Татьяна Алюшина

На грани счастья

— Ну нет, дорогая! — заявил Гришка и, ухватив Дарью за руку, выдернул ее с начальственного места. — Раз уж я пропустил все самое интересное, сядешь со мной, учиню тебе допрос с пристрастием!

— И кто виноват, что ты всегда «норовишь прийти, когда разгар событий кончен»? — посмеиваясь, процитировала она его же любимую фразу и включила начальницу: — А кстати, почему мы тебя все ждали? Ты где задержался-то, конь наш вороной? Не по амурным ли делам?

— Об этом позже! — подражая актеру Буркову из известного фильма наклоном головы, выражением лица и отсекающим жестом руки, отложил вопрос Гришка.

И, не выпуская ее руки, двинулся по проходу, но был остановлен молниеносным движением Эллочки, ухватившей начальницу за свободную руку.

— Нам тоже интересно! — возмутилась Эллочка. — Пусть она здесь сидит и всем рассказывает!

— А я буду громко ее пытать! — пообещал Гришка, состроив инквизиторскую мину, чмокнул Эллочку в нос, высвобождая из ее цепких лапок «подследственную».

Эллочка поборолась для виду, но сдалась, как и следовало ожидать. Одержав викторию в баталии за эксклюзивное внимание начальницы, Гришка двинулся далее по проходу, таща Дарью за собой, к месту своей обычной дислокации в автобусе, на последнее двойное сиденье.

Закинул почти небрежным жестом свой ноутбук на задний, четырехместный ряд сидений. На аккуратно сложенный, мягкий — заметьте! — мягкий реквизит, позволявший расчетливую демонстрацию такого небрежения к любимому предмету производства и, собственно, всей жизни. Чуть оттеснив Дарью, Комаров лихо скакнул на облюбованное место у окна, картинным, нарочитым жестом указав ей на сиденье рядом.

Дарья с сомнением посмотрела на предложенный «пыточный стул», повернулась к салону и с тем же сомнением посмотрела на свою команду.

Народ замер в последней стадии разбираемого любопытства, готовый внимать «чистосердечке». Аж повыворачивались все на своих местах, Ленка с Оксаной так вообще встали на своих сиденьях на колени, высунув любопытные головушки над спинками кресел.

— Ладно, Малюта! — сдалась с театральным вздохом смирения Дарья. — Чини свой допрос, изувер!

Гришка в предчувствии интриги развернулся спиной к окну, дождался, когда Дарья сядет, и с улыбкой кота, интересующегося у пойманной мышки: «Жить хочешь?», нежненько так спросил:

— Ну что, Дарь Васильна, согрешила?

И Дашка, собравшаяся было подыграть, сценически вздохнула и принялась каяться, глядя в этот момент почему-то не на Гришку, а дальше, поверх его плеча в окно.

Вот почему?!

То ли щелкнуло что-то в уме, то ли боковым зрением уловила некое странное, нелогичное движение — бог знает!

Она единственная в эти последние четыре секунды смотрела за окно на перекресток, который они проезжали! Все смотрели на них с Гришкой!

Даже водитель Михалыч, хоть и не сводил взгляда с дороги, внимательно слушал, что происходит в салоне, периодически многозначительно хмыкая и качая головой из стороны в сторону, не отставая от коллектива, — веселился!

А Дашка смотрела в окно! Единственная смотрела и видела летящую на них смерть!

И что-то случилось в этот момент с ее сознанием, оно словно включило какие-то резервные механизмы, вытворяя немыслимые штуки… Движение вокруг нее как бы замедлилось, растянувшись во времени, как муха, залипшая в меду, еле барахтающаяся в тщетной последней надежде спастись.

И окружающее пространство стало ярким, четким до самой миллиметровой детали, как выхваченное мощным прожектором. Находившиеся в автобусе люди, выражение их лиц, детали одежды, даже обивка кресел казались насыщенней, как на проявившейся картинке, и грузовик за окном, несущийся наперерез их автобусу, его цвет, номер и лежащая на руле голова водителя, поблескивающая вспотевшей лысиной в обрамлении коротких седых волос, мотыляющаяся от движения в разные стороны. И пляшущие в солнечном луче пылинки рядом с улыбающимся лицом Гришки…

И только мысли не попали в эту тягучую медовость, проносясь в голове с обычной скоростью, но тоже как-то странно — пучком, по нескольку сразу — осознаваемые, ощущаемые.

«Мы не успеем!» — констатировало Дашкино сознание.

И чей-то незнакомый металлический голос, как метроном в ее голове, отсчитывал секунды:

«Раз…»

«Нет, господи, нет!»

«Два…»

«Я не хочу!!!»

«Три…»

В последний момент отсчитываемого междусекундья Дашка успела рвануть на себя Гришку от стекла, от смерти, и обхватить его голову рукой!

«Четыре!!!»

Их отбросило к правой стороне автобуса, и в дробленые мгновения этого полета она слышала жуткий грохот корежащегося металла, звон бьющегося стекла и успела подумать: «Ты ошибся, не судьба!»

И почувствовала чудовищную, какую-то нечеловеческую боль сразу в нескольких местах тела, сопровождаемую колокольным звоном в голове от удара. И провалилась в темноту.

— Дашка!!!

Откуда-то сбоку продирался, прорывался в темноту, где она находилась, чей-то голос.

Он был здесь инородным, чуждым, отвергаемым самой сущностью черноты, но, разрывая в клочья от самой границы тьму-тьмущую, крушил, настаивал:

— Даша!!!

…И-и-и-и — хлоп! Включилась, вернулась в присутствие Дарья.

«Да, да. Я здесь», — мысленно ответила она зовущему голосу.

И попыталась открыть глаза.

И следом за вернувшимся сознанием ее догнали шаставшие где-то до сих пор ощущения, чувства, жизнь.

И запах! И вкус!

Она почему-то никак не могла разлепить веки, что-то теплое, вязкое мешало им открыться, это первое, что ощутила Дашка, а следом хлынули всем скопом, как из прорвавшейся трубы, спешившие заявить о себе иные чувства.

Запах, такой странный, перенасыщенный. И металлический вкус во рту. И что-то теплое текло ей на лицо.

Дашка сильно зажмурилась и попыталась разлепить веки еще раз, получилась лишь слабая щелочка света, она повторила несколько раз «жмурки», с третьей попытки смогла разлепить веки… и ни черта не увидела, кроме ярко-алого фона перед глазами.

Дашка интуитивно потянулась протереть глаза, но такое, казалось бы, простецкое движение не получилось, — руку чем-то сильно придавило. Дарья попробовала другой, левой рукой — эта шевелилась, хоть по ощущениям тоже была прижата.

Тогда она попробовала двигаться всем телом. И обнаружила ужасное: двигаться она не могла!

Вернее, не совсем так глобально: «не могла», тело-то двинулось совсем немного, но это отозвалось такой чудовищной и разнообразной болью в нем!

Болью ужасной во всех частях этого самого тела!

Господи боже мой! Зачем она только отозвалась на тот голос и выбралась из темноты?!

Боль!!!

Колющая, режущая, разрывающая, жгучая, сильнейшая!! Везде!

Но и это, как ни замедлило выясниться, оказалось не самым страшным!

Она не могла дышать!

Придавленная чем-то тяжелейшим, неподвижным сверху и, черте поди знай, чем-то еще с боков, Дашка не могла вдохнуть!

Безумная, жуткая, чернюшная паника накрыла ее, как утопила, с головой, утягивая в безвозвратный омут! И она погружалась, трясясь всем нутром от животного ужаса, судорожно распахивая рот и пытаясь, пытаясь, пытаясь вдохнуть!

Ей хотелось кричать, орать надсадно! Разорвать горло и легкие криком и пробиться, пробиться к вдоху, к воздуху, пусть к боли, но к жизни!!

— Даша!!!

Краем затухающего сознания она снова услышала тот же голос, очень знакомый, важный, единственно нужный и правильный сейчас голос…

И паника с ее напарником — безумием, уже почти пожравшие Дарью, отпустили, отступая перед силой и властностью зовущего ее по имени голоса.

«Я сейчас, сейчас!» — подумала она, как пообещала.

И волевым сверхусилием мысленно ухватила себя за горло, заставляя прекратить суетные, бесполезные попытки вдохнуть, ослабляя, ослабляя, изгоняя убийственный панический ужас, вспомнив, как учил ее папа:

«Если подавилась или у тебя перехватило горло так, что не можешь вдохнуть, сразу — запомни — сразу! — прекрати делать попытки вдохнуть и пугаться перестань! И очень осторожно, потихоньку втягивай воздух через нос!»

Очень осторожно, через нос она попробовала втянуть воздух…

И закашлялась, втянув вместо воздуха в горло вязкую горчащую массу! И почувствовала такую обжигающую, непереносимую боль в легких, что на мгновение перед глазами поплыли темные круги в ярких салютных вспышках!

«Спокойно! — успела прикрикнуть на себя Дарья до наступающей уже паники. — Еще раз!»

Еще раз! Очень осторожно!

Перестали дергаться. Остановились. Втягиваем воздух через нос. Ос-то-ро-жно!

И получилось! Тоненькой струйкой воздуху удалось пробраться в легкие!

Еще раз — остановились, не дышим, вдыхаем! Еще раз!

«Разлепи глаза, что ты зажмурилась!» — покрикивала она на себя.

Разлепила — алая, яркая пелена!

Дарья принялась осторожно высвобождать левую руку.

Господи, как же ужасно больно! Везде! От любого сантиметрового движения, от осторожного вдоха — больно!

«Давай, давай, Дашенька, ты справишься!» — как могла подбадривала она себя.

Вытащила! Протерла глаза и посмотрела — красное!

Стоп! Красное — это у нее на пальцах, но пальцы-то она видит!

И вот тут-то случился самый полный, настигнувший ее амбец! Оказалось, что до этого момента был еще «марципанчик», почти белая полоса! И — бац! — она осознала и вспомнила все и в один миг! Сразу!

«А вот это провал, Штирлиц!» — почему-то подумалось ей именно этой фразой. Странно, но что-то близкое к истине.

Она услышала стоны, чье-то безудержное рыдание, какую-то суету и крики, голоса там дальше за стонами и плачем и наконец поняла, что чувствует перенасыщенный тошнотворный, резкий запах крови.

И вкус крови…

Протерев глаза еще раз, Дашке удалось сфокусировать зрение и разглядеть, что на ней лежит человек, придавивший ее всей массой. А сверху него, погребая их под собой, навалено что-то непонятное, и через это непонятное пробивается приглушенный свет разных ярких оттенков. И человек лежит странно — его голова упирается ей в правое плечо, а из его шеи в верхнюю губу Дашки струей, порциями в ритме бьющегося сердца хлещет кровь.

Не успев ничего сообразить, она протянула руку и сильно, тремя пальцами, надавила на рану, остановив этот «гейзер», и только потом поняла, что где-то слышала или видела по телевизору, что именно так надо делать.

Зачем? Какая разница сейчас — надо и надо! Главное — сильно давить и не давать крови вытекать. Кто лежит на ней, Дарья так и не поняла в те первые минуты.

— Даша!!!

Совсем рядом проорал тот же голос, знакомый, родной, но так ею и не опознанный до сих пор, и она рванулась ответить, позвать…

И кровь, которой был полон ее рот, перекрыв горло, протекла в желудок. И Дашка поняла одновременно два факта: первое — что ее сейчас вырвет, и второе — что она задохнется от этого!

Совсем! Окончательно!

И ей показалось, что у нее завыло сердце, как-то по-волчьи безысходно завыло, прощаясь, что ли.

«Нет! Нет! Нет!» — просила и уговаривала она себя.

Ей нельзя умирать! Она не хочет, не может, не будет умирать!

Из глаз потекли бессильные слезы смирения перед поражением, перед пониманием, когда осознаешь, что все! Все! И ничего уже не сделать!

«Плакать нельзя!» — вяло подумала Дашка, почти уже сдавшись, отступив перед более сильной «дамой с косой»…

Почти…

— Даша!!!

Взорвался в мозгу, пробился через смертельное смирение голос зовущий.

«Власов!» — поняла наконец она.

И на вот такой малю-ю-юсенькой, ничтожной грани между небытием, уже принятым осознанно проигравшей, и еле державшими паутинами живой пока еще реальности она предприняла попытку жить.

«Власов!!» — рванула она к нему всем последним живым.

И ухватила жесткой рукой воли второй раз свое горло, и перестала дышать на время, и обматерила себя витиевато и с выкрутасами: «Так, Васнецова! Мать твою! Собралась! Подыхать в другой раз будешь! Сопли тут распустила! Какого хрена! Так! Плакать нельзя! Блевать тоже нельзя! Давай дыши! Медленно! Но со вкусом!»

И осторожно, осторо-о-ожно, медленно-медленно начала втягивать воздух носом!

Раз, два, три — вдох! Раз, два, три — выдох! Еще раз, еще раз, еще…

Вот так!

«Молодец! А ты испугалась! — похвалила себя, отчего снова захотелось плакать. — Нельзя, Дашенька! Дыши, дыши!»

Почувствовав, что жизнь вернулась, узаконилась и закрепилась, слабенько, но все же, и похватала и подбодрила себя: «Дыши, дыши! Власов тебя вытащит! И вытащит, и спасет! Уже спас! — И пропустила последнюю предательскую мысль: — От всего!»

И быстро-быстро заморгала, загоняя смертельно опасные в прямом смысле слезы назад, в стойло.

Засунув руки в карманы брюк, он стоял и смотрел на удаляющийся автобус, увозивший Дашку.

«Да ладно, Даш, не решила ты ничего, — скептически хмыкнул он про себя, — все ты знаешь теперь и все ты решила!»

Он улыбался, чувствуя еще тлеющее тепло в груди от ее последнего бесшабашного поцелуя.

— Игорь Николаевич, — выдернул его из теплой неги голос Марии Семеновны. — Я хотела еще раз поблагодарить вас! Мы все вам так благодарны! Дети в полном восторге! Впрочем, что я говорю, вы сами прекрасно видите. Вон машут до сих пор!

Власов нехотя оторвался от смакования внутренней радости и теплоты под созерцание удаляющегося автобуса, перевел взгляд на директрису, с нее на детей, которых пытались отвлечь от активного махания вслед уезжающей воспитательнице, и снова посмотрел на стоящую рядом женщину:

— Не за что, Мария Семеновна. Замечательно, что у детей получился праздник. Я и сам получил огромное удовольствие… — Засим господин Власов споткнулся словесно, но сумел-таки замаскировать заминку, добавив конкретики высказыванию: — От представления.

Вряд ли, даже обладая весьма красочным воображением, директор детского дома могла представить, какое именно удовольствие получил господин Власов.

Хотя…

Их утреннее совместное появление и Дашкин жаркий, совершенно сумасшедший поцелуй оставляли мало вариантов для толкования. Впрочем, чье бы то ни было мнение и суждение его волновали меньше всего, особенно в их с Дарьей случае. Но от одной этой словесной заминки у него пробежала горячая волна по позвоночнику, ударив еще не остывшими воспоминаниями в положенных местах.

— Вам тоже спасибо, Мария Семеновна, — поспешил соблюсти реверансы он, отвлекая себя от не совсем уместных в данном разговоре ощущений. — За прекрасную организацию как принимающей стороны.

— Это наша работа! — радостно ответила директриса.

Но Власов уже не слушал, кивнул и отвернулся, вновь посмотрев на уменьшающийся автобусик. Можно было так стоять и смотреть, пока он не превратится в точку на горизонте, на прямой, как стрелка вектора, дороге, и думать свое, но его уже отвлекли и мешали детский гомон и голоса воспитателей, утихомиривавших возбужденных ребятишек.

И Игорь уже разворачивался, чтобы идти к своему джипу, припаркованному у ворот лагеря, но поглядывал на дорогу.

Автобус отъехал где-то с полкилометра и приближался к перекрестку. Вот, пропуская по главной дороге автобус с проселочной перекрестной, подъехал и встал старенький синий жигуль, подняв шлейф пыли.

Власов уже шел к воротам и отворачивал голову, когда заметил что-то настораживающее там, на проселочной дороге, за жигулем. Он остановился, развернулся, вгляделся и увидел несущийся на огромной скорости КамАЗ.

«Козел! — ругнулся про себя Игорь. — Вот узнаю, что за лихач хренов, урою!»

Не снижая скорости, КамАЗ приближался к мирно стоящему жигуленку! Власов напрягся всем телом, сделав непроизвольный шаг вперед, быстро прикидывая расклад на дороге: успеет автобус проскочить или тормознуть, заметит его водила опасность слева, остановится грузовик?

«Нет!» — сначала понял, почувствовал он, отказываясь верить.

— Нет! — тихо, вслух, когда увидел, что, зацепив и отбросив левым бортом, как букашку незначительную, жигуль, КамАЗ пер на выехавший в это самое время на перекресток автобус.

— Не-е-ет!!! — заорал Власов.

Видя, как на всей скорости разогнавшийся КамАЗ врезается в левый бок мини-автобуса, круша и кромсая металл и убивая людей в нем!

Автобус, словно подброшенная игрушка, от удара отлетел на обочину и, перевернувшись, рухнул на крышу в кювет.

Власова вывел из ступора, остановив непроизвольный рывок к бегу, дикий крик сзади.

— А-а-а-а!!! — кричали несколько голосов одновременно.

Страшно, дико, как-то по-звериному кричали, но ему этот вопль помог!

От этого крика мозг переключился с животной потребности бежать и доставать из того месива Дашку на режим принятия решений, ответственности и необходимости быстрых разумных действий.

В какофонии звуков, неразберихе — вое-крике женщин, плаче детей, бешено бьющем барабаном в ушах стуке крови — он уже действовал.

— Молчать!! — проорал Власов, разворачиваясь назад.

И, стремительно двигаясь, практически бегом, к своему джипу, отдавал приказы на ходу — громко, четко, по слогам:

— Уведите детей! Мария Семеновна! Быстро! Вашего врача, медсестру, пусть возьмут бинты, жгуты, шины, обезболивающее, какое есть! Простыни, одеяла! Всех охранников и мужчин туда! Носилки, если найдете! Вызывайте скорую, ментов, пожарников! В МЧС я позвоню сам!

На ходу! Четко, конкретно, без истерик!

На бегу достал сотовый, вскочил в машину, завел и, разворачиваясь, выкручивая руль одной рукой, второй искал в записной книжке на телефоне нужный номер, начальника областного отделения МЧС. Там классные ребята, профи высшего уровня, он знал! Он очень хорошо знал, поэтому и звонил напрямую.

— Кондратьев! — ответили степенным голосом. Он уже мчался по дороге туда, к Дашке.

— Власов! Василь Кузьмич, на перекрестке возле детского лагеря «Солнышко», у меня здесь, КамАЗ врезался в «мерседесовский» мини-автобус. В нем двенадцать человек. Три парня, водила и восемь девчонок из Москвы. По ходу еще и жигуль зацепил с пассажирами. Давай своих на вертолете, а то районные пока дочапают!

Не прерывая разговора, завизжав тормозами, остановился у места аварии, выскочил из машины, с такой силой раззявив дверцу, что она аж заскрипела.

— Не лезь сам! — прокричал Кондратьев, поняв, что Власов уже в деле. — Рванет к е…й матери! Встречай борт, уже высылаю, мои разберутся! Слышишь, не лезь!

— Там восемь девчонок, Кузьмич, — ответил ровным голосом Власов.

И, зашвырнув телефон через открытую дверцу куда-то в машину, побежал к автобусу, на ходу сдирая с себя легкий летний пиджак и обматывая им правую руку.

— Дашка!!! — проорал он, упав на колени рядом с лежащим на крыше автобусом.

Он собирался сбивать остатки стекол, застрявших в рамах, но оказалось, что этого не требовалось. От того, что он увидел, сердце остановилось, застопоренное ужасом и ударившей в висок мыслью: «Там не может быть живых!»

От страшного удара все двойные кресла левой стороны, кроме последнего, вырвало с корнем железных оснований, и, превратившись в огромные режущие ножи миксера, они рвали, кромсали и крушили все, находившееся внутри салона, когда автобус переворачивало. В оконных проемах не то что кусков стекол не остаюсь, из них повылетали даже резиновые уплотнители.

По жухлой запыленной траве вокруг разбитого остова раскидало какие-то ошметки — части сидений, резиновые уплотнители, стекольное крошево, куски реквизита, костюмов, казавшиеся нереальными, инородными яркими пятнами на земле, короб с аппаратурой, покореженный ноутбук с полуоторванной крышкой, что-то еще — и девушку. Власов тряхнул головой, со всей дури засадил по железному борту кулаком, избавляясь от холода безысходности. Сцепил зубы и с удивлением посмотрел на свою руку, не почувствовав боли от удара, которую ожидал. Рука все еще была обмотана бесполезным за ненужностью задачи пиджаком.

— Твою мать! — выругался Власов и, разматывая пиджак с руки, кинулся к девушке.

Она была без сознания и лежала на животе, словно спала, вытянувшись в струнку. Живая! Ничего!

Он ощупал ее с головы до ног, перевернул с максимальной осторожностью, ощупал спереди. Переломы. Несколько. Скорее всего, внутреннее кровотечение и сотрясение мозга.

Ей бы в больницу прямо сейчас! А он ей помочь в данный момент ничем больше не может. И Власов побежал назад.

— Даша!!!

— Помогите, — услышал совсем рядом.

Девушка. Какая-то девочка лежала прямо возле окна, вся в крови, не разберешь и не узнаешь кто, но не его Дашка.

— Сейчас, миленькая, сейчас! — пообещал Власов и протиснулся в проем к ней.

Она странно лежала, как-то вывороченно — бедра наверху, на устоявшем чудом одиночном кресле правого борта, а тело внизу.

— Так, милая, — успокаивал он голосом, устраиваясь возле нее, — сейчас осторожно попробуй пошевелить руками и ногами, чуть-чуть, не сильно. Чувствуешь?

— Да, — отозвалась она и заплакала. — Больно!

— Это хорошо, хорошо! — скорее себя, чем ее, уговаривал он.

Как мог осторожно, сантиметр за сантиметром, он подсунул правую руку под ее шею, почти нежно прощупал, там, где знал, что надо проверять, — вроде нормально. Ничего, у него сильные руки, он сможет удержать ее голову!

— Так, девочка! Слушай меня внимательно! — заглядывая ей в глаза, четким, командным голосом говорил Власов. — Я буду тебя поддерживать под шею, старайся не двигать головой совсем. Поняла?

— Да.

— Молодец! Тебе будет больно, но нам надо вытащить тебя отсюда. Когда я начну передвигать твои ноги, придется потерпеть. Договорились?

— Да.

— Умница, — похвалил Власов.

Подхватив девушку левой рукой под колени, не меняя положения правой руки, удерживающей шею в одном положении, он начал вытаскивать ее из автобуса.

Она молодец! Терпела! Постанывала, прикусив губу, побелела вся от боли, но терпела! Он на всякий случай отнес ее подальше от искореженного остова.

А хрен его знает! Вполне может рвануть, Кондратьев не зря предупреждал, а ему не до осмотра состояния машины и выяснения, бежит ли бензин, не искрит ли проводка.

— Полежи, сейчас к тебе придут, помогут, ладно? — погладив ее по волосам, пропитавшимся кровью, уговаривал он.

— Ладно, — согласилась девушка.

— Даша!!! — проорал он, вернувшись к автобусу.

Он прислушивался и всматривался в раскуроченное нутро, пытаясь определить, где люди. У него волосы шевелились на затылке от понимания реальности, но он не позволял себе более мыслей о бесполезности поиска живых! Вот когда всех достанут, тогда он об этом подумает!

Следующим он обнаружил парня, лежавшего лицом вниз на перекрученных кресельных останках, с неестественно вывернутыми, изломанными ногами.

Власов пытался нащупать пульс, но тщетно. Он вытащил его и уложил на землю, подальше от перепуганной девушки, чтобы не видела.

Он почти подошел к автобусу, когда к нему подбежали охранники, врач и медсестра из лагеря.

— Игорь Николаевич! — панически запричитала врачиха, ухватив его двумя ладонями за руку. — Я же не травматолог, я педиатр, я не знаю, что делать!

Власов накрыл ее ладони своей и спокойным, тихим тоном спросил:

— А когда у детей переломы и ушибы, вы знаете, что делать?

— Ну конечно, я на специальных курсах училась, чтобы попасть в этот лагерь! — И смотрела на него глазами перепуганной лани, ожидавшей решения вожака, ведущего к спасению.

— Вот и хорошо, — порадовался Власов. — Считайте, что они тоже дети. Вон там лежат две девочки ненамного старше ваших подопечных. Их надо осмотреть, остановить кровотечение, шины наложить, перевязать, а ребята вам помогут, отдавайте им распоряжения. — Он посмотрел приказным взглядом на четверых мужчин, пришедших с врачом, и молоденькую медсестру: — Справитесь?

— Да, да, конечно! — заверила она, справившись с паникой, и позвала остальных: — Идемте! Надо осмотреть пострадавших!

«Дашка, Дашка, Дашка!» — все это время билась одна мысль в голове, как набат.

Без вариантов, без выкрутасов и предположений — худшего, страшного, лучшего — Дашка!

— Дашка!!! — позвал он снова, пролезая в оконный проем автобуса.

Девушка — и снова не Дашка. Он нашел ее, отцепив от погнутых поручней и выкинув через проем одиночное сиденье. Она истекала кровью от многочисленных порезов — это видно, а что там внутри?.. Без сознания. Это хорошо! Он как мог быстро ощупал, проверяя. На ощупь вроде все не так страшно, а там хрен его знает! Позвоночник-то не прощупаешь!

Но ее надо срочно вытаскивать, иначе она умрет от потери крови.

Срочно — это хорошо бы, но не так просто — ее придавило сбоку останками двойного раскуроченного сиденья, застрявшего передними ножками в поручнях. Он попробовал отжать, выдернуть — а вот вам хрен!

Ладно! Вам его же!

Власов перевел дыхание, осмотрелся повнимательнее вокруг. В месиве лежавшего на крыше, почти сплющенного с левого бока автобуса разобрать что-то с ходу было не так-то просто. Он вдруг заметил слева чью-то руку, торчавшую из этого хаоса, и с пальцев ее капала кровь. Нереально, как в дешевом ужастике, — алые струйки стекали по тонким девичьим пальчикам, по дорогому, навороченному маникюру на длинных ногтях и каплями падали вниз. Он нащупал пульс — есть, жива!

Ладно, потерпи, милая, сначала подругу твою…

— Даша! — позвал еще раз Власов.

И холодная волна пробежала по спине, когда, прислушиваясь, он осознал, что не слышит ни стонов, ни иных звуков здесь, внутри. Зато он услышал звуки там, за ограниченными искореженным металлом пределами, — далекие сирены и четкий, гораздо более близкий звук лопастей вертолета.

— Вот и гвардия подоспела, ребятки! — подбодрил он непонятно кого.

Видимо, уже не слышащих.

— Ну что, девочка, будем выбираться! — теперь уж персонифицированно обратился Власов к девушке, застрявшей под сиденьем.

Он не просто так там осматривался, а с конкретной целью и нашел-таки островок, на который можно было встать в три погибели, разумеется, но для его идеи подойдет. Он уперся спиной в край кресла и надавил, отталкиваясь ногами. У него получилось с первого раза как бы протолкнуть кресло, засунув его еще дальше за поручень, освобождая девушку из зажима, и тут уж не до «танцев» вокруг позвоночника, он с первого взгляда понял, что у нее осталось несколько минут.

Пока он с максимальной осторожностью выковыривал ее, как семечку из скорлупы, из-под завала, и помощь подоспела.

— Что здесь? — деловито спросил кто-то, принимая у него девушку.

— Кровотечение сильное, умирает, — пояснил он, передавая ее в умелые руки.

— Игорь! — прогрохотал недовольным голосом рядом Кондратьев.

Надо же, сам прибыл. Вроде бы происшествие не катастрофического масштаба, не рядовое, конечно, но и не столь серьезное, чтобы требовало его присутствия. Команда у него классная, справятся спокойно и без начальства. Однако ж сам пожаловал!

«Где ты, Дашка?» — посмотрел по сторонам Власов еще раз перед тем, как выбраться.

Кондратьев, выказывая недовольство, подхватил под руку и рванул наверх, помогая встать на ноги.

— Здравствуй, Василий Кузьмич, — поздоровался Власов и сообщил спасателю, стоявшему рядом с ними: — Там девушка между сиденьями, только рука торчит. Живая, пульс слабый.

И, присев на корточки, показал, где именно. Спасатель, присевший рядом, руку увидел, кивнул и стал сообщать в рацию.

— А ты, Игорь Николаевич, видимо, здравствовать не собираешься, — ворчал грозно глава областного МЧС на поднявшегося с корточек Власова. — Я ж просил, не рискуй!

— Может рвануть? — испугался Игорь.

— Нет, уже проверили. — И, присмотревшись к окаменевшему лицом Власову, Кондратьев спросил: — У тебя там что, личный интерес?

— Да, — жестко ответил Власов. — Она всегда сидит на переднем сиденье, развернутом, сразу за кабиной водителя.

И замолчал, сцепив зубы до хруста, до боли в желваках на скулах, до спазма в горле. Кондратьев молча кивнул и отвернулся.

Да, твою мать! Он и сам все прекрасно понимает! Он собственными глазами видел, что там внутри! От этого переднего сиденья вообще на хрен ни черта не осталось!

Кондратьев тяжело похлопал его по плечу:

— Ты не лезь больше, только мешать будешь. Ну, ты и сам знаешь, — и приговорил: — Надо ждать!

«Ждать!» Вот это как раз ему сейчас противопоказано — ждать, бездействовать, разъедая себя незнанием, надеждой, таящей с каждой секундой!

Кондратьев понял, что клокотало в нем.

— Ты четырех человек вытащил, двух девочек спас, мы бы не успели, умерли бы девочки, да и парень тоже. Все! Жди! Всякое бывает, может, повезет.

То, что вытворила судьба с этим автобусом, полным молодых, красивых девчонок и парней, под категорию «повезет» никак не подпадало.

Рядом не стояло!

Игорь перевел разговор. Его боль, страх, надежда и внутренний бессильный вой ярости — это только его!

— Что с КамАЗом-то? — спросил, продирая слова через наждачное, сухое горло.

— У водилы инфаркт. Видимо, когда прихватило, он от боли вдавил педаль газа в пол, да так и держал. Умер еще до аварии.

Власов кивнул, кашлянул пару раз, прочищая горло. Кондратьев махнул кому-то приказным жестом, и Игорю в руку сунули бутылку воды.

— Спасибо, — быстро скрутив пробку и отпив, поблагодарил он. — А жигуль?

— Водитель, жена и двое подростков-сыновей. Побились, конечно, но ничего серьезного. — И, ухватив Игоря за локоть, уводил от автобуса. — Пошли обстановку узнаем. — И махнул кому-то еще рукой, подзывая: — Докладывай, Александр Викторович, — не приказал, а скорее дружески обратился он к подчиненному, подошедшему к ним.

— Девушку, руку которой обнаружил Игорь Николаевич, вытащили. Тяжелая. Весь набор и проникающее ранение. Тех, первых двух девушек, что вы вытащили, уже отправили в районную больницу, и парня, — оказался живой. А последние две… — Он развел руками, вздохнул. — Делаем, что можем, есть шансы. Водителя вытаскиваем, зажало, перелом грудины, проникающие есть. Еще одну девушку нашли, в сознании, работаем, поставили капельницу.

— Как зовут? — быстро спросил Власов.

Но он знал, что это не Дашка! Вот чувствовал, уверен был — не она!

— Оксана, — ответил командир отряда и вздохнул. — Троих еще обнаружили, парень и две девушки, пока не вытаскиваем. Мертвые.

Кондратьев быстрым цепким взглядом посмотрел на Игоря.

«Это не она!» — с холодной, уверенной убежденностью подумал Власов.

Он чувствовал всем нутром, чем-то высшим, что она жива! И это не уговоры себя, Бога, надежды, к которым прибегают люди в тот момент, когда родные попадают в катастрофу, — нет!

Он знал откуда-то, что она жива! И только рациональный разум пытался разрушить эту уверенность, чувствование биения Дашкиной жизни, когда взгляд наталкивался на то место, где раньше находилось первое за водителем сиденье.

— Нашли еще двоих, — донеслось из рации, висевшей на плече у командира, — в задней части салона. Живы!

«Дашка!» — понял он и рванул к автобусу, даже не услышав громкий окрик Кондратьева:

— Игорь! — Он догнал его у самого автобусного скелета и придержал за плечо. — Ты только помешаешь!

Руку, придерживающую, так и не убрал, но позволил подойти к оконному проему в хвосте автобусного скелета и спросил у старшего группы:

— Что там, Олег?

— Их завалило кучей театральных костюмов, а сверху всего этого накрыло двойным сиденьем. И очень неудачно: как распором, сиденье вклинило между двумя поручнями, поэтому мы их и не сразу нашли. Значит, композиция такая, — подробно объяснял Олег, — девушка лежит на спине, сверху, лицом к ней, парень. Он без сознания, девушка в сознании, но молчит, мы не можем оценить состояние, парень ее полностью накрывает. Сейчас вырежем кресло и начнем доставать.

— Командир! — высунулась чья-то голова из оконного проема. — Тут еще один… — заметив высокое начальство, мужик быстренько подобрал аналог более красочному первоначальному эпитету, — сюрприз! У парня пробита сонная артерия, девочка ее зажимает пальцами! Она, видимо, в ступоре и руки своей точно не чувствует!

— Так! — вернулся к работе командир.

Встав на колени, сунулся внутрь, оценил обстановку, минуты через две выбрался обратно и, не поднимаясь с колен, отдавал распоряжение:

— Режьте на х… скорей! Если она отключится, кровотечение мы не успеем остановить!

Они заспешили, но без суеты и лишних движений — быстро, слаженно. Завизжала пила, отозвавшись болью в виске у Власова высоким звуком режущегося металла. Квак — один поручень! Квак — второй!

Власов придвинулся ближе и вдруг за спинами, руками и головами работавших спасателей увидел распахнутые голубые глаза Дашки!

А потом и все лицо! В крови! Все полностью!

В подсохшей, уже схватившейся коркой неправдоподобно алой крови! И из этой кровавой маски смотрели куда-то голубеющей радужкой и расширенными черными дырами зрачков глаза!

— Дашка! — взревел Власов и рванул к ней всем телом.

И она услышала, и перевела взгляд из неизвестного пространства, куда заглядывала, на него.

— Реагирует! — порадовался кто-то из спасателей. — Говорите с ней, надо, чтобы она не потеряла сознания! Мы быстро!

Он опустился на колени сбоку от проема, стараясь не мешать мужикам, но так, чтобы она могла его видеть, привалился плечом к автобусному боку.

— Все хорошо, девочка! Парни сейчас вас вытащат! Ты потерпи еще чуть-чуть! — уговаривал он.

Она закрыла глаза, а он испугался — все, отключается! Но она открыла их снова с трудом, он наклонился ближе и увидел слезы, скапливающиеся в них.

— Тихо, тихо, Дашенька! Плакать нельзя пока! — успокаивал, уговаривал ее и себя Власов. — Мы с тобой потом поплачем, Даш.

У него выло все внутри от ожидания и незнания, что с ней, от еле сдерживаемого желания самому скорее достать ее!

Когда ее вытаскивали трое спасателей, Дашка потеряла сознание. Кончились у нее силы, мужество. Она их и так из неизвестных резервов перебрала! Власов успел подержать ее за ладошку безвольную, поцеловать в щеку в запекшейся крови, убедиться, удостовериться, что она жива!

И на него без предупреждения навалились непомерная усталость и отупение, да так, что пришлось сесть на землю, свалившись чуть не мешком — ноги не держали.

— Вам плохо? — спросил кто-то участливо.

— Сигарета есть? — с трудом пробормотал Власов.

— Щас найдем! — пообещал тот же голос.

Власов прикурил от поднесенной зажигалки, сильно затянулся, чувствуя, что отпускает понемногу. Его как бы выключило от происходящего вокруг — людей, их действий, событий, — догнало. Нормально!

— Знаешь, Игорь, — услышал он над собой голос Кондратьева, — открою тебе секрет: чудеса в нашем деле частенько случаются! Вот как она оказалась в конце автобуса? А? Вопро-ос!

Власов пожал плечами, еще раз глубоко затянулся, выпустил дым, затушил, ткнув в землю бычок, тяжело поднялся на ноги и задал самый главный вопрос, пульсировавший в голове с момента, когда увидел ее глаза:

— Как она?

— Тяжелая, — вздохнул Кондратьев. — Но живая. Ее и тех двух тяжелых девочек бортом в нашу областную клинику отправляем.

— Хорошо, — кивнул Власов, — спасибо, Василь Кузьмич.

— Сбрендил, что ли? — возмутился Кондратьев.

— Наверное, — невесело усмехнулся Власов.

— Говоря по-научному: постстрессовый синдром, а по-простому: отходняк обыкновенный.

Фигня! Впрочем, ты сам про это подробно и прекрасно знаешь. Пройдет. Я с ними полечу, проконтролирую. А ты, Игорь Николаевич, давай домой, душ и грамм сто коньяка на грудь. Сразу полегчает!

— Нет, — отказался от заманчиво манящей перспективы Власов, — за вами поеду.

— Точно сбрендил! — утвердил предположение Кондратьев. — Куда поедешь? Ты весь в кровище, в грязище с ног до головы, да и в таком состоянии тебе за руль нельзя! Хватит с нас сегодня происшествий!

— Да, — осмотрев себя, с удивлением согласился Власов. — Помыться не мешало бы.

Дашка все еще находилась в операционной.

Власов успел добраться домой, сам не помнил как — на силе воли и с помощью такой-то матери. Долго отмывал в душе въевшуюся в поры, в волосы засохшую кровь и грязь, постоял под контрастным душем, выпил обжигающий крепкий кофе, побросал в сумку вещи. И вместо положенных двух часов на приличной скорости до областного центра доехал за полтора. Ни разу не посмотрев на спидометр, пропускаемый всеми гаишниками по пути.

И вышагивал у дверей операционного отделения, стараясь заткнуть тревожные мысли, предположения худшего и страхи за Дашку.

Белой скромной мышкой из дверей выскользнула молоденькая медсестрица, та же, которая уже выходила к нему, когда он приехал, сообщить новости об операции.

— Игорь Николаевич, — пролепетала тоненьким голоском скромняшки. — Меня Антон Иванович послал сказать, что операция продлится еще как минимум час. — И заспешила, чуть повысив голосок: — Но Антон Иванович просил передать, что все идет хорошо, осложнений нет!

— Спасибо, — сухо поблагодарил Власов.

И заставил себя добавить обходительной мягкости в голосе.

Все! Мозг врубился на привычный ритм работы, анализа, оценки обстановки и принятия решений.

— Машенька, я правильно запомнил? — намекнув губами на улыбку, спросил он.

— Да, — слегка зарделась девица.

«Как таких блеющих в хирургии-то держат?» — раздражился Власов, но тон заданный выдержал:

— Маша, скажите, здесь есть где-нибудь поблизости приличное кафе или ресторан, где можно перекусить?

— У нас очень хорошее кафе на первом этаже! — оживилась хирургическая девуля. — Частное. Там очень прилично готовят.

— Машенька, а вы не могли бы оказать мне любезность и принести оттуда пару бутербродов и кофе, или что там еще есть? — И, узрев меняющееся выражение ее лица на недовольное, поспешил предотвратить отказ: — У меня никаких сил нет, честное слово.

Эту лабораторную мышь явно не следовало информировать, что он не собирается отходить отсюда, пока не дождется конца операции и не узнает, как там Дашка.

— Хорошо, я схожу, — подобрела медсестрица, демонстрируя интерес к Власову.

Да бог бы с ней, господи! Обычно он игнорировал трепет девичий таких вот Машенек в свой адрес — молодые еще, не сильно умные, что уж теперь! Но сейчас это при-хе-хе с интересом его раздражало и было настолько неуместно, что так и подмывало разъяснить девоньке эту неуместность.

Но он сдержался, а куда деваться? Достал портмоне, вытащил из него купюру и сунул ей в ладошку.

— Ой, это много! — пискнула мышка заинтересованная, сверкнув глазками.

— Себе что-нибудь возьмите, не просто же так вам ходить! — подбодрил Власов.

И все! Он уже про нее забыл!

Сел на диванчик, вполне удобный такой диванчик для ожидающих врачебного приговора родственников, откинулся на спинку, уперся затылком в стену и прикрыл глаза. И почему-то вспомнил так ярко, подробно тот момент, когда увидел Дашку первый раз.

Он приехал в Москву под вечер. Снял квартиру с охраны, зашел, кинул сумку и портфель у порога и, не раздеваясь-разуваясь, двинулся открывать все окна — выветрить характерный застоявшийся запах жилья, редко посещаемого хозяевами. Распахнув окна, запустил в дом бодренький морозный сквознячок, поспешивший заполнить пространство, задувая мелкие, тающие на лету снежинки в дом.

Власов снял пальто, туфли и плюхнулся в кресло, расслабляясь. Вроде и не устал — полтысячи верст до Москвы из своего Кукуева он пролетал знакомым до мелочей маршрутом, особо не замечая и не уставая, включаясь сразу по приезде в дела и проблемы насущные.

Ладно! Отрелаксировал немного — и хватит. Вон уж и квартиру выхолодило.

Закрывая окна, он обдумывал завтрашние вопросы и встречи. На сегодняшний вечер тоже запланирована встреча, хоть и деловая, но в режиме дружеских посиделок с хорошим знакомым Михаилом Байковым, партнером по прошлому бизнесу и потенциально возможным по нынешнему, в зависимости от застольных переговоров.

Упомянутый Байков не замедлил напомнить о себе звонком телефона.

— Да, — отозвался Власов.

— Игорь, привет, — с ноткой покаяния в голосе поприветствовал Байков. — У меня тут полная задница! Мои немцы прилетели на день раньше! Просят пардону, что-то там лепечут про изменившийся график! Это у немцев-то! Прикинь! Совсем Европа опупела, если у немцев могут меняться какие-то графики! Или их кризис доконал, как думаешь?

— Думаю, этих никаким кризисом не изведешь! — двинул версию Власов. — Я так понял, что наша встреча отменяется?

— Ну уж нет! — горячо возразил Байков. — Зря я, что ли, тебя месяц ждал! Ты на сколько в Москве задержишься?

— Дня на три.

— Выкроишь окно часа на три для меня? По возможности вечерком, чтоб без суеты посидеть?

— Попробую, но обещать не буду.

— Нет, ну вот же засада! — жаловался с жаром Байков. — И именно сегодня! И не пошлешь же козлов!

— Да ладно, — урезонивал Власов. — А когда не засада была?

— Да это-то ладно! С тобой мы по-любому встретимся, буду за тобой три дня ходить, пока не освободишься! Но у меня сегодня намечался театр с Юлькой, я ей три недели назад обещал, специально день выбрал, чтоб после театра к тебе! Представляешь?

Власов представил. Весьма красочно, с наметками диалога, близкого к реальности. Юлька категорически не понимала и не принимала причин отказов от планов досуга под грифом «работа».

— Работа — это не жизнь! — с тупой убежденностью заявляла она. — Значит, вы плохо работаете, если не можете ее нормировать!

При этом сама работала в одной из самых крупных корпораций, но жестко разделяла рабочие часы и остальную жизнь. А если начинала занудствовать… До потрохов достанет — ховайся, кто может!

— М-да, — посочувствовал Власов Мишке. — Ты действительно попал!

— Власов! — вдруг заорал Байков. — Сходи ты с ней!

— Эй! Отставить панику на крейсере, матрос Байков! — утихомиривал его Игорь. — Ничего, в другой раз сходите.

— Ты же ее знаешь! — привел весомый аргумент Мишка. — Я мозгой двинусь, пока ей объясню! Сходи, а? Ты в театре-то давно был?

— Ты еще про бабушку мою вспомни! — обозначил давность посещения культурно-просветительского заведения Власов.

— Ну во-от! — уговаривал Байков. — А это нынче самая нашумевшая постановка, еще премьерная. Билетов на хрен не достать вообще. Я те самые за три недели заказывал!

— Ладно, — согласился неожиданно для себя самого Власов, — выгуляю твою Юльку, но с тебя…

— Само собой! — возрадовался Байков и тут же напомнил озабоченно: — Ну, ты там с ней…

— Я помню, Миш, — заверил Власов.

Михаил Байков был старше Власова на семь лет, из поколения, на голову которого обрушились все тумаки переломного революционного времени.

Они как-то обсуждали в мужском застолье, что поколением обычно считают возрастную вилку около двадцати лет, это при плавно текущем историческом процессе. Но при том раскладе, который достался России к девяностому году, все намного хреновее и жестче. Их поколение сорокалетних разделилось на тех, кто к девяносто первому году успел закончить институт, начал работать или работал без высшего образования, но еще в той стране, с другими законами, и семьями обзавелся, и тех, кто, закончив институт или без него, отслужив в армии, начал работать в девяностом-девяносто пятом. Казалось бы, пять-семь лет, а разница огромная! Те, кто помоложе, к ним относился и Власов, просто вписывались, принимали и подстраивались под быстро меняющиеся действительность и события в стране. А тем, кто постарше, пришлось ломать мышление, укоренившееся в сознании и закрепленное жизнью и правилами совкового социума, семьями рисковать, детьми в лихие «отстрельные» годы.

Разговор, разумеется, шел о мужиках, уж извините, не о женщинах со всеми их эмансипе и феминизмом.

Мишка Байков женился по залету и большой любви на втором курсе института и в восемнадцать лет стал отцом дочурки-симпатяжки Юлечки.

Родители получали себе образование, а дочкой Юлечкой занимались бабушки с дедушками. Годам к трем у девочки обнаружился странный недостаток, некая особенность — ребенок совершенно и глухо не понимал юмора! Казалось бы, ерунда, незначительность, но… У нее не получалось общаться с другими детьми и со взрослыми туговато приходилось. Она не смеялась, когда смотрела мультики или детские фильмы, — не понимала, и все! В детском театре, куда ее повели бабушка с дедушкой, так вообще полный конфуз вышел! Дети вокруг хохочут, в ладоши хлопают, подыгрывают действию на сцене, а Юлька посмотрела вокруг и громко разрыдалась.

Психотерапевты в те времена не то чтобы совсем уж не водились, но причислялись к чему-то столь экзотическому и непонятному, как, скажем, рыба-игла. И потащили ребенка по разным невропатологам, которые перенаправили к тем самым экзотическим психотерапевтам и в Институт мозга.

Словом, мытарств ребенку досталось, но после многочисленных исследований родителям объявили, что Юленька Байкова вполне нормальный, здоровый ребенок, и у нее прекрасно развит отдел мозга, отвечающий за логику, вполне может и Лобачевским стать, и точные науки для нее как семечки и удовольствие, и образное мышление в порядке. Но есть нюансы! А как не быть! Тот отдел мозга, что отвечает за юмор, подавлен и не работает. Но с точки зрения науки и медицины это не считается ни патологией, ни тем паче болезнью какой, ни отклонением, а некоей индивидуальной особенностью.

Здорова! Свободны!

Власов, когда знакомился с ней, был предупрежден любящим отцом об этой ее особенности, но оказался совершенно не готов к такому полному невосприятию юмора — то есть глухо и напрочь! Танк! В общем, на юмор она реагировала эхом внутри головы.

Он откровенно недоумевал, как можно быть продвинутой в точных науках, закончить институт с красным дипломом, не обладая хоть крупицей, ну хоть зачатками банального юмора!

И решил, что это нечто вроде врожденной хронической болезни, которая требует постоянного внимания и заботы родных и близких и большого мужества самого больного.

А Юлька, надо отдать должное, была очень мужественной девочкой, и Власов уважал ее за это. Она прекрасно осознавала свою «нетаковость», отличие от всех других людей, не имела ни друзей, ни подруг и являлась вечным источником для шуток и насмешек. Впрочем, в силу этой самой особенности последнее ей было до лампочки.

Она не спряталась за спину обеспеченного отца, а училась, работала. Десять лет назад умерла жена Мишки, Юлькина мама. Они пережили это горе вдвоем, да так вдвоем и остались, Мишка не женился во второй раз, может, старался оградить Юльку, может, по каким иным резонам, но не женился. Любовницы у него не переводились, с некоторыми он жил по нескольку лет, но никого из своих женщин в дом не приводил и с Юлькой не знакомил, защищая таким образом ее. Вот такие в этой избушке свои игрушки!

Спектакль оказался интересным, но как-то перенасыщен действием и шутками. И это сильно напрягало Власова, учитывая присутствие рядом специфичной, скажем так, партнерши по просмотру театральной постановки, следившей за тем, что происходит на сцене, с непроницаемым лицом.

А посему удовольствия он не получал никакого и в какой-то момент отключился от происходящего на сцене, углубившись в обдумывание завтрашних дел насущных и встреч.

В антракте Власов повел Юльку в буфет — коньяк ему сейчас в самый раз!

Стоя в суетно-нетерпеливой очереди спешащих успеть выпить и закусить театралов, Власов немного взбодрился. Да ладно! Досидит он как-нибудь до конца нашумевшей постановки, больше похожей на повод для очередной тусовки бомонда, — куда ни глянь, наткнешься на медийно знакомые лица.

Ну а то! Модно, престижно, значимо! И по телику покажут.

Нормально, у людей такая работа — лицом! — еще и интервью давать, как тут не отметиться! А у него на сегодня вот такая работа — выгулять дочь Мишки Байкова в театр — тоже не рахат-лукум, прямо скажем.

Ничего! Сейчас примет коньячку, примирит себя малехо с действительностью, может, и досмотрит со вниманием постановку.

— Даша! Васнецова! — неожиданно громко крикнула Юлька и махнула кому-то рукой, выбивая Власова из неблагостных рассуждений.

Игорь посмотрел на нее с легким недоумением: странно, обычно Юлька никогда не проявляла инициативы с кем-то общаться, по крайней мере первой здороваться, пока к ней не обратятся. И уж тем более звать кого-то, заметив в толпе!

Он проследил за направлением ее взгляда, пытаясь определить, кого она там зазывает. Она махнула еще раз, и Власов увидел девушку, помахавшую в ответ. Она пропустила в узкий проход между столами мужчину, сделала шаг вперед, слегка задев мужчину плечом, легким поклоном головы как бы извинилась, улыбнулась ему и пошла в их сторону, продолжая улыбаться.

У Власова перехватило дыхание, сердце тюкнуло пару раз, как кулаком под дых, — тяжело, весомо, а в мозгу прозвучала громкая, четкая мысль, как гвоздями заколачиваемая табличка с утверждением: «Она будет моей женой!»

Восклицательный знак утверждения!

И неожиданно его отпустили всякое напряжение, раздражение на Юльку и этот театральный «поход». Он облокотился на стойку правой рукой и принялся внимательно рассматривать девушку.

Ничего сверх выдающегося… а обыкновенного вообще ничего! Полное отсутствие бытующих стандартов!

Невысокая, где-то метр шестьдесят пять наверное, в узком черном облегающем платье до колен, но не пошлой «второй коже», не оставляющей простора для воображения, а скроенном по фигуре. Туфли-лодочки, подчеркивающие офигенной формы и красоты ножки, из украшений только нитка крупного натурального жемчуга на шее. Никакой модной худобы и торчащих костей, высокая грудь, красивый изгиб талии, попку, увы, не видно, только фасад.

Пробежав взглядом снизу вверх, оценив и закрепив воспоминанием девушку, Власов перешел к изучению лица. На котором тоже обыкновенность не отметилась. Классические черты: тонкий, но не слишком носик, красивой формы губы, мягкий подбородок — все бы так миленько и симпатичненько, если бы не глаза! Большие для такого лица, казавшиеся еще больше от яркого сине-голубого цвета и какой-то лучистости загадочной. И последний, завершающий образ штрих — гладко зачесанные назад светло-русые волосы, скрученные тяжелым пучком у основания шеи.

Все! 10:0 — наши победили!

Приглушенность ее красоты, тонкой, изысканной, скорее проистекающей изнутри, не бросающейся в глаза, была той, которую принято называть истинной ценностью. Единственное, что выдавало эту спрятанную, охраняемую изысканность, — это глаза!

Разглядывая ее, смакуя понятое и увиденное, Власов был спокоен, как йог в глубокой медитации: а чего дергаться? Она будет его женой, и не он это решал и выбирал, он такие дела с первого взгляда и с первой встречи не решает и выборов скоропалительных не делает.

— Привет! — поздоровалась она с Юлей, подойдя наконец к ним.

Очередь сдвинулась, впереди остался один мужчина, который делал большой заказ на компанию, ну, это минуты на три.

