Погребов Юрий, Погребов Евгений.

В прорыв идут штрафные батальоны

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Балтус поспешил. Назвав Колычева товарищем капитаном, он тем самым дал понять, что вопрос с его реабилитацией можно считать решенным. Это дело времени: каких-нибудь полутора-двух недель, необходимых для совершения установленной процедуры формальностей в Военном совете фронта, куда командованием батальона направлялись представления на тех особо отличившихся в боях штрафников, кто, не будучи ранен, не пролив крови, тем не менее подпадал под определение искупивших вину и заслуживающих освобождения из батальона.

Процедура рассмотрения и утверждения представлений носила общепринятый протокольный характер с заранее предсказуемым результатом. Принимая решение, члены Военного совета, как правило, не вникали в подробности личных дел и боевых характеристик соискателей, каждого в отдельности, а «голосовали» список в целом. Так было до и после Сталинграда. Все, кого командование батальона представляло к снятию судимости и восстановлению в прежних правах, желанную свободу получали. Поэтому у Балтуса не было оснований сомневаться и беспокоиться за ожидаемый конечный результат.

Но на этот раз произошло непредвиденное. Безотказный канцелярский механизм дал сбой. Кому-то из членов Военного совета список из 81 человека — два полнокровных взвода — показался необоснованно завышенным. «Оправдывать штрафников целыми взводами — это уж слишком!» Вопрос вернули на доработку. После чего в списке осталось только 27 имен. Ровно треть от первоначально заявленного состава.

Последним пунктом решения командиру батальона майору Балтусу, заподозренному в излишней лояльности и примиренческих настроениях, идущих вразрез с действующим Положением о штрафных подразделениях, члены Военного совета указали на недопустимость подобных действий впредь. Это звучало как обвинение в недооценке и недопонимании всей полноты и сложности возложенной на него ответственности, ставило под сомнение соответствие его командирских морально-волевых качеств нормам строгой партийной требовательности и принципиальности. Военный совет усматривал шаткость в способности комбата успешно решать поставленную перед ним задачу.

Нельзя сказать, что Балтус остался глух к опасности предостережения, но больше его задело все-таки другое. То, что в списке двадцати семи счастливчиков не оказалось фамилии Колычева, которого он успел так неосторожно и опрометчиво обнадежить.

Несмотря на скупость внешних проявлений и кажущуюся замкнутость, выработанные в нем характером и условиями службы, Балтус крайне щепетильно и болезненно относился ко всему, что затрагивало его имя, могло хоть вскользь, ненароком, нанести ущерб репутации, выставить в глазах подчиненных человеком пустых дел и обещаний. Зная досконально «кухню» штабного делопроизводства, он предполагал, что «доработка вопроса» свелась к простейшей из возможных, чисто механической операции — усекновению. Список скорее всего был спущен до низового писарского стола и принят к исполнению рядовым штабного пера, который и произвел сию операцию, проведя ручкой, как скальпелем, чернильные вычерки-надрезы по заданной формуле «два к одному». Два вычерка — пропуск, два вычерка — пропуск.

Балтуса не поставили даже в известность, хотя должны были либо вернуть представления в штаб батальона для уточнения, либо привлечь к доработке с правом решающего голоса комбата. Но не сделали ни того, ни другого, чем еще сильней разожгли протестное негодование Балтуса: судьба людей была решена не им, комбатом, официальным полномочным лицом, кому по должности предоставлено было это право, а ничтожным безымянным канцелярским винтиком, который бесстрастным исполнительским росчерком пера поделил штрафников на правых и левых.

Балтус тяготился внезапно возникшей виной перед Колычевым и теперь, дожидаясь его прихода, продолжал досадовать на себя и раздражаться против подставивших его штабных крыс, как раздражался и досадовал всякий раз, когда случалось не по своей воле оказываться в неловком положении, за которое он считал себя менее всего ответственным.

В конце концов, не столь важно, кто из штрафников именно — Петров, Иванов, Сидоров, люди с ничего не говорящими для него фамилиями, — получил долгожданную свободу, а кто нет. Освобождения заслуживали все представленные. Но Колычев…

Колычева Балтус приметил еще тогда, по дороге на фронт, когда назначал его на должность командира взвода. Знакомясь с личными делами штрафников-офицеров, Балтус, это было его излюбленное занятие, проверял их известной екатерининской фразой «казнить нельзя помиловать», отыскивал и затем держал в поле зрения тех, истинная суть которых, по его мнению, соответствовала смысловому значению фразы с запятой на второй позиции…

Размышления Балтуса прервал негромкий стук в дверь.

— Войдите!

В дверном проеме возникла фигура Колычева. Переступив порог, Павел вытянулся в струнку и, вскинув руку к замызганной выцветшей пилотке, четко, по-уставному доложил:

— Гражданин майор, командир взвода штрафник Колычев по вашему приказанию прибыл.

Балтус приподнялся из-за стола навстречу, жестом руки указал на стоявший у противоположной стороны фабричный городской стул с высокой изогнутой спинкой.

— Присаживайся.

Павел послушно прошел к столу, опустился на указанное место.

— Догадываешься, зачем я тебя вызвал?

Павел неопределенно пожал плечами, отметив про себя, что разговор начинается на «ты», что само по себе уже было необычно.

Балтус, по-видимому, и не заботился его ответом.

— Давай-ка мы с тобой для начала побалуемся чайком. Без церемоний и субординации, — предложил он, прищурившись на Павла. — Хочешь крепкого, настоящего, грузинского?…

Говоря так, Балтус переместился к входной двери, высунулся в коридор, окликнул ординарца:

— Гатаулин! Пару стаканов чаю!

Все это время Колычев, борясь с нарастающим притоком внутренней нервной дрожи, чтобы не дать прорваться ей наружу, следил за комбатом, приходил во все большее замешательство, не в состоянии понять, что происходит, что предваряет собой странный загадочный прием, оказываемый ему грозным, не похожим на себя комбатом. Что таится за необычностью его поведения? Судя по благожелательному настрою Балтуса, готовиться следовало к чему-то приятному и волнительному, что, безусловно, подивит и порадует. Но к чему?

С того момента, как два часа назад Колычев получил приказ явиться в штаб к 10.00 лично к комбату, он терялся в догадках, силясь представить, чем может быть вызван интерес Балтуса к его персоне. Ясно, что поводом для вызова не может служить событие обыденное — по пустякам штрафников к комбату не вызывали. Но, с другой стороны, ничего чрезвычайного, из ряда вон выходящего, в последние дни ни в батальоне, ни вокруг него не происходило. Разве что всколыхнувшее всех известие о несостоявшейся амнистии. Но Павел был не один, кого постигла неудача. Из троих представителей второго взвода путь к свободе открылся только перед Кусковым. Друзья устроили Андрею проводы.

Балтус во всей этой истории ни при чем, представления на неудачников отклонены Военным советом фронта.

Вернувшись к столу, Балтус мягко опустился на стул, перевел щурящийся улыбчивый взгляд на Колычева. Спросил скорее утвердительно, чем вопросительно:

— Ну, что, судьба — злодейка, жизнь штрафника — копейка?

— Выходит, что так, — не стал отрицать Павел.

— Признаться, огорчен не меньше. Несправедливость — зло, которое выхолащивает душу обидой, подрывает веру — источник нашей силы. Предлагаю считать инцидент исчерпанным и забытым. Отныне лично для меня ты со своим позорным прошлым рассчитался, вину свою искупил полностью. — Балтус неторопливо раскурил папиросу, подвинул пачку в сторону Колычева, приглашая взглядом присоединяться. — Да и в вину твою я никакую не верю. Не было ее и нет. Чужую на себя взял, дружка своего забубённого прикрыл… Так? Или опять отпираться будешь?

Павел поежился, придержал дыхание. Ни затрагивать больную тему, ни открываться перед кем бы то ни было, кроме Махтурова, он не хотел. Но и отрицать очевидное тоже не имело смысла.

— Из-за меня же произошло, — наконец нехотя выдавил он, — а у Михайлова семья, двое детей…

— Рад, что не ошибся, — усмехнулся Балтус. — Это упрощает задачу. Оспорить решение Военного совета фронта я, конечно, не в состоянии. Но внести коррективы и произвести твою хоть и не полную, частичную, но реабилитацию, все же могу. Я хоть и командир батальона, но правами наделен командира дивизии… — Выдержав паузу, во время которой лицо его обрело привычную сухость и строгость, Балтус возвысил голос, объявил, торжественно чеканя слова: — Вверенные мне права позволяют принять решение о назначении вас на должность командира роты с присвоением вам звания — старшина. Поздравляю вас!

Павел вскочил, непроизвольно вскинул руку к виску, намереваясь, как принято, отрапортовать о верности служения Родине, но осекся, уловив неодобрительную гримасу, скользнувшую по лицу комбата, и только немо зевнул ртом.

— Да сиди ты, не дергайся! — поморщился Балтус, снова переходя с официального на доверительный тон. — В лейтенанты произвести не могу. Максимум, что возможно для штрафника, — старшина. До первого боя походишь в старшинах. А дальше видно будет. Если уцелеешь — представлю повторно, уже как комроты. И не в общем списке, а персонально. Вопросы есть?

— Все ясно, гражданин майор. Какую роту прикажете принять?

— Для командиров рот я — товарищ майор. Для тебя тоже, — с нажимом в голосе уточнил Балтус. — А что касается роты… Я намерен удовлетворить рапорт лейтенанта Ульянцева. Он давно просит о переводе в общевойсковую часть. Таким образом, можешь оставаться на второй, заменишь Ульянцева. Но могу предложить другую: либо пятую, либо седьмую. Там тоже вакансии пока не закрыты.

С выбором Павел не колебался — конечно, вторая. И не потому, что она чем-то лучше других. Во всех ротах осталось всего ничего бойцов, дай бог по взводу, и их предстояло формировать заново из пополнения. Так что разницы особой между ними не существовало. Но своя была все же родней. В ней оставались близкие люди, верные, проверенные в боях друзья-товарищи: Махтуров, Богданов, Жуков, тот же Туманенок, кому он верил как самому себе, на кого мог опереться в трудную минуту. Сделал вид, что раздумывает над предложением комбата.

— Мне, гражданин майор, все равно, какой ротой командовать. Но своя все же предпочтительней.

Балтус возражать не стал, лишь укорным взглядом отреагировал на «гражданина майора», согласно покивал головой:

— Учить тебя, думаю, нечему. Обязанности командира роты тебе известны более чем. Людей ты тоже знаешь хорошо, наверняка много лучше тех строевиков, что пришлют нам из резерва на эти должности. Тут, как говорится, флаг тебе в руки. А что касается «все равно», позволь с тобой не согласиться. До сегодняшнего дня ты хоть и командир взвода, но равный им был. Такой же штрафник, как и все. Командир роты — ипостась другая. А значит, и всем твоим старым приятельским связям конец. И перешагнуть через них нелегко, и помехой они могут быть. Подумай, может, тебе все же другую роту дать, а Ульянцев подождет?

— Нет, — твердо возразил Павел. — Решение принято. Разрешите принять вторую роту?

— Сколько человек в строю осталось?

— Точно не знаю, но не больше взвода. В моем — семнадцать штыков.

— А сколько из вас тех, кто поступил в батальон вместе с тобой, в Пензе?

— Трое. Я, Махтуров и Туманов.

Балтус откинулся на спинку стула, перевел взгляд в потолок, что-то прикидывая в уме. В кабинет бесшумно, без стука и доклада, вошел ординарец старшина Гатаулин. Молча расставил стаканы с чаем на столе и так же молча остался стоять у стола, ожидая распоряжений комбата.

— Свободен! — коротко бросил ему комбат и, возвращаясь к разговору с Колычевым, заговорил о том, что занимало и заботило его, по-видимому, все последние дни: — Вот таких гвардейцев наоборот больше в батальон ждать не приходится. Фронты двинулись вперед. А значит, и нарушителей 227-го приказа не станет. Разве что единицы. Лагеря тоже основательно подчищены. Вся уголовная мелкота и приблатненная шушера уже пропущены через штрафные подразделения. Заводских рабочих теперь тоже судят реже. Какой начальник хочет, чтобы его людей сажали. А кто план выполнять будет? Его же за срыв и накажут. Значит, кто остается? Из лагерей уголовники калибром покрупней: грабители, бандиты, убийцы. Плюс разный сброд с освобожденных территорий — так называемые примаки и прямые пособники фашистов. Те, кто в 41-м бросил оружие и у чужих баб под подолом укрытие нашел. Или, хуже того, состоял в непосредственном услужении у фашистов, работал на них. Жалкие трусы и вражьи прихвостни. Да к тому же разрешено теперь брать политических по 58-й статье, у кого срок до 10 лет. Враги советской власти. Белогвардейские недобитки, троцкисты, провокаторы, предатели партии и народа. — Балтус сделал передышку. — Вот с каким контингентом, Колычев, придется скоро нам с тобой иметь дело. Это надо представлять себе четко и ясно, иначе не обеспечить главной поставленной перед нами задачи — создать крепкое боеспособное подразделение, готовое выполнить любой приказ командования. — Балтус в задумчивости побарабанил пальцами по крышке стола. — Последние пять лет перед войной я служил в лагерях и по опыту знаю: абсолютное большинство рецидивистов-уголовников — законченные мерзавцы. Единственный доходчивый довод, который способен приводить их в чувство и подчинять приказу, — это ствол командирского пистолета…

Задержав взгляд на стакане с остывающим чаем, Балтус, как запоздало спохватившийся хозяин, поймавший себя на допущенном промахе, поспешил исправить ситуацию, повторил приглашение не стесняться, чувствовать себя свободней.

Чаепитие проходило в сосредоточенном молчании. Погрузившись в себя, оба размышляли каждый о своем. Наконец, видимо, придя к какому-то устраивающему его заключению, Балтус встрепенулся, поднял голову:

— Ты кинокартину о комдиве Чапаеве видел?

Довоенную кинокартину о легендарном комдиве, к тому же земляке, Колычев, конечно, видел. Но что за вопрос?

— Видел.

А Балтус продолжал удивлять его дальше:

— Где место командира в бою — помнишь?

Еще бы не помнить! Всякий, кто носит на плечах офицерские погоны, искушен курсантской заповедью: личный пример — решающий фактор успеха подразделения в атаке. Заподозрив подвох, Павел, осторожничая, отвечал односложно:

— Помню.

— У нас, Колычев, по-другому. Штрафная и обычная стрелковая рота — далеко не одно и то же. Обязанности и функции командира в принципе схожие, но у нас своя специфика, свои отличительные особенности. Командир штрафной роты — это, с одной стороны, тот же воинский начальник с известными тебе атрибутами и назначением, а с другой — карающий меч органов, кому предоставлено исключительное право не только железной рукой наводить порядок и дисциплину, но и, если потребуют обстоятельства, единолично решать судьбу штрафников. Те, кто преступает закон вторично, особенно на передовой, в боевой обстановке, подлежат расстрелу на месте. Ты еще до боя должен иметь четкое представление, кто готов честно искупить вину кровью и пойдет грудью на пулеметы, а кто не преминет нырнуть в воронку и «проголосовать ногами». Или влепить тебе пулю в спину. Поэтому место командира штрафной роты в атаке — строго позади атакующей цепи. Он должен видеть все и вся. И каждый штрафник, бегущий в атаку, тоже должен шкурой, затылком чувствовать на себе и твой всевидящий глаз, и зрачок твоего пистолета. Знать, что кара неминуема и следует за ним неотступно. Твоя рука тоже дрожать не должна. Дашь слабину — не командир… — Балтус пожевал губами, прислушиваясь к внутреннему голосу, и решительно заключил: — А потому, чтобы сто раз попусту не хвататься за кобуру, а сразу заявить, кто в роте есть кто, можешь для наглядности шлепнуть одного-двух самых ненавистных гнид. Дело на тебя заводить не буду.

Павел непроизвольно дернул головой, торопливо отвел в сторону глаза, покрываясь колкими цепкими мурашками от сознания, что может быть услышан комбатом в тайных против него размышлениях. В массе своей штрафники не понимали и страшились одного упоминания имени комбата. Недоступной для понимания, и Павлу тоже, была чрезмерная жестокость, с которой он подчас преследовал нарушителей дисциплины и порядка. Для многих тяжесть проступка казалась несоизмеримой с суровостью постигающего наказания. Еще свежи в памяти были подробности кровавой драмы, разыгравшейся несколько дней назад в восьмой роте. Пятеро штрафников, сидевших вокруг костерка с варившейся в каске картошкой, сделали вид, что не заметили направлявшегося в их сторону комбата. Поравнявшись, Балтус достал из кобуры пистолет и последовательными методичными выстрелами в голову положил всех пятерых. А прибежавшему на шум командиру роты ровным, бесстрастным голосом приказал:

— До первого боя числить в строевке. После боя — списать в невосполнимые потери!

Вот она, разгадка и истинная причина скорых, крутых на расправу действий Балтуса, а не гулаговская служба, которая, как полагали многие, вызверила нутро комбата, вытравила в нем все человеческое, способное внимать и сострадать.

— …Ульянцев — слабак, мягкотелый интеллигент и чистоплюй. Потому и отпускаю. В тебя — верю…

Балтус не договорил.

— Товарищ майор, — заглядывая в кабинет, доложил Гатаулин. — Каляев доставлен. Ждет.

— Пусть войдет. А ты послушай, — бросил он Колычеву.

Вошедший в комнату солдат, серый, невзрачный, предельного для строя возраста, переступив порог, мешковато ссутулился, оглядывая присутствующих, и лишь потом догадался доложить о своем прибытии. И все на нем, от несвежей гимнастерки до замызганных обмоток, было вислым, жухлым, неряшливым, подчеркивающим покорную обреченность. Приветствуя майора, приложился к виску растопыренной пятерней, ног не сдвинул.

«Недавно в армии. Вахлак!» — с неприязнью отметил про себя Павел и потерял к солдату дальнейший интерес. Балтус же, как всегда, пристально вгляделся в лицо солдата, сверяясь, заглянул в папку личного дела.

— Гражданин Каляев Иван Степанович… Зачем я вас вызвал — знаете?

— Не знаю, — вяло, без интереса отозвался штрафник и опустил голову.

— Вы когда прибыли в батальон?

— С последним этапом, гражданин начальник.

— Из какой тюрьмы и по какой статье осуждены?

— А я, гражданин начальник, не судимый вовсе.

— А за что попал в тюрьму?

— Я с 29-го года жил на поселении, на Северах, а потом вызвали в Дудинку и там заарестовали и отправили в Красноярск Это два месяца и десять дней назад было. А оттуда сюда. А суда никакого и не было. А что, меня, может, заочно судили? — Каляев втянул голову в плечи, встревоженно уставился на комбата.

— Нет, вас не судили, — успокоил его Балтус. — Меня интересует ваша профессия, гражданин Каляев. Чем занимались в Сибири?

— Так я, гражданин начальник, кем только не был. И зверя промышлял, и рыбу ловил, и бондарем работал…

— Я вас не об этом спрашиваю, — перебил его комбат. — Здесь сказано, — ткнул он пальцем в папку личного дела, — что вы — священнослужитель. Это правда?

Каляев заволновался:

— Гражданин начальник, так это когда ж было? И не поп я совсем. Семинарию не окончил. Да и на спецпоселении тринадцать лет живу. Всего два года по глупости и было-то. Какой из меня батюшка?

Балтус, поднимаясь над столом, резким жестом руки пресек излияния незадачливого священнослужителя:

— Все ясно, гражданин Каляев. Будете отправлены в тыл. Гатаулин! Сопроводи бойца Каляева в штаб. Там знают, что делать, — и, возвращаясь к разговору с Колычевым, пояснил, недоумевая: — Приказ Верховного — всех священнослужителей из действующей армии направить в тыл. Церкви, что ли, хотят открывать?…

Для Колычева это известие стало не меньшим откровением.

— Зайдешь к начштаба, получишь на руки приказ. Я его уже подписал.

Поняв, что разговор окончен, Павел поднялся:

— Разрешите выполнять?

— Выполняйте!

Получив на руки выписку из приказа о назначении командиром второй роты, Павел обратил внимание на дату. Приказ был подписан вчерашним числом. Это означало, что Балтус заведомо прочитал его как затверженную главку Устава и ни в одном пункте, ни в одном извиве его души не ошибся.

* * *

Из штаба Павел направился прямиком к блиндажу Ульянцева.

Взятое штрафниками стародавнее курское село, где обескровленный батальон был оставлен для переформировки и отдыха, представляло собой крупный опорный пункт второй линии обороны противника. В селе размещался немецкий гарнизон со штабом моторизованного пехотного полка, стояли службы боевого и технического обеспечения. Оно было напичкано огневыми точками, изрыто окопами и ходами сообщения, укрытиями для машин и запасов довольствия складского типа хранения.

Готовясь к долговременной обороне, немцы врастали в землю основательно. Большинство крестьянских изб и дворовых построек было разобрано по бревнышку и тесинке, пущено на обустройство оборонительных сооружений. А выброшенные под открытое небо хозяева разоренных жилищ, повязав в узлы нехитрые пожитки, разбрелись в поисках временного прибежища по окрестным селам и лесам.

Основная линия окопов вытянулась опояской вдоль северной и восточной окраин, обращенных к фронту. От нее в обе стороны, к передовой и в тыл, к ближайшим подворьям, где сооружены были солдатские блиндажи и землянки, разбегались многочисленными рукавами глубокие разветвленные ходы сообщений. Теперь там, на развороченных нашей артиллерией позициях, обживались ротные порядки штрафников. Приводили в порядок порушенное хозяйство, готовили жилье для ожидаемого пополнения.

В самом селе, кроме исщербленного, обкрошенного монолита кирпичной церкви с обрушенной кровлей, не осталось ни одной живой и сохранной постройки. По всему обозримому пространству виднелись сгоревшие остовы грузовиков и бронетранспортеров, искореженные пушки, россыпи разнокалиберных ящиков из-под снарядов и патронов, металлические бочки из-под горючего и масел, пробитые осколками каски, распотрошенные солдатские ранцы, кучи консервных банок и винных бутылок, обрывки газет и журналов, галетные обертки. Не было только трупов. Их штрафники собрали и захоронили за селом, в дальнем отростковом ходе сообщения.

Вторая рота занимала участок на правом фланге, между первой и третьей ротами. Туда, на восточную окраину, и держал путь Колычев.

Наплюснув небрежно пилотку низко на лоб, к самой переносице, как бы придав тем самым бессвязному, хаотичному теснению мыслей недостающую строгость и упорядоченность, он, расслабленный и размягченный редким мигом теплого душевного фриволья, шел неспешным, прогуливающимся шагом по пыльной, прогретой полуденным солнцем центральной улице села и, чувствуя на спине и обнажившемся, коротко стриженном затылке жаркие пятна солнечных припеков, отстранений размышлял, восстанавливая и переосмысливая заново отдельные эпизоды из разговора с Балтусом.

Для штрафного батальона случай, конечно, небывалый. Чтобы штрафника с неснятой судимостью, да еще из тех, кому в этом самом снятии отказано буквально накануне, — да в командиры роты?! Балтус, конечно, оригинал великий, но не до такой же степени, чтобы пренебрегать опасностью и подставлять свою голову под удар Причем сознательно. Не во исполнение, а вопреки полученному от высокого начальства предостережению о недопустимости… В полном осознании, что его вызывающие действия не останутся без внимания смершевцев, и те донесут о них куда следует.

Ради чего, собственно? Неужто ради того только, чтобы отстоять справедливость в отношении него, Колычева? Да кто он такой для комбата, чтобы рисковать из-за него судьбой и карьерой? Одна тысячная песчинка безликой серошинельной массы смертников, кого он ни знать, ни помнить не обязан и для кого справедливость — уголовная статья.

Тут было над чем поломать голову.

А сам Колычев? Он-то куда? С клейменым рылом, да в калашный ряд. Пристало ли?

Нет, что касается командования ротой — оно его не пугает. С этой стороны — без вопросов. Покомандовал в свое время вдосталь. И, если разобраться, опять же во имя справедливости, окажись Колычев на месте Ульянцева или того же Суркевича, он знал это наверное, хоть никогда ни перед кем этого не выказывал, командовать у него получилось бы способнее. Получая иной раз от Ульянцева невразумительные, спорные указания, Павел всякий раз принимал их без обсуждения, но действовал на свой страх и риск по своему усмотрению, сообразуясь с собственными представлениями и опытом. И не в пример успешнее. Да и прав Балтус, психологию и повадки штрафников Павел знает лучше. А это немало.

Как отнесутся к его выдвижению ротные, сочтут ли за ровню? Пожалуй, вряд ли. Разве что Корниенко с Упитом. А такие лагерные держиморды, как Доценко с Сачковым, — точно нет. И думать нечего — не примут.

В конце концов, чему быть, того не миновать. Обидно, конечно, но что поделаешь. Нет ему благоволения свыше. Планида, видно, его такая, незадавшаяся. Хотя, если вникнуть, грех ему роптать и жалобиться на судьбу. Еще вчера отверженный, низвергнутый, как мифологический персонаж, швырком от почти покоренной вершины обратно, кувырком вниз, на самое дно штрафного окопа, сегодня он — нате вам! — командир роты и, по сути, штрафник лишь формально.

Ничуть не горше и не прискорбней его участь, чем та, что досталась на долю Шведова, Курбатова и еще трехсот с лишним штрафных душ, кому выпала полная, безусловная, но вечностная, посмертная амнистия.

Распорядись судьба иначе — как знать, запросто могла она и Колычева не старшинским крестом на погонах, а упокойным, над братским захоронением около церкви, увенчать. Но он цел, невредим и даже не задет. Лишь слегка помят моральным падением с кручи. И, как ни суди, как ни ряди, с какой стороны ни подойди, а выходит, что он скорее предмет для сторонней зависти, чем для сожаления и сочувствий.

Размышляя в одиночестве о природе своей, как он считал, фатальной невезучести, Павел затруднялся ответить: что же это за субстанция такая — судьба? Кому или чему обязан человек, что жизнь его складывается так, а не иначе?

Почему при прочих равных достоинствах судьба явно и избирательно благоволит к одним, задаривает их сверх всякой меры своей благосклонностью и столь же непреклонно и неуступчиво преследует других? Первые ходят неизменно в фаворе, в везунчиках, их линия жизни подобна траектории взлетающего самолета, уходящего с набором высоты далеко вверх, к высотам личного и общественного благоденствия. Вторые, как Колычев, ни умом, ни порядочностью не обделенные, с той же неумолимой последовательностью обрекаются на тяжкие испытания и неудачи, их линия земного бытия — как нескончаемая изматывающая полоса препятствий на учебном автодроме, сплошь колдобины и выбоины, беспрерывная череда тщет и обманутых ожиданий.

Каким-то странным, непостижимым образом они умудряются раз за разом попадать в нелепые, обидные, но вовсе не обязательные истории, бывают обойдены, терпят крушения и спотыкаются в обстоятельствах, при которых, казалось бы, и споткнуться-то не обо что. Мало того что предан самым дорогим человеком, так еще за то и наказан. А Михайлов? По приговору трибунала, применившего отсрочку наказания, Михайлов, не лишенный даже офицерского звания, отправлялся в действующую армию. На последнем свидании Павел передал ему свою меховую офицерскую куртку с просьбой продать и закупить на выручку курева. Но ни Михайлова, ни курева не дождался.

Кто решает: быть человеку успешным и достаточным или, наоборот, незадавшимся, несостоявшимся хроником? Как вообще понимать распространенные в быту многочисленные народные поверья типа «родился в рубашке», «на роду написано» и т.д. Может быть, так и понимать — в прямом смысле, буквально? И тогда нет никакого кузнеца с молотом, стечения неблагоприятных обстоятельств, досадных случайностей, а есть вполне закономерная, изначально кем-то свыше положенная родовая предопределенность, рок? И это только кажется, что виной крушениям и обманутым ожиданиям является собственная несообразность и неспособность, цепь трагических случайностей и чуждых обстоятельств. А на самом деле все случайности и не случайности вовсе, а предпосланные свыше закономерности, и мы заблуждаемся, что живем и действуем по законам и принципам собственного приготовления, выстраиваем жизнь по собственным канонам и что, делая тот или иной выбор, принимая то или иное решение, мы делаем и принимаем их самостоятельно, независимо от чьей-то воли. В действительности живем и действуем, делаем те выборы и предпочтения, которые предопределены, предначертаны нам где-то в небесных скрижалях, ниспосланы свыше.

Противясь мистическому сознанию, не желая в этом признаваться самому себе, Павел все же втайне верил, жила в нем страстная слепая убежденность — должно воздаться! Нет — не от бога, но свыше.

Должна же она быть — высшая Справедливость?!

* * *

Ульянцева застал на месте. Ротный с ординарцем размещался в уцелевшем двухместном офицерском блиндаже, доставшемся ему от предшественника, тоже, по-видимому, командира роты. Внутри помещение походило на горницу сельского дома — сухое, светлое, обихоженное. Стены обиты тесом, ровный дощатый пол. По правую сторону от входа — раскладная походная офицерская койка, застеленная плащ-палаткой, по левую — тумбочка умывальника с приставленной сбоку волосяной щеткой на длинной ручке, — веник и швабра. У передней стены, против оконного проема — раскладной походный столик, два стула. На подоконничке — стандартный набор бритвенных принадлежностей, флакон одеколона, расческа.

Проследив за его оценивающим взглядом, Ульянцев криво усмехнулся:

— Умеют господа фрицы даже на передовой с комфортом устраиваться. Столовые приборы, чашечки, ложечки, кофейнички… Ну да ничего, погоним мы теперь их без остановок, не до удобств станет. Ты проходи, садись. Докладывай, с чем прибыл.

Павел молча выложил на столик выписку из приказа, показал взглядом — читай!

Ульянцев заинтересованно приблизился к столу, пробежал глазами по машинописным строчкам.

— Вот это да! — возбуждаясь, проговорил он. — Ну, удружил, взводный, так удружил. Спасибо. Я этого приказа, как манны небесной, жду, хотел уже третий рапорт подавать. Должник теперь твой…

— Я-то при чем? Комбата благодари, он тебе вольную подписал.

— Нет, правда, не могу я здесь больше оставаться. Сил нет. Обрыдло все до чертиков. Балтусу что? Он до войны в лагерях служил. Нравится ему с уголовным отребьем возиться — ну и на здоровье! А меня увольте. На всю жизнь, сколько ее осталось, впечатлений хватит. — Ульянцев трясущимися руками охлопал по карманам, ища и не находя папиросы. Край пачки «Беломора» выглядывал из-под подушки в изголовье койки. — Мерзкие поганые рожи! Куда угодно согласен — хоть в пекло, хоть к черту на рога, но только чтобы среди нормальных людей жить. — Он наконец обнаружил папиросы, нервно закурил. — А ты-то как согласился? Сдалась тебе эта лагерная помойка. Думаешь, выпустит тебя из своих когтей Балтус?… Черта с два! И не мечтай. Не тот человек, за кого себя выдает.

Павел почувствовал разочарование. Ему и в голову не приходило, что можно было — и следовало — отказаться, такой вариант даже как предположение не рассматривался. Да и не понимает разве Ульянцев, что слова его и по Колычеву рикошетом бьют.

«Не знаешь ты комбата», — с обидой за Балтуса подумал Павел, но вслух сказал другое:

— Извини, но ты неправ, лейтенант. Горячку несешь. Далеко не все в роте подонки и отбросы общества, как ты говоришь. Немало и таких, кто по нелепой случайности или дурости нашей извечной сам себя под статью подвел. И судимость у них — беда, а не вина. Да, проштрафились, наказаны. Но облика человеческого не потеряли и людьми быть не перестали. И воюют не хуже, чем в строевых частях, и дружбу фронтовую понимают. Я с ними в одной землянке живу, из одного котелка хлебаю. И что бы ты ни говорил — мне лучше знать!…

Ульянцев доводы Колычева то ли из упрямства, то ли из других каких соображений не принял, но пыл умерил, поуспокоился.

— Ладно, раз пошла коса на камень — останемся при своих интересах. Из двоих спорящих каждый думает, что он умней другого. Ни к чему теперь. Тимчук! — громко позвал он ординарца. — Где там у нас НЗ? Тащи сюда, нового ротного обмыть требуется.

Из тамбура появился расторопный ординарец Ульянцева — невысокий сухощавый боец лет тридцати пяти с вещмешком и двумя алюминиевыми солдатскими кружками в руках. Ловко орудуя штыком, вспорол банку мясных консервов, порезал хлеб и увенчал с преувеличенной торжественностью стол бутылкой трофейного коньяка.

— А где же новый ротный, гражданин лейтенант?

— Так вот же он — перед тобой!

Тимчук, видимо, всерьез замечание Ульянцева о новом ротном не воспринимал: шуткует ротный под настроение. Водился за ним такой грешок, и ординарец в свою очередь легко соглашался на понятную обоим игру, подставлялся ротному. Но вроде как и не шутит ротный, да и Колычев никак не дает понять, чему верить: спокоен. Смутившись, Тимчук неловко потоптался у стола, машинально обтер штык о штанину.

Ульянцев коротко хохотнул, показал ординарцу рукой на выход. Плеснул по кружкам коньяк, потянулся к Колычеву.

— Давай, ротный, за общую удачу выпьем. Чтоб и тебе в скором времени вслед за мной на своих двоих отсюда выбраться, и мне на новом месте прижилось. Иль в батальоне останешься?

— Война планы покажет.

— С тебя станется, — посочувствовал своей догадке Ульянцев. — А зря. Подставит тебя Балтус…

Павел не ответил. Поколебался, не соглашаясь, но тост поддержал.

Выпили по второму заходу. Ульянцев заторопился.

— Ну, в общем, все. Закругляться надо. Сям понимаешь, аттестаты, командировочное предписание, сухой паек в дорогу получить надо, то да се — на все время требуется. — Ульянцев озабоченно огляделся вокруг, прицениваясь, не забыл ли чего. Вдруг спохватился, кинулся к кровати. Опустившись на колено, пошарил под ней рукой, вытащил полевую сумку. — Вот, забирай. Тут вся ротная бухгалтерия. Разберешься. И сумку на память забирай. У меня другая есть.

Убедившись, что точно больше ничего не упущено, протянул Колычеву руку:

— Ну, бывай, ротный. Не поминай лихом, если что не так было. А я потопал.

— Удачи, брат!

Оставшись один, Павел присел на койку, стащил с потных зудевших ног сапоги, размотал портянки, аккуратно развесил их на голенищах и с наслаждением вытянулся на мягкой постели. Он еще не отошел от пережитого возбуждения и не вполне осознавал себя в новом качестве. И теперь, блуждая рассеянно взглядом по потолку, вслушивался и всматривался в себя как бы со стороны, сверял оценки происходящего.

Выпитый коньяк слегка туманил голову. Но уже на смену отсмотренным кадрам проступали, выстраиваясь бегущей строкой, очередные насущные заботы дня.

Рота — не взвод. В своем взводе он знал всех не только в лицо, но и пофамильно. Мог сказать, кто чем дышит, кто опора ему, а за кем глаз нужен. Во взводе крепкое здоровое ядро сформировано.

А что в других взводах? Даже взводные и те для него темные лошадки. Ни с одним из них близко общаться не приходилось.

Как там Балтус говорил? Любая цепь не может быть крепче самого слабого своего звена. А у него, Колычева, самое слабое звено — блатной преступный мир. Следует лично проследить, чтобы нечисть ненароком в одном взводе не скопилась. Да и не только по взводам — по отделениям равномерно распределить, если что. А начинать надо с командиров взводов.

Времени на раскачку нет. Штрафников подолгу на откорме не держат. Передовая не простит, свой счет за упущения и недоработки непременно выставит. Кровью платить придется.

Скомандовав подъем, Павел привел себя в порядок, окликнул ординарца:

— Тимчук! Махтурова ко мне из второго взвода. Живо! Заодно и Туманова с Богдановым.

Первым на вызов Туманов объявился. Влетел в блиндаж с шумом и грохотом, ногой за порог зацепился. Задохнулся от бега.

— Мне как сказали, Паш, что ты вызываешь, — обрадовался! Тебя правда, что ль, ротным назначили? Мужики говорят — лажа, не может быть…

— Вот я тебя с ходу и обрадую — два наряда вне очереди. Ты когда последний раз сапоги чистил? Разгильдяй! Можно подумать, с фермы явился, навоз в базу лопатил. Пять минут сроку. Привести обмундирование в порядок!

— Есть привести в порядок, гражданин ротный. Щас почистюсь…

— И запомни, товарищ рядовой Туманов, что командиров и начальствующий состав лица не судимые, как ты, называют при обращении словом «товарищ», а не «гражданин». Пора уж привыкнуть. Ясно?

— Так точно, ясно, товарищ комроты. Разрешите выполнять?

— Выполняйте.

Туманов с готовностью кругом, как положено, вертанулся — и в дверь, а навстречу — Махтуров.

— Побудь в тамбуре, дождись Богданова, покурите пока, — вслед ему проговорил Павел и, обращаясь уже к Махтурову, указал на стул возле стола. — Проходи, садись.

Они молча обменялись рукопожатием. Николай прошел к столу, полез в карман за кисетом.

Павел положил перед ним выписку из приказа о своем назначении на должность командира роты.

Махтуров лишь слегка покосился в ее сторону, раскурил самокрутку. «Тимчук просветил!» — догадался Павел.

— Зачем тебя вызвал — догадываешься?

— Взвод на меня хочешь повесить, — подозрительно бесцветным голосом отозвался Николай.

— Что значит повесить?

— А то и значит, что правильно все ты понимаешь, гражданин ротный: не состоится сватовство. Нет на то моего согласия.

— Ты это всерьез, что ли?

— Более чем.

— Странно.

— А чего тут странного. Не хочу, и все тут.

— Боишься, что ли?

— Да ничего я не боюсь. Не в том дело.

— А в чем? — начиная заводиться, допытывался Павел. В воображаемом им сценарии подобное развитие действия не подразумевалось.

— Ты мне по дружбе взвод предлагаешь. Хочешь, чтобы я за него в ответе был. Понимаю. На твоем месте точно так бы поступил. С точки зрения командира роты и товарища — решение логичное. Но я на своем месте, и у меня на этот счет другие виды. Я за себя ручаюсь и только за себя хочу быть в ответе.

— А поподробнее можешь? Сдается мне, что знакомый блатной мотивчик слышу: сначала закурим табачок твой, а потом каждый свой.

— Зря ты так. — Махтуров отвернулся к окну, возражал, глядя в сторону. — Сам знаешь, получить пулю или нож в спину от этой сволочи я, допустим, не боюсь. Но чтобы они мне поперек дороги к свободе встали, грузом повисли — не по шее хомут.

— А для меня, значит, в самый раз?

— Это твой выбор, твой путь, — упрямо возразил Махтуров. — Я — не ты и не Витька Туманов. Мне штрафное обличье ни в каком виде не подходит. Если жив останусь и получу чистые документы, в штрафном ни на минуту не задержусь.

— Одно другому не мешает.

— Пойми, штрафной батальон — не семейный дом, чтобы его проблемами загружаться. Для меня штрафной — как общественная баня. На помывку идем все хором, но моемся в одиночку. И мне плевать, кто и как рядом моется. Чужие спины никому тереть не собираюсь и для своей мочалки ничьей не попрошу. Отмываюсь как могу. И каждый бой — как банный день: отмылся — ушел! Не отмылся — жди следующего раза.

— Значит, отказываешься… — зная тяжелую махтуровскую неуступчивость — если упрется — не сдвинешь! — Павел уже не спрашивал, ждал подтверждения.

— Значит, отказываюсь, — согласным кивком подтвердил Махтуров. — Не сочти за обиду.

— Ну а связником пойдешь? Жить вместе будем.

— И связником не пойду, — тяжело вздохнул Махтуров. — Я понимаю, конечно, что ты для меня как лучше хочешь сделать, но останусь во взводе. Там я тебе нужнее буду.

Павел разочарованно помолчал. Пожалуй, впервые, разойдясь с Махтуровым во взглядах, он был не в состоянии ни понять, ни принять позиции друга.

— А этих зачем вызвал? — нарушил молчание Махтуров, кивнув на дверь, за которой слышались перебранивающиеся голоса Туманова и Богданова.

— Связниками возьму, — ответил Павел. — И для них лучше будет, и мне с ними спокойней. Свои люди.

— Вот их — правильно, — одобрил Махтуров с облегчением. — Ребята надежные, не подведут. Да и поостерегутся около тебя дурью маяться, особенно Туманенок Без царя в голове парень, куда ветер дунет, туда и клонится. Замечаю, со шпаной якшаться стал.

— А на взвод, по-твоему, кого ставить?

— Ставь Маштакова. И боевой опыт имеет, и с характером мужик, твердый. Отношения с людьми выстраивать умеет.

Про себя Павел тоже в пользу Маштакова склонялся. С Богдановым и Тумановым проще. Приказал личные вещи из взвода забрать и переселяться в командирский блиндаж Оба назначены связными командира роты.

Махтуров ушел вместе с ними.

И только когда следом появился Тимчук, стал расставлять на столе обеденные котелки, Павла догнала поздняя мысль: надо было придержать Николая, покормить обедом. Штабная кухня не чета ротной, солдатской. Суп гороховый, наваристый, с мясом. На второе — гречневая каша с тушенкой. Чай тоже, как у комбата, натуральный, не разбавленный. Целый кофейник. И пачка американских сигарет в придачу.

«Вот дурак так дурак! Идиот!» — в сердцах корил себя Павел. И неприятный осадок, сохранявшийся от размолвки с Махтуровым, подпитанный промахом с обедом, еще долго преследовал его и не давал покоя.

* * *

Сразу после обеда послал Тимчука за взводными, приказав вызвать из второго взвода штрафника Маштакова. Готовясь к встрече с подчиненными, перебрал в памяти все, что ему было о них известно.

Самая примечательная и неоднозначная фигура — это, несомненно, командир первого взвода Яков Сахно. Бывший хозяйственный старшина, служивший до осуждения трибуналом на продовольственном складе батальона авиаобслуживания, по слухам — большой любитель «клубнички» и скабрезных анекдотов. Единственный из взводных, кто не имел в прошлом ни офицерского звания, ни боевого опыта. Факт сам по себе примечательный. В штрафной батальон угодил за темные делишки, на которые подвигло его пагубное неуемное пристрастие к женскому полу.

На тыловой аэродром где-то под Куйбышевом ни бомбы, ни снаряды не падали, должностные обязанности тоже особо не обременяли. Зато в заначке у оборотистого и любвеобильного старшины в результате ловкости рук и пытливости ума постоянно оседал и наплавлялся некий продуктовый, колбасно-масляный наварец, не говоря уже о спиртовом.

И зачастил Яша пропащими ночами в окрестное село, по домам солдатских молодаек и вдовушек, ублажая товарок щедростью души и подношений. А вослед скоромью греховной, разгульной масленицы не замедлил грянуть и Великий пост; определенный ему трибуналом сроком на восемь лет с отправкой в штрафной батальон.

Не потерялся Сахно и в штрафном батальоне. Даже в первом для себя бою, когда редко кому из новичков, не нюхавших пороха, удается сохранить выдержку и способность к рассудительным, применительным к обстановке действиям, Сахно, надо отдать ему должное, выделился именно этими качествами, был наравне с бывалыми обстрелянными бойцами, прошедшими укрепляющий курс окопной противостраховой иммунизации.

Павел не был настолько близок с Сахно, чтобы судить о нем с достоверностью. Напрямую они почти не общались, так урывками, на бегу. Встречаясь у командира роты на совместных докладах и планерках, держались ровно, приязненно, как равный с равным по должности, но и только. Не то чтобы сторонились друг друга, но и других, более тесных отношений, сверх обусловленных должностным положением, не искали. А если случалось иногда возвращаться от ротного вдвоем, отделывались пустяковым словесным обменом, где и слова, и содержание затрагиваемых тем имели лишь ту потребность и значимость, что создавали видимость интереса при его подлинном отсутствии.

Павел затруднялся сказать, чем определялся выбор Ульянцева, предпочевшего тылового старшину нескольким кадровым офицерам, имевшимся в его распоряжении, но не мог отделаться от интуитивной, подсознательной предубежденности, настраивавшей его против сближения с Сахно. Беззастенчивая, грубая мужская нечистоплотность и непорядочность — качества, которые, как уродливая патология, всегда вызывали у Павла гадливое, отвратное чувство, исключали их обладателей из числа близкого окружения Колычева.

Вообще Сахно представлялся его воображению фигурой не явной и не простой, не подвластной беглому прочтению. Он относился к типичным представителям той немногочисленной, но представительной прослойки штрафников, своеобразной ее элиты, которая существовала внутри штрафной диаспоры и была примечательна тем, что, как и Шведов, не казнилась своей виной, не комплексовала и не делала из случившегося трагедии вселенского масштаба.

Трибунал и отправка в штрафной батальон, хоть и обрекали на бесчестье и незавидную судьбу подконвойного солдата-смертника, все же не стали для них ни позорным столбом, ни лобным местом, как для многих других собратьев по несчастью, кто попал в заключение по злому умыслу или роковой случайности и ни при каких условиях не помышлял для себя ни подобных обстоятельств, ни подобной участи. По крайней мере каких-либо заметных признаков, которые бы указывали на душевное нездоровье, в Сахно не наблюдались.

Напротив, все в нем, начиная с ладно скроенной, молодцеватой фигуры, сохраняющей, несмотря на бэушное облачение, щеголеватую осанистость, и кончая манерой держаться и говорить, уснащая речь грубыми циничными присказками и откровениями по части плотских бабских утех и слабостей, — все в нем говорило за то, что пребывает Сахно в относительном здравии и согласии с внутренним миром.

Добавлял подозрительности и неприязни его «ординарец»-уголовник Веселов по кличке Сюксяй. С одной стороны, профессиональный вор-карманник, а значит, не последний человек в воровской иерархии, но с другой — рецидивная братия Сюксяя почему-то должным почтением не жаловала и за своего как бы не принимала. То ли воровских заслуг карманнику не хватало, то ли черту какую, по их понятиям запретную, переступил, но стороны враждовали, и Сюксяй держался от хевры на расстоянии. Павел знал, случались разборки, в которых Сюксяя умывали кровью. Но даже битый, отвергаемый своими уголовник вызывал у него ничуть не меньшую антипатию, чем все остальные.

Командир третьего взвода бывший лейтенант Егор Грохотов — кадровый, как и Колычев, офицер. Крупный, рослый, по-мужичьи тяжелый и медлительный таежник, черный, носатый, с лохматыми, клочьями нависающими на глаза бровями и насупленным исподлобным, нелюдимым взглядом.

Избегающий общения, староверческих, отшельнических кровей, кому в довершение природная суровость и рано подступавшая житейская пожухлость придают годов и заматерелости, он и внешне, в свои неполные тридцать лет, выглядел ровесником скорее Балтуса, чем Колычева.

Осужден по приказу 227 как трус, проявивший нестойкость в бою и не выполнивший поставленную командованием боевую задачу.

Во время отступления на дальних подступах к Сталинграду сдал немцам невзорванным порученный его охране железнодорожный мост.

Обвинение в трусости и предательстве не признавал. Он, рассказывал, два часа держался с семнадцатью бойцами против роты фашистов и мост бы взорвал, но немцы накрыли позиции обороняющихся таким плотным минометным огнем, что бикфордов шнур оказался перебитым в нескольких местах и сделать что-либо он уже не смог.

Так или не совсем так развивались события на самом деле, но в штрафном батальоне Грохотов труса не праздновал. В критический момент, когда немецкие танки уже утюжили окопы штрафников, собрал вокруг себя остатки взвода, организовал круговую оборону. Израсходовав патроны, отбивались одними фанатами, но спину врагам не показали. В командование взводом вступил там же, на передовой, на исходе боевых действий.

Командир четвертого взвода — лейтенант-кавалерист Семен Ведищев. Верткий, бахвалистый терский казачок принявший взвод уже по выходе батальона на переформировку. Между собой штрафники зовут его Чеченцем, реже — бывшим в четвертой степени. Почему Чеченцем — в общем-то понятно. Ну а бывшим в четвертой степени он сам себя нарек, представившись при знакомстве: «Бывший студент, бывший кавалерист, бывший командир взвода конной разведки и бывший муж собственной жены Семен Ведищев, образца 1917 года. Честь имею!»

Что касается жены, следует верить на слово. А все остальное соответствует данным из личного дела. Осужден по редко встречающейся статье «воинское мародерство». Конвоируя в штаб бригады двоих взятых в плен высоких офицерских чинов, произвел самоличную частичную конфискацию личных вещей фашистов. Поснимал с обоих наручные часы, фотоаппараты и наградные железные кресты. На допросе чины не преминули выразить протест. И не вернулся больше в свой конный разведвзвод лихой казак Семен Ведищев.

И, наконец, новоиспеченный назначенец Иван Маштаков. На фронте с 1941 года. Был сержантом. В боях под Москвой получил осколочное ранение. Окончил курсы младших лейтенантов. В должности командира стрелкового взвода воевал на Дону. Там его дивизия попала в окружение. Вышел к своим с другой частью. И попал под действие приказа 227…

* * *

Тимчук терзался сомнениями.

Объявив о новых назначениях, Колычев не сделал никаких распоряжений в адрес ординарца. Тимчук ломал голову: как понимать? Оставляет его новый ротный или замену подыскивает, но пока не нашел. К чему готовиться?

Нового ротного Тимчук знал и не опасался. Будучи взводным, Колычев не обходил его вниманием. Сопровождая Павла по вызову к Ульянцеву, Тимчук, пользуясь добрым расположением, бывало, делился с ним доверительными соображениями. Это вселяло некоторую обнадеженность. Но все же.

Вернувшись с задания, Тимчук, как бы не замечая присутствия Колычева, который, лежа на койке, мысленно готовился к разговору с взводными, занялся уборкой и приборкой помещения. Поскоблил и ополоснул котелки. Вооружившись щеткой и кружкой с водой, тщательней и старательней, чем обычно, выметал пол, предварительно сбрызгивая его набранной в рот водой, как это делают домовитые хозяйки в крестьянских избах, избегая поднимать пыль.

«Еще бы и ножом поскоблил!» — отвлекаясь краем глаза на действия ординарца, усмехнулся Павел, вспоминая, как его бабка, опустившись на колени, сначала скоблила смоченное место кухонным ножом, а затем смахивала веником соскоблины в совочек. Но Павел заблуждался, приняв необычное усердие Тимчука за показное рвение. В действительности повышенное тщание, с которым налегал на пол ординарец, имело другой подтекст.

Тимчук томился, затягивал время, сторожа внимание Колычева. Павел подмечал искоса бросаемые в его сторону заинтересованные взгляды ординарца.

Наконец, сочтя момент подходящим, Тимчук решился:

— Гражданин командир роты. Разрешите обратиться!

— Обращайтесь.

— Ну а мне-то что делать? Во взвод возвращаться или при вас оставаться?

«Вот оно что!» — пронялся догадкой Павел, с сочувствием глядя на застывшего в напряженной позе ординарца.

Понять беспокойство Тимчука несложно. Должность ординарца командира роты — одна из самых завидных и выгодных в батальоне. Ординарцы, за редким исключением, в атаки не ходят, во время наступательных боев остаются в командирских блиндажах на охране имущества и документов. Привилегия, которая позволяет не испытывать судьбу лишний раз пулей, уйти из батальона по истечении срока отбытия.

Да и относительно вольная, не в общем строю, жизнь, возможность харчиться из командирского довольствия для штрафников тоже не последнее дело.

Колычев не припоминал, чтобы Ульянцев выражал недовольство своим ординарцем, и о замене Тимчука не помышлял.

— Тебя как зовут по имени, Тимчук? — веселея от сознания допущенной оплошности, мелкой, нечаянной, но доставившей ординарцу душевные страдания, спросил Павел.

— Адам я, — заволновался Тимчук, догадавшись по тону вопроса, какое принято ротным решение. — И спасибочки вам большое, гражданин командир роты. Я все для вас сделаю, не пожалеете…

«А вот это уже ни к чему!» — досадливо поморщился Павел, заслышав в голосе ординарца заискивающие, угодливые нотки.

— Ты вот что, Адам. Сооруди-ка мне старшинские погоны, да поживей, пока взводные не пришли.

— Это мы мигом, гражданин ротный! — метнулся к выходу Тимчук. И уже от порога: — А почему старшинские?

— Делай что сказано! И без лишних вопросов…

Павел как раз расправлял на себе гимнастерку с прикрепленными к ней старшинскими погонами, когда на пороге появился первый из взводных — Сахно. Тимчук при его появлении незаметно растворился за спиной.

Сахно сдержанно поздоровался. Колычеву при этом показалось, к собственному неудовольствию, что, обменявшись приветствиями, оба испытали одинаковое уязвляющее чувство, сродни ревнивой зависти: Сахно, когда выказал деланное безразличие, лишь скользнув пустым взглядом по старшинским знакам различия, и Павел, задетый сделанным не в пользу себя сравнением с форсистым, обновленным обмундированием взводного.

Почти первозданная, новенькая офицерская гимнастерка, голенища наваксенных пушечным маслом хромовых сапог спущены особым напуском — гармошкой, до середины голеней.

«И когда только успевает, где и чем набраться!» — раздражаясь, подумал Павел, страдая еще и оттого, что Сахно наверняка знал, какое удовольствие доставит ротному своим внешним видом, и сейчас, не сомневаясь в произведенном эффекте, с ухмылочным торжеством наблюдал за его душевными коликами.

Сам Колычев притязательностью в одежде не отличался и комплексов по этому поводу за собой не замечал. Приноровленный к жизни укладом детского дома и военного училища, привык обходиться малым. Чем наделяли, тем и пользоваться, то и хорошо. Получил солдатские кирзачи с заштопанной заношенной гимнастеркой — значит, другого нет или не положено. И в других выход за рамки положенного не одобрял. Но и уступать, проигрывать Сахно, быть чем-то хуже не хотелось.

«Не иначе как с ворьем снюхался!» — ворохнулось в душе нехорошее предчувствие, но уже входили в комнату Грохотов с Маштаковым, и Колычев поспешил им навстречу. А там и Ведищев по приступкам спускался.

Выждав, пока взводные рассядутся: Сахно с Ведищевым за столиком, Маштаков с Грохотовым на койке, Павел призвал всех к вниманию, обратился к Маштакову:

— Маштаков! Примешь второй взвод. Вопросы есть?

— Есть принять второй взвод, — буднично, не поднимаясь с койки, отозвался Маштаков. Он услышал то, что и ожидал услышать.

— С сегодняшнего дня конец вольнице во взводах. Дисциплина и еще раз дисциплина. Никаких скидок и поблажек. Уголовники сменили тактику. Днем тише воды ниже травы, а по ночам кто-то по окрестностям шастает, мародерствует. Откуда во взводах шмотье разное по рукам ходит?

— Что значит откуда? Всем известно — с убитых поснимали. Ну и что? Оборванцами, что ли, лучше ходить? — принял вызов Сахно, правильно расценив, в чей огород камешек пущен.

— Как это называется, Сахно, знаешь? Или, может, Ведищева попросить, чтобы он тебе популярней объяснил? Повторяю для особо непонятливых: приказ комбата — железная дисциплина. Начинать с себя. Каков командир, таковы и солдаты. Со дня на день ожидается прибытие пополнения. И это будут в основном трусы и пораженцы, кто побросал оружие в сорок первом и осел на оккупированных территориях, стал пособником фашистов. Из лагерей разрешено брать политических и всякую антисоветскую контру, кто осужден по пятьдесят восьмой статье сроком до десяти лет. А также матерых уголовников из числа бандитов и убийц. Наша с вами задача в короткие сроки создать из этого суррогата боеспособное подразделение, готовое выполнить любой приказ командования.

И дальше Павел, невольно подражая Балтусу и его же словами, изложил основные положения из разговора с комбатом.

— В чем ты, ротный, прав, так это в том, что людей надо знать. Но разложить всех по полочкам, как ты хочешь, не получится. Да и не надо. Всех можно поделить на две части: тех, кто и без наших понуканий грудью на пулеметы пойдет, и тех, на кого никакие воспитательные меры не подействуют. Мертвому припарки. Все равно за наши спины и по щелям будут прятаться, — возразил Сахно.

— В семье не без урода, — признал Павел. — Но от нас и требуется сделать так, чтобы первых было двести человек, а вторых — не больше десятка на взвод. И грош нам цена, если мы этого не добьемся!

— Те, что вышли из боев, — надежные. Их воспитывать не надо. А с теми, что придут с пополнением, разберемся, — самоуверенно пообещал Сахно.

— Не скажи, — усомнился Павел, как раз недооценки и опасавшийся. — Трудно будет разбираться, если придут не во взвод, а на воровскую малину. Посмотрите на урок. Раньше им слово скажи, и видишь, как рука в открытую к ножу тянется. Скопом, угрозами норовили брать. А сейчас что? Тихой сапой, Сахно, подкупом больше действуют. И все в ход идет: и кусок хлеба, и закурка табака, и обещание защиты, и сказки о вольной и красивой воровской жизни. В каждом взводе у них свои люди есть. Гадят исподтишка, сбивают людей с толку. Шестерки из дураков им как воздух нужны. И особо прискорбно, если в дураках у них взводные ходят.

— Ты на что намекаешь, ротный? — вскинулся оскорбленный Сахно.

— Я не намекаю, а говорю открыто. И предупреждаю, смотри, Сахно. Не дай бог им на крючок попасть. А ты, похоже, уже повелся на их приманку.

— Ты, ротный, меня в урки не записывай. Я под их дудочку не плясал и плясать не собираюсь. Зря на меня бочку катишь.

— Хорошо бы, если так, но верится с трудом, — разговор давно уже превратился в диалог между ними двоими, и Павел обратился непосредственно к Ведищеву и Грохотову.

Еще с полчаса намечали и обсуждали планы теоретических и практических занятий. Комбат принял решение раздать по подразделениям трофейные «шмайсеры», обязал командиров рот провести обучение личного состава навыкам их владения. Автоматического оружия во взводах не густо, а в бою оно погоду делает. Предстояло организовать и провести стрельбы, одновременно форсировать работы по обустройству жилья для пополнения.

Уже прощаясь, Павел напомнил:

— Завтра, не позднее четырнадцати ноль-ноль, представить мне списки личного состава взводов с подробным указанием воинских званий, партийной принадлежности, по какой статье осуждены. Против каждой фамилии — краткая характеристика участия в боевых действиях.

Взводные ушли.

Несколько минут Павел отдыхал, удовлетворенный положенным началом. Кажется, сказал и сделал все, как намечал. Можно позволить себе короткую передышку.

— Адам! — громко позвал он в дверь.

Тимчук, похоже, был настороже. Появился тотчас, будто стоял в ожидании под дверью.

— Как по-твоему, Адам, хороший командир был Ульянцев? — захотелось узнать, как ординарец о командирах думает.

— Хороший человек был, чувствительный. Зря не обижал. Не то что комбат…

— А семья у тебя есть? Жена, дети?

— Да как вам теперь сказать — и жинка была, и пацаненок Четыре годка должно вскорости исполниться, в аккурат на седьмое ноября. А теперь не знаю, есть семья или ее нету. Под немцем они остались. Может, все жданки прождали, может, сгинули. Кто знает…

— А из каких мест будешь?

— Минский я, с-под Столбцов.

— Откуда?! — изумился Павел.

— С-под Столбцов. А что? Доводилось в наших местах бывать? — заронясь теплом непонятной надежды, Тимчук загорелся глазами.

— Век не забуду. В сорок первом чудом оттуда живым вырвался.

…Это было жуткое зрелище. Где-то под Столбцами, на переходе из одного лесного массива в другой, остатки тринадцатого мехкорпуса, в составе которого отходил от границы и старший лейтенант Колычев, настиг батальон легких немецких танков. Немцы не стреляли.

Изгаляясь, танкисты гонялись за мечущимися в панике по всему полю красноармейцами, вооруженными лишь винтовками и пистолетами, и давили их, объятых смертным ужасом, гусеницами. Нависнув броней над сшибленным, распростертым бойцом, танк, крутанувшись, как букашку подошвой сапога, плющил и растирал оземь тела и, выцелив следующего, устремлялся вдогон новой жертве.

Павлу повезло. Сообразив, что танк в воду не полезет, он рванулся в сторону клочка камышовой заросли. С ходу влетел в какую-то заболоченную прогалину, забрался по шею в тину.

Около трехсот раздавленных, изувеченных тел осталось лежать на том кровавом поле под Столбцами.

Глава вторая

Ночью с северо-запада пришло первое, по-настоящему осеннее, холодное ненастье. Пошел дождь. Вначале крупный, сильный, с шумом и гулом обрушившийся на расположение батальона, потом — мелкий, накрапывающий, однообразный и никлый, как все скучные и нудные, затяжные осенние дожди.

Проснувшись, как обычно, около шести часов, Павел увидел в окошке вместо привычной сереющей рассветной мути черное провальное пятно ночной темени. Засомневавшись, чиркнул спичкой, высветил циферблат наручных часов: без четверти шесть. Как и должно быть. В семь — завтрак, а к его окончанию Павел намеревался быть в первом взводе у Сахно. Пообщаться с людьми, присмотреться, прочувствовать обстановку.

Помахав руками и поприседав для разогрева — помещение выстыло, пора было подумать об отоплении, — Павел побрился, привел в порядок обмундирование, собрал и поместил в полевую планшетку все газеты — на раскурку солдатам. Отдельно, чтобы не искать, положил свежий, четырехдневной давности, номер «Красной звезды» со сводкой Совинформбюро. Набил доверху, под завязку кисет махоркой. Что еще? Кажется, все.

Ровно в семь, отдав Тимчуку распоряжение заниматься вместе с Тумановым и Богдановым сооружением печного обогрева, вышел на улицу.

Дождь, по-видимому, зарядил надолго. Он то припускал рысисто, наверстывая упущенное, вспучивал и взбурливал клокотливые ручеистые потоки, стремящиеся вниз, к залуженным низинам и впадинам, то смирялся, переходил на крап, сыплясь сверху мелкой, изморосной взвесью.

Дорога раскисла, накатанные колеи осклизли, стали липкими и скользкими. Побалансировав некоторое время на разъезжающихся ногах, Павел свернул на травянистую обочину. Необходимость страховаться, удерживая равновесие, отпала, но идти легче не стало. Сапоги по щиколотку вязли в хлипком месиве, на каблуки и задники налипали комья грязи, освобождаясь от которых приходилось то и дело резко вздрыгивать ногами.

У входа в землянку как мог тщательней отскреб и отстукал подошвы об обломок бревна, отряхнул от воды набухшие, отяжелевшие полы плащ-палатки и, откинув висевшее на входе трофейное одеяло, шагнул внутрь.

Солдаты, рассевшись на нарах группами по пять-шесть человек скребли ложками по котелкам, оставили без внимания появление командира. Приняв рапорт дежурного, все же подал команду «Вольно!». Привыкая к полумраку двух коптюшек, поискал глазами Сахно. Но тот и сам уже поднимался с боковых нар ему навстречу.

Признав в троих штрафниках, в обособленном сообществе с которыми делил общий стол взводный, знакомые лица блатняков, по иерархическому воровскому установлению полуцветов — промежуточной прослойки блатного мира, чье достоинство выше и весомей рогатиков, сявок, работяг и прочей уголовной мелкоты, но не авторитетней Сюксяя и других воров в законе, Павел с трудом удержался, чтобы не вспыхнуть и не дать разыграться возмущенным чувствам. Самого Сюксяя, кстати, ни среди окружения Сахно, ни поблизости он не приметил.

