конечно, не настолько молодо, как на ферме в Айове. Почему возраст не сказался на ней так, как на нем?

Эми рассказала ему, что их первая встреча произошла в тяжелое для нее время. Незадолго до того умер ее ребенок (с тех пор она не отваживалась рожать). Малышу было всего два года — столько, сколько было Джо, когда он увидел Небесную леди. Эми не сумела сжиться с потерей сына. С этим невозможно ни сжиться, ни пережить; просто боль потери несколько притупляется и отступает перед повседневными делами. (Дэнни потерял Джо сравнительно недавно; все, кто знал писателя, отмечали, что после этого он заметно постарел.)

— Мы с тобой, в общем-то, ровесники, — сказала ему Эми. — Мне пару лет назад стукнуло шестьдесят. Во всяком случае, так я отвечаю любопытным мужчинам.

— Ты выглядишь на пятьдесят, — сказал ей Дэнни.

— Подлизываешься или как? — засмеялась Эми.

Ее привлекли фразы и части фраз к будущей первой главе, прикнопленные к стенке.

— А это что у тебя? — спросила она.

— Мои рабочие заготовки. Осталось заполнить бумагу другими фразами, и первая глава будет написана. Вот только начальную фразу никак не придумаю.

— Может, я тебе помогу, — сказала Эми. — Я никуда не спешу. У меня нет никаких проектов.

Дэнни боялся, что вновь расплачется, но в это время зазвонил мобильный телефон. Четвертый раз за день! Разумеется, звонил Энди Грант, желавший удостовериться, все ли в порядке.

— Она уже здесь? — спросил Энди. — И вообще, кто она?

— Та, которую я очень давно ждал, — ответил ему Дэнни. — Она ангел.

— Иногда, — напомнила писателю Небесная леди, когда он закончил разговор. — Но сейчас определенно.

Что бы сказал своему сыну хромой повар, будь у него время произнести несколько фраз перед выстрелом Ковбоя? Скорее всего, Доминик высказал бы надежду, что его одинокий сын все-таки «найдет себе женщину». Только это. И вот Дэнни ее нашел — точнее, она его нашла. После Шарлотты — вторая значимая женщина в его жизни (по времени знакомства — первая). Хотя бы в этой жизненной плоскости Дэнни был счастлив. Кому-то за всю жизнь не удается найти ни одного любимого человека. Дэниел Бачагалупо нашел двух любимых женщин.

Последние несколько лет она жила в Миннесоте. («Если ты думаешь, что в Торонто холодно, пожил бы ты в Миннеаполисе», — говорила ему Эми.)

Она рассказала, что немного выступала в состязаниях по грэпплингу[240].

— Возилась с бывшими «сусличихами»[241], — усмехаясь, говорила Эми.

Слова эти так и остались для Дэнни загадкой, но расспрашивать подробнее ему не хотелось.

Эми Мартин (Мартин была ее девичья фамилия, которую Эми себе вернула) родилась и выросла в Канаде. Она много лет прожила в Штатах и стала американской гражданкой, но сердцем оставалась канадкой. Эми сказала, что всегда хотела вернуться на родину.

На вопрос, что привело ее в Штаты, она пожала плечами:

— Обычная история. Встретила американца, влюбилась, вышла замуж, уехала с ним. Там родился мой ребенок, и я почувствовала, что должна остаться.

Когда их разговор дошел до политических взглядов, Эми призналась, что теперь относится к политике с безразличием. Прежде ее бесили скудные познания маленьких американцев об остальном мире и нежелание что-либо узнавать о нем. Два срока бездарного и провального президентства Буша-младшего приведут Штаты (да и весь мир) к жуткому хаосу. В сказках, если наступали тяжелые времена, появлялся герой на коне и спасал мир. Только много ли сумеет сделать в наши дни один герой?

Грустно улыбаясь, Небесная леди говорила, что тяжело спуститься с небес и оказаться на земле, в стране, где не верят в ангелов, хотя одна из двух главных политических партий находится в руках ревностных приверженцев Библии. (Но и сами эти ревностные приверженцы остаются упрямыми и неповоротливыми.) А кроме них были те, кого Эми назвала «долбаным контингентом страны»; те, кого Дэнни считал тупее собачьего дерьма, «уличные патриоты с драчливыми наклонностями» — упрямые, недоучки (либо упрямые недоучки), не умевшие и не желавшие видеть дальше бесконечного размахивания флагами и националистического бахвальства.

— Консерваторы — вымирающий вид, но они пока об этом не знают, — сказала Небесная леди.

К тому времени, когда Дэнни привел Эми в коттедж и показал ей громадную ванну, спальню и два куска оленины, ожидавших их на обед, оба поняли, что являются родственными душами; по крайней мере, в вопросах политики. Эми знала о писателе больше, чем он о ней, но лишь потому, что читала все его романы. Она читала и всю «дерьмовщину», написанную о нем. (Слово «дерьмо» и производные от него оказалось их общим словом в отношении массмедиа; так что их взгляды на журналистскую бесцеремонность и здесь выявили общность душ.)

Эми, конечно же, знала, когда и при каких обстоятельствах погиб Джо, когда и при каких обстоятельствах погиб хромой повар. Но она ничего не знала о Кетчуме. Она даже имени такого не слышала, и Дэнни стал рассказывать ей о старом сплавщике. Поначалу ему было трудно: ни с кем, кроме Нормы Шесть, он не говорил о Кетчуме. Однако в ходе рассказа писатель почувствовал, что Кетчум начинает оживать и входить в новый роман. Дэнни стал говорить о романе, о своей привычке начинать произведения с конца и о первой главе, которая не хотела выстраиваться.

На газовой плите они почти до кипения нагрели большие кастрюли с водой, и, когда потом оба залезли в ванну, ванна заполнилась до краев. Дэнни не представлял, что эта ванна может переливаться через край. Оказалось, что может, когда известный писатель плещется там вместе с великаншей.

Эми подробно рассказала ему историю всех своих многочисленных татуировок: место, время и причины появления каждой из них. Она начала рассказывать еще в ванной и продолжила в спальне, под тихое шипение газового камина. Дэнни лишь помнил, что ее тело было сплошь покрыто татуировками, но не посмел разглядывать их ни в загоне, ни потом, когда Эми стояла на лужайке, соорудив из полотенца подобие юбки.

Но сейчас ничто не мешало ему рассматривать эту женщину, ее тело и причудливые рисунки на теле. Большинство татуировок были связаны с боевыми искусствами. Какое-то время Эми провела в Бангкоке, где выступала в состязаниях по кикбоксингу. Пару лет она жила в Рио-де-Жанейро и пыталась участвовать в «боях без правил» для женщин, но безуспешно. (По словам Эми, «бразильские тетки оказались крепче и непредсказуемее тайских девчонок».)

Дэнни выслушал истории всех ее татуировок. Самая значимая для Эми татуировка была связана с именем Брэдли. Так звали ее отца и маленького сына. Рассказывая о малыше, она называла его то Брэдом, то Брэдли. После смерти сына она запечатлела его имя на своем правом бедре. Глаз сразу выхватывал его там среди замысловатых орнаментов. Эми рассказала, что когда Брэд был ползунком, она брала его одной рукой и носила, прижав к правому бедру. Ребенку это очень нравилось.

