Олег Рой

Ловушка для вершителя судьбы

Памяти моего сына Женечки посвящается

Пролог

Как давно я не сидел за этим столом и не держал в руках перо! Точнее, конечно, не перо, а самую обыкновенную шариковую ручку. Признаться, после той странной ночи, разделившей мою жизнь на «до» и «после», я перестал считать себя писателем, вернее, окончательно понял – я никогда им не был. И ничто в мире не заставило бы меня сесть за эту последнюю, возможно, самую важную в моей жизни книгу, если бы не чувство долга, уверенность, что я просто обязан донести до людей правду и раскрыть им глаза на многовековые заблуждения.

Чего только не придумал человек, пытаясь найти ответ на извечный вопрос, волнующий его на протяжении всего существования: «А что будет потом, после смерти?» Райские кущи и адское пекло, вечное блаженство и муки неуспокоенной души, реинкарнация, свет в конце тоннеля и увиденное со стороны собственное тело… Однако все это не имеет ничего общего с реальностью. И мне довелось убедиться в том лично.

Однажды в хмурый августовский вечер мое сердце остановилось. Потом врачи говорили – инфаркт, но, по-моему, это неверно. Тогда я просто устал. Устал жить. Смертельно устал. И не имел никакого желания возвращаться обратно к жизни. Я пробыл без сознания пятьдесят одну минуту, четыре из которых продолжалась клиническая смерть. Узнав это из истории болезни, я был невероятно удивлен, потому что Там время течет совсем по-другому. За те мгновения, пока реаниматологи колдовали над моим несчастным телом, я успел заново прожить все основные вехи своей судьбы и услышать несколько занимательных, удивительных, невероятных историй. Я был на Суде… Да, да, на Высшем Божьем суде, правда, это был Суд не надо мной, грешным, а над моим ангелом-хранителем. И то, что я там узнал, те картины судеб, которые прошли перед моими глазами, позволили мне совсем иначе взглянуть на прожитое и начать все сызнова.

Как и все смертные, я повидал на своем веку взлеты и падения, встречи и разлуки, любовь и ненависть, радость и печали. Меня, случалось, предавали, да и сам я, увы, небезгрешен. От большинства людей меня отличает только одно – я пережил свою собственную смерть. Я знаю, каково это – умирать, знаю, что чувствует человек, вновь получивший в подарок жизнь.

Я и сейчас не забыл ни одного эпизода из того красочного действа, ни одного слова, произнесенного моим небесным покровителем. И все это будет описано мною в этой книге без малейших изменений. Книге, которая станет самым убедительным доказательством, решительным ответом всем тем, кто мне не верит, кто смеется над моими словами, кто считает меня сумасшедшим.

С недоверием я столкнулся уже в палате реанимации, когда резко, в единый миг, пришел в себя и осознал, что вернулся в этот мир. Находясь под впечатлением от только что пережитого, я попытался рассказать свою историю врачам, но понимания не встретил. Мне объясняли что-то про генетическую память, частые в медицинской практике галлюцинации и активацию каких-то зон головного мозга в подобных обстоятельствах, но я-то знал, что врачи, такие умные, опытные и циничные в своем стремлении свести все к физиологии, не правы! Во всяком случае, в том, что касается лично меня.

Их реакция и реакция других людей, с которой я столкнулся впоследствии, не обижала меня. Скорее удивляла и вселяла угрюмую тоску. Хотелось крикнуть: «Люди, как вы живете? Очнитесь! Каждый из вас жаждет чуда и готов отправиться за ним куда угодно – поклоняться лжемессиям, искать исцеления у магов-шарлатанов, пачками скупать сонники и приходить в восторг от каждого «нового» учения (словно в этом мире еще возможно изобрести нечто новое!). А ведь желанное чудо совсем рядом! Вы готовы удивляться жалким экспериментам по оживлению бренного тела, тогда как сотни подобных мне спасенных душ оставляют вас абсолютно безучастными!»

Некоторое время я пытался найти собеседника, который меня поймет, задумается и, быть может, изменит что-то в своей короткой жизни. Но тщетно. Люди мне не верили. Многие хотели бы, но не могли. Они слушали с интересом, ахали, задавали вопросы, но… через некоторое время после моего рассказа, поразмыслив, приходили к выводу, что это всего лишь красивая сказка. И робко предлагали мне те же варианты объяснений, что и врачи: галлюцинации, память предков, расторможенные участки мозга. Меньшие скептики говорили, что я видел свои прошлые жизни, а один именитый психоаналитик заявил, что голосом ангела со мной разговаривало мое собственное подсознание. Со временем я понял, что настоящая вера очень сильно отличается от состояния, когда человеку кажется, что он во что-то верит. Первая не требует доказательств, и ей не нужны подтверждения.

Поэтому я решил никому и ничего больше не объяснять, а просто написать книгу, в надежде, что найдется хотя бы один человек, который прочтет ее и поймет меня. Очень надеюсь, что на Земле существуют и другие люди, пережившие нечто подобное. Но даже если это не так и я оказался единственным в своем роде, я все равно верю в читателя, которому случившееся со мной покажется важным, значимым, а главное, правдивым.

Не скрою, есть еще одна причина, по которой я взялся за этот труд. Предполагаю, у моей книги будет один совершенно особенный читатель. Тот, рядом с которым я провел сорок с лишком лет своей жизни. Сыгравший такую неоднозначную роль в моей (и не только моей) судьбе и так жестоко за это поплатившийся. Где бы ты сейчас ни был, я пишу эту книгу прежде всего для тебя, мой ангел-хранитель!

С уважением, бывший Писатель

Глава 1

Алексей. Перед Судом

«Но это же все совсем не так! Тут все иначе!» – примерно такой была первая мысль человека, когда он оправился от потрясения, сладил наконец с охватившими его эмоциями и смог более или менее трезво рассуждать. Человека звали Алексей Ранцов. Совсем недавно он был талантливым писателем, но поскольку несколько мгновений назад он умер – у себя дома, в собственном кабинете, – то теперь имел все шансы стать писателем гениальным. Так уж повелось, что известность, признание и эпитет «гениальный» обычно приходят к литераторам, художникам, композиторам и другим творцам лишь после смерти. Особенно если эта смерть происходит рано, внезапно и как-нибудь трагически. Правда, ничего подобного в финале биографии Алексея Ранцова не было – он умер от банального сердечного приступа. Зато возраст оказался подходящим: сорок три года. Не зеленая молодость, но самый пик жизненной активности, самый расцвет творчества. Так что шанс попасть в классики все-таки имелся.

Впрочем, к чести Алексея надо отметить, что в тот момент он совсем не думал ни о чем подобном. Представ перед обителью Творца Небесного, земной творец лишь растерянно, в полном недоумении озирался по сторонам.

Как любой мыслящий человек, тем более писатель, Алексей, конечно, нередко размышлял о том, как происходит переход души в другой мир и что этот самый другой мир собой представляет. Если бы при жизни его спросили: «А что, по-твоему, нас ждет там?», он, скорее всего, ответил бы:

«Наверно, там все примерно так, как у Эльдара Рязанова в «Забытой мелодии для флейты».

Этот фильм он смотрел десяток раз, именно из-за последних эпизодов, когда у не выдержавшего напряжения героя Леонида Филатова отказывает сердце. Он умирает – и перед ним предстает мрачная обстановка чистилища. Темные комнаты, в которых гуляет сквозняк, переполнены душами, ожидающими Страшного суда. Усталая измученная очередь – этот характерный признак социализма, ставший особенно актуальным в конце восьмидесятых и начале девяностых. Очередь из душ! Сейчас, спустя два десятка лет, это кажется нелепым и даже смешным, а тогда выглядело очень убедительно. Какая-то особенно жестокая и беспощадная ирония виделась Алексею в том, что даже вечное человек может воспринимать лишь через призму своего времени. Но это все, конечно, теория, однако каждый раз, как только затрагивалась тема жизни и смерти, перед глазами так и возникал эпизод из фильма. Неуютный, выстуживающий душу, полумрак и люди, люди, люди… Люди, словно лишенные красок, люди разных национальностей, профессий, возрастов… Кто-то пойдет в рай, большинство в ад. Но это потом. А пока праведники и грешники одинаково неприкаянны. И это ощущение безысходности и одиночества, неопределенности и полного неведения того, что ждет тебя впереди, гораздо страшнее холода и дискомфорта. Наверное, там, у порога, действительно позволяют увидеться с родными, дают краткие минуты свидания, за которые хочется успеть сказать все и не получается сказать ничего. А дальше… Дальше герой Филатова, спасенный любовью, возвращался к жизни, и на этом картина заканчивалась. Что его ожидало, если бы Суд состоялся, и какой он, этот Суд, – в фильме об этом ничего сказано не было.

Созданная богатым воображением режиссера и сценариста обстановка чистилища еще в юности, во время первого просмотра фильма, произвела на Алексея столь сильное впечатление, что поглотила все другие представления о смерти, не только осознанные, но даже подсознательные. Он боялся смерти – такой, какой увидел ее в фильме. Однако при этом – хотя это и может показаться парадоксальным – Алексей не верил в загробное существование. Конечно, очень хотелось верить в потустороннюю жизнь, неважно, будет ли она в форме реинкарнации или в каком-то другом виде, но крепко вбитые в сознание материалистические догмы были значительно сильнее этих робких надежд. В глубине души Ранцов не сомневался: «отдав концы», мы действительно «умираем насовсем» – отключается сознание, перестает функционировать не только тело, но и душа. Или?.. Или все-таки нет?

«Когда-нибудь мое любопытство будет удовлетворено. Я умру и сам все узнаю, а сейчас незачем без толку гадать», – говорил он сам себе с напускной бодростью. Так, впрочем, делают многие. Это когда-нибудь кажется им таким далеким и потому менее страшным. Но оно, увы, неминуемо.

Сегодня оно наступило и для известного писателя Алексея Ранцова. Он все узнал, все увидел своими глазами – и был весьма удивлен тем, что ему открылось.

То, что он умер, точнее, что его душа покинула тело, Алексей осознал сразу. Но при этом, как ни странно, в ощущениях ничего не изменилось, способность чувствовать, как и способность мыслить, осталась прежней, он знал и помнил все, что знал и помнил несколько минут назад – до сердечного приступа, не больше и не меньше. Алексей, как и раньше, мог двигаться, ощущал свое тело и видел, опустив взгляд, свою одежду, свои руки, живот и ноги, утопающие по щиколотку в легкой голубоватой дымке. К тому же писатель отлично себя чувствовал, был бодр и полон сил; невыносимая боль, совсем недавно раскаленной спицей пронзавшая сердце, отпустила мгновенно, словно ее никогда и не было. Ему не было страшно, не было ощущения страдания, потери, печали или отчаяния. Но и ничего похожего на блаженство, которое, судя все по той же литературе, должна испытывать душа, освободившаяся от земных скорбей, он тоже не чувствовал. Единственное отличие от обычного состояния было в том, что он словно стал легче в десятки раз, однако совсем не парил где-то наверху, наблюдая со стороны себя же самого, точнее, собственное бренное тело.

«Я умер, – понимал Алексей, – и нисколько об этом не жалею. Разве что немного обидно, что это случилось именно сейчас, когда в моей жизни все только-только стало налаживаться. И близких жалко, особенно детей, они, бедные, расстроятся… Но, видно, такая уж моя судьба… Впрочем, все это правильно. Рано или поздно детям все равно приходится хоронить своих родителей. Это закон жизни, и он справедлив. Несправедливо, когда случается наоборот… Но хватит думать об этом. Все равно я уже ничего не могу изменить. Прошлое – жизнь земная – закончилось окончательно и бесповоротно, и теперь неплохо бы разобраться с настоящим… Интересно, где это я? Как я сюда попал? Что мне сейчас делать? И что, очень хотелось бы знать, будет со мной дальше?»

Однако дать ответы на эти вопросы было значительно труднее, чем задать их. Алексей лишь осознавал, что практически мгновенно, почти без всякого перехода, загадочным образом покинул свой кабинет и оказался в некоей незнакомой обстановке. Ничего подобного он никогда раньше не видел, но тем не менее откуда-то твердо знал: это – тот свет, другой, не земной мир. И Ранцов с любопытством принялся осматриваться вокруг. Отсутствие на пороге апостола Петра с ключами от врат царства небесного и ангелов с простертыми десницами его не удивило, а вот то, что тут не оказалось мрачных коридоров с длинными очередями, принесло немалое облегчение. Как и то, что увиденное не походило ни на одно из известных описаний. Будучи опытным литератором и, как ему казалось, неплохо владея словом, Алексей тем не менее не в силах был подобрать подходящих эпитетов для того, что видел вокруг. Место, где он находился, не было открытым пространством, пожалуй, его можно было бы назвать большой комнатой или округлым, без углов, залом, если бы стены не были сотканы из туманной дымки, а потолком не служило голубое небо с плывущими по нему пышными облаками. И никакого намека на темные коридоры со светом в конце тоннеля, райские врата, котлы с кипящей смолой и прочие картины, которые человеческая фантазия упорно приписывает потустороннему миру.

Однако особо удивительным для Алексея была не окружающая обстановка, а то, что в этом странном зале он находился совершено один. Вокруг не было ни души – как в прямом, так и в переносном смысле этого слова. Почему-то вдруг, совершенно некстати, вспомнилась шутка приятеля Борьки Звягинцева. Когда кто-то при нем цитировал известную остроту «в аду хуже климат, зато интереснее общество», Боря всегда добавлял: «Да в аду и веселее, там народу гора-аздо больше». «Интересно, – размышлял Алексей, – раз людей нет, значит, я в раю?»

Внезапно за своей спиной он… нет, не услышал шум, скорее, почувствовал чье-то приближение. Повернувшись в ту сторону всем корпусом, он увидел высокую фигуру, которая медленно выплыла из тумана, точно соткалась из полупрозрачной голубоватой дымки. Не прошло и нескольких мгновений, как Алексей узнал, что перед ним не кто иной, как его собственный, персональный ангел-хранитель.

– Да, но… – от растерянности писатель не мог подобрать слов. – Но что все это значит? Я ведь умер, правда? Я на том свете?

– Да, это так, – отвечал необыкновенный собеседник.

– Как это все странно, как удивительно… – разводил руками Алексей. – Все произошло так быстро… Я сам не понял, что случилось… Просто р-раз – и оказался здесь.

Теперь, когда они стояли рядом посреди просторного и абсолютно пустого помещения, писатель долго еще не мог отвести взгляда от своего спутника. В первый миг Алексея изумило и разочаровало, что внешний облик его хранителя практически полностью соответствовал образу ангела, в котором их на протяжении многих веков представляли художники, поэты, а позже и кинематографисты: обычный человек, несколько выше среднего роста, стройный, хорошо сложенный, только за спиной – пара крупных белоснежных крыльев. Его, пожалуй, нельзя было назвать красивым в классическом понимании этого слова, во всяком случае, набившее оскомину выражение «прекрасен, как ангел» никак к нему не подходило. Тем более что выглядел он усталым и подавленным, взгляд казался потухшим, а по лицу ни разу не проскользнула даже тень улыбки. И все-таки лицо это было настолько незаурядным и выразительным, что хотелось смотреть на него снова и снова. Что Алексей и делал, поражаясь еще одной странности: по его земным представлениям ангелы должны были быть существами бесполыми, а его хранитель выглядел очень мужественно и обладал низким, богатым оттенками голосом, звучавшим красиво и даже завораживающе.

– Что ж, меня это не удивляет, – покачал головой ангел. – Скорее всего, тебя сопроводил сюда кто-то из молодых ангелов, иногда им поручают такие дела. Судя по тому, что он бросил тебя посреди холла, ничего не объяснив, он еще совсем юный, неоперившийся… Или наоборот – уставший настолько, что ему уже ни до чего нет дела. В любом случае он поступил некрасиво. Переход из одного мира в другой – это непростое испытание. Обычно ангел-хранитель, который оберегал человека в течение его жизни, берет все тяготы этого путешествия на себя. А поскольку я не имел права сопровождать тебя на Небеса, то это сделал… хм, скажем так, дежурный ангел. Так всегда бывает, когда у души по каким-либо причинам нет своего хранителя[1].

– А почему вы не имели права сопровождать меня? – удивленно спросил писатель, хотя в сознании его в этот момент теснились, отталкивая друг друга, точно второклассники у клетки с диковинным животным, множество совсем других вопросов: и о собственной судьбе, и об устройстве того мира, в котором он теперь оказался, и обо всем, что будет теперь с ним…

– Говори мне «ты», – попросил в ответ ангел, и впервые нечто напоминающее улыбку скользнуло по его печальному лицу. – Все-таки мы с тобой не чужие… Я неотлучно находился рядом с тобой все сорок три года твоей жизни.

– Почему сорок три? Мне пока только сорок два.

– Сорок два года и десять месяцев назад ты родился, – терпеливо, как ребенку, объяснил ангел. – Но жизнь твоя началась на девять месяцев раньше.

– Да, я понимаю… – забормотал писатель. – Беременность… Подумать только! Мне бы и в голову не пришло, что ангелы охраняют нас с первых мгновений жизни, еще в утробе матери!

– Что ж, теперь ты это знаешь.

– Но как многое мне еще хотелось бы узнать!

– Понимаю, – слегка кивнул ангел. – Но очень прошу тебя: подожди немного. Скоро… или не очень скоро, но ты все узнаешь. А пока еще не время.

– Тогда хотя бы один вопрос, – взмолился Алексей. – Вы… Ты сказал, что не имел права сопровождать меня. Почему? Я согрешил… То есть сделал что-то не так? И меня наказали, лишив хранителя?

Лицо ангела сделалось очень печальным.

– Нет, Алеша, – мрачно, словно через силу, отвечал он. – Это наказание не тебе, а мне. Это я согрешил, нарушив вселенские законы, правила, которые существуют для ангелов испокон веков.

Это было сказано с такой болью, с таким отчаянием, что Алексей невольно проникся сопереживанием к собеседнику.

– И что теперь будет? Тебя ждет Божий суд? – сочувственно поинтересовался он.

– Да, надо мной будет Суд, – подтвердил ангел. – Но не Высший, не Божий, как ты говоришь. Сам Создатель присутствовать на нем не будет – у него есть дела поважнее, чем судьба проштрафившегося ангела.

– Но за что тебя будут судить? Что ж ты такое сделал?

– Что сделал? – Ангел горько усмехнулся. – Я убил тебя, Алеша, вот что я сделал. Нет-нет! – Движением руки он остановил поток вопросов, уже готовый сорваться с губ писателя. – Повторяю, сейчас не время для объяснений. Рассказывать слишком долго… Ты все узнаешь на Суде. А он вот-вот начнется.

Ангел изящным жестом обвел вокруг себя. Недоумевающий Алексей проследил за ним взглядом и вдруг увидел, что помещение вокруг него начинает преображаться. Местами голубая дымка загустела, и из нее стали проступать очертания предметов. Первым «проявился» большой, точно парящий в воздухе шар, напоминающий объемные часы со странным циферблатом – много-много делений и четыре стрелки.

– Какие интересные часы! – воскликнул писатель.

– Обычные, – пожал плечами его собеседник. – В вашем мире четыре измерения, точнее, три измерения плюс время. Не знаю, почему вы, люди, отделяете время от остальных трех координат… Нам здесь это кажется странным и неудобным.

– Четыре стрелки – это длина, ширина, высота и время, да? – заинтересовался Алексей.

– Совершенно верно. По расположению стрелок мы узнаем, когда и где произойдет или уже произошло то или иное событие. Например, когда на Земле родится наш следующий подопечный и когда его будут судить.

– Понятно… А как будет проходить этот Суд над тобой?

– Скоро, как выражаются у вас на Земле, с минуты на минуту, здесь появятся участники процесса – судьи и свидетели. Мы увидим жизнь каждого из моих подопечных…

– Значит, и я тоже увижу всю свою жизнь с начала и до конца? – Это сообщение так взволновало писателя, что он перебил собеседника.

– Не беспокойся, не совсем уж всю, – покачал головой ангел. – Конечно, мы не будем просматривать, как ты принимал душ или чистил зубы. На Суде будут показаны только те моменты твоего существования, которые были важны для души. У кого-то из людей таких моментов всего-то два или три на всю судьбу. А у иных получается длинная, красивая и поучительная история. Ты не просто увидишь себя и людей, с которыми встречался, ты заново переживешь все эти мгновения, также четко, как переживал их тогда. Понимаешь, тут есть один важный нюанс… Ты, возможно, давным-давно забыл этот эпизод или совершенно искренне считаешь, что в нем нет ничего значительного, но если он повлиял на твою жизнь в дальнейшем, мы обязательно его увидим. Иногда такое бывает: плачущего младенца не взяли на руки – и вся его судьба переменилась. Или школьник не дал списать соседу – все, в один день его жизнь резко меняет русло. Или совсем просто – на перекрестке человек свернул не в ту сторону. Казалось бы, что такого – свернул и свернул. Но теперь его ждет совершенно иной набор событий – другие люди, другой путь, другие трудности, другое счастье. А ведь он и не вспомнит никогда тот день. Но чаще это все-таки крупные, значительные события.

– А если это что-то очень плохое, неприятное? – Алексей понял, что ему не слишком-то хочется смотреть эту ретроспективу.

– Нет плохих событий. Есть испытания. Или неправильный выбор, – ангел немного помолчал. – Это закон.

– Закон? Но что мне закон? Я не хочу снова переживать боль и любоваться на свои ошибки, даже если это было испытанием! – возмутился писатель.

Его хранитель лишь пожал плечами и ничего не ответил. Он выглядел задумчивым – похоже, погрузился в свои мучительные мысли, что, собственно, нисколько не удивительно накануне Суда… А, может, просто не знал, что сказать.

«А ведь ему сейчас гораздо тяжелее, чем мне», – запоздало устыдился Алексей и притих. Он отвернулся от ангела, посмотрел в другую сторону и увидел, что из дымки появились огромные весы с двумя чашами.

«Ну точно, зал суда, – подумал он. – Как в кино. Сюда б еще статую Фемиды с повязкой на глазах…»

– Это чтобы взвешивать дела? – поинтересовался он, указывая на весы. – Хорошие и плохие, что перевесит?

– Да, – отвечал ангел. – Только взвешивают тут не одни деяния, но и мысли, желания, стремления. Ты, наверное, удивишься, но для души человека не так уж важны его поступки… Зато каждое его устремление, каждый помысел, каждое намерение, пусть даже не реализованное, имеют принципиальное значение для того, кто создал нас и вас. Впрочем, эти весы используются не так уж часто. В большинстве случаев и так ясно, какого рода мысли преобладали в душе.

– А?.. – Писателю хотелось расспросить своего хранителя еще об очень многих вещах, но он не успел этого сделать.

Ангел снова остановил его.

– Понимаю, тебе так много хочется узнать… Я обязательно удовлетворю твое любопытство, но чуть позже – они уже собираются.

Алексей повернулся в ту сторону, куда указывал его хранитель, и с изумлением увидел, как из туманной стены понемногу стали проявляться человеческие фигуры – о том, что это были именно люди, а не ангелы, он догадался по отсутствию крыльев за плечами.

Первой вплыла невысокая и очень полная блондинка в платье из голубого шелка явно старинного покроя, который носили во времена Шекспира, а может, и еще раньше – Алексей был не слишком силен в истории моды. Пожалуй, эту женщину можно было бы назвать хорошенькой, если бы не второй подбородок, расплывшаяся талия, жирные складочки на шее и прочие приметы излишней тучности.

Вслед за ней, сутулясь, появился худой мужчина с неподвижным лицом, одетый во что-то серое и мешковатое. Он двигался медленно, словно каждый шаг давался ему с большим трудом, и упорно не поднимал глаз, глядя только себе под ноги.

Третьим был смуглый человек лет шестидесяти с мелкими чертами лица, одет он был в темную старинную куртку, такие же штаны и башмаки с пряжками. Его руки подрагивали, и он непрерывно что-то бормотал.

Следом возник статный красавец с гордым взглядом завораживающих карих глаз и в цилиндре, синем сюртуке и узких брюках. При взгляде на его одежду Алексею сразу вспомнились картины импрессионистов. Мужчина часто оглядывался, словно надеясь кого-то увидеть.

Последней прошествовала пожилая женщина в православном монашеском одеянии, у нее была царственная осанка, взгляд ее серых глаз напряженным.

– Кто это? – почему-то шепотом поинтересовался писатель и услышал в ответ:

– Мои бывшие подопечные. Те, кого я охранял до тебя. Я их очень любил – каждого по-своему, но тебя… Тебя я любил сильнее остальных. Все мои надежды, все мои ожидания были связаны с тобой…

С изумлением и любопытством вглядываясь в своих предшественников, Алексей заметил, что они сильно отличаются плотностью облика. Худой мужчина и кареглазый красавец выглядели как обычные люди, разве что казались очень бледными, тогда как третий мужчина и обе женщины походили скорее на призраков. Были прозрачны, едва различимы, и казалось, вот-вот исчезнут.

– А почему они такие разные? – вполголоса спросил Алексей.

Ангел ответил недоуменным взглядом, и писатель торопливо пояснил свой вопрос:

– В смысле – одни совсем прозрачные, а другие хорошо видны?

– Ах, это… – кивнул собеседник. – Не забывай, что перед тобой души людей, которые умерли очень давно. Кто-то несколько десятилетий, а кто-то и несколько сотен лет назад. Их судили, и все их грехи давно искуплены. Но этого недостаточно. Чтобы счастливо жить на Небе, нужно, чтобы тебя помнили на Земле. Чем больше ты сделал и создал при жизни, чем больше людей вспоминает о тебе с любовью и благодарностью, тем полнее и радостнее будет твое бытие здесь. Посмотри. Один из этих мужчин – талантливый художник, картинами которого восхищаются и по сей день. А другой спас человека от смертной казни, и потомки спасенного до сих пор молятся за упокой души спасителя их предка, хотя времени прошло уже столько, что ныне молящиеся этого предка никогда и в глаза не видели. Но красивая история о прапрапрадедушке и его благородном избавителе передается в этой семье из уст в уста вот уже больше двухсот лет. Есть семьи, где традиции очень сильны…

– А эти женщины? – Алексей смотрел на то, как полупрозрачные дамы рассаживаются на заранее приготовленных местах. Толстушка в голубом платье пригладила длинную юбку и удобно устроилась на сиденье, сложив на коленях полные руки. Ее поза была такой уютной, такой милой и домашней, не хватало только вязанья в руках и пушистого кота, свернувшегося калачиком у ее ног. А женщина с напряженным взглядом, похоже, была совсем из другого теста. Она расправила плечи, чинно опустилась на скамью. Сидела, не шевелясь, держа спину идеально прямо, так ровно, словно ее локти отвели назад и просунули между ними и спиной узкую палку. Когда-то Алексей читал о том, что такое проделывали в дворянских семьях, сажая детей за стол, дабы у подрастающего отрока была в дальнейшем безупречная осанка.

– Эти женщины, увы, не заслужили вечной памяти, – грустно ответил ангел. – Та, в голубом шелковом платье, умерла очень давно, при этом не оставив в вашем мире никого, кто бы о ней горевал. Разве что грустили ее родители, да и те не особенно… У них было много детей и трудная старость, а рано умершая дочь прожила, по их мнению, не слишком достойную жизнь.

– А тот пожилой человек?

– Это тоже печальная история… Впрочем, не буду ничего тебе рассказывать, ты сам скоро все узнаешь. Вообще, я не очень удачливый хранитель, как ты сейчас поймешь, – он развел руками и крыльями. – Ну а теперь извини. Сейчас начнется Суд, и мы не сможем больше разговаривать. Прости меня… если, конечно, сможешь. И помни, что я любил тебя сильнее остальных, и все мои надежды были связаны с тобой.

Внезапно в зале что-то изменилось, послышался легкий приятный шум, похожий то ли на шорох ветра в листве, то ли на журчание далекого лесного ручья. Писатель почувствовал, что ему вдруг стало теплее и как-то… комфортнее, что ли. Обернувшись, Алексей с изумлением увидел, что пустовавшее только несколько мгновений назад помещение запомнилось несметным множеством фигур с такими же, как у его собеседника, крыльями за плечами. В общем-то, они были сильно похожи на тех, что во все времена изображались художниками, – вроде бы люди, но какие-то необычные, другие… С выработанной за годы писательского труда наблюдательностью он сразу обратил внимание на то, что далеко не все ангелы, среди которых были существа как мужского, так и женского пола, выглядели красавцами или красавицами. Скорее, они были похожи на обычных людей, разного роста, возраста и комплекции, цвета волос и кожи, одетых в костюмы различных стран и эпох. Традиционных служителей Всевышнего напоминали только трое из собравшихся, расположившихся поодаль и державшихся с такой невозмутимостью и таким достоинством, что не возникло ни тени сомнения – это и есть Судьи.

– Прошу тишины! – торжественно произнес один из них, высоко подняв руку. – Начинаем Суд над хранителем, ранее звавшимся Мечтателем, а теперь получившим имя Зачитавшегося.

Оживление тотчас смолкло, вокруг воцарилась такая тишина, что Алексею сделалось как-то не по себе. Тем более что все взгляды в этот миг вдруг обратились на него.

– Мы начнем с вас, если вы не возражаете, – проговорил второй Судья.

Алексей пожал плечами. Как он мог возражать, если толком не знал, о чем идет речь? Но уже через несколько мгновений он понял, что сейчас произойдет нечто совершенно особенное. То, чего он не забудет никогда.

Дымка на одной из «стен» вдруг стала сгущаться и уплотнялась до тех пор, пока не образовала некое подобие объемного экрана. Писатель взглянул туда и чуть не вскрикнул от неожиданности. Перед ним возникла абсолютно живая картинка.

– Это же мой дом, – пробормотал ошеломленный Алексей, – в Акулове… А это я. Неужто это я? Как же странно и непривычно – видеть свою жизнь со стороны…

Глава 2

Алексей. Август 2009 года

За день до смерти

«Кленовый лист без всякого сожаления оторвался от материнской ветки и полетел, полетел, замирая от новой, стремительно меняющейся картины леса, которая постепенно открывалась перед ним. Березы и ели, соседи по опушке, только миг назад такие родные, знакомые до каждой иголки и листка, вдруг куда-то отодвинулись, приобрели новые очертания и стали далекими-далекими. А им на смену пришли другие – вроде бы и похожие, и в то же время совсем иные…

Листочку было весело и любопытно. Всю свою жизнь – весну, лето и осень – он провел, покачиваясь на ветке большого дерева, вздрагивал от дождя, перешептывался во время ветра с друзьями да глядел по сторонам. Это было скучновато, хотелось чего-то нового, перемен, впечатлений… А сейчас, когда знакомые деревья и даже их тени остались позади, листку на секунду стало жаль своей уютной и привычной родины – старого клена. Но только на секунду, потому что сильный порыв ветра высоко взметнул листок вверх и добавил новые краски в его полет, заставив забыть о грустных мыслях.

– Эх, лечу! – затрепетал от восторга лист. – За мной, за мной летите! Тут столько простора! – Он старался перекричать ветер, подбадривая своих собратьев. И точно следуя его призыву, несколько таких же красно-желтых кинулись вслед за ним, кружась и натыкаясь друг на друга. Кто-то, подхватываемый ветром, резко взлетал, а кто-то тихо оседал на землю и сливался с красочным ковром, устилавшим осенний лес.

Еще порыв ветра – и лес навсегда остался позади. Счастливый путешественник долетел до стоявшего на опушке большого деревянного дома, сложенного из толстых сосновых бревен, которые так тесно прижимались друг к другу, что даже вездесущим муравьям нелегко было отыскать лазейку внутрь.

Кленовый листок затрепетал от счастья: всю свою маленькую жизнь он мечтал прикоснуться к этим бревнам, чтобы понять секрет этих голых – без корней, без коры, без веток сучков и листьев – деревьев. Старый клен рассказывал своим многочисленным детям, что видел, как много-много лет назад крепкие мужчины свезли сюда целую гору сосновых бревен и потом громоздили их одно на другое, громко и весело переговариваясь. Соседка-ель, еще более старая, чем клен, утверждала, что этот дом из множества деревьев – тоже живое существо. Пусть у него нет корней и листьев, зато внутри обитают эти странные и загадочные существа – люди.

Листочек очень любил слушать такие истории. Он иногда видел людей, которые приходили погулять в лес, и всегда очень хотел узнать, что же у них там, внутри их жилища? Но, покачиваясь на своей ветке, мог разглядеть только наружную стену дома. Солнце нещадно палило бревна, по ним стучали косые ливни, но, удивительное дело, – не прорастали на стене ни мхи, ни грибы, ни лишайники. «Наверное, – думал кленовый листок, – там, с другой, невидимой, стороны тесно прижавшихся друг к другу голых стволов спрятано что-то очень-очень интересное. Ах, если бы хоть ненадолго заглянуть туда!»

И вот теперь он был так близок к разгадке!..

«Ах, как это замечательно! Сейчас я узнаю все-все!» – засмеялся лист, подставляя яркий резной бочок попутному ветру. И вдруг капли дождя, как барабанные палочки, застучали по упругому парусу, и листок стал стремительно терять высоту. «Что же это? – удивленно подумал путешественник. – Зачем мне сейчас эта тяжесть, эта вода?» Но тут, на его счастье, верхушки деревьев зашумели, закачались из стороны в сторону и выдохнули новую порцию ветра. Играя с листком, словно с бабочкой, ветер с силой швырнул его прямо в оконное стекло дома. Листок вцепился в эту прозрачную, как роса, преграду и замер в предвкушении.

Там, внутри, все было незнакомым, необъяснимым. Там, к его удивлению, не оказалось ни деревьев, ни кустов, ни травы, ни цветов; птицы не перелетали с ветки на ветку, да и веток там никаких не было. Какие-то странные, непонятные предметы – и ни малейшего движения, ни звука, ни шороха.

«Значит, старая ель ошибалась, – огорчился лист. – Здесь нет никакой жизни, все здесь давно умерло. Вот же удивится она, когда я принесу ей это известие!»

И только он так подумал, там, за стеклом, произошло легкое, еле-еле заметное движение. Любопытный путешественник еще теснее прижался к стеклу, чтобы получше рассмотреть. Внутри дома он увидел нечто похожее на гору осенних листьев – и это нечто зашевелилось, покачнулось и снова замерло.

«Вот здорово! – обрадовался наблюдатель. – Там все-таки кто-то живет!» Присмотревшись, он понял, что за гору желто-оранжевых собратьев он принял большой кусок яркой мохнатой ткани, которая громоздилась на человеке, хозяине дома. И эту солнечную ткань, и человека под ней он знал: летом тот часто выходил в сад, расстилал на зеленой траве свой любимый желто-оранжевый плед, ложился на него и на долгое время замирал в блаженстве.

«Да-да! Это они, – обрадовался кленовый листок человеку и пледу как знакомым. – Где-то здесь, наверное, и их третий друг, который все время качается от ветра…» Под третьим другом он подразумевал кресло-качалку, которое все лето простояло под большой старой грушей и стало хорошо знакомо обитателям леса.

«Однако у них тут не очень-то и весело!» Любопытный листок был удивлен: он-то думал, что здесь, за стеклом, должно происходить примерно то же, что и в его родном лесу, – листопад, движение веток от ветра, осенняя суета птиц и зверушек. «Наверное, – решил он философски, – тут грустят о том, что лето закончилось…»

Дождь припустил сильнее, и листок, на прощание хлопнув по стеклу мокрым крылом, оторвался и полетел, играя в догонялки с осенним ветром…»

Алексей Ранцов – а это был он – отложил ручку.

– Ну вот, снова эта ненужная бестолковая лирика, – произнес он вслух. Одинокие люди часто разговаривают сами с собой, а он явно был очень одинок. – Бред какой-то, не поймешь что: то ли сказка, то ли притча… Скорее всего, этот отрывок так и останется бесполезным куском текста, который некуда будет использовать. Впрочем, последнее время я только и гожусь на то, чтобы писать наивные сентиментальные этюды…

Он вздохнул и знобко повел плечами. Двухэтажный деревянный дом казался неуютным и заброшенным. Если бы не тщательно подметенные ступени крыльца, которое хозяин почти машинально каждый день приводил в порядок, да приоткрытые окна, можно было бы подумать, что в нем никто не живет.

Звук разыгравшегося за окном дождя, сонный, убаюкивающий, мокрым котом проскользнул в приоткрытую форточку, прошелся по подоконнику, спрыгнул на пол, наполнил комнату уже совершенно осенним холодом. Капли с шумом ударяли по стеклу, тяжело барабанили по карнизу.

«Дождь», – одними губами прошептал Алексей и откинулся на спинку кресла. Казалось, он мог бы просидеть и десять, и двадцать минут, и час, и несколько часов… Его не отвлекли бы даже большие напольные часы, которые вдруг ожили, заворчали и, точно посмеиваясь над суетой дождя, важно, не торопясь, пробили три раза. Писатель даже не пошевелился – все звуки в доме были ему давно знакомы, ничто не удивляло, не вызывало ни малейшего оживления в застывшей позе.

Он снова поежился, натянул на плечи плед, тот самый, который только что описал, – желтый, в оранжевую клетку, и готов был уже погрузиться в свои невеселые мысли, как легкий шлепок по окну заставил его поднять глаза и увидеть, что к мокрому стеклу, аккурат в проем между небрежно задернутыми занавесками, прилепился маленький желто-красный кленовый лист. Казалось, он с любопытством всматривался с улицы внутрь комнаты, наблюдая за тем, что там происходит.

«Мой листочек, – прошептал Алексей и слегка улыбнулся. – Это про него я только что писал… Такой же яркий и красивый, как мой старый плед. И откуда он только взялся тут в конце августа – весь золотой и пурпурный, точно в октябре! А ведь я уже забыл, как это бывает – когда написанное на бумаге приходит к тебе в жизни. Как же давно я не сочинял!»

Продолжая улыбаться, он снова взял блокнот и продолжил писать.

«Этот старый потертый плед достался человеку от родителей, и было шерстяному полотнищу кое-где истончившемуся, побитому молью, пожалуй, лет пятьдесят. Краски, когда-то очень сочные, со временем немного поблекли, но до сих пор оставались яркими. Плед был любимой вещью хозяина. В осенний день, когда в доме становилось совсем уж сумрачно и тоскливо, этот клетчатый кусочек лета не давал ему окончательно загрустить. Плед возвращал его в детство, в то состояние, когда всей кожей ощущается начало жизни, начало всего… В одном углу ткань была разорвана и зияла дыра величиной с чайное блюдце. Края дырки были «украшены» бахромой и напоминали лепестки календулы. Когда вырос этот «цветок», уже и не упомнить, казалось, он был всегда. По крайней мере, хозяин дома привык к нему и не замечал этого беспорядка на летней шерстяной поляне».

И опять Алексей отложил блокнот, натянул на плечи сползающий плед и зябко поежился.

Еще недавно большой добротный деревянный дом был полон солнца, света и веселых голосов. Теперь же человеку, оставшемуся тут в одиночестве, он казался заброшенным и неуютным. Да и сам человек, несмотря на свои сорок с небольшим, выглядел понурым и уставшим, точно глубокий старик. Он был один, всегда один в этом когда-то любимом, а теперь опостылевшем доме.

– Как же все-таки холодно, – тихо проговорил писатель. – Впрочем, чему удивляться, совсем скоро осень. Вон – листья уже желтеют… Включить отопление, что ли? Хотя какой смысл отапливать весь дом из-за одной лишь комнаты? Может, лучше разжечь камин? – Не вставая, он оглянулся и бросил взгляд на красивый, в бело-голубых изразцах, камин у себя за спиной. Последний раз его разжигала Рита, вторая жена Алексея, в то утро, когда объявила, что уходит от него навсегда… Вроде бы с того дня прошло не так уж много времени, но кажется, что это было очень, очень давно. Тем более что в камине, явно чувствуя полную безнаказанность, с комфортом поселился огромный паук, затянув чуть не половину давно пустующего нутра своим серым кружевом. Вид паутины привел Алексея в еще большее уныние, напомнив об одиночестве и неприкаянности. Писатель тут же отказался от идеи разжигания камина, вздохнул и снова поправил плед.

Он мог просидеть так очень долго, до самой ночи, пока не настала бы пора ложиться спать. Чаще всего в последнее время именно так и случалось… Но в этот раз его вывел из забытья раздавшийся с улицы резкий гудок автомобиля. Писатель повернул голову к окну и сквозь тонкую занавеску увидел, что у ворот его дома стоит какая-то незнакомая машина.

– Кто бы это мог быть? – спросил Алексей, оставаясь на месте. Не было никакого желания вылезать из-под любимого теплого пледа и тем более выходить в промозглую сырость хмурого августовского дня. Но призывные гудки, перекрывавшие шум дождя, продолжались, и эта странная настойчивость раздражала и вселяла тревогу.

Пришлось все-таки подняться из кресла, вылезти из-за стола, нащупать ногами шлепанцы, шаркающей, почти стариковской, походкой пересечь комнату и выйти в сени, которые после капитального ремонта дома стали называться террасой. Алексей протер стекло. На улице было немного светлее, чем в доме. По ту сторону окна сбегали капли дождя, делая мир похожим на какую-то известную картину, но писатель не мог вспомнить ни ее названия, ни имени художника. Перед ажурными чугунными воротами стоял до смешного старый «Москвич» невзрачного, точно выцветшее, много раз прокипяченное белье, линяло-голубого цвета.

– Кто это? Что им надо?

Ужасно не хотелось выходить на улицу под дождь, припустивший сильнее. Плед так и норовил сползти с плеч. Холод террасы лизнул сначала голые ступни, затем пополз вверх по ногам. Машина за окном не двигалась с места, клаксон звонко и нагло звал к себе.

– Почему они решили, что я должен выйти? – Писатель нажал кнопки на пульте, открыл наконец дверь и сделал первый шаг на ледяное крыльцо. Ответом ему был долгий противный скрип – то ли петли не смазаны, то ли дверь рассохлась.

– Рассохлась, наверное… Все скрипит и плачет в этом доме, – проворчал Алексей, надевая на босу ногу уличные туфли и оглядываясь в поисках зонта. Пытаясь хоть как-то защититься от дождя, он пошел к забору, убыстряя шаг, и от этой вынужденной торопливости, совершенно ему не свойственной, нервничал и злился.

Путь до калитки показался на удивление долгим. Зато сама калитка распахнулась легко, даже не скрипнула – порыв ветра оказался тут как тут. В лицо хозяину дома вместе с ветром бросились дождевые капли и мокрая тонкая ветка с ближней березы.

– Вот спасибо, – усмехнулся писатель, вытирая мокрый след. – Поздоровалась, значит…

Когда он приблизился к драндулету, в нем приоткрылось окно. Из него высунулся крепкий лысенький мужичок средних лет и прокричал звонким бодрым голосом:

– Меду, молочка, сметаны не желаете?!

– Что? – Писатель даже растерялся. Неужто стоило так долго гудеть и вытаскивать его из теплого дома на дождь, чтобы предложить ему бидон молока? Черт бы побрал этого громогласного незваного гостя! Алексей уже готов был разозлиться, возможно, даже нагрубить назойливому продавцу, прогнав его восвояси, но вдруг почувствовал, что ему действительно очень захотелось молока. Не обезжиренного концентрата из тетрапаковского пакета, а настоящего, деревенского молока. И чтобы теплого, как в детстве…

– Молока парного, сметанки домашней! – раздавался тем временем сквозь дождь невозмутимый голос. – Еще медок есть, свой, гречишный!

– Медок… – отчего-то повторил за ним Алексей, кутаясь в плед.

– Вам сейчас как раз пригодится. Хворь как рукой снимет!

– Я что, так похож на больного? – Писатель удивился и даже немного обиделся.

– Ну, – осекся лысенький, – вон как в плед завернулись. Небось простыли… Да и выглядите неважно…

У самого-то молочно-медового предпринимателя вид был что надо: щеки горели здоровым румянцем, глаза счастливо улыбались.

– А молоко действительно парное? – Алексей не спеша подошел поближе.

– А как же! – В голосе водителя «москвичонка» чувствовалась гордость хозяина. – Жена вот только подоила, а я по домам развожу. Попробуйте, еще теплое, я его специально в тулуп кутаю, чтоб не остывало. Меня, кстати, Виктором зовут. Во-о-он там, видите, на выселках, зеленую крышу? Так это наша.

– А козьего нет? – сам не зная, зачем, спросил писатель и мысленно тут же обругал себя: «Какая разница, – молоко и молоко. Только что вообще не собирался ничего покупать, а теперь привередничаю».

– Нет, коз не держим, только коровок… – бойко отвечал Виктор.

– Ну, давайте… Почем оно у вас? – поинтересовался Алексей, засовывая руку в карман джинсов. Где-то там была пятисотенная бумажка, он хорошо это помнил.

– Всего-то сотня за банку! Это по нынешним временам сущие копейки – за три литра-то, – заверил краснощекий Виктор. – Берите, оно еще теплое! А сметанки не желаете? Она у нас така-а-я жирная – пальчики оближешь! Как масло.

– Нет-нет. Я что-то молока теплого захотел. – Алексей держал банку бережно, словно она была прижавшимся к груди котенком. – Погреться.

– Да, погода нынче мокрая, простыть – как плюнуть. Вы бы меду еще взяли, – не унимался лысенький. – Чудо, а не мед! Янтарный! Да вот, понюхайте!

Владелец авто порылся в багажнике и вынул на свет божий баночку янтарного цвета. Отвернул крышку и протянул Алексею: понюхай, мол. Запах был изумительный – сразу чувствовалось, мед самый что ни на есть настоящий, устоять просто невозможно.

– Как хорошо-то – намазать на хлеб меду и молочком запивать… – продолжал соблазнять Виктор.

– Да-да, действительно хорошо, – согласился писатель, обнаружив наконец в кармане купюру. – Давайте и меду, что-то я в самом деле раскис. В полтыщи впишусь?

Очень уж не хотелось ему возвращаться в дом за деньгами.

Лысенький ненадолго замялся.

– Я вообще-то мед за пятьсот продаю… Но так уж и быть, уступлю. Хорошему покупателю – скидка от фирмы.

Он ловко сгреб деньги и вручил Алексею его покупки.

– Завтра еще заеду! – бойко пообещал продавец, вкорячиваясь в свой автомобиль. – Ждите!

– Ну вот, сейчас молока попью, мед на хлеб намажу… – бормотал писатель, расставшись с фермером и направляясь к дому. Идти было неудобно: одной рукой он прижимал к себе банки – большую, действительно еще теплую, с молоком и маленькую, восьмисотграммовую, с медом; другая рука держала раскрытый зонт и одновременно сжимала края сползающего пледа. А тут еще проклятые туфли, надетые на босу ногу, начали натирать пятки…

На крыльце пришлось немного повозиться, закрывая зонт. И когда одна нога уже была занесена над порогом, Алексей почувствовал, что плед, предательски покинув плечи, стремительно сбегает вниз по спине, на мокрое от косого дождя крыльцо. Он попытался помешать этому, но входная дверь и порыв ветра сыграли с ним злую шутку, резко, наотмашь, толкнув в спину. Ноги в одно мгновение запутались в складках упавшего пледа, он потерял равновесие и упал лицом вниз. Осколки двух разнокалиберных банок разлетелись по террасе острыми брызгами, мокрый зонт с чавкающим звуком шлепнулся рядом, прямо в бело-желтую лужу.

Через секунду-другую Алексей сделал попытку подняться. Он встал на колени, держась обеими руками за ушибленную голову, но что-то мешало ему, не давая выпрямиться во весь рост. Скосив глаза, он увидел, что резко закрывшаяся дверь прихватила край солнечного пледа и поймала таким простым и коварным способом запутавшегося в оранжевых клетках человека, как рыбу в невод.

Несчастный, чертыхаясь, выпутал ноги из объятий старенького пледа и потянул его на себя. Истончившаяся за годы шерсть затрещала, и ткань с треском разделилась на две части: большая оказалась в руках, меньшая же осталась за закрытой дверью, на крыльце.

– Черт! – простонал Алексей. – Черт…

Это было последней каплей…

За окном хлестал настоящий ливень, где-то наверху открылась от сквозняка незапертая форточка. Холод непрошеным гостем расползся по всему дому. В сенях, прямо на полу, лежал известный писатель Алексей Ранцов, уткнувшись лицом в яркие полосатые лохмотья, и сотрясался в беззвучных рыданиях, оплакивая то ли любимый плед, то ли свою неудавшуюся жизнь… А молочно-медово-стекольное месиво все растекалось и растекалось вокруг него, заползая в щели между широкими сосновыми досками.

Глава 3

Ангел. История первая

Когда Алексей пришел в себя, за окном уже сгустились ненастные сумерки. И хотя он заставил себя переодеться, умыться и причесаться, выглядел все равно не лучшим образом, от одного его вида больно сжималось сердце. Я очень не люблю, более того, терпеть не могу, когда мой подопечный находится в таком настроении, да и какому хранителю такое понравится? А Писатель испытывал упадок сил все чаще. А ведь совсем недавно он был абсолютно другим – энергичным, подтянутым, жизнерадостным, элегантным, уверенным в себе… Неужели тот человек исчез навсегда? Это меня ужасает! Ведь я так старался, так много сил вложил в эту свою работу… Ох, простите, я начал свой рассказ, забыв представиться! Будем знакомы – ангел-хранитель Писателя. Тот самый, кто сопровождал Алексея на протяжении всего его жизненного пути, делил с ним все его печали и радости, знал обо всех его тайных мыслях и желаниях, кто вместе с ним переживал открытия и разочарования, кто вместе с ним – и теперь я могу этого не скрывать – создавал его прекрасные произведения: вдохновлял, подсказывал идеи, мысли и образы, заставлял садиться за работу, когда лень или рутинные повседневные хлопоты отвлекали от творчества.

Обычно ангелы-хранители находятся в неведении относительно того, какая судьба уготовлена их подопечным. Но в этот раз у нас с Алешей все было иначе. Вам интересно, как и почему так вышло? Имейте терпение, всему свое время. В нужный момент моего повествования вы обо всем узнаете. А пока просто поверьте мне на слово, что это было именно так. Алеша еще не родился – а я, его хранитель, уже знал, что ему предстоит стать не кем-нибудь, а именно писателем. Может быть, даже великим, чье имя навсегда войдет в перечень имен классиков литературы. Ну или, по крайней мере, популярным, таким, чьи книги люди будут читать и перечитывать, находя в каждой строчке, каждом образе, каждом повороте сюжета что-то свое, близкое, важное, на что будет отзываться их душа.

Уже с первых лет жизни Алеши я с радостью наблюдал, что не ошибся в своих прогнозах. Он был прелестным ребенком: пепельные вьющиеся волосы, румяные тугие щечки, большие наивные серые глаза… Больше всего на свете ему нравилось слушать сказки, которые я ему рассказывал, – часами мог сидеть с открытым ртом и слушать. А еще маленький Алеша очень любил книги, которых, благодаря заботе родителей, у него было предостаточно. И когда взрослым некогда было почитать ему сказки или стихи, он сам листал красочные страницы, рассматривал рисунки и сочинял по ним собственные истории. Мне оставалось только радоваться. На своем веку я охранял уже многих людей, все они, как вы понимаете, когда-то были детьми, но никто из моих бывших подопечных не смог бы похвастаться таким богатым воображением, каким обладал этот малыш.

На таком фоне все остальные заботы, связанные с Алешей, выглядели сущими пустяками. Ну да, мальчик бывал иногда чрезмерно впечатлителен, эмоционален и обидчив – но разве не все творческие натуры таковы? Главное, что у него было доброе сердце, а все остальное не так важно… Кроме разве что лени. К сожалению, во всем, что не касалось игр и чтения, маленький Алеша не проявлял особого усердия и любил иногда отлынивать от дела. Особенно это стало заметно, когда мальчик пошел в школу. Но я был начеку и уже с ранних лет не позволял будущему писателю лениться, ведь достичь той славы и успеха, которые были написаны ему на роду, можно было только тяжелым трудом. А лень, как известно, – смертный грех, с ней и душу погубить недолго.

Когда мой будущий Писатель вступил в пору отрочества, мне, конечно, прибавилось работы. Юности часто свойственно совершать необдуманные поступки, которые могут разом переменить судьбу, – и хранителю следовало постоянно быть начеку, чтобы уберечь его от опрометчивого шага. Но мне, признаться, это даже нравилось. Не люблю рутины. Подопечный, в душе которого бушуют бури, мне гораздо интереснее, чем какая-нибудь мещанка, которая всю жизнь думает лишь об обеде, ценах на ситец да ссорах с соседкой. Пускай Алешу метало и швыряло из стороны в сторону, но после долгих и мучительных сомнений он все-таки сделал правильный выбор жизненного пути и поступил в тот вуз, где можно было получить знания и умения, необходимые писателю. Тогда, во время учебы в университете, он и начал создавать свои первые книги, а я помогал ему во всех задумках и начинаниях как только мог.

Бурные страсти и душевные метания привели к тому, что в двадцать два года мой подопечный женился, а к двадцати трем уже сделался отцом. Не могу сказать, что я был рад этому событию, мне казалось, что он несколько поторопился начать семейную жизнь. Но изменить я ничего не мог – ведь мы, ангелы-хранители, не так уж властны над людскими судьбами, как думают об этом люди. Мы способны иногда подвести человека к благому решению, помочь ему самому отказаться от своих же дурных намерений или отклонить от него опасность, но этим все наши возможности ограничиваются. Свою жизнь со всеми испытаниями, счастьем и горестями каждый человек переживает сам – а мы лишь наблюдаем за ним и радуемся или печалимся в зависимости от того, что за выбор сделал наш подопечный. Мой, например, решил рано жениться на девушке, которую, собственно, даже и не любил. Ну что же, это было его право. К моему удивлению, рождение первенца сильно изменило его – недавний бунтарь превратился в наседку. Откуда только в нем взялись такие терпение, внимание, забота? Иногда мне даже казалось, что он перегибал палку: упоение отцовством уж слишком размягчало его. Он просыпался по ночам при малейшем шорохе, доносящемся из колыбели малыша, и потом долго сидел над ним с влажными от счастья глазами, погружаясь в новое для него чувство. Это становилось похоже на рабство. И раб был счастлив, что он раб.

Меня это совсем не устраивало. Я поведал свои сомнения хранителю его сынишки, но тот лишь посмеялся и напомнил мне, что чрезмерной любви не бывает и мы, ангелы, должны в таком случае радоваться, а не наоборот. Но я не был с ним согласен. Я жаждал для своего подопечного совсем другого. В этом человеке, согласно Книге Судеб, были заложены большие страсти, которые, как мне казалось, затухали под мягким грузом каждодневной семейной идиллии прямо на моих глазах. Алексей не имел права так отдаваться одному чувству, это обедняло его, отрывало от главного дела жизни – написания книг…

Однако я вынужден извиниться перед моими читателями за то, что начал свое повествование совсем не с того, с чего следовало. История жизни Алексея еще будет поведана вам на этих страницах, и достаточно подробно, – но не сейчас, а со временем. Ведь Алексей – седьмой по счету мой подопечный. И, стало быть, рассказывать свою историю мне нужно начиная не с него, а с самых истоков моей собственной биографии.

Наверное, по логике жанра, я тоже должен был бы изложить свою историю с самого начала. Поведать о своем появлении на свет Божий, о первых робких шагах в Светлом Мире, о долгом, серьезном и вдумчивом обучении в школе ангелов и так далее. Однако я не буду этого делать по многим причинам. В том числе и потому, что мне самому не слишком-то интересно вспоминать тот период моей жизни. В то время я был таким же, как и все, – самый что ни на есть заурядный ангел-ученик, которых у Всевышнего тысячи, а то и миллионы. Правда, Иволга, моя подруга, уверяет, что уже тогда я резко выделялся среди других – и незаурядным образом мыслей, и склонностью к творчеству, и твердостью характера… Но я не слишком-то доверяю ее словам, во всяком случае, когда речь идет обо мне. Ведь Иволга меня любит, а любовь, как известно, лишает способности быть объективными не только людей, но и ангелов. Я-то сам хорошо знаю, что ничем не выделялся из толпы своих товарищей. Разве что фантазией: я так любил представлять себе что-то и рассказывать об этом, что меня прозвали Мечтателем.

С позволения читателей, я опущу в повествовании весь период своего взросления и обучения и начну рассказ сразу с того момента, как окончил школу ангелов. В то время я, как и все другие выпускники, жаждал как можно скорее приступить к той почетной и интереснейшей работе, к которой нас все это время готовили, – опеке человеческих душ. И когда этот торжественный миг наконец настал, я готов был почувствовать себя счастливейшим из всех творений Всевышнего… И почувствовал бы, если б не Иволга. Так уж вышло, что моя подруга не могла быть удостоена чести охранять души. Ее ожидала скучная рутинная работа в Небесной Канцелярии, и мысль о предстоящей разлуке со мной ее очень печалила. Я, как мог, утешал Иволгу, но мысли мои были уже далеко. Всем своим существом я рвался на Землю… Куда вскоре и отправился, полный самых радужных надежд.

История первая, произошедшая со мной в годы 1652–1677-й от Рождества Христова

Прибыв на место назначения – на окраину большого портового города, я ожидал появления своей подопечной на свет с огромным нетерпением… Чего, увы, никак нельзя было сказать о ее матушке. Моей Эльзе предстояло стать четвертым ребенком в семье – а если быть точным, то седьмым, потому что два ее брата и сестра умерли совсем крошками. И, как ни печально это признавать, родители давно уже не радовались прибавлению в своем семействе. Хранитель матушки Эльзы рассказывал мне, что еще каких-то десять лет назад его подопечная была хорошенькой хохотушкой, вышедшей замуж, вопреки желанию своей семьи, по любви, за рыбака, самого красивого парня в округе, но, увы, далеко не самого богатого.