От Сахно не ускользнула перемена в настрое и направлении мыслей ротного. Павел его реакцию тоже уловил. Оба понимали, что открыты и доступны друг другу в истинных суждениях.

— Автоматы получил? — подавляя неудовольствие, сдержанно поинтересовался Павел.

— Нет еще. После завтрака пошлю людей.

— Я же сказал, чтобы получили вчера.

— Получим. Что за дела. Сегодня и к изучению приступим.

— Срок — два дня. Проверю лично.

— Невелика премудрость. За два дня я из них вот таких автоматчиков сделаю, — Сахно показал большой палец. — На большой с покрышкой!

— Не забудь про список личного состава. Представить к четырнадцати ноль-ноль, — напомнил Павел.

Сахно расслышал в его голосе обидные, усмешливые нотки.

— Не заводись, ротный. Все будет чин чином.

— Ты не выполнил приказ, — жестко осадил его Павел и, отвернувшись, шагнул в проход. Больше говорить было не о чем.

Завтрак подходил к концу. Кое-где к потолку потянулись густые махорочные дымы.

Павел призвал солдат к вниманию.

— У кого есть вопросы, прошу подсаживаться поближе. А то и лиц в темноте не разглядишь.

— Нас, гражданин начальник уже глядели-переглядели и судьи, и прокуроры. И чтоб не забыть, фотки на память поснимали, — спрыгивая с нар в проход, с присущей блатнякам рисовкой отзывается высокий белобрысый детина с цыганской серьгой в ухе.

— Гражданин начальник! — перебивает его другой, сытый, басовитый голос, принадлежащий чернявому бритоголовому штрафнику в немецких сапогах с широкими голенищами. — У вас случаем не найдется листка бумажки для письма? А то вон Фомич, — тычет он пальцем в соседа, — жалобу на начальника Камлага написать хочет. Ему в нарсуде пятерик отдаленных табурей приписали, а начальник его своим произволом в штрафняк толкнул. Фомич хочет по закону свой срок на лесоповале оттянуть. Штрафняк ему не в цвет, в приговоре не записано…

Павел смерил обоих пристальным ироничным прищуром:

— Впредь попрошу обращаться строго по-уставному: гражданин командир роты или гражданин ротный. Это раз. Все ваши лагерные байки я знаю наперед. И все остальные сыты ими по горло. Это два. Вопросы задавать только по делу.

— А как насчет табачку, ротный? Бедуют мужики.

— Я всего лишь командир роты, нормы довольствия не устанавливаю. Своей властью могу подкинуть во взвод трофейный пулемет и пару ящиков гранат. А что касается табака… Если у кого после завтрака нечего закурить — смоли курачи.

Он извлек из кармана припасенный кисет с махоркой и, поискав глазами — кому? — протянул его сидевшему с краю немолодому, заросшему щетиной исхудалому штрафнику, определив по загрубелым костистым рукам — работяга и скорее всего колхозник Солдат заторопился, полез в нагрудный карман за бумагой, но закурить не успел.

— Эй ты, тютя, дай-ка сюда кису! — Изящный небрежный жест, и кисет повис на тесемках в руке у белобрысого с серьгой в ухе штрафника. — Потом вместе закурим, — снисходительно пообещал он безмолвно внимавшему солдату. — А то начальник ждать не любит, — белобрысый переправил кисет за спину в услужливо подставленные руки. — Ты, ротный, к нам почаще заглядывай. У нас тоже найдется чем угостить, — он уже протягивал Колычеву, самодовольно ухмыляясь, пачку «Беломора» с торчащим кончиком предупредительно выщелкнутой папиросы.

Кровь толкнулась в голову. Подкуп, задабривание тюремной обслуги и лагерного начальства одновременно с откровенным бесцеремонным насилием и жестокостью, насаждаемыми против остальной, «фраерской», части заключенных, — не только отличительная черта поведенческого кодекса ворья на зоне, не только и не столько первое правило и норма жизни, но основной закон и главное условие их арестантского бытия. Так они добиваются лучших условий для себя.

Дать взятку начальнику и заручиться его покровительством, «наколоть» фраера, подвергнуть его физическому унижению и принуждению, отобрать у него все лучшее — святое дело, предмет особой воровской доблести и бесконечных хвастливых россказней в кругу подельников. В искусстве «купить» фраера блатняки большие мастера. Пачка «Беломора» — пробный камешек Интересно, во сколько пачек оценивает белобрысый его, Колычева?

Павел поднял медленный тяжелый взгляд от пачки «Беломора» на лицо белобрысого: чистое, гладкое. Теперь он уже разглядел на нем и офицерскую гимнастерку, и хромовые сапоги — такие же, как на Сахно.

Несколько секунд длится томительная немая пауза, во время которой Павел и белобрысый обмениваются изучающими красноречивыми взглядами.

— Фамилия? — наконец требует Павел.

— Штыров.

— Кличка?

— Рисуешь, начальник? — недобро осклабился белобрысый.

— Кличка?

— Штырь, — с горделивым вызовом назвался штрафник, уверенный, что кличка-то его Колычеву наверняка известна. Должен быть наслышан.

— Трое суток ареста. За нарушение воинской дисциплины и порядка. А махорку верни на круг.

Белобрысый, не отводя от Колычева сузившихся, с непередаваемой наглинкой глаз, сделал знак за спиной. Из глубины тотчас показался передаваемый по цепочке наполовину опорожненный кисет.

— Ты чё, ротный! Крыша едет?…

— Пять суток ареста, — спокойно, но твердо добавил Павел, демонстрируя готовность наращивать счет.

Белобрысый задохнулся от приступа бессильной ярости, но предпочел вспомнить уставной порядок.

— Есть пять суток ареста. Но… — встретив холодную непреклонность Павла, сник Сподобился отдать честь, приложившись пятерней к пустой голове.

— Сильна новая метла, даром что своя, — раздался за спиной чей-то знакомый басовитый возглас. — Смотри, как бы не обломалась…

— Кто сказал?

— Ну, я, — спрыгивая с нар в проход, представился все тот же невысокий чернявый штрафник в немецких широкораструбных сапогах.

— Фамилия?

— Конышев.

— Кличка?

— Кныш.

— Трое суток ареста. За нарушение воинской дисциплины и порядка.

Штрафник злобно сверкнул глазами, но «нарываться на комплимент» не стал.

— Командир взвода Сахно! — повыся голос, приказал Павел. — Распорядитесь об отправке штрафников Штырова и Конышева на батальонную гауптвахту. Об исполнении доложить лично.

В последующие сорок минут Павел ознакомил людей с последней сводкой Совинформбюро, положением в батальоне, обрисовал задачи роты и взвода на ближайшие дни. Но итогом общения остался неудовлетворен. Не удалось, как хотелось, вызвать в штрафниках ответного отклика и интереса. Все его попытки разговорить, приблизить к себе аудиторию наталкивались на безучастное внимание, с которым обычно отбывают время на заорганизованных собраниях и мероприятиях с обязательным, принудительным присутствием.

«Твое дело говорить, наше — слушать», — читалось на лицах солдат. Не более того.

Попрощавшись, Павел задержал шаг около крайнего штрафника, которому передавал кисет с махоркой.

— Как фамилия, солдат?

— Кузнецов. Александр.

— Выйдем-ка на улицу, потолкуем.

Прихватив шинель, солдат вышел за ним следом.

Павел предложил ему сигарету, закурил сам.

— Вольная жизнь у блатных во взводе?

— Жируют, сволочи, — мрачно подтвердил солдат. — И на кухне у них блат, вся гуща им достается, и по ночам где-то шастают. Все время чего-то делят, прячут, грызутся…

— А Сахно что?

— Сахно им не препятствует, они у него в дружках ходят, — говоря так, солдат опасливо посматривал на вход в землянку. И эта опаска больше, чем слова, убедила Павла в том, что обстановка во взводе еще тревожней, чем он предполагал. Во взводе, похоже, как на зоне, верховодили уголовники.

Павел намеревался расспросить солдата подробнее, но одеяло на дверном проеме заколыхалось, поползло в сторону. На ступеньках появился разгоряченный Сахно.

— Зря драконишь, ротный! Только людей против себя восстанавливаешь… Чё ты взъелся-то? Нормальные мужики. Урки, правда. Ну, так они все такие, с заскоками.

— Порядок во взводе должен быть, а у тебя — шалман.

— Да брось ты… Расслабились слегка мужики, по погоде. А так… В бою себя не хуже других показали. Службу знают.

— Не знают и знать не хотят. Сами по себе гуляют, как на зоне.

— Хочешь сказать — у тебя они другие? По струнке, что ли, ходят?

— По-разному ходят, — не стал отрицать Павел. — Но и получают по заслугам. А у тебя я этого не вижу.

— Да говорю же… погода. Расслабились слегка.

— Не в погоде дело — в тебе! Здесь не лагерь, и ты не лагерный начальник чтобы с ворами цацкаться. Ты — командир Красной Армии, и порядки во взводе должны быть воинские, уставные, а не лагерные, где непонятно бывает, кто под кем на самом деле ходит: воры под начальником или начальник под ворами.

— Не понял. Я в лагерях не сидел и порядков лагерных не знаю. Что ты вообще этим хочешь сказать?

— Тут и говорить нечего. Если у командира общий стол с ворами — значит, нет для них ни командира, ни дисциплины.

— Ерунда! Если что — прижму хвост, никуда не денутся.

— Не прижмешь, Сахно. Если поведешься у них на поводу, а ты, я вижу, уже ведешься, — тебя прижмут, а не ты их. Не знаешь ты урок, не обольщайся. Им только покажи шею, а хомут они мигом накинут. Чует мое сердце — подведут они нас под монастырь. И тебя, и меня.

— До сих пор не подводили и в бою за чужими спинами не прятались…

«Менять нужно Сахно», — размышлял Павел, направляясь в четвертый взвод к Ведищеву. Теперь у него не оставалось никаких сомнений: Сахно повязан услугами блатняков. Расстались они не по-доброму, ни тот, ни другой обвинений противной стороны не принял. Разошлись непримиренными, пообещав друг другу на повышенных тонах «посмотреть, что дальше будет».

* * *

После обеда, пристроившись за столом, занялся изучением представленных взводными списков личного состава. Начал с первого взвода.

У Сахно в графе «краткая характеристика» не нашлось ни одного отрицательного, неблагожелательного отзыва. Против каждой фамилии значилось одно-двухсловное заключение без намека на какую-либо претензию. Ни одной паршивой овцы. Прямо-таки образцово-показательный взвод.

Самая нелестная оценка, на какую сподобился взводный, — «сойдет». Даже своего прихлебателя Сюксяя удостоил солдатской доблестью: в бою надежный. Хотя Веселов, Павел знал это доподлинно, принимал участие всего в одном боевом эпизоде. Остальное время отсиживался в землянке, караульным при вещмешках и шинелях.

Не утрудил себя Яков Петрович ни должностной обязанностью, ни объективностью суждений. Бумага для отмазки. Ни с кем из подчиненных отношения портить не захотел и, надо полагать, не в последнюю очередь — в пику ротному.

Павел предполагал, что часть характеристик будет именно такой: набором принятых, расхожих формулировок, приблизительных и обтекаемых. Но чтобы все без исключения? Лишь одну строку, против своей фамилии, оставил взводный незаполненной. На усмотрение Колычева: мол, думай что хочешь, а я себя знаю.

У Грохотова наоборот. Ни одного стоящего солдата во взводе не оказалось. Все с недостатками и родимыми пятнами: «трусоват», «морально неустойчив», «ни то ни се», «паникер», «вор и мерзавец», «тварь конченая», «бандюга и смертоубивец»… Только о себе написал целой, едва вместившейся в отведенную строку фразой: «готов честно выполнить любой приказ».

— В тебе-то я не сомневаюсь, гражданин Грохотов, — сказал вслух Павел, представив набычившегося Грохотова, выводившего с нажимом эти слова на бумаге. — А вот как быть с остальными? — И побежал глазами сверху вниз по графе характеристик, останавливаясь на самых-самых.

Бандюга и смертоубивец. Сукотин Иван Степанович, 1915 г. р. Курская область. Грабитель. Срок семь лет, судимость вторая.

Вор и мерзавец. Корнюшкин Борис Ильич, 1913 г. р., г. Ростов-на-Дону, статья 162, вор-карманник Срок три года, судимость третья.

Ни того, ни другого припомнить не смог. Видимо, не пересекались пока стежки-дорожки.

Следующим взял список Ведищева.

Абрамов Анатолий Филиппович, 1911 г. р., уроженец г. Горького. Слесарь. По Указу Президиума Верховного Совета СССР от седьмого августа 1932 года. За прогул — пять лет. Исключен из членов ВКП(б). Резюме последней графы: в бой не рвется.

Леличко Тихон Васильевич, 1915 г. р., Тамбовская область, колхозник, за хищение кормов. Срок три года. В бою твердый.

Дошел до Турищева Олега Ивановича, 1917 г. р. Москвич, хищение государственного имущества. Срок пять лет, судимость вторая. Удивила боевая характеристика: силен, зверюга, бесстрашный. Надо бы запомнить, при случае познакомиться.

Кстати, себя Ведищев отметил не менее грозной и экзотической формулировкой: в бою тигра. Буквально. Не тигр, а тигра. В этом весь Ведищев — легкий, импульсивный, ироничный, непредсказуемый. Невозможно сказать, куда в следующую минуту склонится, какое коленце выкинет.

Ответственней всех к делу подошел Маштаков. Уже по тому, что против каждой фамилии не по одной, а по две строки оставил, можно было судить, что каждое слово, прежде чем в них попасть, со всех сторон осмотрено было, выверено и взвешено придирчиво. Тем более интересно, что всех солдат своего взвода Павел знал наперечет. Чья оценка верней и глубже, насколько совпадает или отлично мнение преемника от собственного.

Сидорчук Тарас Прохорович, 1909 г. р., Томская область, бывший член ВКП(б), срок семь лет, дезертир из трудовой армии, а точнее — с лесоповала.

Колычев его историю знал, слышал лично от него самого. На таежном лесоповале довелось Сидорчуку работать вместе с немцами, высланными в августе 1941 года из Поволжья. Нормы выработки предельные, как для профессиональных рубщиков леса. А питание скуднее скудного. Хлеб и то, бывало, по пять дней не выдавали. Жилья вообще никакого, у костров сушились, у костров на лапнике спали. Люди обессилели, отощали, стали массово вымирать. А начальству хоть бы что, только норму выработки требуют.

Будучи членом партии, пошел Сидорчук к начальнику лесоповала с жалобой, а тот и слышать ничего не хочет: немцы — предатели, хотели восстание поднять, фашистов дожидались, оружие прятали. Дохнут? Ну и пусть дохнут, туда им, сволочам, и дорога. Собрал тогда Сидорчук свой сидор и пошагал таежной тропой в райцентр, в милицию. Решил, что лучше в тюрьму сядет. Там хоть крыша над головой есть и пайка хлеба обеспечена. Заключение Маштакова: дисциплинированный, исполнительный. В бою смел, инициативен. Панике не поддается. Может заменить командира.

Богданов Вячеслав Федорович, 1920 г. р., саратовец, образование семь классов. На фронте с марта 1942 года. Сержант. Накануне выписки из госпиталя по пьянке сломал челюсть хирургу из-за медсестры. Срок пять лет. Оценка Маштакова: самолюбивый, вспыльчивый. Службу знает, в бою стойкий. Закидал гранатами немецкий пулемет. Отходил последним. Танков не боится.

Лабутин Григорий Семенович, 1908 г. р., Саратовская область, образование общее — три класса церковно-приходской школы. Слесарь МТС. Срок — семь лет. Статья 58-я. Контрреволюционная вредительская деятельность…

Дойдя до фамилии Лабутина, Павел погрузился в отвлеченные размышления, не впервые приходящие на ум. Лабутин — земляк, из степного Левобережья, откуда родом сам Колычев. К землякам расположение особенное, и Павел хорошо знал этого солдата. Но не потому и, пожалуй, не столько потому, что земляк, сколько потому, что осужден по редко встречающейся в штрафном батальоне политической 58-й статье. Враг народа. Контра.

В перечне статей и уголовных деяний, за которые осуждены штрафники, 58-я статья, как кукушкино яйцо в чужом гнезде, инородная, непонятная, порождающая отчуждение. Вызывало недоумение, как вообще «политики» попадали в штрафной батальон, куда путь врагам народа по закону был заказан. В саратовской тюрьме однокамерником Колычева был осужденный по 58-й статье за восхваление немецкой военной техники полковник Никитин, орденоносец. Никитин страстно рвался на фронт, писал письма на имя Сталина и Калинина с просьбой отправить его для искупления вины кровью в штрафной батальон. Но получал отказы: фронт не для антисоветчиков.

«Политиков» во взводе у Колычева было двое. Лабутин и уралец Уколов. Оба — простые малограмотные работяги и, как понимал Павел, далекие от политики люди, никогда и ничего не помышлявшие против советской власти и тех деяний, в которых их обвиняли.

Солянская МТС, в которой работал слесарь-ремонтник Лабутин, завалила план уборки урожая. Погодные условия не благоприятствовали, изношенная техника часто ломалась, выходила из строя. Надо было кому-то отвечать. Под суд пошли трое ремонтников, которых обвинили в подрывной, вредительской деятельности, вменив самую страшную и опасную 58-ю статью.

Уколов — заводской токарь-универсал. Рассказывал, что в цехе, за станком, прихватило живот. Поторапливаясь к туалету, оторвал на ходу от подвернувшейся под руку газеты клочок бумаги. Использовал по назначению. А на обратной стороне оказался портрет товарища Сталина. Статья, понятно, 58-я. Неслыханное глумление над великим вождем.

Оторопь берет, не приведи, конечно, господи. Но ведь не по злому умыслу человек Неужто непонятно? Какие оба, к черту, враги народа. Не такими представлялись Павлу злобные враги советской власти. Вовсе не такими.

— Тимчук! — обернувшись к двери, громко позвал он.

— Слушаю, гражданин ротный.

— Тимчук, а ты у нас кто — не контра, случаем? За что в штрафной осужден?

Ординарец переменился в лице, в глазах метнулся страх.

— Да не виноватый я, гражданин ротный. Как перед господом на духу…

— Ну, это понятно, — остановил его Павел. — Здесь все, кроме уголовников, агнцы божьи. Кого ни послушай — все ни за что.

— Да не-е, зря не скажу — виноват я. Но не виноватый, понимаете. — Тимчук в отчаянии постучал себя характерным жестом по сердцу. — Шофер я, в автобате служил. В тот день меня с начпродом за продуктами занарядили. Мы с ним и раньше много раз ездили. Получили крупу и комбижир с махоркой. Шестнадцать мешков перловки, как сейчас помню. Сам и таскал в кузов. Назад уж повечеру тронулись. Доехали до Щекина. Село, значит, такое на нашем пути было. До части еще больше ста километров. Заночевали, как обычно, у хозяйки одной. Начпрод в дому, а я — в кабине. Спал вроде чутко, да и псина рядом на цепи злющая. Встал утром, воду, масло проверил.

Не чуял беды, пока в кузов не заглянул. Ну, заглянул, значит, и ноги отнялись: нет мешка с крупой, что крайним ставил. И двух ящиков комбижира недочет. Одному столько не унести. Двое или трое, выходит, тащили. Да и свои, видать, раз кобелина голос не подавал. — Тимчук тяжело, горестно передохнул. — Ну, а дальше известно — гауптвахта и вскорости трибунал по Указу тридцать второго года: десять лет и три года поражения прав. Ну, да на намордник кто внимание обратит, когда впереди десять лет лагерей. На суде говорил, если собака не гавкала, свои, значит, были. А мне сказали, раз не гавкала, значит, ты и толкнул. Хорошо, где-то наверху разобрались, по совести. Заменили Указ на статью. Аккурат и срок тоже наполовину скостили. Потому и в штрафной угодил, а с Указом не взяли бы, он наравне с 58-й статьей никаким помилованиям не подлежит. Я пока десять месяцев на камкарьере провел, уж и чаять перестал. Кажное утро голых да с биркой на ноге на подводы грузили. Досрочное освобождение по причине смерти. И больше всего их из контры, по 58-й статье которые. Кто агитацию против советской власти вел или на товарища Сталина покушался. Троцкисты всякие… Их в штрафной не брали, только у кого не больше пяти лет…

О том, что в штрафные подразделения могли направляться только те осужденные, чьи статьи допускали возможность досрочного освобождения, Колычеву известно не хуже Тимчука.

— Так, с тобой все ясно. Можешь заниматься своими делами.

— Есть заниматься делами.

— Что там у вас с буржуйками?

— До вечера установим.

Павел вновь уткнулся в списки личного состава взводов. В задумке было перекомплектовать отделения, переназначить некоторых командиров. Кое-кто в командиры случайно попал только потому, что жив остался. Перебирая фамилии, выписывал на отдельный листок тех, кого знал лично, кого видел в бою или о ком слышал и считал необходимым познакомиться поближе.

Воинство пестрое, но если верны предположения комбата, это цветочки, прибытие ягодок следует ожидать с очередным этапом.

Сосредоточившись на отборе и расстановке вероятных кандидатур, не услышал появления за спиной Грохотова. Егор молча, без доклада прошел к столу, тяжело, как больной, опустился на стул. Надо произойти чему-то чрезвычайному, чтобы Грохотов по собственной инициативе к командиру на разговор пожаловал.

Павел приготовился слушать.

— Вы, гражданин ротный, хотите, чтобы мой взвод боевой приказ мог выполнять?

— ?

— Тогда заберите от меня двоих бандюг. Хоть к стенке тварей ставь, всю дисциплину во взводе разлагают. Банда Махно какая-то, а не взвод…

— А вы кто в этой банде, Грохотов, — атаман, командир или сбоку припека? У вас власти не хватает дисциплину навести?

— Не хватает, — насупливаясь, возразил Грохотов. — Если только бошки поотрывать… А человеческого языка не понимают.

— И кому, по-вашему, я этот подарок должен преподнести. Маштакову? Ведищеву?

— А хоть кому. Христом богом прошу: заберите бандюг. Тогда и дисциплину спрашивайте.

— Слушай, Егор, — перешел Павел на «ты». — Вот ты говоришь — банда. Ну, неправда же. Смотри сюда, — постучал он пальцем по списку личного состава, — у тебя во взводе — двадцать три штыка. Из них трое — бывшие члены партии, девятеро — комсомольцы. Это же сила. Работай с людьми, формируй здоровое ядро.

— Одно название, а не члены партии. Пикнуть боятся.

— Раз боятся — значит, опоры в тебе не видят. Я с этого начинал. Сплотить людей вокруг себя надо, уверить, что без защиты не останутся. Ты вообще-то с людьми говорил, обращался к ним? Ведь не говорил… В одиночку пыжишься.

— Слова все это. А дисциплина сейчас нужна.

— Отправь под арест суток на пять.

— Лыко да мочало, начинай сначала. Забери, ротный. У тебя во взводе бандюг не осталось. Я знаю.

— Придут с пополнением, распределю, чтоб у всех поровну было.

— Забери этих. Не доводи до греха.

— Других вариантов нет?

— У меня нет.

— Тогда шлепни.

— Как это?

— Да так, молча. Как комбат делает. И рецепт один: до первого боя числить в строевке.

— Сравнил с комбатом. А мне опять под трибунал, что ли?

— Не будет никакого трибунала. Все равно дальше штрафного посылать некуда.

Грохотов, насупясь, уставился на Павла недоверчивым прищуренным взглядом, словно хотел разглядеть в нем подтверждение тому, что услышал, и убедиться, что не ослышался и понял все правильно. Несколько секунд он боролся с сомнениями, привыкая к мысли, что ротный, оказывается, не только допускает, но и прямо указывает путь, свернуть на который он как раз и опасался.

— Доведут — и шлепну! — наконец с мрачной решимостью пообещал он, выставляя на стол пудовые кулачищи. — Все равно конец один.

* * *

— Ротный! Мужики! — тонкий, срывающийся от возбуждения голос Туманова врывается в блиндаж, поднимает с мест его обитателей, прежде чем сам он, ошалелый, задохнувшийся от бега, вваливается в тамбур. — Мужики! Там бабский этап прибыл. Айда смотреть!

Богданов с дымоходным коленом в руках поднимается от приспосабливаемой под буржуйку металлической бочки.

— Поосторожней на поворотах, дядя, — в обычной своей грубоватой насмешливой манере предупреждает он. — Какие еще бабы? Чего мелешь-то?

— Ниче не мелю, — обиженно шмыгая носом, возражает Витька. — Бабы. Штук сорок Штрафнички. Счас на площадь их, к штабу, повели, своими глазами видел.

— Тебя вообще-то куда посылали? Мы тут ждем, ждем… — Сохраняя напускной придирчивый тон, за которым в другой раз последовала бы словесная перепалка, Богданов, однако, бочком подвинулся к висевшей на гвозде шинели, поправил под ремнем складки гимнастерки.

— Точно своими глазами видел или сорока на хвосте принесла? — появляясь в двери, требовательно переспрашивает Павел, не менее остальных заинтригованный Тумановеким известием: до сих пор о женщинах-штрафничках слышно ничего не было.

— Как есть своими. Вот те крест!… — Витька истово перекрестился.

— Ну, смотри, если что, — пригрозил Павел. — Богданов тебя точно любить Родину научит, а я сделаю вид, что не заметил.

На площадь к штабу отправились втроем. Тимчука Павел оставил на хозяйстве, приказав вызвать к его приходу Ведищева.

Дождь прекратился, после полудня разъяснило, заметно потеплело. Витька, поспевая следом с Богдановым, все частил и божился, уверяя, что говорит как есть чистую правду, ничего не сочиняет — вот увидите! — а Богданов, занудливо противясь, грозился в ответ праведной местью, если тумановская простота снова окажется на поверку пустым брехом.

На площади у братской могилы уже толпился и гомонил любопытствующий народ. Все поглядывали в сторону штаба, где против крыльца стояла коротенькая — человек двадцать — шеренга солдатского строя. И правда женского.

— Во, бабы! Видите? — обрадовался за спиной Туманов. — Чё я говорил?

Приметив издали в одиночку перекуривавшего соседа — командира первой роты капитана Федора Корниенко, Павел направился к нему.

— Что за цирк?

— Медперсонал. Санинструкторы.

— Тьфу, черт! А мне сказали — штрафнички.

— Кто тебе такое сбрендил? Кстати, с тебя причитается.

— Заглядывай после отбоя. Сто грамм наркомовских, так и быть, выставлю.

— Наркомовскими не отделаешься, — блеснул золотым зубом Корниенко. — Сто грамм — это за звание. А за должность — готовь коньячок.

— Идет.

— А ничего вон та деваха, смотри! Младшенький лейтенантик которая.

— Эти б ножки да мне на плечи! — поддержал сзади чей-то мечтательно-стонущий голос.

— Пиши заявку комбату. Красавец мужчина, два ордена — не откажет. К третьему представлен. — Павел намекнул на третий орден — Красного Знамени, к которому Корниенко вместе с командиром пятой роты Доценко был представлен. Оба, кстати, двумя неделями раньше получили очередные, капитанские, звания.

Корниенко уловил его потайную тоску:

— Не плачь, скоро и ты свой назад получишь. А может, и второй в придачу прихватишь.

Павел не лукавил. Корниенко и впрямь красавец мужчина. Яркий тонколикий брюнет, черноглазый, с удивительно чистой, нежной, прямо девичьей кожей лица, отливающей после бритья глянцевой синевой. Со всех сторон благополучный. На фронте два года, и ни единой царапины. Семья — жена с дочерью как жили до войны в родительском доме в Челябинске, так и живут.

— Где же комбат-то?

— У себя. Прихорашивается, наверно.

Ожидание затягивалось. Минуты шли, а комбата все не было. Наконец он появился на штабном крыльце в сопровождении начальника связи старшего лейтенанта Зобова и командира взвода охраны Сачкова. Спустился по ступенькам на землю, к строю прибывших медиков.

— Товарищ майор, — выступила вперед старшая команды с погонами старшего лейтенанта медицинской службы, — команда медперсонала в количестве восемнадцати человек прибыла в ваше распоряжение для прохождения дальнейшей службы. Старшая команды старший лейтенант Ирина Маркина.

— Вам, старший лейтенант, известно, что вас направили в штрафной батальон? — тихо, но различимо, качнувшись с пятки на носок, вкрадчиво спросил комбат.

Площадь затаила дыхание.

— Так точно. Известно.

— О том, что солдаты — бывшие зэки, вы тоже знаете?

— Да, знаем. Но мы медики, должны оказывать медицинскую помощь всем, кто в ней нуждается. Это наш долг.

— Про клятву Гиппократа и про долг мы тоже наслышаны, — взгрустнул Балтус. — Но штрафной батальон потому и штрафной, что личный состав как раз преданностью долгу и не отличается. А потому первым, кому потребуется здесь помощь, так это вам. А у меня нет ни лишних людей, ни лишнего пулемета, чтобы обеспечивать вашу охрану. В штрафном батальоне нужны медики-мужчины. Вам и вашей команде, товарищ старший лейтенант Ирина Маркина, здесь не место. Возвращайтесь назад и доложите своему начальству: комбату Балтусу вы не нужны!

Так обмануться в ожиданиях! Площадь взроптала. Такой подлой неблагодарности простить комбату она не могла.

— Эх, комбат! Ну, комбат! — застонал за спиной знакомый голос, тосковавший раньше по женским ножкам. — Не надо, видите ли, ему! Может, и не надо… А нам чего? Яйца уже квадратными стали, по пуду весят_.

— Как пулю в лобешник закатать, так это он ментом. Раз — и в дамках! Гад натуральный… Бесплатно же дают!

— Не-е, ты погляди! Глянь, глянь, чего делает, вражина, а?! Издевается!…

Балтус между тем с непроницаемой маской на лице медленно прошелся вдоль шеренги медиков, пристально вглядываясь и отыскивая в лицах одному ему понятные физиогномистические приметы.

Возвратясь к середине строя, указал пальцем:

— Вы, вы и вы! Три шага вперед.

Из строя вышли две самые возрастные и внешне невыразительные особы, а также третья — бесполое мужеподобное существо с плоским, азиатским типом лица и мощным квадратным — метр на метр — мужским торсом.

— Вы кто, представьтесь, пожалуйста, — обратился к ней Балтус

— Военфельдшер старшина Мамазинова, товарищ майор.

— До армии где работали?

— Фельдшером на золотоприиске. В Сибири, на Лене.

— Крови не боитесь?

— Я, товарищ майор, ко всему привычная. У нас там врачей и больниц нет. Одна я и за хирурга, и за акушерку. А народ у нас разный, варнаков тоже хватает. На всякие раны насмотрелась — и от огнестрела, и от поножовщины.

— Хорошо, — удовлетворенно произнес Балтус. — Вы трое остаетесь в батальоне. А остальные, товарищ старший лейтенант Ирина Маркина, — обращение к старшей команды Балтус выделил голосом с ироническим подтекстом, — возвращаются назад. Но прежде прошу всех в штаб, начальник штаба позаботился об обеде для вас. С тем и прощаюсь.

Балтус удалился. Сачков и Зобов изобразили радушие принимающей стороны.

— Хоть бы одну помоложе оставил, — удручался Туманов, когда все трое возвращались назад. — Самому б в постель такую образину подложить — небось охренел бы…

— А мне все равно, какую драть, — с мечтательной готовностью согласился Богданов, — лишь бы шевелилась.

— Чё, и на эту бы полез? — изумился Витька.

— Да пошел ты, салага…

* * *

В блиндаже Павла дожидался Ведищев. Щерится в полунасмешливой сочувственной улыбке:

— Облом, ротный?

— Да уж Не ко двору товар пришелся.

— Я было в пустую землянку забрался, письмишко черкануть собрался. Ну, сижу, пишу себе. Слышу — тревога. Братва ломится к штабу, аж земля дрожит. Подхватился и — во взвод. Залетаю в землянку, а там человек шесть преспокойно на нарах валяются и ухом не ведут. «Чего прохлаждаетесь?!» — кричу. А Карякин, знаешь ты его, шофер горьковский, давно уж он в штрафном, нам, говорит, без надобности. «Чего, — говорю, — тревога без надобности?» — «Бабы». — «Какие бабы?» — «А баб из лагерей в штрафной пригнали, вот все и побежали смотреть». К тебе заскочил — Митькой звали. Тимчук говорит: «В бегах». Вроде как поперед всей роты в атаку рванул…

— Я, ладно, — в атаку. А ты по землянкам прятаться? Хорош взводный.

— Зачем вызывал-то?

— Как у тебя обстановка во взводе? Ко мне Грохотов приходил. Не управляется он с уголовниками.

— Нормально вроде. У меня не побрыкаешься, враз узду на морду накину. Да и костяк из крепких ребят подобрался. В обиду себя не дают. А что, Грохотов помощи просит?

Павел ушел от прямого ответа, передумав делиться подробностями разговора с Грохотовым, и, порасспросив для порядка о том, как организовано изучение трофейного оружия, Ведищева отпустил.

Перед отбоем к нему заглянул Туманов. Плотно притворил за собой дверь, затоптался в стеснении у порога.

Павел насторожился. Чего еще приключилось?

— Слышь, Паш… Ты это… друг все же?

— Ну, не тяни резину. Чего мямлишь?

— Вообще-то мне молчать приказали…

— Ну так молчи громче.

— Дак, это… Ночью меня в особняк таскали. Сказали, что комбат вызывает, а сами в кабинет к оперу спровадили, который «Смерш» по-нонешнему называется. Он предупредил, чтоб не вякал.

— Дальше, дальше.

— Вежливый такой. Садись, говорит, Виктор Тимофеевич, закуривай. Коробку «Казбека» пододвинул. «Ты связным у ротного?» — спрашивает. «Ага, — говорю, — седня первый день». Так вот, говорит, Туманов, ты свою вину искупил, чистый теперь. Значит, нам должен помогать. Для чего особые отделы в армии созданы, наверно, знаешь. Должен понимать, что мы контру всякую должны обезвреживать, жалу змеиную вырывать. В штрафном батальоне, мол, люди разные собраны, а ты по всем взводам ходить будешь. Много разговоров разных услышишь. На фронте никому верить нельзя. Есть здесь такие, кто на ту сторону к фашистам перебежать целит. Есть, и мы их знаем. Всех под колпаком держим. До времени. Есть и такие, кто листовки немецкие читает и другим передает. Кто брехню разную про партию, власть советскую или товарища Сталина распускает. Анекдоты рассказывает. «Так что ты должен делать как бывалый воин и сознательный комсомолец?» Я сижу, помалкиваю. «Думаю вот, какую бумажку вам должен нести». А опер опять за свое. Дескать, много среди нас врагов, и все на себя разные маски нацепили. А Родина тех, кто врагов разоблачать помогает, не забудет. Ты, спрашивает, хочешь помочь? Что я — глупый? Со всем, говорю, удовольствием, врагов-то.

Только, говорю, с головой у меня не все в порядке и писать не умею. Родители у меня пьяницы, туго соображаю. В дурдом на проверку отправляли. А он говорит: «Это когда было? Если б на голову слабый был, так в дурдоме б и остался». Ты, говорит, слушай и записывай все, что услышишь. А мы разберемся. На должности и звания внимания не обращай. Враги — они везде замаскированные. Тухачевский с Блюхером в маршалы пролезли, твари. Так вот, ты вместе с Колычевым живешь. И к его разговорам прислушивайся. Особенно когда с комбатом разговаривать будут…

— С Балтусом?

— Ага. А чё, говорит, — латыш. А они у немцев служат. И тебя ротным назначил. Нечистое дело, подозрительно…

Павел не смог сдержать эмоций: куда ни шло подозревать его, Колычева, но комбата?!

— Черт знает что, совсем с ума посходили, что ли?!

— Еще сказал, что скоро этап придет. Так там полно изменников родины будет и полицаев. Власовцы, словом. Так примечать надо, кто из них немцев хвалит. Кому в оккупации вольно жилось и кому колхозы не по нутру. Я говорю, воры всех легавых и придурков в бога мать кроют… И комбата, и ротных на чем свет матерят. Он аж скривился весь от моей непонятливости. Как ты, говорит, не понимаешь: воры — они наши, не вредные. А те — контра, недобитки вражеские. Воры твоего ротного ругают — вот пусть он с ними и разбирается. Ты к таким, как Махтуров или Грохотов, прислушивайся. Эти грамотеи, опасные. Я, Паш, потому тебе так подробно рассказываю, что ты лучше меня в его словах разберешься. Я писать не умею, а память у меня хорошая. Бог троим нес — мне одному досталась.

— И какие еще сведения на меня или комбата ты ему передавать должен?

— А Рыскалиев по батальону шастает. У него и бумага, и карандаш есть. Под казаха тупорылого косит. Вроде как ни читать, ни писать не умеет. Подойдет ко мне, вроде как письмо попросит написать, вместях и сочинять должны.

— Ну, да, ты у нас писарь знатный, — развеселяясь, недобро съязвил Павел, — это они в цвет угадали. Пока каракули свои нацарапаешь, устанут Ждать.

— Как писать, меня опер тоже обучил. Выложил руку на стол и говорит: вот, мол, ладонь, на ней пять пальцев. И донесение из пяти пунктов должно состоять. Первое — где дело было. Второе — когда, третье — кто присутствовал, четвертое — кто, акромя меня, подтвердить сможет, и пятое, самое главное, о чем речь шла. Подробно оперу обрисовать надо. Ну, к примеру, что Богданов к немцам бежать собрался или Тимчук в нашу победу не верит. Агитирует, чтобы мы с тобой в плен сдались. Или немецкую технику хвалит. А подписку ему, что я вроде секретный сотрудник, я не дал, против шерсти мне это…

Павел невольно о Лабутине с Уколовым вспомнил. Вот, значит, как контриков органы делают. Так любого под статью подвести можно.

— …Дурачком прикинулся, сказал, что сильно подумать треба. Он опять перекривился, но понуждать не стал. Махры две пачки отвалил и припугнул, конечно. Мол, о нашем разговоре молчок Не то худо будет, у меня везде свои глаза и уши есть.

— А может, зря подписку не дал? — подначил Павел. — Знать никто не знает, а ты любому подлянку кинуть можешь. Взять того же Кравчука. Сам говорил, что поперек горла он тебе. Ты бы со мной или с Тимчуком мог договориться втихаря. Ты оперу бумажку, а мы с Тимчуком подтвердили бы, что Кравчук к немцам податься собрался. Листовку с пропуском прячет. И все — нет Кравчука, под распыл пойдет. Как тебе такой вариант?

— Ты чё, ротный, — обиделся Витька, — за дешевку меня держишь, что ли? Если Кравчук мне поперек горла — я сам с ним разберусь, без свидетелей. Сопатку намылю, если что. Но в открытку.

— А если Кравчук подписку оперу даст и тебя или меня таким же макаром под сплав пустит. Тогда как?

Витька сморгнул глазами, насупился. По-видимому, подобный оборот событий им даже не предполагался.

— То-то же, — подытожил Павел. — Значит, так Ты мне ничего не говорил, я ничего не слышал. Разговора не было. А делать, чего опер велит, — делай. Пусть лучше ты стучать будешь, чем Харисов какой-нибудь. За меня не беспокойся, сдавай смело, об информации для опера я позабочусь. Только дурачком особо не прикидывайся, не переигрывай. Пусть верит. Мужикам тоже ни слова, — он показал глазами на тамбур. — Да примечай, с кем из наших Рыскалиев письма писать будет. Понял?

— Я давно все понял, — вскинув горделиво голову, возразил Витька. — И не больная у меня голова… Я б таких гадов, что людям срок пришить помогают, живьем на костре поджаривал. Чтоб не сразу сдох, а на огне покорчился. Ладно, я неграмотный, но вот ты, ротный, ты ж мужик образованный — скажи: ну, почему таким падлам верят?

«Кто бы самому разъяснил!» Павел потянул ремень из пряжки, сбросил портупею.

— Все, на сегодня хватит. Отбой!

* * *

Мутное размытое пятно луны едва сереет сквозь сплошную, грузно волочащуюся дождевую наволочь. На лысом взгорке между наезженным большаком и развалинами водяной мельницы в низине под жидким неподвижным светом горбится одинокая фигура часового. Пост дальний, на отшибе села. Взгорок — всхолмленный глинистый берег суходольной балки, поросшей лозняком и мелким ягодным кустарником. Отсюда, круто изогнувшись, балка, прорезая встречные лески и колки, уходит параллельно большаку к окрестным селам.

Из балки, как из трубы, тянет донной промозглой сыростью. Часовой зябко ежится, поднимает воротник шинели, поворачивается к балке спиной. У него зудит на погоду простреленное плечо. Он просовывает руку под борт шинели, накрывает ладонью прострел, пытаясь ее теплом успокоить ноющую боль. Пусто, ветрено по всему пространству вокруг. До смены караула еще часа полтора, не меньше.

Вдруг ухо часового улавливает сдавленный вскрик, порхнувший под оступ ноги, потерявшей земную твердь, шорох и треск ломающихся сухих стеблей под пластанувшимся телом. Часовой сдергивает с плеча винтовку и, ощетинясь штыком, напряженно всматривается и вслушивается в чернеющую полоску бурьянной поросли на подступах к взгорку. Но по-прежнему пусто и ветрено вокруг.

Может, показалось? Часовой опускает винтовку прикладом к ноге.

— Слышь, батя, — доносится из кустов негромкий осторожный голос. — Смотри в другую сторону. Мы пошарим по округе съестнуху и вернемся. А если поднимешь шухер — в следующее дежурство поймаешь пулю затылком. Понял?

Часовой в нерешительности медлит. До смены еще далеко, и наверняка он на мушке. Сколько их там? Не чаял после госпиталя угодить на службу с бандитами. Говорили, что батальон офицерский, а тут… Приняв решение, он забрасывает винтовку за спину и, отвернувшись, шагает вдоль берега, оставляя тыл открытым.

Пять крадущихся воровских теней возникают на фоне береговой кромки, срываются вниз, растворяются в темноте.

Главарь, не оглядываясь, скорым уверенным шагом уводит стаю все дальше вглубь. Когда пост остается далеко позади, замыкающий просит передышку:

— Кашира, привал. Курнем малость. А то уши пухнут.

Каширу точно колом в грудь останавливают.

— Башку оторву, гад! По кличкам не называть. Я — первый, ты — пятый. Понял?

Но привал разрешил.

— Третий, что у вас там за беспредел? Слух был, что нового ротного из вояк штрафных поставили?

— Битый фрей. Когти сразу распустил. Штыря с Кнышом на губу париться отправил.

— На перо его.

— Поставим! — неопределенно пообещал третий. — Под охраной ходит, гад.

Третьим был Сюксяй.

Глава третья

Богданов, сцепив замком ремень перекинутого через плечо автомата, идет сопровождающим за командиром роты. Павел слышит, как он, накоротке сменив ногу, распахивает борта шинели, освобождает грудь для вольной, глубокой затяжки чистым, росистым воздухом.

Утро на редкость погожее, по-летнему ласковое и сияющее. Вопреки опасениям ненастье отступило. В край вернулось позднее, недолгое, вероятно, благодатное тепло. Поднявшись над кромкой дальнего леса, медленно всплывает и рдевеет крупное, пунцово-красное, как половинка переспевшего арбуза, солнце. Безмолвная тишь и покой разливаются по округе, напоенной ровным, несильным и не жарким еще утренним светом. Лишь у ротной кухни гомонит, слетаясь стаями, прикормленное обнахалившееся воронье.

Посматривая вниз по побуревшему склону на курящуюся легким парком, отблескивающую водной гладью низину, Павел вспоминает. В эту пору в деревнях обычно выходили всеми домочадцами на картофельные делянки, рыли картошку. То-то радости было у продымленной кострами, перемазанной запеченными в золе картофелинами сельской ребятни.

Положив за правило начинать день с обхода взводов, Павел уже побывал у Грохотова и Ведищева и теперь направлялся к Сахно, оставив напоследок Маштакова. Сегодня третий, заключительный день, отведенный на освоение трофейного оружия. У Грохотова и Ведищева он не задержался. Там порядок А в землянке первого взвода — бедлам, мат-перемат и дым коромыслом до потолка. Часть бойцов, расстелив шинели на нарах, сборкой-разборкой «шмайсеров» занимается, а другая в карты азартно режется. Сам взводный болельщиком за спиной у картежников присутствует.

«Хоть бы наблюдателя для видимости выставил. Знает же, что ротный обязательно прийти должен. Нет, не скрывается даже. В открытую пренебрежение к командиру демонстрирует, пустым местом перед солдатами выставляет», — закипая злостью, подумал Павел, принимая доклад дежурного.

— Что здесь происходит, Сахно?

— Взвод заканчивает занятия по изучению трофейного оружия.

— И это ты называешь занятиями? А это что такое?! — он указал на режущихся в карты блатняков.

— Дополнительный стимул, ротный. Усвоил материал — свободен. Знаешь, как помогает? Наперегонки мужики рвутся. Экзамен лично принимаю.

И усмешечка гаденькая в глазах таится.

— Ты дурачка из себя не корчи и меня им не делай. Я тебя последний раз предупреждаю. Или ты наводишь во взводе воинскую дисциплину, или дальше с комбатом объясняться будешь.

— Нормальный процесс, ротный. Проверь любого.

Павел взял в руки ближайший «шмайсер», выцелил взглядом одного из картежников:

— Фамилия?

— Штрафник Андреичев, гражданин ротный.

— Ну-ка разбери и собери.

Солдат подхватил протянутый автомат, играючи, точными заученными движениями раскидал его на части и так же легко и быстро, без заминки, собрал. Победительно щелкнул затвором.

— Я же говорю, ротный: нормальный учебный процесс. И отстреляемся не хуже других. Вот увидишь. — Сахно вроде как недоумевал: очевидная же вещь!

Павел смотрел на полурасстегнутый ворот гимнастерки, из-под которого виднелась полосатая тельняшка, которая могла попасть в батальон только из лагеря, прибыв в сидоре какого-нибудь Штыря или Сюксяя, и понимал: надо ставить последнюю точку.

— Никак мы с тобой, ротный, общего языка не находим, — продолжал недоумевать Сахно. — Ну, чего людей уставами мордовать. Пусть отдохнут лучше.

«И не найдем», — подумал Павел, а вслух предложил выйти на улицу. Не выяснять же отношения со строптивым подчиненным на глазах у всего взвода.

— Вот что, Сахно. Неподчинения приказам я не потерплю. Это ты на своем продскладе мог выбирать, есть тебе колбасу или сыр с маслом. А здесь — без выбора. Ясно? Не хочешь — ставлю вопрос перед комбатом о снятии с должности. И карты сжечь, чтобы я их больше не видел.

Сахно только сверкнул глазами.

Карты — повальное пристрастие, неотъемлемая часть воровской жизни. Колода самодельных карт, как и нож, имеется у каждого вора. Урки большие мастера по их изготовлению. Способ изготовления карточных колод достаточно прост и доступен. Берутся листы газетной бумаги, склеиваются в два слоя с помощью клейстера, нажеванного хлеба, продавливаемого через тряпочку, просушиваются. Просушенные листы разрезаются остро отточенным ножом на карты. На лицевую сторону заготовок накладываются готовые трафаретки с изображением мастей. Масти наносятся опять же тряпочкой с размоченным в ней грифелем химического карандаша. Количество узоров обозначает достоинство карты. Два узора — валет. Три узора — дама и т.д. Играют урки один на один. Самые распространенные игры — бура и стос. Противостоять картежному разгулу сложно. Играют всегда и всюду: и в тылу, и на передовой.

Теперь ко всему набрались еще трофейных, немецких колод, во множестве отыскавшихся в каждом солдатском блиндаже. Отдавая распоряжение сжечь карты, Павел представляет, что распоряжение вряд ли может быть выполнено. Все равно что черпать воду вилами. И с этим можно было бы помириться, если бы урки играли только между собой и наказывали проигрышами друг друга. Но находятся простаки, на которых предостережение «С ворьем в карты не садись!» не действует. На кон выставляются не только деньги, лучшие вещи, табак, но и хождения в наряд, нормы выработки, предоставление услуг вслепую, то есть таких, о которых ничего не известно заранее, но исполнить которые, нередко дикие и извращенные, проигравший обязан по первому требованию. Действует железный принцип преступного мира: карточный долг свят! Люди попадают в опасную рабскую зависимость, становятся прислужниками и исполнителями грязных дел блатняков.

В своем взводе Павел игроков преследовал, воли запойному картежному разгулью не давал. Играли, конечно, втихаря. Но если попадались, пощады не знали.

Во взвод к Маштакову он так и не попал. По пути его с Богдановым перевстретил гонец — вестник Туманов. Путаясь в длиннополой шинели, Витька торопливо семенил навстречу:

— Ротный! Там пополнение прибыло. Мало только. Человек тридцать, не больше. И еще. Верблюдич на обед уху седня варит. Из свежей рыбы. Тут неподалеку мужики прудок надыбали. А в нем — карась. Комбат узнал, начпроду приказал рыбу на кухни сверх нормы отпустить. Ну, ребята постарались, полбестарки натарили. От пуза седня поедим…

Про Верблюдича с ухой Павел мимо ушей пропустил, а вот пополнение… Интересно. Заждались в батальоне маршевых рот, или, как их по-прежнему, по-лагерному, этапами называли. Да и этапом эту короткую шеренгу перед штабом с трудом можно назвать.

Похоже, ожидали комбата. Его неизменного ритуального действа, когда он, пристально вглядываясь в лица штрафников, обходил строй, а затем впечатлял вновь прибывших спичем о гуманности Родины, предоставляющей возможность искупить вину кровью, и о двух смертях для штрафников — героической и позорной.

Беглого взгляда достаточно, чтобы убедиться: лагерники, сплошь уголовники. К солдатскому строю непривычные. Стоят в шинелях нараспашку, руки в карманах. Лица гладкие и наглые. Вещмешки и сидора, конечно, под завязку. В них кубанки с красным верхом и матросские тельняшки обязательно найдутся.

У крайнего слева малого, раскосого, с перебитым носом, все пальцы на руках татуированные. На левой руке (почему на левой?) — два массивных золотых кольца. Рук не прячет, кольца — напоказ. А раз не опасается, значит, уверен: не он, а его должны бояться.

Привлек внимание также коротышка — метр пятьдесят в прыжке, но крепенький, налитой. У этого под застегнутым лишь на одну нижнюю пуговицу воротом гимнастерки, прямо на горловой впадинке, красуется массивный золотой крест с рубиновым камнем по центру. Что крест, что его обладатель — экземпляры, видно, редкие, штучные, расценил Павел, наблюдая, с какой подобострастной поклонностью ловит окружение всякий жест или реплику коротышки.

— Здесь людей нет, — вещал он внимающим его гласу. — Одни суки. Их мочить будем. Всю кодлу под юрцы загоним вместе с придурками.

Павел прошелся изучающим взглядом по всему строю. Может быть, хоть кто-то, вон тот, чернявенький, с офицерским ремнем, не из уголовной публики? Хотя нет. Тоже в наколках. Знакомая русалка зазывно улыбается с груди.

Но вот что странно. Подозрительно ведут себя местные, штрафбатовские блатняки. Ни один из них не подходит, как бывало прежде, к строю. Нет привычных по такому случаю теплых объятий, радостных приветствий, выкриков и прочего словесного мусора, который возникает в ходе общения между дружественными сторонами.

Местные кучкуются поодаль, перекуривают поврозь.

Словно незримая пограничная полоса пролегла между штрафбатовскими и этапными уголовниками. И те, и другие посматривают друг на друга косо, с нескрываемым холодком и даже враждебностью. Чего-то выжидают.

Впервые такое видеть доводилось.

Удивил и комбат: так и не появился. К зэковскому этапу вышли его заместитель и новоиспеченный ПНШ-2 капитаны Золотарев и Доценко.

Золотарев отдал какое-то распоряжение старшему команды, и весь этап повели, как выяснилось, в пятую, бывшую доценковскую роту, которая понесла в прошедших боях самые значительные потери.

Там, во взводах, осталось по десять-пятнадцать человек. И вот такой целиково уголовный довесок. Не позавидуешь командиру, который получит назначение на эту роту.

Не успела шеренга скрыться из вида, как на площадь подтянулась полнокровная маршевая рота. Сотни три-четыре бойцов, не меньше. И, невиданное дело, все в добротном новеньком обмундировании, в желтокожих американских ботинках и армейских перчатках. Контингент явно не лагерный. Судя по говору — большинство украинцев. Мобилизованные с освобожденных территорий.

Командир команды, старший лейтенант, построил свое воинство в колонну по четыре, подравнял первый ряд, заставил подтянуть ремни, поправить шапки-ушанки и поспешной трусцой направился в штаб с докладом.

Вскоре он появился на штабном крыльце в сопровождении большой группы офицеров, среди которых Павел разглядел начальника особого отдела, начальника связи, интенданта, командира взвода охраны, старшего писаря. Не было среди них почему-то начальника штаба.

Возникла заминка.

— Я жду команды «смирно», товарищ старший лейтенант, — недовольным тоном проговорил Балтус, поворачиваясь в сторону командира маршевой роты, который непростительно замешкался у него за спиной.

Старший лейтенант вприпрыжку спустился с крыльца, подал строю команду «смирно».

Балтус по обыкновению молча и неторопливо двинулся вдоль строя, цепко вглядываясь в солдатские лица. Закончив обход, так же неторопливо, не меняя ритма шагов, вернулся к середине. Группа сопровождения выстроилась за спиной.

— В то время, как наша героическая Красная Армия вела жестокие кровопролитные оборонительные бои с гитлеровскими оккупантами, многие из вас позорно оставили ее ряды. Бросили оружие и дезертировали. Изменили воинской присяге и предали Родину. В то время, когда лучшие сыны Отечества обливались кровью и гибли, отстаивая каждую пядь родной земли, вы служили ненавистным врагам, прятали свои трусливые шкуры под бабскими подолами. Такой позор и преступление можно искупить только кровью. И Родина дает вам такую возможность. Второй раз за трусость и клятвоотступничество неизбежен расстрел. И я его вам гарантирую. Родина никогда не забудет имен павших героев, трусов и предателей постигнет вечное презрение жен и матерей…

Пока Балтус говорил, Павел прикинул, что человек сорок-шестьдесят в роту наверняка поступят, и приказал Туманову с Богдановым возвращаться и предупредить взводных, чтобы готовились к встрече и размещению пополнения. Сам намеревался побывать с докладом у комбата и начальника штаба.

Комбат, кстати, окончив речь, отдал распоряжение:

— Дежурному по батальону развести людей по ротам. Командиров рот — ко мне!

Павел немедля отправился к Балтусу.

Комбат принял его в своем кабинете.

— Товарищ майор, — доложив о прибытии, заволновался он, начиная разговор, не спросив разрешения. — Меня командир первого взвода, Сахно, беспокоит. По-моему, попал под влияние уголовников и уже не способен управлять обстановкой. Дисциплина во взводе слабая, одна видимость. Вы сами знаете, если кто сидит на крючке у зэков — толку не будет.

— Так под влиянием или на крючке?

— На крючке. Плотно.

— Вы с ним говорили?

— Говорил, товарищ майор, и неоднократно. Бесполезно. Одна бравада в ответ. Хорохорится, но я чувствую — увяз, под блатняками ходит.

Балтус оторвался от окна, смерил Колычева ощупывающим взглядом.

— Кем он был по званию, за что осужден?

— Старшина, товарищ майор. Из батальона авиаобслуживания. Сидел на продуктовом складе. Осужден за пьянку и прочие художества.

— Снять легко. — Балтус побарабанил пальцами по крышке стола. — Людей во взводе знаешь?

— Плохо, — честно признался Павел, — пока только по анкетным данным…

— Знать надо! — жестко оборвал комбат. — Неделю уже ротой командуешь.

Павел виновато потупился. Прежде чем к комбату обращаться, следовало о кандидатуре на замену позаботиться.

— Сделаем так Предупредите его в последний раз. Передайте наш разговор. Подключайтесь сами, помогите порядок и дисциплину навести. Тем более пополнение прибыло. В других взводах как?

— Порядок.

— Присмотритесь к новичкам, может, среди них найдется, кто на взводного потянет. Хотя вряд ли. Формируйте здоровый костяк, время не ждет. И смотреть в оба, особенно за бывшими пособниками. Ошибок нам не простят… — он поискал среди бумаг на столе оперативную сводку, зачитал: — «В районе расположения вашей части действуют предположительно одна или две вооруженные банды преступников. Численностью по пять-шесть человек из лиц, скрывающихся от уголовной ответственности, — бывшие полицаи, старосты, агенты гестапо. Совершают совместные нападения на местных жителей с целью грабежа домашнего имущества и продуктов питания». Нам вражеские недобитки не страшны. Но посты на всякий случай усилим. Странно только, почему они вместе со своими хозяевами не ушли, а здесь остались? Почему в города не подались? Там легко сейчас среди эвакуированных затеряться. — Балтус в раздумье потер переносицу. Было понятно, что вопросы эти возникли не сейчас, но найти им удовлетворительные объяснения он пока не может. — Обратите внимание на то, что среди пополнения немало лиц, кто в армию вообще не призывался. Оружия не знают. Обучать придется индивидуально, выделив в отдельные группы по три-пять человек с наставниками из числа фронтовиков. Стрельбы проводить ежедневно, патронов не жалеть. Через день-два ремонтники обещают подкинуть пару-тройку танков, проведем обкатку… Все у вас, товарищ старшина?

— Нам бы тоже о зимнем обмундировании побеспокоиться не мешало, как бы в летнем на фронт не отправились.

— Справляйтесь у интенданта. Соответствующие указания ему отданы. Сейчас я вам об этом тоже скажу. Сбор командиров рот через пятнадцать минут. Покури пока во дворе.

Пережидая, когда прибудут командиры рот, Павел остановился около щита с вывешенной свежей сводкой Совинформбюро. Фронты продвигаются на запад. Вслед за Харьковом нашими войсками освобождена столица Украины — Киев. Ожесточенные бои идут западнее города. Не хотят фашисты мириться с потерей украинской столицы.

Пытаются вытолкнуть советские войска на восточный берег Днепра.

Не жалеют ни живой силы, ни техники. Возможно, и штрафному батальону там место определено, где-нибудь в направлении на Житомир.

На других фронтах относительно спокойно.

Мысленно представил расстояние от Волги до Днепра, от стен Сталинграда до Киева. Далеко продвинулись. А вот на севере, под Ленинградом, линия фронта неизменна, стоит как стояла. Не видно существенных перемен на подступах к Белоруссии, злокачественной опухолью выперлась линия фронта в сторону Смоленска.

У троих штрафников, присоединившихся к Колычеву, свой интерес, свое представление о положении на фронтах.

— Километров восемьдесят до села-то осталось, — прикидывает один. — Глядишь, освободят днями-то…

— Мое месяц назад как освободили, а кто жив остался — неизвестно. Вы хоть ждете, а мне и ждать нечего. Сосед писал, мать еще в сорок втором померла, а сеструху в неметчину угнали. Сиротой хата стоит.

— У тебя стоит, а мою спалили. Мать с женой и двумя мальцами в землянушке перебиваются. Голодуют.

— Голодует — значит, честная. Которая с председателем али бригадиром под скирдой хвостом вертит — та сытая. Да за это дело и у солдата осьмушка хлебца найдется…

И пошел, завязался, чуть его затронь, томительный, страдательный разговор о доме, матерях, женах. Как они там?

Уголовники положением на фронтах не интересуются. Их у щита со сводкой Совинформбюро не встретишь.

Второй роте выделили из прибывшего пополнения сорок два бойца. Вернувшись из штаба в блиндаж с кипой личных дел, Павел сразу засел за ознакомление с личностями штрафников. Подавляющее большинство, как и предупреждал Балтус, — пособники фашистов.

Открывая папку за папкой, находил в определении одну и ту же стандартную формулировку: за пособничество немецким (фашистским) оккупантам в должности …………… приговорен с отсрочкой исполнения приговора до окончания войны к отправке в штрафной батальон.

Распределил поровну в каждый взвод. Дела трех бывших офицеров отложил в сторону.

Закурдяев Михаил Ефимович, 1919 г. р., уроженец г. Оренбурга, кадровый командир. Военное училище окончил в 1940 году. Старший лейтенант. Командир стрелковой роты. Не ранен. Был в плену. Освобожден немцами. (?) За что, за какие такие заслуги? Вообще непонятно. Чтобы немцы освобождали из концлагерей советских военнопленных, не завербовав их в разведшколу или во власовскую армию? Ни о чем подобном Колычеву прежде слышать не приходилось. Жил в оккупации, в Харькове, на свободе (?). В штрафной батальон направлен в силу действия приказа Ставки Верховного Главного Командования № 270 от 16 августа 1941 года. Как бывший в плену или окружении.

Шкаленко Андрей Сидорович, 1915 г. р., офицер запаса. За уклонение от воинской службы. Женат. Двое детей. Бывший член ВКП(б). Что заставило человека скрываться от мобилизации, тем более — члена партии?

Огарев Виктор Викторович, 1921 г. р. Лейтенант. Был на фронте. Ранен. Опять фронт. Драка с высшим по званию командиром. И причина банальная — женщина.

В общем, со всеми тремя надо встречаться и говорить лично.

* * *

Ближе к полуночи потянулась к развалинам водяной мельницы на северную окраину села блатная публика со всего батальона. Был кинут клич на сбор. По одному, по двое прокрадывались к полуобрушенной стене, ныряли в зияющий оконный проем. Размещались вокруг мельничного жернова. Правил сбором вор в законе по кличке Кашира, закоренелый и изворотливый уголовник, принадлежащий к верхушке блатного мира, главный ревнитель его законов и нравов. Природа наделила Каширу цыганской внешностью — курчавые смоляные волосы, темные с отливом глаза, смуглая кожа — и располагающими манерами.

По правую руку — Сюксяй. Ему поручал Кашира организацию толковища. Всего к условленному месту сбора приглашались около сорока человек А сошлись менее половины. Когда стало ясно, что ожидать больше некого, Сюксяй вслух пересчитал людей — семнадцать человек! — и злобно выругался:

— Дешевки, твари. Отвалили, трухачи. Давай, Митяй, думай, как работать будем? Кто на себя Стоса возьмет? — Сюксяй лукавил. Все у них с Каширой обговорено и решено заранее было. Но надо было соблюсти этикет.

Сюксяй пробежался глазами по лицам подельников и остановил выбор на Сашке Рубаяхе из четвертой роты. Знал его тяжелую руку-удавку. Сашка по наводке Каширы уже работал по-мокрому.

Но Рубаяха неожиданно заартачился:

— Стос — чего? Он трухляк Пусть его другие работают. Соболь вон. А я Петра Малечика на себя возьму. У меня с ним счеты еще по Казани есть. Он мое шмотье с рыжьем прихомутал. Должок получить требуется.

Соболь и рад бы в отказ пойти, да авторитета среди воров ему много не хватает. А так — что? Силенкой бог не обидел, да и молва по всем лагерям пойдет, кто Стоса ухайдакал. Везде будут Соболя бояться. Ему ли коротышку-урода не уделать. Случай подходящий, чтобы авторитет свой возвысить. Но самое главное — об этом Соболь еще на площади перед штабом разнюхал, — что Стос, Малечик и Фура вагон с эвакуированными потрясли. Серьги и кольца золотые поснимали. Тряпок гражданских два чувала набили. А сам Стос золотой крест носит. И плевать Соболю на то, сдавал Стос или Фура воров ментам, за один только этот крест Соболь готов обоих на тот свет спровадить.