На вопрос о том, как ей удалось справиться с грузом смерти сына, Эми похлопала себя по бедрам и сказала, что это самая сильная часть ее сильного тела. (Дэнни в этом не сомневался.)

Небесную леди обрадовало, что Дэнни умеет готовить, поскольку сама она этого не умела. Оленина удалась на славу, хотя для двоих порции получились небольшими. Писатель тонкими ломтиками нарезал картофель и пожарил с луком, перцем и грибами, компенсировав недостаток мяса. После основного блюда Дэнни подал салат. Такому «цивилизованному» способу подачи салата научил его отец, хотя в ресторанах салат чаще всего подавался либо на закуску, либо в качестве дополнительного гарнира.

А как обрадовался Дэнни, узнав, что Эми тоже любит пиво.

— Я уже давно убедилась, что пью с одинаковой скоростью и пиво, и спиртное. И тогда, чтобы не убивать себя, я решила ограничиться пивом. Правда, у меня давно нет желания убить себя, — добавила Эми.

Дэнни признался, что тоже давно оставил такие мысли. Он научился ценить общество Героя (при всех несносных «газовыделениях» этого пса). У него две прекрасные уборщицы (дома и на острове), которые не только наводят порядок, но и присматривают за ним. Всех троих (включая пса) очень расстроило бы, если бы он вдруг ушел из жизни.

С одной из уборщиц Эми уже познакомилась. Если погода исправится, завтра или послезавтра она познакомится и с Неутомимой. Люпиту Небесная леди назвала более преданной сторожевой собакой, чем Герой. Эми не сомневалась, что они с Люпитой быстро подружатся.

— Я не имею права быть счастливым, — сказал своему ангелу Дэнни, когда в свою первую ночь они засыпали в объятиях друг друга.

— Пойми, придурок: у каждого есть право быть немного счастливым, — ответила Эми.

Должно быть, Кетчуму очень понравилось бы, что Небесная леди сплошь и рядом употребляла его любимое слово «придурок». Зацепившись за старого сплавщика, Дэнни вновь стал думать о романе и продолжал думать о нем во сне.

Впереди у Эми Мартин и Дэниела Бачагалупо был целый месяц жизни на Тернер-Айленде. Целый месяц уединенной жизни, чтобы получше узнать друг друга, прежде чем начнется их совместная жизнь в Торонто. Мы не всегда можем выбирать, где и как нам познавать другого человека. Иногда кто-то появляется в нашей жизни, словно это был прямой перелет с небес на землю; и точно так же мы внезапно теряем людей, казавшихся нам вечной частью нашей жизни.

Маленький Джо ушел, но не было дня, чтобы Дэниел Бачагалупо с любовью не вспоминал о нем. Повара убили в его постели, однако Доминик Бачагалупо все же сумел рассмеяться Ковбою в лицо. Левая рука Кетчума навсегда останется жить в водах Извилистой (Норма Шесть знала, как поступить с телом ее давнего друга).

Вчерашний буран, примчавшийся с запада Канады, бушевал над озером Гурон весь день и ночь. Снег превратил Джорджиан-Бэй в белую пустыню. Но к тому времени, когда писатель и Небесная леди проснулись, стихия утихомирилась. Утро встретило их ослепительной белизной.

Дэнни выпустил пса и сварил кофе. Когда он принес кофе Эми в спальню, Небесная леди опять спала. Она проделала долгий путь: жизнь, которую она вела, способна утомить всякого. Пусть спит. Дэнни покормил Героя и оставил Эми записку. Он не стал писать, что стремительно влюбляется в нее, а лишь сообщил, что идет в «писательскую хижину» работать. Он решил, что позавтракать успеет позже, когда Небесная леди окончательно проснется. Часть кофе он перелил в маленький термос и взял с собой. Пока там растапливается печь, он будет сидеть, потягивая кофе. Перед уходом Дэнни затопил и другую печь, в коттедже.

— Идем, Герой, — позвал он пса.

Они вышли на свежий снег. Дэнни обрадовался, что маленькая сосна — символ его отца — выдержала и эту бурю.

Роман ни в коем случае не должен начинаться с Кетчума. В этом Дэниел Бачагалупо был убежден. Лучше до поры до времени подержать Кетчума в стороне: пусть читатель дождется встречи с ним. Иногда главных героев нужно немного скрыть от читательского внимания. Гораздо лучше, если первая глава и роман начнутся с утонувшего парня. Эйнджел, который впоследствии окажется не тем, за кого себя выдавал, — хорошая приманка. Это крючок, если пользоваться жаргоном рассказчиков. Решено: начинать нужно с юного канадца (который вовсе не был канадцем).

Дэниел Бачагалупо не сомневался: скоро, очень скоро он найдет нужную первую фразу. Всякий раз, когда он находил первую фразу, в его жизни оказывался кто-то, кому писатель жаждал ее прочитать!

«Легально или нелегально, с документами или без, но Эйнджел Поуп сумел пересечь канадскую границу и добраться до Нью-Гэмпшира», — записал Дэнни.

Хорошая фраза, но это не начало. Ошибочное представление, будто Эйнджел приехал сюда из Канады, он выскажет позже.

«В районе Берлина перепад высот на трехмильном отрезке составлял двести футов. Казалось, бумажные фабрики Берлина превращали реку в сплошные сортировочные ворота», — продолжал записывать Дэнни. «Вполне вероятно, что туда же теперь держало путь и тело Эйнджела Поупа из Торонто».

Да, да, удачные фразы. Но они слишком «технические». Такие тоже не годятся для начала. Дэнни пришпилил их на стену и рядом добавил еще один сложившийся у него кусок: «“Крыша” из движущихся бревен окончательно сомкнулась над головой юного канадца. Больше его не видели. Над бурой поверхностью так и не показалась ни рука, ни нога упавшего в воду парня».

«Почти», — подумал Дэниел Бачагалупо. И сразу же появилась еще одна фраза, словно река Извилистая выталкивала их на поверхность. «На время глухой стук багров умолк. Сплавщики заметили багор Эйнджела более чем в пятидесяти ярдах от места исчезновения парня. Течение реки уносило пятнадцатифутовый багор прочь от затора».

Замечательно, но опять не то. В этом предложении много отвлекающих моментов.

Мысль об отвлекающих моментах отвлекла и его. Писатель скакнул вперед, и очень далеко вперед — к Кетчуму. Эти слова он не придумывал; он их знал очень давно и сейчас поставил в скобки. («Только Кетчум мог убить Кетчума».) Великолепный «якорь», хотя, конечно же, не для первой главы.

В «писательской хижине» было зябко. Печь разгорелась, но маленькое помещение нагревалось не сразу. Обычно в этот отрезок времени Дэнни занимался другим делом: долбил лед в озере и таскал воду в коттедж. Но сейчас он решил не отвлекаться. (День обещает быть ясным, и они с Небесной леди успеют натаскать воды и управиться с другими хозяйственными делами.)