Чему тут удивляться: разрастающейся на глазах семье пришлось очень нелегко. Жили родители Эльзы в бедном домишке с прохудившейся крышей, отчаянно мерзли каждую зиму, потому что денег на дрова или уголь не было, и жалкую печурку топили хворостом, который дети собирали в близлежащем лесу. Отец Эльзы ловил рыбу в море, мать, быстро увядшая и состарившаяся, продавала улов на базаре и нередко возвращалась домой ни с чем – то улов был слишком мал, то торговля не задалась, а то, случалось, какой-нибудь стражник возьмет да и отберет всю корзину с рыбой. В такие дни детям ничего не оставалось, как лечь спать голодными. А если добавить к этому тяжелый труд по дому – Эльза, как старшая дочь, рано начала помогать матери и сидела с младшими, пока родителей не было дома, – то можно представить себе, как тяжело было начало ее жизни. Глядя на измученную, вечно голодную, худую, как щепка, девочку, я обливался слезами и клялся себе, что обязательно сделаю Эльзу счастливой. Тогда я был молод, неопытен и считал, что смогу стать самым замечательным хранителем со времен Сотворения мира, если буду исполнять желания своей подопечной. Кому, как не ангелу-хранителю, знать, о чем мечтает тот, кого он оберегает! А Эльза в ту пору мечтала во сне и наяву лишь об одном – досыта поесть. И для начала я сделал так, чтобы владелец харчевни взял ее к себе в помощницы. Там, конечно, тоже приходилось работать не покладая рук, но, по крайней мере, при харчевне Эльза всегда была сыта. И, надо сказать, это необычайно пошло ей на пользу. Девушка повеселела, пополнела и к шестнадцати годам сделалась настоящей красавицей. На нее заглядывались не только местные парни из таких же, как у нее, простых семей, но и горожане побогаче и познатнее. Не проходило и дня, чтобы кто-нибудь из них не намекнул Эльзе, что готов заплатить за ее любовь. Зная, как мечтает моя девочка о сытой и счастливой жизни, я заволновался. Большим умом и дальновидностью Эльза не отличалась, ей ничего не стоило, польстившись на обещания, сделать неосторожный шаг – и тогда вся ее жизнь могла быть погублена, еще не успев начаться.

Чтобы уберечь свою подопечную от падения и позора, я помог ей выйти замуж за состоятельного вдовца. Поставщик провизии для королевской армии увидел в харчевне юную красотку и буквально потерял покой и сон. Естественно, родители были рады-радешеньки такой выгодной партии для дочки, а уж подружки Эльзы – те и вовсе еще долго после свадьбы ходили зелеными от зависти. И моя семнадцатилетняя подопечная с охотой отправилась под венец, даже несмотря на то, что ей гораздо более по сердцу был молодой оружейник с соседней улицы, а вовсе не краснолицый обрюзгший ревнивый жених с бородавкой на носу, старше ее на двадцать шесть лет.

Сначала я только радовался за Эльзу – она казалась весьма довольной своей судьбой. Ее супруг обеспечивал снедью не только королевскую армию, но и, конечно, родной дом, и его молодая женушка с утра до ночи могла теперь только и делать, что поглощать разные яства. А поесть она любила пуще всего на свете. Ей это доставляло такое огромное удовольствие, что я, признаюсь, не переставал удивляться. Уже тогда, впервые прибыв на Землю, я знал, что редкий человек отказывает себе в телесных радостях, но никогда не думал, что можно поглощать еду столь часто и в таких безумных количествах. И, конечно, от такого обилия трапез Эльза очень быстро стала поправляться. Первое время это шло ей только на пользу, она наливалась и хорошела. Но вскоре молодая женщина начала скучать – жизнь в замужестве оказалась не такой уж счастливой. Дети мужа от первого брака, особенно дочери, невзлюбили новую супругу отца и при всяком удобном случае старались ей досадить. Экономка, ведавшая в доме хозяйством, была вредной и прижимистой, Эльзе приходилось препираться с ней целыми днями. Но более всего моя девочка страдала от своего супруга, его безумной ревности, скверного характера и грубых однообразных ласк. Ее растущее прямо на глазах тело жаждало чего-то совсем другого. Бесстыдные образы, в которых присутствовали статный оружейник и другие красивые молодые мужчины, все чаще стали посещать Эльзу в ночных и дневных видениях. Но, опасаясь гнева мужа, молодая женщина не решалась воплотить свои грезы в жизнь – и оттого только ела, ела и ела. Казалось, еда – единственное, что радует ее в этом мире. Сначала я просто жалел ее, затем почувствовал досаду. А потом стало невообразимо скучно. От одной мысли, что мне предстоит наблюдать подобную картину еще долгие годы (на тот момент Эльзе было всего девятнадцать лет), на меня накатывала зеленая тоска…

И я начал фантазировать, пытаясь представить себе, как иначе могла бы сложиться ее судьба, что любопытного могло бы в ней произойти, что дало бы Эльзе прожить насыщенную интересную жизнь, которая не сводилась бы только к завтракам, обедам, ужинам и перекусам между ними. В те времена сосредоточением всех главных событий были королевские дворцы – именно там бурлили страсти, плелись интриги и вообще происходило все, достойное внимания. Как бы сделать так, чтоб Эльза оказалась во дворце? Устроить ее туда прислугой – кухаркой, посудомойкой, камеристкой? Исключено. Супруга поставщика провизии для королевских солдат не станет заниматься такой неблагодарной работой. Но и во фрейлины Эльза точно не годилась, так как не отличалась благородным происхождением. Оставался один путь – стать фавориткой. И лучше всего, конечно, фавориткой короля. А почему бы и нет? При ее-то сочной, чувственной и одновременно какой-то уютной красоте… И даже то, что она дочь рыбака, не должно помешать.

Я навел справки через знакомых ангелов и выяснил, что чаще всего в королевскую опочивальню красотки попадают из спальни его ближайшего советника, славящегося своей неутолимой страстью к прекрасному полу. Такой вариант меня очень устраивал. Оставалось только свести Эльзу и советника – и роль королевской фаворитки у нас в кармане. Уж не пройдет моя красавица, не замеченная самим, не пройдет! Очень уж она привлекательна… А что, если сразу, напрямую?.. Нет, пожалуй, через советника будет все-таки надежнее.

Мои мечты были слишком хороши, чтобы оставаться мечтами. Я и сам не заметил, как перешел от фантазий к вполне конкретному построению планов. Меня немного смущала их дерзость, и иногда я задумывался, что Наверху, пожалуй, могут и не одобрить моего поведения… Но я утешал себя тем, что, во-первых, желаю своей подопечной только добра. А во-вторых, как часто повторяли нам в школе ангелов, обмануть Судьбу еще никогда никому не удавалось. Так что если Эльзе предназначено стать любовницей советника или фавориткой короля – она станет ею с моей помощью. А коли ей уготовлена другая участь, то мои действия просто ни к чему не приведут, вот и все.

Успокоив себя подобным образом, я приступил к осуществлению своих планов. Сколько же сил и времени положил я на сближение дорог короля и дочери рыбака! Один раз даже отвел от советника бешеную лисицу, рискуя получить выговор от архангела. Уж как тогда был мне благодарен зазевавшийся хранитель советника, такой же молодой и неопытный, как я. Но все оказалось напрасно. Через несколько месяцев королевский советник был убит во время народного восстания каким-то озлобленным крестьянином. Будь то просто несчастный случай, можно было бы как-то спасти его еще раз, но в так называемые исторические события нам вмешиваться категорически запрещено. Правда, мне так и неизвестно, оставил ли этот человек какой-нибудь след в истории…

После гибели советника я впал в отчаяние. И к чему теперь была та дорога, которую я выстилал для моей девочки? Так и не узнала она, как страстны и горячи ласки советника, как мягка и сладка постель короля. Не успели сойтись их пути, не успели! Меня этот неожиданный поворот, как говорят люди, выбил из колеи тогда. Все стало сразу неинтересно: и притягивающая красота жены поставщика армии Их Королевского Величия, и ее бесстыдные сны, и тот хрупкий мостик, который я буквально ткал из слов, поступков, маленьких незначительных случаев, сводя воедино пути ее и короля… Там были такие тончайшие нити!.. Мой труд был непрост и так не похож на обычную рутинную работу. Я испытывал такие взлеты души, такое вдохновение! Я парил над своей задумкой, ощущая себя творцом. И когда все рухнуло, надо признаться, потерял к опекаемой мною дочке рыбака всякий интерес: молодость и красота – быстро проходящие ценности, тем более если обедать и ужинать по десять раз в день, как моя Эльза. На новый виток интриги у меня просто не хватило бы ни времени, ни сил.

Тогда-то я и понял, почему обжорство считается одним из смертных грехов, от которых нужно оберегать человеческую душу. Но было уже поздно. И не только потому, что Эльза совсем располнела. К тому времени чревоугодие уже было не единственным грехом, лежащим на ее душе: уже две недели, как моя подопечная преодолела свой страх перед мужем и вовсю миловалась с лупоглазым здоровяком-офицером. Как я уже говорил, Эльза была женщиной простодушной, и ни хитростью, ни особым умом похвастаться не могла. Стоит ли удивляться, что вскоре она допустила оплошность, которая стала для нее роковой?

Как-то вечером ревнивый поставщик, вернувшийся домой в неурочное время, застал свою пышнотелую жену за примеркой жемчужного ожерелья, которого никогда ей не дарил. Неверная красавица была задушена так быстро, что новоявленный душегуб сначала даже подумал, что она притворяется, и стал в приступе гнева пинать ее ногами, призывая встать. На тонком холсте сорочки отпечатались следы его грубых башмаков… Но душа ее была уже далеко. Я проводил ее на Небеса, где Эльзу ждал Высший суд, а меня – не менее строгий разбор моего собственного поведения.

Признаюсь, я был почти уверен, что мне никогда больше не поручат кого-то охранять, ведь за недолгую жизнь Эльзы я успел многократно проштрафиться. Иволга подбадривала меня, уверяя, что все только к лучшему, но я никак не хотел мириться с этой мыслью. Мне слишком понравилось пребывание на Земле, а особенно те моменты, когда я фантазировал о дальнейшей участи подопечной и пытался претворить свои планы в жизнь. Я всей душой жаждал еще раз пережить тот восторг, то ощущение душевного полета, которое испытывал, придумывая судьбу Эльзы. Служба в Канцелярии, которая обычно ждала не оправдавших доверие ангелов, совсем не привлекала меня, так как, конечно, не позволила бы переживать нечто похожее…

Поэтому на Совете я оправдывался изо всех сил, приводя все возможные доводы и всем своим видом показывая, как глубоко и горячо раскаиваюсь. И мне повезло! Наказание, конечно, последовало, но не такое суровое, каким могло бы быть. Меня не отлучили от работы на Земле навсегда, а пообещали со временем дать еще один шанс, хоть и не сразу, а через несколько человеческих веков.

Глава 4

Алексей. Картина вторая

Годы 1982–1992-й

Старенький ковер-гобелен с оленями над продавленным диваном, обеденный стол-книжка с уродливой черной лампой на нем, в углу не то комод, не то шкаф – сверху стеклянные, снизу деревянные дверцы. Там, за стеклом, хрустальные рюмки вперемешку с книгами, которые, похоже, не так уж часто берут в руки. Рядом обшарпанный монстр, гордо именуемый в доме гардеробом, в соседнем углу грубая тумба с большим мутным зеркалом да пара потертых неудобных кресел с деревянными подлокотниками.

Именно так выглядело помещение, в котором Алексей Ранцов провел первые двадцать с небольшим лет своей жизни. В те времена такая обстановка была самой что ни на есть обычной. Мало кто из его одноклассников был счастливым обладателем собственной комнаты, большинство, как и он, ютились с родителями, братьями-сестрами и бабушками-дедушками в одно-двухкомнатных квартирах. Соответственно выглядели и комнаты, где у детей подчас вообще не было своего угла, только кровать. И вообще, все во всех домах было примерно одинаковым: и планировка квартиры, и обои, и сама мебель, и ее расположение. Перефразируя классика, можно сказать, что все комнаты семидесятых-восьмидесятых годов похожи друг на друга, в то время как каждая нынешняя комната смотрится по-своему. Каламбур, конечно, сомнительный, но так и просится на язык.

А как жалки и наивны были попытки внести в это типовое убожество нотку уюта: на настольную лампу Алеша повесил вымпел с олимпийским мишкой, с боковой стенки гардероба улыбалась стюардесса, вырезанная из прошлогоднего календаря, на трюмо стояла ваза с засушенными цветами – ярко-оранжевыми китайскими фонариками, больше похожими на бутон, чем на цветок. Странно, но Алексей, похоже, ни разу не видел эти цветы живыми.

Сейчас ему казалось, что жить в такой комнате просто невозможно, а ведь тогда он был почти счастлив. Во всяком случае, более или менее доволен своей жизнью.

Родители Алеши познакомились и поженились по меркам тех времен довольно поздно. Ко дню свадьбы папе уже минуло сорок лет. В молодости, вернувшись из армии, он почти сразу женился, но непродолжительный брак оказался столь неудачным, что после развода отец зарекся когда-либо еще раз надеть на палец обручальное кольцо. Долгое время он оставался верен своему обету безбрачия – но годы шли, а Григорий Ранцов не молодел. Здоровье начало ухудшаться, и все чаще, вернувшись с завода (он был мастером в слесарном цеху), Григорий подумывал о том, что хорошо бы возвращаться не в пустую, холодную и темную квартиру, а в теплый уютный дом, где его ждут, где вкусно пахнет из кухни и где дети радуются приходу отца. Он стал оглядываться вокруг и вскоре заметил в заводской бухгалтерии симпатичную женщину в том возрасте, в котором представительницы прекрасного пола уже обычно расстаются с мечтами о принцах на белых конях. Валя охотно согласилась стать женой непьющего и работящего Григория. Не прошло и года, как в семье Ранцовых случилось прибавление. Сына назвали Алексеем, в честь покойного отца Валентины.

Несмотря на то что мальчик был поздним, долгожданным и очень желанным для обоих родителей, сына Ранцовы не баловали. Но всей душой любили – а это самое главное. Психологи утверждают, что шансы стать счастливыми людьми для нелюбимых детей не слишком велики; чтобы достичь этой цели, им приходится потратить массу усилий. В то время как те, кто с рождения ощущал тепло и заботу, могут быть счастливы изначально, просто потому, что появились на свет. Так было и с Алешей. Конечно, и его наказывали за проступки, конечно, бывало, что и он ссорился с родителями и обижался на них – но никогда, даже в самые трудные моменты, у него не возникало и тени сомнения в том, что и для матери, и для отца он всегда был, есть и будет самым родным, самым дорогим на свете человеком.

Так и проходило детство Алексея, ничем особенным не отличавшееся от детства миллионов его сверстников. Игры во дворе, учеба в школе, летний отдых на даче да книги. Читать Алексею всегда нравилось, он запоем глотал Жюля Верна, Фенимора Купера, Майна Рида, Александра Дюма и Луи Буссенара – а потом, подобно многим своим сверстникам, сочинял сам для себя похожие на прочитанные книги истории, героем которых был он сам, лично. Иногда он рассказывал эти истории приятелям по дачной компании, и тем они нравились.

В шестнадцать лет Алеша, как и многие люди в этом возрасте, считал себя очень мудрым и опытным. Он не сомневался, что знает о жизни абсолютно все, и готов был с вдохновением оратора и подходом философа часами обсуждать мироустройство, тем более что подходящий собеседник всегда был под рукой. С Борей Звягинцевым они дружили с первого школьного дня и за десять лет поссорились один-единственный раз, в шестом, кажется, классе. Что они тогда не поделили, никто из них не помнил, но после примирения дружба окрепла, и стало ясно – это навсегда.

В школе Борис заслуженно считался творческой личностью. Еще в младших классах он начал сочинять наивные и часто нескладные стихи и сказки, в которых, однако, как выразилась на родительском собрании учительница литературы, «уже чувствовалась индивидуальность и творческая одаренность». Естественно, такие способности сразу же принялись эксплуатировать. До самого выпускного вечера Борька был бессменным редактором общешкольной стенгазеты, и ни один праздник, будь то День учителя, 8 Марта или 9 Мая, не обходился без написанных им приветствий и «монтажей» – этим техническим словом в то время почему-то называли выступление нескольких участников, по очереди читавших торжественные стихи. Творить на заказ Боре не нравилось, но даже это не отбило в парне охоту к писательскому делу. Он продолжал сочинять и к старшим классам уже успел попробовать себя во всех жанрах – от эпиграммы до саги.

Однажды зимним вечером друзья сидели по-турецки на потертых красных креслах в квартире Алексея. В плохую погоду они часто проводили время именно здесь. У Бори дома была бабушка, обладавшая удивительно чутким для ее лет слухом и чрезвычайно интересовавшаяся жизнью внука, особенно его секретами – а родители Алеши целыми днями пропадали на работе, и потому у Ранцовых ребятам никто не мешал. В тот вечер друзья говорили о будущем. Тема была весьма актуальной – до выпускных экзаменов уже рукой подать, а «хорошист» Ранцов так и не определился, в какой вуз он будет поступать. Интересовало и привлекало многое, но выбрать из этого что-то одно и конкретное представлялось невозможным.

– Тебе-то хорошо, – заявил хозяин гостю, – у тебя с выбором профессии давно все ясно. Литинститут имени Горького или в крайнем случае филфак МГУ. А вот что делать мне?..

– Ну, допустим, насчет меня ты ошибаешься, – отвечал друг. – Я не пойду в Литературный, а буду поступать в МАМИ.

– Ты? В МАМИ? – Алексей был изумлен. – С чего это вдруг?

– Ну, мы с родителями так решили, – пожал плечами Борька. – У отца там приятель преподает. Предки правильно говорят: писатель – это не профессия. То ли дело инженер! Да и ездить не так далеко – на метро с одной пересадкой меньше сорока минут получается.

– Но ты же чистый гуманитарий! – недоумевал Алеша. – Зачем тебе в Автомеханический, что там делать? Там же сплошные математика и физика, как ты их сдашь?

– Так я же говорю – папин друг поможет. Мне уже репетиторов наняли…

Боря отвечал как-то неохотно и при этом не смотрел на приятеля, а не отрывал взгляда от незашторенного окна, за которым сыпалась мелкая снежная крупа. И Алеше, давно и хорошо знавшему друга, несложно было догадаться: тут что-то не так. Похоже, Борька совсем не в восторге от подобного варианта развития событий. Почему же он смирился? Может, родители надавили?

– Все равно не успеешь подготовиться, – стал прощупывать почву Алексей. – Всего несколько месяцев осталось. Завалишь экзамены.

– Ну, положим, в Литературный я бы тоже экзамены завалил… – вяло парировал Боря.

– Почему? У тебя всегда одни пятерки за сочинения!

– За сочинения у меня всегда пять/три, не забывай. В лучшем случае – пять/четыре. Грамотность хромает… А в гуманитарных вузах русский язык надо знать о-го-го как!

Но Алешу все эти аргументы не убеждали.

– Все равно надо попробовать! Пошли что-нибудь из своих произведений на творческий конкурс в Литературный.

Друг снова пожал плечами. Помолчал и нехотя пробормотал:

– Да я уже.

– Что – уже? – не сразу понял Алеша.

– Уже послал. Три рассказа и повесть. Ту, фантастическую, помнишь, про путешествие в будущее на машине времени?

– Помню, конечно. Классная! И что же?

– Что-что… Позавчера прислали отзыв, что, мол, есть интересные моменты и свежие эпитеты, но в целом рассказы сырые и требованиям не удовлетворяют, композиция хромает, все такое… А повесть вообще никуда не годится, потому что вторична.

– Что значит – вторична?

– Ну как бы это тебе объяснить… Неоригинальная, что ли. Они считают, что я просто подражаю нашим и зарубежным фантастам, не внося ничего своего. Эх, Лешка! Не быть мне писателем никогда…

От сочувствия другу, который так глубоко и сильно переживает, у Леши даже заболело сердце. С ним такое бывало от сильных эмоций: понервничаешь, например, на уроке – и вдруг как кольнет в груди. Мама даже врачу его показывала, но врач объяснил все это подростковым возрастом. Мол, бывает такое, еще несколько лет – и все пройдет.

– Ну прям уж и никогда! – кинулся утешать друга Алексей. – Нельзя так легко сдаваться, Борька! Не получилось в Литературном – попробуй другие варианты.

– Ну уж нет! Еще раз получить по морде? Увольте! Хватит с меня. Я знаешь как позавчера психовал? Даже были мысли руки на себя наложить.

Алексей внимательно посмотрел на приятеля, и тут его словно осенило: «Вот в чем дело! Он просто боится. Боится еще одной неудачи. Надо бы поддержать его, но как?»

– Слушай, Борька, а давай поступать вместе? – Он сам не знал, как слетела с его языка эта фраза.

– Куда это? В МАМИ? – не понял тот.

На миг – всего лишь на миг! – Алеша задумался. Вообще-то Автомеханический – это чертовски интересно, тут Борька прав. Как здорово было бы самому делать красивые современные машины, такие, как показывают в зарубежном кино!.. Автомобили всегда очень привлекали обоих друзей, они могли часами говорить об этом, особенно в последнее время, когда уже выучили на УПК основы автомеханики и вождения и отец Алексея стал иногда разрешать им поездить на его «Жигулях». Но в тот момент, решил Алеша, машины были не главным. Самым важным казалось спасти друга, не дать пропасть его таланту.

– Нет, не в МАМИ, – возразил он, – а… Где там еще, кроме Литературного, учат на писателей? На журфак МГУ, к примеру.

Борис только присвистнул:

– Скажешь тоже… Туда без блата ни за что не попасть. И потом, я узнавал, чтобы на журфак поступить, обязательно надо печатные работы иметь.

– Какие еще печатные работы?

– Ну, публикации. Статьи какие-нибудь в газетах, в журналах… А кто меня печатать будет, кому я нужен?

– Придумаем что-нибудь. Другие абитуриенты ведь откуда-то берут их, эти печатные работы? Значит, и мы с тобой можем.

Боря вперил в него удивленный взгляд:

– Лешка, но тебе-то зачем это надо? Ты ведь к сочинительству ни сном ни духом…

– А просто так. За компанию. Я ведь так и не решил, куда буду поступать, а вдвоем намного веселее.

– Ну-у… Я не знаю… – заколебался Борис, но Алеша, хорошо знавший друга, уже понял по его глазам, что тот согласен. Более того, очень рад такому предложению.

Вопрос с публикациями решился на удивление легко. Не прошло и нескольких дней, как друзей вызвала к себе завуч по учебно-воспитательной работе. Выяснилось, что ей позвонили из редакции многотиражки завода, который шефствовал над школой, и попросили прислать кого-нибудь из толковых ребят, кто может быстро сделать репортаж о новогодних елках в заводском клубе.

– Справишься, Звягинцев? – строго спросила завуч. – Ну а ты, Ранцов, поможешь товарищу?

Друзья молча и абсолютно синхронно, точно слаженный дуэт мимов, кивнули головами. Ходить на елки, наблюдая за веселящейся малышней, и с самым серьезным видом, как настоящие корреспонденты, брать интервью у их родителей и артистов, развлекающих детвору, ребятам очень понравилось. Сначала они немного смущались, было неловко подойти и заговорить с незнакомыми людьми, но потом ничего – вошли во вкус. И даже получили от исполнителя роли Деда Мороза по подарку – красной пластмассовой коробке в виде кремлевской башни, полной конфет. Ребята для приличия поотнекивались, но потом все-таки подарки взяли.

А в первые же дни после каникул Алексей увидел свою и Борькину фамилии на листе пахнущей свежей типографской краской настоящей газеты. И ошалел от счастья.

– Молодцы, ребята! – Высоченный и тощий, как жердь, редактор многотиражки пожал приятелям руки. – С почином вас, так сказать! Знаете, для первого раза очень неплохо! Слушайте, а может, вы мне и спортивный репортаж сделаете? У нас в следующие выходные лыжная гонка намечается.

После лыжной гонки был День Советской Армии, потом Международный женский день, потом Всесоюзный коммунистический субботник, потом 9 Мая… Таким образом, к концу учебного года у ребят уже собралась целая подборка – три совместных статьи и по четыре самостоятельных на каждого. Более чем достаточно для творческого конкурса на факультете журналистики.

Во втором полугодии друзья приналегли, как тогда говорилось, на учебу – и результаты превзошли все ожидания. У Борьки средний балл аттестата вышел четыре с половиной, Алексей и вовсе окончил школу практически с одними пятерками, еще чуть-чуть – и была бы медаль.

Борис воспрял духом и, похоже, уже не сомневался в успехе. Алеша, напротив, был практически уверен, что у него ничего не получится. Куда уж ему, сыну простого рабочего и бухгалтерши, тягаться с этими нагловатыми мальчиками и девочками в заграничных фирменных шмотках, заполнявшими коридоры старого здания университета на проспекте Маркса! У него ведь нет ни блата, ни таланта, как у Борьки. Конечно, он не поступит, тут и надеяться нечего.

Однако результаты сочинения оказались более чем неожиданны: Ранцов – «хорошо», Звягинцев – «неудовлетворительно». Именно так, и никак не наоборот. Чтобы разобраться, в чем дело, потрясенным абитуриентам пришлось отстоять немалую очередь из собратьев по несчастью.

– У вас, Звягинцев, неплохое сочинение, – сказала представитель апелляционной комиссии. – Интересный взгляд на проблему, полностью раскрыта тема, приведены сравнения с другими произведениями, используются цитаты из критиков. Но вот русский язык никуда не годится! Три орфографические ошибки и пять синтаксических. А мы, согласно правилам, за одну ошибку снижаем оценку на балл. Чего же вы хотите?

У Алексея, как выяснилось, ни единой ошибки в тексте не было. И содержание сочинения также «соответствовало всем стандартам».

– Почему же тогда «четыре», а не «пять»? – удивился Борька.

– Потому что это Московский университет, – объяснили им. – Да к тому же факультет журналистики. Чтобы получить здесь «пять» за сочинение, нужно представить, по меньшей мере, «Войну и мир».

На обратном пути приятели еще раз зашли взглянуть на вывешенные в фойе оценки за сочинение. Судя по ним, в этом году на журфак поступало как минимум три Льва Толстых.

– Блатные! – махнул рукой Алеша. – Ты не расстраивайся, Борьк, на будущий год…

– Нет! – покачал головой приятель. – Никакого будущего года! Иду забирать документы. Хорошо, что в универе экзамены в июле, а не в августе, как в других вузах. Еще успею в МАМИ.

– Да погоди ты! – Алексей еще раз попытался уговорить друга. – Может, все-таки попробуешь еще раз? Ты ведь родился в сентябре, у тебя есть еще в запасе год до армии…

Но Борис был непреклонен. И в то же лето поступил, хоть и с трудом, в Автомеханический, видимо, помог знакомый отца. А Алексей продолжал сдавать вступительные экзамены, и они давались ему необыкновенно легко. И по русскому, и по английскому, и по истории он получил твердые пятерки. Конечно, он готовился, но успех зависел не только от этого. В тот год Алеша на собственном опыте понял, насколько справедлива поговорка «экзамен – это лотерея». Все три раза ему ну просто поразительно везло с билетами. Все три раза доставалось именно то, что он лучше всего знал, просто чудеса какие-то! В итоге общая сумма баллов – двадцать четыре, включая аттестат, – была стопроцентно проходной даже для МГУ. Никто из знакомых не верил в подобное стечение обстоятельств, подозревали, что родители Алексея дали взятку кому-то в приемной комиссии. Но факт оставался фактом: в 1983 году Алеша Ранцов стал студентом факультета журналистики МГУ.

Учиться было нелегко, ведь по большому счету он никогда не занимался литературой и языками настолько серьезно и глубоко, как этого требовал университет. Читал он, конечно, много, но в основном это была познавательная, развлекательная и приключенческая литература. Алеше всегда казалось, что представления о классиках в рамках школьной программы достаточно. И если ты, не жульничая и не пропуская страницы, прочел «Преступление и наказание» и «Поднятую целину», то ты уже знаешь литературу. Оказалось – ничего подобного. Вдруг выяснилось, что в разные эпохи и в разных странах творило еще несметное количество писателей и поэтов, даже имена которых были ему незнакомы. В придачу к ним существовали критики и литературоведы, чьи труды тоже надо было изучать. И все это сочеталось с теорией журналистики и историей КПСС, иностранными языками и физкультурой, официальной общественной жизнью и веселыми неформальными посиделками.

Словом, университет занимал все время. Но, несмотря на это, Алексей еще целых полтора года поддерживал отношения со школьным другом. Наверное, так продолжалось бы и дальше, если бы жизнь не подкинула банальную проблему – между давними приятелями произошла размолвка из-за девушки.

Девушку звали Галина. Она тоже училась на журфаке, только на курс старше Алексея. Он влюбился в нее далеко не сразу, хотя встречал в университетских коридорах почти каждый день и давно уже оценил ее стройную фигурку и хорошенькое личико. Так бывает довольно часто, почему – никто не знает, как говорится, «тайна сия велика есть». Возможно, у него так бы никогда и не возникло желания узнать ее ближе, если бы не тот сон. Однажды Алеше приснилось, как они качаются на больших деревянных качелях в цветущем саду. Вверх – вниз, вверх – вниз. К облакам – к цветам – снова к облакам. А как она смеялась в том сне! Как прижималась к его плечу… И ведь странно, объективно, при оценке на трезвую, бодрствующую голову, в этом сне не было ровным счетом ничего сексуального, ничего даже отдаленно напоминающего чувственные сцены, которые регулярно снятся всем здоровым молодым людям. Но в то же время ощущение от сна было настолько эротичным, волнующим и буквально волшебным, что, проснувшись, Алеша долго не мог унять сердцебиение. Ему казалось просто нереальным, что до этого момента он как-то существовал, не думая о том, что на свете есть она. Любовь, мгновенно переполнившая его, была так велика, так стремительно росла где-то внутри, что вскоре он чувствовал себя слишком ничтожным для хранения такого большого чувства. Хотелось кричать об этом, поведать о своих чувствах всему человечеству. И он начал писать. Это вышло как-то само собой, неожиданно даже для него. Хотя, с другой стороны, кто не марал бумагу, встретив свою первую любовь?

Алексей выплескивал свои чувства на тетрадные листы в клетку и затем наслаждался, перечитывая раз за разом, описаниями ее внешности и одежды, того, как она повернулась, что сказала, что сделала, как улыбнулась, столкнувшись с ним в столовой.

Свою повесть он назвал по-бунински просто и трогательно: «Галя». Выпросил у родителей на день рождения сто рублей, купил в комиссионке старую пишущую машинку «Москва» и кое-как напечатал свое творение в пяти экземплярах через копирку. Последний вышел совсем «слепой». Ни на что особо не надеясь, отнес рукопись в издательство молодежного журнала и даже не расстроился, услышав сухое: «Мы вам позвоним».

Не позвонили. Ни через неделю, ни через месяц, ни через два. Но Алексею это было безразлично. Он наконец решился пригласить Галю в кино и теперь был целиком поглощен развивающимися отношениями со своей избранницей, удивляясь тому, как не похожа получается реальная жизнь на его фантазии. С Галей – героиней его повести – было легко и просто. С настоящей Галиной оказалось невероятно сложно. Она была умна, очень самолюбива и не в меру капризна. Сколько же она нашла у влюбленного Алеши изъянов, сколько предъявила ему обвинений! Все, что он делал, было ненужно, неправильно и нелепо. Зато все, чего он не делал, оказывалось просто необходимым.

Он постоянно путался и сбивался, пытаясь ей угодить. Страшно обижался, когда она его унижала. А когда снисходила до примирения, любил ее еще больше. А Галя вела себя по весьма распространенной схеме, которую девушки называют «пойди сюда – пошел отсюда». Ей, очевидно, не очень-то дорог был Алеша, поэтому она не церемонилась с ним. Но и терять поклонника тоже не хотела: стоило ему немного отдалиться, меняла гнев на милость и снова приближала к себе, чтобы вскоре опять оттолкнуть. Через несколько месяцев такого общения Алексей закомплексовал, стал чувствовать себя скованным, тупым и неуклюжим. Давно было ясно, что ни к чему хорошему подобные отношения не приведут, однако он никак не мог найти в себе силы прервать их. И все тянулось, тянулось… Вплоть до его дня рождения, откуда Галина ушла под руку с его лучшим другом Борькой.

Конечно, потом у обоих нашлось какое-то объяснение. Возлюбленная клялась, что ее обольщали весь вечер и она уступила, потому что Алексей никогда так красиво не ухаживал. Борис так вообще утверждал, что он тут ни при чем. Ну, читал девушке свои стихи, ну отправился ее провожать, раз она сама об этом просила. Он же не знал, что у них что-то с Алешей, Лешка же ему ничего не говорил! И вообще она совсем ему не нравится, друг может быть спокоен.

Алексей хорошо знал обоих и оттого поверил Борьке. Но отношения с Галиной не восстановились. Впрочем, их никогда особенно и не было, этих отношений. Ну, держались за ручку, ходили в кино и кафе, ну, целовались. Подумаешь, делов-то!

Умом Алексей понимал, что нет ничего глупее, чем ссориться с лучшим другом из-за несбывшейся любви. Тем более что Борька вообще ни в чем не виноват. Но ум – это одно, а чувства – совершенно другое. Целый месяц Алеша не общался ни с ним, ни с ней и только после этого кое-как пришел в себя.

С Галиной он периодически встречался в университетских коридорах. Она бросала сухое «привет», а чаще просто кивала и проходила мимо с таким видом, словно он ее чем-то ужасно обидел. А вот с Борей они больше не виделись.

Возможно, все было бы иначе, если бы ему снова не приснился сон. Такой же яркий и реальный, как тот, предвестник его любви. Алексей увидел обоих – бывшую возлюбленную и школьного друга – в лабиринтах какого-то большого темного здания, где он заблудился и откуда никак не мог выбраться. Эти двое вышли ему навстречу из-за угла, держась за руки. В первую минуту Алеша обрадовался – его нашли! Сейчас они все вместе выберутся из этого жутковатого места. Но ни Галина, ни Борис словно не замечали его. Друг читал стихи, девушка слушала внимательно, но чуть насмешливо. Такая уж у нее была манера. Она всегда так слушала. Всех. От этого Алексею постоянно казалось: все, что он говорит, – ужасная глупость. Еще ему всегда было непонятно, как ее терпят, например, профессора на своих лекциях? Не очень-то, наверное, приятно иметь на первых рядах (а на другие она не садилась) такую слушательницу! Он уже стал забывать эту ироничную улыбку-усмешку, а сейчас, во сне, вспомнил.

Алеша стоял у них на пути, но они прошли мимо, вернее, сквозь, словно он был создан из воздуха. Друг продолжал читать стихи, а Галина… Она вдруг привстала на носки, притянула к себе его голову и поцеловала. Да как! Алексею никогда не доставалось таких поцелуев.

– Но я ведь тоже пишу! – закричал он им вслед, не помня себя от обиды и отчаяния. – Я написал о тебе целую повесть! Хорошую, удивительную повесть. Я напишу еще!

Они даже не оглянулись на его крик и скрылись за поворотом лабиринта.

Если утро после того, первого, сна стало для Алексея началом новой жизни, то, проснувшись теперь, он захотел навсегда распрощаться со старой. «Я не хочу их видеть, – решил он. – Обоих». Так единственный друг исчез из его жизни на несколько лет. Тогда ему казалось – навсегда.

Алексей чувствовал себя так, словно за месяц стал старше на несколько лет.

«Вот теперь-то я окончательно все понял в этой жизни, теперь я знаю цену всему. И все могу объяснить», – думал он.

Примерно в то же время в его жизни произошло событие, о котором он хотел бы никогда больше не вспоминать – и никак не мог заставить себя выбросить его из памяти. Незадолго до Нового года – дело было на третьем курсе – приятели уговорили его поехать на зимнюю рыбалку. Почему он, никогда не понимавший прелести этого занятия, вдруг согласился отправиться с ними, Алеша и сам не знал. Но так или иначе в то воскресное утро он оказался на льду Истринского водохранилища, где, правда, почти не ловил рыбу, а играл от скуки с дочкой одного из рыбаков, Женей, девочкой лет девяти, со смешно торчащими из-под капюшона короткими белобрысыми косичками. Сначала они просто возились, потом Женя затеяла беготню и умчалась очень уж далеко, в опасное место, где, по утверждениям знатоков, лед был недостаточно крепким. Встревоженный Алеша бросился за девочкой и с ужасом понял, что оправдались худшие прогнозы. Под их тяжестью лед треснул, и оба упали в пролом.

Алексею повезло – он оказался у самого края и довольно быстро сумел ценой неимоверных усилий выбраться из воды, цепляясь за обломанные края, на твердое место. А вот с Женей вышло намного хуже. Несчастная девочка барахталась в черной воде на расстоянии не меньше двух метров от Леши и в безмолвной отчаянной мольбе тянула к нему руку в мокрой розовой варежке. А он… Он просто растерялся, не зная, что делать. Ни палки, ни веревки, ничего другого, что можно было бы протянуть ребенку, поблизости не было, а прыгать опять в ледяную воду уже просто не было сил.

У Леши было странное чувство дежавю – точно случившееся уже когда-то происходило с ним или, по крайней мере, что-то напоминало… Он силился вспомнить, что, но никак не мог.

Ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем подбежали люди, хотя в действительности вся трагедия заняла лишь несколько минут.

– Женька!.. Что с Женей?! – страшно кричал отец.

– Не знаю, – ответил Леша. В сознании вдруг всплыла, как озарение, сцена из недавно прочитанного романа Горького «Жизнь Клима Самгина» – «А был ли мальчик-то? Может, мальчика-то и не было?». Алексей вздохнул и потерял сознание. В себя он пришел уже в больнице, где узнал, что тело девочки вытащили, но помочь ей было уже невозможно.

Никому, ни единому человеку, не рассказал Алексей об этом происшествии и сам мечтал бы о нем забыть – но мокрые косички, полный ужаса и мольбы взгляд голубых глаз и эта проклятая розовая варежка вечно стояли перед глазами…

Необходимо было отвлечься от навязчивых воспоминаний, на что-то переключиться. И Леша вновь вернулся к литературе. Второе произведение создавалось не так легко, как первое, проблема была не в том, чтобы подбирать слова – они по-прежнему лились рекой, а в том, что он сначала не знал, о чем именно писать, и долго мучился в поисках сюжета.

Впрочем, идеи подсказывала сама жизнь. На дворе была середина восьмидесятых – время перемен, крушения казавшихся незыблемыми устоев. И Леша просто стал записывать в свое новое произведение все то, что происходило – с ним самим, с его друзьями, со страной… Рукопись получилась солидной, страниц в триста пятьдесят. Знакомой дорогой двадцатилетний Алеша Ранцов снова отправился в издательство молодежного журнала.

Едва он назвал свою фамилию, как редактор по работе с авторами, немолодая уже женщина с массивной прической из рыжеватых, явно крашенных хной, волос, дородная и величественная, точно актриса Малого или Художественного театра, наморщила лоб, явно пытаясь что-то вспомнить.

– Ранцов, Ранцов… Почему мне так знакома ваша фамилия? Вы ведь еще не печатались у нас? Постойте-постойте! А не ваша ли это повесть, – она порылась в многочисленных бумажках на столе и наконец нашла нужную, – «Галя»?

– Моя… – растерялся Алеша. – А что?

– Милый вы мой! – всплеснула руками женщина. – Так мы вас уже несколько месяцев ищем и найти не можем! Вы же забыли оставить свои координаты – ни адреса, ни телефона. А повестушка у вас вышла премилая, и мне понравилась, и главному редактору…

– Неужели напечатаете? – Алеша не верил своим ушам.

– Обязательно! Она у нас уже стоит в плане на апрель – такая светлая, весенняя вещица. А вы, я вижу, что-то новенькое принесли?

– Да, – Алексей неловко пристроил папку на ее стол.

– Почитаем, обязательно почитаем! Только на этот раз вы уж не исчезайте бесследно. Давайте я ваши данные прямо сейчас в книжку запишу. Имя, фамилия, отчество, год рождения, где работаете или учитесь, телефон, домашний адрес с индексом…

На этот раз фраза «Я вам обязательно позвоню, как только прочту!» уже не была вежливым отказом. Не прошло и двух недель, как Алеша вновь пришел в редакцию. Рыжая дама – теперь он знал, что ее зовут Зоей Владимировной, – пригласила его сесть напротив.

– Ну, что я могу вам сказать, Алексей Григорьевич… В вашей второй повести больше пятнадцати авторских листов, это великовато для журнала…

Алеша опустил голову и уже приготовился услышать отказ.

– …поэтому мы сможем напечатать ее только в сокращенном варианте, – продолжала редактор. – Но я показала ее в одном из издательств, с которыми мы сотрудничаем, и там согласны со мной – эту вещь обязательно нужно опубликовать полностью. Хочу вас поздравить, Алексей, вы растете просто на глазах. Вторая ваша повесть не просто история о любви, дружбе и предательстве, это глубокое социальное произведение, раскрывающее особенности формирования личности нашего современника в эпоху перестройки и гласности, что особенно важно в свете последних решений партии и правительства, озвученных в апрельском докладе Михаила Сергеевича Горбачева…

Алеша, как во сне, слушал ее монолог. Этого просто не могло быть! Неужели эта опытная и явно знающая толк в литературе женщина так говорит о его творчестве?! Неужели его повести будут опубликованы в известном молодежном журнале, более того, даже выйдет книга, автором которой будет он, Алексей Ранцов? Впрочем, поверить в такое было трудно не только ему. Родители, знакомые, приятели, однокурсники – все с сомнением качали головой в ответ на его восторженный рассказ, криво улыбались и выдавали что-то вроде: «Ну-ну. Посмотрим». Но тем приятнее было потом наблюдать за выражением их лиц, когда Алеша небрежным жестом протягивал им красочные номера журналов, а чуть позже и красиво оформленную книгу с собственным именем на обложке. Книга вышла толстой – в издательстве решили включить в нее не только обе повести, но и несколько рассказов, которые Алексей на скорую руку переделал из учебных этюдов и упражнений.

Вскоре после выхода книги в печати появилось несколько критических отзывов. Были и хвалебные, отмечавшие достоинства сюжета, языка и стиля автора, были и негативные, но главную роль сыграла статья в «Литературной газете», написанная известным публицистом. Рассуждая о кризисе современного общества, он вскользь упомянул произведения Алексея Ранцова, в которых «с почти документальной точностью отражена проблема бездуховности и прозападнических настроений современной молодежи». Лучшей рекламы в середине 1980-х годов нельзя было и придумать. Тираж книги разошелся с невероятной быстротой.

Жизнь Алексея изменилась. Конечно, он продолжал ходить в университет на занятия, но теперь отношение и сокурсников, и педагогов к нему стало совсем другим. Кто-то радовался его успеху, кто-то проникся уважением, но большинство плохо скрывали или вообще не считали нужным скрывать зависть и ревность. Многие преподаватели начали относиться к Ранцову значительно строже, не упуская ни малейшей возможности кольнуть: «Что же вы, уважаемый, в писатели подались, а сами ни одного памфлета Свифта вспомнить не можете. Стыдно должно быть!»

Однако подобные неприятности казались мелочью по сравнению с другими переменами в жизни. Алеша стал настоящим писателем, что в то время было еще очень непросто. Если бы интеллигенции восьмидесятых годов кто-нибудь сказал, что через какой-то десяток лет писателями станут обычные домохозяйки, чьими детективчиками и любовными романами наводнился книжный рынок, она бы не поверила. У Алексея Ранцова несколько раз брали интервью, его стали приглашать на радио, на семинары молодых литераторов, на встречи с читателями. Именно на такой встрече он и познакомился с Вероникой, тогда еще студенткой пищевого института. Новая любовь была красивой, нежной и спокойной, без истерик и взаимных обид. Сразу после защиты диплома Алексея они расписались, а свой диплом Вероника, которая была младше Алеши на год и, соответственно, на курс, защищала уже беременной. Узнав о том, что родился мальчик, Леша вздохнул с облегчением – слава богу, никому не придет в голову подарить парню розовые варежки… В то время боль от истории с Женей уже стала понемногу отпускать, но розовых варежек Алеша по-прежнему видеть не мог.

Все складывалось как нельзя лучше. Молодожены поселились у Вероники, в прекрасной трехкомнатной квартире на Профсоюзной улице. Мать девушки, милая и интеллигентная женщина, к которой ну уж никак не подходило истрепанное в анекдотах слово «теща», встретила Алешу приветливо и с первых дней очень хорошо относилась к нему. Она же помогла с трудоустройством – через ее знакомых Алексей сразу после окончания университета попал в редакцию журнала «За рулем», сначала внештатником, а потом и полноправным сотрудником. Зарплаты и гонораров за подработки, которые всегда доступны журналисту, вполне хватало на содержание семьи, даже когда родился Павлушка, чудесный ребенок, несомненно, самый смышленый и самый очаровательный на свете. Алексей задыхался от счастья, прижимаясь губами к его теплой головке. Ему нравилось в жизни абсолютно все – быть отцом, мужем, зятем, журналистом, писателем. Новых книг он пока не создал, но по вечерам, когда было время, рассказывал Павлику сказки перед сном, рождая в душе ребенка нежные облачка веры в добро.

Вскоре Алексею предложили вести в журнале собственную рубрику об истории автомобилестроения. Он с энтузиазмом взялся за дело и действительно преуспел – статьи получались живыми и познавательными. Сам буквально помешанный на автомобилях и необычайно увлеченный темой, Алеша готов был сутки напролет просиживать в «Ленинке», «Историчке» или доступных архивах, штудируя источники и добывая из них, точно золото из породы, самые интересные сведения. В результате в следующем номере появлялась очередная заметка, скажем, о новинках, представленных в 1898 году на международной автомобильной выставке в Париже: четырехцилиндровом двигателе, пневматических шинах, магнитной системе зажигания. Или о французском заводе «Панар-Левассор», который впервые в мире создал автомобиль с рулем, а не с рычагом, как было до этого. Или об истории создания знаменитых фирм «Форд», «Бенц» и «Пежо» и менее известных «Даймлер» и «Делае». Или…

– Молодчина! – хлопал его по плечу ответственный редактор. – Здорово у тебя получается! Поставим это в ноябрьский номер, а для октября, будь другом, сделай что-нибудь про «ЗИЛ» или «ВАЗ», а то у нас какая-то сплошная буржуазная пропаганда получается.

В то время, к счастью, эти слова уже были шуткой, а не угрозой – заканчивались восьмидесятые, и люди, насквозь пропитанные «бессмертными» социалистическими ценностями, с наслаждением подставляли лица долгожданному ветру перемен.

Однажды, пробегая по улице Богдана Хмельницкого от Исторической библиотеки к метро «Площадь Ногина», Алеша встретил величественную Зою Владимировну.

– Рада вас видеть! – Дама энергично, по-мужски, пожала его руку. – Что-то вы нас совсем забыли, а?

– Да так как-то все… – замялся Алексей. – Работа интереснейшая, но очень много времени занимает… Опять же сын растет.

– Все это, голубчик, не оправдание! – строго выговорила ему Зоя Владимировна. – Не смейте сходить с дистанции, слышите! Живите по классике – ни дня без строчки!

Алеша не знал, что ей ответить. Честно признаться, последние годы он вообще не вспоминал о писательстве. Сначала его окутала своим нежным покрывалом семейная жизнь, и он как-то поутих, поуспокоился, его не тянуло к столу, к белым листам бумаги, как это бывало с ним когда-то. Он был абсолютно счастлив.

Но через несколько лет этого сплошного тихого счастья в нем поселилась какая-то тревога. Алексей стал просыпаться по ночам и часами лежать с открытыми глазами. В голове могли роиться самые разные мысли: о собственном предназначении в этом мире; о далеких неведомых странах, побывать в которых ему явно не светило; о сантехнике, который уже неведомо какую неделю обещает достать нужные краны; о шубке для жены, такой дорогой и такой нереальной при их доходах. Но при этом каждое ночное бдение обязательно заканчивалось одним и тем же – где-то в глубине сознания вдруг рождалась мысль, которая все настойчивее и настойчивее сверлила висок: «Что же ты не пишешь? Давай, не ленись!» Словно кто-то невидимый, но очень упрямый все задавал и задавал ему этот вопрос.

Сначала Алеша отмахивался от этого невидимки, как от назойливой мухи: писать не хотелось, и не о чем было писать, не придумывались ни идеи, ни сюжет. А самое главное – отсутствовало желание. То рвущее на части желание, которое жило в нем тогда, в пору вступления во взрослую жизнь.

Но однажды Алексей проснулся, как от резкого звонка. Дернулся на кровати, привстал. Прислушался. Тихо. Жена спала рядом, сын в соседней комнате спокойно сопел в две дырочки. Алеша успокоился, лег, слегка поправив подушку. И тут понял вдруг, что его разбудило. Это сон! Снова сон!

Он постарался восстановить в памяти свое ночное видение – уж очень оно было необычным, ярким. Когда все фрагменты соединились, точно детальки пазла, он улыбнулся: какой сюжет для книги, какой сюжет! Захотелось немедленно встать и записать увиденное, чтобы оно не пропало, не развеялось вместе с утренним светом. Так он и поступил.

Многим творческим личностям хорошо знакома ситуация, когда увиденное или придуманное в ночных грезах кажется чем-то потрясающим, чуть ли не гениальным – а утром оборачивается нелепостью на уровне бреда. Но в тот раз с Алексеем Ранцовым ничего подобного не случилось. Перечитав свои записи перед завтраком, он ахнул: оказывается, ночью он не просто записал сюжет сна, но создал практически завершенный текст, чуть ли не целую главу. Самому верилось в это с трудом, но Вероника, потрепав его по голове, сказала:

– А чего ты удивляешься? Ты талантливый человек. А у талантливых людей, я где-то читала, мозг настроен на творчество постоянно. Ты можешь работать, играть с Павлушкой или даже спать – а твое подсознание продолжает творить.

– Наверное, ты права, – вынужден был согласиться Алеша. – Я был под таким впечатлением от сна, что, наверное, впал в творческое оцепенение и сам не заметил, как написал такой большой кусок текста. Но все равно это как-то странно…

Теперь почти каждый вечер Алексей обязательно садился за письменный стол, и яркий сон, так властно разбудивший молодого писателя, обретал плоть в словах и поступках героев его быстро рождающегося романа. Ранцов удивлялся сам себе: откуда что бралось. Персонажи оживали на глазах, обретали внешний облик, характеры и судьбы.

Он часто вставал ночью и записывал осенившие его вдруг идеи, удачные фразы и новые повороты сюжета. А утром вновь удивлялся ночным придумкам, яркой стилистической манере, изыскам языка.

Так за какие-то три месяца у Алексея Ранцова почти сама собой создалась новая книга, совсем не похожая на две предыдущие. В романе – объемном, философском и тонко, почти поэтически написанном – главным героем была… душа. Это оказалось странно и очень неожиданно для самого автора. Всю свою сознательную жизнь Алексей Ранцов был атеистом и материалистом – и вдруг… Впрочем, тогда, в начале девяностых, подобные вещи воспринимались на «ура». Все непонятное и непознанное – от мистических учений Блаватской и практических пособий по диагностике кармы до жизнеописания Алистера Кроули и инструкций к гаданиям по «Книге перемен» – пользовалось огромным спросом и, соответственно, печаталось в почувствовавших вседозволенность гласности издательствах.

Новая книга, которую Алеша отнес уже прямо в редакцию, минуя молодежный журнал, сначала вышла небольшим, в пять тысяч экземпляров, тиражом, но быстро разошлась – пришлось допечатывать. Следом за третьей книгой, на одном дыхании, родилась и четвертая. Об Алексее Ранцове вновь заговорили, начали писать о нем в журналах и газетах, приглашать на телевидение. Апофеозом нового всплеска славы стало вступление в Союз писателей. Однако порадоваться знаменательному событию не довелось, так как именно тогда в жизни Алексея началась черная полоса. Сначала скончался от инфаркта отец, затем, меньше чем через два месяца, нелепо погибла мать Вероники, сбитая машиной. Алеша еще не успел прийти в себя от таких жестоких ударов судьбы, как случилась новая беда – тяжело заболел Павлуша. Любимый сын, маленький теплый родной комочек. Нужна была срочная операция, которую умели делать только в благополучной европейской стране за немыслимую для жителя неблагополучного государства сумму. Счет шел на недели, жизнь малыша, как песок в часах, медленно и жестоко уходила на глазах несчастных родителей. Иногда, в минуты отчаяния, в голову приходила страшная мысль, что болезнь сына – это кара за смерть Жени. Не спас чужого ребенка – теперь придется заплатить за это жизнью собственного…

В поисках денег они с Никой обегали всех родственников, знакомых и коллег. Мать Алеши настояла на продаже машины и дачи в Зареченске – месте, с которым было связано столько воспоминаний его детства и юности, но машине было уже много лет, а дача находилась далеко от Москвы, была плохо оборудована по современным меркам, и выручить за них, да еще в спешке, удалось немного. Собранной суммы все равно не хватало на операцию.

И тут, словно подарок Небес, в скорбящем доме раздался звонок от школьного друга. Борис, тот самый Борька Звягинцев, с которым они так внезапно и так глупо расстались, появился в жизни Алексея в тот самый момент, когда он не знал, к кому еще можно обратиться, если не за деньгами, то хоть за поддержкой.

– А не здесь ли проживает будущий Рокфеллер бывшего Советского Союза? – прозвучал знакомый, но повзрослевший голос в трубке.

– О чем ты? – поморщился Алеша.

– О том, что хочу сделать тебе предложение. Как ты смотришь на то, чтобы стать моим помощником по бизнесу?

– Ничего не понимаю, какой бизнес?

– Да автомобили, иномарки. Знаешь, насколько это сейчас выгодно? Покупать за бугром, перегонять сюда и тут реализовывать. Я уже продал несколько штук, но в одиночку это делать трудно. Нужен надежный партнер, человек, который и в машинах толк понимает и на которого можно положиться. Ты как раз подходишь. Только сразу предупреждаю – на турпоездку это мало похоже, дело опасное. У меня всегда с собой пара стволов под сиденьем… Зато прибыль – в десятки раз. Подумай как следует.

– Борька, даже думать не о чем! Ты себе даже не представляешь, как мне сейчас нужны деньги. – Алексей как мог кратко поведал другу детства о своих несчастьях.

– Придурок, что ж ты сразу ко мне не обратился? – рассердился Борис. – Сколько тебе надо? Всего-то? Ну, тут вообще говорить не о чем. Приезжай и бери. Хоть прямо сейчас встретимся.

– Я же не знал, что у тебя так хорошо сейчас с деньгами… Никогда бы не подумал, что ты заделаешься бизнесменом, – оправдывался Алексей, со стыдом понимая, что никогда бы первый не позвонил школьному другу. Он просто вычеркнул его из жизни несколько лет назад. И, как только сейчас понял, совершенно зря.

Вскоре Вероника, полная надежды, улетела с Павлушей в благополучную европейскую страну, а спустя месяц Алексей уже снова обнимал их в заснеженном аэропорту родного города. Стоит ли говорить, как Алексей был счастлив от того, что малыша миновала смертельная опасность, что глаза жены снова сияют, как прежде, и что он, мужчина и глава семьи, сумел одолеть беду. Да, главным в решении проблемы были деньги. Да, если бы не Борис, неизвестно, чем бы все закончилось. И все же, и все же…

Глава 5

Ангел. История вторая

Очень интересное это было время – когда из-под пера моего Писателя вышли первые книги. Я помогал ему, как мог, не позволяя лениться, подсказывая иногда слова или, например, навевая подходящие сны, как, например, было с этой самой Галей… И получилось очень даже неплохо.

Мой подопечный вскакивал посреди ночи и, будучи под впечатлением от навеянного мной сна, исписывал страницу за страницей. Как он торопился! Как боялся забыть, потерять, не успеть, не подозревая, что за его плечом стою я, готовый повторить и пересказать его красочные грезы до последней, самой мелкой детали. Уж я бы не позволил упустить ему ни одного слова! И нам все удалось. Заметьте, я говорю «нам», потому что тогда, на старте его писательской карьеры, у меня еще не было ощущения, что я насильно заставляю своего подопечного сочинять. Это потом, к концу его жизни, весь писательский труд почти целиком лег на мои плечи. А в начале жизненного пути моего Алексея я ни минуты не сомневался в его предназначении и помогал шаг за шагом двигаться к главной цели, например, правильно выбрать вуз и успешно поступить в него…

Однако вернемся к первым книгам.

Придуманный моим подопечным сюжет повести о его любви к девочке Гале был незамысловат, чтобы не сказать – банален, в каждом диалоге (и еще больше в монологах, которых, на мой взгляд, было непростительно много) сквозила трогательная неопытность, а в каждой строчке проглядывала обезоруживающая наивность. По большому счету, в тексте было лишь одно достоинство – естественность, искренность и свежесть молодости. Для признания этого явно было недостаточно. Моего пылкого творца никто бы не воспринял всерьез. Помню, прочитав первую рукопись, я немало удивился – в написанном никак не проглядывался почерк будущего знаменитого писателя. И если бы я не знал наверняка, что ему предстоит стать таковым, то был бы сильно удивлен.

Мне пришлось как следует постараться, чтобы записи юношеских грез, которые толком-то и назвать литературным произведением было нельзя, увидели свет. Конечно, это возможно было сделать только через людей, отвечающих за публикацию. И я обратился к их ангелам-хранителям, уговаривал, доказывал, умолял – и так или иначе добился своего, правда, не без курьезов. Например, увлекшись, совершенно упустил из виду, что мой подопечный забыл приложить к рукописи свои координаты. Впрочем, эта проблема в конце концов легко решилась.

Со следующей книгой дела обстояли уже по-другому. Я отлично понимал, что одной юношеской свежести и непосредственности для успеха явно недостаточно. Нужно было найти какой-то новый, очень выигрышный ход… И его подсказало само время, в которое жил мой Алексей. В его стране началась эпоха больших перемен – в образе жизни, в сознании людей. И я то и дело заставлял его оглядываться вокруг, внимательно присматриваться к событиям, к окружающим, помогал подмечать интересные актуальные детали и черты, а потом тут же записывать их, ловко вплетая, точно яркие бусины, в разноцветное кружево повествования. Результат превзошел все мои ожидания. Книга имела большой успех, и честно сказать, совершенно заслуженный.

Я ликовал – но вот уж теперь-то наконец все пойдет по плану! Мой Писатель сам начнет создавать одно гениальное творение за другим, уже без моей помощи. Но не тут-то было. Семья, маленький сын и неожиданно столь полюбившаяся работа в автомобильном журнале заняли не только все его время, но и все помыслы. Разумеется, меня это очень огорчало, но, сколько я ни нашептывал ему на ухо свои подсказки, сколько ни подстраивал «случайные» встречи, сколько ни посылал тонких намеков, которые понимающие люди называют знаками судьбы, ничего не помогало. Пришлось опять обратиться к проверенному методу – снам, и он вновь подействовал. Мы с моим Писателем взялись за третью книгу. На радостях я с головой погрузился в работу, никак не сдерживая собственной фантазии. Именно я выбрал главным героем произведения не человека, а его бессмертную душу и с увлечением описал все перипетии ее непростого пути, вплоть до перехода в иной мир. Я передал все краски этого перехода, меняющуюся волну ощущений, ужас и блаженство, тьму и свет, тени и полутени. В конце концов, кто лучше нас, ангелов, знает, как происходит этот переход?![2]

Когда утром мой подопечный перечитал исписанные за ночь листки, он не поверил своим глазам. Было видно, что он не просто поражен, но растерян и даже напуган. Взгляд перебегал с одной страницы на другую, а он все повторял: «Не может быть, не может быть…» А потом жене за утренним чаем говорил, что испытывает необыкновенное чувство, словно кто-то водит его пером помимо его воли.