— Привет! — отозвалась Юлька и вдруг спросила, как обухом: — Ты что тут делаешь?

Нет, ну Юлька, конечно, сама подставляется! Может, у нее там что-то еще не в порядке в мозгу, помимо отсутствия юмора? Насколько он помнил, считалось, что с логикой у Юльки все в порядке.

У девушки приподнялись удивленно брови, и она тут же, влет, без лишних умственных усилий, ответила будничным тоном:

— Да так, проходила мимо, дай, думаю, зайду, груши пооколачиваю.

— Какие груши? — холодно переспросила Юлька.

А Власов интуитивно оттолкнулся от стойки, на которую так и облокачивался, и прикрыл Юльку плечом, защищая, и лицом затвердел, и слова приготовил, но заметил, как изменилось выражение глаз девушки, не обратившей внимания на все его маневры. Она смотрела только на Юльку, и понимание и некая усталость читались в выражении ее странных глаз.

— Юль, извини. Я что-то устала совсем и давно тебя не видела, — успокаивающим жестом положила она ладошку Юльке на руку.

— Ничего, — улыбнулась ей Юлька.

А Власов поразился: ни фига себе! Извинилась! Он, может, и поразмыслил бы над этим фактом, и выводы сделал, но тут подошла их очередь, и он отвлекся.

— Юль, ты что будешь? — спросил, предварительно заказав себе коньяк и бутерброд с семгой.

— Шампанское и бутерброд такой же, как тебе, — отчеканила Юлька.

— А вы, девушка? — обратился он к этой Даше Васнецовой.

— Чаю зеленого, пожалуйста, — без эмоций огласила пожелание она, не посмотрев на него.

Ну, чаю так чаю! Отправив девушек за освободившийся столик, Власов, расплачиваясь, успел посмотреть им вслед.

Попка у его будущей жены оказалась что надо!

— Игорь Николаевич, вот ваши бутерброды и кофе.

Он открыл глаза и обнаружил перед собой одноразовую тарелочку с горкой разнообразных бутербродов, а за тарелочкой медсестрицу Машу с большим картонным стаканом с крышкой, обернутым пачечкой салфеток, в другой руке.

— Горячо, — сообщила хирургическая дева, — еле донесла.

— Спасибо, Машенька, — поблагодарил он, принимая у нее стакан с кофе.

— Я пойду, Игорь Николаевич? — как у учителя на уроке в туалет отпрашивалась.

— Идите, Машенька, — разрешил он.

Кофе и бутерброды изыском не побаловали, но всерьез оголодавшему, как обнаружилось, Власову пришлись очень даже в тему и в самое время.

Он жевал, прихлебывал обжигающий кофе и погружался в воспоминания, прерванные появлением девушки Маши.

— Благодарю, — с королевской вежливостью сказала Дарья, когда он поставил перед ней на стол чашку с чаем.

И первый раз с того момента, как Юлька окликнула ее, посмотрела на Власова. И что-то там заплескалось у нее в глазах, и сине-голубой взгляд задержался на его лице…

— Да, — угробила тонкий момент Юлька, — познакомьтесь. Это Даша, мы раньше вместе работали. А это Игорь Николаевич, мой хороший знакомый.

Они чинно раскланялись полупоклонами, плеснули политесом.

— Как вам постановка, Даша? — культурничал беседой Власов.

— А черт его знает! — удивила его ответом она, не ожидавшего такой непринужденности легкой, что-то там другое про нее придумав. — Мой усталый мозг за плотно насыщенным действием на сцене не поспевает. То ли не дотягиваю до чистых истоков высокого художественного замысла режиссера, то ли «в консерватории надо что-то менять», — без улыбки, еще и цитатку Жванецкого присовокупив.

Власов кинул быстрый взгляд на Юльку. Собственно, ничего нового — напряженная, отстраненная маска на лице — защита. А Дарья эта успела перехватить его озабоченный взгляд и тоже посмотрела на Юльку.

— Юль, извини еще раз! Я действительно сильно устала, соображаю туго. Пойду, наверное, домой. Бог с ним, с этим продвинутым спектаклем.

— Ничего, Даш, — потеплела взглядом Юлька. — А ты что здесь одна?

— Да так получилось. Мы с сестрой собирались вдвоем. Но она застряла где-то в пробке. Позвонила, говорит, снег повалил, Москва встала.

Власов оценил, что она старается говорить максимально прямолинейно, однозначно трактуемыми фразами, как с ребенком, с которым стараешься разговаривать как со взрослым. И у нее получалось, но она немного перебарщивала, может, от усталости, о которой упомянула уже дважды.

— Надо досмотреть, — поделилась Юлька своими жизненными установками в форме утверждения, — если запланировали.

— А тебе спектакль нравится? — спросила Дарья.

— Нет, — четко ответила Юлька. — Но досмотреть надо.

А Власов не отрываясь наблюдал за Дарьей Васнецовой, как меняется выражение ее лица — вот она уже собралась ответить, и веселые чертики запрыгали в глазах, но тут вспомнила, с кем разговаривает, и чертики исчезли, уступив место легкому напряжению.

— Как работа? — поменяла она неожиданно тему.

— Хорошо. — И Юлька принялась рассказывать про коллег, о делах офисных, новостях.

Игорь не слушал, потягивал коньяк, бесцеремонно разглядывал девушку, кивавшую по ходу Юлькиного повествования и старавшуюся скрыть, что пропускает поток информации мимо.

— А где ты теперь работаешь? — спросила Юлька.

— В творческом объединении, — ушла от прямого ответа Дарья.

Громко, настойчиво и длинно прогремел первый звонок.

— Ну что ж! — с боевым настроем сообщила девушка. — Я домой. А вам пожелаю приятного просмотра!

Поднялась со стула, подхватила со стола свою стильную сумочку-клатч, улыбнулась только Юльке:

— Я рада, что у тебя все хорошо, Юль. — Перевела взгляд на Власова: — Всего доброго, Игорь Николаевич.

— Все-таки уходите? — Он немного опешил от такой стремительной перемены событий.

— Да, как-то сегодня с приобщением к искусству у меня плохо получается. — И быстро перевела взгляд на Юльку: — Пока!

— Пока, — ответила ей Юлька.

Он смотрел вслед уходящей Дарье и с досадой думал, что с удовольствием послал бы этот спектакль к чертовой матери, туда же и сегодняшнюю партнершу театральную и поехал домой. Лучший вариант — отвез бы Дарью Васнецову домой, идеальный — домой к себе.

Но он будет досматривать постановку. С Юлей.

— Расстроилась? — участливо спросил он у загрустившей Юльки.

— Ты про то, что она шутила? — печально улыбнулась Юлька.

Власов кивнул.

«Как с ней Байков живет? Привык, наверное, как привыкают к болезням родных людей», — подумалось ему.

— Нет, не расстроилась. Васнецова, она всегда такая. — И попыталась объяснить: — Когда она входила в офис, с порога шутила, и народ как просыпался. То ходили еле-еле, переругивались, а стоило ей войти — и все улыбаются, громко разговаривать начинают, смеются, даже из других отделов приходят пообщаться с ней. Она острит постоянно, она так разговаривает, у нее так мысли устроены, образ мышления. Я большую часть того, что она говорит, не понимала…

Длинно, громко и раздражающе прозвенел второй звонок. Юлька дождалась, когда он закончится, и продолжила говорить:

— Но знаешь, Даша единственный человек за всю мою жизнь, который извиняется передо мной.

Она всегда искренне извинялась, когда шутила и замечала, что я тоже слушаю. Подходила ко мне и извинялась, но так, чтобы только я слышала и чтобы не давать повода остальным надо мной шутить. Я понимала.

Юлька помолчала, допила остатки шампанского, поставила бокал на стол и задержала на нем взгляд.

— А однажды она мне предложила: «Юль, давай я тебе объясню самые распространенные анекдоты, логику интриги, шутки. И мы их запишем, чтобы ты их знала и не терялась, если их при тебе расскажут, особенно в незнакомой компании. Чтобы ты могла себя более спокойно чувствовать». И она мне записала больше тридцати анекдотов и объяснила эту логику-интригу. Специально для этого со мной после работы оставалась. И я поняла основное, что весь смысл шутки именно в том, что логика там нарушена. Я все, что она записала, наизусть выучила, и действительно мне стало намного легче. — Юлька посмотрела на Власова. — Мне ее очень не хватает. Я рядом с Дашей чувствовала себя спокойной, защищенной, как с папой. Но она так неожиданно ушла из корпорации. Она сделала блестящую карьеру за несколько лет, ее кандидатуру уже утвердили, и через два месяца Даша должна была занять должность одного из руководителей в управлении. Но она все бросила и ушла. Так никто и не знает почему и куда…

Ее прервал третий громкий звонок. У Юльки поменялось выражение лица с грустно-задумчивого на сосредоточенное и деловое. Она сняла сумочку со спинки стула и твердо заявила:

— Идем. Надо досмотреть спектакль.

Власов про себя от души выругался.

Второй акт спектакля прошел без его участия, нет, физически он присутствовал, сидел рядом с Юлей и думал, посмотрев на нее, что выражение ее лица скорее соответствует наблюдению за проведением лабораторного опыта: что происходит, не совсем понятно, а итог туманен.

За каким хреном ей вообще дался театр, если большую часть происходящего на сцене она не догоняет, не просто, не криво, не боком — никак не догоняет отсутствующим рудиментарным органом? Впрочем, это ее дело.

А у него имелось свое. Дарья Васнецова.

Что теперь с ней делать? Искать? Настаивать на продолжении знакомства?

К концу спектакля Власов понял, что ни искать, ни предпринимать попыток разузнать о ней подробней и никаких иных телодвижений в данном направлении он делать не станет.

Если эта встреча на самом деле из области божественных шуток и Провидения, значит, пересекутся их пути еще раз, если нет, то, значит, привиделось ему что-то, не судьба! Да и смешно это, в его возрасте, с его опытом и знанием жизни: увидел и — женюсь!

Он, наверное, задремал, открыл глаза, когда его легонько потрясли за плечо.

Врач Антон Иванович, оперировавший Дашку, беспредельно вымотанный, в мокрой от пота хирургической робе. Сел рядом с Игорем на диван, снял с головы шапочку, потер с силой большой ручищей лицо.

— Нормально все. — И еще раз потер лицо. — Значит, картина клиническая следующая: тяжелое сотрясение мозга, но обошлось без пролома и трещин черепа, уже вперед скажу я вам. Перелом трех ребер справа, одного слева, перелом правой ноги. Разрыв селезенки зашили. Серьезный ушиб правой почки, было небольшое внутреннее кровотечение — остановили. Основной удар пришелся на правую сторону, рука цела, но трещина ключицы, синяк будет на все тело. И это ничего бы, но она долго находилась в угнетенном, сжатом состоянии и почти не могла дышать, кислород не поступал в кровь. При этом тело во множественных порезах осколками битого стекла, некоторые с подкожным проникновением, пришлось доставать и зашивать, но из-за них она потеряла много крови. Поэтому состояние тяжелое. Но есть обнадеживающие факторы — позвоночник цел, ни трещин, ни ушибов, при таких-то травмах, и второе: она очень здоровая девочка, сейчас по-настоящему здоровые люди редкость.

— Насколько тяжелое? — не поддался успокаивающей последней фразе Власов.

— Очень тяжелое, Игорь Николаевич, — перестал ободрять доктор. — Травмирующие составляющие, полученные ею, сами по себе не так страшны и опасны, а вот то, что она потеряла много крови и организм долго находился почти без поступления кислорода, осложняет картину. И не буду лукавить, может проявиться еще большими осложнениями. Я вообще не понимаю, как она умудрилась сохранить присутствие духа и хоть как-то дышать!.. Вот так-то!

— Что надо делать? — собрался воевать Власов.

— Вам обязательно отдохнуть, плотно поесть и выспаться. Как доктор, рекомендую выпить грамм сто. Она сейчас в палате реанимационной интенсивной терапии. До завтрашнего вечера будет подключена к аппаратам, и мы будем поддерживать ее в бессознательном состоянии. Так что, сами понимаете, увидеть ее раньше завтрашнего вечера нельзя. — Он похлопал Власова по колену, вставая с кресла. — Отдыхать, отдыхать, Игорь Николаевич.

В областной центр Власову приходилось наезжать часто, но квартирой в городе он не обзавелся, предпочитая останавливаться в одной и той же гостинице. Здесь его знали давно и принимали, состоятельного и известного в области, а оттого родного и любимого постояльца, с распростертыми объятиями и неизменно достойным уровнем сервиса.

Он предпочитал один номер с прекрасным видом с балкона на речку, набережную и парк и, предварительно забронировав, останавливался всегда только в нем. Но, подъезжая к гостинице, вспомнил, что сегодня номер не заказывал и в гостиницу не звонил, и поморщился от досады.

Он не был капризно-разборчивым, придирчиво соблюдающим статусность, презрительно-отстраненным хозяином жизни, хотя, конечно, давно привык к определенному высокому уровню и стилю жизни, не замечая и давно особо не отдавая себе в этом отчет.

Но именно сейчас ему, как никогда, требовалось место покоя, некое состояние внутренней тишины — осмыслить в полной мере, что произошло, пережить, победить и отпустить страхи за Дашкину жизнь и мысленно побыть с ней.

Принимая решение, куда ехать, он подумывал, не вернуться ли домой. В свое хозяйство, а к вечеру обратно в больницу. Но понял, что покоя ему там не дадут, придется решать массу рутинных срочных вопросов, ликвидировать проблемы. Может, это и неплохо, отвлекло бы от тяжелых переживаний, тревожных раздумий, но ему хотелось тишины, и Игорь поехал в гостиницу.

— Здравствуйте, Игорь Николаевич! — радушно улыбаясь, вышла навстречу дорогому гостю из-за стойки администратор.

— Добрый вечер, Елена Ивановна, — поприветствовал, не окрасив голос эмоциями, он. — Мой номер свободен?

— Да! Так удачно, именно сегодня освободился! — обрадовалась Елена Ивановна и спросила любезно-уважительно: — Воды?

Здесь знали все его вкусы и пожелания — утренние, обеденные, вечерние, ночные. Что может ему понадобиться, если он устал и не в духе, что предпочтет, принимая гостей, какую машину ему надо заказывать и с каким водителем, если он не за рулем своей. Как выглаживать его рубашки и какой горячести кофе подавать на завтрак.

Однажды у него разболелась голова после трудных переговоров, и среди ночи он почему-то не стал звонить, а сам спустился вниз. Взять таблетку у портье. Дежурила в ту ночь молоденькая, незнакомая Власову девчушка, увидев его, разволновалась, засуетилась, все извинялась и, совсем с перепугу растерявшись, достала какую-то папку и быстро стала перелистывать страницы в поиске нужной информации.

Власов перегнулся через стойку, забрал у нее из рук папочку и слегка прибалдел, обнаружив, что держит в руках досье на себя самого.

— Вы что, собираете досье на клиентов? — грозно, но в меру спросил он.

— А как же! — закивала от усердия девчушка. — На постоянных клиентов обязательно!

— И с какой целью? — хмурил недовольно брови Власов, перелистывая страницы из папки.

— Чтобы обеспечить максимальный комфорт и удобство во время их проживания! — оттараторила заученный урок девушка.

— И какую информацию вы там сейчас искали?

— Нет ли у вас аллергии на какие-нибудь медикаменты!

— А что, здесь и про это есть? — понемногу начал резвиться Игорь.

— А как же! — повторила, видимо, любимую фразу девчушка. — А вдруг вы заболеете или еще чего!

— Действительно, или еще чего, — хмыкнул Власов.

Наткнулся на запись: «Сексуальные нужды и предпочтения: устойчивая гетеросексуальная ориентация. Девочек и иные интимные услуги не предлагать!» Последняя фраза была дважды подчеркнута красным.

«Интересно, — подумал Власов, — а имена и координаты женщин, которых я приводил, они записывали?»

У него даже голова прошла, так он развеселился. Пролистал досье, в которое старательно занесли информацию о его бытовых, житейских привычках и предпочтениях по пунктам и подпунктам. Имелся там и пункт о здоровье, разбитый на подпункты: хронические болезни, лечащий врач, аллергии и кому сообщать в экстренных случаях. Напротив всех подпунктов стояла запись «нет», кроме последнего, там карандашом знак вопроса.

Власов отдал девуленьке досье и, ткнув пальцем в этот карандашный вопрос, продиктовал номер Кондратьева. Ну а к кому еще обращаться в экстренных-то случаях, как не к начальнику областного МЧС?

Таблетку не взял и ушел спать.

Воду, про которую сейчас спросила Елена Ивановна, — холодную, без газа, с долькой лимона — в большом стакане ему доставляли в номер по умолчанию вечером. Он и не замечал уже, принимая как должное, делал пару глотков, ставил в холодильник, а выпивал утром, как только просыпался.

Нет, все-таки сервис высокого уровня и достойное внимание к постояльцам, пусть даже в рамках «Любой каприз за ваши большие деньги», — это вещь!

— Воду, — подтвердил ожидания администратора Власов, — а кто сегодня из поваров?

— Константин Михайлович, — улыбнулась Елена Ивановна в ту же обойму известных пристрастий любимого постояльца.

Поздние сумерки притушили, размазали четкие контуры деревьев, от реки тянуло легким освежающим ветерком, даже не ветерком, а движением воздуха, снимающего раскаленность дневного жара. Вдалеке по набережной прогуливались люди. Сюда, на балкон, где за столиком расположился Власов, доносились музыка, смех, гул большого города, успокаивая своей обыденностью, постоянством незримого присутствия.

Войдя в номер, он сразу прошел на балкон, сел в большое удобное плетеное кресло и понял, что именно этого момента подсознательно ждал, отъезжая от больницы. И заказ, который доставил в номер официант, попросил сервировать здесь, на балконе, на удобном небольшом столике.

Выпив первую рюмку ледяной, тягучей водки, опустившейся внутрь, как подарок Божий, закусив настоящим соленым бочковым хрустящим огурчиком, Власов пожалел, что не курит. И ругнулся:

— Да какого хрена!

Делать какие бы то ни было движения не хотелось, да и не моглось уже, если честно, поэтому он взял сотовый и позвонил администратору напрямую:

— Елена Ивановна, у меня просьба. Мне нужна пачка сигарет. — Он назвал марку и добавил: — Да, и еще: пусть откроют номер вашим ключом.

— Конечно, Игорь Николаевич!

Она пришла сама, выказав особую уважуху, и принесла ему на балкон не только сигареты, но и зажигалку с пепельницей, помялась, хотела, видимо, что-то спросить, но, присмотревшись к выражению его лица, передумала, пожелала приятного отдыха и ушла.

Хорошо, что не спросила, мог бы сейчас послать влегкую!

Власов поел ушицы, тройной, настоящей, густой, пока совсем не остыла, и под ушицу выпил вторую рюмку, прочувствовал момент божьего протекания и закурил.

Тогда он тоже что-то ел с большим удовольствием и почтением к еде. Тогда, когда увидел Дарью Васнецову во второй раз.

Выдался очень теплый, почти жаркий, весенний день. Промотавшись полдня по Москве, проведя две продуктивные деловые встречи, решив положительно с чиновниками давно зависший вопрос, Игорь собрался пообедать в одном из ресторанов Макса, о чем и сообщил другу-ресторатору по телефону.

— Ты давай располагайся, обедай, позвоню, чтобы тебя облобызали. А я чуть позже подъеду, — отозвался на призыв встретиться Скоков.

Столик Власов выбрал на открытой веранде, собственно, и приехал именно в этот ресторан, чтобы посидеть на воздухе, подальше от центра и суеты Москвы.

Веранда выходила на небольшой участок, обнесенный забором, вдоль которого высадили деревья, создававшие ощущение уютной загородности. По распоряжению Макса участок засеяли травой, проложили дорожки, оснастили освещением грамотным и установили три легкие беседки с отдельными столиками, рассчитанные на небольшие компании. Получилось весьма симпатично, забор и деревья как бы дробили, отсекали навязчивый шум города.

Власов прямиком направлялся через зал на веранду, но метрдотель поспешил предостеречь от такого выбора:

— Игорь Николаевич, там у нас в беседках сегодня отмечают детский день рождения. Дети, шум, гам, и у них большая развлекательная программа с играми и всякими соревнованиями.

Власов приостановил движение, прикинул, насколько монтируется его настроение с детским весельем, и решил — ничего, терпит, если начнет раздражаться, переберется в зал.

Поначалу Игорь сосредоточился исключительно на обеде, поняв, что проголодался, и особо не обращал внимания на детский корпоратив. Но, утолив первый, самый неприятный голод, перейдя к безалкогольному окончанию обеда, расслабил тело, откинувшись на спинку стула, положил руку на перила балюстрады и обратил свой взор на лужайку.

Детей оказалось много, штук десять, может, и больше, почему-то он их посчитал штуками, даже улыбнулся этой мысли, взрослых же на этот отряд приходилось человек семь. Детишки, лет пяти-семи, не больше, раздухарились весельем не на шутку — визжали, смеялись, прыгали, хлопали в ладоши. В данный момент участвовали в какой-то соревновательной игре на победителя и очень старались.

Антураж праздника соответствовал — разноцветные надувные шарики, поздравительные смешные плакаты, мягкие зверушки, большие бумажные цветы, воткнутые в землю. И трое взрослых в костюмах Зайца, Бабочки, почему-то розовой Белки.

Всем этим шапито умело, ненавязчиво, но строго руководила одна девушка.

Власов почувствовал легкую досаду, что никак не может ее рассмотреть, — занимаясь детьми, она постоянно находилась к нему спиной. А он, дивясь самому себе, понял, что как-то сильно заинтересовался барышней. Странно для него, особенно если учесть сегодняшнюю «затейливую» ночь, проведенную с Галей, и то, что незнакомку он лицезреет исключительно с тыла, любуясь бесспорно привлекательной его мягкой составляющей и ножками.

— Что, призадумался о потомстве? — отвлек его от увлекательного созерцания Макс.

Власов встал, вышел навстречу из-за стола, они пожали руки, приобнялись, похлопав друг друга по плечу — ритуальное приветствие близких друзей мужского пола.

— Привет! — искренне порадовался встрече Власов.

— Поел? — спросил Макс и пожаловался: — А я голодный. — И он быстренько начал диктовать заказ официанту, сопровождавшему его прибытие, прервался и спросил Игоря: — Махнем?

— За рулем, — покачал головой Власов.

— Ребята отвезут. И тебя, и меня, и Федьку — он сейчас подъедет.

— Тогда всенепременно, — согласился Власов.

Макс вернулся к обсуждению заказа, а Игорь посмотрел на поляну, отыскивая глазами девушку.

И тут она обернулась. А у него чихнуло сердце и жаром дохнуло в солнечное сплетение.

Даша. Дарья Васнецова.

В легком шелковом платье с широкой юбкой чуть ниже колен, с короткими рукавами, свободном сверху и облегающем в талии. Волосы распушены и подхвачены двумя заколками с боков.

У него горло перехватило, до того она показалась ему хороша! И это платье светло-серых и насыщенно-голубых оттенков делало ее глаза еще более загадочными и яркими.

Она присела на корточки, утешая какого-то мальчугана, проигравшего видимо, что-то ему сказала, вручила утешительный приз, вытерла слезы, и пацан, позабыв плакать, вприпрыжку побежал в беседку, где детей уже рассаживали по местам взрослые.

— Эй, Дагестан! — позвал его Макс. — Неужели о детях задумался?

— Нет, не о них, — усмехнулся Власов и быстро поднялся со своего места. — Я сейчас.

Она стояла на верхней ступеньке беседки и контролировала ситуацию с этой удобной позиции. И снова спиной к нему.

— Здравствуйте, Даша Васнецова, — поздоровался Власов.

Она резко развернулась, и в голубых глазах быстро замелькали мысли-выражения: узнавание, удивление — радость — хлоп! Что-то она там вспомнила — и легкое сожаление-разочарование. И тут же спряталась за приветливую отстраненность.

— Здравствуйте, Игорь Николаевич, — сказала с легкой, ничего не значащей дежурной улыбкой.

Вариантов ее любезной холодности могло быть до фига, он уже прикинул в уме как минимум три из них.

— Вы запомнили, как меня зовут, — усмехнулся он этой ее осторожной вежливости.

— Запомнила, — ровным тоном подтвердила она.

— Юля не моя любовница, она дочь моего хорошего знакомого, если вас это беспокоит, — продолжая улыбаться, сообщил он.

А она, посмотрев пару мгновений на него, вдруг весело и очень звонко рассмеялась. У нее был потрясающий смех — насыщенный, искренний, с легкой хрипотцой, заразительный.

— Беспокоило, Игорь Николаевич, — смеясь, призналась она, — я совершенно не знала, как с вами разговаривать!

— Поэтому сбежали?

— Нет. Действительно очень устала в тот день, да и Катька не приехала. — Она улыбнулась, озорно сверкнув глазами. — И, да, наверное, сбежала, представила, что надо еще говорить о чем-то и после спектакля, возможно, столкнуться, — и в туман, в туман, под хорошим предлогом!

К Дарье подбежала симпатичная девчушка с большим бантом, прикрепленным на распущенных черных кудрях, в праздничном платье, уже изрядно перемазанном.

— Это кто? — спросила требовательно и добавила: — Здрасте!

— Это Игорь Николаевич, — представила Дарья.

— Непосерженный начальник? — с серьезным выражением личика выясняла девчушка.

— Нет, Лиза, не непосредственный начальник, — рассмеялась Дарья и пояснила Власову: — Когда она не может выговорить трудные слова, придумывает им замену. Слово «непосредственный» нам пока не дается. Это моя племянница Елизавета, собственно, виновница сего карнавала, у нас день рождения, пять лет!

— Я не виновница! — возмутилось дитя и растолковало тете: — Ты что, Даша, виновница — это которая в тюрьме! А я девочка Лиза, у меня сегодня день рождения!

— Ну вот, как-то так у нас, Игорь Николаевич, — весело блестела глазами Дарья, — живо, непосредственно, с огоньком!

— Еще ничего не жгли! — оживилась необычайно возможной перспективой девочка Лиза.

— Даша! — подлетела к ним и вцепилась двумя руками в Дашу какая-то женщина. — У нас катастрофа! — И, обратив внимание на Власова, быстро протараторила: — Здравствуйте! Извините! Сережа Мельников опрокинул на себя графин с компотом!

Девочку Лизу как ветром сдуло к более интересным делам, чем какой-то знакомый Даши, тем более если он не «непосерженный» начальник.

— Извините, Игорь Николаевич, кажется, у нас началась мокрая вечеринка! — увлекаемая настойчиво женщиной, уходила от него Даша Васнецова.

— Подождите, Дарья! — придержал ее за руку Власов. — Давайте завтра встретимся!

— Увы, завтра мы уезжаем!

— Скажите номер вашего телефона! — настойчиво распорядился Власов.

— Даша! — нетерпеливо дергала ее за руку дама перепуганная. — Смотри, что тут творится! Они уже все обливаются!

Даша посмотрела на начавшийся детский беспредел веселья, быстро повернула голову к Власову и на ходу, уже следуя за тянущей рукой в беседку, прокричала:

— У администратора есть мой номер!

Власов развернулся и направился назад, на веранду, откуда на него с нескрываемым любопытством смотрели два его единственных близких друга — Макс и Федор, они же Скок и Багор.

Игорь с Федькой поздоровались — рукопожатие, полуобъятие, похлопывание по плечам. Расселись.

Пока он разговаривал с Дашей, уж накрыли щедрый и хлебосольный стол, ожидалось только горячее для Федьки и Макса.

— Симпатичная у тебя знакомая! — зашел чуть наискосок Макс.

— Новая пассия? — дополнил Федька.

Власов усмехнулся, посмотрел на беседку, где мелькала фигурка Дарьи, ликвидируя последствия опрокинутого графина с компотом, посмотрел на мужиков, выказывающих острое любопытство, и сообщил:

— Она будет моей женой.

Пауза. Немая сцена. Потрясение на лицах друзей.

— Тогда чего сидим? — возмутился Багор. — Наливай!

Власов усмехнулся воспоминаниям. Они тогда с мужиками добротно так приняли, не критично и без перебора, но хорошо!

Не виделись давно, из-за его редких посещений столицы и их бесконечных дел, да и много требовало обсуждений-решений.

Ну и само собой, кто ж его живым отпустит после такого исторического заявления, можно сказать — революционного!

Он рассказал им про встречу в театре и озарении, обозначившем будущий статус Дарьи Васнецовой в его жизни. Мужики недоверчиво качали головой, поражались, подсмеивались и поднимали тост за будущее «окольцевание» друга родного.

Макс, который уж третий раз был женат и имел двоих детей от предыдущих браков, настаивал, что все это хрень и такого не бывает.

— Просто захотелось тебе, Дагестан, девочку сильно и сразу, вот и напридумывал оснований, чтобы затащить в постель! На ней же крупными буквами написано, что такую на одноразовую койку не раскрутишь!

— Захотелось, не спорю! Но меня сначала по голове шибануло: «Будет моей женой!» — а потом уж и захотелось! — настаивал Игорь.

— Да ладно! — отмахивался Макс недоверчиво.

— Не скажи, Скок, — вступил в полемику Федька. — Я вот, когда свою Дианку увидел, сразу подумал: «Моя будет, никому не отдам!»

— Да ты со своей Дианкой полгода из кровати не вылезал, все дела завалил! И, только обнаружив, что вот-вот родителями станете, тогда и поженились! — возмущался Макс.

— Ну и что! — не уступал Федька. — Я же все равно знал, что на ней женюсь!

Кстати, Федька со своей Дианой прожили вместе уже пятнадцать лет и имели трех дочерей и младшего, долгожданного, как Федька говорит «долгоделаемого» сына.

Власов почесал руку и понял, что его с аппетитом заедают комары — темно, ночь спустилась, а он, погрузившись в прошлое, и не заметил.

Срочно предприняв стратегическое отступление, он перенес в комнату на стол закуску, оттаявшую, немного початую тремя рюмочками бутылку водки, закрыл балконную дверь, включил кондиционер и прислушался к своим ощущениям.

Спать не то что не хотелось, не звучало и вполнамека. Ладно, продолжим, раз такие расклады организм выбирает.

Настойчиво зазвонил сотовый, Власов автоматически посмотрел на часы — без четверти двенадцать.

— Дагестан, ты где пропал? Я тебе весь день наяриваю, только гудки слушаю!

— Привет, Скок. — Он опустился в кресло у столика, налил себе полрюмки и только тогда ответил: — Дашка попала в аварию.

— Так! — осмысливал Макс информацию. — Жива?

— Да. Но состояние очень тяжелое. — И выпил одним махом.

— Где это произошло? — деловым тоном выяснял обстоятельства Макс.

— У моего хозяйства.

— У тебя была?

— Не совсем. В детском лагере, по работе. И у меня. Это длинная история.

— Где она сейчас?

— В областной клинике.

— Ты в гостинице?

— Да.

— Сейчас приеду!

— Куда? Из Москвы?

— Да какая на х… разница! — возмутился Макс. — Часа за три доберусь при хорошей дороге.

— Не надо, Скок, — перегоревшим голосом отказался Власов и потер веки. — До завтрашнего вечера ее будут держать без сознания, а там…

Он налил себе еще полрюмки, посмотрел на бутылку в руке, мимолетно подумал, что надо бы ее в морозилку засунуть, и поставил на стол.

— Понятно, — резюмировал Макс. — Ты как?

— Нормально, — вдруг охрипшим голосом уверил Власов.

— Держись, Дагестан! — подбодрил Макс. — Ладно. Все. Позвоню.

— Бывай, — попрощался Власов.

Нажал отбой и услышал оглушающую тишину.

Хреново.

Может, ну на фиг, рвануть домой, загрузить себя убойно делами до завтрашнего вечера и вернуться?

М-да!

Он отнес бутылку в холодильник, лег поверх покрывала не раздеваясь, за что уставшее физически и морально тело поблагодарило ломотой в мышцах, прикрыл согнутой в локте рукой глаза. Давно надо было полежать, спина вон деревянная, и ноги-руки гудят, как провода под током высокого напряжения.

Телефон у администратора ресторана он взял, разумеется. И позвонил ей через пару дней, но номер оказался заблокирован, а абонент Власову не доступен.

Так. Сказала, что уезжает, наверняка за границу, а там другим номером пользуется. Но вернется же!

Подождем! Это вам только кажется, абонент телефонной сети Дарья Васнецова, что вы не доступны господину Власову. На сей раз он ничего на волю и самотек судьбы не отпустит!

Чтобы в Москве встретиться случайно второй раз да при условии, что он в столицу наезжает хорошо если раз в месяц! Это вообще нереально, то есть абсолютно! Значит, будет его женой!

И нефиг на Бога уповать — шанс Он ему уже дал, даже дважды.

Третьего не будет, если не воспользовался, профукал, не захотел или не заметил. Это господину Власову было доподлинно известно, как «Отче наш», ему и второго-то никогда не выпадало. Спасибо за интуицию и мозги, что первого шанса ни разу не прощелкивал!

Он, разумеется, мог разузнать о ней подробности за полчаса, вплоть до ее заграничного номера телефона, но решил, что прибегнет к этим мерам в крайнем случае. И он набирал и набирал ее номер каждый день, иногда по два раза, когда сильно уставал, испытывая теплую, успокаивающую радость, осознавая, что набирает ее номер. Странно и ну вот никак не свойственно ему.

Наверное, где-то через неделю, осатанев от разруливания очередной проблемы, с жестким разбором полетов, срочной ликвидацией последствий, наказанием виновных, выжатый, как лимон на барбекю, остывая понемногу, он вернулся домой, прошел в кабинет, рухнул в кресло, достал телефон и набрал ее номер — успокоиться.

И неожиданно вместо ставшего уже привычным автоматического голоса, оповещающего о блокировке номера, услышал длинные гудки. Он даже не врубился сразу, убрал трубку от уха, посмотрел на экран — вызов шел!

И только снова приложил трубку к уху, как услышал удивленный голос Дарьи Васнецовой:

— Да!

Власов резко сел в кресле, от усердия даже повернул голову вбок, в сторону телефона, в котором услышал ее голос.

— Здравствуйте, Даша! — полувопросительно поздоровался он.

Она недолго помолчала, видимо пытаясь сообразить, с кем разговаривает.

— Здравствуйте, конечно, но, простите, кто это?

— Игорь Николаевич, — представился он.

Юлька абсолютно права — у нее такой способ мышления, она думает юмором. Даже, казалось бы, простую фразу умудрилась чуть приперчить сарказмом.

— Ничего себе! — поразилась она. — Знаете, вы совершенно случайно мне дозвонились! Я всего на пару секунд поменяла симку, чтобы найти номер, который не записан в самом телефоне!

Ну, про случай Власову все гораздо лучше и подробнее известно, чем ей.

— Даша, вы еще на отдыхе?

— Да уж, на нем! — веселым голосом сообщила она.

— И где вы отдыхаете?

— В Италии. В такой симпатии-и-ишной стране!

— И как долго вы еще будете в этой симпатишной стране?

— Долго, Игорь Николаевич, — пожаловалась она. — Отдыхаем мы, как все русские люди, хорошо, только устаем очень!

Он легко рассмеялся. И тут же, влет, еще не осознав до конца, что творит, принял решение:

— Знаете, Даша, у меня как раз намечается командировка в Италию, я думаю, мы можем с вами там встретиться.

— Игорь Николаевич, — звонко рассмеялась Даша. — Я вам нравлюсь и вы за мной ухаживаете? Или у вас более простые интересы?

— Интересы у меня разные, Дарья, в основном сложносоставные, — усмехнулся он ее прямолинейности. — И да, вы мне нравитесь, а вот поухаживать за вами пока не удается, все-то вы куда-то убегаете! Вот встретимся, и я наверстаю упущенное.

— Не пугайте девушку масштабностью заявки! — звенела веселым голосом она. — Записывайте номер моего итальянского телефона, и я объясню вам, где мы живем!

Он записал. И они почему-то быстро и как-то скомканно попрощались.

Блин! Какая Италия! У него сейчас самая запарка — день за месяц идет! На пару дней уехать проблематично, потом до ишачьей пасхи не разгребешь!

Да ладно, разберемся! Заодно даст проявить себя заместителю и помощникам, трендюлей заранее навставляет, пригрозит репрессивными мерами и помашет поощрительными призами — обойдется!

И быстро, чтобы не передумать и отсечь пути отступления, набрал номер Федьки, у которого имелась, помимо прочего бизнеса, серьезная турфирма.

— Какая Италия? — удивился Федька. — У тебя там страда в разгаре! Тебя ж в Москву не вытащить!

— Какая страда, Багор? До основной страды еще с месяц! Ты вообще в теме сельскохозяйственных будней?

— А на хрена мне? У нас для этого ты есть! — рассмеялся Федька. — Тебя чего в Италию-то потащило, собираешься оливковые рощи в среднерусской полосе высаживать?

— Нет, собираюсь навестить Дарью Васнецову.

— О как! — выказал восхищение Федька. — Хорошее дело, и, главное, как романтично: в Италии! — с нажимом на последнем слове подколол друга Багор.

— Вот именно, — хмыкнул Власов. — Так что давай распорядись, чтоб твои девули подобрали мне хорошую гостиницу дня на три. Сейчас, погоди.

И он прочитал название местечка, которое продиктовала ему Даша.

— А хорошо твоя Дарья Васнецова отдыхает! — похвалил Федька. — В богатом месте! Итальянская Ривьера, природа, море, в основном частные виллы — красотища офигенная!

Он позвонил ей только после того, как разместился в гостинице, принял душ, легко перекусил в уютном летнем кафе у моря и смаковал, отпивая маленькими глоточками, совершенно потрясающий вкуснейший кофе.

— Пронто! — ответила она, почему-то по-итальянски.

— Здравствуйте, Даша, — поздоровался он, добавив бархатности тона.

Ему не ответили. Может, номер неправильно набрал? Нет, голос точно ее, он узнал. Власов позвал, чуть повысив голос:

— Даша?

— Здравствуйте, Игорь Николаевич, — отозвалась она, но почему-то не в трубке, а у него за спиной.

А перед ним возникла маленькая девчушка в пестрой маечке, шортиках в тон, с закрученным на макушке густым пучком волос, с большой книжкой, которую прижимала локтем к боку. И, радостно улыбаясь, хлопнула его ладошкой по ноге и заявила:

— Я вас помню! Вы не начальник! — И в подтверждение сделанного заявления помотала головой.

Так! Девочка Лиза. Племянница. Он помнил.

— Я думаю, Лиза, — вышла из-за его спины и подошла к племяннице Даша Васнецова, — Игорь Николаевич таки начальник.

— Но ты же говорила, что он не твой начальник! — положив книжку на стол и забираясь на соседний стул, выясняла девочка Лиза.

— Но чей-то он начальник точно, — уверила ее Даша.

Власов встал, выказывая уважение. Он успел оправиться от неожиданности, пока Лиза болтала, и рассмотреть Дарью успел, и запах ее почувствовать, так близко она стояла, и ощутить жар и желание в положенном месте, обдавшие горячей волной.

— Здравствуйте, Дарья, — повторил он с улыбкой.

— Еще раз! — озарила ответной улыбкой она, показав открытый телефон в руке.

Захлопнула крышку телефона, сунула солнцезащитные очки на шляпку, скрывающую ее волосы, и села на стул за столик. К ним уже спешил официант обслужить новоприбывших клиентов. Власов опустился на свое место, собираясь отослать официанта на время, пока они обсудят с дамами их кулинарные предпочтения данного времени суток.

Но вынужден был второй раз за последние несколько минут справляться с удивлением. Обе барышни одновременно заговорили с официантом по-итальянски, с взаимными улыбками приветствия, жестами, как с хорошим знакомым.

Лиза на чем-то недовольно настаивала, Даша не разрешала, а Власов ни черта не понимал и по-тихому заводился раздражением.

Она, наверное, его чувствовала и, отвернувшись от официанта, быстро пояснила:

— Лизка требует положить больше орехов, а ей нельзя.

— У меня здесь нет аллергии! — возмущалось дитя.

— Ну да! — кивнула Даша. — А ты по ней соскучилась и хочешь, чтобы она скорее вернулась!

— Даша! — требовал ребенок.

А Дарья огласила постановление:

— Вариантов два, но оба веселые! Либо как обычно, либо вообще без десерта.

Девочка Лиза задумалась, осмысливая предложенную альтернативу, а Дашка незаметно для нее кивнула официанту, утверждая вариант первый: «как обычно».

Власов хмыкнул. Закипавшее было раздражение смыло, как родниковой водицей, передавшейся ему Дарьиной жизнерадостностью.

— Почему это, Дашенька, без десерта — это весело? — выдала продукт размышлений Лиза.

— Потому что появляется возможность заменить его чем-то другим! — пояснила ей тетя.

Девочка Лиза наморщила лоб и погрузилась в трудные размышления.

Да уж, выбор не из легких.

— Мы обычно в это время гуляем и заканчиваем прогулку в этом кафе, здесь делают специально для Лизы очень вкусный десерт, — рассказывала она Власову, пока ребенок принимал решение.

— Тогда как обычно! — звонко провозгласила Лиза.

— Обычно уже пришло! — сопроводила Дарья появление официанта, поставившего перед Лизой предмет спора.

Лиза соскочила со стула, дождалась, когда официант установит сверху сиденья маленькую скамеечку и поможет ей сесть. Отодвинула по столу подальше книжку, чтобы не испачкать, придвинула к себе вазочку с красотой десертной, взяла ложку, вздохнула тяжко и принялась за дело.

— Можно посмотреть твою книжку? — спросил у нее Власов.

Не отрываясь от основного процесса, Лиза кивнула.

— Детские книги входят в сферу ваших интересов? — приподняла вопросительно брови Даша.

— Последнее время да. — Он не спешил раскрывать книжку, изучая обложку. — У моего близкого друга сыну через месяц исполнится три года. У них с женой три замечательные дочки, а сынишка младший, долгожданный, мой крестник. Я все голову ломаю, что подарить не банальное, не избитое, уж точно не машинку игрушечную…

Он замолчал, не закончив фразы, открыв первую страницу.

Рассматривая обложку, Игорь поразился — яркий, красочный рисунок загадочного замка, диковинных зверей, нестандартный, совершенно очевидно, не полиграфическая штамповка. Ручной переплет, очень тонкий ламинат, но когда развернул… Перед ним раскрылся объемный раскладной замок, столь тонко, филигранно выделанный, с башенками, флюгерочками, фигурками людей внутри, деревянными мостиками и переходами, с такими же объемными деревьями, кустами, блестящей речкой, животными вокруг замка.

— Потрясающе! — восхитился он. — Ручная эксклюзивная работа! Никогда не видел ничего подобного! Просто фантастика!

Он перевернул страницу, фокус с объемной картинкой повторился, только теперь это были фигурки короля с королевой и принца, стоявшего рядом с конем, сделанные столь тонко, подробно, даже посверкивали «драгоценности», надетые на них, с множеством мелких деталей, выражение лиц прорисовано настолько искусно, что становилось очевидным, что это сцена прощания, и без пояснительного текста.

— Господи, где вы нашли такую красоту? Да еще на русском языке! — Потрясенный искусством рисовальщика, он поднес книжку ближе к глазам, рассматривая совсем мелкие детальки.

— Это моя! — на всякий случай напомнила Елизавета, ради заявления оторвавшись от десерта.

— Не претендую! — уверил ребенка Власов и переспросил настойчиво еще раз: — Дарья, где можно достать такой шедевр?

— Это Даша делает! — вынырнула вторично из десерта девочка Лиза.

— В каком смысле «делает»? — тормознул Власов.

— Ну, Даша сама делает эти книжки, — растолковала непонятливому дяде Лиза. — У меня таких… — Она по очереди пораскрывала пальчики. — Три! На две меньше, чем мне лет!

И сыграла целый мини-спектакль. Растопырила правую ладошку, аж пальчики выгнув назад, прикрыла глаза, вертела плавно головой из стороны в сторону, приподняла плечики, медленно приложила ладошку к груди, произнося по слогам, растягивая гласные:

— О-бал-ден-но красиво! — Открыла глаза и предупредила: — Но я не отдам! — И продолжила поглощать десерт.

— Даша! — не знал, что и сказать от потрясения, Власов.

А она, легкомысленно пожав плечами, как отмахнулась от незначительного факта:

— Ну, у меня такое хобби.

— Какое хобби, Даша! — отверг недовольно небрежение предметом он. — Это произведение искусства!

Ничего подобного Власов не предполагал!

Убежденность, что она будет его женой, как-то само собой исключала нужность и необходимость изучать, прилаживать к себе: подходит — не подходит, умная-глупая, чем занимается. Все то, что сразу же включается подсознательно, когда знакомишься с женщиной, ну не знаю: влюбляешься или для начала просто заинтересовался. И приглядываешься: кто она, что собой представляет, какие интересы, чем занимается и так далее, до четкого понимания, до какой степени она тебе нужна и интересна.

Власов и так уж наполучал неожиданностей! Только позвонил, а она рядом, и прибалдел, как от легкого хука, не успев мысленно подготовиться: от ее легкого длинного просвечивающегося сарафана, шляпки, которая ей так шла, открывая стройную шейку, сияющих под итальянским солнцем сапфирной магией глаз!

Он разговаривал, отвлекался на девочку Лизу и параллельно плавился в нетерпении, подогреваемом жаром желания.

«Господи, еще столько вальсов вокруг разводить! Вот на хрена! Поставить бы перед фактом: ты выходишь за меня замуж! И утащить к себе в номер на все четыре дня!»

А тут еще того не чище! Мы и по-итальянски, как на родном, чешем, да с племянницей на пару! И чудо-книжки делаем!

Он встретился с ее смеющимися синими глазами взглядом и почему-то тут же остыл, как в море спокойное нырнул.

«Ну а что она должна лапти плести? — подумал Власов, вспоминая про мудрую стратегию, которой решил придерживаться. — Четыре дня в номере — это замечательно, но и вальсы вокруг неплохо! Давно ли ты, Игорь Николаевич, вальсы с дамами разводил? Да в прошлой жизни! А штурмом да нахрапом Дарью не возьмешь, скорее испугаешь, ищи ее потом, лови, уговаривай!»

И включил бизнесмена, попеняв снисходительно:

— Вы хоть знаете, сколько это стоит?

— Знаю! — разулыбалась Дашка. — У меня мама искусствовед!

— Так! — изобразил недовольное потрясение Власов. — Еще и мама искусствовед! А бабушки художницы-модернистки у вас нет?

Дашка приподняла плечи и развела руки в стороны извинительным жестом:

— Вот чего нет, того нет. Модернисток не держим.

— И на том спасибо! — улыбнулся одним уголком губ Власов. — Все полегче ухаживающему мужчине.

Лизавета шумно отодвинула по столу опустевшую десертную вазочку, вытерла губы тыльной стороной ладошки и оповестила:

— Я все! Идем!

— Нам надо домой, — пояснила Даша, извлекая из сумки кошелек. — Лизе пора спать.

— Я провожу, — утвердил Власов, жестом подзывая официанта, и расплатился, проигнорировав Дашины попытки сделать это самой.

Подходя к красивой ажурной калитке, спрятавшейся в зарослях растений, увивавших весь забор, отгораживающий участок, среди крон деревьев которого виднелись верхний этаж, мансарда и крыша дома, Власов поспешил предотвратить вежливое прощание с ее стороны:

— Даша, давайте пообедаем.

— Когда?

— Сейчас.

— С удовольствием, — легко согласилась она и, понизив голос, призналась: — Катька готовит лазанью, а я ее не очень люблю.

— Значит, мне повезло больше, чем вашей Кате, — шепотом ответил он, поддержав игру.

Он отказался от предложения зайти и дожидался ее, прохаживаясь вдоль улицы.

Она повела его вдоль моря в уютный рыбный ресторанчик на берегу, который порекомендовала для посещения. Проходя мимо цветочного лотка, Власов купил букет и преподнес ей.

— Ухаживание? — спросила Дашка, принимая цветы.

— Оно самое, — кивнул он. — Идемте отведаем разрекламированные вами морские продукты.

Он не ожидал и не предполагал даже, что ему понравится до такой степени.

Привыкший к необходимости быстрых, стремительных действий, продуманной плановости, к постоянной готовности решать несколько вопросов одновременно, как правило всегда горящих и срочных, к повышенной мере ответственности, он совсем забыл, а скорее и не знал вовсе, что можно вот так отдыхать!

Отключить внутренний секундомер, забыть, наконец, о делах и их горящей важности и прочувствовать полностью состояние внутреннего спокойствия, несуетливости, другой размеренности времени.

Столик, за которым они сидели, находился в нескольких метрах от плещущегося морского прибоя, блюда, которые им подавали, были выше любых похвал, холодное сухое белое вино в красивых бокалах на высоких ножках, тонкое, душистое, идеально подходящее меню и тихая беседа с красивой женщиной.

Власов первый раз в жизни в полной мере осознал и прочувствовал, что значит наслаждаться моментом!

Они обменивались впечатлениями о блюдах, об итальянской кухне вообще, Дарья рассказывала историю этого городишка. Он слушал ее вполуха, смотрел на нее и вдруг понял, что хочет на самом деле за ней ухаживать!

В классическом, истинном понимании этого слова!

Что никогда по-настоящему не ухаживал за женщиной, не испытывая в этом необходимости. Как-то всегда ухаживания сводились к минимальным усилиям по заранее известному и давно обкатанному сценарию и, продлеваясь недолго и уже незначительно, параллельно постели.

А это не то! Не то!

Конечно, если совсем уж классически, то подразумевалось долго, терпеливо и исчислялось месяцами. У него есть только эти четыре дня. Но он постарается, как сможет.

Игорь вдруг осознал: он не понимал раньше, что в самом этом этапе отношений сокрыто огромное количество красоты, очарования и какой-то глубинной правильности. Момента узнавания друг друга — мыслей, привычек, привязанностей, сдерживания мужчиной сексуальных желаний ради выказывания, утверждения и проявления уважения женщине и чистой радости оттого, что она принимает твое уважительное ухаживание с достоинством и благодарностью.

Господи, это ведь так просто и это так сложно и наполнено смыслом!

И еще он решил, что не предложит ей перейти на «ты», что позабытое всеми «вы» между мужчиной и женщиной придаст его ухаживанию немного позапрошлого века, насыщенности выдержанного коньяка, тонких духов, нечто из прошлой жизни.

— Как долго вы здесь пробудете? — спросила дама, занимающая все его мысли.

— Четыре дня, если считать сегодняшний и день отъезда. И я намерен полностью завладеть вашим временем и вниманием на эти дни, Дарья.

— Все свое время я вам не обещаю, а внимание уделю, — пообещала в тон ему Дашка.

Они гуляли до позднего вечера. Без всякого плана бродили по улочкам, поднялись по ступенькам и ушли далеко за пределы города и набрели на какой-то местный праздник, который отмечали шумные итальянцы во дворе просторного двухэтажного дома. За большим столом, накрытым белой льняной скатертью, местные жители пили вино, пели песни, смеялись, кто-то танцевал под аккомпанемент гитары. Увидев их, проходящих мимо, люди загомонили, замахали приглашающими жестами. Дарья поговорила с ними, перекликаясь через забор, и пояснила Власову:

— Они отмечают что-то вроде церковного праздника и приглашают нас присоединиться, утверждают, что так положено.

— А вы хотите, Даша, присоединиться?

— Это же интересно, Игорь Николаевич!

— Тогда вперед!

Домашнее вино, сыр, хлеб, местные национальные блюда Власов уплетал за обе щеки и постанывал от удовольствия, заражаясь итальянской темпераментностью. Дарью вытащили танцевать из-за стола, мужчины, не скрывая эмоций, выражали ей свое восхищение:

— Белла! Белла сеньорита!

Власов немного ревновал, любовался ею, движениями, грацией, но отвлекся, заметив на одной из женщин необыкновенно красивую шаль. И обратился по-английски к сидящим за столом. Ответила девчушка лет семнадцати, которая немного говорила на языке. Он спросил, где можно купить такую шаль.

— Бабушка спрашивает: для ваша жена?

— Си, — кивнул Власов.

— Идите за бабушкой, — указала ему жестом девушка.

Он поискал Дашку среди танцующих взглядом, она пыталась выучить движения, которые ей показывали женщины, и была полностью поглощена этим занятием, раскраснелась, сверкала глазами.

Девочка сопроводила его в дом, где пожилая женщина, наверное ее бабушка, достала из сундука и развернула перед ним шаль.

— Бабушка говорит: ваша жена достоин такой вещь.

Власов согласился — его жена достоин! И купил не торгуясь.