И в тот момент, когда Дэниел Бачагалупо, на время забыв о романе, протянул руку, чтобы почесать Героя за ухом, к нему пришла первая фраза. Она вынырнула из-под воды и закачалась на волнах. Дэнни почему-то вспомнилась стеклянная банка с отцовским прахом, которая вот так же качнулась на волнах, прежде чем Кетчум выстрелил по ней.

«Юный канадец, которому вряд ли было больше пятнадцати, замешкался и упустил момент».

«Боже, я ее нашел! — подумал писатель. — Я начинаю этот роман!»

В жизни Дэниела Бачагалупо было много потерь, но он знал и чудеса, которые умеют творить истории. Начавшись, они уже не останавливаются. Дэнни чувствовал, что великое приключение его жизни только начинается. Должно быть, нечто похожее чувствовал и его отец в свою тяжелую, судьбоносную последнюю ночь на реке Извилистой.

Выражение признательности

Хочу выразить особую благодарность шеф-поварам и рестораторам за то, что они нашли время поделиться со мной своими знаниями и опытом: Бонни Брусу из «Up for Breakfast» в Манчестере, штат Вермонт; Рею Чену и Кристалу Сивертсену из «The Inn at West View Farm» в Дорсете, штат Вермонт; Жоржу Гюрно и Стиву Сильвестро из «Pastis Express» в Торонто; Черилу и Дане Марки из «Mistral's» в Уинхолле, штат Вермонт.

Выражаю глубокую благодарность своим родным, друзьям и опытным читателям ранних вариантов рукописи: Биллу Альтенбергу, Бейарду Кеннету и Джону Юнту из Нью-Гэмпшира; Дейвиду Каличчо и Рику Келли из Вермонта; Джеймсу Чатто, Дину Куку, Дону Скейлу, Марти Шварцу и Хельге Стивенсон в Онтарио.

И конечно же, моей жене Джанет и моему сыну Эверетту, которым я читал вслух первый вариант рукописи; моим постоянным помощницам Алиссе Барретт и Эмили Коупленд, набиравшим и вычитывавшим тексты всех вариантов; моему редактору и литературному редактору в одном лице — Эми Эдельман, всем им от меня — un abbràccio[242].

Литература, использованная автором

Barry, James. Georgian Bay: The Sixth Great Lake. Toronto: Clarke, Irwin & Co., Ltd., 1968.

Chatto, James. Host Story. Toronto Life, January 2006.

Cove, Bill. Log Drives on the Connecticut River. Littleton, N. H.: Bondcliff Books, 2003.

Cove, Bill. Logging Railroads Along the Pemigewasset River. Littleton, N. H.: Bondcliff Books, 2006.

Pinette, Richard E. Northwood Heritage: Authentic Short Accounts of the Northland in Another Era. Colebrook, N. H.: Liebl Printing Company, 1992.

Riccio, Anthony V. Boston's North End: Images and Recollections of an Italian-American Neighborhood. Guilford, Conn.: Globe Pequot Press, 1998.

Stone, Robert. Prime Green: Remembering the Sixties. New York: Ecco/HarperCollins, 2007.

Примечания

1

Строчки из песни Боба Дилана с его альбома «Blood on the Tracks» (1974). Название песни можно перевести как «Запутавшийся в печали». Вариант перевода слов:

Я работал в северных густых лесах,

Лесорубам еду варил,

А потом надоело: работа — не ах,

И однажды я взял и свалил.

(Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Сеть водохранилищ вблизи городка Даммер (штат Нью-Гэмпшир).

3

Водохранилище на реке Андроскоггин.

4

Река длиной 264 км, протекающая по территории штатов Мэн и Нью-Гэмпшир и впадающая в Атлантический океан. Естественные перепады высот и наличие лесоразработок сделали эту реку идеальным местом для строительства бумажных фабрик.

5

Городок в округе Коос. Население менее 1,5 тыс. человек.

6

Город на р. Андроскоггин. Население около 10 тыс. человек. Центр местной бумажной промышленности.

7

Ваниган — слово, перекочевавшее в английский язык из языка индейцев племени оджибве. Дословно означает «складская яма».

8

Медведь, обитающий на северных территориях США. Мех его, однако, бывает не только черным, но также бурым и почти белым.

9

Район Белых гор, штат Нью-Гэмпшир; в XIX и XX вв. — место активных лесозаготовок. Впоследствии правительство США вложило значительные суммы в исправление нарушенной экологии этих мест, превратив их в зону туризма.

10

Промышленный городок в штате Мэн. Современная численность населения чуть больше 3 тыс. человек.

11

Узкоколейный паровоз с прицепляемыми к нему платформами. Был сконструирован американским лесопромышленником и изобретателем Эфраимом Шеем. Такие поезда выпускались вплоть до конца 1940-х гг.

12

Река, протекающая в районе Белых гор (штат Нью-Гэмпшир). Протяженность около 30 км.

13

Паровой гусеничный тягач, появившийся в самом начале XX в.

14

Париж — центр округа Оксфорд в штате Мэн. Современное население городка — около 5 тыс. человек.

15

Река длиной около 32 км, приток реки Аммонусак.

16

Река длиной около 90 км, приток реки Коннектикут.

17

Река, протекающая по территории четырех штатов: Массачусетс, Коннектикут, Нью-Гэмпшир и Вермонт (служит административной границей двух последних). Ее длина — 655 км. Впадает в пролив Лонг-Айленд.

18

Конвэй — город в округе Кэрролл, штат Нью-Гэмпшир. Современное население около 9 тыс. человек.

19

Речь идет о настольной игре «Ключ» («Clue»), появившейся в США в 1949 г.

20

Старейшая часть Бостона, где люди начали селиться еще в первой трети XVII в. К началу XX в. Норт-Энд сделался средоточием итальянской общины города.

21

Тсуга — хвойное дерево, растущее в США.

22

Разновидность томатного соуса, который впервые начали готовить в Неаполе, когда испанцы завезли в Европу помидоры.

23

Пикантный соевый соус к мясным блюдам. В современной его рецептуре появился в конце 1930-х гг.

24

Мягкий творожный сыр, изготавливаемый из сыворотки овечьего или коровьего молока.

25

Очень твердый и соленый сыр, рецепт изготовления которого знали еще в Древнем Риме.

26

Прямоугольный сруб из бревен, заполненный внутри камнем. Ряжи служат опорами мостов, плотин, стен набережных и погрузочно-разгрузочных площадок.

27

Американские единицы измерения объема древесины; в частности, один досочный фут (board foot) равен параллелепипеду с длиной и шириной в один фут и толщиной в один дюйм.

28

Лесной пояс, проходящий по территории штатов Мэн, Нью-Гэмпшир, Вермонт и Нью-Йорк и уходящий дальше, в канадскую провинцию Квебек. Многие районы прежних лесозаготовок ныне превращены в зоны отдыха и экологического туризма.

29

Профессиональный бейсбольный клуб из г. Кливленда (штат Огайо), созданный в 1901 г.

30

Талисман команды «Кливленд Индианс», изображенный в типичной манере американских карикатур.