Покидав понты, наконец выработали план: Соболь пилотку на уши натянет, воротник у шинели поднимет и войдет в землянку, вроде новенький, место себе подыскивать станет. Дойдет до Стоса и финяк ему в ребра вгонит. Остальные сразу на шум гуртом ввалятся.

Малечика Рубаяха успокоит, а на Фуру Залетный с Канаем навалятся. Кашира с Сюксяем проследят, чтобы все шмотки забрали, и кипеш успокоят. Шестеркам с вояками пригрозят, чтобы никого не признавали. Вроде спросонок в темноте лиц не разобрали.

Было уже около двенадцати, когда заговорщики, опять же поодиночке, по двое, потянулись к землянкам пятой роты. Ветреная безлунная ночь скрадывала шаги, скрывала крадущиеся тени. Первым, придерживая под шинелью прихваченный из пирамиды «шмайсер», к которой на ночь по уговору с Сахно был приставлен его шестерка по кличке Ворон, шел Сюксяй. Через полчаса все налетчики благополучно добрались до указанной Канаем землянки. Достав ножи, скопились по обе стороны от входа, готовые к броску.

— Давай, Соболь, пошел, — просипел Кашира.

Соболь, пригнувшись, толкнулся в дверь. Все напряглись, замерли. Сердца отстукивали секунды, потом минуты: вторая, третья. А внутри ничего не происходило — гулкая тишина. Наконец дверь бесшумно приотворилась, и в проеме появился Соболь:

— Кончен бал, босяки. Кто-то заложил — ушли, суки, — глухо сообщил он. — Нет их тут. Оторвались. И сидора с собой прихватили.

— Ты чё, Соболь, пургу гонишь? Труханул? — надвинулся на него с ножом Кашира. — Когда оторвались? Тут были. Канай?!

— Тут были.

— Нету. Оторвались. Дежурный говорит, сразу после ужина ушли. Вроде как к дружбанам, в другую землянку подались.

— Унюхали, сволочи, — заложил кто?

— Давай за землянку — там решим, — обеспокоился Сюксяй.

Перебрались за глухую тыльную сторону землянки. Присели на корточки, в круг.

— Шмон надо делать. Здесь они, падлы, где-то прижухли, — вспарывает ножом землю Сюксяй. — Светиться на люди не пойдут — побоятся, чтоб не сдали. В пустых землянках икру мечут.

— Дело говорит Сюксяй, — поддержал Канай.

— Кто дуру с собой прихватил?

Пистолеты оказались у Каширы и Каная.

— Пойдешь первым! — предупреждает Сюксяя Кашира.

— Держи фонарик, — тут же протягивает тому ручной фонарик и Канай.

— Пистолет давай тоже. Махаемся. На автомат. С пистолетом сподручней.

— Спускайся тихо, не топай, — наставляет предусмотрительный Кашира. — Кинешь по углам лучом и — гаси сразу, если усекешь. А то у них тоже дуры могут быть. В потемках легче мочить их будет.

— Пошли! — подал знак Канай. И все потянулись гуськом за Сюксяем.

Первые два блиндажа оказались пустыми. Третий, четвертый и пятый тоже.

— Все, кажись. Больше нет, — выбравшись из последнего наружу, надорванным голосом объявил Сюксяй. — Или есть еще где, Залетный?

— Бывший склад надо обыскать. Там еще блиндажик есть, где шофера останавливаются, — припомнил Залетный. — Не могли они далеко уйти.

— Давай туда! — И Сюксяй, забыв о предосторожности, ткнулся ногой в кучку строительного мусора, поддел носком кусок жести, загремел.

— Тише ты! — зашипел, прянув от него вбок Кашира. — Залетный, веди. Сначала блиндаж, потом склад.

Теряя остатки выдержки, направились к блиндажу, в котором останавливались на ночлег шофера, если случалась неуправка в батальоне. Сюксяй, не осторожничая, толкнул дверь, включил фонарик В тот же миг из глубины помещения захлопали пистолетные выстрелы. Подломившись в пояснице, Сюксяй головой вперед полетел в проход. Идущий следом за ним Залетный метнулся к стене влево от входа, а державшийся начеку Канай со всего маха пластанулся на землю, дал в проход длинную автоматную очередь.

Потом, перекатившись бревном в правую от входа сторону, подхватился на ноги, рывком забросил тело на крышу блиндажа и уже оттуда, сверху, просунув ствол автомата в дверной проем, дал еще одну размашистую автоматную очередь.

Кашира, вжимаясь в землю, тоже посылает наугад несколько пуль из пистолета. Улучив момент, Залетный, толкнувшись с полусогнутых ног, низом, щучкой летит в проход. За ним, как только в рожке у Каная кончаются патроны, бросаются Соболь и Кашира.

Замешкавшийся Рубаяха успевает добежать до двери, но тут его настигает вой тревожной сирены, взметнувшийся над штабом. Там вспыхивают прожектора, раздаются крики команд.

— Атас! Легаши! — приникнув к косякам, кричит Рубаяха. — Рассыпайся! — И первым бросается наутек, в спасительную темь.

Последними выскальзывают из блиндажа, таща в руках объемистые вещмешки, Соболь и Кашира.

* * *

— Ротный, — просунув голову в дверь, сообщает Богданов, — опять этого раздолбая нет. Весь день где-то шляется. Как привели пополнение, так и пропал с концами. Отбой через пять минут.

— Здесь я, не волнуйся очень-то! — торжествует сзади Витькин голос. — Ну-ка пропусти, мне к ротному надо.

Как был в шинели нараспашку, в комнату вваливается благодушно настроенный Туманов. С ходу клюет носом в стоящие на печурке котелки.

— Ого, здесь супец кое-какой пропадает. Разрешите уничтожить?

— На здоровье. И ложись спать. С двух ноль-ноль заступишь на дежурство. Сменишь Тимчука.

— Есть в два ноль-ноль заступить на дежурство. — Витька торопливо доскребывает котелок, рукавом шинели вытирает мокрый рот. — Слышь, Паш, седня ночью заварушка будет. Нашенские Кешу Стоса убивать будут. Всей кодлой совет держали. Толковица у них была. Начисто замочить решили. Говорят, если его не замочить, он всех под справ пустит. Они все его ненавидят. Барыга сказал, что если кто на дело не пойдет — запросто перо в бок схлопотать может.

Павел рывком вскинулся на кровати, опустил ноги на пол.

— Что еще за Кеша Стос? Откуда такой взялся? От кого информация — выкладывай!

— Да видел ты его на площади. Седня с этапом пришел. Коротышка такой. Они говорят, маленький, но вонючий падла. Он, говорят, своих продал, и за это его из Сиблага отпустили. И дружки его, что с ним пришли, тоже суки продажные. Они ментам воровские хаты сдавали, и в лагере через них побег не удался.

— Что заваруха ночью будет — кто сказал?

— Мне Барыга, шестерка Сюксяя, по секрету шепнул. Сюксяй сказал, что у них рыжья, золота, значит, до хрена и что замочат их нынче точно обязательно.

Павел припомнил коротышку с массивным золотым крестом на бычьей шее, дружка его с двумя кольцами на левой руке. Похоже, правду говорит Туманов, и резня жуткая в ночь произойти может. Уточнил для верности:

— Одни наши к побоищу готовятся?

Витька руками замахал.

— Какой там наши! Там со всех рот урки сбегутся. Соберутся в кодлу и вместях в пятую роту двинут.

— На какой час сбор назначен и где собираться будут — не знаешь?

— Не знаю. Барыга ничего не сказал. Говорит, если вякнет и до Сюксяя дойдет — кранты ему. А может, врет и не знает ничего.

В любом случае надо меры принимать, задумался Павел, но как лучше поступить: доложиться комбату или в особый отдел к оперуполномоченному идти? У комбата он сегодня один раз уже прокололся. Двух проколов, если что, для одного дня многовато будет. К оперу, пожалуй, вернее будет. Двух зайцев убьет. Должок вроде за ним перед опером. Времени терять нельзя.

Подхватив с гвоздя на стене шинель, пилотку, быстро оделся. Богданову приказал оставаться на месте. Заспешил в штаб.

Пройдя метров сто, различил сзади торопливые, нагоняющие шаги. Рука потянулась к кобуре с пистолетом:

— Стой! Кто идет?

— Я, Паш, — отозвался голос Махтурова. — Подожди.

У Махтурова автомат на шее поперек груди висит, палец на спусковом крючке. Идет — сторожится.

— Ты как здесь очутился?

— Я как услышал, что заварушка ночью готовится, — сразу к тебе. Тебя нет. Тимчук говорит, минуты три как ушел. «Один?» — «Один».

«А Богданов с Тумановым какого черта в блиндаже валяются?» — «Приказал, чтобы оставались…»

— Ты-то чего переполошился?

— Зря ты один. Тут сейчас на кого угодно напороться можно.

Забота друга скользнула теплом по сердцу.

— Спасибо, Коль. Второпях не подумал.

— Примаков нынешних видел? Сено-солома. Хлебнем мы с ними горя.

— Какие есть. На то и мы с тобой в роте, чтобы солдат из них сделать.

— Легко сказать. А время у нас будет?

— Тоже вопрос.

— То-то и оно. А недопеченный хлеб — несъедобный…

За разговором не заметили, как дошли до блиндажа, где размещался отдел «Смерша».

— Стой! Кто идет? — остановил их оклик часового. Из темноты выступил солдат-автоматчик, прошелся лучом карманного фонаря по лицу и погонам Колычева.

— Командир второй роты старшина Колычев. Мне к оперуполномоченному надо.

— Нет старшего лейтенанта. В корпус уехали. И старшина с ним.

Видит бог, было желание. Не повезло. Придется все же Балтусу докладывать.

Оставил Махтурова дожидаться неподалеку от штаба, а сам — к майору. Несмотря на поздний час, Балтус находился на своем рабочем месте, в кабинете. Сидел за столом, заваленным папками личных дел. По-видимому, изучал и сортировал дела вновь поступивших штрафников. По краям стола — две неравноценные стопки.

По левую руку — тоненькая, всего несколько штук, по правую — завалившаяся горка, пухлая.

Неурочный визит командира роты — следствие исключительных обстоятельств. Чувствовалось, как внешняя сухая бесстрастность, с которой Балтус принял начало доклада Колычева, сменяется по мере его продолжения нарастающим чувством острой подспудной тревоги. Недослушав, с привычной аккуратностью быстро рассортировал и разложил по нужным стопкам и папкам бумаги на столе, поправил лямку портупеи, ремень, выказывая готовность к немедленным решительным действиям.

— Сколько штрафников, по вашей информации, должны принять участие в акции?

— До полусотни, товарищ майор. От каждой роты представители должны быть.

— Скверно, старшина. Минус нашей работе. Мы обязаны предвидеть и действовать на опережение. Хотя бы на шаг. Принимать запоздалые меры по следам свершившихся фактов большого ума не надо. И дурак сможет. Это значит проигрывать и в конце концов провалить дело. Это ему верная смерть…

Балтус огляделся, оценивая порядок на столе, подравнял напоследок стопку личных дел, окликнул ординарца:

— Гатаулин! Взвод охраны — в ружье! Пусть Сачков ручной пулемет прихватит с собой.

Ощущая на себе внимание Колычева, Балтус направился к вешалке с шинелью.

— Знаешь, почему нас немцы в сорок первом и сорок втором били? Вот по этому самому. Мы все время действовали вынужденно, по следам катастроф. Прорывы да окружения ликвидировали. Все силы на это уходили. А немцы — по далеко рассчитанному плану, где все наши ответные действия на сто шагов вперед просчитаны были. Они точно знали, что мы обязательно в эти котлы и окружения полезем. Они нам эти обстоятельства создавали целенаправленно. И принуждали в них действовать вполне предсказуемо. По большому счету, это и есть искусство воевать. — Балтус просунул руки в рукава шинели, обдернул ее за борта на плечах. — Вот и мы сейчас в подобной ситуации. Не мы, а уголовники опережают нас и диктуют обстоятельства. По их сценарию хотят чтоб мы играли…

В Павле толкнулся страх, цепенящий, физический, точно такой, какой поразил его, когда он, размышляя о врагах народа, Лабутине и Уколове, неожиданно поймал себя на поразившей крамоле: уголовники — граждане, а Сталина зовут товарищем. Кто кому товарищ? Ужаснувшись такому откровению, Павел даже заозирался, не слышит ли кто его мыслей. Это же натуральная антисоветчина. 58-я статья. Но мысль, зародившись, уже не оставляла его.

— Товарищ майор, даже у забора есть глаза и уши, а у «Смерша» они здесь повсюду.

— Тебя тоже в стукачи записали? — не удивился комбат. И потому, что он не удивился и это не стало для него неожиданностью, Павлу стало легче. Он счел за лучшее умолчать и не посвящать Балтуса в подробности разговора с Тумановым. Излишне.

— Было такое предложение, — с многозначительным намеком признал он.

— А вот это как раз их святая обязанность — работать на опережение и предотвращение. Где они — эти глаза и уши? На совещание в штаб корпуса укатили.

Вышли на крыльцо. Балтус расстегнул кобуру, достал пистолет, передернул затвор. И в этот момент глухую тишину ночи вспорола недалекая автоматная очередь. Захлопали пистолетные выстрелы.

Балтус нервно передернул плечами:

— Опоздали, старшина…

Взвыла сирена, и из блиндажей взвода охраны уже выскакивали автоматчики, бежали на выстрелы. С крыши штаба дал длинную очередь зенитный пулемет.

Явившимся Гатаулину и Сачкову Балтус отдал приказ:

— Передайте командирам рот — из землянок не выходить и никого не выпускать! Всех задержанных — на гауптвахту. Под усиленный караул. Чтобы ни один не ушел от возмездия. Сачков со мной!

Когда они втроем пришли к землянке шоферов, там уже никого не было. У входа стоял часовой и чуть в сторонке лежал труп убитого штрафника.

— Там еще трое, товарищ майор, — пояснил часовой.

Сачков включил фонарик, и все трое спустились вовнутрь. Луч света, пометавшись около ног, прянул в глубь помещения, высветил три неподвижных тела. В дальнем левом углу, прижав руки к голове, лицом вверх лежал коротышка. Ноги в ноги с ним, только ничком и вздрагивая, доживал последние минуты чернявый с русалкой на груди. В проходе, ближе к выходу, скрючившись, на боку, — тот, что с перебитым носом и кольцами на левой руке. Всех троих Павел опознал уверенно.

— Сачков, прикажите всех тщательно обыскать. Заберите документы и оружие. — Комбат резко повернулся и направился к выходу.

Колычев двинулся следом.

Выйдя наружу, не сговариваясь, одновременно закурили.

— Вот, товарищ майор, — вынырнув из землянки, Сачков предъявил комбату три красноармейские книжки. — А оружия при них, кроме ножей, никакого нет.

— Как нет? А этого кто застрелил? — Балтус указал на труп. — Свои, что ли? Нужно еще раз обыскать все помещение. Должно быть оружие. — И сам, первым, направился к спуску в землянку.

Колычев с Сачковым вновь самым тщательнейшим образом обследовали тела убитых, обшарили и прощупали карманы, складки гимнастерок и шинелей. Из-за голенищ сапог извлекли у каждого по ножу. Просветили фонариком земляной пол, заглянули лучом даже под нары. Безрезультатно.

— Ничего, товарищ майор, — поднимаясь с колен от последней стойки нар, с недоуменным разочарованием произносит Сачков. — Пусто.

— Странно, — упорствует Балтус.

Луч карманного фонарика, скользнув по телу убитого в проходе, ложится к его ногам.

— Стоп! А это что такое? — вскидывает руку комбат. — Ну-ка, Сачков, посвети на его кисть.

Сачков направляет луч на откинутую руку убитого. Кисть трехпалая. Вместо большого и безымянного пальцев — кровавые обрубки.

— Почему у него пальцы отрезаны?

— Похоже, ворье успело все же шмон в землянке навести. У этого пистолет, наверно, в руке был зажат, хватанули для скорости ножом, — неуверенно предположил Сачков, чувствуя, впрочем, шаткость своего предположения.

— Он что — левша? Почему пистолет в левой руке держал? — продолжал допытываться комбат. — И где пальцы? Я пальцев не вижу. Они что — пистолет вместе с пальцами прихватили?

— Да, не вяжется что-то, — озадаченно согласился Сачков. — При них вещмешки тоже должны быть, а их нет.

Павел про крест на шее коротышки вспомнил.

— Товарищ майор, вон у того, что в углу лежит, на шее массивный золотой крест с рубином на цепочке висел. Сачков, посвети, — он подошел к коротышке и, наклонившись, раздвинул ворот гимнастерки. Как он и предполагал, креста на шее не оказалось. Сам коротышка его снять не мог.

— Похоже, прав Сачков, товарищ майор. Успели, сволочи, все обшарить и поснимать. У того тоже на руке кольца были. Возиться времени не было, отхватили с пальцами. И пистолеты наверняка прихватили.

— С оружием и кольцами все ясно, — подытожил комбат. — А вот насчет креста… Сейчас вернемся в штаб, вы мне его нарисуете и подробно, насколько это возможно, опишете. Крест надо найти. Обыскать всех и вся, но найти. По нему преступников выявим. Нельзя допустить, чтобы преступление осталось без наказания. Все должны видеть — возмездие для негодяев неминуемо.

— А с этим что делать, товарищ майор? — спросил Сачков, когда все трое выбирались наружу, проходя мимо трупа, стывшего возле входа.

— Заберите у него красноармейскую книжку, посмотрим, что за тип.

Колычев, находившийся в этот момент ближе всех к телу, наклонился над убитым, ухватив за плечо, рывком перевернул лицом вверх и отпрянул: Сюксяй.

— Твой? — заметив его реакцию, догадался комбат.

— Мой. Дружок комвзвода Сахно. Я вам о нем докладывал.

— Разберитесь. Возможно, к вам все ниточки и тянутся. Наверняка с ним кто-то еще из вашей роты был. И не ссылайтесь на то, что недавно подразделение приняли. Жесткий спрос будет, товарищ старшина. И с вас, и с командира взвода. — Из голоса комбата исчезли недавняя теплота и доверительность. Зазвучал прибалтийский акцент.

— Теперь-то уж точно разберемся. Старшина в интересе, — загадочно пообещал и Сачков.

Все то время, пока Колычев находился рядом с комбатом: и на месте кровавой воровской разборки, и потом, когда рисовал и описывал для него коротышкин крест, он ни разу не вспомнил о Махтурове. Вспомнил и спохватился лишь освободясь, на выходе из штаба. Подумал, что, не дождавшись, Николай вернулся во взвод. Но ошибся.

Махтуров и не собирался возвращаться. Маскируясь, неотступно следовал за Колычевым, держался на безопасном расстоянии, избегая обнаружить свое присутствие комбату. Затаившись за стволом тополя метрах в пятидесяти от штаба, он видел, как Колычев спустился с крыльца, разминулся с часовым. Подал голос, когда тот поравнялся с деревом.

Павел услышал тихий оклик Тень Махтурова бесшумно шагнула навстречу.

— Что, попал под горячую руку? За что тебя комбат мордовал? Я не расслышал, далековато от вас стоял.

— Четыре трупа там. Один наш. Ординарец Сахно Веселов. Похоже, не последней картой в воровской колоде был. Теперь предстоят разборки.

— Ты бы Туманенка тоже приструнил. Смотрю, он у тебя на длинном поводке ходит. Вчера в компании блатняков видел. Тянут они руки к нему. Как бы не купился парень.

— Ничего, пусть ходит. Мне так нужнее.

— Понял, — после короткой паузы, решившей его сомнения, заключил Николай и уже смелее, одолев колебания, признался: — Не знаю, верно ли я сегодня поступил. Маштаков, конечно, мужик правильный. Всех новичков переписал, пересортировал и по отделениям распределил. По справедливости. Правду сказать, пока он во взводе — во взводе порядок. Но как только вышел за порог… В общем, наши блатняки устроили новичкам казачий стос. Враз все харчи у них поотмели. Правда, не растащили — в общий котел скинули. Подходи, ешь, кто хочет, но меру знай. Чтобы всем хватило. Ходжаев с Лучкиным заправляли. И теоретическую базу под грабеж подвели. Мол, частная собственность — классовое зло, подлежит раскулачиванию. Я поначалу хотел заступиться за новичков, но никто — понимаешь, никто! — из стариков не возмутился. Наоборот, ели и о справедливости рассуждали. Они, мол, два года с бабами спали и жрали от пуза, а мы за них голодными, что ли, воевать должны. Не смог я против всех пойти. Тем и сильна воровская мораль, что для голодного желудка она как живец для прожорливой щуки.

Глава четвертая

Наутро — всеобщее построение. Сонных солдат в землянках поднимают с нар заполошные крики дежурных:

— Подъем! Тревога! Выходи строиться! С вещами!

В узких проходах не протолкнуться: шум, гам, толкотня и давка. И всех сумятит один вопрос: почему с вещами? Построения с вещами происходят в одном случае. Когда батальон отправляют на фронт. Но о дне отправки беспроволочный телефон доносит обычно за несколько суток вперед. Никаких сообщений на этот счет не поступало. Тогда что? Проверка на время сборов? Или все же экстренная отправка на фронт?

А на дворе солдат подгоняют команды командиров взводов:

— Взвод! В колонну по четыре — становись! Приготовиться к маршу!

Командиры рот уводят свои подразделения на площадь, к штабу. Там, на площади, личный состав батальона выстраивается колоннами поротно, в каре. Командует построением вновь назначенный начальник штаба капитан Сухорук Невысокий, сухощавый, подвижный и подтянутый, под стать Балтусу, офицер, прибывший в батальон с последним офицерским пополнением. Кроме него, прибыли и назначены командирами пятой и седьмой рот старшие лейтенанты Рамазан Кужахметов и Филипп Небаба. Обоих Павел видит на площади впервые.

Сухорук обходит строй, подравнивает ротные порядки. Затем выходит в центр построения:

— Батальон! Вольно! Вещмешки — к ноге!

Вновь странная, неожиданная команда. Солдаты, недоумевая, стаскивают заплечные мешки, опускают к ногам.

— Батальон! Три шага — назад!

Ротные квадраты, колыхнувшись, ломаются, теряют стройные очертания. Кое-кто по привычке делает шаги вперед, наталкивается на спины шагающих назад. Ряды смешиваются. Минуту-другую длится беспорядочная, суетливая толчея, прежде чем в колоннах восстанавливается прежний порядок

Одновременно позади строя, по всему периметру, рассредоточиваются автоматчики взвода охраны. Двое бойцов торопливо подтаскивают и устанавливают за спиной у Сухорука деревянный ящик из-под патронов.

«Шмон будет!» — догадываются штрафники из старожилов. И многим становится не по себе.

Положением внутреннего распорядка ношение и хранение штрафниками оружия, включая холодное, запрещено. Но пистолеты, немецкие и отечественные, снятые с убитых, имелись у многих, кто побывал в прошедших боях. Лишний ствол в бою, особенно у тех, кто с винтовкой, — совсем не лишний. И командиры подразделений вопреки приказу закрывали глаза на эту вольность. Как всегда — до случая. Терпению командования батальона, по-видимому, наступил конец.

Главным специалистом по шмонам и обыскам в батальоне слыл Сачков, служивший до войны, как и Балтус, в системе ГУЛАГа. Он с группой своих бойцов направлялся на левый фланг строя.

Построение рот производилось слева направо в порядке «три-четыре-три». И не строго по порядковым номерам, а по мере их прибытия на площадь. Таким образом, и для командования батальона, и для самих штрафников становилось очевидным, чья рота организованней и дисциплинированней.

Вторая рота прибыла к месту построения третьей и стояла, образуя прямой угол, в стыке с шестой. Левофланговой же была рота Наташкина. С нее и начала досмотр команда Сачкова.

Сачков с одним из своих бойцов продвигался вдоль строя, выцеливал наметанным глазом уголовников и, вызвав, перепоручал тех напарнику либо производил досмотр сам. Шестеро других бойцов занимались содержимым вещмешков и сидоров. Одновременно шел обыск в блиндажах и землянках. Комбат дал жесткую установку: все стволы и ножи должны быть изъяты.

У Сачкова дело подвигалось споро, а главное — результативно.

Троим штрафникам приказал снять обувь, и пока те разувались, с четветрого снял брезентовый солдатский ремень. В ремне, как в ножнах, прятался тонкий четырехгранный стилет. Из ботинка извлек немецкий вальтер. В каждой из двух пар сапог в подошвах с внутренней стороны оказалось по финке, вмонтированных туда искусно сапожных дел мастерами.

Не без улова были и его подчиненные. Деревянный ящик из-под патронов, выставленный в центре каре, не вместил добычи. Вскоре потребовалась дополнительная емкость. Расстелили сбоку плащ-палатку.

Ворье, наблюдая за действиями команды Сачкова, откровенно злобствовали и матерились. Но кое-кто и тихо радовался:

— Гля, Седой, сколько всего поотметали, собаки. Я уж труханул — думал, хана. Счас за рога ухватят и по кочкам поволокут в особняк Новый срок намотают. А тут — гля, сколь! Всех не перехватают, — с фальшивой приподнятостью, за которой стоит счастливое избавление от грозившей опасности, высказывается вслух высокий угреватый штрафник с набрякшим гнойничком на щетинистом подбородке.

Тот, к кому обращены были слова, сосед слева, у которого несколькими минутами раньше охранники извлекли из вещмешка пистолет ТТ, передергивает закушенной губой:

— Чего скалишься, трухач? Притырить не сумел и радуешься. Где новый найдешь, сученыш гнилой?

Соболь трижды поблагодарил себя за предусмотрительность: оружия, кроме ножа, он при себе не хранил. Пистолет прятал в развалинах мельницы. Было у него там потайное, замаскированное местечко. Даже от Каширы его таил. А после лихого ночного дела оставил в тайничке даже нож

Сачков, выдернув Соболя из строя, долго не хотел верить в свою промашку с ним: ни ножа, ни пистолета. Чутье подсказывало: закоренелый урка, должно быть оружие. Обшарил и прощупал всего с ног до головы, развернул и промял все складки на шинели — ничего.

— Чистый я, начальник! — подставляясь под руки Сачкова, упивался сытой наглостью Соболь. — Можешь даже в трусы залезть, долбильник пощупать.

Сачков, закаменев лицом, подозвал конвойного солдата.

— Этого — под арест!

— За что, начальник?! — картинно взвыл Соболь. — Какое право имеешь? Все видят — чистый я!

— Заткнись, гнида. Никто тебя не арестовывает. Для разговора ты мне нужен, — отрезал Сачков и приказал конвоиру: — Отведи его в штаб, пусть там меня дожидается.

— Произвол, начальник! Все видят… — продолжал подвывать Соболь, но конвоир угрожающе ткнул его винтовкой в грудь.

— Пошел!

Дождавшись, когда последний его солдат будет досмотрен и команда Сачкова перейдет на соседнюю территорию, Колычев отправился назад, в расположение роты. Обыск блиндажей и землянок там тоже был закончен. Как он и ожидал, безрезультатно. Понадеяться на возвращение никто не рискнул. Можно было идти с докладом к комбату.

По дороге в штаб догнал командира третьей роты старшего лейтенанта Андриса Упита, соотечественника Балтуса и своего одногодка. Обменявшись приветствием, поинтересовался:

— Как у тебя дела?

— Нормально.

— Сколько тебя знаю, у тебя всегда все нормально. Другого ответа ни разу не слышал.

— Нормально — это значит лучше, чем у всех, у кого хуже, чем у нас, — глубокомысленно заметил Упит.

— Мудрено. У меня как раз похуже, чем у тебя. Кажется, попал под пресс комбату. Один из ночных татей — мой.

— Я в курсе. Не бери в голову. Утрясется.

— Утрясется? Мне бы твою уверенность, Андрис. Честное слово — завидую. Я вот плакаться начинаю, с души выворачиваюсь. А от тебя, будь ты на моем месте, ничего б, наверно, кроме «нормально», не услышал.

— Без веры в себя здесь нечего делать. Подкрутим гайки — нормализуется. Другого быть не может.

Балтус рапорт Упита выслушал и отпустил, а Колычева придержал. Пригласив присесть за стол, напротив, простучал на крышке характерную дробь пальцами.

— Итак, товарищ старшина, уточните, сколько единиц оружия в вашей роте изъято? Я ножи и штыки в расчет не принимаю. Только огнестрельное.

— Одиннадцать стволов, товарищ майор.

— Одиннадцать, говорите. А у кого оно было — можете сказать?

— У ворья, конечно, товарищ майор. Штрафники из окопников или из гражданских приказ в основном не нарушают.

— Вы сказали — «у ворья, конечно», — переход на подчеркиваемое нажимное «вы» служил плохим предзнаменованием. — Значит, знали, что оно есть и у кого. А мер не приняли. Правильно я вас понимаю, товарищ командир роты?

Вопрос ответа не требовал. Незаконное владение штрафниками добытым в бою оружием большим секретом ни для кого не было. Не являлось оно, безусловно, новостью и для комбата. Но труп в роте у Колычева, ему и отвечать.

Не дождавшись ответа, Балтус выразительно кивнул.

— Я вам и другое скажу, Колычев, — для чего у бандитов пистолеты. Во время обыска в пустующих землянках обнаружены награбленные у местного населения вещи, продукты питания и самогон. Не фашистские прихвостни — полицаи, как мы ошибочно предполагали, грабежами в окрестных селах занимались, а шайка бандитов из наших штрафников. Ваших, товарищ командир роты, — подчеркнул Балтус. — Как такое могло случиться? Не могут командиры взводов не знать, кто у них по ночам в землянках отсутствует. Либо запуганы, либо в сговоре с бандитами находятся. С сегодняшнего дня выставлять на ночь у каждой землянки часовых.

— Со вчерашней ночи выставлены, товарищ майор.

— …Докладывать обо всех, кто даже в сортир выходил. Кроме того, найдено три комплекта офицерского обмундирования. Одно из них с пулевыми отверстиями и следами крови. Бандиты не ограничивались грабежом населения. Они нападали и на военнослужащих. Я уверен, мы их найдем, от заслуженного наказания им не уйти. За землянками установлено наблюдение. Сачков свое дело знает. Но вина наша от этого не убывает. Проявлена преступная должностная халатность. Моя в том числе.

— Товарищ майор, бандиты все из моей роты?

— Пока не установлено. Да и особого значения это не имеет. Они из нашего батальона, и этим все сказано.

«Батальон батальоном, — заключил про себя Павел, — а отвечать, если до того дойдет, придется командирам взводов и рот персонально. А дойдет непременно». Он ожидал, что комбат вспомнит об убитом Веселове, спросит, как тот после отбоя оказался вне расположения взвода и роты. Еще ночью, по горячим следам, Павел в прямом и переносном смыслах прижал Сахно к стенке, выяснил, что на дело Сюксяй уходил с ведома взводного. Более того, прихватил из охраняемой пирамиды «шмайсер». И об этом следовало доложить комбату.

Но Балтуса заботили иные мысли.

— Сейчас приведут одного штрафника. У него найден большой крест с красным камнем. Очень похож на тот, о котором вы говорили. Проведем опознание, — предупредил он Павла.

Соболь вошел в кабинет в сознании полной своей безопасности. По его расчетам, он нигде не засветился, не наследил и свидетельств его участия в ночном побоище не существует. Незамеченным осталось его возвращение во взвод. Он вернулся, когда на дворе еще толпился взбудораженный народ, обсуждая причину ночной стрельбы. Нарабатывая алиби, Соболь громче всех суетился и делился своими сознательно нелепыми предположениями.

Но Соболя поджидал неприятный сюрприз. Сачков искал не только оружие. Он искал крест, с описанием которого его ознакомил комбат. Балтус приказал: в случае обнаружения подобного владельца под благовидным предлогом отправить под арест, в штаб.

Знать этого Соболь не мог.

Поэтому, искусно разыгрывая роль без вины виноватого, Соболь с порога устремился в атаку.

— Гражданин начальник! Меня почему задержали? Я ничего не сделал. Дуру не таскаю и ножом не играюсь. За мной никакой шкоды. Пусть взводный скажет. За мной хвоста нет.

Балтус позволил излиться потоку красноречивых заявлений, выслушал, не перебивая. Соболь стоял вольно, подергивал ногой.

— Вы что — верующий? — как бы невзначай спросил комбат.

Соболь слегка озадачился.

— Какой такой верующий? Я что, контра, что ли, в бога верить?

— Тогда зачем крест поповский носишь?

— Какой такой крест?

— Тот, что у тебя в кармане. Мне доложили — поповский.

— Какой же он поповский? И не поповский вовсе.

— Ну-ка покажи.

— Этот, что ли? — Соболь с кислой миной извлек из брючного кармана грязный носовой платок, в котором был завернут ночной трофей. — Это так, гражданин майор, для фарта. Мама говорила, кто с крестом, того пуля не цокает.

— И давно он у тебя?

— На передке еще, в карты выиграл.

— У кого — указать можешь?

— Зачем показывать, гражданин майор. Мужик честный. Проигрался и расчет представил честный.

— Указать все-таки придется. Нужен он нам.

— Не идет, гражданин майор, такая мазута. — Соболь начинает понимать, что плывет, что неспроста его комбат мутью обкладывает и главного своего козыря он еще не предъявил, но продолжает упрямиться. — Немцы его в дубовый бушлат приодели. Туда, — он показывает жестом в направлении братской могилы, — освободили. С биркой на левой ноге.

— Ну хватит! — ставит акцентную точку Балтус. — Потешил душу байками и довольно. — Берет из рук Соболя носовой платок, передает его Колычеву: — Смотрите — этот?

— Он, — уверенно опознает Павел. — По краям мелкие белые камешки, а посередине — крупный красный. Не спутаешь. Цепочки только нет. На цепочке висел.

— Ну, как — будем чистосердечное оформлять, или в несознанку пойдешь? На гауптвахту подумать отправишься…

— А чё мне думать-то. Нашел я его. Пошел утром в сортир, а он на дороге лежит. Я фартовый.

— И мы тоже не лыком шиты, не лаптем щи хлебаем, — поддакнул комбат. — Не хочешь со мной говорить — не надо. — Балтус выглянул в коридор. — Конвой! Отведите арестованного в особый отдел, в «Смерш». Там его ждут. И это тоже передайте. — Он показал Колычеву глазами, чтобы передал старшему конвоя платок с крестом.

Балтус прошелся по комнате взад-вперед.

— Пока я одного понять не могу. Зачем им офицерская форма потребовалась? Только ли чтобы свою солдатскую на лучшую заменить или дезертировать собрались? Документы в целости сохранили. Такие улики обычно уничтожаются. А тут аккуратненько стопочкой сложены. Справки из госпиталя, выписки из приказов, фотокарточки, письма — все сохранили. Для чего?

* * *

У комбата одни заботы, у Каширы — другие.

Когда Соболя на глазах у всего батальона повели под конвоем через площадь к штабу, матерый волк сразу сделал стойку: прокололся, гад! Кашира еще не отошел от злости на Соболя, сумевшего опередить и увести у него из-под носа золотую цацку, на которую он, Кашира, положил глаз и которую самонадеянно посчитал было уже своей добычей.

После того, как осекся, израсходовав весь рожок, автомат Каная, Соболь, подхватив карманный фонарик, выпавший из рук Сюксяя, первым ломанулся внутрь землянки, как лось на пойло.

Кашира, сторожась ответной пули, держался позади. Втайне он рассчитывал на дележ добычи. Искушенный в подлостях ум позволял ему надеяться, что при так называемом честном дележе он сумеет найти возможность наложить лапу на приглянувшуюся вещицу. И хотя, спасаясь от преследования автоматчиков, они с Соболем сиганули в разные стороны, Кашира надеялся. Но утром грянул шмон.

Шмона Кашира не боялся. Ствол и рыжье он припрятал отдельно от вещмешка, в надежном тайничке. При себе у Каширы был нож Но он не стал его прятать намеренно, рассудив, что отсутствие лезвия у вора вызовет больше подозрений, чем его наличие. Вор без ножа что трусы без резинки. Диковинка. А раз не прячет — либо умом недалек, либо чист.

Расчет Каширы оказался верным. Наметанный глаз борзой ищейки Сачкова его, конечно, не обошел, и ножа он лишился, но глуповатая растерянность и страх, которые ловко изобразил Кашира, Сачкова купили, и Кашира счастливо избежал участи тридцати с лишним самых злостных, на взгляд командира взвода охраны, рецидивистов, которых по его указке солдаты конвоя выдернули из строя и отвели в сторонку с явным намерением препроводить далее на гауптвахту.

Сюксяй и Соболь были не из роты Каширы. Это несколько утешало. Но с другой стороны, легавые взяли след, и след верный. В конце концов он приведет к нему, к Кашире, как пить дать. А за «мокруху» в штрафном одна статья — вышка. Пока руки развязаны, надо спешно рубить концы. Лагерная псина комбат навострил нюх.

Кашира перебрал в памяти всех участников ночной разборки: дерьмо. Никому доверять нельзя. Продадут, трухачи. Тот же Рубаяха. Когда к оперу попадет — первый расколется. А Канай — чем лучше? Жрали вместе, а все норовил выхитриться, прикроить. Залетный? У него и кличка по уму. Его любой опер расколет. Кто из них воровской закон не нарушил? Хобот раненый лежал — кто ему помог? Все мимо бежали, шкуры спасали. А теперь говорят — не видели. Дешевки… Отрываться одному надо, пока не поздно.

— Слышь, керя, — толкнул он в бок подельника Залетного. — За ворами после шмона толковица будет. Гукнешь Рубаяху, Монаха, Цибулю, Каная, Митяя, Барыгу, Сашку Ростовского и Валета. Остальных не надо. К мельнице чтоб собирались, и сам туда. Понял? Просеки, кого еще из наших, кроме Соболя, на губу замели.

К месту сбора Кашира пробирался кружным путем. Долго хитрил, петлял, высматривая, нет ли за ним легавого хвоста. Два заячьих круга вокруг мельницы нарезал, прежде чем, перестраховываясь, в ложный проем в стене нырнул. Планировал прийти в числе первых, а пришел едва ли не последним. Но это была не самая главная неприятность, которая его поджидала.

Помимо тех, кого видеть хотел, в полукруге собравшихся лица нежелательных леваков разглядел. Ни Комолого, ни Паленого не звал, а они тут. Тля, Володя Дробот тоже приперлись. «На толковицу — не на дело. Валом прут, недоумки!» Кашира внимательно оглядел присутствующих, жестом подозвал к себе Залетного.

— Я кого звать сказал? Где Монах с Канаем?

— Монаха с Канаем вертухаи на губу замели.

— А эти зачем здесь?

— Я не при делах, Кашира. Сказал, кому ты велел. А эти сами приперлись, — заюлил Залетный. На самом деле он только Рубаяху с Сашкой Ростовским предупредил, а дальше их по цепочке пустил. — Пронюхали как-то.

Кашира уже на ходу менял планы. «Я твой нюх наизнанку выверну», — мстительно пообещал он про себя Залетному и еще раз оглядел присутствующих, пытаясь по выражению лиц распознать общий настрой.

— Все знаете, что опера Соболя загребли? Видели, как его дудак под винтарем вел? А за что — узнаем. Сумеет ксиву передать…

— Не гони пургу, Кашира. Дело говори, — мрачно посоветовал Дробот.

— Люди! — нарочно не замечая реплики Дробота, гнул свое Кашира. — Ночью кто-то Стоса уработал. Я думаю — Фура это со своей кодлой. Они вместе пришли. По дороге эвакуированных приобули. А Стос их вроде кинул. Вот они его и замочили. А особняк Соболя заарканил. Нахалку шить будут, а он с нами хавал. Значит, и нас за рога таскать будут. В общем, все видели, как чужаки когти рвали от землянки, где Стоса уработали. Не наши это. В одну дуду петь надо. Фурина это работа. Больше некому. Поняли? А Соболь не виноватый.

— А може, Соболя за те хаты покрутили, что в селе взяли? — предположил Барыга.

— А он что, тоже в селе был? — удивился Цибуля.

— Был. Стремя держал.

— Стремя! — ехидно ощерился Монах. — Он всегда стремя держит, а сам не засвечивается. Когда лейтенант из хаты выкинулся, я ему кричу: «Шманай вояку в спину!» А у него мандраж, в штанах мокро. Хорошо, Митяй шманать начал, пол-обоймы вояке в хребет вогнал. А то б запопали.

«Вот сука! — ярился про себя Кашира, слушая Монаха. — Разинул пасть шире прокурора. Возьми такого на дело, завтра вся Петровка потешаться будет».

Кивнул Залетному: подойди.

— Пока легаши не надыбали шмотье в землянках, растащите его с Рубаяхой по разным углам. Притырьте надежней. Да смотри — ночью, днем не суйтесь. Погореть можно.

— Как ночью? Взводный талдычил — часовой теперь на дверях будет.

— Ладно, потом решим.

Кашира поднял руку, призывая к вниманию:

— Босяки! Сходняков пока не будет, лепеху после делить будем. Пока вертухаи не успокоятся — в кодлу не сбиваться. Вместе с вояками хавайте. И смотрите, гады, кто поколется — из-под земли достану! — Кашира помолчал, наблюдая за выражением лиц примолкших урок — Ворам терять нечего. Пусть фреи срока боятся. Для нас лагерь — крыша. Там все, и левое, и правое, — все наше. Настоящим уркам здесь не светит. Пока на фронт не послали — отрываться надо. Сколько босяков на площади закопали…

— Ты, Кашира, меня фронтом пугаешь. Лагерь, говоришь, малина? — приподнялся на коленях Сашка Ростовский. — А знаешь, сколько таких, как мы, в Карлаге вместе с контрой в ямы поспускали? А потом землю на тех местах сровняли, будто и нет там никаких могил… Мне Карзубый глаза открыл. Послать я хочу подальше и воровскую малину, и воровской закон. Все, хана.

— Где твой Карзубый посученный — знаешь? — вызверился Кашира. — И ты туда захотел?

— А надоело мне, Кашира, от легавых шарахаться и каждого вора бояться, чтоб не сдал. Слишком много среди нас стукачей развелось. Ты вот про Хобота вспоминал. Мне такая судьба, как у Хобота, не играется. Я, говорил, при царе Николашке сидел, при Керенском сидел, при Ленине сидел и при Сталине чалюсь. Ему пятьдесят три года, а из них он меньше десяти лет на воле прокантовался. Я четыре срока тянул. Два по году не в счет. Они каждому для знакомства с лагерями сгодятся. А двух последних под завязку хватит. — Сашка поднялся на ноги в рост и уже спокойнее, но тверже и уверенней продолжал: — Я, Кашира, хочешь в цвет угадаю? Все твои мысли на поверхность выложу. Ты как рассчитываешь? Ты новый срок на себя взять хочешь. Год, два или три там. Чтоб из батальона назад уйти и в лагере до победы прокантоваться. А она будет. Через год, два, но будет. А там амнистия, конечно. И вылупился Кашира за вахту на волю. А я ждать не хочу. Я сегодня хочу и с блатной жизнью, и с лагерями покончить. И в бой пойду, чтобы о моей старой жизни никто не напоминал, потому как я свою вину искуплю полностью. Мы между собой не один раз толковицу держали. Вон Володя Дробот или Тля соврать не дадут. Я потому и пришел, когда слух поймал, что ты босяков собираешь. Чтобы всем, а не тебе одному сказать, Кашира. Я никогда никого не продавал и не продам, а узел мертвый завязываю. Ну а если убьют, так смерть одна бывает. Хоть похоронят по-человечески, не как собаку. В общем, расходятся наши дорожки… — Длинная, непросто дающаяся речь утомила Сашку. Он потоптался на месте, собираясь с мыслями, все ли сказал и выстроил, как хотел. Дополнить, видимо, не нашлось, потому что он, не ища ни поддержки за спиной, ни возражений Каширы, круто повернулся и зашагал к пролому в стене, на выход.

За ним, так же молча, не попрощавшись с братвой, потянулись Володя Дробот, Тля, Паленый, Жора Коряга и не примеченный Каширой Кисет.

Выждав, когда за стеной стихнут удаляющиеся шаги отступников, Рубаяха громко и грязно выматерился.

— Слышь, Кашира, а я думал, чего ты их, полуцветов, позвал? Они, гады, давно посученные. Надо ксиву о них тиснуть или как?

— Потом, — отмахнулся Кашира. — О другом думать надо. Как бы Соболь не раскололся. Он, гад, много знает. Захомутают, и когти оторвать не успеем. А тут вышку шить будут.

— Вышка, Кашира, она для нас по-любому маячит, — вступил в разговор Монах. — Ты Тихаря не знал, а я с ним в Дальлаге чалился. Правильный был вор. Тертый. Его прямо передо мной шлепнули. За то, что из батальона оторвался. Хвоста за ним не волочилось, а вышку дали. Тогда заградки мало стояло, а теперь кругом заградка. Вон Лях, что со Стосом пришел, ботал, им по дороге везде посты попадались. И Соболю колоться резону нет. Первая вышка его. Он кругом заплеванный.

Кашира рассудил, что Монах правильные понты кидает, но все равно не грех поостеречься: береженого бог бережет, небереженого — конвой стережет.

Залетный тоже за Монаха слово сказал:

— Пускай, гад, расколется. Нам надо твердо держаться, что мы к Стосу на разговор шли, а он первый шманать начал. Сюксяя ухлопал и по нас палить стал. А мы что — мы оборонялись. Кому вроде ни за понюх табаку подыхать охота. И опять, как установить — ты, Соболь или Канай их уложил. А за это и трибуна больше червонца не даст. За того лейтенантика, если докопаются, Митяю, конечно, труба. А за этих, гнилых… не больше червонца светит.

Кашира нервно на часы взглянул, решил толковицу заканчивать. Сунулся к Рубаяхе.

— Ты водяру прихватил?

— Есть флакон. Ты туда ходить не велел — я у тебя из заначки взял. — И пустил фляжку по кругу.

— Хорош, босяки, закругляемся, — просипел Кашира, последним прикладываясь к фляжке. — А ты останься, — придержал он Рубаяху. — Разговор есть.

Внешность у Рубаяхи, по метрикам Вадима Сафроненко, самая простецкая, непримечательная: сивый, бесцветный. Пройдешь мимо — долго вспоминать будешь. И наколок никаких ни на груди, ни на руках нет. В нем урку трудно признать. Так, простоватый, недалекий деревенский малый, если к тому же прикинется.

Первой ходкой в колонию отметился еще двенадцатилетним пацаном. А дальше перерывы между отсидками не превышали полугода. Сам хвастался: «Я из лагеря на волю, как в командировку, выскакиваю. Паспорта ни разу не получал. Так со справкой об освобождении и бегаю, пока снова не заарканят. Статья моя, сто шестьдесят вторая, наследственная. Пахан тоже вором был, всю жизнь по ней чалился».

Потомственный вор, вор по происхождению, — настоящий вор, белая кость и правящая верхушка преступного мира. Именно происхождение, а не уркаганские заслуги определяют положение вора в блатном сообществе. Сословный вор, с пеленок взращенный на традициях уголовного мира, с ранних лет прошедший школу краж и тюрем, — это голубая кровь, кастовая знать, кому по определению полагается быть на высоте, в признании и праве блюсти и устанавливать законы и правила воровской жизни. Родившийся вором никогда этому своему предназначению не изменит.

Кашира доверял Рубаяхе больше, чем кому-либо из своего окружения.

— Соболю хавала надо подбросить. Ты табаку, сала, сахару возьми из того, что у полицаев отмели, а хлеб я дам. У меня буханка припасена. И ксиву я черкану. Сообщу, кто свидетелем у него будет. Кто вроде стоял рядом с ним. Видели, что из землянки ночью не выходил.

Говорил одно, а в голове складывал другое. Расколется Соболь, заложит. Убрать надо. На такой случай Кашира стрихнин имел. В лагере с медчастью дружбу водил. Теперь пришел момент по назначению использовать. Сожрет Соболь наживку и откинется навек Мертвый — самый лучший молчун.

Но не суждено было хитроумной затее Каширы воплотиться в результат. Передачку организовали быстро. С мешком Залетного отрядили. Митяй его издали страховал. Часовой у особого отдела, узнав, с чем Залетный пожаловал, передачку отклонил. Посочувствовал ложно:

— Опоздал, браток. В корпус дружка твоего отправили. Там его лучше нашего попитают. Эти сам теперь кушай.

Кашира, выслушав ни с чем вернувшихся гонцов, пайку хлеба заботливо в тряпочку завернул, переложил в свой вещмешок Про себя подумал, метя в подельников: «Пригодится. Еще кому-нибудь из вас пасть заткнуть».

* * *

Возвратясь из штаба, Павел затребовал к себе командиров взводов. Туманова выставил часовым у входа, приказав без доклада никого не впускать. Богданова отправил в подразделения, распорядившись помимо взводных доставить штрафников Титовца, Закурдяева, Шкаленко и Огарева. Действовал, находясь под впечатлением разговора с комбатом, окончание которого прошло в нелицеприятной атмосфере.

Поразмышляв вслух о странностях поведения мародерствующих бандитов, Балтус переключил внимание на Колычева.

— А вы, Колычев, разобрались, что у вас в роте происходит? Каким образом остаются незамеченными ночные вылазки бандитов? Кто виноват?

— В случае с Веселовым, товарищ майор, вина комвзвода Сахно. С его ведома тот в самоволках гулял. Ночью при нем еще и «шмайсер» был. Из пирамиды прихватил.

— Та-ак, значит, еще и оружием командир взвода обеспечивал! — Балтус напрягся. — Командира взвода арестовать, от должности отстранить! Кандидатура на замену есть?

— Предварительно, товарищ майор. Из новеньких.

— Кто такой?

— Бывший командир батальона майор Титовец.

— По какой статье осужден?

— Пятьдесят восьмая, товарищ майор.

Балтус приподнял брови:

— Предварительно — по этой причине?

— Не только, товарищ майор. Решение приму после личной встречи. Не успел пока.

— Успевайте! — резко бросил комбат. — Если решение будет принято, доложите начальнику штаба, подготовите приказ. Я подпишу. Временно исполняющим обязанности. Ты тоже будешь отмечен приказом!…

Балтус не уточнил каким, но грозное «ты» его и не требовало.

— У вас все?

— Так точно, товарищ майор.

— Выполняйте!

Командиры взводов прибыли одновременно. Видимо, прежде собирались и поджидали друг друга в условленном месте. По всему чувствовалось, обсуждали между собой ночное ЧП, готовились к разбору полетов. Павел не стал томить их долгим ожиданием. Едва разместились, объявил без предисловий:

— Командир взвода Сахно. Вы — арестованы. Сдать оружие!

Сахно вяло подчинился, молча выложил на стол пистолет. В душе, похоже, был готов к подобному исходу.

— Доигрался, Сахно? Второй трибунал тебе светит. И моли бога, чтобы грабежи и убийство одного офицера в окрестных селах оказались не наших головорезов рук делом. Такие сведения на столе у комбата лежат. Если выяснится, что наши орудовали, не сносить тебе головы, а мне погон командирских.

Павел вызвал Тимчука. Обращаясь к Маштакову, сказал:

— Иван, бери моего ординарца, и доставьте арестованного в штаб. Лично к комбату.

Грохотов с Ведищевым проводили арестованного с конвоем понурыми понимающими взглядами.

— Приказ комбата: с сегодняшнего дня выставлять у каждой взводной землянки ночные посты с задачей предотвращения самовольных отлучек. Объявить всему личному составу, что самовольное оставление расположения роты хоть на час в ночное время будет расцениваться как дезертирство с отдачей виновного под суд трибунала. Незаконное хранение оружия считать подготовкой к террористическому акту против командования батальона. Обо всех нарушениях дисциплины за сутки утром докладывать мне. Персональную ответственность за исполнение настоящего приказа несете вы — командиры взводов. Так же как и за строгое соблюдение расписания учебных занятий. Готовьтесь к стрельбам из противотанковых ружей. Зачеты принимать будет лично комбат. Сегодня перед ужином — строевая подготовка в составе роты. Проведет Маштаков. Разбор текущих вопросов произведем во время теоретических занятий. У меня все. Вопросы есть?

Вопросов не последовало.

Едва закрылась за взводными дверь, как на пороге возник с докладом Богданов.

— Ваше приказание выполнено — привел всех четверых, — и обиженно: — Ротный, скажи ты этому сопляку, чтоб не выпендривался. Чё он нас на улице маринует. Я говорю: «В тамбуре подождем». А он не пускает, кочевряжится, гад такой. Сменится с поста, я ему точно уши пообобью. Ты же не мог такой приказ отдать, чтобы нас не пускать.

— Ладно, разберемся с Тумановым позже, — отмахнулся Павел. — Зови по одному. Первым — Титовца.

Титовец интересовал его больше других. Павел нарочно усадил его около окна и поразился: худой, изможденный и морщинистый — форменный дед. А ведь ему, судя по документам, и сорока лет нет. Для верности уточнил:

— Титовец Петр Ильич. Год рождения?

— Тысяча девятьсот пятый, гражданин командир роты. Осужден по статье пятьдесят восемь, сроком на восемь лет. Отбыл шесть с половиной.

— Ваше воинское звание?

— Посадили майором. Разжалован в рядовые.

— Награды имели?

— Да. Орден Красного Знамени. За бои с белокитайцами в двадцать девятом году.

— Вы сказали, что осуждены по пятьдесят восьмой статье и срок не отбыли?

— Так точно, гражданин командир роты.

— А как же вас с такой статьей освободили досрочно?

— Я и сам не знаю, гражданин старшина. Не брали раньше. А тут вызвали в ЦРГ и объявили, что направляют на фронт, в штрафной батальон.

— Может, приказ вышел, что с пятьдесят восьмой статьей тоже стало можно на фронт брать?

— Нет, не думаю. Нас из Воркуталага на фронт около четырехсот человек отправляли. Кроме себя, с пятьдесят восьмой статьей никого не знаю.

— Значит, повезло вам, Титовец. Видно, хлопотал за вас кто-то очень влиятельный.

— Некому, гражданин командир роты. Все, кто за меня мог поручиться, рядом со мной уголек рубали или в землю ушли. Жена и та в Караганде, тоже в лагере. Как член семьи изменника родины. А о брате вообще ничего не известно. Арестовали раньше меня, еще в июле тридцать шестого. И ни слуху ни духу.

Павел не стал уточнять, в чем конкретно обвинялся Титовец, спросил о службе в армии.

— Вы с какого года в армии?

— С двадцать седьмого, гражданин старшина.

— Где служили?

— На Дальнем Востоке. Все десять лет.

— Последняя должность?

— Зэк, заключенный, — с невеселой усмешкой ответил Титовец.

— Я вас об армии спрашиваю, Титовец, — сохраняя невозмутимость, продолжал спрашивать Павел.

— А кому теперь нужно, кем я был?

— Мне, как командиру роты.

— Ну вы же видели личное дело, там все записано — где родился, где крестился.

— И даже то, чего не делал и в мыслях никогда не держал, — выкатил пробный шар Павел.

Титовец удивленно приподнял брови.

— Командовал отдельным батальоном связи. Обеспечивал проводной связью штаб армии.

— У маршала Блюхера? — заинтересовался Павел.

— Не маршала, а изменника Родины и агента иностранной разведки, — блеклым голосом возразил Титовец, так что непонятно было, говорит он искренне или маскирует таким образом обиду за легендарного командарма.

— Если командование батальона доверит вам взвод, оправдаете доверие?

— Какой взвод? Кто мне его доверит? Я же вам говорю, что осужден за антиправительственную деятельность. Понимаете?

— У меня командир первого взвода идет под трибунал. Нужна замена. Вы подходите.

— Простите. Вы кто по званию?

— Капитан. Пехота.

— Не стоит, капитан. Пособничество врагу народа может для вас плохо кончиться. Зачем вам осложнять свою жизнь.

— И все-таки. Я докладывал о вас командиру батальона. Временно исполняющим обязанности — пойдете?

— Ну, если вопрос ставится таким образом — буду рад.

— Хорошо. Ровно через час встречаемся в первом взводе. Я вас представлю и введу в курс дела. Дел у нас невпроворот.

Вполне искренней и правдоподобной показалась Павлу и исповедь Закурдяева. Рассказал, что в сентябре сорок первого армия попала в окружение под Киевом. Приказ прорываться к своим. Мелкими группами. А ни гранат, ни патронов уже не осталось. С оружием и безоружные. Поначалу повезло. Километров на сорок от Днепра отошли, не встречая фашистов. Утром наведались в село с намерением подкрепиться чем можно. А немцы — вот они. Целая колонна автомашин с солдатами в село втянулась. Кинулись по хлевам кур ловить, яйца собирать. Там и троих красноармейцев с командиром прихватили. Вначале был лагерь под Дарницей, затем, месяца через три, уже зимой, в Днепропетровске оказался. Невероятная скученность, голод, холод валили людей валом. Штабеля из трупов стояли переметенные снегом.

— В определении по делу написано, что вы освобождены из лагеря самими фашистами. Не понимаю. Не слышал, чтобы немцы советских военнопленных из лагерей по доброй воле освобождали. Тем более командиров.

— Освобождали, только не всех. Однажды в лагерь какая-то комиссия прибыла, стали освобождать лиц украинской национальности. Я по-украински хорошо говорю. У меня дед с бабкой по материнской линии — переселенцы с Черниговщины. Документы у мертвого солдата взял. Да они тогда не особенно проверяли. Пленных девать некуда было. Работать устроился шофером при госпитале. Раненых фрицев с вокзала перевозил. Кормили сносно, курево вволю. За это и срок получил.

Легкость, с которой Закурдяев говорил о своей работе на немцев, точно речь шла о переходе с одного места работы на другое, а вовсе не о позорном деянии, граничащем с изменой Родине, Колычеву не понравилась. Павел попытался представить себя на месте Закурдяева, в роли прислужника фашистов, и не смог. Любое сотрудничанье с врагом для него лично — иудин грех. Невозможно ни при каких условиях.

— А воевать как думаешь?

— Как все.

— Как все — это не для штрафного батальона. У нас, к сожалению, по-всякому случается.

— Во всяком случае, в плен не сдамся. Лучше смерть на месте, чем медленная подыхаловка.

Закурдяева Павел, хоть и не без внутреннего сопротивления, посчитал возможным числить в резерве на замещение должностей командиров отделений. А вот Шкаленко — гниль. Мало того, что патологический трус, но еще и назойливо лебезящая, крайне неприятная личность. Суетливый, добровольно унижающийся лакей, с восторженной благодарностью опережающий любой посыл, исходящий от повелевающей руки. Всегда готов вываляться в пыли и вылизать то место, на которое укажет хозяин-барин. Колычев еще только руку в карман за сигаретами запустил, а он уж с коробком спичек наготове застыл.

— Не получал я повесток, гражданин командир роты. Понимаете, какая несправедливость… Ждал, ждал, а их все нет. Дай, думаю, хоть дровишек семье на зиму заготовлю. Поехал к куму в село, да там и приболел. В больницу не взяли — мест нет. Кум меня на покосы вывез. Там бабка одна была, травками лечила. Только не помогли травки-то. Хуже мне стало. А тут заградчики прочес делали, нашли меня, как вроде от мобилизации уклоняющегося. А я им и сегодня благодарен. Хоть в больницу попал…

— Ну и что в больнице?

— А что в больнице? — Шкаленко пригорюнился. — Хороших врачей всех по госпиталям разобрали, одна бестолочь осталась. Так и не смогли правильный диагноз поставить…

— Похоже, правильный диагноз вам трибунал поставил. Правильно я вас понимаю, Шкаленко? — с нескрываемой издевкой вопросил Павел. — Штрафной санаторий для полного излечения вам прописал, да?!

— Зачем вы так, гражданин ротный, — обиделся Шкаленко. — Я правду вам говорю. Мне и в трибунале сказали, что по состоянию здоровья, может, должность писаря при штабе найдется, как я лейтенант запаса, грамотный, или санитаром, раненых в госпиталь сопровождать. Не поможете? — он выжидательно прищурился.

«Молодец! На ходу подошвы режет!» — восхитился про себя Павел, настраиваясь на волну уничижительной, обструкционной приподнятости.

— Опоздали, Шкаленко. Свято место пусто не бывает. А о лейтенантском звании забыть надо, с вашей болезнью оно несовместимо.

— А вы меня к себе возьмите, — намеренно не замечая иронии, оживился Шкаленко. — Поставьте постоянным дежурным в землянке. Мало ли какие разговорчики между собой штрафники ведут. И вас ругают, и угрозы бывают. И на советскую власть клевету пускают, а вы все знать будете. Вот, к примеру, сегодня утром взводный втихаря у блатняков самогонкой опохмелялся, а Ракитин, ну тот, что его поил, на вас ругался. Ротный, говорил, сам вчера зэком был, а сегодня нас под расстрел сдает. Сволочью обзывался и грозился вас на перо поставить.

А взводный тоже хорош гусь, хоть бы слово поперек возразил. Я все видел, от меня не утаишься…

— Опять опоздали, Шкаленко, штат стукачей в роте тоже заполнен, — посочувствовал неудачнику Павел, одновременно отмечая про себя: находка для «Смерша». — И, пожалуй, на этом с вами закончим. Можете быть свободны. Позовите ко мне Огарева.

— Напрасно вы, гражданин ротный, напрасно, — поднимаясь с места, посокрушался Шкаленко, с видимым сожалением поглядывая на Колычева. — Я могу пригодиться, очень даже…

Огарев оказался парнем ершистым и норовистым, к доверительности не расположенным.

— Все мое при мне. Больше никого не касается, — четко определил он свой настрой, уклоняясь поначалу от предложенного Павлом разговора по душам. — Все точки над «i» в личном деле расставлены.

— С личным делом знаком. Хотелось бы знать, как на самом деле было.

— По совести было. Врезал, и не жалею.

— Совесть ошибиться не могла?

— Моя — нет.

— Почему же она у тебя у пьяного проснулась, а у трезвого спала?

— Не в пьянке дело, ротный… Не надо.

— Кто был старший по званию?

— Да друг мой — Мишка Сомов. Мы с ним вместе в училище учились, в один полк назначение получили. В одной роте взводами командовали. Я ему — Витька, он мне — Мишка. Ротного ранило — он роту принял. Старшего лейтенанта присвоили. Нас на переформировку вывели. А тут ему орден пришел. Звездочка. За бои на Чире. Вечером меня Сомов к себе позвал. Один я из взводных в строю остался. Обмыли орден. Тут Мишка про санинструкторшу вспомнил, накануне в роту прислали. Послал ординарца. Та бегом прибежала, дура, — молоденькая, лет восемнадцать-девятнадцать. Думала, ЧП какое случилось… — Огарев поерзал на стуле, морщась от неприятных воспоминаний. — Ну и случилось… Мишка ее за стол усадил, водки налил. Пей, говорит, медицина, за своего командира. Та глоток отпила и задохнулась. А Мишка напирает: «Пей! Ты все приказы командира исполнять должна». Мы уже хорошие были. А ему вообще пить нельзя. Дурак дураком становится. Я его уговаривать стал, а его уже понесло. Я, говорит, ее спать у себя оставлю и водку пить научу. А ты не суйся!… Девка в рев и в дверь. А Мишка, пьяный-пьяный, успел за гимнастерку ее ухватить, на пол со всего маху швырнул. Я его сзади обхватил и тоже на койку бросил. А он пистолет из кобуры выхватил, глаза бешеные. Я же знаю, если «ТТ» свой вытащит — значит, стрелять обязательно будет. Ну и врезал ему, не дожидаясь, как следует. Хотел по скуле — вышиб зубы. Вот так, ротный, я в тот вечер из-за незнакомки и друга потерял, и под трибунал загремел.