И итальянский народ пьет по праздникам за милую душу, не сильно отличаясь от русских. Они ушли под громкие возгласы разочарования, сопровождаемые темпераментными жестами и уговорами остаться.

Было совсем темно, когда Власов довел Дарью до калитки ее дома.

— Как рано вы просыпаетесь? — спросил он.

— Поздно, Игорь Николаевич, — покаялась Дашка. — Раньше одиннадцати даже не отзываюсь.

— Понял. Спасибо за вечер, Даша. — Он протянул ей шаль, упакованную в тонкую бумагу. — Это вам. До завтра.

— До него, — удивленно принимая подарок, согласилась Дашка.

Он поцеловал ей галантно ручку и ушел. Он был на полдороге к гостинице, когда она ему позвонила:

— Вы волшебник, Игорь Николаевич?

— Даже не учусь! — улыбнулся он.

— Шаль просто чудо! Красотища! Где вы умудрились ее найти?

— Как сказала мне одна итальянская дама: вы достойны такой вещи, Даша.

— Спасибо, — стушевалась она.

На следующее утро, пока Дарья Васнецова «еще не отзывается», Власов успел поработать, проконтролировать по телефону, как там без него дела, выслушать отчеты и раздать указания. Позавтракал в полной благости, разглядывая потрясающей красоты пейзажи с веранды третьего этажа гостиницы, где сидел за столиком. Подробнейшим образом расспросил администратора о вариантах проведения интересного досуга, выбрал и наметил для них с Дарьей наиболее приемлемые и понравившиеся ему. Распланировал, что и как хотел бы сделать, и отправился в порт воплощать план проведения сегодняшнего дня. Он позвонил ей ровно в половине двенадцатого.

— Да, — совсем не бодро ответила она.

— Если вы уже отзываетесь, значит ли это, что вы проснулись? — выяснял Власов.

— Не совсем. Шастаю по дому и прячусь от родни, жаждущей общения.

— Я помогу вам скрыться, Дарья, — усмехнулся он. — Через полчаса буду ждать вас у калитки.

— Как — через полчаса? — проснулась Дашка. — Мне бы хоть кофе выпить, а то я ничего не соображаю еще.

— Вот там вас родня и застукает! — легко рассмеялся Власов.

— Верняк! — пожаловалась Дашка.

— Тогда побег — лучшее средство. А кофе выпьем вне стен замка. Через полчаса. Договорились?

— Договорились, хотя это больше смахивает на «развод» под гипнозом.

— А что делать? — смеялся он. — Да, Даша, вас на море не укачивает?

— Нет.

Он преподнес ей маленький букетик мелких диких симпатичных гвоздичек, источающих насыщенный, острый аромат.

— Доброе утро, Игорь Николаевич, — приняла букетик Дарья. — Спасибо.

— Ну что, для начала взбодрим вас кофе?

— А для продолжения у вас есть план, — догадалась она.

— Обязательно, но это пока секрет.

Он арендовал небольшую яхту для плавания в рыбачий поселок, который, как многообещающе пояснила администратор гостиницы, находится в живописной бухте, где можно приятно провести время в местном кафе, в котором готовят рыбу утреннего улова, наслаждаясь вкусом и окружающими видами.

Власов собирался наслаждаться видом Дарьи Васнецовой, проводящей день в его компании.

До поселка, как он выяснил, чапать на яхте неспешным ходом часа три, которые тоже не остались обделенными его вниманием. Ему собрали в ресторане гостиницы, ничуть не удивившись заявке, большую корзину с закусками, посудой, двумя бутылками шампанского. Он сходил на маленький рыночек, который заприметил вчера, прогуливаясь с Дарьей по городу, купил фруктов, местный хлеб, домашний сыр.

И все это дожидалось их прибытия на яхте, шампанское охлаждалось в ведерке со льдом, а быстрый шкипер с хитрыми черными глазами, секущий все как надо, на ломаном английском обещал ему сервировать стол, расположенный на палубе под большим бело-голубым тентом, самым наилучшим образом «для синьорины».

Прогулочным шагом Власов подвел Дарью к яхте и сообщил, указывая на судно рукой:

— Я собираюсь похитить вас на целый день, Даша.

— Как романтично! — с наигранным значением посмотрела на него она и шутливо поинтересовалась: — А что-то там «и за борт ее бросает в набежавшую волну» не подразумевается?

— Разве что в целях демонстрации мужских подвигов по спасению дамы.

— Настора-а-аживает, — дурачилась Дашка. — Может, ну ее, демонстрацию, я и так уверена в ваших способностях.

— Тогда «ну», — поддерживая ее под локоток, помог ей взойти на яхту Власов.

Господи, какой же это был замечательный день!

Игорь поймал себя на том, что постоянно мысленно и вслух применяет эпитеты превосходной степени, целую гамму восторженных определений, понимая, что подсознание описывало его тогдашнее мироощущение.

Береговая полоса, вдоль которой они плыли, являла образчик природной красоты, но он смотрел на Дарью, которая казалась ему этим образчиком.

Она все придерживала шляпку, норовящую сорваться, подхваченную ветром, пока Власов не протянул руку и не снял ее совсем. Волосы рассыпались и флагом затрепетали по ветру.

— Вы в тени тента, дайте свободу вашим красивым волосам, — что-то вроде комплимента произнес он.

Они почти не говорили о работе и семье, лишь коснулись этих тем тогда на яхте.

— Как я понял, в Италии вы бываете часто?

— Да. Здесь живет моя мама со вторым мужем. Это их дом. Катя с Лизой приезжают сюда на все лето, а я в отпуска. Мама с Марио здесь редко бывают, они историки, а мама еще и искусствовед, специализируются на эпохе Возрождения, и им приходится много ездить по стране и за границу, а Марио еще и преподает в университете.

— Вы поэтому так хорошо знаете итальянский?

— Пришлось, — улыбнулась Даша. — Но итальянский легкий язык. Я его и не учила почти, сначала разговорную речь освоила, а уж потом стала писать-читать. Мне гораздо труднее с английским приходилось, ну не нравится он мне, и все!

— А чем вы занимаетесь, Даша?

— Анимацией. Я работаю на фирме, устраивающей детские праздники и представления.

— То есть в костюме водите с детишками хоровод? — не ожидал такой истории Власов.

— Я не вожу. Я исполнительный, креативный директор. Хороводы водят мои подчиненные.

— И большая у вас фирма?

— Такие фирмы не бывают большими, Игорь Николаевич. Генеральный директор, она же хозяйка, я вот — и все руководство. У нас четыре мобильные группы по пять человек, которые работают на выездах. Но наша фирма одна из самых известных, у нас заказы расписаны за месяцы вперед.

— То есть вы на мероприятия не выезжаете?

— Выезжаю, когда проводится масштабное мероприятие.

— Что значит «масштабное»?

Он не просто так выяснял подробности, ему было интересно, да и умысел тайный имелся, не без того.

— Ну, простите за банальность: олигархи разгулялись, детей на сорок представление, или благотворительные выступления в больницах и детских домах. Когда много детей, требуется очень четкая организация, выверенная поминутно связка всего. Вот я и выезжаю для этого.

— Вам это нравится, — утвердил он.

— Очень! — призналась Дарья. — Ну а вы, Игорь Николаевич, чем занимаетесь?

— Сельским хозяйством, — уклончиво ответил он.

— Вы совершенно не похожи на человека, занимающегося сельским хозяйством, — засомневалась она.

— В нашей стране, Даша, если всерьез и грамотно, сейчас этой отраслью занимаются люди с гарвардским образованием, ну или университетским, в костюмах за тысячи иностранных денег и прибамбасах от Гуччи и Луи Витона, со знанием нескольких языков. Сейчас это высокотехнологичное производство, это если на самом деле всерьез.

— А вы Гарвардом баловались?

— Нет, экономическое на родине получал.

— И вы технологии применяете?

— И их тоже. Но мы про работу не будем, ладно? Все-таки я хоть и на маленьком, но отдыхе, — ушел от подробных расспросов Игорь.

— А как ваша фамилия?

— Власов.

— Вам подходит, — чуть улыбнулась она и, задумавшись, повторила: — Власов, Власов, что-то знакомое.

— Это распространенная фамилия, — увел еще раз разговор в сторону он.

— Да, извините, — не стала выяснять Дарья.

Больше темы работы и семьи они не касались ни разу, только Игорь упомянул как-то в разговоре, мимоходом, что не женат.

Рыбацкая деревушка и на самом деле показала себя из-за скалы более чем достойной посещения. Вид — закачаешься!

Множество разнообразных рыбацких шхуночек и лодок, пришвартованных у длинных пирсов, деревянный настил на камнях по кромке моря, поднимающиеся вверх на гору домики с черепичными яркими крышами, цветами на окнах и балконах, белая высокая и узкая колокольня, возвышающаяся в самом конце деревушки, — все это в обрамлении гор, синего чистого неба и в отблесках моря.

Простые деревянные тяжелые столы и лавки, выставленные у самого края помоста, так что кажется, волны разбиваются о камни прямо у тебя под ногами, большие льняные зонты у каждого столика и вид на скалу, выступающую далеко в море.

Картинка с открытки: «Привет из Италии».

Как Дарья объяснила, здесь нет официантов, кафе, а скорее таверны, это семейный бизнес, хозяева сами готовят и сами обслуживают. К столику, который они выбрали с самым удачным ракурсом для любования пейзажем, как раз подходил один из хозяев, когда внезапно на пирсе возник многоголосый шум. Мужчины, до этого мирно занимавшиеся своими делами, о чем-то громко кричали, сопровождая крики жестикуляцией.

Тот, что подошел к ним, стал перекрикиваться с мужчинами на пирсе, не сдерживая эмоций и голосовых связок.

— Что случилось? — спросил Власов у Даши.

— К концу пирса подошел косяк рыбы, и все они побежали ловить ее на удочки, — пояснила она.

— Надо же! А я думал, сейчас драться начнут, — хмыкнул Власов.

— Нет, — веселилась Дашка, — они так всегда общаются, это же итальянцы. — И, блеснув лукаво глазами, предложила: — Игорь Николаевич, а вы не хотите с ними рыбу половить? У них здесь это принято, вам дадут удочку, ведро.

Он посмотрел в конец пирса, где уже столпилось человек пятнадцать рыбаков, по пирсу бежали запоздавшие.

— Давайте, вам же хочется! — подбадривала Дашка.

— Я не хотел бы оставлять вас одну, — стараясь не выказать и намека разочарования, уверил он.

— Да ладно! Меня не украдут, и я буду прекрасно проводить время, болея за вас! Я же вижу, вам хочется! И потом, все, что вы наловите, нам тут же приготовят, а если наловите много, закоптят и дадут с собой весь ваш улов. Поверьте, это потрясающе вкусно, вы такого наверняка не пробовали!

— Даша, меня не надо уговаривать, я только за! — принял вызов он.

Она быстро заговорила с хозяином о намерении Власова принять участие в рыбалке, который так и стоял возле них, печально поглядывая в сторону рыбаков. Но, выслушав Дашку, радостно закричал что-то, закивал и побежал в таверну.

— Чему это он так обрадовался? — посмотрел на убегающего хозяина Власов.

— Ах да! Я и забыла упомянуть! — нарочно лукавила Дашка. — Это еще и вопрос престижа. Их местное развлечение: они соревнуются между собой, кто из клиентов какой таверны больше поймает рыбы, когда косяки подходят к берегу. Даже ставки делают. Наш хозяин решил, что вы достойный кандидат для соревнований. Кстати, не каждый год такое случается.

Оценивший его хозяин рысцой на полусогнутых прибежал назад с удочкой и большим пластмассовым ведром и что-то затараторил, подгоняя Власова.

— Поторопитесь, Игорь Николаевич, косяк долго у пирса не задержится! — напутствовала Дашка.

Тавернщик почти бегом привел Игоря на пирс, громко переговариваясь с другими рыбаками, мужчины подвинулись, освободив место для новоприбывшего.

Власов, присмотревшись, как действуют местные, сообразил, что главное — это быстро вытаскивать леску с множеством крючков на ней и как можно быстрее снимать улов и закидывать обратно.

Рыбы было так много, что она цеплялась за крючки без всякой наживки, а вода казалась темной и словно кипела от ее непрерывного движения.

Власов словил азарт в момент и так увлекся, что про все забыл, рассчитанными, короткими движениями забрасывая-вытаскивая. Но умудрялся при этом о чем-то говорить, шутить с соперниками по спортивной ловле то на английском, то переходя на русский, но поняли бы они друг друга сейчас на любом языке, хоть на китайском, и еще успевал кидать взгляды на Дарью.

Косяк ушел на глубину, как ухнул, вода просветлела, успокоилась, вновь став прозрачной до самых камней на дне.

Всеобщий стон разочарования прокатился над пирсом. Игоря хлопали по плечам, показывали свои уловы. Уважительно крутили головой, вскидывали большие пальцы в знак одобрения, разглядывая, сколько он наловил, и все время что-то громко быстро говорили.

Власова, удочку и ведро, до краев полное рыбы, забрал хозяин таверны. Громко, шумно, поддерживая речь жестами, похохатывая, подвел к столику, за которым сидела Дарья. Она и перевела этот шум:

— Игорь Николаевич, вы побили рекорд среди посетителей, установленный три года назад. То есть вы теперь победитель и рекордсмен! — сверкая смеющимися глазами, пояснила Дарья. — Он говорит, вы тем самым укрепили репутацию его заведения, и в благодарность хочет угостить вас вином из своих домашних запасов.

— Ну, пусть угощает! — разрешил Власов.

— А еще он спрашивает: кто вы, откуда, они сделают о вас запись в специальной книге рекордов, и еще где вы научились так ловить рыбу?

— Скажите ему, что я из России, фамилия моя Власов, а рыбу у нас умеет ловить каждый пацан!

— Так и сказать? — уточнила Дашка, еле сдерживая смех. — А про Рейхстаг и победу сорок пятого ничего добавить не надо?

— Это, пожалуй, упустим, но суть вы уловили верно, — усмехнулся Власов.

Огромное блюдо с овощами, пузатый, литра на два, графин с холодным вином, хлеб домашней выпечки, еще теплый, в плетенке, две глиняные плошки с водой и ломтиками лимона для ополаскивания рук, огромные льняные салфетки, шкварчащие, прямо со сковороды жареные рыбешки, которые ты только что поймал сам, запах моря, шум волн, крик чаек, наползающая от скалы тень. И пусть маленькая, но достойно одержанная победа и единственно нужная тебе женщина напротив — это как сон. Как сон про счастье, про чистую радость!

Но Игорь не воспринимал это как нереальность, он жил в этот момент полной, абсолютно полной мерой, чувствуя, проживая каждую протекающую минуту. Всей мерой! Всеми чувствами! Как никогда! Как ни-ког-да!

Он подумал, что вот это и есть жить по-настоящему — всеми чувствами и еще чем-то высшим!

Они уплетали рыбу, запивали бесподобным вином, смеялись, обсуждая его выигрыш и как происходила сама ловля, вспоминали истории из своей жизни, из кинофильмов. Игорь заметил, что можно поплавать, пока они ждут коптящуюся рыбу, а Дашка смеялась:

— Хорошо, что вы не говорите по-итальянски! Они б вам памятничек соорудили! Местные считают, что в это время года купаться рано. Холодно. Вода, наверное, градусов двадцать, может, больше, для них все равно что прорубь у нас.

— Хорошая водичка, искупаюсь обязательно! — уверил Власов.

— Тогда будьте готовы, что соберется восторженная толпа на берегу и прохода от восторга вам не дадут.

— А как-то иначе нельзя? — решил он обойтись без крайностей.

— Можно нырнуть с яхты, там и лесенка для этого предусмотрена. По крайней мере, потрясенных зрителей будет только двое: капитан и его помощник.

Они вернулись поздно, усталые, немного загоревшие, просолившиеся от морских брызг.

Власов поплавал на обратном пути, нырнув с борта яхты под громкое, как и предупреждала Даша, обсуждение команды, потом они ели закопченную рыбу вкусности непередаваемой, запивали презентованным вином, и Дарья задремала, убаюканная ровным покачиванием яхты.

Игорь традиционно уже проводил ее до калитки, вручил незабытые цветы, упакованную в большую картонную коробку рыбу и бутылку шампанского, не распечатанную ими.

— Спасибо, Дашенька, за прекрасно проведенный день, — прощался он, целуя ей руку. — Завтра в двенадцать, как обычно, у калитки.

— Это вам большое спасибо за проведенный лень, Игорь Николаевич, а за рыбу отдельное огромное спасибо! А что, завтра опять в море?

— Нет, завтра мы с вами едем в Геную.

— Однако! — подивилась Дарья. — Ну, в Геную так в Геную, не в Васюки же!

Оказалось, Дарья знала очень много об этом городе, о его истории и взяла на себя функцию экскурсовода.

Еще один потрясающий день!

Всю дорогу до Генуи они практически не разговаривали, наслаждаясь видом, от которого трудно было оторвать взгляд. И, выйдя из машины, как-то сразу подпали под очарование города, словно провалились сквозь время.

Дашка принялась рассказывать, показывать и делала это с таким увлечением, что он заразился ее любовью к этому месту. Они бродили по улочкам, переулкам, заходили в лавочки и современные магазины, сидели в кафе, посмотрели недолго ярмарочное представление на площади. Снова бродили, долго сидели на лавочке, завороженные сказочным видом, и, пойдя дальше, набрели на уютное кафе и пообедали.

Он купил приглянувшуюся ей легкую шаль и тут же намотал Дарье на голову. Она звонко смеялась, разглядывая себя в витрины. Шаль подхватило и унесло ветром, и они догоняли хохоча, пока пожилой прохожий не поймал ее и не отдал Дашке. Она уговорила Власова на небольшую экскурсию на катерке вдоль берега и переводила ему все, что рассказывала экскурсовод, пока та раздосадованно на чисто русском языке не остановила Дарью:

— Дамочка, не надо делать за меня мою работу, вы мне мешаете! Для перевода у нас есть специальные наушники с записями, они продаются на причале!

И они, как нашалившие дети, хихикая, сбежали на верхнюю палубу, просто смотреть на проплывающий мимо берег без лишних пояснений.

Он не мог остановиться, покупал ей всякие безделушки, украшения, мороженое, какие-то местные сладости с лотков, цветы, она хохотала заразительным хрипловатым смехом, останавливала покупной разгул, даже ругалась немного, а он млел от кайфа и прозрачной радости внутри.

Они так нагулялись, что, возвращаясь, заснули на заднем сиденье машины. И ее голова лежала у него на плече, и во сне Власов дышал ее ароматом и улыбался.

Расставаясь у калитки дома, Дарья спросила:

— Игорь Николаевич, вы завтра во сколько уезжаете?

— В шесть вечера.

— А на завтра вы тоже что-то запланировали?

— Обязательно.

— А можно я предложу вам одну поездку? Здесь не очень далеко, часа полтора на машине, правда ехать придется в горы.

— Дашенька, да хоть пешком! — радостно согласился Власов.

— Это деревушка в горах, совершенно потрясающей красоты! Там выращивают особый сорт винограда, разводят коз, делают сыр и вино сказочной вкусноты. А еще женщины делают вышивки, это вообще фантастика. Все это можно купить, вы сможете привезти друзьям оригинальные подарки.

— Во сколько выезжаем? — улыбнулся краем губ Игорь.

— Давайте в десять, я специально раньше встану.

— Договорились.

Их принимали радушно — ну а как же! — громко, шумно, жестикулируя. И показали все, что гостям было интересно. Сводили на виноградники, продемонстрировали производство сыров, колбасы, отвечали на многочисленные вопросы Власова, а Дарья переводила без остановки.

Он накупил всего, что предлагали: и расшитые роскошной ручной вышивкой легкие мужские и женские рубахи, и длинные прямые женские платья, и головку твердого козьего сыра, и жесткую колбасу, и вино потрясающего аромата и вкуса…

Их усадили за стол, угощали, рассказывали, расспрашивали, и в какой-то момент местные женщины запели старинную многоголосную балладу.

И Власов, потрясенный силой и мощью этого хора, красотой песни, слушая, подумал, что в такой момент хорошо умирать… Когда ты переполнен величием красоты увиденного, пропущенного через себя и пережитого за эти дни и тебе напоминают о вечности и мимолетности жизни грустной, звучащей как церковная песнь, саднящей сердце балладой, плывущей между горами и высокими соснами.

Он еще чувствовал каждый миг, каждое проживаемое им здесь, рядом с Дарьей, мгновение, но уже прощался с ней, с Италией и всем тем, что переполняло его эти четыре дня…

И эта многоголосная печальная баллада была как точка в вырванном из суеты и жизни обыкновенной необыкновенном, похожем на сказку отдыхе.

— Я приду вас проводить, — уведомила Дарья, когда он помог ей выйти из машины у калитки дома.

— Буду очень рад, — сдержанно ответил Власов, передал ей кучу каких-то подарков, букет, купленный по дороге, поцеловал руку и уехал в гостиницу.

Он успел собраться, подтвердить вызов машины и поджидал Дарью в кафе возле гостиницы, потягивая напоследок превосходный кофе.

— Я не опоздала? — чуть запыхавшись от быстрой ходьбы, подошла к его столику Дарья.

Он встал, приветствуя, поухаживал, отодвинув и придвинув стул, когда она усаживалась, и подумал мимолетно, что ему будет не хватать этого ухаживания.

— Нет, не опоздали, у нас есть еще пятнадцать минут. Кофе?

— Да, наверное, — рассеянно согласилась она.

Власов сделал знак официанту, а Дарья вдруг заспешила словами:

— Я хотела поблагодарить вас, Игорь Николаевич, за чудесно проведенное время…

— Не надо, Даша, — перебил он. — Благодарить должен я.

И обрадовался, что вовремя подошел официант, принесший ей кофе.

Он не хотел обоюдных дежурных фраз, они испортили бы, разбили очарование. Он не хотел пустых разговоров, сопутствующих расставанию, — уезжающий уже мысленно в пути, а провожающий мается пустотой последних минут, ненужностью напутственных слов и торопится уйти.

У него все звенела в голове, а может, и в сердце звучащая в горной деревушке прощальная, переполненная грустью баллада.

Дашка его чувствовала, точно. Молча пила кофе, стараясь не смотреть на Игоря, и почему-то не было в их обоюдном молчании ни неловкости, ни неуютности, ни маеты несказанности.

Ко входу гостиницы подъехала машина, заказанная для него. Власов сделал знак официанту, положил на стол купюры и поднялся с места:

— Ну вот, Даша, мне пора.

Дарья поднялась со своего места, Игорь поухаживал, отодвигая ей стул, и они вместе вышли из кафе, медленно направляясь к машине.

Дежурный портье уложил его вещи в багажник, ловко принял купюру чаевых, чуть поклонился уважительно и исчез.

— Ах да! — спохватилась Дарья и полезла в свою объемную соломенную сумку-кошелку, достала пакет и протянула Игорю. — Это вам.

Власов развернул пакет и вытащил из него книгу с особой преосторожной почтительностью, ее книгу, другую, не ту, что рассматривал в первый день.

— Стянули у девочки Лизы? — улыбнулся краем губ.

Они посмотрели в глаза друг другу, понимая, проживая вдвоем этот момент, на котором кончилась их Италия.

Они не сделали за эти дни ни одной фотографии, не обсуждали прошлое, ни разу ни намеком, или вскользь не упомянули о будущем, о возможности продолжения знакомства — они проживали только настоящий момент, в котором находились эти дни. Вдвоем.

Их итальянские каникулы закончились. Прямо сейчас.

— Нет, — ответила Дашка, — это новая. Я доделала ее здесь.

Власов наклонился, взял ее руку и поцеловал.

И это был совсем не тот поцелуй, которым он целовал ей руки в эти дни, — ухаживающий, легкий, уважительный.

Этим поцелуем он выразил свое восхищение ее талантом, благодарность… и попрощался. Он поднял голову, заглянул ей в глаза и увидел там синие озера грусти.

— До свидания, Даша, — произнес он ровным, без красок голосом.

Она кивнула.

Он подошел к машине, открыл заднюю дверцу, намереваясь сесть, но она окликнула его:

— Власов!

Игорь повернулся, чего-то ожидая, чего-то…

— Это было красиво! — прочувствованно сказала Дарья каким-то особым тоном, озарив синей печалью глаз.

Теперь кивнул он.

Сел в машину, захлопнул за собой дверцу. Он не стал оборачиваться, чтобы узнать, уходит она или смотрит ему вслед.

Он уже скучал по ней. Сильно.

Он летел в самолете, рассматривал Дашкину книжку, дотрагиваясь пальцами, изучал объемные картинки, чувствуя устойчивое нежелание расставаться с этим необыкновенным творением, отдавать его кому-то. И усмехнулся про себя: «Она еще сделает, будут у меня ее книжки!»

Он чувствовал такую непривычную, незнакомую теплую печаль, легонько сжимающую горло и сердце, светлую, как паутинка на солнце, грусть по уже прошедшему и невозможности ни вернуть, ни повторить.

Он вдруг вспомнил строчки из не очень известной песни Окуджавы, годов семидесятых, непонятным образом всплывшие сейчас в памяти: «К чему мы перешли на «ты», за это нам и перепало, на грош любви и простоты, а что-то главное пропало».

Они не перешли на «ты», и у них что-то главное осталось!

«Это было красиво!» — сказала она.

Это было непередаваемо красиво и стало щемяще прекрасно, когда прошло и закрепилось воспоминанием.

У них теперь есть навсегда, как бы ни сложились их жизни — у них, у обоих, теперь навсегда есть четыре дня своей Италии и совместно пережитые, перечувствованные вдвоем моменты красоты.

И он летел в самолете, увозя с собой солнце, море, горы, природу, смех, разговоры, его ухаживание, ее уважительное приятие его ухаживания и их «вы». И сердце щемило отзвуками высокогорной баллады…

Власов почувствовал слезы, текущие из глаз, и резко сел на кровати, посмотрел на часы — полчетвертого утра. Он, оказывается, заснул, и во сне продолжая вспоминать Италию, проживая и чувствуя заново, до слез.

Сколько он спал? Часа три.

Он прошел в ванную, умылся холодной водой и задержался взглядом на своем отражении в зеркале.

«Ничего! — сказал он себе зеркальному. — Ничего, прорвемся!»

И быстро пошел к холодильнику, достал из морозилки водку.

В дверь настойчиво и громко постучали.

«Дашка!» — заколотилось сердце, на мгновение испугавшись самого страшного. Власов широкими шагами прошел к двери и рванул, распахивая.

— Привет! — Макс хлопнул его по плечу, сдвинул в сторону и прошел в номер.

— Привет! — Федька переступил через порог, заметил у него в руке бутылку, забрал и попенял: — А подождать товарищей?

Макс уже разулся, кинул портфель рядом с креслом, в которое сел, обвел взглядом подувядшую закуску на столе и сообщил:

— Сейчас все освежат, мы с Федькой заказали. Ну, давай наливай, чего ждать-то!

— Действительно, — поддержал Федька, усаживаясь на диван возле столика.

Власов достал из буфета и поставил на стол еще две рюмки, сел в кресло. Федька разлил, подняли, и Макс сказал:

— Чтобы Даша твоя скорее поправлялась!

Чокнулись, выпили. А Власов подумал, что ему надо снова умыться холодной водой, останавливая подступившие слезы.

— Рассказывай, — дал отмашку Федька.

Федька и Макс были его самыми близкими друзьями, по сути братьями и даже больше.

Они познакомились на распределительном флотском пункте, где их троих и еще парочку ребят из новобранцев отобрали в морпех.

Служить. Три года. На минуточку, в морской пехоте.

Их троих флотское начальство называло «студенты», таким образом сразу объединив в группу, потому что все трое угодили сюда с первого курса институтов.

Они сдружились с первого дня, того «отборочного» знакомства, да так и прослужили: спина к спине — и не расставаясь пошли дальше по жизни — спина к спине! Втроем — Федор Дробыш, Максим Скоков и Игорь Власов.

И прошли на этой службе такое! И участвовали в заварухах не детских, и…

Да до хрена! И рассказывать не стоит!

А знакомство и узнавание друг друга в те первые дни начавшейся службы проходило через сплошной хохот.

— Ты откуда? — спросил Федька у Макса.

— Из Москвы.

— Ни хрена себе! Тебя как угораздило-то из Москвы да из института в морпех угодить?

— А-а-а! — с досадой махнул рукой Макс. — Член не туда засунул! У моего однокурсника знакомая в швейном училище учится. Ну, мы как-то завалились к ним в общагу! Посидели, выпили с девчонками, песни попели под гитарку, а они вокруг нас как дивы гаремные — выбирай не хочу! А одна уж так меня окучивала, ну я и ответил взаимностью, и трахнул, как положено. И забыл, само собой. Я даже ее имени не помню, из Урюпинска какого-то, хер знает откуда! А она через месяц заявляется к моей матери, и ведь адрес узнала как-то, и все про меня разузнала. И заявляет: я, мол, беременная, он должен на мне жениться! А если не женится, то я заявление в милицию об изнасиловании подам, у меня пол-общаги свидетелей, его посадят! Я, говорит, для начала уже заявление в его комсомольскую организацию в институте написала. И не думайте, что отделаетесь! У меня в моем Жопинске дядя прокурор, так что у вашего Макса один выход! А мама ей так спокойно: «Девочка, он не может на вас жениться, его в армию забрали!» А девка не поверила. Я, говорит, все узнаю. Ну, маманя контрнаступление устроила, выяснила про эту деваху подробности. Оказалось, и дядя главный прокурор, и в Москве родственники непростые имеются. А меня уж прессовать начали, отвел в сторонку комсорг, предупредил, что на завтра назначено заседание комитета комсомола, где будут рассматривать мое дело. Ну, сами знаете — из комсомола, поездом из института, а там либо женись, либо садись. Мать бегом в военкомат, заплатила военкому, только, просит, не в Афган, куда подальше, и быстро! Я к декану, объяснил ему что и как, повестку показал, он мужик нормальный, иди, говорит, служи, я тебе академку по семейным обстоятельствам задним числом оформлю, вернешься, восстановишься.

— Поня-ятно, — протянул Федька, дослушав. — Да уж, дорогой тебе получился трах одноразовый, Максим Скоков: сунул-высунул и бежать, что-то типа: скок, скок, через мосток, и на бабу на часок!

Мужики грохнули хохотом и ржали еще час, уговаривая Федьку придумывать новые и новые рифмы.

А к Максу припечаталось навсегда, став его позывным и пожизненным прозвищем: Скок.

Федька-то свой позывной тогда же получил, в тот разговор на распределительном пункте, рассказав не менее нелепую историю своего попадалова.

— Ну а ты, Дробыш, откуда и как в морпех-то попал? — отсмеявшись вместе со всеми, спросил Макс.

— Да так же, как и ты: от тюряги в сапоги! Я из Сибири, в политехе учился. Поехали мы с компанией в выходные к другу моему на дачу. А недалеко от его дачи, прямо на речке, стоит станция научная, они там замеры всякие проводят, лед изучают, состав воды да всякое. Ну вот, мужики перебрали сильно, а я не в их градусе, решил прогуляться, надоели мне их пьяные базары и разборки. Иду себе вдоль речки, гуляю, слышу, кричит кто-то вроде как: «Помогите!» Я присмотрелся, а там к станции этой пришвартован наглухо понтон, а от него метра на два прорублена во льду траншея до квадратной полыньи. Возле этой полыньи на льду лежит мужик на животе, а руки по самые плечи в воде и орет.

Я к нему мотанул, дубленку на ходу скинул, ухватил за ноги и тащить, а он кричит: «Не меня, аппаратура тонет!» Ну, я тоже руки сунул в воду, он какой-то короб железный держит, сука, тяжелый, да еще зацепился за что-то, ну, я, дурак, и нырнул в прорубь, вытолкал ему этот короб. А лед уж под ним потрескивает, весна все ж таки. Я ему: «Руку давай, вытаскивай меня!» — а он: «Сейчас, только аппаратуру отнесу!» Мудак! Короче, он ее тащит, а лед трещит, он коробку на понтон поставил, сам на него забрался, а за мной возвращаться забздел, схватил весло, которое там валялось, и мне протягивает. А весло обледенело коркой, у меня руки мокрые, соскальзывают, не зацепиться. Вижу там, на домике, щит с инструментами, я ему кричу: «Багор давай!» — а он: «Да, да!» — и снова мне весло протягивает! Я ему: «Багор!» — и руками показываю на дом и багор с крюком. А он, козел, в ответ: «Держи! Держи!» — и снова весло тянет. Ну понял я: кранты мне! Не утопну, так отморожусь, вместо яиц елочка останется! Ну и ломанул через эту траншею, а она заледенела, еле продрался. Вылез кое-как, обматерил этого придурка: «Я ж тебе кричал: «Багор!» — а он мне снова весло тычет в руки: «Я же тебе весло давал!» Рванул я у него это весло и как въе… ему в лобешник. Ну, он в отключку, а мне хулиганка с тяжкими телесными. Маманя моя, святая женщина, как и твоя, Скок, побежала к военкому, дядьке моему двоюродному: спасай, выручай, только не в Афган! В какие-нибудь серьезные войска и подальше, так чтобы дело уголовное закрыли! Ну, он меня и отправил подальше!

— Да уж, — сделал выводы Макс. — Я хоть за хреновый, но трах пострадал, а ты, Дробыш, за благородные порывы и багор!

Ржали, конечно, все, а к Федьке приклеилось намертво: Багор.

Игорь же своим позывным и прозвищем на всю жизнь обзавелся чуть позже, уже в учебке. Хотя если честно, то все их три года были сплошной учебкой. Жесткой, на пределе, порой по-настоящему страшной, до кровавых мозолей и соплей, но это другая, мужская история.

А тогда был у них в учебке один чудак на букву «м», и, как назло, его койка оказалась рядом с койкой Игоря. Был у этого чудилы пунктик: увлекался он собиранием названий городов и так занудно, привязчиво всем рассказывал о любимом предмете изысканий:

— Это очень интересно! У меня дома на стене карта Союза висит и атлас старинный. Там такие есть странные названия городов, поселков! Вот, например, Кудымкар! Это откуда ж такое слово и что обозначает? Или город Ыб! Представляете, есть город с таким названием, или Пучеж, или Дно…

И он нудил, нудил, доставал их всех, перечислял, перечислял. Мужики не слушали, отмахивались, посылали куда подальше — бесполезно! Ему аудитория не требовалась, он бубнил, не обращая внимания, слушают его или нет.

Обычно они за день так выматывались, что тела не чувствовали, и засыпали, еще раздеваясь, после команды «отбой». А тут как-то легли и еще о чем-то договаривали с мужиками, обсуждали что-то — то ли организм начал привыкать к перегрузкам, то ли не так сильно их гоняли в тот день. А этот чудила, уловив, что Игорь вроде не спит, завел с нудным энтузиазмом свою шарманку про города. Власов не выдержал и взревел на всю казарму:

— Если ты не заткнешься, краевед хренов, я тебя… — Пообещал, в общем, матерно раскрашенных расправ. — Ты достал всех! Да-с-стал! — заключил свою пламенную матерную речь именно так, через «а», с ударением на этом слоге с большим чувством.

«Краевед» внял, уразумев, что еще слово — и бить будут непременно, заткнулся, как «просили». А казарма, отметив коротким дружным смехом выступление Власова, мирно заснула.

Утром, как водится, после команды «подъем», их выгнали в одних трусах на справление туалетных дел и зарядку. Пацаны горохом из казармы повыскакивали, а на улице — мать моя! — снег валом валит!

Любитель городов, оказавшись рядом с Федькой, Максом и Игорем, обняв себя руками за плечи от холода, пританцовывая, громко причитал:

— Ешкин Кудымкар! Мы куда попали? Это что, Воркута?

— Нет, бля, Дагестан! — возмущенным сарказмом ответил Власов, вызвав взрыв дружного смеха.

А Макс, не выпадая из коллектива, ухохатываясь до слез, спросил:

— Почему Дагестан, Игорек?

— Дастал, Дагестан похоже звучит! — заражаясь общим гоготом, объяснил Власов.

Все! Припечаталось намертво и на всю жизнь — позывной и прозвище Дагестан.

Но это чуть позже было, а тогда, на распределительном пункте, он им тоже рассказал свою историю попадания в морпех.

— Ну а тебя, Власов, как в эту засаду угораздило? — спросил Федька.

— Можно сказать, из-за женщины.

— О! — порадовался Макс. — Братан по несчастью! Наш человек! Что, в ЗАГС определяли под конвоем?

— Не совсем. Я из Владика, город, сами понимаете, веселый. И есть у нас там одна баба, за которой полгорода табуном бегает и заполучить пытается. Но тетка, — поделился он мужским восхищением, — класс! Убойная! У нее такие мужики были, горкомовские и из портовского начальства, все «козыри»! А тут я, пацан восемнадцатилетний, отбил ее у одного бандюгана, который настойчиво за ней ухаживал. Но она с блатными не связывалась. В общем, я в полном улете от кайфа, а она мне так, с улыбочкой объясняет: «Мальчик, ты, конечно, красавец и спортсмен и в постели боец о-го-го, но настоящая женщина — это очень дорогое удовольствие, вне зависимости, любовница она, жена или сожительница. Если ты не способен окружить ее достойным материальным вниманием, то всегда найдется тот, кто способен и мечтает это сделать. Извини». Ну а я набычился и говорю: «Пусть тебя это не волнует, со мной ты будешь в достойном материальном внимании!» Ну и пошел к одному подпольному миллионеру, его хорошо знал мой отец. У мужика подпольный швейный цех, он там «варенку» шил, джинсы, куртки, кожу клепал. Он меня взял, но предупредил: «За тебя поручились люди, которым я доверяю, поэтому станешь моим помощником, бухгалтерию вести, закупать и привозить материал, «светить» тебя на «туче» не будем, у меня продавцы там есть. Ты, Игорек, не крысятничай, не таскай по-тихому, я сразу пойму, будешь хорошие деньги и так получать».

Ну что, учебу я задвинул почти, днем работаю, ночи с красавицей своей провожу, в ресторанах, в развлекаловках всяких и в постели. Сижу я как-то в камерлючке потайном, за цехом, «капусту» по кучкам раскладываю: кучка на зарплату, кучка на закупку материала, кучка для милиции, кучка для бандюков, кучка на иные взятки, кучка чистой прибыли. Вдруг слышу грохот, шум какой-то. Прислушался и понял, что бандюки к цеховику моему нагрянули, денег больше требуют. И вроде как поджигать собираются. Понял я, что надо дергать! «Капусту» в газету завернул, с собой прихватил и через окошко заднее вылез — я знал, как там можно решетку отодвинуть. Вылез, прикрыл окно и только решетку на место задвинул, вижу: такое рыло мордатое в каморку заходит, сейф открытый увидел, проверил, а сейф-то пустой. Я ходу. А вечером узнал, что цех сгорел, а у Льва Иосифовича инфаркт. И тут я понял, что мне дергать из города куда подальше надо. Бандюки, конечно, не знают, что деньги у меня, но спрашивать сурово будут по-любому! Я к батяне, пристрой, говорю, куда-нибудь «капусту», пока Лев Иосифович выздоравливает, потом ему отдашь, а сам в военкомат, даже в институте ничего улаживать не стал. А там сидит красавец капитан с такого бодунища! Рожа свекольная, еле языком ворочает, спрашивает: «Ты что делать умеешь?» Я ему, конечно, хотел сказать, что для таких дел войска пока не придумали. «Плавать», — отвечаю. А он обрадовался, как ребенок: «О! Во флот пойдешь!» — и отметочку в деле сделал, только с бодуна не тот код поставил, вот и попал я в морпех. И привет, теперь пишу письма родине!

— Выходит, мы с тобой, Игорек, за трах пострадали, один Федька у нас за благородство! — вынес вердикт Макс.

Да уж, выходит!

Чего они только не прошли за эти три года! И чего только не постигли! Навыков «замысловатых» на уровне рефлексов на всю жизнь приобрели! У Федьки ранение, Макса, утонувшего уже, из ледяной жижи доставали, а Власов ничего, минуло — парочка ножевых, непроникающих, выпендривался рукопашной, когда надо было просто пристрелить козла. Ушибы, вывихи, трещины костей и легкие сотрясения мозга не считаются.

Послужили, в общем.

Их троих настойчиво и долго уговаривали остаться служить дальше, стать кадровыми офицерами, но они так же настойчиво и безоговорочно отклоняли предложения.

К концу службы у них имелись со-о-овсем другие планы. На троих.

Они досидели до семи утра, не злоупотребляя, зная, что завтра, вернее, уже сегодня трудный день предстоит. Мужики разошлись по своим номерам, а Власов заставил себя поспать хоть немного.

Его разбудил звонок телефона около десяти часов, номер незнакомый на определителе.

— Господин Власов? — напряженный женский голос в трубке.

— Да.

— Неверова Татьяна Анатольевна, — представилась женщина. — Моя группа работала в детском лагере «Солнышко» и куда-то пропала. Они должны были вернуться вчера вечером, но не вернулись и ни один из их телефонов не отвечает. Директор лагеря мне объяснить ничего не может или не хочет, настаивая, чтобы я связалась и выяснила все у вас. Что происходит?

— Татьяна Анатольевна. — Он потер ладонью глаза. — Произошло несчастье.

Он рассказал без подробностей, голые факты: имена погибших и оставшихся в живых, кто в какой больнице находится и в каком состоянии.

Она потрясенно молчала. Долго. Собралась, как могла.

— Я выезжаю! — отозвалась наконец.

— Не надо вам выезжать, Татьяна Анатольевна, — остановил он ее естественный порыв. — Все, что необходимо здесь, на месте, я сделаю, вы возьмите на себя проблемы в Москве, оповещение родственников, отправку сюда тех, кто решит приехать. — Сделал паузу перед самым трудным. — Тела, документы и сопровождающих я отсюда отправлю, примите их там.

Она заплакала. Власов молчал и слушал, как она плачет. Он бы поплакал вместе с ней, если бы мог.

— Да, — сказала она. — Я все сделаю.

— Татьяна Анатольевна, сообщать родным Васнецовой не надо, я сам с ними поговорю.

— Да, я поняла. — И плакала потрясенно. — Господи, как это могло случиться?!

Он не знал ответа на этот вопрос, он его себе старался не задавать, чтобы попусту не растрачивать силы.

— Давайте мы об этом потом поговорим, — успокаивающим тоном обратился он к ней. — Нам сейчас о другом надо думать. Давайте совместными усилиями сделаем то, что можем.

— Да, конечно! — Она сумела справиться с собой, перестала плакать. — Спасибо вам, я понимаю, вы не обязаны…

— Татьяна Анатольевна, будем постоянно на связи, звоните в любое время суток, надо согласовывать наши действия.

— Да, — подтвердила она и отключилась.

Власов устало потер лицо ладонью, будто и не спал и все тянется, тянется и не кончается вчерашний день.

Ладно. Надо действительно заняться делами скорбными. Но сначала…

Состояние стабильное, объяснили ему, ухудшений нет, на шесть вечера запланировано выведение Даши из бессознательного состояния.

Власов принял контрастный душ, заказал в номер много горячего крепкого кофе, плотный завтрак и засел за телефон.

Сначала по больницам, узнать, как дела у других пострадавших, потом по милициям, ГАИ, районным и областным администрациям…

Где-то через час подтянулись мужики, выпили оставшийся кофе, заказали еще и завтрак к нему.

— Давай так, Дагестан, — предложил Макс, — мы в район, там займемся этими делами, а ты тут, с Дашей. Я так понимаю, и погибшие, и раненые все там?

Игорь кивнул:

— Здесь только Дашка и еще две девочки.

— Давай контакты: кому, что, где, — подхватил Федька. — Да и эту Татьяну Анатольевну на нас замкни.

— Хорошо, — согласился благодарно Власов.

Она продиралась, продиралась через непонятную, плотную тьму, не понимая, почему стремится туда, но чувствовала, что именно туда ей обязательно надо попасть, туда, где светлеет что-то и, кажется, зовет…

— Вот так! Вот молодец! — подбадривал ее незнакомый добрый голос. — Открывай глаза! Даша, давай посмотри на меня!

Она разлепила веки и увидела размытое большое голубое пятно, которое двигалось и, похоже, говорило.

Она снова закрыла и открыла глаза. Пятно стало приобретать четкие контуры и оказалось медицинской рубашкой, надетой на незнакомого большого мужчину.

— Молодец! — похвалил ее за что-то мужчина — Ну, как ты у нас тут?

«Где — у них?» — подумала она растянутой длинной мыслью.

— Давай-ка проверим, — бодрым тоном сказал он и показал ей три пальца. — Сколько пальцев?

— Три, — еле слышно пролепетала она.

— Хорошо! — обрадовался мужчина ее знанию математики, отвернулся и приказал куда-то в сторону: — Дайте ей попить!

Перед ней появилось еще одно незнакомое лицо, женское. Ей что-то сунули в губы, она потянула, поняла, что это вода и что она очень хочет пить.

— Все, хватит, — сказал мужчина, и трубочка из ее рта исчезла. — Пока много пить нельзя. А теперь скажи мне свое имя и фамилию.

— Дарья Васнецова, — чуть громче прежнего ответила она.

— Совсем молодец! — радостно похвалил он и, как ребенку, взялся объяснять: — Дашенька, ты находишься в больнице, мы сделали операцию, и теперь ты идешь на поправку.

— Зачем вы делали мне операцию? — удивленно спросила она.

— Ты попала в автомобильную аварию…

И тут она вспомнила!

И холодный, дикий ужас ухватил ее лапой за горло!

Четыре секунды! И грузовик, несущийся на них!

Ей стало нечем дышать, а в голове ударил большой, гулкий колокол.

— Тихо, тихо, — поспешил успокоить ее мужчина, — теперь все хорошо, все уже в прошлом!

Он сделал какой-то знак рукой, что-то сказал тихо и непонятно. К другой стороне кровати подошла женщина, которая ее поила, и что-то вколола в капельницу. И Дашка только сейчас обнаружила, что игла от капельницы воткнута в сгиб ее локтя.

— К тебе тут пришли, — улыбнулся ей мужчина, как Дашка поняла, доктор. — Я разрешил тебя навестить, но только недолго. Тебе надо отдыхать.

Он отошел от кровати. С кем-то тихо поговорил в отдалении, а к кровати приближался другой мужчина, она почему-то не могла двигать головой и поэтому рассмотрела его, только когда он подошел совсем близко.

— Власов, — узнала она, в глазах защипало и так сильно захотелось плакать.

— Не надо, не плачь, — попросил он, наклонился и поцеловал в уголок губ. — Привет.

— Привет, — пыталась справиться со слезами она. — Как остальные?

— Не знаю, — очень убежденно уверил Власов, — они в другой больнице, в районной.

— А я?

— А ты в областной.

— Это ты меня сюда привез?

— Нет, тебя привез вертолет МЧС. — И поделился секретом: — У меня там знакомые есть.

— А Гришка как?

— Жив твой Гришка, — заверил Власов. — Ты его спасла.

— Это он меня спас, — грустно улыбнулась Даша. — Он меня утащил к себе на заднее сиденье, допрос учинять про тебя.

— Теперь все хорошо будет, слышала, что Антон Иванович сказал. А он знает, он твой доктор.

— А моим сообщили?

— Пока нет. Я решил подождать, когда ты в себя придешь, чтобы сразу с хорошими новостями.

— Там же бабушка и Лидия Ивановна. Они с ума сойдут! — разволновалась Дашка.

— Тихо, тебе нельзя волноваться, — погладил ее по щеке Власов. — Ты же сама им звонила и сказала, что приедешь завтра вечером, чтобы они не ждали и не нервничали. Помнишь?

— А сейчас какой день?

— Сейчас как раз завтра вечер, — улыбнулся ей Власов. — Я бы тебе самой дал поговорить с ними, но здесь нельзя включать телефон. Я выйду отсюда и сразу позвоню твоей Кате и маме. И мы решим, как лучше сообщить твоим бабулькам.

— Власов, ты что тут, со мной, целые сутки?

— К тебе меня не пускали, я в гостинице ждал.

— Игорь Николаевич, — откуда-то сбоку сказала женщина, — больше нельзя.

Он кивнул, наклонился, поцеловал Дашку в щеку и в уголок губ.

— Все, Даш, мне пора. Я завтра утром приду.

— Не надо, Власов, — попросила она. — У тебя же там полная запарка! Я ж отсюда никуда не денусь, буду лежать и выздоравливать, а у тебя там дел полно!

— Я приду завтра, — сказал он тоном, не допускающим возражений.

Поцеловал ее еще раз и ушел.

А Дарья медленно погрузилась в то, из чего совсем недавно выбиралась, — в плотную непонятную темноту.

Она то приходила в себя ненадолго, то снова проваливалась в ощутимую темень, а когда по-настоящему пришла в осознанное состояние, первое, что увидела, — это сидевшего рядом с ее койкой Власова.

— Привет, — улыбнулся он и взял в ладони ее руки. — У меня целая куча хороших новостей.

— Ты так и не уехал.

— Я так и не уехал. Катя летит из Италии, она будет здесь у тебя завтра, Лиза осталась с твоей мамой. Бабушкам мы сказали, что произошла небольшая авария, у тебя сломана нога и тебе придется лежать в этой больнице. И совсем замечательная новость: у тебя никаких осложнений нет и ты быстро поправишься.

— Спасибо за семью и бодрый оптимизм, — поблагодарила Даша. — Как остальные?

— Тоже поправляются, — уверил он.

— Власов, я тебя прошу, езжай ты в свое Кукуево, тебе же там надо быть! — настаивала она.

— Дарья, я же тебе объяснял, что никуда ты теперь от меня не денешься!

— А я могу куда-то отсюда деться? — улыбнулась немного печально она.

— А кто тебя знает! — сделал попытку развеселить ее Власов. — Ты девушка шустрая! Можешь и сбежать.

— Вот те крест, начальник, с кровати ни-ни! — шуточно поклялась Дашка.

— Ну хорошо, вот завтра Катю встречу, устрою, приведу к тебе, тогда и уеду.

Когда Власов первый раз увидел Дашку на этой койке, думал, поубивает кого-нибудь, жаль, виноватого не найти!

Загипсованная правая нога, подвешенная на вытяжке, загипсованное правое плечо, распухшее лицо в синяках и мелких порезах, левая рука под капельницей, все в порезах мелких и глубоких.

Как она вообще выжила?!

Антон Иванович строго-настрого предупредил, что ей нельзя говорить о погибших и вообще стараться не напоминать о самой аварии, да никто и не собирался. Он быстро справился с потрясением и кровожадными инстинктами, только сердце ныло от боли за нее.

Она жива. Все. Точка.

Но и на следующий день, утром, хоть и знал, что увидит, он испытал тот же минутный шок, царапающий сердце и разум болью.

За два дня они с мужиками справились со всеми скорбными делами, посидели вечером, выпили печальную, а рано утром они уехали, собираясь и в Москве помочь Татьяне Анатольевне. А через три часа он встретил Катю на железнодорожном вокзале.

Игорь увидел ее в первый раз, но узнал сразу. Не явно, но чем-то неуловимым они были с Дашкой похожи. Она первым делом попросила разместить ее как можно ближе к больнице.

— Не хочу к ней такая идти, — объяснила она. — Я уставшая как черт, грязная. В Италии жара, в Москве жара, домой заскочила вещи Дашкины взять, бабулек успокоить — и на поезд, а там еще хуже — грязь, жарища.

Ближайшая гостиница, которую они нашли, оказалась далеко не лучшей, «беззвездной», как назвала ее Катерина. Власов настаивал, чтобы она поселилась в другой, Катя отмахнулась:

— Какая разница! Я все равно буду сюда только спать и мыться приходить. Главное — тут пешком пять минут.

Власов представил Катю Антону Ивановичу, остальному медперсоналу, и они пошли в палату к Дашке. Он знал, какой шок испытает Катя, увидев сестру, но она, молодец, быстро справилась, да и он помог, попросил ее выйти ненадолго. Придвинул стул к самой койке, наклонился совсем близко к Дашке:

— Я уеду сейчас. Приеду на следующей неделе. Денька через три тебя переведут в другую палату. Там можно пользоваться телефоном, я его Кате отдам, в нем твоя симка. Буду звонить тебе часто.

— Тебе же некогда болтать, Власов, зачем часто звонить? — Она смотрела на него внимательно синими глазищами, казавшимися на исхудалом, побитом лице огромными.

— Я не буду болтать, буду слушать твой голос, — пояснил он. — Сейчас я тебя поцелую и уйду, а ты мне пообещаешь хорошо себя вести и выполнять все назначения врачей.

— Зуб на выброс! — поклялась Дашка.