– Это в тебе искра Божья, – отвечала ему жена, читая и перечитывая мои (мои!) страницы. – Так бывает у всех гениев.

Ах, как же я был счастлив от этих слов! Меня просто распирало от счастья. У людей это называется «быть на седьмом небе». Жаль только, поделиться было не с кем. Коллеги ни за что бы меня не поняли. Я как белая ворона, а верней – в моем, ангельском, случае, – как черная: никогда не слышал, чтобы кто-то среди нас заговаривал о творчестве. Разве что когда речь заходит о Создателе, тут сразу все начинают цокать языками от восхищения. И правда, что бы без Него было в обители людей – без запахов цветов и травы, гула водопадов, играющей рыбы, уханья филина, шороха перекатывающегося песка, шума летнего дождя… Ах, если бы я был Им! Если б у меня была возможность так творить!.. Но, прошу прощения, я опять отвлекся.

Четвертую книгу мы с Алексеем создали уже в полном смысле слова в соавторстве. Не скрою, в ней было очень много моего, но некоторые моменты – например, образ разрушенной церкви, ставший, как выразились потом критики, «лейтмотивом» или «красной нитью» в произведении, – целиком и полностью принадлежали Писателю. Но не успел я порадоваться выходу новой книги, как на моего подопечного одно за другим посыпались несчастья. Сначала умерли двое из его близких (так уж повелось, что во все времена люди, по ограниченности своей, воспринимают переход души в иной мир как страшную трагедию), а потом тяжело заболел сын. Я уже и не помню чем – какой-то редкий недуг, требующий дорогостоящего лечения. Мой Писатель и его бедная жена, конечно, впали в панику. Бросились искать деньги, нужных людей. Ребенку тем временем становилось хуже с каждым днем. И я старался, как мог, поддерживать его родителя: и силы находить помогал, и веру вселял, и разные советы ему нашептывал. В такой трудный момент ангел-хранитель всегда должен быть рядом со своим подопечным.

Эх, бедные смертные… Болеют, страдают, умирают в конце концов. Я всегда утверждал: Создатель – личность творческая. Столько внес сюжетных поворотов в каждую судьбу, столько страстей, переживаний… Вот живи человек без болезней, без страха за свою жизнь или жизнь своих родных, как бы все было скучно, пресно и монотонно. Это как рассвет без заката, свет без тени, огонь без воды, любовь без ненависти. А уж как мудр был Всевышний, научив людей надеяться! Тот, кто сказал, что любовь и голод правят миром, был, конечно, близок к истине, но я бы внес в это выражение некоторые уточнения. По моему мнению, миром правит надежда на любовь и надежда на то, что никогда не придется голодать. Благодаря первой люди отчаянно борются за отношения, тогда как их давно пора прекратить, а благодаря второй изобретают все новые способы добывания хлеба насущного. В итоге человек становится значительно лучше. Или наоборот. Все зависит лишь от того, заглянет ли он в себя, найдя в душе веру и единственно правильное решение, или бросится улучшать и переделывать мир на свое усмотрение и станет переживать все новые разочарования и удары судьбы. К сожалению, почти все люди предпочитают второй путь…

Вот и мой Писатель заметался, занервничал, стал совершать необдуманные поступки – одних долгов наделал столько, что я не на шутку испугался. Как их все отдавать? Люди и не предполагают, как это опасно – не расплатиться по долгам. А уж как они радуются, столкнувшись в жизни с лояльным (кажется, так это называется?) кредитором! Они даже не подозревают, что платить все равно придется: удачей, талантом, здоровьем. Если повезет, то только временем и вниманием. Самый лучший вариант – искренней благодарностью. Но на такое, увы, мало кто способен, хотя, казалось бы, что проще? Поэтому мы, ангелы-хранители, очень не любим такие ситуации и стремимся, чтобы все расчеты велись деньгами – так проще и безопаснее. Ведь жизнь человека коротка, и, не успевая расплатиться, он непременно заложит свою бессмертную душу тому, чье имя вслух не произносят. Думаю, не надо объяснять, что в этом случае его ангелу придется несладко – после этого он уже не сможет охранять человеческие души.

Но мой подопечный об этом не подозревал. Впрочем, думаю, даже если бы он знал наверняка, как опасно делать долги, его бы это не остановило. Меня всегда удивляло, какими неосмотрительными становятся люди, когда их детям угрожает опасность. Впрочем, так ведут себя не только обычные смертные, но и большинство ангелов, когда речь заходит об их подопечных. Я, признаться, этого не понимаю. Наша жизнь длиннее человеческой. Если так привязываться к каждой душе…

Ангел-хранитель малыша очень переживал, но все-таки нашел способ спасти опекаемого им ребенка. Он очень постарался, и деньги на лечение нашлись. В жизни моего подопечного вновь возник позабытый лучший друг – он-то и помог Писателю и с деньгами на лечение сына, и с этой новой работой, уводившей Алексея совсем не в ту сторону. Меня все это сильно огорчило, ведь в свое время я немало сделал для того, чтобы развести их дороги. Я всегда считал Бориса самозванцем, вставшим на пути у истинного таланта. С каким вниманием и восторгом, почти преклонением слушал мой подопечный его опусы! И после этого в его голове надолго воцарялись мысли, что он сам никогда не сможет создать ничего подобного. Мысли, борьба с которыми давалась мне очень нелегко.

Ради истины вынужден признать, что писал Борис неплохо. Но я считаю, что каждый человек в земной жизни должен заниматься своим делом, а предназначение Бориса явно было далеким от литературы. Почему я был так в этом уверен? Да потому, что трудно себе представить, чтобы два великих писателя родились с перерывом в три месяца и жили бы на одной улице. И поскольку судьбу Алексея я знал совершенно точно, было понятно, что этот второй, то есть его друг, не имеет к сочинительству никакого отношения. Побалуется сейчас стишками и рассказиками, как многие в молодости, и бросит. А по ходу навсегда отобьет у моего впечатлительного, не очень уверенного в себе и немного, вынужден признать, ленивого подопечного тягу к творчеству. С этим нужно было что-то делать.

К счастью, хранитель Бориса был со мною полностью согласен. Вернее, согласна. Чудная девушка! Милая, улыбчивая, но очень уж застенчивая. Возможно, я бы мог в нее влюбиться, если бы не моя подруга Иволга, преданно дожидавшаяся меня дома.

– Мне тоже кажется, что Борис идет совсем не туда, – грустно делилась она со мной своими опасениями. – И как упорствует! От этой его тяги к сочинительству одни проблемы. Увлекается – и забывает обо всем: то плиту на кухне не выключит, то домашнее задание по математике сделать забудет. Учителя недовольны, родители сердятся… Нет чтобы занялся каким-нибудь иным делом. Настоящим.

Ей казалось. А я знал точно: Писателя охраняю я! А этот так называемый друг пусть занимается чем угодно, благо занятий Всевышний придумал для людей множество. Но с литературой он должен покончить раз и навсегда.

Так мы и порешили с той чудной девушкой-ангелом. И благодаря нашим объединенным усилиям Борис сначала не поступил в университет, а потом закадычные друзья расстались из-за вздорной студентки. Целых шесть лет их пути не пересекались, и тут вдруг этот внезапный звонок!..

Впрочем, что ни говори, ребенок был спасен, а мой подопечный счастлив. Не прошло и полугода, как он заработал немалые деньги и отдал все долги.

«Вот теперь-то, – думал я, – он с легким сердцем засядет за письменный стол, и мы продолжим работать. У меня столько замыслов накопилось…» Я чуть ли не кричал ему в ухо: «Давай, не ленись, бери перо, бумагу, садись, садись скорей!» И как он поступил со мной? Ужасно! Его решение уйти из журнала и всерьез заняться этими дурацкими автомобилями, этой опасной и пошлой торговлей меня убило. Даже не убило. Раздавило! Если бы убило, я бы не мучился, не страдал, потому что боли бы уже не чувствовал. А раздавленный еще живет какое-то время, испытывая нестерпимые муки. И чем хуже было мне, ежесекундно страдающему от невозможности изливать потоки своих фантазий на бумагу, тем все радостнее и радостнее становился мой Алексей. Он явно сворачивал со своего пути и, самое неприятное, был глух к моим советам. Сколько бы я ему ни намекал на написание очередной книги, он продолжал собственными руками гробить свою судьбу.

Вообще, мой Писатель постоянно держал меня в каком-то подвешенном состоянии. Я точно знал, что ему на роду написано быть великим сочинителем, но у меня складывалось такое впечатление, что это «быть» целиком легло на мои плечи, что это я вечно должен был отвечать за то, чтобы он следовал своему предначертанию. В обычной-то жизни он не был ленив, но вот в том, что касалось творчества… Тут мне постоянно приходилось только что не подталкивать его в спину, заставляя сесть за письменный стол.

Зато когда он, точнее, мы все-таки начинали творить… Нет, не стану гневить Всевышнего, мне все равно повезло с подопечным. Такое счастье быть в ангелах-хранителях у великого таланта! Я заслужил этот дар Небес, я слишком долго стремился к нему. И чтобы доказать это, я вынужден вновь отступить от своего повествования о Писателе и вернуться к тому месту, на котором в прошлый раз оборвал историю, начавшуюся несколько человеческих веков назад.

История, произошедшая со мною самим в год 1770-й от Рождества Христова

За первый несчастный случай с дочкой рыбака меня, конечно, наказали. Ведь согласно Книге Судеб, бедной Эльзе, любительнице вкусной еды и мужчин с пышными усами, суждено было прожить еще долгие годы – а из-за моего невмешательства она погибла в расцвете лет. К тому же я слишком вольно обращался с ее жизнью: например, помог ей выйти замуж не за того человека, что был предназначен ей судьбой. Хорошо еще, никто не узнал про мои планы насчет советника и постели короля! Тогда бы мне точно не поздоровилось.

В общем, будь на моем месте более опытный ангел, его, конечно, навсегда бы отстранили от почетной обязанности охранять людские души, но меня пожалели – мол, молод еще, зелен. На высочайшем Совете было решено дать мне шанс исправиться спустя несколько человеческих веков. Мне ничего не оставалось, как пообещать, что впредь буду строже придерживаться общих правил, которые хоть и не запрещают нам привносить в жизнь человека новые краски, но тем не менее оговаривают густоту этих красок. Однако уже тогда я знал, как трудно мне будет выполнить это обещание. Я по натуре все-таки творец и не могу не разнообразить судьбу своего подопечного. На то, по-моему, и дается человеку ангел-хранитель, чтобы сделать его жизнь счастливее, ярче и интереснее. Многие ангелы так и поступают… Впрочем, есть, конечно, среди моих собратьев и те, кто оправдывает свою лень и скудость фантазии предназначением человека. Например, именно таким был хранитель отца моей Эльзы. «Если человек рожден рыбаком, – рассуждал он, – то ему и не нужно ничего другого. Пусть все в его жизни будет наполнено одним только морем». Но это совсем не мой стиль.

Итак, несколько человеческих столетий я провел в основном Наверху, выполняя рутинную работу в Небесной Канцелярии. Для нас, ангелов, это не очень большой период времени, но я сильно тосковал. Скрашивало мою скуку только общение с подругой. Иволга выглядела необыкновенно счастливой, я же, признаюсь, никак не мог похвастаться таким же состоянием. Моя деятельная натура жаждала разнообразия и творчества, а жизнь на Небесах, с ее размеренностью, спокойствием, благополучием и предсказуемостью, казалась монотонной и унылой. Единственным развлечением была возможность иногда подменять своих крылатых собратьев. Ангелы ведь тоже живые существа, они иногда устают или болеют, их могут зачем-то срочно вызвать Наверх или по необходимости отправить в короткую, как сказали бы люди, командировку в другую точку Земли или куда-нибудь еще. В этом случае, чтобы их подопечные не оставались без присмотра, на Землю присылают замену этим хранителям из числа совсем юных ангелов, практикантов, или таких, каким был я, – временно безработных. Я всегда с большой охотой и удовольствием соглашался на подобные подмены. На Земле, с людьми, мне было куда интереснее, чем в Канцелярии. За время этих кратких командировок я увидел, узнал и понял массу всего интересного и с удовольствием описал бы все это здесь. Но так как случившееся, к сожалению, не имеет отношения к моему повествованию, то я решил все-таки не делать этого и потому остановлюсь подробно только на одной истории. Именно тогда я понял, какого именно человека мечтаю охранять… Ах, как же я благодарен тому счастливому случаю на моем нелегком пути!

Дело было так: один мой коллега-хранитель залетел в монастырский подвал с винными бочками и, как бы это помягче сказать, потерял над собой контроль. Возможно, вы знаете о том, что монахи, когда делают вино, обязательно оставляют небольшую порцию напитка в открытом сосуде, называя это «долей ангелов». Многие из нас прилетают попробовать вино, и мой юный собрат увлекся этой дегустацией настолько, что на некоторое время был отстранен от своих обязанностей. Меня использовали, что называется, как затычку для винных бочек, отправив подменить его на время отсутствия. Отправляясь в тот раз на Землю, я еще и понятия не имел о том, что это временное дежурство обернется для меня настоящим подарком судьбы.

Помню все как сейчас. Я прибыл, огляделся и увидел небольшую, богато обставленную комнату. На улице первые осенние заморозки, и оттого в доме так жарко натоплено, что приходится обмахиваться крыльями. В красивой изразцовой печи весело трещат березовые дрова, маленькие окна запотели. У одного из окон стоит резной дубовый стол, и за ним, обхватив голову руками, сидит человек уже далеко не первой молодости. Столешница вся завалена какими-то бумагами, а на них все письмена, письмена… Хозяин комнаты ведет себя как-то странно: то яростно черкает по бумаге гусиным пером, то вдруг с той же страстностью скомкает лист, отбросит его в сторону и начнет новый, то откинется назад, закроет глаза и шепчет, шепчет… Потом снова склоняется над бумагой, пишет, губы шевелятся в такт дрожащему перу, а во взоре горит огонь – я такого огня и не видел никогда раньше!..

Помню, что я сначала очень удивился. Потом во мне проснулось любопытство, я пристроился у пишущего за спиной и заглянул через плечо. Стало интересно, отчего же он так волнуется, переживает? Что пишет такого важного?

Прямо у меня на глазах белый лист постепенно покрывался неровными короткими строчками. Никогда еще я не встречал таких странных записей и таких необычных людей, а ведь мне частенько, хоть и ненадолго, приходилось бывать дублером, и людей к тому времени я уже знал неплохо. Конечно, многие из них время от времени брали в руки перо и черкали на бумаге всякое: письма, купчие, счета, доносы, списки повешенных, записи в церковных книгах – кто родился, кто вступил в брак, кто преставился. Но чтобы так страстно, с таким неистовством отдавать себя этому занятию! Хотя, возможно, и было что-то похожее у тех, кто сочинял любовные послания, молил о даровании жизни или кропал пасквиль на врага. Но все же это было совсем не то…

Заинтригованный, я стал вчитываться в неразборчивые строки. Оказалось, то, что писал этот странный старик, не было ни письмом, ни счетом, ни доносом. Больше всего это походило на молитву:

Вспоминай, о человек,

Что твой недолог век!

Минет честь, богатство и забава,

Останется одна твоя на свете слава.

Я заинтересовался. Конечно, и до этого момента я уже неоднократно встречался с рассуждениями о жизни и смерти. Люди часто думают о них бессонными ночами, разъясняют детям или строят об этих категориях свои, часто очень смешные для нас, ангелов, предположения в задушевных беседах. Но вот с тем, чтобы человек облекал свои мысли в подобную странную форму, я столкнулся впервые. Во мне проснулось любопытство, и я стал заглядывать в другие бумаги, беспорядочно разбросанные по столу. Меня ждали открытия: оказывается, в одном человеке гнездилось столько противоречащих друг другу желаний…

Слаба отрада мне, что слава не увянет,

Которой никогда тень чувствовать не станет.

Какая нужда мне в уме,

Коль только сухари таскаю я в суме?

На что писателя отличного мне честь,

Коль нечего ни пить, ни есть?

Я тут же проникся уважением к душе этого мужа, с легкостью презревшей земную славу. К тому времени я уже неплохо знал, как падки слабые люди на такие бренные и сомнительные ценности, как слава, богатство, власть… Захотелось читать еще и еще, и я просмотрел все бумаги, которые были на столе, и принялся за те, что скомканными лежали на полу по всей комнате. Клянусь вам, все, что было в них, оказалось восхитительно! Слово за словом, строку за строкой я вытаскивал на свет Божий, и то, что было жирно, по нескольку раз перечеркнуто, прочитывал тоже и не уставал восторгаться. Это не буквы глядели на меня с белых листов, это сама душа человека разговаривала со мной. Моему потрясению не было предела. Я, уже повидавший всякого на своем ангельском веку, был обескуражен: да если бы мне хоть раз попался такой подопечный, как бы я оберегал его, сдувал с него пылинки. Да неужели я оставил бы на миг без присмотра такую душу…

Я боялся только одного – вдруг хранитель этого человека вернется раньше, чем я успею прочесть все, что написано в этих бумагах.

Из-под груды исписанных листов показался еще один, красивый и забавный: сложные узоры, сердечки, пронзенные стрелами амура, и виньетки по краям украшали четыре строфы:

Летите, мои вздохи, вы к той, кого люблю,

И горесть опишите, скажите, как терплю;

Останьтесь в ея сердце, смягчите гордый взгляд

И после прилетите опять ко мне назад…

Эти строки просто очаровали меня. Я подивился красоте стихосложения, складности мысли и этим изящным сочетаниям «люблю – терплю», и «взгляд – назад» (тогда я еще не знал, что это называется рифмой). Можно было только поражаться настоящему чуду – обычному человеку, простому смертному, дан был дар творения, неподвластный даже ангелам…

…Восстану я опять.

Но, ах, возможно ли исчезнуть и восстать?

Когда есть бог, возможно,

А бог, конечно, есть, мы знаем то неложно.

Я даже прослезился, так просто и изящно и в то же время так тонко, мудро и глубоко это было сказано. Рука сама потянулась к очередному творению сочинителя.

Для множества причин

Противно имя мне писателя и чин;

С Парнаса нисхожу, схожу противу воли

Во время пущего я жара моего,

И не взойду по смерть я больше на него, —

Судьба моей то доли.

Прощайте, музы, навсегда!

Я более писать не буду никогда.

– Вот те раз! – вырвалось у меня. – Как это «более писать не буду никогда»?.. Да как же он может не хотеть делать это?! Он, наделенный таким Божественным Даром, вдруг собирается отказаться от него? Но нет, это, наверное, преувеличение, люди нередко в порыве чувств говорят то, чего на самом деле не думают… А ведь не зря, ох, не зря так горят его глаза! Должно быть, именно этот свет и высекает из его души божественные строки…

Я перебирал листок за листком, а этот удивительный человек продолжал сидеть за столом, мучительно сжимая виски и глядя в одну точку. Как же он был красив в эту минуту! Заглянув в его мысли, я понял, что он подбирает самые точные слова для своего последнего творения. Но слова, как назло, не приходили. И тогда он вдруг отшвырнул перо, выругался, вскочил и выбежал вон, громко хлопнув дверью. Я поспешил за ним и увидел, что сочинитель спешит к буфету, дрожащими от нетерпения руками открывает дверцу, достает штоф мутного зеленого стекла, быстро наполняет рюмку, выпивает ее без всякой закуски и наливает снова. Это было печальное зрелище. Я с грустью подумал о его хранителе, том самом, которого сейчас подменял, – видимо, бедняга вдоволь насмотрелся на такие картины. Не отсюда ли его тяга к монастырям, вернее, к монастырским подвалам?..

Я надеялся, что поэт вскоре вернется к своему столу, но этого, увы, не произошло. Он только опрокидывал рюмку за рюмкой, пока не выпил таким образом весь штоф. Затем был ужин. Признаюсь, я с нетерпением ожидал того момента, когда поэт встретится с другими людьми, – втайне я надеялся, что его речь в разговорах с ними окажется так же красива и интересна, как те строки, которые он переносил на бумагу, или те мысли, при помощи которых он складывал свои стихи. Но увы. Меня ждало разочарование. За ужином и после него поэт лишь бранился с домочадцами, которые упрекали его за пристрастие к спиртному и карточной игре. И те слова, которые он бурчал или выкрикивал в ответ, ничем не напоминали поэзию.

Конечно, подобная сцена огорчила меня, но не настолько, чтобы я забыл о стихах на разбросанных по комнате листах бумаги. Больше всего на свете мне хотелось вернуться туда – но, строго следуя Правилам, я ни на шаг не отходил от того, кого был прислан охранять. Ведь это задание было чем-то вроде испытания для меня. Вдруг, стоит мне отвлечься на минуту, с этим человеком случится что-то непоправимое? Тогда прости-прощай работа хранителя, командировок на Землю мне больше не видать. Поэтому я ни на миг не упускал из виду поэта, терпеливо пережидая, пока ему наскучит препираться с домашними.

На мое счастье, это произошло довольно скоро. После ужина поэт вновь вернулся к себе, добрался до постели и заснул. А я всю ночь просидел рядом с ним. Он спал мертвецким сном, а я… а я…

Я сочинял!

Меня поймет только тот, кто хоть раз пробовал перенести музыку своей души на бумагу. Конечно же, я, первый раз взяв в руки перо, старался подражать во всем своему учителю. А иначе и не бывает. У кого же учиться, как не у того, кто потряс твое воображение?

Я брал листок за листком с уже написанными стихами и пытался в таком же стиле создать что-то свое, ангельское. Уроки эти доставляли мне такое наслаждение!.. Я до сих пор благодарен случаю, соединившему в этот вечер и в эту ночь меня и сочинителя. Вдруг так захотелось сделать для него что-то очень хорошее и значительное. Но что я мог? Каких-то двенадцать часов, проведенных с ним, не имели бы большого влияния на его жизнь. Я понял, что больше всего на свете хочу отблагодарить его чем-то очень значительным, и стал размышлять о том, какой подарок ему преподнести. Глядел на спящего поэта и пытался угадать, в чем же он больше всего нуждается.

Слава? Но по его мыслям и разговорам я уже понял, что как раз он находится в зените своей славы. И при этом она для него совсем не важна…

Деньги? Но, судя по всему, этот человек более чем обеспечен. Он и знатен, и богат, и обласкан императрицей. Что еще такому желать? Может быть, любви?

Я взял листок с любовным четверостишием, тот самый, который был разрисован сердечками, пронзенными стрелами. По всему было видно, что мой сочинитель томится в любовных сетях, но не желает вырываться из этого сладкого плена. В комнате отыскалось и много черновиков к этим стихам. Отвергнутые строфы были по нескольку раз перечеркнуты, вариантов было много, но ни один из них, очевидно, автору не приглянулся. Я медленно и внимательно изучил все его наброски, – да, что-то у него здесь явно не клеилось, это чувствовалось. Неожиданно для себя я стал подбирать те самые слова-откровения, которых так не хватало спящему. Сначала бормотал их про себя, пристраивая так и эдак к незаконченным виршам, потом на глаза попалось перо, которым писал влюбленный.

Ну, конечно же! Из-под гусиного пера, такого земного и грубого, не могли родиться те самые заветные слова. Я выдернул свое, из левого крыла, тонкое, белое… Обмакнул в медную чернильницу мягким упругим концом, провел прямую линию – так, для пробы, вывел несколько букв того языка, на котором писал сочинитель: «аз», «буки», «люди», «глагол»…

В течение всей ночи я испытывал неведомое мне до сих пор наслаждение. Казалось, во мне бил чудесный источник, выплескивавший целые потоки образов, один причудливее другого. Я исписал не один лист бумаги, играя словами то так, то эдак. О, Всевышний, какое же это было блаженство! Во многом сродни тому, что я испытывал, продумывая план сближения Эльзы с королевским советником, но другое – ярче, сильнее. Именно в тот миг мне открылось, что Господь, создавая землю и человека, не просто делал важную работу, нет! Он получал от нее удовольствие, ни с чем не сравнимое наслаждение творчества… Это озарение стало таким откровением для меня, что я даже испугался. Ведь мы, ангелы, привыкли относиться к сотворению мира и управлению им как к непростому, но необходимому труду. Теперь я был почти уверен, да нет, я уже знал, что ошибался. Это не было тяжелым трудом, это называлось другим словом – «блаженство». И я в тот миг всей душой позавидовал Создателю: он может позволить себе это всегда – и сегодня, и завтра, и послезавтра… Очень хотелось тут же поделиться с кем-нибудь этими мыслями, но я понимал, что делать этого не стоит. Не пристало ангелу обсуждать Всевышнего и процесс творения, наверняка товарищи не поймут меня. Если только Иволга… С ней я мог разговаривать о чем угодно, поскольку всегда был уверен в своей подруге.

Когда ночной мрак стал постепенно таять и первый тонкий солнечный луч потерся о мою щеку, я в изнеможении откинулся в кресле. Эта ночь озарила мой путь новым светом, и в этом мне помог сочинитель, тихо спавший рядом. Я по-своему отблагодарил его, дописав за него любовное послание:

Но только принесите приятную мне весть,

Скажите, что еще мне любить надежда есть.

Я нрав такой имею, чтоб долго не вздыхать,

Хороших в свете много, другую льзя сыскать…

В соединении с первыми четырьмя строфами поэта мои вирши смотрелись вполне гармонично. Они должны будут ему понравиться. А уж если бы он знал, что стихи эти еще и принесут ему любовь… Которая родится из ревности, вызванной этими строками. Удивительные все-таки существа эти женщины! Они могут быть совершенно равнодушны к кому-то, но один только намек на соперничество способен вмиг разбудить в их душах самые страстные и пылкие чувства…

Я бросил прощальный взгляд на лист бумаги, исчерканный моими пробами пера. Да, конечно, эти строки останутся на века, они – да, да, и они тоже! – обессмертят поэта. А он все спал и спал, хотя за окном уже было совсем светло.

Без всякого сомнения, Наверху все видели и уже знали о моем поступке. За попытку прикоснуться к Святая святых – Творчеству – меня могли наказать и даже обвинить в желании сравняться с Всевышним. Но мне в тот момент было все равно, я ничего не боялся. За одну ночь созидания я готов был платить долгими веками скучной канцелярской работы. Теперь я точно знал, чего именно хочу и к чему буду стремиться. Я открыл в себе неведомую раньше жажду – жажду сочинительства. Я понял: мои робкие попытки разнообразить судьбу Эльзы были не чем иным, как стремлением творить, созидать.

Мои утренние размышления прервал ангел-хранитель поэта. Он появился как раз в тот момент, когда я решал, куда положить свое перо – подарок спящему подопечному за мое прозрение.

– О, так ты здесь? – изумился он, как будто могло быть иначе.

– Конечно же, я здесь. Заменяю тебя. Ты ведь, говорят, немножко увлекся…

– Ой, увлекся, тоже скажешь! – обиделся мой коллега. – Обычное дело – взять свою долю вина. В том монастыре на севере Италии, куда я иногда наведываюсь, к этому уже привыкли. Монахи, заглядывая в сосуд, так и говорят: «Ну вот, слава Всевышнему, поубавилось зелья. Значит, ангелы уже побывали и, по всему видать, остались довольны, раз забрали свою долю». В последний раз они, правда, немного удивились, увидев, как мало осталось вина… Быть может, ты и прав, я действительно слишком увлекаюсь… – задумался вдруг он. – А с другой стороны, что я могу поделать? Ты же сам видишь, – он указал крылом на спящего поэта, – какое мне сокровище досталось! Знаешь, как я от него устал?

Негоже нам, ангелам, испытывать такие чувства, но в тот момент я действительно разозлился на своего собрата.

– Как от него можно устать? – только и смог выдохнуть я. – Ведь ты охраняешь великого поэта!

Коллега только усмехнулся в ответ.

– Ты не представляешь, сколько с ним хлопот. Да, стихи он пишет неплохие, этого не отнять. Но зато характер у него ох и трудный! За пятьдесят уже, а все никак не угомонится. Со всеми перессорился, с родными судится, на бывших друзей эпиграммы пишет… А эти его постоянные столкновения с вышестоящими! То его выгнали из театра, для которого он пьесы сочинял, то он впал в немилость у главнокомандующего… Раньше за него государыня императрица заступалась, а теперь и она на него осерчала. Почти всю свою жизнь мой подопечный на кого-нибудь обижен и сам постоянно кого-то обижает. Признаться, – он зачем-то оглянулся, покосился на спящего подопечного и понизил голос до шепота, – я даже его немного боюсь.

– Ты? Боишься? – я был удивлен. Никогда не слышал, чтобы ангелы опасались тех, кого охраняют.

– Да. В гневе он страшен и просто не владеет собой. Это чудо, что он еще никого не убил. Мне кажется… – Мой собеседник сделал паузу, снова оглянулся по сторонам и доверительно шепнул мне на ухо: – Он и на Всевышнего гневается.

– Да ну, ты преувеличиваешь, – неуверенно возразил я.

– Ничуть. Раз всё и все в этом мире вызывают у него ярость, стало быть, он гневается и на того, кто этот мир создал.

Оспорить его слова было сложно. Однако я попробовал.

– Но ведь он талантливый сочинитель, и ему многое можно за это простить, – заступился я за спящего.

– Ну, не знаю, – пожал плечами коллега. – Я бы, пожалуй, лучше охранял бы какого-нибудь монаха в монастыре или даже простого послушника. Они там все Создателя славят. – Его глаза потеплели, точно он вспомнил нечто очень приятное, и я сразу догадался, что именно.

– Так чего же ты боишься? – спросил я.

– А вдруг мне Наверху попадет за то, что мой подопечный был неверующим? – так же очень тихо и осторожно поделился коллега.

Но меня, признаться, эта тема совершенно не занимала, меня волновало совсем иное.

– Можно спросить тебя кое о чем? – поинтересовался я, с трудом сдерживая волнение.

– Пожалуйста.

– Скажи… – удивительно, но мне трудно было подобрать слова. Такое происходило со мной впервые. – Ты ведь каждый день присутствуешь при том, как он творит… Сочиняет, создает свои стихи…

– Ну да, – равнодушно кивнул коллега. – И что?

– Что ты чувствуешь при этом? Помогаешь ли ему как-то? Не было ли у тебя когда-нибудь желания самому придумать несколько строк и внушить поэту, что это его собственные мысли? – Вопросы сыпались из меня, как созревшие горошины из лопнувшего стручка.

Взгляд коллеги выражал полное недоумение и растерянность. Он явно не понимал, чего я от него хочу.

– Да ничего особенного я не чувствую… – проговорил он после некоторой паузы. – Ну пишет – и пишет. Я-то тут при чем?

– Но ведь твой подопечный создает гениальные произведения!

– И что с того? Признаться тебе честно, я мало что понимаю в этом, как его, стихосложении… Да и неинтересно это мне…

Поэт зашевелился, веки его затрепетали. Он просыпался.

– Ну вот, – улыбнулся его ангел-хранитель, – и раб Божий Александр Петрович Сумароков к нам вернулся. Пора, значит, и мне приступать к службе. А ты можешь быть свободен.

Не сомневаюсь, в тот момент мой товарищ был уверен, что, отпустив меня, делает для меня нечто хорошее. Мол, работа моя закончена, я могу вернуться на Небо. Но для меня была тяжелая минута, ведь больше всего на свете я хотел тогда остаться на Земле и занять его место!

Я больше никогда не встречал ни этого ангела, разбиравшегося в сортах ангельских доль гораздо лучше, чем в секретах стихосложения, ни поэта Сумарокова. Я даже не знаю, как он воспринял мой ночной подарок ему – четыре строфы и перо, выдернутое из левого крыла. Писал ли он им потом? Но, как бы то ни было, я до сих пор с волнением и благодарностью вспоминаю ту ночь, подарившую мне первое блаженство созидания.

Глава 6

Алексей. Картина третья

Год 1992-й, лето

К полудню становилось так жарко, что, казалось, вся жизнь вокруг замирала. Только протяжно гудел шмель, кружившийся над сладко пахнущим кустом цветущего шиповника, да еле-еле подрагивали листья на «плакучих» ветвях огромной старой березы. Свежие сосновые доски, которыми недавно отремонтировали крыльцо, вкусно пахли смолой. А в небе – ни облачка.

Это было самое счастливое лето в жизни Алексея. Позади были страшная осень, когда умерли отец и Вероникина мама и заболел маленький Павлуша; полная надежд и сомнений зима, когда мальчику сделали операцию и так боялись осложнений; и суматошная весна, когда за четыре месяца совместного труда с Борисом он отдал все долги. С новой работой у него вообще исчезла проблема нехватки денег. Продавая машины, Алеша в неделю зарабатывал суммы, в несколько раз превосходящие месячный оклад сотрудника журнала. При этом работа ему нравилась, особенно то, что приходилось иметь дело с автомобилями, которые были его давней страстью. Хотя, конечно, было в новом деле немало сложностей, доставались эти большие заработки очень и очень нелегко. Хитрые недобросовестные продавцы, вечно норовящие подсунуть некачественный товар; монотонные перегоны по бесконечной серой ленте дороги, во время которых все время клонило в сон; мучительно долгое стояние на границах; вечные сложности с таможней; постоянный риск нарваться на бандитов, стремящихся поживиться за чужой счет; привередливые покупатели… Все это утомило настолько, что, едва наступила жара, Алексей сказал себе, что пора перевести дыхание и устроить себе маленький отдых. Он это заслужил.

Борька отнесся к его решению с полным пониманием.

«Ну что же, давай сделаем перерыв, – сказал он. – Тебе, писателю, иногда необходим творческий отпуск».

В словах друга Алеша явно услышал… нет, не зависть, скорее, горечь. Он знал, что Борис все еще продолжает писать – об этом они однажды поговорили во время первой совместной поездки, в поезде, по дороге туда. Долгий путь они тогда скрасили традиционным отечественным способом и, когда перед сном вышли из купе в тамбур покурить, были уже слегка навеселе.

– А ты сейчас еще пишешь что-нибудь? – небрежно спросил Алексей, прикуривая от протянутой другом зажигалки.

– Да, – Борис сразу стал очень серьезным. – До тебя мне, конечно, далеко, известным писателем мне ни за что не стать. Да я вообще и не напечатаюсь никогда, наверное, но… Черт, не могу я никак остановиться, хоть и знаю, что это все никому не надо.

– Ну почему же не надо? – Вопрос получился предсказуемым и неудачным. Словно слова утешения у постели безнадежно больного. Сказав это, Алеша сразу же пожалел, что открыл рот.

– Да перестань, – отмахнулся Борька. – Тебе просто повезло, ведь, не обижайся, друг, ты не талантливее меня. Я ведь читаю все твои книги.

– И что – тебе не нравится? – с волнением спросил Алексей. Критику, даже самую безобидную и конструктивную, он всегда принимал очень близко к сердцу. И, как ни странно, чем старше становился – тем болезненнее. Вроде бы, казалось, должно быть наоборот, со временем и не к такому привыкаешь… А вот поди ж ты – в юности, когда вышла первая книга, он, конечно, досадовал в душе на критику, но только смеялся в ответ на придирки, будучи на сто процентов уверен, что недоброжелатели просто ему завидуют. А теперь каждое замечание стал воспринимать как катастрофу. Дошло дело до того, что каждую статью, где упоминалось о нем, сначала прочитывала Ника и потом решала, показывать ее мужу или нет.

– Не то чтобы не нравится, а… Как бы тебе сказать… – Боря явно подбирал слова, не желая ранить друга. – Нет, конечно, ты хорошо пишешь. Видно, что овладел приемами, ремеслом. Но… Понимаешь, чего-то все-таки не хватает. Искры какой-то нет. Чего-то такого, что за душу бы брало и не отпускало…

– Может быть, ты и прав. – Наверное, Леша должен был обидеться, но отчего-то смутился. А потом, как это обычно бывает в таких случаях, тут же встал в оборонительную позицию в стиле «нападение – лучшая защита».

– А у тебя в произведениях, выходит, эта искра есть, да? Они берут за душу и не отпускают?

Алексей ожидал какой угодно реакции. Боря мог смешаться и признать его правоту, мог разозлиться, мог просто перевести разговор на другую тему. Но он поступил неожиданно – он рассмеялся.

– А я ведь понятия не имею, Лех, как может восприниматься моя писанина. Я ее ни разу никому не показывал, представляешь? Я ведь не для славы кропаю, а для себя, в стол. Просто не могу иначе. Понимаешь?

– Нет, – Алексей действительно не понимал. Для его ума было непостижимо, как можно сочинять и никому не давать читать, не делать попыток напечататься. Он-то думал, что Боря не подпускает его к своим текстам, потому что боится профессионального взгляда. А оно вон как…

– Как бы тебе объяснить… – снова повторил Борис. – Вот… что значат для тебя твои книги?

– Ну, так с ходу и не скажешь. Возможность рассказать другим людям, что происходит в моем душевном мире.

– А что, он так интересен, этот твой душевный мир? – В голосе Борьки сквозила явная ирония. Но Алексей не собирался сдаваться.

– Получается, что интересен, раз мои книги покупают и читают, – не удержался он от самодовольства. – Каждый литератор через призму собственной личности видит окружающую действительность и передает ее…

– А ты думаешь, без твоих романов люди не догадаются о том, какова она – окружающая действительность? – перебил его друг.

– Ты передергиваешь, Борис.

– Возможно. Возможно, ты и прав. Я просто хотел объяснить тебе. Мне все равно, прочитают ли когда-нибудь мою писанину. Но когда я пишу, я чувствую, что живу не зря. Для меня это все. Литература – это сад, который я постоянно возделываю. Не для того, чтобы кормиться его плодами, а чтобы дать жизнь его растениям. Это мой остров. Может быть, сюда занесет водоворотом чей-то корабль, может быть, кораблей будет много, а возможно, этот остров так и останется никем не узнанным и непознанным посреди равнодушного океана. Но он ведь есть, и он все равно прекрасен. И, быть может, даже прекраснее, чем был бы, если б его открыл какой-нибудь Колумб от литературы. Ты ведь понимаешь, о чем я? Это мой дом, где каждая удачная находка, каждая благозвучная строчка – это кирпичик в общей стене. Я никого не приглашаю в свой дом, но мне в нем уютно и тепло. И… – он резко замолчал, – впрочем, это всего лишь пьяная патетика. Прости, Лешка. Забудь.

Но Леша не забыл. Этот разговор запомнился ему почти слово в слово и в дальнейшей жизни вспоминался все чаще.

В отличие от друга, Алексей не мог сказать о себе, что если вдруг он перестанет писать, то умрет, сдуется, как воздушный шарик. Но он знал и помнил, что испытал подобное чувство тогда, когда рождалась его первая книга. О любви. Первая книга о первой любви. Тогда ему казалось, что не выговорись он, не прокричи на весь свет – и его сердце разорвется, разлетится на мелкие-мелкие кусочки. Такое острое чувство больше не посещало его, но он помнил, что оно было. Сейчас, по прошествии стольких лет, он мог бы сказать себе, что тогда писал вовсе и не он – сама любовь водила его рукой. Потом пришло время опыта, почти ремесла.

«Я не творец, – размышлял он, – я ремесленник. Может, поэтому мне так трудно пишется? Может, смысл творчества – процесс, а не результат? Может, только в этом случае получается что-то стоящее, то, что остается потом в веках? Думал ли Леонардо, как будет человечество толковать его картины? А великий Моцарт – было ли ему вообще дело до человечества, когда он записывал нотами божественную музыку, звучащую в его сознании?»

С тех пор ни Алексей, ни Борис больше не возвращались к этой теме. Оба предпочитали говорить о бизнесе. Но Алексей, поселившись на даче, где у него вдруг разом появилось много свободного времени, то и дело возвращался в мыслях к той беседе в поезде, прокручивал ее в памяти, запоздало спорил с Борькой, приводя все новые и новые аргументы…

Бог весть почему Алеша и Вероника решили ехать в деревеньку Акулово, в большой и крепкий бревенчатый дом, который Ранцовы, родители Алеши, снимали раньше каждое лето, пока не построили собственную дачу – ту самую, в Зареченске, которую так поспешно и так неудачно продали, когда заболел Павлушка. Акуловский дом принадлежал старому приятелю отца дяде Коле, они даже строили его вместе, но хозяева, у которых была еще одна дача, поближе к Москве, бывали там нечасто и только радовались, если в их доме кто-то жил. И как раз в тот момент, когда Алексей и Ника думали, куда бы отправиться, – денег было достаточно, Павлуша окреп, вполне можно было съездить на какой-нибудь заграничный курорт или в хороший подмосковный дом отдыха, – позвонил дядя Коля и вновь напомнил про Акулово. И супруги не стали долго обсуждать предложение, сразу же согласились. На удивление быстро собрали вещи, уселись в недавнее приобретение Алексея – «Ауди»-«сотку», которой он очень гордился, – и примчались сюда. А дальше было счастье.

Правда, в тот момент Алексей не понимал, что он счастлив. Человек часто осознает это задним числом. Казалось, за то, что выздоровел Павлуша, он должен Тому, кто там, Наверху, так много, что просто не имеет права требовать для себя новых радостей. Но Всевышний щедрой рукой дал ему и многое другое – и заросший сад, и пруд со склонившейся к воде огромной ивой, и полный ягод и грибов лес, и цветущий луг, и густую росу, и стрекотание кузнечиков, и тихие вечера, и душевный покой… И любимую женщину рядом. Но Алексей был тогда так глуп, что не заметил всего этого.

Как ни удивительно, спустя много лет в воспоминаниях о жизни с Никой осталось то лето. Вот ведь какая странность! Первое знакомство, период ухаживания, свадьба, рождение сына, благополучная семейная жизнь в квартире на Профсоюзной, Павлушкина болезнь, неземная радость от его выздоровления, а потом ссора и развод – все это было словно записано в мозгу текстом без картинок: информация присутствовала, но никаких образов в памяти не вызывала. А вот жаркие, без единого дождя, «акуловские» июль и август и по сей день отзывались в сознании целым букетом ярких чувственных ощущений: пение птиц на рассвете, тяжелое гудение случайно залетевшего в дом жука-бронзовика, запах цветов, смолы и свежескошенной травы, упоительный вкус ледяной, до боли в скулах, воды из колодца и сладко-горькой земляники… Перед глазами сами собой возникали, точно кадры из кинофильма, разноцветные картины, в которых солнечные лучи пробивались сквозь густую листву и ложились на крыльцо теплыми пятнами, Павлушка в смешной белой панамке, что-то громко и радостно крича, мчался к отцу навстречу по садовой дорожке, а Ника, с заплетенными в косу волосами, одетая в собственноручно сшитый голубой сарафан в мелкий цветочек, сидела вполоборота к нему на перилах веранды, лукаво глядела через обнаженное плечо и улыбалась, а широкая, воланами, юбка, открывала загорелые колени, такие круглые и соблазнительные. Сейчас, по прошествии семнадцати лет, Алеша иногда думал, что при встрече может и не узнать Веронику – разве что по улыбке и по этим коленкам. Но тогда ему и в голову не приходило, что они могут расстаться или даже пустячно поссориться. Им было хорошо – и слово это каждый день на все лады повторяли и мужчина, и женщина, и ребенок.

– Хорошо! – восклицал голый по пояс Алеша, окатываясь по утрам студеной водой прямо из колодца.

– Как хорошо, – вздыхала Вероника, зарываясь лицом в свежесобранный букет полевых цветов и вдыхая их нежный аромат.

– Халясо, – лепетал малыш, уплетая за обе щеки купленную у соседки клубнику.

Как-то ночью, выкупав и уложив сына, супруги долго и нежно любили друг друга. А потом лежали рядом, слушая через открытое окно, как где-то вдалеке, в лесу за деревней, кричит ночная птица, и наблюдая, как крадется тихонько по одеялу серебристый лунный луч.

– А что ты будешь делать дальше, Алеша? – прошептала Вероника, прижимаясь к нему теплым родным телом. – Продолжишь заниматься иномарками? Или вернешься к книгам?

Вопрос жены был вполне логичным. Общий бизнес резко пошел в гору именно после вступления в него Алексея. До этого дела у Борьки тоже шли неплохо, но о такой прибыли, которую принесла им эта весна, он в одиночку и помыслить не мог. А Алеше оставалось только удивляться самому себе. Он всегда считал себя человеком исключительно творческим, никак не склонным к предпринимательству, и с некоторым недоумением смотрел на знакомых, которые в последние годы все, как один, кинулись приватизировать организации, открывать собственные палатки, ездить «челноками» в Польшу или Турцию, торговать на рынках и Вернисаже. Сам он был максимально далек от этого и, если бы не болезнь сына, вряд ли ввязался бы во что-то подобное. Но, как известно, в жизни нередко случается, что человек вынужден неожиданно для самого себя свернуть со знакомого и привычного пути на новую, неизведанную дорогу. Других вариантов у него нет – судьба их просто не оставляет. Потом, конечно, оказывается, что все к лучшему… Хотя кто ж его знает? «Что было бы, если бы», для него навсегда останется тайной – как говорят умные люди, история не имеет сослагательного наклонения.

Именно так произошло и с Алексеем. Он приступал к новому делу с некоторой опаской, но на удивление быстро втянулся и почувствовал себя как рыба в воде. Времени прошло всего ничего – а он уже отлично разбирался в автомобилях, научился грамотно и аргументированно говорить с продавцами там, убеждая сбрасывать цену, и находить особенный подход к каждому конкретному покупателю здесь. Все эти способности вдруг проснулись неожиданно для Алексея. Борис был в восторге от такого талантливого помощника-компаньона; общие планы на будущее рисовались самыми радужными.

– Все будет хорошо, – бодро заявлял Алеша жене. – Отдохну до осени и снова впрягусь. Я работаю на себя, Ника, и сам устанавливаю себе график. Я впервые свободен, понимаешь?

– Не понимаю. Разве когда ты работал над своими книгами и статьями, ты не был свободен? – удивлялась супруга.

Он не знал, что ответить. Наверное, с точки зрения рабочего графика, писательский труд действительно ничем бы его не ограничивал. Теоретически можно было бы точно так же уволиться из журнала, но жить не за счет продажи машин, а на гонорары. Но чувствовал бы он себя при этом свободным? Такой простой вопрос ставил его в тупик.

Алексей снова и снова сравнивал свою теперешнюю жизнь с недавним существованием, пытаясь найти ответ. И с удивлением понимал – в прошлом чувства свободы у него не было. Тогда его не покидало странное ощущение пусть приятной, но все же обязанности. А сейчас, на новой работе, несмотря на большие нагрузки и усталость, он всем доволен и чувствует себя совершенно независимым. Ни от кого и ни от чего.

Частенько знакомые и просто случайные люди интересовались у него, когда ожидается выход следующей книги. Для кого-то этот вопрос был не более чем данью вежливости, элементом светской беседы, но находились и такие, кому творчество Ранцова действительно нравилось, и желание прочесть его новое произведение было искренним.

– Право, не знаю, – отвечал Алеша. – Сейчас мне не до этого. Нужно кормить семью. Возможно, когда-нибудь…

– Мы ждем, – предупреждали почитатели таланта и любезные доброжелатели.

Эти разговоры и радовали, и раздражали одновременно.

– Ты признанный писатель, – шептал Алексею неведомый голос. – Сейчас ты уже достаточно известен и имеешь шанс стать знаменитым. Только не останавливайся. Пиши. Твори. Создавай новые миры.

– Но я не хочу, – сопротивлялось что-то внутри его. – Мне нравится моя теперешняя жизнь.

– Как ты можешь не хотеть! – возмущался голос. – Это ведь твое предназначение. Столько людей ждет твою новую книгу!

– Разве я родился для того, чтобы оправдать чьи-то ожидания? И обязан до конца жизни играть роль сочинителя только потому, что мне повезло больше, чем другим, чьи рукописи, возможно более достойные, так и не увидели свет?

– Не будь неблагодарным. Кому многое дано, с того многое спросится. Всему виной твоя лень.

– Лень? Но я работаю сутками, – оправдывался Алеша неведомо перед кем.

– Эту возню с перегонкой и продажей машин ты называешь работой? Не будь глупцом! Не меняй жизнь избранного на существование заурядного трудяги. Что после тебя останется в веках? Ржавые железки? – настаивал невидимый собеседник.

Подобные диалоги с самим собой повторялись с пугающей регулярностью. Еще недавно получалось их игнорировать, поскольку работа забирала его целиком, занимая мысли, силы и время. Даже во время длительных перегонов из страны в страну во время многочасовых бдений за рулем Алеша чаще думал о вещах куда более актуальных – о продавцах, таможне, будущих покупателях, и прежде всего о том, как избежать опасности – ведь их с Борькой дело было сопряжено с самого разного рода риском, включая рэкет и столкновения с вооруженными бандитами. Какие уж тут душевные метания!

Но здесь, в Акулове, сомнения буквально обрушились на него.

Алексей вспомнил, как сидел когда-то ночами в поисках яркого образа, пронзительного слова, как радовался каждой интересной находке, как пытался разгадать для себя секрет простых по форме и таких недосягаемых по глубине вечных книг. Взять, к примеру, Чехова: нет у него закрученных сюжетов, все просто, даже буднично; и слова герои говорят обыкновенные, такое можно услышать по сто раз на дню; ты знаешь, что сейчас скажет Душечка и что ответит ей антрепренер Кукин. Так отчего же, черт возьми, хочется все время перечитывать и перечитывать и «Душечку», и «Дом с мезонином», и «Крыжовник»?! Отчего не устаешь восторгаться этой, казалось бы, уже набившей оскомину картиной лунной ночи, которую классик передал с помощью всего лишь двух штрихов – тени от мельничного жернова да блеска осколка бутылочного стекла?

На пыльных книжных полках деревенского дома отыскался старенький томик рассказов Антона Павловича. Алеша с упоением перечитал его несколько раз. Потом съездил в Москву, прошелся по книжным и букинистическим магазинам и вернулся с тяжеленной спортивной сумкой, где были Диккенс и Мериме, Гашек и Хемингуэй, Бунин и Набоков. Старые, потрепанные издания и новенькие, хрустящие при открывании, книги стали важной частью этого упоительного лета.

«Я не просто читаю и получаю удовольствие, – точно оправдывался перед кем-то Алексей. – Я учусь писать. У кого еще учиться, как не у великих? Вот закончу «Дар» и примусь за собственный новый роман».

Но желание «учиться» было настолько сильнее желания творить, что, в конце концов, Алеша перестал обманываться, сказав себе, что он на отдыхе с семьей, а карьера писателя может немного подождать. И с чистой совестью углубился в чтение. Однако несколько дней безмятежного счастья снова сменились легким беспокойством.

«А ведь я могу сейчас не бездельничать, а хотя бы заняться накоплением материала для очередной книги, – размышлял он, – сколько тут, в деревне, интересных типажей… Да и сама жизнь в последнее время подбрасывает сюжет за сюжетом: за такие лакомые кусочки надо хвататься двумя руками!» Но дни шли за днями, недели за неделями… Промчался месяц, завершался второй. И ни одна строчка не родилась из-под пера писателя.

Алексей действительно всюду ходил с тонкой тетрадкой и записывал в нее мысли, образы, сюжеты, чтобы когда-нибудь потом, когда все большие и срочные дела станут не такими большими и срочными, сесть и написать новую увлекательную книгу. Он уже даже знал, что это будет – «производственный» роман, что-то типа «Колес» Хейли.

Но в глубине души Алеша понимал, что это самообман. Осенью он вернется к своим иномаркам. За одними большими и срочными делами придут другие, тоже большие и тоже срочные. Бог даст, дело будет расширяться и, конечно, требовать к себе постоянного внимания и времени. Накопленный материал никогда не превратится в очередную рукопись. К концу лета Алеша почти смирился с этой мыслью и перестал мучиться и сомневаться. Теперь ему нравилось думать, что тогда, в пору писательства, он просто искал себя, а сейчас он уже вырос, стал взрослым человеком и начал солидное дело, и, надо отметить, тоже творческое. Такое признание самому себе принесло большое облегчение.

«Да, так будет гораздо лучше, – думал он, усаживаясь в уютное чрево «Ауди». – Чеховым я бы вряд ли стал, да и Чехова не очень-то его книги кормили».

Возможно, эта простая мысль навсегда поставила бы точку в метаниях Алексея, если бы не один странный случай.

То лето выдалось на удивление засушливым и жарким, и отъезд в город было решено оттянуть как можно дальше, до самого октября, до первых заморозков. Но в ночь на двадцать девятое августа у Павлушки вдруг повысилась температура. Каким образом ребенок ухитрился простудиться при постоянной двадцатипятиградусной жаре, так и осталось загадкой. Однако ртуть в градуснике поднялась до пугающей отметки, ни мед, ни чай с малиной не помогли.

Ника пыталась укачивать сына, плакала, смотрела на мужа беспомощно и с такой горячей мольбой, будто он что-то мог сделать. Взгляд ее чем-то напомнил ему взгляд тонущей Жени… А на Алексея словно нашло оцепенение. Вспомнился тот жуткий, липкий страх, окутавший их менее года назад при известии о тяжелом заболевании сына. Странное дело, тогда он готов был делать все, что угодно, только бы не сидеть на месте, а сейчас не мог и рукой пошевелить. Под утро Павлуше стало лучше, он уснул, тихо посапывая маленьким носиком. Жена продолжала тихо плакать, глядя в темное оконце и не выпуская из рук драгоценную ношу.

Алексей обулся и бесшумно вышел. О том, чтобы найти врача в Акулове, нечего было и думать. В маленькой, уже почти заброшенной деревеньке жителей не набралось бы и двух десятков – и все больше одни старики.

«Придется ехать в Зареченск», – решил Алеша. Он много раз бывал в этом районном центре, провел там на даче почти десять лет и хорошо знал, где находится трехэтажная больница.

Дорога в Зареченск была знакома до каждого поворота, до каждого сельского домика, до каждой отдельно, посреди поля, растущей сосны. Когда-то Алексей ездил здесь очень часто – сначала в качестве пассажира, на заднем сиденье отцовской «копейки», а потом и в качестве водителя. Ведь именно под Зареченском был край его юности – огромная поляна на краю соснового бора, где когда-то его родителям вместе с другими такими же счастливцами удалось создать уютный, почти райский уголок с маленькими домиками, цветущими садами, роскошными огородами, грибными урожаями, птичьим пением по утрам и вечерними посиделками у костра. Уголок сухо именовался «Товарищество земельных собственников «Лесные дали» или что-то в этом роде. Когда Алеше было тринадцать лет, его семья по случаю очень выгодно приобрела там двухэтажный деревянный домик на шести сотках – ту самую обожаемую дачу, на продаже которой настояла мама, когда в прошлом году собирали деньги на операцию Павлику.

Помнится, сначала Алеша ужасно переживал из-за того, что родители не станут больше снимать дом в деревне, где ему так нравилось и где у него оставалась пара хороших приятелей. Но первое же лето в поселке преподнесло множество приятных сюрпризов. Он отлично зажил на новом месте, подружился со многими ребятами и девчонками, встретил там свою первую любовь. С тех пор Акулово было связано у Алексея с детством, а Зареченск с юностью. Этим летом он словно вернулся в детство, арендовав на два месяца ту же самую избу, что снимали когда-то его родители. В Зареченск они с семьей этим летом так ни разу и не выбрались. Да и незачем было – видеть дачу, принадлежащую теперь другим людям, не хотелось, а в магазинах, во всех, вне зависимости от места расположения, в начале девяностых было шаром покати. Это раньше в продуктовый на улице Ленина в Зареченске с утра привозили свежее молоко из близлежащего совхоза. За ним выстраивалась огромная очередь с бидонами и банками, занимать которую приходилось задолго до открытия. Поход за молоком был каждодневной обязанностью Алеши, которую он, впрочем, выполнял с удовольствием, потому что такую же утреннюю летнюю повинность несла и двенадцатилетняя Наташка, соседка с соседней линии, бойкая, невысокая, крепенькая, с выбивающимися из косы непослушными темно-русыми кудряшками и вечно разукрашенными зеленкой коленками. Через какие-то три года Алеша целовал эти коленки, забравшись с Наташкой на пустующий участок соседа, укатившего куда-то на заработки. Сосед был человеком серьезным, до дрожи боялся воров, а потому возвел вокруг своих драгоценных соток неприступный забор. Никто из дачной молодежи не покушался на добро путешественника, но покорить двухметровую ограду в их компании стало делом чести. За все время отсутствия соседа у него не свистнули ни единого яблока, но в его сад лазили постоянно: «на спор», или играя «в крепость», или, как они с Натальей, – целоваться. Оказавшись по ту сторону забора, в разросшемся саду, Алексей неведомо почему ощущал себя старше, смелее и умнее, с легкостью шутил и важно, на правах старшего, рассказывал влюбленной, готовой ради него на все, подруге смешные истории и забавные факты, например про войну Англии с Занзибаром в 1890 году, продлившуюся всего тридцать восемь минут. Наташка заразительно смеялась и глядела на Алешу с обожанием, а он готов был заплакать от переполняющего его чувства: легкости, любви и счастья…

Почему все эти воспоминания обрушились на Алексея именно сейчас, на рассветной пустой дороге, было непонятно. Наверное, полагалось думать о больном сыне и растерянной жене, но не думалось… Прошлое, далекое и недавнее, вставало перед глазами и звало за собой. Вспомнилась старая разрушенная церковь у дороги. Как весело и интересно они с ребятами проводили время на ее руинах! Играли в войну, искали клады, рассказывали темными вечерами страшилки… И, разумеется, оставили на оголенных кирпичах немало памятных, далеко не всегда цензурных, надписей. В пору его юности это казалось естественным, бережного отношения к бывшим святыням у людей не было и в помине…

Став взрослым и навещая летом родителей, Алексей всегда старался проехать это место быстрее, ощущая не то досаду, не то вину перед разрушенной церковью, точно она была живым существом. В последней, уже казавшейся такой далекой, книге была повесть под названием «Рождественская сказка», в которой он до самой мелкой черточки описал этот мертвый храм. Его образ – образ беспорядочной груды святых некогда кирпичей – был, пожалуй, центральным в том произведении.

Герой повести, убегая в рождественскую ночь от свалившихся на него бед не куда-нибудь, а на войну, в горячую точку, откуда мало кто возвращается, натыкается на поруганную святыню, которая вдруг, а может, и не вдруг, высекает в его душе искру – страстное желание жить. И не только жить, но встать на ноги, обрести новое счастье и вдохнуть жизнь в пустые глазницы храма, будто кричащего от боли. И герой дает себе слово выжить, вернуться и восстановить церковь.