— Печально.

— А мне все равно. Меня на три месяца в штрафной сослали. Что там передок, что здесь. Перебьюсь.

— Примешь отделение в третьем взводе. Там кулаки тоже пригодиться могут.

— Есть принять отделение в третьем взводе.

Глава пятая

Стрелки часов показывали шестнадцать пятьдесят три.

С улицы до слуха донеслось нестройное пение «Катюши». Павел облачился в шинель, вышел наружу.

Истонченное предзакатное солнце цеплялось за горизонт. Рота в колонну по четыре маршировала по дороге вдоль фронта расположения землянок. Две с лишним сотни разномастных, разнообутых ног выстукивали неслаженную дробь: одни взмашистым четким шагом, другие — смазанным прыжистым догоном. Маштаков, матерясь, метался между головой и хвостом колонны, ставил шаг.

У соседей тоже отмечалось движение. Свою роту на вечерний променад вывел Корниенко. Картина схожая. «Ничуть не лучше!» — приглядевшись, ревниво отметил Павел.

Корниенко издали помахал приветственно рукой, пригласил жестом к встрече на границе территориальных владений.

— Смотрю, ты легко отделался, — встретил его широкой, странно возбужденной улыбкой Федор. — После тебя комбат Доценко с Наташкиным такого жара задавал — крыша поднималась.

Павел подозрительно принюхался, потянул носом воздух: поддатый, что ли? Вроде нет.

— Там летчики как раз с визитом припожаловали. Командир полка с начштаба. С претензией. Похоже, наши штрафнички двух их офицеров приобули. В полк, говорят, в одном нижнем белье и фуражках вернулись. Батя в отказ пошел. «Не может этого быть! — сказал наотрез. — Мои расположения части не покидали!» Фашистские недобитки, мол, по округе бродят, их рук дело. Летуны на комбата грудью: какие, к черту, недобитки, если все выходки штрафные. Мат-перемат и блатная феня…

— Комедь, — пришло на ум Павлу любимое тумановское определение.

— Еще какая. Балтус Сачкова затребовал: «Покидал кто из штрафников ночью расположение батальона, были нарушения?» Сачков богом клянется: «Ни одна живая душа за посты не выходила, муха не просочится». Так и уехали летуны ни с чем. На прощание, правда, пообещали парочку «эресов» на батальон ненароком уронить.

— Дела.

— Батя вызверился и на Доценко с Наташкиным кобеля спустил, так свирепел. Я никогда его таким не видел.

— А Наташкину-то за что?

— Там штрафничок один с крестом каким-то золотым попался. Его оказался. А трое других — бывшие доценковские. Ну и по полной программе получили. Я своей очереди дожидаться устал.

— Из твоих тоже кто участвовал?

— Да вроде нет, бог миловал.

— А мне часовой доложил, что ночью тебе недужилось. В санчасть вроде как бегал, курс лечения у нового санинструктора пройти в очередь писался.

Корниенко намек понял, заржал:

— Не-е. Я товаром массового потребления не пользуюсь. Брезгую, знаешь, ли. А блядюга, говорят, та еще, мужики к ней толпой в очередь выстраиваются, никому не отказывает.

— До комбата не дошло — живо лавочку прикроет.

— Я тебя чего позвал? — резко меняя тему разговора, спросил Корниенко, и лицо его сделалось деловым и озабоченным. — У тебя соображения какие-нибудь насчет организации стрельб имеются? Одна нестроевка тыловая ведь с пополнением идет. Учить по-серьезному надо. Особенно против танков.

Павел повел неопределенно плечами: вопрос застал его врасплох.

— У меня идейка кое-какая возникла… — не обращая внимания на реакцию Колычева, продолжал заинтересованно Корниенко: — Давай стрельбы совместно организуем. Соорудим движущийся макет «тифа» в натуральную величину, раскрасим, уязвимые места мишенями обозначим и пофенируемся.

— Комбат говорил, что ремонтники пару восстановленных машин подбросить обещают. Сколько времени-то на сооружение макета потребуется?

— Ерунда. Подбросят, не подбросят — бабушка надвое сказала. А у меня ребята толковые подобрались и художник есть. Полигон обустроить поможешь людьми, и все дела. Остальное сам сделаю.

— Если так — я не против.

Предложение соседа вызвало у Колычева живой интерес. Он уже начал прикидывать, что и как лучше сделать, наверняка умельцы и у него в роте найдутся, и чего во сколько обойдется.

— Стрельбу тоже простимулировать надо, — излагал далее свой план Корниенко. — Скажем, даем по три патрона на пристрелку и по два — на поражение. У кого прямое попадание — премия. Тут же. Как говорится, не отходя от кассы. — Он все продумал досконально и сейчас не столько убеждал Колычева, сколько, не сомневаясь в невозможности отказаться, окончательно убеждался в правильности выверок и прикидок сам.

— Стимул — это хорошо. А чем стимулировать будем? В краткосрочный отпуск домой отпустим?

— В отпуск — не в отпуск, а по сто грамм премиальных выставить сможем.

— Эк, куда хватил! А комбат? Думаешь, нас тоже поощрит за такие дела? Сомневаюсь.

— Комбат у нас мужик здравый. Думаю, поймет. Смотри: кому из наших орлов выпить не охота? А стрельбы им до фонаря. Попал, не попал — лишь бы на нары быстрей вернуться. А тут такое дело — на халяву законно выпить можно. Да они из кожи вылезут, чтобы в мишень попасть. И уголовники тоже. Так насобачатся по макету бить — и в бою не промахнутся. Доходит?

— Инициатива от тебя исходит. Выходи на комбата. Я поддержу. И вот еще что — думаю, по два отстрела каждым взводом провести надо. Один — днем, другой — потемну. Сразу ясно станет, кто на что годится. Да и полигон один на двоих оборудовать легче. Мысль правильная.

— Я, Колычев, хочу, чтобы по-настоящему все было, — волновался Корниенко. — Не как у других — для показухи. Чтобы танк в натуральную величину двигался. Вон там, смотри, между окопами. А бить отсюда. Расстояние подходящее, в самый раз. И шашки дымовые приготовил. Зажжем, чтобы по-правдашнему, как в бою было.

Договорились, не откладывая дела в долгий ящик на завтра выделить по взводу на рытье окопов и приступить к сооружению макета «тифа».

* * *

Хозяйственный Тимчук раздобыл по знакомству карбидный фонарь. Подвешенный к потолку, он не только светит, но баюкает душу.

Раскинув на коленях шинель, Тимчук сидит на койке, старательно подшивает ослабевшие пуговицы. Время от времени пальцы с иглой замирают. Ординарец поднимает взор к потолку. Любуется.

«Ротный придет — обрадуется, — представляя реакцию Колычева, мечтательно думает Тимчук — Мелочь, а приятно».

В помещении они вдвоем. Еще Богданов. Туманов добровольцем вызвался сгонять на офицерскую кухню за ужином для Колычева.

Богданов, устроившись на березовом чурбаке, подшуровывает крючком из куска шестимиллиметровой проволоки потрескивающие полешки в открытой топке печурки. Сменив позу, протягивает ближе к жару босые ступни ног. Нестерпимый пыл припекает подошвы, и он периодически дергает носками, разводит их в стороны, на безопасное расстояние. Горячее тепло волнами гуляет по комнате.

— Благодать! — будто подслушав мысли Тимчука, Богданов истомно заламывает руки, поигрывает торсом. — Ротный придет, а у нас — Ташкент. Тепло, светло, и мухи не кусают.

Сегодняшняя почта наградила обоих письмами. Богданову из дома, из Саратова, весточка пришла, а Тимчуку — от сестры из Горьковской области, куда занесла ее эвакуация.

— Зря ты, Богдан, обижаешься, — вспоминает недавнюю неутихшую обиду Тимчук — У тебя все живы, немца над ними не было. Хлеб по карточкам получают.

— Хлеб! — уязвленно вскидывается Богданов. — А братан в госпитале тяжелый лежит? То ли калекой придет, то ли дуба даст. Еще неизвестно, как повернется.

— Так и с нами неизвестно, что завтра будет. От смерти никто не заговорен. Война.

— Кому война, а кому — хреновина одна. Вон мать пишет, Ванька Епифанов, сосед, всю войну в Саратове на пересылке шофером кантуется. Через день дома ночует. Бабу себе завел и тушенкой ее кормит.

— А я чё говорю? Всем тяжело, кто шестерить не умеет. Сестра вон пишет — в колхозе на ферме вкалывает. Хлеб с лебедой пекут, самой не хватает, еле ноги таскает, а у нее двое мальцов на руках. В счет сельхозналога молока два центнера сдала, — возбудившись, Тимчук швырком отбрасывает в сторону шинель и, подскочив к Богданову, начинает яростно загибать пальцы, — мяса — сорок килограммов, яйца, шерсть и за заем деньги надо вносить. Откуда всего набраться?

— Ты, Тимчук, мне баки не забивай. А другие откуда берут? Колхозники возле молока и мяса живут, а ты в городе попробуй прожить. Болты с гайками жрать не будешь!…

— Нынче возле молока и хлеба тоже не уживешь. Сами не едят, все для фронта сдают. Вон Лемешева возьми… Две горсти зерна с поля унес — и что? Пять лет дали. Вот тебе и хлеб. С голодухи пухнут люди в тылу.

— Врешь ты все, куркуль недорезанный! Не могли так тебе в письме написать! Не пропустят! Вон смотри… — Богданов дрожащими пальцами выуживает из кармана гимнастерки счетверенный листок письма. — Смотри! С двух сторон написано, а читать нечего. Все замазано. Только здравствуй и пиши чаще!…

— А это с каким умом писать. У меня сеструха со смыслом. Пишет, что люди болеют, как бабка Меланья. А бабка Меланья в тридцать третьем с голоду опухла. Вот я и понимаю.

— Хитра она у тебя, а толку? Ты ей чем помочь можешь? Котелок с баландой пошлешь? Я хоть матери деньги послать могу. Они мне здесь без надобности. А ты и этого не сделаешь, жмот потому что.

— Чё жмот-то? У меня жинка с дитем под Минском. Как освободят Минский район, так все до копейки им вышлю. Я на себя ни копейки не потратил. — Тимчук обиженно поджимает губы.

— Пошли, пошли! — не унимается Богданов. — Ты ей пошлешь, а примак пропьет и спасибо не скажет.

— Какой еще примак? Ты чё городишь? Моя ни в жизнь такого не позволит.

— Много ты знаешь. Вон их сколько пригнали. Сходи поспрашивай. Дрыхнет какой-нибудь кривой под одним одеялом с твоей жинкой и детей кривых клепает. Чтоб ты их не путал, когда вернешься. — Богданов вновь вооружился проволочным крючком и, ткнувшись к печке, зашелся кхекающим злорадным смешком. — Хорошо, я неженатый.

— Сволочной ты человек, Богдан. Не зря на тебя Витька обижается.

— Не-е, правда, Адам, чё ты делать будешь? Придешь домой — а у твоей Евы по хате пара пацанов бегает, один белый, другой левый. — Пошурудив в топке, Богданов довольно расхохотался.

Тимчук, темнея лицом, неловко потоптался на месте и толкнулся к выходу.

— Пойду за дровами схожу.

— Остудись! Остудись! — снисходительно сочувствует в спину Богданов.

* * *

Расставшись с Корниенко, Павел некоторое время наблюдал за строевым прохождением роты, потом направился в расположение второго взвода. Наметив выделить на завтра в помощь соседу бывший свой взвод, решил дождаться Маштакова и обсудить с ним план действий непосредственно на месте.

На посту у входа в землянку скучал знакомый мордвин Шапин, поступивший в батальон в разгар боев на белгородском направлении. Завидев командира, боец оживился.

— Хотел после смены до вас обратиться. А тут вы сами.

Шапин достал из-за отворота пилотки «бычок» сигареты, с облегчением закурил.

— Что за беда? Во взводе что-нибудь?

— Во взводе нормально. Вопрос у меня есть. Скоро нас до фронту отправят?

— По фронту скучаешь? Знаю не больше вашего. Как поступит приказ, так и отправят.

— Кто по фронту скучает? Мне справка нужна. Домой послать, чтобы жена льготой пользовалась.

— Справки в штабе выдают. В чем проблема?

— Не дают. Мне писарь разъяснил: не положено.

Потому как мы не солдаты, а штрафники. Наполовину тюремщики, значит.

— А ты ничего не путаешь? — усомнился Павел. — Может, недопонял чего? — С подобным вопросом ему сталкиваться еще не приходилось, и он засомневался в солдате.

— Може, недопонял, може, писарь темнит. Вы пограмотней меня будете — помогите.

— Хорошо. Буду в штабе — разберусь. Только фронт-то тебе зачем нужен? Думаешь, на передовой справки быстрее выдают?

— Комвзвода Маштаков приказ новый нам давеча объяснял. Не обязательно теперь до крови. Судимость снимут, если себя в бою как надо покажешь. Ай не так?

— Так.

— А там в нормальную часть переведут. В нормальной-то справку сразу выдадут.

Полторы роты у церкви в могилу зарыты, каждый день она на глазах у штрафников, забыть не дает, но никто себя вопреки очевидности такой вероятностью не обязывает, каждый в счастливый для себя исход верит.

— Значит, веришь в себя, солдат?

— Как не верить? Про смерть никому не дано знать, когда наступит, а живой, оборонясь, о светлом думает. Вас-то почему не отпустили?

— Срок у меня большой, солдат, — помедлив с ответом, потому что не был уверен, что поступает правильно, сказал Павел. — В штрафном повоевать еще надо.

— А я уйду. До фронту только доехать… — Шапин стер с губ прижигающие зольные остатки окурка. — Я вот, грешным делом, Федьке завидовал. Брат двоюродный. Он под броней был, трактористом в МТС работал. Напился пьяный и под свой же трактор угодил. Пока до больницы везли — отошел. А я уйду.

Разбередил незаживающую рану Шапин. Дошел до Колычева слух, что якобы его десятилетний срок заключения на решение Военного совета фронта повлиял. Взвод вольным строем возвращался с ученья. Едва раздалась команда разойтись, как ему навстречу метнулась фигура Махтурова.

— Паш, «Смерш» у нас троих мужиков арестовал. И Жукова тоже.

— Когда?

— Перед самым обедом. Забрали и увели.

— Ну и что? За грабежи и убийства у нас орденами не награждают. Что заслужили, то и получат.

— Паш, Жуков не причастен. Спит только рядом с Кисетом, но с блатняками не связан. Сам знаешь.

— Знать-то знаю. Но и смершевцы без оснований никого не трогают. Значит, есть за что.

— Какие основания, Паш?! Я за Кольку головой ручаюсь. По злобе кто-то на него показал.

— От меня-то ты чего хочешь? Я что, по-твоему, могу для него сделать?

— Как что? А комбат? К комбату иди!

— Ты думаешь, это так просто? Во-первых, «Смерш» комбату не подчинен. Они и Балтусу могут биографию попортить. Во-вторых, даже если идти к комбату — что я ему скажу? Что не виноват Жуков? Ну, ладно, скажу, а почему он мне верить должен?

— Потому что ротным тебя поставил.

— Силен аргумент. Прямо гаубичным накрыл.

— Дальше не гадай. Ты должен. И прямо сейчас, пока не поздно.

Павел колебался. Перспектива вновь предстать перед задерганным комбатом, рискуя повторно вызвать его недовольство собой, представлялась не только малопривлекательной, но и вообще бесцельной. Не до того сейчас комбату. Но и отказать другу тоже не мог. Махтуров, насупясь, другого не ждал.

— Ладно, пошли. Сначала в «Смерш».

В голове созрел план: если Жуков под арестом, на гауптвахте, попробовать через часового узнать, в чем конкретно его обвиняют. И только после этого идти к комбату.

Изнутри землянки, отведенной под гауптвахту, доносилось многоголосое лагерное заунывье:

А если заметят меня часовые,

Тогда я, мальчишка, пропал,

Тревога и выстрел,

Я вниз головою с баркаса упал.

Но подступиться ближе не удалось. Часовой на уговоры не поддался и к входу не подпустил. Пришлось ретироваться ни с чем.

На повороте к штабу столкнулись с командиром восьмой роты старшим лейтенантом Хариным.

— Твоих там сколько певцов? — поняв без слов причину появления Колычева в расположении хозяйства «Смерша», спросил Харин, здороваясь с Павлом. — По себе воют, сволочи.

— Моих трое.

— Трое! Ерунда. С меня за семерых комбат стружку снимал. А я рад. От самой погани освободился.

— Как комбат?

— Пышет. Но терпимо. Не боись!

Кроме Балтуса, в кабинете находился начальник штаба Сухорук Оба с сосредоточенным вниманием склонились над столом с кипой бумаг, очевидно, штабных документов, подготовленных для подписания. Комбат, сидя, с ручкой в руке, подписывал, а Сухорук, нависая над ним сзади, с правого плеча, подавал короткие поясняющие реплики, принимал и складывал подписанные листки в специальную папку.

«Не вовремя», — досадливо заключил Павел, затрудняясь, как поступить: пройти к столу или остаться у порога. Балтус, оторвавшись от бумаг, мельком скользнул по нему немым взглядом, жестом показал: «Жди!»

— Товарищ майор, — волнуясь, стал докладывать Павел, когда Балтус освободился и отпустил начальника штаба, направившегося с пухлой папкой к выходу. — В моей роте арестовали солдата…

— Уже не солдата, а бандита, отданного под трибунал, — недослушав, резким своим командирским тоном утвердил Балтус.

— Не виновен он, товарищ майор. Солдат-фронтовик, с уголовниками не связан. Ошибка вышла, товарищ майор. Из моего взвода. Я за него головой ручаюсь.

Балтус откинулся на спинку стула, поджал скептически тонкие губы.

— Не верю я в ошибки. Если арестовали, значит, виноват. В трибунале тоже люди сидят. Разберутся. Как его фамилия, говорите?

— Жуков, Николай, товарищ майор.

Палец майора прошелся по коротенькому столбцу фамилий.

— Нет такого, старшина. Вот данные «Смерша». Тринадцать человек арестованных, предназначенных для отправки в корпус. Жукова среди них нет. Вашего солдата, вероятно, вызывали в качестве свидетеля, — Балтус еще раз прошелся пальцем по списку арестованных штрафников. — Вообще направление уголовного сброда в штрафной батальон считаю неоправданным. Возможность искупить вину должна предоставляться только тому, кто к этому стремится. Случайным в преступлении лицам. Рецидивисты-уголовники — это не оступившиеся люди. Абсолютное их большинство не подвластно никакому перевоспитанию, даже фронтом. В трех налетах они ограбили и убили шестерых человек, в том числе одного офицера. Они же обворовали блиндаж начальника штаба. Его вещи обнаружены среди тех, что награблены за пределами батальона. Но только ли чемодан начштаба послужил целью ограбления? Мне кажется, что им позарез нужны чистые бланки документов. Думаю, в «Смерше» разберутся. Странно другое. У блиндажа пост часового. Круглосуточный. Но блиндаж обворован. Значит, мы имеем дело либо с запугиванием часовых, либо с преступным сговором уголовников с кем-то из солдат взвода охраны. Вычислить тоже нетрудно. Но с сегодняшнего дня охрану в ночь выставлять только парами. Часовой и подчасок. И только из самых надежных, — комбат потер носовым платком волосы на висках, прошелся по кабинету взад-вперед, что-то для себя домысливая и договаривая. — Выделите людей для похорон убитых.

— Каких, товарищ майор? Гражданских, что в селе поубивали? — переспросил Павел, не будучи уверен, что правильно понял распоряжение комбата.

— Нет. Тех давно похоронили. Падаль ночную убрать надо. Выделите командира отделения. После отбоя пусть возьмут лошадь и вывезут трупы в поле. Найдут воронку поглубже и закопают. И никаких следов чтобы не осталось. Ни креста, ни надписей. Как в лагере. Большего не заслужили. Вам ясно?

— Так точно, товарищ майор. Будет исполнено.

— Если у вас все, можете быть свободны. Затянувшееся ожидание Махтурова всерьез обеспокоило.

— Ну что там? — встретил он Павла встревоженным вопросом. — Не договорились?

— Топай, Коля, во взвод. Жуков, наверно, уже у печки греется, пока ты тут дрожжи продаешь.

— Правда? Я, честно говоря, засомневался уже. Что-то долго ты его убеждал. Но добился же своего.

— Ничего я, Николай, не добился. Балтус и слушать меня не стал. Просто Жукова никто не арестовывал — доставляли на опознание как свидетеля. Ложная тревога. И заслуг тут никаких моих нет. Дуй во взвод, пока на ужин не опоздал.

— Все равно спасибо. И извини. Плохо о тебе подумал. Показалось, что боишься, не пойдешь к комбату. Пошатаешься для виду по штабным коридорам, и все.

— Ни черта себе! И давно так обо мне думаешь? —Ладно, друг, извини. Со страху померещилось.

— Махтуров повинно ткнулся лбом в плечо Колычева и, отпрянув, не оборачиваясь, заспешил во взвод

— Маштакова к Ведищеву направь. Пусть за Грохотовым зайдет по пути. Я их у Ведищева ждать буду, — докрикнул ему вслед Павел.

* * *

У Ведищева во взводе порядок По ощущениям, вроде легковат взводный, даже не серьезен. Не чувствуется в нем ничего от командирской строгости и властности, особенно когда к месту и не к месту на Дуньку Кулакову ссылается. Так простачок зубоскалистый. А поди ж ты. Крутится, вертится, как хлопотливый хозяйчик, на подворном хозяйстве, на все свой юрковатый глаз наложить успевает. Того подтолкнет, другого подстегнет. И не так чтобы приказал и успокоился — еще не раз вернется и проследит, чтобы исполнено было.

Дожидаясь Маштакова с Грохотовым, Павел в сопровождении Ведищева обошел взводные землянки. В землянках прибрано, выметено, питьевые бачки полны водой. Часовые и дневальные на местах. Командира роты, как положено, рапортами встречают. Солдаты ужинают. Только непривычно, что ни вопросов не задали, ни о том, что в штабе слышно, не поинтересовались.

— Кратковременный испуг переживают, — отвечая на вопрос Павла о том, как последние события отразились на самочувствии штрафников, сказал Ведищев. — У меня во взводе разборки среди уголовников еще раньше начались. О Карзубом все спорили. Нашлись и у него последователи. Особенно среди молодых урок Они даже Крапленого в мат стали брать. Дробот так ему и заявил: «Нам лагеря не светят. На старое узел завязываем, а вы как хотите». Арест Каширы и Рубаяхи здорово всех озадачил. Конец блатному царству.

Подоспевшие Маштаков с Грохотовым с ходу в разговор включились.

— Семен прав, — поддержал Ведищева Маштаков. — Вражда между уголовниками пошла. У меня их вообще слышно не стало. Раньше как — чуть задень одного, все с криком на тебя наваливаются. А сегодня Джабаев, дневальный, Кисета с теплого места шуганул, и тот даже не огрызнулся, молча поднялся и ушел.

— Вас послушать — фанфары заказывать надо, — раздраженно возразил Грохотов. — Карзубый, Кисет… Вы еще Сукотина моего возьмите. Тварями были, тварями и останутся. Придут с пополнением другие Каширы, и все по новой начнется. И от этих добра не ждите. Покажут еще себя.

— У тебя, Егор, одна песня — твари, покажут. — Маштаков упрек Грохотова на свой счет принял. Видимо, прежде не раз между собой спорили. — Если сейчас намордники на них накинем, никакие другие Каширы нам погоды не испортят. Ничего они не сделают, два-три урка, если остальные командиру подчиняются, а не им.

— Голый оптимизм твои расчеты, — супясь из-под нависающих бровей, упорствовал Грохотов. — Сколько волка ни корми, он все равно в лес смотрит. Это мы сюда пришли, чтобы вину искупать, а они — чтобы досрочно на волю выскочить. И больше ничего. На гражданке опять своими промыслами заниматься будут.

— Если так рассуждать — все бесполезно. И наверху у нас дураки сидят, не знают, чего делают.

— Гноить тварей в лагерях нужно, а не оружие им давать.

— На фронте, между прочим, каждый штык не лишний.

— Хорошо, если этот штык не тебе в спину воткнется.

Павел в перепалку взводных не вмешивался. Для него каждое мнение прежде всего — это характеристика взводных, их сильных и слабых сторон. Хотя, кажется, пора было и власть употребить, утихомирить стороны.

— Нашему Егору только с танками бодаться, — непонятно, то ли в укор, то ли в похвалу проронил Ведищев, ни к кому конкретно не адресуясь. Но Грохотов ухватился:

— С танками лучше. Просто и понятно.

— Все, мужики, хорош. Слушай команду! — обычным своим командирским тоном произнес Павел, кладя конец перепалке. — Маштаков! Завтра с утра поступаешь в распоряжение командира первой роты капитана Корниенко. Взвод направляется на сооружение полигона для стрельб. Ведищев! С утра получить топоры и пилы. До обеда — заготовка дров для штаба и ротной кухни. Грохотов! Приказ комбата: выдели командира отделения с шестью солдатами, после отбоя взять лошадь с повозкой, вывезти трупы убитых куда подальше в поле и закопать в воронке… Сам, комвзвода, проконтролируешь исполнение и мне доложишь.

— Либо зимовать тут остаемся? — прищурился Ведищев. — Тогда, может, баньку русскую заодно срубим, с парилкой — на весь батальон? Чё нам стоит?

— Раскатал губенки. И без того, считай, два месяца курортничаем.

«Под Пензой формировались около трех месяцев, — прикинул Павел, — здесь уже два. Но батальон не укомплектован. Пожалуй, есть смысл выйти с предложением на комбата».

Мысль Ведищева показалась ему дельной.

Богданов разрешения войти попросил. Присел бочком на чурбачок у печки, вполоборота к Колычеву. Но ведь не за тем пришел, чтобы глаза прятать и в топке с деланным равнодушием шевыряться. Павлу еще раньше показалось, что между ординарцем и связным косая тень пролегла.

— Что у вас тут произошло?

— Да так… Поцапались маленько… Из-за баб… — с неостывшей мстительностью пробурчал Богданов и добавил, будто Тимчук мог его услышать и понять, что того стоит: — Ниче, остынет, пока на часах-то стоит.

— А чего маешься тогда?

— Ну, ротный, разных баб я повидал, но такую прокуду первый раз встречаю.

— Это про кого ты?

— Да про Мамазин наш треклятый.

— Что за магазин? — недоуменно переспросил Павел: ослышался, что ли? — Не пойму что-то. При чем тут магазин?

— Да не магазин, а Мамазин, — поправил Богданов. — Ну, бурятка эта шепелявая или якутка, черт ее знает как, которую комбат для санчасти отобрал. Мужики ее так прозвали. Знаете вы — морда-задница у которой. К ней солдатня по ночам гужом валит. Никому отказу не бывает.

— Как это гужом? — не поверил Павел. — До сих пор, что ли?

— Да нет. Как посты везде выставили — никого уж нет. А поначалу… Стою я на часах, а они прутся и прутся. Кого ни окликну — все в санчасть, лечиться. И болезнь у всех одна. У Мамазин, говорят, магазин до четырех утра торгует, всех обслуживает. Хоть целым отделением приходи. Надоело окликать… — Богданов обиженно помолчал некоторое время. — И откуда такие сучары берутся? После них и на честных баб без содрогания полезть не сможешь.

В Павле подозрение зашевелилось.

— Темнишь, Богданов? — Он упер в связного иронический допытывающийся взгляд. — Ну-ка колись. Тоже к ней нырял?

— Я?! — притворно изумился Богданов и забегал воровато глазами. — Когда мне? Я на часах…

Витька Туманов с котелками ужина с офицерской кухни в комнату ввалился. Котелки с остывшей едой на печку составил. Рожок из автомата вынул, автомат на гвоздь повесил. Конец разговора расслышал, не удержался:

— Нырял, нырял! Накажи его, ротный. Я его в четыре часа сменил, а он сразу и занедужил. Сначала вроде до ветру пошел, а потом и дальше, до санчасти подался.

— А ты почему утром мне не доложил? — сделал Павел сердитое лицо.

— Дак, это… — сразу сник Витек, весь съежившись под расстегиваемой шинелью. — Меньше же часа он. Магазин-то уже закрылся. Ничего и не было. Сразу назад и возвернулся.

— Та-ак, Богданов, давай колись. Что дальше было? — потребовал Павел, с трудом сохраняя строгий официальный вид и тон. — А я решу, какое тебе вынести наказание.

Богданов, похоже, и не собирался упрямиться. Предвкушая легкую потеху, переставил поудобнее ноги, усмехнулся.

— Ну, постучался я к ней, а она дурняком с пистолетом из двери высунулась и стволом мне в нос: «Пошел вон, — говорит, — урод!» И матом. Счас, говорит, столько дырок в тебе понаделаю — во всем батальоне бинтов не хватит на перевязку. Ну, в общем, ополоумела баба. Полвзвода уж, наверно, через себя пропустила, не до меня ей было… — нашел извинительную причину для отказа Богданов и уже готов был сам над собой вместе со всеми посмеяться.

— С вами все ясно, — с некоторой долей разочарованности, причем искренней, подвел итог Павел. — Балбесы. Богданову наряд вне очереди на уборку помещения. И не дай бог повторить эксперимент. Дойдет до комбата — мне самому не удержаться, не то что вас прикрыть. Не для того я вас к себе взял, чтобы вы меня подставляли. Ты уже раз погорел на этом деле, Богданов. Не в коня корм, выходит?

— Ладно, ротный. Больше не повторится…

— Смотри. Назад во взвод отправлю, — пригрозил Павел.

Богданов состроил кислую повинную мину, показал, что проникся. Туманов, встрепенувшись, ткнул ложкой в котелок с кашей, попробовал кончиком языка.

— Готово.

— Проехали. — Павел поднялся с койки. — Несите все, что там у вас осталось, на общий стол. Ужинать будем.

За стол уселись втроем. Колычев с Тумановым на стульях, проштрафившийся Богданов на чурбаке.

— Слышь, Паш, я давеча письмо от матери получил, прочитай, а? — помявшись, попросил Туманов, когда тщательно вылизанные ложки легли на стол.

— А сам чего? Ты же по складам-то умеешь.

— По складам я только по газете умею, а мамкины каракули не разбираю. Плохо. А эти хмыри, — обиженно покосился Витька на Богданова, имея в виду и отсутствующего Тимчука, — издеваются, разную ерунду сочиняют. Богдан вон прочитал, что мамка пулемет просит с фронта прислать, по председателю стрелять. Врет же нагло. Мать до такого не додумается сроду. Прочитай, Паш, чё на самом-то деле пишет?

Богданов, пряча покрасневшее от натуги лицо, поднялся из-за стола, пошел к порогу, на свой пост у печки. Плечи задрожали от сдерживаемого смеха. Павел проводил его выразительным, красноречивым взглядом, повернулся к Туманову:

— Давай, живо.

Витька сорвался с места, выскочил в тамбур, именуемый в обиходе по-домашнему прихожкой. Вернулся с вещмешком, достал, торопливо порывшись, со дна припрятанный солдатский треугольник

Развернув, Павел медленно, привыкая к размашистым крючковатым загогулинам, перечел приветы от многочисленной родни. А когда дошел до слов «поздравляю тебя, сыночек с орденом, я твое письмо всей родне показывала, а потом Любка Фарафонтова бабам в огородной бригаде читала», от удивления брови поползли вверх.

— Это когда же тебя, Туманов, орденом наградили? — пораженно воззрился он на притихшего связного, одновременно видя, как ломает корчившегося от смеха Богданова. — Почему никто не знает?

Витька конфузливо заерзал на стуле, шмыгнул носом.

— Так я думал, наградят. Ты же сам говорил: «Молодец, Витька! Не подкачал в церкви, награда тебе положена». Думал, пока письмишко ходит — получу. А ты, значит, тоже врать умеешь?! Говорил, что представление комбату писал, мол, жди. А сам врал все, да? — в задрожавшем голосе Туманова уже нешуточная обида зазвучала.

— Тебе, Туманов, медаль полагается. И представление комбату я писал. Но за чем дело стало — я не знаю. Меня ведь комбат тоже к освобождению представлял, а наверху не утвердили. Может, и тебя таким же макаром через коленку кинули. А ты аж на орден замахнулся.

— Да ни на какой орден я не замахивался. Путает мать. Ей любая награда за орден сойдет. Не разбирается она в них — темнота!

— Ему, ротный, долго ее еще ждать придется, — подал голос от порога Богданов. — Не выпустили еще медали «За дурость» для недоумков. Вы лучше спросите его, как он кинжал на сало поменял. Притащил банку и хвалится, а там пушечная смазка немецкая оказалась. — Богданов вновь довольно хохотнул. — А Тимчук тоже хлеб на березовые листья сменял вместо махры. Умора!…

— Та-ак! — решительно поднялся из-за стола Павел. — Хорош на сегодня. Отбой! Туманов, сменишь Тимчука. Потом Богданов. Тимчук утром со мной…

* * *

— Гражданин ротный, а как по-вашему, когда война кончится?

— Когда война кончится, Тимчук, я не знаю. Но думаю, что до конца сорок четвертого года свернем Гитлеру шею. Если воевать хорошо будем.

Организовав вместе с Ведищевым работы по распиловке и колке дров, Павел направляется в роту к соседям. Узнать, как подвигаются дела у Корниенко на обустройстве полигона и сооружении танкового макета. Тимчук, поспевая следом, пользуется моментом, пока один на один с ротным, донимает вопросами.

— А когда наши Минск освобождать начнут? На Украине уж под Киевом войска, вот-вот ослобонят, а у нас в Белоруссии не слыхать про наступления.

— Выйдем за Днепр, на стратегический простор, и в Белоруссии фронты к наступательным операциям перейдут. Глядишь, и мы к тому времени подоспеем.

— Да-а, а почему нас тогда еще не укомплектовали? Пополнение в час по чайной ложке поступает.

— Комбат говорил, что на днях две полнокомплектные маршевые роты прибудут.

— Две роты! А жрать чего будем? Картошку на кухнях совсем сократили. Вода одна с комбижиром.

— Картошку по нормам на сентябрь всю выбрали. Зато крупяного нормы увеличили.

— Не видно того крупяного в баланде, гражданин ротный. На вашей кухне только, — понижая голос, осторожно протестовал Тимчук, у которого была возможность сравнить и оценить качество приготавливаемых блюд. — А у солдат — гольная вода с блестками комбижира. Выпил через край и в зубах ковыряться не нужно.

— А чего ты хочешь, Тимчук? — больше по должности, чем по совести убеждал Павел. — Мы не летчики — для нас масло с шоколадом в рационе не предусмотрены.

— Хрен бы с ним — с тем маслом и шоколадом, — не сердясь и не завидуя, соглашался Тимчук — Мне бы котелок с бульбой разваристой. Я б ее без соли и хлеба есть согласился.

— Октябрь начнется — восстановят нормы, — пообещал Павел, хотя оснований так думать у него не было. Солдатское питание в последние сентябрьские дни действительно стало заметно скуднее обычного. С чем это было связано, он не знал, но разговоры о еде сделались в батальоне темой номер один.

— Гражданин ротный, взводу охраны полушубки и валенки выдали. А нам когда же? — не унимался Тимчук

— Шапку и варежки, Тимчук, скоро получишь. А полушубки и валенки штрафникам не положены, и ты об этом не хуже меня знаешь.

— Да ведь не климат ночью на часах стоять. Если бы не дымоходная труба — совсем загнуться можно.

— И что ты предлагаешь? — догадываясь, что неспроста практичный ординарец о зимнем обмундировании заговорил, наверняка на этот счет соображения заимел, спросил Павел. Интересно, какие?

— Вы ведь можете с интендантом потолковать? Чтобы сменку на каждый пост организовать — по паре валенок и по полушубку на всех. У них всегда запас есть.

А что? Мысль и вправду стоящая. Павел пожалел даже с укоризной — ему бы первому о том догадаться следовало.

— Молодец, Тимчук Благодарность тебе. Попробую договориться.

— А то?! — неопределенно отозвался Тимчук и замолчал на некоторое время.

На стрельбищном полигоне — авральное строительное движение. Сотни две солдат, поделенные на профильные команды: земляные, плотницкие и монтажные работы, долбили кирками землю, обозначая линию окопов, заготавливали тес и бревна для сооружения укрытий, намечали тросовый ход макета.

Расставив людей, Корниенко распоряжался на главном участке — на месте возведения вражеского «тигра».

— Дней за пять-семь поставим на ход, — возбужденно блестя агатовыми глазами, уверенно пообещал он Колычеву. — Все в натуре предстанет, дымить и двигаться будет, как в бою. Кстати, к нам до кучи Упит набивается. Примем?

— Я не против. Нагрузи его обваловкой территории и солому на подстилку пусть обеспечит, — выставил свое условие Павел. Он как раз обдумывал, какую часть работ еще взять на себя, помимо рытья окопов, куда Корниенко отрядил взвод Ведищева. — И вступительный взнос с него.

— Уже! — заговорщицки подмигнул Федор. — Вечерком с устатку и примем.

— От меня еще что-нибудь требуется?

— Да нет вроде. А что?

— У меня в первом взводе смена командира. Присмотреться к новичку надо, помочь.

— На сегодня можешь быть свободен. Сейчас Андрис подойдет. Управимся вдвоем и без тебя.

Но до первого взвода Колычеву дойти не удалось. На полпути его перевстретил ординарец комбата Гатаулин с известием о вызове к Балтусу. И причина вызова известна — прибыло пополнение. Приказав Тимчуку возвращаться в роту и вызвать к штабу Грохотова с Титовцом для приема и сопровождения людей, Павел направился к комбату.

Еще издали определил: человек четыреста, не меньше. Похоже, прибыли обе обещанные роты одновременно. Контингент не лагерный. Обмундированы по-зимнему.

В штабе разноголосая толкучка. Двери во все кабинеты настежь. К комбату тоже.

— Получите девяносто семь человек, — приняв небрежно рапорт, озабоченно сообщил Балтус. — Организуйте питание. Изучите личные дела. Подавляющее большинство — дезертиры сорок первого года, пособники фашистов. Есть и социально опасные. На этих обратите особое внимание. Получим еще одну роту, и на этом все. Комплектование переменного состава будет закончено. Готовьтесь к батальонному смотру и стрельбам.

Отдав распоряжение подоспевшим взводным принять людей и организовать их питание, сам пошел в канцелярию начальника штаба за документами. Второпях не подумал, что девяносто семь папок одному не унести. Пришлось вызывать Тимчука с Богдановым.

Вернувшись в блиндаж, не теряя даром времени, засел за изучение личных дел. Вначале — беглый просмотр, выявление бывших командиров, солдат-фронтовиков, гражданских лиц и уголовных элементов. Папки этих дел по четырем стопкам — на стол. Остальные пока на полу. Затем — внимательное, переосмысливаемое ознакомление с каждой стопой и деление ее в свою очередь на четыре равные части, конкретно по взводам.

Пока всю гору бумаг перелопатишь, не один час уйдет. Доверять анкетным данным и всему, что в личных делах содержится, тоже не приходится. В тюрьмах и лагерях случалось всякое: и подмена документов, и благовидная «липа», когда при отсутствии подтверждающих документов некоторые сведения вносились со слов самих заключенных. Бывало, что под личностью заводского рабочего скрывался матерый рецидивист или злостный уклонист от воинской службы типа Шкаленко.

Не случайно комбат требовал не только анкетного, но и личного знакомства с определенной категорией лиц, которая, по его представлениям, нуждалась в проверках и более пристальном внимании. Павел успел произвести первичное распределение дел, когда в дверь негромко постучали. Вошел Титовец.

— Разрешите?

— Проходи, — пригласил Павел, отметив про себя, что присутствие нового взводного может оказаться кстати.

— Что там у нас в активе? Командиры есть? Сержанты-фронтовики?

— Аж тринадцать человек. Чертова дюжина.

— Разрешите лично ознакомиться. Мне троих командиров отделений нужно.

— Присаживайся.

Глава шестая

Балтус с застывшим выражением на лице держит долгую, тяжело набухающую вступительную паузу. Командиры рот, рассевшись на лавках, прячут глаза, напряженно ждут.

Общебатальонный смотр строевой подготовки закончился конфузом. Прохождение ротных порядков по плацу обкаркало даже воронье, тучами висевшее на обрамлявших церковную площадь раскидистых тополях и вязах. Одно утешение для ротных — приятным исключением не стал никто.

— Плохо, товарищи офицеры. Никуда не годится, — ровным однотонным голосом выносит свое заключение комбат. — Это какой-то лагерный развод, а не армейский строй. Даю вам еще пять суток на подготовку. Ответственность персональная. У кого есть ко мне вопросы — прошу остаться. Остальным — разойтись.

Ротные, переведя дух, с шумом поднимаются со скамей. Высыпав на штабное крыльцо, дружно тянутся к карманам за куревом. Расходиться явно не торопятся. Редки минуты, когда удается побыть вот так, в общем кругу, пообщаться свободно. Все больше слухами друг о друге пользуются.

— И чего батя громыхает, — делая глубокую затяжку, вопрошает новичок в командирской среде командир седьмой роты Степан Заброда. Дым со словами толчками выходит у него изо рта. — В нормальных частях дисциплину с трудом держат, а у нас что?! Понапихали в батальон кого ни попадя и хотят, чтобы мы за три недели солдат из них сделали. Да еще чтобы они ножку держали и, как на Красной площади, шаг печатали. Кому эта шагистика вообще нужна?

— Особенно на пустой желудок, после жиденькой похлебки с одной капусткой, — язвительно вставляет Иван Харин. Командир восьмой роты известен склонностью к резонерству и критическому пересмотру распоряжений начальства, которые не соотносятся с его понятиями о практическом толке и способны принести больше вреда, чем пользы. — Очень доходчиво!

— Дело не в шагистике, мужики. Вы что? Армия есть армия. Это дисциплина и строй. Только в строю солдат становится солдатом, — возразил Корниенко, адресуясь по преимуществу к командиру восьмой. — Как в строю идут, так и в бою себя покажут.

— Ты хрен с пальцем не путай, Федь, — взъерошился в ответ щуплый заводной Харин. — Что ты нас элементарщиной кормишь? Уставы все мы знаем. Много чего в них понаписано было, только война все перекроила. Новые вон пишут…

Корниенко подобрался, повел плечами, распрямляя ремни, метнул в Харина неприязненный укоряющий взгляд:

— Я не путаю. И в тылу, и на фронте армия на дисциплине держится. А она со строевой подготовки начинается. Когда человек приучается строевые и учебные команды выполнять, тогда он — солдат.

— А тупая солдафонская муштра какое ко всему этому отношение имеет? — ехидно прищуривается Харин, ожидая, видимо, что против тупого солдафонства у командира первой убедительных возражений не найдется.

— Комбат за дисциплину спрашивает. По строю судит. Есть строй — значит, подразделение крепкое, боеспособное.

— В атаки печатным шагом не ходят. Мы — штрафной батальон, а не каппелевцы. Нас для прорывов готовят. Тут другое умение требуется…

— Но и не махновцы тоже, — поймал на слове Харина Корниенко. — Чуть расслабились — и вон чего получили.

— Опять путаешь! Чтобы боеспособность была, надо с утра до ночи на позициях ползать, учиться укрепленные высоты и населенные пункты брать, а не по плацу шлепать. Сапоги и без того на ладан дышат.

— Одно другому не мешает.

— Ну, ты долдон! — кладя конец спору, Харин ловким смачным плевком посылает недокуренную сигарету в дальний полет, удрученно покачивает головой, как удивляются и недоумевают, теряясь перед непостижимостью убедить человека в вещах, которые просты и доступны любому здравомыслию.

— Будет вам баки попусту жечь, — примирительно замечает командир четвертой капитан Трухнин. — И дисциплина важна, и учить в первую очередь надо тому, что в бою пригодится. Времени у нас в обрез, а добрая треть состава винтовки в руках не держала.

Трухнин будто прочитал мысли Колычева. В графе невозвратных потерь всегда было больше новобранцев. Учить людей действиям в бою поэтому казалось ему занятием более важным и целесообразным, чем гонять их, полуголодных, часами по плацу, добиваясь четкости шага. Куда как полезней, чтобы новичок знал, как вести огонь на ходу и двигаться перебежками, приноравливаясь к местности, что делать, если оказался прижатым к земле огнем или попал под минометный обстрел, как дальше и верней бросить гранату из положения лежа или бить штыком и прикладом, сойдясь в рукопашной.

Приняв не обученное частью пополнение, Павел перекроил расписание учебных занятий во взводах, сместив акцент на отработку приемов ближнего боя. Обязал себя по мере возможности лично присутствовать на полевых учениях, выдвинув этот показатель в главный критерий оценки работы взводных. Он, как, видимо, и Трухнин, склонялся к мысли, что место батальона — в передовых порядках Воронежского фронта, ведущего активные наступательные действия в направлении Киева.

Разделял Павел и точку зрения командира восьмой капитана Харина, полагая, что батальон будет использоваться на участках прорыва со всеми вытекающими последствиями, но соображения свои держал при себе, оставаясь пассивным участником спора. Удерживал неопределенный статус полуштрафника-полукомандира. Говорить откровенно, не опасаясь быть неправильно понятым, он мог только с Корниенко и Упитом. Благо теперь переместился на штабную должность командир пятой Доценко — грубый заносчивый человек, которого не любили и опасались не только штрафники, но и коллеги, командиры рот. Старше всех по возрасту, но не по званию и боевому опыту, он тем не менее самозванно числил себя самым-самым из всех ротных и, если удостаивал кого вниманием, то только затем, чтобы свысока подчеркнуть свое превосходство, выставить напоказ и обсмеять чужие промахи и недостатки. Равным по достоинству признавал только Сачкова. Любимое словечко по адресу ротных — соплесосы.

Не обжившиеся в среде ротных новички, Кужахметов и Заброда, держались особняком. Что собой представляют — предстояло узнать.

— Вы еще слезу уроните, философы хреновы, — насмешливо предложил Трухнину и Харину Корниенко. — Шагать — не шагать, пустые желудки — не пустые желудки! Здесь армия, и здесь приказ. А значит — шагать! И все остальное делать, что положено.

— Приказы не обсуждаются, — с торопливой готовностью поддерживает его Заброда и, посчитав момент подходящим, чтобы устраниться от дальнейшего участия в разговоре, предлагает: — Расходимся, мужики, пока комбат о нас не вспомнил. Пошли, Рамазан, — кивает он Кужахметову, приглашая того в попутчики.

* * *

Снаружи до слуха Колычева доносится истошный тумановский вопль:

— Ротный! Ротный!…

И это не призыв о помощи, это крик безоглядного панического ужаса и непоправимой беды. Слетев кубарем с приступок, Витька вихрем влетает в блиндаж, сметает с пути вскинувшегося с нар Богданова.

— Па-аш, скорей! ЧП у нас!

— Что еще произошло? Где? — Руки уже сдергивают с гвоздя шинель, нащупывают рукава.

— Там Грохотов Сукоту пристрелил!

— Насмерть?

— Мертвее не бывает.

«Что могло случиться, ведь всего полтора часа назад взводные докладывали, что ночь прошла спокойно, никаких происшествий не произошло?»

— Где?

— Дак прямо в землянке. С полчаса тому как

— Идем. Богданов — со мной!

Застегивая на ходу ремень с кобурой пистолета, Павел выбирается из блиндажа в траншею, взбирается на бруствер. И верхом, по целине, направляется в сторону третьего взвода. Связные дышат в затылок.

— Что там произошло, не знаешь?

— Дак Сукота ночью куда-то шлялся. На часах Ивкин с Чернецовым стояли, из новеньких. Он им сказал, что до ветру идет, а самого больше часа не было. Ивкина с Чернецовым припугнул: мол, если заложите, ночью заснете, а утром можете и не проснуться. Ну, те поначалу-то промолчали, а потом не утерпели — сознались Грохотову, мол, виноваты, струсили. Шлялся куда-то Сукота… — Семеня за Колычевым, Витька оступился, зацепил ногой за ногу. — Грохот на Сукоту буром попер. Где, мол, сволота, ночью пропадал? А тот ему внаглую: не твое, мол, дело, порчак Ты, говорит, пока тебя придурком не поставили, молчал в тряпочку — вот и сопи в две дырки, пока третью не сделали. Ну, слово за слово — Грохот вызверился, пистолет выхватил и Сукоте прямо в лоб вкатил. Перестреляю, кричит, всех сволочей до одного, все одно трибунал. И Басмача тоже пристрелил бы — хорошо, тот под нары успел юркнуть. А то бы тоже хана пришла…

У землянки толпились и гомонили солдаты. Чуть в сторонке от всех стояли вдвоем безучастный Грохотов и Огарев с сигаретой в зубах.

— Егор, ты как? — здороваясь с Огаревым, спросил Павел.

Грохотов даже не взглянул в его сторону. Лишь слегка дернул головой.

— Аа-а! Все равно уж теперь.

— Труп здесь? — переключаясь на Огарева, быстро спросил Павел, лихорадочно соображая, что делать.

— В землянке. До вашего прихода приказано ничего не трогать.

— Пошли.

Убитый лежал в проходе, запрокинувшись навзничь, на том месте, где его настигла смерть. От пулевого отверстия над левым глазом спустилась по виску загустевшая струйка крови. Это был тот самый грабитель-рецидивист Сукотин Иван Степанович, которого Грохотов в списке личного состава характеризовал как бандюгу и смертоубивца.

— В штаб сообщили?

Огарев напрягся, припоминая:

— Черт его знает.

— Свидетели есть?

— Есть. Почти все здесь были.

— Это твой?

— Мой. Туда ему и дорога.

— Организуй по-быстрому пару-тройку человек потолковей. Покажете, что Сукотин первым за нож схватился, Грохотов защищался. Понял?

— Понял. Сделаем.

— Тело в плащ-палатку и на улицу. Поставишь часового. Остаешься за взводного. Я в штаб.

— Есть.

В голове сумбур. Грохотов Грохотовым, а отвечать за все ему, командиру роты. Как быть с комбатом? Балтус, конечно, догадается, что взводный не без влияния Колычева на отчаянный шаг решился. Темнить, похоже, бесполезно. Себе дороже выйдет. Прямо рок какой-то! ЧП за ЧП. Не успели от одного избавиться, как другое на подходе.

Отдав последние распоряжения Огареву, Павел выбрался из землянки на улицу. А там к месту события уже наряд конвоя во главе с Ваняшкиным прибыл.

— Везет тебе, Колычев, как утопленнику, — посочувствовал ему лейтенант. — Давай к комбату. Обоих велено доставить.

— Твоя работа? — встретил его жестким прищуром комбат.

— Моя, — не стал отпираться Павел.

Легкость признания несколько озадачила Балтуса, но не изменила его намерения. Он подержал на Павле продолжительный усмешливый взгляд, сказал, не меняя прежнего тона, выделяя нажимом каждое слово:

— Я тебе разрешил. Одному. Лично. Конфиденциально. Ты понимаешь, что начнется в батальоне, если у меня каждый взводный начнет отстрел неугодных? — Балтус вышел из-за стола, встал против Колычева.

— Понимаю, — Павел выдержал взгляд.

— Задним умом ты понимаешь, — сожалея убеждаться в том, что так оно на самом деле и есть, Балтус отвернулся и вернулся к столу.

— Товарищ майор, Сукотин первый за нож схватился, Грохотов вынужден был применить оружие.

— Свидетели есть?

— Есть.

— Хорошо, хоть на это ума хватает. Если свидетели подтвердят, то героя твоего я подержу несколько суток под арестом. Проведем для проформы следствие и дело закроем. Пусть дальше командует. Нам такие нужны. А вот что делать с тобой? Неполное соответствие я тебе уже объявил.

— Готов понести любое наказание.

После объявления неполного соответствия занимаемой должности могло быть только отстранение, и он был вполне искренен, считая, что будет комбатом отстранен от командования ротой. По заслугам. Но Балтус считал иначе.

— Наказание, которого ты заслуживаешь и на которое рассчитываешь, будет для тебя подарком. Я подумаю о наиболее подходящем. А теперь иди. Видеть тебя не хочу.

* * *

Результаты стрельб превзошли самые смелые ожидания Колычева. Ведя роту на полигон, максимум, на что он рассчитывал, чтобы половина бойцов отстрелялась на «хорошо» и «отлично». На такой показатель позволяли надеяться итоги контрольных стрельб, проведенных во взводах накануне, и в этом случае он мог считать свою миссию вполне успешной. Но семьдесят два процента и первое место среди трех рот стали для него полной неожиданностью.

Даже проблемный первый взвод хоть и остался на последнем месте, но превысил отметку в шестьдесят семь процентов и совсем ненамного отстал от третьего взвода.

Стреляли из четырех видов оружия: винтовки, ППШ, немецкие «шмайсеры» и противотанковые ружья. Из винтовок и автоматов, привычных каждому, стреляли неплохо. Сказались ежедневные интенсивные занятия на огневых рубежах. Патронов не жалели, их выделяли подразделениям в достатке. Командиры взводов и отделений, добиваясь результативности, проводили дополнительные индивидуальные занятия с новобранцами, не державшими до призыва оружия в руках. Но когда очередь дошла до противотанковых ружей, картина изменилась, кривая результативности поползла резко вниз.

Детище Корниенко — деревянный макет «тигра» на лебедке — безотказно двигался по фронту. Ротный художник не поскупился ни на время, ни на краски. Расписал макет в точном соответствии с оригиналом. И эмблемы фашистские с крестами на бортах вывел, и уязвимые места красными кружочками обозначил.

Попасть в танк — не диво. Хоть и двигающаяся, но махина. А вот поразить цель, попасть точно в одно из «яблок», рядовому стрелку непросто. Тут снайперская сноровка нужна. Красные кружочки долго метких выстрелов дожидались. Расстояние до макета приличное, да к тому же еще и ползучий дым от дымовых шашек мишени заслоняет.

В том и заключался хитроумный замысел командира первой роты. Не сомневался капитан, что мало кому из штрафников обещанные призовые сто граммов достанутся.

В ладно пригнанной офицерской шинели, под стать комбату туго перетянутый ремнями, Корниенко, светясь довольством, похаживал перед строем бойцов, подтрунивал, взывая к самолюбию:

— Ну что, мазилы! Вас пол-ящика халявного добра дожидается. Перевелись желающие, что ли? Неужто начпроду назад сдавать придется?

У Корниенко в роте пятеро бойцов отличились, у Колычева — четверо. Последней рота Упита на огневой рубеж вышла. Стреляли с тем же успехом, что и соседи, пока за ПТР не улегся здоровенный детина метра под два ростом и соразмерного телосложения. Ноги в невероятного размера ботинках широко в стороны раскидал и замер. Минуты две, слившись с прицелом, не дыша, не шевелясь, выцеливал, держа палец на спусковом крючке.

Упит, не выдержав пытки нервов, уже два шага в направлении бойца сделал, когда тот нажал на спусковой крючок

Окоп наблюдателей отсалютовал выстрелу портового биндюжника, как мысленно окрестил его Павел, красным флажком: «Есть попадание!» Цель поражена.

Перезарядив ружье, боец вновь на долгом затяжном дыхании произвел второй выстрел. И опять над окопом наблюдателей поднялся красный победный флажок Солдат сделал третий выстрел. Но увы! Окоп наблюдателей ответил взмахом белого флажка.

Вздох разочарования пронесся над замершим солдатским строем: «Промазал!»

Штрафник с досадой саданул кулачищем о землю:

— Черт! — и ткнулся головой в соломенную подстилку. Но тут же, обратившись к Упиту, попросил: — Гражданин комроты, разрешите еще три дополнительных патрона.

Упит замялся.

— Зачем тебе?

— Все три вгоню, — с упрямством, относимым скорее к себе, чем к командиру роты, ответил штрафник

Упит в нерешительности обернулся на комбата. Но Балтус, заинтересовавшись, уже сам шел к ним.

— Точно всеми тремя попадешь?

— Попаду. Если хоть один промажу — можете меня на гауптвахту сажать.

— Дайте ему три патрона, — обращаясь к Упиту, распорядился Балтус.

В мертвой тишине, повисшей над строем солдат, боец вновь припал к ружью, широко раскинув ноги, и все так же, с долгими продолжительными паузами, произвел три выстрела. И все три раза наблюдатели просигналили в ответ красным флажком.

Сделав последний выстрел, боец некоторое время выжидал, затем шумно выдохнул и, толкнувшись от земли руками, поднялся на ноги, вытянулся перед комбатом во весь свой гренадерский рост.

Балтус, щурясь, ощупал богатырскую фигуру бойца пристальным взглядом.

— Как фамилия, солдат?

— Получас, гражданин майор.

— Кто по военной специальности? Бронебойщик?

— Минометчик я, гражданин майор.

Балтус с возрастающим интересом еще раз прошелся по могучей фигуре бойца оценивающим взглядом.

— Мужик ты, конечно, здоровый. Но пол-литра, пожалуй, и для тебя многовато будет. Не спьянеешь?

— А ее, гражданин майор, совсем не потребляю.

— Тогда зачем дополнительные патроны просил?

— На баланду поменяю, гражданин майор. Не хватает еды-то. Целыми днями в брюхе сосет. Спасу нет.

Балтус понимающе покивал. Повернувшись в сторону Упита, распорядился:

— Командир роты, с сегодняшнего дня бойцу

Получасу выдавать в обед двойную порцию. И премиальные пол-литра тоже отдать.

Штрафники одобрительным гулом отозвались на слова комбата.

По итогам стрельб командирам рот Колычеву и Корниенко была объявлена комбатом благодарность. Первому — за высокую результативность, второму — за подготовку и организацию стрельб.

Расставив заключительные акценты в оценке деятельности командиров рот, Балтус сделал последнее распоряжение:

— Организуйте подворное обследование заброшенных погребов и огородов. Собрать все, что может пригодиться в пищу. Сдать на кухни и обеспечить охрану.

Командиры рот лишь украдкой переглянулись: давно штрафники всю округу вдоль и поперек излазили, каждый укромный уголок обшарили. Голубей с церковной крыши и тех переловили и поели. Распоряжение комбата выполнено раньше, чем поступило.

* * *

Но не забыл, оказывается, комбат о рядовом бойце взвода охраны Туманове Викторе Кузьмиче.

Обойдя с проверкой взводы, Павел вернулся в свой блиндаж и, дожидаясь, когда вернутся с кухни с обеденными котелками Тимчук и Богданов, занялся составлением строевки. Сидя за столом боком к входной двери, он видел, как в комнату неслышно вошел Туманов, но лишь покосился в его сторону, дав понять, что занят и не хочет, чтобы его отвлекали на посторонние дела. Непроизвольно отметил, правда, — почему-то в шинели. Хотя входить к нему, не имея достаточных причин для спешки, принято было, раздеваясь и оставляя верхнюю одежду в тамбуре, на крючках, вбитых в стену.

Нерасположенность Колычева в расчеты Туманова, видимо, не входила. С минуту он торчал у двери, выжидая, что Колычев изменит решение и обратит на него все же внимание. Поворачивать назад восвояси ни с чем явно не хотелось.

— Па-аш! — потянул подозрительно вкрадчивым, извинительным тоном.

— Чего тебе? — не отрываясь от бумаг, недовольно отозвался Павел, ожидая услышать от связного очередную докучливую Витьки ну заботу. — Опять с ерундой какой-нибудь явился!

— Гля, Паш, — Витька с таинственным, загадочным видом отвернул борт шинели на левой стороне груди. На гимнастерке покачивалась и блескуче серебрилась новенькая солдатская медаль «За отвагу».

— Ух ты! — не удержал изумленного возгласа Павел, испытав одновременно сложную гамму чувств: солидарную радость за Туманова и комбата, сдержавшего-таки слово, и невольную горечь за себя, обойденного и лишенного заслуженных наград. Но внешне постарался ничем не выдать своего состояния. — Поздравляю вас, рядовой Туманов. От души.

— Сам комбат вручал, — светясь непосредственной простодушной радостью, гордился Витька. — Сказал, что это… молодец, мол, Туманов, настоящий солдат. Матери, сказал, напишет. Чтоб гордилась. Вот…

— Мы тоже вечером отметим, — пообещал Павел. — Обмоем медаль как положено.

— Трое нас было. Еще двое с взвода охраны, — продолжал возбужденно Туманов. — Комбат всем руки пожал. Сказал, что мы… эта… гордость батальона. Вот. А Богдан, гад, смеялся — за дурость! за дурость! Самому ему за дурость!…

— Ничего, теперь язык проглотит, — успокоил его Павел. — Ты шинель-то сними, сейчас Тимчук с Богдановым придут, посмотрим, какие у них физиономии будут.

Тимчук вошедший первым, сразу, от порога, выделил медаль на груди Туманова, но отвел глаза, делано озаботившись расстановкой котелков на печурке. А Богданов, открывший было рот, чтобы по привычке пройтись по адресу напарника какой-нибудь ехидой, осекся, пристыв взглядом к медали.

— Вот те раз, мужики! — притворно изумился Павел. — Поздравьте же товарища с первой боевой наградой. Единственный человек в роте, кто ее имеет. Можно сказать, гордость всего батальона.

Богданов хмыкнул уязвленно:

— Тоже мне — гордость. Да у меня их две было.

И Павел пожалел, осознав, что заигрался, и напрасно ляпнул про гордость батальона. Теперь прилипнет к парню как кличка, начнут его шпынять и к месту, и не к месту.

* * *

Годовщину Октября командиры рот договорились отметить сообща, на территории Корниенко, от которого инициатива, собственно, и исходила. Блиндаж под постоем у Корниенко подходящий, много просторней, чем у Колычева, да и сам Федор, пожалуй, самый компанейский и затейливый из всех командиров рот.

Собрались поздно и недружно. Накануне в батальон поступило сверхобещанное пополнение, а сразу за праздничными днями предстоял перенесенный на новый срок батальонный смотр строевой подготовки. Забот прибавилось. Во взводах стало по шестьдесят-семьдесят человек, каждый ходил по плацу со своей песней.

Колычеву вдобавок поручили зайти за Сачковым, проследить, чтобы тот не забыл прихватить с собой трофейный аккордеон, на котором он играл. Пришли они последними. И встречены были гулом всеобщего недовольства.

— Где вас носит, мужики! Мы тут уже слюнями изошли, — возвышаясь над праздничным столом, освещенным двумя немецкими стеариновыми свечами, закрепленными в снарядных гильзах, укорил их Заброда тоном подлинного огорчения, которому трудно было не посочувствовать. В руке Степан держал солдатскую алюминиевую кружку, глаза на темном при тусклом мерцающем свете свечей лице возбужденно поблескивали.

«Похоже, не только слюнями», — потянув носом воздух, усмехнувшись, подумал Павел.

Он не любил застолий в кругу стихийно возникающих мужских компаний, где есть малознакомые люди и неизвестно, от кого из них каких выкрутасов ожидать. Заурядные попойки, в которые они нередко превращались, сопровождаясь сценами традиционного перепойного неприглядства, когда бывает изрядно выпито и наломано дров, а наутро муторно вспомнить, что говорил и делал, заранее возбуждали в нем неприязненные ощущения и настороженность.

— Если думаете, что нальем штрафную, так это зря, — предупредил Трухнин, вторя Заброде. — Дохлый номер.

Исходя из соображений наибольшего благоприятствования, Павел решительно прошел к столу, намереваясь занять место между Корниенко и Упитом, обезопасив тем самым фланги, и, невзирая на сопротивление заупрямившегося Трухнина — «По ранжиру, Тимофей, по ранжиру!» — втиснулся и сел между соседями.