31

Основное танцевальное па в кадрили, контрдансе, польке и некоторых старинных танцах. «До-си-до» — искаженная форма французского выражения «dos-à-dos», что означает «спиной к спине».

32

«Vaya con Dios» («Иди с Богом», исп.) — песня, написанная в 1953 г. Ларри Расселом, Инес Джеймс и Бадди Пеппером и на многие десятилетия ставшая хитом популярной музыки.

33

Яйца, которые варятся без скорлупы. Их вливают в кипящую воду, куда добавлен уксус (он не дает белку растекаться). В результате такой варки яйца приобретают своеобразный нежный вкус.

34

Способ удаления из дыхательных путей застрявшего там инородного тела. Разработан в конце 1940-х гг. американским врачом Генри Геймлихом.

35

Наиболее известный и читаемый из всех романов американского писателя Натаниела Готорна (Nathaniel Hawthorne; 1804–1864). Роман описывает нравы американских пуритан середины XVII в. Главные темы, затрагиваемые автором, — нетерпимость, грех, раскаяние и благодать. Роман неоднократно экранизировался (начиная с эпохи немого кино).

36

Перри Комо (1912–2001) — известный американский певец итальянского происхождения, многократный лауреат премий «Грэмми». Обладал красивым бархатным баритоном.

37

Сентиментальная песня в жанре баллады (примерный перевод названия — «Пусть звезды не светят в твои глаза»). Написана в 1952 г. американским музыкантом и шоуменом Слимом Уиллетом (1919–1966).

38

Патти Пейдж (р. 1927) — популярная эстрадная певица. Изредка выступает и сейчас.

39

Сентиментальная любовная песенка (примерный перевод названия «Почем этот песик в витрине?»). Написана американским композитором и сценаристом Бобом Мерриллом (1921–1998).

40

Город в округе Пенобскот, штат Мэн. Современная численность населения — свыше 30 тыс. человек.

41

Поселок в округе Коос.

42

Деревушка на самом севере штата Нью-Гэмпшир.

43

Популярная песня (примерный перевод названия «Пока нас вновь не закружит вальс»), написанная в 1952 г. Сидни Проузеном.

44

Популярная песенка (примерный перевод названия «Из золушки в принцессы»), написанная в 1953 г. Ричардом Адлером и Джерри Россом.

45

Популярная песня (русский перевод названия «Тайная любовь»), написанная в 1953 г. композитором Сэмми Фейном и поэтом Полом Уэбстером.

46

Песня, написанная в 1939 г. швейцарским композитором Паулем Буркхардтом для одного немецкого мюзикла. Через пятнадцать лет был написан английский вариант слов, и песня, как нередко бывает, обрела вторую жизнь.

47

Одна из моделей «понтиака», чей корпус частично был изготовлен из дерева. У более ранних моделей деревянной была вся задняя часть кузова. В дальнейшем дерево стало лишь элементом внешней отделки. Затем, вследствие ужесточения норм, предъявляемых к безопасности автомобилей, выпуск «полудеревяшек» в 1958 г. был полностью прекращен.

48

Один фунт — это 454 грамма. Соответственно, 220―230 фунтов — это 100―105 кг

49

Вага — деталь грузовой конской упряжи, используемая при конной трелевке бревен.

50

Синдром «белых пальцев» — появление стойкой белизны на пальцах тех, кто работает с механизмами, создающими вибрацию. К числу таких механизмов относится и бензопила.

51

Интересная судьба у этой песенки (примерный русский перевод названия — «Займись со мной любовью»). Слова к ней писал, что называется, «коллектив авторов», а мелодию они взяли тридцатилетней давности — «Tin Roof Blues» («Блюз жестяной крыши»).

52

Корд — английская мера объема, равная 128 кубическим футам. Полкорда составляют примерно 1,8 кубометра.

53

Псевдоним (фр.).

54

Микки — презрительное прозвище католиков. Ирландцы в подавляющем большинстве являются католиками. Возможно, отсюда и умозаключения Кетчума насчет католического характера этой школы.

55

Пригороды Бостона.

56

Город в северо-восточной части штата Нью-Гэмпшир. Знаменит своей Академией Филипса — старейшей и очень престижной школой-интернатом, основанной в 1781 г. Вплоть до 1970 г. являлась исключительно мужской школой, впоследствии в Эксетер стали принимать и девочек.

57

Железнодорожная корпорация «Бостон и Мэн» была создана в 1833 г. Долгое время оставалась основной ж.-д. корпорацией Новой Англии. В 1964 г. была поглощена другой, более крупной корпорацией — «Пан Ам рэйлуэйс».

58

Поцелуйные кузины (англ.).

59

Транспортный туннель, начинающийся в Норт-Энде и проходящий под Бостонской гаванью. Длина 1,7 км. Туннель был открыт в 1934 г. и с тех пор несколько раз модернизировался. Долгое время служил единственной транспортной артерией, пролегающей под гаванью.

60

Католическая молитва к Божьей Матери, входящая в ритуал бдения по покойнику. В православии ей соответствует «Песнь Пресвятой Богородице».

61

Одна из старейших школ Америки, основана в 1635 г. Сейчас там обучаются свыше 2000 учащихся. До 1972 г. оставалась исключительно мужской школой.

62

Школа основана в 1645 г. в Роскбери, тогда самостоятельном городе, а ныне — пригороде Бостона.

63

Частная школа-интернат в городе Милтон (округ Норфолк, штат Массачусетс). Основана в 1798 г.

64

Теологическая школа в г. Ньютоне (пригород Бостона). Основана в 1807 г.

65

Частный университет Бостона. Известен своей особой программой, сочетающей учебу с работой. Основан в 1898 г. После Второй мировой войны обучение в нем стало доступно и женщинам.

66

Местное название аллеи в Норт-Энде, официально названной в честь героя американской революции Пола Ревира (1734―1818).

67

Некогда оживленная площадь в Норт-Энде, центр деловой и культурной активности. В 1940-е гг. постепенно стала утрачивать этот статус. В 1962 г. было принято решение снести все строения вокруг этой площади, а жителей переселить. Проект был осуществлен, и место, где находилась Сколлэй-сквер, неузнаваемо изменилось. Теперь оно называется Правительственным центром.

68

Город в округе Джонсон. Население около 70 тыс. человек.

69

Город, в котором находится Нью-Гэмпширский университет. Население около 15 тыс. человек.

70

Особый курс по развитию литературных способностей в жанре прозы и поэзии. Создан в 1936 г. Состоит из семинарских занятий и свободных дискуссий (круглых столов). В разные годы в Писательской мастерской преподавали известные американские литераторы. Выпускники мастерской нередко становились лауреатами престижных литературных премий.

71

Изделие компании «Браунинг армз компани», производящей огнестрельное и холодное оружие, а также снаряжение для спортсменов и туристов. Компания основана в 1927 г. и находится в местечке Маунтин-Грин, штат Юта.

72

Примерный перевод заглавия книги видного писателя Роберта Стоуна (р. 1937) «Prime Green: Remembering the Sixties», где он размышляет о контркультуре 1960-х гг.