Алексей считал, что клятва героя вернуть жизнь себе и храму была самым ярким, самым сильным местом произведения: от рук человека церковь погибла, человек же и возвратит ее к жизни. Этот кусок романа он очень любил. Потому что писал его со всей душой и потому что описывал до мельчайших подробностей именно эту, реальную церковь, что стояла немым укором на такой знакомой дороге. И сейчас, подъезжая к Зареченску, Алеша с грустью подумал, что книгу издали, гонорар выплатили, а руины на въезде в счастливый уголок его беззаботной юности так и останутся руинами. Ему стало грустно: вот уже и отца нет на свете, и дача продана…

Но стоило машине вылететь из-за поворота и забраться на знакомый пригорок, как грусть мгновенно улетучилась, уступив место недоумению. От неожиданности Алексей чуть не зарулил в кювет. На том самом месте, где в прошлый раз были развалины старого храма, стояла церковь, но какая! Ожидая в который раз увидеть знакомые руины, он не поверил глазам: живая, яркая, как с картинки, церковь стояла себе как ни в чем не бывало, как будто и не было рассыпанных старых кирпичей, оскверненных стен, деревьев, выросших на полуразвалившемся куполе.

– Не может быть! – только и смог прошептать Алеша. – Мать честная, не может быть!

Он резко затормозил и вышел из машины, не сводя с храма восхищенного взгляда. Его рот был полуоткрыт в застывшем немом удивлении. Глаза, широко распахнутые, по-детски сияли счастьем. Взгляд выхватывал то новую ажурную ограду, то парящую над голубым куполом фигурку ангела, то удивительной красоты витражи, вставленные в некогда пустые оконные проемы.

– Не может быть… – все повторял и повторял Алексей, делая шаг за шагом в сторону этого чуда.

– Милок, ты чего хочешь-то? – раздался голос откуда-то сбоку. – Службы сегодня нет. И отца Василия тоже нет, он в Лопарино на крестины зван.

На Алексея, поправляя белый, с желтыми цветами платок, смотрела старушка. Он не сразу ее приметил: она, маленькая, сухонькая, копалась в клумбе за невысоким крылечком церкви.

– А что, – радостно удивился он, – и службы тут идут?!

– А как же, – улыбнулась бабушка. – Уже, почитай, который месяц, как храм освятили. И венчает батюшка, и отпевает, когда время приходит. Все честь по чести.

– И что, народу много бывает?

– Не то слово, родимый. Случается, что в праздник и свечку поставить не протолкнешься… Со всего райцентра прихожане собираются, да и издаля приезжают.

– А когда же, а кто же… – Он даже растерялся от волнения.

– Чего ты спрашиваешь-то, милок, не поняла я… – Старушка виновато улыбнулась и заправила за правое ухо свой платок, видно, чтобы лучше его слышать.

– Когда же ее успели отстроить?

– Да я ж говорю: с полгода уже, еще до Пасхи. И быстро как взялись-то! Годка за полтора все сделали.

Года полтора реставрировали, да полгода храм уже работает… Получалось, что восстановительные работы начались около двух лет назад. А повесть, в которой он все это описал, вышла в прошлом апреле. Но задумывалась и писалась года два-три назад.

– С Божьей помощью вон как все переменилось, – словно издалека доносился до Алексея голос собеседницы. – Во какая красотища-то у нас теперь, спасибо людям добрым, помогли. Я уж и не думала, что доживу до этого чуда.

Алексей еще раз неведомо за что поблагодарил сухонькую старушку, трижды перекрестился и, потрясенный, вернулся в машину. Такое удивительное совпадение не могло быть простой случайностью. Определенно ему был послан знак судьбы.

К полудню он привез Павлуше врача и две банки теплого козьего молока. Доктор, моложавая румяная женщина с доброй улыбкой и сильными руками, сказала, что ничего страшного нет и беспокоиться не о чем.

Мальчик быстро поправлялся, и Алеша с Никой ждали, когда можно будет ехать домой. На душе у Алексея было удивительно спокойно. Эти последние дни в Акулове поставили точку в его метаниях. Он твердо решил вернуться к литературе. Через несколько дней они всей семьей переберутся в Москву, и он сразу же сядет за письменный стол. Конечно, Борис будет немало огорчен таким сообщением, но примет его философски. Скажет что-нибудь о свободе выбора и пожелает удачи в написании новой книги.

Почему Алексей вдруг решил оставить полюбившееся и прибыльное дело? Было ли это дуростью или, наоборот, мудрым решением? Об этом тогда как-то не думалось. Он знал лишь одно – ему хочется писать. Причиной тому была та самая неожиданная перемена в давно примелькавшемся сельском пейзаже, где воскресла порушенная церковь. «Что же получается, – размышлял он, – мой герой в повести восстанавливает эту – именно эту церковь, и она оживает в жизни в это же самое время. Словно сбылись мои слова. Это не совпадение, это чудо!»

Вероника одобрила его решение.

– Милый, я так рада, ты даже не представляешь! Каждый раз, когда ты уезжал, я так боялась за тебя… Бог с ними, с деньгами. И потом, будучи писателем, ты сможешь заработать еще больше, вот увидишь! Ты ведь у меня такой талантливый… Ты обязательно прославишься, вот увидишь!

– Так уж и обязательно, – улыбался он.

Но Ника ни в чем не сомневалась:

– А как же иначе? Ведь ты гений! Я где-то читала: у гениев часто сбывается то, что они предсказали. Как у тебя с этой церковью…

Голос и взгляд жены были полны любовью, и Алеша был уверен, что испытывает ответное чувство. Ему и в голову не могло прийти, что уже следующим летом они расстанутся.

Глава 7

Ангел. История третья

Итак, с появлением на горизонте школьного друга мой Писатель становился богатым человеком. Деньги – это хитроумное и коварное изобретение наших врагов – посыпались к нему как из рога изобилия. Алеша и его жена были счастливы такой перемене, я же все больше впадал в отчаяние. Было больно смотреть, как он день за днем, вместо того чтобы сочинять, тратит время на долгие поездки, переговоры, хлопоты. Через его руки ежедневно проходило множество бумаг, но среди них – ни единого листочка рукописи. Ну, хорошо, пусть так, пусть мой Писатель кует свое земное, как люди говорят, материальное счастье, – говорил я себе, но зачем же творчество забрасывать?

Я даже не предполагал, что в моем подопечном скрывался такой талантливый делец: откуда только взялось это интуитивное предчувствие торговой удачи, эта удивительная способность вовремя уходить от опасности, избегать неверных шагов, это невероятное умение разбираться в людях, чувствовать, с кем стоит иметь дело, а с кем лучше не связываться. В том, как хорошо шли дела у друзей, была заслуга исключительно моего Алеши. Друг и компаньон Борис лишь пожинал плоды. Зато его ангел-хранитель не могла нарадоваться. Еще бы, сбылись ее мечты – ее подопечный занят настоящим мужским делом, он счастлив и успешен.

Алексей изменился, и мне совсем не нравились эти перемены. Сказать, что тогда из его глаз исчез блеск, я не мог: они блестели. Но это был новый, незнакомый мне блеск. Холодный, даже, пожалуй, жестокий. В том мире, где он теперь вращался, не было принято щадить и сочувствовать. Там не любили ждать и не прощали промахов. Он называл это бизнесом. Б-р-р… Звучит даже как-то неприятно, словно чиркнули пилой туда-сюда. То ли дело – литература. Когда я слышу это слово, мне кажется, что в небе летит стая лебедей, и это не слоги разрезают воздух, а крылья красивых птиц: ли-те-ра-ту-ра. Я смотрел на нового Алексея, слушал его изменившуюся речь, невидимой тенью следовал за ним, как и положено, принимал участие во всех этих дальних поездках, оберегал, как мог, во всех конфликтах и столкновениях с конкурентами, бандитами и законом, которые при его нынешнем занятии были неизбежны. И страдал, невыносимо страдал. Дошло дело до того, что я уже готов был чуть ли не возненавидеть своего подопечного за то, что он сначала позволил мне искупаться в свежей чистой реке под названием Творчество, а потом разом перекрыл ее русло, словно оставил меня задыхаться от жары и жажды в безводной пустыне.

От переживаний у меня начали вылезать перья – характерный для нас, ангелов, недуг. Это заметили Наверху, пригласили меня на беседу и предложили мне немного отдохнуть. Не удивляйтесь, такое у нас иногда практикуется, нечасто, но бывает. Мы ведь тоже живые существа. Как сказали бы в человеческом мире, «ангелы – тоже люди». Когда хранителю по тем или иным причинам необходим перерыв, ему его предоставляют, а оберегать его подопечного поручают другому ангелу – как было со мной в истории с поэтом Сумароковым.

– Ты славно поработал, – сказал мне тогда главный архангел. – Твой подопечный счастлив, с надеждой смотрит в будущее. Но отчего ты так измучен? На тебя больно смотреть. Тебя что-то тревожит? Расскажи мне, что случилось.

Но я только пожал плечами и опустил голову, чтобы не смотреть ему в глаза.

Сами посудите, не мог же я рассказать начальству о причинах своих переживаний, о том, что человек, которому на роду написано быть известным литератором, занялся неизвестно чем и впустую тратит на это свою жизнь – а годы-то идут! Конечно, сболтни я нечто подобное, архангел тут же поинтересовался бы, откуда я знаю судьбу своего подопечного – а уж в этом я никак признаться не мог. Потому и молчал. Кто бы мог понять меня? Никто. Разве только… Но не полечу же я со своими заботами к Нему. А делиться переживаниями с архангелами мне не хотелось. Представляю, какой бы шум поднялся: обычный хранитель возомнил себя Творцом!

– Может быть, ты просто переутомился? – продолжались расспросы.

Эта версия выглядела безобидной для меня, и я согласился.

– Тогда отдохни немного, – предложил архангел. – Поживи здесь, рядом со своей подругой. А когда наберешься сил, вернешься к своим обязанностям.

От отдыха я отказался. Хоть и действительно очень устал, но боялся оставить Алексея одного. Был уверен, что без меня он окончательно собьется с истинного пути, и, вернувшись, я уже ничего не смогу сделать.

На мое счастье, о том, что я занимаюсь творчеством, начальству еще не было известно. А ведь на тот момент я уже вовсю творил – и не только в литературе. Кроме сочинительства, у меня был еще один маленький секрет… Все началось с моего предыдущего визита Наверх. Тогда в коридорах Небесной Канцелярии я неожиданно столкнулся со своим давним знакомым. Высокий ангел с изумрудными глазами и добрейшей улыбкой скользил мне навстречу с подносом, заставленным хрустальными чернильницами. Этого славного ангела я не видел несколько человеческих столетий и был уверен, что он и сейчас находится на земле, охраняя очередную душу. Мне трудно было представить, что его, такого благожелательного, услужливого и исполнительного, призвали выполнять нудную канцелярскую работу.

– Неужто тебя за что-то наказали? – воскликнул я удивленно. – Уж твои-то подопечные всегда были всем довольны. Они купались в роскоши, не знали горя, но при этом оставались чисты душой. Неужели тебе достался неблагодарный вор или убийца?

Мой давний приятель смотрел на меня грустными зелеными глазами и горестно качал головой.

– Нет, дело не в этом. Знаешь, это я оказался плохим ангелом.

– Ты? – Я не поверил услышанному. – Да я никогда не встречал более заботливого хранителя!

– В этом-то все и дело, – грустно и виновато улыбнулся мой знакомый. – Знаешь, никогда не нужно забывать то, чему нас учили. Охранять душу – не только величайший дар, но и большая ответственность. Я расскажу тебе, как все было, и ты сам поймешь.

Его история была долгой и поучительной. В конце нее мне оставалось только посочувствовать своему собеседнику. Оказалось, мой давний приятель провинился тем, что изо всех сил старался угождать людям, которым служил. Он шел на все, чтобы у подопечных была счастливая жизнь, и старался исполнять все их желания, даже незначительные. У нас такое не приветствуется. Считается, что если человек в жизни получает все, что хочет, и это «все» падает ему в руки как манна небесная, легко и постоянно, то душа его, погружаясь в сладкий нектар, не развивается, вянет и засыпает, а человек становится похож на растение. Это большая беда для души.

– Долгое время мне все сходило с рук, – вздохнул бывший хранитель душ, – а потом один мой подопечный покончил с собой. Совершенно неожиданно, понимаешь? Ничто этого не предвещало. Он был молод, абсолютно здоров, хорош собой, жил в благополучной стране, вырос в любящей и обеспеченной семье, получил отличное образование и престижную работу. Он любил красивых женщин, и они отвечали ему взаимностью. В его планах не было женитьбы, пока одна миловидная, но, в общем, ничем ни примечательная девушка не оказалась к нему полностью равнодушна. Как он переживал, как отчаивался! Мне больно было на это смотреть. Пришлось постараться. И что ты думаешь? Через месяц она стала его женой.

Вскоре выяснилось, что у нее не может быть детей, а он всегда мечтал о сыне. Но я решил и эту проблему. Другая женщина родила ему ребенка и не стала настаивать на разводе, а жена простила его и даже разрешила иногда приводить малыша к ним, в их общий дом. Вот как я все устроил, а ведь с женщинами это непросто! Мой подопечный начал переживать, что не сможет содержать две семьи, – я постарался и организовал ему крупный выигрыш в лотерею. Наивный, я радовался и надеялся, что уж теперь-то все будет хорошо…

Он узнал о выигрыше за завтраком. Жена пробежала глазами утреннюю газету, вскрикнула, кинулась ему на шею, принялась поздравлять. Он не сказал ни слова. Осторожно разнял ее руки, отодвинул тарелку, встал из-за стола и решительно пошел в кабинет. Она решила, что он сейчас вернется с шампанским. Но он не вернулся. Через несколько секунд раздался выстрел.

– А что потом? – ужаснулся я.

– А потом был Суд. И мой подопечный, которого я так берег и баловал, даже не захотел смотреть в мою сторону. Теперь и его, и меня ждет долгое искупление.

– Ужасно! – Я понимал его как никто другой, поскольку и сам грешил подобным. Когда охраняешь живую душу, так трудно удержаться от искушения улучшить ее жизнь по своему разумению…

– Заклинаю тебя, – мой знакомый произнес это медленно и торжественно, – прошу тебя, никогда не нарушай Законов. Они не нами писаны и не всегда понятны, но напрасных среди них нет. Все даны во благо.

Если бы я тогда его послушал! Но, увы, предостережения моего собрата не заставили меня задуматься. Вернее, я все-таки задумался, но совершенно не над теми вещами, к которым крылатый друг хотел привлечь мое внимание.

«А что, если и мне исполнять желания? – размышлял я. – Но не моего подопечного, нет, упаси Господь, а персонажей, созданных его воображением? Ведь ни для кого не секрет, что главный герой произведения, как правило, бывает списан с самого автора. Но в этом случае никто не сможет меня ни в чем упрекнуть, а Алексей будет доволен и счастлив. И главное, он поймет: только с помощью воображения и вдохновения в этом мире может что-то измениться. А этот его автомобильный бизнес – пустая трата времени. Неужто быть дельцом приятнее, чем творцом? Конечно же, нет! И когда то, что было создано его воображением, начнет воплощаться в жизнь, мой Писатель наконец-то это осознает».

На тот момент у Писателя вышло всего три книги. Последняя была моей самой любимой: еще бы, центральной темой книги была душа, все главные события в ней происходили в рождественскую ночь! А я просто обожаю ночь перед Рождеством. К тому же там была милая история об ангеле, небольшая совсем, но очень добрая. Меня тогда это тронуло. Тем более это было то редкое место в его рукописи, которое было создано им самим и не потребовало моих исправлений, настолько оказалось безупречно.

Герой одной из повестей в тяжелую для него минуту произносит клятву. Как сейчас помню этот торжественный момент – сломленный невзгодами человек и разрушенная церковь. Ночь. И клятва. И каменный ангел с крестом в деснице на разрушенном людьми и временем куполе храма. Ангел – немой свидетель…

Я знал, что и самому Писателю тоже нравилась эта повесть. Я также знал, что он описал не придуманную церковь, а ту, в которой играл в детстве и мимо которой не однажды проезжал и будучи взрослым, холодея от вида ее руин. Клятву героя вдохнуть в эти руины жизнь и описание красоты восстановленной таки им церкви разделяли в книге, быть может, полсотни страниц. «А что, если?..» – подумал я тогда.

У меня много знакомых ангелов. Есть среди них совсем молодые, есть и такие, кто значительно старше меня. Среди первых приятно находиться – они так наивны, так радуются своим открытиям, с такой надеждой смотрят в будущее!.. Вторые же привлекают меня своим опытом. В их глазах вечность – это успокаивает и вселяет уверенность. Пообщавшись с ними, начинаешь думать, что мир еще может быть спасен… Мне предстояло встретиться с ними со всеми и найти среди хранителей того, чей подопечный помог бы мне осуществить то, что было задумано. И тут могло быть три варианта.

Восстановить церковь способен был бы человек добрый, чистый душой, глубоко и искренне верующий. Но, как известно, таких людей на земле совсем немного. И уж тем более ни для кого не секрет, что у обладателей таких душ крайне редко бывает достаточно средств на подобное дело.

Куда проще было бы использовать для моих целей человека грешного. Причем не просто грешного, а нагрешившего настолько, что теперь у него оставался бы лишь один путь к спасению души – богоугодные дела. Таких людей, притом обладающих и немалыми средствами, в той стране, где жил мой подопечный, найти было возможно. Но я, подумав, избрал третий вариант – человека не слишком добродетельного, но и не порочного, а просто активного, обладающего большим запасом энергии и не знающего, куда эту энергию девать.

Таким человеком оказалась учительница местной школы. Ей было сорок три года – возраст, когда надежд на замужество и приобретение собственных детей у женщины с несложившейся судьбой уже практически не остается, а силы и желание что-то делать еще присутствуют. Ее ангел-хранитель, такая же энергичная и разговорчивая, как подопечная, охотно поведала мне, что учительница и краеведческий музей в своей школе завела, и скаутское движение организовала, и сама ходит с воспитанниками в походы, и помогает старикам. Однако в последнее время она начала во всем этом не то чтобы разочаровываться, но, как бы это сказать, несколько охладевать. Все эти дела кажутся ей какими-то мелкими, незначительными, недостаточными…

Я чуть не взлетел от радости, когда услышал эти слова. Вот оно наконец то, что мне нужно! Однако сдержался и проявлять своих эмоций никак не стал, просто спокойно и ненавязчиво подвел ее к мысли о церкви. И женщине-ангелу эта идея очень понравилась.

– Слушай, отлично придумано! И как мне самой не пришла в голову такая замечательная мысль?

Моя новая приятельница поделилась идеей со своей подопечной – нашим обычным ангельским способом, послав ей яркий, производящий сильное впечатление сон. Этот метод не поощряется Наверху, поэтому мы не так уж часто прибегаем к нему, но и прямого запрета тоже нет – а, значит, можно иногда им пользоваться. К сожалению, наши враги навевают людям сны куда чаще нас, а мы ничего не можем с этим поделать… Но, кажется, я опять отвлекся.

Итак, зареченской учительнице приснилась восстановленная церковь на окраине города. Проснувшись, она подумала: «А почему бы и нет?» И тут же развернула бурную деятельность, подключила старшеклассников и их родителей к сбору пожертвований на восстановление храма, а сама принялась встречаться с местными предпринимателями и обивать пороги чиновников, объясняя, доказывая и убеждая. Ее ангел-хранитель помогала ей, да и я не оставался в стороне, радуясь, что не ошибся в своем выборе, – настойчивая учительница сумела дойти аж до Москвы, пробилась в Патриархию, центральные газеты и даже на телевидение. Совместными усилиями мы добились желаемого на удивление быстро. Вокруг мертвых руин забурлила жизнь – начались съемки, приезды чиновников и священников, осмотры и замеры проектировщиков… Вскоре рядом с руинами, точно грибы после теплого дождя, как из-под земли появились два вагончика, где поселились смуглые строители во главе с голосистым прорабом, и работа закипела. Я ликовал! Сюжет из книги моего Писателя оживал прямо на глазах. Первой из пепла восстала церковная ограда, кованая, ажурная, торжественная. Но это было только начало. Потом к небу взлетела колокольня, а вскоре засветился голубой эмалью купол самой церкви с позолоченным ангелом на маковке. Церковь была так хороша, что солнце, казалось, останавливалось над святой красотой и не торопилось уходить за горизонт. На все это великолепие ушло почти полтора года, но службы в церкви начались даже раньше, еще до того, как она была полностью восстановлена.

Когда же мой Алексей почти случайно наткнулся на эту сказку, я был вне себя от счастья. Еще бы, ведь он воспринял возрождение описанного им храма именно так, как я и желал, – как знак свыше, как благословение его труду на литературном поприще. Ну а как же было воспринять это чудо по-иному! Писатель вспомнил, что он Писатель, что всю эту красоту он уже воспел в одной из своих книг. Я заглянул тогда в его глаза – они горели счастьем, он ощущал причастность к свершившемуся. И я понимал его. Быть творцом – это такое волшебное ощущение…

А вы бы как себя чувствовали, когда на ваших глазах оживают сюжеты из собственных книг?! Уже следующим утром мой подопечный решил оставить ужасные машины и снова сесть за письменный стол.

Я был на вершине блаженства. Мы снова будем творить! Я столько этого ждал! Но, кажется, я уже начал повторяться и отошел от главной задачи моего повествования – рассказа о своей судьбе. И теперь самое время ее продолжить.

История, произошедшая с моим вторым подопечным в годы 1774–1811-й от Рождества Христова

Время, проводимое за канцелярской работой, тянулось мучительно долго, я просто изнемогал от скуки… Но вот наконец настал счастливый миг. Меня вызвали в Главный Зал, чтобы сообщить о новом задании. И я был в полном восторге, даже несмотря на то, что в этот раз радоваться было особенно нечему. Меня ждало нелегкое испытание – предстояло охранять душу палача.

Кажется, я уже говорил, что обычно нам, ангелам, не сообщают, какая именно судьба ждет наших подопечных. Делается так прежде всего потому, что ничего в этом столь мудро устроенном мире не предрешено окончательно. У каждого существа, неважно, человек это или ангел, всегда есть выбор, а значит, и возможность что-то изменить. Но случай с этим человеком был особенный. Вероятность того, что он станет палачом, была очень велика, и меня сочли необходимым об этом предупредить. Кстати, по нашим законам палач, приводящий в исполнение приговор, не считается убийцей. Как и солдат, сражающийся на поле боя. Они ведь не принимают решения лишить кого-либо жизни, а просто исполняют приказы тех, от кого зависят. Но, разумеется, охранять такие души положено особенно тщательно.

Иволга, провожая меня, призналась: «Знаешь, я была бы даже рада, если б ты не выдержал испытания, поскорее вернулся бы сюда и остался со мной навсегда». Но меня такое развитие событий совершенно не устраивало.

Первое время я сильно радовался, что вновь оказался на Земле. Мне вновь хотелось творить, создавать, превратить судьбу того, кого мне было поручено опекать, в настоящую поэму… Но очень скоро стало ясно, что на этот раз объект у меня ну уж совсем неподходящий. Он еще не успел вырасти – а у меня уже опустились крылья. Но расскажу все по порядку.

Мой подопечный был потомственным палачом – и его дед, и его отец занимались тем же самым ремеслом. «А что такого? – любил повторять родитель за кружкой вина. – Почитай, я делаю то же самое, что и мясник. Ну и что, что его топор рубит головы коровам да свиньям, а мой преступникам? Еще неизвестно, кто более грешен перед Господом – воры и убийцы или скотина бессловесная?»

Наверное, и мой подопечный рассуждал так же. Я говорю «наверное», поскольку, как ни странно это звучит, весьма смутно представлял себе, что он думает и чувствует. Этот человек был настолько скрытен, что душа его не раскрывалась даже передо мной, его хранителем. Палач никогда, даже в детстве, не страдал и не радовался, не грезил и ни о чем не жалел, не таил обид и не вынашивал планов. Если ему было холодно, он мыслил лишь об огне, проголодавшись, держал в голове только образы еды, а, поев или согревшись, вообще переставал думать о чем-либо. Не знаю, сталкивался ли кто-нибудь из моих собратьев с чем-либо подобным? На редкость неприятное ощущение. Это молчание охраняемой души сначала сбивало меня с толку, я не мог разобраться, нужны ли ему мое утешение, помощь, советы, слышит ли он меня вообще? А потом я понял, что таким образом, спрятавшись даже от себя самого, он неосознанно спасается от мук совести и сердечной боли. Просто считает, что выполняет свой долг – ведь надо же кому-то, в конце концов, казнить преступников здесь, на земле, до того, как они попадут на Небо.

Он рано осиротел и жил один в скромной, почти убогой обстановке. После случая с дочкой рыбака из всех грехов я больше всего опасался обжорства. Так уж устроен мир, как людской, так и ангельский: в нем много неприятных вещей, но обычно наибольшее отвращение вызывает то зло, которое нам уже знакомо. Однако роскошные трапезы мало интересовали моего нового подопечного. Обычно он довольствовался лишь хлебом, водой да жидкой похлебкой и только в дни казни, после работы, устраивал себе маленький праздник. Была у него другая страсть, день и ночь занимавшая его мысли и чувства, – женщины. Вы скажете, что для человека это естественное влечение? Да, безусловно, но форма привязанности к прекрасным особам у Палача была какой-то странной. Возможно, дело было в том, что сами красотки не жаловали его своим вниманием – он не был привлекателен, не умел, да и не стремился за ними ухаживать, никогда не преподносил кому-либо из них подарков, не намекал на свои чувства и вообще не делал ничего из того, что обычно свойственно волокитам. Увидев хорошенькую женщину, он лишь молча пожирал ее глазами, после чего она надолго поселялась в его воображении, где разыгрывались такие сцены, о которых мне, ангелу, и вспоминать-то неловко. Но при этом ни разу за свою жизнь он не сделал попытки подойти к понравившейся ему особе и заговорить с ней.

Исключение составляли только дни казни. Когда Палач, сбросив окровавленный балахон и умывшись, шел в свое неуютное жилище, неся в кармане честно заработанные двенадцать монет, глаза его буквально горели огнем. Он знал, что дома его ждет горячий обед из харчевни напротив и женщина из известного заведения. Каждый раз женщина была новой, так он когда-то решил для себя, и я понимал почему. Мой подопечный был по натуре одиноким волком и избегал привязанностей. Он не хотел, чтобы к нему лезли в душу, а женщинам, как известно, только дай волю… А так: пришла на одну ночь – и все. Больше они никогда не увидятся. Он даже имен их никогда не спрашивал – зачем?

Красотки не догадывались, кого одаривают своей продажной любовью, – о профессии моего подопечного в городе никто не знал. Он проводил с ними бурную ночь, а утром расплачивался с гостьей, выставлял ее за дверь, и снова, до следующей работы, прятался, точно сыч в дупле, питаясь водой, хлебом и своими бесстыдными фантазиями и выходя из дома лишь затем, чтобы посетить церковную службу. Глядя на него, я думал, что этим постоянным постом между казнями он пытался вымолить у Бога прощение за свое странное ремесло. А, может, и наоборот. Возможно, он специально истязал свою плоть, чтобы без всякого сожаления в назначенный день заработать свои двенадцать монет и ощутить полноту жизни. Не знаю, где истина. Душа его, как я уже говорил, молчала. Он был странным, этот человек, я так и не сумел понять его.

Так продолжалось долго. Очень долго. Пока однажды, после очередной казни, к нему домой не явилась женщина, которая уже когда-то была здесь. Сначала он не узнал ее – похвастаться отличной памятью мой подопечный не мог. Они сели за стол, налили себе по кружке вина и принялись за первое блюдо. Женщина пыталась как-то разговорить молчаливого клиента и щебетала, как сорока. Палач только морщился от ее трескотни. Когда с жарким было покончено, сытая парочка перекочевала на широкую постель. И здесь его ожидал удар: он увидел у нее на лопатке родимое пятно – словно за спиной росло маленькое черное крылышко. Палач тотчас вспомнил, что женщина с таким пятном уже приходила к нему, и вдруг не смог овладеть ею. Такое с ним случилось впервые. Они опять уселись за стол, теперь очередь дошла до вареной баранины и холодного пива. Однако и баранина не помогла. Тогда он прогнал ее и послал за другой, но и с ней повторилось то же самое, и с третьей, с четвертой… И тогда Палач вдруг затосковал.

Несколько дней мой несчастный пролежал на кровати, не притрагиваясь ни к еде, ни к воде и даже почти не шевелясь. Я заволновался: за мной уже числилась одна судьба, сошедшая со своей орбиты, и повторения мне не хотелось. Хотя я и не представлял себе, что именно написано на роду опекаемого мною Палача, но сильно сомневался, что он должен умереть от странной тоски, будучи молодым и здоровым. И я изо всех сил принялся помогать ему.

Две недели бедняга провалялся в жару и бреду, и если бы не добрая старуха-соседка, с хранителем которой мы были приятелями, возможно, он бы и не выкарабкался. Однако травяные настойки и теплый бульон возымели свое действие – больной пошел на поправку. Может, будь на моем месте другой ангел, он бы облегченно вздохнул: все позади. Но меня настораживали его глаза. Они и раньше не светились жизнью и радостью (если не брать в расчет дни заработка), но теперь и вовсе сделались тусклы и почти мертвы.

«Ничего, – успокаивал я себя, – вот получит очередной заказ, вот выполнит свою работу, пойдет домой в ожидании праздника – и глаза загорятся. Может, к тому моменту и новые женщины в заведении появятся, не могут не появиться…»

В ожидании привычной работы Палач целыми днями сидел дома и смотрел в окно. Просто сидел и смотрел. И в его глазах появилось новое выражение – это была грусть. С такими глазами он явно не годился в палачи. Где вы видели тоскующего душегубца? А однажды ночью, когда он лежал, завернувшись, как в кокон, в свою рогожку, уткнувшись лицом в набитую соломой подушку, я вдруг услышал, что он плачет. Он не выл, не кричал, не бился головой о стенку. Он плакал как ребенок, всхлипывая, шмыгая носом и вытирая кулаком мокрые щеки. В эту ночь я впервые услышал его душу, она еле слышно, как упавший из гнезда птенчик, попискивала, так тихо, что я не мог толком разобрать, что из нее вырывалось, то ли «Зачем?», то ли «За что?».

Вскоре был назначен день очередной казни, вернее утро: казни всегда свершались на рассвете, лишь только солнце касалось самых дальних крыш города. Должны были казнить некоего таинственного узника, привезенного в тюрьму в наглухо закрытой карете. В городе ходили разные слухи о том, кто это был такой, но в точности никто ничего не знал. Одни говорили, что это был заговорщик, собиравшийся устроить переворот в стране, другие утверждали, что он муж королевской любовницы, от которого монарх решил избавиться, третьи доказывали, что все наоборот – этот человек сам был любовником королевы… Так или иначе правды никто не знал, и уж мой подопечный – тем более. Он никогда не интересовался ни личностью тех, кто проходил через его руки, ни их преступлениями, ни тем, были ли эти преступления реальными или мнимыми. Его это не касалось. Но тем удивительнее было решение, которое он вдруг принял, ошеломив им даже меня. Он ничего не обдумывал, ничего не взвешивал, не мучился сомнениями, как это, скорее всего, происходило бы с любым другим человеком. Решение пришло само, точно по волшебству появилось в его сознании. И он не спорил с ним, не сопротивлялся, не жалел. Просто принял все как данность и лег спать – как обычно вечерами перед казнью, еще до заката.

Так же, как и всегда накануне работы, мой подопечный проснулся чуть позже полуночи, быстро собрался и вышел из дома. Придя в тюрьму, проследовал во двор, привычно осмотрел гильотину, смазал рычаги. Когда до рассвета оставалось еще добрых часа два, он спустился в подвал, где находилась камера для приговоренных к смерти. Сонный стражник удивленно поприветствовал его:

– Чего это ты в такую рань?

– Да не спится что-то… Выпить охота, а не с кем.

Стражник был сбит с толку: никогда Палач не говорил так много, а уж тем более не пил вместе с ним. А тут сам предлагает – чудеса, да и только! Однако оказавшаяся прямо перед его носом бутыль вина выглядела более чем реальной. Долго его упрашивать не пришлось. И уже через двадцать минут доблестный охранник спал мертвецким сном.

«Спасибо аптекарю, не обманул, – пронеслось в голове у Палача, пока он отстегивал от ремня стражника связку ключей. – А ты поспи, поспи…»

Дверь в камеру приговоренного, скрипнув в ночной тишине, открылась, и мой подопечный встретился глазами с несчастным.

– Уже?.. – с ужасом спросил тот.

– Идем, – последовал краткий ответ.

По длинным темным коридорам они прошли туда, где уже много лет преступникам рубили головы. Гильотина в середине двора, напоминающего колодец, повергла заключенного в ужас. Арестант весь затрясся и завыл, как собака.

– Тихо, дурак, – зло сказал Палач. – Испортишь мне все, убью!

Последний аргумент как-то вдруг успокоил несчастного. Должно быть, он почувствовал всю нелепость происходящего – угрожать смертью приговоренному к смерти…

– Смотри и запоминай! Сюда, – Палач указал на огромную корзину, – летят отрубленные головы. Если присыпать голову соломой, никто и не разберет ничего, кому охота ковыряться… Понял? – Он пристально смотрел на бледного заключенного. Тот, весь сжавшись, молчал. – Понял?!

– Да, понял.

– Повтори.

– Сюда летят головы.

– Да не дрожи ты так! Голову надо присыпать соломой. Повтори.

– Голову – соломой…

– Да, соломой. Там все в крови будет, никто и не разберет. Повтори.

– Все будет в крови…

– Ну вот, молодец. Солома в углу, видишь?

– Да, – от волнения у арестанта стучали зубы.

– Повтори.

– Солома в углу…

– Молодец. Когда начальник тюрьмы даст сигнал, дернешь за этот рычаг.

– Я дерну? – изумился вконец сбитый с толку узник. – Я что же – сам себя буду казнить?

– Я ж говорю – дурак, – ухмыльнулся мой подопечный. – Снимай одежду.

– Зачем?

– Затем, – мой подопечный вдруг улыбнулся, чего с ним почти никогда не случалось, – что она тебе не к лицу.

Через минуту ничего не понимающий смертник натягивал на себя штаны и куртку Палача. Одежда заключенного – весьма приличная, очевидно, арестант был из небедных горожан – оказалась Палачу чуть коротка и великовата. Но это было не так уж важно. Когда странные переодевания были закончены, мой подопечный повторил:

– Значит, нажмешь на кнопку и потом сразу бегом за соломой, не забудь только…

– За соломой? А зачем?

– Я же сказал: голову присыпать.

– Присыпать… – эхом повторил ничего не понимающий несчастный.

– Умоешься вон там, там же сбросишь балахон. Потом спустишься по лестнице, – Палач показал в дальний угол двора, – там будет подвал. Длинный, очень длинный. Пройдешь его насквозь, в конце увидишь дверь, она очень тяжелая, толкай сильней. Там – воля.

– Воля?

– Да воля, воля! – Палач начинал сердиться. – Воля, будь она неладна.

– Господи, – крестился осужденный. – Я ничего не понимаю… Господи…

– Экий ты, право, непонятливый на мою голову… Ха-ха! На мою голову!

– Погоди… – В голове у узника наконец стало что-то проясняться. – Ты что же – хочешь меня спасти?

– Дошло наконец, – снова ухмыльнулся Палач.

– Тебе кто-то заплатил за это, да?

– Вот дурень! Что ж ты такой дурень?! Да не платил мне никто!

– А почему мы не можем уйти вместе? – Арестант совсем запутался. – Прямо сейчас?

– Вместе? Да разве ж стража даст нам уйти вместе? Они пропустят только одного меня. Или тебя, думая, что это я. Так что я, пожалуй, останусь здесь, и ты мне поможешь. Я – тебе, а ты – мне. По рукам? – И протянул руку. На открытой ладони блеснули серебром монеты: – Держи!

– Это мне?

– Да, это тебе. За работу. Ровно двенадцать монет. Тебе надолго хватит, если не будешь кутить. А сейчас отведи меня в свою камеру, запри снаружи дверь, брось ключи около спящего стражника, а сам возвращайся в этот двор и жди. Когда сюда придут, сделаешь все, как я тебе сказал. Да возьми себя в руки, а то все испортишь!

И все получилось, как он задумал. Утром солдаты, явившиеся, чтобы сопроводить осужденного на казнь, обнаружили крепко спящего у дверей стражника. Судя по тому, что рядом с ним валялась пустая бутыль, охранник был мертвецки пьян. Разбудить его удалось только к полудню. Но так как ключи оказались при нем, а дверь камеры заключенного заперта, никто не заподозрил неладного. Осужденного, который шел, низко опустив голову, вывели во двор. Там взволнованно расхаживал человек, одетый в балахон Палача. Священник отпустил арестанту грехи, тот сам, без понуканий, подошел к гильотине, что-то сказал человеку в балахоне, встал на колени и сунул голову в отверстие. Начальник тюрьмы подал знак…

Должен признаться, что в тот момент я отвернулся и даже зажмурился. Мы, ангелы, повидали на своем веку немало смертей, в том числе и ужасных. Но в тот момент я был не в силах на это смотреть.

Я с большой тревогой ожидал Совета – а ну как снова мне довелось сделать непоправимую ошибку? Вдруг и этому моему подопечному было написано на роду прожить еще долгие годы, а я опять его не уберег? Но, к великому моему облегчению, тревоги оказались напрасны. Его поступок сочли благородным, а меня даже похвалили за то, что я успешно выдержал испытание, в ответ на что я тут же попросил, чтобы мне как можно скорее дали следующее задание. Бедная Иволга даже заплакала, узнав, как мало времени нам доведется в этот раз провести вместе. Мне было очень жаль ее – но отказаться ради подруги от всего того, о чем так долго мечтал, я не мог. Полный самых радужных надежд, я возвращался на Землю, где меня уже ждала новая душа.

Глава 8

Алексей. Картина четвертая

Годы 1992–1993-й

Круглые настенные часы, расписанные под гжель, показывают ровно девять. За окном – яркие буйные краски золотой осени. Последние теплые дни, солнце светит прямо в окно, балконная дверь приоткрыта, и вкусные кухонные ароматы смешиваются с запахом жженых листьев. Павлуша решительно отодвигает от себя тарелку с манной кашей и тянется к чашке с какао, но тут же забывает о любимом напитке, увидев на столе божью коровку. На его лице появляется непередаваемое выражение удивления и восторга. Ему очень хочется поделиться своей радостью, но мама и папа заняты неинтересными взрослыми разговорами и почти не обращают на него внимания.

– Пойми, Ника, не могу я бросить дело ради сомнительного хобби, – горячился Алексей. – Дело, благодаря которому я содержу нашу семью!

– Но ты мог бы зарабатывать и литературой, – робко возражала жена.

– Ника, не сравнивай! Ты сама отлично понимаешь, что это совершенно разные суммы. Книги выходят нерегулярно, и вообще… Сильно сомневаюсь, что когда-нибудь смогу зарабатывать литературой столько, сколько зарабатываю машинами.

– Но разве деньги – это главное в жизни, Алеша? Я понимаю, сейчас такое время… Но мне всегда казалось, что для тебя важнее заниматься любимым делом… Своим призванием.

– А кто сказал, что автомобильный бизнес не мое призвание? Мне нравится торговать машинами. Это ничуть не хуже, чем сидеть за печатной машинкой и с утра до ночи тюкать по клавишам, как пишбарышня!

– Милый, не волнуйся, – увещевала Ника. – Ты говоришь так, словно в профессии писателя есть что-то зазорное. Если уж на то пошло, не все ли равно, где сидеть – за печатной машинкой или за баранкой автомобиля?

Однако Алексею не было все равно. Первое его ужасало, а второй вариант казался вполне приемлемым, даже приятным.

– Если наши с Борисом дела и дальше пойдут такими темпами, мне уже через год не придется самому сидеть за рулем, – заверил он жену. – Это будут делать за нас другие. А быть писателем – кабала на всю жизнь. Вечно зависеть от капризов публики, условий издателя, от всяких культурных веяний, будь они неладны!

Жена закончила вытирать тарелки, сняла фартук и внимательно на него посмотрела.

– Милый, кому ты это все говоришь? Мне? Или самому себе? Я пойму и поддержу любое твое решение. Ты удачливый бизнесмен и замечательный писатель, но я не понимаю, почему ты так волнуешься? Завтра будет неделя, как мы вернулись из Акулова. И уже неделю ты доказываешь мне, как плохо быть литератором. Если ты так хочешь, забудь о книгах и вернись к машинам. Только прекрати эти разговоры. Хватит мотать нервы и себе и мне.

Алексей неожиданно разозлился и с трудом удержался от грубого ответа. Вероника была права. Подобные разговоры стали в их доме слишком частыми. Через несколько дней после возвращения с дачи эйфория от истории с ожившей церковью постепенно утихла, и он стал считать этот случай обычным совпадением. Мало ли сейчас возрождается храмов! С чего он взял, что в этом есть его заслуга, что в этом сыграла какую-то роль написанная им книга? Мания величия, да и только.

Борис звонил каждый день, интересуясь, куда пропал его друг и не пора ли вернуться к бизнесу и отправиться в новую поездку. Алексей вроде бы и готов был приступить к работе, но постоянно находились какие-то неотложные дела, заставлявшие откладывать отъезд, – отвести сына в поликлинику, поставить машину на техосмотр, утеплить на зиму балкон…

Каждое утро он просыпался с мыслью, что надо возвращаться к работе с Борькой, и тотчас вслед за этим в душе появлялось легкое, но неприятное облачко сомнения. Скорее, это было даже не сомнение, а чувство вины или муки совести. Было такое ощущение, что он должен продолжать писать – но перед кем у него этот долг и откуда он вдруг взялся, Алеша объяснить не мог. Нечто похожее он испытывал в школе, когда делал уроки и заставлял себя сесть за ненавистные химию и биологию. Тогда он тоже говорил себе «надо» – но мог объяснить, кому это надо и для чего: ему же самому, чтобы не нахватать двоек, окончить школу с нормальным аттестатом и не иметь проблем с поступлением в институт. А тут на вопрос «кому надо?» ответа у него не было.

И он все-таки садился за стол, раскрывал тетрадь с летними набросками и мучительно сочинял несколько предложений, на что могло уйти иногда несколько часов. После чего он вновь убирал тетрадь и весь день чувствовал себя очень усталым и снова виноватым. А назавтра все повторялось.

Утренний разговор с Вероникой поставил точку в его метаниях. «Забудь о книгах и вернись к машинам», – подобно большинству людей, он услышал из ее слов лишь те, которые хотел услышать. В первый момент Алеша был просто счастлив, что кто-то принял решение за него – то самое решение, к которому он всей душой склонялся. Однако радость была недолгой, на смену ей тут же пришли укоры совести.

Чтобы избежать их и найти себе оправдания, Алексей посмотрел на сына. Павлушка растет, не успеешь оглянуться, как пойдет в школу. И неизвестно, какие еще сюрпризы ждут их впереди. В нашей стране можно ожидать чего угодно. Введут, допустим, платное образование. Про медицину и говорить нечего – лечиться бесплатно можно только от царапин… Но даже если с этим все будет в порядке, все равно парню нужно очень многое: одежда и обувь каждый год, мебель, ремонт в его комнате хорошо бы сделать… Сначала игрушки, затем велики-ролики, карманные деньги. Потом будет поступление в вуз, опять же связанное с большими затратами. Деньги, деньги, снова деньги. А Вероника? Разве ей не хочется, как любой другой женщине, быть модно и стильно одетой, носить дорогие украшения, пользоваться хорошей косметикой и французскими духами, каждый год отдыхать на море, жить в уютной квартире, где есть и стиральная машина, и моющий пылесос, и кухонный комбайн, и современный телевизор, и музыкальный центр? Все жены этого хотят, да не все мужья могут такое обеспечить. А у него, Алексея, в отличие от многих, есть возможность хорошо зарабатывать, однако он теряет драгоценное время, стоя на распутье, как витязь с картины Васнецова.

– Спасибо, Ника, – Алеша поцеловал жену, взъерошил белокурую головку Павлика и отправился к телефону. – Не буду тянуть, сейчас же позвоню Борьке. Может быть, завтра уже уеду.

Но он никуда не поехал. Даже не успел поднять трубку, потому что телефон зазвонил сам.

– Алексей Григорьевич? – спросил вроде бы неизвестный, но в то же время смутно знакомый голос.

– Да, это я, – он вдруг отчего-то растерялся.

– Добрый день. С вами говорит Эмиль Миславский.

Эмиль Миславский! У Алеши от волнения даже дыхание перехватило. Вот почему голос показался знакомым! Знаменитого кинорежиссера Миславского он много раз видел по телевизору и даже однажды встречался с ним на каком-то творческом вечере, но при этом даже близко подойти не решился – кто он такой, скромный молодой писатель, по сравнению с мировой знаменитостью! Фильмы Миславского были очень известны и популярны, даже брали призы на международных кинофестивалях.

– У меня есть для вас предложение, – продолжал тем временем режиссер. – Надеюсь, оно вас заинтересует. Как вы смотрите на то, чтобы пересечься где-нибудь в центре и поговорить?

«Да хоть сейчас!» – чуть не закричал Алексей, сразу забыв о решении минутной давности, но взял себя в руки, справился с ненужной поспешностью и степенно поинтересовался, когда и где режиссеру будет удобно. Встречу назначили на завтрашнее утро в одном из недавно отремонтированных кафе на Тверской.

Целый день перед встречей с Миславским Алексей ощущал странный трепет внутри. Так бывало в детстве, когда, засыпая накануне дня рождения или Нового года, он томился в предвкушении завтрашнего утра: что же такое подарят ему родители? Теряться в догадках, что ж такое хочет обсудить с ним Эмиль Рудольфович, собственно, не было нужды – вариантов развития событий насчитывалось немного. Вероятнее всего, режиссер предложит написать сценарий к его будущему фильму или выскажет желание экранизировать одну из книг писателя Ранцова. Последнее было куда предпочтительнее – писать сценарии Алеша не умел, никогда не пробовал и весьма смутно представлял себе, как это делается. Однако, о чем бы ни пошла речь завтра, эта встреча была событием значимым в его писательской судьбе, а возможно, могла открыть перед ним новые заманчивые перспективы.

Жене Алеша решил пока ничего не говорить, чтобы не сглазить удачу. Вероника, конечно, поняла, что звонок был очень важным, но, видя, как ведет себя муж, не стала ни о чем спрашивать. Она вообще была удивительной женщиной – покладистой, терпеливой, спокойной и нежной. Идеальная жена, идеальная подруга. В юности в женщинах восхищают совсем другие вещи, а со временем понимаешь: главное, чтоб с человеком было легко и просто, чтобы он понимал тебя и чтобы не раздражал. Иначе не прожить под одной крышей много лет. А если еще этот человек стремится к тому, чтобы тебе было с ним комфортно (и, что немаловажно – не в его понимании комфортно, а в твоем!) – так это просто идеал, при котором уже больше и мечтать не о чем.

Утром на спинке стула висела выглаженная рубашка, а на столе ждал горячий и особенно вкусный завтрак. Вероника говорила о пустяках, но он каждую минуту чувствовал ее поддержку.

«Какая же она умница, – подумал Алексей, – никогда у меня не будет лучшей жены и лучшего друга. Представить не могу, чтобы мы с ней когда-нибудь расстались…»

Если бы он знал!..

В то утро он вышел из дому счастливым и к моменту встречи с режиссером почти совсем не волновался.

Миславский, все такой же импозантный, как и несколько лет назад, прибыл в кафе без опозданий и держался очень естественно и дружелюбно, несмотря на всю свою известность – посетители кафе и официанты его узнавали, оглядывались, перешептывались за спиной, а одна бойкая белокурая девчушка подлетела к их столику, покраснев, попросила автограф.

– Только позавчера вас по телевизору видела! – восторженно щебетала она. – А сейчас глазам своим не верю: пришла в кафе, а тут вы собственной персоной.

Миславский улыбнулся ей отработанной ослепительной улыбкой, черкнул лихую роспись в протянутом блокноте и снова повернулся к собеседнику.

– У меня очень мало времени, – предупредил режиссер, как только они сделали заказ. – Поэтому, с вашего позволения, перейду сразу к делу. Недавно мне попалась на глаза ваша «Рождественская сказка». Я прочел повесть и понял, что хочу снять по ней кино. Как вы на это смотрите? Разумеется, наш отечественный кинематограф переживает сейчас далеко не лучшие времена, найти средства на съемку фильма непросто… Но, мне думается, я смогу решить эту задачу.

Алексей ответил не сразу. Разумеется, в глубине души он ожидал чего-то подобного… И все-таки, когда из уст знаменитого режиссера прозвучало столь заманчивое предложение, он действительно на несколько минут лишился дара речи. Неужели по его произведению будет снимать фильм сам Миславский?

– Ну, что вы на это скажете? – Эмиль, красиво держа чашечку, отхлебнул кофе и поморщился. – Опять пережарены зерна… И когда же в нашей убогой и обильной родине научатся варить кофе?

– Я… Я согласен, – выдавил из себя наконец Алеша.

Сейчас, по прошествии многих лет, он отчетливо понимал: в тот момент ему было необходимо, чтобы окончательный выбор сделали за него, чтоб показали, по какой из двух дорог стоит двигаться, приободрили и, желательно, дали бы гарантии. Он принял бы любое готовое решение, потому что бремя выбора было мучительно. Позавчера за завтраком это попыталась сделать Вероника – и он был рад. Но сегодня это сделал Эмиль Миславский, фигура куда более весомая, – и Алексей был ему несказанно благодарен. Решение Ники еще можно было как-то изменить – решение же знаменитого режиссера выглядело неоспоримым.

«Ну вот все и стало на свои места, – говорил сам себе Алеша, возвращаясь домой на Профсоюзную. – Завтра же позвоню Борьке и сообщу, что выхожу из бизнеса и полностью посвящаю себя литературе. Деньги у нас с Никой и Павлушкой пока есть, за лето в Акулове мы потратили намного меньше, чем я рассчитывал. Несколько месяцев можно жить спокойно, я как раз успею написать еще одну книгу. А к тому времени подойдет и гонорар за фильм. Насколько мне известно, в кино неплохо платят… Так что прощайте, автомобили, здравствуй, пишущая машинка!»

Но, как известно, человек предполагает…

Вечером позвонил Борис.

Алексей, который в то время в очередной раз пересказывал ошалевшей от радости Веронике все мельчайшие детали встречи с режиссером, был застигнут врасплох.

– Борька, видишь ли, я тут… – начал он, но друг, не дослушав, перебил и заговорил сам:

– Лешка, я тебя очень прошу. Теперь настала моя очередь обратиться к тебе за помощью. Давай пригоним еще хотя бы пару машин. Мне очень нужны деньги – на свадьбу.

– На… что? – Алексей даже не сразу понял, о чем речь. – На чью свадьбу?

– На мою, придурок! – беззлобно обиделся друг. – Что ж я, по-твоему, и жениться не могу?

– И… кто же она? – оторопело поинтересовался Алеша. Как-то ему никогда не приходило в голову, что Борька может жениться. Дамы сердца у того, конечно, бывали… Но чтобы вступить в законный брак и зажить семейной жизнью – это было как-то уж очень не похоже на Бориса.

– Маргарита! – произнес в ответ Боря с такой интонацией, точно речь шла о булгаковской героине. И Алексей понял, что его друг, как тогда говорилось, «попал».

Избранницу Борьки он впервые увидел только на свадьбе – не шумной, от силы человек на десять гостей: родители с обеих сторон, пара подружек невесты да они с Вероникой. Праздновали дома у жениха, составив вместе новенький обеденный стол и старый, еще с ученических времен, письменный. Вручая невесте традиционный букет и мимоходом целуя в щеку, Алеша отметил, что имя ей идет. Точно такой и должна быть Рита – стройная, белолицая, с задорными веснушками.

Это уже потом, год спустя, он рассмотрел и ее высокую грудь, и пухлые губы, и пушистые рыжие волосы, и тонкие пальцы, оценил ее острый ум и до одури заразительный смех. И главное – солнечные веснушки, как-то сразу выделявшие жену приятеля из толпы окружающих серых лиц.

Рита прекрасно умела слушать, ненавязчиво глядя собеседнику в глаза. Это рождало уверенность, что твои слова не просто слышат – их осознают, им сопереживают, тебя понимают, разделяют твою позицию и всячески тебя поддерживают. А еще она очень хорошо и красиво говорила, завораживая своим мягким, теплым, грудным голосом, всегда находила нужные слова, сочувствовала, как-то по-особому сдвигая брови, отчего на лице появлялась печать вселенской скорби. Впрочем, возможно, эти качества были не врожденными ее чертами, а профессиональными навыками – Маргарита, как и Алеша, была выпускницей университета, только она окончила факультет психологии.

Но все это Алексей узнал потом. А тогда, на свадьбе, он особенно и не присматривался к жене друга, его волновали совсем другие проблемы – на дворе уже стоял ноябрь, а звонка от Миславского все не было. Алеша терялся в догадках, что бы это могло означать. Ничего хорошего – это ясно. Но все-таки в чем дело? Обычные для нашей страны бюрократические проволочки? Или режиссеру не удалось решить вопрос с финансированием, что, впрочем, сейчас, когда в стране началась инфляция, ничуть не удивительно? А вдруг сам Эмиль Миславский раздумал снимать фильм по его «Рождественской сказке»? Все эти догадки терзали душу, не давая думать ни о чем другом. Алексей сделался нервным, раздраженным, то и дело выходил из себя, дома срывался на Нику и даже на Павлушку. О писательстве не могло быть и речи, идей не было, одна мысль о том, чтобы сесть за стол, тут же рождала следующую – «Зачем, если это никому не нужно?». Алеша Ранцов был взрослым неглупым человеком и в глубине души сам прекрасно понимал, что это самое оскорбленно-надменное «никому не нужно» в действительности означает совсем другое, а именно – смешную и наивную, почти детскую обиду на то, что фильма не получилось, но ничего не мог с собой поделать. Неудача слишком больно ранила его, и, чтобы как-то отвлечься, он снова с головой погрузился в работу – автомобильный бизнес. Так прошла осень, потом зима. В апреле они с Борисом в очередной раз отправились в Германию, где уже все цвело и зеленело, а когда вернулись в пока еще серую и безлиственную Москву, Ника встретила его горящим взором и радостным сообщением: «Милый, тебе Миславский звонил! Аж дважды – на той неделе и сегодня утром. Вот, я его номер на бумажке записала».

Алексей, тут же забыв об усталости, бессонной ночи и ванне, о которой мечтал уже несколько дней, бросился к телефону. Случилось чудо – режиссер нашел-таки деньги на съемку фильма.

– Вы, конечно, примете участие в написании сценария? – спросил Миславский при встрече, и это было скорее утверждение, а не вопрос.

Алеша смутился.

– Видите ли, я совсем не умею этого делать… Все эти крупные планы, общие планы, наезды, интерьеры-экстерьеры – для меня просто китайская грамота. И потом, мне всегда плохо удавались диалоги.

– Об этом не беспокойтесь, – заверил его режиссер. – Диалогами и всем прочим, что вас так пугает, займутся профессионалы. А от вас для начала потребуется только синопсис – поэпизодник. И, разумеется, вы будете работать над ним не в одиночку. У вас будет помощник, точнее помощница. Вы завтра вечером свободны? Тогда подъезжайте часам к шести, я вас познакомлю.

Алексей почему-то был уверен, что сценаристка окажется опытной энергичной пожилой дамой с массивным пучком и прокуренным командным голосом, чем-то похожей на Зою Васильевну из редакции молодежного журнала, где была опубликована его первая повесть. Тем сильнее было его потрясение, когда на другой день он увидел рядом с Миславским совсем юную девушку – тоненькую, хрупкую, большеглазую, с абсолютно прямыми волосами платинового цвета, спускавшимися ниже осиной талии. Он сразу подумал, что девушка похожа на какое-то сказочное существо, настолько она была стройной и невесомой.

– Знакомьтесь, Алексей, это Оля Павлова, сценарист, – представил режиссер.

– Вы, наверное, еще в институте учитесь? – спросил Алеша – на вид небесному созданию трудно было дать больше девятнадцати лет.

– Я окончила ВГИК в прошлом году, – последовал ответ. – Это будет уже четвертая моя работа.

Голос у девушки оказался неожиданно низким, но это только придало ей еще больше очарования.

– Ну что же, думаю, я вам больше не нужен, – вечно спешащий Эмиль резко поднялся с места. – Если что – звоните. Но помните, что максимальный срок у вас – полтора месяца. К первому июня у меня на столе должен лежать готовый поэпизодник. Справитесь?

– Мы справимся? – улыбнувшись, спросила Оля.

Алексей встретил взгляд этих огромных глаз, одновременно и опытных, и невинных, и понял: в паре с этой девушкой он справится с чем угодно.

Глава 9

Ангел. История четвертая

Этот период в жизни моего Писателя был очень трудным для нас обоих. Выбитый из колеи, растерянный, Алексей нервничал, а я, как ни старался, не мог ему помочь. Сначала-то все шло хорошо, и даже его душевные метания не очень нам помешали. Увидев восстановленную церковь, мой подопечный сделал правильные выводы о своем предназначении, а встреча с режиссером, которую, как вы поняли, устроил ему тоже я, помогла принять окончательное решение. Но тут, впервые за всю жизнь Писателя, я столкнулся с тем, что далеко не все в окружающем его мире подвластно моему влиянию. Потрясения и перемены, происходившие в тот момент в стране, где жил Алексей, были настолько значительны, что один скромный ангел-хранитель был не в силах на что-либо повлиять. Не только мне, но и другим моим коллегам приходилось тогда очень непросто – жизнь людей становилась тяжелее и тяжелее буквально с каждым днем, наши подопечные кидались из крайности в крайность, то и дело совершали нежелательные для нас поступки, за ними требовался глаз да глаз. Надо сказать, что вообще назначение в ту страну, где родился и жил мой Писатель, у нас, ангелов, считается одним из самых ответственных. Жизнь там всегда трудна и постоянно что-то происходит: то войны, то перевороты, то иные катаклизмы… И люди там особенные, их души требуют к себе много внимания, судьбы сложны и часто трагичны. Но зато, как утверждают некоторые опытные хранители, внутренний мир живущих там людей богаче и интереснее, чем где-либо на Земле… Впрочем, в тот момент, когда я выбирал себе в подопечные Писателя, я даже не подумал о том, в какой обстановке будет существовать и развиваться его душа. Тогда я мечтал лишь о том, как буду творить вместе с ним, – а теперь вот пришлось помогать ему преодолевать всевозможные препятствия, создаваемые не только людьми, но и обстоятельствами. Подсунуть книгу Алексея известному режиссеру и внушить, что по ней необходимо снять фильм, было не так сложно – конечно, не без помощи хранителя этого режиссера. Но вот сделать так, чтобы у киношника появились деньги (снова деньги, снова это отвратительное изобретение темных сил!) на осуществление планов, оказалось невероятно трудно. Вместе с ангелом-хранителем режиссера мы обеспечивали это несколько месяцев, совсем выбились из сил, но все-таки добились своего. Мне это снова стоило нескольких вылезших перьев. К тому же во время всех этих хлопот я стал меньше внимания уделять своему подопечному, и это не замедлило сказаться. Алексей то впадал в депрессию, то становился раздраженным и, к сожалению, совсем разленился и вообще перестал писать, полностью посвятив себя ненавистным мне машинам.

