Крючкова Ольга

Город богов

От автора

В 1534 году рыцарь Игнацио Лойола основал Общество Иисуса, позже известного, как орден иезуитов, целью которого предполагалось миссионерская деятельность в Палестине и возвращение в лоно католической церкви заблудших душ. Позже иезуиты проникли во все сферы государственной власти в Европе. Их боялись, ненавидели, перед ними трепетали и даже боготворили.

Однако, иезуиты не ограничились распространением своего влияния в Европе и Ближнем Востоке. В качестве миссионеров они проникали в Индию, Японию, Китай, Перу, Аргентину.

Более того, в 1610 году в Новом Свете на территории Парагвая официально Ватиканом было основано государство иезуитов, просуществовавшее там более ста пятидесяти лет.

Идеологами нового государства стали: Диего де Торрес-и-Болло, позже – Симон Мацете и отец Кастальдино, взявшие за образец подражания «Город Солнца» Кампанеллы, опубликованный в 1623 году. Иезуиты-миссионеры обладали богатым опытом и знаниями, приобретёнными за время пребывания в Перу и Аргентине. Ещё в 1586 году Диего де Торреса-и-Болло впервые посетила мысль о создании государства иезуитов.

В начале XVI века гуарани, племена индейцев, населявшие территории Аргентины, прилегавшие к реке Парана, спасаясь от охотников за рабами, целыми селениями стали переправляться через реку, дабы сохранить жизнь и свободу. Они расселились между реками Парана и Парагвай, её притоком, тем самым оттеснив из плодородной долины родственные им племена тенетехара и камаюра к границам Бразилии. Их новая родина получила название Парагвай, что означало «рогатая река».

История испанского проникновения в Парагвай начинается с 1516 г., когда дон Хуан де Солис открыл устье реки Параны и завоевал прилегавшие территории, населённые гуарани, которые и получили название Парагвая. В 1536 г. Хуан де Айоле построил Асунсьон – столицу новой провинции. Первыми слово Божие среди гуарани несли доминиканцы, августинцы и францисканцы, иезуиты приняли участие в миссионерстве гораздо позже.

В 1599 году Диего де Торрес-и-Болло отправился в Рим, потратил немало сил и времени, дабы убедить генерала ордена Клавдия Аквавиву (1581–1615 г.г.), а затем понтификов Климента VIII (1592–1605) и Павла V (1605–1621 г.г.) отдать Парагвай в руки иезуитов. Почему он добивался этого с маниакальным упорством, истории доподлинно не известно.

Орден иезуитов обратил-таки своё внимание на Парагвай. Однако, к тому времени история владычества испанской короны насчитывала на этих землях почти столетие. Завоеватели достоверно установили, что земли Парагвая к их вящему разочарованию, не были богаты ни золотом, ни серебром, ни железными рудами. Словом, «взять» с Парагвая фактически нечего, за исключением сельскохозяйственной продукции.

Но это не остановило иезуитов…

Диего де Торрес-и-Болло добился своей цели – 1610 год считается официальной датой основания государства иезуитов, подтверждаемой специальной папской буллой.

Возможно, он искал нечто на земле Парагвая… и потому со свойственным ему упорством возводил на диких неосвоенных землях новые поселения.

В заключении хочу заметить, что сия книга не является фундаментальным историческим трудом, в точности описывающим события четырёхсотлетней давности, а историко-приключенческим романом, в котором реальные события изрядно обогащены авторской фантазией, а также возможно расхождение некоторых датировок с официальными источниками.

Герои романа:

• Педро де Альвареш Кабрал – португальский мореплаватель, эмиссар Его величества короля Португалии Мануэля Счастливого в Северном Парагвае.

• Алехандро де Каминья – доверенное лицо и секретарь дона Альвареша.

• Диего де Торрес-и-Болло – член ордена иезуитов, миссионер в Перу, историк, лингвист, автор многочисленных трудов по истории Южной Америки. Вдохновитель создания государства иезуитов на территории Парагвая.

• Карлос де Сапатега – эмиссар испанской короны в Парагвае.

• Умберто – старший сын эмиссара.

• Антонио Монтойя, Фернандо Кастилья – иезуиты.

• Родриго Монтойя – отец Антонио, альгвазил Вальядолида.

• Амалия – жена Родриго.

• Гонсало Суарес – иезуит, преподаватель колледжа святого Николая в городе Вальядолид.

• Альфонсо де Ривертес – иезуит-провинциал, руководитель миссии (редукции) Япейю на слиянии рек Парагвай и Парана.

• Педро де Агуадо – член ордена францисканцев, руководитель миссии Сан-Хавьер на юге Парагвая, недалеко от Асунсьона.

• Риккардо Мендоса – комендант крепости Энкарнасьон.

• Ансельмо Эрнандес – помощник Мендосы.

• Хосе де Акоста – профес[1], член ордена иезуитов, миссионер в Перу, историк, лингвист, географ; автор множества трудов по истории Южной Америки и лингвистике. Верил в существование легендарного города Богов.

• Клавдий Аквавива – генерал ордена иезуитов.

• Игнацио де Оканья – странствующий иезуит-миссионер, проповедовавший на территории Перу, Боливии, Чили, Аргентины.

• Мартин де Посода – иезуит-миссионер, верный помощник и спутник де Оканьи.

• Пабло Хосе де Арринага – иезуит-миссионер, страстно желавший найти страну инков Пайтити (Эльдорадо).

• Гуалемо – вождь индейцев-мапуче.

• Лойхо – сын Гуалемо.

• Килиан – богиня Луны.

• Алонзо дель Гарсия – богатый землевладелец Парагвая.

• Джованна – дочь Алонзо.

• Дельмира – дуэнья Джованны.

• Тимаука – вождь одного из племён гуарани.

• Папилоче – старший сын Тимауки.

• Эстебан Грандола – член ордена святого Доминика, прецептор на территории Бразилии.

• Сесар Бенавенте – член ордена святого Доминика, доверенный человек и соглядай Грандолы.

• Петроний де Фальконара – член ордена иезуитов, патер миссии (редукции) Тринидад.

• Джон Мак Дамфрис – член ордена иезуитов, викарий миссии (редукции) Сантьяго.

• Марко – альгвазил-креол.

• Иннокентий Винченце – член ордена иезуитов, патер редукции Санта-Мария.

• Филиппе – викарий, его помощник.

Пролог

«Ad majorem Dei gloriam»

«К вящей славе Божией»

Девиз ордена иезуитов

1520 год, командорство Северный Парагвай,

владения короля Португалии Мануэля I Счастливого

Дон Педро де Альвареш Кабрал[2] пребывал в своей резиденции Санта-Круз (Святой Крест), расположенной в новом командорстве Северный Парагвай. Прошло почти двадцать лет с того дня, как сошёл на берег Бразилии с корабля, принадлежавшего португальской короне, вместе со своей командой. В те далёкие времена он назвал новую землю Terra do Vera Cruz, что означало: Земля Истинного Креста. В последствие за открытием Альвареша закрепились другие названия: Terra do Santa Cruz – Земля Святого Креста и Terra do Brasil – Бразилия.

Последнему названию новообретённой земли послужило дерево пау-брезил, которое португальцы добывали в местных лесах и переправляли на судах в метрополию. Там же красное дерево обрабатывали и изготовляли из него мебель и музыкальные инструменты.

Последние несколько лет дон Альвареш покорял Северный Парагвай. Увы, экспедиции, снаряжаемые им с завидной частотой во все концы нового командорства, не принесли желаемого результата. Дон Альвареш с нескрываемым разочарованием отправил в Лиссабон королю Мануэлю I Счастливому доклад, в котором говорилось, что Северный Парагвай пригоден лишь для выращивания сельскохозяйственных культур. А местное население: индейцы аймара, чулупи, ангата, кайва[3] умеют лишь обрабатывать землю, ремёсел почти не знают; обращению в христианскую веру поддаются трудно – Иисуса Христа не почитают вообще, отдают предпочтение Деве Марии, потому как она напоминает их языческую мать-прародительницу. Причём приносят в храмы цветы, украшают ими алтари и при этом поют свои песни…

Братья францисканцы, построившие миссию в здешних краях и обращавшие аймара в христианство, смирились с таким положением дел. В противном случае, здешние племена тайно снимались с места, убивали стражу и исчезали в неизвестном направлении. Командорство теряло рабочие руки и будущий урожай. Поэтому, пока власть португальской короны в этих местах была слаба, дон Альвареш дозволял своим подчинённым идти на уступки. Не говоря уже, об ордене францисканцев, увы, власть командора на миссионеров не распространялась…

Дон Альвареш развернул карту, на которой искусной рукой картографа и его верного секретаря Алехандро де Каминья были отмечены несколько последних командорств, присоединённых к землям Terra do Brasil. Теперь их вместе с Северным Парагваем насчитывалось пятнадцать.

Командор цепким взором обвёл карту и изрёк:

– Земли Южного Парагвая слишком заболочены… Да и испанцы успели построить там свои поселения… А португальской короне нужны новые богатые земли.

– Я слышал, что земли, не покорённые испанцами, раскинулись севернее Санта-Круза. Индейцы-аймара называют их Гран-Чако, что означает: Охотничьи земли, – высказался Алехандро.

Дон Альвареш перевёл взгляд на секретаря.

– М-да… И что там полно дичи? – спросил он.

– Да, командор, более чем… Аймара некудышние охотники. Они охотятся только вдоль наших границ, заходить дальше в Гран-Чако боятся. – Пояснил секретарь.

– Интересно! – воскликнул командор и возмутился: – А почему я об этом ничего не знаю?!

– Простите меня, дон Альвареш, но я и сам недавно узнал о Гран-Чако… Мне рассказал об этих землях один из индейцев. Правда, пришлось щедро вознаградить его…

Командор рассмеялся.

– Алехандро, ты всегда удивлял меня умением налаживать контакт с местным населением.

– Благодарю, командор, этому немало способствует язык аймара, который я изучил… А языки племён чулупи, ангата и кайва мало чем от него отличаются, – скромно заметил секретарь.

– Что ещё ты можешь сказать про Гран-Чако? – вопрошал командор.

– Индеец рассказал мне, что существует легенда, согласно которой Гран-Чако населяет племя чачапойя[4]. Они пришли на Охотничьи земли много лет назад… И будто бы охраняют сокровища богов.

Глаза дона Альвареша блеснули вожделенным огнем. Он представил, как его солдаты убивают полуголых чачапойя, вооружённых одними лишь копьями и он завладевает золотом. Наверняка, оно и есть то самое сокровище богов! Что ж ещё?!

После такой экспедиции можно отправиться обратно в Португалию, в дорогой сердцу Лиссабон… Купить роскошный дом недалеко от храма святого Петра… Обзавестись богатой каретой, породистыми лошадьми, окружить себя предупредительными многочисленными слугами… Наконец-то, жениться… Ведь Педро де Альварешу минуло пятьдесят лет, он всю молодость провёл в Бразилии, покоряя всё новые земли. Он решил, что экспедиция в Гран-Чако будет последней – пора возвращаться в Португалию и обзавестись семейным очагом, благо, что накопленные средства за время верного служения королю Мануэлю вполне позволяют это сделать.

– Прекрасно! – воскликнул командор. – Позаботься о подготовке к экспедиции, Алехандро! Составь список всего необходимого… Не мне тебя учить, как это делается.

– Как прикажите, командор. – Секретарь почтительно поклонился.

– И узнай у этого аймара более подробно, где именно находится город, полный золота! Моего золота!

Алехандро слегка улыбнулся, ибо был преисполнен уверенности: в случае удачного исхода экспедиции командор щедро наградит его.

– Я позволил себе небольшую дерзость, командор, и уже составил приблизительный маршрут экспедиции.

Алехандро протянул своему патрону небольшой свиток.

– Ах, вот как?! – удивился тот. – Ты всегда удивлял меня своей предупредительностью, Алехандро! Клянусь Всевышним, мы вернёмся из это экспедиции богатыми людьми.

– Не сомневаюсь, командор…

* * *

…Предрассветная дымка окутала Санта – Круз. Командор Педро де Альвареш в полном военном облачении, ещё раз учинил осмотр военному отряду, которому суждено было отравиться в город чачапойя и вернуться отягощённым золотом.

Командор не забыл также ещё раз справиться о провизии. Алехандро заверил, что всё в порядке, повозки загружены бочонками с водой, вином, вяленым мясом, крупами, мукой. А также одеждой, обувью, оружием, кузнечными принадлежностями (кто знает насколько затянется экспедиция) и походными шатрами. Предупредительный Алехандро также позаботился о проводниках из племени чулупи, ибо аймара наотрез отказались идти в Гран-Чако, не прельстило их и обещанное Алехандро щедрое вознаграждение.

Старый индеец, поведавший де Каминья о городе богов, сказал:

– Я не стану помогать вам… Никто из моего племени не поможет… Я не советую идти в Гран-Чако…

– Почему? – удивился Алехандро. – Я награжу тебя.

Индеец покачал головой.

– Я стар и хочу умереть в своей хижине в окружении семьи. Путешествие в запретный город опасно. – Сказал индеец. – Никто не возвращался оттуда живым…

Алехандро почувствовал, что его сердце сковал страх. Но он взял себя в руки и спросил:

– Ты ничего не говорил мне о том, что путешествие в город опасно. Почему?

Старый индеец воззрился своими тёмными, как смоль, глазами на португальца и ответил:

– Нельзя владеть тем, что не может тебе принадлежать… Город окружён высокой стеной, её охраняет змей Колоканна. Попасть внутрь невозможно…

Алехандро понял, что напрасно теряет время. Тем временем подготовка к экспедиции шла полным ходом, и он решил не рассказывать командору о предполагаемых опасностях. Мало ли что болтает старый, выживший из ума индеец.

Не желая терять времени, Алехандро отправился в племена кайва и ангата, живших неподалёку от Санта-Круза и нанял носильщиков. Возможно, они достигнут труднопроходимой местности, и придётся на себе тащить провиант.

…Удовлетворённый командор сел на лошадь и отдал приказ выступать из города.

* * *

Через два дня отряд командора переправился через реку Вермехо, пополнил запасы пресной воды, подстрелил пару болотных оленей, затем преодолел заросли квебрахо, бобового дерева, и вступил, наконец, на земли Гран-Чако.

Дон Альвареш, утомлённый переходом, изрядно вспотевший, ибо климат в здешних местах был влажным, окинул цепким взором раскинувшуюся перед ним бескрайнюю равнину-кампос, густо поросшую сочной травой. Перед ним предстали также отдельно стоявшие островки чаньяра, альгарробо[5], квебрахо, и густо разросшийся кустарник изакана.

Командор отдал приказ разбить временный лагерь и сделать передышку. Возраст, увы, давал о себе знать. Ему становилось всё труднее переносить жару и влажность.

Тем временем португальские солдаты успели отлично поохотиться и уже предвкушали, как сделают жаркое из птицы, которой в Гран-Чако водилось в избытке.

На следующее утро отряд снова двинулся в путь. Дон Альвареш и его верный Алехандро были томимы сомнениями: в правильном ли направлении они двигаются? А, если запретный город находится восточнее или западнее, нежели указано на карте? Ведь Алехандро нарисовал карту со слов старого индейца-аймара… И что тогда? Сколько они будут блуждать по Гран-Чако?.. Увы, но кампос была бедна пресными источниками, а португальцам постоянно хотелось пить. Они не могли, как трёхжильные индейцы идти целый день без питья и еды.

Почти десять дней отряд дона Альвареша двигался по землям Гран-Чако. Запасы пресной воды катастрофически таяли. Индейцам и вовсе перестали выдавать положенное питьё и те утоляли жажду ранним утром, когда роса появлялась на листьях растений.

… Сгустились сумерки. Командор приказал выставить часовых, а сам удалился в шатёр. Он плеснул в чашу немного вина, увы, экономно относиться к напиткам приходилось в том числе и ему.

Дон Альвареш, смакуя, маленькими глотками пил вино. Терпкий напиток приятными струйками растекалось по телу. Затем он лёг на походный тюфяк и крепко заснул…

– Командор! Командор!

Дон Педро проснулся, профессиональным движением схватил меч, всегда находившийся под рукой.

– Что случилось? – он суровым взглядом обвёл капитана и его помощника. – Почему вы врываетесь ко мне?

– Простите, командор… – несколько растерявшись, ответил капитан. – Индейцы…

– Нападение?!

– Нет, командор… Проводники-чулупи и часть носильщиков сбежали. Я обнаружил их исчезновение только что… – признался капитан.

– Остался один чулупи, – вставил помощник капитана. – Бормочет что-то невнятное…

– И что же? Ради этого вы прервали мой сон? – ярился командор. – Ладно…ведите сюда этого чулупи… – смягчился он. – Сейчас разберёмся, что он бормочет. Разбудите моего секретаря, он единственный понимает речь этих дикарей. Я всегда знал: индейцам доверять нельзя. Предадут в трудную минуту.

В шатёр командора вошёл полуголый индеец-чулупи. Командора за долгие годы пребывания в Новом Свете уже не смущал внешний вид дикарей. Индеец стоял перед командором спокойно, скрестив руки на груди, потупив взор в долу, и что-то бормотал. Наконец вошёл Алехандро.

– Я сожалею, командор, что прервали ваш сон… – вежливо начал он.

– Ничего не поделаешь, Алехандро, я уже проснулся. Проводники разбежались… Хотя, какой от них толк?.. Они сами не знали куда идти… Вероятно, нестерпимая жажда заставила их повернуть назад.

– Возможно… – согласился секретарь и приблизился к индейцу-чулупи, пытаясь разобрать, что он говорит.

Алехандро замер и побледнел.

– Ну, что там? Говори! – проявлял нетерпение дон Альвареш.

– Право не знаю, как и сказать, командор…

– Говори, как есть!

Алехандро ладонью вытер пот, струившийся со лба, и попытался связно перевести:

– Он говорит, что народ-чачапойя приказал им уйти, если они дорожат жизнью. Дальше идти нельзя, земля принадлежит богу Тамандуаре. Никто из чулупи не посмеет ослушаться бога Тамандуаре, всем известно, что ему служит змей… Он откусывает людям головы и выпивает их кровь…

Секретарь умолк. Он вспомнил, что говорил ему старый индеец-аймара про змея и про запретный город.

– Прекрасно! – воскликнул командор. – Значит, мы близки к цели! Мы на правильном пути! Через пару дней мы найдём этот золотоносный город! Усилить дозор! Чтобы ни один чачапойя не проник в лагерь незамеченным.

– А, если проводник лжёт? – предположил капитан. – Чулупи просто испугались и отправились обратно?.. И нет никакого города?..

– Если чачапойя, кстати, об этом племени я слышу впервые, пробрались в лагерь и разговаривали с чулупи, – предположил Алехандро, – то почему они нас не тронули?

– Потому, что они вооружены палками. – Уверенно высказался командор. – В крайнем случае, копьями. А, что значит копьё против меча или мушкета? Мы уничтожим этих чачапойя. Они решили запугать нас при помощи безмозглых чулупи! – не унимался командор. Он уже предвкушал, как будет купаться в золоте…

* * *

Весь последующий день дон Альвареш пребывал в прекрасном расположении духа. Он не сомневался в успехе экспедиции. Алехандро же, напротив, выглядел задумчивым. Командор решил, что секретарь устал и нуждается в отдыхе. Он пытался приободрить своего подчинённого:

– Держись, Алехандро! Скоро мы станем богаты! Потерпи ещё немного!

День выдался жарким. Солнце палило нещадно. Командор спешился, ибо его лошадь едва передвигала ноги. Португальцы были измотаны до предела. Запасы пресной воды не пополнялись вот уже почти неделю. Бочки были пусты.

Командор приказал отряду разбить привал. Он приблизился к своей лошади и острым кинжалом сделал глубокий надрез на шее. Несчастное уставшее животное издало жалобное ржание… Но командор цепко держал её под уздцы и с жадностью припал к ране, из которой обильно сочилась кровь. Утолив жажду и, отерев окровавленные губы, он обратился к своим людям:

– Господь простит мне это прегрешение, ибо у меня нет другого выхода, дабы сохранить жизнь. Советую вам сделать тоже самое.

Португальцы вняли совету своего командора. Многие из них, принимавшие участие в дальних экспедициях, не раз испробовали лошадиной крови. И это не вызывало в них ни отвращения, ни угрызений совести. Что поделать, за жизнь надо бороться…

После кратковременного отдыха португальцы снова двинулись в путь. Дон Альвареш вёл свой отряд по наитию, будучи уверенным, что ему помогает сам Господь и направляет его.

Настал вечер. Португальцы начали роптать. Командор приказал расположиться на ночлег и выставить усиленную охрану.

Алехандро де Каминья, томимый дурными предчувствиями, лично проверил все дозорные посты и только после этого отправился в шатёр, который делил с капитаном и его помощником.

Он долго не мог заснуть. Неожиданно в памяти всплыл отец, обедневший идальго, и матушка, вечно одетая в чёрное платье и дымчатую мантилью, в соответствии со строгими испанскими традициями.

Затем перед глазами пролетело путешествие в Новый Свет на одном из судов торгового флота. А там, на земле Terra do Brasil, он встретил дона Альвареша и почти сразу же поступил к нему на службу в качестве секретаря. С тех пор прошло почти пять лет. Ни разу Алехандро не усомнился в правильности решений своего патрона. Но сейчас… Он почти был уверен, что экспедиция в некий город, принадлежавший чачапойя, якобы наполненный золотом, была авантюрой. Алехандро упрекал себя за то, что утаил от командора предостережение старого индейца-аймара по поводу того, что из этого запретного города никто ещё не вернулся. Но теперь, увы, ничего изменить нельзя. Либо португальцы достигнут города, либо умрут от жажды и их тела растерзают гиены.

Наконец, Алехандро заснул…

Сумрак окутал лагерь португальцев. Вскоре, измученные дневным переходом и жаждой они заснули. Тишину лишь изредка нарушало стрекотание цикад. Дозорные из последних сил боролись со сном, пытаясь вглядываться в окрестности кампос. Но глаза предательски слипались…

…Лагерь португальцев плотным кольцом окружили люди в леопардовых шкурах. Они бесшумно, словно призраки двигались по кампос, сливаясь с травой в единое целое. Их вооружение оставляли длинные бронзовые ножи, которыми они мастерски убивали врагов и тех, кто осмелился приблизиться к запретному городу, который они охраняли.

Индеец-чулупи, которого допрашивал Алехандро, сидел рядом с оставшимися носильщиками подле костра. Неожиданно он встрепенулся и втянул ноздрями воздух.

– Я чувствую приближение смерти… – прошептал он и обвёл взором своих индейцев-собратьев, спавших непробудным сном. – Богам нельзя сопротивляться… Такова моя участь… – продолжил он размышления. – Я должен подчиниться… – Он лёг рядом с индейцами на землю и закрыл глаза. – Скоро я встречусь со своими предками…

Смертоносный круг смыкался всё плотнее. Чачапойя, люди-леопарды, бесшумно сняли дозорных португальцев. Ещё несколько мгновений и они также бесшумно, словно бесполые духи, проникли в лагерь…

…Дон Альвареш спал в своём шатре крепким сном. Ему снилось золото, много золота. Он даже застонал во сне от удовольствия. Что может быть прекраснее этого благородного металла?

Полог его шатра всколыхнулся, словно от налетевшего порыва ветра. Слуга, спавший подле входа, проснулся и выглянул наружу. Один из чачапойя ловким ударом сразил португальца прямо в грудь и, зажав ему рот, опустил на землю.

Чачапойя ещё раз осмотрелся: воины в леопардовых шкурах безжалостно расправлялись со спящими португальцами.

Воин, удовлетворённый происходящим вокруг, вошёл в шатёр командора. Этого белого человека ему приказали захватить живым. Он не мог нарушить приказа своего повелителя.

…Алехандро проснулся, его рука машинально потянулась к мечу. Он крепко обхватил рукоять, металл отчего-то показался ему неестественно горячим.

– Капитан… – позвал он едва слышно.

Тот проснулся.

– Что ещё?..

– Я чувствую приближение беды… Кажется у нас незваные гости… – сказал Алехандро, поднявшись с шерстяного одеяла.

– Да, ладно вам… Спите… Завтра опять тащиться по жаре в этот чёртов город… – проворчал помощник капитана.

Не успели капитан и его помощник окончательно очнуться ото сна, как в шатёр ворвались трое леопардовых воинов. Меткими ударами они сразили двух португальцев. Алехандро же оставили в живых… Ибо его хотел увидеть сам повелитель.

* * *

Отряд чачапойя возвращался обратно в город. Командор и его верный секретарь, были привязаны, словно добыча, за руки и за ноги к длинным палкам, которые несли индейцы.

Вылазка чачапойя увенчалась успехом: португальские солдаты, капитан и его помощник были убиты. Не пощадили люди-леопарды и носильщиков. Но их тела отнюдь не растерзают гиены. Специальный отряд чачапойя покинул город и направился к месту расправы. В его обязанность входило разделать трупы португальцев, выбрать лучшие куски мяса, разложить его по бочкам, коих у белых людей было в достатке, засолить и переправить в город.

Дон Альвареш очнулся – голова и тело нестерпимо болели. Но, несмотря на это он попытался оглядеться и понять: что же происходит? К своему вящему удивлению он обнаружил, что привязан к палкам, словно кабан, и индейцы тащат его в неизвестном направлении. Рядом он заметил Алехандро в точно таком же положении. Секретарь пребывал без сознания, из его плеча сочилась кровь.

Дон Альвареш попытался закричать, но этому помешал кляп. Командор, понимая безвыходность сложившегося положения, начал мысленно молиться. Вскоре он услышал гортанную речь чачапойя – впереди показались очертания города. «Вот я и достиг города… – подумал командор. – Дабы обрести здесь свою смерть… Увы, не суждено мне насладиться прелестями жизни в Лиссабоне…»

По мере приближения к городу, командор заметил, что ворота его переливаются на солнце: «Бог мой! Это же золото! И оно должно было стать моим!»

* * *

Прошло два месяца. В Санта-Круз уже считали экспедицию, возглавляемую доном Альварешем, погибшей. Неожиданно в городе появился сумасшедший индеец-чулупи. Кто-то узнал в нём проводника, отправившего с экспедицией в Гран-Чако. Он представлял собой жалкое зрелище и не мог связно выражать свои мысли. Монахи францисканцы приютили его в своей миссии. Через какое-то время речь несчастного чулупи начала обретать смысл. Однажды он сказал монаху-миссионеру:

– Душу командора забрал змей Колоканна… – и смолк.

На все последующие расспросы об экспедиции чулупи односложно отвечал:

– Не помню… Не знаю… Всё перемешалось в голове…

Истинная причина смерти идальго Педро де Альвареша Кабрала и его отряда так и не была достоверно установлена. Предполагалось, что у первопроходцев закончилась вода, они погибли от жажды в бескрайних землях Гран-Чако.

Глава 1

1586 год, Лима, владения испанской короны в Перу

Колокола церкви Санта-Мария отзвонили терцию, третий час после восхода солнца. Хосе де Акоста имел привычку вставать на рассвете, присуствовать на приме, возвещавшей о начале дня, вместе с братьями-иезуитами под сводами церкви Санта-Марии, затем завтракать и преступать к работе.

Февраль выдался жарким. Профес-иезуит[6] Хосе де Акоста расположился в своём просторном кабинете на втором этаже университета Сан-Маркос. Благодаря стараниям Акосты и его сподвижникам некогда небольшая монастырская школа, основанная в здешних местах орденом святого Доминика, превратилась в одно из крупнейших учебных заведений Нового Света.

Окна кабинета были распахнуты. Иногда в помещение проникал долгожданный ветерок, несущий свежесть океана и реки Римак, в устье которой располагался город. Профессор трудился над очередной рукописью, желая доказать своим многочисленным оппонентам, в том числе и вице-королю Перу Франсиско де Толедо, что местные племена имеют письменность. И это не что иное, как узелковая система, называемая племенами кечуа, кипу.

Профессор взял в руки связку, которую любезно подарил ему один из городских индейцев-кечуа, и стал перебирать многочисленные верёвочные сплетения и узелки, изготовленные из шерсти ламы. Индеец-кечуа также научил иезуита читать кипу. И теперь Акоста бегло перебирал пальцами узелки, затем отложил связку и принялся быстро, царапая пером пергамент, записывать свои мысли. Затем он бросил беглый взгляд на юпану, лежавшую на столе. Принцип работы этого счётного устройства инков также необходимо описать, но, увы, времени на всё не хватало. Профессор решил, что юпана напоминает ему абаку[7], также счётное устройство, некогда применяемое в древних Риме и Греции.

День клонился к вечеру, колокола Санта-Марии возвестили о начале вечерни. Иезуит, оставив своё занятие, поспешил в церковь.

Богослужение принесло Акосте душевное равновесие, в котором он так нуждался в последнее время. Вот уже год как он скорбел о пропавшей экспедиции, возглавляемой его коллегой Пабло Хосе де Арринагой[8], преподавателем риторики университета Сан-Мартин.

Арринага, выходец из небогатой семьи города Вергара, был по происхождению баском. А те, как известно, от рождения слыли людьми смелыми, упорными, идущими к своей цели. Шесть лет назад Пабло окончил колледж иезуитов в Мадриде. Именно там он прочитал многочисленные труды учёных мужей о таинственной стране инков Пайтити. Ещё будучи новицием[9], Пабло решил во чтобы то ни стало отправиться в Новый Свет и найти последнее убежище инков.

Со свойственным Арринаге тщанием, молодой иезуит составил подробный доклад, в котором описывал возможное расположение Пайтити, ссылаясь на документальные источники, и представил свой труд вице-королю Перу Франциско де Толедо.

Секретарь вице-короля внимательно ознакомился с докладом иезуита, пытаясь понять: какая выгода последует для казны Перу и Испании, если выделить средства на поиски затерянного Пайтити. Пребывая в сомнениях, он поделился своими соображениями с советниками, те же также ознакомившись с докладом монаха, пришли к выводу, что экспедиция в Пайтити может принести золото. Вряд ли конкистадоры во времена Писарро[10] смогли полностью завладеть им. Да и последняя военная операция под руководством вице-короля окончательно подавила сопротивление инков. Испанцами был подписан договора с вождём Титу Куси Юпанки, согласно которому инки утрачивали свою независимость в Вилькабамбе[11]. А сама территория становилась доступной для колонизаторов, что позволяло отправлять новые экспедиции на поиски Пайтити.

Но прежде чем представить свой доклад вице-королю Арринага предоставил его на строгий суд своего коллеги, Хосе де Акосты. Профессор тщательно ознакомился с ним…

Из доклада монаха-иезуита Пабло Хосе де Арринага о землях Пайтити,

Лима 1585 год

«…Пайтити, по моему мнению, это название местности (возможно, реки или озера) на языке инков, расположенной восточнее Кордильер (Анд) на территории Амазонии, которая в данный момент представляет собой спорную территорию между Испанией и Португалией. Вероятнее всего, речь идёт о некой богатой стране, которую ещё много веков назад заселяли инки. После появления на континенте европейцев, многие инки покинули свои города в Перу и устремились в Пайтити.

Существует ряд документов, которых монахи-путешественники, а также охотники за рабами и просто различного рода авантюристы, которыми наводнён Новый Свет, упоминают в своих заметках о Пайтити, как о живом городе. Также Пайтити называют Мохос или Мусус, по одноимённому притоку Амазонки, на берегах которого раскинулся город.

Если перевести слово Пайтити с языка кечуа, то получается: «металлический город» или «город из металла». И вероятнее всего, золота, которое предпочитали инки.

Ещё в Мадриде я ознакомился с документом, датированным 1525 годом, связанным с первой экспедицией Франциско Писарро и Диего Альмагро, которые они предприняли в поисках Золотого города в стране Биру (Перу). Не буду излагать всем известные факты покорения Перу и последующих экспедиций Писарро, отмечу лишь, что за пленение короля инков Атауальпы, был предложен огромный выкуп в виде изделий из серебра и золота.

Согласно докладу нотариуса Педро Санчо губернатор Франсиско Писарро со своей прислугой и переводчиками получил при его разделе 18 июня 1533 года золота – 57220 песо и серебра – 2350 марок.

Сам Писарро считал, что инки привезли выкуп из Золотого города, который он именовал Эльдорадо. Эти сокровища на кораблях тайно доставили из Перу в Севилью в конце 1533 года и чиновники, составлявшие его опись, пришли в немалое удивление, если не сказать, в восторг при виде такого несметного богатства.

Некий Сьеса де Леон, путешествуя с отцом-торговцем по землям Севильи, случайно увидел, как разгружали сокровища из выкупа Атауальпы, что и побудило его уехать в Южную Америку. Он же в 1553 году в своей книге «Хроника Перу» сделал запись:

«Когда я посетил Куско, то случайно услышал разговор среди инков. Они рассуждали о том, что выкуп Атауальпы составил лишь малую долю тех сокровищ, что хранились в их храмах и захоронениях в провинциях, в частности Пайтити. Для наглядности один из инков зачерпнул из миски горсть маиса и показал её нам, добавив, что большая часть сокровищ инков находится в тех местах, до которых мы, христиане, никогда не доберёмся…»[12]

Изучая документы, относящиеся к временам первых конкистадоров, я обнаружил «Доклад о происхождении и правлении Инков», составленный в 1542 году писцом-переводчиком Хуаном де Бетаносом. В своём труде он приводит сведения о вожде Пачакути Инке, сыне бога Виракоча. Пачакути завоевал оружием многие земли и все поселения Кордильер, а там где не мог добиться подчинения силой, то действовал лестью и подарками, особенно в провинциях Чунчос, Мохос и Андес, дабы иметь свои крепости на реке Пайтити.

Краткое сообщение о реке Пайтити имеется у Кристобаля Ваки де Кастро, датированное 1544 годом, в связи с завоеваниями Инки Пачакути:

«…Тех, кого не мог покорить войнами и оружием, приводил к покорности лестью и дарами, каковые были провинции Чунчос, и Мохос, и Андес, вплоть до того, что имел крепости на реке Пайтити и гарнизоны в них».

Позже в 1567 году де Кастро заключил договор с Хуаном Альваресом Мальдонадо, жителем Куско, о разведывании и заселении земель по ту сторону Кордильер (Анд), начиная с озера и крепости Опотари, крупного поселения в тридцати лигах[13] от Куско. Мальдонадо выслал экспедицию, которая преодолела более двухсот лиг, углубившись в густые непроходимые леса Амазонии. Он сообщил о реке и озере Пайтити, которые были заселены индейцами. Эту землю он назвал Новая Андалусия…»

* * *

…Акоста пытался отговорить Арринагу от его замыслов, ибо считал, что в случае успеха экспедиции испанская казна станет ещё богаче. А все уникальные произведения искусства, найденные в Пайтити, последнем оплоте инков, будут переплавлены в дублоны и мараведи[14].

Но Арринага не намеревался отступать от своей цели. Он заверил коллегу, что будет вести путевой дневник и фиксировать всё, что касается культуры инков.

Однако прошёл почти год. От экспедиции Арринаги не было никаких известий.

…Покинув церковь по окончании службы, Хосе де Акоста отделился от братьев-иезуитов, намереваясь пройтись по Лиме. Этому городу он посвятил много трудов и сил.

Почти двадцать лет минуло, как он в качестве миссионера пребыл в Перу. За это время он побывал в самых отдалённых уголках нового королевства, обращая местное население в истинную католическую веру, в чём немало преуспели и братья-доминиканцы[15]. Но Акоста по сути своей являлся не только миссионером, но – историком, географом и натуралистом. Всё увиденное и услышанное во время путешествий он записывал, а затем по возвращении в Лиму перечитывал, анализировал и тщательно переписывал.

Один из трудов профессора был посвящён племенам аймара, которые населяли Южные Анды. Среди аймара он провёл немало времени, убеждая индейцев принять католическую веру. Его миссия увенчалась успехом. Некоторые из аймара искренне уверовали в Деву Марию, узрев в ней прообраз Матери-земли Пачамамы, и отправились с иезуитами в Лиму, где и поселились под дланью испанцев.

Всё чаще в черте города можно было встретить не только индейцев кечуа, изначально живших близ устья Римак, но и аймара, облачённых в подобие испанских одежд. Мужчины-аймара носили короткие штаны и свободную рубаху навыпуск; женщины – блузку, несколько широких юбок и яркую шаль.

Аймара выращивали картофель, киноа, ока[16], занимались животноводством, ткачеством, вязанием из шерсти ламы, обработкой металлов, изготавливали простые ювелирные и керамические изделия, обеспечивая тем самым потребности растущего города.

В действительности же, в Лиме жила лишь малая часть индейцев. Их собратьев испанцы силой согнали в специальные селения, редукции, во главе которых стояли духовные отцы, патеры[17], как правило, пожилые и умудрённые жизненным опытом. Старший патер мог принадлежать к одному из духовных орденов: доминиканцев, иезуитов, августинцев или францисканцев. Он занимался всеми вопросами, касавшимися веры. У духовных отцов, патеров, были молодые энергичные помощники, которые заведовали административными вопросами (часто светские коадъюторы) и имели право помогать своему старшему собрату в вопросах веры. В свою очередь, молодой коадъютор имел помощников: коррехидора, избиравшегося из числа индейцев, верных испанцам, (фактически исполнял функции городничего и следил за общественным порядком); алькада (также из местного населения), вершившего гражданский суд.

Условия жизни в селениях, редукциях, основанных испанцами, были жестокими. Вся жизнь местного населения подчинялась определённым правилам. Индеец не имел права владеть орудиями труда – они принадлежали испанцам и выдавались лишь на время работы. За порчу имущества индейца могли подвергнуть наказанию, что часто применялось алькадами. Жизнь индейца проходила в постоянном, изнурительном труде на благо испанской короны.

Женщины работали за ткацкими станками, пряли из шерсти лам, вязали и шили. Сильных и выносливых мужчин испанцы отправляли в шахты, где добывали золото, серебро, металлы – жизнь шахтёров была коротка. Остальные мужчины с утра до вечера работали на полях, выращивая различные культуры, в том числе и кофе, к которому пристрастились колонизаторы. Подростки также трудились. Обычно они пасли домашнюю скотину или помогали взрослым. Смертность среди индейцев была высокой. Они умирали, как от непосильного труда, так и от болезней, завезённых европейцами из Старого Света. Так почти полностью вымерли племена чачапойя, чиму и уру-чипайя.

Редукции постоянно нуждались в притоке свежей рабочей силы и потому испанцы продвигались всё дальше от Лимы, захватывая всё новые земли и порабощая местное население.

Хосе де Акоста не раз отправлял вице-королю подробные доклады, где излагал свои взгляды и соображения по поводу того, что следует изменить отношение к местному населению, иначе оно постепенно вымрет. Иезуит провёл тщательные исследования, придя к неутешительным результатам: за время правления испанцев на землях Перу, а это составляло почти полвека с момента третьей экспедиции Франциско Писарро, более половины колонизированного населения исчезло. Некоторые племена ушли далеко в горы и непроходимые джунгли Амазонии, не желая подчиниться конкистадорам. Некоторые полностью погибли, оказывая сопротивление. Остальные, порабощённые, были насильственно переселены в редукции, где их ждал тяжёлый труд и нескончаемые болезни.

…Иезуит достиг небольшой рыночной площади. Индейцы, закончив торговлю, устроили танцы (опытный глаз учёного тотчас уловил происпанские движения) под аккомпанемент флейты-кеначо, изготовленной из тростника.

Площадь миновал небольшой отряд городской стражи, возглавляемый альгвазилом[18]. Альгвазил, заметив иезуита, почтительно поклонился. Акоста осенил служителя закона крестным знамением.

Умиротворённый Акоста, минуя рыночную площадь (индейцы также выказали знаки почтения иезуиту, разглядев в вечерней дымке его чёрное одеяние), прошёлся узкими улочками, выведшими его к зданию университета, где он жил и работал последние годы.

Он поднялся на второй этаж, уединился в своей комнате, размышляя, что вероятно, наступил тот момент, когда ему придётся расстаться со всем этим…

* * *

Вице-король Перу, Франциско де Толедо, поначалу благоволил к учёному-иезуиту. Но в последнее время всё чаще стал выражать недовольство его взглядами, считая, что Акоста чрезмерно превозносит уровень развития индейцев, приписывая им в своих трудах, много лишнего. Мало того, вице-король считал, что Акоста пагубно влияет на своих коллег по университету Сан-Маркос, в частности на Бласа Переса Валеру[19], который также увлечённо изучал культуру инков, всячески помогал профессору и не стеснялся в суждениях. Единственным сдерживающим фактором нараставшего гнева вице-короля, было то обстоятельство, что Блас Валера являлся фактически первым переводчиком Катехизиса на языки перуанских индейцев, аймара и кечуа. И де Толедо высоко ценил его заслуги.

Последний труд Акосты, посвящённый описанию золотых табличек, привезённых в Лиму одной из экспедиций, возглавляемой молодым предприимчивым иезуитом Диего де Торресом, вызвали у вице-короля особенное раздражение. Причиной недовольства Его высочества послужило то, что Акоста выказал предположение: многочисленные рисунки, украшавшие золотые пластины – есть воплощение литературной мысли инков. Значки, которыми были испещрены пластины, представляли собой некие идеограммы, выражавшие законченную фразу. Акоста считал, что таблички надлежит изучать, а не переплавлять, дабы отправить в метрополию, где золото превратится в дублоны.

Франциско де Толедо искренне негодовал, обвинив Акосту в том, что тот намерен нанести ущерб королевской казне. Учёный муж пытался возразить, но властный и надменный вице-король приказал иезуиту покинуть пределы резиденции и впредь не беспокоить его по пустякам.

Покинув резиденцию вице-короля, Акоста вернулся в университет Сан-Маркос, понимая, что братья по ордену отныне не смогут защитить его от козней Его высочества, ибо тот обрёл славу злопамятного человека.

Действительно, Франциско де Толедо приблизил к себе доминиканцев, те только того и ждали, ибо присутствие в Лиме иезуитов шло в разрез с интересами ордена святого Доминика, желавшего заполучить как можно больше привилегий и бенефициев[20].

Вице-король окружил Акосту шпионами, которым внималось в обязанность не только следить за перемещениями иезуита, но и украдкой читать его рукописи.

Учёный муж с каждым днём всё отчётливее ощущал, как вокруг него накаляется обстановка. И потому он принял решение отправиться в Буэнос-Айрес, также принадлежавший испанской короне, а оттуда – в милую сердцу Кастилию. Всё свои труды Акоста намеревался увести с собой.

Много лет Акоста собирал коллекцию предметов, относившихся к культуре инков, кечуа, аймара и гуарани, населявших северо-восточные земли Аргентины (задолго до того, как те переправились через Парану). Гуарани не имели своей письменности и, увы, не оставили литературного наследия. Но иезуиту во время одной из миссий на территорию северо-западной Аргентины, удалось записать сказание гуарани.

В нём говорилось о праотце, создателе мира гуарани, Паи Суме. У него было двое сыновей Тупи и Тамандуаре. Тупи всячески благоволил к гуарани, а вот его брат, напротив, ненавидел это племя, поссорился с братом и удалился в неизвестные земли, где воздвиг город, назвав его своим именем. Этот божественный город, по мнению Акосты, хранил некую тайну.

Перед тем, как покинуть Лиму, учёный-иезуит намеревался переговорить со своим собратом Диего де Торресом. Ему казалось, что энергичный и напористый молодой иезуит, мечтавший продвинуться по иерархической лестнице, но при этом не лишённый здравого смысла и тяги к познаниям, – наиболее подходящая кандидатура, с которым можно поделиться своими соображениями.

Стемнело. Лима постепенно погружалась в сумерки. Комната Акосты наполнилась живительной прохладой. По обыкновению иезуит ложился спать поздно, после полуночи.

В дверь постучали.

– Входи, Диего, – безошибочно определил учёный муж.

Дверь отворилась, на пороге показался молодой иезуит, как и подобает облачённый в длинную чёрную одежду, перехваченную красным поясом.

– Добрый вечер, брат Хосе, – гость вежливо поклонился старшему собрату. Тот жестом пригласил визитёра присесть на стул. Диего повиновался. Он прекрасно знал, что вице-король не доволен Хосе де Акостой и оттого ему придётся покинуть Перу.

– Я рад, что ты принял моё приглашение, Диего. – Произнёс Акоста. – В последнее время братья сторонятся меня, словно зачумлённого, не желая вызывать раздражения Франциско де Толедо… – Пожилой иезуит вздохнул. – Увы, противостоять этому человеку невозможно. Возможно, ты слышал о моём намерении отбыть в Буэнос-Айрес, а оттуда – в Кастилию. Я не был в родных местах много лет… Вероятно, там всё изменилось…

– Мне жаль, что вы намерены покинуть Лиму, брат Хосе. – С сожалением отозвался Диего.

– Я не сомневаюсь в твоей искренности, Диего. Но, увы, обстоятельства порой сильнее нас… И даже Господа…

Диего метнул на Хосе удивлённый взгляд.

– Вы говорите странные речи, брат мой…

Учёный усмехнулся.

– Правильно, будь осторожен. Теперь кругом доминиканцы, шпионы вице-короля. Удивительно, как быстро они нашли общий язык!

Диего пожал плечами.

– Доминиканцы отвергают прогресс в том виде, каком его представляем мы иезуиты. Его высочество и доминиканцы – родственные души. – Саркастически заметил он.

Хосе не без удовольствия взглянул на своего предполагаемого преемника.

– Я уже распорядился упаковать в сундуки все свои рукописи и коллекцию предметов быта и искусства… – Хосе жестом указал на два массивный сундука, стоявших в углу. – Но один свиток я оставил… – сказал он тоном заговорщика и тихо, на цыпочках, подошёл к двери и резко открыл её.

К своему вящему удивлению Диего увидел скрючившегося человека, вероятно, он подслушивал их разговор через замочную скважину.

– Прочь отсюда! – гневно повелел пожилой иезуит. – Через пару дней я покину город, и тебе не придётся шпионить за мной.

Соглядай выпрямился, иезуиты смогли хорошо разглядеть его: он был молод, среднего роста, облачён в старую выцветшую рясу, дабы вид её не подчёркивал принадлежность к какому-либо ордену. Он смерил иезуитов презрительным взглядом и удалился.

– Неслыханно! – воскликнул Диего. – У меня руки чесались! Вздуть бы его как следует! – негодовал он.

– Поверь мне, Диего, это ничего не даст… По крайней мере, теперь я уверен, что за дверью никто не подслушивает и потому расскажу тебе об этом свитке, – Хосе развернул свиток, пробежал по нему глазами и цепко воззрился на молодого собрата. – Помнишь, как ты прибыл в Лиму два года назад?

– Да, – подтвердил молодой иезуит.

– Помнишь, с каким рвением ты обращал индейцев в христианство?

– Да…

– Но ещё с большим рвением ты отправлялся в затерянные города инков, дабы познать их тайны, – продолжал учёный.

– Помню… Но, увы, я так и не раскрыл не одной тайны. Зато нашёл много золота для испанской короны и ордена… Но, признаться, я жаждал другого. – С сожалением признался Диего.

– Я знаю, брат мой. Я всегда чувствовал в тебе жажду познания и потому решил подарить тебе этот свиток.

Диего оживился, проявляя заинтересованность.

– О чём он?

– Здесь изложено сказание гуарани о том, что после раскалённых камней, обрушившихся на землю, вызвавших пожары и разрушения, выжил некто Паи Суме и двое его сыновей. Старший Тупи почитался племенами гуарани как бог. Он научил их обрабатывать землю и изготавливать йорбу[21], которую они до сих пор употребляют в качестве хмельного напитка и лечебного средства. Младший же ненавидел своего брата и гуарани. Он удалился в непроходимые леса и основал там город, назвав его своим именем. Гуарани считают, что Тамандуаре, так звали младшего отпрыска Паи Суме, призвал злого демона-змея Колоканна, который похищал для него молодых юношей и девушек. Но суть не в этом… – пожилой иезуит прервал свой рассказ и умолк, обдумывая, как лучше выразить свою мысль. Диего не торопил его…

Хосе прошёлся по комнате, подошёл к окну и полной грудью вдохнул свежий океанический воздух.

– Словом, в одной из золотых пластин, что ты привёз полгода назад из экспедиции в Куско, есть несколько рисунков… Вернее, было… Ибо эту пластину, как и другие, ей подобные, отправили в Испанию, где им суждено стать дублонами…

Диего напрягся, он понимал, что профессор хочет посвятить его в некую тайну. Он не выдержал и воскликнул:

– Умоляю, говорите! Не томите меня!

– Я расшифровал эту пластину… Вот… – Хосе развернул свиток перед Диего и начал быстро водить правым указательным пальцем по рисункам, которые он скопировал с пластины. Внизу, под каждым рисунком он давал подробную расшифровку.

Диего, как завороженный взирал на свиток.

– Я помню эту пластину… Не знаю почему, но она врезалась мне в память.

– Здесь в виде сцен изображено сказание о Паи Суме. Смотри, Диего, вот всё, о чём я рассказывал: каменный дождь, огонь, пожирающий жилища и людей. Далее стоит человек и два мальчика… Затем на следующем изображении: старик, он же Паи Суме, и два его взрослых сына. Вот старший сын протягивает группе людей, вероятно, гуарани, колосья… Младший же стоит рядом со змеем… Далее змей обвивает молодую девушку… На этом рисунке изображён город… – Пожилой иезуит умолк, дабы перевести дыхание.

– Город Тамандуаре… – задумчиво произнёс Диего.

– Да, несомненно… Смотри, дальше, – учёный указал на один из рисунков. – Женщина, вероятно, мать-прародительница… Она запечатлена во время родов, ребёнок покидает её лоно. Эта женщина даёт жизнь… А вот, – Хосе указал на другой рисунок, – Тамандуаре выступает в роли матери-прародительницы, только ребёнок появляется у него изо рта.

Диего долго рассматривал рисунки, выполненные искусной рукой Акосты. От его цепкого взора не ускользнуло то обстоятельство, что черты лица Тамандуаре уж слишком похожи на европейские.

– Что это всё по-вашему значит?

– То, что Тамандуаре даёт жизнь… Он порождает младенца, и младенец, становится похожим на него, как две капли воды…

Диего оторвал взор от свитка и воззрился на своего старшего собрата по ордену.

– Даёт жизнь… Но мужчина не может сам воспроизвести младенца на свет. Возможно, это некая аллегория?.. – предположил он.

– Я тоже так думал, пока не переговорил с одним старым вождём гуарани. Он увёл своё племя в горы, не пожелав следовать за собратьями через Парану. Он сказал мне, что у гуарани издревле существует поверье: город Тамандуаре существует и правит там младший сын Паи Суме и он до сих пор жив, потому что ему служит змей Колоканна.

Диего покачал головой.

– А, если это только поверье и вовсе нет никакого города Тамандуаре?

– Город есть! Старый вождь даже назвал мне его приблизительное местонахождение…

Диего округлил глаза.

– Не может быть! И где же?

– Он расположен в Рогатой стране, на землях, где не ступала нога гуарани. – Ответил Хосе.

– В Парагвае?! – воскликнул молодой иезуит.

Хосе кивнул.

– Где-то в Парагвае… – подтвердил он. – Но земли там не изучены, и малонаселенны. Августинцы, францисканцы и доминиканцы, предпочитают организовывать свои миссии около Асунсьона или Энкарнасьона и не продвигаться вглубь сельвы.

– Предположим, что город существует, – согласился Диего. – А, если его жители давно вымерли вместе с этим Тамандуаре?

– Возможно… А возможно – нет. – Спокойно возразил Хосе. – За двадцать лет пребывания в Перу я поверил во многие мифы и несуществующие города. Конечно, индейцы склонны к мистификации, но в основе каждого мифа лежат реальные события и реальные люди.

Диего хотел возразить, но воздержался. Теперь он понял, почему Его высочество вице-король Перу так невзлюбил Хосе дель Акосту. Уж слишком он имел смелые суждения…

Незадолго до того, как покинуть Лиму, Хосе де Акоста получил письмо из Куско, в котором местный патер Саманьего сообщал, что индейцы привели в город трёх измождённых человек, один из которых находился в крайне тяжелом состоянии. Имя его Пабло Хосе де Арринага…

Акоста возблагодарил Господа и поспешил в Куско, застав своего молодого коллегу в плачевном состоянии. Пабло говорил с трудом, из его речи Акоста понял, что он так и не достиг Пайтити. Его отряд блуждал по непроходимым лесам. Проводники сбежали… Закончилась провизия, затем солдат сразила тропическая лихорадка. Они умирали на глазах, но Арринага ничем не мог им помочь. В живых остался только он и ещё горстка солдат, их-то и подобрали индейцы и долго выхаживали. Что это за племя Арринага не знал, его обитатели говорили на неизвестном иезуиту языке. Затем, когда миссионеру и испанским солдатам стало легче, индейцы доставили их к реке, посадили в лодку, выдолблённую из ствола дерева. Путешествие было долгим. Молодой иезуит попытался запомнить местность, но безуспешно. Ему показалось, что они сплавлялись поочерёдно по нескольким рекам… И наконец достигли предгорьев Кордильер, где лесные индейцы передали их замиренным инкам. Те в свою очередь не решились сразу же переправить испанцев в Куско, а лишь спустя несколько месяцев.

Акоста был безмерно рад, что Пабло остался жив. Он пожелал ему выздоровления и пообещал, что про прибытие в Испанию непременно сообщит генералу ордена Клавдию Аквавиве о землях Пайтити и необходимости организации экспедиции.

* * *

Возвращению Акосты в Испанию предшествовало длительное пребывание в Мексике, где он продолжил свои исследования. В 1587 году на одном из военных судов он вернулся в метрополию, где вскоре был принят королём Филиппом II[22], высоко оценившим вклад иезуита в изучение Нового Света.

Хосе дель Акоста несколько лет прожил Саламанке, затем перебрался в Вальядолид в качестве орденского сановника, преподавателя и церковного проповедника. Его проповеди пользовались огромным успехом и были изданы в трёх томах. В частности, «О природе Нового Света» и «О распространении Евангелия среди варваров, или о достижении спасения индейцев».

Акоста также побывал в Риме, где встретился с генералом ордена иезуитов Клавдием Аквавивой, а затем понтификом Климентом VIII. Он первым из членов ордена, вернувшихся из Нового Света, предпринял попытку убедить генерала, а затем и понтифика в том, что следует создать государство иезуитов, дабы показать Старому Свету, что возможно мирное и взаимовыгодное существование белого человека и индейца. Но смелые идеи учёного не вызвали интереса у генерала Аквавивы, и не нашли поддержку у Папы Римского. Ибо на создание нового католического государства нужны были деньги и немалые. А орден и казна Ватикана в то время не располагали необходимой суммой.

Хосе де Акоста также выполнил обещание, данное Пабло Арринаге в Куско и предоставил генералу краткое сообщение, основанное на докладе молодого иезуита, написанного когда-то для вице-короля Перу. Но Аквавива скептически отнёсся и к этому начинанию миссионеров, посчитав, что сведений касательно мифического города или королевства явно маловато. И одной загубленной экспедиции в дебрях Амазонии достаточно.

Впоследствии Хосе де Акоста в своём труде «Естественная и нравственная история Индии» писал, что по Амазонке «несколько раз плавали испанцы, намереваясь открыть земли, славящиеся своими огромными богатствами, особенно ту землю, которую называют эль Дорадо или Пайтити». По его сведениям, данные походы совершали сначала аделантадо[23] Хуан де Салинас, капитан Педро де Орсуа и монах-иезуит Пабло Хосе де Арринага.

* * *

После отъезда Акосты из Лимы Диего де Торрес долго размышлял над их последним разговором по поводу божественного города. И пришёл к выводу: возможно город существует, но никто точно не знает его местоположения – земли Парагвая обширны и малоизученны. Возможно, город и таит некую тайну, а возможно – нет. Он может потратить на поиски обиталища Тамандуаре много времени и все его усилия в очередной раз обернутся банальной экспедицией за золотом, которое пополнит испанскую казну.

Поэтому Диего убрал в «дальний ящик» свиток, подаренный Акостой, решив, что всему своё время.

* * *

Вскоре после этого в Лиме разразился скандал, главным виновником которого стал Блас Валера, друг и сподвижник Хосе де Акосты.

Блас родился в Перу в семье обеспеченного землевладельца Гарсиласо Валеры от его связи с красавицей индианкой Урпай, которую он и убил впоследствии от ревности. А так как ребёнок появился на свет в день святого Бласа, то и был назван его именем. Как только мальчик подрос, отец отдал его на обучение в Трухильо, а затем – в Лиму, где он и попал в школу доминиканцев, а затем – колледж иезуитов. Успешно завершив обучение, Блас стал новицием и вступил в орден иезуитов вместе с двумя другими метисами-чачапойцами.

По этому поводу у многих братьев-иезуитов имелись возражения. Но последнее слово оставалось за Херонимо Руисом дель Портильо, местным главой ордена (провинциалом). Он счёл, что юноши достойно прошли обучение и послушание, владеют кечуа и латынью и потому могут быть полезными ордену.

Затем юноши продолжили обучение в коллегии Сан-Пабло, где тщательно изучали теологию. Затем Бласа направили в Куско, где он проповедовал Евангелие. После знакомства с Хосе де Акостой, он испросил дозволения у ордена преподавать в университете Сан-Маркос, на что получил положительный ответ.