73

Джонни Кэш (1932―2003) — американский певец, автор-исполнитель. Считается ключевой фигурой в музыке кантри.

74

Крупнейшее мировое англоязычное издательство массовой литературы. Основано в 1925 г.

75

Праздник святого, считающегося покровителем Ирландии. В США этот праздник отмечается с 1845 г., поскольку американцы ирландского происхождения втрое превосходят численность населения Ирландии.

76

Окончание одиннадцатимесячной осады Бостона. Континентальная армия под командованием Джорджа Вашингтона, сосредоточив артиллерию на окрестных холмах, вынудила англичан вывести свои корабли из Бостонской гавани. Это была первая победа Вашингтона в Войне за независимость США.

77

Отмечается в память сражения при Банкер-Хилле, произошедшего 17 июня 1775 г. Победа англичан в этом сражении оказалась пирровой: их потери были почти втрое выше, чем у американцев. Сражение укрепило моральный дух американской армии и сыграло важную роль в дальнейшем ходе Войны за независимость.

78

Один из вариантов перевода этого выражения, более соответствующий содержанию этой и последующей глав.

79

Настоящее имя этой английской писательницы — Мэри Энн Эванс (1819―1880).

80

Английские пуританские священники, преследуемые англиканской церковью. Спасаясь от преследований, они вместе с первыми переселенцами отплыли в 1620 г. на корабле «Мейфлауэр» к берегам Северной Америки.

81

Рокки Марчиано (1923―1969) — знаменитый американский боксер-профессионал, не проигравший ни одного боя на профессиональном ринге. Оставив бокс, достаточно успешно занимался бизнесом. Погиб в авиакатастрофе.

82

Заведение с таким названием — вполне заурядная пиццерия в Бостоне. Никаких упоминаний о посещении Карузо нет.

83

Итальянское название святого Роха из Монпелье (1295―1327), католического святого, известного как защитник от чумы.

84

Трагедия произошла 15 января 1919 г. на спиртовом заводе в Норт-Энде. Близившееся принятие «сухого закона» заставляло владельцев завода как можно быстрее изготовлять спирт, для производства которого и использовалась меласса (черная патока). Причиной трагедии называют соединение нескольких факторов: очень теплый день, переполненность резервуара и «усталость» металла. Все это и способствовало взрыву громадного резервуара (его высота была 15 метров, диаметр 27 метров, внутри находилось 87 ООО литров патоки).

85

В Советском Союзе их считали «жертвами капитала» и назвали их именами карандашную фабрику в Москве. Сейчас, через восемьдесят с лишним лет, имена Сакко и Ванцетти знакомы в основном историкам.

86

Бесстыдник (ит.).

87

Городок в округе Уиндем, штат Вермонт. Население около 3 тыс. человек.

88

Колледж изящных искусств. Просуществовал с 1951 по 1978 г. Ирвинг тоже преподавал там в конце 60-х гг., когда писал свой первый роман «Свободу медведям».

89

Ирвинг сам был знаком с Куртом Воннегутом, у которого учился в Писательской мастерской при Айовском университете.

90

Германн Мелвилл (1819―1891) — американский писатель, автор знаменитого «Моби Дика».

91

Новая Англия — традиционное название региона на северо-востоке США, куда входит территория штатов Коннектикут, Мэн, Массачусетс, Нью-Гэмпшир, Род-Айленд и Вермонт. С этих мест в XVII в. началась колонизация Северной Америки.

92

Томас Гарди (1840―1928) — английский романист и поэт.

93

Дробовик производства оружейной компании «Итака». Основана в 1880 г. Первоначально находилась в городе Итака (штат Нью-Йорк), отсюда и название. Сейчас находится в Сандаски, штат Огайо. Специализируется на производстве различных винтовок и охотничьих ружей.

94

Крупнейшее озеро штата Мэн. Максимальная протяженность в длину 64 км, в ширину 16 км. На озере более восьмидесяти больших и малых островов.

95

Река протяженностью 240 км, вытекает из озера Мусхед и впадает в Атлантический океан.

96

Город в устье реки Кеннебек. Население 9,2 тыс. человек.

97

Джордж Стрейт (р. 1952) — певец, прозванный «королем кантри». «Amarillo by Morning» («Амарилло поутру») — песня Терри Стаффорда и Пола Фрейзера, написана в 1973 г. «You Look So Good in Love» («Ты так здорово выглядишь, когда влюблена») — сингл Стрейта с альбома «Right and Wrong», (1983).

98

«Billie Jean» («Билли Джин») и «Beat It» («Прочь!») — песни Майкла Джексона, написанные им в 1982 г. для его шестого альбома «Thriller».

99

«The Girl Is Mine» («Это моя девушка») — песня, написанная Майклом Джексоном и Полом Маккартни для альбома «Thriller».

100

«Дюран Дюран» («Duran Duran») — английская поп-рок-группа, созданная в 1978 г. и выступающая по сей день. «Hungry Like the Wolf» («Голодный как волк») — песня с их второго альбома «Rio» (1982).

101

«I Can Get No Satisfaction» («Я не могу получить удовольствия») — песня Мика Джаггера и Кита Ричардса, написанная в 1965 г. и исполняемая «Rolling Stones».

102

Саймон и Гарфанкел — знаменитый дуэт авторов-исполнителей Пола Саймона и Арта Гарфанкела (оба родились в 1941 г.). Выступают (с перерывами) с 1957 г. и по сей день.

103

«The Sound of Silence» («Звук тишины») — песня Саймона и Гарфанкела, написанная ими в 1964 г. в память об убийстве президента Кеннеди.

104

«Eight Days a Week» («Восемь дней в неделю») — песня, написанная Джоном Ленноном и Полом Маккартни для альбома «Beatles for Sale», вышедшего в декабре 1964 г.

105

«Ticket to Ride» — песня Леннона и Маккартни для альбома «Help!», вышедшего в 1965 г.

106

«We Can Work It out» («Мы это можем уладить») — песня Леннона и Маккартни, написанная в 1965 г.

107

«Penny Lane» («Пенни-лейн») — одна из программных песен «Beatles», написанная в 1967 г. и посвященная одной из улиц их родного города Ливерпуля.

108

«Strawberry Fields Forever» («Земляничные поля навсегда») — тоже программная песня «Beatles», появившаяся в 1967 г. «Земляничные поля» (иногда в русском переводе встречается «Земляничные поляны», что ближе по смыслу) — название детского дома на окраине Ливерпуля, созданного Армией спасения.

109

«Аll You Need Is Love» («Все, что тебе нужно, — это любовь») — песня Джона Леннона и Пола Маккартни, появившаяся в 1967 г.

110

«The Doors» — американская рок-группа, просуществовавшая с 1965 до 1971 г. и оказавшая огромное влияние на рок-музыку и психоделическую культуру тогдашней молодежи. «Light My Fire» («Зажги мой огонь») — их песня, появившаяся в 1967 г.

111

«The Grateful Dead» — американская рок-группа, выступавшая в 1965―1995 гг.