— Мне кажется, что с тебя более чем достаточно травм, оставим зубы на месте, — усмехнулся Власов.

И медленно, очень осторожно поцеловал ее в губы, продлив немного поцелуй.

Для Дашки потянулись долгие часы преодоления. Первые несколько суток ее держали на серьезных обезболивающих, поэтому она почти не чувствовала ни боли, ни тела — засыпала, просыпалась, снова засыпала. Катюха находилась рядом постоянно, ухаживала, старалась шутить, как можно больше отвлекать.

— Дашка, давай, что ли, в города поиграем? — бодро предлагала сестра.

— Улан-Удэ, — сразу высказалась Дарья.

— Почему Улан-Удэ? — рассмеялась Катька.

— Там сейчас хорошо, холодно и просто чтобы ты отстала.

— Ну надо же чем-то занять твои мозги! — тормошила ее сестра.

— Почитай вслух политэкономию, я засну сразу же, — выдвигала вариант занятости мозгов Дарья.

Ей было нестерпимо жарко, она плавилась под гипсом, в простынях кроватных, и, хоть боли сильной не чувствовала, все тело ныло и стонало. Ей было тошно, немного страшно, и она вредничала.

Через три дня Дарью перевели из палаты интенсивной терапии в реабилитационную палату, в которой лежали еще две женщины. Власов по телефону настаивал на одиночной палате, но она отказалась: зачем, так веселее будет.

Даше назначили другой режим обезболивания. И вот тут-то пришла и закрепилась надолго дикая боль, такая, что порой темнело в глазах и зубы скрипели. Она терпела, старалась бороться, не замечать и все порывалась двигаться, переворачиваться, ну хоть садиться для начала.

Власов звонил, как и обещал, каждый день, первый раз через двадцать минут после того, как ее перевезли в другую палату:

— Ну, как ты там?

— Как попавшая в аварию, — пробурчала она.

— Капризничаешь? — понял Власов.

— Жарко, тошно, танцевать хочется, — пожаловалась Дашка.

— Завтра там у вас видео поставят, смотри комедии и мультики, отвлекайся.

Он звонил по два раза в день, знал расписание ее процедур и режим дня. Они разговаривали недолго, иногда Даше приходилось прилагать огромные усилия, чтобы он не услышал боли в ее голосе. Он все рвался приехать, но никак не получалось, а Дашка только радовалась этому обстоятельству.

Ей совсем не хотелось, чтобы он видел ее такую — больную, некрасивую, терзаемую болью, с искусанными губами. Она бы и Катьку отослала от себя, но сестра слышать не хотела ничего об этом и даже немного с ней поругалась.

День на пятый после перевода ногу с вытяжки сняли, и Дашка старалась хоть как-то двигаться под возмущенные Катькины причитания и молчаливое одобрение Антона Ивановича.

Она плохо спала ночами, когда начиналась самая трудная, грызущая, изматывающая боль. И тогда начинала перебирать воспоминания, убегая и прячась в них от страха, тяжелой боли и накатывающей волнами безысходности.

— Дашка, я не успеваю к началу! — позвонила ей Катька, когда прозвенел уже третий звонок, приглашающий зрителей в зал. — Тут неожиданно такой снег повалил, движение просто встало! По «Авторадио» сказали, что встала вся Москва! Я, если выберусь из пробки, наверное, домой поеду!

— Езжай! — недовольно пробурчала Дарья. Она бы и сама с удовольствием поехала домой!

Но Катька, сестра дорогая, ей плешь проела этим спектаклем, уговаривала, билеты заранее доставала. И Дарья, с утра одевшись в вечерний наряд, прихватив с собой туфли к нему, прямо с работы отправилась в театр.

Поддерживая в себе недовольство, спектакль не заценила в должной мере, немного посмеялась в особо удачных местах, а ближе к антракту притомилась от шумного и перенасыщенного действия на сцене и пошла в антракте в буфет в надежде выпить чаю.

Долго выбиралась со своего места — кто-то затормозил движение в конце ряда, и все стояли и ждали — и, добравшись в буфет, обозрев очередь, решила, что бог с ним, с чаем, не стоять же очередину такую из-за него. И уже уходила, когда кто-то громко ее окликнул.

Она обернулась, поискала взглядом, кто это мог быть, и сильно удивилась, поняв, что ее позвала Юля Байкова. Она стояла у буфетной стойки в очереди и махала ей рукой.

Дашка с безнадежной какой-то досадой подумала, что для полной обоймы ей как раз общения с Юленькой и не хватало! Ну, чтоб наверняка уж все плохо!

Но, как говорится, поздняк метаться, не сообразив сразу, что лучше ретироваться, сделав вид, что не услышала, она уже автоматически махнула рукой в ответ и только потом поняла, что попала.

Пришлось пробираться к Байковой. Навстречу из буфета выходила компания, и Дашка, пропуская их через узкий проход между столиками, посмотрела в сторону Юльки и заметила стоящего у нее за спиной мужчину.

У Дарьи вдруг почему-то зазвенело под коленками, и она перепуганно как-то подумала: «О господи!»

И больше ни единой мысли в опустевшей почему-то голове не проклюнулось. Она что, испугалась?

По ощущениям вроде нет!

Потрясение чувствовала: «Откуда, какое, с какого боку и почему? Непонятно».

Она присмотрелась внимательнее через плечо последнего проходившего перед ней человека. Мужчина возвышался сзади Юльки, выглядывающей Дарью среди людей, на целую голову. Темные, почти черные волосы, скучающее выражение лица, черты которого с такого расстояния подробно не рассмотреть.

Но что-то в его облике вызывало у Дарьи коллапс в голове, слабость в коленях и сбой сердечного ритма.

«Дура!» — обругала она себя, возвращаясь в разум из временного не пойми чего, перевела взгляд на Юльку, махнула ей в ответ и больше на мужчину старалась не смотреть.

Когда Дашка с ходу что-то шутливое ответила Юльке на ее идиотский вопрос, мужчина сделал некое движение корпусом, как бы собираясь защищать ее, и Дарья испытала такое неприятное, горькое разочарование!

Следом за которым, как чугунная плита, навалилась усталость сегодняшнего дня.

Теперь уж она вообще на него не смотрела, убедившись, что они вдвоем, обращалась только к Юльке и не помнила, о чем они говорили. Но когда Юлька представила их друг другу, Дашка на мгновение встретилась с ним взглядом и…

«О господи!» — снова тюкнуло в голове, как заевшая старая пластинка.

Высокий, сухощавый, лет за тридцать пять, темные, слегка вьющиеся волосы, с нитками седины, нос с горбинкой, чувственные губы с намеком на снисходительную улыбку правым уголком, волевой подбородок и серо-голубые с металлическим отливом глаза.

У нее возникло ощущение, что она его узнала, некое иное чувство узнавания, не так, как человека, которого когда-то точно видел и пытаешься безуспешно вспомнить, где и при каких обстоятельствах.

Этого Игоря Николаевича, как представила его Юлька, она не видела никогда. Уж это точно!

Несколько застопорившихся мгновений они пробалансировали в перекрестье взглядов, как перед озарением, когда ты совсем близко, на грани понимания того, что тщетно пытался понять, но Юлька что-то сказала, и момент растаял легким дымочком. И Дашка, чувствуя неловкость перед самой собой, поспешила смыться.

И всю дорогу домой перед ее мысленным взором стояли его лицо, и эта кривая, потрясающе эротичная, немного саркастическая усмешка правым уголком губ, и его серо-голубые глаза. И этот странный взгляд.

И она вдруг на себя так разозлилась! Прямо ух!

И, пользуясь тем, что находится в лифте, поднимающем ее домой, одна вслух наподдавала себе остужающих выводов:

— Так! Он с Юлей, а это уже диагноз! Клиника! Или такой же, как она, или до такой степени циник, что ему по фиг, что думает и говорит женщина! Ну и аминь!

И мысленно добавила: «И как говорится: счастья! А за Юльку можно только порадоваться!»

Дашка вспоминала его.

Не каждый день, разумеется, за работой и семейными делами не до отвлеченных мыслей, но почему-то, когда делала новую книжку, часто думала именно о нем. Может, поэтому сюжет сам собой получился о рыцарях, состязаниях-подвигах и, разумеется, с главным призом в финале — прекрасной принцессой. Даже главный герой, самый-рассамый рыцарь, у нее получился на него похож.

Впрочем, все это ерунда, и она отмахивалась от изредка всплывающего воспоминанием образа этого непонятного Игоря Николаевича.

Через три месяца, в середине мая, у Лизки был день рождения, аж пять лет барышне их исполнилось! Возраст!

Дашка воспользовалась служебным положением и закатила праздник с кучей приглашенных детсадовских и дворовых Елизаветиных друзей, которых родители доверили Дарье и еще трем мамочкам. Ирина и Оксана согласились взять на себя роль больших игрушек в костюмах и оформили площадку возле беседок в заказанном ресторане.

Детей после игр рассадили за столы, Дарья со ступеньки, ведущей в беседку, с весьма выгодного наблюдательного пункта, зорко следила за малышами, когда услышала за спиной ровный, низкий, насыщенный тонами голос:

— Здравствуйте, Даша Васнецова.

Она развернулась резко, скорее от неожиданности, и увидела этого мужчину. Первое, что Дарья почувствовала после естественного удивления, — странную радость, как волной прокатившую от головы до ног. И следом — разочарование, неприятное, чуть горчащее, вспомнив про Юльку и свои тогдашние выводы о них двоих и о нем в частности.

— Здравствуйте, Игорь Николаевич, — постаралась скрыть эмоции и вежливо поздоровалась Дарья.

— Вы запомнили, как меня зовут, — улыбнулся он своей потрясающей кривой улыбкой правым уголком губ.

— Запомнила, — холодила ледком Дарья.

А он помолчал недолго, внимательно ее разглядывая.

— Юля не моя любовница, она дочь моего хорошего знакомого, если вас это беспокоит, — перестал улыбаться Игорь Николаевич, плеснув металлом взгляда.

А Дашке вдруг стало безудержно весело! И она от души, искренне расхохоталась. Как она вообще могла подумать, что он может иметь близкие или какие-либо еще отношения с Юлей? Это же бред! С такой-то улыбкой и нечитаемым, непонятным взглядом!

— Беспокоило, Игорь Николаевич, — призналась она. — Я совершенно не знала, как с вами разговаривать!

Они еще о чем-то говорили, Дашка от чувства освобождения, что ли, не запомнила, что они говорили, да к тому же вмешалась любопытная Елизавета, внеся существенную лепту в легкость разговора.

Дашке было перед собой немного стыдно, что сделала тогда о нем поспешные выводы, и еще она не понимала, зачем он сейчас к ней подошел. Поздороваться? Да с чего бы! Подумаешь, мимолетно знакомая три месяца назад, да к тому же показавшая себя не в самом лучшем свете, Юленьку обидела несколько раз, дочь хорошего знакомого.

Неожиданно прерывая их разговор, началась суета, Жанна Михайловна, одна из мам, присутствовавших на празднике, тянула Дашку за руку разгребать неприятности.

И вдруг этот Игорь Николаевич предложил встретиться и попросил номер ее телефона! Обескураженная, подгоняемая Жанной Михайловной, она только успела крикнуть, что ее номер есть у администратора.

Инцидент затушили в зародыше, праздник закончили, реквизит с костюмами вынесли через заднюю калитку возле беседок, туда же вывели всех детей, рассадили по машинам. Дашка успела напоследок посмотреть на загадочного Игоря Николаевича, сидевшего за столом на веранде с двоими мужчинами.

А вечером она рассказала Катьке и про театр, и про сегодняшнюю встречу, а Лизка, толкавшаяся рядом с ними на кухне, услышав, о чем рассказывает Дарья, дала свой комментарий:

— Такой большой, — и, вытянув руки вверх, показала какой. — Кра-си-вый! — И закатила глазки.

— Берем! — рассмеялась Катька.

Катюшка на празднике не была, ездила забирать билеты назавтра, провозилась с делами дольше, чем рассчитывала, и ужасно расстроилась. Теперь расстроилась еще больше: и день рождения дочери пропустила, и большого красивого мужчину, проявившего интерес к Дашке.

— Да все это фигня, Кать! — утверждала Дарья. — Ничего серьезного! Давай лучше собираться.

Дашка проснулась от громких голосов.

С ней в палате лежали еще две женщины, лет на двадцать старше ее, милые и вполне доброжелательные. Они-то как раз с удовольствием воспользовались предложением Власова отвлечься и целыми днями смотрели видеофильмы, диски с которыми Катька таскала целыми пачками, пытаясь хоть как-то развлечь сестру.

С не меньшим удовольствием они пользовались и Катюхиной добротой — постоянно просили что-то принести, купить, помочь, правда не забывая благодарить много и с усердием. Катя практически поселилась в больнице, знала тут всех и все, ухаживала за Дашей, старалась занять чем-то, веселить и уходила только обедать, купить чего-нибудь да поздно вечером возвращалась в гостиницу спать.

Прошла неделя, как она находилась в этой палате, и одиннадцать дней после аварии. Даша не признавалась Кате, да и врачу тоже, что практически не спит ночами из-за непрекращающейся боли, и медсестру ни разу не вызывала, чтобы сделать обезболивающее. Ей казалось, если она научится контролировать свою боль, отслеживать, как она меняется, ослабевает, то будет точно знать, как движется процесс выздоровления, и это поможет ей скорее выкарабкаться.

Ночью шел дождь, под него хорошо думалось, вспоминалось, и равномерный дробный звук, залетавший в тишину палаты через распахнутые окна, отвлекал от непростого преодоления боли.

Катюшка ушла обедать и купить Дарье фруктов, а она заснула, убаюканная легкой прохладцей из окна после дождика, и проснулась от неожиданно громкого звука.

Санитарка, Даша не знала, как ее зовут, с громким звуком поставила ведро на пол, утвердив свое присутствие. Простая женщина, деревенского вида, лет за шестьдесят, говорившая без остановки, не сдерживая громкого голоса.

— Значит, здесь у меня лежачие. Хорошо. А то шастают по намытому или ногами под тряпку лезут!

Она отжала в ведре новомодную автоматическую швабру с ручным отжимом, плюхнула ее на пол, изобразив процесс трения оной по линолеуму.

— Щас протру у вас, шоб полегче вам было, а то жарища стояла! По телевизиру говорят, теперь прохлада будет, дожди. А то жарища, да в июне! Точно потепление это настало! Так какое тут сердце выдержит, жару-то палящую! Давить и давить.

Она терла-размазывала без особого усердия, соседки Дашины молчали, не вступая в разговор, да этой барышне, похоже, собеседницы не требовались.

— Так и инфаркт получишь, как тот водитель! Она пополоскала швабру в ведре, отжала, плюхнула на пол.

— Правильно я, девочки, говорю? — обратилась она к Дашиным соседкам, которые на девочек тянули приблизительно так же, как сама санитарка.

— Спала жара, и слава богу, всем полегче, — отозвалась одна из женщина. — Дождь какой хороший ночью был! Я уж порадовалась, а то у меня огород на даче сгорит.

— Так вот и я про што! — обрадовалась санитарка завязавшемуся диалогу. — И огород погорит, и сердешникам в пекло-то совсем худо! — И остановила трудовую деятельность, обхватила швабру двумя руками, опираясь на нее, рассуждала: — Вон водитель тот раз — и помер в одночасье! Так и ладно б сам, так еще и четверых с собой прихватил! О как! Вот так ростишь, ростишь детей, а хто-то как въедет в них на своем драндулете — и нет дитя! О-хо-хо! Четвертая-то в районной померла, а пятая у нас, Леднева эта!

— Что-о-о?! — прохрипела Дашка, пытаясь сесть в кровати. — Ира Леднева? Умерла?!

— Дак уж схоронили, поди, а как же, неделю назад, как представилась! — с удовлетворением знающего информацию человека делилась она.

— Как! — заорала Дашка. — Пятеро?!

Она порывалась встать, не обращая внимания на безумную боль, огнем полыхающую во всем теле и стучавшую в голове набатом так, что темнело в глазах. Дашка пыталась встать, что-то делать, трясти эту санитарку, чтоб призналась, что придумала все ради красного словца.

— Да замолчите вы! — закричала одна из женщин на санитарку.

Та округлила глаза от понимания и запричитала:

— О господи, да што ж это я! — И прижала руку к губам, жестом заядлой проговорившейся сплетницы.

— Да что ты стоишь, дура! — прокричала с кровати вторая. — Держи ее, она же сейчас упадет!

А Дашка все рвалась встать в безумном, безотчетном порыве отчаяния, темной жижей заполонившего мозг. Не может быть! Этого не может быть!

В этот момент в палату вошла Катя и с порога, не осознав, что происходит, рванула к сестре, бросив сумки, пакеты, все, что держала в руках, на пол. Из одного пакета выпали и покатились по полу апельсины, как яркие точки, подтверждающие безысходность горя, в котором уже ничего не важно и ничего не исправить.

— Даша! — закричала Катя.

Она подхватила Дашку на краю койки, уложила назад, а Дашка пыталась встать, увернуться от ее удерживающих рук.

— Почему вы мне не сказали?! — кричала она, не осознавая себя.

— Да что случилось? — удерживая ее на кровати, проорала вопрос Катя.

— Да эта ей про погибших сказала, — пояснила одна из женщин, ткнув пальцем в сторону притихшей санитарки.

— Почему ты мне не сказала?! — кричала Дашка, вырываясь, ничего не соображая, кроме страшной безвозвратной беды.

Катька хлопнула рукой по кнопке вызова медсестры, навалилась худосочным телом на Дашку, прижав к подушке, ухватила одной рукой за подбородок так, чтобы она не крутила головой и смотрела ей в глаза, совсем близко — лицо к лицу!

— Потому что тебе нельзя было говорить, Даша! Даша! — трясла она сестру. — Посмотри на меня! Думай! Включись! Ответь мне! Если бы я сейчас лежала на твоем месте и тебе врачи запретили мне говорить об этом, ты бы сказала? Ты бы сказала, зная, что мое состояние ухудшится от твоих слов?

Дашка смотрела на нее глаза в глаза, не понимая, отвергая любые аргументы, находясь не здесь — там, в аварии, в горе, в потере!

Хлопнули двери палаты, кто-то что-то говорил, объяснял, снова громко хлопнули двери палаты, — они не слышали, смотрели в глаза друг другу.

— Нет, — выдавила из себя Дашка, переключившись из шокового ступора, сумев преодолеть бедовое отчаяние, и расплакалась, — нет, не сказала бы. Не сказала бы.

— Вот так! — немного расслабилась Катя, уперлась лбом в лоб сестры и повторила: — Вот так.

— Кто? — спросила Дашка, беззвучно плача.

Катя подняла голову и тревожно разглядывала выражение ее лица.

— Элла, Лена, Саша. Лену не довезли до районной больницы, а Ира на третий день здесь.

— Почему мне Власов не сказал? — Она смотрела на Катю невидящим обвиняющим взглядом, в полном несоответствии с которым из глаз катились и катились слезы. — Он должен был мне сказать!

— Он не мог, Даша! — тряхнула легонько ее еще раз Катя. — Ему запретили врачи! Они все, все и он боролись за твою жизнь, понимаешь? Ты была очень тяжелая! Он не мог!

— Он мне соврал, когда я спросила, как остальные, он сказал: выздоравливают в других больницах, — обвиняла Дашка.

— Он не соврал! Он сказал про тех, кто выжил, они действительно в других больницах, в этой только ты и Оксана. — И повторила: — Он не мог!

Прибежала медсестра, а за ней быстрым широким шагом вошел Антон Иванович. Медсестра сделала укол, Катя Дашку отпустила и встала рядом с кроватью, о чем-то перебросившись фразами с врачом.

— Васнецова! — грозно принялся отчитывать Антон Иванович, взяв за руку и проверяя пульс. — Ты что здесь устроила? Крик на все отделение подняла! Вон сестрицу напугала!

Дашка молчала, и только слезы лились и лились из ее глаз. Он погладил ее по голове большой, грубой ладонью.

— Ничего, девочка, ничего. В жизни всякое бывает. И проходит, уж поверь мне.

Он ушел тяжелой, усталой походкой, что-то сказав остальным двум пациенткам. Катя села рядом на стул и гладила Дашу по руке, успокаивая их обеих, сама перепугавшись до смерти.

— Это я виновата! — охрипшим горлом сказала Дашка, глядя куда-то в недоступное пространство. — Мы должны были выехать в двенадцать, а я задержала отъезд на час. Позвонила им, а они говорят: мы собираемся, ленимся, с детьми на речку пойдем, они уговаривают, искупаемся, я и отложила! Это я виновата!

— Да никто ни в чем не виноват! — наклоняясь к ней, утвердила Катя. — Гришка, что ли, твой виноват, что задержался на десять минут, водитель ваш, что ехал еле-еле, вместо того чтобы нормальную скорость набрать, дети в лагере, что не хотели твою команду отпускать, или водитель, что умер, или начальник его автоколонны, что выпустил на трассу с больным сердцем? Что за глупость, Даша! Это несчастный случай!

— Я за них за всех отвечала, Катя! Я! Настоять должна была! Запланировано в двенадцать — значит, в двенадцать! А я от Власова оторваться не могла! Я виновата в их смерти! — обвинила себя Дашка, рыдая.

— А может, все-таки Гришка? — спокойно рассуждала Катя, не повышая в ответ голоса. — Ведь, если бы он на эти десять минут не задержался, ничего бы не случилось. А может, Федор Михайлович, ваш водитель? Как установило следствие, он ехал со скоростью двадцать километров в час, а обязан был ускориться до шестидесяти. Там, перед перекрестком, знак стоит: «60». По-твоему, его от фонаря там поставили, этот знак? С той дороги постоянно грузовики выезжают, и, чтобы их не задерживать, такой скоростной режим установлен. А может, водитель КамАЗа? У него в то утро болело сердце, он от начальства скрыл, и таблетки у него были, но он их не принял. А может, все-таки дети? Они так не хотели отпускать твоих ребят, что им пришлось пойти с ними на речку и поиграть еще намного. Кого еще можно обвинить? Ах да, может, Власова? А что, он вообще самый лучший объект для твоих обвинений! Он же детям праздник устроил, значит, виноват! Иногда, Даша, так бывает, что в одном месте накапливаются сразу несколько ошибок технического и человеческого фактора, которые приводят к катастрофам. Следствие установило, что виноваты оба водителя. Вот так.

Первая волна слепого горя и болевого шока от потрясения отпустила Дашкин разум, смыв страшные обвинения с себя, да и с других.

Господи, как это страшно, такая простота объяснения — накопившаяся серия ошибок в одном месте, в одно время! Накопленная всеми!

В этот день у нее начались кошмары. Она больше не могла спать, то есть вообще спать! Дашка закрывала глаза и видела летевший им наперерез грузовик, несущий им смерть, улыбающееся Гришкино лицо, пляшущие пылинки в солнечном луче, и чужой металлический голос в мозгу начинал отсчет: «Раз… два… три…», она дергала Гришку на себя — «четыре!». Все!

Она категорически отказалась от снотворного, требовала, чтобы ей показывали ампулы того, что колют, не слушала никакие суровые уговоры врача и мольбы Катьки.

Она не могла, не могла спать! Стоило закрыть глаза, и начиналось: «Раз… два… три… четыре!»

По распоряжению Антона Ивановича ее перевели в отдельную палату, там была более широкая кровать, и Дашка, впадая в полузабытье, не выдерживая такого напряжения сознания и организма, металась на ней, как на пыточном столе, мучимая видениями катастрофы.

Ее состояние резко ухудшилось. Боль, начавшая вроде притухать, вернулась и стала изощренней, что ли. Дашка слабела с каждым часом, понимала это, сопротивлялась, как могла. Смотрела на букеты цветов, присылаемые Власовым по заказу из магазина, считала количество листьев, лепестков, чтобы не заснуть. Она ни с кем не разговаривала, отдала телефон Катьке, не в состоянии никого слышать.

— Говори всем, что на процедурах или сплю. Я пока не могу ни с кем говорить. Совсем не могу.

Катька продержалась два дня — тот, когда Дарья узнала правду, и до вечера следующего. И позвонила Власову, послав куда подальше Дашкин наистрожайший запрет сообщать кому бы то ни было, и Власову в первую очередь.

Игорь находился в нормальной такой, рабочей полной заварухе, сопутствующей данному времени года, порой еле ноги домой дотаскивал, еще и аврально стараясь сделать те дела, которые не требовали особой спешки, рассчитывая освободить на будущее время для Дашки.

Он через день разговаривал с Антоном Ивановичем, с Катей, знал, как идет процесс Дашиного выздоровления, посылал ей с водителем овощи, фрукты, ягоды, заказывал доставку цветов, когда разрешили держать их в палате, и каждый день звонил, часто по два раза, и, слыша ее голос, шутки, успокаивался ненадолго.

Но последние полтора дня вместо Дашки отвечала Катя, сообщая немного напряженным голосом, что Даша спит, или ее увезли на процедуры, или делают уколы. Он спросил, не изменился ли график лечения, Катя подтвердила: да, изменился. От перегруза он списал все на естественную усталость Кати и, хоть что-то ему смутно не понравилось, вдаваться в выяснения не стал.

А вечером, около девяти, она позвонила сама с Дашкиного телефона.

Увидев определившийся номер, он улыбнулся: ну, слава богу!

— Даша.

— Нет, Игорь Николаевич, это Катя.

Он перепугался до холодного пота, мышцы напряглись, как перед боем.

— Что? — жестко спросил, потребовал Власов.

— Она узнала о погибших, — заторопилась Катя объяснить. — Были шок, истерика, и теперь она не спит, вообще не спит, вторые сутки, от снотворного отказывается. И ей стало намного хуже. Антон Иванович прислал психолога, она не стала с ним разговаривать. Лежит и молчит все время. И я не знаю, что делать! — заплакала Катя.

— Я сейчас приеду! — взял ситуацию на себя Власов. — А вы, Катюша, постарайтесь не паниковать. Все будет хорошо.

В темной палате горел ночник, терпко и насыщенно пахло медикаментами и цветами, расставленными на подоконниках и тумбочке.

Дашка лежала, прикрытая до подбородка простыней, положив левую ладошку на грудь, словно молила о чем-то Господа, не спала, смотрела в пространство. Власов подошел, придвинул к кровати стул, сел. Она посмотрела на него глазами полными горя, невыплаканных слез страданий, расширенными от боли черными зрачками. Он наклонился поближе, погладил ее по голове.

— Ну что? — спросил он обо всем сразу.

— Я не могу спать, — не жаловалась, а как бы тайну сообщила. — Когда закрываю глаза, вижу, как летит на нас грузовик, я единственная из всех, кто его видел, все смотрели на нас с Гришкой, а я видела. И в голове кто-то время отсчитывает таким жутким автоматическим голосом четыре секунды.

Власов встал, приподнял ее на руки вместе с простыней, передвинул к краю кровати, запахнув на себе наброшенный на плечи белый халат, лег на койку рядом, с ее левого, менее пострадавшего бока, осторожно приподнял Дашину голову и, уложив себе на руку, обнял:

— Расскажи мне. Все, что помнишь про аварию, подробно, и что видишь.

— Власов, это же страшно! Я спать из-за этого не могу, дышать, так это страшно! — и пожаловалась, и возмутилась Дашка.

— Ничего. — Он поцеловал ее чуть выше виска. — Вот ты расскажешь, и это перестанет быть таким страшным. Я обещаю. Я же рядом, тебе ничего теперь не надо бояться. Давай начни с того, как ты оказалась на заднем сиденье.

Она помолчала, он ждал, взял ее левую, молящую ладошку в руку и ждал.

— Меня утащил Гришка… — заговорила Дашка.

Она рассказывала долго, подробно, припомнив массу самых мелких деталей, плакала, пугалась, переживая все заново. И как не могла дышать и уже умирала, но слышала, как он ее зовет, и возвращалась на его голос. Игорь успокаивающе покачивал ее, целовал тихонько, переживая вместе с ней все ее страхи и ужасы тех страшных часов отчаяния.

И холодел сердцем, осознавая, что она чудом выжила! Чудом!

Дашка все говорила, говорила и о том, как узнала о гибели ребят, и как растолковала ей про вину Катя. Власов незаметно нажал кнопку вызова медсестры. По заранее оговоренному с Антоном Ивановичем плану медсестра неслышно проскользнула в палату, Дашка заметила ее, только когда на ней откинули угол простыни, чтобы сделать укол.

— Не надо! — испугалась она.

— Не бойся, — легонько прижал ее к себе ободряющим жестом Власов. — Больше никаких кошмаров тебе не приснится. Я обещаю.

— Откуда ты знаешь? — недоверчиво спросила Дашка, но укол выдержала.

— Знаю, — уверил он тоном, которым мужчина ставит точку в любом споре. — Теперь тебе будут сниться только хорошие сны, можно про любовь.

— Сны про любовь, Власов, называются эротическими, — закрывая глаза, еще пыталась говорить Даша. — У меня нога и рука в гипсе и ребра перетянуты, я себе пока эротические сны позволить не могу, боюсь оконфузиться.

— Ну, никто же не увидит твоего конфуза, — порадовался ее быстрой сонливости он. — Так что все можно.

Она уже не ответила. Спала.

Власов полежал рядом еще минут пять, поцеловал Дашку в висок, переложил на середину кровати, поправил простыню, не удержался, поцеловал легко в губы и вышел.

— Ну что? — измученная вконец беспокойством, ожидала его в коридоре Катя.

— Все хорошо. Спит.

Власов взял ее за локоток и повел за собой к медсестринскому посту.

Медсестра их ждала, встала из-за стола и поспешила навстречу.

— Сколько она будет спать? — спросил Власов.

— Антон Иванович распорядился дать усиленную дозу, восемь часов под действием лекарства, но организм ослаблен, поэтому десять часов как минимум точно.

— Спасибо, — поблагодарил он.

И, не выпуская Катиного локтя, повел ее дальше по коридору на выход из отделения и, только когда дверь за ними закрылась, отпустил, повернувшись к ней.

— Катюш, как насчет выпить по рюмашке? — совсем не вопросом-предложением, скорее утверждением обратился он. — Снять стресс, и нам давно пора поговорить и познакомиться поближе.

— Вы настолько серьезно относитесь к Даше? — недоверчиво спросила она.

— Даша Васнецова будет моей женой, а вы, Катя, соответственно родственницей. Как по-вашему, это достаточно серьезно? — поинтересовался устало Власов.

— А она дала свое согласие? — защищала сестру Катя.

— Нет, — улыбнулся он задорно. — Последнее, что она сказала мне на эту тему: «Я еще ничего не решила!»

— В таком случае, — с очень серьезным видом сделала заявление Катерина, — одной рюмашки будет маловато!

Он рассмеялся негромко, легко и приобнял ее за плечи:

— Вы молодец, Катюша! Молодец!

— Да, — не стала отрицать очевидного она, — но на дворе ночь-полночь, и тяпнуть, наверное, можно только в шумных заведениях, а я зверски устала, мне этого не потянуть.

— Вы иногда фразы строите как она, — улыбался уголком губ Власов. — Никаких заведений! Сейчас мы перевезем вас из клоповника в нормальную, хорошозвездную гостиницу, где останавливаюсь я. Вам надо отдыхать в максимальном комфорте, а в больницу будете на такси ездить. И это не обсуждается. — Он достал телефон, быстро пролистывая записную книжку в поисках нужного номера, спросил: — Что будете пить? Вы, наверное, вино предпочитаете?

— В это время суток и при данных обстоятельствах считаю, что водочка гораздо уместнее, — с максимально серьезным видом заявила Катя.

— Умница! — в очередной раз похвалил Власов. — Сейчас закажем, пока доедем, они накроют в моем номере.

Долгого разговора у них не получилось, увы, слишком сильно оба вымотались за последние дни и физически и морально, подойдя к некоему пределу сил.

Выпив пару рюмок за Дашкино выздоровление, закусив немного, почувствовали, как покидает напряжение, уступая место давящей тяжестью усталости, решили, что, пожалуй, хватит.

Власов проводил Катю до ее номера, пожал руку и поцеловал в висок.

Благодарил за Дашу и понимание.

Дарье снились речка, песчаный берег, большое дерево плакучей ивы, ветки которой опустились до самой воды, белый пластмассовый шезлонг, на котором она лежит, прячась в тени листвы от солнца.

Маленький мальчик в смешной панаме и ярких трусишках с серьезным, сосредоточенным личиком у самой кромки воды строит замок из песка. Набирает пригоршни мокрого песка и выкладывает на уже сформированные холмики, видимо подразумевающиеся башни.

Возникший откуда-то сбоку Власов, мокрый, холодный, опустился возле шезлонга на колени.

— Ты спала, а мы плавали и замок строили.

Дашка посмотрела на мальчика, он в этот момент был занят рассматриванием песка у себя в ладошке, посмотрел, посмотрел и засунул его в рот.

— Он ест песок, — сказала она Власову.

— Выплюни сейчас же! — прокричал Власов громко, подскочил и побежал к мальчугану.

А пацан, зажав в кулачки по пригоршне песка, улепетывал, смешно перебирая толстенькими ножками. Власов подхватил его на руки и повторно приказал:

— Открой рот и выплюни!

Мальчишка покачал головой, вывалил из ручонок песок Власову на грудь и с удовлетворением растер.

— Выплюни! — совсем грозно потребовал Власов.

Ребенок выплюнул на ту же широкую грудь, звонко рассмеялся и заявил:

— Какать!

А Дашка расстроилась ужасно, даже мысли свои во сне слышала: «Да что же это такое? Никакой идиллической картинки! Мальчишка, жующий песок, и Власов так нелепо за ним гонялся на полусогнутых ногах, словно курицу в огороде ловил! Да еще это «какать»! Ну почему никакой сентиментальной пасторали, умиротворяющей красоты?»

От обиды она даже проснулась, чуть не плача, и сразу увидела Власова, сидевшего рядом на стуле и внимательно за ней наблюдавшего.

— Ты так смешно бегал, — сказала Дашка, еще не проснувшись до конца.

— Где? — спросил он и улыбнулся своей фирменной улыбкой.

— В моем сне.

— Значит, тебе снилось, как я бегаю? А страшное не снилось?

— Нет, — смотрела на него серьезными глазами Дарья. — Ты прогнал все мои кошмары, как и обещал.

Он посидел рядом с ней совсем недолго, вручил свежий букет, коротко поцеловал и уехал. Кошмары больше ей не снились.

Даша уговорила Катю съездить в Москву на несколько дней.

— Езжай, Кать, я теперь в порядке, а они там одни. Их успокоить надо, дела бытовые решить. И отправь их, бога ради, в Италию. Езжай, Катюш, хоть переключишься, отдохнешь от больницы и меня капризной.

Катька посопротивлялась, скорее для порядка, без искры и напора, и уехала, перепоручив Дашку медсестрам и санитарке, другой, менее болтливой.

А Дарья нашла себе убежище от боли и скорби по погибшим. Она перебирала, как драгоценности в шкатулке, воспоминания. Закрывала глаза и погружалась в них, как в теплое, ласковое море, когда уплываешь далеко-далеко от берега, ложишься на спину, раскинув руки-ноги, расслабляешься телом и позволяешь легким волнам качать тебя в своей колыбели.

Она так ярко, так подробно их видела, до самой крошечной детальки, до сопровождающих запахов, ощущений, звуков, проживания тех чувств и эмоций.

Сбегала из настоящего, исцеляясь одновременно.

Мама и Марио встретили их в аэропорту, пробыли с ними три дня на вилле и уехали по своим рабочим делам, оставив их троих на попечении Марии, экономки и кухарки в одном лице.

Девчонки кайфовали, ленились, немного сибаритствовали под теплым итальянским солнышком, задвинув суету куда подальше, до Москвы.

— Даша, — позвонила ей бабушка, — мы с Лидой опять потеряли где-то телефон моей парикмахерши. У тебя он есть, я помню, найди, пожалуйста.

— Причипуриться решили?

— Космы поотрастали, седина светится, надо порядок навести, — объяснила бабушка Надя.

— Сейчас найду, перезвоню. Целую!

Она переставила симку в телефоне и только полезла в записную книжку, как он запел мелодией вызова у нее в руке.

«Вот же! И здесь достали» — с досадой подумала Дашка.

Итальянский номер знало в Москве ограниченное количество людей, Татьяна, разумеется, и парочка близких друзей, помимо родни. Она посмотрела на определитель — номер незнакомый, может, ошиблись? Поколебавшись, ответила.

— Здравствуйте, Даша, — услышала низкий приятный мужской голос, смутно знакомый и, судя по обращению, не ошибившийся номером.

— Здравствуйте, конечно, но, простите, кто это?

— Игорь Николаевич, — представился он.

А у Дашки почему-то дятлом неугомонным застучало сердце и кровь прилила к щекам.

Она болтала с ним шутливо, понимая, что нервничает, и совсем не понимая, зачем он звонит. А он пояснил спокойным, можно сказать, не очень заинтересованным тоном и, как бы невзначай и между прочим, предложил встретиться в Италии, а она от растерянности бабахнула про ухаживания и интересы.

Ну не клиника, а?

И чего, собственно, так разволновалась?

Ну, звонит мужчина, которому ты дала свой номер телефона, не сильно и заинтересованно звонит, в чем дело-то?

Ругая себя на чем свет стоит, Дашка и сообразить не успела, как дала ему адрес и номер телефона и попрощалась.

И смотрела тупо на трубку в руке, пока Катька не вывела ее из временного кондратия:

— Кто звонил?

— Представляешь, этот Игорь Николаевич!.. — слегка ошарашенно объяснила Дашка.

— И чего хотел? — оживилась интересом Катька.

— У него в Италию командировка, предложил встретиться между делами.

— Однако… Мужчина на вас запал, Дарья Васильевна! — сделала вывод Катька.

— И чем мне это грозит? — тупо поинтересовалась Дашка.

— Большой любовью в лучшем случае, курортным сексом — в худшем. И то и другое не так уж плохо! — резвилась Катька над Дашкиным оторопением.

— Ну что ты несешь, Катька! — возроптала Дарья.

— Н-да, — полила скепсисом ее ропот сестрица. — А по-твоему, мужчина так настойчиво предлагает женщине встретиться, чтобы партийку-другую в шахматишки сыгрануть?

— Да уж! — согласилась Дашка с аргументом тоном Кисы Воробьянинова и отмахнулась. — А, все это ерунда! Ну, понравилась я ему, ну, хочет мужчина почву прощупать на предмет возможного секса, пофлиртовать, ну и что? Фигня, да он, скорее всего, и не объявится, командировки, как правило, отдых на несколько дней не предусматривают.

И, успокоив себя таким образом, постаралась выкинуть из головы этот странный звонок и образ самого Игоря Николаевича.

Катька у них ленилась гулять, предпочитая кулинарить и проводить время в саду, и, пользуясь Дашиным присутствием, переложила прогулки с Лизой на нее.

Они уже заканчивали свой привычный маршрут и подходили к любимому Лизкиному кафе, в котором завершали обычно променад десертом для дитя и кофе для Дарьи.

Даша непонятно почему обратила внимание на мужчину, сидевшего за столиком спиной к ним и набиравшего номер на телефоне. У нее внутри екнуло, и она вздрогнула от неожиданности и странности душевного трепета, когда зазвонил ее сотовый.

Продолжая идти следом за припрыгивающей Лизаветой, Дарья выудила из сумки телефон, посмотрела на определитель — незнакомый итальянский номер.

— Пронто, — ответила.

— Здравствуйте, Даша, — поздоровался уже знакомый голос с мягкой, чуть ироничной интонацией.

А она остановилась, обескураженно глядя ему в затылок и понимая, что это он звонит ей! И что он здесь. Сейчас. Игорь Николаевич, собственно, наяву.

И на тебе, бабуся, будь здоров! Факт его приезда, как говорится, налицо! Правильнее — перед лицом.

— Даша? — позвал он в трубке и вживую перед ней.

— Здравствуйте, Игорь Николаевич, — ответила она за его спиной.

Лизка подскочила к нему, принялась болтать, а Дарью отпускали и напряжение странное, и накатившая неожиданность оттого, что он приехал на самом деле и вот звонит ей.

Она вышла из-за его спины и, разговаривая с Лизой, успела его рассмотреть, уловить его запах, — так близко он находился, пережить взрыв еще одного душевного вулканчика, быстро громко и неинтеллигентно одернуть себя мысленно! И взять в руки — или куда там еще принято себя собрать? — пока усаживалась за стол, вторично здоровалась и — благодарю тебя, Пресвятая Дева, — препиралась с Лизкой и общалась с милым официантом Франческо, освобождаясь от внезапного напряжения.

Ощущения, которые вызывал в ней этот мужчина, потрясли Дашку силой и насыщенностью, словно из печки дохнуло жаром!

Энергия, которую он излучал, его запах, внешний вид, низкий, насыщенный тонами голос, кривая легкая улыбка правым краем губ, взгляд серо-голубых глаз с нечитаемым выражением — все как мощным водопадом пролилось на нее, оглушив и лишив на короткое время спокойной, размеренной рассудительности.

Пресвятая Дева Мария, заступница и охранительница этих мест, взяла под свое покровительство и Дарью Васнецову, подарив время справиться с расшалившимися эмоциями, чувствами и вернуться в привычное состояние более чем разумной и даже деловой женщины, препираясь с раскапризничавшейся Лизкой.

А тут он принялся рассматривать ее книжку, и она опять напряглась тревожно, ожидая его мнения.

«Да с какой бузины?! Какая разница, что он там подумает?» — роптала Дашка про себя, но…

Она ничего не могла с собой поделать, даже дышать забыла, пока он внимательно рассматривал книгу. Следила за его руками, выражением лица, понимая всю нелогичность своего пугливого ожидания.

Права Катька, когда отчитывает ее: «Дашка, ты совсем одичала, отшивая всех мужиков подряд! Ну, не идеалы, кто ж спорит, но кого-то же брать надо! А ты всех на фиг, словно фрукты нитратные на базаре!»

И она растеклась теплой лужицей, когда услышала его оценку своей работы и увидела потрясенное выражение его лица. Точно одичала, факт!

Но хо-ро-шо!

И от облегчения, что ли, отмахнулась от похвалы и с удивлением заметила, что он раздражился и как-то даже отключился от присутствия в разговоре, в основном с Лизой.

«И что бы это значило?» — недоумевала Дашка.

Но он, что-то надумав, перевел все в легкую шутку и сам себя уполномочил проводить их с Лизкой домой.

— Даша идет гулять с тем большим дядькой! — не дав тетке рта раскрыть, сообщила Лизка матери, влетая в дом. — Он чей-то начальник!

— Да ты что! — с горячим любопытством уставилась на Дашу Катька. — Он приехал?

— Да, соблаговолил! — сдалась на милость допрашивающей Дашка. — И пригласил на легкий променад по набережной и отобедать.

— Дашка! — заканючила Катька. — Я хочу на него посмотреть!

— Приглашение зайти в дом было мягко, но однозначно отклонено, — разочаровала сестру Дарья.

— Ну, покажи мне его! — требовала Катька. — Давай я, что ли, из мансарды на него посмотрю в бинокль!

— Ну посмотри, только не засветись, а то подставишь любимую сестру, — разрешила Дарья и пошла переодеваться, а Катька понеслась мимо наверх, обгоняя ее резвой козой, перемахивая по две ступеньки.

Даша переоделась, собралась выходить, когда сестра скатилась сверху тем же «козьим» аллюром.

— Что смогла, рассмотрела, растительность мешает! — возбужденно делилась она результатами наблюдений. — Он классный! Не красавец писаный, но хорош! Правда, не мужчина моей мечты. — И примолкла, увидев Дашину реакцию на последнее высказывание скептически приподнятыми бровями. — М-да! — призналась Катька в сомнительности своего заявления.

Мужчину ее мечты семья пережила как злокачественную опухоль с операционным удалением и последующей профилактической химиотерапией. В роли лечащего врача выступала Дарья.

По дороге в ресторан, который порекомендовала Дарья, Игорь Николаевич преподнес ей букет, обозначив начало обещанного по телефону ухаживания.

Даша очень хорошо запомнила тот момент, когда увидела, как он позволил себе внутренне отключиться от привычного напряжения, от постоянной готовности к решению множества вопросов-проблем, напряжения делами, словно перешагнул в другую бытийность, в иную временную размеренность, в другие переживаемые чувства. У него даже лицо расслабилось, немного ретушировались морщинки, и в глазах отразилось море, будто он увидел наконец, впустил в себя окружающую красоту, плеск волн, солнце, вкус, запах, цвет, жизнь Италии.

Они говорили о чем-то незначительном, и в какой-то момент он вдруг посмотрел на нее непонятным, нечитаемым взглядом, и, наблюдая за этой его задумчивостью, понимая совершенно ясно, что предметом его размышлений является она, Даша неожиданно для себя самой мысленно его попросила: «Пожалуйста, только ничего не испорти! Ну пожалуйста!»

Она поняла, что ей по-девчоночьи хочется красивости! Настоящего почтительного ухаживания, подчеркнутого внимания, обходительности манер, не модного сейчас и осмеянного романтизма, чего-то того, что давно позабыто, но не утратило своей красоты.

Вот именно с этим мужчиной! И только от него! Бог знает, почему так, но оказалось сейчас, это самое важное — вот с этим мужчиной!

И Господь только знает, может, они в тот обед на одну волну настраивались или узнавали друг друга, чувствовали как-то особенно? Неведомо!

Но только он услышал ее или она его, и зазвенели в унисон!

И с этого момента началась их Италия.

Великолепная, чувственная, необыкновенная, наполненная морским прибоем и бликами на воде, запахами цветущих растений, кофе, свежей рыбы, изысканных блюд, морского юга, на фоне сказочной красоты природы.

Дашка словно плыла во всем этом, в удивительном состоянии внутренней свободы, раскованности и приятия, благословляя каждый проживаемый момент!

Ввалившись в дом в легком дурмане от событий неожиданных, будоражащих, с букетом и неизвестным подарком, была встречена нетерпеливым требовательным вопросом сестры любимой:

— Ну?!

— Он за мной уха-аживает! — чуть склонив голову набок, изображая легкую степень дебильности, играла Дашка.

— С какой целью? — подыграла Катька, выступив в роли суровой мамаши.

— Без цели! — в соответствии со сценическим амплуа продолжила игру Дашка. — Отдыхает он так! Нравится ему!

— Что в пакете? — допрашивала «маманя».

— Сейчас посмотрим, — выходя из роли и сунув букет Катьке, принялась разворачивать бумагу Даша.

И развернула!

— Ни фига себе! — протянула Катька.

А Дашка на время потеряла речевые способности, прибалдев от чуда чудного, что держала в руках.

— Знаешь что, Дашка, — резюмировала Катька, — пусть ухаживает!

На следующее утро, в начале двенадцатого, Лизка, поощряемая матерью, залезла к ней в кровать и начала тормошить:

— Даша! Просыпайся!

— Лизка, уйди, — не страшно потребовала Дарья, не открывая глаз.

— Нет, Дашенька, — стягивала с нее простынь племянница. — Нам с мамой надо тебя расспросить про того дядю!

— Давайте вы через час расспросите, — натягивая на голову другой конец простыни, предложила Даша.

— Нет, сейчас, — залезла на нее Лизка. — Мы и так уже переждались!

Дашка, так и не разлепив глаз, выбралась из постели и предприняла тактическое отступление в ванную. На помощь дочери подтянулась Катерина, принявшаяся стучать в дверь:

— И нечего там прятаться!

— Я еще не проснулась.

— Спускайся, я кофе сварила, там и проснешься!

— Мы тебя ждем! — добавила заявку Лизка.

Дашка по-партизански спустилась на первый этаж, намереваясь перехватить где-нибудь Марию, уговорив ее принести кофе и завтрак в сад, в беседку, с однозначным намерением спрятаться от сестры и дочери ейной, и шлепала босиком, в ночном комплекте шелковых шортиков с маечкой, с этой целью по дому. Пряталась.

Не найдя Марию внизу, снова поднялась на второй этаж и случайно услышала мелодию вызова своего телефона из спальни.

— Если вы уже отзываетесь, значит ли это, что вы проснулись?

У нее мурашки побежали по позвоночнику от звука его голоса.

Черт-те что, как он на нее действует! Будоража либидо, гормоны и дурную головушку с утра пораньше! Вот ведь! И, не успев ничего сообразить, под гипнозом его голоса, что ли, уже о чем-то с ним договорилась.

Дашка быстренько собиралась, была — естественно! — застукана сестрой за этим занятием и подвергнута суровому допросу:

— Куда это?

— На свиданку!

— Нет, не хило! — возроптала Катька. — Сестре ни слова, ни полслова, про вчерашнюю гулянку отмолчалась и с утра пораньше опять намылилась! А поделиться ходом событий?

— Вернусь и поделюсь! — пообещала Дашка.

— Когда вернешься, загульная? — плеснула скепсисом сестрица.

— Когда вернусь! — рассмеялась Дашка.

Он встретил ее букетиком диких миленьких гвоздичек, источающих горько-терпкий аромат, и проводил в кафе выпить обещанного кофе. Дарья хотела заказать завтрак, но Игорь Николаевич загадочно пообещал, что позавтракают они в другом месте.

Дашка было по привычке полезла за кошельком расплатиться за кофе, но, перехватив его взгляд, быстренько затолкала кошелек обратно в сумку, дабы не нервировать мужчину, вспомнив вчерашний разговор на эту тему, когда она в ресторане сделала аналогичную попытку.

— Пожалуйста, Дашенька, больше не делайте так, — указав кивком на кошелек в ее руке, мягким, но с намеком на предупреждение тоном попросил он.

— Игорь Николаевич, — спокойно глядя ему в глаза, с нажимом ответила Дарья, включив крутого топ-менеджера. — В наше время, если мужчина заплатил за даму в ресторане, он уверен, что выдал аванс и она его приняла и что это автоматически позволяет ему снисходительно-покупной тон с женщиной и предполагает ее расположение определенного плана. Поэтому за себя я всегда расплачиваюсь сама.

— Это правильно, Даша. И обязательно продолжайте поступать так и дальше со всеми остальными мужчинами, — улыбнулся он уголком губ — чтоб его кто-нибудь побрал! — своей убойной для женщины улыбкой. — Но, находясь в моем обществе, вы этого делать не будете, договорились? — утвердил он и пояснил: — Женщина, достающая кошелек в моем присутствии, выказывает тем самым свое неуважение ко мне как к мужчине.

— Ну, если вы так ставите вопрос… — засомневалась Дашка.

— Именно так! — с нажимом подтвердил он.

Дашка несколько опешила, когда Игорь Николаевич гуляющей, променадной походкой, держа под локоток, подвел ее к яхте. Спрятала за шутками странное волнение и совсем уж обалдела, когда увидела красиво сервированный стол на палубе. Быстрый, как ртуть, помощник капитана вытянул из руки оторопевшей Дашки букетик, сбегал в каюту, вернулся с вазочкой и водрузил последний цветочный штрих в центр стола, треща без остановки, как повезло синьору, что у него такая синьорина, и что-то еще про ее красоту.

— Баста! — остановила его она.

Дашка все пыталась удержать шляпку на голове, скрывая за полями глаза, ну, чтоб уж не так явно показывать свою радость, но он сорвал с нее шляпку, а Дашка махнула мысленно рукой на непонятно откуда взявшуюся застенчивость.

Ну здорово же!

Они пили ледяное шампанское, закусывали фруктами и сырами, разговаривали о ерунде и немного о работе и ее семье, так, по касательной, краем.

А она смотрела в эти его серо-голубые глаза, отливающие металлом и голубизной моря, и тонула в них бесшабашно, немного пугаясь самой себя. И находя в нем созвучие одинаковости переживаний красоты момента.

Она увидела, как вспыхнул мужской азарт у него в глазах, когда сказала, что он может принять участие в рыбной ловле. И смотрела со своего места, как он ловко управляется с удочкой и уловом и посмеивается, переговариваясь с другими рыбаками бог знает на каком языке, на рыбацком, наверное, но понимали они друг друга отлично!

Он выделялся на фоне всех этих итальянских мужчин, как красавец лайнер на фоне сухогрузов, — ростом, статью, манерой держаться, раскованной и уверенной одновременно, одеждой: легкой, обманчиво простой, но явно именных марок.

Да всем!

Власов Игорь Николаевич отличался от всех знакомых ей мужчин, как тигр от домашнего Барсика!

И вдруг, без предупреждений и подготовки, глядя, как он ловко снимает с крючков очередной улов, Дашка внезапно подумала: «Это мужчина моей жизни!»

И тут же она так испугалась этой мысли, что срочно затолкала ее куда подальше, приказав исчезнуть, не возникать и не напоминать о себе!

Разумеется, он победил! У нее сомнений на тему исхода соревнования не возникало, вот ни на мгновение. И они ели эту бесподобную рыбу, запивая вином победы, тень от скалы потихоньку наползала на столик, за которым они сидели, море плескалось под ногами, они смеялись, обсуждая его спортивную ловлю. И Дашка проживала такую щемящую красоту момента, что перехватывало дыхание, сбивая сердечный ритм. Что-то невероятное!

Они смеялись, когда возвращались назад, и Власов решил поплавать, а капитан восторженно замахал руками, выказывая итальянскую «уважуху». Власов уговаривал, не сильно настаивая, Дарью присоединиться к нему, а она отказывалась, смеясь, напоминая обещание обойтись без «выбрасывания за борт».

Они заедали его усталость после активного плавания копченой рыбой, от вкуса которой можно было язык проглотить, запивали вином, лениво о чем-то болтая, и Дарья, переполненная эмоциями, убаюканная покачиванием яхты, заснула.

Он поцеловал ей галантно руку у калитки, завалил презентами и уведомил о завтрашней поездке в Геную.

Дарья, устало передвигая ноги, вошла в дом, где была встречена воинствующей ожиданием Екатериной.

— Никакого спать! — грозно заявила Катька. — В кухню! Будешь подробничать деталями! Требую и настаиваю!

— Слушай, а пошли в сад, — предложила Дашка, понимая, что на этот раз не отвертеться. — У нас есть копченая рыба и бутылка холодного шампанского.

— Одобряю! — согласилась с предложением Катька.

Дашке пришлось «подробничать» рассказом о проведенных двух уже днях. Но она не обмолвилась и намеком про переживание чувства прекрасного, которым, казалось, переполнено все внутри, это представлялось ей настолько глубоко личным, интимным, тем, чем не делятся ни с кем.

— Так что?.. — спросила Катька. — Он тебе нравится?

— Он мне нравится, — утвердила Даша.

— И-и-и? — настаивала на продолжении сестра.

— Завтра мы едем в Геную, — не поддалась Дашка.

— И-и-и? — повторила Катька.

— Не надо «и», Кать, — попросила усталым тоном Дарья. — Я наслаждаюсь моментом. Он тоже. И это совершенно необычно, странно, как кисейное кружево прошлого, и здорово.

— И наслаждайся, Дашенька, — проникновенно пожелала Катя. — Наслаждайся!

И была их сказочная Генуя! Одна на двоих! Господи, как же это было необыкновенно!

Дарья очень любила этот город и не могла удержаться, делясь с Власовым этим чувством, эмоциями, рассказывая его историю, про здания, известных людей, исторические события.

Он внимательно, с большим интересом слушал, задавал вопросы, и его фирменная, немного снисходительная кривая улыбка не сходила с губ, сводя Дашку со всех умов, а в серо-голубых глазах плескался смех.

Она остановилась у витрины магазинчика, увидев шелковую, прозрачную шаль в серо-голубых тонах, с рисунком, изображавшим Геную, и засмотрелась, а Власов останавливаться не стал, зашел в магазин, купил эту шаль и принялся наматывать Даше на голову.

— Вы сегодня без шляпки, сейчас соорудим защиту от солнца.

Накрутил что-то невообразимое, Дашка хохотала, разглядывая себя в витринах, пока ветер не сорвал шаль с головы, и они побежали догонять, а поймал пожилой итальянец и вручил Даше со словами:

— Прекрасное обрамление для прекрасной синьорины, — и, поклонившись уважительно Власову, пошел дальше.

А Дашка тянула за собой Власова по улочкам, лесенкам, переулкам узеньким между домами, на площадь, где давали представление мимы и уличные циркачи, девочка играла на скрипке. И Дарья засмотрелась, а Власов куда-то исчез на несколько минут, вернулся и вручил ей расшитый веер и мороженое.

Мороженое стремительно таяло, Дарья сунула ему:

— Помогайте!

Он откусил большой кусок, Дарья запихала остатки себе в рот, и они смотрели друг на друга шутливо-перепуганными взглядами, проглатывая холодную массу, и пошли запивать горячим кофе.

И снова бродили, взявшись за руки, так естественно и романтично, и Дашка рассказывала, он слушал, они немного дурачились, шутили, заходили в старинные лавочки и магазины. Потом долго сидели на лавочке, любуясь потрясающей красоты видом. Гуляя, набрели на понравившееся обоим уютное кафе и решили там пообедать.

И в этом дне было столько хрустальной прозрачности, запаха, биения Средневековья и чего-то необычно нежного в них самих.

Она уговорила Власова на небольшую обзорную экскурсию на катере вдоль берега, где Дашку неожиданно отчитала на хорошем русском языке экскурсовод, и они хохотали до слез, сбежав на верхнюю палубу.

Дашка, как в сказке, ощущала непроходящую восторженную радость, легкость, которую, точно знала, Власов полностью с ней разделял, переживая те же чувства.

Он веселил ее до слез, рассказывая забавные истории, и засыпал подарками, игнорируя ее отказы и даже одно одноразовое выступление с серьезным видом, бесполезную попытку остановить его покупную необузданность.

Она видела, понимала, что он получает небывалое удовольствие от ее удивления-радости и благодарного приятия, когда вручал ей то маленькую марионетку-танцовщицу, то букетик цветов, то местные сладости, то замысловатый серебряный браслетик, еще один букет, понравившийся ему, и какую-то немыслимую кучу разнообразных сувениров с тематикой Генуи, и куклу для Лизы…

Пока Дашка не взмолилась прекратить все это!

На обратном пути в такси они заснули, переполненные эмоциями, уставшие от хождения, и проспали почти всю дорогу, и Дашка улыбалась во сне, положив голову ему на плечо и вдыхая его запах.

Ей тоже очень хотелось преподнести ему нечто необыкновенное, красивое, и она решила показать Власову чудесное место, в которое сама влюбилась с первого взгляда, и она заторопилась предложить, когда они прощались с ней традиционно у калитки. Он охотно согласился, поцеловал ей руку, завалил пакетами, букетами, придержал для нее калитку, пропуская.

Дашка буквально ввалилась в дом, встреченная наигранным ворчаньем:

— Скоро весь дом завалишь подарками и цветами!

— Ты это специально или нарочно? — пошутила Дашка, перегружая на Катьку половину ноши.

— Нарочно и немного специально! День удался, как я вижу!

— Да! Не спрашивай, спать пойду, завтра ранний подъем!

Дарья и в деревеньке взяла на себя функции экскурсовода и переводчика, и с большим удовольствием. Красотища этих мест была удивительной, неповторимой!

Власов все вдыхал воздух полной грудью, утверждая, что он пьянит, как вино. И принялся задавать множество серьезных вопросов про все: про разведение коз, и попросил показать производство сыров и колбас, и про выращивание винограда. Общительные радушные итальянцы водили их из дома в дом, показывая свое хозяйство, подробно рассказывая, как и что производят, отвели на ближайший виноградник и тоже задавали миллион вопросов Власову.

Дарья даже устала переводить, ходить, Власов тут же это заметил и спросил у нее, где бы они могли посидеть, отдохнуть. Она не успела ничего ответить, как деревенские зашумели, зазывая их за столы, которые по традиции здешнего гостеприимства уже накрыли для гостей женщины села.

Громко, шумно, безумно вкусно — как обычно для Италии.

И тут женщины запели старинную балладу, и у Дашки сжалось печалью сердце. Она наблюдала за Власовым, который смотрел вдаль на верхушки сосен, на горы, слушая капелльное многоголосие, и выражение его лица стало каким-то отстраненно-возвышенным, как прогретая солнцем грусть напоминания недоступного, а выражение глаз привычно нечитаемым, словно он смотрел в себя.

Они молчали всю обратную дорогу. А у Дашки внутри все звучало и звучало возвышенное многоголосие, как последний аккорд, песнь расставанию.

Он уезжал, и она уведомила, что придет проводить.

Дашка чуть не опоздала, прособиравшись, вдруг решив как-то особенно одеться, перерешив в процессе, в раздражении попробовав воплотить замысел, поругивая себя за копушество, и почти бежала к его гостинице.

Что-то с бегу принялась лепетать дежурно-благодарное, ненужно-суетное и наконец «добежала», тормознула и, отпив кофе, принесенный официантом, молчала, стараясь не смотреть на Власова.

Дашка чувствовала пустую никчемность слов прощания, которые испортили бы пережитое вместе очарование этих дней.

— Ну вот, Даша, мне пора, — поднялся он с места.

Дарья спустилась вместе с ним со ступенек кафе, портье уже уложил в машину его багаж, получил чаевые и отошел. И тут Дашка вспомнила о подарке.

— Ах да! — Она достала книгу, завернутую в пакет, и протянула ему. — Это вам.

Он вытащил книжку с большой осторожностью из пакета, рассмотрел обложку и спросил:

— Стянули у девочки Лизы?

Дашка заглянула ему в глаза, и они одновременно прочувствовали, проживали этот момент, в который кончилась их Италия.

— Нет, — ответила она. — Это новая. Я доделала ее здесь.

Он наклонился и поцеловал ей руку, и у Дашки защемило-защемило сердце, потому что это был не тот почтительный и легкий поцелуй, которым он в эти дни целовал ей руки. Это был поцелуй восхищения, искренней благодарности за проведенные дни и грустного прощания, как навсегда.

У Дашки что-то плакало внутри, она чувствовала эту сладко-горькую щемящую печаль от невозможности вернуть ушедшие дни, прожить еще раз.

Он поднял голову, посмотрел ей в глаза, разделяя ее грусть, легонько пожал руку и пошел к машине, распахнул дверцу и уже сделал движение садиться, а ей так сильно захотелось его поблагодарить, по-настоящему, так, чтобы он услышал и понял, и она окликнула:

— Власов!

Он обернулся, и Дарья поделилась благодарностью.

— Это было красиво! — с особым чувством сказала она.

Даша смотрела вслед увозящей машине и тихо благословила его.

Он подарил ей Италию, их Италию, одну на двоих. Он преподнес ей, как дар, воплощение прекрасной девчоночьей, всегда несбыточной мечты о красивости, романтическом истинном ухаживании! И окрасил тонким, изысканным и глубоким вкусом и ароматом позапрошлого века, уважительным «вы».

Он сотворил это чудо — их Италию в солнечно-голубых, искрящихся тонах, пронизанных тонкими переживаниями.

Они ни разу не заикнулись о чем-то дальнейшем, они не делились прошлой жизнью, они не сделали ни одной фотографии, запечатлевая в ином измерении эти дни.

И прожили четыре дня итальянских каникул, отпустив прошлое, не бренча регалиями и достижениями сегодняшними и не суетясь будущим, — полной мерой наслаждаясь каждым мгновением этих дней, совместными переживаниями, одним дыханием. И у них у обоих теперь есть и останется навсегда их Италия.

И эти четыре дня.

Дашка не могла уснуть ночью, она спустилась в сад, села на скамейку под розовым кустом, прикрыла глаза и позволила тихой печали протекать через себя, как теплый солнечный луч в раскрашенной всеми красками уходящей осени.

Дашка плакала, проживая воспоминаниями эту Италию, хорошо Катьки рядом нет, а то начала бы пугаться ее слез, суетиться, расспрашивать. А этой их Италией Дарья не могла ни с кем делиться, кроме одного человека — участника, так не дававшегося Лизке определения: «непосредственного».

Пользуясь Катькиным отсутствием и отдельной палатой, то бишь без свидетелей, Дашка потихоньку начала ходить, хотя эти переползания лишь условно можно было назвать ходьбой.

Держась левой рукой за койку, она пробовала передвигаться вокруг кровати, стараясь не сильно наступать на загипсованную ногу, не тревожить загипсованное плечо и перетянутые ребра. Еще то «спортивное» занятие!

Больно, страшно, швы чешутся, под гипсом чешется вообще немилосердно, а ребра напоминают о себе при каждом движении!

«Красота, среди бегущих первых нет и отстающих!»

За данным занятием, в момент экстремального трюка — отцепиться от бортика кровати и перековылять со страхом к тумбочке, была застигнута Антоном Ивановичем.

— Молодец! — похвалил он, посекретничал:

— Вообще, после таких травм и при ослабленном организме и таком сотрясении не рекомендуется, но, как не мальчик в профессии, скажу тебе: чем больше будешь двигаться, тем скорее поправишься, только двигаться тоже надо грамотно. Давай-ка я тебе покажу!

Он показал, как правильно, поводил ее, поддерживая, по палате, помог лечь и осмотрел.

— Ну что, Дарья Васильевна! — вынес бодрый, оптимистичный вердикт он. — Молодцом! Завтра гипс плечевой снимем, швы затянулись великолепно! Думаю, надо пригласить пластического хирурга, чтобы он пошлифовал, убрал шрамчики мелкие от порезов. Ну, это на следующей неделе. И что?

— Что? — не поняла Дашка.

— Через недельку-дней десять — на выписку, красавица! Гипс с ноги, может, и снимем, осторожненько с головой, еще тяжело будет, такие сотрясения быстро не проходят. Ну, я тебе все подробненько распишу при выписке.

— В Италию можно лететь? — спросила Дашка с надеждой.

— Сбрендила? — по-простецки возмутился он. — Какое лететь? Какая Италия? Дома в кроватке, и по квартире чапать с повышенной осторожностью!

— Ну, дома так дома, — вздохнула Дашка.

Кстати, вопросец-то насущный! Бабушка с Лидией Ивановной вполне еще бодры и веселы, но не до такой степени, чтобы за ней плотно и постоянно ухаживать. Значит, придется Катьке в Москве сидеть. Фигово. Совсем Даше этого не хотелось.

Ну что ж! Домой доберется, там решит, что делать дальше.

И, радуясь хорошим медицинским новостям, Дарья погружалась в следующие воспоминания, как наяву.

Где-то через неделю после отъезда Власова Дарье позвонила начальница Татьяна Анатольевна, с ходу ошарашив напором, новостями и требованиями:

— Дарья, ты должна прилететь!

— Что, пожар на Спасской башне или матросы взяли Кронштадт? — заранее зная ответ, пыталась по инерции отшучиваться она.

— Что-то вроде этого, — не изменила деловитости тона Татьяна. — У нас большой заказ на выезд через неделю!

Они хорошо друг друга понимали, обоюдно уважали, являли прекрасный тандем и даже осторожно дружили, не переступая определенных рамок взаимного делового партнерства.

— Насколько большой? — смирилась с неизбежным Дашка.

— Летний лагерь детского дома, младшие группы. — И пожаловалась: — Черт знает где, Даш! Около пятисот километров от Москвы!

— А на фига так сложно? — включилась в проблему Даша. — Что у них там своих аниматоров нет?

— Да господь их знает! — сетовала Татьяна. — Заказ спонсирует кто-то из местных «кексов» богатых. Анонимно. И почему-то ему именно мы понадобились! То ли сам из Москвы, а там бизнес, то ли друзья московские про нас рассказали. Да и не суть! Нам-то какая разница? Заказ большой, предоплата поступила, все расходы плюс очень нехилый бонус за дальность выезда да еще размещение и питание за их счет. Так что, Даш, жду тебя через три дня максимум! Надо все посчитать, подготовить. Заказ-то на три дня: день приезда, вечернее выступление, полный следующий день, утренник на третий день и отъезд. Прикинула?

— Стахановская вахта! — вздохнула Дашка.

— Вот и я о том же! Давай, давай, собирайся!

Москва встретила прохладой, брызнув в лицо мелким дождичком, напомнив о далекой, казалось бы, осени, поддерживая в Дашке печальное настроение, приправленное легкой раздражительностью, которую она, не сумев сдержать, немного излила на бабушку и Лидию Ивановну.

— Ну что вы в Москве сидите одни? А мы там переживаем! Давно пора быть в Италии!

— Дашенька, так ведь как раз жара начинается, — пыталась утихомирить ее бабушка.

— А здесь, можно подумать, Ямало-Ненецкий округ будет в июле! Только жара в Москве и жара в Италии — большая разница! В саду будете сидеть, в доме кондиционеры, по набережной гулять, морским воздухом дышать!

— Ну, не шуми, не шуми, — обнимала ее бабуля. — Мы надумали с Лидушей ехать и с Ритой уже все обсудили.

— И слава богу! — успокаивалась в родных теплых объятиях Дашка.

— Вот ты дела свои сделаешь, и поедем вместе.

Дашка сомневалась, что теперь сможет вырваться обратно. Раз приехала, то уж извини! Да и Татьяне надо отдохнуть, отпуск отгулять. Может, через месяц-полтора? Ну, посмотрим!

Дарья с головой окунулась в дела, перекраивая графики, набирая еще одну, пятую, временную группу на замену, спешным образом разрабатывая сценарий для выезда, уточняя детали с директором лагеря — жилье, прибытие-убытие, питание, расписание жизни детей, моталась по пошивочным цехам за костюмами и прочая, прочая…

Она решила взять две группы по пять человек: Оксана, Лена, Элла, Люда и Гришка — техник-компьютерщик, ответственный за спецэффекты, в одной, и Ольга, Ира, Маша, Олег и техник Саша — в другой.

Впрочем, на большие мероприятия именно они и ездили, как самые опытные и профессиональные. Гришка Комаров, работавший на фирме еще до Дарьиного прихода, единственный, кто позволял себе обращение к Дарье на «ты» и по имени, как самый лелеемый гений-компьютерщик, творивший чудеса, ну и просто бытовой балбес. Остальным «ты» разрешалось, но по имени-отчеству.

В их автопарке имелось три «газели» и мини-автобус «мерседес», все разрисованные аэрографией яркими картинками мультяшных персонажей, сказочными деревьями, с логотипом названия их фирмы. Даже в самую противную погоду люди оборачивались, когда проезжали мимо их машины, и улыбались. Приятно!

В редкие большие выезды, когда с группой ездила Дарья, они всегда брали автобус, где она занимала «начальственное» место — первое двойное сиденье, сразу за кабиной водителя, обращенное лицом к салону. Для нее слесари укрепили там небольшой столик, на котором она раскладывала бумаги и, не давая ребятам сачковать в дороге, выверяла сценарии по времени, прокатывая слабые места.

Гришка, как правило, игнорировал наставления, усевшись на свое «коронное» место на последнем двойном сиденье у окна и тут же открывая свой ноутбук. Но если Дарья пребывала не в восторге от «сырой» работы, то ему доставалось начальственного гнева вместе со всеми, будь здоров!

Выезд назначили на шесть утра, чтобы успеть добраться, разместиться, наладить аппаратуру, оформить площадку и дать первое представление.

Лагерь им понравился всем без исключения, сразу, как только автобус въехал в приветственно распахнутые ворота. Место, где он располагался, было необычайно живописным — небольшая хвойная роща на холме, песчаный пляж у речки, большие футбольные и волейбольные поля, деревья, растущие по всей территории, цветники, клумбы, детские площадки, ухоженные современные здания, дорожки с подсветкой — красота!

— Выбирайте, где вам нужно, — широким жестом обвела всю территорию директор Мария Семеновна. — В здании у нас есть небольшой концертный зал и большие игровые комнаты. Идемте, Дарья Васильевна, я проведу вас по лагерю, и решите, какое место выбрать на воздухе.

— У вас дети какого возраста?

— Разного, в основном малыши дошкольники, школьников до десяти лет меньше. Старшие дети нашего дома ездят в другой лагерь, шефский, с обучающим уклоном.

Собственно, Дарья была уведомлена об этом, но решила уточнить еще раз. Не помешает. В своей работе ей неоднократно приходилось сталкиваться с «сюрпризами» — заказывают мероприятие, утверждая: маленькие детки, выясняешь возраст — семь-восемь лет, приезжаешь на место — привет! Десять-одиннадцать лет детям! И перекраиваешь на ходу весь сценарий и план проведения! Экономят богатеи, чтоб им кредит не погасить! Расценки-то разные по возрастам.

Отобрав площадки для места проведения представлений и игр, согласовав еще раз расписание с Марией Семеновной, Дарья пошла проверять, как разместилась ее команда. И обнаружила два подививших факта: первое — проверять надо не идти, а ехать довольно далеко от лагеря, и второе — да как на курорте разместились!

Она недоуменно рассматривала небольшую базу отдыха. Четыре двухэтажных современных, стильных коттеджа, стоящие между сосновым редким бором, недалеко от берега живописного овального озера с множеством мосточков для ловли рыбы, несколько открытых беседок со столами, лавками и даже посудными шкафчиками, две капитально выложенные кирпичом, под крышами зоны барбекю и шашлычной и в дальнем конце, где из озера вытекала небольшая речушка, двухэтажная баня.

— Однако! — заметила Дарья.

И еще более приятно удивилась, зайдя в один из домиков. Три двухместные спальные комнаты на втором этаже, с небольшим туалетом и умывальником, большая просторная гостиная-кухня с выходящей в нее дверью еще одной спальни с двухместной кроватью и дверь из ванной и туалета. Плазменная панель, видео, огромный стол, диван, кресло, стулья, небольшой, оборудованный всей необходимой техникой кухонный уголок, красивый буфет с посудой.

— Не расслабляться! — обойдя все помещения, предупредила Дарья. — Не на отдыхе! Я понимаю, сервис неожиданно хорош, соблазны крепчают и манят, придется потерпеть! Девочки, работать!

И отправилась проверять мужчин в коттедже-близнеце.

— Дарь Васильна, — отрапортовал Олег, — мы разместились, кормить будут через полчаса в столовой лагеря, и здесь офигенно классно!

— Ра-бо-тать! — по слогам с нажимом остановила Даша восторги. — Всем и быстро!

— Да, Дарья, тебе выделили пятый коттедж, — сказал Гришка.

— Я видела только четыре.

— Твой там, ближе к бане, отсюда не видно. Мы твои вещи отнесли. Там покруче, чем у нас, для начальников, видимо, домик. И место зашибись!

— Все! — распорядилась Дарья. — Быстро в автобус!

Комфортные условия для отдыха, да еще с таким размахом, — это трюк небывалой щедрости, неожиданно приятный и небывало радующий, но икру на хлебе с маслом надо отрабатывать! И она гоняла ребят с особым пристрастием и требовательностью.

За пять минут до начала представления, в комнате, которую им отвели для реквизита и гримерной, Даша, тысяча первый раз перепроверив детали, напоследок предупредила:

— Они ждут спонсора, заказавшего проведение наших выступлений, с особым волнением и эмоциональным стеснением у грудях!

— Кто такой? — спросил Олег.

— Не знаю. Анонимный ком с горы. Напоминаю и предупреждаю особо трепещущих перед богатыми. Элла, Оля! Работаем только на детей! Никаких при-хе-хе и наигрышей на олигарха местного разлива! — сурово наставляла она.

— Ну кто он такой? — канючила снедаемая любопытством Машка. — Ну хоть намекни, Дарь Васильна, ты же знаешь наверняка!

— Видимо, — раздался за спиной Даши знакомый до печали голос, — ком с горы и олигарх местного разлива — это я.

Дарья резко развернулась, так что у нее повылетали листы из папки, которую она держала в руке.

— Власов, — выдохнула она потрясенно.

— Здравствуйте, Дарья Васильевна, — одарил он своей кривой усмешкой.

Дашка молчала, переживая временный стоп-кадр, не очень соображая, что говорить-то надо, оторопело уставившись на Власова.

Ну нельзя! Вот нельзя быть таким ошеломляюще потрясающим мужчиной! Надо какой-нибудь закон придумать, запрещающий так выглядеть, так двигаться, так улыбаться, говорить, ходить, пахнуть, смотреть, рассылая металлические искорки веселья из глаз, и так действовать на нее!

В абсолютной повисшей тишине кто-то уронил какой-то предмет, и он, упав с громким звоном, покатился по полу.

Дарья моргнула и пришла в себя.

— Здравствуйте, Игорь Николаевич, — холодным, официальным тоном поздоровалась она.

И развернулась назад к ребятам, по выражению лиц которых поняла срочную необходимость надавать моральных тумаков и направить в рабочее русло подчиненных.

— Это Игорь Николаевич Власов, — представила тем же холодно-официальным тоном Дарья. — Как выяснилось, наш наниматель. А теперь, господа, будьте любезны приступить к своим обязанностям. — И, добавив металла в голосе, наподдавала: — Гриша, Саша, немедленно за сцену! Начали отсчет! Девочки, собрались!

— Не буду вам мешать, — сказал Власов за ее спиной и вышел из гримерки.

— Дарь Васильна, а кто он? — шепотом спросила Люся.

— Людмила! — звенела начальственным гневом Дарья. — Лишу премии!

Даша стояла сбоку игровой площадки, где работали ребята, заняв позицию, с которой просматривалось все действие.

Власов, сидевший в первом ряду установленных для зрителей стульев, рядом с Марией Семеновной, приглашающим жестом указал Дарье на соседний свободный стул, Дашка покачала головой и указала на папку в руке: работаю, мол, не могу.

Он чуть наклонил понимающе голову и переключил свое внимание на происходящее действо. Больше он в ее сторону не смотрел, это Дашка точно знала, постоянно краем глаза наблюдая за ним.

Представление откатали блестяще!

Далее по сценарию следовали подвижные игры, которые должны были завершиться праздничным ужином ребятишек — у одного мальчика сегодня был день рождения. Дарья успевала следить за всем происходящим, перемещаясь с одного места на другое, позволила себе немного расслабиться, довольная безупречным исполнением всех задумок и сценария.

— Мне понравилось, — услышала она голос Власова сзади. — Твои ребята здорово работают.

— Спасибо, Игорь Николаевич, — поблагодарила она, не поворачиваясь и продолжая наблюдение. — Это замечательно, что вам понравилось, вы же заказчик.

— По-моему, ты дуешься, — наклонившись вперед, сказал он ей на ухо.

— Власов! — требовательно-недовольно спросила она, так и не повернувшись. — Ты зачем меня из Италии выдернул?

— Примем за версию: соскучился, — усмехнулся он.

— Не стоило так тратиться, Игорь Николаевич, — вредничая и демонстративно не поворачиваясь к нему, холодила голосом Дарья. — Через пять дней, по окончании отпуска, я бы прилетела в Москву. Вам бы обошлось гораздо дешевле просто встретиться со мной там.

— Даш, в чем дело? — не самым благостным тоном спросил он.

Дарья повернулась наконец к нему лицом, тяжко вздохнула и призналась:

— Не знаю. Слишком неожиданно, слишком врасплох и всякие неприятные мысли из-за этого. — Она помолчала и, глядя куда-то на его подбородок, призналась: — И я думала о тебе.

— Я тоже о тебе думал, — усмехнулся Власов и распорядился: — Поехали.

— Куда? — активно удивилась она.

— Покажу тебе свое хозяйство.

— Я не могу, у меня работа! — уверяла его Дарья. — Еще часа полтора. День рождения, потом проследить, чтобы все собрали, разложили, ужином моих накормили, вечерний разбор полетов и еще раз проверить, чтобы выпивон не устроили. Завтра целый день плотной работы!

— Они прекрасно справятся без тебя! — взяв ее за локоть, увлекал за собой Власов. — Ужин для них уже готовят мои деревенские — и с шашлыком, и с баней. Спиртного у меня в хозяйстве нет, так что, если и будут пить, только то, что привезли с собой. Думаю, при такой строгой начальнице они вряд ли много привезли. А разбор полетов устроишь завтра вечером, скопом за два дня.

И, пользуясь замешательством Дарьи от такого напора, он повел ее к своей машине.

Промучившись, ворочаясь с боку на бок, уж все дела в голове перебрав завтрашние и поняв, что не заснет, Власов встал и спустился вниз, на первый этаж, налил себе пятьдесят граммов коньяка — испытанное средство вот в такие нападающие крайне редко, беспокойные бессонницы.

«Дашка, наверное, не спит», — почему-то подумал, посмотрел на часы — второй час ночи.

Посомневался пару минут и набрал номер. Два-три гудка ее не разбудят, если спит. Два-три гудка, не дольше!

Она ответила после первого.

— Власов, ты чего не спишь? — веселым голосом отозвалась Даша.

— А ты чего? Кошмары? — обеспокоился Игорь.

— Нет. Изгнаны тобою напрочь. Не сплю вот, мысли всякие думаю.

— Не надо тебе всякие мысли думать, — улыбался он, — тебе спать надо и выздоравливать.

— А я хорошие мысли думаю. Вспомнила, как ты напугал меня, оказавшись заказчиком!

— Ты лучше спи, Даш, потом вместе вспоминать будем.

— Ладно, — вздохнула она, — уговорил.

— Все. Пока. Спи, — распорядился он в последний раз.

Власов смотрел в широкий стакан, на дне которого темной янтарной полоской просвечивался коньяк, и улыбался, думая, что они с ней сейчас вспоминают одно и то же.

Сразу по приезде из Италии он нашел в Интернете фирму, где работала Дарья, выяснил условия, расценки. Позвонил и, перебив менее значительные заказы, сдвинув все их графики силой оплаты, застолбил свой, сделав упор на требование серьезного контроля за качеством проведения мероприятия.

— Конечно! — уверили его, — На такие большие заказы всегда выезжает наш исполнительный директор.

Удостоверившись в Дашкином обязательном участии, все дальнейшие переговоры поручил Марии Семеновне с требованием сохранения своей анонимности.

Он волновался, сам удивляясь себе.

И даже пришлось пару раз глубоко вздохнуть остужая ожидание перед дверью гримерки. И еще раз остужать, теперь уж окриком мысленным, когда увидел Дашку, выслушивая ее наставительную речь.

Она стояла к нему спиной, в дорогом льняном светлом костюме — юбка в обтяжку до колен, жакетик с коротким рукавом, тоже, между прочим, в обтяжку, высокие каблуки, собранные в пучок под затылком волосы.

Попка, ножки, шея! Власову пришлось еще пару раз глубоко вздохнуть!

Ее реакция, когда она его увидела, стоила каких угодно денежных затрат и усилий! То, что выразило лицо Дарьи в первые мгновения, можно вручать главным призом мужчинам в Олимпийских играх!

И как она искренне призналась, освобождая его от сомнений, вопросов, подозрений: «А вдруг он ошибся?»

— Не знаю. Слишком неожиданно, слишком врасплох и всякие неприятные мысли от этого. И я о тебе думала!

И сразу все стало правильно и на своих местах!

Он повез ее на одно из производств в мясоперерабатывающий и колбасный комбинат, где ему надо было на месте решить с управляющим пару вопросов.

— Я буду тебе показывать и работать, так что первичную экскурсию проведем, решая мои задачи.

— Давай, — согласилась она.

Он с особым мужским удовлетворением наблюдал не сходившее с ее лица потрясение от увиденного. Начиная с того момента, когда она, высунувшись из окна джипа, разглядывала производственные постройки.

— Власов, мы, часом, не на германской вотчине?

— Нет. В среднерусской полосе. Но этот завод построен по ирландской технологии, а оснащен специальным европейским оборудованием.

И Дашка надолго замолчала, когда они одевались в стерилизационной комнате — бахилы, шапочки, длинные спецхалаты, перчатки и повязки на лицо, а он пояснял:

— Мы выпускаем продукты без применения химических компонентов и консервантов, поэтому повышенные требования к стерильности. А технологии изготовления колбасных и мясных продуктов нам пришлось брать шестидесятых годов совкового производства, когда не применялись тяжелые химические компоненты и консерванты. Ты знаешь, что в нынешних колбасных изделиях, даже очень дорогих и известных брендов, мясо составляет не более пятидесяти процентов? А в наших технологиях чистого мяса девяносто пять процентов.

Он перепоручил примолкшую Дарью начальнику цеха и ушел с управляющим в кабинет, разобравшись с вопросами за полчаса, забрал Дарью, так и молчавшую задумчиво.

— Следующим пунктом — офис, или правление, как привыкли называть мои колхознички. — И, присмотревшись к ней, спросил: — Даш, ты чего притихла?

— А я ведь тебя знаю, Власов! — выдала она обвинение, только непонятно кого. — Твои магазины стоят в гетто для богатых, на Рублевке, и еще в паре поселков той же ценовой значимости! Называются просто и незатейливо: «Продукты хозяйства Власова». Мы когда там работаем, домохозяйки заказчиков взахлеб, восторженно про твои продукты говорят. Я сама, пользуясь случаем, накупила для Лизки всякого. Мы с Катькой проверяли на всех детекторах — на нитраты, пестициды, консерванты, да на все — ноль! Цены у тебя, конечно, занебесные, но ведь фиг где купишь! Не ездить же за ними на Рублевку, да их там в момент раскупают!

— Я не понял, это что сейчас было? — усмехнулся он ее горячности. — Возмущение?

— Восхищение, с хорошей долей обиды! — тоном обманутого ребенка заявила Дашка.

— Почему обиды? — уже посмеивался он.

— Ну как я не докумекала?! Мне же показалось что-то знакомое, когда ты сказал, что занимаешься сельским хозяйством и фамилия твоя Власов!

— И что бы это изменило?

— Ну не знаю! Не чувствовала бы сейчас себя так глупо! Я же читала статью про твой агрокомплекс, целый разворот в журнале «Деньги», и интервью с тобой и запомнила, потому что чистые продукты — лекарство для Лизки! Как можно было не сообразить?! К тому же это что-то невероятное — полностью экологически чистое сельскохозяйственное производство!

— Даш, ты чего завелась-то? Ну, не вспомнила, и слава богу! Нам с тобой тогда это не надо было, — заявил он.

— Ладно, Власов! Я повозмущалась, с первым потрясением почти управилась, на себя еще сильно досадую, давай показывай дальше. Удивляй!

Он расхохотался от всей души, по-мальчишески радуясь ее высокой оценке, надеясь и дальше удивлять, похвастаться, что ли, и чувствуя рядом с ней такую небывалую полноту жизни!

А Дашка, поругав себя мысленно, решала «забить» и узнать как можно больше — ведь интересно до повизгивания внутреннего!

Внешний вид правления хоть и был облагорожен современной отделкой и радовал глаз дизайнерскими ухищрениями, но, слава богу, новомодностью не потрясал. Зато внутреннее содержание!.. Офис сорок восьмого этажа здания делового центра Москвы!

— Потакаете выпендрежу, господин Власов? — не удержалась от едкого замечания Дашка.

— Не без этого, — не переставал улыбаться он. — Но у меня здесь куча всяких переговорщиков. Иностранцы постоянно толкутся, надо марку держать!

Прошли через первую приемную, где при их появлении вскочила молоденькая девчушка, засмущавшаяся и заторопившаяся здороваться. Власов, кивнув ей на ходу, махнул рукой, чтоб не нервничала, и провел Дарью в основную приемную.

Ах ты ж боже мой! Вот здесь навстречу ему поспешила секретарша, вызвавшая у Дашки острый, кратковременный приступ ревности — чистой воды и направленности!

Длинноногая, холеная красавица в костюме от Кардена, с укладкой не менее чем в лореалевском салоне, неопределяемых возрастных рамок вокруг двадцати пяти, с цепким, просчитывающим взглядом, скользнувшим по Дарье с головы до ног, оценившим в три секунды и выводы сделавшим.

— Игорь Николаевич, — зачастила профессиональным тоном, — звонили из Минсельхоза, подтвердили встречу на пятнадцатое. Из приемной губернатора, уведомили о назначенном на послезавтра совещании по аграрному вопросу, вас просят присутствовать.

— Логистам звонили?

— Да. Проект нового договора у вас на столе. Через двадцать минут селекторное совещание. Все на местах, — она протянула ему документы, — тарифный план.

Власов взял и легонько подтолкнул Дарью вперед, распахнув перед ней дверь своего кабинета.

Красоту и стильность внутреннего убранства Дарья оценила высоко, но не без сарказма, не удержалась. Или что-то там за секретаршу, наше вам.

— Да-а, — протянула, разглядывая содержимое стеклянного стеллажа. — Зачем себя искусственно ограничивать? А, Власов? Или культуру высокого бизнеса в село?

— И то и другое, Даш, — подтвердил Власов и перешел на деловой тон, но без лишнего нажима. — Мне надо несколько звонков сделать, кое-что просмотреть, подписать, совещание с начальниками отделений провести, это минут сорок-пятьдесят, и мы поедем дальше.

— Тогда я пойду прогуляюсь, не буду тебе мешать, — проявила инициативу Дашка.

— Не надо тебе гулять, — отменил ее решение Власов, достал что-то из стеллажа и протянул Дарье. — Мне бы хотелось, чтобы ты побыла рядом. Вот, полистай, это брошюра о моем агрокомплексе, производствах, технологиях.

Даша взяла в руки толстенькую, как солидный журнал, брошюру, выполненную в великолепной полиграфии, с яркими подробными снимками. Власов протянул еще одну, поменьше, узкую, длинную, но такого же высокого уровня полиграфии.

— А это каталог того, что мы продаем, для покупателей. Посмотри, если возникнут вопросы, я потом отвечу. Чай, кофе, перекусить?

— Чай, зеленый, без добавок и, если можно, большую кружку, — огласила пожелание Дарья.

Она устроилась в гостевом углу кабинета для непротокольных переговоров, за низким столиком в удобном кожаном кресле, и с интересом погрузилась в изучение информации.

Секретарская красотуля принесла чай в большой кружке со сдержанным логотипом на боку. «Агрокомплекс «Хозяйство Власова». Девонька улыбнулась Дарье рабочей улыбкой, не поставленная в известность, каков статус гостьи, и затрудняясь с личными выводами, просто дежурила лицом.

«М-да! Не легко тебе, красотуля!» — подумала весело Дашка, но так, на секундочку, и забыла о девочке, увлекшись информацией.

Нет, ну на самом деле, как она могла не врубиться, что это тот самый Власов?! И ладно бы ее не касалась тема и род его занятий, так ведь касалась, да еще как!

Что значит выпасть из большого бизнеса! Шаг в сторону — и все! Как из науки! Не догонишь, не наверстаешь, тут же забываешь о вчерашней необходимости держать руку на финансовом пульсе большого бизнеса. Владеть огромным объемом информации, знать в лицо главных «игроков» в стране, а также второстепенных и запасных, их биографии, сферы интересов, передвижение денежных масс, лоббирующих «обслуживающих» членов, «судей» на поле, «тотализатор» игры — да все! От цвета унитаза в их сортирах до любимой комнатной собачки! Все в обойме финансового кровообращения страны. И хоть то, чем занимался Власов, не входило в сферу деятельности корпорации, где она работала, и отдаленно, но имена и деяния бизнесменов такого уровня знать было обязательным, как ингредиенты борща, который ты варишь. И кстати, сколько он уже в этом бизнесе?

Ну что теперь дребезжать-то! Ну, не узнала, не вспомнила, кто он такой, так, может, и на самом деле слава богу. В их Италии это знание только бы испортило красоту момента. Дашке бы стало жутко любопытно, она начала б вопросы задавать, выдергивая его из состояния отдыха.

Хорошо, что не узнала! И что интервью его по телевидению не видела и фотографий в журналах. Хорошо, что он был для нее просто Игорь Николаевич.

Кстати, очень непростой, жесткий, тяжелый, авторитарный мужик, держащий свое хозяйство, людей на ежесекундном контроле. Вон как проводит совещание — быстро, четко, строго, мгновенно принимая решения и отчитывая таким тоном, что даже у Дашки мурашки по спине испужные.

Как он вообще смог выдернуть для себя лично эти четыре итальянских дня?

— Все, Даш, поехали! — распорядился Власов, вставая из-за стола.

— Я могу это себе оставить? — махнула брошюрами она.

— Ну конечно, что ты спрашиваешь!

— Куда дальше?

— На базу, где вас поселили. Ужинать и отдыхать.

— А экскурсия?

— Обзорная по дороге, — обещал он, пропуская Дарью вперед из кабинета.

— Игорь Николаевич! — подхватилась со своего места секретарша, торопясь что-то сообщить.

— Амбар горит? — остановил ее порыв Власов холодным вопросом.

— Нет, — подрастерялась красотуля. — Никаких происшествий.

— Тогда на сегодня все вопросы к Иванцову!

И под локоток повел Дарью на выход, в машину. Она, подчиняясь, семенила за ним, прилагая усилия удержать рвущееся едкое замечаньице. Удержалась. И спросила о другом:

— Эти коттеджи, как я понимаю, твои, для любителей рыбалки?

— В основном для них, но приезжают люди и просто отдохнуть.

— Значит, у тебя «рыба в Каме была».

— Раньше нет, — рассказывал Власов, отъезжая от правления, — пришлось проводить серьезную работу. Чистить реку от самого истока, все впадающие в озеро родники, да и само озеро углублять, чистить. Ты и представить не можешь, какое количество мусора из озера и реки выгребли и вывезли! Я и сам не предполагал, что можно завалить небольшое озерцо таким количеством мусора. Туда же раньше народ со всей области ездил на отдых, места сказочные: сосновый лес, река, виды. Вот все, что жрали-пили годами, в озеро, реку и вокруг кидали. Тонны. Десятки КамАЗов. Я дурел, когда смотрел, что и сколько вывозят! Прочистили. Провели серьезную ирригацию лугов примыкающих, вычистили территорию, обнесли забором, охрану поставили, рыбу запустили — карп, форель, сделали современную базу отдыха с рыбалкой.

— А сейчас не бросают?

— Нет. За этим следит охрана. Заезжая на базу, отдыхающие подписывают договор, где указано, что купаться можно только в реке, а не в озере, бросать мусор нельзя, напиваться до дебоша, еще несколько запрещающих пунктов, за нарушение которых штраф, выдворение с базы и оплата за отдых не возвращается.

— И что, имелись прецеденты, когда выдворялись? — любопытствовала до потрохов Дашка.

— Вначале, как открылись. Сначала одна компания, а где-то через месяц еще одна. Набрались до беспамятства, бузить стали. Их охрана в машины погрузила, на стоянку, на развилке в двадцати километрах, отсюда отвезла, оставила там, пьяных, в собственных авто и прозвонилась гаишникам, сообщив, где и в каком состоянии господа «отдыхают». Все, после этого народная молва донесла до умов граждан по всей области, что у Власова не забухаешь.

— У тебя что здесь, сухой закон?

— Первые три года был, и жесткий. Теперь в этом нет необходимости. На всей территории хозяйства ни купить, ни сделать алкоголь нельзя. На базе выпивать не запрещается, но без вреда окружающей среде.

— Жестко! — уважительно заметила Дашка.

Они уже подъезжали к воротам базы, и Власов спросил в организационном порядке:

— Ты как предпочтешь, чтобы мы с твоей командой поужинали, или вдвоем посидим, на веранде твоего домика?

— Предпочту вдвоем, — не мучаясь решением, ответила Дашка. — Во-первых, у меня к тебе куча вопросов жгучей степени любопытства, во-вторых, я от них так за последнюю неделю устала! Они замечательные ребята, но отлынить от работы, пока я не вижу, для них святое. Только мне их проверить надо.

— Проверишь, — пообещал Власов, набрав номер на телефоне. — Кузьминична, ты нам стол на веранде первого номера накрой. — Послушал, что ему говорят, и переспросил Дарью: — Ты шашлык какой предпочтешь? Бараний, свиной или рыбу запеченную?

Дашка смотрела на него, и в ответ лицо ее расплывалось улыбкой со значением, а в глазах запрыгали чертики.

— Понял, — кивнул Власов, улыбнувшись ее «ответу», и распорядился: — Давай все. Отведаем! Веранда твоего домика тебя устроит для ужина?

— Наверное, я не видела. И домик-то сам не видела.

— Сейчас увидишь, — выходя из машины, пообещал Власов, обошел машину и открыл Дарье дверцу, протянув руку. — Я специально этот коттедж поставил, для мужиков своих, если приезжают больше чем дня на два-три, они любят посидеть там, хотя из моего дома вид на все четыре стороны не менее приятный.

— Слушай, нас ведь комары заедят, — поспевая за его широким шагом, поделилась сомнениями Дарья.

— Здесь нет комаров. По периметру всей базы стоят специальные установки противокомариные.

— А как же экологическая чистота природы?

— Соблюдается до запятой. Эти установки абсолютно экологичны, к тому же немного чистят воздух.

Власов про себя назвал тот вечер и полночи, что они просидели на веранде с Дарьей, «вечером первых откровений».

Они разговаривали почему-то тихими голосами, на приглушенных тонах, словно не хотели тревожить очарование ночного спокойствия, умиротворение, наполненное шумом ветерка в соснах, кваканьем лягушек, плеском воды, уханьем филина и ночных птиц.

Еще днем по его распоряжению в холодильник домика положили две бутылки сухого белого вина, кстати привезенного им из Италии.

Почему он решил не торопить события, бог знает. Хотя и очень хотелось.

Хотелось ему очень! Ее и всю!

Нормально так, по-мужски хотелось, и даже с перебором нормального естественного желания. Но он не был бы бойцом высшей лиги, если бы не умел справляться с этим, впрочем, как и со всем остальным.

И не пожалел, что сдержал свои желания и порывы. В какой-то момент он осознал, что ему легко, свободно и даже радостно душой рассказывать Дашке о себе, делясь прошлыми проблемами-сложностями, преодолением, опасными выборами и решениями.

Она, как никто, умела слушать.

И, как никто, умела рассказать.

Теплый «вечер первых откровений» с ароматом сосновой, нагретой за день хвои, вкусом итальянского вина и легким налетом сожаления, что они не встретились раньше. И странным озарением, что никто и никогда за все то время, что он занимается агропромом, так подробно, с истинным живым интересом и переживанием не интересовался его делом и тем, как ему это досталось.

И что ему никогда так не хотелось поделиться победами, достижениями и трудностями, преодолениями, как сейчас и только с ней, с Дарьей.

— А как на тебе кризис отразился? — приступила Дашка к вопросам, как только воздала все возможные восторги каждому блюду.

— Да практически никак. Я за пару месяцев до первого громыхалова погасил все краткосрочные кредиты. Расценок своих не снижал, продажи у меня не упали, госзаказ выполняю в полном объеме и сверх того. Да и потом, Даш, — с удовольствием полемизировал Власов, — ты же работала в крупнейшей корпорации и даже была назначена на должность руководителя высшего звена.

— Ну было такое, — неохотно согласилась Дарья.

— Значит, и ты, и я понимаем, что есть суть этот кризис, есть ли он вообще и для какой цели. Это даже неинтересно.

— А давно ты сельским хозяйством занялся?

— Девять лет.

— Слушай, Власов, — нырнула с головой и радостным внутренним визгом в выяснение Дашка, — я, конечно, не специалист в этой отрасли, но кое-что все же знаю. Например, что в Европе нет такого понятия, как сельское хозяйство, у них это понятие «агрокультура», то есть все в комплексе, в том числе и среда обитания человека, и они пользуются достаточно большим пакетом государственных дотационных поддержек. У нас же серьезно этой отраслью если и занимаются, то единицы, и окупаемость, если я не ошибаюсь, возможна только через десять-пятнадцать лет. То есть это глубоко убыточное производство, требующее колоссальных вложений. И при этом разговор идет о производствах с применением современных химико-технологических разработок. То есть хозяйство, в котором соблюдается абсолютная биоэкологическая чистота, — это утопия.

— Не совсем так. Если тебе интересно, я расскажу.

— Господи, Власов, ну конечно, мне интересно! — возмутилась необычайно Дарья.

Он улыбнулся этой ее горячности, искрящимся живым интересом глазам и с удовольствием принялся рассказывать:

— Про Европу и окупаемость ты абсолютно права. Если без глубоких финансово-экономических пояснений, не растекаясь по частностям, то ситуация в нашей стране такова, как ты знаешь, что все отрасли и ресурсы давно и прочно распределены, застолблены и поделены. Никаких переделов не намечается, да это и не нужно и даже опасно. Остается единственный ресурс, в котором еще можно что-то приобрести и застолбить, — это земля, земельные угодья. И здесь возникает два варианта возможных собственников — те, кто, купив, не вкладываются и не занимаются разработкой и освоением, приобщая земельные площади к основным активам капитала, как обеспечивающий ресурс. Это чисто финансовые группы, так называемые «электронные» игроки. А вторая группа возможных собственников — те, кто вкладывает средства и создает агропромышленное производство. А вот этих единицы, потому что позволить себе вложения такого уровня могут только очень крупные компании, осознанно идущие на долгосрочную окупаемость и убыточное производство в процессе становления. У нас в стране есть несколько серьезных финансово-производственных групп на этом рынке, которые создали и создают агрокультурные комплексы, в том числе с уклоном в натуральное земледелие и развитием этого направления. Но так, чтобы полностью перейти и соблюдать биоэкологическую чистоту всего комплекса производства, — пока только мое хозяйство. Есть несколько средних фермерских хозяйств, очень достойных.

— А у тебя как с окупаемостью?

— Ну, наше хозяйство уже окупилось.

— То есть у всех десять-пятнадцать лет, а ты, Власов, скорострел, лет за восемь управился? — уточнила Даша.

— Я просто начал раньше и в удачное время. Хотя по-хорошему надо было в году эдак девяносто седьмом-девяносто восьмом начинать. Но тогда у меня совсем иные интересы были, да и в те годы экологическая тема так остро не звучала.

— А как ты вообще в этой теме оказался?

— Не поверишь, — усмехнулся Власов, — на спор. Но если бы тогда, когда «забивался», хотя б на двадцать процентов представлял, во что ввязываюсь, ни за что бы на это дело не подписался! Вот ни в жизнь!

— Власов, Власов, мне безумно интересно! — сверкая глазами, аж подпрыгивала на месте Дашка. — Давай расскажи скорее!

Он подлил им в бокалы вина, улыбаясь, откинулся на спинку кресла и предупредил:

— Вообще-то тут без довольно длинной предыстории не обойтись.

— Я вся внимание и любопытство! Аудитория тебе внемлет, Власов! — заявила Дашка.

К окончанию службы они уже имели планы на троих, как дальше жить.

Получая письма от родных и друзей, парни аж стонали от досады: там, на гражданке, такие дела закручиваются, а они здесь тельники протирают!

Кооперация манила запахом капитализма и шальных денег.

Отсюда, с окраины страны, им казалось, что только вернись они на гражданку, и деньги сами собой в карманы полезут, да еще стопочками сложатся!

Словом, беспощадная ирония судьбы!

Уж кто-кто, а они-то точно знают, как правильно пользоваться этой кооперацией, пока она еще есть и дожидается их, своих героев. И принялись они составлять планы, так сказать, загодя, считая дни до увольнения.

— Мужики! — выдвигал идею Макс. — Нам надо всем троим двигать в Москву!

— И где мы там с Дагестаном жить будем? — сомневался осторожный Федька.

— У меня! Я родакам уже написал, что втроем приедем. — И принялся развивать свою идею: — Я уже все продумал! Восстанавливаемся в институты, на первый курс, вы переводом, вас же не отчислили! Подаете документы по профилю, переведут и зачислят за милую душу, как отслуживших льготников. И общаги выделят. На койко-место мы вас оформим, а жить будем у меня. И втроем дела делать! Ну что, Дагестан, как думаешь?

Так повелось и распределилось в их трио — Макс сыпал идеями, торопливостью решений, Федька его притормаживал, остужал, приводя аргументы невозможности реализации, но последнее слово всегда оставалось за Игорем, который взвешивал все за и против, просчитывал ситуации и выносил окончательный вердикт. Багор со Скоком его за это качество и умение просчитывать иногда Финансистом с почтением называли.

— Идея хорошая, — решил Власов. — Если где «капусту» и шинковать, так в Москве. И втроем вернее и безопаснее. К тому же ни Багру, ни мне особо светиться на родине пока не рекомендуется, хоть и прошло три года, но для верняка!

Постановили.

Приехали они в Москву, даже толком дембель не отгуляли. Попили три дня с родителями, родственниками и друзьями Макса — и за дело.

Скок оказался абсолютно прав: парней зачислили в институты и общаги дали, и поперли они с щенячьим глупым энтузиазмом деньги делать, не отдавая себе отчета, что называется это «накоплением первичного капитала».

И никто же не сказал мальчикам: «Осторожно, а то становится очевидным, что некоторые плоды запретны неспроста!»

Во что только не вдряпывались, постигая эту очевидность посредством опыта, шишек, и под какие только «раздачи» не попадали!

Ничего, прорвались! И успевали же все!

И учиться, и крутиться, и по бабам таскаться! Даже родителей Макса к основам частного бизнеса приобщили, усадив под телевизор собирать какие-то бусики, браслетики, шнягу всякую.

А тут — ек-макарек! Девяносто первый! Получите!

Виктор Павлович, отец Макса, рвался на баррикады, втроем уговорили, усадили за стол, бутылочку поставили — здесь посидим, по телику посмотрим!

Уж кто-кто, а они про народно-массовые выступления «задруживаться против стран» знали настолько хорошо и подробно, что лучше и не иметь таких знаний!

За делами новыми, переменами крутыми они развал Союза и «геть» коммунистической партии как-то особо и не отметили. До того ли?

Цены рухнули, ваучеры, приватизация, дикий рынок, он же Дикий Запад с отстрелом!

Парни в эту мутную «благодать» — с разбега и головкой вперед!

Тут родители Власова подняли тревогу нешуточную! Рэкет с бандюками крепчал, припомнив историю четырехлетней давности.

Лев Иосифович после погоревшего цеха слег надолго в больницу с тяжеленным инфарктом,

Игорь «свалил» служить, а отец покумекал, куда же деньги прятать, пока хозяин не оклемается. А на дворе восемьдесят седьмой год, фиг что купишь, так чтобы под ОБХСС и статью не угодить.

И батя надумал. Раздал взятки кому надо и купил кооперативную трехкомнатную квартиру, оформив на своего отца, ветерана войны.

А бандюки таки навестили родителей Власова в профилактических целях, как он и ожидал. Мама отыграла партию трагической уездной актрисы талантливо и с огоньком.

— Представляете? — делилась она возмущением с представителями криминального сообщества, пришедшими задавать вопросы. — Лев Иосифович в больнице! Говорят, его подпольный цех сожгли! Хорошо, хоть Игорь к нему в эти дни не ходил, зачеты сдавал, в институте сидел день и ночь. А потом его прямо из института в армию забрали. Мы с отцом возмущались, ругались в военкомате: как же так, у них в институте военная кафедра, а вы его прямо перед сессией забрали! Они дело подняли, и оказалось, что-то там напутали, но возвращать Игоря из армии отказались! Поздно, говорят! Нет, вы представляете?

— Да, суки! — искренне посочувствовал один из мордоворотов.

Чаем с пирожками угостились и отвалили, информацию если и проверяли, то не слишком усердно.

Лев Иосифович из больницы вышел. Отец тут же к нему, а там уж другие «посетители», хорошо отец их увидел, подходя к дому, и ноги незамеченным унес. А Льва Иосифовича хватанул второй инфаркт, и он совсем не мирно почил в бозе.

Отец Игорю на службу письмо: что делать? Надо наследников искать, им отдавать! А Игорь ему: не вздумай, узнают — получим и от тех и от других. Пока сами родственники не объявятся, сиди и не дыши на эту проблему.

А тут девяносто первый, страна приобрела устойчивый бордово-криминальный окрас, и родителей навестили по старой памяти, так, «на понт» взять, на всякий случай. Мол, откуда у вас квартирка-то кооперативная? Отец им документы — батя, как ветеран войны, за половину стоимости приобрел, а деньги всю жизнь копили, сыну квартиру сделать.

Приотстали, но намекнули, что разберутся. Наследники Льва Иосифовича уже давно и благополучно с его капиталом в Обетованной земле обосновались и об Игоре не вспоминали, а может, и не знали. Пришлось ему лететь во Владик, срочно квартиру продавать, да так, чтобы концов не нашли, со сложным обменом, переездом родителей в другой район.

Вернулся в Москву с капитальцем по тем временам немаленьким.

— Мужики, надо магазин покупать, — выложив деньги на стол, заявил Власов.

— Аукционы все на коммерческую недвижимость братки контролируют, — засомневался Федька.

— Да по фиг! — толканул Макс. — Купим что-нибудь, потом разбираться будем!

— Нет, — рулил Власов, — значит, фирму откроем одну, официальную, и пару левых «толкушек». Братки — это надолго. Хотим не хотим, но под кого-то идти придется — или под их крышу, или под ментовскую, что есть один фиг. Нам нужен магазин и нужны склады под опт. Склады арендуем, а вот магазин нужен свой. Добавим к этим деньгам то, что у нас есть, оставим только на товар. Скок, надо прояснить, какие бригады какой район контролируют, у тебя в этом сообществе друганы детства имеются, надо с ними под «поляну» посидеть, поболтать, чтоб район для магазина выбрать.

И понеслось!

И учились, и крутились, ну и без баб никак не обойдешься! Успевали!

В какие только аферы не лезли! Вспомнишь — волосы дыбом! Подставлялись, рисковали, такие «ляпы» поначалу делали, но ведь перли вперед.

Чем только не торговали!

И тушенкой, самолично наклеивая по ночам на складах этикетки, и запчастями, и шмотьем дешевым, и электроникой. А спирт «Рояль»? Это ж песня, гимн коммерции, мечта реализатора! А вагон с металлической проволокой, Максом на что-то обменянный и черт знает куда с развеселой историей проданный! А залежалый товар оптом за день продать?

Запросто! И это умеем! Обзваниваешь возможных покупателей:

— Вам надо?

— Не очень, но подумаем.

Подождал с часик-два, обзваниваешь этих же возможных покупателей, желательно с нетерпением в голосе:

— У вас это есть? Мы прошлый раз у вас брали, нам срочно надо!

Они утверждают, что есть в любом количестве, хоть завтра приходите, и тут же перезванивают вам:

— Вы предлагали, мы берем!

— Да, пожалуйста, только цена изменилась немного.

— Да берем, да за любую цену всю партию. Опля! Через два часа и договор подписали, и деньги получили. Торгуйте, ребята!

А тут фигак! По головушке девяносто третий!

Виктор Павлович вновь на баррикады собрался отстаивать свою гражданскую позицию.

— Какая позиция, батя! — бушевал Макс. — Там за власть борются, а народом, как баранами, прикрываются!

— Да что ты знаешь?! — кричал в ответ Виктор Павлович. — Вопрос стоит, будет ли в России демократия или нет!

— Да ни хрена он так не стоит! Трон мужики делят! Мы этого насмотрелись по самое не хочу!

— И где вы могли этого насмотреться?

— А ты думаешь, мы три года в пионерском лагере просидели, плавательный кружок посещая?! — орал Макс возмущенно.

— И с какой стороны вы участвовали? — сурово воспрошал у сына отец.

— С разнимающей, — ответил Власов и закрыл дискуссию. — Виктор Павлович, там будут стрелять!

— Ельцин сказал, что не допустит стрельбы! — убежденно настаивал Виктор Павлович.

— Стрелять там будут, и за милую душу! Все! Спор окончен! — отрезал Игорь.

Когда начали стрелять по Белому дому, они пили жестко, вспоминая то, что не очень хотелось вспоминать, а Власов выдал осоловелую, но работающую мысль:

— Надо недвижку покупать!

— На фига? — возразил Макс. — Надо обороты наращивать!

— Ротшильд сказал: «Когда на улицах льется кровь, покупай собственность!» Дерьмом, конечно, воняет, но мысль верная! Надо докупить еще два магазина и склады выкупить.

— А братки? — как всегда, осторожничал Федька.

— А как без них! — кивнул Власов. — Но покупать надо! У нас сейчас бабки на руках, товар кое-какой на складе есть: пока этот шухер спадет, им торговать и будем.

Господи боже мой! Им по двадцать четыре года, что они тогда обсуждали, решали, в чем варились! Пацаны!

Ни образования, ни поддержки сзади в виде весомых знакомств-связей или денег. Только интуиция волчья, та самая, которая и необходима в такие времена, и глупое бесстрашие, скорее от непонимания всей опасности момента.

И единственное, самое ценное и главное — они были втроем! Спина к спине!

Всякое случалось. И под стволами стояли на стрелке братковой, когда Власов спокойным, почти скучающим тоном разъяснял финансовую составляющую их встречи. И сваливали по-пластунски в другой раз, когда угодили под перекрестный огонь двух группировок, выясняющих, кому из них они должны «отстегивать», и в результате глобального отстрела «оказалось» — третьей.

И крутые наезды налоговой, умудряясь и товар со складов повывозить, и документы припрятать.

Они же при этом учились в институтах, и не «за галочку», а всерьез! Федька в Академии управления, Макс — в политехе, а Игорь — в финансово-экономическом. Ну иногда, разумеется, и платить приходилось, но учились, сессии сдавали. Как? Большой вопрос.

Спали мало в те времена, часа по три, максимум четыре.

Жили много, а спали мало.

Макс все порывался ездить, отдыхать, мир смотреть! Зарабатываем же! Федька с ним солидарил, а Власов останавливал данные порывы:

— Наездимся еще, мужики. Сейчас застолбить основу надо, оборотный капитал наращивать, а не по пустякам растрачивать!

— Блин, Дагестан, финансист ты хренов, а отдыхать когда? Люди вон по Турциям, Египтам, Грециям, а мы? — возмущался беспредельно Макс.

— Ты историю мировой экономики знаешь? — занудствовал Игорь.

— Ну началось! — негодовал Скок. — Ну не знаю, и что?

— А то, что смутное время то, в которое только и делались, сколачивались все известные капиталы, имеет свойство быстро проходить. Пока есть возможность на такие отбивы и проценты, надо ковать! Так что отдыхать пока будем на даче, на природе родной с водкой, девочками и шашлыками, а мир потом посмотрим!

Он со скрипом согласился снять квартиру им с Федькой в начале девяносто четвертого все по той же причине. Это потом, много лет спустя, его пробила поразившая мысль: а как их проживание доставалось родителям Макса? Как Анна Евгеньевна, мама Макса, тащила на себе это все?

В маленькой двухкомнатной квартире три здоровых лба и она с мужем, и так больше трех лет?!

Он спросил Анну Евгеньевну об этом на ее юбилее, который они с мужиками устроили по большой программе, от души и с размахом, и на который приехали его и Федькины родители. Подсел к ней и спросил:

— Анна Евгеньевна, как вы это вообще вынесли? Три здоровых лба, вы с Виктором Павловичем? Вы же вели все хозяйство, стирали, убирали, готовили?

— Да что ты, Игорь! — улыбаясь радостно, уверила его она. — Я и ваши мамы в те времена были самыми счастливыми матерями взрослых сыновей! И знаешь почему? — спросила, а он покачал непонимающе головой. — Мы спокойно спали! Мы ложились и спали ночами, зная, что вы втроем! И что вас не так-то просто одолеть, и что в дурную разборку вы не полезете, потому что Макс сунется, Федя удержит, а ты грамотные пути отступления найдешь! Конечно, страшно за вас было всегда, но вы одна команда! Это же счастье для матерей в те-то времена, когда убивали и калечили! И потом, ты помнишь, что вы купили на первые заработанные деньги? Стиральную машину-автомат и микроволновку для меня. Мы с отцом очень жалели, когда вы с Федей ушли на квартиру.

Да, Анна Евгеньевна — святая женщина, как и их с Федькой матери!

Новый, девяносто пятый год встречали у тогдашней девушки Макса с ее «серьезными намерениями» и обычными Скока. Компания собралась большая, Игорь и Федька со своими барышнями, друзья-приятели и деловые партнеры, сейчас всех и не упомнишь.

Первого января Макс, Федя и Игорь проснулись раньше всех и в тишине устроились в кухне, «подлечиваясь» холодным шампанским, и вдруг Власов поделился давно вынашиваемыми размышлениями:

— Надо нам, мужики, разделяться.

— В каком смысле? — настороженно поинтересовался Федька.

— В таком, чтобы у каждого была своя фирма. Отдельная.

— Я что-то не понял, — удивленно посмотрел Макс. — Это шутка такая новогодняя, неудачная?

— Нет. Скажи мне, Скок, каким бизнесом ты хотел бы заниматься? — начал издалека Власов.

— Да тем же! — возмутился Макс. — Каким еще?

— А ты подумай, мы же это как-то обсуждали.

— Мы рассуждали в общем, без конкретики.

— А я тебя сейчас конкретно спрашиваю.

— Ресторанным, — ответил-таки Макс.

— А ты, Багор?

— Я бы туризмом занялся, сейчас эта тема на подъеме.

— А я бы недвижкой. Усекаете?

— Дагестан! — взревел Макс. — Ты охренел вообще? Кто что может усекать утром первого января?

— Наливай, Багор, — распорядился Власов. — Холодное шампанское сейчас в самый раз.

Налили, чокнулись. Мужики, настороженно на Игоря посматривая, выпили.

— Нам надо разделить капитал и все активы на три равные доли. И сделать три фирмы. Каждому.

— Да ты что, Дагестан! Дробить на мелкие доли активы, когда с ними можно переть на всех парах! — в том же русле возмущения выступал Макс.

— Ну хорошо, допрем мы лет за пять до приличного уровня, ну до очень приличного. И что? И станем тремя владельцами, каждый из которых не имеет права решающего голоса, — разъяснял Власов.

— Дагестан, не клепай мозг!

— Вот и я о том же! — согласился с заявлением Власов. — Как только начнутся серьезные бабки, мы друг друга потеряем! Хотим не хотим, большие бабки — все! Другие приоритеты, другие понты. Ты захочешь это, я это, Багор еще чего-то, начнем прикидывать, кто больше принес бабла, кто больше сделал для дела, кто имеет больше права! Так всегда бывает после определенного денежного рубежа! Для того чтобы мы могли развиваться, бизнес начинать серьезный делать, нам надо как кулак быть! А кулак из отдельных пальцев состоит. Начинаем каждый самостоятельное дело, сейчас еще можно подняться, и неплохо. Помогаем друг другу — связи, клиенты, налоговики, братки, менты — да во всем, что объяснять, мы одно целое! Вот тогда мы не просто выстоим, каждый поднимется, а это совсем другой расклад — три солидные фирмы или одна!

— Ну ты и загрузил, Дагестан! — взроптал не по-детски Макс.

Поначалу было, разумеется, не просто. Еще как!

Привыкшие за последние восемь лет жить, решать и справляться со всеми проблемами втроем, практически не расставаясь, сначала все вместе делали, выстраивая новые три фирмы. Может, так и долго бы еще протянули, вроде и удобно, и наиболее продуктивно, да и в самостоятельное плавание никто особо не усердствовал рваться, но жизнь помогла по местам мальчишек расставить.

А началось все с Федькиной судьбоносной встречи с Дианой и «хорошей, большой любви».

Они так друг в друга «забурились», что пришлось Власову, уже открывшему риелторскую фирму и вовсю работавшему с недвижимостью, сначала снять им отдельную квартиру, а через полгода, когда они поженились, подобрать хороший вариант для покупки.

А тут и Макс не задержался, женился до смешного традиционно — по залету. И ему квартирку сообразили, а месяцев через пять и Власов себе первую квартиру приобрел.

И пришлось мужикам учиться самостоятельности в делах и в жизни. Конечно, поддерживая друг друга абсолютно и помогая до последней рубашки, но… Это уже совсем другая песня.

Макс открыл два ресторана. Когда отмечали это событие, Власов ему подкинул идею:

— Ресторанный бизнес — малоприбыльное занятие, Скок, слишком большие вложения, если марку и уровень держать, и слишком незначительный и непостоянный доход.

— Пока в основном вложения, — пожаловался Макс.

— Надо тебе сеть какую-нибудь открывать, — размышлял Игорь.

— Да какую сеть? — отмахнулся Макс. — В магазинах, сам знаешь, свои сетевики сидят уже. Можно попробовать, но бабла не хватит.

— А наладь ларечный фастфуд какой-нибудь, и по профилю твоему, и ниша пока не упакована полностью. По городу тебе для начала встать плотно не дадут, начни с парков, окраин. Мы с Багром подстрахуем, поможем.

Работает сеть Скока по Москве и поныне, будьте здрасте!

А Федьке Власов посоветовал не упираться только в заграничный туризм, а и в другую корзину яйца складывать.

— Гостиницы дешевые открой, их вообще не хватает. Что-нибудь типа Дома колхозника без звезд. Я тебе недвижку под это дело подберу. И осваивай другой туризм, по стране.

Открыл Федька через годик гостиницу, сначала одну, а потом еще парочку. И по России на туризм разнообразный вышел от «байдарочников» до Золотого кольца.

Сам Власов очень удачно несколько зданий в центре приобрел, ну очень удачно. Отреставрировал и сдавал в аренду под офисы, закопался по самые уши в рынок недвижимости, но без фанатизма: до поры в строительство не лез, этот «леденец» хоть и привлекательный, но трудноперевариваемый со своей спецификой. Фирму развивал — купля-продажа, аренда жилых и нежилых помещений.

Нормально. Развивались. Все трое росли-матерели.

Где-то дней за десять до дефолта, послушав по телевизору выступление тогдашнего замминистра по финансам, убеждающего страну, что никакой денежной реформы не будет и что он дает «руки на отсечение», гарантируя свои заявления, а любые слухи об этом есть суть паникерство, выгодное… бла-бла-бла… Власов два дня промотался по разного уровня связям, знакомствам и вызвал мужиков к себе, на экстренный сбор.

— Так! Срочно переводите наличку и безнал в баксы!

— Да ты офигел, Дагестан! — возмутился Скок. — У меня выручка рублевая. И с чего шухер вообще?

— Не знаю, но задницей чувствую! Я кое с кем встречался из финансовых кругов, ничего конкретного не говорят, но что-то, суки, точно знают! Мнутся, туманно намекают. Но то, что они с меня за встречу-разговоры баксы взяли, — верняк, грядет говно! Так, Багор, ты можешь перевести оплату путевок в валюту?

— Могу, у меня и так большая часть баксами расплачиваются. Никаких прямо запрещающих это законов, постановлений нет.

— Скоро будут, — пообещал Власов. — А по гостиницам распорядись, чтобы по три раза в день обменивали рубли. Скок, ты тоже! Да сам отслеживай, вози, обменивай, да по всем точкам и по нескольку раз в день! Закупайте за рубли впрок нужный товар, который не портится!

— Дагестан, ты меня пугаешь, — заявил Макс. — Тишь-блажь в Москве, никаких шуршаний!

— Лучше мы перебздим да подстрахуемся. — И добавил задумчиво: — Не знаю. Главное, никакой информации не добыть, все что-то слышали, шепотом намекают, делают многозначительные лица! Не нравится мне все это!

А через неделю — здравствуй, страна, это я, твой дефолт!

Мужики конторы свои позакрывали, повесив объявления на дверях туманного содержания, что-то типа: «До лучших времен, целуем!» — присоединившись таким образом к общему массовому закрытию на замки всей страны. И на три дня зависли у Власова, запивая наступление новой финансовой истории страны.

— Дагестан, я каждый раз офигеваю, как у тебя это получается? — допытывался с восхищением Макс.

— А хрен знает! — пытался объяснить Власов. — Как тогда за скалой засада, помнишь? Вроде тишина блаженная, птички поют, море плещет, разведка «зеленый коридор» дала, а у меня что-то под ложечкой щелкает и на затылке волос шевелится. Верняк, жопа спереди! Так же и тут.

— Ну это ладно, это засада, ясный конь, — вступил в выяснение Федька. — А как ты фишку рубишь? Вот как ты прощелкал, что разделиться надо? Или, помнишь, отдыхать нас за границу не пускал и квартиру снимать не разрешал…

— И про магазины со складами, — перебил Макс, добавив: — Ведь если б тогда их не взяли, не поднялись бы!

— Во-во! — согласился Багор. — И про товар, который пойдет, а который не пойдет…

— И про сеть мою, и про гостиницы Багра, — добавил еще Скок.

— Здесь по-другому, — рассказывал Игорь. — Мне история мировой экономики нравится, вернее, как мужики делали самые известные и крутые капиталы. До фига научиться можно! Ну и еще держу в голове, изучаю весь рынок, изменения. Надо постоянно в теме находиться, как, что меняется экономически, — сам запутался в объяснениях не слишком трезвый Власов. — Ну и чувствую: вот это пойдет, а это не очень.

— Как чувствуешь?

— Да пошел ты, Скок! — взбунтовался Власов. — Не знаю как! Головой и жопой! Давай выпьем лучше!

— Давай! — поддержал продуктивную инициативу Макс. — За то, что благодаря тебе нас пронесло!

— Слава богу, не поносом! — поддержал тост Багор.

— Прорвемся! — пообещал Власов.

А куда денутся? Прорывались дальше!

Вперед и с песней, и без нее, «наморщив ум», как говорил один знакомый Власова.

Развивались, осваивали новые направления. Игорь приобрел весьма выгодно небольшой бывший завод продуктовой промышленности. Думал переоборудовать, сдавать в аренду, как офисы со складскими помещениями и гаражами. Походил, посчитал, посмотрел и решил: а чего бы не обзавестись собственным производством? Вложился в оборудование, специалистов, ремонт и заимел мясоперерабатывающее производство с кучей сопутствующих проблем, например необходимостью учиться в данном направлении.

А как-то зимой в две тысячи первом, сидя с мужиками на Федькиной недавно приобретенной даче, Власов неожиданно не то пожаловался, не то настроениями упадническими поделился:

— Надоело все! Остохренело!

— Ты о чем, Дагестан? — насторожился Федька.

— Да обо всем! — откровенничал Власов. — Москва суматошная осточертела, в пробках стою, психую, завожусь! Чиновники эти, политики мордатые, всем дай-дай-дай, берут, гады, и смотрят снисходительно. Я уж срывался пару раз, и что интересно: рявкнешь, намекнешь, что и другие берущие есть, и дело быстрей делается, и заискивание в глазах появляется. Видеть не могу! И шестнадцатичасовой рабочий день достал: бегаешь, как таракан беспокойный, с двумя телефонами, решаешь двадцать вопросов сразу, и ведь, гадство, не конкретные дела, а тому дай, того ублажи, этого подмажь, тому «поляну» с девочками накрой!

— Ты бы съездил куда, — предложил Федька, прекрасно понимая Власова и разделяя все его чувства.

— Да только вернулся, ты же знаешь! Две недели по Французской Ривьере катался! И что?

Телефон на ухе, факс с компом в номере! Ладка на кровати спортивной гимнастикой извивается, а мне даже трахаться не хочется!

— Может, тебе жениться, Дагестан? — двинул предложение Макс. — Влюбиться, жениться, детей завести.

— Ты уже женился, понравилось? Особенно конечная часть: развод? — в сердцах спросил Власов.

— М-да! — согласился Макс. — Зато у нас Федька — счастливый муж и отец.

— Значит, он единственный из нас, кому повезло! — разошелся в своем негодовании Игорь. — Да все бы хрень и ничего, но интерес пропал, азарт деловой! Растащило на решение мелких, каких-то мышиных вопросов, возня каждодневная!

— Это точно! — пожаловался за компанию Скок. — У меня, блин, продуктов нормальных не достать для ресторанов. Самолетом приходится из Европы да с юга привозить! Ну ладно для сети и тех точек, что разрядностью пониже, еще беру здесь. А овощи, фрукты? Это ж засада! Воняют все химией, и экспертизы не надо!

— Да сейчас вообще с этим засадняк! — вздохнул Федька. — У моей младшей такой приступ аллергии после салата капустного случился, да вы знаете! Три месяца по врачам! Не знаем, чем кормить!

— Вот, Дагестан, если тебе так все остохренело, занялся бы сельским хозяйством! А что? Новое направление, и из Москвы уехать придется! — двинул идею Макс и тут же сам ею увлекся. — Не, действительно! Что-нибудь экологически чистое выращивать. Будешь мне в рестораны и сеть поставлять, вон Федьке в семью! Да сейчас это в Европе самая модная фишка! Ты знаешь, как мои европейские поставщики за чистоту своего продукта трясутся!

— А что? — поддержал Багор. — Вот тебе новое дело, Дагестан. У нас, по-моему, вообще никто чистыми продуктами не озабочен.

— Ты что-нибудь в сельском хозяйстве шаришь, Багор? — спросил скептически подостывший Власов.

— Нет.

— Ну вот и я не шарю, и Скок не шарит!

— Ну и что? — полез активно настаивать Макс. — Надо будет — научишься! Или не так уж припекло? Шухер тут поднял: надоело, остохренело! Ты что, новую тему не поднимешь, Дагестан?

— А что, есть сомнения? — принял подачу Власов по-пацански, по большей части в шутку.

— Не, мужики, — тормознул привычно Федька, — я тут с одним аграрником пересекся по делам, так он меня загрузил по полной рассказами. У них там такая засада по делам! Сплошные убытки, невозвратные кредиты, государственных дотаций с гулькин нос, ни хрена не продать, — не покупают, говорят, не конкурентная продукция!

— Да ладно! — возбужденно спорил Макс. — Если Дагестан полезет, то у него и покупать будут, и кредиты отбиваться, и прибыль шуршать!

— Да ты хоть представляешь, какая это жопа! — завелся в ответ Федька. — На кой ему этот головняк?

— На что спорим, Дагестан эту тему поднимет? — вошел в раж Скок.

— Не, так не покатит, — осторожничал Федька, — на какой объем поставок и производства, за какой срок?

— А полный объем, скажем, большого бывшего колхоза и по всей программе — овощи, зерновые, молоко-коровы, мясо-птица, яйцо! И за пять лет!

— Это неподъемно вообще! — возмутился Федька. — За такой срок он только пукнуть в поле успеет!

— Спорим, что за пять лет поднимет и будет поставлять мне в рестораны свою продукцию! — азартом разошелся окончательно Макс.

— На что? — ответил взаимностью Федька.

— А вот на эту твою дачку, например! — дебоширил Макс.

— Лады! — согласился Федька. — А ты мне свой салон красоты, что замутил, — у меня Дианка работать просится.

— Так это ж через пять лет! — напомнил Макс.

— Вот ты его и раскрутишь за это время!

— Ладно! Ну что, забиваемся?

— Эй, на крейсере! — остановил, посмеиваясь, их Власов. — Матросам: отбой! Я еще ни подо что не подписался.

— Поздняк, Дагестан! — рассмеялся Макс. — Мы уже в азарте!

— А какой мне навар с вашего спора?

Мужики переглянулись: а, действительно, какой? То, что они будут ему помогать по полной программе и сверх того, не обсуждалось, подразумеваясь само собой, а вот каков интерес Игоря в данном споре?

— Давай так, — придумал на ходу Макс. — Если через пять лет ты поставляешь мне в рестораны основной, базовый набор — лук, картофель, морковь, свекла, капуста, зерно-мука для выпечки, яйца, молочка, то мы с Багром строим на твоей территории классную базу отдыха в подарок.

— Полностью строите, с нуля до первого туриста? — уточнил Власов, посмеиваясь.

— Полностью. А Багор туда своим клиентам будет путевки продавать.

Власов подумал: а может, действительно, бросить все к едрене фене и в новую неизвестную тему полезть? И решил в пару минут как отрезал!

— Давай! По рукам!

— И вот эту базу строили твои друзья? — спросила Дашка, зачарованная мощной силой его рассказа.

— Нет. Строил я, но оплатили все работы они. И очистку, и все строительство от вывоза мусора до красной ленточки на входе.

— То есть через пять лет ты поставлял другу в рестораны свою продукцию?

— Да, ту, что он перечислил тогда. Сейчас его рестораны работают только на моей продукции, кроме, разумеется, специальных продуктов, например морепродуктов, экзотических фруктов.

— Но здесь всего пять домов, на полноценную базу отдыха не тянет, — даже слегка обиделась за него Дашка.

— Это только те, что ближе к озеру, еще пять домов дальше стоят, среди сосен, их не видно отсюда, они поменьше, на четыре-пять спальных мест. И еще дальше, вниз по реке за поворотом, есть место для палаточного отдыха, рассчитанное на пять палаток, полностью оборудованное. Но мне полноценный туристический комплекс под боком не нужен. Куча неконтролируемых отдыхающих на территории, где соблюдается экологическая чистота, губительна.

— А что, ты настолько серьезно соблюдаешь экочистоту?

— Да, это та самая агрокультура, Даш. Это очень сложный механизм, в котором приходится учитывать все до мелочей, вплоть до переработки и очистки канализационных отходов и мусора, запрещения пользоваться на территории всего хозяйства пластмассовой упаковкой — пакеты, бутылки, одноразовая посуда. Да если рассказывать подробно, с чем пришлось столкнуться, месяца не хватит.

— А ты сжато, Власов, конспективно! — уговаривала Дашка. — Мне ужасно интересно! Как я поняла, ты обладаешь даром, интуицией бизнесмена, чуйкой. Власов, а ты казино с такой-то интуицией не баловался?

— Один раз, — усмехнулся воспоминаниям Власов. — Сел за рулетку, Скок с Багром тут же «забились», сколько я подниму или проиграю. Я взял десять тысяч долларов и сразу на этом остановился. И понял для себя несколько истин. Первое: что с десяткой мне уйти дали, а вот если бы я штук пятьдесят или побольше выиграл, то меня бы встретили на выходе из казино крышующие его ребятки. Второе: если бы выиграл эти пятьдесят, то уйти от рулетки было бы очень сложно, азарт бы зацепил. И третье, пожалуй самое главное: что если Бог дал чуйку, как ты говоришь, на бизнес и дела, то растрачивать этот дар на игру все равно что у себя воровать. Мне почему-то кажется, что количество ее ограничено, выбрал для себя бизнес, вот там ее и применяй.

— А кто из твоих друзей спор выиграл? — любопытствовала Дашка.

— Макс, — хмыкнул Власов. — Он ставил на пятнадцать тысяч, Федька на три.

Власов засмотрелся на нее, как посверкивают синевой глаза в приглушенном свете от маленькой декоративной лампы в центре стола, вспыхивают искорками глубокого внимания, преображая ее лицо. Она не просто любопытствовала — сопереживала, выказывая уважение. Живая, яркая, загадочная, настоящая в своей искренности, его будущая жена Дарья Васнецова!

— Ну, Власов, рассказывай дальше! Как ты начинал свое хозяйство? — торопила Дарья нетерпеливо.

— А дальше, Дарья Васильевна, началась полная… она самая! Первые два года я засыпал и просыпался с мыслью: сам им и дачу, и салон, и турбазу куплю, только пошло оно все! Начал с полного углубленного изучения вопроса, а как только влез, осмыслил громадность процесса, думаю: «Мама дорогая! Во что я вдряпался?!» Это ж чистый пепелац из известного фильма!

Но он не был бы Власовым, если бы отступил! И он уперся! Вот по-мужичьи, из серии «Хрен вам!», уперся! Значит, экологически чистое, говорите? Будет вам такое чистое, что вы у меня в медицинских бахилах по полям ходить станете! Как говорилось в одном известном фильме, «у меня на испуг нерв крученый!».

Первым делом Игорь пошел в Сельскохозяйственный научно-исследовательский институт и выдернул оттуда, за хорошую оплату, профессора, заведующего кафедрой почвоведения Ивана Гурьевича, премилого старикана, обладающего невероятными знаниями в своей области.

И поехали они втроем — Власов, Иван Гурьевич и лабораторное оборудование — кочевать по среднерусской полосе в поисках земельных угодий, которые можно использовать для выращивания чистых продуктов.

Все дело в том, как объяснял Власову профессор, что почвы везде отравлены многолетним применением пестицидов и иных химических удобрений.

— А земля, она живой организм, — с любовью объяснял он, — ей, как и человеку, чтобы быть здоровой, очиститься надо.

И это значит, что при лучшем раскладе поля должны три года, не меньше, стоять без посевов и при этом правильно «лечиться», обрабатываться определенным образом и засеваться определенными видами трав, по возможности еще и поливаться по науке.

А это — привет! Первый урожай раньше чем через четыре года не светит!

И это бы ничего, так пойди найди еще те земли, которые за три года очистить и восстановить можно!

Чего только Власов не насмотрелся, катаясь по хозяйствам! Какой там агропром в России?! Это даже не анекдот, это черный юмор!

Но нашли-таки! В пятистах верстах от Москвы. И только потому, что площади огромные, две деревни в колхоз входили, а засеяно хорошо если четверть, а остальное некому, не на чем и нечем.

Председатель бывшего колхоза имени партизана Кулычова долго и со слезой рассказывал о трудностях и мытарствах хозяйства и своих лично. Власов слушал, сидя на колченогом стуле в председательском кабинете, смотрел в окно на некогда большую и богатую деревню с названием Веселье и тоскливо думал: «Кукуево! Полное Кукуево! Куда я попал?! Это ж полный пепелац! Зазеркалье!»

Ну как ни назови, а Иван Гурьевич настоятельно рекомендовал брать именно эти земли. И пообещал всячески помогать и содействовать со своей стороны:

— Если вы, Игорь Николаевич, на самом деле собираетесь чистой экологией заняться в таких масштабах, то не только поможем, сами копать будем! Оформим как базу для научного эксперимента в нашем институте, да все наши кафедры у вас тут диссертаций понапишут!

Это, разумеется, спасибо, но сначала предстояло бывший колхоз героического партизана Кулычова оформить в собственность.

О! Это особая тема! Гимн российским чиновникам!

Как говорится, «после всего того, что между нами не было!».

Вот после всего того, что между Власовым и сельским хозяйством не было, он попадает в такой министерский террариум единомышленников!

За-ши-бись!

Ничего! Застолбил, оформил, подписал и забетонировал своим. Что дальше?

А веселуха, оказывается, только началась! И дальше у нас мило так и непосредственно — коровники! Еще та духовная липосакция!

Стада осталось меньше половины, молоко-то они дают худо-бедно, и оно даже реализуется, но комбикорма, которыми кормят коров, они ведь тоже не с неба европейского, с тех же пестицидных полей-лугов, и мясо самих животных давно и благополучно напичкано через корма химической составляющей, да и молоко, между нами, не чистой слезы лактоза!

Да и это решаемо в принципе, при наличии нехилых вложений! Если бы не главная проблема!

Бухают. Поголовно. Все.

В прошлом году доярки ушли в запой, полстада повымирало, недоенное. Навоз вовремя не обработали, он «гореть» начал изнутри — на выброс. Поля наполовину засеяли, вторую половину кое-как через неделю бухалова — пропал урожай. Техника переломана от старости, отсутствия запчастей и аварий многочисленных по пьянке.

Как известно, у русского человека два повода выпить — Новый год и каждый день! Пили там все — бабы, мужики, старики, дети, сам председатель.

Ну вот тут Власов озверел! По-взрослому!

И завелся не на шутку! Назад дороги нет, он уже запустил процесс продажи своей фирмы и имущества. А терпением идиота никогда не обладал.

Вразрез там с законом, не вразрез, есть определенные постановления, регламентирующие отношения собственника земли и коллектива хозяйства во главе с правлением, да на фиг! Договоры там, не договоры — глубоко и смачно, с высокой точки развалившейся стройки коммунизма! Правдами-неправдами, уговорами-наездами, отступными и пинком под зад разогнал к черту все правление, укрепившись всеми документами единоличным хозяином и управляющим, юридически подстраховав свои тылы.

И первым делом привез на две деревни, большую «Веселье» и поменьше, через реку в пяти километрах, но тоже входящую в хозяйство, Дробилово, «отряд» психотерапевтов и медиков разнообразных и закодировал оба села.

Без исключений! Всех!

Прошел с отрядом нанятых ментов по всем домам, и пустым, заколоченным тоже, изъял все самогонные установки и объявил сухой закон. Жестко, без вариантов, с репрессивными мерами за несоблюдение!

Стадо на мясо — надоев пшик, затрат немерено, закупил телочек для нового стада, по трем областям гонял, нашел чистые корма, выкупил.

Стройка по всему хозяйству началась, всех работать выгнал — полная перестройка коровников, свинарников, зерно- и овощехранилищ, птичника, с оснащением европейским современным оборудованием.

Продал все, что имел, оставил только квартиру и одно небольшое здание в центре Москвы, которое сдавал в аренду офисную, так, на всякий случай, для поддержания штанов, если уж совсем по миру пойдет.

Первые четыре года жил в одном из пустующих домов, строители сделали более-менее приемлемый ремонт, да и ладно. Все равно большей частью по хозяйству мотался, в разъездах по Европе да Москве, области, району.

Сады высадил — яблони, сливы, вишни. Ягодники — смородина, малина, клубника, немного крыжовника. Ввел жесткий запрет на использование химических удобрений в частных хозяйствах, помогли ученые Ивана Гурьевича с новыми разработками удобрений.

На третий год пчеловодов привез, провели исследования, пришлось с лугами поработать, что-то выпалывая, что-то досаживая, поставил пасеку большую.

Взял кредит, организовал молокоперерабатывающее производство, пришлось снова по Европам ездить за оборудованием для фасовки в стеклотару. Еще кредит — машины сельскохозяйственные. И еще кредит — дороги! Ну, это святое. Тогда же, на третий год, поля засеял, овощи высадил, парники возвел…

В кредитах, убытках, долгах как в шелках, сплошных проблемах, по ходу еще и учиться всему приходилось! Фронт!

На пятый год Власов поставлял в рестораны Макса овощи, фрукты, ягоды, мед, баранину, свинину, птицу, яйцо, весь спектр молочной продукции, муку грубого помола.

На шестой год начали возвращаться из городов дети и внуки деревенских на постоянное жительство и работу.

Кредиты — долги, очистные сооружения, мясокомбинат, небольшая мельница — и снова кредиты! Как говорится: так всегда бывает — возьмешь ответственность, а отдавать приходится налом!

На седьмой год открыл турбазу, спасибо мужикам, они же пробили реализацию его продукции по Москве, цены Власов сразу установил высокие — затраты на выращивание экологически чистого продукта во много раз выше, чем традиционного. И тогда же сдал государству сверх нормы зерновые. Вышел на областные и районные поставки — несколько магазинов, договоры с кафе-ресторанами и закупщиками овощей.

На восьмой год понял, что победил!

Себя в первую очередь! И не просто победил — ему это нравилось! Его выпестованное детище, выстраданное дело, его хозяйство!

И пусть проблем только прибавилось и еще многое запланировано сделать, но! В ресторанах Макса при входе красуются вывески: «В блюдах нашего ресторана используются экологически чистые продукты агрокомплекса «Хозяйство Власова»!»

— Здорово! — восхитилась Дашка. — И туризм еще!

— База — это не весь туризм у меня здесь, Даш. Слышала о таком движении — экотуризм? Это Федька со своими иностранными партнерами разговорился как-то, про мое хозяйство им рассказал, так они предложили войти в эту программу. Дело в том, что, если пожить у меня здесь пару месяцев, проходят многие виды аллергии, а если год, то любая аллергия уходит. Европейские энтузиасты по всему миру по таким хозяйствам ездят. Живут в домах местных жителей, работают с ними наравне, а уезжая, могут купить любую продукцию по себестоимости в любом количестве. Так они еще и деньги платят, чтобы так пожить. Тоже статья дохода. У меня сейчас в двух деревнях приблизительно человек восемьдесят туристов — и так круглый год.

— То есть у тебя с рабочим ресурсом проблем нет?

— Есть, но другого порядка. У меня заявлений на прием на работу и постоянное проживание пачки, а я не подписываю. Мне специалисты нужны: врачи, медсестры, учителя, инженеры, технологи, зоотехники, да до фига! Пустующих домов давно уже нет, строим новые. Пришлось еще один садик построить, вместо медпункта — больницу с поликлиникой, к школе еще одно здание пристроить и сделать полный ремонт старой, вместо клуба запыленного — центр досуга и развлечений современный, кстати, тоже заведующий нужен. Детей, закончивших школу с хорошим аттестатом, за счет хозяйства посылаем в институты учиться. Проблем не уменьшилось, стало в порядки больше, но они знаковость поменяли на положительную.

— И что, у тебя теперь не пьют?

— Сухой закон давно отменен. Пьют, но, как нормальные люди, по праздникам, в выходные, на свадьбах-поминках. Запойных нет. И на работу с бодуна или в подпитии никто не приходит, опасаются. Я пару мужиков за это дело уволил и пригрозил, что, если узнаю, кто им «сердобольную подносит», тоже уволю. Они помаялись без работы и пришли каяться. Яобъяснил, что простить-то простил, но веры им нет и на работу не возьму. Поехали сами в город, закодировались на пять лет, взял назад, одни из лучших работников. Еще парочку показательных наказаний провел — все! Трезвенники как один.

— «В гневе барин был крутенек!» — процитировала Дарья.

— А по-другому, Даш, никак! — объяснил с горячностью Власов. — Пряник и определенные, жестко обозначенные требования, рамки. В виде пряника премии, подарки лучшим работникам по итогам — спутниковые антенны, плазмы, видео, помощь в ремонте домов, даже турпутевки за треть цены в Турцию, Египет, Сочи, Крым, остальное сам оплачиваю.

— И ездят? — подивилась Дашка.

— Да что ты! — похвалился с иронией Игорь. — Они у меня теперь продвинутые, отпускаю, конечно, летом не всех, самая запарка! Но это тоже момент соревновательный, самых лучших, ударников премирую заграницей, а они стараются.

— А ты сам-то сухой закон соблюдал? — провокационно спросила Дарья.

— А как же! — усмехнулся Власов. — Когда здесь находился, соблюдал, даже дома спиртного не держал. В офисе, разумеется, имелось, люди-то разные на переговоры ездят, но я с ними не пил, закон один для всех. Ну а когда в Москву приезжал, мы с мужиками выпивали при встрече. Но мы вообще не по этим делам, за всю жизнь раза, наверное, три совсем уж жесткий выпивон был, и то по суровым сверх меры поводам. А пить до той степени, когда, проснувшись пораньше, первым делом снимаешь с себя ботинки, — это не про нас.

— А мы с тобой все время что-то пьем, — заметила Дашка. — И в Италии, и вот сейчас.

— Хорошее итальянское сухое вино еще никому не повредило, — усмехнулся Власов и добавил: — В конце концов, как говорит Жванецкий, кто я такой, чтобы не пить?

— В таком случае, Власов! — торжественным тоном произнесла Дашка. И он заметил нечто такое в ее глазах… воздаяние победителю, что ли. — Давай за тебя выпьем! — подняла она бокал. — Ты жесткий, суровый в делах и, скорее всего, трудный, но ты великий мужчина! Это я тебе искренне говорю и преклоняюсь перед тем, что ты делаешь и как! За тебя!

А он почувствовал от этих слов нечто такое, что не передашь и не выскажешь. Отчего перехватило горло, от понимания и такой высокой оценки. И вдруг понял, что, может быть, высший смысл всех его преодолений себя, обстоятельств, невозможностей заключается не в повышении самооценки, не в очередном достижении через надсадность всех сил, не в доказывании себе и мужикам, что и это могу. А вот в этом чистом и искреннем переживании и понимании его трудностей той единственно важной и нужной тебе женщины! Самая высшая награда за достижения.

Он поднял бокал и чокнулся с ее бокалом, молча, боясь голосом выдать свои чувства, сжимавшие горло, а Дарья добавила:

— И за твой дар, невероятную чуйку, о которой мечтают все бизнесмены мира и мало кто имеет! — и выпила до дна.

Власов выпил, поддерживая хвалебную речь, кашлянул пару раз, избавляясь от тисков на горле, и поспешил перевести разговор на шутливую волну:

— Да я-то что, так, интуит по возможности, вот у меня в хозяйстве дедок есть, Федотыч, это что-то из русских сказок-преданий!

— Расскажи, расскажи! — потребовала Дашка с девчоночьим энтузиазмом.

Власов рассказал, уводя их обоих от тонкого прочувствованного момента, усмехнувшись своей фирменной улыбкой:

— Федотыч — это уникум! Вот если у кого есть чуйка, так это у него! Я когда собрался поля первый раз засевать, приходит в правление ко мне на прием дедок такой колоритный — маленький, сморщенный, как старый гриб, с хитрющими глазами и нечто такое в этих глазах, нам недоступное. И скороговорочкой простонародной, пересыпанной матом, мне заявляет: «Сеять рано! Посеешь сейчас — х… что соберешь!» Ну, давай, говорю, рассказывай, о чем речь. А он мне: «Пошли, Николаич, лучше покажу». Приводит меня в поле, скидывает штаны и голой пятой точкой садится на землю. Посидел, к чему-то там в себе прислушался, встал, портки натянул. Не, говорит, рано, земля холодит, убьет зерно! Знаешь, а я его послушал, посеял через неделю, когда он добро дал. А ростки пошли — офонарел! Во всех хозяйствах вокруг померзло, а у меня здоровехонько! Я Федотыча к себе в кабинет, дверь закрыл, вискаря двадцатилетнего налил для разговора. Он хлопнул, крякнул. «Говно! — говорит. — Ты мне, Николаич, аппаратик мой возверни, так я тебя таким продуктом угощу, маму забудешь!»

Власов посмеялся, но аппаратик вернуть пообещал. И спросил:

— Ты как про посев-то угадал, Федотыч?

— Дар имею, от прадеда достался.

Заинтриговал до невозможности, Власов давай допытываться:

— А в колхозе к дару твоему прислушивались?

— Так коммуняки, што с них взять! Сказали, пережитки темного прошлого и антинаучный подрыв. А бабам-то нашим подсказывал, когда што содить в огородах. У нас же все дома зажиточные были и урожай, почитай, по два раза сымали!

А Власову тоже надо, чтобы его хозяйство зажиточным было и урожай по два раза «сымали»! У него на столе все метеосводки пачками лежат, ина месяц вперед, и со спутниковыми снимками облачностей и научными прогнозами! А пока Федотыч не даст добро — сеять бесполезно! А он еще походит, землю в руках потрет, почки с деревьев разомнет пальцами, к воздуху принюхается и выдаст прогноз: «Засуха, через месячишко затянеть!» или «Зальеть все, к такой-то матери! Полоскать месяца полтора будеть!».

И еще ни разу не ошибся! Власов его холит, лелеет, балует всячески. Федотычу уж за семьдесят, но мужичок здоровый, жилистый. Уговорил его весной съездить в Турцию, мир посмотреть. У Федьки самый крутой тур для него взял, с пятью звездами и с постоянным сопровождающим. Поехал Федотыч, и даже с большим энтузиазмом, вернулся и выводами поделился:

— Интересно, народ чудной, море хорошее, плавал, понравилось, а страна говно!

Он чувствует все, какой год для чего урожайным будет, а для чего не очень, у кого приплод хороший — у овец, коров или свиней, что сеять, а чего нет. Прихварывать что-то начал, Власов по врачам его, клиникам на обследования, да ничего особого не обнаружили.

— Федотыч, ты меня не пугай! — пожурил Игорь. — Что я без тебя делать буду?

— Не беспокойсь, Николаич, еще с десяток годков для твоего успеху и благоденствия да нашей наступившей наконец счастливой жизни, дай Бог тебе здоровья, потружусь. Да и там не брошу, правнучек у меня одарен. Его обучаю, будет кому на полях твоих голой жопой сидеть да «сухарь» с «заливом» предсказывать!

— Класс! — восхитилась Дашка, блестя глазами. — Вот просто класс!

— Ну а ты, Дарья Васильевна, расскажи о своем крутом вираже из руководителей компании в устроители детских праздников?

— Да ты что! У меня еще миллион вопросов к тебе! — воспротивилась перемене темы она.

— Давай я тебе на них в следующий раз отвечу, — остудил ее жгучий интерес Власов. — Ты лучше скажи, как из ведущих топ-менеджеров оказалась в анимации?

Дашка призадумалась, растеряв сразу все, что искрилось в глазах и горело нетерпеливым интересом.

— Так просто не объяснишь… — Посмотрела задумчиво куда-то за реку.

— Объясни сложно, — предложил он и спросил заботливо: — Ты устала?

— А который час? — повернулась к нему Дарья.

Он посмотрел на часы, чувствуя надвигающуюся досаду и легкое разочарование. Ему совсем не хотелось — ну вот совсем! — заканчивать этот «вечер откровений», вставать из-за стола, выдергивая себя из ощущений, в которых находился и плыл расслабленно.

— Без пяти двенадцать, — ровным тоном сообщил он.

— Фигня! — оценила Дашка и спохватилась: — Слушай, ты, наверное, устал?

— Я отдыхаю, — уверил Власов, чувствуя, как отпускают беспокойство и досада. — Ты сама-то как? Встала сегодня часов в пять?

— В пять, — подтвердила она. — Но я, наверное, тоже отдыхаю.

— Тогда, может, осилишь свою непростую историю?

— В смысле усталости? Легко, а вот…

Он не торопил и не настаивал, понимая, что, видимо, коснулся глубоко личных переживаний. Смотрел на нее, теплея незнакомо в груди.

— Это из-за мамы, — решилась Дарья на непростое откровение. — Но если рассказывать, то придется «от печки». А это долго, это про всю мою жизнь.

— Дашенька, мне очень хочется услышать про всю твою жизнь, — улыбнулся Власов и спросил: — Вина?

— Не помешало бы, — согласилась Дарья, подождала, пока он разлил в бокалы вино, не чокаясь, уже находясь в прошлом, отпила глоток. — Тогда надо начать с родителей. Мой папа Василий Дмитриевич Васнецов женился на маме Маргарите Станиславовне Юдиной, когда ему было тридцать семь лет, а маме семнадцать и она только закончила школу. Папа работал в Министерстве путей сообщения, и скандал ему грозил и неприятности нешуточные. Но он так рассказал на партсобрании о своей любви, что его не только простили, а еще и помогли устроить шикарную свадьбу.

Они встретились, когда в торжественной обстановке маминому папе, заслуженному автодорожному строителю, вручали награду в министерстве. Там Василий Дмитриевич и увидел Риточку.

Они поженились через месяц, а через год родилась Екатерина, в восемнадцать маминых лет, через два года — Дарья.

Отец много работал, постоянно ездил по стране, часто брал с собой маму в ее каникулы, она же студенткой была — в университете, на искусствоведческом училась. Девчонки оставались под присмотром домработницы Лидии Ивановны.

Бабушка и дедушка Васнецовы, хоть и находились на заслуженной пенсии, помогать с детьми отказались, у них была своя жизнь — дача, поездки на курорты, театры, кино. Оба ушли на эту «заслуженную» с хороших министерских должностей. Ну а Юдины, еще совсем молодые бабушка-дедушка, очень много работали.

Так что девчонки оставались на попечении Лидии Ивановны.

Нет, родители занимались ими, и еще как, любое свое свободное время, и всегда вместе на курорт в летние отпуска, и праздники вместе, и за город в выходные на дачу к бабушке-дедушке. И зоопарки у них совместные были, и кино, и ТЮЗ, и прогулки в парке всегда вчетвером. Просто этого свободного времени у родителей было мало.

Они были удивительной парой. Улыбались, шутили, все время за ручку или в обнимочку, и поцелуйчики легкие, поглаживания невзначай.

У них в семье никогда не было ни скандалов, ни выяснений отношений, да хоть какого несогласия между родителями. Мама называла отца только Васечкой, а он ее — Маргариткой или Ритулей. Мама никогда — вот ей-богу! — никогда не ругала девчонок и уж тем более не наказывала, не повышала голос, не поучала наставительно и не запрещала ничего, но…

Но ровно до того предела, где начиналась папина руководящая роль. За важными решениями надо было обращаться к нему, и если он что запретил, то мама становилась как кремень: никакие уговоры и просьбы не действовали, она мягко, тихим голосом, но так говорила «нет», что сразу было понятно — это «нет»! Она всегда и во всем была только на стороне отца, подчеркивая и утверждая его абсолютный авторитет в семье, опять-таки не пользуясь ни повышенным голосом, ни наставлениями.

Да девчонки особой необходимости чего-то требовать не испытывали, они и так были любимые, балуемые дети.

Ну что скажешь? Удивительно гармоничная семья, живущая в полной любви и взаимопонимании. Так?

Да, так, и пока девчонки были маленькими, эта любовь защищала их от всего, они даже не болели ни разу. Вообще ничем! Ни гриппом, ни простудами, ни одной из обычных детских болезней.

Но грянул подростковый возраст, вот тут-то и началось, откуда не ждали!

И разумеется, по старшинству с Катьки.

Она вдруг, как-то сразу, словно глаза открыла, увидела и осознала, какая любовь связывает родителей.

Они были замкнуты этой необыкновенной любовью только друг на друге. И глубина, красота и чистота этого чувства была недоступна простому обывательскому пониманию любви. Любые сравнения рядом с ней тускнели, словно с них осыпалась фальшивая позолота.

Конечно, они бесконечно любили девчонок и родных-близких, но это находилось как бы за пределами некоей сферы, внутри которой были только они.

И Катька взревновала родителей к этой их любви слепо, обвиняюще, взбунтовавшимся подростковым гиперэго, затребовавшим: «Хочу, чтобы и меня так любили! Прекратите любить только друг друга!»

Она страшно ревновала отца к матери, требовала его постоянного внимания и не могла простить маме, что отец принадлежит той до такой степени. И конечно, «растолковала» свои разумения Дашке, и та присоединилась к сестринскому бунту, разглядев все то, что Катька поняла раньше.

И принялись наши мармулеточки бунтовать!

То оденутся в запрещенные, взрослые дорогие шмотки, то накрасятся, как «лани подзаборные», то на какую-нибудь запретную рок-тусовку пойдут, то еще чего выкинут, всего и не упомнишь. Но старались изо всех сил фигу моральную родителям показать.

С мамой Катька стала разговаривать исключительно раздражительно-саркастически, выказывая подростковый антагонизм и демонстрируя пренебрежение. Мама грустной, мудрой улыбкой реагировала на эти военные действия, отец наказывал и домашними арестами, и материальными ограничениями, а услышав один раз, как Катька разговаривает с мамой, первый раз в жизни отчитал ее таким тоном, словно выпорол, и конфисковал все Катькины вещи, кроме школьной формы.

Конечно, никто их восстание ремнем не давил, хватало и папиных суровых выговоров.

В стране творилась «демократия» девяносто первого и девяносто третьего, но папу в это время назначили замминистра, работы и поездок у него прибавилось, мама старалась ездить с ним. Дашка вдруг увлеклась рисованием, стала ходить в изостудию, у нее начался «романтический» девчоночий период, и она совсем иным взглядом посмотрела на отношения родителей, их любовь и радовалась за них, умилялась и даже гордилась.

А вот Катька… Она словно в штопор вошла. Закончила школу, поступила в институт, в иняз, давно уже канули бунтарско-подростковые закидоны, но с родителями оставалась холодна, всегда чем-то недовольна, а с мамой вообще практически не разговаривала.

Дашка возмущалась, ругалась с ней, Катька и ей свое фи в ответ демонстрировала, игнорируя, и лишь однажды ответила, когда Дашка не выдержала и наорала на нее:

— Ты что, дура? Почему себя так с мамой ведешь?

— Как? — выразив пренебрежение лицом, холодно спросила Катька. — Не целуюсь, не сюсюкаюсь, как ты? Так с чего бы? Я ей как-то особо и не заметна, ей только отец нужен. Что-то она у постели моей в детстве не сидела ночами.

— А на фига ей было у твоей постели сидеть? — возмущалась Дашка. — Ты засыпала как сурок, даже подушки не коснувшись, и никогда не болела, чтоб от больного ребенка матери не отходить!

Катька отмахивалась и уходила, сбегала от разговоров.

В девяносто четвертом папа умер.

Они возвращались с мамой из Италии, и в самолете папа умер. Сразу. В одно мгновение. На руках у мамы.

Как потом выяснилось, оторвался тромб.

И все! Их жизнь не просто изменилась, она стала чужой, незнакомой — грубой и страшной!

Катьке восемнадцать, Дашке шестнадцать, и они в одночасье потеряли обоих родителей, а с ними и всю прошлую жизнь.

Мама жить перестала, даже существовать перестала, став совершенно безучастной, как сомнамбула бродила по квартире.

Когда в первый раз девчонки и Лидия Ивановна спохватились, что вечер уже, а ее нигде нет, перепугались страшно! Кинулись звонить всем подряд родственникам, друзьям, знакомым, с каждым таким звонком ближе и ближе подходя к уверенности, что она что-то с собой совершила ужасное!

Не говоря друг другу, о чем думают, боясь произносить это вслух, стали звонить по милициям, больницам, моргам, и тут Дашку осенило:

— Она на кладбище!

Они с трудом поймали такси, никто не соглашался туда ехать ночью, но уговорили одного сердобольного дядьку, сумбурно объяснив, какая у них ситуация.

Она сидела там, прямо на земле, и разговаривала с отцом, что-то тихо ему рассказывала, улыбалась нездешней улыбкой и поглаживала земляной холмик.

После этой страшной первой ночи им приходилось забирать ее от папиной могилы постоянно. Когда возвращались домой, мама молча шла в свою комнату, ложилась на кровать и лежала, глядя сухими потусторонними глазами куда-то в пространство, наверное туда, где был он, ее Васечка.

Она ни с кем не разговаривала, ела, когда кто-то приводил ее в кухню и кормил с ложечки.

У Дашки сердце разрывалась от такого бесповоротного смертельного горя.

И девчонки боялись ужасно, они не знали, как справляться с таким горем.

А тут выяснилось, что надо жить. В прямом физическом и банально-бытовом смыслах! Вот жить-то надо!

Папа хоть и получал большую министерскую зарплату, но взяток не брал, денег не накопил, и оказалось, что все они жили только на эту его зарплату. У них имелась большая четырехкомнатная министерская квартира, которую папа приватизировал. И больше ничего.

Не просто «ничего» с надеждой и намеком хоть на что-то, а тупо — ни-че-го!

Мама никогда не работала. Нет, она постоянно чем-то занималась, что-то делала, училась. Но денег не зарабатывала.

И еще! Она не знала, что такое быт, социум, — чистый лист!

Она понятия не имела, где и за какие деньги берутся хлеб и молоко, в магазины ходила только с отцом, вещи выбирали вместе, а как он платил и какие деньги… Он всегда ее от этого ограждал. Зачем его Маргаритке эта бытовая жизнь?

Перепуганные девчонки, по сути дети, брошенные посреди земли необетованной, беспомощные и растерянные, а с ними и Лидия Ивановна, растерявшаяся не меньше их, не понимали, как жить дальше и что вообще надо делать.

Министерство взяло на себя все хлопоты, связанные с похоронами и поминками, и выделило семье материальную помощь, вот на нее они вчетвером пока и жили.

Васнецовы уведомили внучек, что они малообеспеченные пенсионеры и ничем помочь не могут и им надо время, чтобы справиться со своим горем.

Мамины же родители, бабушка и дедушка Юдины, предложили весь спектр помощи: и за Ритой ухаживать и присматривать, и пенсии свои, а дед еще и подрабатывать начал — все, что могли.

Как-то ночью Дашка проснулась от странных звуков и поняла, что Катька плачет в подушку, чтобы заглушить рыдания. Она перебралась к ней на кровать и постаралась успокоить:

— Кать, ничего, мы справимся!

Воистину каждый о своем: Дашка о том, о чем думала день и ночь, а Катька…

— Ей никто не нужен! Ей всегда был нужен только он и сейчас! — кричала Катька, размазывая слезы по лицу. — Мы ей до лампочки! Так, дополнение к счастливой жизни!

— Кать, ей сейчас хуже всех! — пыталась вразумить сестру Дашка.

— Зато раньше ей было лучше всех! Вот она сейчас нас бросила, в самый трудный момент! Ничего не может, ничего не умеет, в горе своем живет, а мы расхлебывай! А у нас что, не горе?! Одна она такая?!

Дашка разозлилась так, что в глазах потемнело!

— А ты что, умеешь? Ты вон, дура здоровая, восемнадцать лет, умеешь что-нибудь?! Ты свою кровать хоть раз за восемнадцать лет застелила? Ты знаешь, как продукты покупать, стирать-убирать, готовить, мусор выносить? Как сберкасса выглядит, знаешь? Какие бумажки там оплачиваются? Папа всех нас баловал! Папа и Лидия Ивановна! Что ты истерики закатываешь, одной тебе, можно подумать, хреновей всех!

— Просто мне страшно! — призналась Катька и шмыгнула по-детски носом.

— Мне тоже страшно, но я знаю, что делать, и уже все придумала!

Она действительно придумала.

На следующее утро распорядилась, чтобы бабушка и дедушка Юдины переехали к ним, и, взяв на себя все взрослые решения за семью, вечером за столом в кухне оповестила собрание:

— Вашу квартиру сдадим. Будем жить вместе на эти деньги и… — Сбавив в тоне взрослости, извинилась: — И простите, на ваши пенсии-зарплаты. Лидия Ивановна, мы, к сожалению, не сможем платить вам зарплату.

— Да какая зарплата, Дарьюшка! — воскликнула обиженно Лидия Ивановна. — Я вас не брошу ни за что! Вы ж мне родные!

Дашка кивнула и, не удержавшись, подбежала, обняла, поцеловала в щеку и, улыбнувшись, добавила:

— Тогда мы сдадим и вашу квартиру!

— Да с удовольствием, только, Дашенька, однокомнатная хрущевка…

— Это тоже деньги! — закончила за нее Дашка.

И почему-то трое взрослых, далеко не инфантильных, грамотных людей с большим жизненным опытом и старшая Катька предоставили шестнадцатилетней девчушке принимать решения, переложив на нее всю ответственность.

Мама в жизни участия не принимала. Ни в какой.

А месяца через четыре после папиной смерти к ним в гости приехал его друг и сослуживец поговорить с мамой.

— Она вряд ли сможет с вами разговаривать, — предупредила Дашка.

— Я все же попробую, — настаивал он.

— Он приехал поговорить о Васечке? — спросила мама, когда Дашке удалось до нее достучаться.

И тут, глядя на маму, Дашка с ужасом и величайшим стыдом осознала, что никто из них ни разу не разговаривал с ней об отце! Не пожалели, не поплакали вместе, не выслушали и не расспросили ее ни разу ни о чем!

А ведь он умер у нее на руках!

И никто — никто из семьи! — не спросил, как это было, не попросил рассказать что-нибудь, поделиться воспоминаниями, да просто не поговорил с нею!

Быть может, если бы она выговорилась, вспоминая его, не уходила бы так безвозвратно в небытие!

Иван Павлович приехал предложить маме работу.

— Мой знакомый из Министерства культуры рассказал, что итальянцы приглашают на работу специалистов по итальянской культуре и истории. Они под патронатом государства и с привлечением частных инвесторов начинают большую работу по новой каталогизации исторических раритетов. Для этого приглашают специалистов из других стран. Это как раз твоя специализация. Я поговорил, тебя внесли в списки, эта работа не меньше чем на полгода. — Он взял в ладони ее руки и уговаривал: — Поезжай, Маргарита, поработаешь, отвлечешься от своего горя.

Она покачала головой и молча ушла в спальню.

— Поговорите с ней, — обратился к семье Иван Павлович.

А на следующее утро девчонки вошли в кухню и остолбенели — мама варила себе кофе и улыбалась!

Единственное, что она умела, — это варить превосходный кофе, для папы, разумеется, в первую очередь, и никому этот процесс не доверяла — варить Васечке кофе.

— Девочки, кофе будете? — бодрым голосом спросила она. — Я на всех приготовила.

Дашка с Катькой беспокойно переглянулись, сели за стол, не сводя с мамы глаз. Она разлила кофе по чашкам, поставила перед ними на стол, себе и села рядом.

— Поеду в Италию, работать, — улыбаясь, сообщила она и объяснила такую резкую метаморфозу своего поведения: — Васечка приходил ночью, сказал: езжай, тебе там хорошо будет.

— Ку-куда приходил? — в полном замешательстве спросила Дашка.

— Ко мне, — улыбалась ей мама. — Первый раз пришел. Я все ждала, ждала, а он не приходил. А тут вот пришел, наконец!

— Мы перепугались ужасно, думали, что Кащенко станет нашими буднями! — рассказывала Даша, находясь там, в прошлом, просматривая его, как кинопленку. — Решили, что она от горя с ума сошла. А она выпила кофе, поцеловала нас по очереди и говорит: «Пойду позвоню Ивану Павловичу, чтобы он начал оформлять, что там надо!»

Дарья замолчала, задумалась, смотрела в себя.

— Что, за руки держали? — спросил Власов, выводя ее из глубокой задумчивости.

— Нет. Наблюдали за ней, ходили всей семьей три дня, за каждым шагом. А она вернулась к себе прежней, улыбалась, собиралась. Когда мы из оцепенения вышли, давай останавливать: куда, зачем? А она смеется: «Васечка мне все подскажет и присмотрит за мной, мы теперь каждую ночь разговариваем». И мы ее отпустили! Это потом я себя, да и нас всех за это обвиняла, а тогда…

Мама уехала, а жизнь налаживалась, занимая новые житейские рамки, устраиваясь в них новыми привычками, бытом, законами.

Дарья поступила в институт, став студенткой Финансовой академии. Почему именно Финансовой? Да потому, что за этот год от жизненной необходимости проявились ее умения и таланты принимать решения, вести счета, планировать и рассчитывать бюджет всей семьи, вести переговоры с риелторами, жильцами, снимавшими их квартиры, ходить по чиновничьим кабинетам, оформлять всевозможные документы.

Зимой у дедушки Васнецова случился инсульт.

Дежурили рядом с ним в больнице все по графику, составленному Дашкой. Он оправился, но далеко не полностью — левая сторона тела практически парализована, речь затруднена. И бабушка Васнецова приехала к ним за помощью.

— Я не справлюсь сама, не смогу за ним ухаживать! — плакала она, утирая слезы маленьким кружевным платочком. — Нанять медперсонал средств нет, а в хоспис его не берут, нележачий, говорят, и родные есть. Вы должны и обязаны мне помочь, мне же семьдесят девять лет!

— Хорошо! — решила Дашка, как теперь повелось, одна за весь «хоровод». — Вы с дедушкой переедете к нам жить. А квартиру вашу мы тоже сдадим.

— Но я не это имела в виду! — искренне негодовала бабушка. — Я думала, вы будете приезжать по очереди, как в больницу ездили, помогать мне.

— Так не получится, — утвердила начальственным тоном Дарья. — Дедушка Стас работает, бабушка Надя и Лидия Ивановна ведут хозяйство. Катя учится и вечерами подрабатывает репетиторством, у меня первый курс очень тяжелый, я поздно вечером возвращаюсь. Так что только таким образом.

Тяжело было всем. У бабушки Васнецовой совсем не нежно-уступчивый характер, она постоянно пыталась «рулить», указывая, как и что надо делать, большую часть времени демонстрируя глубокое недовольство. А дедушка Васнецов после непродолжительного улучшения стал сдавать, а вскоре и вовсе слег. Денег катастрофически не хватало ни на что. Как сказала Катька:

— У нас с тобой, Дашка, патронат на дому, филиал дома престарелых, отягощенный финансовыми трудностями и разногласиями между контингентом. Все по классическим правилам богаделен.

Девчонки крутились, как могли. Катя набрала учеников и работала до поздней ночи, Дашка училась и делала первичную бухгалтерию и балансы для двух небольших фирмочек, дедушка Стас работал помощником инженера в управлении строительства автодорог. Притом что они сдавали три квартиры и скидывали в общую кучу все заработки и пенсии, денег все время не было. Лекарства для дедушки стоили немыслимых денег, и их было семь человек, которым каждый день надо было есть, как ни странно.

Мама звонила из Италии один-два раза, прилетала на папины полгода и годовщину, извинялась, что не может чаще.

Через полгода после переезда в их «колхоз» у дедушки Васнецова случился повторный инсульт, и через три недели он умер. Допродавали кое-какие вещи, пару бабушкиных колец — похоронили. Мама смогла приехать только на девять дней. На поминках, в семейном кругу, бабушку Васнецову вдруг «пробило» обвинять маму:

— Все из-за тебя! Как только Васенька тебя увидел, нас с отцом бросил, всего себя тебе посвятил! Ты ему чуть карьеру не испортила! Если бы тогда на партсобрании ему занесли выговор, то тут же бы из министерства выгнали!

— Ну не выгнали же, — улыбалась мама.

— Жизнь ему загубила, умер молодым! — закричала бабушка.

— Ну-ка, прекрати! — вдруг громко потребовала тишайшая Лидия Ивановна и хлопнула ладонью по столу. — Ты просто зловредная эгоистка! Только о себе всю жизнь и пеклась! С внучками ни разу не посидела, на выходные не взяла! Ты на Риточку злишься только потому, что тебе надо было, чтоб Василий Дмитриевич только о тебе пекся да деньгами и заботой баловал! Привыкла на его шее катиться! Они в счастье девятнадцать лет прожили, как один день! В счастье и любви необыкновенной! И не смей на Маргариту наговаривать!

Бабушка Васнецова расплакалась, а мама обняла ее, успокаивала и все что-то шептала ей на ухо, улыбаясь печально. Конечно, про своего Васечку.

Жизнь преподнесла новую проблему — заболела бабушка Васнецова.

Требовалась срочная операция, но… возраст, врачи не очень-то хотели браться, все-таки восемьдесят лет, и — разумеется! — требовалось заплатить большие деньги, чтобы взялись за операцию.

Очень большие.

Весь состав «коммуналки», сидя за круглым обеденным столом, смотрел на Дашку в ожидании, что она придумает и станет спасать их в этот раз.

И она придумала:

— Продадим бабушкину квартиру!

— Нет! — категорически заявила бабушка Васнецова. — Это моя квартира, я против! Где я жить буду?

— Если не продадим, жить ты уже нигде не будешь! — жестко пояснила Дашка. — Сделаем операцию, и нам еще тебя на ноги поставить надо.

Операция прошла тяжело, как и предупреждали врачи, с осложнениями и долгим реабилитационным периодом. Бабушка стала совсем трудной, невыносимой, требовала повышенного внимания, жаловалась, что ее обобрали, а человеческих условий жизни не предоставили. Ну, по этому пункту в чем-то она была права.

Последний ремонт в квартире делался года за четыре до смерти папы, а прошло после нее уже три. Проживание такого количества людей привело к ускоренному изнашиванию как мебели, так и жилья.

Мама по контракту осталась работать в Италии, звонила часто, звала к себе в гости, да денег у девчонок не было на такие поездки. А тут вроде как образовались средства, остались после продажи квартиры и бабушкиной операции, и они решили сделать ремонт. И главное, оснастить кухню хорошей бытовой техникой, облегчить бабушке Наде и Лидии Ивановне нелегкий домашний труд.

Дизайнера нанимать не по деньгам и запросам, а посему Дарья сделала свой дизайн-проект. Засела за книжки-журналы, проконсультировалась с друзьями, которые учились в архитектурном, — измеряла, чертила, объездила строительные магазины и рынки, составила смету. Позвонила по старой памяти Ивану Павловичу, спросить, нет ли у него на примете хорошей строительной бригады. Главное, надежной.

Бригаду Иван Павлович нашел и прислал толковую, все профессиональные строители из Подмосковья. Они им и переехать помогли на квартиру старших Юдиных.

И начался у них ремонт. Мама дорогая! Никто ж не предупредил, какая это засада! При всем том, что строители работали качественно, быстро, найдя сразу общий язык с Дарьей, кое-что даже подсказывая ей по ходу.

Вместо намеченных двух месяцев «стройка века», как назвала Катька, затянулась аж на четыре. Да ладно, и это бы потерпели!

Но кто сказал, что засада — это слегка трухануть, пукнуть в атмосферу испужно, и все? Нет, господа, засада — это несколько иное.

Заболел бригадир строителей, делавших ремонт, взамен его прислали другого, временного. Казалось бы, строитель и строитель.

Ан нет! Пункт первый — попадалово! Катька вдруг умудрилась в него влюбиться. И тут такое началось!

Сначала Колюньчик, как нежненько называла его Катька, стал частенько к ним заезжать и засиживаться вечерами допоздна, а недельки через полторы и вовсе перебрался в их табор с вещичками, «осуществлять свою единственную в жизни любовь!» — собственно, прямой цитируемый текст!

Нормально так, живенько: двухкомнатная квартира, лежачая больная плюс еще пять человек, и тут такой красавец с вещичками, «осуществитель»!

Спали они с Катькой на кухне, на полу. Ну и это временное барачно-коммунальное житье можно было перетерпеть. Но при этом очень хотелось бы поспать, прослушав еженощную «трансляцию» порноканала, а еще больше хотелось выжить после храпа Колюньчика. Прямо какое-то изматывающее счастье для всех.

Дашка находилась в таком глубоком недоумении по поводу избранника сестры и прострации от хронического недосыпа, что доставала Катьку:

— Кать, это что? Рабский стон угнетенного либидо или пролетарский шиш контрреволюции? Он же имбецил обыкновенный с брутальным отягощением!

— Не смей говорить про него так! — взрывалась Катька. — Он настоящий мужчина!

— А хто спорить? — вздыхала Дашка. — Если бы семья не прослушивала еженощно полный курс вашего оргазмического единения, давно бы выгнали его куда подальше. Но, Кать, нас здесь шесть человек и он сверху, это уже перебор!

— Это моя личная жизнь! — штопором в землю упиралась Катька.

— А на его территорию перенести эту твою личную жизнь нельзя? — выясняла Дарья.

Оказалось, не-е-е, незя-я-я! В подмосковную строительную общагу, где обитал Колюньчик, Катьке как-то не хотелось.

Освоившись в их квартире и жизни, укрепившись Катькиной жизненной установкой «назло всем!», Колюньчик начал умничать, поучая:

— Вы, Лидия Ивановна, неправильно посуду моете, надо тереть, тереть, а вы поливаете.

— Не умеют у нас дороги строить! — заявил Колюньчик заслуженному строителю, награжденному множеством наград, деду Стасу. — А почему? Я отвечу! Технологий не знают!

За недельку справился со всеми обитателями дома, «научив жизни», и пришла Дарьина очередь. Поздним вечером, когда она добралась до дому и пила чай в кухне.

— Вот что я тебе скажу, Даша, — взял добротную поучительную ноту Колюньчик. — Неправильно живешь. Симпатичная деваха, а без парня, ремонт этот затеяла глупый, деньжищ на него ухлопала, а надо было машину покупать и в бизнес какой залезть.

И тут у Дарьи сорвало все краны, крыши и тормоза в полный разнос! Да так, что попрятались по комнатам все, кроме Катьки, сидевшей рядом с Колюньчиком.

Озверевшая Дашка убийственно холодным тоном, делая ударение и акцент на каждом слове, пояснила расстановку дальнейшей жизни:

— Значит, так. Сейчас ты собираешь свои вещи. Если через пятнадцать минут ты еще будешь находиться в квартире, я вызываю милицию. Заявление на тебя такое напишу, роман! Суток на пятнадцать минимум. И еще. Вернешь до копейки украденные на строительстве деньги. Смету составляла я и знаю, сколько ты натырил. Если завтра не вернешь, посажу года на три. Чтобы ты знал, нанимал строителей для нас замминистра. Масштабом грядущих неприятностей проникся?

Колюньчик побледнел и оторопело хлопал глазами, напугавшись вусмерть. Но тут встряла Катька:

— Ты не имеешь права с ним так разговаривать! Это мой молодой человек и моя лич…

— Ка-тя! — отчеканила тем же тоном Даша. — В Под-мос-ко-вье! В строительную общагу! Со всей своей личной жизнью! Не устраивает? Лето на дворе, лавочки есть. — И повернулась к Колюньчику, недоуменно подняв брови: — Не поняла, чего сидим? Время пошло!

Катька принялась ругаться, возмущаться, что-то требовать, но ровно до того момента, пока не закрылась входная дверь за Колюньчиком, поспешившим ретироваться по тихой грусти.

— Ну рассказывай, сестра, — предложила Дашка. — Что вот это было?

— Не знаю, — сникла Катька и призналась: — Так мне осточертела наша жизнь. Тяжело, трудно, обидно. Захотелось что-то изменить, взбаламутить. Не знаю!

— И ты решила нам добавить, ну так, чтобы уж наверняка? — И высказала свое непонимание: — Кать, но как можно было вот на «это» запасть?

— Да не западала я! — призналась искренне Катька. — Вредничала! Все смотрела и ждала, когда кто-то из вас возмутится. А вы интеллигентно терпели! — И, выпустив пары, с грустной ноткой добавила: — Но сексом он занимался — это что-то фантастическое!

А Дашка начала смеяться, хмыкнув пару раз, и по нарастающей, до громкого хохота, вытирая слезы и пытаясь говорить:

— Да уж! Ду-у-умаю, наш контингент вспо-о-о-мнил живенько так, с о-огоньком, ка-ак э-э-то делается! Прослушивая ка-аждую ночь по-посо-бие по прикладно-ому сексу!

И Катька не удержалась, заразилась смехом и хохотала вместе с Дашкой.

В кухню осторожно вошла бабушка Надя, улыбаясь. А то!

— Девочки, — заговорщицки предложила она, — у нас с Лидушей в холодильнике бутылка шампанского припрятана. Думали, окончание ремонта отметим. Но сейчас повод тоже хороший, — с опасением посмотрела она на Катьку.

— А бабушка Васнецова? — спросила Дашка.

— Спит, — поспешила сообщить бабушка.

— Тогда, — распорядилась Дашка, — тихо, тихо переползайте все сюда. Отметим воплощение в жизнь библейской притчи: «Купи козу, продай козу».

Ремонт закончили по экономрасчету Дашкиному, и еще немного деньжат осталось. Они прикидывали, какие насущные покупки нужны, а тут…

Дефолт! Хорошо Дашка успела новых жильцов в юдинскую квартиру поселить и предоплату за полгода в долларах с них получить. У Кати родители всех ее учеников отказались от уроков, от услуг Дарьи обе фирмы тоже поспешили отказаться, и деда Стаса сократили, как говорится, до кучи.

Приплыли! Катька, закончившая институт, никуда устроиться не может, Дарья так вообще подрядилась уборщицей полы мыть. Поджались до минимума, боясь валютные сбережения трогать, — неизвестно, что дальше!

А тут мама стала девчонок уговаривать приехать к ней в гости, пока в стране неразбериха. Катька холодно отказалась, заявив, что будет работу искать, а Дашу уговорили бабушка Надя и Лидия Ивановна съездить, отдохнуть от них от всех.

Дашка поехала.

И вернулась совсем другая. С иным пониманием, иным вкусом и чувством жизни, с мудростью, выстраданной глубоким переживаемым чувством вины.

Остались они с Катей в вечер Дашиного приезда ночью в кухне разговаривать вдвоем, после отшумевшей встречи, застолья небольшого с семьей.

— Красивая Италия? — спросила Катька напряженным тоном.

— А почему ты меня не спрашиваешь, как там мама живет? — поинтересовалась Дашка, строго глядя на сестру.

— Как она живет? — пожала пренебрежительно Катька плечами. — Хорошо живет. В Италии. А что, там можно плохо жить?

— Кать, — жестко, бескомпромиссно сказала Дашка, — четыре года прошло, как умер папа. Тебе двадцать два, ты взрослая, умная тетка, что ты ей никак простить не можешь?

— А то! — прорвало годами лелеемую претензию из Катьки. — Мы тоже отца потеряли, а такое впечатление, что горе только у нее!

— Катя! — поразилась этой детской обиде Дашка. — Мы с тобой потеряли отца, это горе, это невосполнимая потеря, но мы потеряли только отца! А она потеряла все! Она с его смертью потеряла жизнь, себя, смысл — все! Он был ее дыханием, ее вселенной, всем! Ты не понимаешь, что это огромная разница — наша потеря и ее? Ты хотя бы представляешь, что она пережила, когда держала папину голову на коленях в момент его смерти? Она умерла тогда вместе с ним. Оболочка осталась, а она умерла!

— Да что ты мне тут объясняешь?! — взорвалась Катька своим непрощением. — Она нас предала! В самый трудный, самый тяжелый момент, когда нужна была больше всего в жизни, бросила нас и предала!

У Дашки аж в глазах потемнело от возмущения, боли за маму, от этих пустых, глупых обвинений, высказываемых маленькой девочкой, ревнующей отца к маме. Она подскочила с места, наклонилась над Катькой и, не сдерживая голоса, эмоций, вины, разъедающей сердце, орала:

— Это мы! Мы ее предали и бросили! Самые родные, самые близкие люди предали ее и выкинули из своей жизни за несоответствие нашим ожиданиям! Ты вот, например, знаешь, что она кандидат наук? Знаешь, что она окончила аспирантуру и защитилась еще при жизни папы? — И, увидев удивленное выражение Катькиного лица, продолжила обвинительную речь: — И я не знала! А почему?! Да потому, что нам по фиг было, кто она, чем занимается! Мы тупые и равнодушные дочери! Эгоистичные суки! Никто из нас — никто! — не поговорил с ней после смерти отца, не поплакал вместе, не поддержал, не расспросил ни о чем! Отпустили в эту Италию, как мусор выбросили! Она не в себе была, умирала, не жила, а мы отделались от нее! И ни разу, ни разу не спросили, как она там живет!

На ее крик прибежали перепуганные домочадцы, кроме бабушки Васнецовой, и стояли, потрясенные, в дверях, слушая приговор своему эгоизму, выносимый Дашкой. А она уже никого не видела, и не слышала, и не могла остановиться:

— Мы все! Все знали, что она беспомощна в горе своем, беспомощна в жизни, в социуме, в быту, и без зазрения совести выкинули ее! В чужую страну, без друзей, без знакомых, без денег, без поддержки! Иди, нам и без тебя тяжело! Мы все эгоистичные, безразличные суки! Ты знаешь, как она там жила? Она звонила, мы не спрашивали, как она! Она приезжала, мы поражались: тоненькая, как девочка! А знаешь почему? Потому что она год голодала! Ей есть не на что было! Она не жалуется, нет! Улыбается и абсолютно уверена, что это такая ерунда! Она не купила себе ни одной вещи за тот год и практически не ела! А деньги, копейки, копила, чтобы к нам слетать! Мы были здесь, все вместе, с квартирами, заработком, держались друг за друга, а она там одна! Брошенная всеми, кроме любимого мужа!

Бабушка Надя заплакала навзрыд, и это привело в чувство Дашку, как пощечина, остановив ее чернушное ослепление разъедающей вины. Она развернулась к дверям, увидела наконец всех, подошла к бабушке, обняла, подставив плечо для рыданий, гладила по голове и извинялась:

— Ну прости, прости. Это я себя обвиняю Себя. У мамы все сейчас хорошо. У нее, знаешь.

и тогда все хорошо было. Она мне сказала, что Васечка ей помогал во всем, поддерживал и даже напоминал, что надо поесть.

И разрыдалась давно сдерживаемыми слезами.

— Знаешь, — сказала она Власову севшим от непролитых слез голосом, — я этой вины, наверное, с себя никогда не сниму. Это так стыдно и больно. Я тогда первый раз разглядела ее по-настоящему, поняла и восхитилась своей мамой! Она совершенно потрясающая женщина! Женщина века девятнадцатого. Я тогда осознала, что, когда папа умер, ей было всего тридцать шесть лет, она на четыре года была старше меня нынешней! Молодая, необыкновенная, красивая женщина, и у нее кончилась жизнь.

— Мама, ты же в полной нищете жила! — шокированная тем, что узнала, прошептала потрясенно Дашка. — Ты же голодала!

— Это такая ерунда, шелуха глупая! — уверяла мама, обнимая Дашку. — Я всему научилась: и жить, и с бытом справляться, и деньги считать. Мне хватало на две чашки кофе и что-нибудь легкое перекусить днем, этого вполне достаточно.

— Мам, прости нас! — винилась Дашка.

— Да что ты, девочка! — успокаивающе поглаживала и целовала ее мама. — Я была тогда обузой для вас. Везде и во всем вокруг был только Васечка, и я целовала воспоминания о нем. В чем я могла в те времена найти в России работу и отдохновение? Я бы так и ушла следом за ним. А здесь я занималась любимым делом, и мне так это нравилось, что я не замечала ничего вокруг. И потом, каждую ночь я разговаривала с Васечкой, он мне помогал, подсказывал, направлял. И это было счастье.

И Дашка поняла и увидела, что мама стала сильной, другой. А может, она всегда была сильной, только они этого не понимали? Дашка стала ездить к ней при любой возможности, а Катька так и не поехала. Дарья с ней о маме больше не разговаривала. Не могла, боялась наговорить непоправимого.

Она закончила институт и, победив в трудном конкурсе на вакантное место, поступила на работу в очень серьезную, стремительно набирающую обороты корпорацию и начала делать карьеру.

Катька поступила работать в специализированный лицей, преподавала язык, Дашка работала, как конь заводной на карусели. Жили.

В две тысячи третьем умерла бабушка Васнецова. Похоронили. Через восемь месяцев от обширного инфаркта умер дедушка Стас. Остались они бабским коллективом — бабушка Надя, Лидия Ивановна и Катя с Дашей.

Напасти, заявив о своем появлении, похоронами не отделались.

Большая любовь у Катьки. О господи!

— Кать, — познакомившись с этой «любовью», спросила Дашка у сестры. — Ты знаешь закон нашего времени?

— Это какой? — спросила влюбленная.

— Красивый мужчина никогда не платит! — оповестила Дашка.

Он был настолько идеально красив по всем мужским канонам, что слепил звездностью глаза и аж зубы сводило, ну и разумеется, его собственная самооценка потолки царапала.

Катька умирала рабой любви, семье же он сразу и напрочь не понравился. Ну вот не обаял! И может, обошлось бы, но приехала мама.

После официального знакомства с «любовью всей жизни» дочери мама искренне поделилась своим мнением и опасениями:

— Катенька, этот молодой человек совершенно не предназначен для серьезных отношений.

— Он меня любит! — воспротивилась и двинула заяву Катька. — И я его люблю! Он сделал мне предложение, и мы поженимся!

— Катюша, — пыталась что-то объяснить мама, — никто не спорит, он необыкновенно красив и статен, но его жизненная позиция видна сразу: «Как тебе повезло, что я обратил на тебя внимание!» И за это внимание, обращенное на тебя, придется расплачиваться всю жизнь.

— Он меня любит! — бараном, упершимся в скалу рогами, упорствовала Катька.

— Этот мальчик любит только себя. И видимо, что-то мучает тебя в душе, если ты выбираешь такого мужчину для жизни. Катюша, женщина всегда знает и чувствует истинную цену своего избранника.

Но мама говорила о каких-то других женщинах, тех редких, которые с большой буквы, как и она сама, может, поэтому верила, что все женщины такие же и могут понять, почувствовать настоящего мужчину.

А нашу Катю переклинило по полной программе, в первую очередь наперекор маме, что-то из серии «Назло кондуктору пойду пешком!».

Все мамины попытки что-то объяснить, достучаться имели ровно обратный результат — Катька буром башкой в землю!

Дашка скрепя сердце согласилась на свадьбу. А и ладно! Ну, любовь у сестры…

И, убедившись в своих подозрениях в расчетливости жениха и его родных, свадьбу пришлось оплатить Дарье, вплоть до чаевых официантам.

Катьку, находящуюся под гипнозом предстоящего события, она старалась не посвящать в эти детали.

Ну расписались. И молодая семья поселилась с ними.

— А к нему жить — нет? — спросила Дашка у сестры на третий день ее официального замужнего статуса.

— У них двухкомнатная квартира, в которой живет его мама, у нас места больше, — благоухала счастьем Катька.

— Знаешь, дорогая, — подгорчила медовую сладость Дарья, — кажется, это ты замуж вышла, а не мы? Вот и начинай самостоятельную семейную жизнь, а не эксплуатируй бабушку и Лидию Ивановну, они обслуживать твое счастье не обязаны.

Катька надулась, выказав обиду, но ненадолго.

Леонид, новоиспеченный муж сестры, раздражал их троих сильно и устойчиво. Раза по три на дню. Дашка думала: «Убью! Вот притюкну к чертовой матери!»

И началось противостояние Катьки и Даши с бабульками. Сам же объект этой тихой войны плевал на них смачно и с удовольствием, игнорируя «абсолютно» их недовольство с тихим презрением и сардонической улыбкой.

Дашка честно и стоически выдержала пять месяцев этого фронта и, невзирая на то что Катя уже была беременна, разрулила проблему единоличным решением.

— Завтра вы переезжаете на квартиру Лидии Ивановны, — объявила она молодоженам за ужином. — Жильцы съехали неделю назад, бригада уборщиков навела генеральную уборку. Вперед!

— Мне это неудобно, — сморщившись брезгливо, оповестил Леонид. — Слишком далеко от центра и слишком маленькая квартира.

— К маме! — весело отчеканила Дашка и приступила к ужину.

— К маме нельзя! — высказался эмоционально муж Катерины. — Она болеет и…

— Либо к маме, либо на квартиру, — перебила его Дарья, — здесь вы больше жить не будете.

Леонид побуравил ее взглядом прекрасных глаз, словом более не удостоил, доел и удалился в их с Катей комнату, зато Катька восполнила вербальную недостаточность:

— Что ты распоряжаешься! Нам удобно жить здесь! И это такая же моя квартира, как твоя!

— А нам нет, — спокойно оповестила Дашка.

— Нам он не нравился с самого начала, ты захотела замуж, так, пожалуйста, будь там. Ну а мы-то тут при чем? Мы за твоего Леню втроем замуж не выходили. Я думаю, вполне достаточно, что мне приходится долги немереные за свадьбу выплачивать, в которую, кстати, ни он, ни его семья не вложили ни копейки. Так что, думаю, мы втроем за мужчину твоей мечты расплатились уже сполна. Твой каприз и большая любовь, ты и расхлебывай.

— Как ты можешь? — негодовала Катька, пуская слезу.

— А как? — не поддалась шантажу слезами Дарья. — Я вроде бы предлагаю тебе просто жить отдельно, своей семьей. Все, Кать. Точка жирным почерком. Начинается твоя самостоятельная семейная жизнь. С ребенком мы все втроем будем целиком и полностью помогать тебе, но стирать труселя и носки мужа, готовить ему обеды теперь ты должна сама. Я никак не пойму: при чем здесь мы?

Катька обиделась страшно, и на следующий день, молча, ни с кем не разговаривая, они переехали. Не к мамке, а в «слишком маленькую» квартирку на окраине. Удачи!

И оказалась Катька один на один с жизнью. Первый раз! Дашка переживала и боялась за нее, но решение свое не меняла. Через пару недель они помирились и стали регулярно встречаться на нейтральной стороне, без Леньчика рядом.

Катюха тяжело носила беременность, о жизни своей семейной не рассказывала, но как-то на восьмом уже месяце обиженно выдала:

— Ты не понимаешь, что такое любить! Твой роман с преподавателем не в счет! Ты меня наказала, выгнав, а сама ни черта в этом не понимаешь!

— Кать, у меня уже сил нет выслушивать эти судороги! Вот ты на днях мамой станешь, ты умная, битая непростой жизнью последних десяти лет женщина, а с офигенным упорством несешь подростковую лабуду! Такое ощущение, что ты в детство играешь, все назло кому-то, думаю, что маме. У тебя есть семья, которая бесконечно тебя любит, и мама в том числе, и нам всем еще надо ребенка растить. А ты: «Выгнала, наказала», фигню всякую, как пацанка. И не бойся вернуться, если тебе хреново с ним, никто умничать не собирается, сами еще те «умницы», но иллюзиями себя по поводу главнюка всей твоей жизни не тешим.

Поздно вечером того же дня Катька приехала домой с вещами. Открыв дверь на звонок и увидев сестру, Даша только спросила:

— А Леньчик?

— С пожитками к маме.

Маленькая Лизка была пугающе неправдоподобно похожа на деда Василия Дмитриевича, и ни полчерточки от папаши. Такое чудо!

Дашка вкалывала одна на всю семью, Катька в декрете, занималась втроем с бабушкой и Лидией Ивановной ребенком. Новая жизнь!

Леонид вдруг «закапризничал» разводом, на что-то там претендуя, пока Дарья не позвонила ему лично:

— Лень, ты бы не выступал, а то обстоятельства для тебя могут трагически измениться. Напоминаю, что у меня расходы на вашу свадьбу и дальнейшее совместное проживание с Катериной подтверждены чеками, оплата которых производилась с моего личного счета, есть еще целевой, взятый мной на свадьбу кредит. — И нежно так поинтересовалась: — Поучаствовать хочешь в погашениях через суд?

Поучаствовать Леньчик не захотел, быстренько подписал какие надо бумаги и более до поры не проявлялся.

А пора сия не замедлила настать очередной тяжелейшей проблемой в семье.

Когда Лизоньке исполнился годик и Катя отняла ее от груди, у девочки началась аллергия. Да какая! Абсолютно на все!

Катя с дочерью пролежали в больнице три месяца, помогло, но не очень. Малышка плакала сутками, беспрерывно, они с ума сходили, кидаясь ко всем специалистам. Никогда еще ничего не было таким страшным!

Дашка забурилась с головой в эту проблему, изучая литературу, консультируясь с врачами, накупила каких только возможно детекторов для проверки продуктов. И они перевели свое хозяйство на натуральные продукты — мыли, стирали, убирали щелочью, лимонами, содой и хозяйственным мылом, а продукты питания — о-хо-хо! Пойди найди в Москве натуральные продукты. И тогда мама решительно настояла, чтобы Катя с дочерью приехали к ней.

— Здесь очень серьезно относятся к чистоте продуктов, есть специальные экомагазины. Пусть немедленно выезжает, выходим ребенка!

Мама уж десять лет жила в Италии, давно работая за весьма приличную зарплату, считалась там известным и очень ценным специалистом как искусствовед и историк. За ней уже много лет ухаживал профессор университета, звал замуж, но мама отказывала. «Васечка пока ничего не сказал про Марио», — объясняла она свой отказ Дашке.

А Дарье Марио нравился. Полностью совпадавший с типажом успешного, интеллигентного европейца, красавец, умница, он смотрел на маму грустными глазами и продолжал за ней ухаживать, не оставляя надежды.

Решили всей семьей — надо ехать, спасать ребенка!

Но заковыка на пути к выздоровлению Лизки обозначилась — Леньчик, от которого требовалось подписать разрешение на выезд дочери за границу.

Катерине по телефону он однозначно предложил решить за это его временные финансовые трудности. Дарья поехала к нему на работу и пообещала присовокупить к финансовым еще и уголовные трудности, напомнив про должок.

Буравя ее взглядом, выражавшим чистую, не замутненную ничем ненависть, Леньчик подписал все необходимые документы.

Катька с Лизой уехали. Все бы ура, но виза всего на три месяца. Лизка в Италии расцвела и начала поправляться, окрепла, а уж и уезжать пора.

Дашка, ожидая их, находилась в постоянном внутреннем напряжении, опасаясь рецидива болезни у ребенка по возвращении домой.

Спаси и пронеси! Они уже такое прошли, вспоминать страшно.

От этих постоянных мыслей как-то ночью ее отвлек звонок мамы:

— Дашенька, не разбудила?

— Нет, мамуль, не сплю, думаю.

— Я как раз по этому поводу, я все размышляла, как нам помочь Лизоньке, а тут Васечка вчера пришел и говорит: выходи за Марио замуж, тебе пора быть счастливой, он хороший человек, вам будет радостно вместе, да и внучке помочь надо. Дашенька, так я за Марио замуж выйду, и мы тогда сможем Катеньке с дочкой визу сделать на год.

— Выходи, конечно, мама! Нам всем Марио нравится. Только ты для себя выходи, для счастья, а не для Лизы!

— А я для всего! — рассмеялась мама.

Как они и опасались, по возвращении домой у Лизы обострилась аллергия. Не в такой, слава тебе господи, ужасной степени, как раньше, но довольно тяжело и сложно.

Девочку пришлось положить в больницу. Даша, дежурившая, в свою очередь, рядом с ней, смотрела на мучения ребенка и спрашивала, не зная, как ей помочь, облегчить боль:

— Лизонька, детка, ты чего-нибудь хочешь?

— Чтобы красиво-красиво было. Сказка про красивую девочку, — тихо говорила малышка, — и чтобы не чесалось.

В больнице Дарья стоически держалась, заплакала, когда вышла на улицу, и до самого дома вытирала слезы. Ходила ночью по притихшей квартире и все думала: что ж ей такого сделать, красивого-красивого и необыкновенного?

И вдруг как озарение снизошло — книжку!

Она сделает ей книжку с красивой сказкой, принцессой, принцем. Раскладную.

И даже увидела перед мысленным взором эту книжку, и поняла, как надо ей делать и какая это будет сказка. Красота требует неспешности, и Дарья делала ночами книжку-раскладушку три месяца, уж и Лизоньку давно из больницы выписали, и мама вышла замуж за Марио, девочки не ездили, но скромную церемонию и банкет просмотрели на видео, присланном по электронке.

И как раз к дню рождения Лизы, три года исполнялась их девочке, Дарья доделала свою первую книжку.

Этот день рождения Лизы они отмечали в Италии всей семьей, привезя туда первый раз бабушку Надю и Лидию Ивановну.

Не без препятствий на пути к счастью в лице Леньчика.

Но вот выступил он и что-то там требовал зря! Ох зря!

Дашка завелась, как танк Т-34 против фашистских оккупантов. Для разборок приехала к нему на работу и высказалась на глазах Лениного коллектива и начальства:

— Я понимаю, Леньчик, что ты решил показать мне свое умение быть принципиальным до определенной суммы. У тебя дочь погибает от аллергии, а ты требуешь тебе заплатить, чтобы мы могли ее вылечить? Ну что ж, с радостью спешу тебя огорчить: в суд я подала. И присудят тебе, родной, оплатить половину расходов за свадьбу и ваше совместное годовое проживание за мой счет, ну и должок по алиментам погасить за три-то года. Ну а не заплатишь, ждет тебя казенный дом в обществе брутальных мужчин, и будешь ты, со всей своей красотой неземной, спать часа по три с частыми перерывами на тревогу. Расклад ясен?

Расклад Леониду оказался предельно ясен, и теперь они могли вывозить Лизку, куда и когда захотят на любое время.

Марио вошел в их семью настолько естественно, словно всегда был родным и любимым родственником. Хотя история их отношений с мамой складывалась для него не просто. Он влюбился в нее с первого взгляда, но знал, что она в трауре по покойному мужу, с уважением относился к ее чувствам и долгое время не признавался в своей любви. Они работали вместе, Марио Кьезотти был одним из руководителей проекта, для работы над которым мама приехала в Италию.

Контракт, по которому она работала, закончился через год, и только тогда Марио узнал и увидел, как тяжело и трудно она жила. Пользуясь своими связями, он устроил для мамы новый, очень выгодный контракт на пять лет. Маргарита Станиславовна за эти годы сдала какие-то экзамены, получив итальянский диплом историка и искусствоведа, и даже какую-то там степень получила, и стала известным в Италии специалистом по эпохе Возрождения.

Марио все эти годы находился рядом, несколько раз делал ей предложение выйти за него замуж и, получив мягкий отказ, продолжал ждать.

Красавец, большая умница, профессор, он был влюблен в нее так, что готов был ждать всю жизнь.

Не имея своих детей, к Кате с Дашей он относился как к дочерям, не говоря уж про Лизку! Та вообще обожаемая, балуемая невероятно внучка.

Вот для нее он устроил на вилле феерический праздник.

И это был первый, со дня смерти папы, настоящий праздник для всей семьи, и Дашка даже побаивалась слишком уж радоваться, привыкшая к жизненным подножкам. Но странные, неожиданные перемены, исключительно позитивные, входили в их жизнь, настаивая, что пришло их время.

Тогда, в тот их приезд, Марио примирил Катьку с мамой и помог ей разобраться в себе. Они остались как-то вдвоем с Катей, когда все, даже Мария, ушли гулять, сидели в саду, пили холодный чай, и он объяснил ей то, чего она не понимала:

— Такая любовь, что была у твоих родителей. Катрина, — это редчайшее счастье. Но это очень трудно. Для жизни трудно. Люди устроены так, что, встречаясь с чем-то по-настоящему высоким, чистым и божественно красивым, испытывают духовное потрясение, но, к сожалению, могут перенести такое приобщение лишь краткое время. А если носителями этой духовности являются конкретные люди, которые живут рядом и, есть такое выражение, «бытийствуют» в этом, то окружающие, и даже близкие, начинают их ненавидеть за собственную греховность, за неспособность подняться духовно до их уровня. А ненависть вызывает только одно желание — уничтожить. И те, кто несет это высокое, тут же подвергаются остракизму и яростным попыткам унизить, доказать себе и окружающим их неискренность и грязность помыслов. Так было всегда, во всю историю человечества. Любой, кто был сильнее и выше духом, получаемыми знаниями, чистотой, подвергался гонениям, непониманию и желанию растоптать. Иисус, Джордано Бруно, Ганди — это все примеры неистребимого желания толпы уничтожить напоминание о необходимости душевного труда и чистоты помыслов. Есть такое высказывание: «Если ты объявил себя пророком, то готов быть распятым». Жить и трудиться душой ежедневно в настоящей истинной любви, сохраняя ее, углубляя и развивая, — тяжелая, непростая работа, мало кому по силам. Вот даже ты, Катрина, так и не можешь простить родителям их чистоту. И знаешь почему? — улыбался ей грустной, мудрой улыбкой Марио. — Потому что боишься, что в тебе нет такой силы и такой любви. А это не так. Это есть в каждом человеке, только требует большой духовной работы, а люди ленивы душой. Я безмерно счастлив, что Бог даровал мне встречу с женщиной такой душевной красоты и силы. Ты, Катрина, очень похожа на свою маму, в тебе есть эта внутренняя красота. В тебе и в Даше. Тебе, девочка, надо просто перестать бояться не соответствовать той нравственности любви, которую передали тебе родители.

После этого разговора Катька проплакала с мамой всю ночь, рассказывая о своих обидах, страхах, о ревности к их чувству, о глупостях, которые насовершала из-за этого, и прося прощения.

А дня через два после великого «замирения» Катьки с мамой произошел разговор Даши с мамой. Разговор, который изменил всю ее жизнь.

Ночью, когда уже все спали, они сидели в саду и тихо беседовали. Дашка рассказывала о своей работе, о последнем бестолковом романе, закончившемся неприятностями, и мама, выслушав ее, сказала:

— Я очень за тебя переживаю, Дашенька. За последние четырнадцать лет после смерти Васечки ты ничего не сделала для себя самой. Ты живешь в постоянном преодолении обстоятельств, проблем всей семьи и забыла о самом главном — о своей жизни. Не обижайся, детка, но ты развратила их всех, позволив паразитировать на твоей духовной силе. Подожди! — остановила она Дашкин порыв возразить. — Они все в тот момент были взрослыми состоявшимися людьми. Родители Васечки многие годы проработали на высоких должностях, решая жизни и судьбы других людей, мой папа занимал пост главного инженера стройуправления, мама была социальным работником, Катерина закончила школу с золотой медалью и была студенткой. Конечно, они привыкли полагаться на Васечку. Всем — и деньгами, и решением любых проблем семьи, и своих родителей, и моих — занимался он. Понимаешь, каждый в тот момент должен был взять ответственность хотя бы за свою жизнь на себя, а они с удовольствием свалили ее на тебя. Дашенька, доченька, нет жизни, кроме той, что мы проживаем в данный момент, и она единственная, которая есть. Вот мы сидим сейчас с тобой, нас окружают великолепная природа, чудная ночь, и разговариваем сердцем… Этот момент и есть жизнь. Понимаешь, о чем я? Через час человека может не стать, и любые надежды, что жизнь начнется там, в будущем, вот только я доделаю сейчас еще что-то, и начнется хорошая жизнь, но там, в будущем, — они пусты. Я пытаюсь объяснить, что ты отказалась от своей жизни, взвалив на себя все страхи и проблемы шести взрослых людей, и так к этому привыкла, что тебя вроде как и нет. Ты знаешь, что нравится тебе лично, не для семьи, а тебе лично, что лично ты хочешь, что любишь, чем хочешь заниматься в радость? Тебе пора прислушаться к себе, понять, в чем ты находишь радость, счастье, и разрешить им войти в свою жизнь. Чтобы работа, встречи, влюбленности, даже расставания ты проживала в радости, полной мерой.

И Дашка как прозрела!

Все ходила под впечатлением этого разговора, прокручивала его в голове множество раз и все спрашивала себя: «А в чем я счастлива?»

Переосмыслению своей жизни поспособствовало еще и то обстоятельство, что она вернулась в Москву одна, и бродила по притихшей, непривычно пустой квартире, и думала, думала, открытия для себя делала невероятные.

Вдруг посреди ночи ей в голову пришла мысль: «Ну не все же так трагично, было же и много радостного!» На этом моменте она проснулась, потащилась в кухню, налила себе чаю и двинулась мыслью дальше: «А что и когда было радостного-то?»

И для чистоты эксперимента не поленилась, сходила за листом бумаги и ручкой и, старательно вспоминая, принялась записывать все счастливые, радостные моменты последних четырнадцати лет. Первым в списке стояло рождение Лизки. Дашка сосредоточилась, очень старалась несколько часов подряд, до рассвета досидела, а когда вносить в список больше оказалось нечего, перечла и испытала шок. Перечла еще раз!

Записала в другой колонке негативные события, которые помнила, переживала. Перечла! Шок!

Получалось, что из четырнадцати лет она помнила, проживала, чувствуя по-настоящему, с натяжкой года два! И в основном негативных событий!

Два года! То есть она прожила в чистом виде, в сознании и чувствах только два года! Пардоньте-с, а где остальные двенадцать?!

Канули? Вот на это: завтрак на бегу, работа, работа, встречи — переговоры — договоры — контракты, обед на бегу, работа, работа, дорога домой на автопилоте, уже с отключившимися мозгами, и спать, скорее спать!

И туда, в это бессознательное состояние, ухнуло, как в небытие, двенадцать лет?! Их просто не вспомнить, их как бы и не было!

У Дашки в голове что-то замкнуло, когда она осознала этот факт. И задала себе следующий вопрос: «А что я хочу, от чего получаю радость, мне нравится моя жизнь?»

И это оказались самые непростые вопросы!

И поняла, что мама миллион раз права! Она живет, постоянно что-то преодолевая, борясь с обстоятельствами, воспринимая жизнь как враждебную среду, которая обязательно тюкнет по голове. А почему нельзя как мама? Она словно течет в потоке жизни, не наперекор ей, а вместе с нею, в потоке. На четыре месяца она умерла с папой, но, возродившись, пошла дальше. Она никогда ни на что не жаловалась, ни о чем не жалела, ничего ни у кого не просила, не ждала помощи. Голодала, но не обращала на это внимания — это «такая ерунда», ведь есть любимая работа, в которой она была полностью и была счастлива. Трудности с проживанием в Италии? Но ведь это ерунда, есть любимое дело, обожаемая опера, есть возможность работать, и это счастье. Живет как дышит. В самых трудных моментах она находила искру счастья.

Она как-то сказала Дашке: «Я помню каждое мгновение, каждый день всех девятнадцати лет жизни с Васечкой!»

И тут Дашка поняла, что самое большое удовольствие, самую большую радость она испытывает, когда делает книги! Из чего вытекал следующий вопрос: «А чем, собственно, я хотела бы заниматься в жизни? Только книги?»

И, вспомнив счастливую мордашку Лизки, такое счастье в ее глазах, когда подарила ей первую книжку, Дашка поняла — вот! Вот чем она будет и хочет заниматься — устраивать праздник детям!

И тут же уволилась с работы и начала поиск новой. Долго и весьма щепетильно искала, наводила справки, узнавала из разных источников, ходила на собеседования и нашла ту фирму, которая много и качественно делает для благотворительности. А когда встретилась с Татьяной, все оставшиеся сомнения отпали

Конечно, она сильно потеряла в деньгах, хотя по сей день оставалась единственной кормилицей семьи, но странное дело: абсолютно все стало легче! И легче и проще решаться. Катька не работала и последние два года большую часть времени проводила с Лизкой в Италии, с весны по осень, «зимовали» они в Москве, и бабульки их не молодели и прихварывали чаще, но и с этим справлялись без напряжений душевных, да и Марио с мамой во всем помогали.

В те дни и ночи непростых размышлений и крутых жизненных перемен что-то хорошее случилось с Дашкой: поменяв жизнь, она впустила в себя радость, позволив ей укрепиться в душе и окрасить яркими, живыми красками бытийность!

— Ты молодец! — очень весомо похвалил Власов. — На самом деле молодец. Так круто поменять жизнь, уйти от карьеры и такой зарплаты, даже если не нравится работа, — на это мало кто способен.

— Но ведь ты же ушел?

— Ушел, — согласился он. — Но мне было проще, я не отвечал за четверых людей, которые от меня зависят. Я отвечал только за себя. Ладно, Дарья Васильевна, время совсем позднее, ты устала, а завтра трудный день. Пора нам обоим отдыхать.

— Да, пора, — согласилась Дашка и, наблюдая, как он поднимается с кресла, бабахнула вопросом: — Власов, а что, собственно, ты от меня хочешь? В том смысле: что надо-то?

— Да ничего особенного, — усмехнулся он своей фирменной улыбкой и снова сел на место. — Собираюсь на тебе жениться.

— О-о-о! — с сарказмом протянула Дашка. — Нормально так. Мило и незатейливо.

— Ну, затейливо или незатейливо, это мы по ходу решим, — ровным тоном оповещал Власов. — Я бы предпочел просто и без лишней суеты, но у нас, как выяснилось, большие семьи, так что как получится.

— Ладно, Власов, — как-то потухла в один момент, словно перегорела, Дашка. — Ты прав, мы оба устали, и завтра трудный день. Надо отдыхать.

Она встала из-за стола, Игорь поднялся следом за ней, протянула ему руку:

— Спасибо за прекрасный вечер, за познавательную экскурсию и интересный разговор. Я благодарна за все. Спокойной ночи.

Власов, пожимая ей руку во время этой не пламенной, а скорее «отсекающей» речи, попрощался:

— Спокойной ночи, Дарья.

И знаете — ушел! Ничего более не сказав, не выразив словами, жестом, лицом — «спокойной ночи»! И все.

Дашка смотрела вслед удаляющейся, сливающейся постепенно с темнотой фигуре и почувствовала усталость, навалившуюся вдруг, как штанга на неопытного качка. Отдала себе приказ ни о чем не думать! Только спать!

И, как ни странно, заснула сразу, без всяких сновидений и переживаний.

Зато утром первая мысль, посетившая ее, естественно, была о Власове. И потяну-у-улось! На весь день.

Передумывала вчерашние разговоры с ним, ругая себя, что слишком уж разоткровенничалась, поделилась глубоко личными переживаниями, такими, которыми ни с кем не делилась.

Зачем? Вот зачем, спрашивается? Что за стриптиз душевный?

В таком вот раздрае, в вопросах, недоумениях и недовольстве собой, Дарья Васильевна и приступила к работе.

Доставалось подчиненным по первое число. Ничего, трудились как пчелки, боясь попасть под раздачу и сказать лишнее слово.

К обеду она так утомилась от себя самой, от крутящихся в голове мыслей, стараясь отделаться от которых даже головой трясла, как лошадь от приставучих мух, что, разозлившись уж совсем, оставила подчиненных обедать и ушла одна на речку. Плавать. Успокоиться.

Она плавала долго, неторопливо, уговаривая себя расслабиться, собраться и перестать дребезжать. У нее почти получилось. Почти.

Она привела себя в порядок в гримерной, подправила макияж и, прижав к груди папку, пошла работать дальше.

Ребята весьма достойно отработали всю программу.

— Молодцы! — похвалила она свою группу. — Все молодцы! Заслужили поощрение. Утренник завтра отработаете без костюмов и грима, — сообщила свое решение Дашка и, выслушав радостные восклицания, улыбнулась. — Дарю! И свободный сегодняшний вечер также презентую. Все разборы полетов завтра в автобусе на обратном пути.

Она смотрела, как быстро-шустро парни загружают в автобус реквизит, который завтра уже не понадобится.

— Устала? — услышала за спиной заботливый, знакомый голос.

Дашка повернулась к нему, стараясь делать поворот медленно, достойно, а не как перепуганная пеструшка.

— Игорь Николаевич, по-моему, вы перебарщиваете с партизанщиной, подкрадываясь незаметно. Эта тенденция, знаете ли, настораживает, — строго заявила она.

— Значит, сильно устала, — кивнул на ее заявление Власов. — Поехали.

— К цыганам? — вредничала Дашка словесно. — Или продолжим экскурсию?

— Скорее второе, — усмехнулся он. — Даш, ты снова дуешься. Поехали, сейчас дадим тебе прохладительных напитков, усадим поудобней и начнешь отдыхать.

— Да куда поехали? — попыталась выдернуть свой локоть из его привычного захвата Дарья. — Мне вон с «детками» надо, проверить-устроить!

— Твои «детки» с большим удовольствием обойдутся без тебя. А поедем мы ко мне в дом. Ужинать пора, я, например, голодный. А ты?

— А я еще и гневливая сегодня! — предупредила Дашка

Он рассмеялся и повел Дарью к машине, а она передумала сопротивляться и позволила себя везти. Осточертело ей в мозгу собственном ковыряться и дурные мысли думать!

Его дом ей сразу понравился и очаровал. Большой, деревянный, сложенный из цельных бревен, трехэтажный, с широкой верандой вдоль всего фасада, увитой диким виноградом в левой ее части. Он производил впечатление приземленной солидности, основательности.

Сразу за домом начинался сосновый лес, расширяющимся клином уходящий куда-то вдаль, за холмы между двумя полями.

Дашка даже на веранду не стала подниматься, села на ступеньку широкого крыльца, сняла с гудевших чугуном тяжелым ног босоножки с пыточными каблуками. И смотрела на открывающуюся панораму — реку вдалеке, делающую поворот, тянущиеся по холмам поля и небольшие рощицы между ними, до самого горизонта, первый раз за весь день позволив разливаться спокойствию внутри.

Власов сел рядом на ступеньку и протянул ей высокий стакан, запотевавший от холодного содержимого. Дарья благодарно приняла, попробовала и глаза зажмурила от удовольствия — кислый клюквенный напиток с кусочками льда.

Они какое-то время молча потягивали напиток, любуясь видом, открывающимся с этого места.

— Я когда увидел тебя первый раз, — прервал молчание Власов, — там, в театре, у меня в голове как стукнуло: «Она будет моей женой!» Я еще и рассмотреть тебя не успел, а уже знал, что ты будешь моей женой.

Дарья молчала, продолжая смотреть на простирающиеся пейзажи, пытаясь осмыслить услышанное.

— Это из разряда тех историй, которые любят рассказывать, но которых не бывает на самом деле, — тихо сказала она и вдруг, пораженная пришедшей в голову мыслью, спросила: — А там, в ресторане, это была не случайная встреча? Ты меня разыскивал, что ли?

— Нет. Я не искал тебя. Решил, что эта мысль пришла в голову от усталости и устойчивого раздражения на театр в компании с Юлей. Но когда увидел тебя в ресторане у Макса, подумал, что таких совпадений не бывает и вторая наша встреча не случайна.

— «При помощи совпадений Бог сохраняет анонимность», — сказал Эйнштейн, — усмехнулась задумчиво Дашка. — Ты на это намекаешь?

— На это, — повернулся к ней Власов, дождался, когда Дарья посмотрит на него, — а еще я очень хорошо знаю, что такое не воспользоваться шансом, который выпадает. Поэтому, раз он выдал аванс, да еще перстом указал, я приму с благодарностью и начну действовать.

— Ты поэтому воспользовался командировкой в Италию? — выясняла Дашка, не в силах отвести глаз от этого его взгляда.

— Да не было никакой командировки, Даш. Я приехал к тебе.

— Так! — только и сказала пораженная Дашка и повторила: — Так. Мне надо как-то это осмыслить.

— Забей! — предложил Власов, отметая чрезмерную серьезность, которую принял их разговор. — Поверь мне, чем больше пытаешься это обдумать рационально, тем больше запутываешься. Пошли лучше ужинать! — поднимаясь со ступеньки и протягивая ей ладонь приглашающим жестом, сказал он. — У меня сегодня мои бабульки деревенские что-то весь день готовили. Я сказал, что гостья будет, так они расстарались.

Дашка подала ему руку, встала, но из задумчивости не вышла, а Власов помог:

— Кстати, я забыл сказать, мне очень нравится это твое платье. Ты в нем была тогда в ресторане.

— Вообще-то оно условно рабочее. Движения не сковывает, — растерянно ответила Дарья.

— Идем, — распорядился он.

И за руку провел через большой холл, большую гостиную дальше, в кухню, уютную, современную, даже модерновую и под стать всему дому большую.

— Ты где предпочтешь отужинать? — интересовался гостеприимно Власов. — В кухне, гостиной или на веранде?

— Не знаю.

— Тогда иди выбери, где тебе больше нравится. А я тут пока разберусь, что мы имеем предложить даме на ужин.

Дарья, теперь уж не спеша, вернулась в гостиную, осмотрелась. Дом внутри был выкрашен белой краской, что создавало ощущение некоей прозрачности, легкости, что ли. Большой, длинный стол из цельного куска полированного дерева стоял вдоль трех огромных витражных окон почти во всю стену. И вид из них открывался потрясающий на сосновый лес. Деревья росли так близко к дому, что если открыть окна, то сосны можно потрогать и впустить внутрь нагретый смолистый аромат.

Она подошла к окну, взялась за ручку рамы, и неожиданно всплыло воспоминание о других соснах и этом дурманящем смолистом запахе там, в высокогорной итальянской деревушке. И в голове у Дашки тихо зазвучала многоголосная баллада…

— И что ты выбрала? — специально понижая голос, чтобы не напугать в очередной раз, спросил у нее за спиной Власов.

Дашка повернулась от окна и сделала тактическую ошибку, или — бог знает — тактическую правильность, посмотрела Власову в глаза еще звучащей внутри, затихающей балладой.

А он услышал это печальное многоголосие в ней.

Притянул Дашку к себе, не выпуская ее «поющего» итальянского взгляда, подхватил под мышки, усадил на край стола. И, придвинувшись совсем близко, положил ладонь ей на затылок и смотрел, смотрел, смотрел в синие, с итальянскими солнечными зайчиками, отражающимися от моря, Дарьины глаза…

Притянул еще ближе, обняв за талию, и поцеловал.

Никакой страсти, обжигающей силы и напора! Никакого выпущенного на свободу несдерживаемого уже желания!

Неторопливый, глубокий, сводящий с ума нежностью поцелуй!

Дашка плыла, плыла в этой непереносимой глубокой нежности — нежности за гранью!

Она оглохла, ослепла и разучилась думать, погружаясь глубже и глубже в пронизанную горячими лучами солнца синюю, плотную, как морская вода, колыбель нежности. И только рвалась — ближе, плотнее, сильнее — дальше, дальше в глубины темные, где рождается истина.

А он целовал, целовал, целовал, изливая на нее всю нежность мира и помогая идти туда, куда неосознанно она звала их обоих.

Игорь приподнял ее одной рукой, не прерывая поцелуя, умудрился стянуть с Дашки трусики, разоблачить себя и, придвинув ее к краю стола…

Вошел до самого конца, прочувствовав непередаваемую полноту ощущений, прокатившихся по всему телу и закипевших вмиг и тут же испарившихся от огня слезами.

И они нырнули вдвоем туда, в самую изначальную глубину, и он вел их обоих, в диссонансе сводящей с ума щемящей нежности так и не прерванного поцелуя и не совпадающего с ним мощного ритма напора.

В самый последний момент истины, от свода, где они были соединены, у Дашки вверх по позвоночнику, через голову уходя куда-то в небо, прокатилась сокрушающая, как горячий вихрь, волна, и крик ее восторга и ошеломления вибрировал в голове у Власова, продолжавшего целовать ее… теперь уже нежно-успокаивающе.

И только тогда он прервал их первый поцелуй, прижав Дашкину голову к своему плечу.

Закрыв глаза, прижимая к себе Дашку и пытаясь научиться заново дышать, он возвращался из глубин, куда им удалось занырнуть вместе!

И, плавно приходя в себя, вдруг почувствовал влагу на плече, отстранил Дашкину голову, придерживая за затылок, и заглянул ей в лицо.

В мокрое лицо, по которому катились слезы, у него даже сердце пропустило удар, так он безотчетно на мгновение испугался.

— Что, Даш, что? — спросил тревожно.

— Ничего, — попыталась она мотать отрицательно головой в его руке, не открывая глаз.

— Почему ты плачешь?

Она открыла глаза и посмотрела в его обеспокоенное лицо.

— Я не плачу, — по-детски капризно заявила Дашка.

Власов подцепил указательным пальцем слезинку с ее щеки и показал:

— Ты плачешь.

Она покачала освобожденной теперь от его руки головой, пытаясь объяснить:

— Господи, это было так красиво!

А он рассмеялся легко, свободно, жизнью полной радости.

— Наверное, ты единственная женщина, которая дала этому такое определение!

А Дашка так же по-детски обиженно настаивала:

— Это было красиво!

— Да, — подтвердил он, снова прижимая ее голову к своему плечу. — Это было очень красиво, Даш!

Большой круглый стол, удобные кресла вокруг него, симпатичный буфет в русско-этническом стиле словно растворялись в зеленоватом кружеве пробивающегося сквозь густую листву дикого винограда солнца, окутывая уютом и спокойствием.

Власов, усадив Дарью в кресло на веранде, сам накрывал на стол, ходил, ходил туда и обратно из кухни на веранду, а она и не делала попыток помогать, предложила без должного энтузиазма, он сказал:

— Нет, отдыхай.

Она и отдыхала, смотрела куда-то вдаль, прислушивалась к себе и молча наблюдала за ним, когда он появлялся и уходил за чем-то еще обратно в кухню.

— Ну все! — сказал он, усаживаясь рядом с ней. — Можем приступать.

— Власов, тебе сколько лет? — вдруг спросила Дашка.

— Сорок один, — ответил он, накладывая в свою тарелку еду.

— Ты разведен? — преподнесла следующий вопрос Дарья, как уведомила о допросных намерениях.

— Давай сначала поедим, Даш, — не принял ультиматума он. — И я тоже задам тебе вопросы.

— Давай, — согласилась она.

«Вот дура-то! — дала себе мысленную оценку Дашка. — И чего прокурорствовать полезла? Всю красоту испортила!»

А Власов, посмотрев на нее внимательно, налил сухого вина им в бокалы и спокойно сообщил:

— Я не был женат.

— Это по убеждению или диагноз? — спросила Дашка.

— Ни то и ни другое, — качнул на ее нападение головой Власов.

То, что Игорь дожил до сорока одного года холостяком, так это так жизненная фишка легла. И никакими такими принципиальными убеждениями мужчины, влюбленного в собственную свободу и одиночество, голову и жизнь свою Власов не отягощал.

Да дурость все это — холостяк по убеждениям!

Это когда ничем иным выделиться не можешь, ну, тогда в позицию, и главное — громко о ней заявить — выделился, предъявил себя миру.

А по сути, не слишком ты женщинам и нужен был, заявитель фигов, а то давно бы к рукам прибрали.

Власов женщинам был нужен, да еще как! На части, конечно, не рвали, но попытки женить его на себе предпринимали разнообразные и довольно регулярно.

Он влюблялся, само собой, и ухаживал, и добивался, и переживал — ну а как без этого! Дважды экспериментировал, как это по-протокольному, совместным проживанием: с одной женщиной полгода, с другой, лет через пять после первой, больше года вместе жили. А так, в основном романы непродолжительные, иногда легкие интрижки. Он был щедрым и внимательным с женщинами и старался при расставании особо не обидеть, но они все равно обижались, обвиняли его в разных грехах, по большей части в том, что он холодный и равнодушный.

Ну, может, только почему-то он не встретил женщину, с которой бы точно знал, чувствовал, что хочет прожить всю жизнь, родить детей, состариться вместе. Почему-то ни с кем из них, даже с самыми замечательными и умницами-красавицами, не возникло желания стать ближе, родней, поделиться жизнью, переживаниями.

Так случается, что вот не встретил. А жениться из каких-то иных побуждений — возраст подошел, и давно пора бы, и детей не мешало бы, или вот рядом вроде девочка хорошая, уютная. Да бросьте! На кой фиг, если душе не тепло! Зачем? Чтобы потом претензии предъявлять в несовместимости жизней.

Ну, не страдал он такой ерундой и не комплексовал по этому поводу. К тому же имел перед глазами два ровно противоположных примера — Макса и Федьку.

А последние девять лет так вообще не до романов и увлечений ему было, даже при неослабевающем и постоянном внимании со стороны женщин. Поэтому и обходился кратковременными встречами. Конечно, такую интимную жизнь не назовешь интересной и уж тем более регулярной, но, с другой стороны, занятие сельским хозяйством в нашей стране какой-никакой, но все-таки секс!

— Ну а ты, Дарья Васильевна, замужем вроде тоже не была?

— Не отметилась! — бодро рапортовала Дашка.

— И почему? Что не звали, не поверю, уж извини. Или претенденты были не хороши?

— Да разные. Кто и не хорош, а кто и даже очень ничего.

Первый бурный роман у Дарьи Васнецовой случился в институте с молодым преподавателем. Во-первых, они конспирировались, боясь навлечь на него неприятности по работе, а во-вторых, Дашка в то время и училась, и вкалывала, так что виделись редко, в основном в его квартире и в основном для бурных занятий любовью. И как-то это стало Дашку тяготить — мотаться черт-те куда на другой конец Москвы, прятаться, в институте делать вид исключительно официальных отношений. И как только он сделал ей настойчивое предложение выйти за него замуж, она слиняла под предлогом трудностей в семье. Реальным предлогом.

Пережив пару-тройку легких увлечений, Дарья нарвалась на роман номер два.

Вовсю делая карьеру в корпорации, после важных и трудных переговоров была приглашена одним из партнеров их фирмы отметить заключение нового договора ресторанным ужином.

Он был старше ее на пятнадцать лет, глубоко разведен, имел двоих детей, пошаливающие нервы, штук с пяток вредных привычек, старого пса по кличке Либерман и среднюю степень мании величия.

А так, в общем и целом очень даже ничего был мужчина.

Их роман тянулся его наставлениями жизненными, ревностью, попытками контролировать Дарьину жизнь, подарками, требованиями переехать к нему, расставаниями с последующими настойчивыми ухаживаниями и возвращением Дашки. И может, так бы и тянулось, но в одно совместное утро он ее уведомил за завтраком:

— Нам надо обговорить свадьбу, Даш. Ты знаешь, что скоро мне предстоит длительная командировка и мне в ней нужна жена.

— У тебя как раз хватит времени, чтобы ее найти, — допив кофе, ответила Дашка.

— Я уже нашел! — раздраженно швырнув салфетку на стол, заявил он. — Я дважды делал тебе предложение.

— Извини, но я повторюсь отказом.

Ей пришлось пережить немало неприятных столкновений с ним по работе, его откровенную враждебность и попытки навредить ее карьере. Так задел его Дашкин отказ. Да и наплевать! Справилась! Он к тому времени не был уж настолько значимым партнером для корпорации, а Дарья находилась на очень высоком счету и в уважении.

После этого неромантического расставания она старалась ни в какие серьезные отношения не вступать.

— То есть если я сейчас о свадьбе и совместном проживании, то могу нарваться? — спросил, усмехнувшись, Власов.

— А тебя самого это не пугает? — напористо спросила она.

— А чего пугаться, Даш! — заводясь в ответ, повысил голос Власов. — Я не еврейский мальчик, а ты не дочь Палестины, чтобы это было до такой степени невозможно! Идем! — поднялся он резко с места.

— Иерусалим посетим? — сдерживая смех, спросила Дашка.

— Нет! — буйствовал Власов, вытаскивая Дашку из-за стола. — В мою спальню! Как показал опыт, в этот момент ты перестаешь задавать ненужные вопросы! — И потащил через холл по лестнице за собой на второй этаж. — Я этот этап недоумения прошел, тебе придется справляться быстрее! Отпущу тебя в Москву вещи собрать и уведомить родных, так и быть! И все!

— Власов! Ты же невозможный! — кричала в ответ на бегу Дашка бесшабашно весело. — Ты же Власов, ты властвовать любишь, это твоя сущность! Ты жесткий, тяжелый, авторитарный мужик! Ты ж примешься мной рулить, командовать! Вот уже сейчас вещи собрать распорядился!

Он с ходу ногой распахнул дверь в спальню и ввалился с Дашкой на прицепе, развернул к себе и принялся снимать с нее платье, не останавливаясь высказыванием:

— Ну и что! Можно подумать, у тебя характер — расплавившийся на солнце пластилин! Гранит, не подлежащий обработке! Возражай, отстаивай любые свои позиции, спорь, кто тебя ограничивает?

И, стянув с нее платье вместе с лифчиком, замолчал, разглядывая, и позвал совсем другим голосом:

— Дашка-а-а…

А она кинулась ему навстречу, обнимая, целуя, хохоча, торопливо пытаясь раздеть его и что-то еще говоря:

— Власов, по-моему, мы оба того, ку-ку!

— Ну, так живем где? В Кукуеве! — разъяснил он, срывая с себя одежду.

В этот раз они оба забыли о нежности, словно не виделись вечность, — сильно, напористо, победно и обжигающе страстно!

Дашка порывалась что-то говорить, но все ее крики и слова тонули в его поцелуе жарком, сильном, как и их сливающиеся тела.

И было такое чувство, словно они обмениваются горячим огнем.

— Кукуево! — восторженно прошептала Дашка, немного придя в себя.

Ночью пошел ливень.

Они долго не могли выбраться из постели, смеялись до слез, что-то друг другу рассказывая от полноты всех ощущений, снова занимались любовью, неторопливо, доводя друг друга до полубеспамятства. А потом Власов заявил, что оголодал, и потащил Дашку с собой обратно на веранду. Он принес и зажег свечи, и в этот момент пошел дождь.

Сильный, упавший на землю без предупреждения, как пресловутая хлябь небесная, он колотил по деревянным поверхностям, по листьям винограда, как бы отгородив их вдвоем, в кругу отблесков свечей от всего мира.

— Здорово! — восхитилась Дашка.

— Только, к сожалению, ненадолго, — посетовал Власов.

— Это тебе твой Федотыч сказал, что ненадолго?

— Он, — улыбнулся Власов. — Вот познакомишься с ним, поймешь, какой дед шикарный!

— Власов, это все так непросто.

Он понял, о чем она, и напрягся от кольнувшей, неприятной мысли.

— Что, ты можешь жить только в Москве? Суета, театры, клубы?

— Да нет, конечно!

Дашке так не хотелось выныривать в серьезные разговоры из этого умиротворения, из чего-то очень гармоничного внутри, как музыка, но…

Они столького не договорили!

— У меня там работа, семья, — принялась она лепетать неуверенно.

— Да у меня здесь этой работы — захлебнись! — взорвался негодованием Власов. — Нравится заниматься анимацией — да пожалуйста, сколько угодно! У меня два садика, школа, детский лагерь летом, семейный туризм зимой! Центр развлекательный отгрохан, хоть хороводы води: три прихлопа, два притопа, хоть московский театр на гастроли вывози! Хочешь, становись директором центра, там оборудовано все для любых кружков и студий от театрально-танцевальной до оркестра бандуристов! Работы до фига! Не хочешь, дома сиди, делай книжки свои прекрасные! Можешь попробовать себя в доярках, свинарках, овцеводстве, пчеловодстве! Хочешь, на комбайн посажу! Или в поле клубнику собирать!

— И чего орем? — звонко рассмеялась, Дашка — Широту предложений по трудоустройству я оценила!

— Это я еще не орал, а разминался! — не снижая тона, уведомил Власов. — А бабулек твоих мы сюда заберем: и здоровее будут, и занятие себе по интересам найдут на полную катушку!

— Вот я и говорю: властвовать — это твое кредо! — уже хохотала вовсю Дашка.

Конечно, они проспали, не услышав ни одного будильника — ни ее, ни его, и проснулись от настойчивого звонка телефона Власова.

— Да! — строго ответил он, чмокнул Дашку, встал с кровати и куда-то ушел, разговаривая.

Вот таким образом ворвалось будничными делами утро следующего дня, которое, как известно, редко бывает добрым.

Ну уж нет, подумала Дашка и, собираясь было звонить подчиненным, выяснять, как там дела, нажала отбой, закинула в кресло, стоявшее напротив кровати, телефон: а вот не будет она работать сегодня! Сами справятся с легким утренником!

— У тебя как с делами? — спросил вернувшийся Власов, закончив разговор.

— У меня с делами хорошо, я их задвинула! — отрапортовала Дашка. — А у тебя?

— А я их отодвинул до твоего отъезда.

— И что? Мы можем не спешить? — уточнила Дашка.

— Мы можем лениться, сибаритствовать и даже немного баловаться.

Что они с удовольствием и осуществили, немного увлекшись, так что Дашка чуть не забыла позвонить своим ребятам. Отъезд запланирован на двенадцать, и она, с неохотой оторвавшись от озвученной Власовым программы, позвонила девчонкам. А они тоже ленились, не торопились, попросились сходить на речку поплавать с детьми, которые их не отпускали, и уговорили Дашку перенести отъезд на час.

— Даш, тебе недели хватит разобраться с работой, собраться? И я за тобой приеду, — не то распорядился, не то спросил Власов, когда они уже стояли у ворот лагеря, прощаясь перед отъездом.

— Я еще ничего не решила! — упорствовала Дашка.

— Да ладно! — не поверил он и наклонился с однозначным намерением поцеловать.

Дашка отшатнулась правильной барышней, застуканной на греховном:

— Власов, ты что! Все же смотрят!

— Ага, — выдал он свою фирменную усмешку. — Ведь никто не знает, где и с кем ты провела ночь, думают, в теннис играла.

— Все, пока! — быстренько закрыла тему расставания Дашка.

И, коротенько клюнув его стыдливым поцелуйчиком в щеку, махнула рукой и пошла к автобусу.

Между ней и автобусом возлежала большая лужа, Дашка присмотрелась и осторожненько, по краю дороги, по узенькой щелочке сухости, обошла и деловито застучала каблучками по асфальту дальше.

Но по мере приближения к открытой двери ее шаг замедлялся, останавливаемый посетившей мыслью: «Я что, совсем уже? Что за стыдливость фальшивой монашки?»

Она почувствовала, что ей до непереносимости желания хочется сделать!

И, уже взявшись за дверцу автобуса, еще уговаривала себя не сходить с ума, подозревая, что она с разума-то уже соскочила в этом Кукуеве! И весьма благополучно. И, отпустив все ограничения внутренние, развернулась и помчалась назад!

На всех парах! К Власову! По луже! Подняв кучу брызг, замочивших даже подол ее платья!

И, подхваченная им с разбегу, обожгла сумасшедшим, страстным поцелуем!

— Я еще ничего не решила! — сообщила она, оторвавшись от его губ, сверкая голубыми озерами глаз, в которых прыгали чертики.

Стремительно выбралась из его объятий и торопливо пошла назад, тщательно обойдя лужу по краю.

— Гол-ли-вуд! — уважительно и громко дала оценку Элла, когда Дашка зашла в автобус.

— Отдыхает! — добавил Сашка в восторге от поступка начальницы. — Помнится, в одном их старом фильме была такая сцена!

— Это было круто! — пищала, хлопая в ладоши, Люда.

— Ну, Дарь Васильна, ты дала! — присоединился к высказываниям Олег.

— Все! — остановила восторженные стенания Дарья. — Поразвлеклись — и хватит! Где Гришка?

— У него роман с Верой, воспитательницей младшей группы, — доложила Оленька. — Наверное, тоже пламенно прощаются!

Черт! — расстроилась Дашка. Вот по всем правилам того самого Голливуда после таких скаканий козой взбаламученной по лужам требуется уезжать немедленно, а так финал неправильно растянут.

Она набрала Гришкин номер.

— Уже бегу! Пять сек!

Он заскочил в автобус, запыхавшись, минут через семь.

— Поехали, Михалыч, цирк окончен, — распорядилась Дарья.

«Нет», — подумал он, поняв, что автобус не успеет проскочить перекресток.

— Не-е-ет!!! — заорал Власов, видя, как КамАЗ врезается в Дашкин автобус.

И сел в постели. Сильно тряхнул головой, осознав сразу, что ему приснился кошмарный сон.

Власов спустился в кухню, не включая света, достал из холодильника графин с холодной водой, пил мелкими глотками и думал, что только теперь по-настоящему понял, какой ужас испытывала Дашка, боясь заснуть и снова увидеть во сне повторяющуюся и повторяющуюся раз за разом аварию.

«Ничего, ничего, — успокаивал он себя. — Теперь все будет хорошо. Завтра ее выписывают».

Катя вернулась и последнюю неделю была с Дарьей рядом, активно обсуждая ее возвращение домой, в котором принимала участие вся семья, названивая Дашке и врачам по сто раз на дню. Дашка жаловалась Власову по телефону, что они достали ее ужасно своей опекой, и, вздыхая, спрашивала:

— Нешто отравиться?

— Терпи, Дашка, — посмеивался он. — Дай людям оторваться заботой.

Забота заботой, но родственники собирались забрать Дарью в Москву, а оттуда в Италию и уже приступили к кампании по обрабатыванию врачей двух стран на предмет разрешения вылета больной за границу родины.

Ну, это шиш вам крученый, никуда он ее не отпустит, но предстояла баталия, это Власов понимал, и в первую очередь с самой Дашкой. До сих пор на все его намеки и прямые тексты, что он увезет ее к себе, она отделывалась стойким и упорным молчанием.

Ну, посмотрим!

А Дашка уже была близка к тихому помешательству. Катька развила активную деятельность по подготовке транспортировки сестры в дом родной с последующим вывозом в Италию. Слава богу, она отправила бабулек к маме, а то бы и те подключились. Марио со своей итальянской стороны развил не менее бурную деятельность, Дашке еле удалось уговорить его и маму не приезжать, а то они собирались и даже билеты на самолет взяли.

Отговорила. Убедила, что ей от этого только хуже станет — начнет переживать, волноваться.

— Мам, если вы все дружно приметесь меня тут облизывать до состояния глазури, я с ума сойду! Мне и Катьки одной активной перебор!

Но забота крепчала, превращаясь постепенно в бедлам. Они звонили врачам и московским, и итальянским, и Антону Ивановичу, он влетал в палату, протягивая Дашке свой сотовый телефон, по которому ему звонил Марио.

— Никаких перелетов, Дарья! — гремел Антон Иванович. — И даже не вздумай мне переводить все, что он там натрещал!

Катька почему-то стала разговаривать с Дашкой как с ребенком или душевнобольной: у-сю-сю, мы в Москву сейчас поедем, а там за нами самолетик пришлют…

Однажды санитарка, другая, не трепливая, убирала Дашкину палату, когда она разговаривала с мамой по телефону, а Катька по своему с Марио, уразумев, о чем идет речь, посочувствовала Дашке:

— Если за тобой, милая, такой уход будет, то ты с ума соскочишь! Вот точно!

— По-моему, я уже! — жаловалась Дашка.

Власов никак не мог к ней вырваться навестить. После недельной июньской жары зарядили дожди, похолодало, но в конце месяца снова установилась жара, постепенно набирая обороты градусов, обещавших превратиться в африканскую засуху Федотыч предсказал: «Сухостой полной жопой! Погорить все к такой-то матери!»

Власов предпринимал героические усилия по спасению полей, сутками не спал и разговаривал с ней по телефону беспредельно усталым, сухим, как почва его земли, голосом:

— Я только теперь понял всю правдивость совковой фразы: «Битва за урожай!»

И Дашка мучилась невозможностью ничем помочь, а слова в такой ситуации были лишними и ненужными.

За десять дней до выписки с Дашки сняли плечевой гипс.

— А с ноги снимем перед выпиской, — пообещал Антон Иванович. — Это мой тебе подарок, зажило нормально, ортопед покажет упражнения и как правильно ходить, разрабатывать ногу, но денька на три из-за этого придется задержаться у нас.

Дарья пролежала в больнице месяц и двадцать дней. Конечно, она рвалась как можно скорее свалить из скорбного заведения, но при мысли, что придется сидеть в Москве, ей становилось совсем уж тоскливо.

В день выписки Катька помогла ей помыться, собраться, одеться, даже какой-то причесон наворочала на голове. Дарья, уже одетая и готовая к отъезду, лежала поверх покрывала на кровати, Катька без остановки что-то говорила бодрым голосом. Ждали выписку, направления и назначения, которые заполнял Антон Иванович, и в дорогу!

В палату вошел Власов с громадным букетом красоты необыкновенной.

— Всем привет! — бодренько поздоровался он, подошел к койке, наклонился, коротко поцеловал Дашку в губы и протянул букет. — С выпиской! — И спросил, заглянув ей в глаза: — Ну что, поехали домой?

— Ты поедешь с нами в Москву? — не поняла Дарья.

— Нет, мы поедем ко мне.

— Игорь, — встряла Катька, — но это невозможно! Даше нужен медицинский уход, вы же понимаете!

— Катюш, — спокойно, даже весело поинтересовался Власов, — ты же на машине?

— Да.

— Вот и хорошо, поедешь с нами. У нас там такая красота, тебе понравится, и больница и поликлиника есть, и хорошие врачи. Не переживай. И ухаживать за ней есть кому, мои женщины деревенские как узнали, что она приедет, так в очередь выстроились, график составили, будут по две каждый день ходить.

И снова посмотрел на Дашку:

— Готова?

— Ты опять властвуешь, — усмехнулась Дашка.

— И правильно, — кивнул он, — а то бы уже в Москву пилили! Все, поехали, девчонки. Кукуево ждет!

И, не дав им опомниться, Власов уже все решил, и с Антоном Ивановичем договорился, что тот будет присылать к нему ортопеда, следить, как продвигается Дашкино восстановление.

И привет, «Хозяйство Власова»!

Дарью поселили на первом этаже в большой уютной гостевой спальне, чтобы не пришлось ходить по лестницам, она предоставила Катьке и самому Власову объясняться с мамой и Марио по телефону и проспала почти весь первый день.

На этом ее благостное водворение во власовских хоромах закончилось!

На следующее утро пришедшие на «свое дежурство» две деревенские женщины устроили аттракцион ухаживания за болящей. Они постоянно ее куда-то тащили: то «покушать, а то, гляди, вы совсем худенькая!», то ванну с какими-то лечебными травами принимать, то снова покушать, то массаж ноги до болевых Дашкиных слез. На минуточку, натренированными руками доярок!

Каждые полчаса они что-то совали ей поесть, выпить настой травяной, куда-то таскали; прогуляться, на верандочке посидеть, в соснах возле дома.

Катька, предательница, принимала в этих занятиях активное участие, с большим энтузиазмом мгновенно найдя с женщинами общий язык, как с родными, и отвергая любое Дашкино сопротивление, как физическое, так и вербальное.

К вечеру Дашка поняла, что с ума она уже соскочила, вот факт! И Кукуево полностью соответствует смыслу своего названия. Зато спала как убитая.

На следующий день повторилось то же самое, только с двумя другими женщинами.

Бедлам крепчал, одним словом!

И так повторялось каждый день! Хорошо, хоть она Катьку уговорила съездить в Москву, привезти вещи и, главное, оборудование, материалы и инструменты для работы над книжкой. И на том большое спасибо пациента!

Катька укатила на три дня, но вздохнуть ей заботливые женщины спокойно не давали. И ладно бы даже — можно посмеяться и надеяться на ускоренное восстановление! Но!

Власова она не видела со дня своего приезда. Сведения о том, что был, приезжал ночевать, спал часа три, и о его нелегкой «битве за урожай» она регулярно, подробнейшим образом получала от тех же женщин.

И Дашка предалась предательски нехорошим мыслям! Ох нехорошим!

Ей хотелось, чтобы он хоть полежал с ней рядом, пообнимался, как тогда в больнице, когда прогнал ее кошмары, да и вообще как-то проявился!

О здоровье, что ли, спросил! Раньше они хотя бы по телефону каждый день разговаривали, а тут неделя прошла, а она его не слышит, не видит, только сведения со стороны получает!

Вот на этом месте рассуждений и пришли те самые мысли!

Она, конечно, не инвалид и скоро окончательно поправится, но… Она теперь вся в шрамах от операции и более мелких от порезов осколками по всему телу, кое-какие шрамчики на лице и на теле ей убрали, как и обещал Антон Иванович, и даже пошлифовали все оставшиеся, но они ведь никуда не делись! Да к тому же правая нога временно стала тоньше левой, и хромает она еле-еле, и голова еще кружится и болит периодически как-то заунывно.

Не инвалид, но как бы не совсем целая и бывшая в аварийном употреблении женщина в нетоварном виде! В этом причина? Поэтому он ее избегает?

А если в этом, то какого хрена она здесь делает?

И началось! Теперь она не спала по полночи, размышляя и медленно, но устойчиво поддаваясь депрессионным мыслям, цепляющимся одна за другую. Туда же в обойму пошли и размышления о том, что она всех своих ребят бросила и Татьяну, не позвонив никому из них не разу, и вроде укрепилась уверенностью, что не виновата в аварии, а что-то грызет.

Не выдержав, Дарья среди ночи набрала Татьянин номер и проговорила с ней до утра. Они поплакали над погибшими, над остальными, Татьяна рассказала ей, что все они боятся звонить Дашке, потому что ей хуже всех досталось, и винят себя в чем-то, но собираются возвращаться на работу. Они о многом поговорили, и Дашкина душа и сердце успокоились.

На следующий день она обзвонила их всех, и плакала, и смеялась с ними.

Ничего! Жизнь поехала дальше для всех для них!

Она потом обдумает весь кошмар того, что произошло, и с ребятами встретится, и с Татьяной. Потом, сейчас она к этому не готова! Не готова!

Она вон даже с Власовым поговорить боится, утверждаясь в мысли, что перестала быть ему интересной, — все выкрутасы женских заморочек о красоте!

Вообще-то она этого терпеть не могла! И в жизни даже не задумывалась на эти темы, а потому что не надо было — ухажеров хватало, в зеркало на себя смотрела, завышенными требованиями к внешнему виду не баловалась, а поди ж ты! Объявился такой Власов, и она про это быстренько и вспомнила, и прихворнуть этой заразой умудрилась!

Вернувшаяся из Москвы Катька застала сестру на пике этих паразитивных упаднических настроений и сразу принялась допытываться, перепугалась, что ей стало хуже, и атаковала Дашку, не делившуюся с ней своими переживаниями, сутки своими вопросами. А вот не могла она ни с кем об этом говорить!

А тот, единственный, с кем могла…

Катькины доставания явились последней каплей!

Скорее всего, другая барышня на ее месте сбежала бы, плакала, пожаловалась сестре и маме по телефону, а Дашка взорвалась негодованием! Она так разозлилась на себя, на Власова, на эти табуреточно-инфантильные комплексы!

Да какого черта! Да не собирается она из-за кого бы то ни было себя опускать морально, да с какого перепугу! Вася так Вася, не Вася так досвидос!

И первым делом поговорила с Катькой за ужином.

— Кать, езжай-ка ты к нашим, — строго распорядилась Дашка.

— Да никуда я не поеду! — заявила Катька. — Ты толком на ноги не встала, не окрепла!

— Кать, с этими дамами деревенскими и их заботой сверх меры я через неделю бегать буду! Все, Кать, ты помогла мне невероятно, без тебя я б не справилась, спасибо тебе огромное, но мне пора дальше самой!

— У вас что-то с Игорем разладилось? — спросила осторожно Катька.

— С Игорем все в порядке, он урожай для страны спасает, — оповестила не самым благостным тоном Дашка. — Ты, Катюш, езжай, оставь мне машину и спокойно лети в Италию. Со мной теперь все хорошо будет.

— Тебе же нельзя за руль! — воскликнула, сопротивляясь, Катька.

— Я пока за руль не собираюсь, когда смогу, тогда и сяду.

— Значит, все-таки у вас с Игорем что-то не так, — допытывалась Катька.

— Я не знаю, что тебе ответить, Кать, и ты меня не расспрашивай. Ладно?

Катька уехала на следующий день, Власов выделил ей машину с водителем, который отвез ее в Москву, Дашка пресекала любые попытки Катьки разговорить ее и буквально вытолкала, каждые пять минут повторяя, что не надо за нее беспокоиться и она в полном порядке. Аж устала, честное слово!

А вечером — кадр один дубль два — пришлось уговаривать уйти пораньше и двух женщин, ухаживавших за ней в этот день, уверяя, что ей ничего больше сегодня не требуется, она просто хочет пораньше лечь и выспаться, и что-то еще напридумав весьма убедительное, и даже махала с крыльца, когда они уходили.

Злость звенела в ней боевыми трубами! Злость и желание выяснить истину! Ну, она ему задаст! Бегать он будет, наследник героя-партизана Кулычова!

Но нужна правильная стратегия.

И Дашка принялась накрывать стол на веранде, не самое легкое занятие при еще ограниченной подвижности — ничего! С перерывами, не торопясь, осторожненько, она шастала: кухня — веранда, кухня — веранда. Потихоньку, опираясь на палку, не забывая правильно делать упор на ногу, как учил доктор.

Часа полтора провозилась!

Полюбовалась на результат своих стараний, проверила, не забыла ли какую мелочь, оставшись довольной делами и замыслами своими, внесла последний штрих — зажгла свечи на столе. И, уставшая, села на ступеньке крыльца ждать Власова.

И заснула, привалившись головой к перилам. Представляете?

Так готовилась и отключилась! Там ее и нашел Игорь, вернувшись домой далеко за полночь, и перепугался с ходу!

— Дашка! — потряс он ее легонько за плечо. Она открыла глаза и слегка недоуменно посмотрела на него.

— Ты чего здесь сидишь? Тебе что, плохо? — присев перед ней на корточки, беспокоился он.

— Нет, мне хорошо. Я тебя жду, — объяснила Дашка.

— Ты меня напугала, — выдохнул Власов и поднялся с корточек. — А зачем ждешь? Тебе спать давно пора.

Он залюбовался ею и сильно напрягся, поняв, какое направление приняли его мысли — весьма конкретное и однозначное.

Вообще-то он от нее бегал, скрывался. Он хотел ее постоянно, но знал, что это еще долго будет табу, запрещенное, что она пока слаба и не оправилась до конца. Каждую ночь, возвращаясь домой, он нестерпимо хотел зайти в ее комнату, лечь рядом, обнять, поцеловать, укачивать, но Власов подозревал, что может на этом не остановиться. От усталости и беспредельного напряжения ему так мечталось об отдохновении душевном в первую очередь, и он точно знал, что его он может найти только рядом с Дашкой, и четко отдавал себе отчет, что одного душевного покоя ему не хватит!

А им пока нельзя! Вот и бегал, благо ни поводов, ни оправданий для самого себя искать не надо! Жара делала свое дело, и битва за урожай становилась день ото дня практически битвой сорок второго года — отступать некуда, за нами Москва!

А тут увидел ее, спящую на ступеньках, и теплая волна нежности прокатила с головы до пальцев на ногах и торкнула куда положено!

— Власов, ты голодный? — спросила она.

— А черт его знает, — признался Власов, помогая ей подняться со ступеньки. — Когда ел — не помню, но точно бабоньки мои кормили меня чем-то днем. — И, поддерживая Дашку под локоток, предложил нейтральным тоном: — Идем, я провожу тебя в комнату.

— А ты выдержишь немного вина и легкий ужин? — спросила Дашка, указывая рукой на накрытый стол и стоявшее на подоконнике ведерко для шампанского, в которое она положила на лед бутылку сухого вина, чтобы не нагрелось.

— Ничего себе! — восхитился Власов. — Здорово! Это что, ты сама накрывала?

— Врач рекомендует больше двигаться, — оправдывалась Дашка. — Так что, осилишь небольшие посиделки?

— Да с огромным удовольствием! — уверил он и, так же поддерживая, помог ей сесть в кресло и сел рядом сам.

— Откроешь вино? — предложила Дашка.

Он открыл вино, разлил по бокалам, быстро предложил тост за ее скорейшее выздоровление и выпил свой до дна и с удовольствием тяжело уставшего человека, нажарившегося за день. Дашка, наблюдавшая за ним, взяла инициативу на себя, положив в его тарелку всяких вкусностей понемногу и подвинув поближе к уставшему герою. Он ел, налил еще вина и поднятым бокалом, без слов, призывал Дарью присоединиться, запивал.

— Дашка, это замечательно, неожиданно и то, что, оказалось, надо! — утолив немного голод и жажду, выказал благодарность он.

А Дарья, присмотревшись к труженику села, задала свой первый вопрос:

— Власов, тебе неприятен вид моих травм?

— Ты о чем, Даш? — не понял он.

— Ну, я не совсем чтобы целая теперь, девичье тело обезображено шрамами, и немного колченогая. Тебя это отталкивает? Ты поэтому избегаешь меня?

— Даш, ты что? — живо так поинтересовался Власов, удивившись необычайно.

— Да я-то ничего, Игорь Николаевич, а вот вы обходите меня десятой дорогой, я уж здесь десять дней, а вас второй раз вижу. Ну не нравлюсь я вам, так и скажите, пойду я себе, бегать-то чего?

— Да я тебя так хочу, что у меня болит все! — взорвался в момент китайской петардой Власов. — Я тебя десятой дорогой обхожу, зная, что сдержаться не смогу! У меня сил на то, чтобы сдержаться, нет!

— Вот этот момент я не поняла, — чуть улыбаясь, уточнила Дашка. — А сдерживаться-то зачем?

— Да потому, что нам нельзя! — не сбавлял возмущенного тона Власов. — Ты еще не оправилась, а я не смогу быть осторожным!

— Власов! — уже улыбалась вовсю Дашка, чувствуя, как покидает ее глупость надуманная. — Я как-то не вижу препятствий, гипс с меня сняли, и твоей красивой попе не грозит быть поцарапанной, а иных запрещающих причин нет.

— Но у тебя все болит! — сбавил тон Власов.

— Это у тебя, как выяснилось, все болит, а у меня ожидает! — рассмеялась Дашка.

И до него дошло, что она предлагает и что пытается ему объяснить, и Власов, резко поднявшись с места, протянул ей руку:

— Тогда чего сидим? Пошли скорее!

— Нет, — отказалась Дашка, позволив себе немного насладиться, увидев, как изменилось выражение его лица, и пощадила Власова, объяснив: — Это слишком далеко и долго. Я на случай, если удастся соблазнение, кинула тут в углу у стола пару махровых простыней и подушек.

А он подхватил ее на руки и поцеловал, как тем, первым поцелуем, доводя до потери сознания нежностью и глубиной. И никто из них не понял, как они оказались на этих припасенных простынях и как разделись, немного опомнившись, когда он вошел в нее сразу и до конца и неизвестно какой силой сумел остановиться.

— Не больно?

— Нет, нет, — шептала Дашка.

И он вернулся к поцелую, к ней, и они вдвоем нырнули в знакомые уже глубины.

Власов проснулся, когда светало, и не понял отчего.

Они заснули сразу, после первого раза, обессиленные, вынырнув из своих глубин прямо в сон, так и не разъединив объятия.

Игорь посмотрел на спящую Дашку. Она улыбалась во сне и плакала, крупная слеза выкатилась из уголка глаза и покатилась по виску. Он успел перехватить ее губами, не дав закатиться в ушко, и поцеловал ее в уголок губ, пытаясь разбудить. Дашка открыла глаза, окунув его в два сине-голубых озера, подернутых слезами.

— Ты почему плачешь? — шепотом спросил он.

— Мне снилась наша Италия, — сияла улыбкой Дашка, — как сказка наяву.

— Да, — согласился Власов, — это было красиво!

Эпилог

Солнце сместилось, и горячий солнечный луч, пробравшись сквозь листву, передвинулся Дарье на правое веко. Она зажмурилась, открыла глаза и проснулась.

— Как поспала? — спросил Власов, опускаясь на колени рядом с пластмассовым белым лежаком.

— Отлично! — сказала Дарья.

— А мы поплавали, теперь замок строим, — оповестил о проделанном Власов.

Дашка посмотрела поверх его плеча на берег, где у самой кромки воды их сын строил замок. С большим, можно сказать, усердием строил — сначала посыпал на «башенку» песочка с водой, прихлопывал старательно совочком, любовался и тут же разрушал свободной от стройинструмента рукой и начинал сначала.

Задумался в процессе, посмотрел на песок в ладошке и засунул его себе в рот.

— Он ест песок, — спокойно сообщила Дашка.

— Да ладно! — не поверил Власов, развернулся в сторону событий и быстро встал. — Егор! Выплюни немедленно!

И побежал к сыну, а Дашка крикнула ему вслед:

— В этом нет ничего страшного, Власов! Ребенок изучает мир на вкус!

— Может, он еще асфальт погрызет! — возмутился на бегу Власов.

Егорка, завидев приближающегося отца, дал драпака, вернее, предпринял попытку, смешно переставляя толстенькими ножками. Власов подхватил его на бегу и строго приказал:

— Выплюни сейчас же!

Егорка, перепачкав всю грудь Власова песком, что держал в ладошках, отказался исполнять приказание, подкрепив отказ энергичным кручением головой.

— Он не хочет! — смеялась вовсю Дарья, даже села на шезлонге, чтобы лучше видеть происходящее.

— Открой рот и выплюни! — строго распорядился Игорь.

Егорка подчинился и выплюнул на уже перепачканную отцовскую грудь непроглоченный песок.

— Ну и зачем ты его в рот засунул? — не сбавив строгости, спросил отец.

— Какать! — весело заявил пацан.

— Ну что, брат, — спросил Власов, — до дому дотерпишь или пойдем природу удобрять?

— Удобрять! — принял решение сынок.

Дашка смотрела на удаляющуюся в кустики парочку, прихватившую с собой совочек, чтобы Власов показал сыну, как грамотно для окружающей среды производить данное действо. За спиной у Дашки раздалось начальное кряхтение и сопение, издаваемое трехмесячной Софьей Игоревной, спавшей в переносной колыбельке, оповещающее о приближающемся времени очередного кормления.

Дарья взяла дочь на руки, посмотрела еще раз на своих мужчин, почти уже скрывшихся в кустах. И подумала, что никогда в жизни не видела более идиллической картинки, чем отец, ведущий сына правильно какать, сопящая Сонька на руках, этот пляжик в изгибе реки, протекающей по землям «Хозяйства Власова», и этот день.

Сентиментальная пастораль умиротворяющей красоты, которой нет даже в ее книжках.

— У нас здесь, Соня, Кукуево, — поделилась с дочерью счастьем Дашка.

КОНЕЦ

Content

Татьяна Алюшина
На грани счастья

Эпилог