До 1582 года в жизни Бласа складывалось всё на редкость удачно, пока он не вступил в связь с некой индеанкой, дочерью одного из местных вождей, у которой родился сын. Однако, иезуит не признал своего отцовства. Несчастная индеанка смирилась со своей судьбой и сама воспитывала ребёнка.

Когда мальчику исполнилось шесть лет, с ним произошёл несчастный случай, и бывшая возлюбленная иезуита пришла к нему с ребёнком на руках, дабы просить о помощи. Блас ничего не смог сделать, ребёнок умер. Разгневанная индеанка учинила скандал, отголоски которого дошли до тамошней коллегии иезуитов.

Ректор коллегии отец Себастьян всегда отрицательно относился к пребыванию метисов в рядах ордена. Он тотчас воспользовался случаем, дабы избавиться от запятнавшего себя иезуита. В итоге отец Себастьян добился от генерала Аквавивы высылки за пределы Перу всех иезуитов-метисов. Но членства в ордене лишать их не стали.

Блас Перес Валера отправился в Испанию, в Вальядолид, где в это время обосновался Хосе де Акоста. Профессор по старой дружбе помог Бласу Валере устроиться преподавателем в колледж святого Николая.

Несмотря на скандал, случившийся в Лиме, руководство колледжа решило, что не стоит умолять заслуг опального иезуита перед орденом. Тем более, что к тому времени он завершил работу над следующими фундаментальными трудами: словарём языка кечуа, рукописью об обычаях народа Тавантинсуйу[24] (отдельные главы он вручил Хосе де Акосте ещё в Лиме); «Истории империи Инков» и «Новой Хронике и Добром Правлении».

В 1596 году Блас Перес Валера активно разыскивал опальных братьев по ордену, таких же метисов, как и он. Его поиски отчасти увенчались успехов, ему удалось установить контакт с Педро де Аньяско и Хуаном Гонсало Руисом.

Вскоре он покинул Вальядолид и отправился в Кадис[25], где и встретился с братьями. Они поселились в странноприимном доме иезуитов. Не успели братья порадоваться встрече, как на город напали англичане. Странноприимный дом иезуитов погиб в огне. Весть о трагической смерти Бласа Переса Валеры достигла Вальядолида, а затем и Рима.

Но опальные иезуиты чудом остались живы. Воспользовавшись ложной информацией о своей смерти, они сменили имена и отправились в Парагвай. Достигнув слияния рек Парагвая и Параны, они на небольшом судёнышке поднялись вверх по течению последней, почти достигнув границы с Бразилией. Там они высадились, с трудом преодолели скалистые берега реки, испещрённые многочисленными водопадами, и углубились в сельву.

Миссионерам удалось установить контакт с местными гуарани. Они проповедовали индейцам слово божие отнюдь не от имени ордена иезуитов, а от лица простых христиан. Вскоре на берегу реки выросли новые миссии, которые Блас Валера назвал Сан-Игнацио и Сан-Мигель.

Гуарани так возлюбили бывшего иезуита, что дали ему имя: Руируруна.

Глава 2

1596 год, владения испанской короны в Перу

Игнацио де Оканья[26] и его верный друг и неизменный спутник Мартин де Посода, монахи ордена иезуитов, в течение многих лет путешествовали по землям Перу, Боливии и Аргентины. Игнацио проповедовал культ Девы Марии, который среди местного населения пользовался особенной популярностью. Мартин же всячески помогал своему наставнику. Правда разница в возрасте между монахами была невелика. Но Мартин проникся к Игнацио искренним уважением и доверием ещё в северо-восточной Аргентине, где монахи впервые встретились, неся слово божие, в племенах абирон.

Монахи некоторое время провели в горном селении индейцев мапуче, или арауканов как называли их испанцы, следуя с территории Аргентины, где они посетили ряд приграничных миссий. Несколько недель назад они покинули селение и отправились горными тропами, надеясь, в конце концов, достичь одной из перуанских редукций, где смогли бы сделать длительную остановку и собраться с мыслями. По дороге в маленьком селении, где монахи остановились на ночлег, они повстречали индейца-кечуа, который подрабатывал ремеслом проводника.

Во время одного из изнурительных переходов через Анды, проводник предложил монахам посетить заброшенный город, принадлежавший воинственному племени чачапойя. Покинутый город располагался недалеко от горной тропы, по которой следовали миссионеры. Игнацио проявил к предложению проводника нескрываемый интерес, потому, как хорошо рисовал и был наделён немалым литературным талантом.

Все те годы, что Игнацио проповедовал на землях Нового Света, он вёл дневник, где описывал местность, города, обычаи индейского населения, их сказания и сопровождал свои заметки весьма выразительными зарисовками. Поэтому он решил воспользоваться случаем и побывать в заброшенном городе.

Горная тропа резко вздымалась вверх, поэтому миссионерам и проводнику пришлось оставить мулов, на которых они передвигались до сего момента.

Кечуа был весьма словоохотливым, разумеется, когда видел в том выгоду и знал наверняка, что за своё красноречие получит вознаграждение. И вот теперь, понимая, что монахи заинтересованы добраться до города, он не умолкал.

– Город назывался Куэлап… Это скорее крепость, нежели город в вашем понимании, святые отцы. – Начал свой рассказ проводник. Он говорил на родном языке. Оканья же прекрасно его понимал.

Монахи поднимались за проводником всё выше и выше. Наконец, они достигли высокогорной долины, покрытой сочной зеленью. Посреди неё возвышался высокий холм. Молочная дымка окутывала каменные стены города…

Игнацио отдышался.

– А ты уверен, что город заброшен? – спросил он у аймара.

– Да, святой отец, заброшен. Почти сто пятьдесят лет прошло с тех пор, как инки захватили Куэлап. Многие чачапойя тогда отправились к праотцам. Некоторые спустились с гор и основали новое поселение Лахалько, оно ещё встретиться на нашем пути. А часть племени, воины и их семьи, под предводительством Тамандуаре, смогли покинуть город и уйти на дальние земли. Никто точно не знает, где они укрылись… Но старики говорят, что в Рогатой стране.

– В Парагвае?.. – уточнил Мартин.

– Наверное, в Парагвае. Но это никто не знает наверняка. – Отрывисто произнёс индеец, продолжая путь по направлению к холму, на котором раскинулся Куэлап.

Игнацио и Мартин насторожились, ибо уже слышали о Тамандуаре от индейцев-мапуче.

– А кто такой Тамандуаре? – на всякий случай поинтересовался Оканья, хотя прекрасно знал и даже сделал соответствующую запись в дневнике.

– Потомок бога, который правил Куэлапом и его окрестностями на протяжении тысячи лет с тех пор, как здесь поселилось племя чачапойя. Тамандуаре был сыном бога Паи Суме, создателя нашей земли и всего живого. А у Паи Суме был ещё сын Тупи, того почитают племена гуарани… Когда Верховный бог делил земли между сыновьями, Тамандуаре презрительно высказался о гуарани, ибо те не были воинами. И пожелал править Куэлапе…

Оканья внимательно слушал проводника. Его богатое воображение рисовало картины из прошлого…

– Ты говоришь, что Паи Суме правил Куэлапом тысячу лет? – наконец, спросил монах рассказчика.

– Да… В то время чачапойя были искусными целителями. Их вожди жили долго… – пояснил кечуа.

Последние слова проводника невольно всколыхнули в памяти Игнацио де Оканья недавние события, произошедшие в Храме Луны, принадлежавшем мапуче…

* * *

Путешественники достигли высокого холма. Вокруг него, по спирали, извивалась дорожка, выложенная местным камнем. Проводник начал смело подниматься по ней, монахи – вслед за ним.

И вот путешественники достигли стен города. Каменная дорожка упиралась прямо в ворота. Они были отворены, за ними виднелась площадь, также выложенная камнем.

– Теперь здесь живут духи погибших чачапойя, – произнёс проводник, на всякий случай, обнажив охотничий нож, некогда подаренный испанским идальго. Он отлично ориентировался в горах, знал все перевалы и горные тропы, ведшие из Перу на земли Боливии и Аргентины, за что и был щедро вознаграждён. Кечуа был настолько смекалист, что за несколько лет своего ремесла освоил язык колонизаторов, но предпочитал на нём не общаться. Однако, если в его присуствии разговаривали испанцы, он отлично улавливал смысл их беседы, и поэтому был в курсе последних событий, происходивших по обе стороны Кордильер.

Монахи вошли в город и остановились посредине площади, дабы оглядеться. Их взору предстали круглые полуразрушенные дома, местами на стенах виднелись следы былых пожаров.

– Говорят, у обитателей Куэлап была светлая кожа и светлые волосы, как у их бога Паи Суме… – продолжил словоохотливый проводник. – Местные индейцы обходят Куэлап стороной…

Игнацио де Оканья воспрял духом: если это так, то он может найти в городе много интересного. Он приблизился к одному из домов…

– Если вы, святой отец, отважитесь войти внутрь, – начал проводник, – то я не ручаюсь за вашу жизнь.

Монах усмехнулся, но всё же подумал: «Кто знает, что ждёт меня?.. Куда приведёт меня нить судьбы?.. После того, что я увидел в племени мапуче, вряд ли уже чему удивлюсь…»

Он невольно вспомнил своё недавнее пребывание у индейцев-мапуче, холод сковал его члены. Но иезуит быстро взял себя в руки.

– Мартин, – обратился он к своему помощнику, – ты составишь мне компанию?

– Конечно, – отозвался тот и с готовностью приблизился к развалинам.

Монахи многозначительно переглянулись, осенили себя крестным знамением и переступили «порог» дома. Солнечные лучи освещали его внутренне пространство. В центре угадывалось место для очага, вокруг него лежало множество человеческих останков.

При ближайшем рассмотрении монахам показалось, что останки явно подверглись сильному воздействию огня. Скорее всего, крепость была сожжена инками. У Игнацио сложилось такое впечатление, что позы погибших и выражение их окаменевших лиц, говорят о сильнейшем испуге.

– Если приглядеться к останкам, то среди них нет ни одного воина, а лишь женщины и дети, – высказался Мартин. – Думаю, их закрыли в доме и сожгли заживо.

– М-да… – задумчиво протянул Игнацио, снова вспомнив индейцев-мапуче. Те, по крайней мере, не убивали своих соплеменников.

Он ещё раз внимательно оглядел жилище.

– Мы не найдём здесь ничего интересного. Всё уничтожил огонь. Думаю, лучше прогуляться по городу…

Монахи покинули жилище, хранившее свидетельство давней трагедии, и решили, что обследовать другие дома не имеет смысла. Однако на противоположном конце площади они заметили высокое сооружение, цилиндрической формы, к вершине которого вела спиралевидная каменная лестница.

Игнацио тотчас поспешил к нему, дабы обследовать со всем тщанием.

– Святой отец, – обратился проводник, – это храм… Там совершались жертвоприношения, – пояснил он.

Однако это обстоятельство ещё больше распалило иезуита.

– Поэтому-то я и должен его обследовать.

– Смелый вы человек, святой отец… – заметил индеец. – Ничего не боитесь.

Игнацио усмехнулся: «Если бы ты повидал с моё, тоже бы ничего не боялся… Или почти ничего…»

Иезуиты поднимались по спиралевидной лестнице, проводник же наблюдал за ними, стоя у подножия храма, с явным интересом и некоторым страхом. Он опасался, что духи чачапойя покарают любопытных монахов, и он останется без должного вознаграждения.

Но вопреки опасениям проводника, монахи благополучно добрались до вершины культового сооружения. Оно являло собой ровную площадку. Посредине лежал жертвенный камень, рядом с ним зияло отверстие, ведущее в чрево храма.

Игнацио приблизился к отверстию и заглянул в него.

– А, если туда спуститься?.. – сказал он и вопросительно взглянул на Мартина.

– Зачем? – задал тот резонный вопрос и предположил: – Наверняка, там одни кости.

– Возможно… – уклончиво ответил Игнацио. Впрочем, он сам не знал, что хотел обнаружить среди множества костей, которыми, несомненно, был заполнен жертвенный колодец.

– Возьми у проводника верёвку, обвяжи меня, и я спущусь вниз. – Попросил Игнацио.

На все увещевания своего верного друга не спускаться в колодец, Игнацио отвечал твёрдым намерением это сделать. Наконец, Мартин махнул рукой и отправился вниз по спиралевидной лестнице к проводнику.

…Наконец, Игнацио опоясался верёвкой. Мартин проверил: туго ли тот затянул узел.

– Ох, не спускался бы ты туда… – снова запричитал он.

Но переубедить Игнацио не представлялось возможным.

– Нить судьбы ведёт меня в чрево храма, в жертвенный колодец. Дай мне на всякий случай нож… – сказал он и начал спускаться в шахту. Мартин, что есть силы удерживал верёвку.

Солнечные лучи, поникавшие через отверстие, осветили человеческие останки, находившееся внизу, сваленные в кучу. Перед монахом, спустившимся ещё немного, открылась страшная картина: стены колодца полностью занимали скорчившиеся или сидевшие на корточках мумии. Они располагались на специальных каменных выступах… Некоторые из них (как предположил монах) были помещены в грубые мешки, с виду практически не пострадавшие от времени. На мешках виднелись стилизованные вышивки в виде человеческих лиц.

Мартин слабел с каждой минутой. Хоть он выглядел крепким и мускулистым, а брат Игнацио куда более худым и небольшого роста, но держать верёвку ему было трудно.

Он возопил из последних сил, умоляя проводника прийти ему на помощь. Тот прекрасно слышал этот вопль отчаяния, но всё же колебался. Наконец, желание получить дополнительное вознаграждение возобладало над страхом, и индеец устремился наверх по лестнице, придя на помощь Мартину, как раз во время.

Игнацио, находившийся в ритуальной шахте, также слышал отчаянные мольбы своего собрата. В какой-то момент он подумал: «А что, если действительно не удержит и я упаду прямо на груду костей? Кости могут запросто поранить меня… Так и останусь здесь в заброшенном городе чачапойя…»

Наконец, услышав голос проводника, Игнацио облегчённо вздохнул и решил обследовать один из многочисленных мешков, расположенных на стене. Монах попытался раскачаться и зацепиться за каменный выступ. Ему это удалось без труда. Затем он вынул из-за пояса нож и разрезал им мешковину, видимо сотканную из стеблей какого-го местного растения.

Из мешка на него взирало лицо мумии. Ободренный удачей, он полностью разрезал мешок с внешней стороны и постарался высвободить свою находку. Его взору предстала мумия женщины, ибо на шее виднелось ожерелье, а в ушах – серьги из раковин. Эта мумия «сидела на корточках», явно что-то сжимая в руках.

Игнацио попытался высвободить из цепких пальцев (кстати, отлично сохранившихся) некий предмет. При ближайшем рассмотрении им оказалась ритуальная чаша. Она изображала мужчину, вероятно вождя, его же несколькими плотными кольцами обвивал змей.

Игнацио покрутил чашу в руках и, удовлетворённый своей находкой, крикнул:

– Тяните наверх!

Наконец, из шахты, сначала показалась рука иезуита, крепко сжимавшая находку, а затем его голова и плечи.

– Мартин, принимай! – скомандовал он, и монах-помощник ловко подхватил чашу.

Проводник тотчас пришёл на помощь Игнацио и тот выбрался из шахты целым и невредимым.

Мартин тем временем внимательно рассматривал чашу.

– Интересная вещица… – задумчиво произнёс он.

К нему приблизился проводник и тотчас блеснул своими познаниями:

– Тамандуаре, бог чачапойя. – Указал он пальцем на человечка. – Это его змей Колоканна. Он откусывал людям головы.

Монахи одновременно с неподдельным интересом воззрились на индейца.

– Да откусывал! – повторил он, отрабатывая обещанное вознаграждение. – Жертву приводили сюда на крышу храма, змей откусывал ей голову. Ритуальную чашу, наподобие этой жрецы наполняли кровью… Затем её выпивали, тело бросали в шахту, а голову…

– А голову?! – с нетерпением воскликнул Игнацио.

– М-да… Старики рассказывали, что высоко в горах у чачапойя было святилище, туда-то жрецы и уносили головы. Что они там с ними делали, никто не знает, – закончил свой рассказ индеец.

– Странно, – произнёс, наконец, Игнацио. – В этой шахте я обнаружил множество сидящих мумий, зашитых в мешки. У меня сложилось впечатление, что это скорее некое погребение.

Индеец кивнул.

– Так и есть, святой отец. В таких шахтах чачапойя хоронили знатных людей, а затем приносили им жертвы. Бедняков же замуровывали в стенах их жилищ, а семьи умерших продолжали преспокойно жить, пока те разлагаются рядом в стене.

Мартин осенил себя крестным знамением.

– Это что же получается: дом-кладбище?

Индеец прекрасно знал, что христиане предают своих умерших земле и понимал значение слова «кладбище».

– Да, можно сказать и так… – согласился он.

– О Господи! – с чувством взмолился Игнацио и тоже перекрестился. – Неужели земли вокруг мало? Могли бы, по крайней мере, сжигать тела усопших…

На что индеец ответил:

– Чачапойя считали, что духи умерших охраняют жилище. Хотя от инков они их не спасли…

Монахи и проводник покинули всеми забытый город чачапойя, где некогда жили светлокожие люди и их вождь Тамандуаре, и продолжили свой путь.

Игнацио было над чем поразмыслить, ибо после двух месяцев проживания в крепости мапуче, а затем посещения Куэлапа у него возникло слишком много вопросов, на которые он хотел бы получить ответ. Но от кого?.. Разве, что от самих богов…

* * *

На следующий день после того, как монахи покинули Куэлап, Игнацио почувствовал недомогание. Ночью у монаха занялся жар, да такой сильный, что сопровождался бредом.

– Килиан! Килиан! – звал он.

Проводник недоумевал. Однако, Мартин прекрасно понял, какую Килиан зовёт его собрат – Богиню Луны, храм которой он посещал будучи в крепости мапуче.

– Дневник… Сохрани дневник… Записи должны попасть к генералу ордена… – из последних сил умолял Игнацио своего друга.

Мартин как мог, старался облегчить страдания своего наставника, но, увы, тот слабел прямо на глазах. Через два дня он скончался. Индеец был уверен, что духи чачапойя покарали монаха, за то, что он нарушил их покой и вынес ритуальную чашу из Куелапа.

Проводник и Мартин похоронили Игнацио рядом с одним из горных селений и установили на его могиле крест, дабы каждый знал, что здесь покоится с миром христианин.

До Лахалько оставался день пути и Мартин, расплатившись с проводником, проделал этот путь в одиночестве. Много лет он сопровождал Игнацио и теперь ему казалось, будто он похоронил в горной деревушке часть самого себя.

Добравшись до Лахалько, поселения чачапойя и кечуа, он тотчас отправился к местному патеру.

Патер, монах ордена святого Иеронима, принял гостя радушно и сразу же заметил, что тот измучен дорогой.

– Я похоронил своего друга и наставника… – признался Мартин.

– Понимаю… Примите мои искренние соболезнования, брат мой, – посочувствовал патер. – Вверенная моему попечению редукция достаточно большая – в ней проживают примерно тысяча двести чачапойя и кечуа, а помощник мой, также как и я, монах ордена святого Иеронима, слишком молод и неопытен. Вы же – человек зрелый, много повидавший на своём веку. Поэтому я буду рад, если вы останетесь в Лахалько и окажите мне посильную помощь, ибо случается всякое, приходится контролировать даже алькада и коррехидора.

Мартин задумался. Все прошедшие годы он слепо следовал за Игнацио, теперь же после смерти наставника он ощущал пустоту и неуверенность. Мартин нуждался в постоянном пристанище, дабы собраться с мыслями и смириться с потерей.

– Благодарю вас, патер… Я с удовольствием останусь в Лахалько.

– Могу я узнать, к какому ордену вы принадлежите? – поинтересовался патер, ибо чёрное одеяние монаха потеряло свой первоначальный цвет.

– Иезуитов… – коротко ответил Мартин.

Патер смутился, ибо недолюбливал иезуитов и доминиканцев, заполонивших не только Европу, но и Новый Свет. Но желание обрести умудрённого опытом помощника заглушило неприязнь.

Три года Мартин хранил дневник, написанный Игнацио де Оканья, как реликвию. За всё это время он так и не осмелился открыть его и прочитать. Ибо считал, что мысли, изложенные в дневнике, предназначены для генерала ордена Клавдия Аквавивы. Но как передать ему дневник?..

Наконец в редукцию Лахалько из Лимы с инспекцией прибыл Диего де Торрес, снискавший себе славу среди монахов Перу, как человек умный, честный, принципиальный, рассудительный, прекрасно владеющий вопросами теологии и философии.

Мартин тотчас поспешил встретиться с ним и передать дневник Игнацио де Оканья вместе с ритуальной чашей, найденной в Куелапе.

– Покойный Игнацио вёл этот дневник на протяжении двадцати шести лет. И наделся, что его записи попадут в руки к генералу ордена. Вероятно, в них есть нечто важное, о чём я не знаю… – признался Мартин.

Диего де Торрес принял дневник с благодарностью, ибо по опыту знал, что подобные записи могут хранить ответы на многие вопросы. И по возвращении в Лиму, де Торрес расположился в университетском кабинете, доставшемся ему по наследству от Хосе де Акосты, и безотлагательно приступил к изучению дневника.

Глава 3

Из дневника монаха-иезуита Игнацио де Оканья

Племя мапуче никогда не подчинялось воинственным инкам. Да и мои соотечественники испанцы до сих пор не могут покорить этих сильных духом людей.

Летом 1596 года, когда я и мой верный друг, монах Мартин де Посода, путешествовали по малоизученным землям Западной Аргентины и в одном из приграничных районов, прилегающим к Чили, мы столкнулись с людьми мапуче. Они к нашему вящему удивлению не выказали агрессивности. А, напротив, увидев наши бедные монашеские одежды, пригласили в свою деревню.

Селение мапуче располагалось в горах на ровном плато, окружённом горами. Я сразу же определил, что моим соотечественникам будет трудно его завоевать, ибо селение, а точнее сказать, крепость, обустроена в удобном для обороны месте. Поселение окружал высокий частокол, под его защитой даже маленькая горстка людей могла оказывать достойное сопротивление.

Над частоколом возвышались четыре дозорных башни, я заметил на них часовых индейцев. Стены прорезали небольшие бойницы, из которых можно вести огонь. Сама крепость была окружена глубоким сухим рвом, так что преодолеть его наскоком не представлялось возможности.

Также меня предупредили чётко идти за проводником, ибо территория, прилегающая к крепости, сплошь усеяна ловушками, ямами с остро отточенным кольями, замаскированными тростником, травой и цветами. Это могила для любого всадника, попади он туда.

По мосту, перекинутому через сухой ров, мы миновали хорошо укреплённые ворота и оказались внутри крепости. Дома мапуче были сделаны из местного камня. Они располагалась вокруг небольшой площади, на которой стояли несколько деревянных ритуальных столбов (часто индейцы совершали около них свои обряды, суд и наказывали провинившихся). За столбами виднелся просторный дом, по всей видимости, принадлежавший вождю.

Нас проводили в дом вождя. Пожилая женщина накормила кукурузной кашей, и мы, утолив голод, и вовсе почувствовали себя уверенно. Я хорошо знал язык кечуа, и мне было известно, что мапуче, имея тесные контакты с этим племенем, владеют их наречием. Я поблагодарил хозяйку и попытался узнать её имя. Женщина, увы, не удостоила меня ответом.

Дом разделялся на две части шерстяным пологом, вероятно изготовленным из шерсти ламы. Он распахнулся. Нашему взору предстал крепкий загорелый мужчина, облачённый в длинную тунику, подхваченную кожаным ремнём. Это было первым впечатлением, когда я увидел здешнего вождя. Затем, разглядев индейца наилучшим образом, я отметил, что лицо его, мужественное, хранившее печать ума и мудрости, по-своему красиво. Его чёрные, слегка раскосые глаза цепко впились в нас. Нос, крупный с горбинкой, тонкие тёмно-коричневые губы, волевой подбородок, резко очерченные скулы – всё это подчёркивало его происхождение. Ибо такой внешностью, мог обладать лишь индеец знатного рода.

Волосы мапуче были заплетены в косу. Голову перехватывал широкий кожаный шнур, украшенный серебряными бляшками.

Хозяин жилища не спешил начать разговор.

Тогда я и заговорил с ним на языке кечуа:

– Благодарю тебя за приют и угощение. Могу ли я узнать твоё имя?

Тот удивился и ответил:

– Я вождь здешнего племени мапуче. Имя моё Гуалемо. Ты, монах, видно давно обосновался в наших краях, если знаешь кечуа.

– Да, почтенный вождь. Я много лет странствую по Перу. Ещё молодым я прибыл сюда, а недавно мне исполнилось сорок шесть лет. И больше половины жизни я провёл среди индейцев, неся слово божие и истинную католическую веру, – ответил я.

Вождь усмехнулся.

– Истинную веру, говоришь, монах! Это твоя вера в Христа, распятого на кресте, велит испанцам уничтожать наш народ?! А как же ваша заповедь: не убий?

Я крайне удивился теологическим познаниям индейца.

– Откуда ты знаешь христианские заповеди? – спросил я.

– Ты не первый монах, который посещает наше селение. Одного из них я приказал убить, ибо он шпионил в пользу испанцев. – Ответил вождь и воззрился на меня своим цепким взором.

– Я – не шпион губернатора Ллойлы, – сразу же признался я, ибо вовсе не хотел быть принесённым в жертву местным богам.

– Ты знаешь Ллойлу? Этого сына вонючки? – надменно спросил вождь.

Хотя я и знавал губернатора, потомка Игнацио Ллойлы (правда, я никогда не считал его сыном вонючки) первого генерала нашего ордена, но никогда не разделял его взглядов. Губернатор отличался необычайной жестокостью, как по отношению к своим подчинённым, так и местному населению.

– Увы, мне приходилось сталкиваться с ним несколько раз. Я пытался призвать губернатора к милосердию, но тщетно. Этот человек слишком жесток и развращён властью, – не побоялся высказаться я вождю.

Его губы тронула едва заметная улыбка.

– Ты не боишься осуждать испанца, своего соотечественника… – заметил вождь.

– Нет. Не боюсь… Он ослеплён властью и опьянён кровью, – ответил я.

Гуалемо сделал жест рукой, означавший, что удовлетворён ответом.

– Племя мапуче – единственное в Перу, не подчинившееся испанцам. Даже инки, под пятой которых находились аймара, кечуа и чачапойя прекратили борьбу. Наша борьба длиться почти сто лет. И я уверен, что мы выстоим… – гордо произнёс вождь и добавил: – Вас проводят в один из домов. Там вы сможете отдохнуть, а если захотите, то остаться на некоторое время. Я уверен: вы – не шпионы.

После этих слов вождь скрылся за пологом. Появилась пожилая женщина, она проводила нас в один из домов, стоявших на отшибе селения, которому суждено было стать нашим временным пристанищем.

Вечерело. Солнце садилось, окрашивая горы в бледно-розовый цвет. Отчего-то я вспомнил Испанию и розы, которые любила моя матушка, так безвременно оставившая этот мир. Цвет заката напомнил мне об прекрасных цветах.

Войдя в жилище, мы огляделись. Обстановка была более, чем скромной. Посредине стоял очаг, вокруг него, на земляном полу, лежали шкуры животных. В углу был свален нехитрый скарб. Я порылся в нём и извлёк лучину с огнивом (явно испанским) в надежде разжечь свет и хоть немного уделить внимание написанию своего дневника.

Мой верный спутник Мартин, помолившись, приступил к уборке помещения. Я же устроился поудобней, достал из походного мешка чернильницу, перо, дневник (кожаная обложка которого уже изрядно потёрлась) и приступил к записям.

Ещё давно, двадцать пять лет назад, попав на земли Нового Света, я начал вести дневник. За время моего пребывания среди индейцев, в нём скопилось множество познавательных записей. Поначалу, когда я сделал первую запись, листы дневника выглядели белыми и чистыми. Обложка, из бычьей кожи, приятная на ощупь, отливала матовым блеском. Теперь же мой дневник потёрт, листы в нём пожелтели. Увы, в некоторых местах чернила под действием влаги растеклись и текст разобрать почти невозможно. Но всё же я снова открываю его и пишу… На что я надеюсь?.. Вероятно, на то, что вернусь в Испанию, и мой труд пригодится потомкам.

Итак, я начинаю свой рассказ…

Племя мапуче занимает достаточно обширную территорию не подвластную испанской короне. Место это неспокойное, в горах часты землетрясения и извержения вулканов. Анды, где живёт это племя, с запада обрамляет тонкая полоса суши, стиснутая между океаном и горами. Она представляет собой влажную низину. Но к северу от местоположения селения, климат становится жарче, и горы переходят в раскалённые пески пустыни Атакама. На юге же наоборот, земля переходит в океан со множеством островов[27].

Между Андами и прибрежными холмами лежит долина Арауко, которую пересекают многочисленные реки их притоки. По имени долины мапуче стали называть арауканами.

Северную часть долины занимают луга, южную – непроходимые леса, в которых добывают ценные породы деревьев и переправляют в метрополию.

У мапуче нет своего языка, они говорят на общем наречии мапудунгун, среди которых выделяются несколько диалектов. Язык кечуа, как я уже отмечал ранее, также популярен. На нём ведут переговоры испанцы с этим непобеждённым племенем. Иногда мужчины мапуче женятся на женщинах кечуа.

Тысячу лет назад мапуче расселились в долине Арауко и прилегающем к ней горном массиве. Издревле они занимались собирательством и охотой. Мужчины уходили добывать ламу-гуанако, оленей, женщины и дети направлялись за ягодами, из которых варили пиво.

На побережье ловили крабов, морских ежей, мидий, собирали съедобные водоросли-кочаюйо. Некоторые семьи мапуче охотились на тюленей. Из шкур животных изготавливали шлемы и доспехи.

Дома мапуче достаточно просторны. В них может уместиться целое семейство. Около каждого дома – небольшой огород с картофелем, киноа (местный злак), бобами, тыквой и перцем. Под влиянием инков мапуче занялись животноводством, стали выращивать свиней, разводить лам и кур. С приходом моих соотечественников-испанцев в хозяйстве мапуче появилась лошадь.

Как я уже сказал, семейства мапуче достаточно большие. Здесь принято многожёнство и потому в каждом доме можно насчитать до десяти детей, а то и больше. При выборе жены мужчина должен учитывать к какому клану-лофу мапуче она принадлежит. Если младшая жена принадлежит к более влиятельному клану, то она может захватить в доме главенствующую роль. И старшие жёны вынуждены ей подчиняться.

Каждый клан возглавляет воджь-лонко. Гуалемо, с которым я познакомился в первый день прибытия в селение, и есть лонко. Повседневную жизнь регулирует устный кодекс законов и сводов – Ад-Мапу. Суд в селении вершат старейшины-ульмены. Они собираются на площади, рассаживаются полукругом около деревянных ритуальных столбов, разводят костёр и вершат суд.

Ещё я слышал, что высоко в горах у мапуче есть храм, куда могут входить только ульмены. Там живёт Килиан, которую мапуче почитают, как Богиню Луны и предсказательницу. Никто не может увидеть её, кроме умельменов и лонко.

Я очень заинтересовался этим храмом и отправился к вождю-лонко и изложил ему суть своей просьбы.

Глаза Гуалемо расширились от удивления.

– Ты хочешь побывать в храме Луны и побеседовать с пророчицей? – удивился он.

– Да. Вот уже много лет я веду записи и надеюсь опубликовать их, дабы европейцы узнали о вашей культуре.

Гуалемо задумался.

– Хорошо. Завтра мой сын отведёт тебя к пророчице. Но одного…

Я с благодарностью выслушал решение вождя. Меня даже не смутило то обстоятельство, что я должен отправиться в горный храм без Мартина.

Рано утром сын вождя юноша по имени Лойхо зашёл за мной. Мартин же выказал беспокойство по сему поводу, так как привык везде сопровождать меня. Сейчас его охватило волнение, ведь я отправляюсь в горы, да ещё и к пророчице, без него. Я попытался упокоить Мартина, пообещав, что буду осторожен и по возвращении расскажу ему о своём путешествии во всех подробностях.

В сопровождении Лойхо я покинул постепенно пробуждающуюся деревню. Ибо женщины мапуче вставали рано, дабы заняться домашними делами. Так как в каждом доме было по несколько женщин, обязанности между ними делились. Кто-то готовил, кто-то шил, стирал, а кто-то ухаживал за огородом.

Мужчины же отправлялись добывать пропитание. Или же в нынешнее неспокойное время, они менялись на заставах, контролирующих подступы к селению, дабы испанцы (как ни прискорбно об этом писать – мои соотечественники) не смогли приблизиться незамеченными.

Итак, мы покинули селение, направившись в горы по тропинке, известной лишь вождю, его сыну и ульменам. Лойхо прекрасно ориентировался в горах, и мы достаточно быстро удалились от селения. А, когда солнце уже стояло в зените – достигли храма Луны.

Моему взору открылась небольшая ровная площадка. Храм, построенный из камня и прилепившийся к горе, подёрнутый белёсой дымкой, был почти незаметен. Его выдавала лишь чернота входа, более похожего на спуск в подземную пещеру.

Лойхо оглянулся и пристально на меня воззрился.

– Сейчас мы войдём в храм, монах. Ты не передумал? – спросил он на кечуа.

– Нет, – уверенно ответил я. – Почему я должен передумать? Ты что намерен принести меня в жертву своим богам?

Юноша улыбнулся.

– Ты храбрый монах. Поэтому-то и понравился моему отцу… – сказал Лойхо и растворился в черноте входа. Я последовал за ним.

В первый момент мне показалось, что я ослеп. Двигаясь по наитию за юношей, мы достигли, наконец, небольшого помещения, скудно освещённого факелами.

На каменной стене виднелся искусно высеченный женский лик, вероятно, богини Килиан. Я в полумраке смог различить её правильные черты лица. Перед ним стол алтарь, почерневший от времен и крови.

Словно из воздуха перед нами появилась молодая жрица. Её одеяние, просторная чёрная шаль-кепам, скреплённая на плече заколкой-тупу, полностью закрывала её фигуру от плеч до лодыжек.

– Великая Килиан ждёт тебя… – обратилась она ко мне. Я почувствовал, как внутри меня всё похолодело. Но, всё же, превозмогая страх, последовал за жрицей.

Пройдя по извилистым тоннелям, мы оказались в просторном зале, созданном природой. С его потолка словно сосульки свешивались множество сталактитов.

В центре зала на каменном троне, восседала древняя старуха, вся в чёрном, совершенно не похожая на богиню. Я замер, не зная, как себя вести.

Килиан впилась в меня своим цепким взором.

– Я ждала тебя, монах… Твоё появление было предначертано судьбой… – произнесла она на кечуа.

Невольно я оглянулся, за моей спиной стояли трое воинов, облачённые в шкуры лам, ибо в подземелье было холодно.

– Это мои телохранители… – пояснила Килиан и жестом велела им удалиться. – Ты пришёл с чистыми намерениями… Не так ли?

Я растерялся. Но, совладав с собой, ответил:

– Да, богиня. Я пришёл с миром…

– Нить судьбы привела тебя в храм Луны… – продолжила она. – Она вела тебя из Ла-Платы[28].

Я удивлённо воззрился на старуху.

– Откуда тебе известно, что я пришёл из Ла-Платы?

– Ты забыл, что я пророчица? У меня было видение…

– Какое? – поинтересовался я.

Килиан умокла, собираясь с мыслями.

– Я не могу озвучить его… Оно слишком сложное для понимания простого смертного, ибо оно ниспослано Нгемупуном, моим отцом и Вангленом, моим братом. Отец был мудрым правителем, а мой брат Ванглен – храбрым воином. Теперь их духи посещают меня…

Я замер, предвкушая, что Килиан посвятит меня в некую тайну.

– Словом, твоё появление повлечёт за собой цепь событий, нить судьбы соединит меня с Тамандуаре… И вместе мы сможем противостоять захватчикам…

Я сглотнул: захватчикам! Испанцам! Но я – тоже испанец! Но здесь про это, словно забыли…

– Я расскажу тебе легенду, которая вот уже тысячу лет живёт среди моего народа.

Я напрягся: как жаль, что я не смогу записать её…

Килиан, словно проникнув в мои сокровенные мысли, произнесла:

– Где твой дневник, монах?

Я, ошарашенный вопросом, развязал походный мешок, достал дневник и протянул его Килиан.

– Хорошо… – кивнула она. – Тогда пиши…

Она трижды хлопнула в ладоши. Появились жрицы. Две женщины несли небольшой столик, за ними шла ещё одна, сжимая в правой руке небольшой деревянный табурет, а в левой – прибор для письма.

– Ты удивлён?.. – спросила Килиан.

– Да немного… – признался я. Наконец, я устроился за столом, открыл дневник на чистой странице, обмакнул заострённую палочку в чернильницу и приготовился писать.

Килиан говорила медленно, дабы я успел записать все её слова. И вот, что у меня получилось…

Древнее сказание индейского племени мапуче

Высоко в чёрном небе парила серебряная птица с огромными голубыми глазами. Вокруг неё царила пустота…

Тринадцать небесных странников в золочёных одеждах пребывали в чреве этой птицы. Каждый из них бережно сжимал в руках ларец. Ибо ларцы эти хранили величайшее богатство, которое они забрали со своей прародины.

Птица уносила странников всё дальше и дальше от Серебряной звёзды[29], и подчинялась только их приказам. Странники, измученные долгим полётом, мечтали, наконец, обрести пристанище.

Среди них разгорелся спор: где именно должна приземлиться птица? Они долго не могли прийти к согласию. Наконец вмешалась прекрасная Килиан, доселе хранившая молчание.

– Не для того мы оставили Серебряную звезду, спаслись от своих заклятых врагов, дабы сгинуть в небесах! – воскликнула она. – Пусть птица сама решит, где ей приземлиться! И эта земля станет нашим домом. Там мы разойдёмся в разные стороны и начнём новую жизнь.

Ванглен, родной брат Килиан, поддержал её. Остальные тоже…

И вот серебряная птица, которая несла по Сияющей бездне[30] тринадцать небесных странников, приблизилась к Голубой планете[31]. Птица плавно снижалась…

Под ней разверзлось плато с изображением неких существ[32]. Небесные странники пришли в изумление. Серебряная птица приземлилась на пустынном плато, изрезанном замысловатыми фигурами. Из её клюва на землю спустились тринадцать небесных странников:

• Паи Суме Марангату (Прародитель) с сыновьями Тупи (Богом плодородия) и Тамандуаре (Возрождающимся),

• Нгемупун (Верховный бог грома) с дочерью Килиан (Богиней Луны) и сыном Вангленом (Богом звёзд),

• Тлалок (Бог дождя) с сыновьями Кетцалькоатлем (Змеем) и Эхекатлем (Богом Ветра),

• Виракоча (Великолепная Сияющая бездна) с сыном Пача Камак-Виракоча (Творцом),

• Ах Мукен Кааб (Погребающий в земле, испепеляющий) с сыном Колопом Увич Кином (Отбирающим глаза у Солнца).

Они осмотрелись, новая родина им понравилась. Странники простились и разошлись в разные стороны. Один лишь Ах Мукен Кааб не спешил покинуть плато. Он приблизился к серебряной птице и молнией, низвергнувшейся из его руки, уничтожил её. И лишь затем вместе с сыном отправился прочь.

Впоследствии Паи Суме Марангату правил племенами гуарани, абирон и чачапойя. Нгемупун – племенами мапуче, пикунче и уильиче. Тлалок – ацтеками. Виракоча – инками, кечуа, аймара. Ах Мукен Кааб – племенами майя, сапотеков, ольмеков и тольтеков.

Тринадцать небесных странников обрели на земле новую родину и принесли людям: мудрость, долголетие, дар предвидения, смелость, благородство, знания звёздного неба и влияние расположения небесных светил на судьбы людей, магические знания, умение обрабатывать землю, возводить храмы и дворцы, ремёсла.

Но злые демоны не хотели, чтобы народы гуарани, мапуче, майя и ацтеки процветали. Они преследовали тринадцать странников и перемешали благие дары с дурными, в результате чего вожди избранных племен стали одержимы властью, богатством, жаждой крови. Жрецы, дабы умилостивить Верховных богов, убивали людей, даже не подозревая о том, что, прежде всего, служат злым Демонам.

* * *

Килиан умолкла. Я дописал последнее слово, отложил «перо» и взглянул на старуху. Пророчица, она же Великая богиня Килиан, плакала…

– Ты удивлён, что боги могут проявлять чувства? – спросила она.

– Не только… – признался я. – По-моему, вы похожи на простую земную женщину.

Килиан загадочно улыбнулась.

– Ваша Дева Мария тоже была смертной женщиной. Однако это не мешает вам считать её божеством. Осталось немного, поверь мне, и ты постигнешь тайну Килиан… – сказала она.

За моей спиной почти бесшумно появилась жрица. Я понял, что визит к богине окончен. Но, по всей видимости, вскорости я увижу её вновь…

Лойхо проводил меня в деревню. Я достиг своего временного жилища, когда день клонился к вечеру. Мартин бросился ко мне, раскрыв объятия.

– Игнацио, я так переживал за тебя! Дурные мысли лезли в голову… – признался мой друг.

Я тяжело вздохнул, ибо не знал, что ответить Мартину: успокоить его или, напротив, поделиться своими опасениями. А у меня их было предостаточно.

Предупредительный Мартин приготовил скоромный ужин из продуктов, любезно предоставленных местными женщинами. Я, наконец, ощутил зверский голод и съел всё под чистую.

Я чувствовал, что Мартин ждёт от меня рассказа. Я же пребывал в смятении, но ещё раз обдумав всевозможные последствия, решил всё-таки подробно поведать Мартину, что со мной произошло.

Мартин никогда не отличался остротой суждений. Но на сей раз, внимательно выслушав меня, он пришёл в крайнее волнение.

– Килиан недаром рассказала тебе, Игнацио, эту легенду! Она хотела, чтобы ты задумался…

– Над чем? – спросил я, хотя догадывался.

– Над её истинным происхождением. И над происхождением индейских богов. Мы много с тобой путешествовали, ты же всегда записывал все мало-мальски важное в дневник. Вспомни бога Виракоча…

Я быстро пролистал дневник и нашёл запись, датируемую 1578 годом. Тогда почти год мы с Мартином прожили среди инков в редукции. Запись гласила: «Виракоча считался у инков Верховным Владыкой. Ему поклонялись оказывая большую честь. Также инки поклонялись Солнцу, звёздам, грому, и земле, которую называли Пачамама (мать-прородительница). Из звёзд обычно все поклонялись той, которую они называют Колька, а мы называем Плеяды. Вообще звёзды у инков наделялись божественной силой. Жрецы владели глубокими астрономическими знаниями, некоторые их них потрясли меня до глубины души… Особенно у них почитается звезда Уркучильай, которая у европейцев именуется Лирой.

В ранних сказаниях инков подчёркивается, что Боги спустились к ним со звезды Уркучильай. Они научили инков ремёслам, возделыванию сельскохозяйственных культур, одомашниванию животных (например, лам), наделили мудростью и всеми благами.

Позже эта звезда стала считаться покровительницей домашнего очага. Инки приносили в жертву богам мелких животных, но во время войн – пленников…»

Я закрыл дневник.

– Ну и что… Это ничего не доказывает… У многих народов в дохристианский период было принято обожествлять звёзды.

Мартин тяжело вздохнул и покачал головой.

– Наша беда в том, Игнацио, что мы не желаем видеть очевидное, ибо это идёт в разрез с христианской верой и подрывает наши устои. Но вспомни девиз нашего ордена…

Я в полном недоумении воззрился на своего друга.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Лишь то, что мы здесь выполняем миссию, которую возложил на нас орден. И мы обязаны разбираться во всех казалось бы необъяснимых и загадочных случаях, описывать их, дабы потом грамотно истолковывать. Сила нашего ордена в знаниях! Увы, не многие это понимают…

Я задумался над словами Мартина. Действительно, мы прибыли в Новый Свет не только ради того, чтобы нести слово божие средь диких племён, но и для того, чтобы пополнить знания. А знаний здесь было более, чем достаточно. И никто толком не ведал, как их можно использовать.

Невольно я вспомнил нашего генерала Клавдия Аквавиву, который при любой возможности упоминал об ордене тамплиеров.

– Пока народы Европы пребывали в нищете, – говорил Аквавива, – а короли передрались за сомнительную истинную веру, тамплиеры ещё задолго до Колумба открыли Новый Свет и добывали в его недрах серебро и золото. Это только глупец мог подумать, что с казнью великого магистра де Молэ орден закончил своё существование. Как бы ни так! Колумб отправился открывать новые земли под флагом тамплиеров и на деньги «давно сгинувшего» ордена, к которому, кстати, всегда благоволили испанские короли, несмотря на мнение французской короны и Ватикана. Поэтому напоминаю вам, братья: «К вящей славе Божией» – это наш официальный девиз, утверждённый Римом. Но есть ещё и другой, применимый между нами: Всё во имя ордена! И он должен иметь несомненный приоритет. Не забывайте: вы – не религиозные фанатики, готовые жечь и убивать за веру. Вы – учёные мужи, способные мыслить. Только так орден может достичь высот власти и контролировать сильных мира сего. Несомненно надо уважать Священное писание, но если того потребуют обстоятельства можно и забыть о нём… Произнесите только: Всё во славу ордена… И делайте своё дело!

…Что ж решил я, значит, так тому и быть: Всё во славу ордена! И я узнаю тайну Килиан. Хотя в душе у меня зародились серьёзные сомнения. Мне казалось, что Богиня Луны просто выжившая из ума старуха, считавшая, что её отец – Верховный бог Нгемапун, а брат – Бог звёзд Ванглен. Да мало ли безумцев, которые считают себя детьми королей?!

Воспитание и образ жизни, несомненно, наложили свой отпечаток: старуха считала, что её посещают видения. Хотя, может быть, и правда посещают. Я уже не раз сталкивался с этим явлением на земле Нового Света. Иногда мне казалось, что предвидение и прорицание здесь, словно заразная болезнь прилипает ко всем подряд. А индейцы, хоть и начали поклоняться Христу и Божьей матери, не перестают прорицать даже во сне. Ибо от самой земли, что исходил я ногами за двадцать шесть лет, нисходит невидимая магия, которая окутывает всякого, кто на неё ступает.

…Несколько дней провёл я в бездействии, наблюдая за жизнью мапуче. Мне довелось ещё раз переговорить с вождём и дать обещание, что я, пребывая в ожидании пока Килин не призовёт меня в храм, не стану докучать его людям своими проповедями. Я с тяжестью на сердце дал такое обещание Гуалемо. И стал просто наблюдателем. Тем не менее, я не забывал пополнять свой дневник свежими записями.

* * *

Мапуче любили устраивать пышные пиры. Обычно их приурочивали к празднествам, важным религиозным обрядам или Совету племён – айльяреуэ. Такие пиры могли продолжаться целыми днями и за их время съедались почти все запасы провизии. После чего индейцы были вынуждены питаться поджаренной мукой, разбавленной в воде, вплоть до следующего урожая. Правда, охотники исправно приносили дичь, добытую в окрестных горах и долине.

Я не раз наблюдал, как едят семьи мапуче. Сначала пищу вкушают мужчины, сидя на грубых пнях, застеленных шкурами (что-то вроде табуретов). После того, как они насытятся, к трапезе преступают женщины и многочисленные дети.

За столом, когда собирались мужчины всегда присутствовал нгенпин – человек, владеющий словом, иначе говоря, оратор. Он выступал с длинными яркими речами.

Часто мапуче собирались подле ритуальных столбов на площади и тогда вьюпифе, сказитель, развлекал индейцев легендами, историями из жизни воинов.

Более всего меня поразила чистоплотность мапуче, ибо они принимали ежедневную ванну. Считалось, что травяная ванна укрепляет здоровье и отгоняет злых духов-кальку.

Я и мой друг Мартин имели удовольствие принимать участие в сих водных процедурах. Нам выделили специальную бадью и прислужницу, которая помогла бы нам помыться. Однако мы постеснялись раздеваться при женщине, но она, казалось, не поняла нашего смущения, покуда я не сказал ей об этом. Индеанка же прыснула от смеха, заметив, что принятие ванны мужчинами и женщинами вместе у них в порядке вещей. Но всё-таки мы с Мартином решили искупаться чисто в мужской компании, мотивируя это тем, что наш монашеский сан не позволяет вольностей по отношению к женщинам.

Наше объяснение вполне устроило индеанку, и она оставила нас с Мартином, мы же в свою очередь поспешили насладиться купанием.

…Казалось, вождь и ульмены о нас забыли. Я и Мартин жили на окраине селения, приспосабливаясь к местным обычаям. Только дети проявляли к нам повышенный интерес. Мартин охотно рассказывал им на языке кечуа всякие истории. Ребятишки прониклись к моему другу безмерным уважением, ходили за ним по пятам, засыпая вопросами. Мартин терпеливо отвечал, вызывая у них неподдельный восторг. Я даже уверовал, что из Мартина получился бы прекрасный учитель.

Примерно через месяц нашего пребывания в селении мапуче, возобновился военный конфликт с моими соотечественниками. Вождь Гуалемо призвал меня в свой дом и громогласно заявил:

– Наше племя вступает на тропу войны. Перед тобой стоит выбор: остаться в селении или покинуть его.

Шаман-мачи, стоявший подле вождя, имевший огромный авторитет в селении, сказал:

– Если ты уйдёшь, то никогда не увидишь Килиан…

Я перевёл взор на шамана. Его облачение, длинный просторный балахон, увешенный амулетами, безошибочно выдавал род занятий. Седые всклокоченные волосы украшали цветные нити с прикреплёнными к ним небольшими речными ракушками, в руках он сжимал деревянный посох, также увешанный различной мишурой. Лицо шамана, прорезанное многочисленными морщинами, показалось мне отталкивающим, неестественно длинный нос, свисавший до верхней губы, вызывал отвращение…

– Я остаюсь, – коротко ответил я. Вождь, удовлетворённый моим ответом, позволил мне удалиться.

Затем я узнал, что в доме Гуалемо состоялся бутанмапу, военный совет племён. Представители почти сорока небольших племён мапуче прибыли в селение, избрали единого вождя-токи, которому предстояло повести объединённые силы в бой.

Почти сорок лет назад Испания начала колонизацию здешних земель. В те времена мапуче не были искусными воинами, если не считать межклановые распри и стычки с соседними племенами из-за женщин, потоптанных посевов или якобы наведённой порчи.

Приход конкистадоров вынудил мапуче объединиться. Вожди поняли: они могут выстоять только сообща. И вот, я – испанец, монах-иезуит, нахожусь фактически на независимой земле мапуче, несмотря на то, что на всей территории Перу, Боливии, Парагвая и Аргентины уже установилась власть испанской короны.

Я, разумеется, не присутствовал на военном совете мапуче, но краем уха слышал, что они придумали некую хитрость против испанцев. Сгорая от любопытства и мучаясь угрызениями совести, ведь мапуче предстоит сражение с моими соотечественниками (и не известно, как оно закончиться), я бесцельно слонялся по деревне в качестве стороннего наблюдателя.

Никто не обращал на меня внимания, все были заняты военными приготовлениями … даже дети. Они перестали докучать Мартину, и тот вздохнул с облегчением.

Каждый воин вооружался и кормился сам. Перед выступлением воины-мапуче долго постились и воздерживались от связей с женщинами. С собой воин брал мешочек с сушеным мясом. На похлебке из этого мяса с водой он мог без труда прожить до тех пор, пока не получал возможность кормиться грабежом. Неотягощенные поклажей, воины могли двигаться быстро, как в атаке, так и в отступлении.

До испанского вторжения мапуче не знали ни лошадей, ни металлов. Они мастерили оружие из дерева, камня или тростника. Каждый воин делал для себя оружие и учился владеть им с детства.

Традиционное оружие мапуче включало: луки, палицы, пики, дротики, пращи.

Луки (небольшие и слабые) с тетивой из жил животных. Стрелы изготавливались из бамбука-колтгуэ и снабжались каменными или костяными наконечниками. Иногда наконечники стрел смазывали ядом.

Палицы, лонко куилл, индейцы делали из тяжелого и прочного, как железо, дерева-лума. Ударом такого оружия можно было свалить человека в латах или боевую лошадь.

Пики мастерили из орешника-килья, с наконечником, подобным стрелам. Их применяли, дабы остановить кавалерию. Также индейцы имели на вооружение дротики, схожие с пиками, только несколько короче и применялись в ближнем бою. Пращи сплетались из древесных волокон. Применялись для защиты укреплений и, иногда, просто в рассыпном строю. Некоторые воины привязывали к концам своих пик веревочные петли, лассо, при помощи которых стаскивали всадников с лошадей.

Позже мапуче обзавелись новым оружием, захваченным у испанцев: алебардами, топорами, боевыми молотами, мечами и аркебузами-трабукос. Индейцы облачались в доспехи, подобные рыцарским, изготовленные из прочной двухслойной дублёной кожи. Стрела в таких доспехах просто «увязала», а острым меч мог разрубить с трудом.

Словом, сами того не желая, мы испанцы, принесли мапуче военный прогресс.

Из рассказов конкистадоров и братьев-монахов я кое-что знал о военной тактике мапуче, отточенной веками межклановых войн. Это было внезапное нападение-малон из засады несколькими небольшими отрядами. Однако часто по принципу малона собирали большие армии, которые атаковали из леса, из-за холмов или обрушивались на неприятельский лагерь ночью. Для малона индейцы-мапуче не вели тщательных приготовлений, иногда пренебрегая элементарной разведкой для выяснения численности и планов врага. Однако в руках полководца такого, как Гуалемо, даже такая нехитрая тактика могла дать блестящие результаты.

«Честные» сражения обычно происходили тогда, когда индейцы обнаруживали себя раньше времени или уверовали в свои силы, особенно когда мапуче научились создавать пехотные отряды, способные открыто противостоять испанской коннице.

В таком случае они выставляли заградительный отряд, вооружённый длинными копьями. Индейцы, плотно сдвигая ряды, втыкали копья в землю, тем самым не позволяя испанской коннице подвигаться вперёд.

Полководцы-токи старались оставлять засадные полки, чтобы бить во фланги и в тыл противнику или отрезать ему путь к отступлению. В последнем случае иногда сооружались завалы и засеки, чтобы перекрыть путь испанской кавалерии.

Часто мапуче высылали маленький летучий отряд с задачей заманить неприятеля в неудобное для обороны место, где его атаковали главные силы индейцев.

Иногда мапуче находили ценного союзника в лице кого-нибудь из замиренных индейцев, которых испанцы использовали как носильщиков или во вспомогательных частях, вооружая их луками и палицами. Они сообщали мапуче о планах испанцев, а то и прямо переходили на сторону «братьев по крови». Правда, бывали и обратные случаи, когда замиренные индейцы сохраняли верность испанцам до конца, и без колебаний отдавали жизни в сражении.

Я некогда читал, как конкистадор Педро Вальдивия[33] описывал сражения арауканов-мапуче с испанским войском. Постараюсь воспроизвести его по памяти:

«…На поле битвы арауканы выходят стройными рядами, около ста человек в каждом. Свои полки они ставят вперемешку – полк лучников с флангов защищают два полка пикинеров. Пикинеры наступают тесным строем, плечом к плечу…»

Педро Вальдивия отмечал, что мапуче к югу от реки Мауле сражались иначе, чем их северные родичи, пикуэнче или промауке. В первых битвах с индейцами испанские уланы-лансеро без особого труда побеждали большие армии, однако испанской пехоте приходилось нелегко. Оружие арауканов практически не отличалось от оружия инков и других северных племен, которые сражались короткими копьями, дротиками и пращами. Правда, у здешних лучников были еще большие палицы.

Первую экспедицию Вальдивии, организованную в долину реки Мауле, ночью атаковала армия численностью в семь-восемь тысяч мапуче. Бой шёл около двух часов. Вальдивия описал индейцев так: «Они дрались яростно, держась друг друга, как германцы».

Германцы – это, по всей видимости, ландскнехты, с которыми Вальдивия познакомился, воюя в Италии. Однако через два часа индейцы дрогнули; они понесли большие потери, включая своего предводителя-токи. У испанцев были убиты две лошади, а шесть лошадей и шесть человек, закованных в броню, ранены. Поскольку в предыдущих боях с индейцами испанцы редко несли потери, это сражение запомнилось Вальдивии.

Через несколько лет Вальдивия вернулся, чтобы завоевать эту область. На сей раз его атаковали двадцать тысяч мапуче, которые, как и в прошлый раз, ночью обрушились на испанский лагерь. Индейцы атаковали в лоб, так как конкистадоры заняли позицию между двумя озерами. Бой растянулся на три часа. Сто лансеро, испанских конников, во главе с самим Вальдивией несколько раз пытались вклиниться в ряды индейцев, но испанские лошади всякий раз поворачивали прочь. Шестьдесят лошадей были ранены стрелами, палицами и копьями, несмотря на то, что их защищала броня. Наконец, Вальдивия приказал лансеро спешиться и идти в атаку вместе с пехотой. Только так испанцы смогли опрокинуть индейское войско.