112

«Jefferson Airplane» («Самолет Джефферсона») — американская рок-группа, выступавшая в 1965―1973 гг. Названием послужило сленговое выражение. «Самолетом Джефферсона» называлась перегнутая пополам картонная спичка. Ее использовали как держатель для сигареты с марихуаной, когда окурок был уже настолько мал, что обжигал руки.

113

Grace Slick (p. 1939) — американская певица и сочинительница песен. Была солисткой в группе «Jefferson Airplane».

114

«Somebody to Love» («Кого-нибудь полюбить») — песня Дарби Слика, написанная в 1967 г. «White Rabbit» («Белый кролик») — песня, написанная Грейс Слик в том же году.

115

Стадион в парковом комплексе Flushing Meadows-Corona Park, который был построен в 1939 г. в нью-йоркском районе Куинс на месте громадной городской свалки. Стадион Ши является постоянным местом проведения концертов рок-и поп-музыки.

116

По-английски «Vicinity of Naples» звучит весьма похоже на «Vicino di Napoli».

117

Обычно так называют магазин сувениров или ресторан с непомерно завышенными ценами.

118

Мы и американцы вкладываем разный смысл в понятие «средняя школа», поэтому школу, где учатся с 3 по 8 класс, правильнее называть промежуточной.

119

Частная средняя школа-интернат (классы с 9 по 12), расположенная в городке Джилл (округ Франклин, штат Массачусетс). Основана в 1879 г.

120

То есть theatre вместо принятого американского написания theater.

121

Женский колледж изящных искусств. Как колледж существует с 1893 г.

122

Franky — мужской вариант имени. В женском варианте это имя пишется Frankie.

123

Настоящее имя этого известного автора шпионских романов (р. 1931) — Дэвид Джон Мур Корнуэлл.

124

По американским меркам, город; нам привычнее называть его поселком. Находится в округе Коос, штат Нью-Гэмпшир. Население 0,5 тыс. человек.

125

Городок в округе Коос. Население 3,2 тыс. человек.

126

Город в округе Каледония, штат Вермонт. Население 7,5 тыс. человек.

127

Центр округа Хэмпден и крупнейший город на реке Коннектикут. Население 154 тыс. человек.

128

Старый Капитолий — прежде резиденция губернатора Айовы, а нынче мемориальное здание, национальная достопримечательность. Здание находится в самом центре городка (кампуса) Айовского университета.

129

Университетский город в штате Висконсин.

130

Университетский город в штате Мичиган.

131

Высшее кулинарное учебное заведение, основанное в 1946 г. Находится в городке Гайд-парк (округ Дюшес, штат Нью-Йорк).

132

Персонаж романов английского писателя Сакса Ромера, выходивших в первой половине XX в., злой гений преступного мира. Помимо прочего, был знаменит своими усами, которые узкими полосами огибали губы и свисали с подбородка.

133

Популярное американское блюдо, существующее с середины XIX в. Устриц запекают (или особым образом варят) прямо на створке раковины, после чего добавляют разные приправы и соусы. Существует много рецептов устриц по-рокфеллеровски.

134

Собирательное название для нескольких кварталов в центральной части Куинса, заметно отличающихся от остальных частей этого района Нью-Йорка.

135

Город в округе Нассау, штат Нью-Йорк.

136

Этот сорт пива производится в Китае с 1903 г. и экспортируется во многие страны мира, где есть китайские рестораны и магазины.

137

Город в округе Рок-Айленд, штат Иллинойс. Население 20 тыс. человек.

138

Растение, употребляемое в качестве приправы и как пряность. Существует несколько разновидностей карри.

139

Особым образом высушенное мясо, внешне похожее на пряжу. Является дополнением для различных блюд китайской кухни, а также используется в качестве начинки для булочек и пирожков.

140

Черный гриб, культивируемый в Японии и Китае.

141

Японский продукт, заимствованный из Кореи. Представляет собой соевые бобы и/или злаки, ферментированные специально разводимыми плесневыми грибами. Чаще выпускается в виде густой пасты.

142

Ломбардский сливочный сыр.

143

Вид съедобных водорослей. Их высушивают на сетке, после чего они напоминают листы зеленой бумаги.

144

Мясное блюдо индонезийского происхождения.

145

Съедобное растение семейства капустных.

146

Итальянское блюдо из риса с томатами и специями.

147

Лемонграсс (лимонная трава; есть и другие названия) — высокое травянистое растение семейства мятликовых (всего 55 видов) с приятным цитрусовым ароматом. Широко применяется в кулинарии стран Карибского бассейна и азиатских странах.

148

«Boston Red Sox» — профессиональная бейсбольная команда, название которой обусловлено особенностью экипировки: команда выступает в красных носках (название переводится как «Красные носки из Бостона»). Клуб существует с 1901 г. Бостонский стадион Фенуэй-парк, где команда проводит домашние матчи, был построен в 1912 г. и сейчас (после реконструкции) вмещает до 40 тыс. зрителей.

149

«Surrealistic Pillow» («Сюрреалистическая подушка») — альбом группы «Jefferson Airplane», выпущенный в феврале 1967 г. О группе и упоминающейся песне см. примечания 112, 114, 115

150

Крупные черные оливки, названные в честь греческого города Каламата.

151

Некоммерческая католическая больница, существующая с 1886 г.

152

Оплачиваемый отпуск, предоставляемый университетским преподавателям раз в семь лет. Это время они могут использовать по своему усмотрению для отдыха, работы или учебы.

153

ЕРВ — аббревиатура от English-Philosophy Building.

154

Раймонд Карвер (1938―1988) — известный американский поэт и автор коротких рассказов, фактически возродивший жанр короткого рассказа.

155

Джон Чивер (1912―1982) — американский романист и автор коротких рассказов. Критика называла его «Чеховым предместий».

156

Имеется в виду автомобиль «форд-мустанг», выпускаемый с 1964 г.

157

Марвин Белл (р. 1937) — американский поэт, первый лауреат штата Айова в области поэзии. Долгие годы активно преподавал в Писательской мастерской, почетным преподавателем которой является и поныне.

158

Празднества на открытом воздухе (аналог российского выезда на шашлыки), где целиком зажаривают поросенка (по правилам, это должен быть годовалый, кастрированный и специально откормленный кабанчик).

159

Городок в округе Джонсон. Население около 2 тыс. человек.

160

Пригород Айова-Сити. Население около 11 тыс. человек.

161

Второй по величине город в штате Айова (население около 130 тыс. человек); находится в 32 км к северу от Айова-Сити.

162

Донован Филип Лич (р. 1946) — шотландский гитарист, певец и автор песен.

163

«Mellow Yellow» (примерный перевод — «Сочная желтизна») — песня, написанная Донованом в 1966 г. По одной из версий, mellow yellow было сленговым названием высушенной банановой кожуры, считавшейся галлюциногеном.

164

Мерл Хаггард (р. 1937) — американский гитарист, кантри-музыкант, автор-исполнитель.

165

«I'm a Lonesome Fugitive» («Я — одинокий беглец») — песня, написанная Хаггардом в 1967 г.

166

Пэтси Клайн (1932―1963) — одна из величайших американских кантри-певиц. Ранняя смерть в авиакатастрофе оборвала ее блестящую творческую карьеру.