Между тем тамада металлическим звяком ложки о бок кружки уже призывал к тишине.

— Товарищи офицеры, прошу внимания. Первое слово предоставляется хозяину торжества капитану Корниенко и, надеюсь, будущему генералу.

Федор, смущаясь, поднялся со своего места. Снизу Павел видел, как мелко подрагивает его матовый, чисто выбритый подбородок. И острота волнения передается ему.

— Красивые тосты я, товарищи, говорить не умею. Предлагаю выпить за то, чтобы следующая годовщина стала и годовщиной нашей победы над врагом. Чтобы сорок четвертый год принес нам долгожданный мир и все мы до него дожили. За нее, за победу, и выпьем.

— В точку, капитан!

— За победу!

— За победу!

Выпили дружно, потянулись к закускам.

— Жаль, приемника нет, Москву бы сейчас послушать. Как часы на Красной площади бьют, — вздохнул москвич Наташкин. — Давно не слышал.

— Москву послушать не мешало бы, — согласился Трухнин и добавил в продолжение каких-то своих мыслей: — Есть же люди, кто войну только в кино видит.

— Не завидуй, капитан, в тылу сейчас не сытней, чем у нас в штрафном… — возразил Заброда, вновь поднимаясь над столом. — Ближе к делу, мужики. Среди нас есть недавно награжденные орденами. Ордена не обмыты. Непорядок. Предлагаю обмыть. — Заброда выставил на середину стола свою кружку: — Товарищи офицеры, прошу!

Корниенко, Трухнин, Наташкин и Харин свернули с гимнастерок новенькие, тускло отблескивающие рубиновой эмалью и позолотой ордена, сложили в кружку. Заброда наполнил ее до краев водкой.

— Ну, чтобы не заржавели и не последними были! — Степан пустил кружку по кругу, начав с Корниенко.

Боевые награды, кроме Колычева, имелись у всех присутствовавших. У Заброды — медаль «За отвагу» и Красная Звезда, у Кужахметова, сидевшего по левую руку Заброды и голоса которого Павел еще не слышал, — орден Отечественной войны. В который уже раз Павел почувствовал себя обойденным. Свой орден Красного Знамени Колычев получил еще в декабре сорок первого за отличие в боях по освобождению Тихвина. Его рота первой ворвалась в город, первой достигла центра. Тогда, в сорок первом, это были первые награды в полку, и всех награжденных знали наперечет.

На короткое время, пока обладатели «освященных» орденов прикрепляли их на место, разговор за столом смолк Потянуло дымком раскуриваемых папирос и сигарет.

— Давай, Сачков, сыграй что-нибудь наше, фронтовое, чтоб душа из тебя вон, — предложил Заброда и, не дожидаясь, запел:

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза,

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

Сачков, запрокинувшись навзничь, достает из-за спины с кровати аккордеон, берет пробный аккорд. У него музыкальный слух, он самоучка, но с инструментом они взаимны. С первых щемящих аккордов горло перехватывает спазм.

Живой тоскующий голос фронтовика дает выход всколыхнутому и поднятому из глубин далекого пережитого неугасимому сердечному теплу, необыкновенной проникновенности чувствам, устремленным от сердца к сердцу, разлученным войной. Сколько их, миллионов этих потерянных, страдающих от неразделенности сердец, сейчас направлены навстречу друг другу, сколько болит и томится в призрачной надежде на отдаленное счастье, сколько обмирает от приступов страха, что этого так никогда и не произойдет.

Тем временем Сачков, погрустив темной ночью на проводах бойца, внезапно ожесточась, сомкнул мехи аккордеона, сдвинул его под левую руку. Свободной правой выцепил со стола недопитую ближнюю бутылку и, ткнув ее горлышком вниз, судорожно вздергивая, выплеснул остатки в кружку, толчками и всплесками вгоняя их в дно. Поболтав жидкость, разгоняя ее вкруговую вращением против часовой стрелки, опрокинул в широкое недрогнувшее горло, слил внутрь, как в пустоту, ни разу не глотнув и не двинув кадыком. Будто дождевая струя по водостоку упала вниз.

Заброда только косится на него сбоку без всякого выражения. Не удивляется и не останавливает, видно, что-то про него знает. Предлагает тост за фронтовую дружбу.

Выпито и накурено уже порядочно. Лица разгорячены и возбуждены. Табачный дым извивистым пластом качается под потолком. Разговор становится громче. Уже никто никого не слушает, говорят наперебой. Павел прислушивается к спору, разгоравшемуся между Трухниным и разговорившимся молчальником Кужахметовым.

— Ты как должен поступать, если все в атаку, а они по щелям? — наседает капитан на старшего лейтенанта. — Сколько мы людей зря положили, когда эти твари по траншее расползлись и барахлом мешки набивать стали?! Свободно можно было на плечах у фашистов во вторую линию ворваться почти без потерь.

— Мое дело донесение командованию написать, а как наказывать — на то трибунал есть.

— Трибунал?! Трибунал далеко, а вторая траншея близко. Если б с ходу взяли — сколько бы нормальных мужиков живыми остались. А так — полегли ни за понюх табаку. Кого, скажи, мне жалеть? Кто виноват, что они полегли? И я, как командир роты, в том числе. Пристрели нескольких мерзавцев, и атака, глядишь, не захлебнулась бы…

— Некогда в бою о донесениях думать. В бою мы — трибунал, — вставил Харин. — Правильно Тимофей говорит. Если жалеть. — лишней кровью умываться.

— Ну и стреляйте, а я не буду.

— Свои же. Как стрелять? — теряется Заброда.

— Свои?! — вскидывается Трухнин. — Вот пойдешь с ними в атаку — узнаешь, какие это свои. Витьку Стерина точно они угробили. Очередь хоть и шмайсеровская, но в чьих руках тот «шмайсер» был? От немецких окопов до него метров четыреста было, а его насквозь прошило. Как будто с нескольких шагов в него стреляли.

— Вон у Колычева — молодец взводный. В отличие от нас ему точно трибунал светил, а он не побоялся. Раз-два — и в дамках. И фамилия у него какая-то громкая, а, Колычев?

— Грохотов.

— Во-о! Настоящий громила. Ему под трибунал опять идти, а он не жмется, мочит порчу.

— Какой трибунал?! Черта с два! Батя таких мужиков не сдает. Поманежил, поманежил, и спустил дело на тормозах. Где сейчас тот Грохотов?

— Там же, взводом командует.

— Во-о! Колычеву тоже небось голову снять обещал?

— Обещал.

— Ну и что? Снял? Черта с два! Балтус у нас мастер спектакли на публике разыгрывать. Еще, глядишь, и к ордену представит. А что? Тишина в ротах-то, дисциплина…

— Все равно своих стрелять не буду, — упирается Кужахметов.

— Значит, чистеньким хочешь остаться? — поднял голову насторожившийся Сачков. — А с кем приказ выполнять будешь, если они поймут, что в угодники к ним записался?

— Ты за мою роту не переживай. Не хуже других она.

— Да ладно вам, мужики, чего вы сцепились? Праздник все же… — попробовал унять разыгравшиеся страсти Наташкин, сам остававшийся безучастным. Но поздно.

Сачков плеснул себе еще водки.

— Слушайте, вы, соплесосы штрафные. Вас зачем командирами рот поставили? Законы исполнять. С врагами народа у нас может быть только один разговор — пуля. Одним или десятком меньше станет — какая разница. Мы их всех уничтожать должны.

— Да это перегиб! Не все же трусы и враги народа поголовно. Ерунда какая-то… — осторожно возразил Заброда и, наклоняясь к уху Кужахметова, добавляет еще что-то, чего Колычев не слышит.

Сачков тяжело задышал.

— Вы кого жалеть собрались? У вас кто в ротах? Предатели и изменники Родины. Отступали бы мы до Москвы, если бы не измена на каждом шагу?! Куда только не пролезли гады: и в партию, и в армию, и даже к нам, в органы, в саму ЧК! Дожалелись!… Теперь они в спину нам стреляют, вместе с немцами против воюют. Надо было с корнем змеиные жала выдирать, в распыл всех…

Переводя дыхание, Сачков вновь перебрал взглядом поочередно лица участников застолья, определяя по их выражению произведенное впечатление. В глазах колебалась тупая бессильная злоба и решимость расправиться с любым, кто пойдет против.

Как всегда в такие моменты, когда речь заходила об оскорбительном для него снисхождении к врагам народа, он тихо зверел, заходясь слепой безудержной яростью и презрением ко всем, кто держался противоположного мнения, кто не видел и не понимал, как видел и понимал он, ошеломляющие размеры предательства и измены, выявившиеся в катастрофическом для нашей армии первоначальном периоде войны.

Сачков знал причину и видел ее в людях, которым изменило классовое чутье, кто вопреки призывам партии к бдительности и указанию товарища Сталина об обострении классовой борьбы по мере продвижения к социализму допускал преступную слабость и политические шатания, а значит, потворство врагу, вместо того чтобы по-чекистски безжалостно и непримиримо искоренять и уничтожать заразу, всех этих бывших и перекрасившихся недобитков и пораженцев. Даже органы. Тысячами они изловили и бросили на нары врагов. Но не искоренили. Не до конца. Тысячи еще оставались не обезвреженными, затаились, попрятались. Ведут шпионскую подрывную деятельность, помогая фашистам.

Он, Сачков, когда проникся масштабами открывшегося предательства и измены, только утвердился в своих представлениях о святой ненависти к врагам народа и собственной значимости в деле, которому истово служил. От него для них только одна дорога — в землю.

— …Кирова убили, Горького отравили, самого товарища Сталина уничтожить собирались… А я их — в барак, к уркам. По одному, по двое. Они им быстро нутрянку отшибали. Они у меня как мухи пачками дохли. А вы тут сопли распускаете, об одном трусе спорите — шлепнуть его или нет. — Сачков в прозренческом порыве уставился на Упита. — Ты о Берзине слышал? Тоже латыш. В начальники Дальстроя пролез, выкормыш троцкистский. Или Петерс? Да что они, если Ягоду с Ежовым разоблачили, а они наркомами в системе были. Я на Колыме и с Медведем, и с Фоминым, и с Запорожцем работал, а их тоже всех закончили. Никому верить нельзя. И вам, соплесосы, тоже. Пошли вы все… — Он длинно и замысловато выматерился, поставив увесистую точку на разговоре, и, грузно поднявшись из-за стола, не вспомнив об аккордеоне, направился, нетвердо ступая, к вешалке за шинелью и шапкой. — Тошнит от вас…

Некоторое время после его ухода в блиндаже висело неловкое подавленное молчание.

— Говорил тебе, не надо было его приглашать. Обошлись бы и без музыки, — шевельнувшись, упрекнул Корниенко Трухнин. — Испортил праздник, Дурак!

Настроение было отравлено. Отказавшись от традиционного посошка, предложенного хозяином, гости стали прощаться, потянулись к шапкам и шинелям.

Не сговариваясь, Колычев и Упит вышли наружу одновременно. Некоторое время шли молча. Им казалось, они это чувствовали, что понимают друг друга без слов, что мысли и чувства их схожи и им сейчас необходимо, как отдушина, это общение.

Они и впрямь думали об одном и том же — о недосказанности, которая скрывалась за пьяным выпадом Сачкова против Упита.

— Сачков не зря меня о Берзине спрашивал. Знал я его, и близко, — будто отвечая на невысказанный вопрос Колычева, признался Андрис. — И не верю, что он мог изменить делу революции. Такие, как он, не изменяют. Для них честь дороже жизни.

— А кто такие Медведь, Фомин и Запорожец?

— Это руководители Ленинградского ЧК — тогда, когда убили Кирова. Тоже соратники Дзержинского. Думаю, что за то и поплатились, что троцкистский заговор вовремя раскрыть не смогли. А не потому, что враги народа, как их объявили.

— А самого Сачкова давно знаешь?

— Да нет, в резерве познакомились, вместе назначение в батальон получили. Злобный тип. Я зарекся с ним в компании бывать. Как нажрется, так сразу Колыму вспоминать. Как над людьми издевался. Выкатит зенки и злобствует. Свихнулся на пачках трупов. Только б гноил да расстреливал. Рассказывал, что даже живьем людей в шахту сбрасывал…

— У всех у них, кто в лагерях служил, с психикой не в порядке, что ли? Доценко вон тоже — пес цепной.

— Комбат тоже в лагерях служил, а по нему не скажешь. Человек как человек

— Не с комбатом случайно служил? Уж больно на человека похож

— Нет, я в Пензе при областном управлении служил. Ни в лагерях, ни на Колыме никогда не был, — серьезно ответил Упит.

Прощаясь, Павел задержал его руку в своей. Это был знак признания.

* * *

Вместо запланированного смотра объявлено всеобщее построение.

Батальон выстроен на церковной площади. Роты стоят колоннами по четыре в ряд, без интервалов, П-образным порядком, обращенным к братской могиле, где на временно сооруженных подмостках представлено все командование батальонов. Над солдатским строем вьется парок дыхания.

Под неумолчный вороний гомон комбат зачитывает приговоры военного трибунала: «За вооруженный грабеж и убийство гражданского населения и военнослужащих Сафроненко, Чернюк, Рогов и Колышкин приговариваются к высшей мере социальной защиты, а остальные к десяти годам тюремного заключения. Приговор в отношении Сафроненко, Чернюка, Рогова и Колышкина приведен в исполнение».

Балтус свернул листок и спрятал его в папку. Обвел долгим взглядом солдатский строй, будто выискивал тех, кто затаился и избежал заслуженной кары.

— Штрафники! Формирование и боевая подготовка батальона закончены. С часу на час ожидается приказ командования об отправке батальона на фронт. Я знаю, для большинства из вас это тот решающий день и час, которого с нетерпением ждут те, кто готов честно искупить вину на поле боя. Смыть кровью позорное пятно из своей биографии и снова стать в ряды достойных граждан и защитников нашей великой социалистической родины. И не обязательно кровью, как было раньше. Обращаю на это ваше внимание особо. Мною получено распоряжение командования о представлении к оправданию тех штрафников, кто не будет ранен, но проявит в бою особую отвагу и мужество. Более того, командованию батальона предписано представлять таких штрафников к награждению орденами и медалями. И я воспользуюсь этим правом.

Но я знаю также, что среди вас есть и те, кто пришел в батальон вовсе не за тем, чтобы рассчитаться со своим уголовным прошлым, стать на путь исправления. Это отпетые мерзавцы типа Сафроненко и Рогова, их подручные и приспешники. Они и здесь пытались заниматься грабежами и убийствами, намеревались совершить дезертирство, чтобы уйти от заслуженного наказания.

Таких мало. Но они есть. И для них я специально повторяю: в прифронтовой полосе действуют другие законы. Не только за бандитизм и уголовщину, но за любое нарушение или неисполнение приказа командирам взводов и рот дано право применять оружие и расстреливать виновников на месте. Я повторяю — за любое!

Каждый день на фронтах гибнут десятки тысяч лучших сынов Родины, ее несгибаемых защитников. В порядке высшей справедливости у нас нет права за их счет быть милосердными хоть и к своим, но врагам. Потому что бандит — грабитель, дезертир и трус — изменник, тот же враг, ничем не лучше фашистов. По сути — их прямой пособник

Я уверен, батальон выполнит любой приказ командования, а его солдаты мужеством и отвагой возвратят себе честное имя, станут полноценными гражданами и воинами нашей великой Родины. Враг будет разбит, победа за нами!…

Объявленный комбатом приговор трибунала новостью для штрафников не стал. Еще накануне беспроволочный телеграф распространил по подразделениям его изложение. Но штрафники знали даже больше того, что содержалось в прокурорском вердикте.

Знали, что до расстрела Соболь не дожил. Не обмануло изощренное чутье Каширу, продал его подельник на первом же допросе. Выдавая страх по собственной шкуре за чистосердечное признание, сдал и всех остальных участников ночных грабежей и убийств. На что рассчитывал, чего хотел? На приговоре трибунала это обстоятельство отразиться не могло. Высшая мера ему была предопределена.

Осталось неизвестным, как удалось-таки Кашире отравить бывшего дружка, чьей была та рука, что по указке вожака переправила из батальона хлебную пайку с ядовитой начинкой. Но расстался Соболь с жизнью на несколько дней раньше Каширы.

Получил новый срок и был отправлен в армейскую отдельную штрафную роту Сахно.

Впрочем, судьба уголовников была предсказуемой и могла взволновать разве что сообщников. А вот близость скорой отправки на фронт, как сообщение о прибытии идущего с многочасовым опозданием поезда, возбудило в ожидающих посадки людях массу разговоров и предположений — куда?

Глава седьмая

Сигнал тревоги прозвучал за час до подъема. И никто из штрафников не обманывался, по какому поводу неурочный подъем. В ожидании отправки спали на увязанных вещмешках под головами. Командиров рот подняли и вызвали в штаб еще раньше. Сквозь непроглядную ночную тьму от площади доносились звуки неясного движения и урчание прогреваемых моторов. Они снимали последние сомнения: отправка. Проходя вдоль колонны «Студебеккеров», Павел пересчитал грузовики — шестнадцать. Расчет прост. Одна посадка — семь взводов, если битком. Чтобы перекинуть весь батальон, потребуется семь-восемь ходок. А значит, путь на колесах не долог. Вероятней всего, до ближайшей железнодорожной станции или полустанка.

Колычеву повезло. Почему-то его роту начальник штаба предназначил на посадку первой. Солдаты оставались без горячего завтрака, но зато получали возможность выбрать лучшее место и время на обустройство без спешки и нервотрепки.

— С тобой взвод охраны и два взвода Кужахметова. Старший команды — ты, — напутствовал его начштаба Сухорук — Машины не задерживай, сразу отправляй назад.

Получив команду на погрузку, штрафники дружно навалились на борта. В голову колонны Павел выделил взводы Титовца и Ведищева, в хвост — взвод охраны и Маштакова. Сам вместе с Маштаковым ехал в кабине замыкающего грузовика.

Одолев километров пятнадцать заснеженного межника, колонна без происшествий прибыла к месту назначения — на глухой железнодорожный полустанок, где штрафников дожидался длинный состав из пульмановских вагонов.

Полустанок подвергался жестокой бомбежке. Пристанционный поселок полностью разбит и разрушен, покинут людьми. Вдоль путей валяются цистерны, изуродованные взрывами и огнем. Станционная постройка — небольшой выгоревший домик с выхваченным бомбой или тяжелым снарядом углом. Все покрыто толстым слоем нетронутого снега — ни следа, ни тропинки. Вокруг, сколько хватает глаз — девственная белизна. Павел остановил выбор на середине состава.

Титовец, Маштаков — первый вагон. Ведищев, Грохотов — второй вагон.

Неизвестно, сколько тысяч «живой силы» перевезли эти вагоны, но по всему видно — немало. Двухъярусные нары отполированы солдатскими шинелями до лакового блеска. Стены исписаны фамилиями и датами, всевозможной нецензурной фольклористикой. Но есть и главная радость — железная печурка.

Тесноват вагон для двух полнокровных взводов. Летом, пожалуй, задохнулись бы от жары, но сейчас зима.

Оценив обстановку, Павел собрал взводных на совет:

— Урок из вагонов не выпускать. Пусть лучше в карты режутся и топят печки. Выделить команды из надежных солдат, обследовать развалины. Похоже, нога человеческая сюда давно не ступала. Может, чего из припасов найдется.

Титовец об освещении задумался.

— Ротный, пока охранники в оцепление не встали, надо пошукать по округе, может, где посудина с керосином найдется.

— Дело, — согласился Павел. — Как только машины вторым рейсом вернутся, попробуйте стрельнуть у шоферов бензинчику. С солью тоже на коптюшки пойдет.

— А мы с Егором уже отрядили людей, — как бы невзначай замечает Ведищев, ожидая, видимо, похвалы.

Павел забеспокоился:

— Кого послали?

— Не беспокойся. Двух отделенных с надежными ребятами.

Посланцы вернулись ни с чем. Кроме трех копешек сена, под снегом обнаружить ничего не удалось. Сено как нельзя кстати. Нар для всех не хватит. Кому-то придется размещаться и под нарами, и в проходе.

Павел отдал приказ перетаскать все сено на плащ-палатках в вагоны, набрать обломков досок на растопку.

Со вторым рейсом прибыл штаб батальона. Разместились по соседству в однотипном вагоне. Солдаты комендантского взвода разобрали средние нары, а из досок начали сколачивать столы, лавки, полки для документации. Все это наводило на мысль, что путь предстоит неблизкий.

Отдав последние распоряжения взводным, Павел направился к Балтусу с докладом. Комбата нашел в хвосте эшелона, куда паровоз подал открытую площадку с зенитной установкой. Здесь же, в хвосте, размещались санчасть, гауптвахта, вагон с продовольствием и боекомплектом. Тянули провода связисты.

Балтус, озабоченно наблюдавший за ходом погрузки и размещения, вполуха выслушал его доклад.

— Смотрите за людьми. Из вагонов никого не выпускать, только по необходимости и без шинелей. Чтобы никаких происшествий. Получить и раздать личные медальоны, в санчасти — бинты и йод, а также газеты. Провести политинформации. Ясно?

Возвращаясь, заглянул в вагон к Ведищеву с Грохотовым.

— Порядок, ротный, — обрадовал его Семен. — Вот пару бочонков под воду нашли. Дров запасли. Можно хоть до Северного полюса ехать.

— На Северном полюсе фронта нет. Нам где-нибудь поближе место найдут.

— А поточнее в штабе ничего не слышно? Куда едем: на север или на юг?

— Забыл комбат меня известить.

— Хорошо бы на юг. Под Сталинградом намерзся, как бы опять в снега не угодить.

— Губа не дура. Я бы тоже не прочь повоевать где-нибудь у Черного моря. Только вряд ли. Стрижка у нас с тобой не та.

* * *

Глухо за плотно притворенной дверью. Люди и звуки с пристанционных путей переместились под крыши вагонов. На опустевшем полустанке остались лишь следы хозяйственной толчеи: снег, истоптанный сотнями сапог, многочисленные тропки, дорожки по всему прилегающему пространству, перечеркнутые колеями от автомобильных колес.

Погрузку и размещение людей закончили еще засветло, больше двух часов назад. Приготовясь к отправке, ждали гудка паровоза. Но состав продолжал стоять недвижимо. Видимо, управились с погрузочными работами много раньше отведенного срока.

В битком набитом вагоне — как в перенаселенном лагерном бараке в вечерний час перед сном. Большая его часть тонет во мраке. Слабенький мерцательный огонек «бензинки» в центре до торцевых стен не достает. Воздух от скопища тел и мокрой подсыхающей одежды и обуви постепенно теплеет и сгущается, насыщаясь запахами пота и портяночной вони. В этот час в бараках заключенные, разойдясь по нарам, живут обособленной жизнью, каждый при своих мыслях. Кто-то подремывает, кто-то предается воспоминаниям, перешептывается с соседом.

Лежа между Махтуровым и похрапывающим Маштаковым на поперечных нарах у двери, противоположной входной, Павел прислушивается к голосу, ведущему рассказ о собаке Баскервилей. Голос принадлежит старшему лейтенанту Терехину, человеку с университетским образованием и, как выясняется, страстному книгочею. У него пятьдесят восьмая статья. Это Павел знает из материалов личного дела. В батальон Терехин поступил с последним пополнением, и познакомиться с ним лично Павел не успел.

Вообще слушание и пересказ литературных произведений и всевозможных выдуманных и невыдуманных жизненных историй — распространенное и почитаемое времяпрепровождение солдат перед отбоем. И в бараках на зоне, и в солдатских землянках на переформировке любят они наравне с травлей анекдотов слушать подобные пересказы. Всегда находятся люди, по воровской терминологии, толкатели романов, кто владеет искусством художественного пересказа.

Терехин — рассказчик из лучших, слово у него именно художественное.

— Не пойму я что-то, Паш, — повернувшись к Колычеву, шепотом произносит Махтуров, как бы приглашая друга к разговору. Мыслями он, оказывается, там же, где и Павел. — Терехин — антисоветчик, контра. А человек — наш. Ну не чувствую я в нем врага, хоть убей. Неужели так маскируется?

— Я знаком с его личным делом. У него точно пятьдесят восьмая статья.

— По его словам — за язык дали. Когда его роту под высотой положили, сказал, что немцы воюют не числом, а умением. А мы — дуроломы.

— Тише ты! — поморщился Павел и боязливо огляделся кругом: не слышит ли кто.

Он сейчас не хотел, чтобы их слышал даже Маштаков.

— Со мной в камере подполковник Козырев сидел. Он и в гражданскую воевал, и орденом награжденный. Мне, говорил, следователи шпионаж в пользу Японии вменили, а я японцев только на фотографиях и видел. Матерью клялся и письма каждую неделю Калинину писал с просьбой на фронт отправить. Я под досрочное попал, а он так в камере и остался. Тогда еще пятьдесят восьмую не брали в штрафбат. А ему верил.

— А взять наших колхозников, Лабутина с Уколовым? Неграмотные, двух слов связать не могут, а у них — вредительство и антисоветская пропаганда. Лапотники ведь деревенские.

— Пока сталкиваться не приходилось, я врагов народа типа Островнова представлял. Хитрые, скрытные и коварные. А эти — святая простота. Если ляпнут чего, так по темноте своей, а не по умыслу.

— Они и хитрить-то не умеют. А что касается службы и дружбы — так хоть в пример другим ставь. Не видят следователи, что ли, кого судят? Следователи, конечно, тоже люди, могут ошибаться. Но не слишком ли много ошибок?

Долгий паровозный гудок встряхивает ночную тишину. Состав, дрогнув буферами, трогается с места.

— Здоров взводный дрыхнуть. Даже ухом не повел, — косясь на Маштакова, говорит Махтуров, подводя черту под разговором, происходившим до паровозного гудка.

— Заснул в Курской области, а проснется уж неизвестно где.

Махтуров ошибся. Протащившись несколько километров до следующего полустанка, состав снова стал и простоял там до следующего утра.

* * *

Утром Колычева разбудили чьи-то громкие переговаривающиеся голоса. Вскинувшись на нарах, он обнаружил с досадой, что дверь отворена и в проеме толпится группа штрафников, среди которых оба взводных, и Махтуров. Его проняло стыдом. Как могло такое с ним произойти, что он проспал намеченный на шесть часов подъем?

Правда, сон у него получился беспокойным и рваным. Поначалу он вообще долго не мог заснуть, все ждал, когда двинется состав. Потом на короткое время проваливался в смутное беспокойное забытье и вдруг снова просыпался, вздрагивая от внутреннего настороженного напряжения. Но состав стоял. Перед глазами, сидя на чурбаке перед печуркой, клевал носом дежурный.

Проснувшись в очередной, пятый или шестой раз, в начале шестого, он наконец успокоился и прикорнул, казалось, всего на несколько минут. Оказалось — на час.

— Эй, мужики! — раздается из-под нар чей-то недовольный, сиплый спросонья голос. — Закрывай воротину, тянет понизу-то. Чего повылупились — или баб увидели, холод пускаете?

— Отсюда, Толян, собаки, похоже, все сбежали, не то что бабы. Да и вагон проветрить надо. Тебе холодно, а наверху вонища, не продыхнуть.

— О, и конвойщики тут как тут. Опять на губу собирают. С каждого вагона, глянь, выдергивают.

Выглянув наружу, Павел увидел в голове эшелона командира караульного взвода, а по совместительству начальника батальонной гауптвахты лейтенанта Ваняшкина. Ваняшкин с листком бумаги в руках продвигался от вагона к вагону, а следом под дулами автоматов, в шинелях внакидку, шла группа штрафников — сборная спецкоманда.

Вспомнился Аркадак. Та же история. Только оцепление с пулеметами выставлять нет необходимости. Кругом голое, безлюдное пространство, ни деревца, ни жилого строения. Бежать некуда. Хотя — как сказать.

Отдав распоряжение командирам взводов провести организованный утренний туалет, Павел спрыгнул на землю и потрусил к штабному вагону.

«Без ЧП, похоже, не обошлось», — подумал он, ставя ногу на подножку и слыша повышенный, распекающий кого-то голос комбата.

Перед майором тянулись по стойке «смирно» командир пятой роты Кужахметов и командир взвода охраны Сачков.

— Куда смотрели ваши командиры взводов и вы сами в том числе, товарищ старший лейтенант? Как могли солдаты отлучиться из вагона, захватив свои вещи, и чтобы никто этого не заметил? Как, я вас спрашиваю, если был приказ в шинелях никого не выпускать. Можете вы мне это объяснить?

Кужахметов, красный, с взмокшим лбом, слабо оправдывается.

— Товарищ майор, шинели и вещи им в окно выкинули. Через дверь никто уйти не мог — это исключено. Я вам клянусь… Я сам у двери сплю…

— Что спите — я вам охотно верю, командир роты. И, похоже, крепко. Если бы не спали, то и ЧП не произошло бы. Вот за сон и ответите, товарищ старший лейтенант. А теперь идите. Как бы, пока вы здесь прохлаждаетесь, вся ваша рота в бега не ударилась, — и, надвинувшись на Сачкова, повышает голос: — Ну, а вы, товарищ капитан, что скажете? Какие вы оправдания представите? Это как же охрана эшелона несет службу, если не замечает дезертиров и не поднимает тревоги? Я что-то не слышал ночью ни выстрелов, ни тревоги. А дезертиры ушли. По земле, заметьте, капитан, мимо ваших постов, а не по воздуху. Вы ночью посты проверяли?

— Так точно, товарищ майор, проверял. Через каждые два часа. И я, и караульный начальник Никак не могли они уйти незамеченными, сволочи. Я у дороги еще дополнительный секрет выставил.

— Не могли, а ушли! Это как понимать, капитан?

— В снегу пережидали, товарищ майор. В сугробы позарылись. Старый номер. Так зэки на этапах бегут. Знают, что их на дорогах ловить будут, вот и закапываются в снег, пережидают. И вчера все точно рассчитали. Штрафники вокруг эшелона весь снег истоптали. В любой сугроб лезь, никто внимания не обратит. А ушел эшелон — выходи спокойно на дорогу. Если поймают, то скажут, что отстали, насочиняют вранья. Доказывай, что дезертиры.

— Начальника особого отдела поставили в известность?

— Так точно, товарищ майор. Сейчас уточняем количество и личности дезертиров. Не со всех рот строевки еще поступили.

— Уточните и свяжитесь с заградчиками. Далеко не уйдут, мерзавцы. Кругом посты на дорогах. Доложите лично.

Сачков, откозыряв, поспешил с заметным облегчением удалиться.

— Ну, а ты с чем пожаловал? Тоже спец по части здорового сна? — грубовато спрашивает Балтус, обращаясь к Колычеву.

— У меня без происшествий, товарищ майор, — спокойно возразил Павел. — Я по поводу командира первого взвода. Бывший комбат Титовец До сих пор ходит в исполняющих обязанности. Надо узаконить.

Балтус, прикусив губу, отводит взгляд в потолок, будто прикидывает про себя: сказать или не стоит.

— До прибытия к месту назначения утверждать не будем. Мы должны всех штрафников от командных должностей освободить. Не положено. По прибытии, а возможно, уже в пути получим пополнение строевых офицеров из резерва фронта. Они взводы примут. Ты тоже одного или двоих получишь. Предупреждаю: информация сугубо конфиденциальная. Не следует людей раньше времени расхолаживать. И самим не распускаться. Следить за людьми. Крысы бегут с тонущего корабля. Это у них последний шанс…

Сообщение комбата о предстоящей замене штрафников на командирских должностях отложилось в душе Колычева неприятным осадком. Он не исключал такой возможности и по отношению к себе. Хотя Балтус не дал ему повода так думать, абсурдность ситуации, когда бы офицеры ходили под началом у старшины, сама подталкивала к подобному направлению мыслей. Но Павел сжился с ротой, считал ее своим детищем и уже не хотел, не видел себя в ином качестве. Мысль об этом больно задевала его сознание, наполняла горьким чувством. Он еще успел подумать, что упустил из виду окна в вагонах, кто около них расположился. Надо бы проверить. Но обида уже разрасталась и заслоняла все другие мысли.

* * *

До Льгова эшелон едва тащился по путям и больше простаивал на разъездах, пропуская вперед спешащие к фронту, нагоняющие грузовые составы и уступая дорогу встречному потоку порожняка и санитарных поездов. Льгов встретил штрафников вообще красным сигналом светофора. Эшелон сняли с дистанции и отогнали в тупик

Из вагонов никого не выпускали. Двери заперты на защелки снаружи и открываются только по необходимости нарядом конвоя. Как правило, один раз в день, в обед, когда штрафникам доставляется горячая пища и формируется сборная команда за кипятком и питьевой водой на вокзал.

Идут третьи сутки вынужденного простоя. Штрафники изнывают от бездействия. Атмосфера затхлого барачного заточения, когда люди, принужденные к долгому бесцельному общению в замкнутом спертом пространстве, смертельно устают и от маятного однообразия, и друг от друга, не знают, куда себя деть и чем занять, одних поражает глухой апатией, других, наоборот, заводит, ожесточает. Они цепляются к каждому ненароком сказанному слову, беспричинно злобятся. То и дело вспыхивают словесные перепалки, в которых каждый на свой лад представляет объяснение происходящему.

— Не ждут нас на фронте-то, не ждут… — пошуровывая в печурке, задумывается вслух дежурный истопник Кузнецов. — Разве ж везли бы эдак-то? Как на волах…

— Трофеев наши, видать, богато нахапали, — тотчас отзывается с верхних нар Боря Рыжий, — боятся, что мы все поворуем.

— Дурак ты, Рыжий, тебе бы только хапать, — урезонивает его чей-то язвительный голос снизу. — Там сейчас заградчики мобилизационный шмон навели, всех примаков повычистили и по штрафным распихали. Боятся, что бабы опять их по себе растащут. Гы-гы-гы! Наши вон спят и видят, как бы под юбки сигануть.

Павел, привалившись спиной к стенке вагона, наблюдает сквозь прикрытые веки за ординарцем. Тимчук, в кальсонах и сапогах на босу ногу, хлопочет над раскинутыми на коленях основательно повытершимися брюками. Накладывает на колени фигурные латки, вырезанные из шинельного сукна. По всему чувствуется, что иголка и портняжные ножницы для его сноровистых рук столь же привычны, как и ключ зажигания от «ЗИСа».

— Один раз сработаем, и до конца войны хватит, — Тимчук, любуясь мастерски подшитыми накладками, показывает их Богданову. — Хочешь — тебе тоже пристрочу. У тебя шинель длинная, сантиметров на десять укоротим, и на все хватит. И на задницу, и на колени.

Предложение кажется Богданову заманчивым, но шинель жальче, и он отказывается.

— С фашистов сниму, тогда и пришьем, — говорит он и возвращает штаны Тимчуку.

С правой стороны к Колычеву подсаживается Туманов. Вид загадочный, глаза бегают.

— Ротный, разреши я на толчок смотаюсь.

— Чего?!

— Толчок тут недалеко на площади. Ребята вот скинулись… Махры прикупить, хлеба. Когда еще в город попадем.

— И как ты себе это представляешь? — Про толчок Павел слышал от Ваняшкина, но ему даже в голову не приходило, чтобы вопреки строжайшему запрещению комбата сходить туда самому или послать кого-либо из солдат. Да и невозможно это сделать, будучи запертыми в вагоне снаружи.

— А ты пристрой меня к команде за водой. А я мигом. Никто и не заметит.

— Чей светлый ум до этого додумался?

— Коллективное творчество, — бурчит Богданов, отодвигаясь на всякий случай под защиту Маштакова.

Павел колеблется. Отпустить Туманова, конечно, можно было бы. Этот никуда не денется. Да и толчок рядом, на привокзальной площади. Смотаться туда-обратно — минутное дело. Но…

Комбат приказал не выпускать никого. Да и патрули повсюду, греха не оберешься. И он решительно отказывает.

— Нельзя!

— Нельзя? Это кому нельзя?! — поджимает обиженно губы Туманов. — Мне, что ли?

Я не зэк и не штрафник Я теперь сам для них гражданин начальник, а для майора — товарищ. У меня и справка есть. Ее зачем дали?

— Отпусти его, ротный, — вступается Богданов. — Ребята в очередь последними встанут. Пока суд да дело — успеет на толчок смотаться. А чё? Он же в погонах и с медалью. Натуральный гражданин начальник. Если на патрулей нарвется, скажет, что командир послал.

Соблазн велик. Туманов ведь в самом деле не штрафник и числится солдатом взвода охраны. А на постоянный состав приказ комбата вряд ли распространяется. Мужики между тем поискурились, поиздержались, не мешало бы пополнить запасы. Но риск все же велик И Павел повторяет отказ:

— Нет. Если что — комбат с обоих погоны снимет.

— Дак все равно теперь до боя недалеко, ротный. Двум смертям не бывать, одной не миновать. Где наша не пропадала…

— Я сказал — нет! Вопрос закрыт и обсуждению не подлежит, — отрезал Павел и улегся на свое место рядом с Махтуровым.

Туманов, что-то бурча под нос, тоже полез к себе на верхотуру и вскоре там затих.

Не прошло и часа, как снаружи послышались голоса, звякнула накладка, и тяжелая дверь поползла в сторону. Это лейтенант Ваняшкин с нарядом караула обходит роты, собирает команды за водой и кипятком.

— Ну, как, старшина, пополнение на губу есть? — Ваняшкин спрашивает не потому, что хочет знать, есть ли у Колычева кандидаты под арест, но командир второй роты ему симпатичен, и он не прочь поддерживать с ним дружеские отношения. — Если что — могу забрать заодно.

— Нет, у меня порядок

— Смотри, не стесняйся. У меня свободных мест полвагона. Как в плацкарте едут. Холодновато, правда…

У Колычева свой интерес:

— Не слышал, случаем, в штабе, куда путь держим?

— Чего не знаю, того не знаю. А вот что в Брянске баня будет — сто процентов. Помпохоз при мне туда заявку отправлял. Но когда туда такими темпами доберемся — неизвестно. Сколько отсюда до Брянска?

— Километров двести. А может, и больше.

— Похоже, опять на Воронежский фронт, то бишь Первый Украинский, правимся.

— Шепни, если узнаешь

— Ладно. Отряжай своих орлов за водой, а там видно будет…

В ожидании обеда штрафники пробавляются анекдотами. Заводила — штрафник Корнев из первого взвода. А его жертва — блатняк Боря Рыжий.

— Слышь, Рыжий, один блатной, такой же, как ты, пишет письмо домой, матери в деревню: живу, мол, мама, под крышей с парашей, получаю триста. Словом, пропадаю. А та ему в ответ: рада, мол, сыночек, что наконец за ум взялся. Большой привет и наилучшие пожелания твоей Параше. И как это можно пропадать, если получаешь триста. Христос с тобой! Нельзя ли и Ксюху возле тебя пристроить, хоть на сто пятьдесят…

Взрыв хохота заглушает последние слова.

— Смотри, Рыжий, как бы тебя лейтенант Ваняшкин на двести граммов не перевел. Он давеча что-то о тебе настойчивые справки наводил. Наследил, что ли, где?

— Ты, Шуля, правду или как? — пугается Рыжий. — Чего я ему сделал? Чистый я…

— Не веришь? Спроси у ротного, — на полном серьезе напирает на струхнувшего блатняка Альтшулер. — Ваняшкин говорил, что у него полно свободных мест. И он тебя туда с удовольствием поместит. Скажи спасибо ротному, что он тебя отстоял, а то бы уже в холодный вагон переселился, на двести грамм с водичкой.

— А я чем виноват? Я ниче, любой скажет, — оправдывается Рыжий, но не так чтобы очень. Похоже, Альтшулер что-то про Рыжего знает и неспроста того подначивает.

Но Альтшулер уже его отыграл и переключился на Богданова с Жуковым, которые внимали ему с благоговейным трепетом.

— А вот еще случай был… — И пошла байка о том, как воровская братия начальника режима собачатиной накормила.

— А знаешь, я ведь тоже собачатину ел, — прислушиваясь к Альтшулеру, неожиданно признался Махтуров. — Меня тоже втемную накормили.

— И как же тебя угораздило? Неужели на вкус отличить нельзя?

— Съел целую собаку. И не понял, чего ел. Мясо и мясо.

Павел брезгливо поморщился, не поверил:

— Так уж и не отличить?

— Мне лет семь было. И чего-то врачи в легких у меня обнаружили. Одна бабка, знахарка, родителям посоветовала: кормите его, мол, собакой, как рукой снимет. А я и не пойму, нажарит мать сковородку мяса, никто не ест, одного меня кормят. А я и рад стараться, жру от пуза.

— Ну и как?

— Так целую собаку и съел. Родители потом признались: отец пристрелил пса и тушку в погребе на леднике держал. Себе незаметно отдельно готовили, а мне собачатину.

— Неужели по вкусу ничем не отличается?

— Говорю же — даже не чухнул.

— Помогло хоть?

— Веришь, на призывной комиссии в армию врачи в легких даже следов не обнаружили — чистые. А родители говорили, что был туберкулез.

Павел приценился про себя, смог ли бы он есть собачатину, и понял, что ни под каким предлогом бы не согласился.

— Все равно не стал бы добровольно.

— А я не откажусь. Если с перчиком да с чесночком… — Махтуров мечтательно зажмурился. — Говорят, у корейцев это первое блюдо.

Помолчали. Вернулись с вокзала подопечные Ваняшкина, и Павел спрыгнул на землю, отозвал в сторонку лейтенанта.

— Лейтенант, а ты не мог бы дверь на вторую петлю закрывать, чтобы щель оставалась?

— Хочешь мне свою головную боль подарить?

— Под мою ответственность. Я сам к двери переберусь. А на ночь по два дежурных выставлю.

— Ладно, если скрутку хорошую найду — сделаю. Только смотри не подведи.

— Не бойсь. Должок за мной.

Разговаривая с Ваняшкиным, Павел, положившись на Маштакова, не обратил внимания на состав команды, которую тот отправил на вокзал. А когда забрался обратно в вагон, там уже закипала бранчливая свара вокруг дележки махорки. Банковал штрафник Михалев, бывший приспешник Сюксяя.

— Во гады, себе полмешка заначили, ловкачи. Верняк, на полкуска закосили. Откуда гроши?!

Михалев, ловко тасуя махорочные пачки, игриво манерничал, похваляясь:

— Купил — нашел, насилу ушел. Если б догнали — еще дали! Уметь надо, Рыжий. Не как ты — за пару кило селедки три года схлопотал.

Еще не понимая до конца, как и что произошло, но сознавая, что Туманов на такие подвиги не способен, Павел молча поманил Витьку пальцем.

— Откуда столько махорки? На какие шиши прикупил?

— А я и не покупал ничего. Я старшим команды был, в очереди стоял. Михалев сказал: ты стой в очереди, я один на толчок смотаюсь. У меня по части купи-продай лучше получится. Мы шинелями поменялись, я ему деньги отдал, а сам дожидался на вокзале.

Глядя в простодушные Витькины глаза, Павел уже понимал: запахло скандалом. Хорошо хоть не в штрафном обличье Михалев на толчок мотался.

— Маштаков!

— Я!

— Ты кого на вокзал отрядил?

— Самых надежных, как сказано.

— А Михалев?

— Так за кипятком же. Старший команды Туманов.

— А если б ушел и Ванькой звали?

— В случае чего старший команды — Туманов. Кто ж у нас еще надежней — нет таких. Гордость батальона, медалью награжденный. И вообще — товарищ комбату. А про толчок не было сказано ни слова. Наряд за водой и продуктами, — Маштаков щурил хитровато поблескивающие, все понимающие глазки и втюхивал Павлу гольную лажу.

— Твою мать! — Павел выматерился в плутовато ухмылявшуюся физиономию взводного. — Ни на кого положиться нельзя!

— Обойдется, ротный. Ищи-свищи ветра в поле.

— Не тужи, ротный, кровушка все спишет, все простит, — посоветовал чей-то сочувственный голос с верхних нар.

* * *

Уже вторую неделю эшелон ползет, кланяясь каждому столбу, простаивая на каждом разъезде. За стенами вагона гуляет вьюжный порывистый ветер, пути переметает низовая поземка. Из глубины крыла, занятого взводом Маштакова, сквозь дрему до Павла доносится негромкий голос Терехина, ведущего рассказ о походах Петра I, о Полтавской битве, измене гетмана Мазепы.

— Что? Все стоим? — сонно спрашивает Маштаков.

— Стоим.

— Опухнем скоро от сна-то.

— Чего доброго.

— А чё печь не топится? Кто дежурный? У меня шапка к стене примерзла.

— Разве в такой ветрюган натопишься. Тут еще одну такую ставить надо, — отзывается исполнительный штрафник Толкунов. — Я за ночь целый ворох дров извел, а толку мало. Градусов двадцать снаружи, поди, да еще с ветром.

Павел поднялся, подошел к двери. Приоткрыл. В щель метнулся снежный вихрь. На путях напротив стоял бронепоезд. Ближайшая площадка вся изрешечена крупнокалиберными пулеметными очередями, с двумя пробоинами возле орудия в башне. Рядом площадка с изуродованным зенитным орудием.

— Смотри ты, тридцатисемимиллиметровка! — удивляется сзади Махтуров. — Думал, их давно с вооружения сняли, а они еще служат.

Ушел бронепоезд, а на его место эшелон с новобранцами встал. Вероятно, 1925-1926 годов рождения. Мальчишки, доходяги. Шеи тонкие, как спички, из воротников торчат. В одну шинель троих завернуть можно.

— А этих-то куда везут, неужели тоже на фронт? Детсад, — кривит губы Махтуров.

— Не правы вы, Махтуров. Помните, Наполеон утверждал: «Дайте мне армию шестнадцатилетних, и я покорю мир», — вежливо поправляет Терехин.

— Наполеон много чего говорил, только вот жизнь свою на острове Святой Елены закончил, как зэк Не то что пацаны — гвардия его не спасла, — отрезал Махтуров. — А этих учить да учить воевать нужно. Зазря погибнут.

Под такие разговоры эшелон плавно, без предупреждающего гудка трогается с места и медленно выползает за границу станции. Мимо проплывает разбитый вокзал, взорванная водонапорная башня, разрушенный поселок И так на всем протяжении пути. Всюду разоренная земля, следы руин и пожарищ. Отступая, немцы взрывали все, что представляло какую-либо ценность

На одном из перегонов Павел увидел почти саврасовскую тройку. Старик в рваном полушубке за коренника и две бабы за пристяжных тащили, надрываясь, воз с сеном по заснеженной целине. В Дмитриев-Льговском на расчистке путей работала группа женщин. Юбки из трофейных немецких мешков с орлами и свастикой. Одна в немецких эрзац-валенках, другая в чунях из ватной телогрейки. На каждой более-менее крупной станции — стаи беспризорников. Немытые, нечесаные, в немыслимых обносках, голодные.

Совсем недолго простояли в Дмитриев-Льговском. Станция была забита составами с военной техникой, цистернами с горючим и прочими грузами. Здесь всюду чувствовался строгий армейский порядок, начиная с патрулей и кончая организацией зенитной обороны.

В Дмитриев-Льговском по вагонам разнесли газеты. Из сводок Совинформбюро узнали, что войска Первого Украинского фронта после освобождения Киева ведут ожесточенные бои на житомирском направлении, а войска Первого Белорусского, освободив Гомель, — в междуречье Сожа и Днепра.

Штрафников используют на самых горячих участках фронта, они первыми идут в прорыв, торят дорогу. Исходя из этого посыла, многие склонялись к тому, что место батальона — в наступающих порядках Первого Украинского фронта. Но раздавались и другие голоса. Если на Первый Украинский, на направление главного удара, то почему батальон прозябает в пути? К прорыву б доставили заранее, без промедления. Тоже не самый слабый аргумент.

Страсти полыхнули нешуточные. Остервенели, споря. Особенно урки старались. Те не правоты в разборках — крови жаждут. К ножам тянутся.

Трезвые головы осторожничали: Брянск покажет.

В Брянске штрафников действительно ждала баня. Люди прошли через санпропускник, побрились, посвежели. Даже по нескольку десятков комплектов нижнего белья на роту получили.

Из Брянска эшелон пошел направлением на Смоленск Стало ясно, впереди — Белоруссия.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Почти полтора месяца находились штрафники в пути на колесах. И только в двадцатых числах декабря наконец прибыли к месту назначения, в полосу действий Первого Белорусского фронта.

Выгружались ясным днем на тупиковой ветке, в лесу. Тупиком был лесозаготовительный склад. Штабеля заготовленной древесины высились по обе стороны железнодорожного полотна, образуя строгий коридор почти на всю длину состава.

За штабелями начинался смешанный лес. Величественные, принаряженные в белошапковые наряды ели соседствовали с белоствольными березами, клонившими долу обледеневшую головетвь. В лесу стояла нетронутая торжественная тишина.

Высыпав из вагонов, штрафники, наслаждаясь чистотой лесного воздуха, вытаптывали под штабелями снег, заводили огни. Спешили натаять и вскипятить воду в котелках. И вскоре костерки весело горели вдоль всего состава.

Люди грелись у огня, оживленно гомонили. Ничто не говорило о близости фронта, хотя передовая находилась в тридцати километрах от заготовительного пункта. Если бы не военная форма, могло показаться — массовый выезд горожан на природу в воскресный день. До того мирной и покойной была картина.

Распахнув шинель, Павел стоял в сторонке с Махтуровым и наблюдал за ординарцем и связными. Туманов с Богдановым собирали хворост, обдирали с лесин кору, а Тимчук колдовал над котелками. Невольное волнение владело им. Глядя на деловито снующих, беззаботно гомонящих солдат, он думал о том, что вот он, тот день, которого с таким нетерпением ждал каждый там, на переформировке, и совсем близок главный судный час, отсчет которого уже поделил их всех предопределением свыше на правых и виноватых, на тех, кому быть живым и оправданным, а кому — мертвым.

Но люди, похоже, этого еще не сознавали.

Внезапно он увидел, как все замерли в испуге, и как только он увидел это, сразу уловил нарастающий гул авиамоторов. Над кромкой леса вдоль железнодорожной ветки шла тройка юрких «мессеров».

— Воздух! Воздух! — понеслись вдоль состава заполошные разноголосые крики наблюдателей.

— Всем в лес! Рассредоточиться!

Солдаты бросились врассыпную, частью к проходам в штабелях, частью под вагоны состава. Кое-кто карабкался на верх штабелей на перепадах высоты, куда можно было взобраться. На бегу топтали и расшвыривали ногами костры и котелки.

Запоздало ударило с железнодорожной платформы зенитное орудие, но «мессеры» уже скрылись из виду.

— Пронесло. Если б заметили — наделали бы мяса, — хмурит свои кустистые брови Махтуров. Они с Колычевым как стояли, так и остались стоять на месте, сторожа удаляющийся гул моторов: развернутся «мессеры» на повторный заход или нет.

— Не скажи, — сомневается Павел. — Может, боезапас на исходе. Сейчас нашлют бомбардировщиков — начнется карусель.

Опасливо поглядывая на небо, возвращается к костеркам часть бойцов. Торопливо выискивают и собирают расшвырянные растоптанные котелки. Откуда-то из-за штабеля появляется неразлучная парочка связных. Отряхиваются от снега.

— Комедь, ротный, — сдерживая себя неловким, пристыженным смешком, сообщает Туманов. — Петрухин, ну, тот шпундик, что на ходу спит, как завидел самолеты, через штабель на брюхе сквозанул. Мордой по бревну пропахал. Всю щеку с носом снес. Теперь вроде как раненый. Представление об освобождении писать или как?

— На себя бы посмотрел, — не упускает момента поддеть напарника Богданов.

— Ну, а все-таки, ротный, как? Если до первой крови — значит, все, искупил?

— Пусть морду вытрет и никому на глаза не показывается. Как бы ему за этот подвиг в особняке членовредительство не выписали.

Следует команда затушить кострища и рассредоточиться вдоль железнодорожного полотна по краю леса.

Дотоптав костры, штрафники, собираемые командирами отделений и взводов, углубляются в лес и уже там, укрывшись под развесистыми кронами вековых елей, вновь заводят огни, кипятят воду, дожидаясь раздачи горячей котловой пищи.

Тревога Павла о том, что налетит бомбардировочная авиация, оказалась ложной. Ни «мессеры», ни «юнкерсы» над штрафниками больше не появлялись.

С горячей пищей в роты поступил приказ готовиться к ночному маршу. На семнадцать ноль-ноль назначалось предмаршевое батальонное построение.

Колычев обошел взводы, переговорил с младшими командирами и отдельными бойцами. Все время в пути он находился в напряжении, терзаясь чувством безотчетного беспокойства. Каждую минуту был готов к неприятностям, к тому, что должно произойти что-то неладное, как это происходило почти ежедневно в роте на переформировке. Никак не мог отделаться от предчувствия близкой беды или опасности.

Но вот дорога и все страхи позади, в роте полное благополучие: все бойцы до одного в строю, ни больных, ни проблемных. А все не верится, все сердце в тревоге жмется. Уж больно все гладко. Противоестественно это, когда в штрафной роте без происшествий. Даже на построение выходил, внутренне не раскрепостившись, хотя, казалось, неоткуда уж было взяться неожиданностям.

Батальон выстроили, как обычно, П-образным порядком на широкой просеке. Балтус в сопровождении Сачкова и Ваняшкина, принимая поочередно рапорты командиров рот, обходил строй с визуальным ознакомлением. Изредка делал замечания бойцам за непорядок в обмундировании. Вопреки обыкновению, обойдя строй, что-то негромко сказал сопровождавшим лицам и удалился, оставив штрафников, ожидавших очередного напутствия, в недоумении. За него это сделал Сачков.

— Штрафники! — выйдя в центр, громко, властным командирским голосом сказал он. — Батальон вступил в прифронтовую зону, где действуют законы передовой. Отставание от подразделения считается дезертирством и наказывается расстрелом. То же самое ожидает любого, кто нарушит или не подчинится приказу командира. За воинское мародерство, грабежи — расстрел без суда и следствия. Вопросы есть?

— Есть, гражданин капитан, — после некоторой паузы отозвался из задних рядов чей-то упрямящийся независимый голос. — Раз прифронтовая полоса — к пайку прибавка полагается. И наркомовские. Как с этим?

— Кто про что, а вшивый про баню, — отреагировал Сачков. — Водку и табак получите, как полагается по фронтовой норме. Пайковое довольствие тоже. Но еще раз напоминаю и предупреждаю. Кое-кто их может не дождаться, — и Сачков выразительно похлопал рукой по кобуре с пистолетом.

* * *

Шесть часов длится ночной марш.

Шесть часов ротные порядки движутся глухой заснеженной дорогой к фронту. Стиснутая могучими хвойными массивами, стеной стоящими по бокам, дорога, как узенькая тропка по дну тесного глубокого ущелья, объятого густой, вязкой темнотой. Кромешная тьма и стынь растекаются по немотному зимнему лесу.

Сказывается полуторамесячное заточение в вагонах. Люди выдохлись, идут на пределе сил и возможностей. Не слышно ни разговоров, ни окриков командиров, подбадривающих отстающих солдат. Все чаще в рядах бойцов падения. Кое-кто, проваливаясь на ходу в сонную обморочь, валится обмякшим мешком на дорогу. Товарищи молча помогают упавшему подняться, шагают дальше.

Колычев, как и положено командиру на марше, идет впереди роты с взводом Титовца. Замыкающим — взвод Маштакова. Поджимает морозец. Потная испарина изнутри и мороз снаружи превратили шинели на спинах в ледяные панцири. Благо, что идут солдаты налегке — лишь вещевые мешки за плечами. Оружие штрафникам выдают непосредственно на передовой.

Головной идет рота Харина. Снежный покров чуть не в колено, и через каждый час по команде сверху головная расступается, пропускает всю колонну вперед, сама пристраивается в хвост. Следующей предстоит пробивать след роте Колычева. А его, физически не слабого и выносливого, тоже пошатывает. В глазах нет-нет да и всплывают цветные калейдоскопичные картинки. И сам он, ослабевая сознанием, тоже плывет, ведется вбок на ускользающих, неподатливых ногах, роняет голову. Все трудней и трудней ему встряхиваться, освобождаясь от сновиденческого заморочья, все слабее усилия и короче паузы между провалами сознания.

И когда на исходе шестого часа пути услышал команду на привал, шагнул на обочину, сделал на инстинкте, вслепую, несколько нетвердых шагов до ближайшего дерева и повалился без сил на снег. Вдруг увидел себя мальцом на колхозной конюшне с дедом. Дед, покряхтывая, вычищал стойла почему-то не совковой лопатой, а вилами-тройкой. Он успел еще подумать: «Почему вилами-то?» Тройчаткой разносили навильники сена по кормушкам. Но, так и не разрешив для себя этой непонятной странности, провалился в пустоту.

Из черного забытья его вернул всплывший из подсознания испуг: «Не спать! Нельзя спать!» С трудом расцепил смерзшиеся веки, пошевелил пальцами рук и ног. Пальцы рук закоченели. Снял рукавицы, растер ладони. С усилием поднялся, вышел ощупью на дорогу, пошел вдоль строя повалившихся солдат.

— Не спать! Подняться! Сесть!

Кое-кто шевелился и поднимался в ответ с натужными стонами и хрипами, начинал, разгоняя кровь, охлопывать себя руками, стучать сапогами нога об ногу. Но большинство никак не реагировали на его голос. Павел тормошил людей. Ухватив за воротник, силой поднимал и усаживал на дорогу.

— Не спать! Подняться! Сесть!

— Огоньку бы развести, ротный. Костерок… — донесся до него от обочины чей-то робкий просительный голос.

Голос показался Колычеву знакомым, но кому принадлежал — вспомнить не смог.

— Команду слышал? Огня не разжигать!

— Как без огня-то? Померзнем…

— Титовец! — громко позвал Павел. — Где командир взвода?

— Я! — отозвался сзади голос Титовца.

— Поднимай отделенных. Будите людей. Не давайте спать. Померзнут.

И вот уже по всему ротному порядку пошло шевеление, колыхание теней. Повторяя на ходу одну и ту же фразу «Не спать! Подняться! Сесть!», Павел уже прошел сквозь третий и четвертый взводы, направлялся к Маштакову, когда сбоку от дороги, в расположении роты Заброды, вспыхнул и забился робкий, но издалека видный огонек Другой. Третий.

«Неужели Степан приказа не слышал? Или солдаты его игнорируют?»

Ускорив шаг, направился к ближайшему огоньку. Еще издали с удивлением признал в человеке, гревшем руки над костерком, самого командира роты.

— Ты чего, Степан, приказа комбата не слышал?

— Да отменил он свой приказ, — не удивляясь

появлению Колычева, отозвался Заброда. — Понимает, что нельзя без обогрева.

— Ты что, комбата видел?

— Да нет, Гатаулин приходил. Отмену приказа передал и в вашу сторону подался. Сказал, что до тебя и Харина. Не перевстретились разве?

— Разминулись, выходит, — сожалея, произнес Павел, все еще, однако, сомневаясь. — Так точно можно костры жечь?

— Какой разговор? Полбатальона на снегу останется, если не дать людям согреться. У меня в финскую знаешь сколько таких случаев было? Засыпает живой, а начнешь будить — покойник

Павел засобирался в обратный путь.

— Пойду к своим. Пусть тоже разжигают.

— А то оставайся. У меня сейчас и кипяточек на подходе, и заварочка имеется, — гостеприимно приглашает Заброда. — Догадались уж поди…

Догадались. Теперь каждый взвод своими костерками обозначился. Не теряли время даром и его ординарец со связными. Сидят у костра с котелком талой воды, ротного дожидаются. Наготове пара банок мясных консервов из НЗ. А вскоре и Маштаков с Махтуровым к огоньку подтянулись.

— Принимайте в честную компанию!

Буханку хлеба к общему столу присовокупили.

Согрелись у костра, подкрепились консервами с кипятком. Разговоры веселей пошли.

— Я чего пришел-то, — спохватывается Маштаков. — Там наш таежный Сидорчук обещает соорудить какое-то ночлежное устройство из опыта жизни лесоповальщиков. Может, стоит взглянуть? Слово уж больно мудреное. Ро… Рогулет, что ли?

— Рокатулет, — подсказывает Махтуров.

— Во! Рокатулет, черт его побери, — обрадовался Маштаков. — Незаменимая вещь, говорит, в тайге.

Колычев заинтересовался. Позвал с собой Тимчука. Тот тоже не новичок в зимнем лесу.

Загадочным рокатулетом оказался четырехметровый березовый хлыст, приваленный сверху ворохом елового лапника. Радиусом два метра оттоптан вокруг него снег и тоже выстелен лапником. Подожженный одновременно в нескольких местах ворох лапника, сгорая, воспламеняет березовое бревно. Оно горит не сильным пламенем и долго тлеет. Люди вповалку укладываются вкруговую, ногами к огню. Даже если заснут, беды большой не случится. Целое отделение вокруг укладывается.

Но где набраться подходящих березовых лесин? Ни топоров, ни пил у штрафников с собой нет.

— Сухостой поваленный под снегом должен быть. Ногами нащупать можно, — поясняет Сидорчук Он доволен, что его опыт обитания на таежном лесоповале пригодился товарищам.

Возвращаясь, Павел разыскал Грохотова с Ведищевым, распорядился связаться с Маштаковым, перенять опыт.

В десять часов поступил вызов в штаб.

Колычев был готов к докладу. В роте — без происшествий. Часом раньше взводные доложили: ни больных, ни обмороженных, ни таких, кто повредил бы ногу за время марша неумело намотанной портянкой. Люди рассредоточены в лесу, ждут приказа на дальнейшие действия. И это было удивительно для чрезвычайных условий, в которых они находились.

К тому же Колычеву удалось под утро поспать у мини-рокатулета, устроенного связными и ординарцем. Спал он крепко, без страхов и сновидений. Намереваясь прикорнуть минут на тридцать-сорок, проспал здоровым, невспугнутым сном около двух часов.

Вначале не поверил даже. Показалось, только-только приклонил голову. И это тоже было удивительно для состояния его духа последних дней.

Штаб размещался на колесах, в кузове «Студебеккера», на скорую руку переоборудованного в будку с фанерным покрытием. В голове, в метре от кабины — снарядный ящик с полевым телефонным аппаратом. Под потолком, строго над ящиком, — автомобильная фара, подключенная проводом к аккумулятору. В центре стола, склонясь над расстеленной картой, начальник штаба Сухорук По бокам, сидя на откидных скамьях, комбат Балтус и оба помощника начштаба — Доценко и старший лейтенант Боровицкий. Последний прибыл в батальон за несколько дней до отправки на фронт. Колычев видел его впервые. Молодой, не старше Павла, очкарик интеллигентского склада, скорее всего из запаса.

Сухорук знакомит командиров рот с обстановкой и боевой задачей. Сверяясь указательным пальцем с отметками на карте, говорит громко и четко:

— Противник располагается по краю болота. Его передний край вынесен к дому лесника. Огневые точки обозначены на картах, их вы получите позже. Обнаруженные дзоты также показаны на схеме. Штрафной батальон меняет два полка стрелковой дивизии и занимает участок обороны от дороги на Никольское и до населенного пункта Грачи исключительно. Слева от нас энский стрелковый полк, справа — полк воздушно-десантной бригады, действующий как стрелковая часть. Наша задача — выбить противника с занимаемых позиций, освободить от гитлеровцев поселок Маленичи и располагающийся в километре за ним лесозавод. Время атаки и сигнала связи получите позднее. Санчасть расположена у развилки дорог на Никольское. Мин на переднем крае противника не обнаружено, а проволочные заграждения частично разрушены нашей артиллерией…

Балтус, следивший за выражением лиц командиров рот, сделал короткий пресекающий жест рукой. Встал вровень с замолчавшим на полуслове Сухоруком, предупредительно постучал пальцем по корпусу телефона.