К счастью, Всевышний так разумно устроил этот мир, что все в нем, даже самое плохое, когда-нибудь заканчивается. В конце концов, режиссеру удалось оформить все бумаги, получить необходимые разрешения и средства. Пора было приступать к съемкам фильма. Для моего подопечного это означало работу над сценарием. А чтобы эта работа стала для него еще интереснее и увлекательнее, я решил устроить для него небольшой сюрприз. Ничто так не вдохновляет творческую натуру, не окрыляет, не будит в ней радость жизни и жажду созидания, как любовь, это уж я, повидавший на своем веку людей, знал наверняка. Увы, законная супруга моего Писателя, к тому времени уже несколько уставшая, располневшая и подурневшая, на роль музы никак не годилась. Необходим был новый объект, девушка с прекрасной внешностью, тонкой душой и неглупой головкой, девушка, в которой сочетались бы земная чувственность и творческая возвышенность. Мне удалось найти такую, и я не сомневался, что новая подруга лучше, чем что-либо еще, вдохновит моего подопечного на творчество. Разумеется, я оказался прав. Алексей, к моей великой радости, не ленился, успешно закончил сценарий и сам, без моих понуканий, написал новую вещь об их любви… Впрочем, тут я уже забегаю вперед. О новой книге Писателя будет рассказано чуть позже, а сейчас я, как и обещал, вернусь к повествованию о своей ангельской судьбе. Итак:

История, произошедшая с моим третьим подопечным в годы 1821–1877-й от Рождества Христова

Как вы помните, я прервал свое последовательное повествование на той минуте, когда, полный надежд после Суда над Палачом, отправлялся на Землю к новой душе. Жажда творчества переполняла меня, и не было ни малейшего сомнения, что вот уж теперь-то я развернусь! В душе я лелеял мечту, что в этот раз мне повезет и в подопечные достанется одаренная личность, чья жизнь будет связана с искусством. Мы станем вместе творить, и я снова переживу эти удивительные мгновения… Но, даже если такого и не произойдет, утешал я себя, я все равно не потрачу времени даром. Судьба человека, с которым мне предстоит встретиться, обязательно будет необычна и захватывающе интересна, уж я приложу к этому все усилия!

В этот раз мне было доверено охранять мальчика по имени Матиас, родившегося в семье мельника. Он был младшим ребенком и появился на свет тремя годами позже своего брата.

С самого раннего детства братья были до такой степени разными, что людям оставалось только удивляться, как два таких несхожих ребенка могли появиться у одних и тех же отца и матери. Старший, Лукас, был крепким, сильным, здоровым, бойким, веселым и смышленым. А мой Матиас более всего напоминал цыпленка-заморыша – щуплый, болезненный, некрасивый, вечно в парше и прыщах.

Первое время меня это не только не смущало, а даже радовало. Вы удивляетесь, почему? Да потому что я уже давно подметил одно интересное человеческое свойство – больше всего в жизни добиваются именно те, кому в детстве и юности приходилось особенно трудно. Сколько примеров есть в истории, когда маленький ростом и слабый мальчишка, которого бьют и шпыняют все, кому не лень, вырастая, становится великим полководцем, крупным политиком и даже тираном, который губит людей сотнями тысяч, словно бы мстя всему миру за свои детские обиды! Конечно, я не хотел для своего подопечного такого будущего, упаси Господь! Но немного честолюбия, которое стало бы движущей силой развития его личности, не повредило бы. И, признаюсь, я приложил немало усилий в этом направлении. То, что Матиасу не быть поэтом, я понял очень быстро – никаких способностей к сочинительству я, как ни старался, у него не обнаружил. Но быть может, благодаря моей помощи он проживет насыщенную, яркую и интересную жизнь? Хорошие, нужные мне задатки в нем были, парень рос мечтателем, любил созерцать и фантазировать, предпочитая это занятие всем остальным…

Однако с каждым днем я все больше и больше замечал, что мои усилия успеха не приносят. Не то чтобы они совсем не имели эффекта, нет, эффект был, но он получился каким-то странным, совсем не тем, которого я ожидал. В душе моего подопечного поселилась и неудержимо росла с каждым днем ненависть к старшему брату. Ни дня у них не проходило без ссоры, а частенько и драки – и все с подачи младшего. Цыпленок постоянно задирал Лукаса, пользуясь тем, что добродушный старший брат, который привык относиться к нему как к маленькому, старался не давать ему сдачи, а если и давал, то не в полную силу.

Причиной такой неприязни была неизвестно откуда взявшаяся зависть. Не знаю уж почему, но мой подопечный был уверен, что Лукаса родители любят сильнее, что первенцу достается больше внимания, заботы и ласки, чем младшему. Был ли он прав в этом? И да, и нет. Ангел, охранявший матушку братьев, клялся мне, что это совсем не так, что детей его подопечная обожает совершенно одинаково, более того, за младшего, нервного и слабого здоровьем, у нее душа болит даже сильнее, чем за крепкого и энергичного старшего, который всегда может сам постоять за себя.

А вот с их отцом вышло чуть сложнее. Сначала и он в душе своей не делал особой разницы между сыновьями, но чем старше становились братья, тем отчетливее он понимал, что семейное дело – мельницу – надо передавать старшему. Вдвоем братья не сработаются – очень уж Матиас настроен против Лукаса, то и дело придирается к нему, из-за любого пустяка тотчас раздувает ссору. А если выбирать кого-то одного, то ясно, что первенца: у него и голова хорошо работает, и все премудрости мельничного дела он давно изучил, с детства безотказно помогая отцу – не то что Матиас, которому вечно то лень, то неможется, то неохота.

Так и вышло. Братья подросли, мельница досталась старшему, и дела у него быстро пошли в гору. Он нанял помощников, взял в жены веселую и трудолюбивую девушку, соседскую дочь, да с помощью тестя вскоре открыл в городе, в придачу к мельнице, еще и пекарню, где пекли и продавали хлеб, славящийся на всю округу.

Однако же и про младшего сына родитель тоже не забыл. Все думал, думал, как устроить его судьбу, и в конце концов сговорил за него невесту, красивую и богатую – у ее отца был кирпичный заводик. Уж как ему это удалось – мне невдомек, только и сама девушка, и ее родители согласились на свадьбу.

Но тут мой подопечный заупрямился. Он заявил, что не собирается повиноваться отцовской воле, что родители ему не указ, он сам себе выберет жену. И действительно, скоро привел в дом одну девицу с городской окраины, из семьи более чем небогатой. Вот, говорит, кто будет моей женой!

Признаюсь, я был в некоторой растерянности. Не то чтобы мой Матиас не любил свою молодую невесту… Она ему нравилась, но это было явно не то чувство, которое подразумевает прочную семью и супружеское счастье. В его мыслях явно читалось, что движет им не привязанность к избраннице, а сильное желание пойти поперек отцовской воли и «доказать им всем». Что именно доказать, Матиас и сам не знал, но под венец пошел. Возможно, я мог бы отговорить его от опрометчивого шага, но, подумав, решил этого не делать.

«Почему?» – спросите вы. Да потому, что именно этого я и хотел для его жизни – бурь, страстей, развивающих душу страданий, бунта и катаклизмов. «Раз уж он не стал поэтом, – решил я, – пусть будет хотя бы творцом собственной судьбы. Пусть делает как хочет, и будь что будет».

Сыграли свадьбу, Матиас поселился с молодой женой в родительском доме, а когда мать с отцом умерли, стал полноправным его хозяином. К тому времени у него уже было двое детей – мальчик и девочка, такие же слабенькие и болезненные, как и он в детстве. И постепенно жизнь моего подопечного покатилась под откос. Родительского наследства хватило ненадолго, прибыльного дела, которое позволило бы содержать семью, младший брат из-за своей душевной вялости так и не завел. От бедности, от постоянного вида полуголодных детей и поблекших глаз желанной когда-то подруги Матиас запил. Мои советы и подсказки не помогали – вроде бы он их слушал, соглашался, даже принимался размышлять «а хорошо бы было…», но дальше пустых мечтаний дело не шло. Целыми днями он теперь просиживал в трактире, пил и размышлял, «что было бы, если бы».

Однажды сидел так мой несчастный, запивая свое горе, и вдруг увидел в окно, как по мостовой прогремела щегольская коляска, запряженная парой великолепных лошадей. В коляске с откинутым верхом ехала его бывшая невеста – та самая дочь заводчика, которую он когда-то отверг не то в пику отцу, не то в угоду собственной прихоти. С годами молодая женщина еще больше похорошела и теперь сидела в своем экипаже, вся в розовом, разодетая по последней моде, и держала на коленях прехорошенькую пухленькую девочку лет трех. На малышке было белое платьице с воздушными оборочками, соломенная шляпка с белыми же цветами и крохотные, словно игрушечные, башмачки.

– Вона наследницы кирпичные поехали, – весело проговорила трактирщица, вытирая стол мокрой тряпкой. – Ишь ты, точно две конфетки – розовенькая и беленькая!

И такая тут тоска накатила на моего Матиаса, такая тоска… лучше бы он не видел всего этого! Этих резвых лошадей, этой дорогой коляски. И этой красавицы в розовом облаке дорогих тканей. И этих воздушных оборочек на крошечном, но, конечно же, недешевом платьице дочки. Не его дочки. Его-то дети босиком да в обносках бегали…

Неделю мой подопечный ходил мрачнее тучи, слова из него нельзя было вытянуть. А на седьмой день пошел к ненавистному брату с поклоном, чтобы тот помог ему встать на ноги.

У Лукаса была добрая душа. Он не прогнал с позором младшего брата, не стал читать нотаций, не припомнил прежних обид. Он выслушал, покивал головой, пожалел и Матиаса, и его несчастную жену, вынужденную работать не покладая рук, и бедных детей. К тому времени старший брат, чьи дела, как я уже говорил, шли очень успешно, открыл еще несколько хлебных лавок. И одну из них, находящуюся в хорошем, бойком месте, он просто так, ни за что, взял и подарил брату. Так Матиас сделался пекарем и лавочником.

Поначалу он честно вникал в тонкости выпечки-торговли, лавка продолжала приносить доход, в семье появились деньги. Теперь его родные не только не голодали, но более того – стали есть вкусно и сытно, приоделись, повеселели. Матиас пил гораздо реже и меньше, нанял детям учителей, подремонтировал обветшавший отцовский дом. Но прошло не так уж много времени, и хлопоты, связанные с лавкой, ему надоели. Мой подопечный потихоньку спихнул все дела на жену – она и расчеты вела, и за двумя работниками присматривала, и муку закупала, и за прилавком стояла, а сам он полюбил гулять по бульварам, сидеть на скамейках в тени под раскидистыми деревьями, смотреть на хорошеньких женщин и мечтать, мечтать, мечтать…

Старший брат интересовался делами, спрашивал, не нужно ли чем помочь. «Справляемся», – бодро отвечал Матиас, а меж тем дела в лавке шли не так уж хорошо: жена его просто не справлялась, у бедной женщины не хватало на все ни времени, ни сил, ни умения.

Однако ее муж на тот момент думал уже совсем не об этом. Как я уже говорил, в душе он был мечтателем, и случилось то, что рано или поздно должно было случиться, – он влюбился. Сердце его оказалось в руках молоденькой жены портного. Портной этот был уже стар, подслеповат, глуховат, но бодр и предприимчив. Он целыми днями пропадал в своей мастерской, ворча на бестолкового молодого помощника и тратя на пошив одного сюртука чуть ли не несколько месяцев, меж тем как его жена очень неплохо проводила время в его отсутствие. Она действительно была очень хороша собой, прелестна и соблазнительна – даже я, далеко не первый уж год находившийся на Земле и вдоволь навидавшийся привлекательных женщин, вынужден был признать, что такую красотку действительно встретишь нечасто. Надо ли удивляться тому, что у жены портного никогда не было недостатка в поклонниках? И, как поговаривали местные кумушки, далеко не все эти поклонники страдали от хладного равнодушия своей возлюбленной. Иначе чем еще можно было бы объяснить ее часто меняющиеся наряды, модные шляпки и дорогие украшения? Как-то сомнительно, что всем этим ее обеспечивали заработки старого портного.

Несвобода избранницы, как и наличие собственной семьи, нимало не смущала моего подопечного. Он был буквально окрылен своим чувством, и я решил немного помочь ему, хотя, по-хорошему, и не должен был этого делать по некоторым причинам… Но я приложил усилия, и вскоре жена портного ответила Матиасу взаимностью, после чего и начались их бурные свидания.

Супруг красавицы не был помехой любовникам ни в первую их встречу, ни во вторую. На третий же раз, в тот самый миг, когда их пылкие души готовы была вырваться от блаженства наружу, старый портной, Бог весть каким ветром занесенный в спальню жены в самый разгар рабочего дня, застыл с открытым ртом у дверей и, сильно заикаясь, произнес: «Извините, господин Лукас, извините меня, дурака старого…» Стушевался и опрометью, неожиданной для человека таких почтенных лет, бросился вон.

Младшего брата точно молния пронзила, его рассудок словно помутился от ревности. Он вынудил разгоряченную красавицу признаться, что бывает здесь и старший братец, которого вся округа считает примерным семьянином. И что старик-портной не только знает об этом, но более того, всячески эти свидания приветствует. Сам-то он для жены староват, годится только на то, чтобы погладить старческой рукой по всем соблазнительным изгибам молодого тела. Но дело тут совсем не в том, что красотке не хватает мужской ласки. Ее прельстило то, что господин Лукас, вроде бы как в благодарность за внимание, дарит ей подарки и дает ее супругу беспроцентные ссуды, не требуя возвращения денег, да еще следит, чтобы дряхлеющего портного совсем не заели конкуренты.

Испуганная изменница плакала и божилась, говоря, что любит только одного Матиаса, а с братом его встречается исключительно по нужде, чтобы, значит, у мужа дела не останавливались и было на что жить. И ради этого она, бедняжка, жертвует собой, каждую субботу принимая господина Лукаса, который приходит к вечеру и остается до самого утра.

Когда младший брат все это услышал, в душе его стала расти злоба – черная, душная, страшная. Он вдруг подумал о том, что вся жизнь его не удалась, что с детства он был самым несчастным существом на свете и останется таковым до конца своих дней, и дети его, как и он, обречены быть неудачниками. А виной этому не кто иной, как старший брат Лукас. Он и родительскую любовь в детстве у него, Матиаса, отобрал, он и отцовской мельницей завладел, а теперь еще и на его избранницу покусился!

Сначала я испугался, как бы от этой бури чувств не пострадала бы бедная красотка. Ревность – чувство ужасное и непредсказуемое, в этом я уже не раз убеждался. Будь моя воля, тоже причислил бы ее к смертным грехам, но Всевышнему виднее. Однако мой подопечный возлюбленную и пальцем не тронул, махнул рукой, развернулся и молча вышел вон. Я немного успокоился, но, как оказалось, зря.

Следующие два дня Матиас вел себя как обычно. Ругался с женой, пил, в одиночестве бродил по улицам. Я напряженно вглядывался в его душу, пытаясь понять, что там происходит, но видел лишь полный хаос: какие-то неясные детские воспоминания, смутные желания, обрывки мыслей. И что меня тревожило все сильнее и сильнее – надо всем этим преобладала, разгораясь с каждой минутой, ненависть к брату. Я пытался как-то уговорить его сдержаться, но сколько ни внушал, сколько ни нашептывал – все было напрасно. Так продолжалось два дня. К субботе я уже твердо знал и то, что мой подопечный замыслил избавиться от Лукаса, и то, что я никак, ничем, сколько бы ни старался, не сумею его остановить.

Чтобы вы поняли мое состояние в тот момент, осмелюсь напомнить, что убийство, совершенное подопечным, означает конец карьеры ангела. Если какой-то человек сочтет себя вправе отослать в иной мир другого человека, его хранителю навсегда будет заказан путь на Землю и он (хранитель) будет лишен права оберегать души. Поэтому мы всегда прилагаем все усилия, чтобы оградить подопечных от совершения убийства. Впрочем, как и от воровства, обмана, подлости, предательства, разврата и других подобных, осуждаемых Наверху деяний. Люди, по наивности своей, называют наши жаркие убеждения голосом совести. Однако часто, даже слишком уж часто, наши внушения ни к чему не приводят. Так уж Создатель устроил этот мир, предоставив каждому человеку право собственного выбора в каждой конкретной ситуации… Но, чувствую, я опять, в который уж раз за время моего повествования, отвлекся и ударился в философию. Вернусь-ка я лучше к истории о сыновьях мельника.

Итак, настала суббота. И едва начало смеркаться, Матиас спрятался в кустах перед домом портного и стал ждать прихода брата. У меня к тому времени уже опустились крылья – я знал, что не в силах ничего изменить.

Старший брат подошел, как всегда, со стороны черного хода. Он не успел даже постучать, как тут на него напал младший. Накинулся сзади и нанес страшный удар по голове тяжелым камнем, который заранее припас. И откуда только силы взялись – у него-то, всегда такого вялого и хилого! Все произошло настолько быстро, что я только ахнул. Примерный семьянин, он же тайный любовник, рухнул как подкошенный.

В тот миг я ни минуты не сомневался, что после этого его поступка мне уже никогда больше не быть ничьим хранителем. Мечты о подопечном поэте придется оставить навсегда. После того как человек стал убийцей, его душа более не принадлежит Господу… Но, к счастью, и из этого строгого правила бывают исключения. Случается ведь, что убийство совершается не по злому умыслу, а по случайности, по неосторожности или вследствие обстоятельств, таких, как война или защита от нападения. В таких ситуациях на Суде грешника оправдывают и прощают обоих – и его самого, и его хранителя. Как раз что-то похожее было с моим вторым подопечным, Палачом, помните? Но есть у души и еще один путь к спасению после греха, даже после умышленного и запланированного убийства – это глубокое и искреннее раскаяние. Именно такое и суждено было пережить Матиасу.

В ту самую секунду, как Лукас, точно куль с мукой, рухнул к его ногам, многолетняя ревность, зависть и ненависть к брату мгновенно растворились, словно их никогда и не было. Душу Матиаса затопили отчаяние, ужас от осознания содеянного и жалость к убитому. Он так и остался стоять на коленях с окровавленным камнем в руках и только стонал, раскачиваясь над упавшим братом. В себя он пришел только тогда, когда у дверей портного появились представители закона. Матиас тут же во всем сознался и добровольно сдался им в руки.

Впрочем, неизвестно, чем закончилась бы эта история, если б не красноречие адвоката, с которым моему подопечному очень повезло. Защитнику удалось внушить всем и каждому, что убийство не было обдуманным и заранее запланированным, а произошло внезапно, в порыве ревности. В своей речи адвокат нарисовал красочную и очень убедительную картину, как пылкий воздыхатель в сумерках приходит к дому своей прекрасной возлюбленной, мечтает перекинуться с ней парой слов или хотя бы просто увидеть в окне милую тень… Но тут у дверей появляется некто, кто собирается войти в дом с черного хода, и при этом ведет себя так самоуверенно и нагло, что не остается сомнений – это соперник! Рассудок влюбленного мутится от ревности и ярости, он хватает первый попавшийся под руку камень и кидается на ненавистного врага… даже не разобрав в темноте, что перед ним не кто иной, как его родной брат.

Поданная таким образом история смягчила сердца судей, а уж когда адвокат в самых ярких красках расписал ужас, который испытал Матиас, осознав, что произошло, глубину его раскаяния и невыносимые муки совести, не оставляющие невольного братоубийцу ни днем, ни ночью (в этом, кстати, не было ни слова неправды), все до единого в зале суда прониклись сочувствием к несчастному. Матиасу вынесли на удивление легкий приговор – не казнь, не каторгу, а всего лишь несколько лет тюрьмы. И вышло это само собой, без моего участия. На тот момент моя уверенность в том, что Матиас – мой последний подопечный, была непоколебима. И хоть и неловко в этом сознаваться, мне было уже все равно, что с ним будет.

Я был единственным, кто понимал – причина этого страшного поступка не в ревности, а в зависти, которую мой подопечный пронес через всю свою жизнь и которая отравила всю его судьбу. Кстати сказать, я и теперь не уверен, что два этих чувства не являются одним и тем же. Это как ночь и день – одно неизбежно рождает другое. Я постоянно размышлял об этом, пока младший сын мельника сидел в тюрьме и ждал приговора. Если бы вы знали, как худо было у него тогда на душе! С тех пор я точно понял – муки искреннего раскаяния страшнее самых изощренных пыток. Особенно когда ничем уже нельзя искупить свою вину. Жена от него не ушла, ей просто некуда было податься с двумя детьми. И это делало жизнь братоубийцы совсем невыносимой, он предпочел бы полное одиночество до конца своей жизни. Его корыстная возлюбленная, теперь уже окончательно сделавшаяся мишенью для пересудов всех досужих кумушек города, так ни разу его и не навестила, но Матиаса это нисколько не расстроило, он больше не вспоминал о ней. К бывшей любимой мой подопечный не испытывал ни ненависти, ни прежней страсти. Он вообще забыл о ее существовании, и спроси его кто-нибудь, какую роль сыграла в его жизни эта красавица, он только удивился бы и ответил: «да никакой», ничуть не покривив душой. И был бы прав. Ведь главной героиней всей его жизни была зависть.

Честно отсидев положенное, Матиас в срок вышел из тюрьмы и прожил, как ему и было суждено, согласно Книге Судеб, пятьдесят шесть лет. Впрочем, прожил – это сильно сказано. Назвать его существование жизнью я бы не решился. Раскаяние не покидало его ни на минуту. «Лучше бы меня казнили!» – постоянно повторял он и вслух, и про себя. Днями он только и думал, что о брате, вечером долго не мог уснуть, ночью видел его во сне, а утром, проснувшись, плакал, хотя глаза его были сухи – слез у этой измученной души уже не осталось. Глядя на его страдания, я горевал вместе с ним и с сожалением вспоминал Палача. А я-то считал его трудным подопечным! Оказалось, что с Палачом было намного легче – его душа молчала, в отличие от души Матиаса, которая превратилась в сплошную кровоточащую и незаживающую рану.

Выйдя из тюрьмы, он больше не пил и все свое время уделял лавке. Жена его возблагодарила Господа. Дело их не то чтобы процветало, как было когда-то у брата, но денег на сносную жизнь хватало. Так и жил мой подопечный – ни с кем помногу не разговаривал, потихоньку работал, жалел о прошлом и не признавал будущего. Кое-как поднял детей на ноги и ни разу не изменил жене. Даже не смотрел на других женщин. Впрочем, и супружницу своим вниманием не баловал. Муки совести погасили в нем все чувства – не только к жене, которую он, признаться, никогда особо-то и не любил, но даже к детям – а уж они-то всегда были ему очень дороги.

Незадолго до того момента, как ему сравнялось полвека, случилась беда. Матиас привез с мельницы муку и только хотел стащить с телеги мешок, как вдруг лошадь чего-то испугалась и попятилась назад, толкнув телегу прямо на хозяина. Моего подопечного покалечило так сильно, что весь остаток жизни он пролежал в постели. От боли и безысходности у него начались видения – ему казалось, что его брат приходит и разговаривает с ним. Бедняге было невдомек, что вместо Лукаса с ним говорит собственная совесть, и он денно и нощно вымаливал у убитого прощения.

Это продолжалось шесть лет, и однажды я не выдержал. Я представил себе все происходящее как сюжет книги и понял, какой у нее должен быть конец. Именно мне предстояло его написать – пусть даже на этом закончится моя карьера хранителя человеческих душ. Ночью, когда боли у Матиаса немного поутихли и он впал в забытье, я послал ему яркий и светлый сон, сюжет которого сам сочинил от слова до слова.

Проснувшись утром, больной вдруг улыбнулся, чего не случалось с ним уже много лет.

– Представляешь, он простил меня! – поделился он с уставшей, измученной его болезнью женой. – Сегодня ночью Лукас сказал, что не держит на меня зла и хочет меня видеть. Никогда я еще так хорошо себя не чувствовал! Раскройте все окна, я хочу увидеть солнце.

«Пора, – понял я с тоской. – Похоже, мой бедный Матиас, свой экзамен ты сдал и тебе незачем больше тут оставаться. Должно быть, сегодня ты покинешь мир людей».

Признаться, я очень не люблю этот момент. Как бы ни был плох, грешен или неразумен человек, которого мы охраняем, его уход – это всегда очень печально. Во-первых, тяжело видеть горе людей. Чем больше у человека родных и близких, чем сильнее они были привязаны к нему, тем горше они убиваются, оплакивая его смерть. Лишившись дорогого человека, люди редко думают о том, что его существование на самом деле не прекратилось – он лишь избавился от земных страданий и ушел жить в иной мир. В минуты смерти близкого люди горюют искренне – большинство от того, что думают о собственной неизбежной кончине, но многие и потому, что для них тяжела наставшая вечная (как они думают) разлука. И это вторая причина, почему мы, ангелы, тоже не любим смертей. Ведь в отличие от людей, у которых есть немалый шанс встретиться с теми, кто им дорог, в другом мире, ангелам встретиться со своими подопечными практически не доводится. Это я могу сказать даже о себе, а ведь я всегда старался не привязываться к тем, кого охранял. Что уж говорить о других ангелах! Иные бывают любвеобильнее матерей и отцов. Проводят почившую душу к залу Суда, а сами чуть не плачут…

Меж тем Матиас с удовольствием позавтракал приготовленным женой бульоном, и вид при этом у него был умиротворенный и довольный. Он позвал к себе детей и долго говорил с ними, а потом попросил пригласить священника. Святой отец исповедал его и отпустил все грехи, включая самый страшный, смертный грех убийства.

Я оказался прав – мой подопечный умер на закате. За миг до кончины на его лице отразилось выражение такого спокойствия и такой благодати, что я понял – урок он усвоил. Чаша страданий выпита до дна, вина отпущена, и теперь ничто более не терзает его.

Глава 10

Алексей. Картина пятая

Год 1993-й

Береза эта была необыкновенной: высокая, кудрявая, она своими мягкими ветками-косами касалась земли. Издалека ее можно было принять за большой зеленый шатер, так виртуозно поработала природа над ее формой.

Многие жители Акулова и окрестностей отмеряли по ней расстояние или направление пути.

– Доедете до березы, высокой такой, вы ее ни за что не пропустите, – сверните налево, – говорили одни.

– Наш дом второй по счету за березой, – объясняли другие.

– Вот и березу проехали, – отмечали третьи, – значит, полпути уже позади.

– Князь Андрей у Толстого встречался с дубом, а я с березой. – Алексей оторвался от созерцания окрестностей, засмеялся, потянулся к Оленьке и поцеловал в ямку над верхней губой. – Мелочь вроде, а я к ней привязан всей душой. И теперь она всегда будет мне напоминать об этой весне. Нашей с тобой весне, полной счастья и…

– …и одуванчиков! – Оленька вспорхнула со скамейки и нарочно повалилась прямо на траву. Ее легкая широкая юбка, такого же цвета, как усыпавшие лужайку яркие желтые цветы, разметалась, соблазнительно открывая стройные, чуть тронутые загаром ножки. Алеша тотчас поспешил к ней, помог встать, прижал к себе. А потом подхватил на руки и понес ее, счастливо смеющуюся, в дом – тот самый акуловский дом, где отдыхал каждое лето в детстве и где прожил три таких замечательных месяца в прошлом году. Только теперь этот дом уже был его полноправной собственностью.

С первых же дней совместной работы Алексей и Оля столкнулись с важной проблемой. Им необходимо было часто встречаться и много времени проводить вместе, обсуждая будущий сценарий, но найти для этого подходящее место оказалось очень непросто. В огромных павильонах «Мосфильма», как ни странно, вечно не было ни одной свободной тихой комнаты – везде люди, везде шум и суета, никакой возможности сосредоточиться. Дома работать тоже было нельзя – Оленька жила в крошечной «двушке» вместе с родителями и бабушкой, у Алексея же был маленький ребенок, который все равно мешал, несмотря на все окрики и запреты. Стремясь помочь мужу, Вероника старалась почаще уводить его гулять, но эти несколько часов все равно ничего не решали.

Впрочем, по большому счету, Алексей понимал, что дело тут совсем не в Павлике. Работать у него дома мешало совсем другое… В процессе коллективного творчества оба сценариста почувствовали неудержимое и очень быстро растущее влечение друг к другу – и уже через неделю Алеше стало просто неловко приглашать очаровательную коллегу к себе в квартиру, где практически всегда была рядом Вероника. Но не успел он всерьез задуматься о том, что можно сделать, как ему, уже в который раз в жизни, помог счастливый случай. Друг отца, дядя Коля, которому Алексей позвонил, чтобы поздравить с днем рождения, стал жаловаться на трудности жизни и нехватку денег.

«Мы с Тоней уже всерьез подумываем, не продать ли акуловский дом, – поделился он. – Все равно там не живем, бываем раз в год по обещанию, только на ремонт тратимся».

Обрадованный Алеша тут же предложил выкупить ставшую ненужной собственность. Этот дом всегда ему нравился. Он был связан с детством, да проведенное в нем минувшее лето оставило самые светлые воспоминания. А теперь еще и проблема с местом для работы с Олечкой (в тот момент речь еще шла только о работе, думать о чем-то другом он пока себе не позволял) могла решиться. Сделку по обоюдному согласию заключили очень быстро, Алеша не поскупился, расплачиваясь за покупку. Дом поспешно привели в порядок, обставили на скорую руку всем необходимым, и Алексей, объяснив Веронике, что «туда-сюда не наездишься», перебрался жить в Акулово. На другое же утро к нему приехала Оленька, и теперь, когда они остались наедине, оба уже были не в силах справляться с обуревавшими их чувствами. Днем еще как-то пытались работать, но к вечеру торопливо и сумбурно объяснились и ночь уже провели в одной постели. Новая возлюбленная поразила Алексея – несмотря на юный возраст, она показала себя куда более искусной и изощренной в любви, чем скромница Вероника, которая была старше Ольги на пять лет. Впрочем, Алеша, так же, как и его супруга, не мог похвастаться богатым опытом интимного общения – если не считать пары случайных приключений в студенческие годы, Ника была и оставалась единственной женщиной в его жизни. И оттого был особенно потрясен и очарован Оленькой, напрочь лишенной во всем, что касалось близких отношений, комплексов, непонятных табу и глупых предрассудков. Влюбленные, которым больше ничто не мешало, полностью отдались своей страсти – но при этом практичность и здравомыслие Оленьки не позволяли им надолго забывать о работе. Поэпизодник был готов точно в срок, и режиссер Миславский остался им вполне доволен. После того как в совместный труд были внесены, по указанию режиссера, незначительные изменения и дополнения, работой над сценарием занялись уже другие люди, а у Алексея и его очаровательной подруги появилась возможность передохнуть. И оба решили не возвращаться домой, а остаться еще на какое-то время на даче.

Они чудесно проводили время вместе. Правда, Оленька иногда намекала, что неплохо бы куда-нибудь съездить вдвоем, не только в райцентр за продуктами, но и в город – в кафе, в кино или в театр. Однако Алеша пока не мог решиться на такой дерзкий шаг. Вдруг в городе их увидит вместе кто-то из знакомых и скажет об этом Нике? Он предпочитал оставаться с Олей здесь, в Акулове, благо Вероника ни о чем не догадывалась – слишком большое их разделяло расстояние. Верная супруга приняла все как должное: муж работает над сценарием, и ничто не должно его отвлекать. Телефона в загородном доме, разумеется, не было, и потому она довольствовалась его звонками в условленное время из поселкового автомата – пятнадцать копеек минута. Снимала трубку после первого же гудка, торопливо рассказывала, как она скучает и что интересного и важного произошло за эти дни с Павлушкой. На ставшее уже почти ритуальным «А когда ты приедешь?» Алексей отвечал неопределенно: мол, работы пока много, точно сказать трудно… Ему было немного стыдно за свой обман, но домой совсем не хотелось. Начался июнь, лето только-только входило в силу, зелень была еще совсем свежей, но уже сочной, пахло цветами и вытопившейся на солнце сосновой смолой, звонко и весело пели птицы в саду, а весь участок перед домом, где уже который год никто ничего не сажал, сплошь зарос яркими радостными одуванчиками. Оленька постоянно была рядом, такая желанная, изобретательная, страстная и покорная одновременно. Бывало, они целыми сутками не вылезали из смятой постели, путая день с ночью, засыпая в полдень и просыпаясь на закате, вставая только затем, чтобы напиться ледяной колодезной воды или, повинуясь внезапному порыву голода, опустошить старенький холодильник. Как были обнаженные, не давая себе труда одеться, торопливо съедали, не разогревая, все, что попадалось под руку, – даже чай согреть им иногда было некогда! И снова целовались, целовались, целовались, не успев иногда даже стряхнуть крошки с разгоряченных губ.

В сладком любовном угаре прошло недели две. Одуванчики на участке уже начали седеть, Оленька часто срывала их и, смеясь, сдувала на Алексея целые облака пушистых парашютиков.

На третью неделю в Алеше вдруг вновь проснулась жажда творчества. Прямо среди ночи, точнее, под утро, когда за окном уже брезжил рассвет. Он осторожно вытащил руку из-под головы спящей Оленьки, накинул халат, прошел босиком в соседнюю комнату, уселся за стол, взял чистый лист-«оборотку» и принялся торопливо писать. К тому времени, как проснувшаяся Оленька, розовая и растрепанная после сна, пришла посмотреть, что он делает, Алеша уже исписал одиннадцать страниц.

Это вновь был роман, и разумеется, о любви – яркий и подробный рассказ об их неожиданном знакомстве, внезапно вспыхнувшей страсти и неудержимом влечении друг к другу. Имена и профессии действующих лиц были изменены, но тонкости взаимоотношений, душевных и телесных, были описаны столь красочно, что Оленька даже вспыхнула и отложила листы.

– Как тебе не стыдно! – проговорила она и шутливо погрозила изящным тоненьким пальчиком.

– Не стыдно! – ответил он, привлекая ее к себе. – И так не стыдно, и вот так не стыдно…

– И даже вот так?

– И даже вот так не стыдно! А тебе?

– И мне не стыдно!..

С этого момента он старался хотя бы несколько часов в день уделить новой книге. Оленька понимала и не обижалась, наоборот, сама уходила гулять или отправлялась за покупками в поселковый магазин, чтобы дать ему возможность поработать. Еще ни одна из вещей Алексея не писалась так быстро и легко. Каждый из недавно прожитых дней словно сам рвался на бумагу. Давно, когда он, будучи сопливым студентом, писал свою первую повесть, тоже про любовь, сочинялось так же легко, но сейчас, когда к вдохновению добавился и жизненный, и писательский опыт, вещь словно бы получалась сама собой. А Оленька, возвращаясь, нетерпеливо хватала написанные от руки или напечатанные на старенькой машинке листки и с восторгом зачитывалась, изредка тактично указывая на слабые места или предлагая более точные эпитеты.

Так продолжалось почти до самого финала романа, когда вдруг, ни с того ни с сего, дело застопорилось. У главного героя нового произведения тоже были жена и ребенок, оттого Алексей никак не мог придумать развязку. Он перебирал в своем воображении все возможные способы безболезненного расставания: то вдруг сводил жену героя с ее бывшим поклонником, то делал из нее бизнес-леди, которая сама отказывалась от семьи, то компенсировал ей потерю супруга неожиданным заграничным наследством. Варианты менялись, как узоры в калейдоскопе, одно оставалось неизменным – в финале герой и его новая любовь поселялись вместе в большом уютном деревенском доме, на краю леса, где день и ночь поют птицы, одуряюще пахнет цветами и сосновой смолой, а весь участок сплошь зарос одуванчиками. В то время Алексей и не хотел для себя ничего иного. Он уже не представлял себе жизни без Оленьки, ее звучного низкого голоса, звонкого смеха, призывного взгляда и гибкого, горячего тела. Однако ни в книге, ни в жизни Алексей так и не сумел найти в себе силы и признаться Веронике, женщине, с которой душа в душу прожил пять лет, которая так его любила и была ему верным другом и опорой в трудные минуты: «Прости, ухожу от тебя, полюбил другую».

Развязку – и жизни, и романа – подсказала сама Ника, в одно прекрасное утро решившая сделать мужу сюрприз и без предупреждения примчавшаяся в Акулово, оставив Павлушу с мамой Алексея. На цыпочках она поднялась на застекленную веранду того самого дома, где так счастливо провела прошлое лето, и увидела там, на старом диванчике, где так любила сидеть сама, прехорошенькую Оленьку в одних розовых трусиках. Девушка, полулежа, увлеченно что-то читала, а рядом с ней, удобно устроив голову на ее обнаженной груди, дремал счастливый Алексей, на котором вообще не было никакой одежды.

Проснувшись, он сначала долго не мог понять, что случилось и откуда здесь вдруг взялась Вероника, а потом страшно испугался, что сейчас будет сцена со слезами, криками, упреками и истериками. Как любой нормальный мужчина, он больше всего на свете ненавидел сцены и выяснения отношений.

Однако Вероника не закричала и не заплакала. Она прислонилась спиной к двери и стояла молча, зачем-то крепко прижимая к себе сумку с продуктами, большую, туго набитую и, очевидно, очень тяжелую. Из сумки наполовину вылезла гирлянда сосисок и свисала, раскачиваясь, почти до самого пола. Сидеть на диване вдруг почему-то стало очень неудобно, и, обернувшись, Алеша понял, в чем дело, – это Оленька тщетно пыталась вытащить из-под себя и из-под него старенькое покрывало, которое было наброшено на диван, чтобы хоть как-то им прикрыться. При этом обе женщины смотрели на Алексея, и в глазах обеих читался укор, точно они обвиняли его за то, что оказались в столь неловком и неприятном положении. А еще каждая из них явно ждала от него чего-то, словно говорила: «Ну? Так что же дальше? Сделай же что-нибудь, разрули ситуацию!»

Это продолжалось, наверное, всего лишь несколько секунд, но Алеше показалось, что прошло не меньше часа. Сидеть и молча пялиться друг на друга было очень глупо, но и сказать тоже было нечего. Ничего, кроме идиотской фразы «Сейчас я тебе все объясню», которая обычно звучит в подобных случаях в плохих комедиях, в голову не лезло.

Первой опомнилась Вероника. Развернулась и медленно, очень медленно побрела назад к калитке, все так же неосознанно прижимая к себе сумку, из которой все так же свисали сосиски. И он, Алексей, не бросился за ней следом, хотя, наверное, она этого ждала. Однако ему все так же нечего было сказать жене. Извиняться, что-то объяснять, умолять о прощении и клясться, что «больше это не повторится», казалось пошлым и совсем не хотелось. Да и что потом? Пусть она его и простит – такое вполне в характере Вероники, – он все равно будет жить с постоянным чувством вины, вечно видеть ее печальные глаза, слышать горькие вздохи и бесконечные вопросы: «Когда у вас это началось? Чем она лучше меня? Почему ты мне ничего не сказал? Как ты мог разговаривать со мной по телефону, точно ничего не случилось? Почему не подумал о сыне?» Нет уж, увольте! К тому же он совсем не был уверен, что хочет такого примирения. Что греха таить, быть с Оленькой ему нравилось гораздо больше. Вот только сына, конечно, очень жалко… Интересно, что ему скажет Вероника? А мама?

Заметно располневшая фигурка Ники уже давно скрылась из виду, а Алеша все стоял на веранде и смотрел ей вслед. Потом, опомнившись, заметил, что Оленьки нет рядом, пошел ее искать и обнаружил в спальне. Его юная любовница уже оделась и теперь медленно и как-то демонстративно собирала свои вещи.

– Ты чего это? – изумился он.

– Я уезжаю домой, – прозвучало в ответ.

– С чего это вдруг? – Он и правда не мог этого понять.

На миг Оленька оторвалась от складывания одежды – той самой ярко-желтой юбки, которую она так любила и которая так нравилась Алексею, и подняла на него глаза:

– Рано или поздно это должно было случиться, Алекс. Тебе все равно пришлось бы выбирать между женой и любовницей. И я уезжаю, чтобы тебе легче было это сделать.

Эти слова, как показалось ему, прозвучали как-то неестественно, по-киношному, что ли. Словно Оля не уходила от любимого человека, а играла роль женщины, которая так поступает. Или даже сочиняла текст для нее. Да-да, именно так – сочиняла текст.

Алексей прислонился к стене. Он не сомневался, что по сценарию, который, конечно же, уже был готов в хорошенькой Оленькиной головке, он сейчас должен был броситься к ней, обнимать, целовать и говорить, говорить… Уверять ее, что его выбор сделан и время на раздумье ему уже не нужно, он давно уже понял, что хочет быть с ней и только с ней… И так далее, и тому подобное. Наверное, она и за него уже придумала слова, сочинила текст и его роли. Последняя мысль почему-то особенно разозлила. Ну что за странные существа эти женщины? Обе глубоко на него обижены, обе решают уходить, и обе так хотят, чтобы он их задержал. Ну что за детские игры? Почему у нас, мужиков, все просто? Либо ты уходишь, либо остаешься. Либо прощаешь – либо нет. А тут устроили показательные выступления!.. Да ну их обеих к чертям!

Он ничего не сказал, торопливо оделся, вышел в другую комнату и видел в зеркало, сквозь неплотно прикрытую дверь, как Оленька все медленнее и медленнее кладет вещи в свою сумку. Потом она села на кровать и заплакала – по-детски, навзрыд, прижав к лицу маленькие узкие ладошки. Алексей смотрел на нее, но вместо жалости в нем шевелилось лишь раздражение. Ну какого черта!..

Он вышел из дома, хлопнув дверью. Двинулся мимо пруда с плакучей ивой, прошел через луг, погулял по лесу, усиленно стараясь не думать ни о чем неприятном. А когда пришел, Оленьки уже не было. Ни одной ее вещи в доме не осталось, по крайней мере, на видных местах. Только на столе лежала охапка одуванчиков, вернее бывших одуванчиков, на которых уже не было семян-парашютиков. Он оценил символизм, усмехнулся и без всякого сожаления выкинул стебли в помойное ведро.

Впервые за долгое время он был ночью один. Однако, как ни странно, уснул и крепко спал аж до половины девятого. По-настоящему плохо стало наутро. Сердце ныло, точно саднящая рана, в воображении, усиливая боль, теснились воспоминания – то о спокойных светлых годах с женой, то о страстных неделях с Оленькой. Но самыми неприятными были мысли о сыне. Что теперь будет? А вдруг Ника запретит с ним встречаться? В эти два последних месяца, занятый творчеством и любовью, Алеша не так уж часто вспоминал о Павлуше и только теперь вдруг понял, как сильно соскучился по нему, решил, что просто жить не может без сына…

Вечером под каким-то глупым, явно надуманным предлогом вернулась Оленька. Состоялось странное, с горьким привкусом, примирение, за которым последовала еще более бурная и страстная, чем обычно, ночь. Сначала Алексей успокоился было и повеселел, но на следующее утро его вновь начали мучить сомнения и мысли о семье.

Оказалось, что к разрыву с женой Алеша не был готов. Потому, видимо, и не получалась концовка романа. Честно признаться, хотелось, чтобы все разрешилось как-нибудь само собой, чтоб и Вероника не была обижена, и с Павлушкой все было нормально, и Оленька осталась бы рядом. Но так быть, естественно, не могло.

Вскоре пришла телеграмма – жена коротко и сухо сообщила, что подала на развод. Суд назначен на 4 октября. Алеша, собравшись с духом, позвонил домой, но к телефону подошла Никина подружка Лена Шарапова, нехотя сказала: «Вероника просила передать, что ей не о чем с тобой говорить!» – и поскорее бросила трубку.

Настроение Алексея портилось с каждым днем. Оленька была слишком предупредительна, слишком деликатна, но каждую минуту он чувствовал: она ждет. Это давило на него, он раздражался, срывался, пару раз даже повысил на нее голос – и тут же ощущал себя виноватым и начинал просить прощения. В уютном доме воцарилось напряжение, оба его обитателя не знали, чем заняться. Особенно остро это чувствовал Алексей. Охоты к любовным утехам у него уже не было, писательствовать не хотелось. В довершение всех бед резко испортилась погода, вынуждавшая пребывать под крышей, даже уйти погулять было нельзя. Проведя почти в молчании несколько дней, оба так устали, что стало понятно – никакого хеппи-энда в их любовной истории не будет. И когда Оленька робко сказала: «Может, мне лучше уехать?», он не стал ее отговаривать. В этот раз она собрала вещи быстро, без всякой показухи, и ничего не забывая. А он проводил ее до станции, донес сумку, купил билет, посадил в электричку и обещал обязательно позвонить, сразу же, когда приедет в Москву.

На обратном пути Алеша завернул в магазин и купил бутылку водки. Но коротать вечер, распивая ее в одиночестве, не пришлось – буквально через несколько часов в дверь веранды постучался Борис. Его визит, как и звонок полтора года назад, оказался очень своевременным. Он приехал поговорить о бизнесе, но увидел, что другу сейчас не до этого: Лешка был на грани нервного срыва. Сомнительную водку из поселкового магазина заменила привезенная Борькой бутылка хорошего виски, и спиртное развязало Алексею язык. Он чуть не плакал, объясняя другу, что ему одинаково дороги обе женщины, что он никак не может принять никакого решения, что он сейчас самый несчастный и самый одинокий человек на земле. Старый друг слушал и понимающе кивал. Он осознавал, что Лешку лучше сейчас не оставлять одного, но никак не мог при этом задержаться в Акулове больше чем до утра, его ждала работа, в ближайшие дни нужно было отправляться в очередную заграничную поездку – собственно, с этой новостью он и приехал сюда. Все попытки уговорить друга ехать с ним тоже не увенчались успехом. Оставался только один выход.

Уже в двенадцатом часу ночи друзья добрели до поселкового телефона, и Борис позвонил домой.

– Марго, ты не спишь? Слушай, тут такое дело… Во-первых, я остаюсь у Лешки до утра, не волнуйся. А во-вторых… Ладно, об этом дома поговорим.

От предложения Бориса поехать к Алексею в Акулово и пожить там некоторое время Рита вытаращила глаза.

– Боб, родной, ты что, с ума сошел?

– Ну, ты же все равно в отпуск собиралась идти… Пойми, Марго, ему сейчас никак нельзя находиться в одиночестве! Не нравится мне его состояние, ох, не нравится! Еще, не дай Бог, вздумает руки на себя наложить: творческие натуры – они такие… А ты ведь у меня не кто-нибудь, а профессиональный психолог. Ты сможешь ему помочь, я знаю.

Рита только пожимала плечами:

– По-моему, кому в этой ситуации нужна помощь, так это Нике, – жена Алексея не входила в число ее приятельниц, но они относились друг к другу с симпатией. – Представляю, что чувствует женщина, которая застает своего мужа с другой. Хотя, бывает, конечно, и хуже… Одна моя клиентка недавно вернулась домой и обнаружила своего бойфренда в постели с мужчиной.

– Ну, так тем более! – Борис хохотнул, обнял ее и поцеловал в рыжую макушку. – Расскажешь эту историю Лехе, пусть поймет, что бывают в жизни ситуации еще круче, чем у него. Может, вправишь ему мозги, уговоришь не дурить и вернуться к домашнему очагу. Я же знаю – никто в этом мире не умеет лучше тебя выслушать, посочувствовать, дать совет, ободрить. Можно сказать, устроим Лехе психологическую помощь на дому…

– Слушай, ну, допустим, я поеду в Акулово, – качала головой Рита. – А как же ты здесь будешь один?

– А за меня, Марго, не волнуйся, я послезавтра уезжаю. Нашел себе нового надежного напарника вместо Лешки. Раз он все равно не хочет больше заниматься иномарками…

– Уезжаешь? Опять? Значит, никакого совместного отдыха у нас не получится?

– Ну, что делать, Марго… Зарабатывать-то на хлеб с маслом надо. Сама говорила, что бизнес как велосипед – либо ты постоянно крутишь педали и едешь, либо падаешь.

Он прекрасно понимал жену и постоянно ощущал себя виноватым перед ней за то, что уделяет ей так мало времени. А теперь к этому добавилось еще и чувство вины перед другом – тому плохо, а он, Борис, вместо того чтобы быть рядом и помогать, нашел себе нового напарника. Может, поэтому и пришла в его голову эта странная, немного авантюрная идея, за которую все они потом так жестоко поплатились.

– Поезжай, Марго, а? Отдохнешь, сменишь обстановку. С Лешкой пообщаешься, он очень интересный человек, даже сейчас, в таком раздрае. Все лучше, чем летом, в жару, сидеть одной-одинешенькой в городской квартире.

– Боб, дорогой, ну как ты себе это представляешь? – из последних сил сопротивлялась Рита. – Я, замужняя женщина, буду без тебя жить под одной крышей с посторонним мужиком?

– Да брось ты, нашла из-за чего беспокоиться! – махнул рукой Борис. – Лешка никакой не посторонний мужик, он мой лучший друг. Да и дом там большой, поселитесь в разных комнатах и мешать друг другу не будете. А места там какие – красота! Воздух, пруд, лес… Поезжай, Марго, грибов мне привезешь.

– Боря, ты в своем уме? Какие грибы в июне?

– Ну, ягод.

И в конце концов она согласилась. Без особой охоты, но согласилась.

Рита приехала в Акулово и на удивление быстро обжилась – готовила, убирала и изо дня в день вела «психотерапевтические», как она это называла, беседы, давая выговориться, внимательно выслушивая, помогая избавиться от всего негативного и восстановить душевное равновесие и гармонию с самим собой. Хорошее красное вино, присланное Борисом в качестве лекарства, еще больше сближало психолога и пациента. Общение с Ритой было не просто интересным – Алеша получал какое-то неизъяснимое наслаждение, раскрывая перед ней душу, выворачиваясь наизнанку, рассказывая обо всем, даже самом сокровенном, вспоминая, казалось бы, давно забытые эпизоды из детства и юности, первые разочарования и победы, обиды и радости. Единственное, в чем он так и не нашел в себе мужества признаться, была смерть несчастной девочки Жени. О розовых варежках он умолчал – но все остальные его тайны Рита узнала быстро. Вскоре Алексей почувствовал, что она уже стала для него самым близким человеком – ближе мамы, Ники, Оленьки, ближе, чем лучший друг Борис. Рита с ее выразительными взглядами, мягким грудным голосом, плавными жестами, профессиональными вопросами в стиле: «Правильно ли я поняла, что?..» и пышными вкуснейшими сырниками, которые она жарила по утрам, прочно заняла место в его жизни.

Они прожили под одной крышей две недели, целомудренно, точно брат с сестрой. Потом Рита укатила в Москву встречать мужа из поездки, а Алеша, встав утром, неожиданно за один день закончил свой роман. Он кардинально решил проблему двух героинь: любимый не доставался ни одной из них. Все персонажи в финале разбегались в разные стороны: бывшая жена с маленьким сыном уезжала на постоянное жительство в благополучную европейскую страну – не зря же так часто мелькала в романе личность некоего западного бизнесмена; а тоненькая любовница находила свое счастье с уже не слишком молодым, но очень известным кинорежиссером. Главный герой оставался один в бревенчатом доме и заказывал себе красивый камин с полкой для часов – под старину. Согретый теплом камина, он ложился спать и видел во сне женщину с выразительными глазами и еще более выразительными веснушками, задорно рассыпанными по лицу. Этим сном Алексей закончил свое произведение и остался очень доволен. Он точно знал: будущий заинтригованный читатель, конечно же, начнет снова перечитывать роман, потому что эти веснушки где-то уже встречались на протяжении повествования, но как-то нечетко, легким намеком…

Впоследствии, мысленно возвращаясь в памяти к тому периоду, Алексей даже удивлялся – он и не думал даже, что может связать свою жизнь с Ритой. Финал романа «Одуванчиковый луг» автор искренне считал всего лишь удачным завершением сюжета и ничем больше. Вопрос «Так кто же все-таки, Вероника или Оленька?» оставался в его душе и ответа не обрел, хотя, надо отдать должное Рите, перестал, после бесед с нею, быть столь мучительным и боли уже не причинял. Но еще и мысли не было, что может сложиться как-то иначе, что, кроме дилеммы, могут быть и какие-то иные варианты…

Он перепечатал рукопись на машинке – это заняло чуть больше недели, – потом поехал на почту, чтобы отправить первый экземпляр в издательство. Там же, на дверях почты, увидел объявление: «Кладем печи и камины. Быстро. Недорого. Качественно» – и понял, что это именно то, что ему необходимо. Камин! Вот что обязательно должно быть в доме писателя! Чтобы сидеть перед ним в кресле-качалке, наслаждаться теплом, смотреть на огонь и слушать, как трещат дрова. В такой обстановке произведения будут рождаться сами собой.

Без труда отыскав нужную улицу и дом, он договорился с рабочими прямо на завтра. А когда вернулся домой, вдруг впервые за все это время почувствовал: отпустило. Боль, сомнения, терзавшая его вина – все это разом ушло. Он хотел есть, жить и видеть Риту. Именно в такой последовательности.

Печники оказались действительно мастерами своего дела. Сами добыли необходимый материал, договорились о доставке, быстро и ловко сложили камин, который получился даже красивее, чем представлял себе Алексей. Так что он остался всем доволен, разве что не слишком понравилась белая с синим плитка, которую использовали при отделке – очень уж она напоминала их с Никой кухню. Жена обожала гжель, поэтому даже часы в кухне, даже занавески, даже обои были в таких тонах, а уж многочисленные полочки и подвесные шкафы и вовсе ломились от чашек, чайников, тарелок и всевозможных фарфоровых фигурок, которые дарили Веронике, зная ее страсть, все друзья и знакомые. Алексей никогда не разделял увлечения жены, но теперь, глядя на сине-белую плитку, он вспоминал все это с таким странным чувством, с каким эмигрант, не знающий, увидит ли он еще когда-нибудь родные берега, вспоминает дома на улице своего детства. Может, стоило бы и заменить отделку… Но уж что достали, то и достали. Время такое – выбирать не приходится.

Вечером, проводив мастеров, он решил разжечь камин, хотя на улице и было тепло.

«Если мне удастся сделать это с одной спички, – загадал он про себя, – у нас с Никой все наладится. А если нет, то разыщу Оленьку и женюсь на ней». Он оглянулся в поисках коробка, но его нигде не было. Черт, куда же эти работяги задевали спички? Неужели унесли с собой?

Пока Алеша ходил в кухню и искал там новый коробок, он уже точно знал, что не хочет ни первого, ни второго варианта из загаданного. По крайней мере, сейчас. Но было уже поздно – слово не воробей… Даже если это слово дано самому себе.

Он поправил поленья, добавил еще один кусок скомканной газеты, вынул спичку из коробка и чиркнул ею о его ребро. Но ее тотчас задуло сквозняком – это распахнулась входная дверь. На пороге стояла Рита, в джинсах, бледно-зеленой футболке, с большой сумкой через плечо и клетчатым чемоданом в руках. Непослушные рыжие волосы, схваченные сзади в хвост, выбились из прически и пушились вокруг головы, напоминая в ярких закатных лучах нимб, украшавший головы святых и ангелов на старинных картинах.

– Я к тебе, – она поставила чемодан на пол и закрыла за собой дверь. Нимб погас. – Насовсем.

Алексей задул спичку, шагнул к ней и крепко обнял. Теперь уже стало совсем не важно, с какого раза ему удастся разжечь камин.

Глава 11

Ангел. История пятая

Из всех придуманных людьми поговорок я более всего люблю выражение «Через тернии – к звездам!». Сколько же мне пришлось сделать и преодолеть в тот тяжелый год, от осени до осени, пока мой подопечный не принял окончательного решения навсегда отказаться от торговли машинами и посвятить себя писательскому ремеслу. Я обеспечил его всем необходимым, включая очень приличный гонорар за сценарий; помог приобрести дом, о котором он так мечтал; навеял вдохновение, подарил музу, которая стала воплощением его грез… И в результате миру явилась новая история о любви, яркая, сочная, чувственная, так непохожая на все его предыдущие произведения. Роман был принят редакцией с восторгом, быстро вышел в свет и сделался… сейчас вспомню это слово… бестселлером. Да, именно так. Ведь в то время, когда был создан этот роман, в стране моего Писателя, наконец получившей свободу творчества после долгих десятилетий ханжеских запретов на искусство, как раз началась мода на смелое, откровенное искусство, и книга об искренней и естественной, не сдерживаемой нелепыми ограничениями любви не могла не стать популярной. Наверное, вас удивляет, что я, ангел, так смело говорю о вещах, о которых нам, с вашей точки зрения, рассуждать не пристало? Не знаю, почему вдруг люди решили, что физическое проявление любви греховно. Совсем нет, напротив! Любовь (если это, конечно, действительно любовь!) – единение и душ, и тел – что может быть прекраснее! Это счастье, даруемое людям, и мы, ангелы, только радуемся, когда наши подопечные его обретают. Другое дело, когда в близость вступают те, кто не испытывает друг к другу никакой привязанности. Но это уже не любовь, а похоть, которая осуждается как на Небесах, так и на Земле… Но, кажется, я опять отвлекся.

После выхода романа, получившего название «Одуванчиковый луг», к моему подопечному пришла настоящая слава. Его книги стали переводить на разные языки и издавать в других странах, по ним продолжили снимать фильмы, лицо Писателя замелькало на экране телевизора и на страницах журналов. Но все это было не главное. Для меня в его новой жизни было ценно только одно – вся эта мишура уже не позволит Алексею сойти с правильной дороги. А чтобы быть полностью спокойным за него, я свел с ним женщину, которая больше всего подходила на роль спутницы и помощницы великого писателя. Ни его жена, ни его возлюбленная, с моей точки зрения, для этой роли не годились.

Вы спросите, почему? А посудите сами. Допустим, вернулся бы Алексей к жене. Допустим, она простила бы его, обрушив предварительно целый шквал упреков, отомстив за все страдания, которые доставила ей драматическая сцена на веранде, и потребовав большую порцию клятв, что «это больше никогда не повторится». И что его там ждало? Обывательское болото и перспектива всю оставшуюся жизнь заглаживать вину перед женой и сыном заботой, преданностью и материальным благополучием? О каком вдохновении, какой творческой обстановке тут может идти речь? И не исключено, что это обернулось бы еще хуже – возвращением в ненавистный мне автомобильный бизнес. И тогда – пропал мой Писатель! А я бы не вынес второй раз его охлаждения к литературе. Да и, признаюсь честно, первая его жена мне особенно никогда и не нравилась, особенно то, какой она становилась с возрастом – этакой домашней клушей, приземленной до примитивности. Конечно, с одной стороны, это было не так уж плохо, поскольку снимало с него все заботы о быте и позволяло не отвлекаться на житейские мелочи. Однако моему Писателю требовались не только сытный обед и чистые рубашки, ему необходим был постоянный собеседник, умный и интересный, способный понять и все тонкости его душевных порывов, и глубину книг… Наших с ним книг.

Альтернативой Веронике (слово это вдруг стало модным в то время, когда происходили описываемые здесь события, Алексей отчего-то полюбил его, часто повторял, и ко мне оно тоже невольно прицепилось) была Оленька. Она вроде бы больше подходила для роли подруги великого писателя… Но, подумав, я отказался и от нее. Нельзя было не признать, что девушка сама очень талантлива и способна много достичь – а мне только еще семейной конкуренции не хватало. Конечно, можно было бы сделать так, чтобы они и дальше творили в соавторстве – но меня такое развитие событий совершенно не устраивало. Зачем мне соперник, вернее, соперница? Если она так и будет у него и музой, и редактором, и соавтором, и первым читателем, то что же останется мне?

Так что я внимательно огляделся вокруг и нашел-таки подходящую женщину. Достаточно умную и образованную, чтобы находиться рядом с моим Писателем, но при этом хозяйственную и благоразумную, чтобы обустроить его быт и не донимать хлопотами о хлебе насущном.

Правда, эта женщина была уже не свободна, более того – она была женой его друга, того самого… Но меня это не смутило. Я знал, что будущий великий Писатель заслуживает всего самого лучшего, – значит, эта рыжеволосая конопатенькая интеллектуалка должна быть рядом именно с ним. Никто ведь не мог дать гарантии, что ее судьба – именно Борис, а не Алексей. Во всяком случае, ангел-хранитель Маргариты не был в этом уверен. Я воспользовался его замешательством и уговорил помочь мне.

Я начал с того, что легкими штрихами разбросал по всему его летнему одуванчиковому роману образ еще одной, третьей женщины. Той, что слушает, сочувствует, утешает, увлекает интересными разговорами, завораживает своими задорными веснушками. Это было сделано так красиво, так тонко! Каких только эпитетов я не подобрал! А довершил все, разумеется, финал романа, где рыжеволосая женщина привиделась герою во сне. Писатель утром прочитал, поднял от удивления брови и прошептал: «Как это здорово…» А потом понял, что соскучился по веснушчатой. И нам с ее хранителем осталось немного – лишь сделать так, чтобы Маргарита ушла от мужа и сама пришла бы к Алексею.

Так я решил сразу две проблемы – убрал свою соперницу, Оленьку, и поссорил Писателя с его школьным другом, бывшим мужем новой избранницы. Пока они сохраняли приятельские отношения, я не мог быть спокоен – опасность возвращения Алексея к этим ужасным машинам была слишком велика. А с появлением в его жизни Маргариты все встало на свои места: мой подопечный ушел из бизнеса и полностью погрузился в творчество. Именно оно стало для него делом всей жизни, а я уж постарался обеспечить молодую семью всем необходимым.

В романе брошенная жена героя обретала новое счастье вдали от него – я устроил то же самое и в жизни. Алексей воспринял такую перемену с энтузиазмом и тут же вспомнил о восстановленной церкви. «Я не ошибся, описанное в моих книгах действительно сбывается!» – эта мысль так обрадовала его, что даже разлуку с сыном он перенес намного легче, чем я опасался.

Окрыленный таким развитием событий, я принялся претворять в жизнь и все остальное, что было описано в романе. Однако с другой бывшей, молоденькой любовницей дело обстояло чуть хуже. Согласно сюжету, она выходила замуж за кинорежиссера, но в жизни ничего подобного мне сделать не удалось. Ни господин Миславский, которого, как выяснилось, вообще не интересовали женщины, ни сама девушка совсем не стремились к подобному союзу. Ангел-хранитель Оленьки с волнением рассказывал мне, как его подопечная полгода изо дня в день ждала звонка от возлюбленного, плакала ночами, несколько раз порывалась сама приехать к нему, но в последний момент отказывалась от своей затеи.

Когда Оля узнала окольными путями, что Алексей женился на Маргарите, она с горя попыталась отравиться, выпив целую упаковку снотворных таблеток. Хорошо еще, что попытка не удалась – ее ангел-хранитель был начеку и сделал так, чтобы родители Оли вернулись домой раньше срока. Они вызвали врачей, и девушку удалось спасти.

В этот момент я впервые почувствовал что-то похожее на то, что люди называют уколом совести. Странное ощущение, скажу я вам, совершенно не свойственное ангелам. Скорее всего, это была, конечно, никакая не совесть, а просто сомнение в том, правильно ли я поступил, вмешавшись в судьбу Оли. Возможно, это было ошибкой, которую следовало исправить как можно скорее.

Вместе с хранителем девушки мы потратили множество усилий на то, чтобы сделать ее счастливой. Поскольку для женщины понятие «счастье» обычно неразделимо с понятием «любовь», мы подстраивали ей встречи с мужчинами, среди которых были и популярный красавец-актер, и влиятельный бизнесмен, и даже потомок древнего графского рода из Великобритании. Но ни один из них не смог завоевать сердца Оленьки, в котором продолжал безраздельно царить Алексей Ранцов. Тогда мы занялись ее карьерой. Здесь дело пошло успешнее – без работы Оля не сидела, даже несмотря на то, что кино в той стране, где жили они с Алексеем, переживало далеко не лучшие времена. Однако с нашей помощью выходило так, что Ольге Павловой все время заказывали сценарии и, что немаловажно, почти всегда оплачивали их. Так что бывшая подруга моего подопечного не знала ни нужды, ни скуки, которая часто бывает вызвана избытком свободного времени. Но и загруженная работой и занятая творческим процессом, Оля все равно не забывала об Алексее, все так же тосковала о нем и все так же мало обращала внимания на других мужчин.

И в конце концов я сдался и решил: пусть живет, как хочет. Если ей нравится быть несчастной и страдать, то это ее личное дело. Тем более что мой Писатель не слишком интересовался ее судьбой.

Правда, иногда он вспоминал время, проведенное с ней, и словно молодел. В его сознании возникали яркие видения, он улыбался, даже тихонько повторял ее имя. Меня это раздражало, кроме того, я ужасно боялся – вдруг он захочет ее разыскать? Это ведь было совсем несложно. Они вращались в одних и тех же кругах, работали в одной области, у них было множество общих знакомых. Мне все время приходилось быть начеку, вмешиваться в мысли моего подопечного, постоянно следить, чтобы их с Олей дороги не пересеклись. Один раз я недоглядел, и они все-таки встретились… Впрочем, я снова забегаю вперед, да и вообще веду речь не о том. Согласно выбранной мной логике повествования, я должен сейчас рассказать вам о своем четвертом подопечном – художнике. Именно благодаря ему я понял, кого мечтаю оберегать: не просто творца, но обязательно писателя. А вышло это так…

История, произошедшая с моим четвертым подопечным в годы 1874–1899-й от Рождества Христова

Надеюсь, вы помните, что, сопровождая на Небеса душу братоубийцы, я был абсолютно уверен, что хранителем мне больше не бывать. Ангелов, чьи подопечные совершили подобное зло, в подавляющем большинстве случаев отлучают от работы на Земле, как не справившихся с возложенной на их крылья великой ответственностью. Иволга всячески утешала меня, но по ее глазам я видел, что моя подруга радуется. Еще бы, ведь ей всегда так хотелось, чтобы я постоянно был рядом! А наши разлуки, пусть и совсем недолгие по ангельским меркам, казались ей вечностью и настоящей трагедией. Но случилось чудо – на Суде Матиас был оправдан! Совет счел, что долгими годами искреннего раскаяния и угрызений совести сын мельника искупил свою вину. Многолетние душевные муки, легшие на одну чашу весов, значительно перевесили и тяжкий грех братоубийства, и пристрастие к выпивке, и лень, и даже главный порок, составлявший всю основу его личности, – зависть. В результате душа моего подопечного была спасена, а меня не только не наказали, но, более того, похвалили за хорошую работу и в том числе даже за сон о брате, который я навеял Матиасу перед смертью. Оказалось, что я очень точно и вовремя почувствовал, что опекаемой мною душе вышел срок покинуть Землю, и нисколько не нарушил развития событий, предопределенного Книгой Судеб. А тот сон и мысли, посетившие Матиаса после него, стали последним завершающим штрихом на пути его душевного очищения.

Мне предстояла новая работа! Окрыленный, я помчался в Комнату Судеб получать новую подшефную душу. И конечно, я больше всего на свете мечтал, что в этот раз мне выпадет опекать какую-нибудь творческую личность. За те годы, которые я провел с Матиасом, все мое существо так стосковалось по процессу созидания…

В какой-то момент мне даже показалось, что Всевышний услышал мои молитвы. Обычно он прислушивается только к людским воззваниям… Впрочем, оно и понятно – человек куда беспомощнее нас. А если ты ангел, то ты сам можешь прекрасно позаботиться о себе и обо всем, что тебе необходимо. Желать и тем более мечтать нам не полагается. Большинство ангелов так и живут, а я до сих пор не знаю, как и почему получилось, что я настолько не похож на своих собратьев…

Мой новый подопечный Карл оказался художником, и когда я узнал об этом, то был невероятно счастлив.

Рисовать он начал с раннего детства. Уже лет в шесть у него получались точные, но очень необычные рисунки, а к двенадцати годам он уже творил не хуже взрослого живописца. Я был на вершине блаженства, как зеницу ока оберегал своего маленького гения и готов был пойти на любую хитрость, чтобы слава о нем поднялась до Небес. От других ангелов я частенько слышал, что многие художники становятся знамениты только после смерти, а всю жизнь проводят в голоде, холоде и нищете. Очень мне не хотелось подобной доли для своего подопечного! А ведь все к этому шло, поскольку семья, где он родился, была небогата. Жили его родители в небольшой деревушке и, кроме Карла, растили еще двух младших дочерей. Девочек любили и часто баловали, а моего гения с самого момента их рождения отчего-то считали уже вполне взрослым и самостоятельным.

Наблюдая за этой картиной, я опасался, что в душе Карла проснется зависть – очень уж все было похоже на ситуацию с Матиасом и его братом. Мне казалось, мой нынешний подопечный неизбежно пойдет той же дорогой, что и предыдущий, и возненавидит всех родственников. Но мои тревоги оказались напрасны. Карл абсолютно не страдал от невнимания родителей. Казалось, он только рад тому, что его оставили в покое.

Забегая немного вперед, пожалуюсь, что вырос он человеком несносным, поскольку был ну очень уж высокого мнения о собственной персоне. По его разумению, равных ему в целом свете было не сыскать ни по красоте (он действительно был очень недурен собой), ни по уму. И уж тем более по таланту. Ни разу в жизни он не признал, что какой-то другой художник, как из покойных, так и из ныне живущих, мог бы с ним сравниться. Карл совершенно искренне считал себя единственным настоящим живописцем со времен сотворения мира.

Спору нет, талантлив он был несказанно, но гордец, каких я до тех пор ни разу не видал. Не боялся ни Бога, ни черта, а людей вообще ни в грош не ставил. И моих советов никогда не слушал. Напрасно я подсказывал ему идеи и сюжеты будущих картин – он переносил на бумагу и холст только то, что придумывал сам. Но ведь дело касалось не только творчества! Все свои решения он принимал самостоятельно, все поступки в жизни совершал так, словно меня и не было рядом. И при этом был очень горяч и очень обидчив, особенно во всем, что касалось его рисунков. Упаси Господь кому-либо сказать о них что-то нелестное или к чему-то придраться – Карл готов был разорвать обидчика на куски. Сколько было драк с соседскими мальчишками, сколько ссор с родителями! Даже маленьким сестренкам не раз доставалось.

В тринадцать лет Художник, никому ничего не сказав, ушел из дома, взяв лишь самодельный мольберт да кусок сангины. Пешком, сбив грубые башмаки и изранив ноги, добрался до большого города и там просил милостыню у церквей. Кому-то это может показаться парадоксальным, но его гордость при этом нисколько не страдала – Карл считал, что просто берет таким способом деньги, которые мир, по его разумению, был ему должен за его талант. Первое время он жил на подаяния, ночуя где придется и покупая на вырученные гроши немного хлеба и много дешевых красок. Вскоре служитель одной из церквей увидел, как мальчишка рисует храм, и восхитился его талантом. Священник расспросил Карла, кто он таков и откуда, и, узнав его несложную биографию, позволил поселиться при церкви в качестве прислужника. Парень так и поступил, но при этом он и не думал мыть полы и выносить мусор. Каждую такую просьбу или замечание он воспринимал как кровную обиду. А сам все время рисовал, по большей части лики и фигуры святых, которые у него выходили как живые. Прихожане охотно покупали его творения и вешали в своих домах. «Точно сам Господь водит рукой мальчика!» – восхищались они. Я был очень горд своим подопечным. Это, несомненно, была трудная, полная невзгод и лишений, но интересная человеческая судьба. С большим будущим, которое во многом зависело от меня.

Вскоре мне удалось сделать так, чтобы состоятельный торговец заказал моему подопечному портрет своего маленького сына. Карл нисколько не удивился – ведь он считал себя самым лучшим – и не растерялся, что, согласитесь, было бы естественно для четырнадцатилетнего живописца, первый раз в жизни получившего настоящий заказ. Он спокойно работал и создал настоящий шедевр. Портрет увидели все родные и знакомые торговца, и некоторые из них тоже пожелали быть запечатленными моим Художником. У Карла появились деньги, и он, даже не поблагодарив доброго священника, давшего ему приют, без всякого сожаления покинул церковь и снял комнату. Новое жилье было маленьким, сырым, холодным и находилось под самой крышей, но мой гений был неприхотлив. Главное, что в мансарде хватало света, на все остальное он не обращал внимания. Карл, казалось, не замечал ни обстановки, которая его окружала, ни людей, с которыми его сталкивала жизнь. Он по-прежнему считал себя величайшим гением и пропускал мимо ушей все намеки и советы насчет того, что неплохо было бы поучиться живописи. Зачем ему это, когда он и так рисует лучше всех? Несколько раз, в непогожие дни, мой подопечный от нечего делать забредал в музеи и смотрел на великие полотна – но ни одно из них не показалось ему более удачным, чем его собственные.

Время шло, мой Художник взрослел и по-прежнему рисовал портреты. А так как заказы от состоятельных господ поступали не так уж часто, он жил впроголодь и работал где придется – в парках, на улицах и даже в кабаках, где тоже иногда находились люди, готовые заплатить за собственное изображение. Картинами Карла по-прежнему восхищались, но мне, честно признаюсь, его творения той поры не нравились, сам не знаю почему. Несомненно, они были талантливы, брали за душу, но в них не хватало доброты и света. Мой живописец гениально умел проникать в душу своего натурщика, он словно видел его насквозь и слышал самые сокровенные мысли – а сокровенное в душе людей совсем не часто бывает добрым и светлым. Все это переносилось на холст и, признаться, далеко не всегда выглядело привлекательно. Иногда случалось, что сами позировавшие были не в восторге от собственных портретов – но окружающие так восхищались, так поражались удивительному сходству, что спорить никто не решался.

Конечно, с таким подопечным было интересно. Но мне хотелось большего, мне хотелось самому творить! Однако напрасно я подсказывал ему сюжеты для картин, напрасно парил над ним, легонько дотрагиваясь до его плеча, и насылал в его воображение дивные райские картины, невиданные небесные цветы, солнечный свет над облаками или светлые лики чистых душой людей. Иногда Карл даже откладывал кисть, убирал незаконченную работу, ставил на мольберт новый чистый холст и на некоторое время замирал перед ним в задумчивости. В такие минуты я всегда трепетал от волнения, ожидая, что вот-вот, вот сейчас мои образы воплотятся в произведение искусства. Но художнику каждый раз что-то мешало.

– Нет. Не могу. Возможно, потом. Не знаю как, – бормотал он про себя и снова возвращался к недописанному полотну.

Я огорчался. Но что мне доставляло по-настоящему много забот, так это его гневливый и обидчивый нрав. Я надеялся, что с возрастом эта черта исчезнет, – ничуть не бывало, все только усилилось. В юности Карл все так же вспыхивал как порох от каждого неодобрительного взгляда, от каждого неосторожного жеста в его сторону. Во всем ему чудились унижение и насмешка, ну а если вдруг, упаси Господь, кто-то его картины затронет… Тут начиналось такое, что мне до сих пор вспомнить страшно. Неудивительно, что люди его сторонились. К двадцати трем годам у него не было ни возлюбленной, хотя он и был очень хорош собой, ни друзей. Только бесчисленные враги. Не было и ничего другого – ни денег, ни успеха, ни славы…

«Хватит! – сказал я сам себе. – Пора вмешаться!» И в один прекрасный день на жизненной дороге Карла появился тот, кто ему был нужен. Богатый человек, большой знаток и любитель искусства. Но главное – этот коллекционер и меценат обладал огромным терпением. Истинно ангельским.

Случайно он увидел чей-то портрет кисти моего подопечного – и обомлел, кинулся узнавать, что это за художник, да что еще есть писанного его рукой. Нашел-таки несколько творений, одно другого лучше, и буквально заболел картинами моего живописца. Не жалея денег, меценат скупил все работы Карла, какие только смог найти, а вскоре разыскал и самого автора. Явился к нему в мансарду и обрушил на Карла прочувствованный монолог о том, какой он удивительный мастер, какой талант дан ему свыше, и что нет ему равных, и что нельзя таким даром разбрасываться направо и налево, работая ради случайного куска хлеба. Мой художник слушал его, слушал, обняв худые плечи длинными руками, а потом засмеялся и сказал:

– Я пишу не ради куска хлеба, хотя эта мазня меня и вправду кормит. Но я могу и не есть подолгу. Это не главное для меня.

– А что же главное? – поинтересовался собеседник.

Мой гений ответил не сразу, он весь, казалось, ушел в себя в поисках этого главного. Потом поднял глаза и удивленно произнес:

– А черт его знает…

Коллекционеру пришлось потратить немало слов и сил, чтобы уговорить моего подопечного переехать в свой особняк. Что повлияло на решение Художника – сны ли, навеянные мной, настойчивость ли нового поклонника его таланта или сырые стены его жилища, неизвестно. Быть может, таков был неизбежный поворот его судьбы… Но так или иначе он принял предложение мецената и переехал в его замечательный дом, почти дворец, на берегу красивого озера. Я ликовал. Уж теперь-то все пойдет как надо! Наконец исполнится мое желание искупать талант в славе, оторвать творца от грязных холодных трущоб, показать ему новые, яркие краски жизни, раздвинуть горизонты его творчества. Ах, какие он нарисует картины, какие сюжеты подарит ему новая жизнь! Нельзя же все время рисовать пьяные рожи кабацких завсегдатаев, хохочущих шлюх с грустными глазами да маленьких оборвышей в серых лохмотьях. Конечно, все это выходило у него замечательно, талантливо, люди на набросках и портретах были как живые. Но признание обычно ждет других – тех, у кого яркие краски, красочные пейзажи, а на портретах – важные господа и дамы в туалетах по последней моде. Так уж устроена жизнь на Земле.

По моим расчетам, пребывание в доме богатого коллекционера должно было не только дать Карлу хороший заработок и привести его к славе, но и немного смягчить его буйный нрав. В то время еще не было принято придираться к творениям известных и общепризнанных гениев и критиковать их. Общее признание и восхищение явно должны были пойти ему на пользу.

И я оказался прав. Жизнь художника сильно переменилась. Здесь, в особняке, ничто не давало пищу ни его гордыне, ни его гневу. Коллекционер неизменно был дружелюбен и весел, его домашние выказывали Карлу лишь восторг и уважение, а дочь мецената, юная Катерина, и вовсе воспылала к нему искренней любовью. Девушка была очаровательна, обладала и чудесной внешностью, и добрым сердцем, и веселым нравом, а в придачу ко всем этим достоинствам была еще и дивной певуньей. Ее нежное сопрано, доносящееся по вечерам из летней веранды, будило в художнике мечты, которые раньше были ему абсолютно чужды, – о любви, о семье, о детях. Эта новизна в жизни удивляла Карла. Он стал сдержаннее, спокойнее, чаще улыбался и пристрастился к долгим одиноким прогулкам по берегу озера, во время которых с изумлением прислушивался к собственному состоянию души и недоумевал, что же это такое с ним происходит.

Я-то сразу понял, в чем дело, почему это мой гений вдруг так переменился. Это была любовь, которую до этого он никогда еще не испытывал. Мой художник засыпал, думая о ней. И просыпаясь, еще находясь на последней волне сна, он уже ощущал всей кожей громадное счастье, распирающее его своей необъятностью, дающее яркий свет всей жизни. И каждое утро ему снова и снова открывался великий смысл бытия. Этим счастьем, этим светом, этим смыслом была она и даже лишь мысль о ней. О ней, об их совместном будущем.

Странная и непостижимая вещь эта земная любовь! Она существует в этом мире столько же, сколько живет человек, но до сих пор остается загадкой не только для людей, но даже для нас. Она может быть такой разной, и бурной и спокойной, и вечной и сиюминутной, она может созидать и разрушать, стать источником неземного блаженства или же величайших страданий, может поднять человека до неизмеримых высот, а может и погубить…

Карлу, к счастью, повезло, любовь вдохновляла и окрыляла Художника. Ее животворящий свет, к большой радости хозяина дома и моей, выплеснулся на холсты моего гения. Он неистово рисовал одну картину за другой, словно освобождаясь от избытка чувств, переполнявших его. Глядя из-за его спины, я только удивлялся – откуда взялись такие тона, такие сюжеты и образы? Признаюсь, в тот период я даже начал завидовать ему. Его картины так изменились, что теперь я не мог на них нарадоваться. И меня ну просто распирало от желания стать участником процесса творчества, что-то придумать, подсказать, быть может, даже изобразить самому… Однако Карл все так же, как и раньше, словно не слышал меня и делал все по-своему. И однажды я не выдержал. Ясной летней ночью я подобрался к освещенному полной луной мольберту, взял кисть и краски… Я уже знал, что неоконченная картина, изображающая закат, будет называться «Озеро счастья», и принялся вдохновенно творить то, что, как мне казалось, должно было быть запечатлено на этом полотне. К утру пейзаж был почти готов. Я с нетерпением ждал пробуждения моего подопечного, которому, из-за моей занятости, в эту ночь пришлось спать без снов. Сейчас он проснется, увидит мое творение и восхитится…

Наконец Карл встал, неторопливо оделся, позавтракал и лишь тогда подошел к мольберту.

– Вот дьявол! – воскликнул он. – Что это я такое намалевал вчера? Видно, перебрал красного вина за ужином… Исправлять, исправлять немедленно!

Я с грустью смотрел, как он, вооружившись тряпкой, уничтожает мое творение… Он стер почти все, что я нарисовал, а затем, меньше чем за четверть часа, наложив буквально дюжину штрихов, полностью закончил картину. Стоило мне взглянуть на пейзаж, как обида и досада в моей душе тотчас испарились – то, что он сделал, было действительно божественно.

«Наверное, живопись – не мое призвание, – понял я в тот миг. – Мне стоит заниматься литературой, поэзией и прозой. А картины пусть пишут другие».

С тех пор я больше не пытался вмешаться в его творчество и с двойным усердием занялся своими обязанностями. Помог наконец объясниться влюбленным, обеспечил грандиозный успех выставки картин, которую меценат организовал для будущего зятя, позаботился о хвалебных статьях в журналах и газетах. И вовсю строил планы насчет будущего плавания моего Карла по океану славы и успеха. Мне виделись толпы богатых и знатных заказчиков, пихающихся и отталкивающих друг друга в очереди к Художнику; полотна Карла, с его небрежной летящей росписью в нижнем правом углу, на стенах крупнейших музеев мира… Его несомненная причастность к миру великих давала мне силы, я ощущал и свою значимость. А пока что я с умилением любовался на идиллическую картинку: Художник, как обычно, творил в своей мастерской очередной шедевр, а его молодая супруга с уже округлившимся животиком сидела тут же и вышивала на крошечном детском чепчике семейную монограмму. Мне казалось, что вот оно – его земное счастье! Наконец-то хоть кто-то из моих подопечных достиг всего, что я для них желал!

Но тут на моем пути опять появилась бешеная лиса. Точно такую же я когда-то давным-давно отвел от советника молодого короля, чтобы свести его с Эльзой, пухленькой дочкой рыбака… Прогулка в парке обернулась трагедией – укус рыжей хищницы с пеной на морде оказался смертелен и для молодой певуньи, и для младенца, которого она носила в своем чреве. Ангел-хранитель так и не родившейся дочки Карла, только недавно присланный на землю, чтобы ее оберегать, отбыл обратно на Небеса.

Тогда-то я вспомнил одно из главных правил, которому нас учили: то, чему суждено произойти, обязательно происходит. Пусть даже спустя несколько веков. Да-да, и у нас, ангелов, так же, как у людей. Злосчастная лиса вернулась, и все вышло так неожиданно и стремительно, что вмешаться мне не удалось.

Впрочем, если бы и удалось, меня бы непременно за это осудили, сказав, что я снова занимаюсь не своим делом, отвлекаясь на чужие мне судьбы… Но я-то понимал, что жизнь моего художника теперь стремительно покатится в бездну, туда, откуда уже не подняться. И не успела еще земля просесть на могиле сладкоголосой прелестницы и ее нерожденного ребенка, как в одну ночь сгорели и часть дома-дворца у озера, и большинство картин, пронизанных любовью, светом и солнцем, и сам горемыка-Карл.

Когда он, истерзанный горем и двухнедельным запоем, уснул в кресле у камина и выронил на пушистый персидский ковер горящую сигару, я не стал вмешиваться, понимая, что это его судьба. Честно признаюсь, в тот момент меня больше всего интересовало, вспомнит ли он, увидев райские кущи, небесные цветы и божественный свет, те видения, которые я навевал ему когда-то? Но увы! Он остался равнодушен ко всем этим зрелищам и спрашивал меня только о том, скоро ли он встретится со своей избранницей. Я пообещал, что это обязательно произойдет. Он кивнул и до Суда больше не произнес ни слова.

Глава 12

Алексей. Картина шестая

Годы 1993–2005-й

Платье на Рите совсем не напоминало подвенечный наряд. Точнее, это было даже не платье, а практичный костюм, который потом можно будет надеть еще не один раз: пиджак и юбка из шерстяного трикотажа фисташкового цвета. Никаких свадебных аксессуаров тоже не было – ни прозрачной длинной фаты, ни белоснежных перчаток по локоть, ни цветов в волосах. Даже традиционный букет невесты и тот отсутствовал. Из подаренной утром Алексеем охапки красных роз Рита взяла с собой в ЗАГС только одну, самую темную, и держала ее в руках, пока шла краткая церемония. Расписывали их не в выходной день, в главном зале, с оркестром и напыщенными речами, а в обычном зале регистрации. Словом, эта свадьба совсем не была торжественной, так, простая формальность. Приехали в условленный час вдвоем, без всяких гостей и свидетелей, быстро все оформили, также тет-а-тет скромно отметили свое бракосочетание в кафе на проспекте Мира, выпили по бокалу шампанского и вернулись домой, в Акулово.

Они поженились осенью девяносто третьего. Почти сразу после его развода с Вероникой. Это был странный и неожиданный брак. Даже в ЗАГСе, уже надевая на палец Риты тонкое обручальное колечко, Алексей все еще не мог поверить, что это все происходит на самом деле. Любил ли он ее? Тогда, в самом начале, пожалуй, нет. Он придумал, сочинил себе семью, как сочинял свои книги. Как многие люди, он боялся неопределенности и одиночества и всегда старался убежать от этого. Как умел. Одному в пустом, когда-то счастливом акуловском доме было невыносимо, мучительные мысли о Веронике и Павлуше и сладко-горькие воспоминания об Оленьке наваливались и душили, не давая вздохнуть. А в присутствии этой рыжеволосой умницы сразу становилось намного легче, и вечно стоявшие перед глазами образы дорогих людей, которые страдали по его вине, сами собой исчезали. И когда Алеша окончательно понял, что Ника к нему не вернется, а Олечке он сам никогда не позвонит, он сделал Рите предложение. Собственно, бывшее уже простой формальностью – с того самого дня, когда на закате она приехала к нему, они уже жили вместе и практически не расставались.

Наверное, не обязательно было спешить с регистрацией – оба не дети. Но, как ни крути, он увел жену у лучшего друга, ситуация была неприятной, чтобы не сказать больше. Потому хотелось продемонстрировать Борьке, что у них все серьезно и надолго. Глупо, конечно, но казалось, от этого школьному приятелю станет не так досадно. Рита с подобными доводами согласилась, быстро подала на развод, получила желаемое свидетельство о расторжении брака и уже через три месяца носила другую фамилию.

Возможно, у этого странного союза была еще одна причина – своеобразная месть Алексея другу за поруганную юношескую любовь к Гале. Но в этом Алеша никогда бы себе не признался. Впрочем, бывший друг и не требовал от него никаких объяснений, вел себя достойно и благородно. И от этого Алексею было совсем гадко. Он почему-то испытывал к Борису такую неприязнь, словно все было наоборот, словно это Борька увел от него жену… И снова, как и тогда, восемь лет назад, прервал всяческие отношения с другом детства.

Рита тоже не пыталась оправдываться перед бывшим мужем. Может, просто не знала, что ему сказать, кроме банального «прости и прощай». Насколько Алеша знал по ее рассказам, Звягинцевы расстались спокойно, без скандалов и драматических выяснений отношений. Рита сказала, что Боря вообще не задавал ей никаких душещипательных вопросов, не выяснял, что, как и почему, а просто спросил, окончательно ли ее решение, и, получив утвердительный ответ, пожал плечами и произнес: «Что ж, желаю вам счастья».

Любила ли Рита Алексея? Кто знает, душа женщины – загадка. Тогда Алеше казалось, что да. Только, в отличие от его предыдущих женщин, никогда не пользовалась этим словом, когда разговор заходил об их отношениях. И с Олей, и с Вероникой было совсем иначе. Жена по несколько раз на дню повторяла Алеше, как она его любит, какой он у нее замечательный, чудесный и талантливый. Лексикон и фантазия Оли были гораздо богаче, она говорила о своих чувствах гораздо красивее и разнообразнее, но делала это еще чаще, чем Вероника, и постоянно ждала того же от Алексея. Рита же за все годы их совместной жизни ни разу не употребила слово «люблю» по отношению к нему. Она говорила «ты дорог мне», «мне хорошо с тобой» или в трудные минуты: «Зачем ты так говоришь? Ты же знаешь, как я к тебе отношусь, и не можешь не понимать, что твои слова ранят меня».

Он невольно сравнивал их ровные, спокойные и размеренные отношения с той пылкой страстью, которая была между ним и Оленькой. С Ритой не было таких бурных бессонных ночей, исступленных ласк в самых неожиданных местах – там, где застало желание, изящно-витиеватых разговоров о чувствах и долгих горячих поцелуев. Зато утром был горячий завтрак, в шкафу всегда находились чистые носки, а листы рукописей не валялись по всему дому. Однако при этом Рита совсем не была такой педантичной хозяйкой и чистюлей до занудности, как Вероника. Когда перед ней возникал выбор – сделать уборку или дочитать новую книгу, – она всегда останавливалась на втором варианте. А потом вдумчиво, глубоко и серьезно обсуждала с Алексеем прочитанное. С ней всегда было безумно интересно разговаривать, и нередко они засиживались до глубокой ночи, обсуждая последние политические события, вместе осмысливая какой-нибудь эпизод из отрочества Алексея или споря о том, существует ли все-таки разница в психологии мужчины и женщины и в чем именно она выражается.

Он жил с Ритой и был счастлив. Потом, спустя много лет, Алексей сделал вывод, что с ранних лет не существовал, а придумывал свою жизнь, как придумывал свои книги. «Я хороший муж», – эту фразу он словно вынес в заголовок своего нового семейного романа. И играл, как мог, роль хорошего мужа. «Мы счастливы», – напоминал он себе постоянно. Неделю за неделей, месяц за месяцем. Пока не поверил.

Из бизнеса он, конечно, ушел. И не только из-за Бориса. Вышедший на экраны фильм по их с Олей совместному сценарию (в титрах авторами сценария значились только Алексей Ранцов и Эмиль Миславский) принес большой успех, после него поступило сразу несколько заманчивых предложений – переиздать книги, поучаствовать в написании сценария телесериала по его роману и даже выпустить одно из произведений – все ту же «Рождественскую сказку» – за границей. Все это очень хорошо оплачивалось, и Алеша наконец-то мог позволить себе то, о чем всю жизнь мечтал, – покупать приличные автомобили и через некоторое время менять их на более новые и достойные внимания марки. Вопрос о жилье решился сам собой – выяснилось, что оба супруга всегда мечтали жить в загородном доме: это и стильно, по-западному, и для здоровья полезнее, и для писательской работы наиболее подходящий вариант. Конечно, в городе тоже немало дел, но если правильно распределять их и как следует продумывать свой график, то решить эту проблему не так уж сложно.

За четыре года Ранцовы полностью отремонтировали дом, обложили снаружи кирпичом, специально оставив внутри дерево, обставили хорошей мебелью, оснастили современной бытовой техникой, провели водопровод и телефон и даже надстроили еще один этаж. Старая акуловская избушка превратилась в настоящий особняк на западный манер в стиле «кантри» – башенка, два эркера, балкон, стильная обшивка на стенах, большие окна со стеклопакетами, широкая лестница, веселые цветастые занавески и накидки на мебель. Плюс большой камин, который когда-то, в свое время, невольно решил их судьбу. И постоянный аромат душистых трав – Рита очень любила собирать травы, сушить их и всю зиму заваривать пахучие и очень полезные для здоровья чаи.

Вскоре после окончания ремонта супруги задумались о детях. И в результате на свет появилась Лиза, а спустя еще четырнадцать месяцев – Васятка. Рита ушла в декретный отпуск (она была научным сотрудником в исследовательском институте и подрабатывала психологическими консультациями) и с удовольствием занялась детьми. Материнство не слишком ее утомляло, поскольку в хлопотах по дому и участку ей за небольшую плату помогала соседская семейная пара, да и ее родители, люди еще не старые и полные сил, охотно приезжали на своей машине по первому зову дочки и оставались с внуками на столько времени, на сколько это было нужно.

Дети росли умненькими, здоровыми и спокойными. Алексей обожал обоих и в глубине души признавал, что привязан к ним сильнее, чем к старшему – Павлику. Когда тот был совсем малышом, отец души в нем не чаял, но после развода с Никой, ощущая сильнейшую вину перед сыном, невольно стал избегать общения с ним. Впрочем, он утешал себя тем, что мальчик не страдает. Меньше чем через два года после их развода Вероника снова вышла замуж, счастливо и по большой любви, подтвердив пословицу о том, что все в жизни делается к лучшему. Совершенно случайно оказавшись на выставке в «Экспоцентре», Ника познакомилась с молодым бизнесменом, русским по национальности, но постоянно живущим в Швейцарии. Тот был очарован ею и Павлушей, красиво ухаживал и через некоторое время сделал предложение. Счастливая Ника охотно переехала к нему. По такому случаю Алексей, естественно, был прощен. Ника периодически звонила ему из Швейцарии и при этом, как ни странно, очень дружелюбно общалась с Ритой, совсем так же, как в те далекие безоблачные времена, когда та была супругой Бориса. Алешу не оставляло странное и неприятное ощущение, что первая жена относится к его новому браку как к нелепой случайности, а главной своей соперницей и виновницей произошедшего развода по-прежнему считает Оленьку. Вот ее Ника ненавидела настолько, что даже имени ее слышать не могла. Похоже, что и Рита питала к Оле весьма похожие чувства. Она лучше владела собой, но при случае редко упускала возможность отпустить какую-нибудь шпильку в Олин адрес. Алексей только руками разводил, и то мысленно. Женщины есть женщины, что с них взять…

Как сложилась судьба его любовницы, Алексей не знал. Разве что иногда слышал о ее негласном участии в работе над сценарием того или иного фильма. Судя по всему, Оля так и оставалась тем специалистом, которых на Западе называют «автор-призрак», а у нас именуют «неграми». Эти люди выполняют творческую работу на заказ, пишут книги и сценарии, сочиняют слова и мелодии для песен и получают за это свой скромный гонорар – а на обложках, в титрах появляются совсем другие имена. Но о том, что происходило в личной жизни Оленьки, Алеша понятия не имел. Не то чтобы ему не было интересно, нет, было. Более того, это было важно для него. Он очень надеялся, что у Оленьки все устроилось, это означало бы, что ему можно больше не мучиться совестью. Случалось, что в его душе просыпалось и росло сильное желание разыскать Олю. Увидеть ее, поговорить, возможно, извиниться за то, что он так некрасиво и даже трусливо расстался с ней… Но как только он начинал об этом думать, вновь пробуждался внутренний голос, принимавшийся возмущенно возражать: «Даже не помышляй об этом! Неужели ты хочешь опять все разрушить? Чем тебе не нравится нынешняя жизнь? Дом, семья, книги. Твои книги. Разве тебе писалось когда-нибудь так много и так легко? Ты известный прозаик, сценарист. Ну при чем тут эта девчонка? Мало она внесла неразберихи в твое спокойное существование? Пиши книги и не гневи судьбу».

И он писал. Тем более что писалось теперь действительно много и легко. Стоило ему усесться за недавнее свое приобретение – персональный компьютер, как текст книги словно бы сам собой рождался в мозгу и тек так быстро, что Алеша еле успевал нажимать кнопки на клавиатуре. Все-таки компьютер – это величайшее изобретение человечества! Сколько времени у него уходило раньше на машинную перепечатку текстов! И еще больше – на редактирование, правку, вырезание ненужных кусков и склеивание нужных… А сейчас все это делается одним-двумя движениями «мыши». Красота!

Теперь он легко выдавал в год по четыре, а иногда даже и по пять новых романов. Однажды написал пьесу, специально, чтобы попробовать силы в драматургии. Сначала она не имела большого успеха на столичных подмостках, но потом о ней узнал модный немецкий режиссер и поставил ее в Германии, где спектакль произвел настоящий фурор. На премьере Рита, впервые в жизни выехавшая за границу по-настоящему (отдых на пляжах Анталии и Хургады, конечно, не в счет), буквально светилась от счастья. Через год пьесу вновь поставили на московской сцене, в известном театре, с участием популярных актеров. На этот раз спектакль наделал много шума, первые года полтора билеты на него было просто невозможно достать.

Алексея постоянно приглашали на телевидение, писали о нем в газетах и журналах – не только посвященных литературе, но и быстро набиравших обороты модных изданиях с глянцевыми обложками и яркими цветными фотографиями. Первое время такие журналы чаще специализировались на скандалах вокруг известных людей, но на рубеже веков в моду вошли позаимствованные у американцев «семейные ценности», и потому чета Ранцовых и их прелестные детишки в интерьерах стильного загородного дома или на фоне акуловских живописных пейзажей часто появлялись на фотографиях. Это был настоящий успех. Алешу стали узнавать на улицах, незнакомые люди часто подходили к нему, чтобы поделиться впечатлением от книг и попросить автограф. Шагая в ногу со временем, он одним из первых в литературной среде завел свой сайт в Интернете и постоянно следил за тем, чтобы привлекать на него побольше посетителей – устраивал там конкурсы, затевал интересные дискуссии и сам, лично, отвечал на электронные письма читателей.

Так к тридцати годам Алексей Ранцов стал популярным писателем и довольно состоятельным человеком. Славу можно сравнить с хорошим вином: от него так же приятно кружится голова. Но Алеша всегда помнил, что вино, даже очень хорошее, следует пить в меру, чтобы не опьянеть, не пресытиться его ароматом, не растерять способность удивляться радостям жизни.

Когда молоденькие журналисточки, глупенькие и восторженные, интересовались его «творческой мастерской», он говорил им всем практически одно и то же: что писать трудно только ленивому, и то лишь потому, что неохота долго сидеть за столом, тело затекает. А вот если ленивого привязать к стулу, то и он начнет творить. «Не боги горшки обжигают, – любил повторять Алеша. – Каждому человеку есть что сказать, надо только развивать в себе эти способности. У большинства людей просто нет времени на эту забаву, они озабочены добыванием хлеба насущного. Это я – счастливый бездельник». Интервьюерш его ответы приводили в восторг. Мысль была относительно новой, материал получался интересным, читатели и зрители оставались довольны. Получалось, каждый из них может стать литератором, просто не у каждого есть на это время.

Однако Алексей хорошо помнил, что когда-то было иначе. Помнил тот период, когда сочинительство было для него адским трудом, каждое слово, каждое предложение приходилось буквально вымучивать из себя, но кто-то невидимый словно бы заставлял его это делать. Теперь все изменилось, но при этом Алешу все равно не покидало странное чувство, словно он пишет не сам, а кто-то нашептывает его сознанию готовый текст и даже водит его рукой. Жизнь проходила в каком-то странном полусне, непонятных грезах наяву, где воображение заставляло отступить реальность. Воспоминания так тесно переплетались с вымыслом и мечтами, что уже трудно было отличить одно от другого. Он часто задавал себе вопросы: «А если бы?», «А что же дальше, неужели это все?» Так часто, как, наверное, не должен спрашивать человек в его возрасте, имеющий семью, деньги и любимое дело.

В такие моменты мысли Алексея возвращались к Оленьке. Он злился, напоминал себе снова и снова, что это дело прошлое, что она вовсе не нужна ему, что даже если он ее разыщет, то сильно разочаруется, потому что время не стоит на месте. Что из стройной пылкой и восторженной девочки она могла превратиться (и наверняка превратилась) в толстую усталую и циничную тетку с потухшим взором. Что Оленька, конечно, давно замужем, родила детей и растеряла и весь свой юный шарм, и чувственную непосредственность. Что он небось и не узнает ее, настолько они стали чужими. А потом эти мысли сменялись другими – воспоминаниями, настолько яркими и осязаемыми, что все замирало внутри.

Алексей никогда не попытался разыскать Оленьку, но однажды судьба все-таки свела их вместе, то ли чтобы сделать ему подарок, то ли чтобы над ним посмеяться.

Это случилось на каком-то летнем кинофестивале, кажется, за два, а может быть, за три года до его развода с Ритой.

Фестиваль был не из престижных и проводился не на модном курорте, а в не слишком крупном провинциальном городе. Алексею и ехать-то туда особо не хотелось, но организаторы очень уж упрашивали, да и фильм, над которым он работал, был выдвинут на конкурс в номинации «Лучший сценарий», отказаться было неудобно. Алексей с Ритой приехали в городок и остались крайне недовольны всем подряд. Организован фестиваль был из рук вон плохо, местная гостиница с тараканами и неработающими розетками ужасала, в зале для просмотров не было кондиционеров, и стояла невыносимая, чрезмерная для мая жара, а демонстрировавшиеся фильмы оказались как на подбор один хуже другого. С большинства из них они с Ритой просто уходили – когда с середины, а когда и минут через десять-пятнадцать после начала.

Понравилась Алексею лишь одна из картин, называвшаяся цитатой из песни Владимира Высоцкого «Я не верю судьбе». Высоцкого Алеша всегда любил и оттого изначально симпатизировал фильму. Ему почему-то представлялось, что это будет история о сильных, мужественных и благородных людях, каких-нибудь альпинистах, геологах или спасателях, а главным героем выступит персонаж сродни тем, образы которых Владимир Семенович иногда воплощал на экране в таких фильмах, как «Вертикаль» или «Короткие встречи». Однако увиденное на конкурсе было совсем не похоже на то, чего Алексей ожидал. Это были на первый взгляд ничем не связанные рассказы о людях. Разных людях, обычных и знаменитых, богатых и бедных, верующих и атеистах, интеллектуалах и простых работягах – в каждой судьбе, казалось бы, непохожей на другие, ясно прослеживалась общая идея. Как бывший журналист, Алеша не мог не оценить великолепную подборку историй, четко и грамотно продуманный сюжет. Сценарист добился желаемого эффекта, его мысль была зрителю очевидна – человек не просто рождается и живет, в его существовании обязательно есть великий смысл, все предопределено свыше. И если кому-то удается обмануть свою судьбу, то это всегда приводит не к избавлению, а к страданию. Вот и не верь после этого судьбе! На Алешу картина произвела настолько сильное впечатление, что он даже забыл о конкуренции. Будь он в жюри, без колебаний отдал бы первую премию сценаристу «Судьбы».

– Помоги мне, пожалуйста, – Рита стояла у зеркала, тщетно пытаясь застегнуть топазовое колье. – И что только за зеркала в этой гостинице?! Все такое мутное, ничего не видно.

Они собирались на вручение наград, и в этот раз Алексей отчего-то сильно волновался. Весь день прошел в молчании, и потому он даже вздрогнул, когда жена заговорила.

– Ну что ж ты хочешь? – отвечал он, помогая ей с замком. – Тут тебе не Канны и не Венеция.

– Да уж я заметила, – презрительно усмехнулась Рита. – Не то что в Италии – в Египте и то отели куда приличнее… Ну, как я выгляжу?

Алексей отступил на шаг, полюбовался сначала ею, а потом их совместным отражением.

– Сдается мне, мы с тобой слишком респектабельны для такого фестиваля… Слушай, ну и как ты думаешь, какой фильм возьмет первый приз в конкурсе на лучший сценарий?

Вопрос этот был чисто риторическим, он заранее знал ответ и был просто огорошен, когда услышал слова жены.

– Мне кажется, этот… Как его… Про судьбу. – Рита еще раз критически оглядела свое лицо и, видимо, оставшись недовольной чем-то, потянулась за косметичкой.

– Как? – ошеломленно проговорил Алеша. – Почему?

– Ну, эта «Судьба»… Она какая-то особенная.

– И что же в ней такого особенного? – Он изо всех сил пытался скрыть недовольство. Во всем, что касалось его творчества, он всегда был очень раним. Вроде бы кому, как не Рите, знать это? Она и знала и обычно всегда щадила его чувства. И тут – на тебе. Как гром среди ясного неба.

– Даже не знаю, как объяснить. Но эта идея… Главная мысль, что все предопределено… Так страшно, что даже мороз по коже. После этого фильма просто не можешь думать ни о чем другом, кроме своего полного бессилия перед провидением. Вспоминаешь какие-то ситуации из жизни, подбираешь аргументы, словно пытаешься в споре кому-то доказать, что все не так, все иначе, и человек сам управляет жизнью на земле… А в душе знаешь, что от судьбы не уйдешь. Или кирпич на Бронной – или трамвай на Патриарших. Помнишь «Мастера и Маргариту»?

– Все это просто художественный вымысел, и ничего больше! – отчего-то разозлился Алексей.

– Тебе неприятно, что я похвалила работу твоего конкурента? – искоса взглянула на него Рита, и эти слова еще больше рассердили Алешу. Угораздило же его жениться на психологе! Все-то она знает, все-то понимает. Особенно то, что ему хотелось бы скрыть. А она продолжала давить на больное место:

– Знаешь, в том, что касается твоей работы, ты часто напоминаешь мне Лизку. Я однажды похвалила при ней соседского ребенка, какая, говорю, красивая девочка! А Лизка вдруг в рев: «А я, значит, некрасивая, да?»

– Но ведь ты не сомневаешься в том, что я у тебя самый красивый, самый талантливый и вообще самый лучший?

Алексей попытался сделать так, чтобы слова прозвучали шутливо, но у него это не получилось.

– Ни секунды не сомневаюсь, – поддержала игру Рита и поцеловала его в нос.

Инцидент был исчерпан, ссоры не произошло, но горечь в душе осталась…

Премия за лучший сценарий в итоге досталась «Судьбе». Награду вручал маститый кинокритик, с которым Алексей был шапочно знаком и мнением которого очень дорожил.

– В номинации «Лучший сценарий» побеждает фильм «Я не верю судьбе» сценариста Ольги Павловой, – объявил он.

В первую секунду Алексей даже не понял, что это она – его Оленька. Он никогда не называл ее полным именем и не обратил внимания на ее довольно распространенную фамилию. Догадался, кто стоит перед ним на сцене, только тогда, когда Рита больно сжала его руку.

Олю нельзя было не узнать. Все такая же тоненькая, подвижная, большеглазая, только нежный, как он говорил, ангельский румянец на лице сменился бледностью, почти синевой. Может, она сильно волновалась и не выспалась перед оглашением результатов конкурса? Волосы, раньше распущенные и спускавшиеся ниже талии, теперь, казалось, стали темнее и были собраны в тугой блестящий узел. И бледность, и прическа ей очень шли. Оленька стала похожа на английскую аристократку – невозмутимую, холодную, строгую, с гордой посадкой головы.

У Алексея закружилась голова. Ему захотелось тут же взбежать туда, на сцену, где заслуженный критик расточал казенные похвалы его бывшей любовнице, и упасть перед ней на колени. Или сжать ее в объятиях, смять элегантное платье из бледно-желтого воздушного шелка. И распустить этот узел прически – интересно, какой длины сейчас ее волосы?

Рита сжимала его руку так сильно, что ее ногти больно впивались в его ладонь. А Оленька, казалось, совсем не слушала речь ведущего. Она оглядывала зал, и Алеша понял, что она ищет его. Ему тут же захотелось спрятаться или даже исчезнуть – таким укоризненным и беспощадным был этот взгляд.

Сразу после церемонии награждения Рита заговорила об отъезде.

– Нам больше незачем сидеть в этой дыре. Тем более если завтрашний банкет будет такой же, как в первый день, то я вообще не понимаю, зачем туда идти.

Алексей ясно осознавал, что она переживает и ревнует, и ругал себя за то, что, очевидно, не сумел казаться достаточно безразличным на вручении наград. Возможно, им и правда следовало бы уехать – но он не мог этого сделать. Просто не мог – и все. И он принялся уговаривать жену, на ходу сочиняя какие-то малоправдоподобные доводы, вроде запланированной на завтра важной встречи. Рита молча выслушала его и в итоге согласилась. Но по выражению ее лица Алеша понял, что она не поверила ни единому его слову. И старалась ни на минуту не оставлять его одного. Ни вечером, после церемонии награждения, ни на другой день на банкете. На котором, кстати, Оленька так и не появилась.

Под пристальным взглядом жены Алексей не мог ни крутить головой, высматривая ее, ни даже выказать свое разочарование. Он улыбался, шутил и делал вид, что ему весело, а на душе меж тем скребли кошки. Почему она не пришла? Неужели уже уехала? Черт, и почему он раньше не узнал, что она здесь? Как бы ее разыскать? Возможно, она остановилась в той же гостинице? Интересно, а сколько вообще в этом городе гостиниц?

Но рядом постоянно была Рита, и значит, о поисках Оленьки не могло быть и речи. Банкет затянулся. К себе в номер они вернулись далеко за полночь, но Алексей долго не мог уснуть. А потом проснулся на рассвете и сразу понял, где искать Оленьку. Изо всех сил стараясь не шуметь – счастье еще, что номер был двухкомнатный, – он поднялся, торопливо оделся и, выйдя из гостиницы, направился в прилегавший к ней парк.

Оленька действительно была там, сидела на скамейке у газона, где было больше всего ярких желтых одуванчиков. Тоненький стройный силуэт в вечернем платье того же оттенка, что и цветы, с той же прической – словно пришла сюда еще позавчера и никуда не уходила. Другая женщина, возможно, смотрелась бы в подобной ситуации странно, а то и нелепо – рано утром в вечернем туалете, в провинциальном парке, среди плохо одетых стариков и мамочек с колясками. Но с Олей почему-то этого не произошло. Как будто так и надо, так и должно быть.

– Здравствуй, Оленька, – он осторожно присел рядом.

– Здравствуй, – прозвучал в ответ до боли знакомый низкий голос. Она не удивилась, не обрадовалась, не отодвинулась. Даже не повернулась в его сторону. Но по тому, как вдруг напряглось, натянулось, точно струна, ее тоненькое тело, он понял, что она его ждала. Слишком уж хорошо он помнил это напряжение. Тогда, давным-давно, она именно так реагировала на его прикосновения, и даже просто на его приближение, за которым, как они оба знали, сразу же последуют объятия и поцелуи. Больше всего на свете Алексею сейчас именно этого и хотелось – обнять ее. Но он не решался.

– Тебя стоит поздравить, – произнес он просто для того, чтобы прекратить томительную, невыносимую паузу.

Оленька вдруг посмотрела на него в упор. С такой горечью, с таким отчаянием, что тут же понял – она все еще его любит. Любит, как будто не было этих девяти лет. Как будто он так и остался для нее единственным мужчиной, как она называла его когда-то.

Она отвела взгляд.

– Не стоит.

Он понял: и правда, не стоит. С чем ее поздравлять? С разбитой жизнью?

– А я почему-то думал, что ты выйдешь замуж за Миславского, – пробормотал Алексей, чтобы избежать неловкости.

Он и правда так думал – ведь столько всего, описанного им в романах, сбывалось. Вероника ведь нашла свое счастье в Швейцарии – точь-в-точь так, как он предрек ей это в «Одуванчиковом лугу».

Оля в ответ лишь криво усмехнулась.

– Ты что, не знаешь, что Миславский – голубой? – равнодушно спросила она.

И снова замолчала.

Так, не произнося ни слова, они сидели довольно долго. Больше всего Алексея раздражало то, что он не может понять, хочет ли она, чтобы он остался? Или наоборот, чтобы ушел сию минуту?

– Скоро все это будет белым, – вдруг сказала она и плавным жестом обвела поляну. Он вспомнил, какие красивые у нее руки. – Любовь – как одуванчики. Сначала она одна, потом другая… А потом подует сильный ветер – глядишь, а ее уже и вовсе нет. Умерла.

Странное у него было чувство… Кто-то циничный и отстраненный в его сознании после этих фраз язвительно усмехнулся – вот, мол, она всегда любила высокопарные слова и обороты, и с годами ничего не изменилось. И в то же время сердце Алексея сжалось. Как многое хотелось ей сказать… Но там, в номере, скоро уже должна была проснуться Рита.

– Ты снова женился? – безразлично спросила Оленька, словно прочитала его мысли.

Он молча кивнул.

– И ты счастлив?

Алексей не знал, что ответить.

– Это сложный вопрос… Люди вкладывают в это понятие разное. Кто-то счастлив оттого, что дети крепко стоят на ногах, кто-то – от удачной карьеры, кому-то греет душу счет в банке, а иным достаточно по выходным без лишних скандалов вырываться с друзьями на рыбалку. У меня как-никак есть дело. Оно…

– Согревает душу в лучах славы, дарит сладкие мгновения парения над суетой и приносит хороший доход, – насмешливо закончила она, перебив. – И это то, к чему ты стремился?

И снова у него не нашлось подходящих слов.

Она тоже молчала. Сорвала солнечный одуванчик и принялась по одному отрывать крошечные лепестки.

Алексей понял, что должен сейчас поцеловать ее. Он подумал об этом не как мужчина, а скорее как драматург. Иначе пауза затянется и сцена станет нелепой. Но перед глазами вдруг возникло веснушчатое лицо Риты, ее недовольно нахмуренные брови. Он вздохнул и как-то устало подумал, что все равно ничего из этого не выйдет…

– Мне пора, Оленька.

– Да.

– Пока.

– Уходи. Пожалуйста, уходи быстрее.

И он ушел. Хотя знал, что она тихо плачет.

«Дурак, – ругал он себя, – дурак и подлец. Стоило бередить ее чувства ради того, чтобы перекинуться парой незначащих слов! Сплошной эгоизм, блажь и никакого смысла».

Когда он вернулся в гостиницу, Рита еще спала.

Глава 13

Ангел. История шестая

Признаюсь, тем, как прошла встреча Писателя и его бывшей возлюбленной, я был очень доволен. Никаких ненужных мыслей, порывов и желаний в его душе не родилось, ну, почти не родилось. Он сам сделал правильные выводы, и мне оставалось только в один-единственный миг, когда он заколебался, вовремя показать ему образ жены. И все сразу встало на свои места.

Конечно, я изначально отлично понимал, что Алексей просто не в силах будет постоянно хранить супружескую верность. Так уж устроен человек. Особенно мужчина, особенно такой, как мой Писатель. Творческим, увлекающимся натурам постоянно необходимы свежие впечатления, новые чувства – как источник вдохновения. И я совсем не был против того, чтобы мой подопечный иногда увлекался бы какой-нибудь красоткой – ярко и ненадолго, до завершения очередной книги. Но восстановление отношений с Оленькой в мои планы совершенно не входило. Я отлично понимал, что такая связь не может быть мимолетной, слишком уж сильно влекло их друг к другу… И когда в том мае, на кинофестивале, мне удалось не допустить их повторного сближения, я вздохнул с огромным облегчением.

На тот период наши с Алексеем дела шли просто отлично. К моему Писателю пришла слава, он стал знаменит и успешен, все эти редакторы и телевизионщики, журналисты и почитатели таланта, критики и киношники были заняты им уже совершенно самостоятельно, без всякого моего участия. Прошли те времена, когда мне приходилось тратить столько сил на то, чтобы книгу моего подопечного экранизировали или перевели на зарубежный язык. Все это уже происходило само собой, и мы с Алексеем наконец-то получили возможность заняться тем, о чем я всегда мечтал, – творчеством. Я упивался процессом сочинительства, часто диктуя Писателю новые произведения целыми страницами, даже целыми главами. А издатели и читатели не уставали восхищаться плодовитостью автора и неослабевающей силой его таланта.

Словом, те годы были, бесспорно, счастливейшими во всей моей жизни. И я мог бы бесконечно и очень подробно рассказывать о них, вспоминать каждую созданную нами книгу, а их появилось немало и, скажу без ложной скромности, одна лучше другой. Однако сейчас я вновь вынужден вернуться к прерванному повествованию о собственной судьбе и поведать вам историю о своей предпоследней душе, которую мне довелось охранять перед тем, как я выбрал себе Писателя.

История, произошедшая с моей пятой подопечной в годы 1901–1963-й от Рождества Христова

Как я уже говорил, у нас, ангелов, принято считать, что нет плохих или хороших душ: каждая чем-то ценна и каждая достойна того, чтобы ее как следует охраняли. Также нас учат тому, что не бывает неудачных времен или мест. Но это, как сказали бы на Земле, официальная позиция. В действительности же каждый опытный ангел имеет свое мнение о том, какую душу охранять проще, а какую труднее. У всех нас есть свои пристрастия и антипатии, и это касается не только людей, но и стран, где они живут, и эпох. Взять, к примеру, век двадцатый – слух о том, что это столетие будет еще более страшным и кровавым, чем все предыдущие, передавался моими собратьями из уст в уста задолго до того, как оно наступило. Мне поведал об этом ангел юной певуньи, дочери коллекционера и жены художника Карла – помните мой рассказ об этом талантливом гордеце? Ему же, ангелу (по большому секрету, разумеется), сообщил об этом его давний приятель, который, в свою очередь, подслушал беседу двух архангелов. Уж кто-кто, а они-то знают, какую чашу суждено испить тому или иному народу в те или иные времена. Тот разговор друг моего приятеля запомнил наизусть и долгое время пребывал после него в печали, потому что ничего хорошего он не сулил.

– Бедный, бедный наш мир! – сокрушался он. – Бедные люди! Как я не люблю страдания! Очень надеюсь, что следующую душу мне доведется охранять уже после двухтысячного года, когда все войны и революции канут в Лету.

У меня наивность собрата вызвала лишь ироническую улыбку. Меня эти мрачные прогнозы не пугали. Во-первых, как я уже говорил, не люблю рутины, а во-вторых, мне всегда казалось, что именно в смутные и тяжелые времена рождается много творческих людей. Ну, представьте себе – если все сыты и довольны, все живут в мире и покое и уверены в завтрашнем дне, то кто будет страдать, гореть, искать? Откуда в таком болоте возьмутся творчество и вдохновение?

Вы, конечно, можете мне возразить. Сказать, что даже в сытой и благополучной жизни всегда есть место безответной любви, внезапной смерти, ярким подвигам и отталкивающей жестокости. Чем не темы для искусства? Так-то оно так, но поверьте мне, проведшему рядом с людьми несколько веков: путь к раскаянию, к развитию и, конечно, к творчеству лежит только через лишения и страдания. Тогда как благополучие рано или поздно вызывает у смертных сильнейшую скуку. И чем спокойнее и безопаснее жизнь, тем, как ни странно, больше в ней и той самой бессмысленной жестокости, и безумства, и непонятной, ничем не объяснимой печали в сердцах… Однако я опять философствую и ухожу в сторону от основного сюжета. Видимо, это лишнее подтверждение тому, что автор вышел из меня не такой уж удачный, как мне это представлялось. Четко выдержать линию повествования мне никак не удается, приходится то и дело самому себя прерывать и заставлять возвращаться к изложению хода основных событий.

Итак, выбор новой подшефной души у меня как раз совпал с наступлением на Земле нового века. «Эх, заполучить бы в подопечные писателя, который проживет сто лет и отразит в своих книгах целую эпоху!» – мечтал я.

На сей раз мне досталась девочка. Надо ли говорить, как я расстроился? Во-первых, охранять женщину – двойная забота. Женщины взбалмошны, и никогда не знаешь, что взбредет им в голову в следующий момент. Их настроения, желания и взгляды меняются, как ветер в море. Нужно все время быть начеку, следить, как бы женщина не сделала какую-нибудь глупость. Во-вторых, глубокие и интересные мысли, которые наполняют разум писателей, большинству женщин просто недоступны. Сначала их интересуют куклы, потом кавалеры, затем пеленки, и всю жизнь – наряды и шляпки. Волей-неволей и мне придется думать о том же. Так уж мы, ангелы, устроены. Заботы людей – наши заботы.

Ну и главная причина, по которой я расстроился: в то время в мире почти что не было женщин-писателей! Вернее, я неправильно выразился. Марать бумагу барышни как раз очень были горазды. Сочинительниц стихов о горящих взорах, томных вздохах и полной луне на мрачном небосклоне или историй о бедных княжнах, в младенчестве покинутых родителями и вынужденных терпеть голод и лишения, пока счастливый случай не соединит их с богатым и благородным избранником, который узнает об их происхождении лишь на последней странице, уже в те времена было предостаточно. Но это, как вы понимаете, было не совсем то…

И я твердо решил для себя: моя малютка станет одной из первых женщин в мире, кто будет создавать настоящую, серьезную литературу. Уж я приложу к этому все усилия!

Увы, я снова ошибся…

Впрочем, начиналось все просто чудесно. Семья у моей девочки оказалась удивительной: любящей, благополучной, обеспеченной и образованной. И близкой к искусству, что очень и очень важно. Матушка была одаренной артисткой известного театра, а отец… О, это меня очень порадовало! Основным его занятием была медицина, но для души этот человек постоянно занимался сочинительством, писал недурные стихи и юмористические рассказы, некоторые из которых печатали в журналах, и даже состоял в одном литературном обществе. Представьте, как я был счастлив! Разумеется, с такими родственниками моей малышке была обеспечена прямая дорога в писатели. И я всеми силами пытался развивать в ней творческие наклонности и любовь к литературе.

Сначала все шло более чем гладко. В три года девочка уже наизусть декламировала стихи, в четыре ее водили в картинную галерею, где она, смешно наморщив носик, рассматривала картину с косолапыми мишками, с пяти ей начали преподавать музыку и рисование, а в шесть она уже болтала не только на родном, но еще и на английском и французском языках. Моей девочке все было интересно и все давалось играючи. Нрав у нее был легкий, веселый. Ну прямо не нарадуешься!

В девять лет крестная подарила ей тетрадь в красивом тисненом переплете, запиравшемся на маленький замочек. Моя подопечная тут же заявила, что будет вести в ней дневник, и я возликовал. Каждому, кто хоть что-то понимает в творческом процессе, ясно, что дневник – это не что иное, как первый шаг к литературе. Я был абсолютно уверен – на моих глазах рождается будущая писательница или поэтесса. Думаю, что так решил бы каждый, увидев, какое сосредоточенное и одухотворенное личико было у моей девочки, когда она старательно, высунув от усердия кончик языка, макала перо в чернильницу и потом водила им по тонкой цветной бумаге… Но увы! Когда я оторвался от созерцания ее прелестного личика в обрамлении крупных локонов и заглянул через ее плечо, меня ждало горькое разочарование.

Толстая тетрадь в кожаной обложке не хранила на своих страницах ни забавных девичьих мыслей, ни восторженных описаний природы, ни впечатлений от пережитого дня, ни робких трогательных попыток сочинить стихи. Никаких грез, никаких воспоминаний, никаких поэтических образов!.. Моя подопечная вносила в дневник свои нехитрые доходы и траты – все до последнего гроша.

«26 марта, – писала она. – Получено от бабушки и дедушки в честь Светлого праздника Благовещенья – рубль бумажный. 29 марта. Потрачено: пятачок на два грешника[3] по дороге из гимназии и семишник[4] за аршин атласной ленточки кукле на чепчик».

Признаюсь, мне не понравилась подобная практичность в столь нежном возрасте. Мне казалось, что прелестная девочка, растущая в такой чудесной семье, должна доверять своему дневнику совсем другие мысли. С того дня я решил более тщательно прислушиваться к тому, что творится у нее в голове, и сделал очень неприятное для себя открытие.

Однажды после обеда будущая поэтесса (ах, как мне все-таки хотелось в это верить!) взяла со стола вазочку с орехами, уселась на широкий диван, подобрав под себя ножки в кружевных панталонах, и раскрыла «Мифы Древней Греции». Проведя около получаса за чтением, она закрыла книгу, заложив нужную страницу пальцем, и о чем-то задумалась, уставив мечтательный взгляд в окно, за которым облетали последние листья с вязов и тополей. Я встал рядом, положил руку на ее русую головку и стал слушать ее мысли. Девочка только что прочла миф о Данае, и мне было очень любопытно, что произвело в нем на нее особенное впечатление. О чем же она думала? О любви? О коварстве? О том, что предсказанное непременно сбывается? Нет, нет и нет.

«Хороший способ выбрал Зевс, чтобы встретиться с Данаей! Золото – вот единственная вещь на свете, способная обойти любые препятствия. Единственная сила, перед которой никто не способен устоять. Богатство – вот главное в жизни!» – так думала девятилетняя девочка с шелковыми локонами и трогательными ямочками на пухлых щечках. Любимица семьи, моя мечта и надежда. Воистину, странный вывод из красивого мифа! Я словно прозрел. Картины далеких дней и совсем недавние события предстали передо мной в новом свете. Пришлось признать – моя Даная (а с этого момента я стал называть ее именно так и настолько привык к этому имени, что уже забыл, как ее звали на самом деле) непомерно корыстолюбива. Почему я не замечал этого раньше? Видимо, просто не хотел замечать. Я был сильно привязан к своим ожиданиям, такое весьма часто встречается у людей, но для ангела это непростительно. Однако я действительно раньше не обращал внимания на то, что из игрушек и нарядов моя подопечная предпочитает самые дорогие, а подруг себе выбирает только из очень богатых семей. Деньги и все, что можно на них купить, уже в отрочестве стали для нее самым главным в жизни.

Почему-то я сразу понял, что моим мечтам опекать писателя в этот раз опять не суждено сбыться. Человек, который может разглядеть красоту только в золоте и обработанных драгоценных камнях, сам не способен создать ничего прекрасного. Увы, вместо великого дарования я вновь охранял обыкновенного обывателя…

Но, как бы я ни был разочарован, а заботиться о вверенной тебе душе надо. И я делал это, хотя, быть может, и не слишком старательно. Но моя Даная, очевидно, родилась под счастливой звездой. Шло время, она подрастала, успешно минуя те трудности, с которыми сталкивались ее сверстники. В семье царили мир, покой и благополучие. Ей всегда хватало денег на красивые платья и воскресные развлечения. Что еще надо молодой барышне? Будущее казалось чудесным. Но это, как сказали бы люди, внешняя сторона медали. А внутреннюю видел только я.

Иногда мне даже не верилось, что она – это та самая девочка, которую я берег с младенчества. Куда подевалась ее смешливость, интерес к искусству, любовь к близким? Нет, в поведении она по-прежнему была мила и очаровательна, но ее мысли… Она ложилась спать, думая о деньгах, и просыпалась, мечтая о дорогих украшениях.

«Откуда это в ней? – гадал я. – Ладно бы недоедала в детстве, но ведь ее семья всегда была очень обеспеченной!»

Впрочем, у людей это бывает довольно часто: из жизнерадостного, добродушного и наивного ребенка получается хмурый, нудный и расчетливый взрослый. Наверное, это все оттого, что их земная жизнь коротка и мысль о скором переходе в другой мир мешает им видеть в каждом новом дне то, что называется счастьем. Встанут с утра, и начинаются охи да ахи, ссоры по пустякам, обиды. Зачем? Все пройдет, год сменится годом, народятся новые дети, старики уйдут на покой, и их души обретут новые пристанища. Смешно такой короткий период земной жизни превращать в выяснение, кому достанется наследство, или, еще смешнее – рядиться, кто последний раз возился с грязными тарелками. Не знаю, конечно, может, на их месте и я вел бы себя подобным образом: не все ведь верят в другую жизнь, вот и нервничают. То-то для многих бывает сюрпризом переход в мир иных ценностей, где они, оглядываясь на прошлую жизнь, недоумевают, сколько времени было потрачено впустую, на суету и бессмысленные переживания, какими мелкими заботами и пустыми хлопотами наполняли они земную жизнь…

Но я снова отвлекся. А моя подопечная тем временем росла, радуя родных и пугая меня. В декабре тысяча девятьсот шестнадцатого года ей исполнилось пятнадцать лет. У людей это называется «круглая дата». Не знаю, почему круглая, но день рождения человека в такие годы отчего-то празднуется особенно пышно. Так было и в семье Данаи. В то время страна, где она жила, уже участвовала в войне, но семейному празднику это не помешало, ведь бои были далеко, а именинница – вот она. Не лишать же ее удовольствия. Праздник удался на славу. Какое там подавали угощение, сколько позвали нарядных гостей, какие устроили веселые игры и задорные танцы! Конечно, не обошлось и без подарков. Каждый гость вручил имениннице какую-нибудь премилую вещицу, но самый лучший презент она получила от своих родителей. Я даже онемел на миг, когда увидел такое великолепие.

В прямоугольной коробочке, обитой зеленым бархатом, аккуратно покоились шахматные фигуры. Но какие!

Тридцать две миниатюрные статуэтки величиной с женскую ладонь, каждая из которых была когда-то искусно выточена из кости неизвестным мастером. Если взять фигурку в руки и поднести к солнцу, отполированная поверхность начинала играть, блестеть, переливаться. Даже я, повидавший райские красоты, был в неописуемом восторге. Да и без солнца фигурками можно было любоваться бесконечно – настолько тонко, продуманно и изящно была проработана каждая деталь. Ладьи напоминали башни старинных замков, ферзи и короли выглядели как царственные особы, коней изображали вооруженные всадники, роль пешек играли фигурки воинов. И при этом в башнях был намечен каждый камень, короны были украшены драгоценными камнями, одежды высоких особ ниспадали легкими складками, гривы и хвосты лошадей точно развевались по ветру. Каждая человеческая фигурка застыла в особой позе, живой и естественной, и ни одна не повторяла другую. Даже лица и те были как настоящие. Особенные, ни на кого больше не похожие, у одной фигурки лицо выражало задумчивость, у другой коварство, у третьей растерянность, у какой-то отчаянную решимость биться до конца. Словом, передо мной и Данаей появилось настоящее произведение искусства.

– Это очень старая семейная реликвия, – поведал Данае отец. – Моей бабушке эти шахматы подарила ее прабабушка в день свадьбы, а ей…

Моя подопечная вежливо улыбалась, но совсем не слушала. Ей не были интересны семейные предания, она прикидывала, сколько стоит чудо, которым она теперь обладает. И сколько оно будет стоить через десять лет, а сколько через двадцать…

– Береги эти шахматы, дорогая, – продолжал отец, не замечая алчного взгляда единственной дочки. – Время сейчас неспокойное, идет война, не знаешь, что будет завтра… Но я надеюсь, твои внуки и правнуки тоже увидят эту красоту.

– Ах, папа! – Даная бросилась к нему на шею и звонко расцеловала. – Спасибо тебе большое! Какие дивные шахматы!

Да, подарок пришелся кстати, но совсем не потому, что был семейной реликвией. Даная быстро поняла, что набор фигурок многолетней давности стоил целое состояние.

С того вечера девочка словно заболела своими шахматами. Могла весь вечер просидеть, рассматривая фигурки, гладить их, даже разговаривать с королями и ферзями. Тридцать две статуэтки стали для нее символом небывалого, фантастического богатства.

«Я ведь могу их продать, – размышляла она, – и купить на эти деньги…»

Далее следовал целый список. Но Всевышний, какими же приземленными и скучными были ее фантазии! Наряды, дача, драгоценности, велосипед, автомобиль… Последний ей особенно хотелось, хотя, на мой взгляд, это совсем не дамская игрушка. Мне даже кажется, Даная не слишком хорошо представляла себе, как с ним обходиться. Однако она не раз слышала рассказы отца, который за три года до ее рождения побывал на какой-то необыкновенной выставке в Париже, длившейся аж три недели. (Я тоже слышал этот рассказ не раз и не два, и, признаться, мне он порядком надоел. Но что же делать, если от какой-то выставки у человека столько впечатлений? Впрочем, история запомнилась и потом пригодилась – я рассказал ее маленькому Алеше. Он сохранил ее в памяти и так полюбил, что несколько раз использовал ее в своих статьях в автомобильном журнале, а позже в одном из романов.) Так вот, на этой самой выставке отец Данаи впервые увидел удивительный автомобиль, управляемый не рычагом, а рулевым колесом. Даная даже запомнила название марки. «Панар-Левассор» или что-то в этом роде. С тех пор прошло много лет, сейчас все автомобили были с этими самыми колесами, но ей хотелось иметь тот – первый. Наверняка он стоит безумных денег. Еще лет через двадцать его можно будет продать с аукциона. И купить… Мысли начинали течь по второму кругу. Этот автомобиль был для нее таким же символом богатства и удачи, как подаренные шахматы. И таким же источником будущего дохода.

Кто-то наслаждается, слушая музыку, кто-то – делая научное открытие, а кто-то посвящает свою жизнь другому человеку и этим счастлив. Ну а моя Даная находила необъяснимое удовольствие, пересчитывая деньги и прикидывая стоимость тех вещей, которые можно на них купить. Набор старинных шахмат был пропуском в желанную жизнь. Почему, спросите вы, она не относилась так же, например, к картинам, висевшим на стенах в гостиной (а среди них были очень неплохие, уж я-то разбираюсь в живописи после лет, проведенных рядом с талантливым художником), или к саксонскому сервизу на двенадцать персон, занимавшему почетное место в горке? Я этого не знал. Могу только предположить, что для людей, чьей страстью являются деньги, очень важно назвать какие-либо ценности коротким словом «мое». И не когда-нибудь, когда родители покинут этот мир и богатая обстановка достанется в наследство, а сейчас же, немедленно. Что толку ходить по дому, трогая, например, антикварный туалетный столик или великолепную диадему из маминой шкатулки, если не можешь всем этим распоряжаться? А шахматный набор – вот он. Лежит перед Данаей, изумляя красотой тончайшей работы. И принадлежит ей.

Она не спешила продавать шахматы, но совсем не потому, что дорожила семейной реликвией. Ни разу в ее хорошенькую головку не пришла мысль, что ее предки много лет передавали эти шахматы из поколения в поколение, даже не представляя себе возможности расстаться с ними. Впрочем, Даная тоже думала о продаже не всерьез. Но по другой причине. По какой? По той же, по какой скупой человек умирает оборванным и голодным на сундуке с золотом – он просто не в силах выпустить из рук свое богатство.

Все эти наблюдения были очень печальны для меня. Мало того, что с надеждой заняться творчеством в этот визит на Землю мне пришлось распрощаться, но это было еще не самое страшное. Всем сердцем я чувствовал, что человека, у которого на уме только одни корыстные помыслы, вряд ли ожидает счастливая судьба. Время подтвердило, что я был прав.

Совсем скоро жизнь моей подопечной коренным образом изменилась. В стране, где и до того было не слишком спокойно, начались совсем уж бурные волнения. Не люблю вспоминать то время, стрельбу на улицах, грубых и мрачных людей с оружием, ненависть, страх и отчаяние, поселившиеся в сердцах… Многие родные и знакомые Данаи спешно уезжали, бросая дома, вещи, драгоценности. Признаться, я надеялся, что ее семья тоже покинет родные края и отправится на поиски лучшей жизни. Хотел я этого не потому, что боялся предстоящих трудностей, а потому, что мне неприятно и больно было смотреть на происходящее. Я люблю яркие краски, неспешные разговоры, возвышенные переживания – а это все вдруг исчезло, сменившись какой-то мрачной пустыней, где вообще не было места прекрасному. Казалось, весь воздух в стране был пропитан чем-то очень тяжелым, настолько тяжелым, что даже мне, ангелу, трудно стало дышать.

К счастью, сначала семье моей Данаи повезло больше, чем многим другим. Их не выселили из дома, не отобрали у них ценности. Отец Данаи, как вы помните, был врачом, а на услуги докторов есть спрос в любые времена. Благодаря этому семья выжила в самые тяжелые моменты. И как-то даже приспособилась ко всему происходящему. Так уж устроен человек: сначала что-то кажется ему невыносимым, он уверен, что не выдержит этого и нескольких минут, часов, дней… А потом ничего, привыкает.

Жизнь продолжалась, пусть она уже была не такой спокойной и благополучной, как раньше. Но Даная была молода, а в молодости все воспринимается и переносится легче. Это старость остро переживает любой дискомфорт, а молодость занята совсем другими вещами.

В двадцать два года моя девочка вышла замуж. Она утверждала, что сделала это по большой любви – но я-то видел, что пылкое чувство поселилось в ее груди лишь после того, как она узнала, что ее будущий жених владеет несколькими ресторанами. Ее избранник мне не понравился, слишком уж он был расторопен и вспыльчив, слишком груб и азартен. Вообще-то я люблю азартных людей. Несколько раз мне попадались такие, когда я, случалось, подменял своих собратьев. И я всегда старался помочь: где отведу от проигрышной игры, уложив его с высокой температурой дома, где, наоборот, силой усажу с мелкой монетой в кармане за ломберный стол да полюбуюсь через полчаса блеском, появившимся в его глазах после крупного выигрыша. Как я уже говорил, обожаю этот блеск! Что за сила скрывается за ним! Тоскую при взгляде на флегматичных, скучных…

Этот человек тоже смотрел на мир с задором, но его задор был каким-то чрезмерным. Для жениха моей подопечной буквально не существовало ничего святого, как любят говорить люди. Да и не пара он был ей, совсем не пара! Он, казалось, был вытесан топором, тогда как мою Данаю словно выточили изящным ножичком с тончайшим лезвием.

Но что мне понравилось, так это то, как начали меняться мысли моей девочки. «Я так его люблю, что готова отдать за его счастье все, что угодно!» – думала она, и мои крылья трепетали от радости.

Впрочем, новоиспеченный муж не нуждался в подобных жертвах. Он и без них был здоров, успешен и полон сил. Молодая семья поселилась в собственной квартире, занимавшей целый этаж в особняке. Моя подопечная получила то, о чем мечтала с детства, – много денег и свободу их тратить. Драгоценности, роскошные наряды, бурные шумные вечеринки со вкусной едой и танцами, поездки на автомобиле, синематограф и кафешантан – все это вскружило ей голову. Новобрачная была счастлива и довольна. А вот у родителей Данаи, наоборот, началась черная полоса.

Сначала в их просторное шестикомнатное жилище подселили хмурую семейную пару в черных кожаных тужурках, с каменными лицами и странной речью. Всего за один месяц дом изменился до неузнаваемости. В нем стало грязно и неуютно. К странной паре постоянно приходили такие же грубоватые друзья, мужчины, женщины – не разберешь, все на одно лицо, в одинаковой одежде. Они беспрестанно курили, сплевывали на пол и ни в какую не желали переобуваться в домашние туфли или хотя бы вытирать ноги о специально постеленный у входа половичок. За несколько дней пропали семь серебряных ложек, включая крестильные, два медальона с драгоценными камнями и поминальник в позолоченном переплете. На попытки как-то вразумить и приструнить их жильцы отвечали очень грубо, сыпля оскорбительными словами и угрозами вроде «буржуи недобитые», «интеллигенция вшивая» и «вешать вас всех надо».

Первой не выдержала бабушка Данаи. Она умерла тихо, во сне, как умирают только чистые душой люди. Ее ангел так плакал, так убивался, словно ему пришлось провожать в мир иной душу шестнадцати лет от роду. Меж тем старой даме уже было восемьдесят с лишним, пора и на покой. Правда, меня ее уход тоже расстроил. Я чувствовал – эта смерть не от старости, а от тоски и от… От чего-то, чему я не знаю названия.

Это было первым настоящим горем в семье. Следующей скончалась мать. У нее не ладилось что-то с работой. В театре, где она играла много лет, тоже поменялись порядки, начались трудности. Актриса словно ушла в себя, целыми днями молчала, вытянуть из нее хоть слово становилось все труднее. Я видел, что она недолюбливает мужа своей дочери. Могу даже сказать, она его боялась, но почему, не знаю. Тогда я был слишком занят своей подопечной, чтобы разбираться еще и в чувствах ее родительницы.

На тот момент в новой семье Данаи уже все переменилось. Деньги, которым ее супруг первое время не знал счета, как-то очень быстро разлетелись в пух и прах. А заработать их вновь уже не было возможности – законы в стране, где они жили, менялись с молниеносной быстротой. Держать рестораны и иметь другую собственность, которая могла бы приносить доход, стало уже запрещено. Однако супруг моей девочки был весьма предприимчивым человеком. Он быстро сориентировался, как следует вести себя в новых обстоятельствах, устроился на государственную службу и вскоре уже занимал большие должности.

К тому времени, как моей подопечной исполнилось двадцать восемь, из родных у нее остался один отец. Даная горевала по покойным, но как-то не всерьез, неглубоко, скорее напоказ. Я не могу сказать, что моя девочка не любила своих родных или друзей. Дело было не в этом. Просто она никогда о них не думала. Вообще ни о чем не думала, кроме денег.

Меж тем у ее мужа все складывалось просто чудесно – он неуклонно двигался вверх. Люди называют это «делать карьеру». Жену он не баловал, но и не обижал. Детей у них не было, и оба не слишком-то из-за этого переживали.

Так прошло еще года три. Коробка с чудесными шахматами оставалась в родительском доме, в нише под подоконником. Даная не могла любоваться фигурками каждый вечер, но в ее мыслях они занимали столько же места, сколько и раньше. Каждый раз перед сном, лежа в широкой супружеской постели, она мечтала о вещах, которые сможет себе купить, продав семейную реликвию. Кому продать? Кто купит столь дорогую вещь в это смутное, нищее время, когда в почете совсем другие ценности? Этого она не знала. И не задумывалась об этом. Как я уже упоминал, для моей Данаи важнее всего на свете было знать, что она обладает сокровищем. Однажды она не выдержала и рассказала мужу свою давнюю тайну. Кто бы мог подумать, что ее грубоватый супруг вообще знает, что такое шахматы? Однако он заинтересовался, даже очень. И предложил жене перевезти сокровище поближе. Та, недолго думая, согласилась. Очень уж заманчивой казалась ей идея постоянно, как тогда, в далекие времена ее юности, любоваться фигурками.

Открыв крышку зеленого футляра, муж Данаи обомлел. Как ни странно, он тоже был сражен красотой творения искусного мастера. Увидев его взгляд, я сразу все понял, но было поздно. Я знал, что теперь он пойдет на все, чтобы завладеть этим восхитительным и очень ценным набором. На подлость, на преступление, на обман… Поверьте, мы, ангелы, очень хорошо умеем читать такие взгляды. Но моя дурочка Даная этого не поняла.

К сожалению, и на этот раз я оказался прав. Через какое-то время по стране прокатилась волна арестов. Отец моей подопечной попал под нее. У него нашли какие-то запрещенные книги или что-то в этом роде, точно уже и не упомню. Оправдываться он и не пытался. Человек он был немолодой, в последнее время сильно болел, и когда на горизонте замаячила ссылка, стало ясно – обратно он, скорее всего, не вернется. На мою девочку жалко было смотреть, ее словно подменили, так она убивалась. Наверное, поняла наконец, что вот-вот безвозвратно потеряет самого близкого человека в своей жизни. Я смотрел на нее и не верил, что за такое короткое время можно так перемениться. Она вдруг стала такой же, как в раннем детстве, – беззащитной и совсем не расчетливой. Как важны, как ценны были для меня ее сомнения, терзания, страхи! Впервые за долгие годы я обнаружил в ее голове мысли, не относящиеся к деньгам.

Муж Данаи к тому времени занимал достаточно высокий пост и, видимо, мог поспособствовать тому, чтобы у плохой истории получился хороший конец. Он не был против, но предупредил, что дело это будет непростое.

– Я отдам за это все, что угодно, – плакала несчастная дочь.

– И шахматы? – искушал супруг.

– И шахматы, – твердо обещала женщина.

Я и радовался, и огорчался одновременно. С одной стороны, я точно знал, что он подло обманывал ее, собирался взять себе семейную реликвию, сказать, что удачно ее продал и отдал эти деньги как взятку за свободу тестя. А сам хотел спрятать сокровище в тайник, известный только ему одному. Моей девочке грозило быть обманутой и обкраденной, реликвия могла уйти из семьи, где ее так берегли много лет. И это было ужасно. А с другой стороны – даже самая прекрасная вещь не ценнее человеческой души. И такой порыв моей подопечной стоил дорого и значил, что я охраняю ее жизнь не напрасно – душа ее, несмотря ни на что, может быть спасена.

Еще через неделю ушлый супруг объяснял заплаканной жене, что сделал все возможное, но даже самые великие усилия не всегда оправдываются. Ее отец неизбежно отправится в ссылку. Но! Ссылки бывают разные. Или это снежная пустыня, где валят лес и спят вповалку, или это совсем маленький, но уютный домик со всем необходимым в тихой сельской глуши. Из одних мест возвращаются, а где-то остаются навеки. Но более удачный вариант тоже стоит немалых денег. Картины, мебель и прочие остатки прежней роскоши сейчас никому не нужны, да и хлопот с ними много, а вот шахматы – совсем другое дело. На такую вещь в определенных кругах есть покупатели. Знающие люди. Все это, разумеется, совершенно секретно.

И тут меня ждал удар. Страшный, неожиданный удар. Моя Даная, так безутешно горевавшая последние недели, так искренне предлагавшая все, что у нее есть, в обмен на свободу отца, предпочла просто не услышать слова мужа.

Нет, она не передумала. Просто, как все алчные люди, привыкла четко представлять, что она купит на свои деньги. Она готова была купить отцу свободу, но платить такую высокую цену за его комфорт показалось ей чрезмерным. Если с человека снимаются обвинения и он остается на воле, тут все понятно, а во сколько оценить мелочи, которые превращают жизнь из невыносимой в сносную? Не могла она расстаться со своими обожаемыми шахматами за какую-то абстракцию даже ради единственного дорогого человека. Меня это убило. Понимаете, именно это! В этот момент, рядом с ней, я по-настоящему понял, что такое жадность.

Отец ее из ссылки не вернулся, а скоро она отправилась туда и сама. Могу поклясться, не без помощи обожаемого супруга. И там-то уж Даная поняла, насколько важны для человека эти «мелочи», по крайней мере, пока он пребывает в бренном теле. Ей пришлось на собственном опыте осознать, в чем разница между домиком с печкой и неотапливаемым бараком, чем отличается гнилая картофелина от просто невкусной и насколько грязная солома хуже самой грубой простыни. Но было уже поздно.

Сослали ее очень далеко от столицы, как сказали бы люди, «в Богом забытую деревеньку». Но это выражение неправильно. Для Всевышнего забытых мест не бывает. Есть лишь места, забытые самими людьми… Людей в тех краях действительно было совсем немного, однако неподалеку от поселений был женский монастырь. Там-то, спустя два десятка лет, уже после своего освобождения, и стала монахиней моя несчастная сребролюбка. И даже дослужилась до настоятельницы.

Правда, хорошей матушки из нее так и не вышло. По ночам, не смыкая глаз в тесной убогой келье, она вспоминала. Вспоминала не дом, не родных, не горячо любимого когда-то мужа. Она вспоминала старинные шахматы и так же размышляла о том, как хорошо было бы их продать. Нет, она больше не мечтала истратить деньги на свои нужды. Даная думала о вложении денег в церковь, о том, что на них можно было бы отремонтировать старенькую колокольню или заказать новые иконы. Благие мысли были в ее голове, но я огорчался. Потому что не было смирения в ее сердце, нет-нет да проскальзывали прежние желания. Глубоко-глубоко, совсем мимолетом, но я успевал их услышать. И до конца ее жизни не знал покоя. Все опасался – вдруг заложит моя монахиня свою бессмертную душу тому, чье имя не произносят? С жадными ведь всегда так: всю жизнь они боятся продешевить, а в итоге получают сомнительное благополучие, заплатив за это чем-то очень ценным…

Но все обошлось. Она умерла в возрасте шестидесяти двух лет, и в конце жизни, как мне казалось, обрела душевный покой. Во всяком случае, про злосчастные шахматы она больше не вспоминала.

Глава 14

Алексей. Картина шестая

Годы 2006–2009-й

Оранжевые языки пламени в заброшенном камине разгорелись так сильно, что, увидев это, Алексей даже испугался. Романтика романтикой, но и безопасность вещь не лишняя, особенно когда в доме дети. К тому же раннее июльское утро – не самое подходящее время для разжигания огня. Около ажурной решетки, прямо на полу, сидела Рита и задумчиво помешивала кочергой тлеющие угольки.

Он передумал спускаться вниз, стоял на лестнице, глядя на нее. Минуту, две, пять. Очнулся только тогда, когда она снова принялась подкидывать в камин березовые поленья. Бог мой, она, кажется, решила спалить дом! Но он ошибся. В то утро его вторая жена Маргарита не сожгла их жилище, она лишь сожгла за собой мосты, ведущие в их нелегкую совместную жизнь. Навсегда.

Как только они с Ритой вернулись домой после фестиваля, он в очередной раз влюбился. И снова в журналистку, неприлично молодую и неприлично бездарную. Раза три приглашал ее на свидания, протекавшие в гостиничном номере. Через две недели он с легкостью закончил очередную книгу и отослал рукопись по электронной почте в издательство. А когда сразу же после того журналисточка позвонила ему на сотовый, не стал брать трубку.

Алексей давно уже заметил, что состояние влюбленности благотворно сказывается на его творчестве: ненадолго наступало радостное оживление, воображение щедро осыпало его образами, идеями, сюжетами. И он всегда радовался, когда ощущал в себе нарастающую волну нового чувства. Любовные связи с другими женщинами оставляли после себя книги, сценарии, пьесы. Но стоило интрижке закончиться, иссякало и вдохновение. Алеша был наблюдательным человеком и давно подметил эту свою особенность.

Вроде можно было порадоваться: найден вечный источник вдохновения, но, с другой стороны, по заказу ведь не влюбишься. Иногда, случалось, он ждал новой влюбленности по полгода, в ожидании становился зол, раздражителен, чувствовал себя полной бездарностью и неудачником. Но приходило новое увлечение – и снова отрастали крылья.

Рита с ее тонким умом тоже подметила в муже эту черту и смотрела на его, как она называла, «творческие загулы» сквозь пальцы.

«А что делать? – говорила она в разговорах с задушевными подругами. – Он творческий человек, ему необходимо иногда и полетать. А я не переживаю, потому что знаю, что все это несерьезно и быстро закончится».

С Алексеем она делала вид, что не знает об этих полетах, а он притворялся, что верит в ее незнание. И всех все устраивало. Отношения между супругами были ровные, теплые, без бурь и выяснения отношений. У мудрых родителей подрастали красивые, здоровые дети. В общем, как говорят в подобных случаях, жизнь удалась.

Была у Алексея Ранцова еще одна радость или, если кому-то так больше нравится, тайна его творчества: после каждой очередной книги вокруг начинали происходить некие изменения, а именно – случались события, очень похожие на те, которые он описывал в своих произведениях. Впервые это произошло с ним тогда, по дороге из Акулова в Зареченск, когда его изумленному взору вдруг предстала отреставрированная церковь. Это было невероятно сильное ощущение, потрясшее его до глубины души. Однако одиночное явление еще можно было списать на случайность… Но когда подобное воплощение в жизнь произошло снова, уже после написания совсем другой книги, он не только удивился и обрадовался, но очень серьезно задумался. Как вы уже, наверное, поняли, речь идет о романе «Одуванчиковый луг», том самом, что был написан под впечатлением от романа с Оленькой, в произведении бывшая жена героя выходила замуж за западного предпринимателя. Каково же было удивление Алеши, когда именно так все и произошло! Мало того, что совпали страна и даже город, что новый избранник Вероники так же торговал медицинскими препаратами, как и герой романа, его еще и звали точно так же!

Если в первый раз Алексею хотелось рассказывать о чуде каждому встречному, то теперь он, наоборот, предпочел молчать. Задумался, словно бы затаился, и стал наблюдать, не воплотится ли в жизнь что-то еще из намеченного. И увидел, что да, действительно воплощается. Подобные истории повторялись не раз и не два. Иногда написанное исполнялось с такой точностью, что ему становилось немного не по себе. В какой-то момент он осознал, что эта чертовщина – а иначе такие совпадения и не назовешь! – ему неподвластна. Было жутковато и одновременно очень волнующе. Вскоре он понял, что эта самая «материализация чувственных идей», как он называл это загадочное явление, цитируя графа Калиостро из «Формулы любви» Марка Захарова, касается только отдельных людей. На массовые явления на уровне всего человечества, страны или хотя бы района она не распространялась. А вот что касается отдельных вещей или людей, в том числе и эпизодов в жизни самого автора или тех знакомых, кого он делал прототипами своих героев, – пожалуйста, сколько угодно. Правда, надо заметить, сбывались только приятные моменты. Слава богу, болезни, смерти и страдания его персонажей оставались лишь на бумаге. И Алексей специально старался выдумать побольше интересного и хорошего, а закончив очередную книгу, с нетерпением и любопытством (хотя и не без тревожного волнения) ожидал, что же из описанных им моментов сбудется.

Вообще, это время – от сдачи рукописи до начала работы над новым романом – было для него самым счастливым. Он чувствовал себя свободным, потому что не обязан был сидеть за блокнотом или компьютером и, словно в каком-то полусне, фиксировать текст, который рождался в его сознании будто бы сам собой. Когда Алексей Ранцов писал книгу, дни делились для него на главы, и больше ничего не существовало. «Сегодня я работаю над третьей главой, – планировал он, проснувшись с утра, – завтра над четвертой и, возможно, пятой». Иногда он не знал, как подступиться к той или иной части, и настроение его портилось. Но стоило сесть за работу – и текст лился рекой, жизнь казалась радостной, а все невзгоды преодолимыми.

Зато в перерывах между книгами он мог думать о чем-то еще, кроме характеров, сюжетных поворотов, логики повествования и слов персонажей. И это было замечательно! Просыпаясь, он думал о своем доме, о деревьях за окном, о завтраке, о том, во что будет играть сегодня с детьми. Любовался спящей женой, радовался хорошей погоде, интересному фильму, встрече с людьми, которых давно не видел. А больше всего – тому, что еще какое-то время ему можно не писать.

Правда, именно в этот «пересменок» его вдруг начинали посещать сомнения и странные мысли. Например, накатывала волна сожаления об автомобильном бизнесе, который он когда-то бросил, возникало необъяснимое, но безудержное желание вернуться к работе с машинами… Или вдруг он задумывался о своем нынешнем занятии. Что это вообще за специальность – писатель? Или это не профессия, а человек? Тогда кто он такой? Чем он отличается от других людей? Только тем, что записывает свои мысли и фантазии?

Ну да, говорил он себе, сейчас времена изменились, пишут многие. Именно пишут. В наши дни, чтобы считать себя литератором, не обязательно быть членом всяческих там союзов, получать какие-то звания, обрастать наградами. Не обязательно даже, чтобы тебя печатали. Можно публиковать свои произведения в Интернете, а можно даже и вовсе не публиковать. Хочется – садись за комп и пиши. Трудно даже представить себе, сколько народу этим занимается! Один делает это ради призрачной славы, другому просто нужны деньги. Третий доказывает что-то себе или окружающим; четвертый, уяснив для себя очередную истину, как роженица, спешит скорей разрешиться от этого бремени. Пятые просто не могут без этого жить, для них сочинительство как отдельная реальность, в которой они пребывают чаще, чем в подлунном мире… Алексей не раз и не два примерял на себе эти варианты, но ни один из них ему не подходил. Он сочинял не для славы и не для денег, хотя и то, и другое в его жизни было явно не лишним. Не лишним – но и не целью. Зарабатывать он умел иначе, а слава не так уж чтоб необходима… Доказывать кому-то что-то у Алеши не было нужды, да и нести миру истину не входило в его планы. И уж точно писательство не было насущной потребностью его души, скорее, даже наоборот. Словом, он сам не мог понять, для чего, собственно, работал. Проще было вовсе не думать об этом, что он и пытался делать, обычно с успехом. В «пересменок» находилась масса других занятий, а во время работы и так в мыслях не было ничего, кроме очередной книги.

В таком вот чередовании работы и отдыха шли годы – благополучные, спокойные, ровные, удивительно похожие друг на друга. А потом вдруг произошло то, чего Алеша никак не ожидал. Он только закончил очередной роман, расстался с очередной пассией и наслаждался тихими семейными вечерами, а также утрами, днями и ночами. Как и всегда между книгами, время словно остановилось. Оно не тянулось медленно, как бывает от страданий или от скуки, а именно остановилось. «Как в раю, – подумалось ему, – наверняка в раю нет времени. Оно там не нужно. Там постоянное блаженство, вечный покой, и никто никуда не спешит. Зачем там время?» И вдруг…

Тем утром от него ушла Рита. Без истерик, упреков и выяснений. Просто сказала за завтраком: «Алеша, я ухожу». А до этого сожгла в камине редкие письма и все общие фотографии, где они были сняты без детей. Сделала она это не напоказ, не из мести, а просто для того, чтобы «не рубить по частям». Она вообще никогда и ничего не делала из мести или напоказ.

По ее словам, у нее все было просто и по-настоящему: она влюбилась. Не для вдохновения, как Алексей, а просто так. Два месяца ждала, пока муж закончит очередную книгу, а потом ошарашила его нежданной новостью.

Что с ним творилось – не передать словами. Захотелось убить ее, а потом умереть самому. Желание было таким четким и таким навязчивым, что Алеша испугался. Больше всего бесил тон, которым Рита сообщила ему о своем уходе, – спокойный, даже обыденный. Она словно и мысли не допускала, что он может попытаться ее удержать, уже все взвесила и решила.

– Спасибо, что хоть сказала, – время для иронии было неподходящее, но он пытался таким образом подавить рвущуюся наружу злость. – А можно узнать, кто этот счастливчик? Кто твой любовник?

– У меня нет никакого любовника, – спокойно отвечала она.

– То есть как это? – изумился пока еще муж. – Вы что же с ним, не… Ты не к нему, что ли, уходишь? А просто так, в никуда собралась?

– Нет, конечно, не в никуда, – терпеливо поясняла Рита. – Я ухожу обратно к Борису. Вернее, возвращаюсь к нему.

Это было настолько неожиданно, что Алеша потерял дар речи. К Борису, столько лет спустя? Зачем? Почему? Как такое вообще возможно?

– Я влюбилась, – так же спокойно повторяла жена на все его непроизнесенные вопросы.

– Вы что, недавно виделись? – ревниво поинтересовался он.

Ничего себе картинка вырисовывается! Законная супруга и бывший друг тайком встречаются за его спиной, а ему и невдомек.

– Нет, я не видела его уже очень давно. С самого развода.

Опять этот профессиональный тон! Так бы и зашвырнул в нее чем-нибудь тяжелым…

– С развода, говоришь? И думаешь, что он еще помнит о твоем существовании?

– Не знаю. Но думаю, помнит, и надеюсь, ждет.

– То есть он даже не знает, что мадам решила осчастливить его своим возвращением?

– Нет. Я должна была сначала поговорить с тобой, а потом уже идти к нему. Иначе это нечестно.

Алексей опять с трудом удержался, чтобы ее не ударить.

– А ты ведь не всегда была такая. Честная, – он стремился уколоть побольнее, но все его едкие слова были не больше чем стрелы, пущенные в каменную стену.

– Не всегда, – она даже не пыталась спорить, – но надо же когда-нибудь начинать.

Он встал, нервно заходил по комнате.

– Я ничего не понимаю! Если ты не виделась с Борькой двенадцать лет, то при чем тут «влюбилась»?

– При том. Просто в один прекрасный день я поняла, что больше тебя не люблю. Некоторое время жила в душевном раздрае, привыкая к этой мысли. А потом вспомнила о нем… И влюбилась.

– Дура! – он сорвался на крик. – Идиотка! Во что ты влюбилась? В свои воспоминания? Да это же дурь просто! То, что ты говоришь, – это бред сумасшедшей! Если бы твои пациенты, или как ты их там называешь, клиенты, испытуемые, несли бы такую ахинею, ты бы их тут же в психушку отправила!

Рита пожала плечами и поднялась с места.

– Если это все, что ты имеешь мне сказать, то, я думаю, пора прекращать этот разговор.

– Подожди! – взмолился он. – А как же дети?

Она, казалось, даже не поняла вопроса.

– Что значит – как же? Разумеется, они поедут со мной.

К нему снова вернулся насмешливый тон:

– Ты так уверена, что будешь нужна ему? С двумя чужими детьми?

Рита вздохнула и сказала задумчиво, без всякой обиды:

– Не надо злиться, Алексей. Поверь, у тебя еще все будет тысячу раз. Новые женщины, новая влюбленность, горящие глаза… Только теперь не надо будет врать, что ты задержался на презентации или уезжаешь на конференцию.

Алексей молчал. Жизнь без Риты и детей показалась вдруг невозможной, немыслимой.

– Я не осуждаю тебя, – тихо продолжала она. – Каждый человек рождается на свет таким, каким рождается. Если ты можешь в течение года любить двух-трех женщин по очереди, значит, так тому и быть. И твои ухищрения, придумки как-то оправдать свои увлечения, свои «творческие командировки» можно было бы прощать и дальше. В конце концов, не привязывать же тебя! И я бы, наверное, так и продолжала жить с тобой в нашем замечательном доме. Но я устала. А самое главное – влюбилась.

– Боже правый, да ты слышишь себя? Ты сама говоришь, что не встречалась с Борькой… Тогда в кого, во что ты влюбилась? В воспоминание? В фантазию? Или он приходил к тебе во сне? Опомнись, Рита! Сколько лет прошло! Наверняка он давно женат, имеет троих детей, залысины и пивной живот. Ты ему не нужна! И денег у него наверняка нет. А ты тут, со мной, привыкла к хорошей жизни. Да и Лиза с Васяткой тоже.

– Ничего страшного, деньги не главное в жизни, – парировала пока еще жена. – С голоду не умрем, я хороший специалист и прокормить детей всегда сумею. Залысины и живот меня не смущают. И никакой жены и детей у Бориса нет. В отличие от тебя, я не теряла его из виду. А насчет того, что я ему не нужна… Посмотрим. Нам с тобой все равно не жить вместе. А он – моя судьба. Ты меня прости, но это правда. Тогда все как-то бестолково, непонятно получилось… А меня тянет к нему. Понимаешь? Все эти годы тянуло. Но я старалась не замечать, лгала все эти годы сама себе. А теперь не получается.

Жена улыбнулась как-то так, что он сразу поверил – это не бред, не блажь, не женские капризы. Все, что она говорит, очень серьезно.

Когда все его доводы и уговоры были исчерпаны и стало ясно как день, что Рита на самом деле уходит, а не просто пугает его, он сделал последнюю попытку:

– Конечно, я виноват перед тобой. Сто раз виноват. И ты даже не знаешь, как я виноват! – Алексей хотел сказать еще, что ему все тяжелее и тяжелее становится писать книги, что он тоже устал от своего постоянного вранья, но только в состоянии влюбленности он может что-то сочинять, и что она, Рита, при его частых загулах все равно оставалась любимой и единственной, и что ему нужна только она, она и дети… Но вместо этого он почему-то сказал:

– Ты пожалеешь, если оставишь меня!

Рита ничего не ответила, только пожала плечами и вышла.

В тот же день у него, как назло, была назначена встреча с редактором, отменить которую было никак нельзя. Всю дорогу в Москву и обратно Алексей, пока вел машину, планировал следующий разговор с женой, придумывал слова и был почти уверен, что все обойдется. Но, вернувшись, он застал опустевший дом. Ни детей, ни Риты, ни ее машины, ни большинства вещей. Только записка на столе: «Все еще очень хочется, чтобы мы расстались друзьями».

Борис, вопреки надеждам Алеши, действительно оказался свободен. Чуть ли не с распростертыми объятиями он принял блудную супругу и изменщицу назад, и двое детей его не смутили. К тому моменту он уже был состоятельным человеком, владельцем сети автомобильных салонов и обладателем большой двухэтажной квартиры с видом на Москву-реку. Места в его новом жилище хватило всем.

Удивительно, что и он как-то быстро ухитрился найти общий язык с детьми, и дети каким-то чудесным образом его приняли и согласились на такую грандиозную перемену в своей жизни. Во всяком случае, так говорила Рита. Может быть, обманывала? Наверняка, думалось Алексею, они плакали и просились к папе, в дом, где родились и выросли, прочь из квартиры чужого дяди. А может, и нет. Не исключено, что мать давно подготавливала их к этому событию, вела соответственные беседы, возможно, даже настраивала против отца. То есть просто-напросто манипулировала детьми, черт бы ее побрал со всеми ее психологическими образованиями, методиками и техниками!

Как было на самом деле, Алексей не знал. Но в разговорах с ним по телефону ни Лиза, ни Вася не выказывали ни огорчения от разлуки, ни удивления, что эта разлука вдруг случилась ни с того ни с сего. Они лишь делились с ним впечатлениями от своего нового места жительства, новых друзей и новой школы, куда им предстояло пойти со следующего учебного года (практичная Рита подгадала так, чтобы переезд пришелся на летние каникулы). Было такое чувство, что расставание с отцом они воспринимают как должное.

– Когда ты к нам приедешь, я покажу тебе свою комнату, – обещал Вася. – Она такая большая! А в окно видно, как по реке плавают теплоходы. А еще тут есть спортивный уголок и компьютер. Я теперь целый день на кольцах вишу. Или в стрелялку режусь.

– Знаешь, пап, а в Москве лучше жить, – вторила брату Лиза. – Тут сто-о-лько магазинов! Мне вчера двое джинсов купили, а еще сапоги и босоножки. А еще мы в кино ходили на «Гарри Поттера и орден Феникса», та-а-ак классно!

В довершение всех бед Рита случайно проговорилась по телефону, что Борис все эти годы продолжал писать. Для себя, как говорят, в стол, даже не думая о том, чтобы обнародовать свои произведения, не делая попытки опубликовать их ни в одном из издательств и даже в Интернете.

– Ты читала? – ревниво спросил Алеша.

– Читала, – нехотя призналась она.

– Ну и как? – разумеется, никакого равнодушия в тоне не получилось.

– Ты действительно хочешь это знать?

Это был очень красноречивый ответ. Значит, у Борьки получались действительно хорошие вещи, Рите они понравились. Может быть, понравились даже больше, чем то, что писал он? Это было просто невыносимо. Разговор вновь закончился бурной ссорой.

Рита по телефону настаивала на разводе, Алексей вел себя ужасно, устраивал безобразные сцены, уговаривал, умолял, даже угрожал, но все было напрасно. Маргарита же показала себя с самой лучшей стороны. Не поддавалась на провокацию, не повышала голоса в ответ на его крики и угрозы, говорила спокойно, четко и доходчиво.

– Понимаешь, это странная, непонятная ошибка, – терпеливо растолковывала она бывшему мужу, словно неразумному ребенку. – Я совсем не твоя женщина. Я была молодой, глупой. Мне не хватало внимания, не хватало романтики. И я ушла от мужа по дури, по какому-то наваждению, случайно ушла, понимаешь? А ты боялся одиночества, боялся выбора. И женился на мне. Тоже случайно.

– И детей ты родила тоже случайно, да? – он срывался на крик.

– Нет. Конечно, нет, – ее голос становился тише. – Но дети тут совсем ни при чем. У них своя судьба, не твоя и не моя. А мы оба словно не своей жизнью жили, Алексей. Мы чужие.

Он вскакивал, метался по комнате, оскорблял ее. Но где-то в глубине души понимал – Рита права. И в конце концов согласился на развод.

Оставшись один в бесполезно большом, ставшем вдруг неуютном и неприветливом доме, он первое время сильно тосковал, напивался до чертиков, пугая лесных птиц безобразными воплями. Даже обожаемый новенький «Ниссан», общение с которым всегда его успокаивало и доставляло неизмеримое удовольствие, теперь не радовал.

Прошло немало времени, прежде чем он немного поуспокоился, пришел в себя. Незначительные дела в городе, пустые околокнижные разговоры, обещания себе и издателям, что вот-вот – и все придет в норму, на какое-то время поддерживали в Алеше иллюзию, что жизнь идет по-старому. Он стал реже пить, чаще садился за компьютер, в акуловском доме периодически начали появляться разные женщины.

Увы, все это действительно было лишь иллюзией. Женщины не задерживались – побыв пару-тройку дней, сбегали от его угрюмого вида и холодных глаз. Книги не писались; были, правда, какие-то планы, наброски, но дальше этого дело не двигалось. На столе у Алексея завелась тонкая папка с титульными листами будущих романов. На каждом из этих листов было напечатано название, каждый из них таил в себе слабую тень будущей истории – о палаче, разочаровавшемся в жизни и решившемся вдруг, ни с того ни с сего, самому пойти на казнь вместо осужденного; о сыне мельника, из зависти и ревности убившем собственного брата; о стихотворце Сумарокове, жившем при Екатерине Второй; о гениальном художнике, волею судьбы приобретшем в один миг богатство и славу и также мгновенно все потерявшем; о хорошенькой толстушке, жене поставщика провизии армии короля…

Алексей, натыкаясь взглядом на эти листы, горько шутил: «Вот собрание сочинений заголовков». Зная за собой такую особенность, как трудный подход к началу любой книги, он на первых порах утешал себя, что в его душе просто еще полностью не созрел нужный замысел, надо немного подождать, и тогда… Время шло, но заголовки никак не хотели превращаться ни в роман, ни в повесть, ни даже в рассказ. Иногда он просыпался среди ночи оттого, что во сне сознание рождало какой-то образ, например, бешеную лису, но наяву он даже не знал, куда эту лису вставить – в историю о художнике, где она укусит его беременную молодую супругу, или же в историю о толстушке, в которой лиса не тронет советника короля… Какого советника? При чем тут советник?

Он вдруг ощутил быстротечность времени – оно оказалось маленьким, сплющенным и очень недобрым.

На каминную полку Алексей поставил увеличенную фотографию, где они были сняты вчетвером, с Ритой и детьми. Он мог часами смотреть на это изображение пятилетней давности и на камин, с которого все началось и которым все же и закончилось.

Поначалу, когда они с Ритой только поженились, до рождения Лизы и Васи, они разжигали его в каждый холодный вечер. Потом, пока дети были маленькими, получился небольшой перерыв. Но стоило сыну и дочке немного подрасти, все началось сначала. Зимними вечерами они так любили сидеть у огня всей семьей, смотреть на языки пламени и удивляться этой завораживающей магии огня… А затем посиделки у камина стали происходить все реже и реже – то не до того было, то ни к чему, вроде и так тепло… Постепенно семейный очаг превратился в часть интерьера – как буфет, как диван, как стол, – и о нем забыли. Красивая поленница у камина уже не радовала, как прежде, глаз узорами на срезе березовых поленьев. Она тоже стала привычной и потому незаметной.

Единственным и полновластным хозяином заброшенного камина стал маленький проворный паук, деловито собирающий на свою тонкую сеть комаров, мух и бабочек, по глупости залетающих в человеческое жилище.

«Это просто монумент моей нынешней жизни, – горько усмехался Алексей. – Монумент под названием «мертвый очаг».

Глава 15

Ангел. История шестая

Все чаще и чаще меня раздражало настроение Алексея. Я не мог понять, почему мой подопечный не желал работать? Чего ему не хватало? Жил в таком красивом доме, точь-в-точь в таком, какой описан в одной из его первых книг (тогда-то он мог только мечтать о подобном, но я подарил ему все это). Какой дивный сад вокруг, какой сказочный лес! Не каждому дано поселиться в доме своей мечты. Но его уже не впечатляли ни эти укромные уголки тенистого сада, ни солнечные поляны леса, до которых рукой подать. А как же он радовался раньше, что дом с садом, его мечта, символ счастливой жизни, достались ему, тогда еще молодому человеку, в полное владение: переделывай, перепланируй, досаживай, достраивай – все твое. Это тебе не просто сад-огород, это рай для души.

А заросший пруд со склоненной к воде огромной старой ивой, а лес, стоящий стеной почти за домом, – что может быть лучше для глаза художника, творца, особенно осенью, когда листва буквально горит чудесными красками, когда запахи особенно будоражат воображение – такие яркие, терпкие, как хорошее вино. Любуясь акуловскими пейзажами, я каждый раз восхищался тем, как же талантлив Создатель, как же талантлив!.. Вот уж поистине велик Творец, создавший такую красоту. Однако Алексей вообще не замечал ничего вокруг.

Но и это еще не все. Мой подопечный, как ему и было суждено, стал Писателем. Пусть пока не великим, но достаточно известным. Его книги не залеживались на полках магазинов, их быстро расхватывали, по образному выражению людей, как горячие пирожки.

Его везде рады были видеть, женщины просто окутывали нежными взглядами, стоило ему где-нибудь появиться. Слава бежала впереди него, его имя было ценной монетой, на которую он мог купить все, о чем простые люди только мечтают.

Кстати, о монетах. Нужды он не знал – наши с ним книги часто переиздавались, выходили в других странах, да еще экранизации неплохо кормили. Увы, они, люди, быстро привыкают к хорошему, перестают радоваться. А мне ведь не так-то легко далось это его благополучие. Приходилось то одно правило нарушать, то другое: как еще меня за руку не схватили, не пойму…

Конечно, в том, что на Земле называется личной жизнью, у Писателя все было не так уж гладко. Веснушчатая Маргарита ушла от него, забрала детей и вернулась к первому мужу. Правда, это я предвидел еще тогда, да и хранительница Бориса меня предупреждала, и хранитель Маргариты – похоже, им с Борисом на роду было написано быть вместе. В этом случае развести людей ой как трудно. Все равно воссоединятся, даже спустя много лет, и ничто их не остановит – ни приемные дети, ни прошлые ссоры, ни проживание на разных материках.

Писателя моего, конечно, было жалко. Переживал он страшно, но все, как известно, проходит, и я надеялся, что, оплакав развод, он с новыми силами возьмется за работу.

Ведь казалось бы: живет один, никто не мешает, не отвлекает – сиди, твори. Хочешь вдохновиться – влюбись! И пиши. Но с этим у него как отрезало. С женщинами стал сходиться без любви, а так, от тоски.

День за днем я видел одну и ту же картину: мой Алексей часами сидит в кресле или стоит у окна. Смотрит, как дождь стучит по пожелтевшей траве, как опадают листья, как идет снег. Хмурится. Да, с таким настроением нечего и надеяться написать шедевр.