167

Операция по эвакуации из Сайгона американских граждан и вьетнамцев из так называемой «группы риска», проводившаяся 29―30 апреля 1975 г.

168

Генри Киссинджер (р. 1923) — тогдашний государственный секретарь США. Вопреки мнению Сяо Ди, как дипломат, он многое сделал, чтобы Парижские переговоры по урегулированию вьетнамской проблемы увенчались успехом, что привело к окончанию войны во Вьетнаме.

169

Одна из старейших улиц Манхэттена, появившаяся еще в начале XVIII в. Ныне неофициальная «главная улица» Чайнатауна.

170

Бауэри — название улицы и небольшого квартала в южной части Манхэттена.

171

Пиво итальянского пивоваренного завода «Bira Moretti», основанного еще в 1859 г. В 1996 г. завод стал частью концерна «Heineken International».

172

Город в центральной части штата Колорадо. Находится на высоте 1650 м над уровнем моря. Основан золотоискателями в конце 50-х гг. XIX в. Крупный университетский и научный центр. Население около 100 тыс. человек.

173

Нил Янг (р. 1945) — канадский автор-исполнитель песен, музыкант и кинорежиссер.

174

«After the Gold Rush» («После золотой лихорадки») — песня с одноименного альбома 1970 г.

175

«Ремингтон армз» — старейшая оружейная компания на территории США, созданная в 1816 г. Элифалетом Ремингтоном.

176

То есть патронами марки.30–06 Springfield (7,62 х 63 мм), которые до 1952 г. находились на вооружении армии США. Сейчас являются основными патронами для охотничьей и спортивной стрельбы.

177

Полуавтоматический револьвер, позволяющий стрелять патронами разных калибров.

178

Район в центральной части Торонто, один из старейших в городе. В настоящее время там живут в основном состоятельные и очень состоятельные люди.

179

Улица, начинающаяся в самом центре Торонто. Идет на север, разрезая город на две части, и за городской чертой переходит в автомагистраль, ведущую к озеру Симко и дальше.

180

Здание со знаменитой часовой башней было построено в 1880-х гг. для Северного вокзала Торонто. В 1931 г. вокзал перестал действовать, затем был частично восстановлен, но уже как часть общей транспортной системы Большого Торонто. Значительную часть здания занимает винный магазин — Summerhill Liquor Store.

181

Популярный центр зимнего отдыха в округе Гранд, штат Колорадо.

182

Перевал в Скалистых горах, в 64 км к западу от Денвера, столицы штата Колорадо. Расположен на высоте 3446 м.

183

Соус из сливок с луком и кусочками мяса.

184

Паштет из гусиной печени.

185

Особый сорт французского яблочного пирога.

186

В переводе означает «в обертке». Способ приготовления блюд из птицы и рыбы, когда она заворачивается в пергаментную бумагу или фольгу и запекается.

187

Говяжьи ребрышки.

188

Французская судоходная компания, основанная в 1861 г. С развитием реактивной авиации доля пассажирских перевозок стала заметно падать и трансатлантические рейсы сделались невыгодными. В 1977 г. слилась с другой французской судоходной компанией и изменила название.

189

La Goulue (Большеротая) — сценический псевдоним Луизы Вебер (1866―1929) — исполнительницы канкана и модели Тулуз-Лотрека.

190

Jane Avril — сценический псевдоним Жанны Бодон (1868―1843) — еще одной танцовщицы из «Мулен-Руж» и тоже модели Тулуз-Лотрека.

191

То есть «приготовленные по рецепту путаны».

192

Имеется в виду Джордж Буш-младший, 43-й президент США, правивший страной два срока — с 2001 до 2009 г.

193

Ральф Нейдер (р. 1934) — американский адвокат и политический деятель. В 2000 г. баллотировался кандидатом в президенты от партии зеленых. Набрал менее трех процентов голосов. В демократических кругах США тогда звучали высказывания, что Нейдеру и его сторонникам следовало отдать свои голоса не Бушу, а Гору.

194

«Globe and Mail» (примерный смысл названия — «Почта со всего света») — ежедневная англоязычная канадская газета. Под таким названием выходит с 1872 г.

195

Салман Рушди (р. 1947) — британский писатель индийского происхождения. Публикация его романа «Сатанинские стихи» (1988) вызвала международный скандал: мусульманские фундаменталисты (и прежде всего аятолла Хомейни — тогдашний правитель Ирана) усмотрели в ней оскорбительную сатиру на пророка Мухаммеда. Хомейни заочно приговорил писателя к смертной казни и призвал всех мусульман мира выполнить его приказ. Этот скандал привел к разрыву дипломатических отношений между Англией и Ираном. Сам Рушди весьма серьезно отнесся к мусульманским угрозам и несколько лет скрывался.

196

Привилегированный район в центре Торонто.

197

Залив озера Гурон, находящийся в канадской провинции Онтарио. Протяженность в длину 320 км, в ширину — 80. Площадь залива почти равна площади озера Онтарио. Вблизи северного и восточного побережья расположены многочисленные мелкие острова.

198

Поселок в восточной части залива Джорджиан-Бэй. Зимой его численность редко превышает 300 человек, зато летом, с притоком туристов, возрастает до 8 тысяч. Поселок стоит на железной дороге; через него проходит шоссе 69. Название является французским переводом английских слов «barrel on the point» (бочка на косе). Согласно местной легенде, первым маяком в этих местах стала пустая бочка из-под виски, на которую ставили фонарь.

199

«StairMaster» — американская фирма, выпускающая тренажеры, имитирующие подъем по лестнице и карабканье в гору.

200

Скорее всего, у Кетчума был пес породы «енотовая гончая» (крапчатоголубой кунхаунд) либо результат скрещивания этой породы с местными фокс-хаундами — охотниками на лис.

201

Ружье, заряжающееся с дула.

202

Пишущие машинки, где вместо традиционных литерных рычагов была применена шариковая головка, позволявшая легко менять гарнитуру шрифта и печатать на разных языках. Первые модели этой марки появились в 1961 г. и претерпели немало изменений. Развитие компьютеров существенно повлияло на производство пишущих машинок, но не вытеснило их совсем.

203

Еще один залив озера Гурон, также расположенный в канадской провинции Онтарио.

204

Самый крупный в мире остров, расположенный в пресноводном озере. Его площадь примерно равна площади государства Люксембург.

205

Mountie — прозвище служащих Королевской конной полиции Канады.

206

Поселок, а также прилегающая к нему местность. Расположен в провинции Онтарио, в устье реки Бэйфилд.

207

«Steam Whistle» («Паровой свисток») — название пивоваренной компании в Торонто и сорта выпускаемого ею пива (пильзенского типа). Компания была создана и начала выпускать пиво сравнительно недавно, в 2000 г.

208

«Alexander Keith» («Александр Кит») — эль, производимый одноименной компанией с 1820 г. Предприятие находится в Галифаксе, канадская провинция Новая Шотландия.

209

«Bartolo Massolino» — одна из разновидностей знаменитого итальянского красного вина «Bartolo», которое называют «вином королей и королем вин».

210

Автомобильный мост через устье реки Ниагара. Соединяет американский город Буффало (штат Нью-Йорк) с канадским городом Форт-Эри (провинция Онтарио). Мост был открыт в 1927 г., в столетнюю годовщину мирных отношений между США и Канадой.

211

Каменное сооружение из одного иди нескольких камней. Инукситы (правильное множественное число от «инуксук») ставили индейцы и эскимосы Северной Америки. Выполняли роль опознавательных знаков, границ оленьих пастбищ и охотничьих территорий, а также являлись культовыми сооружениями (обычно в местах погребения предков).

212

Город в центральной части провинции Онтарио, на восточном берегу залива Джорджиан-Бэй.

213

Скорее всего, это индейское поселение расположено на берегу озера Шаванага, находящегося в округе Пэрри-Саунд.

214

День рождественских подарков («Boxing Day») празднуется 26 декабря в Великобритании, некоторых странах бывшего Британского содружества наций и ряде других стран. Правильнее было бы называть этот праздник «Днем коробок» (так дословно он и переводится), поскольку подарки обычно упаковываются в красочные коробки.

215

Международная сеть магазинов розничной торговли одеждой (США, Канада, Германия, Япония). Компания была создана в 1920 г. в Сиэтле, штат Вашингтон.

216

Roots («Корни») — сеть канадских магазинов одежды, существующая с 1973 г.

217

Эмигранты из стран Восточной Европы привезли в Канаду рецепты своих колбас. Kielbasa sausage имеет явно польское происхождение. Есть и украинские сорта; те имеют общее название kovbasa.

218

Квартал в Торонто, ограниченный улицей Колледж-стрит-Вест и прилегающими улицами, где живут выходцы из Италии или потомки переселенцев. Помимо этнических итальянцев здесь селятся португальцы и выходцы из стран Латинской Америки.

219

Река в северной части Нью-Гэмпшира, на границе со штатом Мэн. Длина 30 км.

220

Небольшое водохранилище в районе Эррола.

221

Название места — Lost Nation — переводится как «исчезнувший народ».

222

Реально существующий отель, располагающий хорошо оборудованными лыжными трассами и площадками для гольфа. Развитие туризма в этих местах началось еще в конце XIX в., однако здание отеля, способного принять до четырехсот человек, было построено только в 1918 г.

223

Крис Кристофферсон (р. 1936) — киноактер и кантри-певец, автор-исполнитель, выступающий до сих пор.

224

Ночной квартет (ит.).

225

ХАМАС (Исламское движение сопротивления ХАМАС) — основанное в 1987 г. исламистское движение, получившее власть на территории Палестины и сектора Газа. Во многих демократических странах ХАМАС считается террористической организацией.

226

«Хезболла» (партия Аллаха) — военизированная ливанская организация мусульман-шиитов, стремящаяся к созданию в Ливане государства по образцу Ирана. Создана в 1982 г.

227

Рудольф Джулиани (р. 1944) — юрист, бизнесмен и политический деятель. С 1 января 1994 г. по 31 декабря 2001 г. был мэром Нью-Йорка.

228

Улица в южной части Манхэттена, выходящая на западе к Гудзонову туннелю (соединяет Нью-Йорк с соседним штатом Нью-Джерси), а на востоке — к Манхэттенскому мосту, ведущему в Бруклин. В первой трети XIX в. здесь существовал канал, отсюда и название улицы.

229

Вероятно, речь идет об университетском городе в округе Бристол, штат Массачусетс. Население этого города чуть больше 30 тыс. человек.

230

Около 170 км/ч.

231

Речь идет о местах вблизи реки Северн, впадающей в залив Джорджиан-Бэй.

232

Крупнейшая ежедневная англоязычная газета Канады с тиражом около полумиллиона экземпляров. Основана в 1892 г. До 1971 г. назвалась «Торонто дейли стар».

233

Джон Керри (р. 1943) — бывший сенатор-демократ от штата Массачусетс. На выборах 2004 г. был кандидатом в президенты от демократической партии; однако Джордж Буш-младший получил перевес в 35 голосов выборщиков и был переизбран на второй срок.

234

Сэмюэл Джонсон (1709―1784) — английский критик и поэт эпохи Просвещения. Известность ему принес упоминаемый в романе афоризм, хотя Джонсон вкладывал в него не столь прямолинейный смысл. Он клеймил не любовь к родине, а использование патриотизма в качестве средства для достижения корыстных целей.

235

Скорее всего, станция была средневолновой. Тогда ничего удивительного: днем на средних волнах ловятся только близкорасположенные станции. А вечером проходимость сигнала резко возрастает, и можно услышать станцию, находящуюся за полторы-две тысячи километров. Однако радиоволны распространяются вне зависимости от ветра, и предположение, что южный ветер улучшал радиоприем, стоит отнести к числу писательских фантазий Дэниела Бачагалупо.

236

Колин Пауэлл (р. 1937) — отставной генерал Вооруженных сил США и политический деятель. В 2001―2005 гг. занимал пост государственного секретаря (министра иностранных дел) в правительстве Джорджа Буша-младшего.

237

Тони Блэр (р. 1953) — лейборист, британский премьер-министр в 1997―2007 гг.

238

«Хаммер» — марка внедорожников, выпускаемых концерном «Дженерал моторс». В конце февраля 2010 г. концерн объявил о ликвидации этого бренда.

239

Устрицы, добываемые в прибрежной лагуне на северном побережье канадской провинции Остров Принца Эдуарда (франкоязычная провинция на крайнем востоке Канады). Особо ценятся любителями устриц.

240

Вид боевых искусств, совмещающий в себе разные стили и приемы единоборств.

241

Вероятнее всего, речь идет о выпускницах Миннесотского университета, входивших в спортивный клуб «Миннесотские золотые суслики». Стоит отметить, что суслик является символом штата Миннесота и его жителей за пределами штата нередко называют «сусликами».

242

Любовь (ит.).

Content

Ирвинг Джон Последняя ночь на Извилистой реке

Часть первая. Округ Коос, штат Нью-Гэмпшир, 1954 год

Глава 1. Под бревнами

Глава 2. До-си-до

Глава 3. Мир происшествий

Глава 4. Восьмидюймовая чугунная сковорода

Часть вторая. Бостон, 1967 год

Глава 5. Nom De Plume

Глава 6. В середине событий

Часть третья. Округ Уиндем, штат Вермонт, 1983 год

Глава 7. «Беневенто» и «Авеллино»

Глава 8. Мертвый пес; вспоминая «Мао»

Глава 9. Хрупкая, непредсказуемая природа вещей

Глава 10. Небесная леди

Глава 11. Мед

Часть четвертая. Торонто, 2000 год

Глава 12. Голубой «мустанг»

Глава 13. Поцелуи волков

Часть пятая. Округ Коос, штат Нью-Гэмпшир, 2001 год

Глава 14. Левая рука Кетчума

Глава 15. Танцы лосей

Часть шестая. Поселок Пуант-о-Бариль, Онтарио, 2005 год

Глава 16. Исчезнувший народ

Глава 17. Исключая Кетчума

Выражение признательности

Литература, использованная автором

Примечания