— Приказ наркома обороны номер двести двадцать семь известен больше как приказ «Ни шагу назад!». И прежде всего он касается штрафных воинских формирований. Для штрафников — это приказ прямого действия, понимаемый буквально. Отступать штрафники не имеют права. Требую, чтобы это положение было доведено до каждого солдата и каждого командира. Мы не имеем права на шаг назад. Вот та истина, которую должен усвоить каждый солдат и каждый офицер. Сейчас не сорок первый год и даже не середина сорок третьего. Командование приказывает взять Маленичи, и Маленичи должны быть взяты! — Чем больше высоты и металла появлялось в голосе комбата, тем явственней проступал в нем характерный прибалтийский акцент. — И по тому, как батальон выполнит приказ, как отличится каждый на своем участке, будут судить о вас, командирах рот, и обо мне как командире. О нашем соответствии занимаемым должностям. Предупреждаю: обратного хода в свои окопы, как было раньше, здесь не будет. Трусов и паникеров расстреливать на месте и списывать за счет боевых потерь. Объявите в ротах, что по бегущим с поля боя паникерам я прикажу стрелять из пулеметов. Пулеметы будут выставляться в окопах сразу за тем, как роты поднимутся в атаку.

Угроза комбата выставлять за спиной штрафников пулеметы подействовала. С чего бы вдруг? На Курской дуге обходились без пулеметов. Прежде чем разойтись по своим «хозяйствам», командиры рот устроили всеобщий пятиминутный перекур.

Трухнин и Харин, поддерживавшие отношения с Доценко, располагали на этот счет дополнительной информацией.

— Доценко говорил, что фронт здесь с осени стоит, — делился сведениями Трухнин. — Маленичи эти пехота не раз пыталась брать, но безуспешно. Умыли фрицы пехоту в болоте.

— Видать, и нам передряга предстоит серьезная, если комбат с акцентом заговорил, — прикинул Корниенко. — Пугать-то нас зачем? Пуганые…

— Думаешь, пугает? — насторожился Заброда. — Мне кажется, темнит что-то батя, недоговаривает.

— А что туг думать?! — вскидывается желчный Харин. — Мы-то пуганые, да вот воинство у нас тухловатое. Большинство под бабскими юбками отсиживались, пока мы тут кровь проливали. Порох только на стрельбах нюхали. Встретят немцы шквальным, и побегут стадом, кто назад, а кто вперед с поднятыми руками.

— Любишь ты, Иван, нагонять тоску, — урезонивает его Корниенко. — Но Заброда прав — недоговаривает чего-то комбат. Неспроста о пулеметах заговорил.

Соглашаясь в душе с Забродой и Корниенко, Павел усматривал за угрозой комбата иной смысл и более глубокий подтекст, чем простое желание нагнать страху. Взглянуть бы на карту. Сухорук говорил, что противник располагается по кромке болота. Значит, наши и немецкие позиции разделяет трясина, и наступать придется по топкой хляби. Насколько топкой? Что вообще за болото? Какова крепость льда? Выдержит ли он массу солдат? А что, если под ледяной корочкой кроются незамерзающие «окна»? Что тогда?

Представив, что может случиться тогда, Павел предположил, что все это известно Балтусу, и, кажется, вполне проникся опасениями комбата за успех предстоящей боевой операции.

Поделился своими соображениями с Трухниным как с более опытным и рассудительным.

— Ерунда! — с ходу отмел его предположения Харин. — Какие топи?! Пехота же по осени по ним ходила. А сейчас морозяка градусов под пятнадцать. Сапог в грязи и то не запачкаешь.

— Сапоги-то ладно. Как бы с головушкой в нее не уйти, — спокойно возразил Павел, хотя внутренне готов был вспыхнуть. — Я знаю, что такое болота. Доводилось в сорок втором на Волховском фронте на брюхе по ним поползать.

— Хоть на брюхе, хоть по льду. Нас потому сюда и кинули, что можно теперь их в лоб брать.

— Если надо, даже к черту мы залезем на рога, — вдруг отозвался известной симоновской строкой Корниенко. И непонятно было, чего больше прозвучало в его меланхоличном тоне: одобрение или сожаление по поводу не всегда уместного и оправданного лихого удальства.

— На рога-то не привыкать. Не дай бог в болото. Ни танков, ни артиллерии.

— Раз болото, значит, у немцев их нет. С артиллерией тоже не густо. Сочтемся.

— Мне бы ваш оптимизм. У комбата, похоже, его тоже не много…

Не встретив понимания, Павел замкнулся и больше в разговор не вступал, задетый, как ему казалось, непростительной недооценкой серьезности ситуации. Впрочем, остальные тоже, выпустив пар, расходились каждый при своих озабоченностях.

* * *

Командиров взводов собирать не пришлось. Ждут не дождутся, когда ротный из штаба вернется. От нетерпения изводятся. Что там и как впереди?

Павел ознакомил подчиненных с обстановкой и боевой задачей. Выяснилось, что, кроме него самого, никому другому воевать в условиях лесисто-болотистой местности не приходилось и никаких практических соображений на этот счет у взводных не нашлось. Зато оставались на своих местах взводные. До последнего момента он ждал и не хотел обещанной комбатом замены командиров взводов строевыми офицерами, и произойди замена, она расстроила бы его больше, чем отсутствие у Титовца и Грохотова необходимого опыта боевых действий в лесах и болотах. Но офицерского пополнения ни в Брянске, ни в Смоленске батальон так и не получил и теперь уже, как заверил Колычева Сухорук не получит.

Распорядившись получить оружие и готовить людей к ночной смене стрелков на боевых позициях, Павел вновь отправился в штаб: на двенадцать ноль-ноль была назначена отправка квартирьеров для приема-сдачи позиций сменяемых частей. За себя оставил Маштакова. С собой взял Махтурова и Богданова.

Выезжать должны были двумя группами. В первую комбат назначил Корниенко, Колычева и Сачкова, во вторую — Трухнина, Харина и Ваняшкина. Ваняшкин отбыл к стрелкам двумя часами раньше.

Выехали на двух стареньких «ЗИСах». В открытых кузовах с соломенной подстилкой. Жидкие расхристанные борта на тряской дороге ходили ходуном. Гремело подбрасываемое на ухабах запасное колесо и, смещаясь от заднего борта, норовило напрыгнуть на ногу. К счастью, путь оказался недолгим.

Передовая встретила непривычной тишиной и безлюдьем. Будто и не передовая вовсе. Ни выстрела, ни голоса. За все время присутствия до слуха донеслась ударившая стороной беспокоящая очередь немецкого МГ. Даже человеческое присутствие неощутимо. Пусто и стыло вокруг, куда ни поведи глазом.

— Повымерли все, что ли, или со сна пухнут, сурки? — вертя шеей, недобро удивляется Богданов.

По ходам сообщения пробрались в передовые окопы. К Колычеву пришло ощущение порядком подзабытого, но узнаваемого прошлого. Будто на свой участок Волховского фронта попал. Почти полное воспроизведение позиций его роты зимой сорок второго года. Траншеи мелкие, в пояс, с оплывшими, прихваченными морозом стенками, местами в ржавых потеках. То ли подпочвенной воды, то ли солдатской мочи. Зарыться глубже не позволяют подпочвенные воды, проступающие кое-где на поверхность.

Брустверы подняты притрамбованными снежными валами, но голову, чтобы шапка вровень с кромкой, все равно приходится пригибать. Такие же мелкие, сырые и перекрытые кое-как жердями землянки без дверей. В солдатском обиходе — норы.

Стоя в обороне, немцы возводили траншеи из бревен, обсыпали их привозной землей. Дно выстилали слегами, обшивали поперечно досками. Не забывали о нужниках.

Наши скрывались за снежными насыпями. Низменные участки перекрывались окостеневшими трупами погибших товарищей. Убитых никто не хоронил. Оправляться ходили в каски и выбрасывали их за бруствер. А при артобстрелах каски взрывной волной забрасывало обратно в траншею, на головы солдат. К тому же донимала невозможная вшивость.

По ходу заглянули в несколько землянок Невзрачные, запущенные. Ни деревянных настилов, ни соломенной подстилки. Печурки и то не в каждой.

— Вот народ. В лесу живут, а палец о палец для себя ударить не хотят. Твари ленивые.

— А ты что думал, что для нас здесь царские палаты приготовлены? Хрен да маленько.

— Нам здесь тоже не век вековать. Возьмем Маленичи, заживем в немецких. У них с этим полный орднунг.

На колымского начальника режима неприглядность жилищ впечатления не произвела. Каменное лицо Сачкова никаких эмоций не отразило. Корниенко и Колычев, тяготясь его присутствием, тоже помалкивали. И только Богданов с ординарцем Корниенко оживленно переговаривались, комментируя увиденное.

Блиндаж командира батальона поухоженней солдатских землянок, но все такой же сырой и тесный. А вот хозяин — человек радушный и словоохотливый. Не скрывает майор радости, что батальон его выводят в тыл, на отдых. Выставил на снарядный ящик бутылку водки, банку консервов.

— Сейчас здесь терпимо, капитан, — приняв Колычева с его старшинскими знаками различия за ординарца, а Сачкова почему-то сразу невзлюбив, майор обращается по преимуществу к Корниенко. — А по осени хлебнули лиха по ноздри. Сверху дождь, под ногами хлябь. Копнешь лопатой на штык, и вот она — затхлая, вонючая. По поверхности на брюхе ползать приходилось. С пулемета бьешь, а сошки тонут, в землю уходят…

— А немец как?

— А чего ему. Он на верхотуре сидит. Знает, что нам его оттуда не вышибить, — спит себе спокойненько. Мы его не трогаем, и он нас не беспокоит. Так что жить можно.

Сачков при этих словах комбата вскинул голову, смерил майора насмешливым взглядом. Но Павел опередил его:

— Значит, не ждут здесь удара?

— Вряд ли. К Рождеству своему готовятся.

— Болото что собой представляет? Незамерзающие очаги есть?

— Против наших позиций нет. Лед крепкий, — поняв причину его озабоченности, быстро ответил комбат.

— Мы сюда не в обороне сидеть пришли, майор, — вставил Корниенко, — наша задача — прорыв обороны противника. Рвать на части немчуру будем. Без штанов от нас побегут. Да, кстати, — он указал на Павла. — Это командир второй роты Колычев. Ты, майор, на его погоны не смотри. Это у нас специфика такая штрафная. До боя он — старшина. После боя свои капитанские наденет.

Майор коротко, с любопытством взглянул на Колычева и хотя не понял, что это за специфика такая, о которой сказал ему Корниенко, вдаваться в подробности не стал.

— Если думаете их шапками закидать — не выйдет. Пробовали уже. У меня в батальоне полторы сотни штыков осталось. Здесь наступать — гиблое дело. Ждать надо, когда наши на флангах где-нибудь прорвутся. Тогда они сами отсюда убегут.

— А мы их, комбат, не шапками — мы их трупами закидаем. — Сачков одним глотком опорожнил стакан, набычился. Лицо его сделалось злым и упрямым.

Комбат оставил его заявление без ответа и, адресуясь по-прежнему преимущественно к Корниенко, сказал тоном убежденного сожаления:

— Зря людей потеряете.

— У нас, комбат, людей нет, — наливаясь кровью и тяжелой ответной неприязнью к майору, сказал Сачков. — И нам их жалеть не пристало. Для них за честь полечь на поле боя, чем гнить в лагере.

Майор переменился в лице.

— А вы, товарищ капитан, случайно не в лагерях до войны служили?

Корниенко, стремясь предотвратить назревающий скандал, обернулся к Сачкову, попытался урезонить:

— Кончай, Сачков. Не заводись! О деле ведь говорим!

Но Сачкова уже понесло.

— И горжусь этим, — с вызовом ответил он, глядя в упор на майора. — Что всякую сволочь за проволокой держал и мне их охрану доверяли. Если б их, гадов, не взяли, они бы и без войны всю советскую Россию Гитлеру продали. А мы еще с ними панькались. Лично я — всех бы к стенке. И пособников их замаскировавшихся, что еще пока не разоблаченные ходят.

— Все, капитан. Кончай полемику! Не затем нас сюда прислали. — Корниенко силой, плечо в плечо, оттеснил Сачкова на задний план, за спину Колычева. — Товарищ майор, кто нам участок передавать будет? Пусть документы приготовят…

Как выяснилось, во всем стрелковом полку, занимавшем оборону на участке смены, бойцов в строю оставалось меньше, чем в одной роте Колычева. Большинство землянок пустовало, дышало нежилым духом. Редкие часовые и наблюдатели интереса к делегации штрафников не проявляли. Прочих и вовсе не было видно.

— А чего зря людей морозить, если немец спокойно сидит, — ничуть не смущаясь, рассуждал сопровождавший группу Колычева белобрысый младший лейтенант с косым следом осколка на щеке. — За последний месяц ни разу не совался.

Павел не удержался, подначил:

— Молодцы мужики! Здорово! Нас не трогают, и мы никого не тронем. Пусть дяди на Украине воюют, а мы тут, в Белоруссии, подождем, пока они вынудят фашистов и отсюда отступать. А что? Раз не лезут — пусть себе сидят.

Младший лейтенант обидный намек уловил, замкнулся, перешел на официальный тон: да, нет, так точно.

Выбрав для себя землянку, Павел оставил в ней Богданова с приказом протопить, заготовить дров, а сам в сопровождении Махтурова и старшего лейтенанта стрелков отправился на наблюдательный пункт произвести визуальный осмотр местности и подступов к первой линии окопов противника.

* * *

Вот она, его Палестина, откуда со щитом иль на щите. Приникнув к окулярам бинокля, Павел медленно, смещая его от левого фланга к правому, метр за метром исследует противоположную сторону. Оправдались его худшие предположения.

Прямо по фронту расположения стрелкового батальона, место которого в окопах займет его рота, — открытая, ровная и широкая низина — болото, поросшее островками осоки, мелкого кустарника и редкого чахлого чернолесья. Низина наверняка в деталях обозревается с высоток в глубине расположения обороны противника. Каждая складка, каждый кустик хорошо пристреляны. Ответного огня противник может не опасаться. Отвечать штрафникам будет нечем.

Береговая линия упирается в пологий, но круто обрывающийся склон. Полоска земли под обрывом — мертвая зона, но по обрывистому склону придется карабкаться наверх с помощью рук Достигнув этой преграды, атакующая цепь разобьется о нее, как набегающая волна о скалу. Быстрота и натиск ослабеют.

Трехрядные проволочные заграждения высотой по пояс стоят по флангам, препятствуя прорыву в обход болота. Повреждений в них вопреки сообщению Сухорука не видно. То ли устранили их немецкие саперы, то ли разрушительное воздействие нашей артиллерии на них сильно преувеличено. Минированы ли за ними подступы к окопам, тоже неизвестно.

Пошарив по нейтральной полосе, Павел направил окуляры в глубь вражеской обороны, прошелся взглядом по линии окопов.

В окопах, так же как и в наших, без признаков жизни. Ни человеческого лица, ни дымка из дымоходных труб над блиндажами. Совершенно пустое, мертвое пространство. На участке проселочной дороги, там, где угадывалась вторая их линия, чернели остовы двух подбитых сгоревших грузовиков. Само местечко Маленичи за перелеском не просматривалось.

Побродив перекрестием по горизонту, протянул бинокль Махтурову, стоявшему в траншее по левую его руку:

— Ты артиллерист, стрельни наметанным глазом — откуда сюрпризов от немцев можно ждать.

— Товарищ старшина, — придвинувшись к Колычеву вплотную, вполголоса позвал младший лейтенант. — Смотрите сюда, — он указал рукой в сторону немецкой траншеи. — Пусто, да? Я точно знаю. В передовых окопах у них одни наблюдатели сидят, с пулеметами и ракетницами. Всю ночь нейтралку подсвечивают. А сама пехота во второй Линии греется. Потому и дыма над землянками не видно. Пустые они. Артиллерии и минометов у них не больше нашего. Потому и стреляют тоже редко. Минных полей нет. Не ждут они здесь от нас никакой активности. Полковая разведка несколько раз ходила, ни один на мины не нарвался. На проволоку они консервные банки понавесили. Боятся, что наши саперы ночью проволоку порежут. А зачем на нее лезть, если болото промерзло? А против болота даже заграждения не выставлены. Осенью они не нужны были — через трясину ведь не попрешь. А потом, видно, поленились или нас совсем перестали бояться. Если не выдадите себя раньше времени — можно их будет взять…

Несмотря на «сопливость» и внешнюю неказистость, лейтенантик — а был он дважды Ваней: Иваном Коротковым по метрикам и Ванькой-взводным по должности — оказался смекалистым и приметливым малым. Показал на местности и толково, грамотно откомментировал выявленные вражеские огневые точки, всю систему огневых средств в целом. С его помощью Павел набросал на бумаге простенькую схему передовой, обозначил на ней пулеметные гнезда и дзоты, позиции артиллеристов и минометчиков. Спрятал в планшетку. Пригодится.

Покончив с делами, отбыли в батальон Корниенко и Сачков. Полномочным представителем штрафников на позициях стрелков остался Колычев. Поставив в известность комбата о месте своего пребывания, Павел с Махтуровым забрались в протопленную Богдановым землянку и втроем до вечера отсыпались.

Разбудил его Богданов. От комбата прибыл вестовой с сообщением, что для Колычева и его спутников на ротной кухне приготовлен ужин. Отправив Богданова с котелками на кухню, лежали с Махтуровым около печурки на ворохе лапника, натасканного Богдановым. Молчали, казалось, об одном, без слов понятном каждому. Но не вдруг.

— Слышал сегодня ваш разговор с Сачковым, — переворачиваясь на бок лицом к Павлу, раздумчиво произнес Махтуров. — Ты ему ровня, а он на тебя волком смотрит. Что уж говорить о рядовых штрафниках. Во всех врагов народа видит.

— Специфика службы. Среди волков живет, по-волчьи воет.

— А Балтус? Вообще органы?

— Черт его знает, Николай. Если вникнуть, Сачков — человек верный. Делу Ленина — Сталина предан. Как пишут в партийных характеристиках — морально устойчивый, политически грамотный. Умрет, но не предаст. А по природе — человек недалекий и злобный, рьяный служака. Обучен команде «фас» — другого не понимает. Шаг вправо — побег, шаг влево — расстрел. Условия службы их такими делают.

— Если б только служба виновата. Мне в Брянске в армейской газете сатирическое стихотворение попалось. Я переписал его себе в записную книжку. Вот смотри…

Махтуров полез рукой под борт шинели, вытащил из внутреннего кармана записную книжку, открыл нужную страницу.

— Держи!

Пристроившись к полоске света от полуоткрытой топки, Павел стал читать.

Юный Фриц, любимец мамин,

В класс идет держать экзамен.

Задают ему вопрос:

Для чего фашисту нос?

Отвечает Фриц мгновенно:

Чтобы вынюхать измену,

Чтоб писать на всех донос,

Вот зачем фашисту нос.

Для чего фашисту ноги?

Чтобы топать по дороге,

Левый-правый, раз и два.

Для чего же голова?

Чтоб носить стальную каску

Или газовую маску,

Чтоб не думать ничего,

Фюрер знает за него.

Похвалил учитель Фрица.

Этот парень пригодится.

Из такого молодца

Можно сделать подлеца.

Рада мама, счастлив папа —

Фрица приняли в гестапо.

— Ну и как? — не дождавшись комментария от друга, спросил Махтуров. — Если заменить Фрица на Сачкова или Доценко и кое-кого еще — что получится? Один к одному получится. Что у них, что у нас. А ты говоришь — служба.

— Ты этими соображениями еще с кем-нибудь делился?

Махтуров оскорбленно поджал губы, выхватил из рук Павла записную книжку, сунул обратно в карман.

— Скрути из этих стихов самокрутку и выкури!

Глава вторая

До глубокой ночи проходила скрытная смена частей. Занимая окопы, оставленные стрелками, выставляли боевое охранение и наблюдателей, рассредоточивали людей по землянкам. Землянок, однако, как ни теснили штрафников, на всех не хватило. Пришлось, соблюдая осторожность, сооружать из того, что попадалось под руку, навесы над ходами сообщения, завешивать бока плащ-палатками.

Противник беспокойства не проявлял. Как обычно, посвечивал ракетами, изредка прощупывал позиции штрафников дежурными пулеметными очередями. По всему, появление под носом штрафного батальона осталось для него незамеченным.

Небо на востоке уже начало сереть, когда в расположении роты в сопровождении ординарца Гатаулина и помощника начальника штаба Боровицкого появился комбат Балтус. Принял у Колычева рапорт, выразив недовольство множеством солдат в траншее.

— Тесно, товарищ майор, — пояснил, оправдываясь, Павел, начиная чувствовать привычную для подчиненных виноватость, которая возникает всякий раз, когда начальство проявляет недовольство, независимо от того, право оно или нет. В глазах комбатов командиры рот всегда виноваты во всех неувязках и нестыковках, нарушающих строгую четкость спланированных на бумаге действий. — Не хватает на всех землянок.

Но и комбат давно знал разницу между штабными планами и реальным их воплощением, когда возникает масса непредвиденных обстоятельств и роковых случайностей. Это закономерность фронтовой действительности. Избежать ее нельзя, но минимизировать можно. И делать это должны ротные, чем оперативней, тем лучше.

— Возьмете немецкие позиции — станет просторно, — сказал он своим обычным жестким наставительным тоном. — Хождение людей по окопам прекратить! Чтобы и с воздуха обнаружить не смогли. Здесь «рама» постоянно над головой виснет. Расчет на внезапность и быстроту. Как проволочные заграждения брать — продумал?

Откуда появился комбат — с флангов или с тыла, — Колычев не видел. Но проволочные заграждения стояли против рот Корниенко и Упита. Видимо, с кем-то из них перед тем Балтус и обсуждал этот вопрос.

— Против меня проволоки нет, — напомнил он комбату.

— Тем лучше, — смягчаясь, сказал Балтус. — На тебя — главная надежда. И помни: ни шагу назад! Пусть люди знают — обратного пути для вас нет. Чтобы ни один ординарец в землянках не оставался.

— А огневая поддержка какая-нибудь предусмотрена? — решается задать волнующий его вопрос Павел. В тылу роты Упита стоит батарея полковых минометов, и он тешит себя мыслью, что минометчиков в последний момент решено все же задействовать, придать на усиление штрафникам.

— Никакой огневой поддержки ни с земли, ни с воздуха не ждите. Наше оружие — внезапность и натиск. Сигнал атаки — две красные ракеты в сторону противника. И все, старшина, — вперед! Задача ясна?

— Так точно, товарищ майор.

— Действуйте. И удачи тебе!

— Тогда хоть пэтээровцев в окопы подкиньте. Чем дзоты и пулеметы глушить? Порежут! — вырывается у Павла.

В тоне — обида, упрек. И это непозволительная грань, переходить которую ему не следует: так разговаривать с комбатом в присутствии солдат. Куда ни шло, если б с глазу на глаз. Но идти в атаку, не имея возможности подавлять огневые средства противника, куда большее зло, чем риск нажить себе неприятностей, и Павел не думает о последствиях.

Балтус свежевыбрит, подтянут. От него исходит тонкий аромат одеколона. Кипельно-белый подворотничок, до глянцевого блеска начищенные сапоги. Пожалуй, впервые подчеркнутая аккуратность комбата вызывает у Колычева неприязненные ощущения.

Сам он в замызганной, извоженной в грязи шинелишке, заросший трехдневной щетиной.

И вся его рота — сплошь небритые, пещерные лица. Многие брались за бритву последний раз в Брянске, в бане, рассчитывая привести себя в божеский вид по прибытии на передовую, в последний момент перед решительным боем. И невозможно было представить, что этого момента у них не будет, что в бой они пойдут с колес, после двух выморочных суток, проведенных под открытым небом, в заснеженном лесу, не отдохнувшие, не обогревшиеся.

Балтус сделал вид, что не заметил вызывающего поведения ротного. Пообещав продумать вопрос с пэтээровцами, они с Гатаулиным пошли по траншее в роту Упита, а у Колычева остался Боровицкий, вызвавшийся немедля обозреть позиции противника с наблюдательного пункта.

На наблюдательном пункте Боровицкий долго приглядывался с биноклем к едва различимой в морозной предутренней мгле противоположной стороне. Но разглядеть даже при вспышках осветительных ракет ничего было нельзя.

Павел приходит к нему на помощь, воспроизводит по памяти систему огневых средств противника, дополнив ее сведениями, почерпнутыми от младшего лейтенанта Короткова. Поскольку общими представлениями об обороне фашистов Боровицкий, несомненно, располагал, сосредоточился главным образом на обсуждении того, что вызывало у него опасения и требовало уточнения и корректировки. Прежде всего — мины. Вопреки заверениям Короткова он сомневался, что немцы, не выставив проволочных заграждений, не заминировали бы также склон на подступах к окопам. В их заурядную беспечность плохо верилось.

Вторая сложность — дзоты. Чем и как заставить их замолчать?

Может, удастся командованию батальона договориться с соседями и задействовать минометную батарею, стоящую в тылу у роты Упита.

Боровицкий вновь приник к окулярам.

— Лед лишь слегка припорошен. Почти весь снег под берег снесло. Видишь? — подсказывает Павел. — Если немцы действительно во второй линии отсиживаются — у нас есть шанс проскочить болото до того, как они займут оборону на передке. А там — как карта ляжет. Но роте нужна огневая поддержка.

— Хорошо, — отчаиваясь разглядеть что-либо в бинокль, соглашается Боровицкий. — Я доложу начальнику штаба.

Возвращаясь, прошлись по ходу по землянкам. Везде битком, из некоторых повыкидывали даже печурки, коптюшки и то не в каждой. Протиснувшись в свою, устроились у входа. Никто не посмотрел в их сторону, не обмолвился словом. Потеснились молча, и все.

Последние минуты перед боем — самые маятные и томительные. И коротает их каждый по-своему. Павел прошелся взглядом по лицам солдат. Махтуров, привалясь спиной к стене, сидит в застывшей напряженной позе, клонясь головой к выставленным, поджатым крепко сцепленными руками коленям, о чем-то сосредоточенно думает. О чем? Наверно, о жене и дочери, представляет, что с ними будет, если случится с ним худшее из того, что может случиться с солдатом на войне. У Колычева никого нет. Может, это и к лучшему.

Туманов покоится в обнимку с вещмешком, уткнулся в него лицом. Мыслями, вероятно, там же, где и Махтуров, — дома.

Богданов, напротив, собран и деловит. Роется в вещмешке, что-то перекладывает, достает. Рассовывает по внутренним карманам бинты, кисет с махоркой, спички, тряпичку с солью, письма, бумагу на самокрутки… Чтобы, если ранят, все необходимое было при нем. Внешние карманы набиты патронами. На ремень нацеплены эсэсовский кинжал, гранаты с предупредительно вставленными запалами. Богданов — солдат бывалый. Все не единожды, без спешки проверено на прочность закрепления, прощупано, потрясено.

От дальней стены обращено к нему полное страдальческой муки лицо. Тимчук. До последнего, видно, не верит, что придется со всеми в атаку идти, надеется и ждет, что оставит его ротный, как прежде, в землянке на хозяйстве.

— Тимчук! Во второй взвод — к Маштакову!

* * *

— Приготовиться к атаке!

Это гортанный голос Гатаулина. Он бежит, семеня, по траншее и кричит. Но еще раньше, чем стук его сапог докатывается до отростковой траншейки, ведущей к землянке, Павел откидывает с входа палатку:

— Махтуров, Богданов, Туманов — со мной!

Траншея быстро заполняется людьми. И вскоре в ней становится тесно от серых шинелей и телогреек Для себя Павел решил, что пойдет в атаку со взводом Титовца. Разыскивая взводного, пробирается в дальний конец траншеи, откуда доносится его осевший сдавленный голос, повторяющий команду Гатаулина.

Выбравшись в траншею, штрафники из тех, кто курит, первым делом лезут в карманы за табачком. Укрываясь от ветра, смолят самокрутки. Последняя затяжка перед тем, как выметнуться на бруствер под пули, непременна, как ритуал. Когда еще придется перекурить и доведется ли вообще. Курят обособленно, замкнуто. Почти не переговариваются.

Появление ротного во взводе, кажется, никто не замечает. Кроме блатняков. А для рецидивиста-уголовника Краева, известного больше как Сашка Ростовский, Колычев и вовсе приходится как нельзя кстати.

Завидев ротного, Ростовский, будто крупный карточный банк сорвал, заорал, оборачиваясь в сторону Титовца, но явно в расчете на Колычева:

— Эй, взводный! Начальник! Готовь ксиву на нас. Увидишь, как босяки сегодня фашистов драпать навострят. Ни один фашистский гад сегодня живым от нас не уйдет. Мы их, как гнид, мочить будем. А ты свидетелем будешь. Смотри не отставай, чтоб подгонять не пришлось, хоть и начальник.

Вокруг него и вся хевра в кучу сбилась. На него, больше чем на взводного, равнение держат. Ростовский — вор авторитетный, воровская слава за ним еще из лагеря тянется. Огнем крестился на Курской дуге. Осторожно, но отмечал его похвальным словом и Титовец, в противовес Штырю.

Показного бахвальства, как и агрессии, блатнякам не занимать, оно у них в крови. И Павел отвечает соответственно:

— Мешки покажи!

— Какие мешки, ротный? — делано возмущается Ростовский. — Мы свое после боя возьмем. Я дело говорю.

— Если дело — можешь не волноваться. Будет тебе ксива, если заслужишь.

— Заметано, ротный. Не отставай. Увидишь, как урки фашистов на куски рвать будут…

Редкие крупные звезды на сером пасмурном небе начинали тускнеть и удаляться. В спину штрафникам, в сторону фашистов, потянул ветерок, посыпалась на головы мелкая ледяная крупа. Болото тонуло во мгле и дальше середины не просматривалось. А значит, и с немецких окопов на нем трудно что-либо различить. И это обнадеживало, позволяя надеяться, что по крайней мере до середины болота успеют штрафники добежать, прежде чем немецкие наблюдатели спохватятся и обнаружат атакующую цепь. Только бы самим себя раньше времени не выдать.

Обернувшись к Туманову и Богданову, Павел показывает рукой в разные стороны:

— Передать по цепи: «В атаку — молча!»

* * *

Сигнальная ракета, порхнув бесшумной змейкой в тусклое небо, огибает по дуге болото и, клюнув книзу, гаснет, оставив дымный, медленно истаивающий след За ней — вторая.

Титовец рывком вскидывается на бруствер, распрямляется во весь рост, показывает рукой: «Вперед!» Но еще прежде его команды масса тел перекатывается через снежный брустверный ровик и, окрепнув на ногах, катится на лед, на болото. Траншея пустеет в секунды.

Павел выжидает, наметив для себя бросок на момент, как только штрафники будут обнаружены противником и заговорят его пулеметы. А они заговорят скоро. Он знает это. Но прежде чем они заговорят, ему хочется, чтобы немцы всполошились не раньше, чем его взводы достигнут середины болота. Он почему-то страстно верит в примету. Если удачно, как задумано, сложится начало, значит, и продолжение должно быть таким же успешным, и все его существо устремлено к намеченному рубежу. Подгоняя мысленно бойцов, он чутко сторожит тишину.

Противоположная сторона молчит. Небо заметно высветляется, и уже далеко в глубину хорошо просматриваются отдельные островки и гривки кустарника. Если добегут до них незамеченными — фактор внезапности можно считать использованным стопроцентно.

Вжимаясь глазницами в окуляры, Павел держит в перекрестии фигурки передовых солдат, сопровождает их до намеченной черты. Дальше, дальше.

Немцы молчат.

Павел опускает бинокль, и в это мгновение тишину разрывает взъярившаяся очередь немецкого пулемета. Ревом сотен запаленных глоток, зашедшихся в яростном мате и неистовом зверином вое, отзывается встречь накатывающаяся лавина штрафников.

— Все. Пошли! — командует Павел и, подхватив автомат, взбирается на бруствер.

Мерзлая земля под ногами взрыта, истолчена массой солдатских сапог, подошвы не скользят. Слыша за собой топот связных и шумное дыхание Махтурова сразу за плечом слева, Павел ускоряет бег, выскакивает на лед. Лед пористый, испятнан грязными следами. Он отмечает это машинально, сознание фиксируется больше на слухе.

По слуху определяет, что по болоту работает три или четыре пулемета. Он ждет, когда заговорит артиллерия. Пулеметы, сколько бы их ни было, сейчас не самое страшное для цепи атакующих. Вот если ударит артиллерия и накроет плотные порядки штрафников бризантными снарядами, станет много хуже. Пехотный Коротков уверял, что орудийных стволов по фронту роты нет, одни минометы. Если бы так…

Едва не наскочил на вмерзший в трясину труп убитого солдата. Перед глазами мелькнула схваченная ледяной коркой маска лица с широко раззявленным ртом. Потом потянулась строчкой россыпь крупных свежих кровяных бусинок. «Середина!» — понял Павел. Он замедлил бег, приподнял голову, вслушиваясь в разноголосицу стрельбы на высоте. Стрельба там велась уже вдоль всей линии окопов. Судя по частой стрекотне автоматов, фашисты успели подтянуться к огневым позициям из второй линии. Своих автоматов Павел не услышал, хотя по времени передовые бойцы должны были достичь края болота и выбираться на склон по обрывистому косогору.

Далеко на левом фланге забухали гранатные разрывы. Это рота Корниенко уперлась в проволочные заграждения. Штрафники гранатами пробивали проходы. Почти одновременно, перекрывая треск гранат, ухнула, содрогнув землю, залповая серия мощных минометных разрывов. Немцы начали минометный обстрел соседей, встретив их отсечным огнем у проволочных заграждений.

Против Колычева по болоту работали по-прежнему только пулеметы. Но стреляли немцы, не видя целей, по площади, наугад. Светлячковые трассы, перекрещиваясь, носились роями по всему пространству, но высоко над головой. Справа, на участке роты Упита, было потише, оттуда доносилась только ружейно-пулеметная стрельба.

Больше он не стал слушать, рванул напрямик через полоску лозняковой поросли. Продравшись сквозь кусты, выскочил на широкую прогалину, по которой, оставляя за собой кровавый след и боковую бороздку от приклада волочившейся за рукой винтовки, полз штрафник с перебитыми ногами.

«Повезло кому-то!» — мелькнуло в голове. Ранение в ноги, да еще до начала настоящего боя. О таком исходе можно только мечтать.

Раненый поднял голову, и Павел узнал его: мордвин Шапин. Как убежденно говорил он и был непреклонно уверен, что непременно уйдет из батальона в нормальную часть после первого же боя.

В следующее мгновение Павла пуганула тяжелая крупнокалиберная трасса, прошедшая низко над головой, показалось, чуть ли не вскользь по шапке. Вторая вспорола лед, вздыбив крошевые фонтанчики, в метре от ног. Похоже, это были не случайные трассы, пулеметчик пристреливался к нему и его сопровождению.

Инстинктивно вжав голову в плечи, Павел рванулся вперед и распластался под заранее намеченной, горбом выпиравшей заиндевевшей травяной кочкой. Рядом плюхнулся Махтуров. Богданов и Туманов ткнулись в снег в ногах. До берега оставалось менее ста метров. Один бросок Но…

Вся его рота, скопившись на прибрежной полосе, барахталась в снегу, пробиваясь сквозь толщу высоченного намета к стене обрыва. Снег сухой, но не слежавшийся, зыбится, пучится под ногами, как барханный песок Ни утоптать его, ни саперной лопаткой взять. Толчатся, сумятятся штрафники, увязая в сугробе по пояс, гребут снежное месиво руками, прикладами винтовок, распихивают сапогами. Проволочные заграждения легче было бы, наверно, брать. Хорошо хоть, находясь под кручей, в мертвой для пулеметов зоне, штрафники не несли потерь. Но время, выигранное удачным началом, безнадежно таяло, сводя на нет эффект внезапности. Немцы укрепились в окопах, это было ясно, и что ждет роту наверху, куда надо было еще подняться под плотным прицельным огнем, неизвестно.

Павел вопросительно взглянул на Махтурова.

— Кажется, влипли по самое не хочу, — подтвердил его догадки тот.

— Пошли! Главное — ввязаться в бой, переправить людей наверх. А там видно будет.

* * *

Десятка полтора штрафников карабкались вверх по косогору. Обрыв, собственно, невысок, метров четыре-пять высотой, но верхушка пристреляна, держится под прицелом.

Павел поискал глазами взводных, но никого из них поблизости не увидел. Под обрывом лежало два распростертых безжизненных тела. Из тех бойцов, что первыми выбрались наверх и были срезаны и сброшены оттуда автоматными очередями.

Отрабатывая на полевых учениях действия штрафной роты в наступлении, поднимались в атаку не иначе, как совместно с танками и артиллерией, которая подавляла огневые точки врага. Так должно было быть. Здесь же… Если не накрыть окопы фашистов залповым артиллерийско-минометным огнем, посшибают всех с верхушки, как зайцев.

Взял вправо, где на фланге скопилось до полувзвода солдат, надеясь среди них отыскать Титовца. Скучились штрафники не случайно. Здесь работал отлаженный конвейер, выдававший людей на-гора. Двое солдат, стоя спинами к стене, подставляли плечи под опору ног. Несколько пар рук дружным подхватом подсаживали на них очередного штрафника, отправляли вверх к широкой промоине. Дело подвигалось довольно споро.

— Титовец! Где взводный? — громко закричал Павел, подбегая и понимая уже, что у задачи, которая еще минуту назад казалась сверхсложной, почти невыполнимой, появилась зацепка к решению.

— Там, — показал рукой вверх на промоину кто-то из штрафников.

Минутой позже Павел и сам уже карабкался по обледенелому склону. Промоина оказалась в меру глубокой и широкой, чтобы ползти по ней свободно и незаметно. Метра через три, однако, проторенный след оборвался. Дальше промоина была с краями забита снегом. Он осторожно выглянул.

Сердце зашлось, пропустив один удар, забухало тяжелыми мерными толчками в висках. Впереди, метрах в двадцати, была недокопанная, брошенная немцами траншея. Тоже забитая снегом. Потому он и не разглядел ее в бинокль. Никак не мельче и не уже той, из которой поднялись в атаку штрафники на исходных позициях. И это было черт знает что, из того редкого, случайного и неожиданного, что происходит иногда на войне, чего никак нельзя предположить, но что резко, самым невероятным образом меняет ситуацию в пользу, казалось бы, безнадежной и гибельной. Выдвини сюда фашисты хотя бы один пулемет — полроты осталось бы уже на болоте.

В траншее шевелились, приноравливаясь к ответной стрельбе, фигурки штрафников. В одной из них признал Титовца, жестами призывавшего бойцов рассредоточиваться по всему фронту траншеи. Да и на левом фланге чернели спины кучно ползущих к окопу штрафников. Один из них вскакивает и, обернувшись назад, что-то кричит, размахивая рукой с пистолетом. Маштаков! Что он кричит, до слуха не доносится, не разобрать. Но с десяток солдат поднимаются и бегут за ним. Когда до траншеи остается последний рывок, оживает немецкий дзот. Длинная развесистая очередь, и штрафники, кто сраженный, кто живой, пластаются наземь. Кто-то, кувыркнувшись через плечо, по инерции, перекатом докатывается до края спасительного окопа. Оттуда в направлении дзота летят фанаты. Но разрываются все с большим недолетом.

«Надо сковать немцев ответным огнем, дать возможность бойцам, остающимся под косогором, подняться наверх, перебраться в траншею!»

Кто-то опережает его в рывке. Скорее чутьем, чем зрением, определяет — Махтуров. В траншею летит нырком. Чья-то рука пытается приподнять его за плечо.

— Живой? — голос Титовца.

— Антон! Огонь из всех стволов. Вяжите их, пока наши не поднимутся!… Я — к Маштакову. Он там, на левом…

Смахнув с лица и шеи снег взбитой о колено шапкой, двинулся по траншее, понуждая отсиживающихся на дне солдат вести огонь. Пули роились и взикали над головой. В траншее появились первые убитые и раненые. Впервые вспомнил о связных. «Где они?» Но не обеспокоился. «Найдут!» За спиной чувствовал Махтурова.

А на левом фланге продолжал яриться немецкий дзот, косил штрафников на подступах к фаншее. В окопе, исходя бессильной злобой, матерился Маштаков. И, кажется, не знал, что предпринять.

— Иван! Давай несколько человек, по-пластунски… Закидать фанатами надо.

Но Павел недооценивал своего взводного.

— Уже! — Маштаков показал головой в сторону дзота, приглашая взглянуть и убедиться.

Павел осторожно приподнялся над бровкой. На полпути к дзоту увидел ползущего штрафника. Он полз вслепую, головой раздвигая снег, но точно на амбразуру. Немецкому пулеметчику ползущий солдат, конечно, виден. Но он не трогает его, поджидая в той точке, где возьмет наверняка.

На штрафнике кирзовые сапоги, и это значит, что солдат не пополненец. Пополненцы в основном в ботинках с обмотками. Солдат-штрафник со стажем, по крайней мере с Курской дуги. Дуэль с судьбой у него не первая. Только на этот раз, чтобы выйти победителем, у него один шанс из тысячи.

Вот пулеметная строчка вспарывает снег около головы, вторая проходится по ногам, третья простегивает спину.

Тем временем левее, вне сектора обстрела, появляется еще одна ползущая фигура. И Павел сразу признает солдата: Жуков. Невидимый пулеметчику Жуков ползет быстро, сноровисто. Но это последнее, что видит Колычев.

Ухо улавливает нарастающий вой мин. Трах! Трах! Трах! Трах! Четыре взрыва с небольшим недолетом встают вдоль линии окопа. Мина — не снаряд, рвется на земле, осколки, как коса траву, срезают все, что над поверхностью. Он успевает осесть на дно окопа раньше, чем горячий осколочный смерч с визгом проносится над головой, обсыпая сверху мелкой земляной крошкой.

Почему-то, будто столь уж важно знать, на какой минуте начался минометный обстрел, смотрит на часы. Восемь тридцать шесть. Стоят, что ли?

Подносит руку к уху. Идут. Неужели прошло всего тридцать шесть минут с того момента, как штрафники поднялись в атаку?

Наверху один за другим бухают два гранатных разрыва. Жуков! Кто-то большой, грузный сверзается вниз с тыльной стороны траншеи. Тотчас за ним — целая группа, человек пять-шесть. Расхристанные, запаленные, но с оружием в руках. Первый — Грохотов.

— А Ведищев? Ведищев где?

— Там он. Последних наверх переправляет, — тяжело отсапываясь, говорит Грохотов, и было заметно: рад взводный. Сам в окопе, и ротный здесь.

— Ротный! — затревожился за спиной голос Маштакова. — Немчура в атаку поднялась!

Над бровкой вновь шарахнула мина, взметнув куст земли и пламени. А когда пыль и дым снесло и рассеяло, все увидели, как катится на позиции штрафников цепь немецких автоматчиков.

Ситуация становилась угрожающей. Пристрелявшись, немцы усилили минометный обстрел. Огненный шквал гулял теперь по всей линии окопов. Воздух содрогался от беспрерывного грохота, треска и вздыбливающего уханья. Мины и осколки влетали в окоп. Потери росли.

Промедление грозило катастрофой. Сомнут, если не ответить встречным ударом.

— Маштаков! Грохотов! В центр! Поднимайте людей в атаку!

Сам уже был наверху. Выхватив пистолет, закричал, срывая от надсады голос:

— Рота-а! В кровину мать!… Вперед! За мной!

В критических ситуациях смерть воображение не трогает. «Поднимутся или нет?!» И когда услышал, как диким утробным ревом отзывается на его крик траншея, рванул прямо на молчащий немецкий дзот. На бегу, уже слыша за собой дробный, как бесконечная очередь крупнокалиберного пулемета, нарастающий топот ног, оглянулся назад. Штрафная цепь показалась ему не жиже немецкой. И от береговой кручи еще поднимались и тоже бежали штрафники.

Кто-то из опередивших его солдат забрасывает для верности внутрь дзота противотанковую гранату. От мощного взрыва вздыбливает и разметывает бревна наката. Прянув в сторону от града комьев мерзлой земли и ощепья, едва не влетает в бомбовую воронку. Старые бомбовые воронки видны по всему береговому склону. Видно, осенью фашистам крепко досталось от нашей бомбардировочной авиации.

Рукопашная, очевидно, в планы гитлеровцев не входила. Они останавливаются и начинают пятиться назад, поливая штрафников огнем из автоматов от живота. Не бегут — отходят организованно, разят контратакующих секущими очередями. И Павел отдает приказ залечь.

Немедленно меняют тактику и фашисты. Теперь они тоже ложатся в снег и отползают на брюхе. Либо, отстреляв рожок, делают короткую перебежку.

До немецких окопов метров восемьдесят. Из-за лесины, за которой укрываются Колычев с Махтуровым, хорошо просматриваются все складки местности на всю глубину до второй линии. Видно, как возвращаются на исходные позиции автоматчики, растекаются по траншее. Вот двое санитаров, подхватив под мышки, тащат раненного в грудь, потерявшего фуражку офицера. В мелколесье за второй линией становится на огневые позиции батальонная минометная батарея. Расчеты штабелюют ящики с минами, связисты тянут провода. Теперь, когда автоматчики вернулись в свои окопы восвояси, минометчики опять накроют штрафников полным боекомплектом. Причем через считаные минуты.

Спасти положение можно только прорывами на флангах. Павел думает о комбате. Наверняка он все видит с наблюдательного пункта и что-то предпринимает. Может, есть такая возможность у Корниенко или Упита. Хотя какого-либо продвижения вперед ни слева, ни справа не ощущается. И все-таки Упит. На стыке их рот на карте помечена какая-то залесенная лощинка…

— Ротный! Ротный! — бьется сзади чей-то дерганый заполошный голос. И вслед за тем рядом пластается уголовник Сашка Ростовский.

— Чего орешь?!

— Насилу нашел. Там Титовца ранило. Может, копыта уже отбросил. Осколком бок пропороло…

Павел коротко взглянул на Махтурова.

— Давай, Николай, принимай взвод. Там на фланге лощинка есть, к дороге на Маленичи выходит. Выходи к ней. Как только ударишь, мы тоже поднимемся.

— Есть выйти с фланга! — Махтуров накрыл ладонью руку Колычева, придавил слегка и, подхватившись, побежал, низко пригибаясь и петляя, к оставленной траншее.

— А ты чего? Беги, показывай, где взвод.

Ростовский замялся, заюлил глазами.

— Я счас… Я догоню. Слышь, ротный, ты хоть и фрей, а в блатной жизни толк понимаешь. Ты моему слову верь, я никогда посученным не был. А теперь на старое кранты кладу. Не хочу больше парашу нюхать и по зонам чалиться. Не подумай, что испугался, — своя причина у меня на то есть. И не я один. Со мной Володя Хобот, Кисет, Барыга, Тля. Нам чистые ксивы нужны. Липовые я за любой скок смог бы взять… Короче, что скажешь, то делать будем. Мы на тебя пахать подписываемся. В натуре, без понтов. За справилы об освобождении.

— Говоришь, в вашей жизни толк понимаю?

— Ну.

— Так по вашей воровской морали наколоть любого человека — не только не подлость, а вообще дело доблести и геройства. Так что, Краев, верить тебе на слово мне особого резона нет.

— А Карзубый? Ему тоже не верил?

— Вот если воевать будешь, как Карзубый, тогда посмотрим. Когда за расчетом придешь, чтобы работа твоя видна была. Туфта не пройдет. У вас же вашему толку и научился.

— Ладно, играется. Мы около тебя будем. Секи сам, как босяки воевать могут… — задвигав задом, Сашка отполз назад и, приподнявшись, побежал догонять Махтурова.

* * *

Немцы берут передышку. Что-то замышляют или ждут подкрепления. Автоматная стрельба с их стороны обрывается. Коротко бьют только пулеметы, по одиночным целям на выбор. Добивают раненых или тех, кто выдает себя неловким перемещением. Штрафники тоже, скрываясь за случайными укрытиями, в бомбовых воронках, жмутся к земле, берегут патроны, готовясь к решительной схватке.

Пауза долго продлиться не может. Что-то должно произойти вскоре, что предопределит развязку, склонит чашу весов в ту или другую сторону.

Хоронясь за комлем сосновой лесины, как за бруствером, Павел вновь думает о комбате. Если бы накрыть сейчас фашистов артиллерией или минометами, даже не подавить, но хотя бы прижать, лишить возможности вести безнаказанный прицельный огонь, он смог бы поднять роту для последнего броска, ворваться в траншею. Других средств и возможностей повлиять на ситуацию, переломить ее в свою пользу, кроме как подняться под пули самому и поднять за собой людей, у него нет. Но без огневого подавления противника эта задача представляется несбыточной мечтой.

Прижатые плотным настильным огнем к земле штрафники, расползшись по воронкам и укрытиям, тоже лежат сейчас, не двигаясь, не шевелясь, и все их мысли и чувства, как может судить по себе Павел, обращены к нему, командиру, как к единственному из них, кто в этой ситуации должен и способен предпринять что-то одному ему известное, что спасет их жизни и позволит ворваться в немецкие окопы. Более тягостного и отчаянного положения на поле боя трудно представить.

Немцы, однако, тоже медлят. Молчит и их изготовившаяся к бою минометная батарея. Странно. Может, намеренно провоцируют штрафников на атаку? Чтобы, обрушившись всей мощью, разметать взрывами, порезать разящими, кинжальными очередями в упор. Дело нескольких минут, и вся рота ляжет. Пулеметные стволы раскалиться не успеют.

Но теплится крохотная надежда — Махтуров. Может, удастся просочиться, ударить по фашистам с фланга и тогда…

Если бы вблизи рванула тяжелая мина, то и она не смогла бы напрячь Колычева больше, чем пронзивший его сознание разъяренный, беснующийся голос за спиной:

— Разлеглись, сволочи! А ну, поднимайсь!… Вперед! Перестреляю, твари!…

Сачков! Без шапки, в распахнутой телогрейке, размахивая пистолетом, он, перебегая от одного лежащего солдата к другому, наскакивает на них с пинками, требует подниматься в атаку.

От неожиданности Павел взмок, лоб под шапкой покрылся испариной. Кого-кого, но Сачкова он хотел бы видеть сейчас меньше всего. Откуда ему вообще здесь взяться? И зачем? Но ясно, что по его душу. И не с добрыми намерениями.

— Капитан Сачков! — обозначая свое присутствие поднятой рукой, громко окликает его Павел. — Давай сюда! Тебе что — жить надоело?!

— А-а-а! Колычев! — Злорадное торжество подстегивает Сачкова. — Ты-то мне как раз и нужен!

Подбежав, он плюхается под лесину, подгребается к Колычеву.

— Бока отлеживаешь, старшина? Ждешь, когда другие за тебя фашистов гнать начнут? А ты за ними, на чужом горбу в Маленичи въехать хочешь?!

— В точку, капитан. Всю жизнь я на чужом горбу езжу и на этот раз собираюсь проехаться. Жду, когда ты Маленичи возьмешь, чтоб на хвосте у тебя в них вползти. И так до самого Берлина.

— Смотри, как бы опять в другую сторону не поехал. С билетом на Магадан.

— Тебе что за забота?

— Опять со всякой сволочью панькаешься, а приказа не выполняешь?

— Ты, что ль, за меня?

— Поднимай роту и — вперед!

— Куда вперед — на пулеметы?! Порежут всех к чертовой матери! Видел, скольких уже положили?

— Поднимай роту и не рассусоливай. Я тебе приказ комбата передаю. Хватит на боку отлеживаться, не то в особом отделе для таких, как ты, нары уже приготовлены.

— Рано. — Павел собирает в комок всю волю, едва сдерживая ответно вскипающую злобность. Пистолет Сачкова дергается у него перед глазами. — У меня первый взвод должен во фланг им выйти. Как ударят — так и мы поднимемся.

— Ты дурочку из себя не строй, старшина. Какой первый взвод?! Поднимай роту, я тебе говорю.

— Подниму, когда надо будет!

— Ты приказ слышал? Я тебе говорю…

— Тут я командир роты. И пока я жив — командую тоже я.

Сачков побелел, глаза налились яростью.

— Смотри, докомандуешься, соплесос штрафной! Не возьмем Маленичи — к стенке вместе со всеми встанешь. Последний раз говорю — поднимай роту! — Зрачок пистолета перестает дергаться, смещается на лоб.

— Если заслужу — встану!

— Так и передать комбату?

— Так и передай. Мне здесь видней, когда и чего делать.

— Ну, заказывай по себе панихиду. — Сачков рывком поднялся и, пригибаясь, побежал назад.

Колычев, обернувшись на локте, смотрит молча ему в спину. Его всего трясет. Сачков, конечно, доложит комбату, не может не доложить, если это только не его самодеятельность, а действительно приказ комбата. И Колычеву, если атака захлебнется, действительно не поздоровится. Но думать о грозящих ему последствиях не хочется. Если атака захлебнется, вряд ли кому удастся выйти отсюда живым. Но ему хочется верить в примету. Раз бой начался удачно, должен и завершиться успехом.

Он стал вслушиваться в звуки боя, пытаясь понять, что изменилось в обстановке, пока они препирались с Сачковым. И в это время вспыхнула и заметалась беспорядочная автоматная стрельба на правом фланге, там, где он и дожидался ее возникновения с таким нетерпением. Ветер доносит оттуда треск гранатных разрывов, невнятные, мечущиеся крики. Это может быть только Махтуров.

Рванул из кобуры пистолет. Вскочив на комель, видный всем издалека, закричал, заходясь в торжествующем крике:

— Рота-а! Вперед! За мной!

Обернувшись назад, увидел, как по всему склону поднимаются одиночные фигуры штрафников. И только тут осознал, как велики потери. С земли поднялось не больше половины из лежавших солдат. Но сожалеть и раздумывать было некогда. Уже выли над головами мины.

Минометчики их поджидали определенно. Минометные разрывы поднялись чуть сзади, в одну линию поперек склона. От этой отсечной линии они поползут, поджимая к своим окопам и накрывая тех штрафников, которые вырвались вперед.

Сорвавшись с бревна, Павел устремляется за опережавшим его солдатом, все время держа в поле зрения его спину. Солдат бежит ходко, и расстояние между ними не меняется, несмотря на то что Павел налегает изо всех сил, стараясь не отставать. Сознание успевает отмечать отдельные всполохи мин, бегущих и падающих по бокам штрафников.

Когда до немецких окопов остается десятка полтора метров, солдата срезает автоматная очередь. Автоматчик сразил бы неминуемо и Колычева, Павел увидел выставленный против него ствол, но мгновением раньше, чем он успел нажать на спусковой крючок, чья-то очередь сбоку, из траншеи, прошила его самого.

Все это сторонним кадром мелькнуло по сознанию. В следующий момент он, уже на издыхе, запрыгивал в траншею. Сразу наткнулся на распростертое тело убитого фашиста. Взгляд выхватил ручку ножа, торчавшую в спине. Ручка приметная, набрана из разноцветных плексигласовых кругляшек У кого-то он этот нож видел, но у кого — вспомнить не смог.

Ножами в траншее орудуют уголовники. Ножи оставляют в телах убитых как идентифицирующее доказательство. После боя владельца опознают. Если не суждено объявиться самому, это сделают другие.

Немецкие траншеи зигзагообразные. Добежав до ближайшего излома, осторожно выглянул. Двое штрафников, свалившись сверху, озирались по сторонам, соображая, в какую бежать. Подстегнутые Колычевым, побежали за ним. Но и за вторым коленом столкнулись со своими. И сзади набежало еще трое штрафников. Тут только сообразили: не слышно стрельбы в траншее.

Пусты окопы. Бросили их фашисты. Опасаясь угрозы с фланга, куда ворвались штрафники во главе с Махтуровым, отошли во вторую линию, оставив в первой немногочисленное прикрытие.

«Сволочь!» — мелькнула мстительная мысль по адресу Сачкова.

Подними он роту, как того требовал Сачков, положил бы людей напрасно и первой линии не взял бы. Но раздражение против Сачкова, вспыхнув, уже уходило, уступая место тревоге: надо укрепляться, немцы наверняка попытаются их отсюда вышибить.

Приказав собравшимся вокруг него штрафникам занимать оборону, готовиться к отражению контратаки, побежал по траншее искать взводных.

Первым встретил Ведищева. Тот собирал свой взвод.

— Семен! Ставь трофейные пулеметы. Гости ждать себя не заставят.

— Ничего, встретим как положено.

У Ведищева не задержался. Кто еще из взводных в строю? Маштаков навстречу. А с ним и оба его связных. Ротного разыскивают. Двое взводных в строю — уже хорошо.

— Давай, Иван, организуй оборону, оружие, патроны все собрать. Полезут сейчас фрицы.

— У меня потери большие. Два раза минами накрывало, и тут прямо на пулемет нарвались. В упор бил, гад. До последнего. Не отошел, пока не прикончили. А Титовец молодчага. Если бы не он — туго бы пришлось.

— Взводом Махтуров командует. Титовца еще в начале боя ранило.

А самого тревога за Махтурова не покидает. Где он? Почему не является? Может, тоже ранен или убит.

Нашел глазами Богданова:

— Ну-ка разыщи первый взвод. Командира ко мне. Я на левом фланге буду.

За Маштакова спокоен. Побежал на левый фланг. Что с Грохотовым?

Грохотов не только целым и невредимым предстал, но и весьма расторопным. Два ручных пулемета в сторону немцев установил, людей по блиндажам разослал. Штрафники со всех сторон трофейное оружие, ящики с патронами и гранатами стаскивают. Словом, ротному ничего приказывать не надо.

— Сколько человек в строю осталось?

— В строю тридцать девять. Сколько убитых и раненых, не знаю.

— У Маштакова потери большие. Что с первым взводом — неизвестно. Удержаться надо.

— Удержимся. Если уж сюда дорвались — черта с два они нас отсюда выбьют.

Павел ощутил на плече чью-то руку. Махтуров! Чуть улыбается смущенно. Павел готов был броситься другу на шею.

— Молодец, чертяка! Докладывай!

— Задание выполнено. В строю тридцать пять человек Занимаем оборону. А вот Титовцу осколком бок вырвало. Я его велел сюда притащить, в блиндаже лежит. Пока еще эвакуацию наладят…

Распарывая тугой воздух, по снижающейся траектории на траншею идет артиллерийский снаряд. Обвально грохает за бруствером. Второй снаряд разрывается прямо в траншее, разметывает груду только что собранных немецких автоматов и винтовок

«Началось!» Видимо, немцы получили подкрепление. Артиллерия пока себя не проявляла. Но бьют артиллеристы снайперски. Первые выстрелы — и точно по цели

— Всем в укрытие! — командует Павел.

Глава третья

Гитлеровцы перенесли артогонь вправо, на роту Упита. Минометы вообще смолкли. Только пулеметчики продолжали злобствовать, поливая штрафников свинцом из пяти или шести стволов. Готовясь к отражению контратаки, бойцы приспосабливались к стрельбе с тыльной стороны траншеи, сооружали защитные укрытия для себя и пулеметов.

Прихватив с собой Богданова, Павел выбрался из блиндажа в траншею, забрался в немецкое пулеметное гнездо. Припав к окулярам бинокля, прошелся глазом по всему склону от окопов до берегового среза, пытаясь уяснить для себя просчеты, допущенные в ходе боя обеими сторонами. В особенности свои. Полроты его лежало по всему истоптанному, изрытому воронками пространству. Многих он не успел узнать совсем, даже пофамильно, и не узнает уже, вероятно, никогда. Помнил только итоговую цифру в составляемых строевках. Но причастность к судьбе тех, кто темнел сейчас серыми коченеющими бугорками на грязном снегу, не оставляла его. Много бугорков, кучно лежат.

Уже отрываясь от бинокля, уловил какой-то слабый промельк задетый краем окуляра, что-то вроде живого неясного движения по закрайку. Присмотревшись, различил фигуру солдата, тяжело, с натугой ползущего в направлении окопа. Вернее, это были два солдата в сцепе. Один, продвигаясь на правом боку, тащил за собой второго, раненого, прихватив того под мышку левой рукой.

— Взводного ко мне! — оборачиваясь к тройке штрафников, которые оборудовали за его спиной пулеметное гнездо, но уже в сторону фашистов, приказал Павел и протянул бинокль Богданову: — Ну-ка взгляни!

— Да это же Мамазин, ротный, — возбужденно присвистнул Богданов. — Вот дает баба! Я думал, что она по ночам только мужиков выручает. По женской части… А она, глянь, — рогом упирается. Как баркас прет.

— Егор! — позвал Павел появившегося Грохотова, жестом приглашая к месту обзора. — Выдели человека, пусть поможет санинструктору дотащить раненого.

Уяснив, что требовалось сделать, Грохотов, мешковато развернувшись, выскакивает в траншею.

— Зря ты, Богдан, на бабу бочку катишь, — вступился за санинструктора степенный и рассудительный первый номер пулеметного расчета, и Павел припомнил его фамилию — Литовченко. Он из тех, кто непременно вставит слово за обиженных. — Мамазин, Мамазин! — передразнивает он язвительно Богданова. — А она, может, через час тебя, лошака, или меня так же тащить будет.

— А я чё? Я — ниче! — заменжевался Богданов, чувствуя по общему настрою, что и другим штрафникам вокруг Литовченко его обидное замечание в адрес санинструктора не понравилось. — Здоровая, говорю…

— Анекдот в тему, мужики! — предлагает мировую второй номер Литовченко, быстрый в движениях, востроглазый и, видимо, смешливый солдатик Хлопотливо обшлепав карманы телогрейки, он извлекает на свет смятую пачку немецких сигарет, раздобытую, вероятно, тут же в блиндаже, и, присев на корточки, выставляет ее в общий круг. — Значит, два куркуля, отец с сыном, денег немерено, задумали отправить на курорт своих благоверных. Но с условием: чтоб про все свои пакостные дела домой прописывали. Ну, уехали. А через несколько дней получают оба телеграммы. И в той, и в другой всего по одному слову — пиво. Что за черт! Ничего не понимают. Пошли искать понятливого. Тот сыну и объясняет: твоя, мол, пишет — приехала, изменила, вернусь, отчитаюсь. «А моя-то карга при чем? — спрашивает отец. — На нее только слепой позариться может». А толмач ему отвечает: «Точно, батя, угадал. Твоя так и пишет — попыталась изменить, все отказались». — И солдатик сам первым прыскает в кулак, заходится тоненьким козлиным смешком, который, несмотря на его заразительность, нисколько не трогает первого номера.

— Вот и наша санинструкторша тоже на пиво работает, — переждав, как пустое, веселость напарника, скупо одобряет Литовченко. — Здесь у нее одно пиво, а домой вернется — будет другое. Здесь все лезут, а дома все отвернутся…

Пронзительный вой мин — как отснятый кадр на лицах. Только головы поворачиваются выставленным ухом кверху.

Секунда, другая… Грохот — и пласт земли обрушивается сверху. Разрывы следуют один за другим с небольшим перелетом позади окопа. Немцы вновь начинают обработку позиций штрафников. Следующая серия наверняка разорвется в траншее.

— В укрытие! — кричит Павел и не слышит своего голоса. В ушах звон и плотная вата.