Через месяц Вальдивия построил форт из толстых бревен с глубоким рвом там, где теперь расположен форт Консепсьон[34]. Но вскоре мапуче атаковали форт силами в сорок тысяч воинов, с четырех сторон. Вальдивия описывал это так: «Они бросились на нас со всей отвагой, четырьмя дивизиями… в лучших одеждах из кожи ламы и тюленьих шкур, раскрашенных в яркие цвета. Некоторые были закутаны в шкуру целиком; голова зверя, украшенная перьями, служила шапкой и была похожа на тиару священника. Даже самый острый топор не мог пробить ее. У многих были луки со стрелами и копья, дубины и палки; пращей не видел ни у кого».

Индейцы научились противостоять кавалерии, упирая свои пики в землю, как это делали настоящие ландскнехты. И таким образом они могли остановить кавалерийскую атаку, выстроившись в подобие фаланги. Но такой строй оказывался уязвимым при атаке с фланга или тыла, а также при ударе пеших испанских мечников.

Действиям испанской кавалерии индейцы противопоставляли внезапные ночные атаки, засады и использование полевых укреплений. Легендарный Лаутаро, бесстрашный вождь арауканов, изматывал вражеских всадников, заставляя их совершать долгие переходы по жаре и заманивая их на благоприятную для себя местность. Он также разработал тактику атак волнами, когда воины на переднем крае уставали, их сменяла следующая волна. Под её прикрытием воины первой волны отступали в тыл, отдыхали, перегруппировывались и вступали в бой, когда подходила их очередь.

Мапуче-арауканы выстраивались в чёткие, стройные боевые порядки, намунто кона.

Кланы индейцев подражали испанской терции: выстраивалось каре из восьмисот или тысячи пикинеров и «рукава» на флангах из четырёхсот воинов с луками и палицами в каждом. Этот строй с фронта и флангов прикрывали застрельщики…

Испанская корона продолжала расширять свои владения на юге. Педро Вальдивия возглавил строительство города Валдавия. Под руководством предводителя Лаутаро мапуче оказывали ожесточённое сопротивление. Они разбили испанцев при форте Тукапель и пленили Педро де Вальдивия.

Индейцы заставили конкистадора выпить жидкое золото, металл, столь почитаемый колонизаторами. (Неслыханная жестокость… Хотя мои соотечественники поступают с местным населением более безжалостно).

Через несколько лет погиб и бесстрашный Лаутаро.

* * *

…Мужчины-мапуче покинули селение, отправившись сражаться с испанцами. Внезапно я ощутил острое желание последовать их примеру, но вняв увещеваниям Мартина, остался. Меня тяготили мысли, если индейцы вернуться с победой и пленниками, как мне следует вести себя? Что я должен делать? Сохранять видимое спокойствие? Радоваться ли вместе с индейцами? – что совершенно не возможно и претит моим взглядам. Или, поборов страх, божьим словом поддержать пленников?

Воины-мапуче отсутствовали примерно неделю. Всё это время я и Мартин истово молились, дабы Господь сохранил жизни испанским солдатам… Но, увы, Всевышний оказался глух к нашим увещеваниям. Мапуче вернулись с победой и пленниками, селение огласил звук ритуальных барабанов.

Я тотчас отправился к вождю Гуалемо, дабы вымолить у него снисхождения для своих соотечественников. Он рассмеялся и с вызовом сказал мне:

– Вы, испанцы, пришли на мою землю с огнём и мечом. Вы хотите сделать из нас рабов! Вы считаете нас за диких животных! И я должен помиловать захватчиков?! А кто вернет семьям мапуче их отцов и сыновей? Неужто твой Бог?

Я не знал, что ответить… Моё красноречие отчего-то иссякло.

– Тогда хотя бы позвольте семьям пленников выкупить их…

– Я так и сделаю. – Ответил вождь. – Некоторых пленников я верну их семьям за солидный выкуп, а некоторым из них суждено принять участие в ритуале…

В тот момент я ещё не знал: о каком ритуале идёт речь.

Мапуче не были людоедами, но знали обычай-прокулон, когда знатного пленника убивали ударом дубины, а его сердце воины вырезали и съедали, чтобы храбрость казненного перешла к ним.

По слухам, индейцы иногда отрезали у еще живой жертвы острыми раковинами конечности, жарили их и съедали её или делали из костей ног флейты. Мапуче также собирали головы убитых врагов, которые вывешивали на священном коричном дереве или посылали в дар другим кланам, чтобы привлечь их на свою сторону.

Всё это мне рассказал Лойхо, сын вождя. Я даже подумать не мог, что смогу стать свидетелем этого страшного ритуала.

Рассказ о том, как индейцы-мапуче готовились к ритуалу-прокулон

Шаман-мачи считался у мапуче посредником между миром людей и богами, живущими в Вену Мапу, Небесной стране. На самом верху Небесной страны обитал Нгемапун, Бог грома. Он же приходился отцом Килиан, Богине Луны и Ванглену, Богу звёзд. Все они, согласно древнему сказанию, в числе тринадцати небесных странников спустились на землю, дабы принести людям благодать. А ещё у мапуче существует целый пантеон злых Демонов, которые совращают людей, отбирают у них душу, дабы та не попала в Вену Мапу и не воссоединилась с душами своих предков. Их возглавляет Нагмапу, Бог загробного мира.

И вот настал день, назначенный шаманом для ритуала, именуемого прокулон.

… Ранним утром, едва забрезжил рассвет меня и Мартина разбудил ритмичный барабанный бой. Мы умылись, совершили утреннюю молитву и поспешили на площадь, дабы понять, в чём дело.

Женщины, помощницы шамана, уже вовсю хлопотавшие на площади, сказали нам, что сегодня состоится прокулон. Я слышал об этом обычае ранее, но не мог до сегодняшнего дня поверить, что вождь Гуалемо согласится на его проведение. Почему-то у меня сложилось мнение, что локо отпустит пленников за выкуп. Но видимо я жестоко ошибся…

Я воззрился на Мартина. Тот пребывал в смятении, понимая, что сегодня должна произойти жестокость, по сравнению с которой сражение на поле боя – истинное благородство.

Не раздумывая, я поспешил в дом вождя, но мне преградили путь двое индейцев и оттеснили прочь. Я понял, что разговор с Гуалемо не состоятся и вряд ли он изменит своё решение. Тогда я устремился к шаману.

– Прошу тебя, мачи, позволь мне навестить пленников и отпустить им грехи по нашим обычаям.

Шаман впился в меня немигающим взором. Мне стало не по себе…

– Я уважаю чужую религию, – наконец ответил он. – Но и ты должен уважать и нашу… Иначе окажешься вместе со своим другом на нгильятуэ.

Шаман кивнул на высокий помост, возводимый на площади и являющийся неотъемлемой частью ритуала.

В этот момент мне хотелось возопить: люди опомнитесь! Что вы делаете?! Бог создал нас равными… Но я сдержался, ибо понимал, как испанец я не имею права говорить о равенстве.

– Прикажи своим людям проводить меня к пленникам.

Шаман кивнул и отдал короткий приказ. Два индейца, вооружённые топорами, подошли ко мне и Мартину. Мы, молча, последовали за ними.

На окраине селения был вырыт специальный подвал для содержания пленников, который неусыпно охранялся. Индейцы, вооружённые топорами, приблизились к своим собратьям и передали им приказ шамана. Те, не выказывая ни малейшего удивления, распахнули перед нами тяжёлую дверь, ведущую в глубокое подземелье.

Узкий коридор скудно освещался несколькими чадящими факелами. Под ногами метнулись то ли мыши, то ли крысы… Разглядеть я не успел. Мы достигли темницы и ощутили резкий запах нечистот. Мартин невольно закашлялся.

Глаза, постепенно привыкая к темноте, различили троих человек. Двое из них лежали на подстилке на полу. Третий метнулся к нам.

– Вас послал мой отец? Вы привезли выкуп? – с надеждой в голосе поинтересовался он.

– Нет, сударь… – ответил я. – Я монах и пришёл исповедовать вас…

Идальго метнулся к противоположной стене, словно надеясь найти в ней выход.

– Я не хочу умирать! Я слишком молод! – возопил он и, развернувшись, бросился ко мне и Мартину. Мы с трудом удержали его.

– Простите, сударь… Не знаю вашего имени… – произнёс Мартин.

– Дон Антонио де Сандовал… – последовал ответ.

– Мы случайно оказались среди мапуче, – попытался объяснить Мартин. – Нас также могут убить в любой момент.

– Что с нами сделают? – раздался уверенный голос. Один из идальго, лежавший на полу, поднялся и приблизился к нам. От его богатого одеяния остались лишь жалкие окровавленные клочья. Он сжимал раненое плечо. Лицо его выражало нестерпимую боль.

Мы с Мартином переглянулись, не зная, что и ответить… Наконец, я решился рассказать о той участи, которая их ожидает.

– Вы примите участие в ритуале прокулон. Для этого на площади селения возвели помост. Вы подниметесь на него под бой барабанов. Шаман совершит надлежащие молитвы, обращаясь к своим богам. Затем его помощники разденут вас догола… – сказал я и умолк, переводя дыхание. Ибо горький комок подкатил к моему горлу. Собравшись с силами, я продолжил: – Затем вас привяжут к ритуальным столбам, ударом дубины лишат сознания, ножом рассекут грудь и извлекут сердце…

Дон Антонио не выдержал и издал вопль отчаяния. Однако его собрат по несчастью, раненный в плечо, произнёс:

– Продолжайте, свой рассказ, святой отец… Мне очень интересно, что же станет с нами дальше…

– Ты что обезумел Карлос? – взвился Сандовал. – Тебя растерзают эти дикари! Разрежут на куски! Что тут интересного?!

– Такова нить судьбы, как говорят индейцы. Мы ничего не сможем сделать. Трёх идальго выкупили, а нас специально оставили для ритуала… Странно… А я стану мучеником, подобно святым, принявшим смерть за веру? – поинтересовался Карлос.

Сандовал схватился за голову, упал на колени и издал истошный стон.

– Я не стану исповедоваться… – тут же сказал Карлос. – Бог оставил нас, отдав на растерзание дикарям.

Он отвернулся и воззрился в темноту.

– Но как же ваша бессмертная душа? – воскликнул Мартин, пытаясь воззвать к разуму пленника.

– Да чёрт с ней… – коротко ответил Карлос. – Я столько нагрешил на этой земле, что вряд ли мне уготовано местечко в Раю.

– А вы готовы исповедаться? – обратился я к Сандовалу.

– Да! – с жаром воскликнул тот. – Только как я смогу это сделать в присуствии посторонних?

Карлос зашёлся неистовым смехом.

– Это я-то тебе посторонний? Мы вместе резали индейцев на куски и насиловали их женщин. Убивали детей! Сжигали непокорные деревни! Я с удовольствием послушаю твой предсмертный рассказ.

Сандовал что-то хотел сказать, но слова буквально «застряли» у него в горле.

– А ваш друг?.. – поинтересовался Мартин, жестом указывая на третьего идальго, лежавшего на полу.

– Хвала небесам, нынешней ночью он скончался… Сердце не выдержало… – пояснил Карлос. – Вы святой отец так и не сказали, что сделают индейцы, когда рассекут наши тела?..

Сандовал упал на земляной пол и забился в судорогах. Карлос, довольный собой, рассмеялся. У меня возникло чувство, словно я нахожусь в преисподней. А передо мной грешники, которым суждено пройти семь кругов Ада…

Я принял исповедь у Антонио де Сандовала. Но не стал говорить, что из рассечённых тел пленников вынут сердца, а затем шаман и вождь съедят их, дабы обрести храбрость и мудрость врага. После этого тела разрежут на части, зажарят на ритуальном костре и всё взрослое население насладится страшной трапезой…

Ни я, ни Мартин не намеревались становиться сторонними наблюдателями прокулона. Но Антонио Сандовал так горячо умолял нас, дабы мы сопровождали его при восхождении на нгильятуэ, что мы не смогли отказать ему в последней просьбе.

Я многое повидал на своём веку, но этот ритуал поедания человеческих сердец довёл меня чуть ли не до сумасшествия. Несколько дней я прометался в горячке. Мартин, более крепкий и не столь впечатлительный, ухаживал за мной. Только спустя некоторое время я отважился открыть дневник и сделать эту запись… До сих пор я слышу неистовые крики Антонио и Карлоса… И не решусь описывать ужасающие подробности прокулона.

Рассказ о ритуале Перерождения

Наконец в нашем скромном жилище появился Лойхо.

– Время пришло, – обратился он ко мне. – Килиан ждёт тебя.

Я тотчас собрался в путь, предусмотрительно прихватив с собой походный мешок, в котором лежал мой дневник. Вдруг Килиан снова расскажет какую-нибудь легенду, и я со всем тщанием запишу её.

…И вот мы достигли горного храма, преодолели черноту входа, тёмные извилистые тоннели и вошли в зал. Посреди него на высоком ложе, укутанная шерстяными одеялами, лежала Килиан. Рядом с ней – шаман.

Невольно к горлу подкатила тошнота, в памяти тотчас всплыли жуткие картины прокулона, особенно тот момент, когда шаман с остервенением голодного шакала пожирал сердце Сандовала.

– Я ждала тебя, монах… – едва слышно произнесла Килиан и жестом пригласила приблизиться к ложу. – Я ухожу на небеса, на свою прародину… Отец и брат призывают меня… Обряд мачитун[35] оказался бессилен…

Килиан взглянула на шамана, он поспешил удалиться. В зал вошла молодая жрица, сжимая в руках золотой ларец.

– С подобными ларцами тринадцать небесных странников спустились на землю… – с трудом проскрипела Килиан. – Один из них принадлежал Килиан, то есть мне. Ты, вероятно, хочешь знать: почему я до сих пор жива, а мой отец и брат давно пребывают в Вену Мапу? Не так ли?

Действительно я задавался этим вопросом.

– Да, – призвался я. – И потому твоя божественность вызывает у меня сомнение…

Килиан рассмеялась и тут же закашлялась. Жрица хотела прийти ей на помощь, подать специальное питьё, изготовленное шаманом, но та жестом остановила свою воспитанницу.

– Таких как ты, трудно обмануть… Вам мало просто веры, вам необходимо её подтверждение… – сказала богиня. – Мой отец Нгемапун и брат Ванглен были смертны, как и все люди, хотя прожили долгую по земным меркам жизнь. Из тринадцати странников лишь двое получили дар перерождения – я и Тамандуаре. И сейчас ты увидишь, каким образом…

Килиан кивнула жрице, та поставила золотой ларец на столик подле ложа и открыла его. Я сразу же заметил свечение, исходившее изнутри, невольно почувствовал волнение и… трепет.

– Что это? – поинтересовался я.

Килиан не удостоила меня ответом. Жрица извлекла из ларца… череп. Совершенно прозрачный человеческий череп, словно из хрусталя, и направила его на меня. Пустые глазницы черепа вспыхнули демоническим огнём…

– Скажи мне: что ты чувствуешь? – спросила Килиан.

Внезапно на меня нахлынула невидимая волна, подхватила и закружила… Ноги мои обмякли, голова закружилась… Я летел через чёрную бездну, наконец, впереди забрезжил свет.

Я увидел просторный зал. На овальном столе стояло тринадцать золотых ларцов. Вокруг него – тринадцать небесных странников. Но в тот момент они ещё не были таковыми… Пожилой мужчина, облачённый в необычные одежды, произнёс:

– Я, Ах Мукен Кааб, вот уже много лет возглавляю наш клан. Вы сами избрали меня… Перед лицом надвигающейся опасности, могу сказать только одно: нам не выстоять. Силы врага огромны. Он уничтожит нас и завладеет «дарами». Вспомните, что мы рождены для того, чтобы охранять их. Прародитель Уркучильай доверил нашему клану сохранение великой силы, но в тоже время и опасной. Если «дары» попадут в нечестивые руки, нарушиться целостность нашего мира и всё погибнет. Поэтому выход только один – бежать. И как можно скорее! Каждый из вас возьмёт по ларцу, содержание в точности каждого из них мне не ведомо. Мы погрузимся на корабль, покинем прародину, найдём подходящую планету и затаимся.

Члены клана, облачённые в точности, как и Мукен Кааб, внимали его речам…

Затем я отчётливо видел, как серебряная птица приземлилась на землю, как из неё вышли тринадцать небесных странников – все в золотых одеждах. Среди них была лишь одна женщина, причём неземной красоты… божественной. Её внешность явно не соответствовала теперешней Килиан. Я без труда угадал среди мужчин Тамандуаре. Он был высок, прекрасно сложен, ветер развивал его светлые волосы.

Странники простились друг с другом. Тамандуаре приблизился к Килиан.

– Здесь мы свободны от клановых предрассудков… – произнёс он. Женщина улыбнулась, с надеждой и любовью вглядываясь в его лицо. – Я непременно найду тебя, Килиан, и мы воссоединимся. Обещаю тебе…

– Я буду ждать тебя, Тамандуаре, столько потребуется.

… И снова меня поглотила волна и окунула в бездну. Она кружила меня, как пылинку, а затем выбросила прочь. Я увидел кровавую битву. Затем дряхлого вождя… Он восседал на высоком каменном троне, застеленном шкурой леопарда.

– О, божественный Виракоча! – воскликнули несколько воинов и распластались подле трона властителя. – Твои враги повержены! Мы захватили множество пленников. Теперь боги получат достойные приношения.

Виракоча умиротворённо кивнул.

– Ведите их в Небесный храм, – распорядился он. – Пусть им отсекут головы… Надеюсь, что жертвы умилостивят Великого создателя, Всесильного Уркучильай.

* * *

…Я с трудом очнулся. Открыл глаза, пытаясь сообразить, где я нахожусь.

На меня по-прежнему «смотрел» прозрачный череп, только глазницы его потухли. Я правой ладонью отёр пот, струившийся со лба.

– Что это со мной было?.. – с трудом произнёс я.

– Вероятно, ты видел прошлое… Череп даёт видения, причём предугадать их невозможно. – Ответила Килиан.

– Тринадцать золотых ларцов хранили «дары», то есть тринадцать черепов… Не так ли? – спросил я, наконец, отдышавшись после необычного «путешествия». – И каждый из них наделён силой…

– Да. Ты всё правильно понял, – подтвердила Килиан.

– Но за… – я поперхнулся на полуслове. И начал засыпать богиню вопросами: – Но зачем ты позвала меня? К чему эти видения? Что ты хочешь? Соединиться с Тамандуаре?! Тогда причём здесь я? Я – монах, простой смертный человек, отнюдь не наделённый магической силой. Неужели череп, этот так называемый, дар богов, не помог тебе воссоединиться с возлюбленным?

Килиан покачала головой.

– Нет, не помог… Такова воля Всесильного Уркучильай.

– Так чем же я смогу помочь тебе?

Старуха печально взглянула на меня.

– Ты по-прежнему ведёшь свои записи?..

– Да… – ответил я.

– Хорошо… Запиши всё, что ты видел и всё, что увидишь… Но обещай, что никому не расскажешь об этом.

Я пожал плечами.

– Но дневник! Если я опишу в нём всё, что видел и слышал, его смогут прочитать другие! – Попытался возразить я.

Килиан кивнула.

– Да… И тот другой непременно прочитает. А теперь произойдёт то, ради чего ты пришёл.

Я замер в ожидании: Господи Всевышний! Как меня занесло в этот рассадник магии?! Но тут я вспомнил слова Клавдия Аквавивы, а затем наш разговор с Мартином. И произнёс: Всё во славу ордена…

Я ощутил спокойствие и уверенность в себе. Килиан это почувствовала и подала знак жрице. Та помогла богине подняться с ложа.

Женщины встали напротив вдруг друга, обхватили с обеих сторон руками череп и приподняли его, так что тот находился на уровне глаз Килиан. Богиня пристально воззрилась на череп, прямо в глазницы… Они вспыхнули, череп окутала серебристая дымка. Женщины начали быстро, речитативом, произносить молитву, но на каком языке, увы, понять я не смог, хотя владел многими диалектами Перу. Возможно, это был язык богов, на нём когда-то говорили тринадцать небесных странников. Я разобрал только одно слово: Уркучильай.

По завершении молитвы, Килиан закрыла глаза и явно начала слабеть. Её руки бессильно соскользнули с черепа и повисли вдоль тела, словно плети. Молодая жрица перевернула череп глазницами к себе и впилась в него взором.

Из глазниц вырвались две огненные струйки и окутали голову жрицы, подобно испанской вуали. Так они стояла несколько мгновений, у меня даже перехватило дыхание от сего магического действа. Но страха я не почувствовал.

Наконец, всё закончилось. Череп «потух», а необычная «вуаль» рассеялась. Старая Килиан упала на каменный пол, как подкошенная и испустила дух. Её душа отправилась в Вену Мапу.

Молодая жрица приблизилась ко мне, сжимая в руках череп, и произнесла:

– Теперь я – Килиан, дочь Нгемапуна… И помни о своём обещании…

От последних слов мне стало как-то не по себе. Это что же, за мной будет постоянно зрить невидимый глаз? В смысле – череп?..

– Ты можешь идти… – сказала мне молодая Килиан, и я поспешил покинуть храм.

* * *

Вернувшись в селение поздно вечером, когда солнце клонилось к закату, я вошёл в дом, упал на своё жёсткое ложе и тотчас заснул. Слава богу, что Мартин не докучал мне расспросами.

Правда, на следующее утро он с нетерпением ожидал от меня рассказа о посещении горного храма. Я мысленно произнёс: Всё во славу ордена… И впервые в жизни солгал Мартину.

– Старая Килиан больна, возможно, она умрёт. Она хотела видеть меня, дабы обсудить вопросы веры. – Постарался сказать я уверенным голосом.

– Неужели эта сумасшедшая признала Христа? – удивился он.

– Нет… Но пожалела, что у неё не остаётся времени, дабы это сделать.

* * *

На следующий день мы покинули независимое селение мапуче. Наш путь лежал к Лахалько, где жили индейцы-чачапойя, принявшие христианскую веру.

На протяжении всего пути мой мозг беспощадно сверлили одни и те же мысли: ведь Нгемапун и Ванглен также обладали золотыми ларцами, хранящими «дары» прародины, то есть черепа. Где же они теперь? И какой силой они обладают?.. Неужели они хранятся в горном храме Луны… Не потому ли, что черепа до сих остаются у мапуче, это племя не смогли подчинить инки?.. И теперь мы, испанцы, на протяжении почти шестидесяти лет пытаемся завоевать это племя… Но безуспешно, вряд ли это когда-либо удастся…

* * *

Диего де Торрес дочитал последнюю строку записей о пребывании Игнацио де Оканья в племени мапуче, далее шёл рассказ о том, как монах посетил Куелап, заброшенный город чачапойя.

Он отложил дневник, поднялся из-за письменного стола и подошёл к распахнутому окну. Вечерело. Его обдало прохладным ветерком…

Мозг иезуита лихорадочно работал: «Записи подтверждают догадки профессора Хосе де Акосты о существовании города Тамандуаре… А теперь ещё я узнаю о хрустальных черепах, прибывших вместе с небесными странниками с некой звезды… Черепа оказывают влияние на человека, и даже… осуществляют переселение души из одного тела в другое. Нет, лучше сказать, – сознания. Всего должно быть тринадцать черепов. Предположительно, три черепа хранятся в храме Луны. Один, принадлежавший Килиан (о чём свидетельсвтует Оканья в своём дневнике), второй – её отцу Нгемапуну, третий – брату Ванглену… Остаётся найти ещё десять… Нет, это невозможно… До храма Луны может добраться только посвящённый, да и мапуче-арауканы по сей день сохраняют независимость. Сколько отрядов туда не посылал губернатор Ллойла, ни один из них не смог одержать победу над арауканами. И что же мне делать?.. Как использовать дневник?..»

После длительных размышлений Диего де Торрес решил отправиться в Рим, дабы встретиться с генералом ордена Аквавивой, предусмотрительно прихватив с собой свитки Хосе де Акосты, дневник Игнацио де Оканья и… ритуальную чашу, найденную в Куелапе.

Генерал Аквавива, человек умный, наделённый весьма неординарным мышлением для своего времени, тщательно изучил бумаги, предоставленные Торресом. И пришёл в неописуемое волнение.

– Несомненно, то о чём пишет де Оканья, существует, – резюмировал он. – Реликвии индейцев! Потрясающе! Хрустальные черепа! Город богов! – восторженно восклицал он. – Ради этого стоило отправиться в Новый Свет! Если наш орден завладеет хотя бы одним из черепов и отыщет город Богов, раскроет его тайны, то получит не только уникальные знания, но и неограниченную власть!

– Да, но на данный момент я могу предполагать лишь о местонахождении трёх черепов. И овладение ими сопряжено с определёнными трудностями… – высказался де Торрес.

– Да, всецело с вами согласен… Я отправлю своего верного человека к губернатору Лойола[36], дабы тот постарался убедить его, наконец, покончить с непокорным племенем. Разумеется, я подкреплю свою просьбу золотом. Вы же отправитесь в Парагвай, также не с пустыми руками, и в окружении братьев-единомышленников, дабы ускорить освоение парагвайских земель. Возведение новых редукций, там, где ещё недавно произрастали дикие леса – ваша первостепенная задача, де Торрес. Не забывайте также снаряжать экспедиции на поиски города… Пока вы будете трудиться в Парагвае на благо ордена, я постараюсь убедить понтифика, дабы он предоставил Парагваю статус отдельного католического государства, к котором главенствующую роль будем играть мы, иезуиты. – Аквавива закончил свою эмоциональную речь и воззрился на своего подчинённого.

Диего де Торрес не ожидал, что генерал на сей раз будет таким сговорчивым. Он прекрасно знал, что некогда Хосе де Акоста также посещал Аквавиву и пытался убедить организовать в Парагвае государство иезуитов. И, несомненно, учёный-иезуит представил генералу доказательства того, что освоение Парагвая выгодно ордену. Может быть, сии доказательства были не достаточно вескими? Возможно…

Диего де Торрес не стал рассуждать на эту тему. Его охватило чувство огромного удовлетворения, что он проделал столь дальний путь не напрасно.

Длительное время Аквавива и Торрес потратили на то, чтобы выработать план возведения новых редукций и привлечения в них индейцев-гаурани на добровольных началах. А также – на организацию внутренних структур редукций, обеспечения в них нормальных условий жизни, в том числе трудовой занятости индейцев. Последнее весьма беспокоило генерала, ибо он не хотел содержать местное население за счёт ордена, оно само должно со временем окупать себя и давать доход в орденскую казну.

Но этим вопросом де Торрес мог заняться только по прибытии в Парагвай, дабы определить: какими ремёслами целесообразно занять гуарани и какие сельскохозяйственные культуры выгодно выращивать.

Закончив все организационные вопросы по будущему обустройству редукций, Диего де Торрес (с благоволения генерала) приступил к формированию отряда единомышленников. Работа предстояла сложная. Предполагалось, что новые редукции будут возводиться сначала вокруг Энкарнасьона по течению реки Параны и на приграничных землях с Аргентиной, затем уже севернее и северо-восточнее крепости Консепсьон[37], который стоял на одном из многочисленных притоков Парагвая, где обитали племена тенетехара и камаюра. Хоть они и были по укладу жизни близки к гуарани, но всё ещё не подверглись христианизации.

Шёл 1602 год. Начало нового века Европа воспринимала с огромным энтузиазмом и надеждами. Сорокалетний Диего де Торрес в сопровождении двадцати братьев покинул Рим и на корабле, снаряжённым на деньги ордена, отправился в Новый Свет, дабы покорить северные земли Парагвая и найти город Богов.

Не успел Диего де Торрес отправиться в Парагвай в сопровождении единомышленников, как в Рим прибыл Пабло Хосе де Арринага с миссионером Андреа Лопесом, ректором Иезуитской коллегии в Куско.

Они предоставили Клавдию Аквавиве отчёт о проделанном ими путешествии в Пайтити. В нём описывался огромный город, богатый золотом и серебром, расположенный в середине тропических джунглей около водопада. Местные жители города занимались ремёслами и прекрасно разбирались в металлах. Культовые сооружения были украшены золотыми и серебряными пластинами с выгравированными идеограммами. Согласно отчёту, миссионера Андреа Лопеса в Пайтити его пригласил местный правитель и даже предоставил провожатых. Переход до Пайтити занял десять дней, покуда миссионеры не достигли города.

Генерал иезуитов недоумевал: многие конкистадоры пытались достичь Пайтити, а тут сам правитель пригласил в гости христианского миссионера.

Свою версию выдвинул Пабло де Арринага: инки начали вырождаться, потому как вели изолированный образ жизни. В городе он увидел множество детей с врождёнными уродствами. Правитель Пайтити (миссионеры прекрасно понимали язык инков) признался, что Великий Бог Виракоча прогневался на их город – население вымирает, дети рождаются слабыми и больными… И он намерен искать защиту у христианского бога.

Миссионеры с энтузиазмом восприняли предложение правителя города. У них зародилась идея – организовать в Пайтити государство под эгидой ордена иезуитов. Они поделились своими соображениями с Аквавивой. Тот был вынужден разочаровать своих собратьев по ордену, потому как уже было принято решение о создании христианского государства на территории Парагвая[38]. А это требовало огромных финансовых затрат. Однако, Аквавива пообещал выделить средства на сооружение в Пайтити христианской миссии[39].

Отправляясь в обратный путь, Пабло де Арринага посетил Вальядолид, где встретился с Хосе де Акостой. Он сообщил профессору о решении генерала создать на территории Парагвая христианское государство, которое возглавит Диего де Торрес, и передал копии зарисовок, сделанные им в Пайтити. К своему вящему удивлению среди них Акоста обнаружил изображение бога Тамандуаре и змея-демона Колоканны.

Пожилой иезуит задумался: неужели Пайтити и есть тот самый город богов, который он мечтал найти все эти годы?! И он ошибался – город находится в непроходимых лесах Амазонии, а отнюдь, не в Парагвае…

Профессор надеялся, что де Торрес всё-таки разрешит его сомнения.

Глава 4

1589 год, Вальядолид, Кастилия

Вальядолид раскинулся в долине, образованной слиянием рек Писуэрга и Эсгева.

Его первыми основателями считались римляне, завоевавшие земли местных кельтских племён и давшее имя будущему поселению, состоящее из двух слов: Vallis (на латыни означает «долина») и Tolitum (в переводе с кельтского – «место слияния вод»).

Итак, новое римское поселение стало «Долиной, в которой происходит слияние вод». Много позже, арабы, захватившие эти земли, называли важное стратегическое поселение «Белад Валид», что означало «Город Валида», то есть город правителя.

В XI веке город перешёл под длань короля Леона Альфонса VI, который поручил своему подданному, графу Педро Ансуресу разместить на слиянии рек военный гарнизон. Что граф и сделал, сохранив древнее название Вальядолид.

Впоследствии город становится центром культуры Кастилии, что обусловлено его удобным местоположением. Спустя столетие король Альфонсо VIII, внук Альфонса VI, перенёс в Вальядолид свою резиденцию, а именно – во дворец бывших арабских правителей Альказар, тем самым обрекая город на ещё большее процветание.

А ещё через столетие Мария де Молина – королева-регент, правила Кастилией жесткой рукой именно из Вальядолида в течение почти тридцати лет. Она добилась также от понтифика Климента VI предоставления столице королевства право создания университета.

Но Вальядолид прославился не только как культурный центр Кастилии. Город знавал и тёмные времена инквизиции. Ибо здесь родился Великий инквизитор Томас Торквемада и стремительно продвигался по иерархической лестнице, безжалостно преследуя еретиков и перекрещенцев.

Затем Вальядолид сильно пострадал от пожаров и почти сорок лет пребывал в полнейшем забвении. Лишь бракосочетание принцессы Изабеллы Кастильской и принца Фердинанда Арагонского во дворце Вивария снова вдохнули жизнь в умирающий город. Поговаривали, что бракосочетание особ королевской крови происходило тайно и даже небезызвестный Томас Торквемада, являвшийся духовником Изабеллы, ничего не знал об этом.

Молодые и Изабеллы и Фердинанд так любили друг друга, что пренебрегли своим близким родством. Они прибыли в Вальядолид, переодевшись купцами, и обвенчались у местного епископа. Но документа от Папы Римского, дающего разрешение на брак в связи с близким родством жениха и невесты, они так и не получили. Впоследствии эта бумага, якобы увенчанная печатью понтифика, появилась у королевской четы, но подлинность её подвергалась серьёзному сомнению.

Изабеллу и Фердинанда многое связывало с Вальядолидом, и они по взаимному согласию перенесли сюда столицу уже объединённого королевства. Здесь же впервые католические короли приняли Христофора Колумба, который поделился с королевскими особами своими чаяниями по поводу открытия новых земель и расширения влияния испанской короны. В это время Испания переживала не лучшие времена, и потому предложение Христофора Колумба было отвергнуто.

Позже Изабелла Кастильская под влиянием своего нового духовника Фернандо де Талаверы изменила своё мнение. Королевская чета пожаловала Колумбу и его наследникам дворянство, и отписала документ, в котором говорилось: в случае удачи заокеанской экспедиции Христофор Колумб становится вице-королём всех земель, которые он откроет или приобретёт, и сможет передать этот титул по наследству.

Правда, деньги на снаряжение экспедиции Колумбу предстояло искать самостоятельно. И как ни странно, он обрёл единомышленников среди рыцарей орденов Алькантара и Калатрава[40]. Экспедиция была организована. (Кстати, Христофор Колумб скончался именно в Вальядолиде, обретя здесь своё последнее пристанище).

В те времена ни Изабелла Кастильская, ни Фердинанд Арагонский даже не подозревали, что спустя каких-то полвека Испания подчинит себе большую часть земель Южной Америки и станет одной из сильнейших морских держав в мире. А уж о том, что новоявленный орден иезуитов замыслит основать на новых землях своё государство, католические короли и подумать не могли.

После пожара, постигшего город в 1561 году, столица королевства была перенесена в Толедо, а затем – Мадрид.

Однако, орден иезуитов видел в Вальядолиде сосредоточение огромного культурного потенциала и потому решил организовать здесь колледж святого Николая[41], дабы отбирать способных мальчиков, обучать их латыни, праву, риторике, классическим авторам, философии, теологии, различным церковным дисциплинам, естественным наукам, развивать у них чувство прекрасного, а также – трудам известного учёного-иезуита Хосе де Акосты. Предполагалось также, что он прочтёт старшим ученикам колледжа курс лекций по истории Нового Света. В частности даст обзор своих известных трудов, таких как: «О природе Нового Света», «О распространении Евангелия среди варваров, или о достижении спасения индейцев», «Естественная и нравственная история Индии». В своих работах учёный приводил обширный фактический материал и высказывал ряд смелых идей. В частности Акоста выдвинул предположение о заселении Америки выходцами из Азии. Также он считал, что американская фауна сродни европейской. Акоста первым предпринял попытку классифицировать народы Америки по этнокультурному принципу, выделяя три основных «категории варваров», и подробно описал особенности цивилизаций ацтеков и инков.

* * *

Семейство Монтойя в Вальядолиде никогда не отличалось богатством, хотя его глава дон Родриго за свою честность, принципиальность и неподкупность не раз назначался местным алькадом на должность альгвазила.

Дона Амалия, жена альгвазила за годы их семейной жизни родила четырёх сыновей и трёх дочерей. Семейство занимало небольшой трёхэтажный дом, выполненный в традиционном стиле здешних мест.

В Вальядолиде дома сооружались вокруг corral, внутреннего двора. Постройки представляли собой изолированные островки, соединённые с улицей одной единственной дверью. Дом имел несколько этажей и когда на верхних этажах хозяева открывали окна, то их разговоры непременно становились достоянием соседей.

Первый этаж, как правило, с низкими потолками, отводился под хозяйственные нужды, второй занимали: зал-столовая, спальня супругов, кухня, кабинет отца семейства и estudio, где хранились книги, рукописи, различные документы. Третий этаж обычно отдавался детям.

Жалование альгвазила позволяло дону Родриго достойно содержать дом и семью, но, увы, отложить что-либо на чёрный день практически не удавалось. Девочки подрастали, необходимо было подумать об их приданом и предстоящем замужестве. Перед pater familias[42] стояла непростая задача.

Двоих старших сыновей дон Родриго успешно пристроил на государственную службу: один стал мелким чиновником в торговой палате, второй – помощником уважаемого рехидора, члена городского совета. Третий сын, увы, не проявлял интереса ни к службе, ни к домашним обязанностям, предпочитая приятное времяпрепровождение в таверне в окружении друзей и девиц; отличался вспыльчивостью, задиристостью и прослыл в родном городе завзятым дуэлянтом. Даже почтенный отец не мог повлиять на своего отпрыска. И однажды после очередных увещеваний родителей он покинул отчий дом, преисполненный уверенности, что станет наёмником: ландскнехтом в одном из многочисленных германских княжеств, пребывающих в вечном состоянии войны.

Младший Антонио с ранних лет проявлял живой интерес к окружающему миру, пытаясь с детской порывистостью всё фиксировать на бумаге. Он тщательно делал зарисовки города, людей, животных, растений. Отец был несколько смущён тем, что Антонио постоянно носил при себе бумагу и уголь, которым пользуются художники, дабы делать беглые наброски из повседневной жизни. Даже за столом во время трапезы, мальчик не оставлял своего занятия, чем порой приводил матушку в негодование.

* * *

Около ратуши, где располагалась городские коррехидоры, постоянно собиралась толпа зевак, которая ради развлечения ждала появления конвоируемого преступника, дабы забросать заранее припасёнными тухлыми яйцами или камнями. Особенно в этом деле преуспели мальчишки. Они метили прямо в глаз преступнику и частенько попадали в цель. Родриго специально не отгонял их, считая, что нарушитель закона получает по заслугам.

И вот из ворот ратуши появились Родриго и два стражника, препровождавших в судебную палату горожанина, жестоко убившего свою молодую жену из ревности. Толпа тотчас оживилась. Убийца не успел прикрыть лицо связанными руками, как в него полетели камни и яйца.

Родриго ухмыльнулся:

– Что не нравится? Вот верно твоя жена потешается на небесах!

Убийца, как смог, отёр лицо, куда метко угодило яйцо, брошенное одной из молодых женщин.

– Будь ты проклят, ублюдок! – возопила она в адрес арестованного. – Будь ты проклят! Ты лишил меня сестры! А своих детей матери! Гореть тебе в Аду!

При упоминании Ада, убийца поёжился. Он уже успел раскаяться в содеянном. Но, увы, ничего изменить нельзя.

… Судебная палата была переполнена альгвазилами и стражами, сопровождавшими преступников, которые в порядке очерёдности ожидали решения своей участи.

Альгвазилы, все как один были облачены в специальную униформу: удлинённую куртку хубон со стоячим воротником с откидными рукавами жёлто-зелёного цвета, которые шнуровкой крепились непосредственно к лифу. По последней моде хубонам была предана форма латного доспеха, которая достигалась весьма просто – куртка набивалась копрой. Из-за выпуклой груди горожане прозвали одежду альгвазилов «гусиным чревом».

Ноги альгвазилов облачали красные кальсес, штаны-чулки, и короткие кожаные башмаки тёмных цветов. Головы блюстителей закона украшали красные береты с белыми перьями. Из оружия у каждого альгвазила на поясе виднелся меч, в руке – пика. Часто представители закона носили с собой небольшой барабан, который также висел на поясе.

…Судебные заседания обычно возглавлял городской алькад, присутствовали несколько уважаемых рехидоров и альгвазилов. Они, заслушав дело, и посовещавшись, выносили приговор.

Родриго перепоручил своего «подопечного» стражникам, попытался сосредоточиться, дабы коротко и ясно изложить суть дела.

– Отец! – неожиданно услышал он и оглянулся. К нему сквозь толпу продирался его сын, Хесус, служивший помощником у одного из уважаемых рехидоров. – Здравствуй, отец!

Отец и сын обнялись, они давно не выделись.

– Как Изабелла? Как дети? – поинтересовался альгвазил.

– Всё хорошо, спасибо отец, – ответствовал сын. – Сейчас начнётся заседания я должен идти в зал… Но прежде, я хочу сказать тебе…

Альгвазил насторожился.

– Признайся, что-то случилось…

– Нет, твои волнения напрасны. Я хочу сказать, что рядом с храмом святого Николая открывается колледж иезуитов. Почему бы тебе не отдать туда Антонио?! Они как раз набирают способных мальчиков.

Родриго удивился.

– Право, не знаю, что и сказать тебе, Хесус. Но обещаю подумать…

В этот момент дверь в зал заседаний распахнулась, приглашая рехидоров и их помощников занять надлежащие места. С минуты на минуту должны начаться судебные слушания.

После заседания Родриго решил пройтись по городу, ноги сами вынести его к храму святого Николая. Он огляделся: «И где здесь колледж, о котором упомянул Хесус?..»

Около двухэтажного здания, примыкавшего к храму, он заметил человека, облачённого в длинную чёрную одежду. Альгвазил решительно направился к нему.

– Простите меня, сударь, говорят, здесь открылся колледж…

Человек в чёрном одеянии приподнял брови.

– Да, и вы стоите рядом с ним. – Он жестом указал на дверь, над которой виднелась надпись.

Родриго неплохо разбирался в латыни и прочитал:

– Quidquid discis, tibi discis…Чему бы ты не учился, ты учишься для себя, – перевёл он.

– Похвально, вы разбираетесь в латыни. – Заметил человек в чёрном.

– Да, по долгу службы приходится. Когда-то я изучал каноническое право, а оно, как известно, подразумевает знание латыни.

– Вы служите альгвазилом?

– Да… – подтвердил Родриго, хотя вопрос был явно излишним. Его ремесло безошибочно определялось по форменному облачению.

– Почему вы интересуетесь колледжем? – поинтересовался человек в чёрном.

– Хочу определить на учение своего младшего сына. Мальчишка на редкость способный, но непоседливый. Хочу, чтобы он добился в жизни больше меня…

Незнакомец кивнул.

– Похвальное желание всякого родителя, что заботиться о своём отпрыске. Приводите мальчика завтра, после полудня. Спросите Гонсало Суареса… Это я… Могу ли я узнать ваше имя?

– Родриго Монтойя, – ответил альгвазил и замялся.

– Вы хотите что-то спросить? – тотчас понял Суарес.

– Вы – иезуит?

– Да, – с достоинством ответил тот. – И если ваш сын достойно закончит обучение, то станет схоластиком, новицием, а затем – членом ордена иезуитов. Перед ним будут открыты все двери. Он сможет посвятить себя как духовным занятиям, так и светским.

* * *

В этот же день за ужином, дон Родриго сказал жене:

– В городе открылся колледж святого Николая. Там заправляют иезуиты…

Амалия встрепенулась.

– Иезуиты?.. – насторожилась она.

– Да… – спокойно подтвердил её супруг, поглощая жаркое.

Девочки также сидели за столом, соблюдая, надлежащие правила поведения, главным из них было – не вмешиваться в разговоры старших. Один только Антонио постоянно ерзал на стуле и всячески отвлекал сестёр от трапезы своими бесконечными вопросами или того хуже попытками запечатлеть их на бумаге, на что девочки сильно обижались.

– Они носят всё чёрное… – неожиданно высказался семилетний Антонио. – Я их видел сегодня на улице и даже нарисовал… Если хотите я покажу…

Он бросил взгляд на отца, ища у него поддержки. Но альгвазил устал за день и не проявил к предложению сына ни малейшего интереса.

Дона Амалия невольно перекрестилась.

– Скоро иезуиты наводнят город… – робко сказала она.

– Это точно… – согласился Родриго. – Только не надо их боятся, они вовсе не похожи на доминиканцев. Уж можешь мне поверить. Подолгу службы мне не раз приходилось ловить так называемых еретиков и передавать в руки Святому суду.

Дона Амалия обычно за ужином обходилась без прислуги. Она подложила мужу жаркого в тарелку и спросила:

– Родриго, признайся, ты ведь неспроста упомянул о колледже?..

– Разумеется… Завтра во второй половине дня одень Антонио надлежащим образом… Я отведу его в колледж.

Дона Амалия, поражённая словами мужа, оцепенела и впилась в него немигающим взором.

– Ну, что ты смотришь на меня? – возмутился Родриго. – Я что на плаху его поведу?! Надо же мальчишке чем-то заниматься! Иначе он с ума нас сведёт! Там его будут обучать наукам и рисованию в том числе. Я разговаривал с одним из иезуитов…

Дона Амалия очнулась.

– А сколько это будет стоить? – спросила она.

– Если Антонио их заинтересует, то ни сколько… Иезуиты отбирают способных детей, дабы вырастить из них достойных членов ордена, – пояснил отец семейства.

– Значит, наш сын станет иезуитом?.. – робко произнесла Амалия.

– Возможно… Если закончит колледж святого Николая.

– Но… но… – пыталась возразить женщина.

– Никаких «но»! Я уже обо всём договорился. Завтра я отведу Антонио к собору святого Николая, рядом с ним и обосновались иезуиты. – Решительно заявил Родриго.

Девочки тем временем многозначительно переглянулись: наконец-то они избавятся от надоедливого братца!

Мальчик же прекрасно понял, что за ужином решается его будущее. Он с присущим ему любопыством начал засыпать отца вопросами:

– И что я стану делать в этом … э-э-э… колледже? Я смогу там рисовать? А читать меня научат?.. Я тоже буду одеваться во всё чёрное?.. И меня будут бояться, как иезуита?..

Дона Амалия перекрестилась.

– Родриго! – взмолилась она. – Подумай ещё раз, прежде чем отвести туда нашего сына.

Альгвазил отпил из чаши вина.

– И думать нечего… Ты – женщина и ничего не понимаешь! Иезуиты сильны, с ними считаются в Испании, во Франции и в Итальянских королевствах. Я хочу, чтобы наш сын стал уважаемым человеком, а не нищим художником. Всё, я иду спать! У меня завтра тяжёлый день.

Родриго вышел из-за стола и удалился в спальню. Девочки, закончив трапезу, также отправились в свою просторную комнату этажом выше, где им приходилось жить всем вместе. Лишь Антонио не торопился покидать гостиную, потому как в очередной раз увлёкся рисованием.

Дона Амалия приблизилась к сыну и поцеловала его в макушку.

– Мальчик мой… – прошептала она, невольно представив Антонио взрослым статным мужчиной, облачённым в чёрные иезуитские одежды. Сердце её сжалось…

Неожиданно мальчик отвлёкся от своего занятия и воззрился на матушку своими огромными глазами, напоминающими спелые вишни.

– Я буду иезуитом… – спокойно сказал он. – Правда, мама?..

Дона Амалия потихоньку заплакала.

* * *

На следующий день дон Родриго отвёл своего младшего сына в колледж святого Николая. Их встретил тот самый иезуит, Гонсало Суарес и сразу же обратил внимание на Антонио. Мальчик не растерялся и протянул иезуиту рисунки, которые намеренно прихватил с собой, ослушавшись отца.

Суарес внимательно рассмотрел их и заметил:

– А у вашего сына талант… Я беру его под своё покровительство.

– Благодарю вас, – обрадовался альгвазил.

– Занятия начнутся через неделю в день Святого Лаврентия[43]. Пусть мальчик приходит утром ближе к терции[44]. Вечером после занятий он будет возвращаться домой. В субботу и воскресение занятия не проводятся… – сообщил Суарес. – Мы снабдим учеников всем необходимым для занятий.

В этот же день Антонио похвастался соседскому мальчишке, десятилетнему Фернандо Кастилья, сыну коррехидора, с которым приятельствовал Родриго Монтойя, что его зачислили в колледж, и он непременно станет иезуитом.

У Фернандо округлились глаза от удивления.

– Врёшь! – выпалил он.

– Ещё чего! – с обидой ответил Антонио. – Приходи к храму святого Николая через неделю и сам всё увидишь! В колледже меня научат читать и писать!

– Х-м… – задумался Фернандо. – Отец постоянно говорит мне, что надо обучаться грамоте, да что-то не хочется, – признался он.

– И напрасно. Наши отцы служат закону – они уважаемые люди. А кем станем мы? – серьёзно не по-детски заметил Антонио.

– И кем ты хочешь стать? – полюбопытствовал Фернандо.

– Иезуитом. – Твёрдо ответствовал Антонио.

– А кто они такие? – не унимался соседский мальчишка.

Антонио и сам точно не знал ответа на этот вопрос. Но не растерялся и ответил:

– Они влиятельные люди. Отец говорил, что к ним прислушиваются даже короли.

Фернандо примолк, обдумывая слова Антонио. В этот же вечер он со всей серьёзностью заявил отцу, что хочет учиться в колледже святого Николая. Почтенный коррехидор удивился, пытаясь понять: отчего с сыном случилась такая перемена, ибо он никогда не тянулся к наукам.

На следующий день коррехидор решил навести справки о новоявленном колледже.

* * *

Антонио Монтойя и Фернандо Кастилья провели в стенах колледжа святого Николая семь лет. За это время многое изменилось. Антонио стал серьёзным и рассудительным юношей, блестяще освоив все дисциплины. Особенно он тяготел к лекциям Хосе де Акосты и Бласа Валеры, которые часами могли рассказывать о Новом Свете.

Юноши твёрдо усвоили две непреложные истины. Первая гласила: non scholae, sed vitae discimus – не для школы, а для жизни мы учимся. Вторая – tantum possumus, quantum scimus, что означало: столько можем, сколько знаем.

Гонсало Суарес, опекавший своих учеников, старался подмечать склонности каждого из них. Посоветовавшись с проректором колледжа, они пришёл к выводу, что после окончания трёхлетнего новицитата Антонио Монтойя при первой же возможности отправиться в Перу или Парагвай, где он принесёт ордену наивысшую пользу. Но ещё сомневался, в какой именно ипостаси: светского или духовного коадъютора?

Что же касается Фернандо Кастилья, то юноша за годы обучения достиг успехов в теологии, хотя и не потерял авантюристической жилки, проявлявшейся с самого детства. Суарес прочил ему будущее духовного коадъютора.

Три года новицитата пролетели незаметно. Антонио и Фернандо стали зрелыми людьми, освоив специальные духовные упражнения, разработанные первым генералом ордена Игнатием Лойола. В частности «совершенствования полного испытания совести», призывающего молодого схоластика:

† Благодарить Господа Бога за полученный благодеяния.

† Просить благости для познания своих грехов и очищения от них.

† Требовать отчёта от своей души, сначала в мыслях, затем в словах и наконец в действиях, просматривая по порядку истекшее время.

† Решить исправиться с помощью благодати Божьей[45].

После окончания новицитата и завершения ступени схоластика, Антонио готовился стать светским коадъютором, а Фернандо – духовным. Но для этого требовалось ещё несколько лет.

Тем временем Антонио самозабвенно преподавал в начальных классах колледжа, а Фернандо выполнял различные поручения ордена, часто покидая родной Вальядолид. Увы, друзья выделись редко…

В начале 1602 года проректор колледжа получил из Рима письмо, в котором говорилось, что духовный коадъютор Диего де Торрес-и-Болло намеревается отправиться в Парагвай с целью основания новых миссий. Для этого предприятия он намерен привлечь братьев по ордену, особенно молодых и энергичных.

Проректор тотчас по прочтении письма пригласил к себе в кабинет Гонсало Суареса и, посоветовавшись с ним, решил рекомендовать духовному коадъютору Диего де Торресу-и-Болло двух своих «питомцев» Антонио Монтойя и Фернандо Кастилья.

Молодые иезуиты восприняли сию новость с огромным воодушевлением и вскоре отправились в Рим, а затем – Новый Свет.

Глава 5

После длительного морского путешествия Диего де Торрес вместе с молодыми иезуитами достиг берегов Аргентины. Вскоре они оказались в заливе Ла-Платы[46], на расстоянии десяти лиг от Буэнос-Айреса. Де Торрес без труда нанял судно, переправлявшее торговцев, монахов и различного рода авантюристов по реке Парана в Парагвай.

Владелец судна – креол[47], в котором сразу же угадывалось смешение испано-индейских кровей, предупредил иезуита, что путешествие предстоит нелёгкое, ибо река изобилует подводными камнями и порогами. Но это не напугало коадъютора, потому как он был преисполнен решимости добраться до Асунсьона.

Все иезуиты, разумеется, не смогли разместиться на одном судне, более походившим на большой плот, и де Торресу пришлось нанять ещё несколько. Каждое судно-плот оснащалось специальным веслом, которым ловко орудовал креол, а для удобства пяти-шести пассажиров была сооружена небольшая хижина.

И вот плоты отчалили от берега, направляясь через безмолвный девственный лес. Де Торрес и иезуиты осенили себя крестным знамением.

Антонио Монтойя, Фернандо де Кастилья и ещё несколько монахов разместились вместе на одном плоту. С замиранием сердца молодые иезуиты наблюдали за проплывавшими пейзажами. Антонио не удержался, открыл блокнот и, вооружившись художественным углем, стал рисовать. На бумаге появилась река, деревья… Вот к воде спустился олень, дабы утолить жажду. Иезуиты, затаив дыхание, наблюдали за ним, пока тот не скрылся из вида.

Антонио, поражённый изобилием птиц с ярким оперением, пытался всех их запечатлеть на бумаге, сожалея, что не может это сделать в красках. Вот в прибрежных зарослях метнулась стайка небольших животных.

– Смотрите кошки! – воскликнул удивлённый Фернандо. – Может здесь ещё и собаки водятся?

Антонио укоризненно покачал головой.

– Вспомни, что ты изучал в колледже, Фернандо. Здешние лесные собаки называются магеллановыми…

Фернандо пожал плечами и с удовольствием вдохнул пьянящий воздух свободы. Наконец-то колледж и новицитат остались в прошлом. Он молод, завершил ступень схоластика и готовился стать духовным коадъютором. В группе иезуитов, сплавлявшихся по реке Паране, были не только схоластики, недавно завершившие новицитат, но и светские коадъюторы, ведь в городах и селениях также требовались грамотные и преданные ордену представители светской власти[48], а также члены ордена только что ступившие на ступень духовного коадъюторства. Все они принесли три монашеских обета – бедности, целомудрия[49] и повиновения, а затем специальную присягу верности, которая связывает орден с Папой Римским.

Немногословные креолы вели свою маленькую флотилию по реке, делая кратковременные остановки. В такие моменты, креолы настоятельно советовали иезуитам не удаляться от плотов, ибо леса кишели не только безобидными пампасскими кошками и магеллановыми собаками, но и ягуарами.

Антонио предпочитал прогуливаться вдоль берега (креолы же готовили еду для иезуитов, для этого они возили на плотах котлы), наслаждаясь созерцанием зарослей камышей и раскинувшимися на воде кувшинками. Остальные иезуиты предавались различным занятиям: помогали креолам, проводили время в молитвах и чтении, размышляя о своём предназначении и миссии в Новом Свете. Де Торрес одобрял подобное время препровождение, поддерживая теологические и философские споры схоластиков, тем самым продолжая их обучение. От его цепкого взора также не ускользнуло, что Антонио предпочитает уединение. Хотя духовный коадъютор не подвергал сомнению способности своего ученика, всё же был вынужден сделать ему замечание, дабы тот старался принимать участие в дебатах, а не предаваться лишь своему излюбленному занятию рисованию и созерцанию природы. На что Антонио признался:

– Я хочу написать труд о флоре и фауне Нового Света, а для этого необходим обширный материал…

Поразмыслив, де Торрес пришёл к мнению, что Антонио правильно избрал ступень светского коадъютора, а отнюдь не духовного. Впрочем, де Торресу почему-то нравился Антонио… Возможно, он привлекал почтенного иезуита своей жаждой знаний.

* * *

Путешествие иезуитов по реке продолжалось в течение трёх недель, прежде чем они достигли бешеных каменных порогов, с которых с шумом ниспадала вода.

Иезуиты и креолы покинули свои плоты, вытащили их на сушу, перетащили, минуя пороги, и снова двинулись в путь. До крайней точки Парагвая, Япейю, оставалось два дня пути.

Эта редукция принадлежала ордену иезуитов, и путешественникам не терпелось посетить её, дабы набраться практического опыта и использовать его в дальнейшем при создании миссий.

В Япейю уже ожидали де Торреса и его «питомцев», ибо обмен информацией в ордене был налажен отменно. Альфонсо де Ривертес, провинциал[50] Парагвая, уполномоченный орденом, подготовился встретить вновь прибывших братьев. Провинциал в честь их прибытия решил устроить феерию.

Небольшая флотилия причалила к берегу. Не успели иезуиты во главе с де Торресом ступить на землю, как раздался страшный шум, словно неприятель грозил им внезапным нападением.

Вновь прибывшие монахи несколько растерялись… Вдруг они увидели два фрегата, движущихся по реке и симулирующих морскую баталию, обмениваясь пушечными выстрелами.

Ошарашенные иезуиты осенили себя крестным знамением, решив, что на территорию Парагвая вторглись португальцы.

В довершении морской баталии, приведшей гостей в смятение, на суше также разыгрались битва. Между собой сражались два эскадрона кавалерии (переодетые иезуиты в испанцев и местные гуарани в форме португальцев) и две пехотные роты.

Де Торрес не знал, как поступить: остаться на берегу, где идёт сражение? Или взойти на плоты и попытаться спастись бегством? Но вряд ли это удастся, ибо быстроходные фрегаты всё равно их настигнут.

Поразмыслив, он решил вручить свою судьбу и своих подопечных в руки Господа. Иезуиты сели на берегу и начали молиться, ибо иным способом не могли поддержать своих соотечественников, хоть и были обучены военному ремеслу. Креолы предпочли вернуться на плоты и укрыться в хижинах.

И вот раздался боевой клич индейцев. Битва чудесным образом прекратилась и к иезуитам, уже готовым проститься с жизнью, приблизилась празднично одетые индейцы. Старшие из них подхватили иезуитов под руки и увлекли в сторону редукции.

Толпа индейцев, окружившая иезуитов, проследовала через девственный лес. Гости достигли крепости, обнесённой высокой деревянной стеной (военная предосторожность в данных местах не была излишней), за которой виднелось несколько дозорных вышек. Миновав массивные ворота, их взорам открылась огромная площадь, осенённая зеленью пальм, и окруженная со всех четырёх сторон крытыми галереями, за которыми виднелись деревянные постройки. С противоположной стороны возвышался католический храм Успения Девы Марии, единственное каменное здание в здешних местах, к нему примыкала коллегия иезуитов.

Возле коллегии располагались: торговые лавки, арсенал, тюрьма, ремесленные мастерские, госпиталь и исправительный дом для женщин, совершивших незначительную провинность. Словом, все те государственные учреждения, свойственные любому развитому европейскому городу.

Напротив храма находилась канцелярия коррехидора, избираемого из числа гуарани. За ней – жилища индейцев, простые прямоугольные хижины, построенные из обожжённых кирпичей и покрытые камышом или тростником. Пока толпа индейцев бурно выражала свою радость, Антонио предпочёл покинуть шумное сборище и потихоньку ускользнуть, дабы воочию ознакомиться с условиями жизни индейцев.

В колледже под руководством профессора Хосе де Акосты он, как и другие студенты, тщательно изучил множество трудов, посвящённых Новому Свету. Они были написаны представителями различных орденов: францисканцев, августинцев, доминиканцев и, разумеется, иезуитов. Труды сильно разнились, монахи порой высказывались слишком смело и откровенно, как по поводу индейцев, так и по поводу испанских колонизаторов, зачастую своих соотечественников. Но их объединяла идея сохранения древней индейской культуры, богатой и разнообразной, а также выживания самого коренного населения. Ибо многие из них были уничтожены первыми конкистадорами, затем умерли от болезней в миссиях, редукциях, или просто покинули родные места и растворились в дебрях Амазонии. Тайная провинция инков Пайтити, сокрытая в девственных лесах Амазонии, будоражила воображение юных учеников…

Антонио видел, как к де Торресу приблизился важный пожилой иезуит в окружении небольшой свиты, состоявшей, как из монахов, так и доверенных гуарани. Судя по всему, это и был провинциал Альфонсо дель Ривертес. Пока иезуиты обменивались приветствиями, Монтойя успел заглянуть в одну из хижин.

Она представляла собой единое помещение, в котором проживало, как правило, многочисленное семейство гуарани, до пятнадцати человек. В данный момент всё взрослое население редукции встречало гостей, дома оставались лишь дети. Они копошились на земляном полу, с удивлением разглядывая непрошеного гостя. Рядом с ними лежали, сидели, прыгали многочисленные кошки и собаки. В углу копошились то ли крысы, то ли мыши, издавая отвратительное попискивание.

Один из ребятишек играл с водной свинкой, местным излюбленным домашним животным не только потому, что оно само по себе забавно и от природы наделено сообразительностью, но и потому, что его можно зажарить и съесть в любой момент.

Вскоре Антонио стало дурно от царившего в хижине смрада, и он поспешил покинуть её. Он присоединился к сотоварищам уже в храме Успения, никто не заметил его кратковременного отсутствия.

Убранство храма поразило Антонио. Оно было слишком ярким, не привычным для взора испанского католика. Притолоку украшала вычурная лепнина, раскрашенная в ярко-оранжевый цвет. Над входом в храм виднелось декоративное окно в обрамлении лепестков некоего экзотического цветка. Фрески, украшавшие стены храма, и вовсе привели молодых схоластиков и коадъюторов в полное замешательство, ибо изображали отцов-иезуитов в окружении индейцев. Всё эти картины повседневной жизни, выписанные яркими красками, наводили Антонио и его братье на мысль, что они попали отнюдь не в католический храм.

Алтарь являл собой не престол в привычном понимании христианина, а некое языческое сооружение, украшенное цветами, гирляндами, пальмовыми ветками. И повергал истинного католика в шок, ибо помимо распятия Христа и скульптуры Девы Марии (яркой и броской), его украшало изваяние Марии Магдалины, увидеть которое в традиционном испанском храме не представлялось возможным. И его присутствие здесь претило всем официальным католическим догмам. Но Парагвай находился далеко от Ватикана и провинциалу, придерживавшемуся орденскому воззрению на личность Марии Магдалины, можно было не опасаться праведного гнева понтифика. Что же касается доминиканцев, которые только искали момент, дабы скомпрометировать иезуитов, до Япейю они не добрались. И Альфонсо де Ривертес чувствовал себя на этой земле уверенно, если не сказать, вольготно. Ибо именно он вершил закон в парагвайских миссиях, принадлежавших ордену.

Иезуиты отличались от других монашеских орденов именно тем, что на всё имели своё, порой отличное от общепринятого, мнение. Это касалось и личности Марии Магдалины.

Согласно традиции, безродная Мария Магдалина зарабатывала блудом, увидев Христа, оставила ремесло и стала следовать за ним. Затем в Вифании омыла его ноги миррой и отёрла своими волосами, присутствовала на Голгофе. В представлении католика Мария Магдалина отождествлялась с блудом[51].

Теологи ордена иезуитов придерживались иного происхождения Марии Магдалины. По их мнению её родителей звали Сир и Евхария, которые считались уважаемыми горожанами Магдала. По достижении пятнадцатилетнего возраста Магдалина стала невестой Иоанна Богослова, который, впрочем, отверг предстоящий брак ради служения Господу.

В частности, после распятия Христа Мария Магдалина вместе со своими братом, сестрой Марфой и святым Максимином[52] направилась провозглашать христианство в Галлию, в город Массилию (Марсель) или в устье Роны (город Сент-Мари-де-ла-Мер).

Вторая половина жизни Магдалины прошла в уединении, она удалилась в пустыню, где прожила тридцать лет, оплакивая Христа и свои грехи. Её одежда истлела, наготу прикрывали лишь длинные волосы.

Перед смертью она вновь увиделась с Максимином, ставшим к тому времени епископом, который и причастил её. Затем он похоронил свою старую соратницу в заложенной им церкви в Провансе, именуемой Saint-Maximin-la-Sainte-Baume.

…Де Торреса так же поразило нетрадиционное убранство храма. И он, видя замешательство своих «питомцев», не постеснялся высказаться по этому поводу. Альфонсо дель Ривертес лишь развёл руками, сказав, что все средства хороши для привлечения гуарани в храм божий.

Диего де Торрес воздержался от комментариев по этому поводу уже в тот момент, решив для себя, что в новой, построенной им редукции, церковь будет возведена в традиционном строгом убранстве.

Затем гостей проводили в сады, полные овощей, цветов, экзотических кустов и виноградной лозы. За садами располагалось кладбище, в окружении апельсиновых и лимонных деревьев.

Далее простирались полевые угодья. Недалеко от них – несколько мельниц. За мельницами – снова обширные сады, поля маиса, плантации табака, бобов, чая, хлопка и сахарного тростника.

Справное хозяйство редукции произвело на духовного коадъютора и его подопечных неизгладимое впечатление. Де Торрес мысленно подсчитал доходы, получаемые дель Ривертесом. От предполагаемой суммы у него перехватило дух…

За полями и плантациями простирались обширные пастбища, на которых исправно жирели овцы, козы и крупный рогатый скот. Словом, богатство редукции впечатляло. Однако ничего из увиденного не принадлежало гуарани, индейцы являлись всего лишь рабочей силой, ступенью для построения иезуитского государства в Парагвае.

Утомлённые длительной прогулкой, гости вернулись в редукцию, где их ждал сытный ужин и долгожданный отдых. С рассветом де Торрес и его подопечные снова двинулись в путь.

Глава 6

Через два дня миссионеры прибыли в Асунсьон, что на равнинном левобережье реки Парагвай, в месте впадения в неё притока Пилькомая. В течение всего этого времени Антонио тщательно фиксировал всё то, что увидел в Япейю. Он ещё не подозревал, что его путевые заметки и зарисовки через несколько лет станут известным в Новом Свете трудом под названием «Путешествие по реке Парана и посещение миссии Япейю монахом-иезуитом Антонио де Монтойя».

Асунсьон был заложен испанскими завоевателями 15 августа 1537 году в день христианского праздника Успения Пресвятой Богородицы, поэтому его первоначальное название звучало как «город Успения нашей госпожи Святой Марии Богородицы». В дальнейшем город стал именоваться гораздо проще – Асунсьон, то есть Успение. Для испанцев Асунсьон стал опорным пунктом для колонизации Парагвая.

Миссионеры покинули плоты, ступив на берег. Их взору предстала небольшая лагуна, переполненная индейскими лодками-долблёнками. На берегу возвышались крепостные стены города, увенчанные машикулями, между которыми виднелись корабельные бомбарды[53], и сторожевыми башнями. Из бойниц, прорезавших стены, отчётливо выступали дула кулеврин[54]. Над городскими воротами, украшенными сложным гербом с изображением Девы Марии, католического прелата, башни-донжона и льва, опутывающего ствол пальмы хвостом, – ощерился своими многочисленными дулами рибодекин[55].

Город был отлично укреплён, ибо колонизаторы ещё помнили нападения гуарани.

Дон Карлос де Сапатега, эмиссар Его Величества Филиппа III[56], со вкусом и роскошью отстроил свою резиденцию в центре города. Вокруг неё расположились дома местной знати, правда, ещё малочисленной, ибо Парагвай считался в Испании богом забытым местом.

Обычно в далёкую колонию отправлялись разорившиеся идальго и гранды, где становились аделантадо, первопроходцами. Они покоряли непроходимые джунгли и заболоченные притоки реки Парагвай, надеясь найти плодородные земли для своей будущей асьенды[57]. Затем аделантадо узаконивали свои права в Асунсьоне, соответствующий документ скреплял сам дон Карлос своей подписью и печатью, согласно которому испанский авантюрист становился крупным землевладельцем. Но узаконить своё право на землю было, увы, недостаточно. Землевладельцу предстояло построить дом, обработать землю, вырастить на ней урожай, продать его, и лишь тогда получить вожделенный доход. А для этого нужна рабочая сила. И ей становились местные индейцы-гуарани.

…Напротив резиденции эмиссара раскинулась центральная торговая площадь, ратуша, в которой заседали рехидоры – отцы города, в ней же находилась судебная власть под эгидой коррехидоров и альгвазилов. Любой житель города, испанского происхождения, мог подать жалобу.

Часто испанцы женились на местных женщинах-гуарани, потому как те были единственными представительницами прекрасного пола в здешних местах. За время существования города смешанных браков становилось всё больше. Испанцы поговаривали, что полукровки скоро и вовсе заполонят город. Смешанные браки заключались в ратуше в присуствии альгвазила или коррехидора, который скреплял сей союз бумагой специального образца. Венчались только горожане испанского происхождения.

Церквей же в городе было несколько. Самая большая, каменная, с богатой отделкой, посвященная Деве Марии Асунсьонской, возвышалась на центральной площади. Остальные, более скромные, построенные из дерева, располагались на окраинах города, где патеры, доминиканцы, францисканцы и августинцы, совершали службы и читали проповеди своей пастве, как правило, индейского происхождения. Испанцы предпочитали посещать церковь Девы Марии.

На окраине города ютились бедные индейские хижины, ибо город должен жить, развиваться, производить товары. В конце концов, испанцам нужна была прислуга и рабочие руки.

Рядом с рекой раскинулись ремесленные мастерские, кожевенные, лесопильные, склады и даже небольшая верфь, производившая лёгкие речные суда. Индейцы, проживавшие на территории города, прикреплялись к энкомендеро, поручителю (часто в их роли выступали зажиточные горожане-испанцы), и обязаны были платить определённый налог.

Энкомьенда[58] также распространилась и на сельскохозяйственное производство, когда индейцы-гуарани выплачивали налоги своему землевладельцу.

В последние годы, когда эмиссаром Парагвая был назначен дон Карлос де Сапатега, в Парагвае получило распространение репартимьенто, распределение земли между мелкими колонистами, потому, как их становилось всё больше, выделение им рабов и орудий труда для обработки, полученных в аренду земель.

Небольшие фермы-репартимьенто всё чаще встречались в предместьях Асунсьона, отвоёвывая новые пахотные земли у непроходимых лесов, раскинувшихся на берегах реки.

В черте города и его окрестностях обитали многочисленные виды тропических птиц, в том числе попугаи, туканы, ибисы и нанду, из млекопитающих здесь встречались капибара, водные свинки, а также летучие мыши и броненосцы. Среди деревьев и кустарников виднелись жилища термитов. В жаркие дни жители Асунсьона страдали от нашествий огромных полчищ вредных насекомых: москитов, клещей, саранчи.

Диего де Торрес, в ипостаси духовного коадъютора, и его подопечные вошли в город, за ними следовали носильщики с немногочисленным скарбом монахов. Иезуиты огляделись… В этот момент церковные колокола возвестили нону, девятый час после восхода солнца.

Мимо вновь прибывших монахов проследовал небольшой отряд городских стражников. Де Торрес без труда узнал у них, где находится странноприимный дом ордена францисканцев.

С этим орденом коадъютора связывало давнее сотрудничество. Ещё будучи в Перу, в Лиме он познакомился с Педро де Агуадо[59], миссионером-францисканцем.

Де Агуадо происходил из влиятельной испанской семьи, и после окончания Мадридского университета, где изучал теологию и математику, решил отправиться миссионером в Новый Свет. Перед Педро стоял выбор: к какому монашескому ордену примкнуть? И после некоторых раздумий он остановился на ордене францисканцев. Монахи-францисканцы являлись духовниками многих государей, пользовались огромным влиянием в светских и государственных делах, но затем были вытеснены иезуитами.

Орден францисканцев, основанный Франциском Ассизским почти триста лет тому назад, проповедовал апостольскую бедность, аскетизм, любовь к ближнему, уход за больными и строгое послушание Папе. И все эти идеи импонировали молодому пылкому Агуадо, мечтавшему нести людям добро.

Он, как многие образованные люди того времени, ненавидели доминиканцев, считая их кровожадными религиозными фанатиками, цепными псами Ватикана[60]. Францисканцы же часто вступали с доминиканцами в полемику по вопросам теологии и философии, часто выходили победителями.

Наряду с доминиканцами, францисканцы также участвовали в инквизиционных процессах. Однако, прежде, чем вынести приговор осуждённому, они тщательно изучали все детали дела, и неоднократно выносили оправдательный приговор.

Все эти факторы, безусловно, повлияли на решение Агуадо в выборе ордена. К тому же в Мадридском университете некоторые дисциплины преподавали францисканцы, в том числе и теологию, к которой Педро проявлял повышенный интерес.

Специальной буллой, утверждённой понтификов в 1256 году, францисканцы получили право преподавания во всех европейских университетах. И они не преминули этим воспользоваться, создав свою систему богословского образования, породившую целую плеяду мыслителей. В тоже время орден активно развивал миссионерскую деятельность. И как только испанцы проникли в Новый Свет, орден тотчас провозгласил заокеанские земли сферой своих интересов. В 1561 году отрядил туда пятьдесят монахов-миссионеров, в их числе и был молодой Педро де Агуадо.

Молодой францисканец отправился в Лиму, где познакомился с Хосе де Акостой, а затем, будучи в зрелом возрасте, – с Диего де Торресом. За годы, проведённые в Перу, Педро де Агуадо проникся симпатией и доверием к иезуитам.

Он покинул Лиму вслед за профессором Акостой, направившись в Парагвай, где организовал миссию Сан-Хавьер. Долгое время он вёл переписку с Диего де Торресом, пока тот не отправился в Рим.

Теперь же предстояла встреча давних знакомых…

* * *

Иезуиты расположились в странноприимном доме братьев-францисканцев. Управитель дома, пожилой францисканец, вот уже в течение тридцати лет пребывавший в Асунсьоне и помнивший его худшие времена, при виде целого «отряда» молодых иезуитов тотчас же смекнул: орден иезуитов идёт в наступление. Скоро он подчинит весь Парагвай своему влиянию. Однако, эти мысли он оставил при себе…

На вопросы де Торреса о Педро Агуаде, францисканец отвечал с подчёркнутой вежливостью, ибо ему было известно о симпатиях собрата к ордену иезуитов.

Удовлетворённый удачным завершением длительного путешествия и гостеприимным приёмом францисканцев, де Торрес, немного отдохнув и утолив голод, поспешил нанести визит эмиссару Его величества, дону Карлосу де Сапатега. Ибо иезуит рассчитывал на его помощь.

Де Торрес без труда дошёл до резиденции эмиссара и сообщил секретарю о своём прибытии.

Появление духовного коадъютора ордена иезуитов отнюдь не вызвало у дона Карлоса удивления. Он уже знал, что понтифик подписал буллу, наделявшую орден иезуитов специальными полномочиями в Парагвае, а также отношение к этому документу короля Филиппа III, советовавшего в своём послании эмиссару проводить политику невмешательства и оказывать иезуитом всяческую поддержку.

Такое положение дел дона Карлоса не устраивало. За годы пребывания в Асунсьоне он привык, что все беспрекословно выполняют его распоряжения, даже монахи-миссионеры. С иезуитами же всё обстояло иначе…

Дон Карлос расхаживал по своему кабинету, медля с приёмом иезуита. Он размышлял: какой линии поведения придерживаться? Сказать, что он знает о папской булле, и ожидал прибытия миссионеров? Или всё же сделать вид, что не в курсе последних событий, касающихся ордена иезуитов и его непомерных аппетитов?..

Дон Карлос решил избрать последнее. Он не стал переодеваться к приёму гостя, намереваясь встретить его в обыденной обстановке. Костюм эмиссара выглядел просто, но в то же время роскошно: приталенный колет из золотистого бархата, украшенный серебряными пуговицами и кружевными манжетами; шею обрамляла горгера, гофрированный воротник; модные брагетты, короткие штаны набитые ватой, были сшиты из такой же ткани, что и колет; стройные ноги обтягивали молочного цвета чулки; остроконечные туфли из бежевой мягчайшей кожи, украшенные серебряными пряжками, были выше всяческих похвал. Модный гардероб эмиссар предпочитал выписывать из Мадрида, откровенно брезгуя носить одежду, изготовленную местными мастерами.

…В кабинет вошёл де Торрес. Эмиссар окинул визитёра пытливым взглядом: перед ним стоял зрелый мужчина, явно наделённый умом и недюжинной физической силой. Седые, коротко остриженные волосы, видневшиеся из-под чёрной биретты[61], придавали иезуиту благородный вид. А его традиционное одеяние невольно навело эмиссара на мысль, что визитёр чем-то похож на чёрного мудрого ворона…

В свою очередь де Торрес также изучал эмиссара. В какой-то момент взоры двух мужчин встретились, и каждый интуитивно почувствовал силу оппонента.

Эмиссар выдавил подобие улыбки, решив разрядить обстановку.

– Господин де Торрес, я приветствую вас в Асунсьоне… – произнёс он, намеренно обращаясь к иезуиту, как к светскому лицу. Того же в свою очередь это ничуть не смутило. Напротив, де Торрес понял, что эмиссар – в замешательстве. – Прошу вас, присаживайтесь… – эмиссар жестом указал на массивное кожаное кресло.

– Благодарю вас… – произнёс де Торрес, разместившись в кресле. Оно показалось ему удобным. – Отличное кресло, – похвалил он.

– Изготовлено здесь в Асунсьоне, в кожевенных мастерских. Гуарани могут отменно работать под присмотром…

От цепкого взора де Торреса не ускользнуло, что во время разговора эмиссар морщил лоб, что лишь подтвердило догадку: дон Карлос знал о его прибытии и был отнюдь не рад этому. Иезуит понимал: папская булла наделяет их будущую миссию практически неограниченной властью, что, безусловно, не может понравиться эмиссару, до сего дня считавшего себя хозяином Парагвая. Мало того сей документ обязывает любого католика оказывать содействие де Торресу.

Духовный коадъютор решил не провоцировать де Сапатегу, быть благоразумным и предельно вежливым, ибо на данный момент нуждался в поддержке здешней власти.

– Я хотел просить вас о помощи, дон Карлос, – признался иезуит.

Эмиссар уже мысленно прикидывал: сколько потребовать золотых дублонов с иезуита за оказанную услугу.

– Разумеется, я готов помочь святой церкви, как всякий добропорядочный христианин… – подтвердил он.

– Мне и моим собратьям необходимо добраться до крепости Энкарнасьон…

При этих словах эмиссар вздохнул с облегчением: земли вокруг Энкарнасьона представляли собой сплошные девственные леса. Единственная миссия, которая там была воздвигнута с огромным трудом, принадлежала доминиканскому ордену. Намерение иезуита отправиться туда разрешило все сомнения и опасения де Сапатеги. Он воспрял духом…

– Лучше всего это сделать водным путём. Местные земли сильно заболочены, да и проводники порой ненадёжны, – со знанием дела заметил эмиссар. – Я прикажу предоставить судно в ваше распоряжение, оно и доставит вас в Энкарнасьон, – пообещал он. – Вы пройдёте вниз по течению реки Парагвай, а затем Парана приведёт вас прямо к крепости. Путешествие займёт дней пять, не больше…

– Благодарю вас. Не хочу злоупотреблять вашей щедростью, но нам ещё понадобиться провизия… Serva me, servabo te[62].

Эмиссар кивнул, он прекрасно разбирался в латыни.

– Вы получите всё, что необходимо, дабы добраться до Энкарнасьона, – заверил он. – Но всему своя цена… Я также отпишу тамошнему коменданту крепости Риккардо Мендоса, дабы тот оказывал вам всяческую помощь.

Де Торрес улыбнулся, другого ответа он и не ожидал.

– Argumentum argentarium[63]… – как бы невзначай бросил он и дружелюбно улыбнулся.

Словом, иезуит и эмиссар прекрасно поняли друг друга, решив совершить товарообмен. Один, как представитель власти, мог предоставить судно и провизию на первое время, а также протекцию; второй же – щедро оплатить предоставленные услуги.

…Де Торрес возвращался в странноприимный дом, вполне удовлетворённый визитом к эмиссару, ибо получил то, что хотел. Правда, казённые деньги, выделенные прокуратором и адмонитором[64], несколько поубавятся. Он ещё раз мысленно проанализировал разговор с эмиссаром, придя к выводу, что за показным спокойствием и непринуждённой светской беседой тот затаил ненависть. И подумал, что было бы вовсе не лишним приобрести в резиденции своего осведомителя, который будет регулярно отправлять в новую миссию денунциации, тайные донесения.

После ухода иезуита дона Карлоса посетили точно такие же мысли. Но, кого из окружения де Торреса можно завербовать?.. Молодые иезуиты преисполнены надежд и веры, вряд ли кто-то из них польститься на деньги…

* * *

Ознакомившись с городом, миссионеры отправились в Сан-Хавьер, миссию, организованную францисканцами пятнадцать лет назад примерно в десяти лигах от города. Диего де Торресу хотелось увидеть её воочию. Он спросил у францисканцев несколько повозок и в компании своих подопечных отправился в Сан-Хавьер.

К тому времени у духовного коадъютора уже имелся опыт организации миссий в Перу, а также налаживания в них духовной жизни индейцев. Ещё в Риме он решил, какими именно станут новые редукции, но всё же, как человек жаждавший познаний не отрицал опыт других монашеских орденов.

Иезуиты покинули Асунсьон на рассвете, едва церковные колокола отзвонили приму, возвестившую о начале дня. Они сели в повозки и направились по дороге, петлявшей вдоль реки Парана, и ведущей на юго-запад к Сан-Хавьеру.

Иезуиты достигли францисканской миссии поздно вечером. Крепостные ворота уже были затворены. Дело в том, что южные миссии часто подвергались нападениям охотников рабами с территории Аргентины, поэтому францисканцам приходилось соблюдать предельную осторожность и даже обучить военному ремеслу мужчин гуарани.

Не успели путешественники покинуть свои повозки, и приблизиться к воротам, как раздался грубый окрик на ломаном испанском языке:

– Стойте там, где стоите, иначе я прикажу лучникам стрелять!

Диего де Торрес удивлённо «поднял» голову, увидев на деревянной крепостной стене воинственного человека, по всей видимости, коррехидора или альгвазила из местных гуарани, его окружал отряд лучников. Они пребывали в боевой готовности и могли в любой момент сразить непрошенный гостей по приказу своего командира.

– Я монах-иезуит Диего де Торрес! Хотел бы видеть Педро Агуаду, руководителя вашей миссии.

Командир гуарани задумался…

– Хорошо, я доложу о вас патеру. А кто это с вами? – он жестом указал в сторону молодых иезуитов.

– Мои помощники. Мы прибыли на землю Парагвая, дабы организовать новую миссию. Но прежде я надеялся переговорить с патером.

Ждать иезуитам пришлось недолго. Вскоре крепостные ворота отворились, и они беспрепятственно проследовали на территорию миссии. Педро Агуадо с нетерпением ожидал своего давнего друга.

Молодых иезуитов проводили в специально отведённую хижину, Диего де Торреса – в дом патера.

Антонио Монтойя с глубоким удовлетворением отметил царившие в ней чистоту и порядок, не в пример той хижине, в которую он заглянул в Япейю. Хотя про себя он подумал: вряд ли гуарани во францисканской миссии живут в столь комфортных условиях.

Здесь было всё необходимое для жизни: двухъярусные кровати с чистыми тюфяками, набитыми местными ароматными травами; длинный деревянный стол, вокруг которого стояли десяток грубо сколоченных табуретов. В углу виднелся массивный сундук для вещей. Антонио эта обстановка невольно напомнила странноприимный дом в Асунсьоне.

Не успели гости расположиться, как в хижину вошли женщины-гуарани, принесшие им ужин. Проголодавшиеся иезуиты тотчас расположились за столом и с жадностью набросились на суп из кукурузной крупы, молока и лука.

Антонио, впрочем, и все его братья по ордену, с нескрываемым удовольствием приступил к трапезе, зачерпнув деревянной ложкой варево золотистого цвета, и смачно откусив кусок свежевыпеченного маисового хлеба. На второе женщины подали тушеный маис, а на десерт – напиток "кана", получаемый из сахарного тростника и меда.

После сытного и вкусного ужина иезуиты легли спать, ибо следующий день предполагался весьма насыщенным – им предстояло сопровождать своего духовного коадъютора и вникать во все тонкости обустройства францисканской миссии.

* * *

Тем временем Диего де Торрес и Педро Агуадо не могли наговориться, ибо не виделись несколько лет.

Пожилой францисканец с теплом вспоминал о Хосе де Акосте и был рад услышать, что тот преподаёт в колледже Вальядолида. Монахи за ужином и чашей освежающего парагвайского напитка "йерба мате" обсудили своих общих знакомых, вспомнили прежние времена в Перу.

Наконец, Педро Агуадо задал прямолинейный вопрос:

– Признайтесь, Диего, ведь вы неспроста навестили меня, да ещё в окружении своих братьев…

Иезуит отпил йорбы, поставил чашу на стол и цепко воззрился на францисканца.

– Разумеется. В ближайшие дни я намерен отправиться в Энкарнасьон, на земли terra di querra[65], дабы организовать там редукцию. Она станет отправной точкой для ордена. По моим соображениям, лет через десять вокруг Энкарнасьона должно располагаться не менее пяти-шести редукций. – Признался он.

Францисканец прекрасно знал, с какой цепкостью иезуиты обосновались в Перу, оттеснив августинцев, францисканцев и даже доминиканцев на второй план.

– На то вами получено благословение Ватикана… Не так ли?

Де Торрес улыбнулся.

– Безусловно, дорогой друг. Я получил соответствующую буллу, увенчанную печатью Папы Климента VIII.

– Ещё в Лиме вы мечтали о государстве иезуитов… Я помню ваши рассуждения… Так значит, вы сумели убедить генерала Аквавиву, а тот в свою очередь – понтифика.

– Да, и поэтому я прибыл в Парагвай. Но должен признаться, что понтифик пока не решился предоставить Парагваю статуса государства иезуитов, ибо здесь также есть миссии францисканцев и доминиканцев.

Агуадо промолчал. Он не сомневался, что со временем, лет через десять, а может и раньше, понтифик (ныне здравствующий или его преемник) непременно подпишет соответствующую буллу и Парагвай перейдёт в руки ордена иезуитов. И что тогда?.. Вероятнее всего, миссии доминиканцев будут закрыты… А вот ему, францисканцу, для пользы дела следует найти общий язык с иезуитами.

– Завтра я ознакомлю вас с миссией, Диего. Уже поздно, пора спать…

Агуадо поднялся из-за стола, гость последовал его примеру.

Педро Агуадо провёл бессонную ночь, размышляя над будущим Парагвая, стремлении ордена иезуитов закрепиться на его землях и о судьбе своей миссии, на создание которой орден потратил не только колоссальную сумму золотых реалов[66], но и человеческих ресурсов.

* * *

Из путевого дневника монаха-иезуита Антонио Монтойя

Во францисканской миссии Сан-Хавьер время делилось таким образом, что о каждом предстоящем действии её обитателей возвещал удар церковного колокола. Утром, с первым ударом начинался новый день. Гуарани просыпались, умывались, завтракали и собирались на центральной площади. Посередине площади стояло изображение пресвятой Девы, о котором пастор-францисканец Педро де Агуадо и его помощник викарий[67] уже привили индейцам некоторые духовные знания.

После того, как индейцы заполнили площадь, начался некий род богослужения. В молитве люди взирали на небо. Затем совершался крестный ход: впереди процессии несли небольшое изваяние пресвятой Девы.

Обойдя несколько раз площадь с молитвами в музыкальном сопровождении, гуарани отправлялись на работу в поле, построившись в колонны, под звуки барабанов и флейт. За работой все время наблюдали инспекторы-францисканцы и соглядатаи-гуарани, вылавливая нерадивых.

Возвращались индейцы в миссию также под пение бодрых песен, снова собирались на площади и совершали крестный ход. Затем под звон церковных колоколов гуарани распускали.

Всё в миссии было пронизано культом, во всём чувствовалось символическое действо. Даже работа в поле и та проходила в сопровождении определённого культового действия, дабы побуждать индейцев к добросовестной работе. И чтобы те понимали: за ними с небес наблюдает Господь Бог и пресвятая Дева Мария.

Патер и викарий всё держали в своих руках. Они жили обособленно от индейцев, и те видели их облачёнными в богатые одежды, среди воскурений. Гуарани, склонные к мистификации, считали их высшими существами.

Во главе миссии стоял Пабло де Агуадо, патер-францисканец, он полностью посвящал себя духовному культу. Молодой викарий же считался его помощником и руководил хозяйственными делами. У него в свою очередь также были помощники, молодые францисканцы-инспекторы.

Патер обычно показывался индейцам только во время богослужения. В другое время он общался с ними через должностных лиц, выбираемых из местного населения, коррехидоров и альгвазилов. Эти должностные лица избирались ежегодно по списку, составленному патером. Избрание производилось открытым голосованием.

Коррехидоры и альгвазилы находились в полном подчинении викария, который мог отменять любые их распоряжения и отдавать новые. Каждое утро коррехидоры и альгвазилы являлись к викарию. Он утверждал или отвергал их решения, распределял работу на текущий день.

Патер еженедельно выслушивал исповедь, которая для индейцев была обязательной, он же вершил суд. В качестве наказания применялся выговор с глазу на глаз, публичный выговор, порка кнутом, тюремное заключение, и самое страшное – изгнание из миссии. Последнее применялось крайне редко, потому как гуарани привыкали к образу жизни в миссии и не собирались её покидать.

Земля францисканской миссии делилась на две части: тупамба, что означает Божья земля, и абамба – личная земля. Тупамба обрабатывалась гуарани коллективно, абамба делилась на участки, которые передавались на кормление отдельным семьям.

Как правило, земельный надел выдавался индейцу в момент женитьбы. Он не мог передавать участок по наследству. Если после смерти индейца оставались вдова и дети, участок отходил в общий фонд, а семья поступали на содержание миссии. Работы на личном участке предписывались и регулировались викарием. Также выделялись из общественных фондов семена для посадки и рабочий сельскохозяйственный инвентарь.

Работы на общинной земле считались обязательными для всех индейцев, включая коррехидора, альгвазила и ремесленников.

Зерновые культуры, являвшиеся основополагающими для экономики миссии, сеялись на общинной земле.

Мне сразу же бросилось в глаза существенное различие в обработке и личной земли: в то время, как общественные земли были тщательно возделаны, личные участки поражали своим запущенным видом. Францисканцы многократно жаловались на безразличие индейцев к работе на своем поле, ибо те предпочитали получить наказание за плохо возделанный участок и жить на общественные запасы. По несколько раз подряд индейцы могли поедать выданные им семена и приходить к коррехидору за новыми семенами и хорошей поркой. Причину этого францисканцы видели не в особенности установленного ими уклада, а в «детском» характере индейцев.

Миссия владела стадами лошадей и быков, которые паслись в пампасах. Общинные быки выделялись индейцам в пользование для обработки своих участков. Часто гуарани хитрили и, получив общественного быка, разделывали его на мясо, дабы насытиться самому и накормить в волю свою семью. Затем он приходил с виноватым видом к коррехидору и рассказывал историю о том, что бык потерялся и он в этом не виноват. За подобную провинность индейцу представителем власти назначалась порка у позорного столба, стоявшего на площади. Но даже такое наказание не могло отучить индейцев от подобной «хитрости». И это притом, что мясо общественных быков раздавалось жителям миссии два раза в неделю. В назначенный день они отправлялись на склад, где кладовщик вызывал всех поименно и выдавал по равному куску мяса на человека. Индейцы получали также рацион местного чая.

В миссии также развивались разнообразные ремесла, которые достигли высокого уровня.

Здесь я увидел каменщиков, обжигателей кирпича, оружейников, мельников, художников, ювелиров и горшечников. Были построены печи для обжигания извести, мельницы, приводившиеся в движение лошадьми и людьми. Здесь также отливались колокола, печатались книги на иностранных языках, которые вывозились в Старый Свет и там выгодно продавались.

Все произведенные продукты сдавались на склады, где работали индейцы, обученные письму и счету. Часть продуктов раздавалась населению. Ткани делились на равные куски и раздавались поочерёдно: девочкам и мальчикам, затем мужчинам и женщинам. Поэтому всё население миссии одевалось однообразно.

Помимо ткани, раз в год каждая семья получала нож и топор.

В миссии я увидел дубильные и башмачные мастерские, благо, что францисканцы располагали огромными стадами. Шерсть раздавалась женщинам на дом, а на следующий день у них собирали пряжу.

По контрасту с жильем индейцев местная церковь (впрочем, также как и в Япейю) поражала своей роскошью. Построенная из камня и богато украшенная, она вмещала пятьсот человек, стены её отделаны блестящими пластинками слюды, алтари – золотом. Правда, я не заметил столь необычных настенных росписей, как в Япейю.

Миссию окружала высокая стена и ров. Ворота тщательно охранялись – без пропуска въезд и выезд запрещались. Общение между индейцами различных миссий не допускалось. И в этом мы уже смогли убедиться воочию.

Никто из индейцев, кроме военных и пастухов, не имел права ездить верхом. Все средства передвижения: лодки, каноэ, повозки принадлежали общине.

Браки заключались два раза в год на торжественной церемонии. Выбор жены или мужа контролировался патером. Если юноше или девушке кто-то приглянулся, это доводилось до сведения Педро де Агуадо, а потом от его имени сообщалось заинтересованной стороне. Однако, как я выяснил, патер не всегда считался с мнением влюблённых. Ибо я слышал о случае, когда несколько молодых пар совершили дерзкий побег из миссии. Только после долгих переговоров они вернулись обратно, и патер был вынужден признать заключенные между ними браки.

Детей в миссии много. Как только ребенок достигал такого возраста, когда он мог уже работать, его приводили в мастерские и определяли к ремеслу.

Францисканцы были очень обеспокоены тем, что население миссии не увеличивалось. Хоть и рождаемость была высока, но смертность всё-таки превышала её. И это несмотря на то, что в миссии был устроен госпиталь.

…В миссии я впервые попробовал напиток из йорбы. Йерба мате, на латыни звучит как – Ilex paraguariensis, вечнозеленое дерево или кустарник высотой до десяти-пятнадцати вар[68]. Из листьев и стеблей этого растения изготавливают порошок, употребляемый для получения напитка.

Существует версия того, как мои соотечественники узнали о существовании йербы. Почти семьдесят лет назад конкистадоров познакомили с этим растением индейцы-гуарани. Крайне сомнительно предполагать, что первопроходцы смогли самостоятельно открыть целебные свойства этого растения. Особенно если учесть, что первые поселения и миссии были основаны вблизи реки Парагвай, а это сто льё[69] от тех мест, где произрастало растение.

Гуарани научили конкистадоров приготавливать йербу, протаскивая листья сквозь пламя и, таким образом, слегка подвяливая их. Затем листья измельчали и заливали кипятком. Трудно представить, что европейцу вдруг могло прийти в голову обращаться с незнакомым растением подобным образом, да ещё употреблять в пищу.

Гуарани используют йорбу не только как напиток, дающий силу, но и применяют её в лечебных и магических целях.

В тех местностях, откуда происходит йерба, она известна под целым рядом различных имен. Гуарани дали йорбе название: трава бога Тупи. Они приготовляют напиток и наливают его в специальные сосуды, изготовленные из тыквы. Так напиток долго сохраняет свои целебные свойства.

Согласно представлениям гуарани, у йербы есть душа. Ведь когда-то Ка'а была единственной дочерью некоего человека Караи. Существует множество вариантов этого мифа. Но все их роднит рассказ о том, как девушка превратилась в растение. Один из мифов рассказал мне альгвазил-гуарани. Он гласит:

«Однажды некий почтенный старик постучался в дверь дома Караи, который в те времена был мужчиной, и попросил разрешения переночевать. Дочь Караи с радостью принялась ухаживать за гостем. Наутро, прощаясь, незнакомец признался Караи, кто он на самом деле. Старец признался, что он – посланник бога Тупи, и сказал:

– Тупи хочет отблагодарить за гостеприимство, что оказала твоя прекрасная и заботливая дочь. Он превратит её в кустарник, чтобы в будущем она не знала горя и не умерла, как обычные люди. Твоя дочь станет бессмертной…

Так и случилось. С тех пор девушку стали называть Ка'а – йерба мате. Много плохого и хорошего случилось за это время, но дочь Караи до сих пор жива. Ведь её срезают, а она вырастает заново, молодая и красивая как прежде. Йерба мате – это бессмертная душа гуарани. А гуарани – сущность земли, на которой растёт йорба».

(Однако мне, как просвещенному человеку трудно понять сию благодарность Тупи. Превратить человека в растение! И это награда за совершённое добро?! Отчего он не подарил девушке вечность другим способом? Трудно понять индейцев…)

Я записал и другую, более древнюю версию мифа, которую мне также рассказал альгвазил.

«Давным-давно по землям Парагвая прошел святой человек и пророк. В разных областях люди знают его под многими именами. В Парагвае он Паи Суме или Паи Чуме. Этого светловолосого человека, который пришел издалека, знают все гуарани. Для них он Паи Суме, Тхоме Марангату, Аваре Чуме Марангату. Он тот, кто научил индейские племена выращивать растения, охотиться, рыбачить, собирать плоды дикорастущих деревьев, ухаживать за животными и подарил индейцам кукурузу и маниок. Он-то и научил гуарани готовить йорбу…»

Я сразу же вспомнил лекции профессора Хосе де Акосты, которыми буквально заслушивался в колледже. Он рассказывал схоластикам свою версию о боге Паи Суме и его сыновьях Тупи и Тамандуаре.

Так вот, профессор считал, что Тамандуаре некоторое правил племенами чачапойя в Перу, затем те были повержены инками. Вождь Тамандуаре увёл свой народ из города, дабы сохранить независимость. Куда именно ушли чачапойцы доподлинно неизвестно, возможно, в дебри Амазонки, и создали там подобие Пайтити (провинции инков). Правда, профессор считал, что Тамандуаре повёл своих людей в Парагвай. Впрочем, я уже успел убедиться, что здешняя земля полна тайн, и затеряться среди сельвы древнему городу достаточно просто. Не удивлюсь, если обиталище Тамандуаре где-то рядом…

К тому же профессор считал, что чачапойцы владели секретом, если не вечной жизни, то уж точно долголетия. Акоста приводил пример идеограмм, срисованных им с неких золотых табличек, которые в бытность своей молодости привёз из Куско духовный коадъютор Диего де Торрес и передал их на изучение в университет Сан-Маркос. После снятия с копий с табличек, они, увы, были переплавлены в слитки и отправлены в Мадрид, где впоследствии стали украшениями королевской семьи, дублонами или реалами.

На табличках изображались сцены из повседневной жизни, в том числе рождение нового бога Тамандуаре. Старый бог производил на свет своего приемника прямо из себя (тот вылезал изо рта). Все идеограммы сопровождались интереснейшими комментариями профессора. В ту пору я мечтал отправиться в Парагвай (и вот по воле судьбы я здесь) и найти божественный город. Интересно, какие тайны он хранит? Неужели его жителям несколько сотен лет? А, сели чачапойцы и, правда, владели древними знаниями? Их можно применить на практике, используя достижения современной медицины. Тогда люди будут жить хотя бы до семидесяти-восьмидесяти лет и не умирать в молодости.

…Если подвести черту посещения миссии Сан-Хавьер, то с уверенностью можно сказать, что её организация и порядок произвели впечатление как на нашего духовного коадъютора, так и на всех братьев в целом. Во многом они напомнили мне Япейю, увы, но наше пребывание в этой редукции было кратковременным. Мне трудно это объяснить, возможно, Диего де Торресу, не всё понравилось из начинаний провинциала де Ривертеса.

Надо признаться меня тоже смутили некоторые факты, например, излишне фривольное оформление внутреннего убранства церкви, а также теснота и грязь, царившие в хижинах тамошних гуарани.

Думаю, нам следует учесть все эти недостатки и постараться избежать их впоследствии. Впрочем, подвергать критике чужые действия всегда проще, нежели делать что-то самому.

* * *

Через несколько дней иезуиты погрузились на корабль и отправились в Энкарнасьон. Они проделали тот же путь, что и ранее, вплоть до слияния рек Парагвай и Параны, где располагалась редукция Япейю.

Де Торрес не пожелал ещё раз увидеться с Альфонсо де Ривертесом и потому корабль безостановочно проследовал мимо земель, принадлежавших редукции. Через пять дней, как и предрекал эмиссар, они достигли Энкарнасьона.

Глава 7

Капитан Мендоса охотился на гуарани в пятнадцати льё от Энкарнасьона. С тех пор, как недалеко от крепости обосновались августинцы[70], основав две миссии, где находили убежище местные индейцы, отлавливать их становилось всё труднее.

Мендосе и его matones[71] приходилось уходить всё дальше от крепости, кстати, вверенной капитану на попечение самим эмиссаром, углубляясь в непроходимую сельву.

Охота выдалась удачной. Matones захватили сотню крепких молодых гуарани, которых Мендоса намеревался продать бандейрантам, что приходили на территорию Парагвая со стороны Аргентины или Бразилии.

Территории вокруг Энкарнасьона принадлежали испанской короне, и, следовательно, гуарани, особенно те, что приняли христианство, считались подданными Его величества Филиппа III.

На официальных бумагах это так и выглядело. Однако, в реальности…

Минуло почти пять лет, как Риккардо Мендоса стал комендантом Энкарнасьона. Места были глухие, влажная сельва подступала прямо к стенам крепости.

Молодой, алчный до денег и власти бывший наёмник, решил во чтобы то ни стало закрепиться на новой должности, ибо в Испанию вернуться он не мог – над ним тяготело обвинение в убийстве альгвазила Аликанте[72].

Когда двадцати пятилетний Риккардо предстал перед Сапатегой в sala de audiencia[73], эмиссар сразу же понял: бывший наёмник именно тот человек, который ему нужен. Он не побоится ни трудностей, ни диких зверей, ни индейцев… ни дона Алонзо дель Гарсия, имевшего асьенду недалеко от Энкарнасьона.

Однако эмиссар счёл нужным предупредить новоявленного коменданта:

– В пяти лигах от города расположена асьенда El Paraiso[74], хозяином коей является дон Алонзо дель Гарсия. Хочу предостеречь вас, Мендоса…

Тот напрягся.

– Говорите, дон Карлос, прошу вас!

Эмиссар цепким взором впился в капитана и, выдержав надлежащую паузу, продолжил:

– С доном Гарсия меня связывает давняя дружба. Мы прибыли в этот дикий край много лет назад… С тех пор много чего случилось… Например, погиб прежний комендант Энкарнасьона. До меня дошли слухи, что он был не слишком вежлив с тамошним энкомендеро[75].

Мендоса понимающе кивнул.

– По прибытии в Энкарнасьон и вступлении в должность, я тотчас найду время, дабы нанести визит вежливости дону Гарсия. – Заверил он.

– К тому же, – продолжил эмиссар, – не стоит вмешиваться в дела El Paraiso…

Мендоса тотчас же смекнул: дон Гарсия считает себя хозяином не только асьенды, но всей прилегающей округи.

«М-да… Придётся нелегко… – подумал кабальеро. – Значит, приложу все усилия, дабы расположить к себе энкомендеро…»

После разговора с эмиссаром, Риккардо Мендоса отправился в Энкарнасьон.

Крепость оказалась небольшой, но вполне пригодной для жизни. Новый комендант быстро освоился. В его обязанности входило: поддержание порядка в крепости и в сторожевых фортах, обеспечение провиантом солдат и своевременная выплата им жалованья. Иначе они разбегутся, и южные рубежи Парагвая останутся без охраны, чем не преминут воспользоваться бандейранты и давние недруги португальцы.

Мендоса, как и обещал эмиссару, отправился с визитом вежливости к здешнему энкомендеро дону Гарсия. Перед взором капитана предстала асьенда, окружённая высокой каменной стеной, за которой виднелись сторожевые вышки.

Ворота El Paraiso отворились, визитёр проследовал во внутренний двор. К нему тотчас подошёл конюший и взял лошадь под уздцы. Затем коменданта окружили трое guardaespaldas[76] – здоровенные креолы, облачённые на испанский манер в колеты просторного покроя и облегающие кожаные штаны, судя по их потёртому виду, они много времени поводили в седле. Каждый из телохранителей был вооружён эспадой и дагой с длинным клинком[77].

– Я – новый комендант крепости, – отрекомендовался Мендоса.

Креолы многозначительно переглянулись, вероятно, воспоминания о смерти прежнего коменданта были ещё свежи в их памяти.

Риккардо невольно подумал: «А уж не эти ли мордовороты прикончили моего предшественника?..»

Те же, словно прочитав мысли гостя, осклабились, обнажив белоснежные зубы.

– Покойный комендант не проявлял должного уважения к нашему господину, – пояснил один из креолов.

– Я намереваюсь наладить с доном Гарсия тесные дружеские отношения, – заверил гость.

Креолы удовлетворённо кивнули.

…Мендоса миновал внутренний двор с хозяйственными постройками, затем небольшой палисадник из местных экзотических растений. Перед ним открылся прекрасный вид на патио[78]. Площадь патио была вымощена терракотовой плиткой, в центре располагался небольшой бассейн, окружённый благоухающими клумбами, между которыми виднелись декоративные вазы, наполненные фруктами. Чуть подать под балдахином стояли лежаки. На одном из них расположился хозяин, облачённый в белоснежную рубашку и свободного кроя штаны. Рядом с ним сидели два чёрных мастиффа[79], стоившие целого состояния.

Напротив балдахина возвышались арки, увитые виноградными лозами для создания дополнительной тени. Под одной из них стояла нарядная девочка лет десяти, прелестное nino numado[80], наслаждаясь пением птиц, сидевших в многочисленных клетках. Вокруг неё важно прохаживались ручные фазаны и цесарки.

Позади патио возвышался двухэтажный каменный дом, увитый плющом; к нему прилегала просторная крытая галерея.

У Мендосы невольно возникло ощущение покоя, уюта, романтизма и защищённости от угроз внешнего мира… На миг ему показалось, что он не покидал милой сердцу Испании и по воле судьбы не был заброшен в богом забытые земли, кишевшие дикарями.

Телохранители доложили о прибытии гостя. Дон Гарсия проявил к нему нескрываемый интерес. Вероятно, он был заинтересован в поддержании взаимовыгодных отношений с представителем власти.

Из-за арки появилась креолка-кормилица и увела девочку в дом, видя, что к хозяину прибыл гость. Когда милое дитя проходило мимо коменданта, тот невольно подумал, что лет через пять из неё вырастет красавица и все здешние энкомендеро (а их было не так много) будут сватать за неё своих сыновей. Но вряд ли дон Гарсия снизойдёт до их предложений…

Так Риккардо Мендоса впервые увидел Джованну дель Гарсию. И вот прошло пять лет. Милое nino numado превратилось в очаровательную соблазнительную девушку. Мендоса, посещая El Paraiso, наблюдал, как развивается и хорошеет Джованна. Теперь при встрече в ней он ощущал волнение и душевный трепет. Тридцатилетний комендант не раз задавался вопросом: какие чувства он испытывает по отношению к юной прелестнице?.. Неужели любовь?..

Своим открытием Риккардо был сбит с толку. Он, умудрённый опытом наёмник, принимавший участие во многих военных компаниях, не раз обагривший оружие кровью врага, по сути, преступник-убийца в Испании, имевший связи только с маркитантками или шлюхами, влюбился в пятнадцатилетнюю девушку и робеет, словно мальчишка при виде стройной женской ножки.

К тому времени Мендоса хорошо изучил дона Гарсия и прекрасно понимал, чтобы получить Джованну в жёны, он должен стать богатым человеком.

* * *

Дель Гарсия прибыл в Парагвай почти двадцать лет назад, не имея за душой ни единого сентаво[81]. Он происходил из древнего, но обедневшего рода Кастилии и потому не мог смириться с потерей влияния и богатства своей семьёй. Когда Алонзо исполнилось девятнадцать лет, он отправился в Парагвай в надежде сколотить состояние и построить асьенду, отвоевав землю у девственных лесов и местных племён.

Увы, ему это удалось не сразу. Поначалу Алонзо приходилось сражаться в качестве наёмника сначала против португальцев, затем против гуарани.

Удача улыбнулась ему, когда король Филипп II назначил эмиссаром Парагвая Карлоса де Сапатегу. Новый ставленник был молод, правда, несколько старше Гарсии, и также честолюбив и охвачен желанием разбогатеть. Иначе, зачем отправляться в богом забытые земли? Испытывать трудности? Терпеть укусы москитов? Постоянно потеть в этих невыносимых тропиках?

Алонзо ещё в Испании несколько раз встречался с Сапатегой и, узнав, что тот прибыл в Асунсьон и занял высокую должность, тотчас поспешил к нему на поклон. Дон Карлос принял земляка с распростёртыми объятиями. Он знал, что Гарсия беден, как церковная мышь, и что из него может получиться верный помощник.

Эмиссар отправил Алонзо на среднее течение Параны, где намеревался возвести крепость под названием Энкарнасьон. А затем организовать заслоны от португальцев, постоянно нападавших с территории Бразилии.

Новоявленный комендант ещё не существующего Энкарнасьона, не раздумывая, отправился к месту назначения. Эмиссар выделил ему людей и провизию. Через год на месте топей возвышалась крепость, детище дель Гарсии.

До эмиссара порой доходили слухи, какими именно средствами дель Гарсия достиг цели и построил крепость, а затем и несколько приграничных фортов. Сапатега оправдывал излишнюю жестокость потомка древнего рода по отношению к индейцам и решил вознаградить его за верную службу, пожаловав земли недалеко от Энкарнасьона.

Дель Гарсия был несказанно рад, он тотчас отправился осмотреть свои новые владения, представлявшие собой непроходимую сельву. Но, несмотря на это, дал будущей асьенде название El Paraiso.

С годами Алонзо научился мудрости. Он взял в жёны дочь одного из местных вождей и тотчас заручился поддержкой большей части местного населения. Вскоре у индеанки родилась девочка, которую нарекли Джованной.

В это время в Энкарнасьон прибыла миссия августинцев. Гарсия лишь развёл руками: против святой церкви не пойдёшь, ибо он воспитан, как истинный католик. И ему волей неволей пришлось помогать монахам в организации христианских миссий.

Миссии разрастались, распространяя всё большее влияние на среднее течение Параны. Дель Гарсия уже не чувствовал себя безраздельным хозяином здешних земель. Он обратился к эмиссару с просьбой об отставке, после чего получил приглашение в Асунсьон, где встретился с Сапатегой.

Эмиссар принял своего друга в обновлённой резиденции, которая поражала размахом и роскошью. Дель Гарсия отметил, что и сам эмиссар облачён в дорогие одежды, вероятно, по последней испанской моде. Сам же он окончательно одичал в Энкарнасьоне…

Аудиенция была назначена ровно в полдень. Секретарь эмиссара проводил визитёра в изящно обставленный sala de audiencia. Без излишних светских формальностей, дон Карлос тотчас заявил:

– О вашей отставке, Гарсия, не может быть и речи! – резко заметил эмиссар и пристально воззрился на подчинённого.

Алонзо был не робкого десятка, он не раз проявлял чудеса храбрости в провинциальном Энкарнасьоне. Он без труда выдержал укоряющий взгляд эмиссара и ответил.

– Августинцы не только обращают индейцев в истинную веру, но и делают жизнь в миссиях привлекательной, где те трудятся на благо святой церкви. Поверьте доходы августинцев внушительные…

Эмиссар задумался.

– Признаться, Алонзо, я размышлял над тем, что августинцы укрепляют свои позиции. Увы, это неизбежно. Мы, как истинные католики обязаны помогать миссиям. Посему я выправил вам специальную бумагу, согласно которой вы наделяетесь правом энкомендеро. То есть поручителем индейцев… Это статус весьма неопределённый, растолковать его можно по разному. Но главное, что понятие поручительства не расходится с указом Его величества, запрещающим нещадно использовать новообращённых гуарани на тяжёлых работах. Разумеется, из Мадрида многие здешние проблемы видятся в ином свете.

Алонзо усмехнулся и подумал: «Если не привлекать гуарани к строительству или обработке земли, то кто это всё будет делать?.. Неужели министры или советники?.. Тогда колония не принесёт короне ожидаемого дохода…»

– Словом, вы становитесь энкомендеро… – произнёс эмиссар, прервав размышления коменданта.

Алонзо по тону своего патрона тотчас же понял: новым статусом его наделяют не просто так…

Эмиссар же, словно прочитав его мысли, продолжил:

– Согласитесь, Гарсия, мы отправились в Парагвай не только, дабы послужить короне, но и поправить своё материальное положение.

Алонзо невольно подался вперёд, ибо эта тема была для него животрепещущей. Разумеется, за годы пребывания в Энкарнасьоне ему удалось скопить кое-что. Но эта сумма отнюдь не отвечала его чаяниям.

– Совершенно с вами согласен, дон Карлос! – энергично поддакнул новоявленный энкомендеро.

– Благодаря своему новому статусу вы сможете сдавать землю мелким арендаторам, взимая с них соответствующий налог. Это лишь часть дела… Если сказать, точнее, энкомьенда – для отвода глаз. Недавно я подписал специальный указ о распределении земли между мелкими колонистами, репартимьенто, потому как они всё больше прибывают из метрополии. Вы же должны обеспечить их работниками-гуарани и орудиями труда…

Глаза Алонзо округлились, он прекрасно понял, куда клонит эмиссар.

– Насколько я понял, дон Карлос, сия бумага, делает меня рабовладельцем.

Эмиссар сдержанно улыбнулся.

– Да, если всё называть своими именами. Но, если из Мадрида прибудет королевский инспектор, то формально вы действуете, не нарушая законности. А не дай Бог, пожалует кто-нибудь из папских легатов…

– Путешествие по океану вряд ли привлечёт почтенных каноников. В Риме-то оно сподручнее разглагольствовать…

Эмиссар от удивления «поднял» брови.

– Алонзо, ещё немного и вы превратитесь в еретика!

Дель Гарсия осенил себя крестным знамением и подумал: «Тебя бы в сельву, да к индейцам… Ты стал бы еретиком через пару месяцев, а я прозябаю в богом забытой крепости почти пять лет…»

Дон Карлос пребывал в дивном настроении и довольный своей «шуткой» рассмеялся.

У Алонзо возникло такое ощущение, что эмиссар не сказал самого главного. И он не обманулся. Дон Карлос извлёк свиток, увенчанный личной печатью, из деревянного ларца, стоявшего на массивном письменном столе.

– Вот документ… – он положил его перед Алонзо. – Теперь вы моё доверенное лицо.

При виде свитка Алонзо расплылся в довольной улыбке. Новоявленный fidecomisario[82] да ещё и энкомендеро, едва сдерживался, дабы не схватить документ, развернуть и тотчас прочитать…

– Теперь мы с вами связаны взаимными обязательствами. И… – эмиссар пристально воззрился на Алонзо.

Тот сразу понял: настал кульминационный момент встречи, всё, что говорилось прежде – всего лишь прелюдия.

– Как комендант крепости и землевладелец, вы знаете, что своих людей и солдат надо кормить… – продолжил эмиссар.

– Разумеется… – согласился Гарсия.

– Так вот я, в силу своей должности могу решать: у какого землевладельца закупать провиант для обеспечения крепостей и гарнизонов.

Сметливый Алонзо возвёл глаза к небу, мысленно возблагодарив Бога, эмиссара, короля Филиппа II и даже своих родителей, что произвели его на свет, правда, не позаботившись обеспечить достатком.

– Закупки будут производиться по завышенной цене… – гнул свою линию эмиссар.

Алонзо, доселе хранивший молчание, решил, наконец, высказаться:

– Я очень надеюсь, дон Карлос, что именно мне вы окажите столь высокое доверие…

Эмиссар был уверен в успешном исходе щекотливого дела. Неужели Алонзо дель Гарсия откажется от баснословных доходов? И не поделиться с ним, фактически своим благодетелем?.. А казна… Да что с ней станется?! Uno mismo es lo primero!!! Как говорится: своя рубашка ближе к телу. Главное, чтобы в Мадриде вся отчётность выглядела привлекательно и не вызывала вопросов.

После визита в Асунсьон дела Алонзо дель Гарсии резко пошли в гору. Он стал самым влиятельным и богатым землевладельцем на территории всей Гуайро, расположенной на средней Паране. Однако не оставил должности коменданта Энкарнасьона.

Спустя годы, эмиссар, в конце концов, внял просьбам своего «компаньона», и назначил нового коменданта. Дель Гарсия искренне обрадовался отставке, ибо забота о крепости и гарнизонах тяготила его. У него и без того хватало забот, ибо сто югада[83] земли, огромные стада коров и овец требовали внимания.

К тому же Джованна подрастала, надо было позаботиться о её будущем. Золотые реалы доверху заполняли сундуки, стоявшие в потайной комнате El Paraiso, Алонзо дель Гарсия мог дать за дочерью солидное приданое. А для того, чтобы найти знатного родовитого жениха, следовало отправиться в Асунсьон.

Но, увы, новый комендант оказался не тем человеком, которого бы дон Гарсия желал бы видеть во главе Энкарнасьона. Он сделал ему, как и принято в Испании, три предупреждения. Но новоявленный комендант не внял им и за своё упрямство поплатился жизнью.

Вскоре в Энкарнасьон прибыл Риккардо Мендоса. После первого же посещения асьенды El Paraiso, молодой комендант решил, что лучше иметь дона Гарсию в союзниках, нежели врагах. А уж, если бороться с таким могущественным человеком, то только хитростью.

* * *

Августинцы успешно распространяли своё влияние в Гуайро. Всё больше гуарани принимали крещение. Риккардо Мендосе становилось всё не безопаснее добывать рабов для перепродажи португальцам.

Ему приходилось удаляться от привычных мест охоты всё выше по течению Параны. С удивлением он и его matones обнаружили, что на этих землях существует две христианские миссии Сан-Игнацио и Сан-Мигель, организованные Бласом Пересом Валерой, ныне принявшим индейское имя Руируруна и его сотоварищами.

Но, несмотря на это, Риккардо не желал отказываться от намеченных планов. Он намеревался удачно поохотиться и пленить не менее пятисот гуарани. Появление миссионеров на столь отдалённых землях от Асунсьона и даже вверенного ему Энкарнасьона ничуть его не смущало. К тому же Мендоса отправил в Сан-Игнацио и Сан-Мигель шпионов и те выяснили: миссионеры – простые христиане, не принадлежавшие ни к одному из ныне известных монашеских орденов. Сие известие весьма обрадовало коменданта. Это означало, что не стоит опасаться святой церкви. А в нападении на миссии можно всегда обвинить португальцев.

От предстоящей операции Мендоса рассчитывал выручить солидную сумму в португальских эскудо, пополнив этой суммой свои сбережения, а затем отправиться к дону Алонзо дель Гарсии, дабы просить руки несравненной Джованны.

* * *

Тем временем Алонзо дель Гарсия отправил письмо в Асунсьон своему давнему другу и компаньону дону Карлосу де Сапатеге. В послании он признался, что в ближайшее время намерен посетить столицу колонии вместе с дочерью, дабы подыскать ей достойного жениха. И просил эмиссара посодействовать в этом столь щекотливом деле.

Эмиссар согласился оказать посильную помощь, дабы устроить судьбу Джованны, ибо не подвергал сомнению её красоту и благодетель. Он переговорил с несколькими благородными pateras familias[84], у которых сыновья достигли брачного возраста. Почтенные гранды проявили живой интерес к Джованне дель Гарсия, ибо не понаслышке знали о богастве её отца.

Дон Карлос тотчас отписал о своих радениях Алонзо и отправил письмо с одним из торговых судов, постоянно курсировавших между столицей и Энкарнасьоном. Дель Гарсия получил послание примерно через неделю. Внимательно прочитав, его он особенно заинтересовался молодым грандом Энрике дель Каспе, отец которого скончался недавно. Энрике получил во владение дом в Асунсьоне недалеко от резиденции самого эмиссара, а также асьенду Dios mío (Святые небеса) с огромными стадами коров, плантациями хлопчатника, сахарного тростника, сои, кукурузы, пшеницы, табака, занимавшими почти двести югада земли.

Воодушевлённый ответом эмиссара, Алонзо уже представлял Джованну в качестве хозяйки асьенды со смелым по тогдашнему времени названием Dios mío. Особенно его впечатлили земли предполагаемого жениха. И он не сомневался: Джованна столь очаровательна, что не оставит равнодушным Энрике.

Алонзо приказал портнихам-креолкам сшить новые наряды для дочери, во всём полагаясь на её вкус. Джованна же приняла хлопоты отца с благодарностью, ибо по его словам жених был красив, молод, богат. Что ежё нужно молодой девушке?!

Достигнув пятнадцатилетнего возраста и воспитанная в строгости, под присмотром кормилицы и двух перезрелых дуэний, Джованна относилась к предстоящему браку, как к должному событию. Доселе она не познала любви, ни один мужчина не тронул её сердца, ибо это было просто невозможно (девушка постоянно пребывала на территории асьенды и редко выезжала). Теперь же ей предстояло увлекательное путешествие. К тому же дель Гарсия намеревался построить дом в Асунсьоне, дабы затмить роскошью всех грандов и идальго.

Весть о предстоящем отъезде дель Гарсии с дочерью в Асунсьон дошла до Мендосы. Он только что вернулся с очередной охоты на рабов. По его приказу миссии Сан-Игнацио и Сан-Мигель погибли в огне. Его matones от души порезвились: убили бывших иезуитов, невзирая на их мольбы; вдоволь насладились юными девочками-гуарани, строптивых убили на месте. Детей испанцы побросали с высокой скалы прямо в воды стремительно бегущей Параны (верхнее течение реки особенно бурное, в ней множество каменистых порогов и водопадов), мужчин же связали, заковали в деревянные колодки и переправили на территорию Бразилии.

В условленном месте, во временном лагере, Риккардо Мендосу поджидали два известных бандейранта: Антонио де Кампус и Бартоломео де Секейра. Когда-то португальцы предпочитали устраивать отчаянные вылазки на территорию Парагвая, круша всё живое на своём пути. Но затем короли Испании и Португалии подписали так называемый Тордесильясский договор, разграничивший сферы влияния в мире. Правда, перемирия хватило ненадолго и бандейранты снова начали терзать Парагвай.

После того, как эмиссаром Парагвая был назначен дон Карлос де Сапатега, португальцам пришлось окончательно умерить свои аппетиты. Ибо новый представитель Его величества короля Филиппа II (а затем и Филиппа III) не намеревался мириться с произволом, творившимся на вверенных ему землях.

Бандейранты не гнушались выдавать себя за монахов, в частности францисканцев и августинцев, даже и служили мессы около поселений индейцев. Доверчивые гуарани покидали свои укрытия и выходили к мнимым монахам, привлечённые красивым религиозным действом. Бандейранты тотчас хватали несчастных…

Если выманить гуарани не удавалось, бандейранты окружали деревню индейцев и поджигали, чтобы выгнать из неё жителей. Пленников бандейранты помещали в специальные загоны, держали там, пока не наберётся их достаточное количество. Порой этого приходилось ждать неделями и месяцами, за это время сотни индейцев умирали.

Карлос де Сапатега организовал военную экспедицию и внезапно нанёс удар по базе бандейрантов, находившейся недалеко от восточных границ Парагвая, городу Сан-Доминго. Охотники за рабами понесли тяжёлые потери и на некоторое время присмирели.

Оставшееся в живых бандейранты перебрались в город Сан-Паулу, что на берегу Атлантического океана. Возможно, поэтому их стали называть паулистами.

Паулисты занялись разведкой полезных ископаемых, в частности: золота, серебра, алмазов. Экспедиции были трудны и опасны, их участники сталкивались с голодом и болезнями. Из-за недостатка продовольствия бандейранты разбивали поселения и выращивали сельскохозяйственные культуры, собирали урожай и двигались дальше в сельву, фактически осваивая внутренние районы Бразилии.

Они уходили в сельву на долгие месяцы, порой годы. Город Сан-Паулу стал базой большинства известных бандейр.

…Однако Антонио де Кампус и Бартоломео де Секейра не намеревались оставлять привычного дела. Они заново отстроили Сан-Доминго и сменили политику. Они вышли на Риккардо Мендосу и предложили ему верное дело: он поставляет им гуарани, они платят ему приличное вознаграждение. Затем главари бандейрантов перепродавали рабов втридорога владельцам фазенд[85] в Бразилии.

За последнюю партию рабов Риккардо получил от бандейрантов две тысячи португальских эскудо, что само по себе в Португалии или Испании считалось небольшим состоянием. Он вернулся в Энкарнасьон в отличном расположении духа, пересчитал свои накопления: получилось почти двадцать тысяч золотых португальских реалов (сумма отнюдь не малая!), пятнадцать тысяч португальских эскудо, и десять тысяч – динейро[86].

Однако настроение Мендосы было омрачено предстоящей поездкой Алонзо дель Гарсии в Асунсьон, ибо его люди готовили корабль к отплытию. Один из моряков проговорился, что хозяин намерен выдать дочь замуж.

Красная пелена застелила глаза Риккардо, кровь «ударила» в голову. Он тотчас переоделся и верхом на лошади помчался в El Paraiso.

Глава 8

Мендоса примчался в асьеду на взмыленном коне, когда день уже клонился к вечеру. Алонзо и его дочь ужинали…

Мажордом доложил хозяину о прибытии коменданта крепости. Тот удивился:

– Так поздно?! Неужели что-то случилось…

Джованна, сидевшая за столом, с аппетитом расправлявшаяся со сладким десертом – смесью кукурузы, молока и патоки – невозмутимо заметила:

– Дорогой отец, неужели с Риккардо Мендоса может хоть что-то случиться?.. Никогда не поверю…

Алонзо усмехнулся.

– Если бы ты не была моей дочерью, то я невольно подумал бы…

– Что?! – перебила его Джованна. – Я влюблена в Мендосу?

– Вот именно, – подтвердил Алонзо и сожалением вздохнул. – Я чувствую, что ужин безвозвратно испорчен. Не хватало ещё проблем перед отъездом… – недовольно проворчал он, не спеша принимать припозднившегося визитёра. – Ужинай без меня, я приму Мендосу в кабинете.

Он сделал повелительный жест своему мажордому и тот поспешил прочь, дабы известить визитёра, что его всё-таки примут.

Риккардо не удалось хоть краем глаза увидеть юную прелестницу, лишившую его покоя и фактически рассудка. Ибо в былые времена Мендоса отличался изрядным хладнокровием. Его проводили в кабинет дель Гарсии. Хозяин встретил нежданного гостя, сидя в просторном кожаном кресле с бокалом вина в руке.

– Простите меня, дон Гарсия, за столь поздний визит, – как можно спокойнее произнёс Мендоса.

Алонзо сделал приглашающий жест, указав на соседнее кресло. Риккардо почтительно поклонился, поспешив расположиться в нём.

– Признаться, amigo[87], я удивлён… – произнёс Алонзо, сдерживая недовольство.

Из-за роскошной портьеры появился слуга-креол, державший серебряный поднос с двумя бокалами, наполненными испанским вином.

– Угощайтесь… – предложил Алонзо.

– Благодарю… – Риккардо принял услужливо поданный бокал и залпом осушил его.

– О-о-о! – воскликнул хозяин. – Да вы, amigo, явно взволнованы!

– Вы на редкость внимательны, дон Гарсия… Я не просто взволнован, я взбешён! – признался гость, не в силах сдерживать свой гнев и обиду.

– Что же тому виной? – невозмутимо поинтересовался энкомендеро и пригубил вино.

– Ваш отъезд в Асунсьон…

Алонзо округлил глаза.

– Почему же?

Мендоса глубоко вздохнул и, собравшись с силами, признался:

– Я знаю, что вы намерены устроить судьбу Джованны…

Глаза Алонзо округлились ещё больше.

– Намерен! А почему это тебя так интересует?! Ты переходишь границы дозволенного! – грубо заметил он.

– Разумеется… Простите меня, дон Гарсия… Я позволил себе лишнего…

Хозяин милостиво кивнул гостю.

– Так и быть объяснись… – снизошёл он.

Мендоса поднялся с кресла и произнёс:

– Я люблю вашу дочь… и прошу её руки…

Дон Гарсия воззрился на гостя немигающим взором. Прошло несколько минут…

Наконец он возопил:

– Мендоса, ты любишь мою дочь?! Её невозможно не любить! Она красавица! Но как ты посмел просить её руки?

В ярости он отбросил бокал, тот упал и разбился. Остатки вина залили прекрасный ковёр…

– Да, я дерзок! Но я не могу смириться с тем, что Джованна будет принадлежать другому!

– Ты лишился рассудка, Мендоса! – Алонзо, дрожа от гнева, поднялся с кресла. – Ты – нищий идальго! Комендант крепости! Торговец рабами!

Мендоса замер. Он и подумать не мог, что дону Гарсии известно о его незаконном промысле.

– Я знаю про тебя всё, щенок! – возопил Алонзо, забыв все приличия. – Ты снюхался с португальцами! Да одно моё слово и ты окажешься на виселице! Эмиссар сам накинет её на твою шею!

Но природное хладнокровие взяло верх, Риккардо ледяным тоном произнёс:

– Не вы ли покупали у меня рабов, дон Алонзо? Неужели забыли? Так, что мы связаны с вами одной ниточкой. Если эмиссар узнает о моих незаконных действиях, то недруги и завистники насладятся вашим падением!

– Ты смеешь угрожать мне, щенок! – ярился дон Гарсия.

– Отнюдь! Я пришёл сюда не угрожать, а просить руки Джованны.

– Что ты можешь ей предложить? Жизнь в захудалой крепости?

– Я могу построить дом в Асунсьоне… И достойно содержать жену.

– На какие доходы? – не унимался дон Гарсия. – Полученные от торговли рабами? Нечего сказать, достойное занятие для идальго. К тому же мне стало известно, что ты не можешь вернуться в Испанию…

Мендоса почувствовал, что его сердце сковал холод: Дон Гарсия всё знал. Джованна потеряна для него навсегда…

– Прочь отсюда! Иначе я позову своих телохранителей.

Портьера слегка колыхнулась, из-за неё появились три здоровенных креола, в их силе Мендоса не сомневался.

Ему ничего не оставалось делать, как откланяться и навсегда покинуть асьенду. Скажи он ещё хоть слово, креолы бы расправились с ним, а затем бросили в сельве, обвинив в убийстве индейцев.

* * *

Риккардо мчался, пришпоривая коня, не разбирая дороги. Время приближалось к полуночи…

Из сельвы доносились леденящие душу звуки, издаваемые ночными животными, в частности ночными обезьянами. Создавалось впечатление, что сельва переполнена совами[88]. Но Мендоса за годы пребывания в Парагвае давно свыкся с ними и не обращал ни малейшего внимания.

Наконец, он натянул поводья, резко остановив коня.

– Я ненавижу тебя Гарсия! Ненавижу! Будь ты проклят! – возопил он.

Риккардо тяжело дышал, сердце его учащённо билось. Немного успокоившись, он слегка пришпорил коня и тот неспешно тронулся с места.

До Энкарнасьона у него было достаточно времени, дабы обдумать свои последующие действия.

– Открыто выступать против Гарсии – чистое безумие… – размышлял он вслух. – Его ублюдки прикончат меня из-за угла… И Джованна достанется какому-нибудь худосочному родовитому гранду… Надо действовать хитростью… А для этого усыпить бдительность дель Гарсии. Этим я и займусь завтра…

На следующий день, едва колокола местной церкви отзвонили терцию, Риккардо сел за написание письма, адресованного дону Алонзо. Комендант был на редкость красноречив: он долго и витиевато распинался в своём совершенном почтении и уважении к энкомендеро, заверял его в своей безграничной преданности, искренне сожалел о своей вчерашней дерзости и молил простить его. Наконец, он закончил сию эпистолию, ещё раз пробежался по ней глазами, оставшись вполне довольным своим экспромтом. Он свернул письмо и запечатал сургучовой печатью.

Однако к письму, дабы раскаяние выглядело более правдоподобно, он присовокупил подарок – тушу оленя, подстреленного намедни охотниками.

Дон Алонзо, получив сие послание, поначалу и читать его не хотел. А тушу оленя распорядился отдать своим работникам. Однако любопытство взяло верх, и он всё же распечатал письмо Риккардо. Его содержание «пролило бальзам» на задетое самолюбие дель Гарсии и он почти простил дерзкого идальго. Что поделать: любовь травами не лечится[89]. Да и Джованна настолько хороша, что любой мужчина может потерять рассудок от любви к ней. Словом, Риккардо Мендоса был прощён…

* * *

Тем временем Мендоса отправился в арсенал и, разглядывая устаревшие аркебузы[90], подумал, что in hostem omnia licita[91]. Ибо в его голове созрел план, как заполучить прекрасную Джованну и наказать её несговорчивого отца.

Он выбрал десяток аркебуз, в которых пороховой заряд поджигался помощью фитильного замка, ими не пользовались последние лет десять, ибо из Испании были присланы ружья с колесцовыми замками.

Сам же Мендоса предпочитал (помимо эспады) пользоваться новейшим изобретением оружейного дела – пистолетом типа Puffer[92], сравнительно небольшие размеры, которого позволяли носить его незаметно под колетом или жилетом-корпесуэло[93].

Также Риккардо намеревался прихватить из арсенала бочонок пороха. Всё это он приказал своим сподручным загрузить в повозку и тщательно укрыть пустыми мешками. Затем он сел верхом и покинул крепость в сопровождении трёх matones, один из которых правил повозкой.

Мендоса направился к Тимауке, кацику[94] здешнего племени, не присоединившегося ни к одному из христианских миссий. Он знал о том, что Джованна была рождена от женщины-гуарани, дочери вождя этого племени и тот никогда не одобрял выбора дочери и считал, что бог Тупи покарал её за вероотступничество. Именно поэтому она умерла столь молодой.

…Небольшой отряд испанцев приближался к селению-касикасго[95]. Мендоса по опыту знал, что отряд из десяти-двенадцати индейцев охраняют касикасго, искусно скрываясь за деревьями. Не доезжая до него, он отдал своим людям приказ остановиться и спешился. Риккардо за время пребывания в Парагвае освоил язык гуарани и вполне мог изъясняться на нём. Он нарочито громко произнёс:

– Я пришёл с миром к вашему кацику Тимауке и принёс дары!

В подтверждении своих слов Риккардо извлёк из повозки одно из ружей и потряс им, дабы гуарани, притаившиеся в сельве хорошо его разглядели. Наконец, словно духи леса, перед ним появились два воина-гуарани.

– Мы проводим тебя к кацику, – сказал один из них.

Вскоре испанцы достигли селения, его окружала высокая деревянная стена. Ворота распахнулись, отряд беспрепятственно вошёл внутрь. Его тотчас окружили мужчины, вооружённые копьями.

Риккардо снова повторил, что пришёл с миром и показал ружьё. Гуарани охватил неподдельный восторг, ибо огнестрельное оружие являлось пределом их мечтаний.

Наконец Риккардо проводили в самый просторный дом, обиталище почтенного кацика Тимауке. Хозяин встретил гостя сидя на плетёной циновке. Испанец бросил на кацика беглый взгляд, индеец сразу же ему не понравился. Полноватый, скуластый, с маленькими заплывшими глазками, он чем-то напоминал дикого поросёнка выбежавшего из сельвы.

Однако Риккардо почтительно поклонился и сказал:

– Я пришёл к тебе с миром и принёс десять ружей.

Тимаука вперил свои поросячьи глазки в гостя.

– Ружья заряжаются порохом? – тотчас уточнил он.

– Да, кацик…

Тот, выражая удовлетворение ответом, кивнул.

– Садись, – Тимаука сделал приглашающий жест рукой. Мендоса опустился на циновку, лежавшую напротив кацика. – Расскажи, что привело тебя в моё селение…

– Дело, благодаря которому ты можешь получить богатую добычу и ещё с десяток ружей. – Без обиняков признался Мендоса.

Кацик был отнюдь не глуп, он сразу же догадался:

– Ты хочешь кого-то убить…

– Энкомендеро, который отнял у меня любимую девушку.

Кацик усмехнулся.

– Странно об этом слышать от испанца… Ты христианин хочешь убить себе подобного. Хорошо, если я избавлю тебя от этого человека, что получу взамен?

– На корабле, который покинет крепость и отправится в Асунсьон, будет много красивой одежды и домашней утвари, а также золота, возможно, испанских реалов. Мне нужны лишь женщины. Мужчин ты можешь убить…

Кацику понравился ответ гостя. Давно он не убивал испанцев, пришедших на его землю.

– Если доставишь женщин в условленное место целыми и невредимыми, я дам тебе двух лошадей в полной упряжи.

Кацик задумался. Предложение испанца было весьма заманчивым…

* * *

Через несколько дней, едва забрезжил рассвет, Алонзо дель Гарсия и его дочь Джованна в сопровождении дуэний, прислуги, телохранителей и небольшого вооружённого отряда покинули асьенду и отправились в направлении Энкарнасьона.

Когда церковные колокола отзвонили терцию, кортеж энкомендеро миновал крепость. В небольшой бухте, что в пол-льё от неё на якоре стояло небольшое торговое судно «Viento de cola»[96], готовое отправиться вниз по течению Параны по приказу дона Алонзо.

… Риккардо Мендоса, поднявшись на сторожевую башню, правым глазом прильнул к подзорной трубе, наблюдая на расстоянии, словно хищник, за своей жертвой. Он видел, как домочадцы дона Алонзо, в том числе и Джованна погрузились в лодки и направились к судну.

Когда двое телохранителей помогали девушке подняться по трапу, его охватила нервная дрожь.

– Грязные полукровки и вы смеете дотрагиваться до неё! – возмущённо воскликнул он, совершенно забыв, что Джованна точно такая же креолка, как и телохранители отца.

Наконец люди и многочисленные сундуки со скарбом благополучно погрузились на корабль. Капитан отдал приказ поднять якорь…

Риккардо с башни наблюдал, как набежал viento de cola, надув паруса, и судно заскользило вниз по течению, постепенно набирая скорость.

– Это будет твоё последнее путешествие, Гарсия… – прошипел Мендоса, опустив подзорную трубу. А затем злорадно засмеялся.

* * *

Корабль, на котором Диего де Торрес и его подопечные покинули Асунсьон, приближался к намеченной цели. До Асунсьона оставался день пути.

Смеркалось…

Капитан корабля приказал бросить якорь. Иезуиты погрузились в небольшую шлюпку и достигли берега, дабы ощутить твёрдую почву под ногами, развести костёр и приготовить ужин.

Корабль был битком набит колонистами, места всем хватало с трудом, поэтому иезуиты предпочитали на ночь спускаться на берег. И на сей раз они решили поступить точно также.

Пока несколько братьев, отличавшиеся хозяйственной хваткой, хлопотали около походного котелка, готовя ужин, Антонио и Фернандо решили немного пройтись вдоль берега. Они не заметили, как удалились на изрядное расстояние.

Неожиданно сквозь сгущавшиеся сумерки, Антонио увидел очертания плота, прибитого течением к берегу.

– Что это?.. Смотри… – обратился он к Фернандо.

– Похоже на плот… И кажется на нём кто-то есть…

Иезуиты знали, что здешние места были дикими и гуарани не всегда отличались «гостеприимством» по отношению к колонистам и потому поспешили к плоту. Каково же было их удивление, когда они увидели на нём человека.

Он лежал поперёк плота, раскинув руки. Запёкшаяся кровь выделялась чёрными пятнами на его некогда белой рубашке.

– Господи Всевышний! – в один голос воскликнули молодые иезуиты и бросились на помощь к несчастному. Но, увы, тот был мёртв. Видимо, течение Параны бросало плот с бездыханным телом от берега к берегу не менее недели.

– Фернандо! Ты узнаёшь его? – с жаром вопрошал Монтойя.

Тот же несколько растерялся, затем осенил себя крестным знамением.

– Не могу поверить… Это же Блас Перес Валера, что преподавал в нашем колледже! Как он попал сюда?

– Вряд ли мы теперь об этом узнаем, – резонно заметил Антонио. – Надо обо всём сообщить духовному коадъютору, а утром похоронить несчастного.

Когда Антонио и Фернандо вернулись к сотоварищам и рассказали де Торресу об их ужасающей находке, тот немало удивился.

– Блас Валера! Здесь?! И вы говорите, он мёртв?.. – с чувством воскликнул он.

– Да, святой отец, увы, он мёртв… – подтвердил Фернандо.

Диего де Торрес задумался. До него доходили отдельные слухи о том, что Валера покинул Вальядолид и отправился в Кадис. Он также слышал, что на город напали англичане и сожгли прецепторию иезуитов. Блас Валера и ещё несколько монахов считались погибшими. И вот он здесь! Вернее, он мёртв… Что всё это значит?..

Мысли не давали Торресу покоя. Наконец он пришёл к выводу, что Блас Валера, вопреки решению ордена, сложил с себя духовный сан и как частное лицо отправился в Новый Свет, точнее – в Парагвай. Это открытие для Диего стало полной неожиданностью. Зная, Валеру ещё по Перу, он мог предположить, что тот организовал миссию в самом труднодоступном месте. Но кто же посмел убить его? Неужели индейцы?..

В этом Диего сильно сомневался. Успех миссионерства Валеры заключался в том, что индейцы чувствовали в нём свою кровь и доверяли его словам. Вряд ли они решились бы на убийство. Де Торрес пришёл к выводу, что Валера, вероятнее всего, организовал миссию в верхнем течении Параны, около границ с Бразилией, откуда постоянно устраивали набеги охотники за рабами. Диего был преисполнен уверенности, что бывший иезуит защищал свою миссию до конца.

Непонятно, правда, как он смертельно раненный добрался до плота. Возможно, кто-то из гуарани помог ему, надеясь спасти своего духовного наставника. Но это всего лишь догадки. Де Торрес понимал, что он, увы, никогда не узнает правды, и убийство бывшего иезуита останется безнаказанным.

На рассвете тело Бласа Валеры предали земле. Диего де Торрес прочитал надлежащую молитву. Молодые иезуиты во время похорон ощутили всю ответственность и опасность своей миссии. Романтизм и жажда познаний ушли на второй план. Они чётко осознали, что прибыли в дикий край, где никто их не ждёт, и они могут надеяться только на самих себя.

До отплытия корабля оставалось ещё пара часов. Иезуиты предавались размышлениям.

Для того, чтобы отвлечь своих братьев от тяжёлых мыслей, Диего де Торрес начал произносить наставление, описанное первым генералом ордена Игнатием Лойлой в духовных упражнениях:

– Человек сотворён для того, чтобы хвалить господа Бога своего, почитать Его и служить Ему, и через то спасти свою душу. Всё же остальное, обретающееся на земле, создано ради человека, для того, чтобы помочь ему достичь цели, ради которой он сотворён. Отсюда следует, что человек настолько должен пользоваться всем созданным, насколько оно помогает ему в достижении его цели, и насколько должен от него отказываться, насколько оно ему в этом мешает. Поэтому необходимо стать настолько бесстрастным ко всем творениям, насколько это дозволено нашей свободной воле и не возбранено ей; так, чтобы мы не жалели скорее здоровья, нежели болезни; богатства, нежели нищеты; почести, нежели унижения; жизни долгой, нежели короткой. И подобным образом во всех остальных вещах, желая и избирая единственно то, что нас лучше ведёт к цели, для которой мы созданы[97].

Молодые иезуиты со всем тщанием внимали словам духовного коадъютора…

Увы, ни они, ни Диего де Торрес не знали, что в миссии Сан-Мигель погибли их бывшие братья Педро де Аньяско и Хуан Гонсало де Руис. Монахи вместе с Бласом Валерой покинули Кадис и отправились проповедовать в Парагвай среди гуарани. К сожалению, их благородный порыв закончился печально: они были убиты Риккардо Мендосой и его головорезами.

* * *

Тем временем корабль «Viento de cola», принадлежавший Алонзо дель Гарсия, также стоял на якоре не далеко от берега приблизительно в пол-льё от ночёвки иезуитов.

Джованна, дуэньи и кормилица оставались на корабле под охраной отца, телохранителей-крелов и капитана, расположившись на ночлег. Остальная же команда спустилась на берег.

Матросы даже не подозревали, что это будет последняя ночь в их жизни, ничто не предвещало беды. Тем не менее, отряд гуарани, привыкший к дальним переходам по сельве, преследовал корабль по берегу.

Когда тот остановился на ночёвку, индейцы притаились в сельве, дожидаясь, когда испанцы заснут крепким сном. Тимаука отправил с отрядом своего старшего сына Папилоче, который успел стяжать в племени славу воина.

Сын кацика приказал своим людям разделиться на две группы. Одна должна была обезвредить испанцев, спустившихся на берег – задача для гуарани, привыкших бесшумно двигаться по сельве, не представляла труда. Другая же, вооружённая трубками с ядовитыми стрелами, – незаметно подплыть к судну, снять дозорных, подняться на палубу, убить всех мужчин, а женщин доставить Тимауке в условленное место.

Разграбление же корабля довершит Папилоче со своими приближёнными.

И вот сумерки окутали сельву…

Испанцы расположились на берегу на ночлег, наскоро разбив изрядно потрёпанный походный шатёр. Они поужинали и выставили часового, хотя были преисполнены уверенности: в здешних местах им никто не угрожает, ибо индейцы давно замирены. Да и кто осмелится напасть на людей самого дона Гарсия?! Разве, что безумец… И этим безумцем предстояло стать Папилоче.

Молодой гуарани, бесшумно, словно призрак появился из-за дерева и «выплюнул» смертоносную стрелу в дозорного испанца. Ядовитая стрела угодила тому в плечо. Несчастный охнул, затем дёрнулся несколько раз и замер. Гуарани победоносно усмехнулся: шаман его племени ещё не разучился изготавливать смертоносное снадобье, моментально парализующее жертву, будь то человек или животное.

Индеец подал условный знак своим соплеменникам, они появились из сельвы и окружили шатёр, в котором спали испанцы…

Тем временем к кораблю, «верхом» на сломанном дереве приблизились трое индейцев, также вооружённые трубками с ядовитыми стрелами-шипами. Они, словно обезьяны, вскарабкались на корабль. Не успели телохранители дона Алонзо, находившиеся на палубе, сообразить, в чём дело, как тела их были парализованы.

…Ночь выдалась душной, дон Алонзо не мог заснуть. Облачённый в просторную рубашку и кожаные штаны, которые традиционно предпочитал всем новомодным изобретениям, доходившим до Парагвая из Испании с большим опозданием, он покинул каюту, решив пройтись по палубе.

Проходя мимо каюты дочери, дон Алонзо услышал раскатистый храп Дельмиры, одной из пожилых дуэний, которую за глаза называл Гаргульей[98], считая, что та внешне и по характеру похожа на драконовидную змею.

Приоткрыв дверь, он увидел при блёклом свете догоравшей свечи, мирно спавшую дочь, рядом – кормилицу, дуэньи расположились прямо подле двери на тюфяках. Гаргулья сладко всхрапнула, дон Алонзо с трудом подавил смех и прикрыл дверь.

Из трюма на палубу вела небольшая лестница, едва энкомендеро ступил на неё, как его обдало внезапно набежавшим ветерком. Ничего не подозревая о грозившей опасности, дон Алонзо поднялся наверх. Бледная луна освещала палубу…

Он тотчас заметил, что телохранители лежат в неестественных позах. Не успел он подумать: что же случилось, как ощутил укол в шею. Дон Гарсия машинально схватился за рану, его пальцы нащупали отравленный шип. Он хотел закричать, позвать на помощь, но язык, словно одеревенел. Сознание помутилось, энкомендеро рухнул на палубу, как подкошенный.

* * *

Первой проснулась Гаргулья и, увидев, перед собой индейцев, возопила:

– Прочь отсюда, нечестивцы! Как вы посмели нарушить сон моей госпожи?!

Папилоче усмехнулся, он владел языком колонизаторов, в отличие от своего отца, и прекрасно понял смысл слов, высказанных женщиной, обладавший на его взгляд ужасающей внешностью.

Женщины тотчас проснулись и в страхе воззрились на непрошенных гостей. Джованна, не успевшая прийти в себя после сна, и вовсе не понимала, что происходит.

Папилоче что-то произнёс на своём гортанном наречии. Его сподручные ринулись на женщин, схватили их, невзирая на крики, сопротивление и укусы (Гаргулья исхитрилась и так «куснула» своего обидчика в руку, что тот взвился от боли).

Джованна извивалась, словно змея, призывая отца на помощь. Папилоче приблизился ней и произнёс на ломаном испанском:

– Твой отец отправился к праотцам…

– Ублюдок! – возопила Джованна. – Ты убил моего отца?!

Папилоче своей сильной рукой схватил девушку за подбородок. Та, невольно умолкла.

– Твой отец пришёл на мою землю… Он убил мою сестру… – произнёс сын кацика. – Если бы ты не была дочерью моей сестры, я убил бы тебя!

Девушка знала, что её мать давно умерла и, что она была дочерью одного из здешних вождей гуарани. Именно от матери она унаследовала смуглую кожу и необычный разрез глаз. Неужели перед ней – её дядя?

Джованна попыталась сказать индейцу что-нибудь оскорбительное, но он с такой силой впился ей в подбородок, что вместо слов раздалось лишь невнятное мычание.

Женщин связали, заткнули им рты и вынесли на палубу. Джованна увидела мёртвых отца и телохранителей. В этот момент девушке показалось, что жизнь для неё закончена…

* * *

Тимаука встретил своего сына в условленном месте. За ним следовал отряд, нагруженный добычей.

– Где женщины? – коротко спросил кацик сына.

Тот приказал привести их.

Тимаука приблизился к пленницам, намереваясь разглядеть как можно лучше.

– Старые… – указал он жестом на кормилицу и дуэний. – А это она?.. – он кивнул в сторону Джованны.

– Да отец… – подтвердил Папилоче.

Кацик приказал развязать Джованну. Та гордо стояла перед кациком, даже не подозревая об их родстве. А ведь Тимаука приходился ей дедушкой…

– Она похожа на мою дочь… – коротко бросил кацик Папилоче. – Те же глаза…

После того, как отец удовлетворил своё любопытство, Папилоче приказал снова связать Джованну.

– Отправляйся с добычей в селение, – распорядился кацик, обращаясь к сыну. – Я же доставлю женщин…

Папилоче насторожился.

– Отец, ты слишком доверяешь испанцам…

Тимаука жестом прервал речь сына.

– Если мне суждено умереть, ты займёшь моё место. А теперь я хочу получить обещанных лошадей.

Папилоче прекрасно знал, что лошадь в полной упряжи – неслыханное богатство для любого гуарани. И потому ему будет не просто переубедить отца. Однако, он не намеривался отступать и всё нашёл нужные слова, дабы отец не отправлялся в испанский гарнизон – пусть Мендоса сам приходит в селение, приводит обещанных лошадей и забирает женщин. Всё равно их никому не продашь.

Тимаука всё же задумался над словами сына и, в конце концов, решил, что тот прав. Он намеревался совершить «сделку» с испанцем в своём селении, а для этого отправить ему весточку.

Небольшой отряд под предводительством Тимауки двинулся в касикасго. На протяжении всего пути кацик думал, что две лошади в полной упряжи за пленницу – слишком скромная плата со стороны коменданта. В конце концов, девушка – его внучка.

И он, вождь племени, фактически отдаёт свою родственницу испанцу. Да, если бы не его помощь, вряд ли бы комендант заполучил столь лакомый кусочек. С такими мыслями Тимаука приближался к селению, в конце концов, решив, что стоит попросить ещё одну лошадь. (Кстати говоря, об авансе в размере десяти аркебуз он уже благополучно забыл…)

* * *

Ещё с вечера Мендоса прибыл в гарнизон с отрядом своих matones, где намеривался встретиться с кациком, и сообщил командиру:

– У меня есть сведения, что гуарани захватили знатную синьорину и разграбили её имущество. Возможно, какой-то вождь намеревается сделать её своей женой…

У командира гарнизона округлились глаза.

– Какая дерзость, дон Риккардо! Неслыханно! Пленить белую женщину! Эти гуарани, хоть и считаются замиренными и поклоняются Деве Марии, но в душе остаются сущими дикарями. – Возмущался он.

– Вот именно, и поэтому наш долг освободить молодую синьорину.

– Разумеется, дон Риккардо! – с жаром согласился командир гарнизона. – Я с удовольствием подстрелю десяток гуарани! Аркебузы, полученные мной в прошлом году в полном порядке, можете не сомневаться!

В этот момент Мендоса не пожалел, что выписал из Асунсьона новое оружие для гарнизонов (часть устаревших аркебуз он, кстати, преподнёс Тимауке в качестве задатка). Правда, коменданту обошлось это в кругленькую сумму. Но он не расстроился, намереваясь наверстать упущенный доход с торговли рабами.

Он планировал освободить Джованну, безжалостно уничтожив гуарани: Тимаука и Папилоче слишком много знали. Их судьба была предрешена. Впрочем, Риккардо был уверен, что Папилоче с добычей отправится в селение, а в гарнизон прибудет только Тимаука в сопровождении немногочисленных воинов. Значит, Папилоче придётся заняться несколько позже…

И вот теперь он с нетерпением поджидал индейцев, затаившись с небольшим отрядом аркебузиров в сельве на подступах к гарнизону. Мысли о Джованне вызывали у Мендосы чувство упоения, ещё немного и она будет принадлежать ему.

Но, увы, Тимаука в назначенное время так и не явился. Командир гарнизона решил, что сведения, которыми располагал дон Риккардо, не были правдивыми.

* * *

Мендоса в бешенстве метался по гарнизону. Он уже учинил разнос командиру за какую-то ничтожную провинность, а так, в общем, придраться было не к чему – в гарнизоне царил полный порядок.

Наконец, выпустив пары, Риккардо уединился в кордегардии[99] со своим помощником Ансельмо Эрнандесом.

– Чёрт бы подрал этого хитроумного кацика! – ярился Мендоса. – Теперь я должен идти к нему на поклон! Неужели он что-то заподозрил?..

– Вероятно, да … – ответил Ансельмо, наполняя чашу вином. – Выпейте, дон Риккардо, вам надо успокоиться и подумать, что делать дальше, – резонно заметил он.

– Я не в состоянии не о чём думать! Я в бешенстве! – метался Риккардо.

Ансельмо протянул ему чашу с вином.

– Охладите свой пыл… Иначе вы не получите Джованны. Уж мне-то известно, что всю эту экспедицию вы задумали только с одной целью: устранить Алонзо дель Гарсия и заполучить его дочь. Не так ли? – кабальеро[100] вперился взором в своего патрона.

Мендоса залпом осушил чашу с вином.

– Ты слишком умён, Ансельмо!

– Я рад, что вы, наконец, это оценили… – хладнокровно констатировал он. – Итак, что вы намерены делать?

– Отправлюсь в касикасго гуарани с двумя лошадьми и заполучу, наконец, Джованну в придачу с её злобными дуэньями. А затем прикажу осадить его и сжечь…

– Отлично! – воскликнул Ансельмо. – Только по моим сведениям в касикасго проживает не менее пятисот гуарани, а сын кацика, Папилоче, отличается незаурядным умом… Не сомневаюсь, что это именно он отговорил отца идти в гарнизон.

– М-да… – задумчиво произнёс Мендоса. – Мне кажется, ты преувеличиваешь его способности…

– Возможно, однако, facta sunt potentiora verbis[101], – глубокомысленно изрёк Ансельмо.

– Перестань, наконец, умничать! – возмутился Мендоса. – Если у тебя есть идея, то говори!

Ансельмо наполнил свою чашу вином и глубокомысленно воззрился на своего патрона.

– Недавно вы получили три бочки португальской мадеры…

Риккардо округлил глаза.

– И что же? Ты хоть знаешь, в какую сумму они мне обошлись?!

– Догадываюсь… Но, что вам дороже мадера или девушка? – вкрадчиво поинтересовался Ансельмо.

– Зачем ты спрашиваешь, если знаешь ответ заранее! – возмутился Риккардо.

– Тогда присовокупите их к обещанным лошадям. Индейцы непременно перепьются… А, если в вино добавить сонного зелья…

Мендоса удивлённо воззрился на кабальеро.

– Если ты избавишь меня от кацика и его сына, а лучше от всего касикасго сразу, обещаю тебе щедрую награду, Ансельмо.

– Вы знаете, как я уважаю вас, дон Риккардо… – начал издалека Эрнандес, – и всегда служил вам верой и правдой…

– Тысяча реалов – хорошая награда за твою верность! – подытожил Мендоса. – Ты согласен со мной?

– Разумеется, дон Риккардо… – Ансельмо Эрнандес почтительно поклонился.

* * *

На следующий день Риккардо Мендоса отправился в селение гуарани. Он самолично правил повозкой, в которой лежали три бочки отменной мадеры, сдобренное стараниями Ансельмо сонным зельем. Позади повозки шли две пристяжные лошади в полной упряжи и под седлом, как он и обещал кацику. Мало того под седлами виднелись стёганые вальтрапы[102] из цветной атласной ткани, отороченные мехом опоссума[103].

Воины, охранявшие ворота, впустили гостя на территорию селения, ибо были предупреждены Папилоче о его возможном прибытии. Сын кацика внимательно осмотрел повозку, лошадей (они привели индейца в неописуемый восторг), а затем, указав на бочки, он спросил:

– А это что?

Мендоса, дабы не вызвать подозрений старался вести себя естественно. Он изобразил на лице беспечность и ответил:

– Я привёз отличное вино. Всё удалось на славу. Поэтому надо бы отметить это событие. Думаю, здесь хватит на всё селение…

Папилоче удивился такой щедрости испанца и невольно насторожился.

Тем временем Мендоса продолжал разглагольствовать:

– Вы оказали мне неоценимую услугу… Теперь мы связаны одной нитью судьбы. Я просто хотел отблагодарить тебя и твоих воинов…

Папилоче пришёл в изумление, но постарался не подавать вида. Тем более ему польстило, что испанец обращался к нему уважительно.

– Хорошо, идём в дом. Вождь ждёт тебя…

* * *

Тимаука при виде испанца приосанился, всем своим видом показывая, что именно он – хозяин положения. И гостю придётся с этим смириться.

Риккардо прекрасно это понимал и не намеревался идти с кациком на конфликт. Напротив, он почтительно поклонился и произнёс:

– Приветствую тебя, Тимаука. Я привёл двух лошадей, как и обещал…

Папилоче приблизился к отцу и быстро, в полголоса, так чтобы испанец не мог разобрать его слов, сообщил о том, что лошади великолепны. Мало того, испанец решил угостить их отменной португальской мадерой.

Кацик удивлённо поднял брови. Он не ожидал такой почтительности от Мендосы и решил умолчать о своём желании получить ещё одну лошадь. Поразмыслив, он решил, что любовь испанца к его внучке столь велика, что тот готов отдать за неё всё что угодно.

– Женщины в полном порядке, – неторопливо произнёс кацик. – Надеюсь, молодую креолку не постигнет участь её матери…

Риккардо, знавший о родстве Джованны и Тимауки, поспешил заверить:

– Я люблю её. Она ни в чём не будет нуждаться. И вы останетесь моими друзьями…

Кацику понравился ответ испанца. В душе он порадовался, что дон Гарсия, убивший из ревности его дочь, мёртв. А Джованна, воспитанная как истинная испанка и католичка, достанется человеку, уважающему его племя.

Он жестом подозвал сына.

– Отведи испанца к ней… Пусть уходят с миром.

Папилоче кивнул Риккардо (что означало – иди за мной). Мужчины поспешили к хижине, стоявшей на отшибе селения, где содержались пленницы.

Те же пребывали в отчаянии. Гаргулья, досточтимая Дельмира, постоянно молилась. Кормилица пыталась успокоить и приободрить Джованну.

– Нас непременно спасут… Кто посмеет купить белых женщин? Ни один кацик не отважится! Значит, за нас потребуют выкуп…

– Но кто его заплатит? – возразила вторая дуэнья, донна Тереза, смахивая ладонью струившиеся по щекам слёзы. – Наш хозяин мёртв… Упокой господь его душу… Щедрый был человек…

При упоминании об отце Джованна разразилась рыданиями.

– Матерь Божья… – шёпотом взмолилась кормилица. – Что же теперь будет?..

Папилоче и Риккардо приблизились к «узилищу», его зорко охраняло трое молодых крепких гуарани. Сын кацика коротко отдал приказ. Один из гуарани, распахнул дверь хижины.

Услышав голоса индейцев, доносившихся снаружи, перепуганные женщины сбились в стайку. Первым вошёл Папилоче. Он окинул взором пленниц и произнёс:

– За вас дали выкуп, вы свободны…

Затем появился Риккардо. Джованна, не веря своим глазам, вскрикнула. Риккардо тотчас поспешил к ней.

– Синьорина! Не волнуйтесь, ваши злоключения закончены… Позвольте позаботиться о вас…

Дуэньи и кормилица замерли, пожирая Риккардо восхищёнными взорами. Несчастная Джованна невольно протянула к нему руки.

– Риккардо… – пролепетала она. – Вас послал сам Господь…

– И он тоже, синьорина, можете не сомневаться, – уверенно подтвердил «спаситель» и заключил девушку в объятия. Та прильнула к его груди. В этот момент Риккардо показалось, что он самый счастливый человек на свете, совершенно позабыв, каким именно путём досталось ему сие «счастье».

Бывшие пленницы и Риккардо поспешно покинули селение гуарани. Недалеко их ждала повозка. Мендоса помог женщинам в неё забраться, сел на козлы и хлестнул лошадь длинным кнутом, которым предпочитают пользоваться здешние энкомендеро. Повозка тронулась, увозя прочь «ценные трофеи» Риккардо.

Проехав примерно два льё, повозка остановилась. К ней приблизился Ансельмо.

– Как всё прошло, дон Риккардо? – с участием поинтересовался он у своего патрона.

– Гуарани ни о чём не догадываются. Женщины со мной…

Ансельмо слегка улыбнулся, зная о том, как Мендоса сгорает от неразделённой страсти к юной Джованне дель Гарсия. Теперь прелестница была в его власти…

– Через пару часов дикари напьются до беспамятства. Надеюсь, amigo, ты знаешь, что делать… – многозначительно произнёс Мендоса.

– Разумеется, дон Риккардо. Кацик и его сын отправятся к своим языческим праотцам. Молодых мужчин и женщин мы пленим и доставим в условленное место – бандейранты останутся довольны. От стариков и детей, как от лишней обузы, я прикажу избавиться.

…Повозка в сопровождении двух всадников (Мендоса решил, что безопасность синьорины Джованны – первостепенная задача) отправилась в путь, надеясь к вечеру достичь асьенды El Paraiso.

Ансельмо провожал повозку завистливым взглядом, пока та не скрылась из вида в сельве.

– Надеюсь, дон Риккардо, вы проведёте предстоящую ночь в объятиях прекрасной Джованны… – едва слышно произнёс он и подумал, что с удовольствием бы поменялся местами со своим патроном.

* * *

Повозка благополучно достигла асьенды. Прислуга, уже знавшая о гибели хозяина и о том, что молодую синьорину захватили индейцы, выбежала двор, дабы выразить то ли радость (по поводу спасения наследницы и её дуэний), то ли скорби (по безвременно ушедшему в Мир Иной дону Гарсия).

Вскоре после этого наследница огромного состояния Джованна дель Гарсия выслушала бурные признания Риккардо и без излишних церемоний (несмотря на строгое воспитание в испанских традициях и увещевания дуэний) возлегла с ним на ложе.

На следующий день Риккардо и Джованна вели себя как молодожёны, проведшие первую брачную ночь после венчания.

Однако дуэньи выказывали крайнее беспокойство и недовольство опрометчивым поступком своей воспитанницы. Они буквально набросились на «новобрачного», когда тот, наконец, покинул любовное гнёздышко.

– Дон Риккардо! – возопили они почти одновременно.

– Ах, это вы, синьоры! Сегодня вы выглядите просто прекрасно! – Мендоса пребывал в дивном настроении, всё его мечты сбылись, и даже Гаргулья показалась ему просто очаровательной женщиной.

– Дон Риккардо! Мы благодарны вам за наше спасение и будем молить Господа, дабы он даровал вам долгие годы жизни, но… – Гаргулья взяла на себя смелость начать весьма щекотливый разговор.

– Вы чем-то недовольны, синьора?

– О нет, дон Риккардо! Я всем довольна, благодарю вас… Но поймите меня правильно, я с малых лет опекала Джованну, заботилась о ней, как о своей собственной дочери… И мне очень жаль, что она…

– Нарушила вопросы чести, – закончил фразу Мендоса. – Простите меня, синьора, но вчера произошло много событий. И я просто не мог обвенчаться с Джованной. Хочу признаться, что давно питаю к ней страстные чувства. И потому, узнав, что она (и, разумеется, вы) в плену у гуарани, поспешил сделать всё возможное. Смею заверить вас, синьоры, – Риккардо смерил многозначительным взглядом обеих дуэний, – что эти дикари понесли наказание и впредь никому не причинят вреда. Да упокоит Господь душу нашего многоуважаемого дона Алонзо… – он осенил себя крестным знамением. – Я всегда почитал его…

Дуэньи прослезились и также осенили себя крестным знамением.

– Но, дон Риккардо… – снова завелась Гаргулья.

– Да, да, синьора, я понимаю, что вы хотите сказать… Я намерен обвенчаться с Джованной тотчас же. Кажется, в асьенде был молодой викарий… Думаю, дон Гарсия простит нашу поспешность, увы, таковы обстоятельства.

Дуэньи удовлетворённо переглянулись.

– Мы готовы служить вам, дон Риккардо, верой и правдой… – заверила Гаргулья.

Мендоса удовлетворённо улыбнулся, решив безотлагательно заняться осмотром теперь уже своего имущества.

Глава 9

В то время, как Риккардо Мендоса занимался «спасением» Джованны, корабль, на котором путешествовали иезуиты бросил якорь в небольшой бухточке недалеко от Энкарнасьона, где ещё недавно стоял «Viento de cola», принадлежавший Алонзо дель Гарсии.

Иезуиты благополучно высадились на берег, помолились Господу об окончании длительного пути и отправились в крепость. Диего де Торрес рассчитывал на гостеприимство здешнего коменданта, тем более, что он привёз ему послание от эмиссара.

Однако ни коменданта, ни его помощника Ансельмо Эрнандеса в крепости не оказалось. Несмотря на это прискорбное обстоятельство, один из испанских офицеров, остававшийся за старшего, как истинный католик, не понаслышке знавший о влиятельности и могуществе ордена иезуитов, распорядился, дабы монахам предоставили достойный ночлег и ужин.

Риккардо Мендоса прибыл в крепость только через три дня. Всё это время он провёл в асьенде El Paraiso, щедро срывая цветы любви и налаживая свои порядки на правах законного супруга.

Приезд иезуитов немало изумил дона Мендосу. К тому времени уже вернулся Ансельмо Эрнандес и доложил, что кацик и его сын убиты, а все работоспособные молодые гуарани проданы бандейрантам. Индейцы, как и предполагал помощник, перепились мадеры, изрядно приправленной снотворным зельем. После чего боеспособными остались лишь те мужчины, которые охраняли селение извне. Лишь они оказали должное сопротивление испанцам и те понесли потери.

Мендоса остался доволен проведенной «компанией», в результате которой стал законным супругом Джованны, завладел асьендой и её богатствами. Он безмерно доверял Ансельмо и потому решил негласно передать ему управление Энкарнасьоном, сам же решил посвятить себя семье и… асьенде.

Эрнандеса не удивили слова патрона. В очередной раз он заверил его в своей преданности. Мендоса же в знак благодарности и расположения преподнёс Ансельмо дорогой подарок – золотой перстень с изумрудом, со всем тщанием выбранный из бездонных сундуков покойного тестя, а также обещанные тысячу реалов.

В честь столь знаменательного события – свадьбы (правда, на редкость скоропалительной), Риккардо и Ансельмо решили выпить по бокалу хереса.

– В Энкарнасьон прибыли иезуиты… – сказал Мендоса.

– Я уже слышал, дон Риккардо, от одного из офицеров…

– И что ты думаешь по этому поводу?

Ансельмо пожал плечами и сделал смачный глоток хереса.

– Против святой церкви, увы, не пойдёшь. Думаю, со временем эти миссионеры создадут нам определённые проблемы. Тогда и будем их решать, дон Риккардо. А пока они освоятся в здешних местах, да начнут строительство миссий – пройдёт немало времени. Года три-четыре у нас есть, дабы пополнить карманы португальскими реалами и эскудо.

– М-да… – задумчиво протянул Мендоса. – Года три-четыре… От иезуитов избавиться не просто.

…На следующий день дон Мендоса принял в своём кабинете Диего де Торреса. Тот передал коменданту послание, в котором эмиссар просил оказывать миссионерам всяческую помощь. Для начала нужно было определиться с местоположением миссий. Разумеется, де Торрес не знал здешних мест и потому комендант с готовностью предоставил ему в помощники Ансельмо Эрнандеса.

Хитроумный Эрнандес не торопился оказывать помощь миссионерам. Почти месяц монахи пребывали в Энкарнасьоне в бездействии, изучая язык гуарани. Наконец, терпение де Торреса иссякло, он в знак взаимопонимания преподнёс Ансельмо десять золотых арагонских флоринов[104], сумму вполне достаточную для того, чтобы побудить кабальеро к действиям.

Сразу же после этого была снаряжена экспедиция в сельву, дабы определиться с выбором строительства будущих миссий. Диего де Торреса сопровождали несколько братьев, в том числе и Антонио Монтойя, который не забывал вести свой путевой дневник.

Эрнандес по согласованию с Мендосой увёл иезуитов в непроходимые дебри, как можно дальше от крепости. Однако эти девственные места понравились де Торресу, и он определился с местоположением трёх миссий, дав им названия: Хесус, Сантьяго и Сан-Космэ[105]. Позже, переправившись через Парану на плотах, он выбрал место для миссии Санта-Лоренция.

Диего де Торрес прекрасно помнил о том, что рассказывал ему Хосе де Акоста о городе Богов, будучи ещё в Лиме. Он не терял надежды найти его в непроходимых дебрях и потому экспедиции в столь удалённые районы Гуайро воспринял с нескрываемым энтузиазмом, чем весьма удивил Эрнандеса. Кабальеро решил, что все иезуиты – сумасшедшие фанатики.

…Работа по созданию миссий предстояла напряжённая. Однако Фернандо Кастилья изъявил желание отправиться в верх по реке Парана, дабы найти миссию, которую некогда основал Блас Перес Валера.

Диего де Торрес был немало изумлён желанием своего собрата по ордену. Но, поразмыслив, решил, что авантюрная жилка Кастилья может пойти на пользу дела. К Фернандо присоединились ещё двое братьев, француз и флорентинец по происхождению. Вскоре они, погрузившись на плот, отбыли вверх по течению Параны.

* * *

Весна 1608 года, миссия доминиканцев в Сан-Паулу, Бразилия

Эстебан де Грандола, прецептор[106] миссии доминиканцев, расположенной недалеко от Сан-Паулу, где прочно обосновались бандейранты, неспешно прохаживался по одной из галерей резиденции, увитой виноградными лозами, дарующими живительную тень и прохладу.

Прецептора одолевали тяжёлые мысли… Несколько дней назад он получил эпистолию от своего верного человека, близкого к окружению понтифика Павла V. Соглядай сообщал, что новый Pontifex Maximus[107] симпатизирует иезуитам и намеревается подписать буллу, официально закрепляющую их права на землях Парагвая. То есть Папа фактически намерен подтвердить независимый статус государства иезуитов.

Это известие весьма обеспокоило Эстебана де Грандолу. Он считал, что вновь созданное государство иезуитов сильно ослабит позиции ордена святого Доминика не только в Новом Свете, но, увы, и в Европе.

В душе, что как истинный христианин считал, что все монашеские ордена равно созданы для служения Господу. Но… Любой орден стремился к распространению своего влияния и организации новых миссий и прецепторий, свидетельствовавших о его могуществе. А за влияние и власть приходилось бороться.

Прецептор с сожалением сознавал, что орден потерял слишком много времени и сил, участвуя в инквизиционных процессах, не прекращавшихся в европейских католических державах. Тем временем иезуиты прочно обосновались на территории Аргентины, Перу, Мексики. И вот настал черёд Парагвая…

Прецептор не сомневался: иезуиты сумеют основать свои редукции в девственной сельве. Он не понаслышке знал об их упорстве и умении привлекать гуарани к христианской вере. Увы, орден святого Доминика так не преуспел…

Доминиканец теребил в руках дорогие нефритовые чётки, подаренные Бартоломео де Секейра, бандейрантом из Сан-Доминго, не раз посещавшим прецепторию. Во время своих визитов бандейрант не забывал делать щедрые подношения святой церкви.

* * *

Сесар Бенавенте, доверенный человек прецептора, фактически его глаза и уши на территории Бразилии, приближался к Сан-Паулу верхом на муле. Облачённый в чёрную рясу бенедиктинца[108], ордена, имевшего на здешних землях одну единственную миссию, но, тем не менее, вызывавшего доверие и уважение католиков благодаря своему миролюбию и милосердию, завернул в придорожную харчевню, дабы отдохнуть и утолить голод.

Хозяин заведения, пожилой креол, тотчас приказал прислуге обслужить почтенного монаха, который пожелал откушать суп из мясного фарша и овощей, с маленькими маисовыми клецками, смешанными с сыром.

Дождавшись, когда монах насытиться, хозяин спросил его:

– Вы святой отец, видно прибыли издалека…

Тот кивнул и сдержанно ответил:

– Да, сын мой, я проповедовал на западных территориях.

– Неужто, орден святого Бенедикта, – хозяин глазами указал на равноконечный крест, украшавший капюшон монаха, – намеревается организовать в наших краях ещё одну миссию?

– Возможно, сын мой… На всё воля Господа, – также сдержанно ответил Сесар и осенил себя крестным знамением.

Хозяин и присутствующие в харчевне, в основном бандейранты, также перекрестились.

– Благословите, святой отец… – попросил один из них, по виду самый молодой. Он приблизился к Сесару и опустился на колени.

– Как твоё имя? – поинтересовался лже-бенедиктинец.

– Аугусто… – ответил тот.

Сесар осенил бандейранта крестным знамением и сказал:

– Благословляю тебя, сын мой… Отпускаю тебе все грехи…

Аугусто перехватил руку монаха и запечатлел на ней страстный поцелуй.

– Чтите святую церковь, дети мои, ибо придёт час и нам придётся защищать её! – Многозначительно произнёс лже-бенедиктинец.

Бандейранты и кабальерос насторожились и проявили к словам монаха нескрываемый интерес.

– Что же ей угрожает, святой отец? – поинтересовался щеголевато одетый молодой кобальеро.

По эспадрону[109] с изящным эфесом, а также богатым ножнам можно было безошибочно сказать, что кабальеро происходил отнюдь не из бедной семьи и недавно прибыл в Новый свет. Возможно, его семья лишилась имущества или привилегий, попав в опалу к Филиппу III, тщетно пытавшегося распространить свою власть на португальское королевство.

Филипп III своей неспособностью править довёл Испанию до бедственного положения и это несмотря на то, что держава владела богатейшими территориями в Новом Свете. Король окружил себя бездарными министрами, в частности огромным влиянием пользовался герцог де Лерма, наделённый широким полномочиями, человек амбициозный и крайне честолюбивый, но, увы, не обладавший способностями государственного мужа.

Унаследовав от отца государственный долг сто сорок миллионов дукатов, Филипп III преумножил его. Золото и серебро, поставляемое колониями, не могло удовлетворить всё возрастающих аппетитов мадридского двора. Народ нищал с каждым днём, налоги нещадно росли. Государство скатывалось в пропасть…

Последним ударом, подорвавшим экономику королевства, стал королевский указ от 22 сентября 1609 года (к которому немало приложил свою руку фанатичный архиепископ Рибера), изгонявший морисков[110] с территории Испании. Фактически росчерком пера недальновидный король лишил свою страну полумиллиона трудолюбивого населения, вера которого была поставлена под сомнение полоумным архиепископом.

Португалией формально управляли вице-короли, постоянно менявшиеся по прихоти мадридского двора. Герцог де Лерма занимал этот пост два года с 1598 по 1600 год, его сменил маркиз Кастелло-Родригес, продержавшись у кормила власти три последующих года. Затем кратковременно этот пост занимал епископ Альфонсо Кастелло-Бранко, родственник своего предшественника; после – Кристобаль де Мойра, и наконец, особенно отличившийся своей бездарностью вице-король – епископ Педро де Кастилья-Лейрия (1605–1608).

В Лиссабоне, измученном налогами и постоянной сменой власти, образовалась сильная оппозиция во главе с влиятельными португальскими грандами, которым претило испанское засилье. Филипп III не желал кровопролития (да и боялся войны в силу своей слабохарактерности), и потому его дипломаты тщетно пытались прийти к компромиссу. Несмотря на их усилия, португальцы не желали сдавать своих позиций, признавать расточительного испанца своим королём или правителем его очередного ставленника.

Недовольство испанской короной также переполняло жителей португальских колоний. Они вообще не признавали испанского короля, продолжая подчиняться своим эмиссарам, а в случае необходимости самостоятельно выбирали новых представителей власти.

Сесар Бенавенте прекрасно знал о положении дел в Испании, ненависти португальцев к Филиппу III, а также симпатиях короля к ордену иезуитов. Всеми этими фактами он не преминул воспользоваться.

– Иезуиты, которым покровительствует ненавистный испанец, заполонили земли Гуайро! – с жаром воскликнул святой отец. – Пройдёт несколько лет и эти хищники доберутся и до нас! А уж Мадрид окажет им всяческую помощь! Бразилия придёт в упадок! Королевское семейство высосет из нас все соки!

Бандейранты и кабальерос, услышав такие слова, возмущённо загалдели.

– Перерезать всех иезуитов! – выкрикнул Аугусто, которому буквально только что монах отпустил грехи.

– Да здравствует Португалия! – возопили разгорячённые вином бандейранты. – Смерть Мадриду!

Сесар мысленно усмехнулся и подумал: «Главное найти нужные слова… и тогда бандейранты ни перед чем не остановятся…»

Лже-бенедиктинец покинул гостеприимную харчевню и, взобравшись на мула, отправился в доминиканскую прецепторию, где его с нетерпением ожидал Эстебан де Грандола.

К вечеру Сан-Паулу гудел, как растревоженный улей. Никому не хотелось «сидеть под пятой» иезуитов и Филиппа III и того меньше – какого-нибудь новоявленного вице-короля.

* * *

Эстебан Грандола, облачённый в белую рясу из тончайшего хлопка и такую же перелину, пребывал в своём кабинете, изящно отделанном деревом пау-брезил. Массивный рабочий стол, три кресла и несколько шкафов, в которых хранились книги и документы, также были искусно выполнены местными мастерами из красноватой древесины.

Грандола любил часами уединяться в кабинете, самостоятельно составляя различные документы, не прибегая к помощи своих секретарей. Неожиданно дверь распахнулась – вошёл секретарь.

– Монсеньор, прибыл брат Сесар, – доложил он.

Выражение лица доминиканца переменилось: спокойствие сменилось тревогой и напряжением.

– Пусть войдёт, – произнёс Грандола.

Вскоре перед цепким взором прецептора предстал Сесар Бенавенте. Он поднялся из-за стола и поспешил навстречу брату по ордену.

– Приветствую тебя, брат Сесар! Рад видеть тебя в добром здравии! – с нетерпением воскликнул он и жестом пригласил занять одно из кресел.

– Благослови вас Господь, монсеньор… – ответствовал тот.

Сесар выглядел уставшим. Немудрено, годы давали о себе знать (ему уже перевалило за пятьдесят), он только что прибыл в прецепторию, сменил чёрное одеяние бенедиктинца на привычное белое облачение братства и поспешил с докладом к Эстебану Грандоле.

Тот же не торопил своего собрата с отчётом.

Сесар собрался с мыслями и начал подробный рассказ о своём пребывании в Парагвае. Никто не заподозрил в нём доминиканца. Личина бенедиктинца была для него лучшим прикрытием. Та же позволила шпиону беспрепятственно проникнуть в миссии Сан-Игнацио, Сан-Мигель и крепость Энкарнасьон, где он встретился с Ансельмо Эрнандесом и убедился, что колонисты иезуитов в Парагвае не жалуют.

Эстебан терпеливо выслушал рассказ брата. Он высоко ценил услуги Сесара, оказываемые ордену. И теперь он поведал своему патрону весьма интересные подробности, из которых тот сделал неутешительный вывод: пройдёт совсем немного времени и в Парагвае появится государство иезуитов. Если, разумеется, не помешать этому…

Однако, местные энкомендеро и мелкие землевладельцы-арендаторы Парагвая (особенно земель, прилегавших к Паране) были крайне недовольны усилением власти иезуитов.

Прецептор решил обратить сие обстоятельство в свою пользу и помешать замыслам своих соперников.

* * *

1608 год, провинция Гуайро, Парагвай.

Диего де Торрес и его братья по ордену создали-таки миссии в Гуайро. Миссию Хесус возглавил сам Диего де Торрес, и она стала своего рода «метрополией» зарождавшегося государства иезуитов.

Антонио Монтойя обосновался в миссии Сантьяго; Фернандо Кастилья восстановил разрушенные миссии Сан-Игнацио и Сан-Мигель, теперь они объединяли почти три тысячи гуарани.

Миссии набрали силу буквально на глазах, что не могло не беспокоить Ансельмо Эрнандеса, исполнявшего обязанности коменданта Энкарнасьона и, разумеется, дона Риккардо Мендосу.

Охота на рабов в Гуайро становилась не безопасной. Иезуиты развели такую бурную деятельность, что местным бандейрантам ничего не оставалось делать, как отказаться от их привычного ремесла, приносившего солидный доход.

Поначалу они попытались осесть на земле, взяв небольшие наделы в аренду у Мендосы. Но вскоре поняли: заниматься хозяйством не могут, потому, как привыкли жить в сельве, охотиться на индейцев или животных, не выпуская оружия из рук.

Эрнандес пребывал в бешенстве. О, как он ненавидел иезуитов! Но, увы, был вынужден улыбаться им при встрече. Да и дон Мендоса сокрушался о том, что один из его нелегальных доходов практически прекратил своё существование. Конечно, земли El Paraiso приносили ему солидный прибыток, но в то же время расходы почтенного семейства росли. Джованна родила двух сыновей, Риккардо души не чаял в детях и всячески их баловал. К тому же для поддержания престижа, он приобрёл дом в Асунсьоне, его надо было привести в порядок, обставить изысканной испанской мебелью, приобрести всё необходимое для комфортного пребывания, да ещё содержать прислугу. Словом, Мендоса наслаждался жизнью, ни в чём себе не отказывая.

Рано утром в день святой Марии Магдалины[111] (этот праздник ввели в обиход Гуайро иезуиты) Ансельмо Эрнандес отправился в асьенду El Paraiso, дабы повидаться с доном Мендосой.

Риккардо всегда был рад встречи со своим помощником, которого давно считал другом и доверенным лицом. Ансельмо в свою очередь дорожил благорасположением патрона, всячески старался ему угодить и советовался по всем важным вопросам.

Направляясь в асьенду, он намеревался передать дону Мендосе свой последний разговор с бывшими охотниками за рабами, навестившими его в Энкарнасьоне, которые безуспешно пытались освоить ремесло земледельца.

…Риккардо встретил гостя в патио.

– Amigo! Как я раз тебя видеть! – он приблизился к Ансельмо, обнял его и похлопал по плечу. – Давненько ты не бывал в El Paraiso. Месяца два… Не так ли?..

– Простите меня, дон Мендоса… Я искренне сожалею… Вы ведь знаете, что посещение вашей асьенды для меня – праздник. Но столько дел навалилось… – оправдывался Ансельмо.

– Верю, верю! – примирительно сказал энкомендеро. – Сам был на твоём месте – хлопотное занятие. Кстати, на счёт праздника, сегодня день святой Марии Магдалины. Кажется, иезуиты её почитают…

Лицо Эрнандеса исказилось от гнева.

– Ох, уж эти иезуиты… – пошипел он.

– Помниться несколько лет назад, ты говорил мне, что придёт время и мы подумаем как от них избавиться… И что же?! Они крепко обосновались в миссиях, тысячи гуарани приняли христианство. Его величество Филипп III и Ватикан в восторге от их деятельности! А что же остаётся нам? Лишь смириться… – сокрушённо рассуждал дон Мендоса.

– Неужели вы, дон Мендоса, смиритесь с их присутствием? И с тем, что их власть и влияние скоро распространится на всю Парану?

Риккардо вздохнул.

– Поверь, Ансельмо, я также ненавижу этих чёрных воронов. Но у меня жена, двое сыновей, я более не могу рисковать своим именем и репутацией почтенного pater familias.

– Разумеется, дон Мендоса, – с поспешностью согласился Ансельмо. – Но есть люди, которые готовы сами всё сделать и избавить Гуайро от иезуитов. К тому же до меня дошли слухи… – с видом заговорщика произнёс он и многозначительно воззрился на патрона.

– Говори… В моём доме – только верные люди.

Ансельмо кивнул, но на всякий случай огляделся. Неподалёку кормилица возилась с младшим сыном хозяина, садовник занимался клумбами, а несравненная дона Джованна неспешно прогуливалась в обществе компаньонки. Старые дуэньи, синьоры Тереза и Дельмира, которая с годами приобрела ещё большее сходство с мифическим существом гаргульей, следовали за ними. За разросшимися виноградными лозами, увивавшими близстоявшую арку, острый глаз Эрнандеса узрел двух телохранителей…

– Иезуиты намерены создать на территории Парагвая своё государство…

Брови дона Мендосы «поползли» вверх от удивления.

– Государство иезуитов?!

– Да, дон Мендоса. Ватикан намерен наделить иезуитов правом устанавливать свои законы, свершать суд… Словом, светская власть не будет иметь силы…

Риккардо охватило смятение. С одной стороны он, откровенно говоря, побаивался могущественного ордена и не намеревался вступать с ним в открытый конфликт, ибо рисковать потерять всё, даже жизнь. Но с другой – его возмущала перспектива соседства с независимым от светской власти государством иезуитов. Это неслыханно! Неужели ему, богатейшему энкомендеро, придётся подчиняться новым законам? И каковыми они будут?

Дон Мендоса взял себя в руки, усилием воли подавив волнение.

– Что ты предлагаешь, Ансельмо? У тебя есть план?

– Есть. Я отправлюсь в Сан-Доминго, что в верхнем течении реки Парагвай, там обосновался известный бандейрант Бартоломео де Секейра…

– Ты хочешь связаться с португальцами? – удивился Мендоса.

– Да. Вместе мы уничтожим иезуитов. Бандейранты получат рабов, а мы прежнюю власть. – Уверенно заявил Эрнандес.

Мендоса многозначительно хмыкнул.

– Мысль, безусловно, хорошая, amigo… Но… А, если эмиссар узнает о нашем, мягко говоря, заговоре?..

– Ну и что! – резонно заметил Ансельмо. – Не думаю, что он питает к иезуитам нежные чувства.

– Возможно… – согласился энкомендеро. – Но погибнут наши солдаты! Что я должен сделать с вверенными мне гарнизонами? Меня же обвинят в предательстве!

– Ничего подобно не случиться, дон Риккардо, уверяю вас. – Спокойно ответствовал Ансельмо. – Я непременно подумаю, как сохранить гарнизоны, Энкарнасьон и ваши владения. Миссии же иезуитов повергнутся уничтожению. – Заверил он.

Глава 10

Вскоре Ансельмо Эрнандес в сопровождении небольшого отряда верных Мендосе офицеров (все в одежде простых арендаторов-репартимьенто, дабы не привлекать внимания), погрузившись на небольшое речное судёнышко, отправились вниз по течению Параны, к её слиянию с рекой Парагвай.

Проделав длительное путешествие, заговорщики решили не останавливаться в Асунсьоне, и, миновав его, устремились к небольшому гарнизону Консепсьон, охранявшему юго-восточные пределы Парагвая от посягательств португальцев.

Наконец, они достигли португальской территории. На случай встречи с разъездом бандейрантов, предусмотрительный Эрнандес (ещё при встрече в Энкарнасьоне с доминиканцем братом Сесаром) обзавёлся сопроводительным письмом, увенчанным печатью бразильской прецептории ордена – пса, державшего горящий факел в зубастой пасти, вокруг головы, которого виднелась надпись: Terra do Brasil.

И этот документ весьма пригодился при встрече заговорщиков с конным отрядом вооружённых до зубов португальских bandidos[112].

Предводитель bandidos приказал связать чужаков, подозревая в них испанских шпионов. Но Ансельмо, ранее общавшийся с бандейрантами, отлично владел португальским языком и, не растерявшись, возопил:

– Senhor[113]! Умоляю, выслушайте меня! Я и мои люди следуем с Сан-Доминго, дабы встретиться с pessoa importante[114]!

Португалец задумался: кто знает, может этот испанец говорит правду?..

– Развяжите этого! – отдал он короткий приказ, аркебузой указывая на Эрнандеса. – Ну, говори, да только правду, проклятый испанец! Мало нам вашего короля в Старом Свете, так вы ещё и здесь вздумали хозяйничать!

– Поверьте, senhor, я прибыл сюда с мирными намерениями! О, если вы согласились помочь мне добраться до Сан-Доминго и встретиться с Бартоломео де Секейрой!

Густые чёрные брови португальца «поползли верх». Его смуглое лицо, хранившие отметины боевых сражений, выражало крайнее удивление.

– Что тебе надо от нашего губернатора?

Ансельмо в былые времена несколько раз лично встречался с Секейрой, и был немало удивлён, что тот стал губернатором, хоть и небольшой, но всё же – провинции. Значит, он обличён официальной властью. Ансельмо подумал, что это к лучшему. Он извлёк из потайного кармана старомодного камзола бумагу, подписанную Сесаром Бенавенте, увенчанную печатью бразильской миссии.

– Вот прочтите, senhor… – он протянул слегка помятый свиток командиру португальцев.

Тот, ведомый нескрываемым любопыством, даже спешился с лошади, выхватил бумагу из рук Ансельмо и бегло прочитал.

– Хм… – только и мог произнести он и, собравшись с мыслями, сказал: – Так вы встречались с неким Сесаром Бенавенте, как здесь указано, членом ордена святого Доминика… И он просит всякого истинного христианина от имени Господа и прецептора монсеньора Грандолы оказывать вам посильную помощь…

Бумага явно озадачила командира bandidos, ибо он знал, что недалеко от Сан-Паулу действительно существует доминиканская миссия. Он призвал своих сподручных и долго с ними совещался. И, наконец, португальцы пришли к обоюдному решению: испанцев убить они всегда успеют. Пусть они сначала предстанут перед губернатором.

– Хорошо, я сопровожу вас до Сан-Доминго. – Объявил португалец. – Но пойдёте пешком – лишних лошадей у меня нет. – И заметив некоторое замешательство своего «собеседника», явно привыкшего к седлу, добавил: – До города недалеко, всего-то пол-льё, не больше.

Испанцы переглянулись: слава Богу, что остались живы. А уж до города они смогут и пешком дойти…

* * *

Вскоре «кортеж» достиг Сан-Доминго. Эрнандес огляделся – перед его разочарованным взором предстал cidade decadente, как говорит португальцы: захудалый городишко.

«М-да… Неужели в этом богом забытом месте живёт Бартоломео де Секейра?..» – мысленно удивился он.

Однако, миновав так называемый город, «кортеж» достиг живописной фазенды, достаточно крупного поместья, доход которого составляли выращивание кофе, тростника и хлопка. На территории фазенды размещались: дом хозяина, построенный в мавританском стиле, иначе мудехар[115], о чём свидетельствовали подковообразные, иногда со стрельчатым завершением, многочисленные арки, венчавшие галерею, обрамлявшую просторный внутренний двор, выполненную из местного камня, стены которой украшали гипсовый орнамент и яркие изразцы.

Несколько вдалеке за многочисленными хозяйственными постройками виднелся шпиль церкви.

Ансельмо мысленно прикинул: сколько же индейцев может содержаться на территории столь обширной фазенды? Судя по размаху, получалось порядка пяти тысяч, не меньше…

Командир конного разъезда сообщил управителю фазенды, что захватил в плен группу испанцев недалеко от реки. Вероятно, они прибыли на территорию Бразилии на каком-то утлом судёнышке и высадились на берег, намереваясь достичь пешком Сан-Доминго. По словам, одного из испанцев: он проделал столь неблизкий путь, дабы встретиться с губернатором Бартоломео де Секейрой. И вдобавок ко всему выше сказанному, испанец предоставил бумагу, увенчанную печатью доминиканцев.

Управитель внимательно выслушал бандейранта и тотчас с докладом отправился к хозяину фазенды.

Бартоломео де Секейра внимательно изучил предоставленную бумагу и проявил к испанцам немалый интерес, изъявив желание переговорить с их главарём.

– Доминиканцы просто так кому попало, сопроводительные письма не подпишут, – резонно заметил он. – Веди испанца ко мне в кабинет. – Приказал он управителю.

…И вот перед доном Секейрой предстал Ансельмо Эрнандес. Новоявленный губернатор вгляделся в его лицо и воскликнул:

– Дева Мария! Ансельмо! Неужели это ты, camarada[116]!

– Вы не ошиблись, дон Секейра… Это я… – скромно ответствовал «гость».

– Что привело тебя в Сан-Доминго? Ведь ты прибыл из Энкарнасьона не просто так? Неужели ты виделся с Сесаром Бенавенте? Он – глаза и уши здешней прецептории доминиканцев… – засыпал вопросами Бартоломео.

Ансельмо подробно рассказал губернатору о своей встрече с доминиканцем, о том, что власть иезуитов крепнет с каждым днём в Гуайро и скоро они подчинят себе весь Парагвай.

– М-да… Иезуиты представляют серьёзную угрозу для нашего дела, – согласился Секейра. – Мои люди не раз жаловались на них. На верхнюю Парану не сунешься – всюду их миссии. Мало, кто из бандейрантов отважиться поднять руку на монаха.

– И напрасно! – с жаром воскликнул Ансельмо. – Они создали ряд крупных миссий в Гуайро. Большая часть гуарани находится под их покровительством. Что мне остаётся делать? Жить на жалкое жалованье офицера?

Секейра от души рассмеялся.

– Искренне сочувствую тебе, camarada. Ты затронул больную для меня тему. Признаться, я уже не раз думал, как бы избавится от иезуитов…

– Вот, вот, дон Секейра! – поддержал Ансельмо. – От них надо избавиться! Причём общими усилиями…

Дон Секейра застыл в недоумении, взором вперившись в своего гостя.

– Ты предлагаешь мне, camarada, объединить усилия и уничтожить миссии иезуитов?.. – наконец, вымолвил он.

– Точно так, дон Секейра. Комендант Энкарнасьона и я охотно поможем вам… Впрочем, многие энкомендеро также озабочены усилием власти монахов. Но при одном условии…

Секейра встрепенулся, решив, что алчный Эрнандес потребует значительную часть трофеев.

– Говори…

– Всех рабов и добычу вы забираете себе. В обмен на это вы обещаете не трогать Энкарнасьон, прилегающие к нему асьенды и по возможности не проливать крови испанских солдат.

Губернатор-бандейрант задумался.

– Условие, безусловно, выгодное. – Согласился он. – К Энкарнасьону я прикажу своим людям не приближаться… Но, насколько мне известно, на территории Гуайро расположены несколько военных гарнизонов… Как же быть с ними?

– А вот по этому поводу, дон Секейра, стоит подумать… – заметил Ансельмо.

* * *

В Энкарнасьон Ансельмо Эрнандес вернулся вместе с Антонио де Кампусом, сподручным губернатора Сан-Доминго. После кратковременного отдыха они направились в асьенду El Paraiso, где вместе с доном Мендосой обсудили предстоящую кампанию.

«Крестовый» поход против иезуитов «союзники» намеревались начать в начале сентября, уничтожив миссии в верхнем течении Параны, которые охранялись одним лишь Господом. Затем, переправив добычу и рабов в Сан-Доминго, неспешно двигаться по сельве к Сан-Космэ, Сантьяго и Тринидаду, дабы испанские офицеры успели покинуть свои гарнизоны, потому как дон Мендоса на день Святого Матфея[117] ежегодно устраивал в своей асьенде корриду. На неё стекались кабальерос и идальго во всей округи. Почтенные отцы семейств отправляли на праздник своих сыновей, достигших двенадцатилетнего возраста, дабы те стяжали славу новильеро. Даже командирам гарнизонов было дозволено покидать место службы, разумеется, оставив вместо себя заместителя, и присуствовать на корриде.

Для ежегодных праздников, ставших традицией, Мендоса разводил бойцовую иберийскую породу быков и выпускал своих четырёхлетних «питомцев» на специально сооружённую по этому поводу арену, где и происходили бои.

Риккардо Мендоса и Антонио де Кампус достигли определённых договорённостей, после чего португалец покинул El Paraiso, направившись обратно в Сан-Доминго, где его с нетерпением ожидал губернатор.

* * *

В предрассветной дымке бразильские бандейранты углубились на территорию Парагвая и через час перехода по влажной сельве окружили редукцию Сан-Игнацио.

Антонио де Кампус, возглавлявший отряд численностью почти в тысячу человек, был настроен крайне решительно. Наконец-то ему представилась возможность поквитаться с иезуитами. А ведь у него с орденом были личные счёты…

Его отец Михаэль де Кампус успешно вёл торговые дела в Ла-Коруньи[118] и его семья ни в чём не нуждалась. Однако с появлением в городе иезуитов торговля Михаэля начала приходить в упадок. Он часто жаловался жене:

– Во всём виноват Луис Релавега! Будь он проклят этот выскочка! Он всегда завидовал моему успеху. Чует моё сердце, он спелся с иезуитами, и те всячески помогают ему подняться. Вчера мне шепнули верные люди: будь, мол, с ним поосторожней, он посещает прецепторию иезуитов…

Жена Михаэля в ответ лишь тяжело вздыхала – разве против иезуитов пойдёшь?..

Никто толком не знал в Ла-Коруньи: был ли в действительности дон Релавеге иезуитом «в коротком платье» или нет, и по какой причине разорился Михаэль де Кампус?.. Но юный Антонио был уверен, что виной всех несчастий его семьи – завистливый Луис.

Однажды юноша подстерёг торговца у собственного дома и зарезал. После чего он пробрался на один из кораблей, шедших в колонии, и покинул родные берега Испании, ничуть не сожалея о содеянном. Судьба привела Антонио в Аргентину, подвластную испанской короне, но и там он успел совершить немало дел, за которые его могли вздёрнуть на виселице, как простолюдина. Де Кампус, недолго думая, перебрался в Бразилию, где познакомился с португальцем Бартоломео де Секейрой. С тех пор прошло много лет…

…Гуарани мирно спали в своих домах, не подозревая, что португальцы окружили миссию. Конечно, альгвазил, избранный из числа индейцев, каждый вечер отправлял небольшой отряд молодых гуарани в сельву, дабы те успели предупредить селение о приближении бандейрантов. Де Кампус прекрасно знал об уловках гуарани и прежде, чем приблизиться к миссии отправил вперёд отряд разведчиков. Дозорных индейцев им обнаружить не удалось, те ловко укрылись на деревьях, едва уловив чутким слухом чьё-то приближение.

– Медлить нельзя! – решил де Кампус и повёл отряд на штурм Сан-Игнацио.

…Фернандо Кастилья и викарий, француз по происхождению, пребывали в мире сновидений, когда дверь распахнулась, и в дом буквально влетели два молодых гуарани.

– Бандейрос! Бандейрос! – кричали они.

Первым со своей кровати вскочил Фернандо и, быстро набросив рясу, бросился прочь из дома. В селение уже царила паника. Женщины метались, прижимая к себе грудных детей, прекрасно зная, если их пленят бандейранты, то детей убьют, как обузу. Мужчины-гуарани сжимали в руках луки, копья и трубки с ядовитыми шипами – словом, весь свой военный арсенал.

Фернандо не растерялся. Он приказал подоспевшему викарию укрыть женщин и детей в домах, а сам повёл мужчин на стену, окружавшую селение. Не так давно он предусмотрительно приказал пристроить к ней специальную крытую галерею, с которой можно вести обстрел врагов.

Ждать пришлось недолго – из сельвы появились бандейранты. Острый взор де Кампуса сразу же заметил вооружённых гуарани, готовых дать отпор, затаившихся на крепостной стене редукции. В тот же миг в португальцев полетели многочисленные стрелы.

– Укрыться за деревьями! Аркебузиры! К бою! – скомандовал де Кампус.

Отряд из пятидесяти человек, вооружённый французскими аркебузами нового образца (Бартоломео де Секейра не жалел денег для экипировки своего войска), рассредоточился под прикрытием деревьев, постепенно окружив редукцию.

Прогремели первые выстрелы.

…Фернандо и викарий метались среди раненых индейцев, пытаясь хоть чем-то облегчить их участь. Оставшееся в живых гуарани продолжали обстреливать португальцев из луков. Но силы были явно неравны, ряды стрелков заметно редели. Зато португальские аркебузиры усилили огонь.

Фернандо понимал: всё погибло. Сколько раз он направлял де Торресу прошение, дабы тот разрешил вооружить индейцев ружьями и обзавестись редукции хотя бы одной пушкой. Но, увы! Диего де Торрес не мог принять столь важное решение в единоличном порядке и свою очередь отправил викария в Япейю, дабы тот переговорил с провинциалом де Ривертесом и убедил в необходимости вооружить отряд гуарани в целях самообороны.

Пока вышестоящие иезуиты раздумывали, бандейранты напали на миссию, и ей грозило полное уничтожение.

После того, как поток стрел, низвергаемый с крепостной стены, иссяк, де Кампус приказал бандейрантам идти на приступ редукции. Они без труда выбили ворота бефроем[119] и ворвались на территорию Сан-Игнацио. Взору португальцев предстала совершенно пустая площадь…

– Они затаились в домах! Тащить всех сюда, на площадь! Женщин отдельно от детей! – возопил де Кампус, уже готовый насладиться лёгкой победой. – Найдите иезуитов! Приведите их ко мне!

Но искать иезуитов не пришлось. Перед взором разгорячённых кровью португальцев, тех, кто ещё не успел заняться грабежом и насилием, предстали патер Фернандо Кастилья и викарий Огюст де Руэрг.

– Опомнитесь! Вы на территории испанской короны! – Фернандо пытался воззвать к разуму де Кампуса, отлично владея португальским языком.

Тот же с нескрываемым любопытством воззрился на иезуита. Тем временем португальцы согнали на площадь женщин, детей, стариков и мужчин, не успевших погибнуть на крепостной стене. Молодые женщины кричали, прижимали к груди младенцев. Некоторые из них только недавно родились…

– Тем приятнее предаваться насилию! – в свою очередь по-испански, тоном победителя ответил де Кампус иезуиту, не без удовольствия обозрев площадь.

Сподручные де Кампуса вырывали детей из рук матерей, уносили их на другой конец площади и кидали прямо на землю.

– Синьор! Вы же христианин! – не унимался Фернандо, перейдя на родной язык. – Пощадите хотя бы детей! Позвольте мне уйти с ними… – предпринял он последнюю попытку.

– Ты намерен вскормить их грудью? – с издёвкой поинтересовался де Кампус. Бандейранты заржали, довольные шуткой своего предводителя.

– Если потребуется, то – да! – решительно возопил иезуит.

Всё это время викарий Огюст де Руэрг хранил молчание. До слуха иезуитов донеслись истошные вопли женщин. Что с ними делали бандейранты, догадаться было нетрудно…

– Вы преступили черту… – произнёс он, глядя на де Кампуса. – Вы станете врагом ордена иезуитов…

Бандейрант разразился демоническим смехом.

– Я?! Вашим врагом! Я ненавижу иезуитов! Вы разорили моего отца! – презрительно бросил он викарию.

– Не может быть, – спокойно возразил де Руэрг, – орден не занимается подобными вещами. Вас явно ввели в заблуждение. У ордена другое предназначение…

– И какое же? Властвовать душами людей? – яростно воскликнул де Кампус и тот же отдал приказ одному из своих подручных, кивнув в сторону орущих детей: – Заткни глотки этим маленьким ублюдкам!

Бандейрант обнажив меч, подошёл к младенцам, беспорядочно лежавшим на земле, и, не раздумывая, пронзил одного из них клинком…

Фернандо показалось, что земля уходит у него из-под ног. Однако убийство младенца ничуть не смутило бандейрантов, для них это было привычным делом.

Огюст де Руэрг осенил себя крестным знамением, быстро прошептал молитву, и нащупал правой рукой стилет, спрятанный в рясе. Отправляясь в Парагвай, он прихватил оружие с собой, невзирая на то, что его ношение было позволительно членам ордена лишь в исключительных случаях.

Улучив момент, когда телохранители Антонио де Кампуса отвлеклись, иезуит бросился на него и вонзил стилет прямо в горло.

– Умри, исчадие Ада! – возопил Огюст.

Кровь хлынула изо рта де Кампуса, он захрипел и начал медленно оседать, с удивлением взирая на викария. Опомнившись, телохранители устремились к нему, но было уже поздно.

– Проклятый иезуит! – с ненавистью возопил один из телохранителей и с обнажённой эспадой бросился на Огюста. Тот возвёл взор к небесам, мысленно призывая Господа принять его душу в свои объятия.

Фернандо, пребывая в оцепенении, наблюдал, как бандейрант мечом кромсает тело Огюста на куски.

Наконец, он очнулся, понимая, что всё происходящее – явь и только что португалец растерзал его лучшего друга и брата по ордену.

– Остановитесь… Его надо предать земле… – едва слышно вымолвил он.

– Смерть иезуитам! – возопил убийца, закончив кровавую расправу, и начал наступать на патера.

Этого призыва было вполне достаточно, чтобы обезумевшие от смерти и крови бандейранты набросились на Фернандо…

* * *

День Святого Матфея приближался с неумолимой быстротой. В асьенду El Paraiso стекались участники и зрители предстоящего празднества. Мендоса сильно волновался, понимая, что португальцы – уже на территории Гуайро, но всячески старался скрыть своё состояние за напускной весёлостью и беззаботностью.

В этот раз комендант Энкарнасьона позволил покинуть гарнизоны не только офицерам, но и сержантскому составу, оставив солдат без должного руководства. Он рассчитывал, что простые солдаты не окажут сопротивления португальцам, заперевшись за стенами фортов, те же в свою очередь беспрепятственного минуют границу (весьма условную, ибо в сельве обозначить её практически невозможно) и устремятся вглубь испанских территорий. Там же их встретят matones под предводительством верного человека, так как Ансельмо Эрнандес должен непременно присуствовать на корриде, дабы не порождать подозрений в дальнейшем.

…Трое танцоров во дворе асьенды исполняли пасодобль[120], танец имитирующий корриду. Партнер, облачённый в «костюм огней», искусно сшитый из бежевой замши и расшитый золотыми нитями, изображал тореро[121], а партнерша в алом одеянии – его мулету[122], которым тот дразнил быка.

Под ритмичные звуки музыки тореро «играл» мулетой (выписывая с партнёршей разнообразные фигуры), подразнивая своего напарника, изображавшего разъярённого быка. Тот же бил «копытом» и яростно бросался на мулету.

Зрители, как завороженные внимали искусным танцорам. И вот «бык» повержен. Храбрый тореро крепко прижал мулету-партнёршу к груди, и поцеловал под овации восторженных зрителей.

Дон Мендоса в сопровождении трёх телохранителей и Ансельмо Эрнандеса прохаживался среди гостей. Мужчины почтительно кланялись, всячески выражали свою благодарность за оказанную честь присуствовать на празднике. Дамы и юные синьорины, блистая своими нарядами и красотой, одаривали хозяина ослепительными улыбками.

Энкомендеро милостиво кивал, с кем-то переговаривался, шутил, – словом, старался казаться гостеприимным и безупречным хозяином. Вино лилось рекой, столы ломились от различных угощений… По опыту он знал, что после корриды непременно состоятся несколько помолвок, ибо почтенные энкомендеро приезжают на корриду, не только полюбоваться действом, но и по возможности устроить судьбу своих дочерей и сыновей.

Мендоса невольно залюбовался танцорами пасодобля, с гордостью про себя отметив, что именно он изменил старинные испанские традиции корриды. В Испании по-прежнему господствовала конная коррида, как дань тем далёким временам, когда рыцари, победившие мавров, становились рехонеадорами, дабы удовлетворить неугасаемую тягу к битве.

В это время прекрасная Джованна в окружении небольшой свиты и сыновей расположилась под специально установленным пологом, защищавшим от солнца. Знатные гости почли своим долгом приблизиться к почтенной доне, выказать восхищение её красотой и преподнести подарки.

…И вот гости, а также непосредственные участники состязаний собрались в полном составе, настал долгожданный день корриды.

Круглая арена, посыпанная песком, возведённая для проведения боёв, по форме напоминала римский цирк – вокруг неё располагались зрители.

Согласно новой традиции коррида делилась на три части-терции. О начале каждой терции извещал звук трубы.

В полдень матадоры и новильеро (самому юному недавно исполнилось двенадцать лет) собрались в загоне арены, дабы определиться с какими быками будут выступать. Распорядитель корриды написал номера быков на листках бумаги, тщательно сложил их и бросил в шляпу. Затем участники, полагаясь на судьбу, поочерёдно тянули жребий…

Быков после жеребьёвки поместили в индивидуальные загоны, где те должны оставаться до начала боя.

…Колокола местной церкви отзвонили вечерню. После чего гости поспешили занять свои места подле арены, дабы не пропустить представление. Семейство Мендоса в окружении свиты расположилось на отдельно стоявшей трибуне. Риккардо подал знак распорядителю корриды.

На арене появились матадоры, в сопровождении двух конных альгвазилов, поражая публику роскошью своих нарядов. Костюм матадора состоял из: треуголки, белой рубашки и короткого жакета, обтягивающих штанов, доходивших до колен, чёрных туфель; парадного плаща, мулены красного цвета для последней терции, дабы направлять атаку быка; плаща-капоте для игры с быком и клинка-эсток. Матадоры были молоды, сильны, красивы. Юные синьорины, обмахиваясь веерами, трепетали от возбуждения, ведь среди участников корриды были «рыцари их сердца».

За матадорами на арену вышли новильеро. Зрители встретили юношей бурным рукоплесканием. Те сдержанно поклонились.

Затем появились конные рехонеадоры, участвующие в первой фазе корриды, tercio de varas. Облачение всадника состояло из шляпы, украшенной бантом, расшитой золотом куртки и коротких (как у матадоров) замшевых штанов. Ноги рехонеадоров защищали специальные доспехи. Каждый всадник сжимал в руках пику.

Представившись зрителям, участники корриды покинули арену под восторженные крики и овации. Раздался звук рога, возвещавший о начале первой терции, tercio de varas, что означает – терция пик. Начиналась она с того, что из загона выбежал бык, его встретили тореро, помощники рехонеадоров с плащами-капоте.

Тореро то устремлялись на быка, то останавливались, выполняя вполне определённые фигуры, характерные для боя с капоте. Приём La Verónica являлся основным при встрече быка. Тореро, держа капоте обеими руками и выставляя его вперёд, заставлял быка атаковать…

Дона Джованна внимательно наблюдала за действом, происходившим на арене. Она целый год с нетерпением ждала дня Святого Матфея, зная, что супруг не обманет её надежд, и уже в который раз пригласит многочисленных гостей и устроит корриду.

Джованна наслаждалась празднеством. Ей нравилось скопление знатных гостей, она с удовольствием общалась с жёнами и дочерьми здешних энкомендеро, делилась с ними новостями из Асунсьона, или последними достижениями испанской моды. Джованна гордилась тем, что гости оказывали Риккардо подобострастное почтение, наслаждалась жадными взглядами кабальерос, говорившими о том, что она по-прежнему хороша и желанна. Она пребывала на вершине блаженства, украдкой поглядывая на рядом сидевшего Риккардо, мысленно вознося молитву Всевышнему за то, что послал ей такого прекрасного мужа. Все эти годы Джованна обожала Риккардо и не только потому, что он вызволил её из рук индейцев…

Невольно она вспомнила прошлогодний случай, когда бык набросился на тореро и один из рогов животного проткнул ему горло и вышел прямо изо рта. Несчастный умер на месте, захлебнувшись кровью. Ансельмо Эрнандес после этого долго сожалел о потери своего отважного офицера. Увы, людей, кому он мог безгранично доверять, было не так уж много. Дон Мендоса приказал похоронить офицера со всеми военными почестями…

Но, несмотря на то, что коррида порой не проходила без жертв, женщины, стремились попасть на неё и насладиться действом. И вот теперь, все представительницы прекрасного пола не отрывали взоров от арены, где «гарцевали» тореро, манипулируя алыми плащами-капоте, подразнивая разъярённое животное.

И вот, когда публика была уже достаточно «разогрета», а бык разъярён, на арене появились два рехонеадора.

Всадники поочерёдно пиками нанесли удары в загривок быка, дабы пустить ему кровь, тот пришёл в неистовое бешенство…

На арене виднелись два белых нарисованных круга. Рехонеадоры по правилам должны были оставаться за пределами внешнего круга, принимая на себя атаку быка во время первой терции. В то же время тореро пытались удержать быка в пределах внутреннего круга до того, как он нападёт на одного из всадников.

Сначала тореро при помощи капоте привлекали быка, дабы тот атаковал одну из лошадей. И вот раненое разъярённое животное бросилось на одного из всадников. Рехонеадор, не растерявшись, нанёс животному повторный удар, едва тот столкнулся с защитным покрывалом лошади. Кровь брызнула из его загривка, и он бросился на второго всадника…

Публика, затаив дыхание, наблюдала, как бык поочерёдно атаковал рехонеадоров. Наконец, весь израненный, он ослабел. Заметив это, распорядитель корриды приказал звуком рога возвестить о начале второй терции, tercio de banderillas, участники которой попытаются «оживить» быка.

На арену выбежали молодые бандерильеро, вооружённые короткими копьями, которые должны не убить быка, а лишь ещё больше разозлить его. Пока очередные участники корриды метали копья в животного, дабы привести его в бешенство, между доном Мендосой и Эрнандесом, находившимся по левую руку от него, состоялся следующий разговор…

– Буквально перед корридой прибыл один из моих людей… – шепотом произнёс Ансельмо. Впрочем, сия предосторожность была излишней – публика криками подбадривала бандерильерос, стоял невообразимый шум. Даже женщины не стеснялись активно выражать эмоции, что в Испании считалось отнюдь не допустимым. Но здесь – не Мадрид или Толедо, а Парагвай, где сложились свои нормы приличиях, которые порой шокировали вновь прибывших идальго и кабальеро.

Дон Риккардо невольно напрягся, приготовившись выслушать самое худшее. В это мгновение он пожалел, что вступил в сговор с португальцами…

– Он сообщил, – продолжил Эрнандес, – что миссии Сан-Игнацио и Сан-Мигель уничтожены… Португальцы захватили пять тысяч гуарани и уже переправили их на территорию Бразилии. Сан-Космэ постигла та же участь… Однако многие гуарани и их патер чудом сумели переправиться через Парану и укрыться в Санта-Лоренции. Едва зализав раны, иезуиты отправили своего человека в Энкарнасьон, дабы сообщить о нападении…

Умолкнув, Ансельмо многозначительно воззрился на дона Мендосу.

– Реши сам, Эрнандес, как избавиться от их посланника. – Холодно произнёс тот.

Кабальеро сдержанно улыбнулся и произнёс:

– Уже решил, дон Мендоса. Он утонул в Паране… Что поделать: все мы во власти Всевышнего.

Мендоса в очередной раз оценил предприимчивость своего подчинённого.

* * *

Тем временем вторая терция завершилась. Звук рога возвестил о начале третьей терции, в которой матадор при помощи мулеты направляет быка и готовит его к смерти, довершая действо ударом эстока.

На арене появился матадор. Дон Риккардо и Эрнандес тотчас узнали в нём офицера, возглавлявшего один из удалённых гарнизонов. Матадор приблизился к трибуне, на которой восседало семейство Мендосы и особо почётные гости. Согласно традиции, он произнёс пламенную речь, обращённую к Джованне, превознося её красоту и добродетель.

Дона привыкла к подобным ежегодным излияниям, ибо любой матадор, совершавший терцию смерти, считал своим долгом повергнуть быка в её честь. Однако эти речи доставляли ей удовольствие, она милостиво кивнула и взмахом веера дала понять, что матадор может приступать к заключительному действу.

…Матадор при помощи мулеты искусно манипулировал быком. Зрители, преисполненные восхищения, наблюдали за ним.

– Совершенно забыл вам сказать, дон Риккардо… – произнёс Эрнандес.

Мендоса вскинул брови «домиком».

– Что-то важное, Ансельмо?..

– Ну это, как сказать, дон Риккардо…

– Ох, уж эти твои вечные прелюдии! – возмутился Мендоса.

– Простите меня… Не хотел прогневать вас… Просто я упустил из вида одну деталь, возможно, она заинтересует вас… – рассыпался Ансельмо.

Дон Мендоса тяжело вздохнул, зная, что Ансельмо порой может быть излишне многословным, он давно смирился с его недостатком.

– Так вот, – продолжил Ансельмо, – известный бандейрант Антонио де Кампус, правая рука Секейры, погиб…

Дон Мендоса удивлённо воззрился на своего помощника.

– Не может быть! Неужели его убили индейцы?..

– Отнюдь, он пал от руки иезуита…

Мендоса подумал: эти монахи действительно очень опасны. Ведь ему в прошлом приходилось встречаться с де Кампусом и бандейрант произвёл на него впечатление отчаянного головореза. Как с ним мог справиться монах – не понятно…

Тем временем на арене появилась квадрилья[123], что вызвало рукоплескание трибуны. Невольно Мендоса вспомнил об Антонио де Кампусе и, пытаясь отвлечься от неприятных мыслей, внимательно воззрился на арену, не желая пропустить момента, когда матадор нанесёт быку первый удар эстоком. По правилам корриды допускалось не более четырёх ударов, затем быка добивала вся квадрилья.

…Коррида закончилась, когда солнце уже клонилось к закату. На следующий день празднество должно было продолжиться выступлениями новильеро.

Глава 11

Жизнь в редукции Сантьяго текла своим чередом. Её обитатели даже не подозревали, что португальцы вторглись в Гуайро, уничтожили три редукции, пленили множество гуарани и, увы, приближаются к ней.

Те гуарани, которым удалось чудом избежать пленения, поспешили скрыться в непроходимой сельве, даже не помышляя предупредить о надвигающейся опасности другие христианские миссии.

По обыкновению викарий Джон Мак Дамфрис, помощник патера Монтойи (Антонио всё же избрал путь духовного коадъютора), верхом на муле совершал инспекцию, объезжая владения редукции. Он достиг отдалённого поля, на котором возделывался маис.

Гуарани мирно трудились под надзором альгвазила, почтенного пожилого гуарани. Неожиданно из леса появилась группа людей…

Альгвазил, несмотря на свой почтенный возраст, тотчас заметил их и, вооружившись луком, возопил:

– Бандейрос! Бандейрос!

Гуарани, возделывавшие поле, бросили работу и бегом устремились в сторону селения, чуть не сбив с ног мула, на котором восседал Мак Дамфрис. Викария, подобно его пастве, охватила паника, он уже собирался развернуть мула в противоположную строну, как вдруг заметил, что «бандейранты», появившиеся из сельвы, подают ему знаки. Мало того, они облачены в униформу испанской армии.

– Слава Всевышнему… – пошептал Джон и осенил себя крестным знамением. Решив, что остановить перепуганных гуарани ему уже не удастся, он направил своего «коня» навстречу солдатам. Вид у них был уставший и изрядно потрёпанный.

– Кто вы такие? И почему здесь? – начал викарий незамедлительный вопрос.

– Мы из гарнизона, что в десяти льё отсюда… – ответил один из солдат. – В Гуайро вторглись португальцы! Наш командир и его помощник отправились на ежегодную корриду к дону Мендосе! Что нам оставалось делать?.. Мы заперлись в форте… Португальцы, видимо, не сочли нужным тратить на нас время, и прошли мимо… Того гляди они будут здесь! Они пришли за рабами… – сбивчиво говорил он.

Викария охватило смятение: португальцы! Бандейранты! Здесь в глубине Гуайро?! На испанской территории?!

– Как вы сумели сюда добраться? – удивился викарий.

– Я наполовину гуарани, святой отец… И здешнюю сельву знаю, как свои пять пальцев… – и как бы в подтверждение своих слов он выставил вперёд правую руку и растопырил пальцы. – У вас ещё есть время, чтобы спастись…

Викарий окинул взором беглецов: выглядели они явно растеряно, однако, были вооружены эспадами и кое-кто аркебузами.

– Не будем терять время. Надо обо всём сообщить патеру, – решительно заявил викарий и ударом пяток, осадив по бокам своего мула, попытался развернуть его в противоположную сторону.

…Внимательно выслушав викария, патер Антонио Монтойя в который раз пожалел о том, что не в его власти вооружить индейцев аркебузами, и тотчас приказал альгвазилам и коррехидорам собрать людей на площади перед храмом Девы Марии. Примерно через час полторы тысячи гуарани были в сборе. Они взяли с собой самое необходимое, и под предводительством патера покинули редукцию. Их путь лежал в Тринидад. Монтойя рассчитывал совместными усилиями с тамошним патером отразить нападение бандейрантов.

Однако альгвазил, тот самый, что первый заметил солдат вышедших из сельвы, выказал настойчивое желание остаться. К нему присоединились такие же как он, пожилые гуарани. Они были намерены укрыться за крепостными стенами и оборонять опустевшее селение, отвлекая, таким образом бандейрантов, дабы их соплеменники и иезуиты успели углубиться в сельву и уйти как можно дальше на безопасное расстояние.

…Переход до редукции Тринидад занял три дня. Патер и викарий на протяжении всего пути молили Всевышнего и всех Святых, дабы те защитили гуарани. Вероятно, молитвы были настолько искренними, исходили из самого сердца, что небожители вняли им и беженцы достигли Тринидада без приключений.

Патер Тринидада, итальянец Петроний де Фальконара, пришёл в крайнее изумление, увидев перед воротами редукции, огромное скопление измученных переходом гуарани. Антонио Монтойя и Джон Мак Дамфрис поспешили к нему навстречу и поведали о вторжении бандейрантов.

Петроний был человеком умным, умудрённым жизненным опытом (недавно ему минуло тридцать лет). Примерно год назад викарий, его помощник, скончался от лихорадки. С тех пор Петроний самостоятельно управлял миссией. Он внимательно выслушал своих собратьев и, размышляя, пришёл к неутешительному выводу:

– Гарнизоны не оказали сопротивления… Их командиры отбыли на ежегодную корриду… Странно всё это… Похоже, португальцы в сговоре с комендантом Энкарнасьона. Но вряд ли мы сможем доказать это. Тем более, что Риккардо Мендоса подчиняется эмиссару, а отнюдь не церкви…

Монтойя и Мак Дамфрис вперились в своего собрата расширенными от ужаса глазами.

– Предательство… – прошептал Антонио и метнул взор на викария.

– Миссии Сан-Игнацио и Сан-Мигель наверняка уничтожены… – упавшим голосом произнёс Джон.

– Участь Сантьяго предрешена… – вторил им Петроний.

– Надо незамедлительно спасать людей, – решительно заявил Монтойя. – Обнаружив опустевший Сантьяго, бандейранты устремятся сюда. Вряд ли они оставят нас в живых, гуарани же отправят на рынки рабов.

Петроний кивнул.

– Нам без оружия не выстоять против бандейрантов…

– О! Сколько раз я просил позволения Диего де Торреса, дабы вооружить гуарани! Он же всё медлил! – обуреваемый гневом воскликнул Антонио.

– И я отправлял подобное прошение… – признался Петроний. – Но в промедлении нельзя винить де Торреса. Провинциал де Ривертес всегда считал, что опасно вооружать гуарани.

– Хорошо ему рассуждать! Его редукция находится недалеко от Асунсьона! Бандейранты не осмелятся напасть на неё! – возмутился викарий.

– Теперь все обвинения в адрес Ривертеса тщетны… – сокрушался Петроний. – Завтра утром мы покинем Тринидад и отправимся в миссию Хесус. Если я останусь в живых, то непременно отправлюсь в Рим, дабы убедить генерала Аквавиву отстранить Ривертеса от должности провинциала. Диего де Торрес куда более достоин занять её…

* * *

Патеры намеревались покинуть редукцию вместе со своей паствой, едва забрезжит рассвет. Однако гуарани, дежурившие на дозорных башнях, на рассвете заметили португальцев, тщетно пытавшихся скрыться в сельве. Они тотчас же доложили об этом Петронию.

Территория редукция была переполнена беженцами, индейцы спали прямо на голой земле, опасаясь оставаться за её переделами. Узнав о том, что бандейранты уже под стенами Тринидада, Петроний призвал к себе Монтойю и Мак Думфриса, дабы решить, что же делать дальше.

– Нам не удержать редукцию, – печально произнёс он. – С минуты на минуты начнётся штурм… Ваши люди, в основном женщины, дети и старики, слишком утомлены, дабы оказать сопротивление, – констатировал он, обращаясь к Мак Думфрису.

– Но у нас нет другого выхода! – воскликнул решительный шотландец.

– Думаю, выход есть… – задумчиво произнёс Петроний.

Монтойя и викарий подались вперёд, сгорая от нетерпения. Петроний поспешил объясниться:

– Редукция располагает несколькими запасными воротами. Они достаточно малы, чтобы бандейранты заметили их в утренней дымке. Я предлагаю разделиться на три группы и попытаться вывести людей… Разумеется, затея эта опасна, часть гуарани попадут в плен… Но есть шанс, что нам удастся спасти хоть кого-то…

Монтойя и Мак Думфрис многозначительно переглянулись. Времени на размышление не оставалось…

– Надо отвлечь бандейрантов… Выставив лучников на стены мы выиграем время, – предложил шотландец.

Иезуиты поспешили на площадь, дабы объявить о своём решении гуарани. В тот же миг за крепостными стенами послышалась португальская речь. Бандейранты готовились к штурму…

Индейцы, затаившиеся на крепостных стенах, встретили захватчиков градом стрел. Но португальские пехотинцы неумолимо приближались к редукции, предусмотрительно прикрывая аркебузиров щитами, дабы те могли вести прицельный огонь.

…Петроний объяснил обезумевшим от страха и отчаяния индейцам, как следует себя вести. Они проявили удивительное понимание и покорность, полностью доверившись патеру. В итоге гуарани разделились на три группы, каждую их них соответственно возглавили Петроний, Монтойя и Мак Думфрис.

Теперь предстояло открыть малые ворота (восточные, западные, южные) и быстро, насколько это вообще возможно при таком скоплении народа, в разных направлениях достигнуть сельвы, дабы бандейрантам было труднее организовать погоню.

…Удары бефроя сотрясали главные ворота редукции. Ещё немного и они не устоят перед напором тарана.

Петроний прочитал короткую молитву, осенил крестным знамением индейцев, следовавших за ним, и приказал открыть восточные ворота. Его братья по ордену в окружении индейцев уже собрались соответственно перед западными и южными воротами. Северные же ворота, или как их называли Главные, сотрясались под ударами тарана…

И вот западные ворота отворились. Антонио Монтойя не стал прятаться за спины индейцев, а первым ринулся за пределы редукции. Гуарани, вдохновлённые его примером, устремились за ним.

Португальцы в это время сокрушали главные ворота. Аркебузиры, превозмогая сон и усталость, прицельным огнём «снимали» с крепостных стен уцелевших гуарани, пытавшихся оказать сопротивление, стреляя из луков или трубочек с ядовитыми шипами. Остальные же бандейранты рассредоточились вокруг редукции. Утомлённые ночным переходом, они буквально рухнули на землю, готовые уснуть у любой момент.

Когда обитатели редукции ринулись через открытые ворота в трёх разных направлениях, бандейранты сначала даже не поняли: что же происходит. Некоторые решили, что гуарани решили сдаться…

Пока обессилившие погоней португальцы осознали замысел иезуитов, было уже поздно. Группа, ведомая Петронием, вклинилась в их ряды, буквально сметая всё на своём пути. Иезуит в окружении мужчин-гуарани, вооружённые копьями, «расчищали» путь. Воспользовавшись замешательством врага, беженцы выиграли время, и часть их уже успела благополучно скрыться в сельве. Но, увы, индейцев было слишком много…

Опомнившись бандейранты, устроили настоящую охоту, отлавливая женщин и подростков. Стариков же и детей они убивали на месте. Мужчины-гуарани из последних сил оказывали сопротивление, и падали, сражённые ударами португальских мечей.

…Монтойя, словно обезумевший зверь, бежал вперёд, прижимая к груди окровавленное копьё, которым он сразил нескольких бандейрантов. Лишь изредка он оглядывался, дабы убедиться, что за ним следуют гуарани. Ветки хлестали ему по лицу, он ощущал на губах привкус крови, дыхание его постоянно сбивалось, но всё равно мчался вглубь сельвы. Его слуха достигали крики отчаяния, вероятно, кто-то из гуарани попал в плен… Но он должен был бежать, двигаться вперёд из последних сил, увлекая за собой индейцев, надеясь, что кому-то из них посчастливится избежать участи раба.

Антонио потерял счёт времени, он мчался, не разбирая местности. Наконец силы оставили иезуита, он упал, сознание помутилось. Его поглотила тёмная бездна…

* * *

Сознание вернулось к иезуиту. Он встал, осмотрелся, с удивлением обнаружив, что находится на площади огромного города. Вокруг него возвышались три ступенчатых пирамиды. На плоской площадке, венчавшей одну из них, шли приготовления к некому ритуальному действу.

И вот площадь начала заполняться людьми. Странно, но на иезуита никто не обращал внимания…

Наконец раздался звук труб. Обитатели города расступились. Появился паланкин, богато отделанный золотом, который несли четыре крепких индейца. В нём гордо восседал мужчина средних лет, вероятно, правитель, о его высоком статусе свидетельствовала богатая одежда и массивные золотые украшения, обрамлявшие шею.

Затем появился ещё один паланкин, размером поменьше. Жрец, облачённый в белоснежное ритуальное одеяние, сидевший в нём, отчего-то напомнил Антонио змея…

Процессия устремилась к средней пирамиде. Правитель и жрец поднялись по ступеням наверх и заняли надлежащие им места. Правитель сел в деревянное резное кресло, украшенное золотыми бляхами, испещрёнными иероглифическими надписями. Жрец встал подле жертвенного камня. Оба они замерли в ожидании…

И вот снова площадь огласили звуки труб. Появилась группа жрецов. Они плотным кольцом окружали обнажённого пленника, внешне похожего на испанца или португальца. Однако тот не сопротивлялся, послушно следуя к пирамиде. Вероятно, его предварительно опоили специальным жертвенным напитком, лишавшим воли.

Жрецы и пленник поднялись на жертвенную площадку. Главный жрец возвёл руки к небу и начал истово молиться, вопрошая у богов благоденствия для города. Завершив молитву, он сделал знак своим помощникам. Те подхватили обнажённого пленника и положили на жертвенный камень.

В руках жреца блеснул длинный ритуальный нож из бронзы. Он занёс оружие над телом пленника и сразил того прямо в сердце. Помощники-жрецы издали возглас восхищения и возвели руки к небу.

Жители города, столпившиеся на площади, как завороженные внимали священному действу, с нетерпением ожидая главного кульминационного момента. И он настал…

Главный жрец отринул бронзовый нож, в руках его появился ритуальный топор. Он взмахнул им и отсёк жертве голову. Кровь брызнула на его белоснежное одеяние…

Один из помощников приблизился к главному жрецу с глубокой ритуальной чашей в руках. Тот поднял отсечённую голову, так чтобы её было видно всем собравшимся на площади, и занёс над чашей.

После того, как чаша наполнилась кровью, жрец преподнёс её правителю. Тот встал и, держа, ритуальный сосуд в руках, произнёс:

– Пусть дарует мне великий Уркучильай вечную жизнь, а моим владениям процветания.

Один из помощников протянул главному жрецу золотой ларец. Тот открыл его и извлёк прозрачный череп…

Толпа на площади неистовала, захлёбываясь от религиозного восторга. Жрец, подняв хрустальный череп над головой, замер, дабы сонмы верующих смогли вдоволь насладиться священным действом. Затем он опустил реликвию в чашу, которую держал правитель города. Кровь в чаше забурлила, золотистый свет на несколько мгновений окутал её…

– Тамандуаре! Тамандуаре! Живой бог! – скандировала толпа на площади. – Уркучильай! Уркучильай!

Под эти возгласы правитель, божественный Тамандуаре, пригубил чашу и сделал несколько глотков. Затем он передал чашу главному жрецу Колоканна, по прозвищу Священный Змей Колоканна, он также отпил из неё. После чего настал черёд помощников жреца испробовать священной крови.

* * *

Антонио неподвижно лежал на земле. Подле него в изнеможении – женщины гуарани, прижимая к себе своих детей, которых, спасаясь бегством, несли на руках. Чуть поодаль – оставшиеся в живых мужчины и солдат-креол из гарнизона, что рядом с Сантьяго…

Неожиданно тело иезуита скрутила судорога. Не приходя в сознание, он издал протяжный стон. А затем громко и отчётливо произнёс:

– Уркучильай! Тамандуаре! Уркучильай!

Солдат-креол хоть и был христианином, прекрасно помнил богов своих пращуров. Он, тяжело дыша, приблизился к иезуиту.

– Святой отец… Что с вами?

Но Антонио не отвечал.

– Тамандуаре… – произнёс он.

Креол осенил себя крестным знамением. И слегка отхлестал иезуита по щекам, дабы тот пришёл в себя. Но, увы, святой отец так и не очнулся. Тогда креол со всей силы начал трясти его. Иезуит снова застонал и, наконец, открыл глаза.

Очнувшись, он увидел перед собой лицо солдата-креола.

– Где вождь Тамандуаре? – спросил он.

– Вернитесь на землю, святой отец, – сказал креол. – Вероятно, вам было видение.

Антонио попытался сесть, но голова кружилась.

– Да я видел Тамандуаре…

Креол удивился.

– Странно, он явился вам, христианину… Возможно, древние боги что-то хотят от вас, – резонно заметил креол.

– Долго я находился без сознания? – спросил Антонио. – Сколько людей уцелело?..

– Не могу ответить, святой отец… – признался креол.

– А кто такой Уркучильай?

Креол, не мигая, воззрился на иезуита.

– Вы видели его?..

– Нет… Но слышал, как Тамандуаре призывал Уркучильая даровать ему вечную жизнь…

– Уркучильай – повелитель небес, прародитель всех богов на земле, – ответствовал креол.

Антонио удовлетворился ответом и поднялся с земли.

– Как тебя зовут? – спросил он у солдата.

– Марко, святой отец…

– Будешь альгвазилом, моим помощником. А где твои сослуживцы?

Марко тяжело вздохнул.

– Попали в руки португальцев…

– Людям надо отдохнуть. Может выслать вперёд разведку? – предложил иезуит.

– Не стоит, святой отец. Впереди селение гуарани, – уверенно сказал новоявленный альгвазил и смачно втянул ноздрями воздух. – Пахнет жареной дичью…

…Вскоре беглецы достигли селения гуарани. Оно располагалось далеко в сельве и миссионеры так и не добрались до него. Поэтому, когда около него появились чужие люди, местные обитатели ничуть не встревожились. Они понятия не имели, что творится в большом мире и дружелюбно встретили своих измученных соплеменников, предоставив им еду и кров.

На следующий день Антонио и Марко пересчитали индейцев, которым удалось избежать португальского плена. Их оказалось не более трёх сотен.

Иезуит решил предоставить людям несколько дней отдыха, а затем двинуться в путь, дабы достичь миссии Хесус. Он надеялся, что бандейранты не посмеют предпринять поход против последней миссии, столь смело углубившись во владения испанской короны, ведь от Тринидада до редукции Хесус было не менее сорока льё.

Наконец у Монтойи выдалось время проанализировать последние события. И он пришёл к неутешительному выводу: Петроний был прав – несомненно, существовал сговор между испанцами и португальцами. Но с какой целью? Неужели только ради того, чтобы уничтожить миссии и избавиться от влияния иезуитов?..

Марко также было над чем поразмыслить. Как-то вечером он сказал иезуиту:

– Бог Тамандуаре явился к вам, святой отец, не просто так… У каждого видения есть определённый смысл, – со знанием дела изрёк он.

– Возможно, ты прав, Марко. Но я в смятении… Чего желают от меня ваши боги?..

– Чтобы вы спасли племя гуарани. – Уверенно ответил альгвазил.

Антонио пожал плечами, не зная, что ответить. За время пребывания в Парагвае он уже встречался с необъяснимыми явлениями. Вероятно, общение здешних богов со смертными людьми посредством видений, было одним из них.

Через несколько дней, дав отдохнуть своим людям, Антонио Монтойя засобирался в путь, намереваясь добраться до редукции Хесус, находившейся под властью Диего де Торреса (по крайней мере, патер на это надеялся). По прибытии в Парагвай молодой иезуит свято верил в могущество старшего брата по ордену и был преисполнен уверенности, что тот может решить любую возникавшую проблему. А их было немало… Однако по прошествии пяти лет вера в могущество де Торреса несколько поубавилась, потому как тот вынуждено согласовывал свои действия с Япейю. Но, несмотря на это, Антонио уважал де Торреса, преклонялся перед его умом, решительностью и преданностью делу, ради которого иезуиты прибыли на земли Гуайро.

…Новоявленный альгвазил оповестил христиан-гуарани о том, что они отправляются в миссию Хесус. Однако не все их них выказали желание покинуть селение. Женщины с грудными младенцами наотрез отказались следовать за иезуитом, потому как здешний вождь обещал подыскать им мужей, вероятно, вдовцов. Порядка двух десятков молодых мужчин-гуарани были серьёзно ранены и вряд ли бы дошли до Хесуса.

Узнав об этом, Монтойя, прекрасно владея языком гуарани, постарался договориться с вождём, дабы тот позаботился о раненых. Вождь согласился, ибо его народ нуждался в притоке «свежей крови», тем более, что шаман обещал исцелить немощных.

Антонио Монтойя и его паства снова двинулись в путь…

* * *

Тем временем гуарани под предводительством Петрония де Фальконара добрались до миссии Хесус. Потери итальянца были куда меньшими, нежели у Антонио Монтойи. Ему удалось спасти почти тысячу гуарани. Викарий-шотландец в миссии пока не появлялся. Все её обитатели молились о спасении патера Монтойи, викария Мак Дамфриса и христиан-гуарани из Сантьяго.

Диего де Торрес пребывал в ужасном состоянии. Он разделял мнение Фальконара, что между испанцами и португальцами существует сговор, целью которого является уничтожение миссий иезуитов, потому как те мешали безнаказанным действиям бандейрантов и обогащению коменданта Энкарнасьона.

Также де Торрес опасался, что бандейранты, разъярённые сопротивлением, всё же отважатся напасть на его миссию. Для этого он незамедлительно приказал принять дополнительные меры безопасности. Хотя в душе духовный коадъютор отчётливо сознавал: если под стенами миссии появятся португальцы, можно надеяться только на Всевышнего – стрелы, увы, не могут противостоять свинцовым пулям.

Через несколько дней до редукции добрались сначала Мак Дамфрис, ему удалось вывести почти пятьсот человек, затем Монтойя со своими людьми. Де Торрес и Фальконара встречали своих братьев с распростёртыми объятиями. Увы, с каждым годом их оставалось всё меньше и меньше: кто-то умер от болезней, а кто-то – от рук бандейрантов.

Молитвы и чаяния де Торреса оправдались: португальцы не осмелились напасть на миссию Хесус и, разграбив все окрестные земли, разорив с десяток индейских селений, которые по-прежнему поклонялись своим богам, вернулись в Сан-Доминго.

Для иезуитов наступила передышка. Но надолго ли?..

Глава 12

Спустя несколько месяцев Антонио Монтойя, Мак Думфрис и почти тысяча гуарани покинули миссию Хесус, дабы переправиться через Парану, углубиться в сельву и основать новую миссию Сан-Рамон.

Диего де Торрес и Петроний де Фальконара остались в миссии Хесус. Петроний был преисполнен желания отправиться в Рим, несмотря на то, что путь предстоял отнюдь не близкий. Он намеревался убедить Клавдия Аквавиву, что провинциал де Ривертес не справляется со своими обязанностями и не проявляет должной прозорливости, которая столь необходима на землях Гуайро. Все эти факторы и привели к гибели миссий.

Диего де Торрес поддержал своего собрата по ордену. Духовный коадъютор не счёл нужным уведомить провинциала о том, что миссии уничтожены португальцами, решив действовать в обход него.

Он написал письмо генералу, в котором подробно изложил все события, имевшие столь печальные последствия, не забыв упомянуть о том, что неоднократно просил дозволения Ривертеса, дабы вооружить гуарани в миссиях для самообороны. Но, увы…

В мае 1608 года Петроний де Фальконара покинул миссию Хесус, дабы отправится в Рим. Дорога до Нового Света заняла почти полгода. Однако, сие обстоятельство не умерило пыла иезуита.

По прибытии в Рим, он испросил аудиенции у Аквавивы и лично передал ему письмо духовного коадъютора. Генерал безотлагательно ознакомился с ним и пришёл в неописуемое смятение.

– Матерь Божья! – воскликнул он. – Это же катастрофа! Провал миссии ордена! И всё по вине недальновидного провинциала! Строительство редукций обошлось ордену в огромную сумму! И что теперь? Начинать всё сызнова? А вы что думаете, брат мой? – генерал перевёл взор на Петрония.

Тот смиренно поклонился.

– Благодарю, монсеньор, что вас интересует моё мнение… Так вот, я подтверждаю всё то, что написано в послании де Торреса. Вынужден признаться, что духовный коадъютор ознакомил меня с ним… Последствия катастрофы описать невозможно… Мы потеряли всё, над чем трудились многие годы. Разумеется, мы не должны отступать, а лишь поменять тактику.

Генерал внимательно воззрился на патера.

– Тактику… Хм… Возможно… У вас есть какие-то соображения на этот счёт?

– Если вы позволите, монсеньор…

– Говорите, Петроний.

– Прежде всего, наши миссии должны приобрести независимый статус, дарованный самым Папой… – начал он.

Аквавива жестом приказал патера умолкнуть.

– Вы хотите сказать, что независимый статус – это государство иезуитов в Парагвае? Не так ли? Я и сам желаю этого… Однако, если покойный понтифик Климент VIII всячески поддерживал начинания ордена, то нынешний папа Павел V предпочитает действовать куда осмотрительнее, дабы не задеть самолюбия доминиканцев. Те же так и вьются подле папского престола.

Петроний тяжело вздохнул и потупил взор.

– Без поддержки Ватикана нам будет непросто…

Аквавива кивнул.

– Я совершенно согласен с вами, брат мой… Я постараюсь сделать всё, что в моих силах. В ближайшее же время я соберу капитул и оставлю вопрос о соответствии занимаемой должности провинциала де Ривертеса. Думаю, капитул выразит единодушие и вместо него назначит Диего де Торреса-и-Болло. И лишь после этого я испрошу аудиенцию у Папы… Вам же, следует отдохнуть после длинной дороги и восстановить силы, ибо они ещё понадобятся.

… Капитул ордена закончился так, как и предполагал Аквавива. Ривертес был снят с должности почти единогласно. Новым провинциалом Парагвая был назначен Диего де Торрес.

Однако генералу пришлось потратить почти год, дабы убедить Павла V подписать буллу, в которой Его Святейшество даровал иезуитам земли между реками Парагвай и Парана, а также земли, прилегавшие к Гран-Чако, дабы те несли слово Божие местным индейцам. Фактически росчерком пера понтифик официально утверждал государство иезуитов на неосвоенных землях Парагвая, благодаря чему начинания ордена и Папы Климента VIII не канули в лету.

* * *

Тем временем Антонио Монтойя оставил миссию Сан-Рамон на попечение Мак Думфриса и в сопровождении Марко и нескольких преданных индейцев отправился к верхнему течению Парагвая, поставив себе целью добраться до Консепсьона. Затем переправится через реку, углубившись на территории, населённые племенами камаюра и тенетехара, дабы нести им слово Божье.

В то время, как Петроний в сопровождении будущих миссионеров, братьев по ордену, возвращался на одном из испанских кораблей в Новый Свет, Монтойя и его сподвижники приступили к строительству редукции Санта-Феличе. Им активно помогали новообращённые индейцы-тенетехара, принявшие учение Христа.

Антонио Монтойя был преисполнен уверенности: древние боги, что правили здешними землями, хотят от него именно этого… И он полностью отдавался своему делу.

Известие о том, что Диего де Торрес назначен провинциалом Парагвая и что новым владениям ордена предоставлен статус государственности, Монтойя и его люди встретили уже в почти обустроенной миссии. На это у них ушло почти два года…

Антонио верил: теперь всё изменится. Молодое государство иезуитов окрепнет и сможет отражать набеги бандейрантов, потому как небольшой отряд гуарани во главе с альгвазилом и молодым иезуитом доставили ему помимо долгожданных новостей ещё и аркебузы с порохом. А спустя несколько месяцев в Санта-Феличе из миссии Хесус прибыли новые миссионеры, преисполненные веры и желания углубиться в сельву, дабы организовать новые редукции Санта-Мария, Санта-Роза и Сан-Педро. Последней суждено было стать своего рода «базой» в верхнем течении реки Парагвай, ибо она находилась в нескольких льё от водной артерии, по которой переправлялись грузы, предназначенные для молодых редукций.

Жизнь на новом месте постепенно налаживалась…

* * *

По мере того, как новые редукции иезуитов набирали силу, это обстоятельство вызывало крайнюю обеспокоенность эмиссара Карлоса де Сапатеги. Он подозревал, что Риккардо Мендоса имеет непосредственное отношение к уничтожению миссий ордена, и не осуждал коменданта Энкарнасьона (ибо от этой должности энкомендеро никто не освобождал). Эмиссару не нравилось усиливавшее влияние иезуитов в Гуайро. Теперь же на землях, прилегавших к Асунсьону, остались лишь две редукции иезуитов – Хесус, бессменно возглавляемая Диего де Торресом, и Япейю, которую получил Петроний де Фальконара недавним указом генерала Аквавивы (бывший провинциал де Ривертес, не пережив позора скончался). Миссии же других орденов, не столь влиятельные и многочисленные, не вызывали у эмиссара такого беспокойства.

Поэтому весной 1613 года Сапатега призвал в Асунсьон Риккардо Мендосу, дабы обсудить с ним сложившееся положение. Энкомендеро чрезвычайно удивился и даже пришёл в смятение, получив послание из парагвайской столицы. Он тотчас приказал Эрнандесу явиться в El Paraiso.

– …Как ты думаешь, Ансельмо, что это значит? – Мендоса протянул своему подчинённому эпистолию, полученную утром.

Эрнандес взял письмо и быстро почитал его.

– Хм… Думаю, эмиссар чем-то озадачен… Иначе, зачем так срочно вызывать вас?

Мендоса тяжело вздохнул. Он уже привык к спокойной размеренной жизни, его былые «подвиги» давно канули в лету.

– Вот и мне, amigo, кажется, что всё это не к добру…

Эрнандес ещё раз перечитал письмо.

– Вряд ли эмиссар перестал доверять вам… Вероятно, некие обстоятельства побудили его написать письмо.

– Надеюсь… – коротко ответствовал энкомендеро. – Завтра я отправляюсь в путь… Обещай мне, если со мной что-нибудь случится, ты позаботишься о моей семье. – С мольбой в голосе произнёс он.

По спине Эрнандеса пробежал холодок. Уж слишком сильно он был связан с Мендосой долгие годы. Если его патрона постигнет опала, то и ему не удержаться у кормила власти.

– Я поеду с вами, дон Мендоса! – решительно заявил Ансельмо.

Тот отрицательно покачал головой.

– Нет, оставайся здесь, в El Paraiso, покуда я не вернусь… Если мне суждено…

Эрнандес не выдержал мрачного настроения патрона.

– Дон Мендоса! Я уверен, эмиссар ничего не знает о наших делах. Иначе он бы прислал не письмо, а отряд аркебузиров!

Энкомендеро натянуто улыбнулся.

– Ты всегда умел поднять мне настроение, amigo!

На следующий день Риккардо Мендоса поцеловал жену и сыновей и отправился вместе с Эрнандесом в Энкарнасьон. Затем отдал приказ готовить корабль к отплытию и вскоре покинул крепость, отдав последние наставления своему верному помощнику.

… Асунсьон встретил Риккардо в День Святых Иакова и Филиппа[124] отнюдь не отрядом аркебузиров, а звоном колоколов собора Девы Марии. Они отзванивали сексту. Энкомендеро покинул корабль в тяжелом состоянии духа и отправился в свой дом, дабы отдохнуть и собраться с мыслями перед встречей с эмиссаром.

На следующий день по прибытии он отправился в резиденцию Сапатеги. Достигнув её ворот, Риккардо невольно ощутил, что внутри него всё похолодело. «Страх… Доселе неведомое мне чувство… – подумал он. – Неужели я старею? А ведь мне ещё нет сорока?..»

С такими мыслями Мендоса миновал вооружённых до зубов стражников, и доложил секретарю о своём прибытии. Эмиссар не замедлил принять визитёра в своём излюбленном sala de audiencia.

– Рад видеть вас Мендоса в добром здравии, – миролюбиво произнёс эмиссар, жестом указывая гостю на добротное кожаное кресло.

Начало показалось Риккардо многообещающим. Его дурные предчувствия улетучились, как предрассветный туман. Он выказал эмиссару всяческое почтение, как и надлежит в подобных случаях. Однако от цепкого взора визитёра не ускользнула некая озабоченность Сапатеги.

– Я в полном вашем распоряжении, дон Карлос, – поспешил заверить Мендоса.

Тот сдержанно улыбнулся.

– Мы знакомы с вами много лет… Немало воды утекло с тех пор… Всякое случалось… – начал издалека эмиссар.

Мендоса снова забеспокоился, но постарался не выказывать охватившего его волнения.

– О да, дон Карлос! Я всегда был предан вам!

Сапатега кивнул.

– Никогда не сомневался в этом. Поэтому-то и решил поделиться с вами своими мыслями…

Мендоса мысленно возблагодарил Всевышнего и окончательно расслабился: скоропалительный вызов в Асунсьон никак не касался его деятельности, кстати, ни всегда законной. Впрочем, эмиссар был отлично осведомлён и не считал нужным ущемлять «свободы» преданных ему людей.

– Меня беспокоит новоявленное государство иезуитов… – признался дон Карлос.

Мендоса понимающе кивнул.

– Да, монахи после нападения португальцев почти все покинули Гуайро и возвели новые редукции на неосвоенных землях. Говорят, племена камаюра и тенетехара чуть ли не поголовно стали католиками.

– Великое благо совершают миссионеры, неся слово божие диким племенам… – ответил эмиссар, – однако…

Он не договорил и умолк.

– Что вас беспокоит, дон Сапатега? Доверьтесь мне… – проникновенно произнёс Мендоса.

– Я должен знать, что происходит в новоявленном государстве. Какие планы вынашивают иезуиты?.. – признался эмиссар.

Наконец Мендоса понял: для чего прибыл в Асунсьон.

– Надо заслать к ним осведомителей или подкупить кого-то из монахов, – предложил он.

– Подкуп, увы, ничего не дал, – признался Сапатега. – Миссионеры слишком преданы своему ордену и делу, ради которого прибыли в Новый Свет.

– Тогда остаются соглядаи.

– Именно! – живо отозвался эмиссар. – Я уверен, что у вас найдутся ловкие люди, которым можно доверять.

– М-да… Разумеется, дон Карлос, – в некоторой задумчивости подтвердил Мендоса. – Задача непростая и требует некоторого осмысления…

– Я не тороплю вас, Мендоса. Как следует всё обдумайте. Поверьте, я щедро награжу вас за хлопоты…

Риккардо поднялся с кресла и подобострастно поклонился. Перед ним стояла нелёгкая задача: организовать шпионскую сеть в государстве иезуитов.

…По возвращению в Энкарнасьон он встретился с Эрнандесом и во всех подробностях передал разговор с эмиссаром. На что кабальеро лишь рассмеялся.

– Стоило из-за этого так переживать, дон Мендоса! У меня есть на примере пара-тройка верных людей, их-то мы отправим в логово иезуитов.

Мендоса провёл рукой по своей маленькой аккуратной подстриженной и надушенной бородке, слегка присыпанной сединой.

– Да, но они не должны вызывать подозрений…

– Разумеется! Их можно снарядить торговцами. Не думаю, что редукции производят мирру и ладан, что используются в богослужениях. – Резонно заметил Эрнандес. – Да и потом, порох по нынешним временам – ни малая ценность. Особенно если взять во внимание то, что орден вооружает индейцев для самообороны.

– Дон Сапатега обещал быть щедрым в случае, если мне удастся создать в государстве иезуитов шпионскую сеть…

– М-да… – протянул Эрнандес. – Это меняет дело.

– Сразу хочу сказать тебе, amigo, что монахи неподкупны… – информировал Мендоса своего подчинённого.

– Не удивительно! – воскликнул он. – Но помимо монахов ещё существуют алькады, альгвазилы, коррехидоры… Вот ими-то и стоит заняться. Золото непременно сделает своё дело, дон Мендоса.

– Надеюсь…

Глава 13

Иноккентий Винченце, молодой иезуит, прибывший в Парагвай со своим земляком и собратом по ордену Петронием Фальконара, стоял перед простым деревянным распятием, висевшим на стене его скромного жилища, и самозабвенно возносил молитву.

Тем временем время клонилось к полудню. Солнце стояло почти в зените. Все обитатели редукции Санта-Мария, выходцы из здешнего племени тенетехара, трудились в поле.

Индейцы тенетехара, обитавшие между двумя небольшими притоками Парагвая, почти все уверовали в Иисуса Христа и Деву Марию, которой отдавали особенное предпочтение. Ибо Матерь Божья, так же как и у других индейских племён Парагвая и Перу, ассоциировалась, прежде всего, с их матерью-прародительницей.

Алькад, избранный из числа индейцев, слегка отворил дверь хижины, в которой обитал патер и его помощник викарий Филиппе, так же прибывший несколько лет назад в Парагвай.

Алькад увидел, что патер молится и побоялся нарушить его общение со Всевышним. Он закрыл дверь, присел на землю в тени деревьев и стал терпеливо ждать. Прошло немало времени, прежде чем, алькад решился снова побеспокоить патера.

– Святой отец… – произнёс он на диалекте тенетехара, схожим с языком гуарани.

Иннокентий уже поднялся с колен и осенил себя крестным знамением.

– Что тебе? Произошло нечто важное?.. – спросил иезуит на местном диалекте, который успел освоить за годы пребывания в Парагвае.

– Да, святой отец. – Уверенно ответил почтенный индеец.

– Говори, я тебя слушаю…

– Из сельвы вышли мои соплеменники… Их немало… Они просят вашей защиты.

Иннокентий побледнел.

– Неужели бандейранты? Здесь?! – негодовал он.

– Нет, святой отец. Они поведали мне историю, о которой знают все тенетехара и камаюра. На здешние селения часто нападает змей Колоканна. Он уводит с собой молодых юношей и девушек.

– И что же никто не оказывает ему сопротивление? – удивился иезуит. – И кто такой этот Колоканна? Неужели тот самый мифический змей, который служит Тамандуаре? – уточнил он, ибо неплохо изучил местную культуру и предания.

– Да, святой отец… Это он. Так что делать с людьми? Их много…

– Наш орден примет их под своё покровительство. Веди несчастных в редукцию. Я сам поговорю с ними и выясню: кто в действительности нападает на селения.

Алькад неодобрительно покачал головой.

– Не тратьте время, святой отец. Нападает змей Колоканна. Сопротивляться ему бесполезно… Он – демон, приходит под покровом ночи и похищает людей. Тот, кому удаётся спастись, видят лишь его огненную пасть и то, как он уходит вверх по течению реки Пилькомайо[125].

Слова алькада заставили Иннокентия задуматься, он решил во чтобы то ни стало прекратить нападки змея или того, кто скрывается под его личиной. Он приказал выставить вооружённые посты вдоль реки, однако Колоканна не появился вновь.

Два последующих года для редукции Санта-Мария выдались спокойными и благодатными. На полях вызревал отменный урожай, часть его отправляли в Новый Свет (орден имел собственные корабли), часть оставляли для внутреннего потребления. Доходы редукций и парагвайского государства иезуитов стремительно росли.

Редукция Санта-Феличе, возглавляемая Антонио Монтойя считалась центром государства. Сам иезуит – фактически его духовным руководителем.

Диего де Торрес и его подопечные, гуарани-католики оставили, наконец, редукцию Хесус, перебравшись в Япейю под «крыло» Петрония де Фальконара. В последнее время здоровье де Торреса ухудшилось, сказались годы полные лишений, трудностей и волнений.

В этот же год скончался Клавдий Аквавива, капитулом был избран новый генерал ордена Муций Вителлески, который затем почти тридцать лет находился у кормила власти.

…Эмиссар Карлос де Сапатега уже оставил мысли противостоять иезуитам и читал донесения соглядаев чисто формально. Ибо они не содержали ничего интересного.

Ансельмо Эрнандес и Риккардо Мендоса, избавившись от соседства с редукциями иезуитов, по-прежнему промышляли добычей рабов и перепродажей их бразильским бандейрантам.

Состояние Мендосы достигло огромных размеров, да и благосостояние его верного помощника могло потягаться с любым родовитым испанским грандом.

Казалось, ничто не может нарушить привычного уклада жизни…

* * *

Осень 1615 года, редукция Санта-Мария

Мальчишки-тенетехара с раннего утра занимались рыбной ловлей на реке Пилькомайо, покуда всё взрослое население трудилось на благо ордена. Зорким глазом в прозрачной воде, на отмели, они выслеживали рыбу, затем ловким привычным движением метали в неё оточенное древко – и почти всегда попадали в цель. В результате их «охоты» набралось с десяток доверху наполненных рыбой корзин, стоявших на берегу. Мальчишки были довольны…

Неожиданно старший из них возопил:

– Смотрите, смотрите! Дерево плывёт по реке! На нём кто-то лежит!

Его сотоварищи встрепенулись, устремив взоры в указанном направлении.

– Точно, там человек… – подтвердил один из мальчишек. – Надо бы ему помочь…

Он махнул рукой, приглашая друзей следовать за ним, и поплыл к дереву. Ещё двое последовали его примеру.

И вот трое мальчишек достигли дерева, на нём действительно лежал бездыханный человек. Они ухватились за сучковатый ствол, и вскоре дерево со своей ношей причалило к берегу.

Старший мальчик осмотрел «утопленника» и деловито произнёс:

– Он ещё жив. Надо бы сообщить патеру. Пусть он решит, что с ним делать. Вы продолжайте ловить рыбу, а я отправлюсь в редукцию.

Мальчишки не возражали, им нравилось заниматься своим делом.

Вскоре явился патер в сопровождении пожилого алькада-тенетехара и альгвазила. Они внимательно осмотрели «находку».

– Судя по одежде и внешности, этот человек не из нашего племени… – изрёк алькад.

Альгвазил кивнул.

– И явно он – не камаюра. Они не носят леопардовые шкуры. Эти животные водятся в Гран-Чако…

– Значит, этот человек с Охотничьей земли? – уточнил патер.

Индейцы кивнули.

– Точно так, святой отец, оттуда…

– И какое же племя там живёт?.. – допытывался патер, внимательно рассматривая незнакомца.

– Это никому неизвестно… – уклончиво ответил алькад. – Тенетехара предпочитают не ходить в Гран-Чако. В здешних лесах достаточно дичи.

Иннокентий понял: алькад что-то знает, но опасается говорить.

– Давайте перенесём нашего найдёныша в редукцию и попробуем привести в чувство. – Предложил патер. – Может, очнувшись, он расскажет нам: откуда родом и как попал сюда.

Иннокентий попытался подхватить незнакомца, но алькад остановил его.

– Святой отец, этого человека не надо нести в редукцию, его лучше бросить обратно в реку! – с жаром воскликнул он.

Иннокентий цепко воззрился на индейца.

– Ты что-то знаешь и не хочешь мне говорить. Учти, обманывая меня, ты обманываешь Иисуса и Деву Марию.

Алькад истово перекрестился.

– Нет, нет, святой отец! Я не хочу обманывать ни вас, ни Всевышнего!

Иннокентий вздохнул.

– Хорошо, тогда говори…

Алькад и альгвазил многозначительно переглянулись.

– Этот человек из Золотого города. Там живёт Тамандуаре… И Колоканна… – произнёс алькад.

Иннокентий удивлённо вскинул брови.

– Ты уверен?

– Да, святой отец. Смотрите…

Он снял с шеи «утопленника» украшение, оно было изготовлено из чистого золота, изображавшего человека, обвитого змеем, и протянул патеру. Тот взял медальон и начал рассматривать с нескрываемым интересом.

– И ты знаешь, где находится этот город? – спросил алькада Иннокентий, поглощённый искусным культовым изображением.

– Нет, святой отец, этого точно не знает никто. Где-то в Гран-Чако… А она огромна…

– И поэтому ты считаешь, что этого человека надо обречь на верную гибель? – спросил патер, наконец, оторвав взор от золотого медальона.

– Да, святой отец. Иначе на редукцию может напасть Колоканна… – резонно заметил алькад.

– Что ж! Пусть только посмеет! У нас есть аркебузы и порох. Нельзя постоянно жить в страхе. Мы уничтожим этого Колоканну, будь он демон или человек.

Алькад и альгвазил снова многозначительно переглянулись.

– Вы вправе решать, что делать, святой отец… – сказал алькад. – Мы отнесём этого человека в редукцию.

* * *

Незнакомец почти неделю прометался в горячке. Однако стараниями викария, освоившего здешние травы, а также старого дряхлого шамана, жившего за пределами редукции и привлечённого ради такого случая, он всё-таки пошёл на поправку.

Словом, медицина в сочетании с древней магией сделали своё дело. Через две недели «найдёныш» смог говорить. Он попытался что-то рассказать викарию, однако, иезуит ничего не понял.

Тогда патер решил пообщаться со своим подопечным, но, увы, тоже безуспешно.

– Он говорит на неизвестном диалекте. Что же делать? – сокрушался Иннокентий.

– Думаю, не грех, если мы снова пригласим шамана. Уж, если он нам не поможет, то вряд ли кто из местных индейцев, переведёт слова таинственного незнакомца. – Посоветовал викарий.

…И вот в хижину вошёл шаман и цепким взором воззрился на найдёныша. Тот сразу понял: кто перед ним и с жаром заговорил, отчаянно жестикулируя.

Шаман внимательно выслушал эмоциональный рассказ, и лишь когда найдёныш умолк, сказал:

– Он говорит на языке богов.

Патер и викарий растерянно переглянулись.

– Ты уверен?.. – с недоверием уточнил патер.

– Да. Боги говорят на языке чачапойя, – подтвердил шаман.

Патер растерялся: откуда шаману известен этот язык? Может он общается на нём со своими богами? Как знать…

– И что же он рассказал тебе? – сгорая от нетерпения, спросил викарий у шамана.

Тот сел посреди хижины, закрыл глаза и вошёл в транс. Иезуиты не посмели беспокоить старика, терпеливо дожидаясь, когда он очнётся.

Прошло не менее часа. Наконец, шаман открыл глаза…

– Я вижу Золотой город, обиталище Тамандуаре. Он уже немолод, неумолимо приближается пора перерождения… Но… – он снова закрыл глаза. Иезуиты слушали шамана, затаив дыхание. – В городе начался мор. Умерло почти всё население… Остались лишь Тамандуаре, Колоканна, несколько телохранителей и верные воины. Еда и вода на исходе… Воины пребывали в страхе перед неизвестностью. И тогда один из воинов решил, что Уркучильай отрёкся от них и совершил побег. Этот воин перед вами. Его зовут Ипанку.

– Уркучильай… – вторил шаману патер. – Верховный прародитель…

– Он самый…

– А Колоканна?! Кто он – человек или чудовище? А может, демон?.. – викарий не устоял перед соблазном узнать правду.

– Колоканна – жрец. Он поклоняется культу крови… А змеем его называют за жестокость и необычную внешность, – ответил шаман и тяжело поднялся с земляного пола хижины. – Это всё, что я могу сказать вам…

– А где находится город? – разом произнесли патер и викарий.

Шаман остановился и немигающим взором впился в иезуитов.

– Если вы отправитесь в Золотой город, то погибните. Жажда золота лишит вас разума, – сказал он и покинул хижину, оставив иезуитов в полном замешательстве.

Остаток дня патер пребывал в смятении. Наконец, он решился написать письмо (а также выполнить эскиз золотого медальона с изображением Тамандуаре и змея Колоканны) Антонио Монтойи и отправить в Санта-Феличе с верным человеком. Путь духовный коадъютор решит: как следует поступить? Отправиться ли на поиски Золотого города? Или навсегда забыть о том, что рассказал чачапойец шаману.

* * *

Антонио Монтойя получил послание своего собрата, когда день уже клонился к вечеру. Он развернул тонкий пергамент, ибо использовать его было куда дешевле, нежели привозную бумагу (её производство коадъютор только налаживал) и углубился в чтение. Затем тщательно изучил эскиз медальона.

Антонио тотчас же вспомнил рассказы Хосе де Акосты о легендарном городе богов, некогда основанном Тамандуаре и описание чаши, добытой в Куэлап из ритуального колодца.

Его охватило неподдельное волнение.

– Неужели я близок к цели?! Где-то в Гран-Чако находится город богов?! Профес де Акоста посвятил исследованиям немало времени и пришёл к выводу, что убежище Тамандуаре находится на землях Парагвая. Он был прав… Почти прав, ибо Гран-Чако, Охотничья земля, формально разделена между Испанией и Португалией. Но, увы, ещё не освоена. Если чачапойец добрался по реке до Санта-Феличе, то город следует искать около её истоков…

Антонио попытался взять себя в руки, подавав охватившее его волнение, и тотчас написал Диего де Торресу письмо, в котором сообщал о последних событиях, городе богов и просил помощи в организации экспедиции. Монтойя был уверен: провинциал не останется равнодушным к письму, ибо сам долгое время изучал предания о легендарном городе.

…Тем временем соглядаи эмиссара не дремали. Один из них прознал про то, что в редукции Санта-Феличе из реки был извлечён некий человек, на груди которого висел медальон из чистого золота. Вероятно, он бежал из легендарного Золотого города богов…

* * *

Карлос де Сапатега внимательно изучил послание соглядая. И понял: наконец-то пробил его час! Если он найдёт Золотой город, то обеспечит своей семье и потомкам роскошную жизнь.

Эмиссар долгие годы провёл в Парагвае. Порой ловил себя на мысли, что тоскует по милой сердцу Испании и мечтает покинуть этот богом забытый край. Да ещё эти иезуиты, добившиеся у Папы подписания буллы, утверждавшей их государственность! Дон Карлос не мог чувтсвовать себя безраздельным хозяином Парагвая и это его угнетало. Да и потом он преступил ту черту, когда всё чаще ощущал, что жаждет покоя. Словом, он решил организовать экспедицию: подняться вверх по реке Парагвай, а затем свернуть на Пилькомайо, один из её притоков. Достичь верховья Пилькомайо и во чтобы то ни стало найти легендарный город, полный золота. Его золота!!!

Организацию экспедиции эмиссар поручил своему старшему сыну Умберто и посоветовал привлечь к сему опасному делу Ансельмо Эрнандеса и его головорезов, которые не устрашились бы самого Дьявола.

Глава 14

Диего де Торрес, как и предполагал Антонио Монтойя, поддержал идею организации экспедиции. Он отправил в Санта-Феличе отряд вооружённых гуарани во главе с Петронием де Фальконарой. Но прежде, он провёл среди индейцев разъяснительную работу: что они, мол, отправляются к истокам Пилькомайо, дабы найти легендарный город Тамандуаре. Им не стоит бояться гнева древних богов, потому как они ныне находятся под защитой Иисуса Христа и Девы Марии. И, если будут исправно молиться и подчиняться Петронию, то с ними ничего не случиться. Но, несмотря на все увещевания провинциала, гуарани покинули Япейю с тяжёлым сердцем. Им вовсе не хотелось воочию столкнуться с Колоканной, пусть тот оказался и не змеем-демоном, как гласили легенды, а всего лишь – жрецом.

Не успели гуарани достичь Санта-Феличе, как из Асунсьона вышли два корабля, переполненные людьми эмиссара, боеприпасами и провиантом. Они двинулись вверх по течению Парагвая, а затем устремились по его притоку Пилькомайо.

…В Санта-Феличе экспедиция Монтойи погрузилась на корабли и отправилась вверх по Пилькомайо, по пути посетив Санта-Марию. Первым делом Иннокентий показал своим собратьям карту, составленную со слов Ипанку, которая должна была привести экспедицию к городу богов. Иезуиты внимательно изучили её.

Затем они воочию захотели увидеть обитателя таинственного города. Перед ними предстал Ипанку, высокий хорошо сложенный человек, тело которого говорило о физической силе и ловкости. Чачапойец выглядел несколько необычно. Он отнюдь не походил на малорослого коренастого гуарани с раскосыми глазами и выступающими скулами.

В чачапойце, безусловно, улавливалась благородная кровь инков, считавшихся потомками богов. Он походил на европейца, о чём свидетельствовали тёмно-русые волосы, серо-голубые глаза и достаточно светлая кожа.

Монтойя и Петроний с нескрываемым интересом изучали Ипанку. Тот в свою очередь – визитёров. Мужчины стояли друг напротив друга достаточно длительное время, прежде чем, Ипанку заговорил. Иезуиты, увы, не поняли ни слова.

Иннокентий поспешил отправить викария за шаманом, тот не скрывая раздражения, всё же явился. Войдя в хижину, он смерил придирчивым взором иезуитов.

– Переведи мне слова чачапойца, – попросил Монтойя.

Шаман кивнул.

– Это можно…

Ипанку при виде шамана, своего толмача поневоле, снова заговорил.

– Вы намереваетесь отправиться в Золотой город. Я вижу… – переводил шаман. – Пусть мои соплеменники погибли от неизвестной болезни, Тамандуаре ещё в силе защитить своё обиталище. Колоканна жесток и кровожаден, он убьёт любого, кто осмелиться войти в город. Сразить Змея нельзя, любая рана заживает на нём божественным образом…

Антонио и Петроний многозначительно переглянулись.

– Я слышал, что инки слыли прекрасными целителями, но вряд ли настолько… – произнёс Монтойя.

Иннокентий пожал плечами, возвёл взор к небу и осенил себя крестным знамением.

– Да поможет нам Господь… Сначала я думал, что этот Колоканна – исчадие Ада. Но затем уверовал, что он – жрец. А значит – человек. Стало быть, его можно убить, ибо ещё ни один из людей, пусть даже индейцев, не обрёл бессмертие… – высказался он.

– Наша экспедиция отлично вооружена. Помимо отряда аркебузиров, мы располагаем лёгкими переносными кулевринами[126]. Посмотрим, как Тамандуаре и Колоканна смогут противостоять нам… – высказался решительно настроенный Петроний.

Шаман перевёл его слова Ипанку. Чачапоец лишь рассмеялся и снова заговорил.

– Я не всё рассказал вам… – перевёл шаман. – Я бежал из города не только потому, что в нём свирепствовал мор, но и потому, что боялся быть принесённым в жертву Верховному богу… Захватывать юношей и девушек тенетехара и камаюра становилось всё труднее, они укрывались за высокими стенами ваших крепостей. Колоканна приказал обезглавливать обитателей города, но их с каждым днём становилось всё меньше… Он постоянно жаждал крови…

– Похоже, этот Змей – вампир, – предположил Петроний. – Может, нам стоило запастись серебряными пулями.

Монтойя кивнул.

– Это не будет лишним, – согласился он с Фальконара и обратился к Иннокентию: – Соберите всё серебро, имеющиеся в редукции. Разумеется, кроме предметов религиозного культа и прикажите отлить пули для ружей.

Патер удалился, дабы исполнить приказание коадъютора.

Внезапно Антонио вспомнил видение, посетившее его в сельве, когда он и его паства спасались бегством от португальцев. Он отчётливо увидел человека, внешне похожего на змея, а затем в его ушах раздались восклицания:

– Уркучильай! Уркучильай!

Затем перед глазами всплыла чаша, наполненная кровью жертвы и хрустальный череп…

– Тамандуаре и Колоканна приносили жертвы, наполняли кровью сосуд и опускали в него хрустальный череп… Не так ли? – обратился Монтойя к чачапойцу и сделал шаману знак, дабы тот переводил.

Шаман застыл в безмолвии.

– Почему ты не переводишь? – удивился иезуит.

– Откуда тебе известно о черепе?.. – едва слышно спросил шаман.

– Мне было видение… – признался Монтойя.

Шаман закрыл глаза, долго что-то бормотал себе под нос, а затем отчётливо произнёс:

– Иди в город смело… Но опасайся человека с изображением крылатой змеи… Змеи уничтожат друг друга… Ты же обретёшь бесценный дар…

Шаман умолк и покинул хижины. Иезуиты не осмелились удерживать его.

– Прорицание?! – недоумевал Петроний. – Но что оно значит?

– Не знаю… – признался Антонио. – Завтра грузимся на корабли и идём к устью Пилькомайо. На всё воля Господа…

* * *

Тартаны[127] иезуитов поднялись вверх по течению реки, насколько это было возможно, экспедиция начала высадку на берег, а затем – разгрузку провианта, пороха и оружия. День клонился к вечеру, когда два небольших корабля слегка покачивались в небольшой бухточке, сокрытые бурной растительностью.

Неожиданно на реке появилась шебека[128]. Марко, альгвазил и помощник Антонио Монтойи, отчётливо разглядел виверну, крылатого змея, украшавшего нос корабля, и тотчас доложил об этом иезуитам.

Антонио Петроний, затаившись за пышной растительностью, в подзорную трубу наблюдали за шебекой. Она не могла подойти ближе, ибо река около устья сильно мелела, и крупное судно попросту могло сесть на мель.

– Точно, нос в виде виверны… И как только Марко разглядел её?.. – сказал Антонио, прильнув к подзорной трубе. – Не этой ли змеи мне следует опасаться?.. А, как ты думаешь, Петроний?.. – обратился он к своему собрату.

– Всё возможно… Они нас заметили?

– Вряд ли… Но вот экипированы незваные гости на славу, словно собрались в дальний поход. – Заметил Антонио. – И что им здесь понадобилось?..

Петроний тяжело вздохнул.

– Думаю, то же, что и нам.

– Золотой город? – удивился Антонио. – Откуда они о нём узнали?

– Я уверен – это люди Сапатеги. У него везде шпионы…

– Не подозреваешь ли кого-то из наших братьев? – насторожился Антонио.

– Нет. – Уверенно ответил Петроний. – Но помимо них есть алькады, альгвазилы и коррехидоры из местного населения. Увы, многих индейцев звон золотых монет привлекает куда сильнее, чем искренняя вера в Господа…

– Предательство… Сейчас не время выявлять шпиона. Лучше подготовиться к встрече с непрошенными гостями.

– А, если окружить их, пока они заняты разгрузкой?.. – предложил Петроний.

– И что потом?

– Предложить совместными усилиями добраться до Золотого города.

От удивления брови Антонио поползли вверх.

– Идея хорошая, особенно, если учитывать сложившуюся ситуацию. Вряд ли наши конкуренты решаться на стычку, тем более мы вооружены ничуть не хуже. Не будем терять время.

* * *

Умберто де Сапатега, стоя на капитанском мостике, чётко отдавал приказы. Матросы спустили на воду шлюпки и начали грузить поклажу.

В это время отряд аркебузиров-индейцев, возглавляемый иезуитами, приблизились к тому месту, где причалила шебека, и затаился в сельве, почти подступавшей к воде.

Выбрав удобный момент, иезуиты и, вооружённые аркебузами индейцы, появились из своего укрытия.

– Ещё одно движение, и я прикажу открыть огонь! – ледяным тоном произнёс Монтойя.

Люди эмиссара замерли в недоумении. Один из них машинально потянулся за мечом. В этот момент грянул выстрел – пуля попала в ногу испанца. Он вскрикнул от боли и упал на землю.

– Ублюдки! Будьте вы прокляты! – возопил раненый.

– Я же предупреждал, – хладнокровно продолжил иезуит. – Советую всем сохранять благоразумие. Не заставляйте меня совершить непоправимый грех.

Испанцы осклабились.

– Иезуитам Господь на небесах всё спишет! – язвительно заметил один из кабальеро, Ансельмо Эрнандес. – У вас везде свои люди!

Антонио и Петроний переглянулись, но решили воздержаться от теологических споров.

– Мы намерены поговорить с вашим командиром. – Потребовали иезуиты тоном, не терпящим возражений.

– Дон Умберто де Сапатега – ещё на корабле, – ответил словоохотливый кабальеро и добавил с издёвкой: – Придётся подождать, монсеньор!

Монтойя пропустил «монсеньора» мимо ушей, не намереваясь нагнетать и так не простую обстановку.

Тем временем дон Умберто, не покидая своего «поста», заметил, что на берегу происходит нечто странное. Он с остатками команды поспешил покинуть шебеку и прийти на помощь своим людям.

Не успела его шлюпка причалить к берегу, как её окружили вооружённые до зубов индейцы. Двое из них, самые крепкие, для устрашения держали ручные кулеврины, страшное оружие в пешем бою.

Однако старший сын эмиссара был отнюдь не робкого десятка. Он ловко покинул шлюпку, подошёл к иезуитам, безошибочно определив в них предводителей столь неожиданного нападения. Иезуиты обратили внимание на крылатого змея, подобно тому, который украшал нос шебеки, на сей раз – на добротном нагруднике испанца. И вспомнили пророчество шамана…

– Я – Умберто де Сапатега! – гордо произнёс гранд. – Вам дорого обойдётся подобная выходка!

Тут Петроний не выдержал:

– Неужели?! Разве вам неизвестно, что специальной буллой понтифика все эти земли, – он сделал жест рукой, указывая на окрестности, – принадлежат ордену иезуитов, стало быть, святой церкви. Вы же вторглись в границы нашего государства. И мы имеем право защищать свой суверенитет.

Дон Умберто смутился, не ожидая от монахов подобной прыти. Однако быстро нашёлся, что ответить.

– Неужели вы решитесь на убийство своих соотечественников? – обратился он к Антонио.

– Если того потребуют обстоятельства, то – да! – решительно произнёс иезуит и отдал приказ на языке тенетехара.

Один из индейцев, сжимавший кулеврину, приблизился к испанцам почти вплотную. Сапатега отпрянул.

– Вы с ума сошли! – возопил он. Его помощники попытались воспользоваться аркебузами, но индейцы опередили их – грянули выстрелы. Слава богу, что пули не попали в цель.

Умберто де Сапатега побледнел. Он понимал: иезуиты не станут шутить и хладнокровно расправятся с его экспедицией. И тогда – прощай золото и Испания. А Умберто так хотелось прикупить дом в центре Мадрида… и, наконец, убраться из этих проклятых тропиков.

– Что вы хотите?.. – сдавленным голосом произнёс команданте Сапатега. – Чтобы я приказал своим людям погрузиться обратно на корабль?

Монтойя покачал головой.

– Это как вам будет угодно, сударь. Но я могу предложить вам нечто другое…

Сапатега, как за спасительную нить, ухватился за слова иезуита.

– Говорите!

– Вы намерены добраться до Золотого города? Не так ли?

Сапатега лишь утвердительно кивнул. Тем временем Монтойя продолжил:

– Предлагаю вам совместную миссию. Ваши люди отлично вооружены и обучены, мои тоже. Кто знает, что ожидает нас с таинственном городе… Говорят, там обитает кровожадный змея Колоканна. И я не уверен, что сие существо – человек.

Дон Умберто задумался.

– Хорошо, мы выступим совместными силами. Но прежде, мы должны достичь договорённостей.

– Разумеется, – с живостью согласился Монтойя. – По нашим сведениям город полон золота. Думаю, его хватит всем… Добычу – пополам! Как вам такое условие?

– Я его принимаю. – Ответил Умберто. – Даю слово, гранда.

– Но… – неожиданно вмешался Петроний.

Сапатега напрягся.

– Что ещё одно условие?

– Да. Всё необычное, что ваши люди найдут в городе, они должны передать нам. Не безвозмездно, разумеется.

Дон Умберто задумался. Он понимал: в городе есть не только золото, но и нечто, чем жаждут завладеть иезуиты. А нужно ли ему это «нечто»? Что вообще может быть лучше золота?! Только золото! Много золота!!! И он согласился…

Глава 15

Предстоящую ночь Сапатега и Монтойя решили провести в одном шатре, дабы показать испанцам и индейцам, что они не намереваются нарушать достигнутых договорённостей.

Иезуит и гранд отужинали по-походному и без лишних слов легли спать. Каждому из них было о чём подумать.

«Чёртовы монахи… И здесь обошли… – металось в голове гранда, когда тот уже засыпал. – Впрочем, всё в руках Господа… Может и к лучшему, что мы отправимся в город вместе… Вероятно, иезуиты знают то, чего не знаю я…»

«Крылатый змей на доспехе Сапатеги… – думал Антонио. – Уж не его ли я должен опасаться?.. Шаман сказал, что змеи поглотят друг друга… Или что-то в этом роде… Не помню точно… Значит, как говорят индейцы, моя встреча с Умберто де Сапатегой была предначертана, к ней привела нить судьбы…»

Ранним утром, когда сельва ещё дышала влагой, горнист-испанец протрубил сбор. Лагерь ожил… Через час объединенная экспедиция отправилась в путь, ориентируясь по карте Иннокентия, патера Санта-Марии, начертанной им со слов Ипанку.

Умберто де Сапатега, умерив свою гордыню, прислушивался к словам иезуитам на протяжении всего пути, тем более именно они располагали относительно точной картой. Гранд во чтобы то ни стало хотел достичь вожделенного города и вернуться в Асунсьон на шебеке, доверху гружёной золотом. И он убил бы всякого, кто вознамерится помешать его цели, пусть даже демона-змея Колоканну. Тем более, как он выяснил: предприимчивые иезуиты запаслись серебряными пулями, ибо с их слов змей питался кровью и мог быть вампиром.

Испанцы с презрением относились к индейцам, особенно преуспели matones Эрнандеса, отпуская в их адрес постоянные насмешки и едкие замечания, однако, в открытый конфликт вступать опасались, не сомневаясь, что те дадут достойный отпор. И это обстоятельство раздражало наёмников ещё больше, особенно Ансельмо Эрнандеса. Но, внимая приказу команданте, matones старались сдерживать свои эмоции, предпочитая думать о том, что ещё немного – и они станут богатыми людьми.

Солнце стояло в зените, когда экспедиция вышла из сельвы и перед ней раскинулась Гран-Чако, Охотничья земля. Сапатега и Монтойя отдали приказ немного отдохнуть, утолить жажду и – снова в путь. Ещё немного и они достигнут города. А что их там ждёт – неизвестно…

И вот в отблесках солнечных лучей перед взором испанцев и индейцев появился Золотой город. Испанцев охватила жажда поживы, ибо невооружённым взором было видно, что стены и ворота украшены золотом. Индейцы же, несмотря на то, что стали католиками, – священный трепет, ибо в душе всё равно верили в древних богов.

С первого взгляда город казался незащищённым. Но иезуиты решили, что это лишь видимость. Умберто поддержал их: а вдруг его обитатели заманивают их в ловушку?

Посовещавшись, иезуиты и испанцы решили отправить совместный отряд разведчиков. В него вошли: Марко, альгвазил и помощник Монтойи, кабальеро Ансельмо Эрнандес, два коренастых недюжинной силы и ловкости индейца-тенетехара (у которых Колоканна когда-то похитил родственников) и два испанских matones.

Для пущей важности, Монтойя призвал их поклясться перед лицом Господа, что они будут действовать слаженно и не предадут друг друга в трудную минуту. Альгвазил и индейцы тотчас осенили себя крестным знамением и принесли клятву. Испанцы же медлили…

Пришлось вмешаться дону Умберто. Он убедил matones и их предводителя: золото важнее всего и того стоит, чтобы отправиться в разведку вместе с индейцами. На всё, как говорится, воля Господа. Matones вняли словам Сапатеги: осенили себя крестным знамением, произнесли слова клятвы, а затем выступили из временного лагеря в направлении города.

Перед передовым отрядом раскинулась бесконечная равнина-кампос с редкими островками деревьев и кустарников. Задача предстояла не из лёгких: под покровом одной лишь травы, благо, что она была высокой, добраться до города, а если возможно, то и проникнуть в него.

Разведчики двигались короткими перебежками, приседая на корточки, дабы не быть замеченными с крепостных стен. Вдали они заметили домашних животных: козы, овцы и несколько коров паслись вперемешку и издавали отчаянные звуки.

– Скотину давно не доили… – заметил Марко.

– Значит, некому… В городе одни трупы… – вторил ему Эрнандес. – Что ж это облегчит нашу задачу.

Марко скептически усмехнулся и произнёс:

– Всё равно, осторожность не будет излишней…

– Согласен… – прошептал Эрнандес и подал знак своим сподручным, они двинулись вперёд. Марко и индейцы – за ними.

По мере приближения к городу усиливался неприятный запах.

– Запах смерти, – безошибочно констатировал Марко. – Вероятно, обитатели города вырыли яму неподалёку и сбрасывали в неё трупы своих соплеменников.

Эрнандес поморщился.

Отряд короткими перебежками снова двинулся к цели. И вот до города оставалось не более десяти пасов[129], как запах гниющей плоти резко усилился, затем метнулась прочь небольшая стая стервятников.

Марко и Ансельмо переглянулись. Даже вожделенное золото, блестевшее на сторожевых башнях и воротах в этот момент особенно ярко, осталось без должного внимания.

– Трупы? – вопрошал испанец.

– Или раненые… – ответил креол.

После короткого обмена мнениями, они двинулись вперёд. Перед ними открылась малопривлекательная картина…

В былые времена, до того, как чачапойцев поразила эпидемия неизвестной болезни, город окружали многочисленные схроны, в которых прятались часовые, а затем в случае необходимости появлялись из-под земли перед неприятелем, сражая его бронзовым кинжалом или коротким копьём.

Теперь же схроны были открыты, из подле них лежали трупы, уже тронутые тлением, обглоданные животными и стервятниками. Эрнандес сплюнул от отвращения и, прикрываясь щитом со стороны крепостной стены, направился к воротам. Его мера предосторожности оказалась не излишней, ибо с надвратной башни на него обрушился град стрел.

– Чёртово отродье! – возопил он, машинально хватаясь за предплечье, которое поразила стрела.

– Уходим! – скомандовал Марко своим людям.

Испанцы хотели прийти на помощь кабальеро, но он со всей прыти бросился прочь от крепостной стены. Переместившись на безопасное расстояние, отряд опустился на землю и перевёл дух.

Эрнандес держался здоровой рукой за стрелу, торчавшую из левого предплечья. Один из его сподручных ловко вытащил стрелу и зажал рану.

– До лагеря дотяну… – произнёс Ансельмо, морщась от боли.

Вскоре отряд достиг лагеря. Лекарь, которого предусмотрительно прихватил с собой дон Умберто оказал помощь Эрнандесу, рана была лёгкой.

Марко же отчитался перед Сапатегой и Монтойя о вылазке.

– Домашние животные пасутся без присмотра. Коз и коров явно не доили. Город окружают трупы дозорных. Однако ворота охраняются, тому свидетельство – рана сеньора Эрнандеса.

Выслушав альгвазила, Сапатега, Эрнандес и иезуиты держали военный совет. Они решили незамедлительно двинуться к городу, выбить ворота бефроем, затем прочесать все дома, дабы сломить сопротивление последних обитателей города. И уж после приступить к разграблению. Этого момента дон Умберто и испанцы ждали с всевозрастающим нетерпением.

И вот экспедиция приблизилась к городу. Дон Умберто с вожделением взирал на золотую отделку ворот и башен, мысленно подсчитывая предстоящие барыши. Наконец, он отдал приказ:

– Готовьте бефрой! На штурм!

Пехотинцы, прикрывая артификсов[130], щитами, слаженно двигались рядом с таранным приспособлением. На них с крепостной стены летели стрелы. В это время аркебузиры метким огнём «снимали» защитников города и вскоре поток стрел иссяк. Артификсы могли беспрепятственно делать своё дело.

После десятого удара бефроя ворота не выдержали и рухнули. Поток захватчиков, возглавляемых Сапатегой и Эрнандесом, устремился в город. Иезуиты, напротив, не стали торопиться.

Монтойя пытливым взором обвел вооружённую до зубов паству и произнёс:

– Ступайте в город смело! Если на вас нападут, защищайтесь, ибо убийство врага – не грех. Золото, найденное в городе, несите на центральную площадь и сдавайте Марко. На всё воля Господа нашего Иисуса Христа! – иезуит перекрестился, индейцы гуарани и тенетехара последовали его примеру. Однако, в душе каждого из них жил страх – вторгнуться в легендарный город богов! Никто из их предков не осмелился бы на такое святотатство! А они, уверовавшие в Иисуса, стоят здесь, сжимая в руках смертоносное оружие, готовые грабить и убивать…

…Перед испанцами окрылись безлюдные улицы города. Подле каменных домов кое-где виднелись трупы женщин и детей. Испанцы врывались в дома, оказывать сопротивление было некому. Они перетрясали весь найденный скарб и забирали всё ценное: золотые украшения и ритуальные чаши, бронзовые кинжалы, украшенные искусной резьбой.

Matones под предводительством Эрнандеса забрались на башни и сдирали с них куски золота. В городе царил разор и суматоха, слышалась то ругань, то восторженные возгласы – верные спутники безнаказанного грабежа.

Иезуиты в сопровождении небольшого отряда устремились в храм, представлявший собой высокую многоступенчатую пирамиду. Его вход украшала золотая фигура Тамандуаре, ноги которого обвивал змей Колоканна. Испанцы пытались сбить её с пьедестала.

В храме уже царил полный разор. Дон Умберто отдавал короткие команды по поводу того, что брать и куда нести добычу.

– Дон Сапатега, – обратился к нему Монтойя, – хочу напомнить вам о нашей договорённости.

Умберто неохотно оторвал взор от ритуальной чаши и воззрился на иезуита.

– Я помню о ней, святой отец… – раздражённо буркнул он, сожалея, что не может прикончить монаха прямо сейчас – осложнений со святой церковью ему не хотелось.

Внимание Монтойи привлёк деревянный трон, отделанный золотыми бляхами, над ним на каменной стене висела бронзовая маска, изображавшая змея с высунутым, острым как копьё языком.

Иезуит невольно потянулся к маске и снял её со стены. Невольно она всколыхнула воспоминания видения, посетившего его в сельве много лет назад.

– Змей Колоканна… – задумчиво произнёс он.

В это время, покуда Антонио предавался созерцанию ритуального предмета, Петроний не желал отставать от людей Сапатеги и также отдавал распоряжения индейцам по поводу золотых предметов, находившихся в храмовом помещении.

Наконец, в зале не осталось ни единого грано[131] золота.

– Обыщите весь храм! – приказал Умберто своим людям. – Наверняка, есть и другие помещения.

Испанцы ринулись исполнять приказ своего команданте и вскоре обнаружили каменную лестницу, ведущую вниз.

Дон Умберто приказал зажечь факелы и в окружении солдат спустился по ней, надеясь, что найдена храмовая сокровищница. И он не ошибся. Перед алчным взором испанцев стояли открытые сундуки, полные украшений, сосудов, чаш, кинжалов, золотых пластин и ритуальных масок – всё из чистого золота.

Сапатега, не удержавшись, издал победный рёв и бросился к ближайшему открытому сундуку, дабы прикоснуться к добыче. В этот момент в сокровищницу спустился Монтойя в сопровождении нескольких индейцев-тенетехара.

– Моё! Всё моё! – обезумев от вида золота, возопил Умберто. – Проклятые монахи! Вы ничего не получите! Эта сокровищница станет вашей могилой!

Сапатега схватил ритуальную маску и прикрыл ею лицо. Антонио показалось, что перед ним – сам демон из преисподней.

Слова команданте послужили сигналом для его солдат. Те набросились на иезуита и индейцев. Однако, тенетехара не растерялись и, прикрыв собою патера, дали достойный отпор.

Опомнившись от потрясения, Антонио намеревался призвать испанских солдат к благоразумию, но не успел… Одна из стен разверзлась, из темноты появился жрец Колоканна (его лицо скрывала золотая маска змея) в окружении небольшого отряда высоких светловолосых воинов, облачённых в шкуры леопарда. Каждый из них сжимал в руке длинный бронзовый нож с массивной гардой[132]. Они тотчас набросились на испанцев. Опешившие от неожиданности испанцы, на мгновение растерялись.

Однако дон Умберто обнажил меч и ринулся на жреца.

– Подохни! – возопил он. – Золото моё!

Жрец рассмеялся демоническим смехом. Антонио ощутил, как внутри него всё похолодело. Неожиданно он отчётливо вспомнил слова шамана: «Иди в город смело… Но опасайся человека с изображением крылатой змеи… Змеи уничтожат друг друга… Ты же обретёшь бесценный дар…»

Ещё мгновение Антонио наблюдал, как сражаются два змея, Колоканна и Умберто, затем попятился к стене, дабы не быть задетым в пылу сражения. Он почувствовал, как чьи-то сильные руки сдавали ему горло.

Сознание иезуита помутилось…

* * *

Антонио открыл глаза и огляделся. Он лежал на плоском жертвенном камне. Вокруг него царил полумрак. Лишь в отдалении, в узком коридоре горели факелы.

Не раздумывая, он поднялся со своего «ложа» и невольно почувствовал чьё-то присутствие. Ведь кто-то принёс его сюда…

– Кто здесь? Выходи! Будь ты человек или исчадие Ада! – решительно произнёс монах, сожалея, что безоружен.

Из темноты показался пожилой, но ещё крепкий мужчина.

– Я никогда не был исчадием вашего Ада, – произнёс он по-португальски. – Моё имя Тамандуаре. Может быть, ты слышал обо мне?

У Антонио перехватило дыхание: перед ним стоял старик и называл себя Тамандуаре. Почему он должен ему верить?

Индеец, словно прочитав мысли, иезуита произнёс:

– Ты сомневаешься в моих словах?

– Да… – выдавил из себя монах и, уже осмелев, добавил: – Почему ты говоришь на португальском?

– Много лет назад мои люди захватили в плен некоего Альвареша Кабрала и его секретаря. Сначала португальцы обучили меня своему языку, рассказали о своей религии, потом далёкой стране, откуда они пришли, дабы завоевать здешние земли. Затем Колоканна принёс их в жертву…

– Меня ты тоже принесёшь в жертву? – спросил иезуит.

– Нет, тебе уготована другая участь. Вот смотри…

Тамандуаре держал в руках золотой ларец. Он поставил его на жертвенный камень, открыл и извлёк … хрустальный череп, точно такой же, как в видении Антонио.

– Это дар прародителя Уркучильая. – Пояснил Тамандуаре. – Он дарит бессмертие. Но я не смог им распорядиться разумно. Вся моя долгая жизнь – это борьба за власть, убийства и кровь. Теперь я стар… Мой город погиб… Иногда мне кажется, что это Уркучильай покарал меня… Настало время перерождения физического и духовного.

Слова, сказанные богом-человеком не оставили иезуита равнодушным, но в то же время заставили насторожиться.

– А зачем тебе нужен я? – вкрадчиво поинтересовался Антонио.

– Ты станешь Тамандуаре.

– Но я не хочу! У меня своя жизнь! – с жаром воскликнул Антонио.

– Боюсь, у тебя нет выбора. Только после ритуала Перерождения ты сможешь выбраться отсюда, иначе мы умрём вместе от голода и жажды.

Иезуит, ища спасения, метнулся в узкий коридор, но, увы, он привёл его в тупик. Антонио прильнул в каменной стене и разрыдался.

– Зачем?.. Зачем ты, о Господи, ниспослал, сие испытание? – вопрошал он. – Я всегда верно служил тебе… Неужели мне суждено умереть здесь вместе с обезумевшим стариком, считающим себя Тамандуаре?.. – Отчаяние Антонио было велико. Перед его глазами мгновенно промелькнула вся его жизнь. – Права была моя матушка, когда опасалась за меня. Лучше бы я пошёл по стопам отца и стал альгвазилом… – сокрушался он.

– Пора! – раздалось за спиной монаха. – Мы лишь теряем драгоценное время. – Индеец приблизился к Антонио и дотронулся до его плеча. – Не бойся, ритуал не займёт много времени. Обещай, что ты отправишься к Килиан, она поможет тебе совладать с моими пороками…

Антонио, не вникая в слова индейца, машинально ответил:

– Обещаю. Только я не знаю, как найти её…

– Нить судьбы приведёт тебя к ней. – Ответил Тамандуаре. – Идём…

Он подвёл Антонио к жертвенному камню. Монах машинально взглянул на череп и… неожиданно испытал непреодолимое желание взять его в руки.

Глава 16

Невидимая волна, подхватила и закружила Антонио (те же ощущения описал монах Оканья в своём дневнике). Он летел через чёрную бездну, наконец, впереди забрезжил свет…

Антонио увидел Куэлап. Хотя монах никогда не был в этом городе, однако сомнений не испытывал: он находится в Куэлапе – городе, где правил Паи Суме. Он стал потусторонним наблюдателем событий, произошедших много веков назад.

…Паи Суме лежал на смертном одре. Рядом с ним стоял Тупи.

– Целители утверждают, что ваша душа[133] отравлена. – Уверенно говорил Тупи. – Увы, но они не могут найти противоядие… У меня есть подозрение…

Паи Суме едва смог оторвать правую руку от ложа.

– Говори…

– Боюсь прогневать вас, отец. Ибо вы всегда благоволили к Тамандуаре. Он считается вашим любимчиком. Не скрою, это вызывает раздражение многих знатных чачапойцев.

– Ты слишком многословен… – прошептал властитель Куэлапа.

– Простите меня, отец… Я подозреваю, что Тамандуаре жаждет вашей смерти, дабы самому править Куэлапом и землями чачапойя. Сколько раз вы предлагали ему те или иные владения?! Одни для него были не достаточно хороши, другие – слишком малы! Вот он и решился на преступление! – с жаром говорил Тупи.

– Не может быть… Я никогда не поверю… – прошептал умирающий властитель.

– Тогда я приглашу к вашему ложу некоего шамана, который помог Тамандуаре изготовить смертельное зелье. Он во всём признался… Под пытками устоять не возможно.

– Приведите его… – приказал Паи Суме.

Вскоре перед ним предстал растерзанный шаман. Он признался, что вступил в сговор с Тамандуаре, который жаждал всей полноты власти.

– Устранив вас, отец, мой братец непременно принялся бы за меня…

Слёзы наполнили глаза старика. Он попытался приподняться. Старший сын бросился к нему на помощь.

– Схватить его… Пытать его… – с трудом произнёс старый правитель.

Тупи только и ждал этого приказа. Он тотчас в окружении воинов направился разыскивать брата. Тот же в компании друзей развлекался стрельбой из лука, ни о чём не подозревая.

– …О, мой господин! – возопил старый слуга и бросился в ноги Тамандуаре.

– Что с тобой? – удивился тот.

– Тупи затевает страшное коварство! Он обвиняет вас в болезни нашего правителя. Паи Суме приказал схватить вас и подвергнуть пыткам.

Кровь бросилась в голову Тамандуаре.

– Ты лжёшь! Кто подослал тебя?! – молодой человек схватил слугу и чуть не задушил его. Однако на помощь несчастному подоспели друзья Тамандуаре.

– Клянусь нашим прародителем… Я говорю правду… Они того гляди будут здесь… – прохрипел слуга.

– Они? – удивился Тамандуаре.

– Ваш брат и отряд воинов…

– Что ж я убью их всех! – возопил Тамандуаре. – Вы со мной? – обратился он к друзьям.

Все как один, молодые чачапойцы, приняли сторону своего господина.

И вот появился вооружённый отряд под предводительством Тупи.

– Паи Суме, наш отец и великий правитель Куэлапа, приказывает тебе явиться! – громогласно объявил Тупи. – В противном случае, ты умрёшь!

Численное преимущество было явно на стороне старшего брата. Тамандуаре, поразмыслив, решил, что сопротивление приведёт не только к его смерти, но и смерти верных друзей. Явившись же во дворец, он попробует убедить отца, что не имеет отношения к сразившему его недугу. И уж тем более, никогда не желал смерти родителю.

– Что ж, я готов следовать за тобой, Тупи, и предстать перед отцом.

Однако умирающий правитель Куэлапа не внял словам своего младшего сына и приказал бросить его в подземелье. А знатных мужей, сочувствующих Тамандуаре изгнать из земли чачапойя.

Тамандуаре потерял счёт дням и ночам. За это время он о многом передумал. И решил, если он чудом останется жив, то обязательно поквитается со старшим братом, которому было мало земли гуарани, он ещё мечтал заполучить и земли чачапойя.

Судьба оказалась благосклонна к Тамандуаре. Его отец умер, старший брат отдал отцу должные почести, из его тела сделали мумию, зашили в мешок и поместили в ритуальный колодец храма Мёртвых. Поэтому о Тамандуаре на время забыли…

Не успел Тупи завершить надлежащие ритуальные обряды, как пришло известие: на западные рубежи напали многочисленные племена абирон[134]. Новый правитель Куэлапа спешно отбыл в военный поход.

Воспользовавшись ситуацией, изгнанники, друзья Тамандуаре вернулись и освободили его из заточения. Возглавлял их некто Колоканна.

Так Тамандуаре заполучил трон Куэлапа, а Колоканна стал Верховным жрецом. Однако их правление продлилось недолго. Тупи, разбив абиронов, вернулся и узнал, что власть узурпировал его ненавистный младший братец.

Тамандуаре с соратниками заперся в городе. Тупи окружил его и решил взять измором, потому как остатки войска и так были измотаны сражениями. Однако узурпация власти и предательство во все времена слыли неразлучными компаньонками.

Тамандуаре предали, ворота города были отворены. Тупи ворвался в Куэлап лишь с одной мыслью: убить брата! Но тот успел бежать вместе с Колоканной и бесценным даром Уркучильая, хрустальным черепом.

…Антонио видел скитания беглецов, они длились долгие годы. Наконец, Тамандуаре и Колоканна добрались до Пайтити, уже в те времена слывшего богатейшим и могущественным городом.

Скитальцы появились в Пайтити в тот самый момент, когда скончался его правитель. У того же осталось три сына от разных жён и формально каждый из них имел право на трон. В городе-государстве, насчитывавшем почти двадцать тысяч жителей, царил хаос. На улицах и центральной площади происходили постоянные стычки претендентов на трон. Население города разделилось на партии, по числу братьев покойного правителя.

Старший из них предпринял отчаянную попытку захватить храм Солнца, провозгласить себя Верховным жрецом, а затем – и правителем. Однако его сводные братья неожиданно объединились и осадили храм, словно тот был простой крепостью. Без пищи и воды узурпатор продержался недолго. Вскоре его прилюдно обезглавили.

На появившихся в городе чужаков никто не обратил внимания. Хитрый Колоканна понял: это его шанс возвысится. Он предложил двум оставшимся в живых претендентам компромисс: он, мол, станет Верховный жрецом, потому как человек пришлый; в городе, наконец, воцарится порядок, а уж кто станет правителем – пусть решит честный поединок.

Наследники рассмеялись прямо в лицо Колоканне. Тот же не растерялся. Он сказал, что владеет неким магическим предметом, даром богов и готов продемонстрировать его действие во время жертвоприношения.

Те удивились, затем насторожились. Но, посовещавшись, решили: пусть чужак продемонстрирует свои способности. Хуже от этого никому не станет.

Колоканна рассказал Тамандуаре о своей встрече с наследниками. Бывшего правителя Куэлапа охватило смятение: можно ли в столь корыстных целях использовать дар прародителя? Но Колоканна заверил своего господина и наперсника, что их ожидает удача и вскоре они будут править Пайтити. Тамандуаре уступил…

…Антонио увидел площадь, заполненную людьми. Перед ним разворачивались события, похожие на те, что были ему в видении.

Наследники правителя, поражённые магическим действом, продемонстрированным чужаками, поняли: они допустили непростительную ошибку, и власть для них потеряна навсегда.

Горожане изгнали несговорчивых братьев из города, Колоканну провозгласили жрецом, а Тамандуаре – своим правителем. Теперь каждые десять дней Верховный жрец Колоканна совершал жертвоприношения в храме Солнца, дабы задобрить могущественного бога Уркучильая. Жреца вовсе не смущало, что ему приходилось пить кровь приносимых жертв. Однако Тамандуаре, также участвовавший в ритуальных действах, старался лишь создавать видимость, что вкушает «божественный напиток».

Колоканна, поддерживаемый ритуальной кровью, почти не старел. Жители Пайтити уверовали в его божественность и поклонялись ему с большим пылом, чем Тамандуаре. Новый правитель города всё чаще стал задумываться: а не сменить ли ему жреца?..

К тому времени сыну Колоканны исполнилось двадцать пять лет. Он завидовал положению отца и вожделел занять его место. Тамандуаре решил этим воспользоваться. Он подговорил молодого мужчину убить своего отца, наградой же тому станет – священная маска змея, которую надевал Верховный жрец во время ритуалов, и олицетворяющая его божественную власть.

На Верховного жреца напали трое наёмных убийц, подосланных сыном. Жрец свободно передвигался по городу, ничего не опасаясь, ибо горожане считали его почти божеством. Воспользовавшись моментом, наёмники убили слуг, сопровождавших жреца и нанесли тому почти одновременно три смертельных удара кинжалами. К их вящему удивлению, жрец продолжал сопротивляться, жизненная сила не желала покидать его тело. Это продолжалось до тех пор, пока один из наёмников не отсёк жрецу голову боевым топором.

Убийцы сделали своё дело и обо всём доложили сыну жреца. Тот щедро наградил их. А позже, поразмыслив над необычайной живучестью отца, пришёл к выводу, что виной тому «ритуальный напиток».

Верховного жреца похоронили со всеми почестями. Тамандуаре «искренне сокрушался» подле ритуального ложа своего бывшего друга, которому был обязан не только жизнью, но и нынешним положением.

Сын жреца унаследовал его статус и стал Колоканной.

Шли годы. Тамандуаре старел, однако, Колоканна выглядел, как тридцатилетний мужчина. Правитель чувствовал приближение смерти. Он призвал к себе одного из сыновей, дабы совершить ритуал Перерождения…

Увы, перерождённому Тамандуаре пришлось недолго править. Потомки наследников трона, изгнанных из Пайтити, объединились с племенами аймара и абирон, дабы вернуть себе законные земли.

Государство не смогло устоять перед лавиной воинов, сметавших всё на своём пути. Тамандуаре и Колоканна в сопровождении жён, детей, верных слуг, телохранителей и отряда воинов покинули город, направившись в Гран-Чако, дабы там обосноваться.

…Антонио видел, как воины Тамандуаре покорили племена тенетехара и камаюра, живущих в верхнем течении реки Пилькомайо. Пленники долгие годы возводили город из дерева и камня, украшали его золотом, добытым в отрогах Анд. Наконец, Тамандуаре обрёл постоянное пристанище, которое у него никто не сможет отнять.

Город жил и развивался, жители называли себя чачапойя, несмотря на то, что в жилах горожанина текла кровь тенетехара, камаюра, аймара, кечуа и даже мапуче. Словом вырождение новоявленным чачапойцам явно не грозило, потому, как воины в леопардовых шкурах периодически похищали юношей и девушек у соседних племён. Отсюда и пошло поверье, что их, мол, забирает к себе змей Колоканна, а затем питается их кровью. Отнюдь не всех пленников «поедало» чудовище, большинство из них пополняли население города.

Аристократы города предпочитали жениться на женщинах чачапойя, пусть даже не знатного рода, но обязательно красивых. Для этого в бывшие владения Паи Суме (теперь там правили его потомки) отправлялся специальный отряд. Семьи потенциальных невест получали щедрое вознаграждение, и девушки охотно соглашались отправиться в Золотой город, дабы связать свою судьбу со знатными мужчинами.

Одна из таких экспедиций (произошедшая почти два века назад) закончилась тем, что воины Тамандуаре вернулись в сопровождении почти тысячи чачапойцев, которые решились покинуть родную землю, ибо не хотели становиться рабами инков. После чего необходимость походов за невестами отпала сама собой.

Что стало с хрустальными черепами, принадлежавшими Паи Суме и его сыну Тупи, правитель Золотого города не знал. Возможно, потомки небесных странников успели их спрятать, дабы дары Уркучильая не попали в руки инков. (Инки также почитали Верховного прародителя и поклонялись одному из небесных странников Виракоче).

…У правящего Тамандуаре было несколько жён. Старший из сыновей, согласно установленной традиции, становился участником ритуала Перерождения, а затем – правителем города. Все отпрыски Тамандуаре уживались на редкость мирно и не помышляли узурпировать власть.

Верховный жрец Колоканна, или как его называли Змей, проживал долгую по земным меркам жизнь. Но, к сожалению, «божественный напиток» не даровал ни одному из жрецов бессмертия. Когда душа очередного Змея возносилась на небеса и устремлялась к прародителю, его место занимал преемник, старший из сыновей.

Перед взором Антонио пронеслась династия Тамандуаре, правившая Золотым городом. Нынешний правитель, потерявший жён, сыновей и дочерей, надежду и, наконец, власть, был десятым по счёту – и последним. Городу было суждено погибнуть…

Затем иезуит увидел, как неизвестная болезнь сразила жителей города. Они умирали семьями. Целители были бессильны; мольбы, обращённые к прародителю Уркучильаю – бесполезны.

Умерли жёны последнего правителя. Ради спасения своих детей, он решился на отчаянный шаг. Колоканна принёс в жертву Уркучильаю нескольких слуг, наполнил ритуальную чашу кровью и опустил в неё хрустальный череп. Этим «божественным напитком» Тамандуаре напоил своих сыновей и дочерей, затем испил его сам. Дети Колоканны также отведали напитка.

Однако, воля прародителя оказалась жестокой: дети Тамандуаре умерли, за ними последовали и отпрыски Колоканны. Потомок небесного странника, сошедшего с небес, и его жрец остались живы, дабы вкусить всю горечь утраты.

Чачапойцы, оставшиеся в живых, бежали из города. Но болезнь всё равно настигла их. Выжить удалось не многим. Одним из счастливчиков стал Ипанку, добравшийся по реке до редукции Санта-Мария.

Подле правителя и жреца остались лишь верные воины…

* * *

Антонио открыл глаза и вернулся в реальный мир. Он встал с холодного каменного пола и огляделся: к своему вящему удивлению он обнаружил, что находится в душном подземелье…

На полу лежал бездыханный правитель Золотого города, рядом с ним – хрустальный череп. Антонио поднял дар прародителя, положил его в золотой ларец и отправился в узкий коридор, освещенный скудным светом факелов.

Достигнув тупика, он надавил на один из выступающих камней – стена перед ним разверзлась. Монах, поднявшись по винтовой каменной лестнице, очутился в храмовой сокровищнице.

Картина, открывшаяся перед ним, напоминала о недавно произошедшей трагедии. На полу лежали окровавленные трупы леопардовых воинов и испанских солдат, сомкнувших смертельные объятия. Чуть поодаль – Змей Колоканна.

Антонио, ведомый неким порывом, подошёл к нему. Тело змея было изранено, правое плечо рассечено, так что виднелись кости. Несмотря на необычайную живучесть, организм жреца не мог справиться с огромной потерей крови и многочисленными тяжёлыми ранениями.

Неожиданно он открыл глаза. К своему вящему удивлению, Антонио не испугался и не отпрянул от него, а, напротив, склонился над умирающим. Колоканна мутным взором посмотрел на монаха и произнёс на языке чачапойя:

– Я узнал тебя, мой повелитель…

Антонио чужим голосом ответил ему:

– Да, Змей, обряд Перерождения состоялся.

– Город погиб… Всё потеряно… – едва слышно прошептал Колоканна. – Я ухожу к праотцам…

– Надеюсь, Уркучильай будет милостив к тебе, – произнёс Антонио. – Прощай, я покидаю город.

Лицо Змея озарило подобие улыбки, душа его отправилась на небеса.

Монах покинул храм Солнца. Сумерки окутали город…

Испанцы развели костры и пировали победу. В отдельно стоявшем шатре лекарь пытался спасти жизнь Умберто де Сапатеги. Но силы оставляли гранда, раны нанесённые Колоканной были слишком серьёзными.

Петроний де Фальконара возносил молитву над телами погибших индейцев. Утром он намеревался предать их земле за территорией города. Увы, но среди убитых он так и не нашёл тела Антонио.

В какой-то момент Петроний усомнился в девизе: Всё во имя ордена. Ибо оплата его интересов была слишком высокой. Безусловно, золото, добытое в городе, изрядно пополнит казну молодого государства. Завершив молитву, иезуит подумал, что захваченные сокровища, увы, не вернут Антонио Монтойю к жизни, а совместная экспедиция так и не нашла в храме Солнца ничего не обычного.

Антонио, никем не замеченный, достиг ворот города. Он снял с убитого испанца плащ, завязал в него ларец и, перекинув через плечо свою ценную ношу, растворился в темноте кампос. Он намеревался пересечь Гран-Чако и достичь Андов. Нить судьбы вела его в храм Луны…

Путешествие Антонио продолжалось долго, он потерял счёт времени. Он утолял жажду утренней росой, а голод плодами деревьев. Спал прямо на голой земле, не опасаясь хищников. Несмотря на все лишения, он не чувствовал усталости.

Порой монах останавливался в селениях, что в северо-западной части Гран-Чако. Здешние индейцы мапуче и кечуа не исповедовали христианство и по первости настороженно встречали чужака. Тот же свободно общался с ними на их родном языке, а за ужином у костра рассказывал легенду о тринадцати небесных странниках, об истинных судьбах Паи Суме и его сыновей.

Индейцы удивлялись: откуда этот испанец знает такие подробности?.. Но монах лишь усмехался. Увы, он не мог признаться в том, что объединяет в душе два начала: своё собственное, Антонио Монтойи, и Тамандуаре, одного из небесных странников, которому до сих пор поклоняются многие индейцы.

Наконец, он достиг селения мапуче, которое некогда посетил Игнацио де Оканья, странствующий иезуит-миссионер, проповедовавший на территории Перу, Боливии, Чили, Аргентины и оставивший подробные записи своих путешествий.

Вождь Гуалемо умер, теперь селением правил его сын Лойхо. Представ перед вождём, монах уверенно произнёс:

– Я хочу видеть Килиан.

Вождь удивился.

– Когда-то много лет назад моё селение посещали два монаха. Килиан пожелала говорить с одним из них… Теперь ты являешься ко мне и желаешь видеть богиню! Но желает ли она этого?

– Желает, – уверенно ответил монах. – Скажи, что пришёл Тамандуаре…

Глаза вождя округлились от удивления.

– Ты издеваешься надо мной, монах?! – в гневе возопил он. – Я прикажу вырвать твоё сердце, а из костей сделать флейты!

Антонио без лишних слов развернул плащ, извлёк из ларца хрустальный череп и направил его прямо на вождя.

Глазницы черепа вспыхнули ярким огнём…

Вождь и его телохранители на какое-то мгновение оцепенели, а затем рухнули перед Антонио на колени.

– Прости меня, о великий! – взмолился вождь. – Я тотчас прикажу своему сыну проводить тебя в храм Луны.

* * *

Килиан и Тамандуаре с нескрываемым интересом взирали друг друга. Богиня была уже немолода, но ещё красива. Антонио, он же – Тамандуаре, давно перешагнул свой тридцатилетний рубеж. Его чёрные, как смоль волосы, уже тронула первая седина. Но его выразительной внешности и стати мог позавидовать любой юноша.

С тех пор как «серебряная птица» приземлилась на плато Наска, прошло много веков, и они оба неоднократно перерождались.

– Ты прекрасно выглядишь, Килиан, – первым нарушил тягостное молчание Тамандуаре.

Женщина вздрогнула.

– Я узнаю твой голос, хотя прошло слишком много времени… – подавляя волнение, произнесла она. – Тогда мы были молоды и полны сил. Ты обещал вернуться ко мне, ибо клановые предрассудки на новой земле не имеют значения. Однако ты не торопился…

– Прости меня, Килиан, – тихо произнёс новоявленный Тамандуаре на языке своей прародины. – Я подвергся слишком многим соблазнам.

Женщина прослезилась.

– Я рада, что ты не забыл язык нашего прародителя. Идём, нам надо о многом поговорить… – и она увлекла своего гостя в один из тоннелей храма.

* * *

Ранним утром, когда первые лучи солнца коснулись горных вершин, Килиан и Тамандуаре взобрались на небольшое горное плато, зажатое между двумя хребтами, именуемыми Рогами Оленя. Их сопровождали молодые жрицы, каждая несла золотой ларец, принадлежавшие некогда Нгемапуну, Ванглену, Килиан и Тамандуаре.

Девушки извлекли черепа из ларцов и положили их на землю так, чтобы они изображали правильный четырёхугольник. Наконец-то четыре реликвии из тринадцати воссоединились.

В тот же миг глазницы черепов вспыхнули, из них взметнулись яркие лучи и, объединившись в единый поток энергии, устремились ввысь.

– Уркучильай непременно получит наше послание, – сказала Килиан, – и поможет нам.

…Жители селения мапуче обычно пробуждались с первыми лучами солнца. Женщины преступали к домашним делам, мужчины же, если не готовились к очередному военному походу против испанцев, отправлялись на охоту, юноши – на рыбную ловлю.

Лойхо покинул своё просторное жилище, дабы по обыкновению обойти селение и убедиться, что всё в порядке. Невольно он перевёл взор на горную вершину, называемую Рогами Оленя. В этот момент между «рогов» взметнулся ослепительный луч света и растворился в бескрайних голубых небесах.

Вождь улыбнулся, его сердце наполнилось уверенностью в завтрашнем дне. В этот момент он не сомневался, что мапуче выстоят перед всеми невзгодами и сохранят свою независимость.

Послесловие

В настоящее время известно о существовании двенадцати хрустальных черепов, большая часть из которых находится в частных коллекциях.

Исследователи паранормальных явлений приписывают черепам сверхъестественные свойства, в частности, излучение особого рода «психической энергии». В 1964 году в специальной лаборатории фирмы «Хьюлетт & Паккард» был исследован один из черепов. Обнародованные результаты оказались ошеломляющими: возраст черепа насчитывал несколько тысяч лет, весил он более пяти килограммов и был изготовлен из цельного кристалла неизвестного происхождения.

Последующие исследования двух черепов, найденных в Гватемале неким антикваром Бобаном (умер в 1909 году), дали неутешительные результаты – черепа оказались подделками.

Несмотря на фальсификации, интерес к хрустальным черепам не ослабевает до сих пор. Тема сверхъестественных черепов периодически всплывает в фильмах и даже компьютерных играх.

Что же касается представленного читателю романа – я попыталась высказать свою авторскую версию относительно паранормальных артефактов, как носителях информации. Насколько мне это удалось, судить вам.

Золотой город богов – в данном случае собирательный образ. Думаю, что Золотых городов было множество. О таинственных заброшенных городах исчезнувших цивилизаций Южной Америки много писали и посвящали документальные фильмы. Я лишь попыталась «реконструировать» зарождение, расцвет и упадок одного из них.

Хотелось бы несколько слов сказать о племени мапуче. Мапуче – единственный индейский народ в Южной Америке, который не был завоеван ни инками, ни испанцами. Война мапуче с конкистадорами продолжалась с краткими перерывами 260 лет и стоила Мадриду многих жизней и средств. Только в 1883 году, уже после испанцев, индейцы были «замирены» правительством Чили. Но они отказались признать себя побежденными и до сих пор отстаивают свои права на землю и культуру предков.

Кто знает, какие магические силы покровительствовали этому племени…

Государство иезуитов, которое не раз упоминалось в романе, просуществовало до 1768 года. Иезуиты обратили в христианство почти двести тысяч индейцев. Они принесли на землю Парагвая прогресс и процветание. Благодаря ордену иезуитов были созданы уникальные архитектурные сооружения (увы, теперь от них остались одни лишь руины). Храмы в редукциях могли вместить до трёх тысяч человек, их убранство отличалось особенной роскошью.

Однако иезуиты постоянно конфликтовали с гражданскими властями Парагвая и в силу своей независимости от метрополии выходили победителями. В 1750 году Испания и Португалия, дабы ослабить влияние ордена в Парагвае, заключили договор, согласно которому часть редукций должны были перейти к португальским владениям. Иезуиты отказались подчиниться этому решению. После этого последовала кровопролитная война, окончившаяся победой испано-португальских войск и полное изгнание иезуитов из всех испанских владений в Южной Америке. Увы, но Папа Климент XIII (годы понтификата 1758–1769) оказался человеком слабовольным. Он ничем не смог помочь ордену, а может быть, не захотел, потому, как сам опасался иезуитов, ибо те приобрели огромное влияние в церкви и светской власти. Вероятнее всего, уничтожение государства иезуитов в Парагвае было спланированной акцией Святого престола и светских властей Испании и Португалии.

В результате процветающие редукции пришли в упадок, а индейцы впали в бедность и вернулись к жизни в лесах. Если бы этого не произошло, возможно, страны латинской Америки находились бы в настоящее время на другом уровне развития.

Примечания

1

Иерархическая ступень в ордене иезуитов. В дальнейшем для простоты понимания: профессор.

2

Педро де Альвареш Кабрал (1467 или 1468 – около 1520) – португальский мореплаватель и исследователь, которому принадлежит честь открытия Бразилии. Погиб в очередной экспедиции (возможно в Парагвай) при неизвестных обстоятельствах.

3

Племена аймара, чулупи, кайва и ангата населяли территорию северного Парагвая.

4

Считалось, что представители племени чачапойя имели светлые волосы и светлую кожу. Происхождение чачапойцев до сих пор вызывает множество дискуссий в научных кругах.

5

Разновидности рожкового дерева.

6

Профес – одна из иерархических ступеней в ордене иезуитов. А дальнейшем просто – профессор.

7

Абак – счётная доска, применявшаяся для арифметических вычислений приблизительно с IV века до н. э. в Древней Греции, Древнем Риме.

Доска абака была разделена линиями на полосы, счёт осуществлялся с помощью размещённых на полосах камней или других подобных предметов. Камешек для греческого абака назывался псифос; от этого слова было произведено название для счёта – псифофория, «раскладывание камешков».

8

Пабло Хосе де Арринага (1564, Вергара, Испания – 1622, Карибское море) – испанский монах, миссионер-иезуит в Южной Америке, Перу.

9

Новиций – послушник. Послушание в различных орденах могло занимать от одного года до трёх лет.

10

Франсиско Писсарро-и-Гонсалес (около 1475—26 июня 1541) – испанский авантюрист, конкистадор, завоевавший империю инков и основавший город Лима.

11

Вилькабамба – последние убежище (с 1536 г.) правителя Инкской империи Манко Инки Юпанки после вторжения конкистадоров.

Местность, именуемая в хрониках Вилькабамба, находилась на территории современной провинции Куско в Перу. Регион, покрытый пышной растительностью, выглядел для Сапа Инки подходящим убежищем, где он надеялся переждать мятеж в империи и собрать силы против завоевателей. Манко Инка Юпанки отступил сюда, потерпев поражение в борьбе с испанцами. В Вилькабамбе в 1539 г. был основан город под тем же названием, создан новый императорский двор и воспроизведена система управления, существовавшая в Куско до нашествия испанцев.

В Вилькабамбе последовательно правили Сапа Инки Манко Инка Юпанки (1533/39 – 1545), Сайри Тупак (1545/57 – 1560), Титу Куси Юпанки (1560–1571) и Тупак Амару I (1571–1572).

В это время, в течение нескольких десятилетий на территории бывшей инкской державы, подконтрольной испанцам, бушевала гражданская война с участием их различных отрядов.

12

Педро Сьеса де Леон. Хроника Перу. Глава XXI, приблизительный пересказ.

13

1 лига=4 км

14

Мараведи – испанская серебряная монета.

15

Соперничество орденов иезуитов и доминиканцев в Южной Америке ощущалось особенно остро. Доминиканцы не желали уступать «завоёванных» позиций.

16

Киноа – зерновая культура, произрастающая на склонах Анд в Южной Америке. Киноа имеет очень древнее происхождение и была одним из важнейших продуктов питания индейцев. В цивилизации Инков киноа была одним из трех основных продуктов питания наравне с кукурузой и картофелем.

Ока (Кислица клубненосная) – растение семейства Кисличные, клубни которого употребляются в пищу.

17

Патер, он же священник – в общеупотребительном значении, служитель религиозного культа. В Римско-католической, православной и ряде других христианских конфессий, признающих традиционное понимание священства, священник есть священнослужитель, имеющий 2-ю его степень: ниже епископа и выше диакона (в православии также называется пресвитером).

18

Альгвазил – служитель правосудия.

19

Блас Перес Валера (1545(15450203), Льяванту, Чачапояс, Перу – 1597, Вальядолид, Испания) – хронист ордена иезуитов, автор ряда фундаментальных исторических исследований по истории инков. Составил словарь знаков токапу, предположительно являвшихся письменностью или тайнописью Инков. Являлся соавтором первого в Перу Катехизиса на языке кечуа и аймара.

20

В Средневековье этим словом обозначалось земельное владение, передаваемое в пожизненное пользование на условии несения службы – придворной, административной, духовной. Под бенефицием обычно понимают владение определёнными землями и всем, что на них находится. Бенефиций мог передаваться по наследству. Или же договор держателя-бенефициария и сеньора пересматриваться и перезаключаться на определённых условиях.

21

Мате (йерба мате) – вечнозеленое дерево или кустарник семейства падубовых. Листья содержат 0,97-1,79 % кофеина. Из листьев и стеблей изготавливают порошок, употребляемый для получения наиболее распространенного в юго-восточных странах Южной Америки напитка, оказывающего тонизирующее и лечебное действие.

22

Филипп II (21 мая 1527(15270521) – 13 сентября 1598) – король Испании из династии Габсбургов. Сын и наследник императора Священной Римской империи Карла V. Филипп с 1554 г. был королём Неаполя и Сицилии, а с 1556 г., после отказа своего отца от престола стал королём Испании, Нидерландов и обладателем всех заморских владений Испании.

23

Аделантадо – первопроходец, в титул конкистадора, который направлялся королём на исследование и завоевание земель, лежащих за пределами испанских владений.

24

Империя Инков (Тавантинсу́йу, Тавантинсу́йю) – крупнейшее по площади и численности населения индейское раннеклассовое государство в Южной Америке в XI—XVI вв. Занимало территорию от нынешнего Пасто в Колумбии до реки Мауле в Чили. Империя включала в себя полностью территории нынешних Перу, Боливии и Эквадора (за исключением части равнинных восточных районов, поросших непроходимой сельвой), частично Чили, Аргентины и Колумбии. В 1533 году испанские конкистадоры установили контроль над большей частью империи, а в 1572 году государство инков прекратило своё существование. Есть гипотеза, что последним независимым пристанищем инков является ненайденный город (страна) Пайтити (до середины или конца XVIII века).

25

Кадис основан в 1100 году финикийцами. В настоящее время город на юго-западе Испании, в Андалусии.

26

Прообразом монаха-иезуита Игнацио де Оканья послужил Диего де Оканья (ноябрь 1565, Оканья, Испания – 17 ноября 1608, Мехико, Мексика) – испанский художник, историк, исследователь и путешественник. Монах ордена Святого Иеронима, монастыря Девы Марии Гваделупской. Являлся первым путешественником в Перу, оставившим рисунки и портреты южноамериканских индейцев. Мартин де Посода действительно сопровождал Диего де Оканья на протяжении многих лет.

27

Идёт описание территории Чили, которая в данный исторический период входила в состав Перу и подчинялась испанской короне.

28

Крупнейшая провинция того времени, расположенная на территории Аргентины, также охватывающая южные и юго-восточные районы Парагвая.

29

Млечного пути. Главными объектами наблюдения в астрономии инков и мапуче на небосклоне являлись тёмные участки Млечного пути (спиральной галактики) – своеобразные «созвездия» в терминологии андских культур: Лама, Детёныш Ламы, Пастух, Кондор, Куропатка, Жаба, Змея, Лиса. А также звёзды: Южный крест, Плеяды, Лира и многие другие.

30

Космосу

31

Земле

32

Наска

33

Педро де Вальдивия — (1497–1554) испанский конкистадор, первый губернатор Чили.

34

Расположенный в Чили, потому как есть ещё парагвайский Консепсьон.

35

Мачитун – обряд исцеления, проводился шаманом.

36

Одну из операций против Арауканов-мапуче возглавлял лично губернатор Ллойла. Он попал в плен к индейцам. Вероятно, его использовали в ритуале прокулон. Иезуиты так и не смогли проникнуть в Храм Луны, расположенный высоко в горах. Возможно, артефакты и по сей день хранятся в нём.

37

Официальной датой образования Консепсьона считается 1773 год. Однако на этом месте ранее существовала крепость, охранявшая северо-восточные рубежи Парагвая от португальцев.

38

Соответствующая булла Папы Павла V, официально подтверждающая факт создания государства иезуитов в Парагвае датируется 1610 годом.

39

До сих пор доподлинно неизвестно местоположение Пайтити. По этому поводу существует несколько версий. Вероятно, город существовал, был разграблен испанцами и постепенно пришёл в упадок.

40

Орден Алькантара был основан в 1156 году доном Суеро и доном Фернандо Барриентосом для защиты новопостроенной церкви Сан-Юлиан де Пераль от мавров. Орден Калатрава был основан в 1158 году в одноимённой крепости Калатрава, освобождённой от мавров. Затем крепость Калатрава перешла в руки тамплиеров. Оба ордена после трагических событий 1307 года, когда король Франции Филипп Красивый пытался уничтожить орден тамплиеров (Храмовников) и завладеть его казной, предоставил убежище опальным рыцарям-тамплиерам. Помимо финансовых вливаний испанские ордена приобрели обширные архивы ордена Храмовников, которые затем использовали в различных областях. Есть версия, что тамплиеры посещали Американский континент, где добывали золото и серебро для нужд ордена. Морские карты попали в руки гроссмейстера (магистра) ордена Калатравы (возможно, Алькантары) и затем были переданы Христофору Колумбу. Также ордена оказали финансовую поддержку экспедициям Колумба. Правда, Колумб до последнего был уверен, что открыл Индию. Паруса каравелл Колумба венчал красный равноконечный крест тамплиеров.

41

Иезуитские коллежи представляли собой авангард современных идей в Испании.

42

Отец семейства (лат.)

43

10 августа.

44

Примерно девять часов утра.

45

Игнатий Лойола «Духовные упражнения», перевод с латинского С. Лихаревой.

46

Ла-Плата (Серебряная река) – воронкообразное устье реки, образованное при слиянии рек Уругвай и Парана. Это воронкообразное углубление на юго-восточном побережье Южной Америки, растянувшееся на 290 км от слияния рек до Атлантического океана.

47

Креолы (франц. créole, от исп. criollo), потомки европейских колонизаторов, родившиеся в испанских, португальских и французских колониях Америки; главным образом – потомки испанских и португальских завоевателей в Латинской Америке, в том числе и от смешанных браков с местным населением.

48

Так называемые иезуиты в «коротком», то есть светском платье.

49

Обет целомудрия приносился формально. Точнее назвать его обетом целибата, т. е. безбрачия.

50

Вероятнее всего, в обязанности провинциала входило руководство той или иной территорией, расположенной вне Ватикана. Несколько провинций (Парагвай, Перу, Чили, Боливия) образовывали

ассистенцию, во главе которой также стоял иезуит-ассистент (своего рода помощник генерала). Посещение миссии Япейю основано на записях Антонию Сеппу, монаха-иезуита, тирольца по национальности.

51

В отличии от православной церкви, почитающей Марию Магдалину и не считающей блудницей.

52

Максимин (ум. I веке) – епископ Экс-ан-Прованса. Почитается святым, память 8 июня. Св. Максимин, первый епископ Экс-ан-Прованса, по мнению некоторых был одним из 72 учеников Христа. Согласно преданию Западной церкви он сопровождал в Галлию Марию Магдалину, Марию Клеопову, Марфу и Лазаря. Согласно одному из источников св. Максимин именуется «человеком, слепым от рождения».

53

Бомбарда – одно из первых артиллерийских орудий, применявшихся при осаде и обороне крепостей в XIV—XVI веков. Бомбарды также были первыми корабельными орудиями.

54

Кулеврина – лёгкая переносная пушка.

55

Рибадекин – орудие из шести пушек, отлитых из железа и заряжаемых с казенной части, называемый в Германии Todlenorgel (орган смерти). Термин «Рибадекин» впервые был упомянут около 1340 года. Сама же пушка представляла собой смонтированные на колесный лафет или тележку несколько стволов, из которых можно было вести залповый огонь. Также использовались рибодекины, заряжаемые металлическими болтами-стрелами (аналог аркбаллисты).

56

Филипп III (14 апреля 1578(15780414), Мадрид – 31 марта 1621, там же) – король Испании, король Португалии и Альгарвы с 13 сентября 1598 года. Сын и преемник Филиппа II, первый из неспособных королей, доведших Испанию до крайнего внутреннего упадка и внешнего политического бессилия. Инертный и суеверный, Филипп окружил себя бездарными министрами.

57

Асьенда (имение, поместье, ферма) – крупное частное поместье в Испании и Латинской Америке, к которому часто прикреплены батраки (пеоны) – номинально свободные, но вынужденные работать на владельца асьенды и полностью от него зависевшие

58

Парагвайский аналог крепостного права.

59

Педро де Агуадо (дата рождения и смерти точно не известны) – испанский историк, миссионер-францисканец. Как свидетель завоевания Южной Америки написал «Исторический Сборник», изданный посмертно.

60

Герб ордена изображал пса, держащего в зубах горящий факел. Поэтому-то доминиканцы и получили прозвище «цепных псов» или «верных псов Ватикана».

61

Биретта – головной убор католического священника, увенчанное помпоном посередине.

62

Выручи меня, я выручу тебя (лат.)

63

Взятка, подкуп (лат.)

64

Прокуратор – министр финансов ордена; адмонитор – контролёр, приставленный орденом к генералу.

65

Территории, не подвергшиеся колонизации (исп.)

66

Реал – золотая монета, имевшая хождение в Италии и Испании.

67

Приходской викарий – священник, помощник приходского настоятеля (патера). Может назначаться для помощи патеру в осуществлении пастырского служения. В приходе может быть назначен один приходской викарий или несколько.

68

Вара – испанская средневековая мера длины, примерно 0,8 м.

69

1 испанское льё=5, 5 км.

70

Августинский орден, августинцы – неофициальное наименование членов нескольких монашеских орденов и конгрегаций католической церкви, руководствующихся «Уставом святого Августина», который был написан через много веков после смерти Августина (430 году) и использовался духовенством, желавшим жить по нормам, близким к монашеским.

71

Головорезы (исп.)

72

Небольшой город на берегу Средиземного моря.

73

В приёмном зале (исп.)

74

Райский уголок (исп.)

75

Землевладелец, поручитель.

76

Личная охрана (исп.)

77

Эспада – испанский облегчённый меч для нанесения колюще-рубящего удара. Дага – кинжал для левой руки с широкой защитной пластиной в виде треугольника.

78

Патио – открытый внутренний двор жилого помещения, с разных сторон окруженный стенами, галереями, воротами, решёткой и т. д. или же зелёной изгородью из деревьев и/или кустарников.

79

Мастифф – старинная порода догообразных очень крупных собак. В средневековья считались баснословно дорогими.

80

Избалованное дитя (исп.)

81

Сентаво – разменная монета в Испании и Португалии.

82

Доверенное лицо (исп.)

83

Югада – мера площади в средневековой Испании. 1 югада=32 гектара.

84

Отцами семейств (лат.)

85

Фазенда – крупное землевладение в Бразилии.

86

Динейро чеканились из так называемого биллона, сплава серебра и лигатуры (меди с примесями).

87

Друг (исп.)

88

Ночная обезьяна издаёт звуки, схожие с криком совы.

89

Поговорка, популярная в средневековой Европе.

90

Аркебуза – гладкоствольное, фитильное дульнозарядное ружьё, один из первоначальных образцов ручного огнестрельного оружия, появившийся в первой трети XV. Поначалу аркебуза была громоздкой, однако пуля, выпущенная из аркебузы конца XV века имела дульную скорость около 300 м/сек и пробивала тяжёлый рыцарский доспех на расстоянии до 30–35 метров. Позднее с XVI века за аркебузами (после появления мушкетов) закрепляется репутация лёгких ружей малого калибра, также применяемых знатью на охоте. В европейских средневековых армиях формировались специальные полки аркебузиров.

91

По отношению к врагу всё дозволено (лат.)

92

Такие пистолеты появились в конце XVI века, предположительно в 1580 году, возможно, несколько ранее.

93

Корпесуэло – узкий безрукавный жилет, к которому часто привязали чулки тесемками.

94

Кациками называли замиренных вождей гуарани.

95

Как правило, испанские хронисты и миссионеры именовали вождей гуарани касик. Владения их называли – касикасго.

96

Попутный ветер (исп.)

97

Перевод с латинского С.Лихаревой.

98

Гаргулья (горгулья) – это драконовидная змея, согласно легенде обитавшая во Франции, в реке Сене. Она с огромной силой извергала воду, переворачивая рыбацкие лодки и затопляя дома. Изображения гаргулий часто украшали готические храмы.

99

Кордегардия – помещение для караула, охраняющего крепостные ворота. Обычно располагалось у входа или выхода из них, рядом с самими воротами, нередко было приспособлено для обстрела из него (через бойницы) пространства под воротами. Является разновидностью фортификационных сооружений.

100

Кабальеро – в Испании в X–XVI вв. дворянин или родовитый человек, нёсший военную службу в кавалерии. Кабальеро обладали рядом привилегий, свойственных дворянству. Позднее этот термин стал использоваться в качестве вежливого обращения к мужчине в испаноязычных странах.

101

Факты сильнее слова (лат.)

102

Вальтрап (итал. gualdrappa) – толстое суконное покрывало под седлом или, иногда, поверх седла Вальтрапы могут изготавливаться из хлопчатобумажной ткани, меха и других материалов.

103

В 1553 году в книге «Хроника Перу» Сьеса де Леона даётся первое упоминание и описание опоссума: «Так как ущелья уж очень непроходимые, в них водится много животных, и крупные львы, а также есть животные, похожие на маленькую лисицу, с длинным хвостом и короткими лапами, бурой окраски, да и голова, как у лисицы. Я видел однажды одну из них, и возле нее было семь детенышей, и так как она услышала шум, то открыла сумку, природой размещенную у неё на собственном брюшке, и она очень быстро собрала детенышей, убегая с большим проворством, так что я испугался за ее существование – будучи такой маленькой, бежать с такой ношей – и таки убежать. Называют это животное чуча [Chucha]».[

104

Золотой арагонский флорин имитировал аналогичную флорентийскую монету и весил 3,5 грамма.

105

Ныне территория Аргентины.

106

Фактически руководитель.

107

Верховный суверенный понтифик (лат.)

108

Бенедиктинцы – старейший католический монашеский орден, основанный святым Бенедиктом Нурсийским в VI веке. Термин «бенедиктинцы» иногда употребляют по отношению к другим монашеским орденам, использующим «Устав святого Бенедикта», например, камальдулам или цистерцианцам. Принадлежность к ордену выдавал красный равноконечный крест, вышитый на капюшоне монашеского облачения.

109

Эспадрон (от итал. «эспада» – меч) – колюще-рубящее оружие, представляющее собой лёгкий меч. Затачивается только нижний край и используется преимущественно как рубящее оружие. Идеально подходит для неопытных и плохо обученных войск.

110

Мориски – мусульмане мавританского происхождения, официально принявшие христианство.

111

Отмечался 22 июля.

112

Головорезов (порт.)

113

Господин (порт.)

114

Важный человек (порт.)

115

С XII по XVI столетие в Португалии, а также Испании, значительную роль играло искусство мудехаров – мусульман, которые остались жить на освобожденных христианами землях и сохранили свою религию, обычаи и художественные традиции. Доля участия мудехаров в развитии архитектуры, декоративных форм скульптуры и живописи, а также художественного ремесла нельзя свести к чисто внешнему факту сотрудничества. Речь в данном случае идет о более сложном синтетическом явлении, в котором оказались тесно слитыми элементы мавританского и готического стилей. Не случайно исследователи обычно рассматривают это явление как своеобразный стиль мудехар, произведения которого создавались как мусульманскими, так и христианскими мастерами.

116

Дружище (порт.)

117

Католический праздник в конце сентября.

118

Портовый город на берегу Бискайского залива, территория Испании.

119

Таран для выбивания ворот.

120

Переводится с испанского языка как Двойной шаг.

121

Матадор (matador de toros, в переводе с испанского означает «тот, кто убивает»), тореро – в испанском бое быков главный участник, убивающий быка. Матадором называется персонаж пешей корриды, в конной он называется рехонеадором (сейчас пикадор). Матадор, убивающий молодых быков, называется новильеро.

122

Мулета – красный кусок ткани, прикреплённой к палке длиной примерно 50 см. Матадор (тореро) манипулировал ей, дразня быка.

123

Квадрилья – в корриде команда матадора или новильеро, члены которой помогают ему во время боя быков. В неё входят два пикадора (рехонеадора), три бандерильеро и оруженосец матадора.

124

1 мая.

125

Приток Парагвая.

126

Пушками.

127

Тартана – небольшое однопалубное судно с тремя небольшими мачтами.

128

Шебека – парусно-гребное вооружённое судно. Крупнее тартаны.

129

Пас – средневековая испанская мера длины, примерно 1,4 метра.

130

Артификсы – команда, обслуживавшая штурмовые машины и приспособления.

131

Грано – средневековая испанская мера веса, примерно 0,05 грамма.

132

Гарда – часть эфеса клинкового холодного оружия, защищающая руку от удара противника.

133

Индейцы многих племён считали, что здоровьем тела (организма) управляет душа.

134

Полностью исчезли.

Content

Крючкова Ольга
Город богов

От автора

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Послесловие

Примечания