Я говорю «написать», но, наверное, точнее будет сказать: «настучать по клавишам», потому что теперь на Земле, видите ли, технический прогресс и бездушные машины, названные компьютерами, заменили творцу перо и лист бумаги. Это, смею вас уверить, никуда не годится. И если я с неохотой, но смог примириться с шариковыми ручками и печатными машинками, то этого электронного монстра я не признаю никогда. Ужасное изобретение. Берешь в руки страницу, вышедшую из принтера (так вроде называется этот ящик), и ничего не чувствуешь. Текст молчит, в нем нет души. Не то что в рукописных страницах – они дышат, живут, смеются и плачут…

То же и с книгами. Для меня как нож по сердцу изобретение, называемое электронными книгами, эти ровные ряды мертвых букв на экране. Разве может тут быть хоть какое-то сравнение с настоящими книгами, с их запахом, с тем волшебным ощущением, которое дарят рукам переворачиваемые страницы? На мой взгляд, лучшие времена литература переживала тогда, когда не было еще изобретено книгопечатание, когда книги писали от руки и каждый переписчик долго и старательно выводил буквы и рисунки, превращая каждую страницу в произведение искусства – подобно тому, как была истинным произведением искусства каждая костяная фигурка из шахмат Данаи. Я говорил об этом со многими ангелами, и мне приятно, что большинство из них согласны со мной. Да и Алексей полностью разделял мою неприязнь к электронным книгам, старался читать только бумажные. Но что касается процесса создания романов, то тут он был так избалован прогрессом, что уже и не помнил, как это – писать от руки. Но я готов был простить ему и это. Только бы сочинял уж хоть что-нибудь, хоть как-нибудь. Пусть на этом своем, ненавистном мне, компьютере. Но…

С вдохновением у моего подопечного стало совсем плохо. Он почти не выходил из дома и перестал с кем-либо встречаться. Раньше-то он частенько убегал от семейной суеты в суету города, а там всегда этого вдохновения пруд пруди. Он с удовольствием выступал на телевидении, встречался с читателями, ездил по разным городам, ходил на презентации, принимал приглашения на вечеринки. С новыми впечатлениями, с ярким огнем, горящим в груди и во взоре, он с удовольствием садился за работу – а я уже тут как тут со своими идеями, помощью, нередко уже готовыми кусками текста. Но так было раньше. Теперь, сколько я ни уговаривал его, сколько ни нашептывал ему фраз, сколько ни навевал образов и сюжетов, он упорно не желал работать. Я негодовал – у меня столько уже накопилось в душе, и так хотелось все это выплеснуть на бумагу, освободиться от сладкого груза… Но он меня не слышал. Стал нервным, спал очень плохо, беспокойно – куда уж тут мне со своими красочными снами. Очень я был им тогда недоволен. Понятно – разочарования, переживания, тоска, даже страдания. Но все это ведь не повод бегать от своей судьбы. Раз тебе на роду написано быть сочинителем – будь добр, не гневи Бога. Люди отчего-то наивно полагают, что будут отчитываться перед Всевышним лишь за то плохое и просто нехорошее, что они сделали. Им невдомек, что ответ придется держать и за несделанное. Как в смысле дурных планов и намерений, так и в смысле нереализованного предназначения и зарытых в землю талантов. Ведь талант – это дар Божий, а разбрасываться подарками – значит, проявить неуважение к тому, кто тебе его вручил. Размышляя об этом, я вдруг понял, что мой Алексей всю жизнь очень неохотно выполнял свое главное предназначение. То самое предназначение, о котором нам, ангелам, вообще-то знать не положено… Но я нарушил правила, тайком проник в Святая Святых – и все узнал о нем заранее.

Сейчас я подхожу к самому важному месту в своем повествовании. Как вы помните, после почти случайной встречи с поэтом Сумароковым я окончательно осознал, что хочу охранять писателя, хочу творить вместе с ним, воплощать свои наблюдения, чувства, мысли и знания в литературе. Но понять – это одно, а осуществить мечту не так-то просто. До того счастливого дня, когда мне это наконец удалось, оставалось еще два долгих столетия. Еще целых двести человеческих лет мне предстояло опекать ничем не примечательных смертных, ну вы уже прочли все эти истории. Разве что художник был исключением… Но с живописью, как вы опять же помните, у меня ничего не получилось.

Проводив в последний путь корыстолюбивую монахиню Данаю, я воспользовался отдыхом и потратил его на то, чтобы как следует поразмыслить о своем будущем. Мысль о том, что и дальше мне предстоит такая же скучная и нетворческая работа, просто угнетала меня. Но почему, почему нас вынуждают выбирать себе подопечную душу «втемную», как говорят люди, покупать «кота в мешке»? В школе нам объясняли, что не разрешается знать судьбу человека, которого им предстоит охранять, поскольку это помешает им выполнять свою работу. Но я не считал это справедливым. Как и не был согласен с тем, что гении нередко достаются в подшефные тем ангелам, которые просто не могут как следует справиться с такой ответственной задачей.

Тем хранителям, у кого под крылом яркие, талантливые люди, легко соглашаться, что дело ангела – оберегать любого, даже самого обычного человека. Им-то самим улыбнулось счастье – на них, счастливчиков, падает свет от славы их подопечных. Между нами скажу: не все из моих коллег достойны такого отличия. Многим просто жутко везет. И, удивительное дело, среди нас, ангелов, их тоже начинают считать талантливыми, одаренными. А за что? За то, что под их крылами побывали великие?

Один из таких ангелов поведал мне, что охранять человека с печатью Бога очень и очень хлопотно, тут, мол, надо смотреть в оба: одаренные несут особую миссию, заложенную в них Господом, и надо ограждать их от нелепых случайностей, которые могут в один миг перечеркнуть великую задумку Создателя. С талантливыми и одаренными всегда надо держать ухо востро: они так непредсказуемы, у них много завистников и врагов. Как правило, и характер трудный, да и судьба обычно очень несчастлива…

«Поэтому, – подытожил свой рассказ тот ангел, – простые люди – это отдых для нас».

Думаю, он лукавил. У самого-то под крылом сколько великих перебывало?! А если тебе все время попадаются одни простые, а у тебя в душе огонь горит?

Меня даже одно время посещали сомнения: так ли уж у нас все гладко с этим распределением душ, нет ли здесь какой-то отработанной схемы, по которой одним – по высшему разряду, а другим – что останется? Да-да, конечно, никто не будет спорить, что любой человек достоин хорошего хранителя и что негоже нам, ангелам, пренебрегать простыми людьми. Но я столько времени и не пренебрегал…

Сорок лет назад, при последнем распределении душ, я, признаюсь, немного схитрил. Каюсь, было дело. Но поймите, как я рассуждал.

«Кому я сделаю плохо? – думал я. – Никому. Мой грех только в том, что я немного нарушу правила, ну совсем немного. Выберу себе именно ту душу, которая мне будет интересна, которой я столько времени жду. Разумеется, я так же, как и положено, собираюсь переживать за своего подопечного, охранять его как зеницу ока. Скорее всего, я даже буду делать это более тщательно, буду еще сильнее, чем это обычно бывает, привязан к нему – ведь я сам его выберу. Но при этом я наконец воплощу в жизнь то, о чем так давно мечтаю. Мы станем вместе творить, я помогу ему создать замечательные шедевры, сделаться великим и прославиться. Ну что в этом может быть плохого?»

Когда я сказал себе все это, у меня отпали последние сомнения в правильности решения. «Сейчас или никогда» – это стало моим девизом в то утро. Но буду рассказывать все по порядку. А вышло это так…

История о том, как я выбрал душу своего последнего подопечного – Писателя Год 1966-й от Рождества Христова

После истории с владелицей старинных шахмат у меня совсем опустились крылья. Когда я вернулся из зала Суда, где был вынесен приговор Данае, Иволга только ахнула:

– На тебя жалко смотреть! Как же я ненавижу эту твою работу на Земле, этих твоих подопечных, в которых ты вкладываешь всю душу, а они платят тебе черной неблагодарностью!

– Не надо так говорить, – запротестовал я, но подруга и слушать не хотела.

– Люди – воплощение зла, они сотканы из одних грехов! – продолжала она. – Посмотри: у тебя было только пять подопечных, а ты уже успел встретиться почти со всеми смертными грехами – и с обжорством, и с похотью, и с завистью, и с гневом, и с гордыней, и с корыстолюбием!

Оглянувшись на свой прошлый опыт, я понял, что устами Иволги, как говорится в известной поговорке, в данном случае глаголет истина. Действительно, я уже успел понаблюдать в своих подопечных все существующие смертные грехи, кроме одного – лени. Обжорство и похоть, гордыня и гнев, зависть и алчность – со всем этим мне уже довелось иметь дело. И я всерьез забеспокоился, как бы в следующем подопечном мне не пришлось столкнуться с последним пороком из этого ряда…

– Да, тут ты права, – вынужден был признать я. – Боюсь, как бы в душе следующего подопечного я не увидел бы последний грех из этого перечня – лень. Вместо того, о чем я мечтаю…

Во взгляде Иволги появилась заинтересованность.

– А о чем ты мечтаешь? – спросила она. – Ты никогда не делился со мной этим.

И я рассказал ей обо всем – о случайной встрече с поэтом Сумароковым, о своей жажде творчества, которая не давала мне покоя, о неудачных попытках творить, создавая судьбы обычных людей, и о том, как отчаянно хотелось мне охранять душу писателя.

Слушая мой пылкий монолог, Иволга была полна сочувствия.

– Бедный, как ты страдаешь… – нежно произнесла она. – Что же ты раньше ни о чем мне не говорил? Ведь я бы давно могла тебе помочь.

– Что ты сказала? – в первую минуту я даже не понял ее. – Ты можешь мне помочь? Как?

Теперь настал ее черед говорить, а мой – слушать. Сначала я удивился, потом возмутился… а потом крепко задумался.

Как я уже говорил, моя подруга работала в Канцелярии – черное крыло, с которым она родилась, изначально и навсегда закрыло ей дорогу в хранители душ. Но по делам службы Иволга всегда могла попасть в Комнату Судеб – огромный зал, где хранятся многочисленные толстые тома, на страницах которых записаны судьбы людей – и тех, кто уже умер, и тех, кто еще живет на Земле, и тех, кому еще только предстоит появиться на свет. Ангелам-хранителям вход в Комнату Судеб обычно заказан – мы заходим туда лишь перед очередной отправкой на Землю, когда выбираем, под присмотром архангела, душу, которую будем опекать. Делается это так: Иволга и другие служители Канцелярии отслеживают по Книге души людей, которым предстоит вскоре родиться, и записывают краткие данные о них на специальных свитках, а ангелы, не зная содержания, тянут свитки вслепую, как студенты билеты на экзамене, и, развернув свитки, узнают имя будущего подопечного, его пол, дату и место рождения. Вся остальная его жизнь остается для нас загадкой до самого Суда над душой – заглядывать в многочисленные тома Книги Судеб нам строжайше запрещено, чтобы не было соблазна так или иначе подкорректировать жизнь подопечного. Сами понимаете, что если ангел будет знать, что его подопечному суждено, скажем, нелепо погибнуть в девять лет, провалившись под лед и утонув, как это случилось с девочкой в розовых варежках, то хранитель, весьма возможно, заранее попытается сделать все, чтобы этому помешать. И тогда ход Судьбы будет нарушен, что может привести к величайшей неразберихе. Так-то, в общем и целом, со справедливостью такого закона я был согласен. Но одно дело знать всю судьбу своего подопечного, и совсем другое – узнать лишь его предназначение. Только профессию, будущее занятие – и ничего больше. Это выглядело очень, очень соблазнительно…

Словом, Иволга предлагала мне нарушить одно из правил для ангелов… Точнее, не нарушить, а обойти. Она говорила, что могла бы отыскать в Книге Судеб запись о новорожденном, которому предстоит стать писателем, запомнить его имя и аккуратно надорвать уголок свитка, соответствующего его душе. А мне потом оставалось бы только найти в ворохе других судеб свиток с надорванным уголком.

Не буду утомлять вас описаниями борьбы, которая происходила в моей душе. Скажу только, что колебания были долгими и мучительными, но в итоге я все-таки согласился с ее планом. Я понимал, что, раз познав прелесть творчества, уже не могу жить иначе…

Время выбора новой подопечной души уже приближалось, а Иволга все никак не могла найти в Книге Судеб ничего подходящего. Каждый раз, когда она возвращалась со службы, я с нетерпением ожидал ее и даже выходил встречать. Однако она лишь грустно качала головой. Но наконец в один прекрасный день Иволга появилась с сияющими глазами и сообщила, что ей все удалось.

«Смотри внимательно, я надорвала уголок совсем чуть-чуть, чтобы никто не догадался…» – Она помахала свитком у меня перед носом. Никогда еще за все время своей ангельской жизни я не отправлялся в Комнату Судеб с таким волнением.

Мне почему-то показалось, что в этот раз моих собратьев, выбирающих души перед отправкой на Землю, было особенно много. Едва архангел сделал знак, я первым, только что не отталкивая других, бросился к легкому облаку, которое составляли парящие в воздухе белоснежные свитки. Все они выглядели абсолютно одинаково. В поисках нужного я стал перебирать их, от волнения то и дело выпуская из рук.

«Не волнуйся так, мой дорогой, – улыбнулся архангел. – Души у нас сегодня в основном чудесные, светлые… Бери любую – не пожалеешь!»

Но мне не нужны были светлые и чудесные, мне нужна была моя! Однако она все не попадалась и не попадалась. Я продолжал перебирать свиток за свитком, стараясь найти тот, что с надорванным уголком. Все собравшиеся смотрели на меня подозрительно, не понимая, зачем я так долго ворошу облако с судьбами. Кто-то из ангелов за моей спиной тихонько проговорил: «Наверное, подбирает себе душу по весу».

Кажется, я еще не успел рассказать вам об этом нашем поверье. Многие хранители верят в то, что души уже при рождении бывают большими и маленькими и можно по весу определить, которая легкая, а которая нет. Все мы знаем, что, скорее всего, это заблуждение, однако приятно думать, что ты хоть как-то можешь влиять на случайный выбор. Ведь кто-то из наших любит людей с душой широкой, как целый мир, а кто-то предпочитает маленькие, нехлопотные, предсказуемые.

– Ой, довыбирается на свою голову, – услышал я шепот за спиной, и в этот миг у меня в руках оказался мой свиток с надорванным уголком. От счастья я закружился на месте.

– Осторожно! – заволновался архангел. – У тебя почти под ногами чья-то судьба, не наступи.

Я нагнулся было, чтобы поднять то облачко, и обмер: уголок у опустившегося вниз свитка тоже был надорван. Точь-в-точь как у моего, уже согревавшего руку. Я поднял его и замер с двумя свитками в руках, не зная, что теперь и думать.

– Нет-нет, так дело не пойдет, – заулыбался архангел. – Зачем тебе две души сразу? Неужели так соскучился по людям?

Все вокруг засмеялись, глядя на меня, и от этого неожиданного внимания я совсем растерялся.

«Как же мне теперь быть? – стучало в голове. – Которая из этих двух судеб принадлежит моему Писателю?»

Я еще раз посмотрел на оторванные уголки, внимательно изучил оба свитка – они были похожи как две капли воды. Делать было нечего, надо было решаться на выбор. Я попробовал по весу определить, какой свиток тяжелее, – показалось, тот, что в левой руке.

– Ты выбираешь душу по тяжести? – Архангел не скрывал иронии. – И что тебя больше интересует: та, что тяжелее, или другая?

– Та, что тяжелее, – улыбнулся я, окончательно решив для себя вопрос. У Писателя никак не могла быть легковесная душа.

Глава 16

Алексей. Картина седьмая

Август 2009 года, день смерти

Дни тянулись однообразные, скучные, похожие друг на друга, как серые капли осеннего дождя. Алексей Ранцов, которому не исполнилось еще и сорока трех лет, чувствовал себя глубоким стариком. Он не писал своих книг, не читал чужих и вообще не мог найти себе никакого занятия, которое хоть как-то развлекло его и заполнило пустоту в душе. На некоторое время он увлекся было Интернетом, лазил по сайтам, скачивал фильмы, даже вступил с кем-то в виртуальную переписку… Но и это все быстро наскучило. Проснувшись однажды, он вдруг понял, что у него вообще нет желания включать сегодня компьютер, – и с тех пор больше не подходил к нему. Он пытался было гулять – но даже природа, казалось, была настроена против него. Погода вдруг испортилась, неожиданно и слишком резко для конца августа похолодало, зарядили мелкие, скучные, уже по-осеннему долгие дожди.

С утра до ночи Алексей бродил по комнатам ставшего вдруг таким чужим и неприветливым дома или часами сидел в кресле у камина, который не было ни сил, ни желания разжечь, и снова и снова перебирал в памяти все события своей жизни, вспоминал, размышлял… И каждый раз приходил к выводу, что все это было напрасно.

Он редко выходил из дома и целыми сутками ни с кем не разговаривал. Бесполезный мобильный телефон, в котором давно села батарейка, валялся неизвестно где. Леша не то что не ставил его заряжаться, но даже не искал – зачем? Все равно никто не позвонит. Казалось, весь мир навсегда потерял интерес к когда-то популярному писателю Ранцову. Теперь у Алексея был только один постоянный спутник – глухая, отчаянная, беспросветная тоска. Ну и еще паук в камине.

То утро сначала ничем не отличалось от других. Разве что потом сквозь уже ставшие привычными серые тучи вдруг проглянуло солнце.

Оставив на кухонном столе недопитый чай, он прошел в кабинет, где в сделанном на заказ шкафу, на видном и почетном месте, стояли, занимая целую полку, книги, которые он написал. И хотя они выглядели все так же красиво и стильно, обложки сохранили свои яркие цвета, «собрание сочинений», как он в шутку называл их раньше, уже не казалось ему чем-то значительным и даже достойным внимания. Алеша спрашивал себя, кому будут нужны его книги через год, два года, через пять, через десять лет? Да никому. Они и сейчас-то мало кому нужны… Переиздавать их никто не будет. Перечитывать, скорее всего, тоже. Так, просмотрели один раз и забыли. В лучшем случае засунули в шкаф подальше. В худшем – оставили где-нибудь в подъезде, на скамейке в сквере или на сиденье в общественном транспорте. Сейчас модно так делать. На Западе даже придумали специальный термин – буккроссинг, который отечественные остряки тут же переименовали в буквыбросинг.

«И это итог моей жизни? – думал он. – Это и есть мой след? Неужели кто-то вспомнит обо мне, о моих книгах, потом?» Он окидывал печальным взглядом соседние полки – Диккенс, Трифонов, Толстой, Чехов, Мопассан, Гоголь, Лесков, Лондон… «Вот о них будут помнить всегда, – мрачнел он. – А я – песчинка, нет, пылинка на их фоне». От этих мыслей, как спичка о спичку, загорались другие, такие же неутешительные; они разрушали его мир, создавали угнетающее ощущение, что он потратил громадную часть своей жизни впустую и что книги его пустые, и слава дутая, а значит, и следа никакого от него не останется.

– Всю жизнь насмарку! – орал он в полный голос в пустом доме. – Зачем мне все это, эти книги, эта слава, заберите от меня этот груз, верните мне мое!

Но что такое было это мое, он и сам не знал.

Паук в мертвом камине уже привык к подобным сценам и, не обращая внимания на человека, нетвердо стоящего на ногах, продолжал плести паутину.

– И ведь писал-то всегда как из-под палки! Словно кто-то стоял надо мной и заставлял, заставлял, заставлял…

Раздался бой часов, пожалевших человека и вступивших с ним в короткий диалог.

– Ладно, пишут многие. Вот Борис… Но у него потребность, он делает это для себя и складывает свои рукописи стопками в стол. Значит, ему так надо. Он не может без этого. А мне, мне-то зачем? – Алеша вдруг отчетливо вспомнил Нику, радость в ее глазах, когда он сообщил, что по его книге известный режиссер хочет снимать кино.

– Не отсюда ли все началось? – застонал он. – Возомнил себя великим писателем. Вознесся…

Он постоянно истязал себя подобными воспоминаниями и находил в этом необъяснимое удовольствие.

Алексей вновь посмотрел на ряды книжных полок. Усмехнулся. Ему вдруг показалось, что все его сочинения живые. Книги с его именем на обложке стояли тихо-тихо, словно боялись заплакать от обиды. Они, возможно, и не согласились бы со своим автором – среди них были очень приличные повести и романы, недурны были и небольшие рассказы. И уж в каждой из книг можно было найти такие замечательные куски, такие яркие и живые образы, что даже классики, чьими именами пестрели соседние полки, позавидовали бы этим прекрасным художественным находкам. Но Алексею почему-то не было от этого легче, и он продолжал травить себя сомнениями.

Вялая муха, невесть откуда взявшаяся в доме, вылетела из какого-то угла и забилась о стекло. С негодованием оттолкнулась от оконной рамы и, перевернувшись в толчке на спину, упала на лист бумаги, белевший посередине стола. «Одиночество» – было выведено на листе. Две жирные линии под словом – вот и все. Муха взлетела и вернулась к окну, снова и снова пытаясь пробиться сквозь стеклянную преграду.

«Вот так и я, – подумал Алексей. – Не вырвусь никак из замкнутого круга». Он до отказа повернул шпингалет, распахнул во всю ширь окно. В комнату ворвалась волна прохладного воздуха. Муха то ли от усталости, то ли от страха никак не могла осознать, что путь свободен. Алеша попытался ей помочь, взял со стола газету и подтолкнул в нужную сторону, но попытка оказалась неудачной: от неловкого движения крылышко насекомого завернулось под каким-то неправильным углом и сломалось. Алексею стало ясно, что муха больше не сможет взлететь.

– Черт! – Он рассердился на себя и на муху.

А та сидела, притихшая, растерянная, не понимая, как же теперь, без крыла, ей жить дальше. «Хлоп!» – и удар газетой разом решил все сомнения мухи. И человека. Который спрятал лицо в ладонях и готов был разрыдаться от жалости – то ли к ней, то ли к себе. Несчастное насекомое, одиночество, неуют холодного дома, слишком большого для единственного человека, неумолимо приближающаяся осень, а следом за ней – холодная зима, угнетающе затяжной период творческого застоя – все это переплелось в большой клубок и представляло одно большое несчастье, которое жило в Алексее уже давно.

И снова понеслись по кругу воспоминания. Как давно он начал падать в пропасть? Может, это началось с уходом Риты и детей, когда большой дом враз опустел, угнетая пустыми и тихими комнатами? Может, несчастье случилось с ним раньше, когда он развелся с Никой? Когда предал Оленьку? А может, еще раньше?

Может, не нужно было уходить из бизнеса? Ведь ему так нравилось заниматься с машинами. У него все получалось. У него было Дело. Где все было понятно и четко: товар – деньги – товар, там он чувствовал себя в своей тарелке. А вот, поди ж ты, захотелось журавля в небе, да диковинного такого, – славы, известности. За этой птицей он когда-то бросился в незнакомый водоворот новой жизни. Алексей снова и снова спрашивал себя, зачем ему это было надо, и снова не мог ничего самому себе ответить.

Он пододвинул к себе бумагу, где под чернеющим заголовком «Одиночество» и двумя жирными чертами теперь серело пятно.

– Бедная, бедная муха, – как реквием протянул он.

Рядом лежало несколько исписанных листков. Вчера, повинуясь внезапному озарению, он заполнил их сентиментальной историей об оторвавшемся от ветки кленовом листе. Тогда процесс писания увлек его, и на душе вдруг стало так хорошо… Но вскоре это чудесное ощущение разбилось вдребезги – точно так же, как разбились купленные у деревенского предпринимателя банки. Лужи от меда и парного молока он кое-как вытер, пол вымыла приходящая из деревни прислуга – но вернуть хорошее настроение уже не удалось. Перед сном Алеша проглядел написанное за день и даже рассердился на себя – текст вышел не просто плохим, а даже ужасным. Какая-то слащавая сентиментальность, годная разве что в детскую книжку. Но Алексей Ранцов никогда не писал детских книг. Он даже хотел порвать страницы с историей о листочке, но в последний момент его точно что-то остановило.

Сегодня он снова перечитал написанное, но уже гораздо спокойнее. Да нет, не так уж плохо, как ему показалось вчера. А затем взял ручку и снова неожиданно для себя самого принялся писать – на том самом листе, где нашла свое последнее пристанище муха. И сегодня, как и вчера, Алексей испытывал давно забытое ощущение – вот так он когда-то очень давно исписывал целые тетради, а с появлением компьютера забыл, как выглядит собственный почерк.

Родившаяся вчера вечером забавная и трогательная миниатюра о кленовом листочке превратилась в целый сюжет. Он старательно выводил букву за буквой, словно выполнял школьное упражнение, прорисовывая все завитки, нажимы и тонкие линии. Он писал крупно, увеличивая размер букв раза в два по сравнению со своей прежней манерой. От такого письма строчки быстро заполняли пустое пространство; вот уже и серое пятно от бедной мухи осталось позади, и заголовок с двумя жирными линиями казался стремительно удаляющимся берегом, а он все писал, писал. Все дальше и дальше уплывая от этого берега к недостижимому горизонту.

«Когда за дверью раздался звонок, хозяин дома пошел открывать не сразу – ведь он никого сегодня не ждал. Вообще-то он и вчера никого не ждал, и позавчера… Он уже давно жил одиноко. Но звонок повторился, теперь уже настойчивей. Левая тапочка никак не хотела вылезать из-под кресла, и ему пришлось приложить усилия, чтобы ее оттуда достать. Пока он шел ко входу, звонок все не унимался.

– Кто? – спросил он срывающимся от долгого молчания голосом и, не дожидаясь ответа, распахнул дверь.

На пороге стояли те, кого он совсем не ждал, но кого уже очень давно так хотел видеть…

– Господи! – задохнувшись от неожиданности, сказал человек. – Вы?!

– Мы, мы! – закричали у порога. – Ты не рад?!

– Я не рад? Да я так рад, что готов просто умереть от счастья!»

Закончив, Алеша отложил исписанный лист и, зябко поведя плечами, вышел из комнаты. Давно перевалило за полдень, а он еще до сих пор не завтракал.

Писатель, конечно, не заметил, да и не мог заметить, что по оставленному им на столе листу бумаги точно пробежал легкий ветерок – будто кто-то невидимый осторожно до него дотронулся, поднес к глазам, чтобы лучше видеть, и читал…

Алексей как раз стоял перед полупустым холодильником, раздумывая, что бы такое съесть, когда услышал шум подъезжающего автомобиля. Он выглянул в окно. У ворот его дома с шиком затормозила незнакомая серебристая «Тойота». Из нее вышел высокий, совсем молодой парень, и писатель вдруг уловил в этой стройной фигуре что-то очень близкое и родное…

«Сын!.. – он не поверил своим глазам. Внутри все задрожало. Они не виделись уже лет пять, а может, даже и больше, последний раз Вероника с Павлушей приезжали в Россию году в две тысячи третьем. – Пашка! Господи, как же повзрослел!»

Он не ошибся – из автомобиля действительно вышел Павлуша, сын от первого брака, тот самый малыш, который много лет назад так напугал всех своей внезапной болезнью. А кто это с ним? Это ведь не Ника?..

– Папа! – прокричал сын через забор. – Встречай будущую невестку!

Алеша спешно кинулся на поиски пульта, чтобы открыть калитку.

Павел привычно шагал по дорожке, следом за ним семенила хорошенькая пухленькая девушка.

– Здравствуйте! Заходите, – Алексей ободряюще улыбнулся и посторонился, пропуская гостей в дом. Избранница сына понравилась ему сразу. Симпатичная, застенчивая, очень похожая на молодую Веронику.

– Здравствуйте, меня зовут Ксюша. А это вам, – она, смущаясь, протянула большой торт в прозрачной коробке. Белоснежное суфле было украшено фруктами и посыпано шоколадной стружкой. – Павел много рассказывал, какой замечательный у него папа.

Но Алексей не успел ей ответить – рядом с «Тойотой» вдруг остановилась еще одна машина, новенький «Рено». Из него, громко хлопая дверцами, высыпали Лиза с Васяткой и наперегонки бросились к дому. А вот и Рита, все такая же, задорно-конопатая, идет по дорожке. Алеша не верил своим глазам.

– Ну, здравствуй, – улыбнулась бывшая жена. – Дети сильно по тебе соскучились, так что принимай гостей, мы надолго.

И Алексей широко распахнул руки, заранее обнимая всех-всех…

Через какой-то час дом было не узнать. Везде была суета, шум и веселье. По лестнице вверх и вниз с криком носились Вася и Лиза, из кухни доносились оживленные голоса, что-то рассказывала Рита, задорно хохотала Ксюша, гремела посуда, звенели бокалы, с удовольствием купаясь в мыльной воде. В гостиной весело трещал камин, согревая не только стены, но и души. Бедный паук, не ожидавший таких бурных перемен, еле-еле успел унести ноги.

«Бум! Бум! Бум!» – важно пробили старинные часы.

И тут же зазвонил телефон – оказывается, Рита его нашла и даже успела зарядить. Звонил Боря, старый друг, который когда-то выручил Лешу в трудную минуту и которого Алексей когда-то предал, уведя у того из-под самого носа жену с задорными веснушками. Но теперь все это было позади, Рита была снова с ним. И Борис беспокоился, как она доехала, – у жены почему-то не отвечал мобильный.

– У нее почему-то здесь сеть не ловится, – передал Леша ответ, который Рита выкрикнула из кухни. – Все в порядке.

– Знаешь, а ты мне сегодня приснился, – продолжал старый друг. – Такой, как в школе был, в десятом классе. Будто мы сидим у тебя дома, в этих стареньких креслах, помнишь? И говорим-говорим… И так захотелось с тобой встретиться… А тут еще Ритка с детьми к тебе собралась. Я чуть было с ними не увязался, но подумал – дай-ка я сначала позвоню…

– Так надо было приезжать! – чуть ли не выкрикнул Леша.

– Правда? Ну тогда в следующий раз – обязательно!

Алексей был счастлив. После этого звонка с его души словно сняли тяжкий груз. Только сейчас он понял, насколько сильно не хватало ему все эти годы единственного настоящего друга.

Не успел он нажать кнопку отбоя, как телефон снова запиликал. На этот раз звонила из своей Швейцарии Вероника, и ее голос был точно таким же, как много лет назад, – бархатным и нежным. Она сказала, что очень рада его слышать, обсудила с ним Павлушу и его невесту Ксюшу, которые, оказывается, познакомились через Интернет и собираются после свадьбы жить в России, помечтала о будущих (лет через пять, не раньше) внуках. Под конец первая жена спросила о его книгах, посочувствовала, услышав про кризис, и приободрила, как умела только она одна, сказав, что трудности бывают у всех, что это временно и она, несмотря ни на что, в него верит.

Беседа перед камином не умолкала. Никто не спешил вставать из-за стола и расходиться по другим комнатам, так им было хорошо вместе. Казалось, время остановилось, только иногда напольные часы, как им и положено, напоминали о себе ритмичным боем. Телефон звонил еще не раз, приглашая к приятному разговору с хорошими, незаслуженно забытыми когда-то знакомыми. Давненько Алексей за один день не разговаривал со столькими людьми… Но этот вихрь, вдруг поселившийся в его доме, совсем не утомлял. Наоборот, писатель наконец-то ощутил, что вместе с любовью близких и родных людей к нему снова возвращается жизнь.

Он не помнил, зачем пошел в кабинет и почему сел за стол. Поглядел на исписанный лист бумаги и сказал аккуратно выведенным на нем буквам: «Дня, счастливее этого, в моей жизни уже не будет!» Посмотрел в окно и увидел небо бархатно-синего цвета, все усыпанное звездами. Большие и маленькие, яркие и не очень, безжизненные и, возможно, обитаемые, смотрели на него со своей неприступной высоты. Неужели уже настал поздний вечер, успело стемнеть? Как же он этого не заметил?

И вдруг громадное и бездонное небо качнулось и понеслось ему навстречу. Алексей ухватился за край стола, подавив в себе крик. В доме дети, только бы не напугать!.. Сине-черная сфера с белыми яркими точками кружилась вокруг него, беснуясь, пытаясь поглотить, он сопротивлялся из последних сил.

«Я просто много выпил. Сейчас пройдет», – утешал он себя, но кружение все убыстрялось, и вдруг сильно закололо сердце.

– Рита… – позвал он, постаравшись крикнуть так громко, как это возможно, но сам понял, что из горла вырвалось лишь сдавленное сипение. Боль в сердце становилась все сильнее, а одна из звезд вдруг стала расти и превратилась в лицо, но это была не его бывшая жена, а мама, скончавшаяся в позапрошлом году. Откуда здесь мама? И покойный отец? И много-много других лиц, кружившихся перед глазами, лиц людей, которые уже умерли, и тех, кто еще оставался жить. Оленька. Борис. Лиза. Вероника. Режиссер Миславский. Павлушка. Рита. Дама из редакции молодежного журнала. Васятка. Студентка Галя, в которую Леша был влюблен, когда учился на втором курсе… И самым ярким из всех было лицо девочки Жени, той самой, в розовых варежках, что двадцать лет назад утонула подо льдом…

Боль сделалась нестерпимой, лица кружились все быстрее и быстрее, и Леша уже не мог разобрать, кто есть кто. И тогда из этого кружения вдруг возникло еще одно, неизвестное, но отчего-то показавшееся очень знакомым лицо, чуть отдалилось, обрело фигуру, высокую, статную, с большими крыльями за спиной. Алексей не удивился. Он был уже не в состоянии удивляться или о чем-то думать, но знал только одно – он услышан. Теперь он не умрет один.

«Спасибо», – прошептал Алексей и сам шагнул в бездонную черную мглу.

Глава 17

Ангел. Конец истории

Моя длинная исповедь подходит к концу.

О том, как жил и формировался мой Писатель, вы уже знаете. Мне остается только добавить, что многое, даже слишком многое в его судьбе, как вы, верно, уже догадались, было делом моих рук. Это я помог ему поступить в университет на такой непростой факультет, именно я навевал ему вдохновляющие сны и мысли о возможности литературного творчества, я внушил редактору молодежного журнала желание опубликовать первые книги Алексея. Это было очень трудно, потому что его ранние произведения вызвали недоумение у меня самого. Если бы не полная уверенность в том, что автор этих строк – гений, будущая знаменитость, можно было бы подумать, что они написаны какой-нибудь посредственностью. И мне пришлось немало постараться, чтобы научить моего подопечного работать как следует.

Полушутливые слова Иволги обо всех смертных грехах почему-то запали мне в душу. Не замечая в Алеше рвения к творчеству и необходимого усердия, я все чаще стал подумывать, что подруга, пожалуй, оказалась права: мне достался лентяй. Но, как говорят люди, предупрежден – значит вооружен. Я был готов к этому и принялся изо всех сил бороться с очередным смертным грехом в охраняемой душе.

Конечно, меня многое не устраивало в судьбе Алексея. Например, его постоянная тяга к машинам – ну разве это подходящее дело для Писателя? Понадобилось немало усилий, чтобы развести их дороги с другом Борисом, который постоянно сбивал моего подопечного с пути истинного. Другая проблема – утонувшая девочка. В тот период Алеша уже начал писать, и я был так рад, так увлечен этим, что чуть было не лишился своего подопечного раньше времени. И когда тот провалился в ледяную воду, я, конечно, думал только о его спасении, а не о ребенке, который погибал рядом с ним. Да и ни к чему мне это было, ведь к девочке был приставлен ее собственный ангел-хранитель… Потом выяснилось, что смерть Жени была предопределена Книгой Судеб, но рассказать об этом Алексею я, разумеется, никак не мог. А он, бедняга, всю жизнь чувствовал за собой вину, что не спас ребенка, мучился совестью, видел во сне студеную воду и злосчастные розовые варежки. Сколько ж сил я потратил на то, чтобы прогнать от него эти кошмарные сновидения и навеять вместо них совсем другие – прекрасные, увлекательные, вдохновляющие на творчество. Сны, подобных которым – и в этом я могу поклясться! – не видел более ни один человек на Земле.

Не меньше хлопот доставили мне женщины Алексея. Первая его избранница, Вероника, была еще ничего, хотя, на мой взгляд, пустовата. Но вот внезапное появление в его судьбе некоей Оленьки стало для меня просто ударом. Она могла чуть ли не занять мое место при Алеше, сделавшись для него и соавтором, и редактором, и первым читателем. Необходимо было что-то срочно придумать, чтобы избавиться от нее, – и тогда, удивительно вовремя, мне попалась на глаза веснушчатая Рита. Создав их союз с Алексеем, я разом избавил своего подопечного от двух совершенно ненужных мне людей – друга-дельца и любовницы Оли.

Но, конечно, самым трудным по-прежнему оставалась работа. Чтобы преодолеть постоянную лень Алексея и вновь пережить восхитительные мгновения творческого полета, мне приходилось идти на всевозможные уловки вроде снов, в которых Леша видел целые сюжеты будущих произведений, или исполнения в жизни того, что ему случалось описать в своих книгах. Это было трудно, я лез вон из перьев. Но ради наслаждения, которое дарило творчество, был готов на все. И чувствовал себя счастливым. Во всяком случае, до того, последнего, страшного периода в жизни Писателя, когда рыжеволосая Рита все-таки ушла от него и у Алексея началась тяжелейшая хандра.

Я перепробовал все средства, которые хоть как-то могли ему помочь, и, видя их бесполезность, уже готов был впасть в отчаяние. Поэтому можете представить, каково же было мое удивление, когда однажды я обнаружил Алексея с блокнотом в руках! Мой подопечный создавал новое произведение, впервые после долгих месяцев творческого застоя. Это было огромной радостью для меня, лучшим из возможных подарков Небес. Я опрометчиво поклялся, что обязательно исполню то, что будет написано на этом листе. Торопливо прочел – и призадумался.

Моему подопечному захотелось прежнего счастья. Он мечтал увидеть свою семью, всех вместе и сразу. Исполнить такое было трудно, точнее, даже невозможно. В один миг собрать под одной крышей столько людей, которые к тому же живут в разных странах, – это ж сколько надо хлопотать, со сколькими ангелами-хранителями договориться! Мне пришла в голову идея пойти на небольшую хитрость: задурманить Алексею голову, навеять мираж, сон наяву – такой сладкий, такой пьянящий… Я все продумал до мелочей, до отдельных фраз и слов. Эта сцена, поверьте, была самой лучшей из тех, что я когда-либо сочинял. Даже более удачной, чем мнимая встреча братоубийцы Матиаса с Лукасом. Я очень старался, чтобы все то, что Писатель утром доверил бумаге, исполнилось в полной мере, чтобы он получил заряд счастья, вернулся к нормальной жизни… Но не заметил только одного. Последней фразы в конце белого листа, исписанного красивыми буквами, над которыми, как откос скалистого берега, нависало заглавие «Одиночество».

Ах, если бы я тогда обратил внимание на эту последнюю фразу, написанную моим подопечным не так крупно, как весь остальной текст!

«Я так рад, что готов просто умереть от счастья».

Если бы… Но я ее не заметил.

Ну а дальше… На Небесах, куда меня вызвали сразу после того, как душа Алексея покинула бренное тело, спросили, как такое могло произойти, почему я не уследил за подопечным, не уберег его от преждевременной смерти? Что я мог ответить в свое оправдание? Пришлось сообщить всю правду, скрывать что-либо было уже бесполезно. Я начал рассказывать о том, как воплощал в жизнь все описанное Алексеем, но архангел перебил меня:

– Разве твой подопечный был писателем? Очень странно. В Книге Судеб записано, что у него дар торговца, что он любит машины и отлично разбирается в них. На роду ему предначертано владеть автомобильной фирмой и успешно вести дела. Вот… – Архангел провел пальцем по строкам Книги, лежащей перед ним:

– «Удачливый предприниматель, прекрасный специалист, владелец автомобильных магазинов. Хороший семьянин, дети, внуки, правнуки, проживет долгую жизнь, покинув Землю в девяносто два года…»

– Здесь какая-то ошибка, – совсем растерялся я.

– В Книге Судеб не бывает ошибок! – прозвучал строгий ответ.

Я поднял взгляд на архангела, увидел в его руках свиток с надорванным уголком и чуть было не крикнул: «Да вот же уголок!» – но вовремя опомнился.

В тот момент я все понял. Ведь свитков с надорванными уголками в тот далекий день было два! И я ошибся, приняв этот свиток за свой. А моим-то как раз был другой… Потом, по моей просьбе, Иволга узнала, чье имя было написано на втором свитке. И я почти не удивился, узнав, что это была судьба Бориса, лучшего друга Алексея. Сколько раз я, беседуя с его хранительницей, доказывал, что Боре никак не может быть уготовлена судьба писателя – не бывает так, чтобы два гения родились в соседних домах, да еще с разницей всего в две недели! И, похоже, сумел ее убедить…

Только сейчас я понял весь ужас совершенной мной ошибки. Я так привык считать своего подопечного лентяем – носителем очередного смертного греха, – что ни разу не задумался об истинной причине его нежелания творить. Думал, что спасаю его душу – а на самом деле искалечил всю его жизнь и загубил свою собственную судьбу. И при этом переломал, да, именно переломал судьбы многих людей, которым довелось быть рядом с ним…

Я знаю, что отныне мне больше не доверят охранять людские души. Это очень печально. Но, признаться, больше всего меня убивает то, что больше я никогда не смогу сочинять.

Наверное, я плохой ангел-хранитель, но посмотрите – все мои подопечные умирали счастливыми. Прелестная толстушка Эльза покинула этот мир, будучи влюбленной, не успев ни постареть, ни подурнеть, ни разочароваться в своем избраннике.

Молчаливый Палач умер, даровав другому человеку свободу. Здесь, Наверху, знают, какое благо несут душе подобные поступки, и ценят их очень высоко.

Завистливый сын мельника Матиас победил свой главный порок, мучивший его многие годы, а на это, скажу я вам, немногие способны. Он раскаялся, а благодаря мне многолетние муки перед кончиной покинули его. Недаром за сон, который я послал ему перед смертью, меня на Суде только похвалили.

Даже гордец Художник и тот сгорел на пике славы, не узнав, как мучительно больно быть преданным забвению.

Даная… Это очень печальная глава в моей повести. Но и она в конце земного пути все-таки обрела душевный покой. И потом, она служила Всевышнему, а это лучшая награда для любого смертного.

Я любил всех своих подопечных, всех до одного. Я сочинял их жизни, как писатели сочиняют свои книги. Но когда я сам попробовал писать романы, оказалось, что я подменил своим вымыслом реальную жизнь того, кого охранял. Я навязал ему чужую жизнь, чужую, и потому неправдоподобную. Где от каждого прожитого дня-страницы веяло фальшью, где каждый поступок-слово выглядел нелепо. И если я виноват, то только перед ним. Я очень хочу, чтобы он вернулся назад и прожил оставшийся ему срок до девяноста двух лет. В согласии с собой и занимаясь предназначенным ему делом. И за это я согласен прекратить свое существование навсегда.

Глава 18

Суд

В Главном зале было тихо, так тихо, что Алексей, казалось, слышал стук собственного сердца. Он перевел дыхание и принялся незаметно рассматривать тех, кто стоял рядом с ним. Теперь он понимал, кто эти призраки.

Пышнотелая красавица в платье из голубого шелка – Эльза, дочь рыбака и несостоявшаяся пассия Его Величества. Худой мужчина в мешковатой одежде, с неподвижным лицом и медленной походкой – Палач, казнивший сам себя. Щуплый пожилой человек с мелкими чертами лица и подрагивающими руками – раскаявшийся братоубийца Матиас. Статный красавец с завораживающими карими глазами и гордым взглядом – великий художник Карл. Седая женщина с царственной осанкой – Даная, сребролюбивая монахиня. Странное, конечно, сочетание, но жизнь богата на варианты…

Алеша пытался по выражению их лиц понять приговор, который они вынесут сейчас своему бывшему хранителю. Но это было трудно. Все пятеро застыли, словно на групповом портрете. Казалось, им вообще неинтересно то, что они здесь услышали. Для бывшего писателя такая реакция казалась более чем странной – сам он был буквально поражен происходящим.

После того как перед глазами прошла вся его жизнь, все в сознании перевернулось. Теперь он не мог понять – как же так? Сорок с лишком лет он топтался на одном месте. Догадывался, что живет не своей, неправильной жизнью, но боялся что-то изменить. А ведь знал, чувствовал, где его настоящее место, истинное призвание… Многие люди не знают, им приходится мучиться в поисках себя, а ему, Алексею Ранцову, оказывается, было страшно сделать лишь один шаг в нужном направлении. Да-да, это он сам во всем виноват. Что ни говори, ему просто удобнее было слушать то, что он называл внутренним голосом, чем слышать самого себя. А Борис? Из рассказа ангела выходило, что старый друг тоже жил не своей жизнью. Правда, ему немного легче. Он ведь всегда писал, пускай и в стол, но говорил при этом, что слава ему не нужна. Однако кто знает, что у него на душе, не повторит ли он его, Алеши, ошибку, не уйдет ли по чуждой дороге так далеко, что обратного пути уже не будет? Бедная Рита… Бедные дети. Нет, этого никак нельзя допустить!

– Мне нужно вернуться, – Леша закричал так громко и взволнованно, что сам не узнал своего голоса. – Пожалуйста, поймите, мне нужно вернуться! У меня там остался друг… Он должен прожить жизнь писателя. Он, а не я! Я ему все объясню, он поверит. Мне нужно к нему, хотя бы ненадолго!

– Возможно, – задумчиво произнес Судья. – Но сначала нам нужно закончить.

В зале снова стало тихо. Казалось, все присутствующие погружены в собственные мысли и никому нет дела ни до Алексея, ни до Зачитавшегося ангела.

– Вы прощаете своего хранителя? – обратился Судья к первой подопечной.

– Нет. Не прощаю, – голос толстушки звучал так тихо и глухо, что Леше пришлось напрячь слух, чтобы разобрать то, что она говорит. – Я родилась для простых человеческих радостей. Мне не нужны были эти интриги. Я могла бы выйти замуж за простого рыбака, как мои сестры, родить дюжину детей и быть счастливой. Или за оружейника. Да, лучше за оружейника. Он полюбил бы меня, я знаю. Если бы не он, мой хранитель… – Губы Эльзы скривились. – Мне не было нужно ничего из того, что он хотел для меня сделать! Если бы можно было выбирать, я не выбрала бы себе такого ангела.

– А вы? – теперь Судья обращался к Палачу.

– Прощаю ли я? Да. Но разве есть за что? Я сам прожил свою жизнь. И последнее решение принял тоже сам. Меня невозможно было остановить. Он ведь даже не всегда мог меня понять. Я и сам себя долго не понимал. А когда разобрался в себе, мне расхотелось жить. Я все сделал правильно и обрел для себя лучшую жизнь. За что же мне винить его?

– А вы? – на сей раз взгляд Судьи задержался на Матиасе, сыне мельника.

– Нет. Он испортил мою жизнь. Что это за странный защитник, который ведет заведомо ложной дорогой? Это он подвел меня к убийству. Да-да. Сделал это я, но подтолкнул меня он…

– Хотелось бы услышать и вас, – Судья повернулся к художнику.

Тот пожал плечами:

– По-моему, он славный. Он не мешал мне рисовать мои картины. А то, что не спас меня от пожара… С одной стороны, это, конечно, зря. Я нарисовал бы еще. Много, очень много картин. Но тогда я хотел умереть, жизнь без Катерины была мне не в радость. И если бы мне кто-то помешал… В общем, я его прощаю.

– Скажите свое слово, – Судья обратился к той, которую ангел в своем рассказе называл Данаей.

– Право, не знаю, – пожала плечами бывшая настоятельница. – Услышать такую странную историю от ангела… Бог велит прощать, но людей… И если уж ангел не ведает, что творит, что уж тогда спрашивать с простых смертных. То, что все мы тут услышали, ужасно. Я не могу этого простить. Возможно, если бы не он, моя жизнь сложилась бы иначе. Нет, нет и нет.

– Нам осталось выслушать только вас! – это было сказано Алексею.

На долю секунды ангел и человек встретились взглядами.

– Я прощаю. Конечно, прощаю, – торопливо и горячо заговорил Леша. – Я прожил трудную жизнь, но мне есть за что быть благодарным. И теперь я хочу попросить вас: помогите моему другу, который остался на Земле!

И снова в зале наступила тишина.

– Что же, три прощения против трех непрощений. Что с тобой делать?

– Простить, – раздался вдруг откуда-то зычный голос. Все присутствующие мгновенно повернулись в ту сторону.

Из дымки, окружавшей Главный зал, появился человек в камзоле, коротких штанах с чулками и напудренными волосами, уложенными буклями и стянутыми на затылке. «Батюшки, да это же Сумароков! Точь-в-точь как в Лизином учебнике!» Алеша даже вытянул шею, разглядывая неожиданного гостя.

– Простите его. Я не был его подопечным, но мы знакомы. Он Сочинитель. Творец. А творцов не судят. Вернее, судят, но не так. Их судят потомки. Если повезет – очень долго. Несколько веков, а может, и тысячелетий. И еще они судят себя сами. Потому что настоящие творцы – самые честные и самые чистые создания. Они сразу видят фальшь в искусстве и в жизни. Их невозможно провести, слишком они для этого тонко чувствуют. Они всегда признают, когда совершили ошибку, потому что истина для них дороже всего остального – славы, денег, покоя. Как можно наказать творца? Запретить ему творить? И кто от этого проиграет? Все мы. Потому что мир умрет без сочинителей и фантазеров. И Господу станет невыносимо скучно. Как скучно родителю, чадо которого напоминает безликий идеал, но не напоминает его самого. Простите его. И не отнимайте возможности творить. Даже у ангела. Тем более у ангела.

После этой возвышенной и немного даже напыщенной речи по залу прокатился глухой шепот.

Из глаз Зачитавшегося ангела заструились слезы, и Леше стало так жаль заблудшего хранителя, что он готов был сделать ради него все, что угодно.

– Ну что же, подсудимый, твое последнее слово, – проговорил Судья.

– Я не знаю, что говорить… – взволнованно произнес ангел. – Люди не умеют жить. Они переживают, что смертны, но… Дайте им вечность, и что они будут с нею делать? Роптать и выражать недовольство, только и всего. Единицы умеют прожить отпущенный им срок с наслаждением, со смыслом. А остальные… Остальные тратят этот великий дар на суету, глупые и бесполезные переживания, мелкие, ничего не значащие заботы. И эти существа – подобие Бога? Но Бог не знает, что такое скука и суета. Это все изобрели люди. Вместо того чтобы жить, любить, преображать, они скучают и суетятся. Каждый день. Иногда они называют это отдыхом, иногда работой, но я-то вижу – они просто скучают. Я не понимаю людей, мне трудно рядом с людьми, но вся моя жизнь – в их жизни. И еще я хочу сказать…

Но продолжения речи Алексей не услышал. Огромные круглые часы с множеством делений неожиданно ожили – быстро-быстро задвигались стрелки, у Алексея вдруг сильно закружилась голова. В Зале начал сгущаться туман, а тени людей и ангелов отодвигались все дальше. В глубокой темноте он словно падал куда-то вниз, все быстрее и быстрее. Справа и слева слышались взволнованные голоса, но разобрать слов он не мог. Меж тем голосов становилось все больше, они пробивались к нему с разных сторон – мужские, женские, детские… Кто-то плакал, кто-то о чем-то просил, кто-то счастливо смеялся. Постепенно все звуки слились в один общий шум. Леша весь сжался, внезапно почувствовал острую боль в сердце и вдохнул какой-то непонятный запах.

– Слава богу, откачали! – ворвался в его сознание резкий, похоже, пожилой мужской голос. – Я уж думал, не спасем. Мужик-то совсем молодой, а, смотри-ка, уже сердечник.

Леша попытался открыть глаза, но ему это не удалось. Веки не повиновались. Не двигались пальцы, не получалось сглотнуть. Он еще раз попытался проделать все эти простейшие действия и вдруг понял, почему ему это не удается. Он парил над операционным столом и оттуда рассматривал собственное тело, которое хотя и дышало, но выглядело страшновато, словно манекен неприятного синеватого цвета. Над тем же столом склонились пожилой врач и две сестры.

– Сердце заработало, но в сознание не приходит. Лишь бы не кома. – Пожилой мужчина в хирургическом халате озадаченно смотрел на мониторы.

Алексей сделал невероятное усилие, опустился и почувствовал, что словно вплывает в тело человека на столе: ощущение было такое, как если бы он лежа пытался натянуть на себя тяжелый водолазный костюм.

– Ну давай же, милый, давай!.. Есть! Вот вам и пожалуйста, воскрес. – Врач вытер лоб рукавом халата.

– Он не в коме? – поинтересовалась молоденькая медсестра.

– Нет, Машенька.

– А откуда вы знаете? – изумилась девушка. – Вроде лежит такой же, как минуту назад.

– Не такой же, а уже совсем живой. Поработайте с мое – научитесь отличать обреченных от тех, кому суждено еще лет сто прожить. А иных и вытаскивать бесполезно…

Он тут же стал серьезным.

– Я этого не говорил. Спасибо за помощь, девочки. Забирайте этого молодца в реанимационную палату, и всю ночь чтобы глаз с него не спускать, слышите?

Эпилог

Ноябрь 2009 года

Меня обнаружил Виктор – тот самый фермер, что развозил по домам молоко и мед на стареньком «Москвиче». Позже он рассказал, что в этот вечер, как договорились, в назначенное время привез заказанные продукты. Он долго давил на сигнал клаксона, но я так и не вышел. Тогда Виктор сам выбрался из машины, чтобы позвонить, и, к своему удивлению, обнаружил, что калитка не заперта – так же, как и входная дверь на террасу. Он покричал у крыльца – никто не отозвался. Обеспокоенный, не случилось ли чего-то страшного, Виктор вошел в дом, прошелся по комнатам и в кабинете увидел меня. По его словам, я сидел за столом, положив на него руки и голову, мое лицо было очень бледным, губы синими, глаза безжизненными, но я что-то слабо бормотал, называл какие-то имена и все время благодарил кого-то.

Виктор долго не стал размышлять. Рассудив, что в деревне, да еще вечером, «Скорая» приедет дай бог к утру, он схватил меня в охапку, доволок до своей машины и сам отвез в ближайшую больницу – в Зареченск. Уже там, в больнице, у меня остановилось сердце, но опытный пожилой врач сумел спасти меня.

В этой истории много странностей. Например, я до сих пор гадаю, как открылись калитка и дверь в дом, на которых у меня современные электронные замки. Но я здесь, и это самое главное.

Я так и не узнал, что стало с моим ангелом-хранителем, поскольку вернулся в эту жизнь раньше, чем ему вынесли приговор. Но я уверен, что на человеческом суде, учиненном на Земле, ни один судья никогда не слышал и не услышит такого признания. Да, есть раскаявшиеся преступники и готовые вымаливать прощение осужденные. Но никто из них не поведает свою историю так, как мой ангел. Так бесхитростно и просто, с такой болью и бесконечной надеждой на прощение. Так по-детски непосредственно, но с несомненным талантом рассказчика. Тонкого, мудрого и искреннего. Никто не признается в давних своих грехах, рискуя навлечь на себя еще более суровую кару. Только для того, чтоб его, такого непохожего на других ангелов, услышали, и поняли, и простили.

И если бы люди могли ходатайствовать перед Богом за своих ангелов-хранителей, как они за нас, я сделал бы все, чтобы мой незадачливый соавтор избежал сурового наказания.

В своей теперешней жизни я счастлив. У меня есть все, что только может желать человек.

Во-первых, друг. Борис простил меня. Все то, что связывало нас с детства, оказалось настоящим, а настоящее рано или поздно побеждает. Скоро у моего друга выходит первая книга, и он обещал посвятить ее мне, утверждая, что все эти годы я был для него образцом для подражания в литературе. Мы поменялись ролями – он стал писателем, а я, как только немного окрепну, вернусь в автобизнес. Конечно, мне придется многому учиться, чтобы все наверстать, но это меня не смущает.

Во-вторых, я окружен близкими людьми. У меня чудесные дети – правда, старший, Павел, живет за границей, где учится на программиста, но Лиза и Вася здесь, в России, и я часто вижусь с ними. Мне удалось наладить отношения и с Ритой, и с Вероникой, теперь между нами нет и тени прошлых конфликтов.

И еще у меня есть Оленька. Любимая, ждавшая меня все эти годы Оленька. Как только я вышел из больницы, сразу поехал к ней. Я точно знал, что у нее никого нет и что она обязательно примет меня. Почему? Это трудно объяснить. Наверное, моя вторая жена Рита, когда решила вернуться к Борису, чувствовала то же самое. А ведь я тогда ей не поверил. Должно быть, это всегда так, когда людей соединяют настоящие чувства.

Стоял октябрь, золотая осень, солнечно, но уже морозно. И я подумал, что нигде и ни за какие деньги мне не купить сейчас ее любимых одуванчиков. А потом решил, что это к лучшему. Зачем нам непостоянные цветы? Я купил ей хризантемы. Белые и желтые, целую охапку. Мне показалось, что мой букет тоже похож на десант маленьких парашютистов. Ни за что не забуду Оленькино лицо, когда она открыла дверь, даже не спросив, кто пришел…

Еще я здоров, богат и живу в согласии с самим собой.

Наверное, теперь у меня мудрый и законопослушный ангел-хранитель. Но я не вижу больше тех снов. Я забыл, каково это – быть в силах чуть-чуть поменять мир, прикасаясь к душам людей через свои книги. И необычных историй, как тогда, с церковью, больше не происходит. Иногда мне этого немного не хватает, но больше всего мне не хватает моего ангела.

Я часто ловлю себя на том, что пытаюсь угадать его присутствие в движении ветра, шуме дождя, его подсказку в попавшейся на глаза газетной строчке или в оброненной кем-то фразе. А неделю назад, в самом начале октября, когда я заканчивал последнюю главу своей последней книги, через раскрытое окно моего кабинета прямо на стол медленно опустился яркий кленовый лист. И я понял, что там, Наверху, мой невидимый друг получил наконец прощение.

С уважением, бывший писатель

Алексей Ранцов

Примечания

1

О взаимоотношениях людей и их ангелов-хранителей читайте в философской сказке Олега Роя «Пасынки судьбы».

2

Подробнее об этом можно прочесть в романе Олега Роя «Нелепая привычка жить».

3

«Грешники» – разговорное название гречишников: лепешек из гречневой муки, жаренных на постном масле. Из-за своей дешевизны и доступности (грешники на всех углах продавали уличные торговки прямо из корзинки) блюдо это пользовалось большой популярностью и было сто лет назад аналогом современного фастфуда.

4

Семишник – старая русская двухкопеечная монета.

Content

Олег Рой
Ловушка для вершителя судьбы

Пролог

Глава 1 Алексей. Перед Судом

Глава 2 Алексей. Август 2009 года За день до смерти

Глава 3 Ангел. История первая

Глава 4 Алексей. Картина вторая Годы 1982–1992-й

Глава 5 Ангел. История вторая

Глава 6 Алексей. Картина третья Год 1992-й, лето

Глава 7 Ангел. История третья

Глава 8 Алексей. Картина четвертая Годы 1992–1993-й

Глава 9 Ангел. История четвертая

Глава 10 Алексей. Картина пятая Год 1993-й

Глава 11 Ангел. История пятая

Глава 12 Алексей. Картина шестая Годы 1993–2005-й

Глава 13 Ангел. История шестая

Глава 14 Алексей. Картина шестая Годы 2006–2009-й

Глава 15 Ангел. История шестая

Глава 16 Алексей. Картина седьмая Август 2009 года, день смерти

Глава 17 Ангел. Конец истории

Глава 18 Суд

Эпилог Ноябрь 2009 года

Примечания