Но солдаты и без команды, встряхиваясь и отплевываясь на ходу, бросаются к блиндажу.

Пережидая налет в блиндаже, Павел вспоминает о санинструкторе.

— Егор, ты послал человека за раненым?

— Послал.

Санинструктора Колычев видел лишь однажды, издали, в день прибытия ее в батальон. И когда она вскоре после окончания минометного обстрела появилась в траншее с сопровождающим солдатом, едва сдержался от нескромно проявляемого интереса.

Плоское, совершенно безбровое лицо, низкорослая, то ли бурятских, то ли якутских кровей, плотно сбитая, она стояла перед ним на коротких упористых ногах, в кирзачах, как кряж, вызывая ощущение физической крепости и мощи сродни той, что исходила от цыгана Салова. Говорила с шепелявым акцентом, смазывая шипящие звуки в окончаниях слов.

— Товарищ старшина, там раненых много. Я их одна не успею перетаскать. Кровью изойти на морозе могут. Я двенадцать человек в траншее сложила. Там лежат. Один уже помер. Теперь, может, еще есть. Что делать? И бинты кончились. Сумка пустая. И транспорт нужен. Вывозить нужно.

Колычев ее понимал, но и свои возможности тоже. Что он может? Выделить людей? Но с минуты на минуту ожидается контратака противника, каждый человек в окопе на вес золота. Поколебавшись, все же распорядился:

— Егор, выдели пару мужиков, пусть помогут старшине эвакуировать раненых. А насчет бинтов и транспорта доложу комбату, как только связь появится.

Связисты — двое солдат в истерзанных, исполосованных грязью маскхалатах, видимо, пришлось поползать на животе, — и вправду оказываются легкими на помине. И пока один из них возится с подключением аппарата в блиндаже Грохотова, Колычев сидит рядом за столом, продумывает варианты доклада. В зависимости от того, кому: комбату или начальнику штаба. Кто будет на проводе?

Связь долго не появляется.

— Первый! Первый! Я — Девятый. Ответь! — взывает в трубку телефонист и смущенно, испуганно поглядывает на Колычева: только что ведь была.

Но Первый упорно не отзывается.

Где-то наверху, совсем рядом, ухает глубинный взрыв. Блиндаж встряхивает, пол отзывается мелкой дрожью. Снаряд артиллерийский. Семидесятипятимиллиметровый. Что это — налет? Контратака? Все замирают в напряжении, ожидая, последуют ли за разрывами крики наблюдателей в траншее. Но снаружи доносятся только грохот и треск разрывов. Значит, налет. Будут с полчаса обрабатывать и только потом полезут. Наконец появляется связь.

— Товарищ старшина, командир батальона на проводе, — протягивает ему трубку телефонист, счастливый оттого, что не виноват, не по его вине пропадала связь, и претензий к нему быть не может.

Приложив трубку к уху, Павел слышит сквозь шорох и треск помех твердый, требовательный голос Балтуса.

— Колычев? Слушаешь? Доложите обстановку, комроты. Что у вас там происходит?

— Занял первую линию, товарищ майор. Нахожусь в двухстах метрах от дороги на Маленичи. Противник ведет артиллерийский и минометный огонь. Ожидаю контратаку. Требуется пополнить боеприпасы, необходим транспорт для эвакуации раненых. Кончились индпакеты.

— Сколько людей остается в строю? Потери, старшина?

Вопрос о потерях — щепетильный, не совсем ко времени. Ответ на него Колычев предназначает на потом и потому осторожничает.

— Уточняю, товарищ майор, и сразу доложу.

— В каптерке портянки до одной на счету, а у вас люди. Сколько штыков в строю, комроты? Не темни!…

— Не больше полроты, товарищ майор.

— Уточните. Через двадцать минут жду ваш доклад. Ясно?

— Так точно, товарищ майор.

— Эвакуацию раненых начали. Ждите. Боекомплект к вам тоже направлен. Если не получите в течение часа — доложите. Соберите и приготовьте все, что есть трофейного.

Напоминание излишне.

— Сделано, товарищ майор.

— Из окопов назад — ни шагу. За окопами для вас земли нет. Понял?

— Так точно, товарищ майор.

— Держитесь. К вечеру получите пополнение. Конец связи.

Положив трубку, Колычев облегченно перевел дух. Все время разговора с комбатом он пытался понять, доложил или нет Сачков Балтусу о конфликте между ними, и если да, то в каком свете его представил. Но, похоже, Сачков комбату еще не докладывал.

Ладно, у него есть двадцать минут в запасе. А за двадцать минут многое что может произойти.

В том числе и со связью. Надо бы попрощаться с Титовцом. Дружбы большой между ними не возникло, но помощником ему бывший командир батальона был неплохим.

Титовцу требовалась срочная операция. Крупный осколок разворотил ему бок, он ослабел, истек кровью. Жизнь уходила из него. Он еще боролся с подступающим беспамятством, но сознание меркло, ускользало. Кажется, он уже не понимал, где он и что с ним. Колычева он не признал.

* * *

Балтус едва смирял клокотавшую внутри ярость. От былой командирской сдержанности, с которой он по обыкновению принимал вызвавших его неудовольствие подчиненных, не осталось и следа. Командующий армией рокотал в трубку: скрытность переброски батальона и внезапность атаки обеспечены, а боевая задача не выполнена. Маленичи не взяты, роты завязли в первой линии обороны противника. Командующий требовал взять Маленичи во что бы то ни стало. И доложить о выполнении приказа не позже двенадцати ноль-ноль следующего дня.

Балтус повысил голос.

— Я вас спрашиваю, товарищ командир роты, — почему понесли такие потери? Мне капитан Сачков докладывал — бока отлеживали, комроты?! А могли на плечах фашистов во вторую линию ворваться, взять Маленичи. И приказ был бы выполнен, и потерь бы таких не понесли. Так, Колычев?

— Не могли на плечах, товарищ майор, — безучастным тоном отвечал Павел, сознавая уже, что никакие доводы его комбатом приняты не будут, в его глазах он виноват безоговорочно и своими возражениями лишь подстегнет раздражение начальства. — Немцы прижали нас к земле и отошли организованно, выставив прикрытия. После того как мой взвод совершил маневр и скрытно вышел фашистам во фланг, прикрытия мы перебили и первую линию взяли. А если бы поднял роту под пулеметы, как требовал Сачков, то вся она бы там легла, и ничего бы мы не взяли. И еще я контратаку отбил.

Балтус прошелся по землянке, напряженно морща лоб. Видимо, пытался уяснить для себя, кто же из двоих прав: Сачков или Колычев?

Павел осмелел.

— И вообще лучше бы артиллерией помогли подавить огневые точки. Не сорок первый год, чтобы на пулеметы с голой грудью переть. Немцы только в ладоши не хлопают — валят нас кучами, как снопы.

Это была дерзость сродни вызову. Балтус придержал дыхание, дернулся к Колычеву, вперил в него жгучий буравящий взгляд.

— Что?!

Павел не дрогнув выдержал взгляд: все равно терять нечего. И он не мальчик для битья.

— Немцы, чуть запахло жареным, отходят, берегут солдат. А мы только и знаем что вперед! Вперед!

— Не забывайтесь, комроты! Приказ двести двадцать семь для вас никто не отменял. Маленичи должны быть взяты батальоном. И они будут взяты. Я выполню приказ, даже если все вы там поляжете. А для того, чтобы вам легче было нейтральную полосу преодолевать, завтра выставлю позади роты взвод охраны с пулеметами. Так и объявите в роте. Трусов и паникеров расстреляют на месте. И тебе, Колычев, лучше там остаться, если в Маленичи не ворвешься.

На Колычева смотрела каменная маска.

— Вопросы есть?

— Есть. Представления на отличившихся готовить?

— Отличившихся?! — У Балтуса повело рот набок. Но странное дело, тон изменился, стал спокойнее, чем был. — Отличившиеся будут только после взятия села. Я думал, что это вам должно быть ясно и без моей расшифровки. И еще, старшина, запомните: не усердствуйте. Их не так много, тех, кто действительно заслуживает право на прощение прошлых ошибок и преступлений. И предоставлено оно будет только достойным. Мне сегодня доложили, что, пока штрафники пугливо прятались по воронкам, женщина — женщина, старшина! — санинструктор, не имеющая за своими плечами никакой вины, под этим самым огнем, который уложил ваших героев на землю, вынесла на своих плечах двадцать девять человек раненых. Вот и скажите мне, кого и чем я должен награждать, а кого наказывать. Не знаете?

Павел промолчал. Не для того начальство задает вопрос, чтобы услышать ответ.

— Еще вопросы есть?

— Больше нет, товарищ майор.

— Атака утром, идите и готовьтесь.

На выходе из землянки лицом к лицу столкнулся с Корниенко, который тоже спешил по вызову комбата. После боя они еще не виделись, Колычев слышал только, что Федор жив, не ранен.

— Комбат на уровне?

— На уровне. Посоветовал мне остаться там, если завтра в Маленичи не ворвусь. Для поддержки Сачкова с пулеметами позади роты обещал выставить.

— Черт! У меня две трети роты выбило, всего один взводный остался. Думал, и тех не наберется.

— У меня не лучше. Тот же коленкор. Они из пулеметов полосуют, а накрыть их нечем.

— Трехслойный настил, а сверху мины. Думал, не выберусь из проволоки. Как щетину бритвой солдат срезало.

— Завтра похлеще будет. Поняли, что штрафники перед ними, и наступать обязательно будут. За ночь укрепятся.

— Бог не выдаст, свинья не съест, — тряхнул чубатой головой Корниенко, бодрясь.

И непонятно было, кого больше, себя или Колычева, он таким образом утешить хотел.

* * *

Потемну в роту прибыло обещанное пополнение. Семнадцать человек из штабной обслуги и недолечившихся пациентов санчасти. Всех, кого можно было, направил комбат в окопы. Передал и приказ: подготовить позади позиций роты три пулеметных гнезда.

Колычев вызвал взводных.

— Приказ комбата: оборудовать позади траншеи три пулеметных гнезда. В атаку утром пойдем на мушке у пулеметов Сачкова. Приказ объявить во взводах. Маштаков, Грохотов, Ведищев! Выделить людей для сооружения пулеметных гнезд. Приступить к исполнению немедленно.

Все, кто находился в блиндаже, настороженно притихли, переваривая услышанное. Новость по душе никому не пришлась, но все отмолчались. Только Маштаков, многозначительно кашлянув, не утерпел обиды:

— Лучше бы пэтээровцев подбросили…

Выбирать места под пулеметные точки Колычев отправился самолично.

Передовая жила обычной ночной жизнью. Немцы посвечивали ракетами, периодически общупывали позиции штрафников дежурными пулеметными очередями. Было черно и беззвездно. Штрафники себя никак не обозначали.

Не успел Павел, вернувшись, возникнуть в дверном проеме блиндажа, телефонист протянутой к нему телефонной трубкой встречает:

— Товарищ старшина, вас комбат уже два раза вызывал. Ругается. Вот, в третий раз требует.

— Где ходите, командир роты? Почему связные не знают, где вы находитесь? — доносят до него провода недовольный голос Балтуса. — Почему я вас должен ждать? Ваши бойцы знают, что возврата в эти окопы для них не будет?

Колычев не узнает комбата и не понимает. Навязчивая установка Балтуса на понуждение людей страхом расстрела ему неприятна и сомнительна. Ни повода подозревать штрафников в малодушии, ни смысла в угрозе карательными мерами он не усматривает. Скорее наоборот.

— Так точно. Приказ во взводах объявлен.

— Напомните еще раз. Те, кто действительно хочет избавиться от постыдного прошлого, завтра утром ворвутся в Маленичи. А остальных ждет позорная смерть. Немедленно оборудуйте пулеметные гнезда. Пулеметы добавят решимости трусам и паникерам выполнить приказ командования.

Комбат бросает слова резко, отрывисто, прибалтийский акцент бьется в ушах. Колычев только слышит майора, но и не видя, отчетливо представляет его всего — напрягшегося, жестко сощуренного, необычайно возбужденного. Всего на нервах.

— Пулеметные гнезда сооружаются. Я как раз этим и занимался.

— Пополнение получили?

— Так точно. Семнадцать человек

— Боеприпасы?

— Пока нет.

— Ждите. Разберемся. Еще вопросы есть?

— Никак нет, товарищ майор.

— Если в течение часа боеприпасы не поступят — докладывайте. Немедленно. Конец связи.

Не снимая шинели, уселся за стол, где дожидался его Махтуров. Достал из планшетки карту, ткнул пальцем в обозначение населенного пункта.

— Смотри, Николай. Вот наша завтрашняя Голгофа — Маленичи. Деревушка в сорок два двора. Половина разрушены. Значится как опорный пункт обороны противника, имеющий для нас важное тактическое значение.

Махтуров, прихватив коптюшку, склоняется над картой. С минуту сосредоточенно всматривается в топографические знаки и обозначения, прикидывает. Павел следит за выражением его лица.

— Хоть убей — не вижу тут никакого важного тактического значения. Куда ни кинь — болота, топь. И в глубь обороны — то же самое.

— Да, с мозгами ротного уровня тут, пожалуй, мало чего рассмотреть можно, — легко соглашается Павел, потому что и сам недалеко в собственных оценках уходил. — Но нам с тобой дальше Маленичей заглядывать и не требуется. Вот смотри: здесь, у дороги, у них непременно дзоты должны быть. Место для них удобное. Согласен? А складки местности фрицы всегда на сто процентов используют. Они этому хорошо обучены. А вот здесь, за высоткой, у них наверняка полковая артиллерия скрывается. Слабое место обороны — отсутствие минных полей. Раз перед первой линией не ставили, то и перед второй вряд ли. А за ночь поставить не успеют. Так?

— Вроде логично, если по лейтенантским мозгам, — озабоченно соглашается Махтуров. — Но все равно в толк не возьму: сегодня от трех рот половину положили, завтра добьем. Мы что — на оперативный простор выйдем?

Но Колычев его уже не слушал, перехватившись внезапно осенившей его новой мыслью.

— Вот что, Николай. Дуй во взвод, отбери пятерых человек — самых из самых. И — ко мне! Пошлем в ночную за языком.

Махтуров удивленно двинул кустистыми бровями.

— Давай, давай! — поторопил его Павел. — После все объясню.

Махтуров собрался было что-то возразить, но передумал, быстро поднялся и направился к двери.

Одновременно вернулись с позиции взводные. Колычев стал посвящать их в свой план.

— Чует мое сердце, мужики, немчура ночью за своими покойниками похоронную команду пошлет. В этом деле они аккуратисты. Всегда своих убитых с поля боя выносят и хоронят. И на этот раз поползут. На нейтралке десятка полтора их трупов валяется, и среди них один офицер. Вот около него и засаду надо устроить.

Ведищев его замыслом загорелся.

— Это дело, ротный, мы враз обстряпаем. На него немало охотников найдется, если им еще справки об освобождении пообещать… Да я сам первый пойду. Я же разведчик. И люди у меня надежные имеются. Разреши, ротный!

Но Павел его пыл охладил:

— О тебе, Ведищев, речи быть не может. На тебе взвод. Как-нибудь без тебя обойдемся. Только тихо надо. Не выйдет номер — чтобы шито-крыто было. Тобой рисковать не могу.

— Тайну в любом случае не сохранишь: выгорит дело — языка притащим, не выгорит — все равно не утаишь.

— Береженого бог бережет, а не береженого — Сачков стережет. Понял?

— Ладно, заметано. Но все равно зря. Я разведчик.

Посовещавшись, Колычев с Богдановым и двумя взводными, Маштаковым и Ведищевым, выбрались в траншею. Маштаков пошел в свой взвод, а Колычев с Ведищевым, сопровождаемые Богдановым, прошли к ячейке наблюдателя, оборудованной на стыке основной траншеи с боковым ходом сообщения. Наблюдателем в ячейке был казах Имашев, невысокий, щуплый, но жилистый и выносливый боец, знакомец Туманова. Павел помнил его имя — Куангали.

Боец тоже признал командиров. Поспешно отвернул поднятый воротник шинели, замер выжидательно, уступая Колычеву проход в окопчик

— Как немец, Куангали? — приветливо, как к старому знакомому, обратился к нему Павел. — Слышно чего на той стороне?

— Тихо, бякиш-мякиш. Не слыхать… — чуть смущенно отзывается боец. Ему неловко от того, что он не знает и не может сообщить командиру того, что вроде бы должен знать, да вот не знает.

В тесной ячейке втроем не разместиться, и Павел отсылает Имашева в траншею.

— Разомнись там, погрейся. Мы тут без тебя пока понаблюдаем.

* * *

Пока Колычев с Ведищевым рассматривают нейтралку, Имашев с Богдановым, присев на корточки друг против друга, разделенные проходом в окопчик, неторопливо перекуривают в рукав, прислушиваются к тому, о чем переговариваются командиры. Имашева вот-вот должны сменить, он ждет смены караула и мыслями уже там, в протопленном блиндаже, с кружкой горячего чая на нарах. Ему кажется, что смена запаздывает. Поглядывая на Богданова, он вдруг вспоминает о приятеле.

— А где Витек? Тимчук? Как они?

— Витек при делах, дежурный по кухне, — под кухней Богданов подразумевает обеспечение ужина для Колычева. — А Тимчука ротный отправил во взвод к Маштакову. Кончилась для него лафа, вместе со всеми теперь в бой ходит.

— А чё там сзади нас копают? Не знаешь?

— Пулеметы нам в спину ставят. Комбат грозился, что всех перестреляют, если завтра кто назад побежит. И первого — ротного, если Маленичи не возьмем.

— Про пулеметы — правда, что ли? — не поверил Имашев.

— А то! Иди, посмотри, — пренебрежительно фыркнув, посоветовал Богданов. — Комбат сказал, что взвод охраны туда поставит.

— Сачкова, что ли?

— Сачкова.

— Я видел, как он в бою на ротного наскакивал. Орал, что всех перестреляет.

— Ты вообще откуда родом?

— Я? Из Караганды.

— Чучмек, значит? Баранов пас…

— Почему баранов? Я на шахте работал, уголек рубал.

— А в штрафной за что попал?

— Мало-мало Ураза-байрам отмечал. Прогулял смену.

— Ты же мусульман. Мусульманам запрещено.

— А я среди русских вырос. У меня все друзья русские.

— По-русски без акцента шпаришь. Не подумаешь даже, что чучмек

— А что значит чучмек?

— У нас так всех азиатов зовут. Чучмеки бестолковые…

Помолчали.

Из темноты доносится приближающийся дробный топот ног по траншее. Это командир отделения Огарев ведет группу бойцов на смену наблюдателям и боевому охранению. Среди них Дробязко, Новиков и рецидивист Басмач — Карнюшкин. Все из отделения Имашева.

— Что случилось? Заснул, что ли? — обеспокоенно спрашивает Огарев, подсаживаясь к Имашеву. Грохотов его не предупреждал, что ротный в траншее с проверкой находится, и он недоумевает, подозревая неладное со своим бойцом.

— Нет.

— А что там ротный делает?

— Мертвяков фрицевских считают. Про офицера ихнего что-то говорили. Кажись, разведку за языком послать хотят.

Огарев быстро смотрит на Богданова.

— Ты в курсе?

— Офицер там лежит. Ротный думает, что за ним ночью обязательно приползут. Засаду хочет устроить.

— А кто в поиск за языком поползет? — встрепенулся Дробязко. — За это ведь освобождение полагается.

— За добровольцами в первый взвод послали.

— Я тоже доброволец. Хочу за языком.

— Остынь, хохол! — останавливает Дробязко Новиков. — Разведчик из тебя… Ты чё? Твое дело цинки Литвяку подтаскивать. Не смеши, а!

— Меня ротный знает. Я пойду!

— Иди, иди! У хохлов голова до обеда только работает…

— Тимчук говорил — Сачок бузу затеял! — вдруг припомнил Дробязко. — На ротного накапал. Будто мы бока отлеживали, а он нас нарочно в атаку не поднимал. Сам командовать хочет.

— Тима один раз в бой сходил, с перепугу еще не отошел. Штаны на ветер просушить вынес, парашу пустил!

— Сачков, Сачков! — подлил масла в огонь Богданов. — Потому комбат против нас пулеметы и выставляет.

— Командир из него… Пистолетом только махать… Ротный с первого дня воюет, толк знает.

— Не нарвался он на Штыря или Кныша. Они на него давно зуб точат. Отмахался бы уже!…

— Ша-а, братва. Кончай базар, — будто защищаясь от удара, выставляет перед собой растопыренные пятерни уголовник Карнюшкин. — Вы чё — по особистам соскучились? Я видел — не видел, слышать — не слышал. Мне они ни к чему. Я помочиться на этот момент отстал. А вы как хотите.

Огарев, спохватившись, гасит не на шутку разыгравшиеся страсти, командует бойцам подъем. На смену Имашеву остается Дробязко.

* * *

Когда дверь от грубого толчка распахнулась и в блиндаж с шумом ввалилась группа бойцов с оружием в руках, Павел с Грохотовым и связными как раз заканчивали позднюю вечернюю трапезу. За столом произошла немая сцена. Трое из пяти бойцов были блатняками из ближайшего окружения Сашки Ростовского, включая его самого, собственной персоной выступавшего впереди Махтурова. Такие вот добровольцы в поиск за языком.

Молча выматерившись про себя от досады, Павел уставился вопрошающим взглядом в непроницаемое лицо Махтурова.

— Ты кого привел?

— Добровольцы.

— На ту сторону, что ли? Я сказал — самых надежных!

— Ну.

— Чего ну? Драпанут, и след простынет.

Махтуров, потемнев, выдавил желваки на скулах.

— Эти не драпанут. Если хочешь — сам с ними пойду.

— С каких пор ты к ним верой проникся? — Закусив удила, Павел уже не думал и не заботился о том, что не пристало ему выяснять отношения с подчиненным командиром на глазах у бойцов. Какая-то чуждая неосознанная сила подмывала его на резкость и грубое слово. Наверно, это страдало его ущемленное самолюбие. Не ожидал он такого подвоха от Махтурова.

— Не гони пургу, ротный! — выступил вперед Ростовский. — Ты нас в бою видел? Мы первыми в окопы к фрицам ворвались и пулемет вместе с Махтурычем закидали. Я двух гитлерюг в траншее завалил. Махтурыч знает.

— Штрафник Краев, — поднимаясь из-за стола и надвигаясь на солдата с недвусмысленным угрожающим видом, потребовал Павел. — Сначала доложите как положено о цели прибытия, а когда разрешу — разговор вести будете.

В блиндаже все притихли, почувствовав назревающий скандал. Павел услышал, как за спиной, швырнув в сердцах ложку, двинул, поднимаясь, стулом и пошагал в дальний конец Грохотов.

Краев, не дрогнув, выдерживает напор Колычева, тянет замедленно, с усилием руку к ушанке, но, подстегнутый требовательным взглядом, подтягивается, добавляет руке четкости.

— Гражданин ротный, штрафник Краев прибыл для выполнения боевого задания по взятию языка.

Павел берет себя в руки. Чем, собственно, не устраивает его Краев с дружками? В самом деле думает, что побегут к немцам? Чепуха. Это он зря, по вздору. Ни к каким немцам урки не побегут.

Но тогда что? Да, есть приказ, запрещающий посылать в разведку штрафников из числа уголовных элементов. И Махтурову этот приказ известен, да и уголовникам тоже. Пожалуй, в этом суть.

— Ротный, — почувствовав перемену в настрое Колычева, заторопился Краев. — Вот мы трое, я, Кисет и Барыга, — мы по соннику привычные работать, нас ни одна собака не учует. Лучше нас никто не сработает… Без понтов.

— А фамилии у них, Краев, есть? Или они с кличками на свет народились?

— Ну, Колодин и Данилин. Чё фамилии-то? У нас их по нескольку штук на каждого. Мы дело предлагаем.

Противясь себе признаться, Павел в глубине души все же сознает, что, будь на то одного его воля, уговаривать его бы не пришлось. Если исходить из здравого смысла, а не из приказа, и думать о пользе дела, то посылать за языком надо уголовников как обладающих для этого соответствующей практической подготовкой. То есть идти на нарушение приказа, четко представляя, на что идешь. Приказ не может охватить всего многообразия конкретных ситуаций, но в отличие от правил, где допустимы исключения, исключений, к сожалению, не допускает. Но будь что будет.

— Не сомневайся, ротный. Сработаем в чистом виде. Ты лучше, пока мы ползаем, ксиву пиши, чтобы справилы об освобождении нам выдали.

— Ладно, — уступает Павел, хотя отдает себе отчет, что делать этого ему все-таки не следует. В случае неуспеха самодеятельность с разведкой ему даром не пройдет. — Пойдете втроем или еще двоих для прикрытия выделить?

— Втроем. Мы за себя в ответе. За других не знаем.

— Хорошо. У вас есть два часа на сборы и отдых. Выполняйте.

— Только на честняк играем, ротный, — оборачиваясь от двери, условливается Ростовский — Краев. — Если фрица притащим, чтобы ксивы готовы были. Резину тянуть не будешь.

— Если языка возьмете, даю честное слово — лично за вас перед комбатом ходатайствовать буду.

— Смотри, ротный, заметано. При свидетелях.

— Красноармейские книжки оставьте взводному. Никаких документов, кроме медальонов, при себе не оставлять. Немцы обычно обвязывают трупы веревками и тянут их за собой. Лежите и ждите. Если не получится взять сразу — можно обрезать веревку. Не поймут — приползут снова.

Через два часа три тени выбрались из окопчика наблюдателя и, перебегая до ближайшей гривки кустарника, там пластались. Когда взлетела осветительная ракета, под гривкой никого не было.

* * *

До полуночи в роте продолжались подготовительные работы к утренней атаке. Звонили из штаба Боровицкий и Сухорук, приходили с докладами взводные. Готовя строевую записку, Колычев вывел окончательную цифру потерь: сорок семь человек убитых, восемьдесят пять раненых. Ровно полроты. И хотя цифра потерь не стала для него неожиданностью, но подтолкнула к невеселым размышлениям о завтрашнем дне. Завтра наверняка будет похуже. Кто кого, без вариантов.

Но чем бы Павел ни занимался, мыслями он постоянно возвращался к высланной разведке. Несколько раз он выходил в траншею, вглядывался и вслушивался в то место, где должны были находиться его разведчики. Но там было все тихо.

Не заметно было никакого беспокойства и движения и в окопах у фашистов. Только ракеты с равными промежутками зависали над нейтралкой. Опасаясь ночной вылазки, немцы старательно освещали склон. Но пулеметной стрельбы не вели. Только светили.

Тишина почему-то тревожила. Хотя, казалось бы, наоборот, должна была успокаивать: по крайней мере не обнаружены. Так и не дождавшись результата, незаметно задремал, сидя за столом.

Вернулись разведчики в три часа ночи. Ввалились в блиндаж ротного злые, продрогшие, в извоженных грязью шинелях и сапогах.

— Пустышку, мы, твари, вытянули, — сумятясь неудачей, стал докладывать Краев. — Ни одного гада не удалось выудить. Сидят в окопах, матерятся, а вылазить — не вылезают. Видать, до фени им трупняки. Вон Барыга последнего мертвяка совсем под носом у них блочил, слышал, как матерятся, а за бруствер не вылезают.

— А ты где, Краев, по-немецки понимать научился? — со скрытой иронией спросил Павел. Он был даже рад, что кончилось все именно так, без шума и огласки, что поначалу пропустил сообщение Краева о Барыге, действовавшем перед самым носом у фашистов.

— Да нет, ротный, мы по фене ботаем, а по-ихнему не волокем. Но все равно понятно, что лаются, друг друга кроют.

— А это у вас что? — показал глазами Павел на оттопыренные карманы шинелей и выпиравшие бугорки на груди.

— Мы, ротный, пока около мертвяков лежали, ранцы ихние поблочили. Жратвы у них там от пуза—и консервы, и галеты, и бацильное дело. И фляжки со шнапсом у каждого на поясе. Барыга сначала хотел двоих-троих обшмонать, для согрева. Ну, а после мы уж всех до последнего взяли…

— Ранцы? Они что — в ранцах в атаку шли? Ерунда какая-то.

— Ну, так, а где ж бы мы тогда взяли, — развел руками Краев, начиная и сам с усилием что-то соображать, чего раньше не сообразить вроде нельзя было, но не сообразил.

— Странно. И не ранцы вас потрошить посылали. Баки мне забиваете.

Шевельнулось недоброе предчувствие.

— Ранцы мы между делом, ротный. Если б появился кто — захомутали бы гада. А так… Не пустыми же назад ползти. Мы и ксивы все их позабирали. Вот, смотри. — Краев суетливо полез за пазуху рукой, извлек из нагрудного кармана несколько солдатских книжек и протянул их Павлу. Пошарив в боковом кармане брюк, достал и присовокупил к ним какой-то значок, показавшийся Колычеву немецким орденом. — Ты, ротный, нам верь. Куда хошь кинемся, только скажи.

— Говоришь, Барыга под самую траншею ползал? — Павел только теперь осознал смысл слов Краева о том, что напарник блочил последнего мертвяка под самым носом у фашистов: мины! Значит, не ставили и не ставят.

— Ну. Говорю же — верь.

Павел отмахнулся рукой.

— Ладно. Идите отдыхайте. Тебя, Краев, я знаю, а фамилии Кисета и Барыги записать надо. Если не ошибаюсь, Колодин и Данилов.

— Так точно.

— Все. Свободны. Альтшулера ко мне пошлите из второго взвода.

— Есть Альтшулера из второго взвода.

Альтшулер не еврей, за которого он, по понятным причинам, предпочитает себя выдавать, а немец, немецким владеет в совершенстве. Вместе с ним стали рассматривать солдатенбухи. Альтшулер переводил, а Павел делал выводы.

Все солдаты одного батальона. Обратил внимание на возраст. Одна тысяча девятьсот двадцать пятого года рождения, а остальные в период с тысяча девятьсот девятого по тысяча девятьсот шестнадцатый год Возрастные. Значит, Маленичи обороняет либо один батальон пехоты, либо убитые — спешно переброшенное подкрепление, поскольку в атаку подняты с колес в ранцах, другого объяснения наличия ранцев на убитых не видел.

Всего солдатских книжек девять. Кроме них, двадцать одно письмо и десятка три фотографий. Письма и фотографии Павел оставил без внимания. Пусть ими контрразведка занимается. А вот значок члена национал-социалистической партии рассмотрел с интересом. Раньше видеть не доводилось. Удивил номер — четыреста тридцать два семьсот тридцать девять. Почти полмиллиона. А в газетах писали, что Гитлера поддерживают только деклассированные элементы и уголовники.

Немецкие марки тоже не в диковинку. А вот купюры с полуобнаженными женщинами не знакомы.

— Это что, тоже деньги?

— Это финские, — с уверенностью знатока определяет Альтшулер. — Я в финскую воевал, видел такие. Наверно, солдат в Финляндии служил, а потом сюда перебросили. Ерунда все эти бумажки, гражданин старшина. Вы бы лучше у Краева банки две консервов да фляжку шнапса забрали. А то эти урки сейчас обжираются, а у нас кишки баландой промыты. У фрицев и консервы особенные, с ключиком. Повернешь ключик — и пошла химическая реакция, сами собой подогреваются. Вот бы нам с вами сейчас по баночке съесть. Правду говорят, что на войне в первую очередь хорошие люди гибнут. А эти паскуды, как дерьмо в проруби, сидят себе сейчас, обжираются…

— И все-таки, Альтшулер, ты не чистый немец, есть в тебе что-то еврейское, — выслушав его вкрадчиво-обходительный монолог, заметил Павел.

Альтшулер коротко хохотнул.

— Мать наполовину еврейка, — признал.

Павел разбудил связиста, спавшего в обнимку с аппаратом, приказал вызвать штаб. Ответил мятый спросонья голос Боровицкого. Павел доложил о том, что произвел ночную вылазку, добыты документы. Что с ними делать?

— В штаб. Немедленно. Вместе с переводчиком, — затребовал Боровицкий.

Глава четвертая

Атака назначена на час завтрака у немцев. За полчаса до начала собрал в блиндаже командиров взводов. Следуя пункту боевого устава пехоты, должен отдать приказ, определить задачи подразделениям, исходя из замысла боя.

Боевая задача, собственно, прежняя — взять Маленичи. Замысел боя тоже не претерпел особых изменений, он понятен и прост, как математическая прямая, проведенная из одной точки в другую: атаковать позиции противника в лоб, с открытым забралом. Артиллерийско-минометная поддержка вновь не предусмотрена. Единственное изменение — пять расчетов бронебойщиков, которые прибыли в окопы и должны будут, оставаясь в них, вести огонь по дзотам и пулеметам.

Таковы реалии замысла и обеспечения средств боя. Отдавая приказ, Павел акцентирует внимание на специфике действий командиров штрафных подразделений:

— Командиры взводов идут позади своих порядков. Чтобы ни одного бойца, кроме командира роты, за вашей спиной не было. В силе двести двадцать седьмой приказ. В случае паники и бегства применять оружие. Сзади тоже пулеметы. Это люди должны знать.

— Да знают уже все. Только и разговоров, что о пулеметах, — с неудовольствием отзывается Маштаков. Он как-то необычно нетерпелив и резок, нервно покусывает губы.

Павел намеренно оставляет его реплику без внимания, ждет реакции других. Уточняет.

— Задача ясна?

— Яснее некуда.

— По местам!

Друг за дружкой выбрались в траншею. Сегодня в бой с Колычевым идет только один связной — Туманов. Богданова он, по договоренности с Махтуровым, отослал в первый взвод.

Прежде чем разойтись по взводам, Махтуров с Маштаковым присаживаются перекурить в приблиндажной траншейке. Махтуров курит не спеша, глубоко затягивается и делает длительные перерывы между затяжками, Маштаков — нервно, лихорадочно, мелкими частыми зыбками.

Траншея заполняется штрафниками. Нет в ней вчерашней тесноты и скученности. И траншея немецкая, просторнее нашей, и бойцов наполовину меньше. Сколько останется в роте к концу дня? Бой предстоит трудный, и крови прольется немало. Кое у кого и жизни уже остается такой же стремительно укорачивающийся отрезок, как и у торопливо докуриваемых ими цигарок. Всего несколько последних скоротечных минут, как несколько последних затяжек до того, как обожжет губы дотлевающий уголек.

Ракета!

Штрафники карабкаются наверх и, свалившись с тыльного бруствера, переходят на бег. Бегут вольно, не пригибаясь, в полный рост. И до поры, когда хлестанет по ним первая пулеметная очередь, молча.

Последним бежит Грохотов. Снизу Павел видит, как оскользается он, попав ногой на обледеневшую с ночи проталину, хватается рукой за шапку.

С минуту еще Колычев следит, обозревая взводные порядки с фланга до фланга, оглядывается по сторонам траншеи. Пусто. Только расчеты бронебойщиков прилаживают для стрельбы ружья в оставленных пулеметчиками гнездах. Сдерживая нетерпение, медлит, выжидает.

Готовясь к бою, он мысленно представлял, как это будет, проигрывал на местности свои и ответные действия противника, стремясь предугадать наиболее вероятный ход событий. Впереди, чуть ближе к немецким окопам, поперек склона пролегала глубокая водоотводная дренажная канава. И если верны его предположения, именно на этом рубеже фашисты попытаются положить, прижать к земле его роту, встретят штрафников плотным огнем из всех стволов. Он знает: рота заляжет. И тогда может случиться всякое, чего не предусмотришь ни одним сценарием и о чем ему не очень хочется думать, но к чему необходимо быть готовым.

Сегодня он очень рассчитывает на то, что в отличие от вчерашнего дня, когда немецкие пулеметчики безнаказанно, как на учебном полигоне, выкашивали порядки штрафников, сегодня у них такой возможности не будет. Не позволят бронебойщики. По крайней мере хочется в это верить. Но что будет в реальности?

Проходит еще несколько томительных минут. Немецкая траншея безмолвствует.

Туманов сбоку косит на него нетерпеливым вопрошающим взглядом.

«Пора! Вперед!»

И точно, едва вырвавшиеся вперед бойцы достигают дренажной канавы, тишину взрывает длинная раскатистая очередь немецкого МГ. Пулемет стегает по передней цепи. Несколько человек там падают, то ли сраженные секущим огнем, то ли устрашенные им. Кто-то один из них приподнимается и на четвереньках ползет к канаве. Остальные продолжают бежать. Но уже срывается им встречь со всей линии немецких окопов, из всех огневых точек ливневый свинцовый смерч.

Как и предполагал Павел, гитлеровцы встречают штрафников шквальным огнем на линии дренажа. Пулеметная дробь сливается с треском автоматных очередей. Бьют разящим настилом в упор, косыми навесными трассами с флангов. Почти одновременно начинают работать минометы. Минные разрывы часто встают вдоль линии дренажной канавы. И вскоре все там скрывается в навесах дыма и пыли.

Чуть сбавляя бег, Павел напрягает зрение. Но видеть ему не обязательно, он и так понимает: впереди залегли. Он знал, что так будет, и ждал этого момента. Сейчас минометчики отдадут на откуп пулеметчикам канаву, а сами, увеличивая дальность прицела, начнут постепенно смещать огонь вниз по склону, положат всю роту. Что, собственно, и происходит. Так складывалось начало боя вчера, повторяется и сегодня. Редкие серые фигурки на подступах к пыльно-дымовой завесе начинают пластаться, расползаться в поисках спасительных укрытий. К счастью, осенью фашистам крепко перепало от нашей авиации. По всему склону густо натыканы бомбовые воронки.

Во второй раз далеко на левом фланге в поле зрения попадают две согбенные фигуры в телогрейках. Сильно пригибаясь, бойцы расчетливо перемещаются короткими перебежками от одной воронки к другой. У одного, переднего, в руках ручной пулемет, у второго — цинки. Близкий минный всполох заставляет бойцов присесть на корточки, но в следующий момент они подхватываются и упрямо бегут вперед.

Низко над головой, одна за другой, почти вперехлест, первая косо слева, вторая косо справа, проходят две тяжелые крупнокалиберные трассы. Немцы сдвигают обстрел вниз по склону. Положив в снег, разметав передовую цепь, бьют методично по площади. Всполохи минных разрывов встают, подвигаясь навстречу, убирают с пути бегущие фигурки солдат. И редкая из них еще продолжает бежать.

Выцелив глазом бомбовую воронку, Павел ныряет на дно. Тотчас рядом плюхается на живот Туманов. Черпает горстью снег, жадно заглатывает. Сердце бешено колотится в ушах, в горле, звон в голове перекрывает шум стрельбы.

Наверху рвется тяжелая мина. Стая осколков вихрем проносится над воронкой, срезая и обкрошивая края. Два других вздыбливаются несколькими метрами позади. Оттуда обдает землей, увесистый комок ударяет в спину. Чувствительно. Но больше достается Туманову. Комья падают на него сверху градом.

Переждав несколько секунд, Павел осторожно приподнимает голову: рота лежит. Вся. Теперь разрывы гуляют по всему склону. Никакого движения вперед на всем пространстве, подвластном взгляду. Даже одиночных, делающих короткие перебежки, солдат не видно. Не проглядываются и немецкие окопы. По дренажной канаве, закрывая горизонт, все еще стоит пыльно-дымовая наволочь.

— Труба, ротный! — обратив на Павла мокро блестевшее, распаренное, в грязевых потеках лицо, говорит Туманов. Глаза его полны горячечного блеска, но, впрочем, не испуга. Может, не сознает до конца, что значит «труба» для них на самом деле.

Рота лежит. Прижатые к земле люди жмутся за укрытиями, и Павел знает, что многим сейчас не то что двигаться, голову приподнять стоит огромных усилий. Более тягостного ощущения, чем сжимающее в комок обмирание с открытой, уязвимой со всех сторон спиной, трудно представить. Будто оголенный нерв на хребте шевелится. И долго вынести эту пытку в состоянии не каждый солдат.

Павел знает, как бывает и будет дальше. Кто-то бывалый, как пулеметчик с напарником, наверняка тертые, прохваченные передовой солдаты, будет ползти вперед ужом, карабкаться, одолевать перебежками очередные несколько метров до заранее примеченного укрытия, пока не найдет его пуля или осколок. Слабых духом сорвет, тронет рассудком, поставит спиной под разящую очередь. И этого неизбежного момента он ждет и опасается как худшего из того, что сейчас может произойти.

Он вспоминает про пэтээровцев. Некоторое время вслушивается в шум боя, пытаясь по звукам определить, что происходит наверху. Ничего обнадеживающего для себя не обнаруживает. Немецкие пулеметы, стволов пять-шесть, как били, захлебываясь, безостановочно, так и бьют. Ни один не подавлен.

«Ни черта же не видно!» — с досадой за бронебойщиков думает он, решая, что делать дальше. Разве что пробираться к дренажной канаве и там остаться, если суждено роте полечь и не удастся ее поднять в отчаянную атаку.

Уловив момент, как кто-то впереди делает перебежку, тоже перебегает в освободившуюся воронку. И тут вдруг наваливается на него секундная глухота. Как в воду ныряет. Шум боя остается наверху. Оглушенный, трясет головой. Но в следующую секунду, приподнявшись, видит, как выскакивают из своих окопов фашисты и устремляются в контратаку. И это роковой просчет, которого, особенно после вчерашней осечки, Павел от них ожидать никак не мог.

Фашисты добровольно сдают свой главный козырь и решающее условие — пространство, идут необдуманно на соприкосновение, которое, безусловно, им не выгодно и спасительно для штрафников. Ибо в рукопашной сшибке немецким автоматчикам не устоять. Войти в соприкосновение — задача, которая еще минуту назад казалась недостижимой, сама шла в руки.

Теперь рота поднимется, зайдется звериной яростью. Только бы точно уловить момент, только бы не дрогнули и не побежали раньше.

Но уже бегут. Попятная протечка образуется на стыке второго и третьего взводов. Сначала срываются двое, но следом поднимаются еще человек пять-шесть. Кто? Чей взвод?

Маштаков. Навстречу с пистолетом в руке поднимается Маштаков. Принимает первого на выставленное плечо, сшибает с ног. Сбивает подножкой второго. Но остальные, обтекая с боков, уже у него за спиной.

— Стой, сволочи! Назад! Назад!

Его никто не слышит. Паника глуха и беспамятна. У нее есть только объятые ужасом, ничего не видящие глаза и несущие ноги. И что-то меняется в шумовой тональности боя. Что-то чуждое и диссонансное общему фону, что заставляет Колычева, напрягшегося было для броска, осечься. Но броском выметывается из воронки Туманов, бросается с криком наперерез бегущим.

— Стойте, гады! Назад! В рот …!

Еще не осознав, что происходит, Павел видит, как срезает встречной очередью троих спасающихся бегством штрафников и как, вскинувшись, простегнутый той же очередью в спину, заваливается на бок взводный Маштаков. Очередь именно встречная.

«Пулеметы! Свои!» — прожигает мысль.

— Туманов! Куда? Ложись!

Поздно. Он и сам своего сорванного голоса почти не слышит. А пулеметы косят бегущих. Летит наземь Туманов. Обмякнув, непроизвольно опускается на дно воронки и Павел, успев, однако, отметить, что цепь немецких автоматчиков накатывается на дренажную канаву и залегшие в ней бойцы вот-вот встретят ее бросками гранат. Он потому и услышал свои пулеметы и подумал поначалу, что они работают по врагу, что успокоились немецкие. Пулеметчики либо пережидали, когда откроется сектор обстрела, закрытый спинами своих солдат, либо меняли раскаленные стволы. Теперь они снова ярились, а своих он не слышал.

Приподнявшись, обдался горячим жаром. Из оставленных ими окопов поднялась и уже катилась на него, заходясь утробным ревом, густая лава штрафников, впереди которой с раззявленными, зевающими ртами бежали Сачков и Заброда. Резервная рота Заброды! Значит, комбат не только пулеметы сзади Колычева выставил, но и роту Заброды еще до начала атаки скрытно под обрыв перебросил. Иначе откуда бы ей здесь взяться?

Но медлить, однако, нельзя. Надо поднимать роту. Время. И сам он уже наверху, заходится неистовым призывным криком.

— Рота! Вперед! Ура!

Но штрафники поднимаются поодиночке и без его команды, которая если и слышна, то вряд ли многим. Зато видно, как меняется обстановка впереди, в порядках контратакующих фашистов. Обнаружив новую цепь штрафников, они обрывают бег, начинают пятиться назад. Рукопашная сшибка и поначалу в их планы не входила, а теперь и подавно. Соблазнились на легкую добычу, а угодили в ловушку, приготовленную Балтусом.

Бежавший впереди Колычева солдат, с винтовкой в руке у бедра, внезапно останавливается, роняет винтовку. Оседая на подломившихся в коленях ногах, хватается за живот, выворачивается к Павлу лицом. Тимчук Перепрыгивая через упавшее под ноги тело, боковым зрением улавливает минные взметы, встающие по курсу справа. Приняв круто влево, с ходу влетает в бомбовую воронку.

На дне воронки раненый. Полулежит, упираясь пятками в дно, спиной на отлете по скосу. Шинель распахнута, безвольные руки вдоль туловища. Краев — Ростовский! Очередь вошла ему в спину, на гимнастерке, поперек груди, три пулевых, клочками вырванных отверстия. Он истекает кровью. И вряд ли ему может что-нибудь помочь. Доживает последние минуты. Хотя еще в сознании.

Что-то почувствовал. С трудом размыкает тяжелые веки, смотрит в лицо Колычеву неподвижным, постепенно проясняющимся взглядом. Узнает. Силится приподняться.

— Суки! Все вы падлы посученные… — Он с усилием подносит испещренную наколками руку ко рту, проводит по губам тыльной стороной ладони. На руке отпечатывается широкий смазанный след крови. Краев криво усмехается, ему мало остается, но это малое возвышает его, придает сил.

— И ты, ротный, тоже гад… Как фрея дешевого купили… За что по своим полоснули? Падлы… — Он тяжело, прерывисто дышит, кровь толчками всплывает горлом, переполняет рот. Захлебываясь, Краев содрогается грудью, бессильно роняет голову. Павел понимает: недолго осталось. И хоть сознает, что личной его вины перед уголовником нет никакой, почему-то совестится. И не может больше оставаться рядом.

Не оглядываясь, выскакивает из воронки. Долго бежит, петляя и маневрируя между воронками, уходя в сторону от минных разрывов, перепрыгивая через тела убитых. Однажды, когда уже он проскочил дренажную канаву, по нему стеганула автоматная очередь. Пуля вспорола рукав шинели, пройдя вскользь по предплечью.

Все же он благополучно добежал до немецких позиций, уже на издыхе, отяжелев, спрыгнул в траншею. Прямо на распростертого на дне убитого фашиста. Нога на податливом теле подвернулась, спружинила, и он, не устояв, с отскока ткнулся плечом и ухом в шершавую жердевую обшивку траншеи, опустился на колено.

В траншее уже вскипала жестокая рукопашная бойня. Круговерть из яростно колющих, режущих, рвущих друг друга людей. Треск выстрелов, лязг металла перекрываются мечущимися криками, матом, воем, предсмертными стонами надсады и боли. В ход пущены штыки, ножи, саперные лопатки, с хряском всаживаемые в тела.

Снизу Павел видит, как запрыгнувший раньше него в траншею штрафник с ходу всаживает штык в грудь вывернувшегося из бокового отростка автоматчика. Немец вскидывает автомат, жмет пальцем на спуск, но автомат молчит. Видно, пуст рожок Штык входит в грудь по самый ствол и там остается, обломившись у основания.

Но и штрафник тут же получает короткую очередь в спину, сверху, с бруствера. Фашист махает через траншею, и Павел достает его влет из пистолета. Подхватившись, устремляется вперед. Перескочив через оба трупа, проскакивает вход в пулеметное гнездо. Оттуда, из глубины, шибает автоматная очередь. Бросает туда гранату.

Почти одновременно с броском кто-то прыгает на него сверху, с бруствера, придавливает книзу. Напрягшись, резким движением туловища и плеч сбрасывает с себя тело. Перед глазами — выроненный автомат ППШ. Свой! Из-под стенки — срывающийся знакомый голос:

— Ротный, бякиш-мякиш! По своим, а!… Мне шапку прострелило. Хорошо, ростом небольшой. А то бы кирдык был.

Имашев! Оглядывается в поисках слетевшей шапки. Шапка под ним.

— Драпал, что ли?

— Не-е. Они на нас бежали. Мы с отделенным Огаревым лежали. Хотели подняться. Нас Маштаков опередил. А Витьке в зад попали. Он в воронке остался.

Вдвоем перебежали к ближайшему изгибу. Павел впереди, Имашев за ним. Прислушались. До слуха донесся шум борьбы, надсадный хрип, мат.

За поворотом, вцепившись мертвой хваткой в горло, душили друг друга долговязый длиннорукий фашист и коренастый крепыш штрафник. Крепыша Павел признал — уголовник Кныш из первого взвода. Он свалил фашиста выстрелом в голову и, не задерживаясь, побежал дальше, где слышались стрельба и гранатные разрывы.

За следующим изгибом наткнулся на яростно матерившегося штрафника, который, стоя на коленях над распростертым телом немецкого офицера, в слепом, исступленном ожесточении кроил ему голову саперной лопаткой. Вся правая сторона лица бойца, от виска, залита кровью.

Он загораживает проход, и Павел, перехватив руку в запястье, пытается рывком поставить его на ноги. Боец признает ротного.

— Тварь! — запаленно дыша, хрипит он, имея в виду немецкого офицера. — Еще бы немного, и пиши пропало, — он прикладывает пальцы к виску и страдальчески морщится.

Где-то сзади, похоже, на стыке основной траншеи с боковым ходом сообщения, вдруг вспыхивает беспорядочная стрельба, частые разрывы гранат. Несколько секунд все прислушиваются. Штрафник с окровавленным лицом поднимает с пола свою винтовку и пистолет офицера. Пистолет засовывает в карман. Смотрит вопросительно на ротного.

Павел показывает Имашеву с Кнышом, чтобы вернулись назад и встали под стенку у поворота, а сам устремляется вперед. Выскакивает за изгиб, не страхуясь, и… Получает тяжелый тупой удар в шею. Ловя глазами бешено завертевшиеся желто-красные круги, летит в пустоту.

* * *

Когда рота поднялась в атаку и первые штрафники выметнулись на бруствер, Штырь и Скок намеренно поотстали. И только попав на глаза Махтурову, полезли на бровку окопа. Бежали, не отставая, но и не напрягаясь, постепенно смещаясь все вправо и вправо, намереваясь оказаться на самом краю фланга.

Услышав про пулеметы взвода охраны, выставленные позади роты, они еще с вечера договорились держаться самого края фланга. Все-таки на флангах в атаке безопасней, огонь не такой интенсивный и плотный, как по центру. Центру всегда достается больше, и основные потери несет центр.

Опасались только, чтобы не увязался за ними кто-нибудь из своих, из этих посученных Ростовских и Барыг. В прошлом бою они своей активностью вынудили Штыря лишний раз подставляться под пули. И ведь не убило никого. Штырь злобствовал, дав себе зарок поквитаться с Ростовским и при случае продырявить ему затылок.

Но мысли о Ростовском занимали его недолго. Штырь трезво оценивал обстановку и был озабочен поиском надежного укрытия, собираясь залечь еще до того, как немцы откроют по ним огонь. Руки у него были развязаны. Титовца ранило, а новый взводный ему не помеха — лезет в пекло, всюду первый.

Когда роту встретили огнем на линии водоотводной канавы, они со Скоком уже лежали за вывернутым с корнями пнем, надежно защищенные от пуль. Перекурили даже украдкой. Не нравились Штырю только соседи, которые, как видно, тоже не особо стремились подставляться под пулеметные очереди и могли, увязавшись за ними, помешать задуманному. Лишние свидетели Штырю были не нужны.

Те и другие видели, как на левом фланге началась паника и побежали назад десятка полтора бойцов, как ударили им встречь пулеметы взвода охраны, срезая заодно и тех, кто поднимался навстречу бегущим, норовя их остановить.

Наблюдая эту картину, Штырь отдыхал душой, многократно возблагодарив себя за воровской фарт и собственную предприимчивость.

— Фреи позорные! По своим лупят! — проникаясь злорадным торжеством, шипел он, явно рассчитывая на благодарность от Скока.

— Ты молоток, Штырь. Просек все как надо, — с льстивой угодливостью залебезил Скок. — Надо рвать когти отсюда, пока не поздно. Не климат нам в штрафном. Комбат, собака, всех загробит, никого не пожалеет.

Во вчерашнем бою Скок по глупости увязался за бывшим дружком Барыгой и не чаял, как жив остался. Штырь воспользовался настроениями Скока, одарил нежданным покровительством. Ему нужен был напарник, которого он собирался использовать втемную и который до самого последнего момента не должен был ни о чем догадываться. Он всячески подогревал в сообщнике веру в себя как в авторитетного вора, который обязательно найдет выход из положения.

— Держись меня — уйдем!

Скок не утерпел, решил открыться в тайной задумке. Да и момент подходящий.

— Рванем запалы между пальцев?

Штырь другого от него и не ожидал: вполне по уму. Сплюнул презрительно.

— Ты еще ногами предложь поголосовать. Тоже впечатляет.

— А чё? — обиделся Скок. Ему невдомек было, что так возмутило авторитета.

— Таких идиотов, как ты, — пруд пруди. С такой раной дальше особняка не уедешь, — снисходительно пояснил Штырь. — Держись в бою меня. Мы попрощаемся с батальоном по-нашенски. Увидишь.

— Ты чё задумал, Штырь? — вновь залебезил Скок — Я знаю, ты — молоток Это ведь ты с Каширой Монаха заделал.

— Заткнись! — теперь уже по-настоящему злобно ощерился Штырь. — Если хочешь получить чистые справилы — держись рядом и не вякай.

Предупреждение пришлось кстати. Штырь увидел, как забеспокоились, заозирались соседи. Бросил взгляд через плечо. Из окопов поднималась в атаку седьмая рота. Это Штырь определил сразу, признав в командире старшего лейтенанта Заброду. Увидел и своего ротного, призывавшего штрафников к броску на повернувших вспять немецких автоматчиков. Отлеживаться дальше за пнем не имело смысла.

— Давай, двигаем за фреями!…

Ворвавшись в немецкую траншею, Штырь сразу заметил спину офицера, юркнувшего в блиндаж Увлекая за собой Скока, кинулся вдогон. Рванув на себя еще не закрывшуюся дверь, швырнул вслед фашисту гранату, отпрянул в сторону. Переждав взрыв, швырнул для верности еще одну.

В пороховом дыму лежал в клочья порванный офицер. Больше никого в блиндаже не было. Вышибив болтавшуюся на одной петле дверь, Штырь залег с винтовкой у порога. Скок пристроился рядом.

Мимо пробежали два штрафника, свернули в боковой ход сообщения. И тотчас там прогремела автоматная очередь, и на поверхность выскочил немецкий автоматчик Штырь снял его из винтовки и рванулся в ход сообщения, в котором скрылись двое штрафников. Оба, сраженные, лежали на дне окопа. Первый был убит, это Штырь определил безошибочно, а второй шевелился, пытаясь приподняться на корточки: пуля попала ему в грудь.

Подхватив раненого под мышки, Штырь прикрикнул на Скока, показывая глазами, чтобы брался за ноги.

— Давай бери! Тащим в блиндаж.

— Зачем?

— Бери, говорю! Тащи!

Скок подхватил раненого за ноги. Вдвоем они втащили его в блиндаж, положили на спину.

— Давай перевязывай! — приказал Штырь и, достав пакет с бинтом, бросил на грудь раненому.

— Ты чё, Штырь? На хрена нам этот фрей. Все равно подохнет.

— Имеем право! Если что — офицера грохнули и раненого спасаем. Бинтуй! А я за «шмайсером» смотаюсь. «Шмайсер» пригодится.

Штырь высунулся из блиндажа, зыркнул по сторонам: никого. Бой уже перемещался к населенному пункту, шел на подступах к окраине. Штырь взобрался наверх и, сторожась, подбежал к убитому им автоматчику, подхватил «шмайсер». Ловким движением вытащил рожок почти пустой. Отшвырнув рожок, полез рукой за раструб сапога убитого. Так и есть, там был запасной, набитый. Прикрепив рожок, Штырь тем же путем вернулся в блиндаж.

Скок расстегнув шинель и оголив грудь раненого, накладывал на рану бинты.

— Ладно, хорош, — сказал Штырь. Автомат был у него в руках, он торопился. — Давай за вояками, двигаем к селу.

И они потрусили по ходу сообщения к поселку.

Ход вывел их к северной окраине, к задворкам одного домовитого крестьянского подворья, где еще теплились следы недавней жаркой схватки. Держа наготове автомат, винтовка за плечом, Штырь вывернулся из-за развороченного гранатой угла сарая на обширный двор, заозирался, почувствовал: здесь!

Немцев вышибли с подворья совсем недавно. Бревенчатые постройки, изрешеченные пулями и осколками, дымились, от занимавшегося изнутри пожаром дома несло сквозь пустые глазницы окон запахами пороховой вони и горелого тряпья. Стрельба, смещаясь к центру, слышалась где-то на соседних подворьях.

Внезапно под тополями, росшими по границе участка, заметил двух лежащих штрафников. Устроившись на плети поваленного забора с выставленными в сторону стрельбы автоматами, те полеживали и не выказывали какого-либо стремления поспевать за гущей боя.

— Эй, славяне! — окликнул их Штырь. — Какой роты?

Оба разом обернулись, настороженно глядя на пришельцев.

— Седьмой. А тебе чего надо?

— Мне ничего. Последний привет вам от второй! — Вскинув «шмайсер», Штырь перекрестил обоих одной щедрой очередью.

— Ты чё делаешь? С катушек понесло? — Скок, будто очередь прошлась по нему, в непритворном ужасе шарахнулся под стенку сарая.

— Заткнись! — Штырь переводит предохранитель на одиночный выстрел. — Бери автомат и стреляй мне в ляжку с пяти шагов. Потом я тебе.

— Ну, ты лом, Штырь, — сообразив наконец, в чем главный замысел сообщника, засуетился Скок, принимая непослушными руками автомат.

— Давай с пяти шагов, — напомнил Штырь и отставил в сторону левую ногу. — Смотри в кость не попади, гад! Башку оторву, — пригрозил он.

Скок прицелился и выстрелил. Штырь качнулся, но устоял.

— Давай автомат, быстрее! Пока я не ослаб! потребовал он. — Становись, выставляй граблю!

Скок послушно вытянул левую руку. Приготовился.

Штырь перекинул предохранитель на очередь и навскид влепил короткую очередь в грудь подельника. Скок запоздало удивился и повалился на спину.

— Придурок!

Штырь торопливо доковылял до двоих убитых им штрафников, перевернул оба трупа лицом вниз, чтобы создавалось впечатление, будто очередь, сразившая бойцов, пришла со стороны противника. Удовлетворившись сделанным, зашвырнул с размаху куда подальше на соседнее подворье автомат и, подняв с земли свою винтовку, опираясь на нее, как на костыль, заковылял через двор в обратном направлении, к траншее.

Выбравшись через задворки на открытое пространство, взъярился, заорал, хмелея от мстительного торжества:

— Санитары, сволочи! Ко мне! Чистый я!…

* * *

Очнулся он от холода. Ударом его отбросило на противоположную стенку траншеи. Там, под стенкой, он и лежал, скрючившись, на подвернутой под себя руке с пистолетом, щекой и кончиком носа примерзая к затоптанной грязью, обледенелой половой доске.

Медленно всплывающее, далекое еще сознание чуть брезжит, цепляясь за ускользающую, недоступную пока мысль. Удар прикладом!

Делает усилие приподнять голову. Усилие отзывается острой, колющей болью в левой стороне шеи. Прикладывает к шее ладонь. Под ладонью твердое вздутие. Упираясь рукой в пол, приподнимается на плечо, с плеча на локоть подтянутой правой. Несколько секунд отдыхает, пережидая боль.

В голове тонко звенит. С трудом распрямляет спину и садится. В траншее тихо. Стрельба доносится издалека. Значит, бой переместился в село. Сколько же он пролежал без сознания? Пятнадцать, двадцать минут? Полчаса? Палец на курке занемел.

Подосадовав на себя за непростительную оплошность: надо же, третий год в окопах воюет, а попался, как новичок, поднялся на ноги, выглянул из окопа.

От окраины Маленичей по открытому пространству, не скрываясь, шли трое раненых. Двое впереди, поддерживая друг друга. Третий — чуть сзади — ковылял, опираясь на винтовку.

Павел выбрался из траншеи. Наверху почувствовал себя бодрее, увереннее. Пошел навстречу раненым. Первые двое ему были незнакомы, вероятно, из роты Заброды. В третьем с шевельнувшимся чувством отчуждения признал уголовника Штыря из первого взвода. Тот признал Колычева раньше. Заорал взрадованно еще издали:

— Ротный, чистый я! Готовь справилу!

— Выпишут тебе справилу и без меня в госпитале, — отмахнулся от него досадливо Павел.

— А-а-а! В окопе отсиживался, гад, пока мы там кровь проливали! — завизжал Штырь. — За спины прячешься!

— Да пошел ты!

Послав уголовника куда подальше, будучи против него предубежденным, как против горбатого, которого может исправить только могила, Павел крупно пошагал напрямую по склону, держа направление на центр села, где гремели выстрелы и шел бой.

По пути ему попадались убитые. В основном немцы. В серых шинелях только трое. Он поднял с земли «шмайсер», доукомплектовался двумя запасными рожками к нему.

Вначале попал на запушенное, поросшее дикой сорной травой подворье. Огибая сенник с одной воротиной на петлях, увидел штрафника. Но прежде чем он его увидел, он услышал странный хлопок Штрафник сидя на кучке сена, в одном сапоге, рвал зубами обертку индпакета.

Павел шагнул под крышу. Штрафник поднял на него голову. Шкаленко! Вот так встреча.

— Ротный! Ты?! — Глаза штрафника округлились, в них метнулся страх. — А я ранен. Смотри, осколком пальцы срезало.

Взгляд Павла упал на снятый сапог с аккуратно подоткнутой в голенища портянкой. Носок сапога совершенно целый! Не пробит, не поврежден. Да и неоткуда было сюда залететь осколкам. Мины на подворье не падали, минометы село не обстреливали. Кругом слышна была лишь ружейно-пулеметная стрельба. Кровь забушевала в висках: гранатный запал рванул между пальцев, слизняк

— Так это твой фарт, мерзавец!! — Передернув затвор автомата, Павел надвинулся на штрафника, выставив ствол прямо в остановившиеся, остекленевшие зрачки полных ужаса и ненависти глаз.

Шкаленко сжался под стволом в комок Рука вслепую, лапая сенную труху, потянулась к винтовке.

— Трус! Дезертир!

И как только рука коснулась дула, Павел нажал на спусковой крючок.

* * *

Павел собирал остатки роты.

За Маневичами в направлении лесозавода еще слышалась незатихающая стрельба, а в самом селе все было кончено. Сопротивлялись фашисты до последнего. Видно, знали, что перед ними штрафники и что штрафники пленных не берут. Некоторые подворья пришлось брать жарким штурмом. В селе полыхало сразу несколько пожаров. Место сбора поэтому — солдатские блиндажи и землянки, выстроенные по берегу мшистого родникового ручья чуть ниже деревенской околицы.

Немцы все-таки аккуратисты. Дорожки перед блиндажами выведены ровные, словно по линейке, около входа у каждого поленницы напиленных и наколотых березовых дров, групповые умывальники под навесами. Все продумано, обустроено, подчинено строгому порядку.

В блиндажах, правда, успели побывать пронырливые штрафники, и теперь повсюду валялись выпотрошенные ими солдатские чемоданы, ранцы, посылочные ящики, обрывки оберточной бумаги.

Сюда подтягиваются вышедшие из боя его бойцы. Из взводных — только один Махтуров. Целый, невредимый, без единой царапины. И потому будто бы виноватый.

— Заговоренные мы с тобой, что ли? — говорит тоном, каким открывают для себя нечто неприятное, не оправдавшее ожиданий и приходится больше сожалеть, чем радоваться.

И Павел его понимает. Штрафники идут в бой не за тем, чтобы умирать, но и не за тем, чтобы выходить из него бескровным. Ранения ждут. Желательно легкого. И Павел тоже не исключение. Много ли осталось в батальоне таких, как они с Махтуровым, для кого судьба могла бы и расщедриться на такой подарок?

О судьбе Маштакова, Грохотова и Ведищева Николаю ничего не известно. Павел приказывает ему взять людей, ловить метавшихся по селу лошадей с повозками, собирать раненых. Протопить под них несколько блиндажей.

Сам остается ждать других взводных. Неужто никого в строю больше не осталось?

Но первым, однако, объявляется командир седьмой роты Заброда. Отказывается верить своим глазам:

— Колычев! Живой! А комбату доложили, что свалили тебя в траншее. Велел прояснить.

— Свалить-то свалили. Прикладом в шею так долбанули, что пришлось поваляться. Саднит, зараза, но жить можно. А ты-то как — ранен? — указывает он на распоротый рукав шинели ротного, из-под которого виднеется окровавленный бинт.

Заброда поправляет раненой рукой кобуру пистолета.

— Ерунда, царапина. Через неделю заживет, как на собаке. Драпанула немчура аж до Никольского.

Опять по болотам до них добираться придется. У меня Гатаулин был. Комбат приказал здесь закрепляться. Боевые охранения выставлять. Раз жив — действуй. А я побегу. Федора Корниенко ранило. Балтус приказал его людей в свою роту забрать. Да их и взвода-то не наберется.

— Как Федор?

— Плохо. Две пули в живот. Ты пошли своих славян, пусть лошадей поймают, а я людей подброшу. Раненых собрать надо, пока не замерзли. А то когда еще до них очередь дойдет.

— Уже послал, землянки протапливаются.

— Тогда бывай!

— До встречи.

Ведищев объявился. Шинель нараспашку, правая рука на перевязи.

— Узнал, что жив, пришел попрощаться! Повезло мне, ротный. Счастливый билет вытащил, — легкий хмель удачи кружил ему голову. — А рука — что? Полежу в госпитале, может, и действовать будет. А нет — так хрен с ней, и без нее проживу. Снявши голову, по волосам не плачут.

— А Маштаков, Грохотов? О них что-нибудь знаешь?

— Убиты, — сник Ведищев. — Маштакова свои же срубили. Может, Сачков и срубил, говорят, сам за пулеметом лежал. А Грохотов на автоматную очередь в траншее нарвался. Наповал. Маштаков еще жив был, я пока санитаров нашел, а он все… Жаль мужика. Ни за понюх табаку сгинул…

— Ладно, пошли в землянку. И твою вольную отметим, и мужиков помянем.

— А ты как? Маленичи взяли. Тебя тоже представят?

— Маленичи взяли. А там — как комбат решит, так и будет.

— Слышь, Павел, а если откровенно: не стукани сзади пулеметы — драпанули бы наши орлы. Чего б тогда было?

— Если б драпанули, и не было сзади роты Заброды — могли нас немцы и смять. Но если уж рота Заброды готова была подняться в атаку, то стрелять по своим не обязательно было. Рукопашной немцы бы не приняли, и мы бы на их плечах ворвались в окопы…

Павел не договорил. Мощный взрыв потряс округу. Так рвануть могли только боеприпасы. И верно, бросив взгляд в сторону штабеля из ящиков с минами, увидел на их месте густой столб дыма. Осколки долетели даже до блиндажа, вгрызлись в накатник Упал на склоне один из трех связистов, тянувших линию полевого телефона.

Все, кто находился поблизости, втянули головы в плечи. Кое-кто сиганул в блиндажи.

В бою о смерти не думается. А вот после боя жизнь дорожает. Каждому шороху солдаты кланяются, каждого звука сторожатся. Павел оглядел свое воинство. Настороженным взглядом следят за ротным. Ждут команды. Приказал построиться повзводно. Пересчитал коротенькие шеренги: три, семь, одиннадцать, восемь. Плюс пятеро с Махтуровым собирают раненых и трое бойцов протапливают землянки. Итого тридцать восемь бойцов. Вместе с ним — тридцать девять.

— Это все, больше никого нет? — спросил по привычке, не для того, чтобы услышать ответ. Ясно и без того, что да, ждать больше некого.

Строй и не ответил.

— Первый и второй взводы! Поступаете под команду временно исполняющего обязанности командира взвода Махтурова. Третий и четвертый — под команду командира отделения Огарева. Разместить людей по землянкам. Огареву выставить боевое охранение в сторону Никольского. Списки личного состава представить мне через час. Выделить людей на полевую кухню для получения обеда.

С чувством щемящей тоски смотрел вслед жиденькой цепочке бойцов, потянувшихся к землянкам. При себе оставил, определив в ординарцы, Имашева. Тимчук и Туманов ранены, о Богданове ничего не знал даже Махтуров: потерялся где-то в бою.

Привычно выбрал для себя офицерский блиндажик, спустился внутрь.

— Давай, Куангали, затапливай, будем обеда дожидаться.

Не раздеваясь, не обращая внимания на беспорядок, учиненный загребущими, тороватыми руками, повалился на койку. Думать ни о чем не хотелось. Теперь от него ничего не зависело.

Часа через полтора вернулся Махтуров. Присел на краешек, сообщил буднично, глядя куда-то в сторону:

— Там Богданова нашел. Осколком ему все левое бедро разворотило. И в плече пуля. Осколком-то, видать, после достало, как уже раненый лежал. В беспамятстве его понесли. Туманову тоже зад прострелили, и по лопатке пуля чиркнула. Сигани наша гордость батальона в сугроб секундой позже, и все — уложил бы его Сачков вместе с Маштаковым.

Павел не ответил. Входная дверь отворилась, и в блиндаже появился Заброда.

— Ты что, Колычев, в бардаке разлеживаешься? Пьян, что ли? Поднимайся быстро. Комбат вызывает, — и в сторону Имашева грозно: — А ты чтобы через полчаса порядок здесь полный навел. Своих обязанностей не знаешь? Так я тебе их напомню. И чтоб тепло, как у Дуньки под одеялом, было. Понял?

Глава пятая

Колычев не знал, что в ночь, когда штрафники меняли на передовой стрелков, на исходные позиции под Маленичи поступил не весь батальон. Четыре роты — Трухнина, Харина, Наташкина и Кужахметова, приказом командующего армией, поступившим в штаб батальона в последний момент, были направлены на участок левофланговой дивизии, стоявшей в обороне на стыке с соседней армией. С ротами отбыл помощник начальника штаба капитан Доценко. Перед штрафниками ставилась та же задача — пробить брешь в обороне противника. Боровицкий ему об этом ничего не сказал. Возможно, думал, что Колычев в курсе. Но когда Павел с Забродой добрались до штаба, там их из командиров рот поджидал лишь один Упит.

Балтус, не поднимаясь из-за стола с телефонным аппаратом под рукой, сухо выслушал их доклады о прибытии. В двенадцать ноль-ноль он доложил командиру корпуса о взятии Маленичей и получил приказ не останавливаться, развивать наступление в направлении на Никольское. Но наступательный порыв штрафников, докатившись до лесозавода, выдохся. Роты понесли значительные потери, людям требовался отдых. И он отдал приказ закрепляться в населенном пункте. Вызвал командиров рот, чтобы детально прояснить и обсудить сложившуюся обстановку, ознакомить с условиями новой задачи.

Говорил громко, подчеркнуто бесстрастно.

— Противник отошел в населенный пункт Никольское. Там у него гарнизон… — и далее все, как по уставу: численность, система огневых средств, задача.

В душе у Колычева накапливалось раздражение против комбата. Артиллерия, минометы, средства усиления… И ни слова о прошедшем трудном двухдневном бое, в который штрафники были брошены с колес, после изнурительного ночного марша и холодной ночевки в снегу под открытым небом. Была ли в том суровая необходимость?

В который уже раз он думал о том, что бой за Маленичи по сути дела — это разведка боем, причем не подготовленная. Серьезного наступления на этом участке командование не планирует и не планировало, иначе в прорыв пошли бы уже резервные части. Бой местного значения, за который заплачено большой штрафной кровью.

— Товарищ майор, от рот взводы остались. Еще один бой, и наступать не с кем будет, — поднимает голос Заброда. И Павел слышит в нем подтверждение своим мыслям.

— Война без потерь не бывает! — болезненно реагирует Балтус. Вопрос о высоких потерях ему неприятен. Предъявляя его командирам рот, для себя он считает их несправедливыми, но неизбежными. Редкий командарм признает штрафников за своих. Пришли и уйдут, выполнив свою часть общей задачи. Временно подчиненные — у кого за них голова болит?

— Как говорил Суворов, уступленный пост можно занять снова, а потери невозвратимы, — как бы в ответ на свои мысли, замечает Упит. Получается некстати, потому что двусмысленно. Балтус усматривает в его замечании все тот же, неявно прозвучавший в словах Заброды упрек в неоправданности понесенных потерь.

— Капитан Упит, старший лейтенант Заброда. Это похвально, что вы знакомы с суворовской наукой побеждать. Научились бы еще и воевать по-суворовски. Был приказ командования — взять Маленичи любой ценой. И он выполнен, — занервничав, Балтус поднялся из-за стола. — Суворов был генералиссимус и был волен сдавать и брать посты. Но, во-первых, я что-то не припомню, чтобы он что-нибудь сдавал, а во-вторых, штрафные батальоны созданы для того, чтобы только брать. Отдавать у нас права нет. Это крепко-накрепко должны усвоить не только вы, капитан Упит и старший лейтенант Заброда, но и все ваши подчиненные.

Балтус перевел сузившийся горящий взгляд на Колычева.

— Комроты-два! Вы думаете по-другому?

Павел давно подметил, что при командирах рот Балтус избегает при обращении к нему называть его по званию.

— Никак нет, товарищ майор.

Балтус переводит взгляд на Заброду.

— Вторая рота из-за двух десятков трусов и паникеров могла быть смята, и вы, товарищ старший лейтенант Заброда, имели возможность убедиться в этом наглядно.

— А по-вашему, это по-суворовски — с винтовкой переть на дзоты? — запальчиво возражает Заброда. — У немцев артиллерия, минометы… А где наши? У нас что — сорок первый год, и мы отступаем? Ничего нет. Это побоище, а не бой. Еще и пулеметы сзади…

— Командованию виднее, это приказ, командир роты! А пулеметы я поставил не для того, чтобы вас пугать. И они свое дело сделали. Это все. Капитан Упит, старший лейтенант Заброда — свободны! Идите, готовьтесь к завтрашнему наступлению. Комроты-два! Задержитесь!

Павла кольнуло недоброе предчувствие.

— Капитан Сачков на твоих глазах погиб?

У Павла дрогнуло и остановилось сердце.

— Что?! Сачков убит?

Балтус, унимая раздражение, подозрительно-недоверчиво посмотрел ему в глаза.

— Убит. Только вот кем?

— Я видел Сачкова только один раз мельком. Когда они бежали в атаку вместе с Забродой. Больше не встречались.

— Значит, не видел?

— Меня оглушили в траншее, товарищ майор. Не помню, сколько там без памяти провалялся. Когда очнулся, бой уже в селе шел.

— Капитан Сачков погиб в порядках твоей роты. И, кажется, не без помощи твоих бандитов. Ну, да ладно, разберемся. Сколько у тебя в строю осталось?

— Со мной тридцать девять человек

— Никольское будут брать другие. Ты останешься на охране штаба. Ясно?

«Охрана штаба — это что, негласная поднадзорность у особого отдела?» — мелькает тревожная мысль.

— Так точно, товарищ майор. Есть оставаться на охране штаба.

— Еще вопросы есть?

— Так точно, есть.

Балтус удивленно приподнимает брови:

— Что еще?

— Представления на отличившихся писать?

— Опять ты за свое. Ты уже отличился, дальше некуда.

— Я не за себя.

— Еще отличившиеся есть? — Балтус вновь щурился, но теперь с задорной веселинкой, как бы восхищаясь даже: «Посмотрите на этого молодца!»

Тщательно сдерживая волнение, чтобы хоть внешне казаться спокойным, Павел отвечал невозмутимо:

— Есть. По крайней мере, один. За него ручаюсь головой.

— Кто такой?

— Штрафник Махтуров. Во. вчерашнем бою заменил выбывшего из строя командира взвода, совершил с взводом маневр, вышел противнику во фланг, первым ворвался в окопы. Тем самым обеспечил взятие передней линии обороны фашистов. Лично забросал гранатами пулемет. Отличился и в сегодняшнем бою. На него было представление еще за бои на Курской дуге.

— Пиши.

— А на других?

— Пиши. Но учти, пока не закончится следствие по делу капитана Сачкова, ни одно представление от второй роты принято не будет.

— Разрешите идти?

— Идите.

* * *

В коридоре, около кабинета начальника штаба, гася нетерпение перекуром, дожидались Колычева Упит с Забродой.

— Ну, как?

— Никольское без меня брать будете. Меня комбат на охране штаба оставляет.

— Понятно, — со значением говорит Упит. — С Сачковым связано?

— Похоже на то. А вы откуда знаете?

— Пошли отсюда, — стишив голос, Упит показывает глазами на выход — По дороге поговорим.

— Мы тут с Боровицким накоротке пообщались, пока ты у комбата был, — сообщает он, когда все выходят на улицу. — Дело серьезное. Сачкова, Павел, штрафники срубили. Пять пуль из тела извлекли, и все наши — семь шестьдесят два. Теперь опер следствие ведет. Сейчас он у тебя в роте. Так что — жди. Обязательно таскать будут.

— Знаком я с этим опером, — вздохнул Павел, вспоминая давний разговор. — Должок у меня перед ним. Припомнит наверно.

— Мы потому тебя и дожидались. Предупредить хотели.

— Спасибо, мужики.

— Черт меня дернул связаться со штрафным батальоном, — чертыхается в сердцах Заброда. — Я не штрафник По мне за что? Тоже перед родиной виноват?

— Лес рубят — щепки летят, — думая об оперуполномоченном «Смерш», отзывается Павел. Наверняка в особом отделе папка на него заведена. Не одного Туманова в соглядатаи за ним определил. Тот же Шкаленко. Этот мог все, что угодно, на него донести, под любой бумагой подписаться. Интересно, есть потенциальные стукачи среди тех, кто остался в строю? Надо срочно выяснить…

— Нет, в самом деле, мужики! Есть у комбата такое право по всем без разбора из пулеметов лупить? Пуля — дура, она и тех достает, кто честно впереди на смерть идет, — горячился Заброда. — Мы вместе со всеми в бой идем.

— Прав тот, у кого больше прав. В особенности на войне. Здесь все больше по кривой, куда вывезет родимая.

— Если останусь жив под Никольским — подам рапорт о переводе, — сказал Заброда. — На этом моя штрафная эпопея закончится.

Занятый мыслями об оперуполномоченном, Павел не слушал, о чем говорили Упит с Забродой, наскоро попрощался и заторопился к себе в блиндаж.

Имашев, сияя довольством, встретил шутливым докладом:

— Так что, гражданин ротный, приказ выполнен. Все, как у Дуньки.

В блиндаже натоплено, прибрано. На столе керосиновая лампа, да еще и с ажурным стеклом. Такие до войны не в каждом крестьянском доме были. Журналы и газеты аккуратной стопочкой сложены.

— А это еще зачем? — удивился Павел. — В печку все!

— Дык, картинки завлекательные, бякиш-мякиш. А как посмотрите, так на растопку пущу. На неделю хватит.

— Зимовать, что ли, здесь собрался? Завтра батальон на Никольское выступает. Давай-ка мне Махтурова с Огаревым быстро позови. Помозговать требуется.

Дожидаясь взводных, взялся за немецкие журналы. «Картинки завлекательные» поразглядывать. Бумага добротная, мелованная, фотографии цветные, четкие. И всюду, в разных ракурсах и сюжетах — солдаты, солдаты, солдаты «непобедимой» германской армии. В Германии, Польше, Франции, Греции. Тут тебе и танковая атака с пылающими советскими танками, и воздушный бой, где асы Геринга расправляются с нашими «пешками», и широкое луговое поле, устланное телами красноармейцев, по которому шагает цепь немецких автоматчиков с засученными рукавами, и колонна советских военнопленных, понуро бредущих по улице какого-то немецкого местечка.

Павел невольно усмехнулся. Старым багажом живете, господа фрицы. Снимки времен сорок первого, сорок второго годов, и от запечатленных на них побед к сегодняшнему дню только фотопленки и остались. Красная Армия гонит хваленую немецкую машину вспять, она на правом берегу Днепра. А после Сталинграда и Курской дуги тысячные колонны немецких военнопленных ходят по улицам наших городов.

Один журнал привлек особое внимание. На обложке крупным планом сняты изменник Родины и основатель так называемой Русской освободительной армии А. Власов и Адольф Гитлер, вручающий генерал-предателю Железный крест. Павел узнал и пенсне, и узко посаженные глаза, спрятанные за ними.

Это был тот самый генерал-лейтенант Власов, новый командующий Второй Ударной армией, которого он видел на позициях своего батальона в памятном марте сорок второго года под Мясным Бором. Немцы тогда в первый раз замкнули кольцо окружения вокруг армии. Командование фронта предприняло попытку встречными ударами изнутри и снаружи прорвать кольцо окружения.

Роту Колычева сняли с позиций под Спасской Керестью и, посадив на танки Седьмой гвардейской танковой бригады — основной силы прорыва, перебросили под Мясной Бор.

Кольцо окружения было прорвано, но в том бою Павел получил тяжелую контузию и после лечения в госпитале был признан врачебной комиссией годным к дальнейшей службе в действующей армии и отправлен в тыл на доизлечение с условием медицинского переосвидетельствования через шесть месяцев.

Доизлечение закончилось трибуналом и отправкой в штрафной батальон.

Выражение собачьей преданности и лакейской угодливости, запечатленное фотографом на лице изменника, принимавшего награду из рук великого фюрера, вызвало приступ брезгливости и ненависти. Павел зашвырнул журнал в огонь печурки.

Среди немецких попалась и газетенка власовской армии — «Доброволец». Серенькое, невзрачное издание под редакцией бывшего бригадного комиссара Красной Армии Георгия Жиленкова, присвоившего себе генерал-лейтенантское звание в РОА.

Павел попробовал было почитать, но вскоре отказался от своей затеи и отправил газетенку вслед за журналом в огонь. Такого наглого вранья, которое содержалось в передовой статье, перенести был не в состоянии.

Частенько попадались снимки еще одной русской гниды — кинозвезды Ольги Чеховой, поклонником таланта которой был сам фюрер. Привлекательная женщина обворожительно улыбалась ему со страниц каждого издания. Вот она на сцене театра, с мужем на берегу озера, в окружении офицеров на фоне танков, крестастых самолетов.

За этим занятием его и застал Махтуров.

— Чем ты там интересуешься — геббельсовской брехней или немецкими фрау?

— Тут и наши есть, — Павел подвигает журнал Махтурову. — Вот, смотри.

— Кто такая? Паскуда белогвардейская?

— Любимая актриса Гитлера Ольга Чехова. Представляешь?

— Жена, что ли, Чехова? — напрягся Махтуров.

— Она самая.

— Ни хрена себе! Фашистка?!

— В гробу можно перевернуться: русская, жена великого русского писателя и живет с фашистами! Ладно бы там с французами какими-нибудь, а она с немцами. У меня в голове не укладывается.

— А этот гад укладывается? — Махтуров ткнул пальцем в физиономию генерал-предателя.

— Этот укладывается. Продажная шкура.

— Придет время — разберемся со всеми, не долго остается. Ты зачем вызывал-то?

— Надо подумать, кого представлять к реабилитации будем.

— А чего тут думать, всех представлять можно.

— Всех не всех, а по два-три человека от каждого взвода отбери. В ком сам уверен.

— Почему по два-три? Опять на первый-второй расчет произведут, что ли? — У Махтурова тонкий слух на недосказанность.

— Наша рота не в почете у комбата. Сачкова кто-то из наших подстрелил. Все пули в спине — семь шестьдесят два. Но это строго между нами. Молчок пока.

— А я-то думаю, чего это опер на передовую к нам заявился. Выспрашивал все, кто с кем рядом в бою был и чего видел. Подумал, что представления проверять будут.

— Еще как будут! Не сомневайся. Садись пока, прикинь, кого в список включим. Огарев придет, вместе боевые характеристики писать будем.

— А остальным после этого как в глаза смотреть будем?

Павел задержался с ответом. Почему Николай думает, что придется смотреть кому-то в глаза. Себя заранее приговорил, что ли?

— Во взводах скажете, что представления на всех сделаны, а кому налево, кому направо — штабное начальство с комбатом решать будут.

Огарев придерживался того же мнения, что и Махтуров: представлять всех без исключения и не брать греха на душу.

— Или всех, ротный, или отбирай сам, — ставил он условие. — Я никому врагом становиться не хочу.

— От каждого взвода по два-три человека. Первые номера списков — Махтуров, Огарев, — кладя конец спору, распорядился Павел.

Корпели над боевыми характеристиками часа три. Павел задался целью: люди должны быть представлены в них индивидуальностями, каждый со своим лицом и характером. Ему казалось, что чем конкретней, неформальней будет обрисован человек, тем больше шансов у него быть замеченным и выделенным. Обезличенные, штампованные фразы и определения исключались. А поиск иных, которые бы были верней и точней, оказался занятием и непривычным, и непростым. Словом, помучились изрядно.

Огарев ушел, сославшись на дела, а Махтуров задержался и сразу завелся. Ткнул пальцем в немецкую газету, которую подкладывал для удобства под листки, когда писал характеристики.

— Вот, смотри. Список убитых, от генерала до рядового. Раньше и у нас в царской армии такой порядок заведен был.

— Ну и что?

— Неплохо бы его и в Красной Армии восстановить.

— Ну, ты даешь, Николай, — скептически усмехнулся Павел. — Это какую же газету надо издавать, чтобы фамилии всех убитых печатать. Для одного нашего батальона «Красной звезды» не хватит. А для всего фронта?

— Батальон! — вскидывается Махтуров. — Чё ты к названию цепляешься? На фронте редкая дивизия четыре-пять тысяч штыков насчитывает, а бывает, что и тысячи не наберется, как у тех, кого мы сменили. А у нас в батальоне две тысячи бойцов только переменного состава. Полнокровный полк

— Наш батальон — особый. Вообще-то штатное расписание штрафных батальонов — три роты. От силы — четыре. В других так и есть.

— Потому и особый, что штрафные полки и дивизии создавать нельзя. Что тогда о Красной Армии думать будут? Ну, а батальоны — куда ни шло. В любом стаде шелудивая овца найдется. Они и у немцев есть.

— Ты к чему клонишь — не врублюсь я что-то?

— Мозги есть?

— Допустим.

— Если есть, тогда напряги: если у немцев на убитых со всего фронта места в газете хватает, а у нас «Красной звезды» мало, чтобы потери одного нашего батальона разместить, то что это, по-твоему, значит?

— А ты закономерность боевых действий помнишь? При наступлении потери обороняющихся и наступающих составляют один к трем, один к четырем.

— А когда они нас в сорок первом и сорок втором перли, тоже, скажешь, потери вчетверо против наших несли? Знаешь, сколько нас под Вязьмой полегло? Три армии! А под Киевом? Весь фронт вместе с Кирпоносом…

— Ты это сейчас только смикитил или во взводе уже успел с кем-нибудь поделиться?

— Не с кем во взводе уже делиться. Под одной глухой деревушкой в сорок дворов почти полтысячи душ положили. Если за каждый хутор по полтысяче мужиков класть, то, сколько же их положить придется, пока до Берлина дойдем…

Павел поднялся из-за стола, скомкал газету и, пройдя к печурке, сунул ее в топку.

— …Кто домой вернется? Если по твоей статистике, то на батальон Нинок и Валек по одному здоровому мужику и по три калеки придутся.

— Хорош, Николай, с такими настроениями в окопах не выживают. Домой ты вряд ли вернешься.

— Я в порядке. Подыхать только, как Маштаков, не хочется.

— Что за шум, а драки нет! Вы что, славяне, ордена делите? — в распахнувшейся двери появляется Заброда. — Давай, собирайся, Колычев. В штаб. Боровицкий вызывает.

— Что за срочность такая. Недавно же у комбата были…

* * *

Боровицкого одолевала простуда. Он кутается в наброшенную на плечи шинель, часто смаргивает, борясь с горячечной резью в сухих глазах. Предложив Колычеву и Заброде присаживаться и перекуривать, ожидая запаздывающего Упита, достает из ящика письменного стола бумажный пакетик и, свернув желобком, высыпает в рот какой-то порошок, запивает водой.

В кабинете начальника штаба, кроме него, двое усердно скрипящих перьями писарей. Сухорук, как стало известно, во второй половине дня отбыл для оперативного управления боевыми действиями рот Трухнина, Харина, Наташкина и Кужахметова. Они вели трудный затяжной бой, исход которого на час выезда начальника штаба был пока неясен.

Встретив Упита укоризненным, поверх очков, взглядом, Боровицкий замечания, однако, не делает. Начинает торжественно:

— Товарищи офицеры! Приказ на наступление командованием отменен. Свою задачу батальон выполнил и отводится в тыл на отдых и доукомплектование в район лесопункта, что находится в семистах метрах северо-восточнее кордона лесника. Прошу отметить на картах, — Боровицкий снял и протер очки носовым платком, лежавшим поверх папки с документами. Командиры рот потянулись к планшеткам, зашелестели картами. — До кордона лесника часов пять-шесть пешим маршем. Порядок выступления. Головной идет рота Заброды, потом Колычев и Упит. Время выхода — восемь ноль-ноль. По прибытии, к шестнадцати ноль-ноль, представить мне списки и боевые характеристики на отличившихся штрафников для направления их в Военный совет фронта. У меня все. Вопросы есть?

— Вот всегда у нас так с утра — наступать, к обеду — отдыхать, а вечером снова к чему-то готовиться, — всплескивает руками Заброда. — Хорошо, хоть Новый год наш будет.

Наверно, забыл, что рапорт собирался писать.

Павел почему-то об убитых вспомнил. Руки до них не дошли. Последние почести не отданы. Лежат погибшие на поле боя не погребенные. Он собирался зайти к комбату, спросить разрешения на захоронение бойцов своей роты. На завтра. Вместо охраны штаба. Теперь поздно

Когда вышли из кабинета, Упит легонько придержал его за рукав шинели.

— Ты представления на штрафников как писать собираешься — на всех или выборочно?

— Я уже написал. По три человека от каждого взвода. А что?

— Комбат предупредил, чтобы я бумагу зря не переводил. Сказал, чтобы писал на десятерых, а Сухорук пятерых вычеркнет. Пятерых от роты, по их мнению, достаточно для того, чтобы вселять веру в тех, кто стремится к свободе и честной жизни.

— Какого же черта всуе законы писать, если их не хранить?!

Упит пожал плечами.

И в это время с улицы в коридор вошел старший оперуполномоченный «Смерша» старший лейтенант Андрианов. Увидев Колычева, направился прямо к нему.

— Колычев! Товарищ старшина! Рад. Рад тебя видеть в полном здравии и цвете.

Как говорится, пошла беда — открывай ворота. Павел чертыхнулся про себя: «Черт тебе рад, и брянский волк в лесу товарищ». Но вида не подал, выдавил на лице подобие радушной улыбки.

— Взаимно, товарищ старший лейтенант, взаимно.

— А я о вас вспоминал. И тема у нас для общего разговора имеется. Не находите? Или вы торопитесь?

— Да нет. Можно и поговорить.

— Тогда прошу в кабинет.

Прошли в кабинет. Андрианов указал Павлу на стул около стола, подвинул к нему пачку «Беломорканала».

— Курите, старшина. Небось, не до перекуров в последние сутки было.

— Спасибо. Я сигареты предпочитаю, — и он полез в карман за куревом, сознавая, что отказ от угощения выглядит как заявка на независимость и готовность к открытому противостоянию.

— Я все ждал, когда вы сами, без приглашения, зайдете. Понимаю, конечно, что хлопот у вас невпроворот, ну да, думал, минуточку-другую выкроит, — Андрианов погасил приветливую улыбку и уже с нескрываемой иронией посожалел: — Недоговорили мы с вами в прошлый раз. Как-то не получился у нас с вами разговор. Не находите?

Павел ждал другого вопроса.

— Расскажите мне, товарищ старшина, поподробнее о последнем бое, о ваших в нем действиях. Все, что видели и помните. Капитан Сачков на ваших глазах погиб?

— Сачкова я видел всего один раз мельком. В начале боя, когда они вместе с Забродой бежали в атаку. Больше не видел. Некогда было по сторонам оглядываться.

— А вы где в это время находились?

— В порядках своей роты. В середине.

— Но вы ведь знаете, как он погиб?

— У меня двое взводных погибло. Одного срезали пулеметы Сачкова. Среди солдат был слух, что за одним он сам лежал и что самого пуля сразила. Поделом.

— От кого услышали? Кто именно говорил?

— Не придал значения. Мало ли чего они наплести могут.

— Напрасно, старшина. Вам как командиру роты все надлежит знать. И что ваши солдаты говорят, и даже чего не говорят, но на уме держат. Иначе грош вам цена как командиру штрафного подразделения. А в бою вы не то что все видеть должны, вы обязаны это делать.

— Повторяю, товарищ старший лейтенант, я свою роту поднимал в атаку и вместе с ней бежал вперед. Сачков и Заброда оставались сзади и левее меня. Больше я не оглядывался. Заброда, наверно, знает больше.

— Больше следовало знать вам. Вам ведь известен приказ командира батальона о том, что командирам рот запрещено ходить в атаку в одном порядке с штрафниками. Командир роты должен находиться сзади, чтобы все видеть и контролировать ситуацию.

— В бою приходится действовать по обстановке, а не по предписаниям. А как она сложится — сам бог предсказать не сможет.

— Значит, и пулю в спину получить не опасаетесь? Уверены?

— Не боюсь, хотя и не исключаю. Чему быть, того не миновать.

— Везунчик вы, Колычев. Обзавидоваться можно. Вы, опять же в нарушение приказа, троих уголовников в разведку направили. И опять вам номер прошел. Вернулись. Но если б переметнулись к гитлеровцам, не позавидовал бы я вам, старшина. Зная вашу биографию, приходишь к выводу, что вы все время с огнем играете и неспроста.

— Все штрафники — зэки, товарищ старший лейтенант. Послал тех, кто мог лучше справиться с задачей. Вы вот и меня, как я понимаю, поостереглись бы в разведку отпустить.

— Правильно понимаете, — Андрианов переменил тон.

— У вас на столе, в блиндаже, хранится газета изменника родины Власова. Интересуетесь?

— Ординарец на растопку оставил. Я ее лично в печь отправил.

— Оперативно. Где вас учили следы заметать?

— Какие следы?

— Но вы ведь служили в предательской армии под началом изменника Власова?

— Я воевал в составе Второй Ударной армии, — стараясь не выдать подступившей тревоги, спокойно ответил Павел, — но не под его началом. Если вам все известно, то вы должны знать и то, что генерал Власов вступил в командование Второй Ударной армией в середине марта сорок второго года. А двадцать восьмого марта при прорыве кольца окружения я был тяжело контужен и выбыл из ее состава.

— Вам всегда и отовсюду удается вовремя выскользнуть. Все даты, места боев точно помните. Заучивали? Не в абверовской ли разведшколе?

— Это что — допрос?

— Пока нет. Беседа. Дружеская.

— На нарах тренировался. В саратовской тюрьме. По ночам. Здорово память просветляет, знаете ли.

— Не ерничайте, Колычев. Где вы начинали войну?

— На западной границе. Отходил с боями из района Белостока в составе тринадцатого механизированного корпуса генерала Ахлюстина.

— Тринадцатый мехкорпус был окружен и из окружения не вышел. Ваш Ахлюстин — предатель, сдался в плен, как и Власов. И вы вместе с ним.

— Неправда. Из окружения мы вышли. И Ахлюстин не предатель, и в плену быть не может. Он погиб в ночном бою при переправе через Сож Утонул в реке, как Чапаев. А я выплыл.

— Это еще доказать надо. Где и когда это было?

— В ночь на двадцать шестое июля под Пропойском.

— Подтвердить, конечно, никто не может?

— Нас вышло к своим несколько десятков человек Точно сказать не могу. Через несколько дней я был ранен в ногу пулеметной очередью с «мессершмитта» и поступил в госпиталь, в Тамбов.

— Это легенда, Колычев, шитая белыми нитками. Факт пребывания в окружении в вашем личном деле не отражен, ваше место нахождения в период с двадцать второго июня по август сорок первого года не установлен. Где вы были? В разведшколе у фашистов?

— Мы отходили с боями, и вышли к своим с оружием, под Пропойском.

— Под Пропойском вас переправили на нашу сторону немцы. Иначе почему вы скрыли, что больше месяца находились в окружении?

— В госпитале я узнал о приказе Ставки Верховного Главнокомандования номер двести семьдесят от первого августа. Сейчас понимаю, что сглупил, надо было пройти через проверочную комиссию. А тогда хотелось быстрее на фронт.

— Горбатого лепишь, Колычев. Не сглупил ты, а увернулся от разоблачения.

— Но я же воевал. Все время на фронте. Орденом награжден.

— У Тухачевского и иже с ним наград и заслуг побольше твоего было.

— Но если я шпион — что же вы меня до сих пор не арестовали?

— Допустим, я комбату верю. А он тебе. Но поверят ли в другом месте? Очень уж гладко у тебя все складывается. И из окружения ты вышел, и от Власова ушел, и из батальона готов без крови уйти. Приказы нарушаешь, в роте убийства — и все сходит с рук Дезертира-уголовника Порядникова просмотрел. Вы ведь с ним на соседних улицах жили? Знакомы, наверно, были.

— До военного училища я на заводе работал, жил в рабочем общежитии. Никакого Порядникова не знал, с блатными компаниями не водился.

— Мы вам верим, старшина. Но доверие нужно отрабатывать. Вы насчет капитана Сачкова все же подумайте. Может, чего-то и припомните. Или услышите. Представления на штрафников писать будете?

— Буду, конечно.

— Ну вот, поспрашивайте своих бандитов попристрастней. Может, за освобождение из батальона кто-то из них чего-то и припомнит. Вам понятно?

— Понятно. Если станет что-нибудь известно, сообщу незамедлительно.

Андрианов не услышал в голосе Колычева должного оптимизма, предупредил:

— И учтите, Колычев, для вас же будет лучше, если они не у меня в кабинете начнут вспоминать, а вам расскажут. А припомнят обязательно. Я уверен.

— Разрешите идти?

— До встречи. Старшина. Или капитан Колычев?

* * *

Имашев часовым торчал у входа в блиндаж Выглядывал ротного. Другие командиры рот давно уже из штаба вернулись, а Колычева все нет.

— Ты чего на холоде торчишь?

— Тут, гражданин ротный, бякиш-мякиш, народ разный вокруг бродит. Я никого не подпускаю.

— Оперуполномоченный из особого отдела к нам заходил?

— Утром был, а больше нет. Я никуда не уходил.

— Что делал, о чем спрашивал?

— Вас ждал, журналы немецкие смотрел.

— Ты почему мне не доложил?

— Так он ушел за несколько минут до вашего прихода. Я думал, вы по дороге встретились. Тут, бякиш-мякиш, у гражданина капитана Упита, пока его ординарец на кухню ходил, блиндаж обчистили. Да что у гражданина капитана — у самого Кныша полный сидор добра увели. Он по всем землянкам с ножом бегает. Ищет.

— Что ж такого ценного в сидоре у Кныша было, что он его с ножом разыскивает?

— Так сейчас, гражданин ротный, у каждого, бякиш-мякиш, добро всякое завелось. Вот я в нашем блиндаже бритву нашел, а с мертвяков сколько поснимали да в землянках нашарили. И часы, и зажигалки, и бритвы, и фотоаппараты, эти, что как гармошки растягиваются, и ножики красивые. А Кныш, сами знаете, как в карты играет. Что в стос, что в буру. Кого хошь до кальсон разденет. Вот и нахапал целых два сидора добра и шмотья. Да после Штыря ему еще кое-чего осталось. Я сам видел. Всем сыграть предлагает.

Имашев как бы невзначай отворачивает рукав шинели, смотрит на часы. Часы немецкие, штамповка, такие распространены среди солдат. Часов у Имашева не было.

— Тоже обзавелся?

— Дак, на окне с бритвой лежали. Если вам надо — возьмите. Я отдам.

— Раз на окне лежали — бери, пользуйся на здоровье. Трофеи не возбраняются. А с убитых снимать не советую. Под трибунал загреметь можно.

— Так все же снимают. И ничего.

— Ничего — это пока особый отдел на это дело сквозь пальцы смотрит. А может быть и чего. Опер случайно о мародерстве в роте с тобой разговора не заводил?

— Нет. А правда, что наступление отменили и на отдых пойдем?

— Правда. Ты вот что, Куангали, ноги в руки и опять Махтурова с Огаревым ко мне зови. Как там по-вашему, по-казахски — ючур?

Взводные явились одновременно, вместе с посыльным Имашевым. Были начеку, ждали вызова. Оказывается, Упит, возвращаясь в свою роту, заглянул во взвод к Махтурову, предупредил, что Колычева завернул к себе на разговор по делу Сачкова оперуполномоченный Андрианов и что последствия себя ждать не заставят.

— Что слышно, мужики? Николай? — Едва Махтуров с Огаревым присели к столу, спросил Павел.

— Шепчутся, но, похоже, никто толком ничего не знает.

— А у тебя? — Обратился он к Огареву.

— То же самое.

— Если не выявим убийцу, ни один человек из роты представлен к освобождению не будет. Какие у кого соображения имеются?

— Басмач говорил, что Штырь с Кнышом на него зуб имели, что если бы он им попался, то отмахался бы пистолетом, — припомнил Имашев.

— Штырь ранен, а Кныш… Этот, пожалуй, мог бы. Николай, надо выяснить, кто его в бою видел, с кем рядом был.

— Кныш вряд ли, — засомневался Огарев. — Сачкова в траншее нашли. Рядом еще один труп был, из нашего взвода. Скорее всего, кто-то из моих его уложил. Может, тот же Басмач.

— Басмач, до того, как меня свалили, рядом со мной и Имашевым в траншее был.

— Мы с ним и до самого села вместе были, — подтвердил Имашев. — Там потерялись.

— Значит, Басмач отпадает.

— Давайте попробуем методом исключения, — предлагает Огарев. — У меня во взводе, кроме Басмача, все остальные из последнего пополнения. Они Сачкова почти не знают. Его подстрелил кто-то из старичков.

— Логично, — согласился Павел.

— А что это дает? — словно размышляя вслух, проговорил Махтуров. — Допустим, вычислим убийцу. Что дальше? Кто признается, что видел и не доложил?

— Со свидетелями проще. Найдем желающих, простимулируем покаяние.

— Есть чем? — загорелся интересом Огарев, почувствовав в его словах недосказанность.

— Есть, — Павел посмотрел на Имашева. — Иди постой пока на часах. Никого не пускай.

Ординарцу всего знать не следует.

— А что говорит Андрианов? — Махтурова одолевали сомнения. — Почему мы вообще этим делом должны заниматься. Есть особый отдел. Пусть ищут, ведут следствие.

Выпроводив Имашева за дверь, Павел подержал паузу. Посвящать в подробности разговора с Андриановым даже Махтурова он не хотел.

— Андрианов мне открытым текстом дал понять, что выявить Виновника гибели Сачкова должны мы. В наших интересах, чтобы признательные показания были получены в роте. И неважно, как мы их получим. Можно обещать чистые документы. А вот если у кого-то прояснение памяти случится в кабинете у опера, а это случится обязательно, то все мы с вами останемся ни с чем.

— За документы охотники повспоминать найдутся обязательно. Это уж точно.

— Николай, если поработать с Кнышом, как думаешь, сможет он показать на Штыря?

— Думаю, он с большим удовольствием покажет на меня или на тебя.

— Такую вероятность тоже исключать нельзя. Еще неизвестно, что на уме у особистов. Куда Андрианов захочет повернуть дело.

— Обязательно на Штыря надо? — спросил Огарев. — Проще на любого убитого дело повесить.

— На убитого слишком просто. Думаю, Андрианов и без нашей помощи легко это может сделать. Нужен настоящий.

— Но убийца и правда может быть убит или ранен. Почему мы думаем, что он живой?

— Может. Но в этом должна быть стопроцентная уверенность. Номер с туфтой не пройдет. Они и сами туфтить умеют. Николай, кто-нибудь из окружения Ростовского у тебя остался?

— Кисет.

— Вот с Кисетом и начинай работу. Огарев, покопайся во взводе Ведищева. Попробуй выяснить, кто с кем из уголовников на ножах. Их рук это дело.

— И все-таки я не понимаю, — продолжал недоумевать Махтуров. — Почему особому отделу не закрыть это дело тихо-мирно. Балтусу оно тоже вряд ли нужно. Списали бы в невосполнимые потери, как раньше, и концы в воду. Что-то тут не так Кому-то это нужно.

— Нам надо быть готовыми к любому ходу развития событий. Вариант первый: мы находим настоящего убийцу. Вариант второй: готовим липу. Мы должны опережать в своих действиях особый отдел.

Был у Павла и запасной вариант — Балтус.

Глава шестая

Батальон выходит в тыл.

Вновь узкая лесная дорога. Могучие сосны и ели справа и слева. День хоть и серенький, без солнца, но мягкий, теплый. Солдаты идут вольно. Накормленным и отдохнувшим, дорога в тыл им в охотку.

Вскоре после выступления из Маленичей встретились на противоходе с пехотным полком, направлявшимся под Никольское. Полк двигался колоннами побатальонно на смену штрафникам. Фронтовой полк после переформировки: большинство солдат в необмятых в носке шинелях, тощенькие вещмешки за плечами. Все в касках, надвинутых на ушанки. Лица молодые. Новобранцы.

Идут с полной боевой выкладкой. Обвешаны автоматами, дисками, брезентовыми подсумками. И, видно, не издалека. Не успели примориться. Завязывают оживленный обмен репликами со штрафниками. Слышать о них слышали, а видеть не приходилось. Знают, что штрафников в самое пекло бросают и сами туда идут. Тревожатся.

— Эй, славяне, как там? — Худенькое птичье лицо под каской обращено к напарнику пулеметчика Литовченко, большому охотнику до зубоскальства.

— Каком кверху! — с готовностью отзывается тот. — А чего мамино молоко на губах не отер, воин, мать твою в душу?!

— Плохая примета, бякиш-мякиш, — ворчит Имашев. — Людям хорошего желать надо, плохое слово нельзя.

— Перебьются! Дорогу им пробили, чего еще надо? — отмахивается балагур. — Анекдот в тему, мужики. Вася Теркин возвращается на передовую…

К месту расположения батальона, отмеченного на картах как лесоповальный пункт и лесозавод, добрались во второй половине дня. Глухая лесная глубинка, обойденная войной, боев здесь не было. И до штрафников, судя по количеству землянок и укрытий для автомобильной и тракторной техники, стоял полк тяжелой артиллерии.

Теперь здесь было пусто. О прежних обитателях напоминала только прибитая к сосне стрела — указатель «Хозяйство Щелинцева».

Землянки, конечно, по бытовому обустройству далеки от немецких блиндажей. Мелкие, неказистые, полы и стены земляные. В той, которую определил себе под постой Колычев, из удобств — топчан и стол, грубо сколоченные из неструганых досок

Закончив размещение взводов, Павел направился в штаб. Сдал Боровицкому представления на штрафников и ставшую ненужной топографическую карту. Взамен получил план проведения занятий, затасканные книжки уставов БУП, ИУП и караульной службы, являющиеся как бы пропуском к перерыву между боями. Собрался уходить, как его окликнул пожилой старшина — писарь, окончивший печатать на машинке очередной лист бумаги.

— Медаль «За отвагу» вам полагается, товарищ старшина. Вот взгляните, — он протянул ему стопку наградных листов. — Сегодня и отправим. Комбат приказал не задерживать.

Перебирать наградные листы Павел не стал, взял в руки общий список награжденных, написанный рукой Балтуса. Штрафников в нем не было, только лица постоянного состава. Открывался список фамилиями командиров, представленных к награждению орденом Красного Знамени.

Капитан Корниенко, капитан Сачков (посмертно), капитан Трухнин, старшина медслужбы Мамазиева.

«Не обошел, значит, комбат заслуженной наградой отважного санинструктора», — с теплым проникновенным чувством отметил про себя Павел.

Орденом Отечественной войны первой степени — капитан Харин.

Орденом Красной Звезды — капитан Упит, старший лейтенант Заброда, младшие командиры Балаевич, Кавды, Ухов, рядовой Туманов…

Не зря, выходит, Витек домой матери об ордене писал. Получит орден. Ранение у него легкое, глядишь, дней через десять и в батальон вернется.

Первым номером представленных к награждению медалью «За отвагу» значился старшина Колычев. Все еще старшина.

Сдавая Боровицкому представления на двенадцать штрафников, втайне надеялся, что комбат присовокупит к списку еще одну фамилию — его, Колычева. Ведь комбат обещал, что если он останется жив, после первого же боя представит к освобождению из батальона и восстановлению в звании. Утешился мыслью, что медаль будет получать уже не старшина, а капитан Колычев. Сознание при этом царапнуло: «Чертова дюжина!»

Всего в списке награжденных — 42 человека. Но все, кроме Колычева, не штрафники. Для штрафников главная награда — чистые документы, реабилитация. Хотя по положению можно и их представлять к орденам и медалям. Тем более что среди них найдется немало таких, кто наград заслуживает.

Перед глазами возник Глеб Курбатов, погибший на Курской дуге. Как он кричал в последнем для себя бою, лежа за пулеметом и отказываясь отходить: «Курбатов свое отбегал в сорок втором! Здесь подыхать буду, а не побегу!» Он точно ордена достоин. Да разве он один? Взять того же Махтурова. Или уголовника Краева — Ростовского. Разве не достойны? Хотя бы по медали «За отвагу»?

Сотни их, таких, что полегли или ушли из батальона безвестными, не отмеченными по праву заслуженными боевыми наградами.

Вознамерился было зайти к Балтусу, переговорить с глазу на глаз о деле Сачкова. Что делать, если истинного убийцу установить не удастся. Идти на поводу у особого отдела? Или, может быть, комбат вмешается, найдет более приемлемое решение? Но не решился.

Разумнее сначала заиметь какой-то результат.

* * *

На другое утро проснулся необычно поздно. И не сам по себе — от сварливой перебранки, доносившейся в землянку извне.

— Я тебе, бякиш-мякиш, что говорю? Спит ротный, и топай отсюда. Потом придешь, когда встанет.

— А я тебе, чурка, Солидол косоглазый, буди, говорю! Не то в лобешник сейчас закатаю — одни уши останутся.

— Сам ты тупорылый. Блатняга! Не отцепишься — автомат возьму. Ответишь за чурку.

— Пусти говорю!

— Не велено никого, кроме взводных, пускать!

— Я и есть от взводного. Меня взводный послал!

— Кто там, Имашев? — Вскинувшись на топчане,

Павел поспешно натягивал на себя гимнастерку. Надо же — проспал. — Пропусти!

— Так что, гражданин ротный, командир взвода велел передать, что из нашего взвода трое ночью исчезли. Оторвались.

Штрафник незнакомый, даже лица припомнить не мог.

— С какого взвода? Кто тебя послал?

— Огарев прислал. С концами ушли и на утреннюю поверку не явились.

— Взводный где?

— По чужим землянкам ищет. Может, водяру где нашли и бухают. А так — куда деться? Некуда вроде.

Серьезное ЧП в роте, а Колычев рад. Нашлись кровники Сачкова. Почуяли запах жареного, ударились в бега.

Наспех сполоснув лицо, заспешил в третий взвод. Огарев вернулся не скоро. Один.

— Нет их нигде, ротный. Все землянки в округе излазил — пусто. Во взводе охраны был, там как раз ночное оцепление возвратилось. Никто их ночью не видел. Говорят, никак мимо их постов проскользнуть не могли. Как сквозь землю провалились.

У Павла последние сомнения отпали. Раз до сих пор во взвод не вернулись — дезертировали.

— Вот и ответ на вопрос, кто Сачкова убил. Все сходится. Третий взвод, и труп около него тоже из третьего. Кто ушел?

Огарев снял шапку, отер ею взмокший лоб.

— Окруженцы, из брянских. Один даже в партизанах был. Сачкова никаким боком не касались, — он в недоумении развел руками.

— Значит, касались. По формальным признакам о людях судим, потому и не знаем.

— Если только в карты его уркам проиграли… — предположил Огарев.

— В карты? — Самому Колычеву такая мысль в голову не приходила. — Не исключено. Имашев говорил, что Кныш опять там бурную деятельность развил.

— Опять Кныш? Везде успевает.

— Прекратить все игры! На губу гада отправлю.

В запальчивости Павел не замечал, что предъявляет требование Огареву, хотя Кныш был солдатом первого взвода и являлся подчиненным Махтурова.

Но как бы то ни было, следовало немедленно докладывать о происшествии комбату.

— Действуйте с Махтуровым по дневному распорядку, я — в штаб.

Кстати или некстати, но в кабинете Балтус был не один — вместе с оперуполномоченным Андриановым. Чаевничали.

Балтус выслушал доклад Колычева бесстрастно. По губам Андрианова пробежала усмешка.

— Почему трое? — Не находя подтверждения своим мыслям, Балтус посмотрел на оперуполномоченного.

— Странно, товарищ майор. Очень странно, — Андрианов общупал Колычева испытующим недоверчивым взглядом.

— И как несет службу наша охрана? Я предупреждал, что из второй роты возможен побег.

— Мы тоже с заградчиками связывались, предупреждали, что возможен случай дезертирства. Дороги перекрыты, далеко не уйдут. Да и здесь кое-чего выясним… — Андрианов вновь выразительно посмотрел на Колычева. По всей видимости, он его в чем-то подозревал. — А расстрелять дезертиров надо будет перед строем, товарищ майор. Для пущей наглядности.

— Опять у вас с дисциплиной плохо, комроты, — насупился Балтус. — Не вынуждайте меня принимать меры.

— Зато в остальном у него все прекрасно. Везунчик вы, Колычев. Определенно, — с подтекстом заключил Андрианов.

А через трое суток дезертиры были найдены. В заброшенном складском хранилище, где валялись пустые бочки из-под бензина и солярки. Три обезображенных трупа с черными лицами и вытекшими глазами лежали вокруг трофейной канистры с антифризом. Рядом стояла и бочка, откуда был слит антифриз в канистру.

Бочку с антифризом не уничтожили, а на Новый год в роте Заброды случилась поголовная пьянка. Доморощенные умельцы смогли выгнать из антифриза чистый спирт.

* * *

После Нового года жизнь в батальоне потекла обычным для тыла чередом. Комбат не зря указал Колычеву на дисциплину, и Павел строго придерживался установленного распорядка дня. В других ротах штрафники на тактических занятиях «давили сачка», травили байки, ожидая постановления Военного совета фронта о снятии судимости и переводе в другие части, а вторая рота отрабатывала программу учений полностью, без отступлений и послаблений.

— Как только тебя не костерят мужики, — признался однажды Махтуров, — и дракон, и дрочила, и урод. Может, не стоит гусей дразнить? Стариков-то чего муштровать? Придет пополнение, тогда и отрывайся на полную катушку.

Но Павел стоял на своем. И ждал. Андрианов его не беспокоил, сам он к нему дороги не находил. Но кое-кто из штрафников в особом отделе побывал. Кто на что подписался?

Наконец, в середине января поступил в штаб батальона приказ маршала Рокоссовского по войскам фронта, в котором объявлялась реабилитация штрафников, представленных к снятию судимости, с предписанием прибыть на пересыльный пункт армии. Получить назначения и убыть к новым местам службы.

Колычев с Упитом как раз в штабе, с докладами, у комбата находились. Смогли первыми, воочию, ознакомиться с постановлением Военного совета фронта и приказом командующего фронтом.

В списке счастливчиков — тридцать семь фамилий.

Жадно пробежался глазами по поименному столбцу. Ни Махтурова, ни кого-либо еще из второй роты в списке не увидел. Себя тоже.

Отказываясь верить, но уже понимая, что верить надо, шагнул на тяжелых, непослушных ногах к столу начальника штаба Сухорука.

— А что же с моими? Моих почему-то ни одного нет?

Сухорук взял в рот беломорину, но не для того, чтобы закурить.

— Все представления от второй роты комбатом были отклонены. Скажи спасибо, что медаль получишь.

— Спасибо! — Павел швырнул листок на стол.

Тщательно сохраняемое спокойствие разлетелось вдребезги. Еще не сознавая, что сделает в следующую минуту, мимо сочувствующих глаз Упита, выскочил в коридор. Бился и рвался в нем голос Ульянцева: «Не знаешь ты комбата!»

Махтуров только глянул ему в лицо, когда он ввалился в землянку, и все понял без слов. Подхватив автомат, кинулся в дверь.

Павел не стал его удерживать. Раздергал на себе шинель, ремни, швырнул на топчан, заорал:

— Имашев! Водки мне!

Ординарец испуганно шмыгнул за дверь, вернулся с трофейной бутылкой вина…

* * *

Среди ночи он проснулся от того, что кто-то усиленно тормошил его за плечо и что-то невнятно бормотал при этом. Ложась спать, Павел приказал Имашеву, чтобы его попусту не тревожили.

— Чего еще? — недовольно произнес он, намереваясь сорвать зло на ординарце.

— Так что, гражданин старшина, вы не ругайтесь только. Тут, бякиш-мякиш, солдат повесился. Я на двор вышел, а он весит на дереве. Холодный уже.

— Наш?

— Незнакомый вроде. Не признал.

Наскоро собравшись, Павел вышел за ординарцем. Дошли до отхожего места. Ночь морозная, безмолвная. Луна в зените, полная и крупная. Светло, как днем. Хоть иголки собирай. И под березой серебристой будто стоит кто-то, черный и неестественно вытянувшийся. Короткая тень на снегу.

Павел подошел вплотную, вгляделся в чисто выбритое лицо висельника. Незнакомый ему штрафник Не из второй роты. Никогда раньше его не встречал. Худой, долговязый, узкоплечий. С золотой коронкой, тускло поблескивавшей в правой верхней челюсти. Что привело его сюда, в расположение чужой роты?

Решение свести счеты с жизнью принято не сиюминутно: перед тем, как петлю на шею накинуть, шапку снял, аккуратно пристроил на пенек, а внутрь положил, видимо, заранее написанное посмертное послание — два вполовину сложенных тетрадных листка. И кисетом с махоркой сверху придавил, чтобы невзначай ветром не унесло.

Взяв в руки листки, Павел вгляделся в написанное. Почерк мелкий, убористый — не разобрать. Сунул листки в нагрудный карман шинели.

— Не наш, точно. Не знаю такого, — покручинившись около висельника, сказал Имашев. — Снимем?

Павел вспомнил об оперуполномоченном «Смерша».

— Нет. Давай иди в роту к соседям. Передашь старшему лейтенанту Заброде, чтобы шел сюда, а сам — в штаб, доложишь дежурному. Пусть людей пришлет.

Имашев потрусил в сторону землянок ближайших соседей. Похоже, из роты Степана висельник, его землянки ближние.

Минут через двадцать в сопровождении своего ординарца появился Заброда.

— Слава богу, Колычев, но не мой это висельник, — перекрестился Степан. — Царство ему, конечно, небесное.

— А чей же тогда? Упита?

— Черт его знает! Грачев! Ну-ка, дуй до командира третьей роты. Пусть капитан Упит до нас идет.

— Хорошо, хоть не наш с тобой. А то затаскают. Он повесился, а нам отвечай. Объяснения пиши, почему ему жить надоело. За Сачкова еще не отбрыкались, а тут на тебе — еще один.

Самоубийцей оказался штрафник из роты Упита.

— Дроботов! — ахнул Андрис, еще издали признав покойника, и обнажил голову. — Жаль мужика. Кадровый офицер. Военная косточка. Только невезучий.

Бывший командир стрелкового батальона капитан Герман Дроботов был отозван с передовой и отправлен сначала в спецлагерь в Подмосковье на проверку, а затем постановлением военного трибунала — в штрафной батальон в соответствии с приказом Ставки ВГК номер 270 от 16 августа 1941 года, как военнослужащий, бывший ранее в плену или окружении. В чем была его вина?

В апреле 1942 года 33-я армия генерала Ефремова, в которой воевал Дроботов, попала в окружение. Дроботов с остатками своего батальона с оружием пробился к своим и почти год продолжал воевать, а потом последовал арест, этапирование в лагерь, трибунал.

— Все так и было. Я его личное дело изучал, — рассказывал Упит. — Он в батальоне с Курской дуги. Я его уже тогда представлял… И вот опять. В бою первым шел, пулям не кланялся, а перед черной неблагодарностью не устоял.

Павел про Махтурова подумал. Та же самая история и с Николаем получается. Почти один к одному. И вину свою уже сторицей искупил, а она по-прежнему на плечах висит, к земле пригибает.

Из штаба прибыл Ваняшкин с нарядом своих бойцов. Тело Дроботова уложили на плащ-палатку и унесли.

Павел вспомнил про посмертное послание. Хотел было передать его в штаб с Ваняшкиным, но что-то его удержало. Промолчал.

Вернувшись в землянку, развернул листки под карбидным фонарем, стал читать, с трудом разбирая нечеткую карандашную пропись.

«Рубикон перейден. Я ухожу.

Из меня вышло самое важное и главное, чем жил, чем держался. И теперь я пуст.

Я офицер, сын офицера, солдат не только потому, что одет в солдатскую шинель, но и по предназначению. Смертельный исход для меня — часть судьбы, уготованной каждому профессиональному военному. Я к ней готов. И лучше бы быть мне убитым на поле боя. Но, знать, не судьба.

Ушел дух. Для меня, как офицера, военная ценность человека является главным мерилом. Значение человеческого духа в нашу войну весьма велико. Больше того, не пушки и пулеметы, а дух — главное наше оружие. Дух — это наше коммунистическое мировоззрение, основанное на правде и справедливости. Он объединяет каждого в единый народ.

Нет правды и справедливости — истончается, слабеет дух. Войну мы выиграем, но себя подорвем.

Сначала отец.

Потом семья.

Потом окружение. Почему лучше было застрелиться, сгинуть в окружении, чем выйти к своим? Ведь я не бросил оружия, не предал, не нарушил присяги. Какую, чью вину я должен искупать? Перед кем? Перед Родиной? Кто эти люди, которые говорят от имени Родины? И кто кому враг, если и спереди и сзади пулеметы? Кругом обман и насилие. Мы настолько лживы и демагогичны, что боимся называть черное черным, а белое — белым. Почему предпочел застрелиться отец?

Народ называет свое мировоззрение правдой и смыслом жизни. Исторически русским людям присуще острое чувство правды и справедливости. Это основные ценности, стержень народной жизни и боевого духа армии, которые крепят мощь государства. Традиционно правдоискательство — неотъемлемая черта народной жизни, которая отлилась в Октябрьскую революцию для претворения в реальность принципов правды и справедливости на всей земле.

Коммунистическое мировоззрение и мироощущение народа — когда мысль человека знает общую задушевную истину, чувство любит ее, а вооруженная рука защищает. Наша общая вера, правда и смысл жизни из умозрения, из мысли обратилась в чувство, в страсть ненависти к враждебной силе, в воинское дело, в нашу философию, владеющую исторической истиной.

Так мне казалось. Но если поиск правды и справедливости снова становится государственным преступлением, изменой Родине — кто заставляет нас изменять самим себе? Чей это интерес?

Солдат служит лишь всему народу, но не части его, и солдат умирает за нетленность всего народа. Меня принуждают умирать за кого-то конкретного, лживого и обманного, как вся наша власть.

Там, где власть — вождь, культовое божество для всеобщего поклонения, там народ — слепое оружие в руках тех, кто им пользуется, и действует с одинаковой сокрушающей силой как себе во благо, так и во вред. (Гитлер. Сталин.)

Я больше не хочу и не могу жить среди несправедливости и насильствия, да и не осталось, для кого…»

Павел вышел наружу, закурил.

Было по-прежнему тихо и немо вокруг. Стыла над головой холодная неподвижная луна. И что-то давило его изнутри. Хотелось воздуха.

Да есть же ты или нет тебя, Справедливость!

* * *

Взывая к провидению, Колычев еще не знает, что услышан. Судьба его будет хранить. И для того, наверно, тоже, чтобы ты, читатель, мог взять в руки эту книгу и узнать, кто были штрафники, эти праведные и неправедные невольники войны, как и чем жили они на фронте, какие чувства и настроения поднимали их в атаку на разящие пулеметы.

Он пройдет с батальоном через Белоруссию, Польшу, Германию. Победу встретит в Праге. Побывает в десятках жестоких переделок, когда от батальона будут оставаться считаные десятки бойцов, но всякий раз будет выходить из них целым и невредимым. Только однажды, при штурме Кенигсберга, крохотный осколочек чиркнет его по нижней губе.

В августе сорок четвертого года Военная Коллегия Верховного Суда СССР пересмотрит его дело. С учетом боевых заслуг ему изменят статью и сократят срок наказания с десяти до пяти лет. Он пройдет с батальоном полвойны и пол-Европы, но этого окажется недостаточно, чтобы считать вину полностью искупленной. Когда отзвучат победные залпы, его пригласят в компетентный орган, где скажут: «В каждом городе должен быть дворник или человек, исполняющий его обязанности. Кто честно воевал, кто не запятнан и не имеет вины перед Родиной, тот идет домой. А для тебя на выбор: либо идешь досиживать срок в лагерь, либо — расстрельная команда. Он выберет второе.

В старинном монастыре польского города Калита, превращенном во временную обитель для гитлеровских военных преступников, он будет приводить в исполнение смертные приговоры. Однажды на край могильной траншеи перед ним поставят молодую, совсем юную полячку с грудным младенцем на руках. Рука с автоматом бессильно упадет к ноге. «Не могу!»

Ему дадут понять, что он или стреляет, или становится на ее место. Он закроет глаза и выпустит очередь вслепую. Это будут последние выстрелы, сделанные им на той войне, и последняя смерть, которая наступит от его руки. Смерть, которая будет преследовать его до конца земных дней.

28 июня 1945 года Военный совет Центральной группы войск в Германии примет постановление о снятии судимости со штрафников. Под пунктом 188 будет значиться и фамилия Колычева. Но он об этом не узнает.

Именно в этот день, 28 июня 1945 года, он поступит в госпиталь. Не выдержит, надломится психика. Из госпиталя он выйдет инвалидом. Уйдет домой, не зная о снятии судимости, не восстановленным ни в прежнем звании, ни в наградах.

Узнает, спустя десятилетия…

Content

Погребов Юрий, Погребов Евгений.
В прорыв идут штрафные батальоны

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая