Анастасия Соловьева

Очарованные

Глава 1

Из ЗАГСа поехали в церковь. Кавалькада из четырех машин, хлопая воздушными шариками и шелковыми лентами на потеху публики, направилась в центр. Для венчания почему-то выбрали церквушку, затерянную в староарбатских проулках. Неужели нельзя было найти ничего поближе?! По дороге проскочили несколько церквей.

Добирались долго, попадая из пробки в пробку, и, естественно, опоздали. Лена вся извелась. Простои в пробках доканывали ее. А чего стоили эти глупые ленты, шары и кукла на радиаторе! Она ехала во второй машине и, пока стояли на светофорах, видела впереди счастливые затылки молодоженов, мучаясь глухой досадой. Из памяти не выходила недавняя тетка в ЗАГСе, кругленькая (неужели нельзя было найти получше, попрезентабельнее?), в нелепом платье цвета ночного неба с золотой цепью на поясе, с копной мелированных волос, из которых упрямо и зло пробивалась седина. В ушах Елены звенел ее голос:

– Вы добровольно пришли сюда!.. Встречайте молодую семью!..

И покорная баранья улыбка жениха.

«Нет, у меня все будет по-другому. Лучше никак, чем так!» – тяжко вздыхала Лена. Выражение лица невесты, Кати, тоже было странным, и Лена не могла его объяснить. Катя точно прислушивалась к чему-то далекому, что слышала только она одна, и при этом тихо улыбалась.

Церквушка, около которой они наконец остановились, оказалась крохотной, ярко и безвкусно раскрашенной, с маленькой, точно ссохшейся, луковицей-куполом.

В церкви было холодно, неуютно, отовсюду дуло.

Венчание долго не начиналось. Священник уже несколько раз выходил и входил в алтарь, как казалось Лене, раздраженно хлопая дверью. Он что-то резко спрашивал, с кем-то невидимым спорил и бранился. Выяснилось – для «молодых» приготовили не те венцы.

А тут еще вышел неприятный инцидент.

Измучившись ожиданием, Лена присела на стул в углу перед большой темной иконой. И, усевшись, сразу вся обмякла, тело и ноги гудели. Перед иконой тлела лампада в пузатом, похожем на старинный самовар, подсвечнике. Завораживающе мерцало его тяжелое золото. Лена задумалась. Сидеть было приятно, и вся обстановка с непонятными, будто полусонными, голосами, отдававшимися где-то вверху, вдруг показалась ей когда-то уже виденной и пережитой...

Старухи между тем принялись скрести пол шпателями, отскребать застывший воск. Резкий стальной визг о каменные плиты нервировал, мешал думать. Одна старуха доползла до ног Лены и, ткнув шпатель ей под туфлю, ненавистно глянула снизу вверх. Лена механически поджала ноги. Старуха, продолжая глядеть на Лену страшными, как у боярыни Морозовой, глазами, злобно прошипела:

– Размалевалась, бесстыдница... Губы разукрасила. Расселась, как у себя дома!

Это была ложь! Губы Лена не красила, они и так были яркими. Ее взорвало. Она яростно стукнула каблуком по шпателю и прищемила старухе палец. Старуха, бешено глянув на Лену, столкнулась с таким же бешеным взглядом. Тогда она сделала плачущее лицо, выдернула палец и, непрерывно крестясь, зашептала перед иконой словно колдовские слова, то и дело озираясь на Лену.

На шум обернулись молодые, в ожидании начала венчания стоящие посреди церкви. Встретившись с глазами Сергея, Лена мгновенно сделала безучастное лицо, но, как только он отвернулся, каблуком отшвырнула шпатель старухе. Та, мельком глянув на свой инструмент, продолжила креститься и низко кланяться.

Досадуя на все вокруг, Лена вышла из церкви и закурила. Прохожие с интересом таращились на свадебный кортеж, на курящую у храма девушку, на церковные двери, стараясь разглядеть за ними невесту с женихом.

Настроение было окончательно испорчено. В этот момент Лене показалось, что она совсем одна на белом свете, нет у нее ни родных, ни близких людей, а весь мир, тупой, жестокий и пошлый, как эти шарики, покорная спина Сергея и старуха со шпателем, ненавидит и смеется над ней.

Неподалеку от церкви остановился официальный лаково-черный автомобиль. Дверца распахнулась, и из машины легко выскочил пожилой господин в светло-сером костюме с маленьким, узким портфельчиком. Открыв дверь соседнего с церковью дома, господинчик готов был запрыгнуть туда, но на миг тоже загляделся на свадебные машины, на Лену... И вдруг весело подмигнул ей, мол, ничего, будет и на нашей улице праздник. Дверь за ним мягко защелкнулась, а Лена рассмеялась. Мир в лице официального господина в светло-сером костюме ободрил ее, и она, бросив сигарету, вернулась в церковь.

Венчание уже началось. По храму расхаживал священник, размахивая кадилом, из которого валил густой дым. Пахло горелым. Священник бросал недовольные взгляды на певчих на клиросе. Там тянули тоненькими нестройными голосами устало и поспешно.

Из церкви поехали в ресторан, и Лена в который уже раз за день пожалела, что поддалась на мамины уговоры и согласилась принять участие в этом угробном празднике. Прийти свидетелем на бракосочетание собственного бой-френда и ближайшей подруги (к обоим, естественно, добавим приставку экс) – ну что может быть более нелепо?!

...Получив по электронной почте приглашение, сначала Лена расхохоталась. Но мама ни с того ни с сего осудила такую ее реакцию:

– И что тут смешного? Если хочешь знать, люди тебе честь оказали.

– И в чем же заключается эта честь?! – эмоционально, но без иронии спросила Лена. Недавно ей исполнилось двадцать два года, и она уже миновала тот нежный, трогательный возраст, когда с родителями невозможно не спорить.

– Ну... – Мать развела руками. – Хотят, чтоб ты была рядом с ними в такой важный день... Чтобы разделила их счастье.

– Да, может, мне это их счастье неприятно! – имея в виду свое недолгое счастье с Сергеем, выкрикнула Лена. – Может, оно меня коробит, шокирует?!

– Прекрати! Их счастье тебя шокировать не должно. Они ни в чем тебя не обманули, вполне честно себя вели. И ты, между прочим, сама решила расстаться с Сергеем, – терпеливо напоминала мать.

– Я только решила, – продолжила Лена в сердцах, – а она уже тут как тут. Вцепилась мертвой хваткой! А уж строила из себя, показывала!.. Идеалистка-недотрога! Думают, я им позавидую... Как же!

И тут же воображение подсунуло ей образ Сергея – благодушно скучного, добропорядочного, мягкотелого... И уж совсем непонятно, чем этот заурядный человек прельстил Катю.

Катя – художница. И – красавица. Шелковистые каштановые волосы, разбросанные по плечам, почти девическое изящество и изысканность манер, интригующе сочетающиеся со строгим классическим стилем одежды и макияжа. Не всякий ее, конечно, оценит, но кто оценит – крепко западет. Лена знала: у Кати полно поклонников, к которым сама Катя, впрочем, относилась совершенно равнодушно. И вдруг – Сергей!

«Не Сергей, а его квартира! – подсказала приятельница Вика, ломавшая вместе с Леной голову над ребусом этого брачного союза. – С ребенком, да еще без жилья – за кого угодно побежишь замуж!»

Ну что ж, Вика увидела ситуацию по-своему. Она тоже без жилья, для нее брак с москвичом – увы, пока неосуществленная мечта. Но у Кати-то абсолютно другие мерки! Кате любовь подавай. Настоящую! Такую, как у нее была с Крандиевским!

Сломленная любопытством, Лена набрала Катин телефон. Они не виделись и не созванивались несколько месяцев. За это время разрыв между Еленой и Сергеем стал свершившимся фактом. А Катя, бывшая когда-то всего лишь его подчиненной, превратилась в невесту. Да что там в невесту – в жену!

– Ты где теперь живешь? – без предисловий спросила Лена.

– В Новых Черемушках. – Катя в высшей степени просто сообщила о том, что живет она у Сергея.

– Ну и как?

– Нормально.

«И все?! – рвала и метала про себя Ленка. – А где же восторги любви или хотя бы доводы разума? Неужели я так и не узнаю подробностей?!»

– А работаешь?

– Где и работала – в «Гранадосе». На твое место новая девочка пришла, из Малаховки ездит.

– Хорошая?

– Да, старается очень. Видно, что работой дорожит. – Катя вдруг оживилась, как будто девочка из Малаховки была важнее и интереснее, чем ее собственная жизнь с Сергеем.

По инерции Лена продолжала изощряться, задавала каверзные вопросы, а в ответ Катя легко произносила ничего не значащие короткие фразы.

– Все хорошо... Нет, выходные проводим дома... Просто не хочется никуда... С Игорем Сергей пока еще незнаком. Нет, Игорек будет жить с нами. Я уже записала его в гимназию в первый класс. Он с моими родителями приедет на нашу свадьбу. Свадьба будет самая обыкновенная...

– Да ты что? С фатой и с белым платьем?!

– Фата – это, может быть, слишком. Фата, если ты помнишь, символ невинности. А платье в самый раз!

– Да, да, – согласилась Лена, вспомнив, что с Крандиевским, отцом Игорька, Катя отношений не регистрировала. – У каждой женщины хотя бы раз в жизни должно быть свадебное платье.

– Должно, – последовал короткий ответ.

После телефонного разговора с Катей Лена открыла все-таки одну важную истину. Она поняла, зачем ее позвали на свадьбу! Вовсе не для утирания носа. Утирание носов – не Катино амплуа. Экс-подруга пригласила ее, потому что пригласить больше было некого. И неудивительно. Уж такой она человек – необщительный, замкнутый, вся в свою живопись ушла с головой. Некогда Кате приятельниц заводить, тем более в чужом городе – в Москве!

И еще одно довольно-таки обидное открытие сделала для себя Елена. Для Кати не существует прошлого. Любовная история Лены и Сергея, хотя и короткая, но такая яркая и красивая, к тому же развивавшаяся на Катиных глазах, не вызывает у нее ревности...

А Сергей?

«Неужели он охладел ко мне окончательно? – с неприятной, сосущей тоской подумала Лена. – До такой степени, что готов пригласить меня свидетельницей на свадьбу? Неужели не дрогнуло ничего?..»

А кто знает? Может, и дрогнуло. Только от его воли там мало чего зависело. С большим отрывом в их союзе лидирует Катя – ежу понятно.

Выходит, телефонный разговор не прошел даром – принес некоторые результаты. Результаты, прямо скажем, довольно обидные. Сергей больше не любит ее, а Катя даже не видит в ней опасной соперницы... Но все-таки любопытно, что же связало их? Чтобы ответить на этот вопрос, придется, хочешь не хочешь, идти на свадьбу.

– Иди-иди, – обрадовалась Вика. – Кстати, классный подарок могу посоветовать.

– Что за подарок?

– Мягкую игрушку! Львицу, пантеру или... – Лена догадалась, что Вика пропагандирует товары своего предприятия. Фирма, где она служила, торговала оптовыми партиями мягких игрушек. – Или зайчика!

– Или змею! – съязвила Ленка.

– А еще, – Вику мало занимал Ленин эмоциональный настрой, – можешь купить у нас маленькие игрушки-сувенирчики для других гостей.

– Для кого ж, например?

– Ну ведь у них есть дети! У Кати, ты говорила, сын... А у Сергея?

– Дочка. Только она в Америке.

– Ну ладно, для нее можешь не покупать, – пошутила Вика. – А кто там будет еще? Младшие сестренки, племянники?

– У Кати племянники-близнецы... Только захочет ли она их позвать – не знаю: сестра ее живет в Петербурге. Потом они большие, лет тринадцать—четырнадцать, подростки уже.

– Это не беда! – авторитетно заявила Вика. – Для подростков в неограниченном количестве имеются драконы...

– Да ты что? – перебила Ленка с хохотом. – «Разрешите в торжественный день бракосочетания вашей тетушки преподнести вам в подарок этих хорошеньких драконов?!» Так, что ли?.. Ты подумала, как я буду выглядеть?

– Если тебе не нравятся драконы, можешь купить им по плюшевому медвежонку. В школу пойдут – прицепят к рюкзакам. Прикольно!.. И самое главное – ты получишь скидку. Если, например, возьмешь черную пантеру за триста двадцать восемь условных единиц... Подожди, я сейчас прикину на калькуляторе.

– Да какую пантеру?! Где это видано – дарить на свадьбу черную кошку!

– Это я так... вообще. – Чувствовалось, что Вика поглощена подсчетами. – За эту цену есть лисицы, волки...

– Волки позорные! – Лена уже развеселилась. – А может, поднапрячься и подарить им целую стаю? Ваша компания, наверное, мне уступит.

– Есть белые медведи, панды. У нас самый шикарный выбор в Москве!

«Ничего, еще нескоро, – успокаивала себя Елена. – Придумаю что-нибудь с подарком...»

И ничего конечно же не придумала. За три дня до Катиной свадьбы она защищала диплом, вечером того же дня отмечала радостное событие с однокурсниками в ресторане, потом отсыпалась целые сутки и накануне свадьбы оказалась лицом к лицу со злосчастной проблемой. Подарок!

Костюм и туфли она купила еще перед защитой. Очень удачные вещи – в них можно прийти и в институт, и на свадьбу. И даже отправиться на прогулку! Особенно юбка – в меру длинная, в меру яркая, в меру элегантная. Наденешь с такой юбкой пиджак – получится стильная бизнес-леди, заменишь его нежной персиковой блузкой – превратишься в изысканную, романтическую барышню, немного ретро. Ей и прическу в мамином салоне сделают соответствующую, и макияж подберут... Ну а как быть с подарком?

Тут Елена и вспомнила про мягкие игрушки.

– Приезжай на склад. – Вика отреагировала мгновенно, как будто все это время только и делала, что ожидала Лениного звонка. – Успеешь сегодня. Я сейчас на тебя пропуск закажу. Возьмешь паспорт, покажешь охраннику. Иди вдоль ангаров по указателям – встречаемся у входа... через сорок минут.

– Я через сорок минут не успею.

– Да чего тут ехать? От Бутова на машине минут двадцать, максимум полчаса! Мы находимся почти что у Кольцевой.

– Так это если на машине...

– Ну все, давай. – Вика уже прощалась.

Положив трубку, Лена почувствовала себя в преглупой ситуации. Не успеет она добраться за сорок минут до Викиного склада! А признаться, что машину она водить не умеет, ей не позволила гордость. Вика хотя и провинциалка, и жила в съемной однокомнатной квартире с мамой вдвоем, а давно уже управляла собственным джипом. И Настя, другая Ленина подруга, тоже раскатывала по городу на машине... Да все, кого ни возьми! И ведь что самое смешное: автомобиль, абсолютно новый белый «фольксваген-пассат», свалился Лене в прошлом году буквально с неба. Не сам автомобиль, конечно, а только ключи. Но одновременно с ними и право собственности.

Корпоративная вечеринка по случаю десятилетия успешной работы испанской фирмы «Гранадос» в России проходила на круизном теплоходе, который следовал рейсом «Причал «Ново-Спасский мост» – Остров Сокровищ» (берег канала Москва—Волга). В пути участникам круиза раздали карту острова с помеченным на ней кладом. Но вся хитрость заключалась в том, что карты были порезаны на пазлы и каждый раз эти пазлы непременно складывались в новых комбинациях. И клад, соответственно, каждый раз оказывался в новом месте.

Теплоход причалил к Острову Сокровищ уже ночью, после обильных возлияний в пути. Лена вместе со всеми сошла на берег. Клад ее мало интересовал, ей просто хотелось побыть одной, прийти в себя. Ведь только что она танцевала с ним, Сергеем, мужчиной ее грез. Смешно и глупо сейчас вспоминать об этом. Но тогда!..

Сойдя с трапа теплохода, Лена, опьяненная счастьем, побрела куда глаза глядят, вдоль воды. Потом зачем-то вскарабкалась на высокий берег и тут в сладком изнеможении опустилась на траву, прислонившись к стволу дерева. Хотелось глядеть на черную воду канала, над которой разрывались салюты. Сзади по лесу мелькали фонари, слышался хохот искателей сокровищ.

Когда Лена попыталась подняться, жабо ее испанского старинного платья (бал на теплоходе был костюмированным) за что-то зацепилось. Лена осторожно, чтобы не разорвать тонкого кружева, нащупала в темноте какой-то гвоздик, который и не пускал ее. А на гвоздике звякнули ключи – ключи от машины. Тот самый клад, который искали все...

Надо было форсировать события, поступать в автошколу, осваивать вождение. Но вместо этого она умирала от счастья в объятиях идиота Сергея. Эх, дура, дурочка!

«Фольксваген» и по сей день пылился в гараже отчима, а Лена была обречена ощущать себя социальным аутсайдером. Ведь без машины все труднее вписаться в современный городской ритм. А уж как неприятно вдруг почувствовать себя хуже Вики! Но признаться ей в своей беспомощности Лена не решилась.

Как известно, абсолютно безвыходных положений не бывает, и Лена очень кстати вспомнила, что горю может помочь Астерий – ее сводный брат, сын отчима, живущий с ними под одной крышей. Он-то – молодец: получил права на следующий день после совершеннолетия. Тихо-спокойно пошел и сдал экзамен в ГАИ. Иногда Астерий брал ее машину, и теперь она решила попросить его об ответной услуге. Долг платежом красен.

– Поехали. Только недалеко. – Отчужденным тоном, пренебрежительным кивком Астерий умел показать: перспектива поездки его отнюдь не радует – отказать мешает лишь безупречное воспитание.

«Хорош гусь, – огрызнулась про себя Ленка. – Ну ничего, война придет – хлебушка попросишь! Не видать тебе больше моей машины. Завтра же запишусь на курсы вождения!»

– Лен, а куда мы едем? – Астерий отвлек ее внимание от кровожадных планов.

– На склад, за мягкими игрушками, – отрезала Лена.

– ...Свадебный подарок? Огромный белый медведь? За триста двадцать восемь условных единиц? – Астерий бурно расхохотался. – Пошлее этого подарка только сама свадьба.

– Ничего, у нас все в гармонии, – напомнила Ленка хмуро. – Отстойная свадьба – соответствующие подарки. Много бы я дала, чтобы туда не ходить.

– Ну так не ходи. Какие проблемы?

– Я не просто гость – еще и свидетель.

– С красной лентой через плечо? – продолжал издеваться Астерий.

– Тебе – смех. – Лена печально взглянула на него.

И вдруг он предложил:

– А хочешь, я с тобой пойду?

– Хочу! Еще как, если бы ты знал только! – горячо воскликнула Лена, но тут же спросила, застеснявшись своей откровенной радости: – Ты шутишь?

– Почти нет. – Астерий чуть заметно усмехнулся.

«Пусть сколько хочет ездит на машине, – решила про себя Лена. – И взамен мне ничего не надо. Он хоть и сводный, но все-таки мой брат!»

– Это мой брат, – объяснила она, представляя Астерия Вике. – А Вика моя одноклассница.

Астерий улыбнулся и кивнул, как показалось Лене, снисходительно. Снисходительность на этот раз нисколько не раздражала ее – она была адресована Вике.

– Как... как его зовут? – обратившись к Лене, переспросила Вика.

– Меня зовут Астерий, – вместо Лены ответил он сам. – Астерий. У меня экзотическое имя, по-гречески значит «звездный».

– Астерий! – Вика стрельнула глазками. – В этом, пожалуй, что-то есть... Астерий, Астерий, – повторила она жеманно несколько раз, словно прикидывала, идет ли это имя ему, – так в магазинах одежды прикладывают к себе кофточку или свитер и подолгу рассматривают себя в зеркале. – Астерий, а чем тебе не нравится наша игрушка?! – Она неловко прижала к себе необъятного белого медведя. – Посмотри, какая у него милая мордочка! Видишь?.. А хочешь, мы его поменяем! Давай поменяем! Пойдем!

Вика энергично дернула дверь мрачноватого складского здания, и Лене с Астерием не осталось ничего другого, как последовать за ней.

– Купите им большую собаку! Собака – хороший подарок, символ дружбы. Возьмите вот этого великолепного далматинца!.. Или лучше жирафа! – глядя во все глаза на Астерия и обращаясь исключительно к нему, усердствовала Вика. – Жираф ужасно смешной! Вы всех гостей насмешите...

– Жираф не нужен, – сухо перебила подругу Ленка. – Не суетись, мы возьмем белого медведя.

– Нет, зачем же! Если Астерию он не нравится...

– Мне все равно.

– Как все равно?! Далматинец такая лапочка! Ну чего, ребят, берете далматинца?

– Берем, – вздохнула Лена.

На следующий день, с прикольными подарками и не уступающими им букетами, Лена и Астерий входили в подъезд кирпично-монолитного дома, расположенного недалеко от станции метро «Новые Черемушки».

– Жениху, – пространно рассказывала Лена, – принадлежит на двадцать четвертом этаже этого дома блок из двух квартир. Трехкомнатной и четырехкомнатной или четырехкомнатной и двухкомнатной... Точно не помню.

– А ты, выходит, свидетельница жениха? – удивился Астерий.

– С чего ты взял?

– В противном случае мы должны были бы зайти за невестой.

– А невеста уж тут как тут! Наши голубки соединились задолго до свадьбы!

– А ты недовольна? – Астерий с любопытством посмотрел на нее.

Его вопрос неприятно поразил Елену, и она промолчала. Но боже мой, неужели это так заметно? И хорошо все-таки, что рядом оказался Астерий. А может, пока не поздно, счастливых влюбленных попробовать разыграть?

Нет, не получится! Катя отлично знает, кто такой Астерий. Лена сама ей тысячу раз рассказывала и про то, как сбежала за границу, подальше от бдительных судебных органов, мать Астерия, чернокнижница и колдунья. И про то, как он плавно переехал к ним, а мама зачем-то взяла и поселила его в Лениной комнате. Лена тогда обиделась на весь мир и ушла из дома. Ей страстно хотелось доказать, что ни в ком из них она не нуждается.

А сейчас, похоже, то же самое она собирается доказать Кате и Сергею...

«Не буду я им ничего доказывать. Много чести! Какая есть – такая есть», – подумала она и решительно позвонила в дверь давно знакомой квартиры.

Глава 2

Все венчание, стоя позади молодых, рассеянно, без интереса следя за красивым старинным обрядом, Лена мучительно соображала – зачем они позвали ее в свидетели? Неужели им до такой степени на нее наплевать? Но им не может, не может быть все равно! Ни Сергею, ни Кате. Болезненно прикусив губу, Лена напряженно смотрела им в спины, точно пыталась найти в них ответ.

Священник подал молодым серебряный стаканчик вина, и они по очереди из него выпили. А Лена вспомнила их совместные ужины, когда она с Сергеем приезжала вечером домой, а дома их уже ждал стол, накрытый Катей, и ее фирменный черничный пирог. Они пили вино, смеялись и шутили. Было непринужденно и весело.

И сейчас Лена до мельчайших подробностей стала припоминать эти вечера – ведь именно тогда Катя и плела свою гнусную сеть, а она, Лена, ничего не замечала! Конечно, наплевать на них, но как обидно! За спиной, с такой хитростью... Обвела вокруг пальца, как последнюю дурочку, и опять строит из себя невинность! Лена зло оглядела Катю с ног до головы.

Из церкви кавалькада машин отправилась на «свадебное заседание» в плавучий ресторан «Оранжевый дракон». И опять ехали безумно долго, хотя до «поплавка» было подать рукой. И, маясь в нескончаемых пробках, Лена наблюдала в передней машине затылки счастливых молодых.

Ресторан «Оранжевый дракон» был похож на замоскворецкий купеческий средней руки особнячок с белым мезонином, над которым торчала неуместная будка с японской, как на пагодах, крышей и шпилем.

Когда Лена со всей честной компанией всходила по дощатому трапу на «поплавок», снаружи обвешанный красными спасательными кругами, она вдруг вспомнила корпоративную вечеринку на теплоходе, бывшую будто в позапрошлой жизни, хотя с тех пор не прошло и года. Тогда-то они и сошлись с Сергеем в сказочной испанской каюте – и точно такие же красные круги висели на стенах корабля, и за иллюминаторами также хлюпала грязно-зеленая вода Москвы-реки. Любит же он пароходы. Подумав о Сергее, Лена усмехнулась без сожаления о прошлом.

На борту их встретила стайка официанток в матросочках во главе с тамадой, которым оказалась изящно, со вкусом одетая и причесанная дама, а не залихватского вида кучерявый дяденька с баяном.

Тамада провела их в небольшой зал в мезонине: светло-бежевые стены, украшенные картинами с видами моря и макетами парусников в вишневых мореных рамах, вишневые же потолочные балки, бордовые шторы с ламбрекенами, зеркально-паркетный пол, накрахмаленные белые скатерти с золотой каймой на сдвинутых по центру столах. Вдоль всего зала тянулись двумя рядами колонны, туго обкрученные канатами.

Тамада руководила посадкой. В центре стола – молодые. Невеста – справа от жениха, как его правая рука. Рядом с невестой – свидетельница.

– Где наша свидетельница?

Это Лена. А рядом со свидетельницей должны сидеть родители жениха. Так она оказалась рядом с отцом Сергея, благодушным стариканом, не имевшим ничего общего со своим сыном и похожим скорее на екатерининского вельможу.

Далее начались неизбежные в подобных мероприятиях глупости.

– Сегодня у новобрачных самый прекрасный и самый значительный день – день присвоения новых и дорогих титулов: супруг и супруга...

– Нам уже горько!

Спрятанный в углу струнный квартет – две скрипки, альт и контрабас, как в известной басне! – грянул свадебный марш Мендельсона. Под него все выпили и начали закусывать.

Дворцом любая станет хата, —

декламировала тамада, —

Царит где добрая жена!

Дороже всех богатств она,

Дороже жемчуга и злата!

Я пью, верней, бокалом голосую

За выбор жениха – за молодую!..

Все опять выпили.

– Была я как-то случайно на одной свадьбе, – вспомнила тамада историю, которую, наверное, вспоминала изо дня в день. – Свадьба неплохая. Но не этим она мне запомнилась, а совсем другим. Когда гости стали расходиться, невеста им говорит: «Спасибо, что вы пришли! Спасибо за подарки! Извините, если что было не так. Я же впервые выхожу замуж! Но в следующий раз, надеюсь, будет лучше!..» Хочу обратиться к каждому из молодоженов: нас вполне устраивает эта свадьба! И нам, и вам не нужно следующей!.. Давайте-ка за эту сладкую парочку...

– ...выпьем полную чарочку! – наклонился к Лене веселенький отец Сергея.

Лена чокнулась с ним и быстро выпила. От непрерывного потока пошлостей было стыдно и тяжело.

– А сейчас короткая танцевальная пауза, – не давая опомниться гостям, объявила тамада. – И по традиции ее открывает танец молодых супругов!

По ее команде Катя с Сергеем покорно поднялись и под аплодисменты вышли в центр.

– Существует множество свадебных игр и конкурсов, – продолжила тамада, когда отгремели аплодисменты. – Но так как мы с вами люди взрослые, мы не будем забавляться детскими штучками. И тем не менее в одну игру все же сыграем. Она называется «Живой коридор»!

И тут произошла ужасная, почти непоправимая трагедия.

Все вылезли из-за стола и выстроились на расстоянии трех метров в две шеренги друг напротив друга, образовав коридор. Тамада торжественно вручила молодым горящую белую свечу. Цель игры – пронеся ее по этому коридору, сберечь огонь. А все присутствующие должны дуть на свечу.

Игра началась. Свечу нес Сергей. Сосредоточенно сгорбившись над робким пламенем, он медленно двинулся вперед, пряча огонь в ладонях. Самого пламени видно не было, лишь тихие оранжеватые отблески дрожали на его лице. Катя шла рядом, заслоняя робкое дрожащее пламя своими худенькими и, как сейчас казалось, беспомощными руками.

Смысл игры был ясен всем: пронесут молодые супруги горящую свечу – все у них будет хорошо, сберегут свою семью и житейские ветры ее не разрушат. Все понимающе улыбались и дружно дули мимо. Тамада тоже приняла участие в игре. Раздувая щеки, она усиленно дула молодым супругам по ногам.

Молодые почти прошли коридор. Впереди осталась только Лена и стоящий напротив нее Астерий. Сергей по-прежнему шел, сосредоточенно согнувшись над свечкой, и казалось, что он несет что-то маленькое, живое и хрупкое, точно и впрямь сберегает их семейное счастье. А Катя, беспомощно растопырив пальцы, защищала его от Лены, и зарево ярко блестело на ее новом обручальном кольце.

Пламя было видно только молодым. Но Лена, привстав на цыпочки, увидела его и дунула... Свеча погасла.

У Кати растерянно опустились руки. Сергей разжал ладони, противно запахло тлеющим фитилем.

Родителям слава, хвала и почет!

Я думаю, будет согласен народ,

Что тост за родителей надо поднять,

Здоровья и счастья им пожелать!.. —

бодро продолжила свадебное заседание тамада.

Гости принялись рассаживаться по местам, двигали стульями, наполняли бокалы. Астерий, криво, одними губами усмехнувшись Лене, поплелся на свое место рядом с сестрой Кати, Женей – вылитой Катей, только взявшей на себя несвойственную ей роль деловой женщины.

Квартет заиграл что-то веселое. И посреди этого нелепого веселья Сергей с Катей продолжали стоять. Они беспомощно жались друг к другу, глядя на потухшую свечу, фитиль которой все еще зловонно чадил. А Лена неожиданно поняла простую вещь – они просто любят друг друга.

– В этот знаменательный день я хочу провозгласить тост за родителей невесты. Они вырастили белую лебедушку, умную, красивую, веселую, – поправляя дымчатые очки, поднялся свидетель Сергея, незаметный и невзрачный – глазу не за что зацепиться. – Недаром наш молодец так охотился за ней...

Боже мой, охотился за ней! Лене вдруг сделалось нестерпимо жалко их обоих, Сергея и Катю. Упругий комок подкатил к горлу и начал ее душить.

– Что я натворила?! – прошептала Лена.

Она стояла рядом с ними, третьей, и тоже смотрела на чадящий фитиль. Глаза ее заволакивало слезами.

Лена порывисто нашарила в своей сумке зажигалку и, поднеся к свече, принялась чиркать ею. Зажигалка не работала.

– Гадина, гадина... – повторяла она про себя, чиркая зажигалкой и царапая кожу на большом пальце. – Гадина же!..

Наконец Лена не выдержала, тихо застонала и, охватив Катю за шею обеими руками, уткнулась в ее плечо. Если бы сейчас Катя брезгливо отпихнула ее, Лене стало бы легче. Но Катя гладила ее спину и что-то шептала ей. А Сергей торопливо зажигал свечу.

Вид вновь зажженного фитилька всех успокоил. Лену усадили на место. Плакать больше не хотелось, но по инерции она еще несколько раз всхлипнула. А Катя, улыбаясь и держа наготове салфетку, внимательно следила за ее глазами.

– Прямо сейчас к нам пришло сразу две телеграммы! – громко объявила тамада. – Первая поздравительная – на имя наших молодых супругов из Испании от сеньора Тарреги, владельца фирмы «Гранадос», где трудятся Сергей и Екатерина. Позвольте ознакомить вас, дорогие гости, с ее содержимым...

Телеграмма была длинной, пространной и путаной. В ней говорилось о лошадях, русских бескрайних степях, зимах, водке и березовых рощах. Никто ничего не понял, но все умилились.

– А вторая телеграмма на имя жениха... – Тамада сделала загадочное лицо. – Послушайте вот сами... «Мой любимый!.. Вчера я узнала, что ты женишься. Жаль! Ну что ж, всего доброго тебе! Мы жили с тобой в мире и дружбе, наслаждались друг другом. Неужели я тебе надоела и ты изменил мне? Жаль, что ты встретил другую...»

Катя недоуменно посмотрела на Лену. Лена отчаянно пожала плечами. Сергей слушал текст, низко опустив голову. Перед ним в пустой рюмке горела злополучная свеча, озаряя его мягким, теплым светом.

– «...Она лучше, добрее, красивее меня? – читала тамада. – Что ж, прощай навеки! Счастья тебе, любви. Я же утешусь тем, что у меня вашего брата много осталось. Прощай...» И подпись: твоя холостая жизнь!

Зал облегченно и дружно заржал. Покачав головой, облегченно усмехнулся и Сергей.

– Выпьем же за холостую жизнь! – радостно крикнул муж Катиной сестры, Виктор. Что он круглый дурак, к тому же основательно перебравший, было заметно даже со спины.

Потом опять кричали «горько!», молодые нежно целовались под звуки квартета, и гости, глядя на них, пили шампанское.

Лена постепенно успокоилась и вскоре уже вместе со всеми беззаботно хохотала над шутками тамады.

И тут случилась очередная неловкость. Чтобы привлечь к сладкому поцелуйному делу родителей молодых, тамада спросила невесту и жениха:

– Катя, в художественном училище, которое ты закончила, был хотя бы один предмет, урок, на котором тебя учили целоваться?.. Не учили Катю целоваться. Спросим жениха. Сергей, в программе твоего института предусматривались занятия, где ты мог бы овладеть мастерством поцелуя? Нет, не было такого в институтской программе. Что же делать? Кто преподаст урок поцелуя? Наверное, как всегда, родители. Просим подняться родителей жениха и невесты и крепко-крепко поцеловать друг друга. А мы всем свадебным застольем крикнем им дружное «горько!».

Мать Сергея, грузная, ярко накрашенная, завитая блондинка в навороченном алом наряде, с застывшим выражением недовольства и глубокой обиды, тяжело поднялась, с деланой брезгливостью небрежно чмокнула своего бывшего супруга и тут же опустилась на место. Весь ее вид говорил: «Вот еще! Я лучше со стулом поцелуюсь! Этот человек ушел от нас, когда Сереже шел пятнадцатый год. И денег не давал. И с чего я буду с ним целоваться?!.»

Отец Сергея, порядком охмелевший, садясь после такого поцелуя, лишь шутовски развел руками.

А родители Кати целовались действительно крепко-крепко. И долго. Игорек, Катин сын, впечатлительный мальчик лет семи-восьми, по-прежнему похожий на херувимчика – светлые локоны и карие внимательные глаза, – сидел между своими дедушкой и бабушкой, раскрыв рот, и завороженно наблюдал за их поцелуем.

Потом опять были танцы.

Лена танцевала со свидетелем Сергея, и он виделся ей не таким уж плоским и безликим. Андрей шутил, каламбурил и рассказывал забавные истории.

Лене было весело, она смеялась. От выпитого шампанского у нее немного кружилась голова.

– У нас одна женщина на работе написала брачное объявление: «Ищу мужа», – вспоминал Андрей. – И вскоре получила сотни писем. Во всех было одно и то же: «Можешь взять моего»...

Смеясь, он через дымчатые стекла очков испытующе смотрел Лене в глаза.

– Билл Клинтон с супругой, когда он был еще президентом США, прогуливались раз и встретили бывшего одноклассника Хиллари, который работал на бензоколонке. «Видишь, – сказал Билл жене, – если бы ты вышла за него замуж, то сейчас тоже работала бы на бензоколонке». – «Нет, – ответила она, – если бы я вышла за него замуж, сейчас он был бы президентом, а ты работал бы на бензоколонке».

Провожая Лену к столу после танца, Андрей нескладно попросил у нее телефончик.

– Ни к чему... – Она безразлично отмахнулась, садясь на свое место, и тут же о нем забыла.

Потом был чай. В зал вкатили тележку с трехэтажным белым свадебным тортом, на самом верху которого стояли две шоколадные скульптурки жениха и невесты.

По традиции молодые супруги сами резали торт и преподносили каждому гостю кусочек. А скульптурки съели сами, причем Сергей съел Катю, а Катя – Сергея.

В разгар чаепития был устроен «Живой фейерверк». На стол установили громадную коробку, перевязанную шелковой ленточкой. В ней что-то шебуршилось. Когда развязали ленту и открыли коробку – из нее поднялось облако тропических бабочек. Треща крыльями, бабочки разлетелись по залу, кружили над столом, садились на торт, головы и руки собравшихся. Самая большая, черная с желтым узором, вдруг села на нос матери Сергея. Было смешно и жалко бабочек.

Вечер завершился стандартным анекдотом тамады:

– В огромном зале шел концерт. Вдруг ведущий громко обратился к аудитории: «Есть ли в зале супружеские пары, женатые только одни сутки? Пусть они поднимутся на сцену!» Такая пара нашлась. «Вы женаты одни сутки?» – спросил ведущий. «Да», – ответили молодожены. «Тогда всего один вопрос: что вы здесь делаете?»

Наша супружеская пара состоялась несколько часов назад. Чтобы им не задавали такой же вопрос, давайте расходиться! Им пора побыть наедине!

Глава 3

Утро началось с Викиного звонка.

– Ну как? Как наши игрушки? Понравились?!

– Их никто не заметил, – собиралась ответить Лена, но вместо этого пробормотала что-то невнятное.

– Вот здорово, – воодушевилась ее невнятностью Вика. – Как твой брат поживает?

– Брат? А... – Лена с трудом сообразила, кого Вика имеет в виду. – Спит, наверное.

– Где-то рядышком?

– Ты в своем уме? Я же сказала: брат! К тому же он на четыре года меня младше.

– Вы с ним не очень?.. – осторожно полюбопытствовала Вика.

– Теперь уже очень! И даже очень-очень!.. Когда Астерию взбрело в голову пожить у себя в коттедже, я к нему даже несколько раз в гости ездила...

– У него собственный коттедж?!

– ...Только он там и месяца не выдержал! Решил, что у нас лучше.

– А где?

– Ну у нас! Ты забыла, где я живу? В поселке таунхаусов «У озера»!

– А его коттедж где? – с досадой переспросила Вика.

– В Перепелкине. Коттедж вообще-то не его, а его матери Леонарды.

– Она итальянка?

– Да почему же?! Его мать на самом деле Татьяна Андреевна Тищенкова. Просто работа у нее такая – приходится брать псевдоним.

– А мать в коттедже живет одна?

– Мать сейчас за границей. Вроде бы в Южной Америке.

– На гастролях?

– Угу, – согласилась Лена – начни она объяснять, что Леонарда колдунья, а не актриса, разговор грозил затянуться на неопределенное время.

Вика была в высшей степени дотошным человеком. Благодаря своей дотошности она отлично училась в школе, без проблем закончила бюджетное отделение Экономико-статистического университета и теперь блестяще реализовывала приобретенные знания, продавая крупным оптом мягкие игрушки.

Но совсем не так безмятежно (и во многом благодаря все той же дотошности) складывалась Викина женская судьба. Поверхностные, сиюминутные отношения с мужчинами она отвергала сразу, а что касается серьезных... Лена, во-первых, сомневалась в том, что кто-нибудь таковые ей предлагал. А во-вторых, главным Викиным требованием к кандидату было наличие у него современного жилья в городе. Конечно, при столь неординарных способностях Вика и сама могла заработать на жилье, но муж с собственной квартирой был ее заветной, давно намеченной целью.

А муж с коттеджем – это суперцель! Лена неожиданно рассмеялась, ощутив себя в превосходном настроении.

Бывают же в бурном движении по жизни тихие минутки, когда все хорошо! Хорошо проснуться утром в залитой майским солнцем комнате, поболтать по телефону с подружкой, затем спуститься на кухню к завтраку. На кухне тоже было солнечно, пахло пряностями и свежемолотым кофе, мама выставила на стол блюдо с тостами, а отчим, которого Лена привыкла называть просто Сашей, принялся рассказывать ей про ее будущую работу.

С понедельника Лена должна была начать работать дизайнером в фирме «Мебель-эксклюзив». А Саша работал там уже пятнадцать лет, и это, признаться, тоже было очень хорошим обстоятельством. Лене не пришлось рассылать резюме, унижаться на собеседованиях, подолгу томиться, ожидая ответов. Достаточно того, что Саша замолвил за нее словечко. Его словечко много весило – он в «Мебель-эксклюзиве» был главным художником.

Рассказывая о работе, Саша увлекся. Стал вспоминать о том, какие были клиенты в середине девяностых.

– Среди заказчиков каждый третий – персонаж анекдотов про новых русских! Помнишь, Лиз, была такая серия? – с улыбкой сообщника обернулся он к Лениной маме.

И мама улыбнулась тоже. Было видно, что ей дорог каждый, даже такой незначительный знак его внимания.

А ведь они женаты уже семь лет, прикинула Елена.

– В свое время я слышала очень много таких анекдотов и очень много смеялась. А теперь, – мамино лицо сделалось рассеянным и даже чуть виноватым, – не могу припомнить ни одного.

– Вот, например, – подхватил Саша. – Что такое большая квартира для нового русского? Это когда в углу незаметно стоит аквариум, в котором плавает бегемот.

Мама глуповато и счастливо засмеялась.

– Это у тебя профессиональные анекдоты?

– Да, попадались и такие клиенты – любители пространств. Требовали, чтобы в спальне стояла одна кровать, а в гостиной – один аквариум.

– Неизбежные психологические крайности, – компетентно объяснил Астерий. – Просто твои клиенты, папа, очень долго жили в тесноте. – Он взял фруктовый нож и, очистив апельсин, предложил Лене: – Хочешь половинку?

– Не знаю...

Лена на полном серьезе задумалась над тем, хочет ли она апельсин, но неожиданно поняла совсем другое, что разница между счастливыми и несчастными людьми в следующем: счастливые напрягаются, чтобы понять, хочется ли им апельсина, а несчастные... бьются над всеми остальными проблемами.

– На свадьбе переела? – участливо спросила мама.

– Вот именно... Я ужасно переела на свадьбе!

– Расскажите про свадьбу. Что вам понравилось?

– Что понравилось? – переспросила Лена, медля с ответом.

По правде говоря, ей все не понравилось. Но она не хотела обижать молодых. Тем более вспомнив, как они расстроились, когда погасла их свеча в живом коридоре.

– У Кати было очень красивое платье. Цвета слоновой кости, совершенно прямое, без рукавов и с глубоким декольте!

– Скажи по-человечески, – подсказывает Астерий, – платье невесты начиналось на уровне груди.

– Нормальная свадьба, – вступилась за друзей Лена. – И еда вкусная, особенно торт.

– Много было народу? – больше из вежливости полюбопытствовал Саша.

А мама попросила:

– Расскажи, какие у них родители.

– Очень разные! – Лена с удовольствием описала родителей новобрачных. – У Сергея мать – мадам Брошкина!

– Ну да! – опять встрял Астерий. – Ты хочешь сказать, мадам Держиморда!

– А разряжена как Брошкина, – настаивала Лена. – И муж ее, между прочим, бросил.

– Это я понял. Бедняге остается только посочувствовать.

– А у Кати очень приятная мама. Хотя она и постарше, чем мать Сергея, и платье у нее не такое алое... Катя и Женя похожи на мать.

– А кто это Женя? – удивился Астерий.

– Ну ты даешь! Это же Катина сестра! Рядом с тобой сидела, в лиловом.

– Так это ее сестра?! А я-то понять не мог...

– Это нормально, – объяснил сыну Саша. – Обычно мужчины такие вещи схватывают плохо. Зато женщинам они доставляют массу удовольствия.

– Да, мне нравится наблюдать за людьми, – задумчиво призналась Лиза. – Особенно на больших праздниках – на юбилеях, на свадьбах. Там всегда полно незнакомого народа... А что еще остается делать? Просто есть и пить? Ведь это так скучно! Иногда, если повезет, можно высмотреть целый сюжет.

– Сюжет для небольшого рассказа. – Саша непринужденно рассмеялся. – Может быть, в тебе скрывается талант беллетриста?

– Увы, только доктора. – Улыбнувшись уголками губ, Лиза опустила глаза.

Ей показалось, что мать грубовато кокетничает, польщенная мужниным вниманием. И даже выйдя на улицу, она продолжала испытывать от этого неловкость. Несколько минут постояла на крыльце, прислушиваясь к ласковому маминому голосу, доносящемуся из открытого окна кухни. Мама разговаривала с Сашей и мыла посуду. Говорила много, оживленно, и, даже не видя ее, можно было догадаться, что она улыбается.

Последний перед работой день, казалось, тянулся бесконечно. Лена посидела у маминой клумбы в шезлонге, пролистала лекции по истории искусства и посмотрела по телевизору передачу «Снимите это немедленно!». Она уже томилась ничегонеделанием, одновременно понимая, что через неделю будет жалеть о времени, растраченном так бездарно. Работа поглотит все свободные минуты. В «Гранадосе», во всяком случае, она крутилась как белка в колесе и все равно многое не успевала сделать.

А между тем в первую очередь ей хотелось освоить вождение. Ведь дизайнер вынужден раскатывать во все концы города. Так было на ее прежней работе, то же самое будет, предупредил ее Саша, и в «Мебель-эксклюзиве».

Однако в первый день Лене не пришлось выезжать на заказы. Ей предложили внимательно изучить внутрифирменные каталоги. Лена догадалась: система та же, что и в «Гранадосе». На словах обещают воплотить в жизнь сказочные желания клиентов, а в действительности норовят подсунуть мебель из каталога, чтобы не иметь лишних проблем с производством.

– Ты должна убеждать. Но убеждать профессионально. Как профессиональный дизайнер. Ты одна понимаешь, каким образом лучше организовать пространство, – втолковывал ей менеджер по работе с клиентами Губанов.

Лена и раньше была знакома с ним – иногда Губанов приходи в гости к ее родителям.

– Хотите, чтоб за серийное вам платили как за эксклюзив? – засмеялась Лена.

– Серийное – это несколько другое, – Губанов не видел ничего смешного в ее шутке, – хотя нам и случается тиражировать изделия... А потом у нас эксклюзивные материалы.

Просмотрев каталоги, Лена убедилась, что по части материалов фирме удается держать руку на пульсе. Устаревшей дубовой и буковой мебели здесь почти не предлагали. Для относительно недорогих изделий использовали всегда актуальную классику – вишню и орех. На вещи подороже шел палисандр и конечно же неизменная краса русского столярного искусства – карельская береза.

Что же касается организации пространства... Тут Лена даже слегка приуныла. Дело в том, что ее дипломной специальностью был текстиль. И скромный профессиональный опыт тоже был связан с текстилем. Два года она проработала дизайнером штор в испанской фирме «Гранадос».

Лена умела одевать окна. С Катей они даже шутили, что окна – те же люди, у каждого свой характер. И шторы в соответствии с характером могут быть строгими, кокетливыми или озорными. Короткими и пышными из разноцветной органзы или томными, тяжелыми, бархатными, с правильной формы ламбрекеном. Временами и окна бывают капризными. Однако Лена не сомневалась: капризы плоскости – ничто в сравнении с капризами пространства. Как-то она справится с этими капризами, реорганизуя пространства офисов, коттеджей, пентхаусов и квартир?

Выход один: дергать Сашу. В наказание за добрые дела! Лена с неприязнью захлопнула внутрифирменный каталог, собираясь идти домой, но ее отвлек телефон.

– Я поздравляю вас, девушка, с успешным окончанием первого рабочего дня! – пропела оперным голосом Вика.

– Хватит издеваться, – хмуро отозвалась Ленка.

– А чего? У нас уже проблемы? – поддразнила Вика.

Лена попыталась объяснить Вике, неискушенной в вопросах дизайна, какие ее в ближайшее время ждут неприятности, но подруга не впечатлилась ее рассказом.

– Уж поверь мне, ты со всем справишься! – пророчествовала она. – Во-первых, у тебя есть компьютер. Во-вторых, отчим, который не бросит тебя на произвол судьбы. А в-третьих, приезжайте завтра ко мне на презентацию!

– Что-что? – От удивления Ленка не расслышала. – К тебе на презентацию?

– На ВДНХ в бывшем павильоне игрушек состоится презентация нашей новой коллекции. Начало в три часа. Я пришлю курьера ко входу на выставку, она проводит вас в павильон.

– Ничего, к сожалению, не получится. До семи мне придется высиживать в офисе. Каталоги гребаные изучать!

– Так не высиживай! Плюнь на них вообще.

– Вика, ты чего? Ну плюну я, и что дальше? Совсем без работы останусь?!

– Умные люди в наше время без работы не остаются! Найдешь себе лучше в тысячу раз. Приезжайте! И кстати, – Вика вытащила козырную карту, – у нас тоже есть вакансия дизайнера. Собираемся открыть новое направление – игрушки на заказ. Хочешь попробовать? Я тебя генеральному представлю... Так что смотрите, не опаздывайте!

– Вик, – сообразила вдруг Лена, – а почему ты говоришь во множественном числе?

– Ты же будешь не одна, – ответила Вика как ни в чем ни бывало. И вдруг попросила: – Приезжай с Астерием.

– Зачем? – Лена прикинулась дурочкой.

– Понимаешь, Ленка... Нет, ты не понимаешь, что значит для меня эта презентация! Это мое первое крупное мероприятие в новой должности! Я с этого месяца директор по продажам.

– Поздравляю...

– Да чего поздравлять! – Вика взорвалась. – Провалю все дело, меня выпрут в двадцать четыре часа.

– Да почему же провалишь?

– Мне до зарезу нужна поддержка, Лен! Если вы с Астерием придете, я буду себя чувствовать совсем по-другому!

– А если я приду без Астерия? – Лена расхохоталась.

– Двое все-таки лучше, чем один, – не обращая внимания на Ленины наезды, кротко пояснила Вика.

– Так позови каких-нибудь еще друзей.

– Нет у меня никаких друзей. На работе все завидуют! А кроме... В общем, я тебя прошу, приходите вдвоем, – закончила Вика просто.

– Ну если просишь... – согласилась Лена, загнанная в тупик настойчивостью подруги. – Я переговорю с Астерием.

Глава 4

Войдя в «игрушечный» павильон, шумный, пестрый и бесконечный, Лена с Астерием сразу услышали бодрый голос Вики, который легко покрывал механическое кряканье, кваканье и жужжание:

– ...Игрушки представляют животный и пернатый мир всех пяти континентов Земли и морских обитателей, причем многие экземпляры выполнены в натуральную величину. Уникальный авторский дизайн и ручная проработка деталей делают «животных» и «птиц» максимально схожими с прототипами, будь это африканский слоненок или полевая мышка. В нашей коллекции более пятисот наименований, и среди них нет просто обезьянки – есть мартышка, макака, орангутанг; нет просто собаки – есть дог, немецкая овчарка, афганская или русская борзая, далматин, шитцу...

Вскоре они увидели и саму Вику. Лена невольно рассмеялась. Такой она не видела подругу никогда. Издалека ее можно было принять за громадную куклу. Викулька стояла на длинном, узком помосте, наряженная в стиле Babydoll: совсем коротенькое наивно голубенькое платьице в мелкий цветочек, отороченное белой кружевной каемкой и перехваченное под грудью широкой черной, под цвет волос, лентой, подчеркивающей отнюдь не детские Викулькины груди.

Астерий с интересом разглядывал ее открытые, довольно крепкие, но стройные ноги в белых плотных ажурных колготках.

– Нравится тебе Вика? – Лена хитро покосилась на сводного брата.

– Нравится, – серьезно кивнул Астерий, продолжая таращиться на ее ноги. – Но только не в том смысле, о котором ты думаешь.

– Ой! Какие мы сложные! Какой же тут может быть еще смысл?

– Сейчас я начинаю писать большую работу по социальной психологии, и меня очень интересует этот тип людей.

– Какой? Менеджеры?

– Нет. Тип современных приезжих. У них вся жизнь тут подчинена пробиванию в люди. Им, кажется, больше ничего и не надо. И ничего не интересно. Откуда она?

– Из Челябинска.

– А живет здесь где?

– Квартиру снимает с матерью.

– Работает кем?

– В свои двадцать два года – уже директор по продажам. Подходит?

– Вполне.

– Между прочим, – заметила Лена, – она тобой очень-очень интересовалась. Кто ты? Сплю ли я с тобой? Точно ли ты мне брат? И что за брат? Особенно ей запало, что у тебя собственный коттедж в самом Перепелкине.

Они приблизились к подиуму, с которого вещала Викулька, она их заметила, красноречиво подала знак глазами, что скоро освободится, и улыбнулась, – все это не прерывая словесного потока.

– ...Игрушки изготавливаются из высококачественного искусственного меха, плюша, флиса, трикотажа производства России, Белоруссии, Польши, Южной Кореи, Китая, Италии, США. Внутренняя набивка – синтепон, силиконовое волокно и пластмассовые гранулы... – сообщала она, не спуская теперь глаз с Астерия и Лены.

Затем отступила вглубь, легкомысленно болтая косичками с вплетенными в них жемчужными бусами, и по помосту двинулся караван манекенщиц с мягкими игрушками в руках. Манекенщицы, тоже наряженные в стиле Baby-doll, в простеньких детских с завышенными талиями платьях, украшенных рюшками и кружавчиками, в ажурных чулочках, придающих образу незащищенность, с бледными лицами и яркими губами, смотрелись видавшими виды развратными бабами.

После демонстрации началась деловая часть – обсуждение сделок, заключение контрактов и подписание договоров.

Викулька летала по павильону среди гостей и представителей компаний подобно бабочке, перелетающей с цветка на цветок в поисках сладкого нектара. Однако в ее полетах явно чувствовалась хищность, больше роднящая ее с платяной молью.

Астерий с Леной слонялись среди железных дорог, мостов и замков. Астерий вспомнил, что у него в детстве тоже была железная дорога, к которой они с отцом постоянно докупали паровозы, вагоны и рельсы. А Викулька, кружась среди клиентов, не выпускала Астерия из виду, видимо опасаясь, что он может уйти.

– Так что, господин психолог, будь с ней поосторожнее, – усмехнулась Лена.

– С железной дорогой? – не понял Астерий.

Деловая часть завершилась фуршетом.

Вика, радостная и возбужденная, подлетела к Лене и Астерию, жевавшим запеченное на шпажках мясо.

– Ребят, я так рада, что вы пришли! – Она взяла непринужденный тон старых и добрых друзей. – Ну, давайте за встречу! – Вика подняла фужер с аперитивом, в нем плавали разноцветные лесные ягоды.

Они чокнулись и выпили. Вика смотрела на Астерия тягучим взглядом. Под этим взглядом ему было неловко, но вместе с тем приятно и волнующе. Он втягивал в себя холодную сладкую и тоже тягучую жидкость. Ему попалась одна ягодка. Вика стояла рядом с ним. От нее исходил густой аромат женской плоти, смешанный с тонкими духами. Вика была какая-то влажная, волнительная, откровенная в детской одежде, которая лишь подчеркивала ее женские формы. Астерий вдруг подумал, что если бы она стояла просто голой, то не была бы так откровенна, как сейчас.

Вика находилась так близко, что все заслоняла собой. Лена и все люди вокруг вдруг для Астерия исчезли, словно провалились в небытие. А он остался с ней вдвоем.

В свои восемнадцать лет Астерий уже имел сексуальный опыт, и даже, в сравнении с его сверстниками, немалый. Но все, с кем он имел дело до сих пор, были его сверстницами-подружками – робкие, неуверенные в себе девчонки. А тут?.. Тяжелая безапелляционная сила надвинулась и почти парализовала его.

Чтобы не выдать своей слабости, Астерий смотрел Вике прямо в лицо, но не мог понять, красиво оно или уродливо, он даже рассмотреть его не мог. Оно странным образом плыло, и глаза на нем непрерывно изменялись – то делались огромными как блюдца, то исчезали совсем.

– Вам нравится заниматься игрушками? – спросил Астерий из сладкого дурмана, и его вопрос прозвучал глупо. Он сам это понял.

Вика рассмеялась.

– Я ненавижу их! Ты себе даже представить не можешь, как игрушки можно возненавидеть! Я их ненавижу! Ненавижу всеми фибрами – печенкой, селезенкой. Игрушки достали меня до кишок!..

Она жарко дышала на него, обдавая густыми женскими волнами. В руке Астерия появился полный фужер. Глядя в фантастически неопределенное лицо Вики, вдыхая ее запах, теперь отдающий фруктами – а это волновало еще сильнее, – Астерий втянул содержимое фужера. Бесконечное повторение слова «ненавижу», перечисление внутренностей – печенок, кишок, селезенок – сладко его жгло.

Астерий чувствовал над собой грубое насилие, однако не мог ему сопротивляться.

– Но вы... ты так захватывающе рассказывала об игрушках... – промямлил он и, не узнав своего голоса, умолк.

Игрушками ему казался бесконечный ряд манекенщиц с Викой во главе.

– Я просто честно отрабатываю мой хлеб...

«Отрабатываю» – и это его встревожило.

В этом слове было скрыто что-то неприличное и волнующее. Казалось, что «отрабатывать» нужно в постели. Астерию невольно представлялась постель, а в ней – Вика.

– А ты чем занимаешься? – Вика нарушила ход его представлений, но спросила это таким блаженным тоном, точно они уже находились в этой постели.

– Учусь на психолога.

Интонация окончательно выдала его. Получилось слишком интимно и расслабленно.

– Значит, ты хорошо разбираешься в людях? А-а?.. Астерий?..

Ему показалось, что Вика слегка куснула его за ухо. Мурашки побежали по всему телу. Его начало знобить.

Он стоял с пустым фужером, на дне которого остались ягоды – малина и земляника. Чтобы скрыть свой подлый озноб, Астерий попытался опрокинуть в себя эти ягоды, но зубы предательски стукнули о стекло.

– Как здесь холодно, – зябко поеживаясь, нервозно вздохнул он.

Вика порывисто приблизилась к нему почти вплотную, точно желая его согреть. От нее исходил жар, но от этого жара Астерия зазнобило еще сильнее. Кисть его руки касалась твердой и шероховатой Викиной ноги в ажурных, плотной вязки колготках.

Ему стало нестерпимо холодно, зуб на зуб не попадал. И тут Астерий почувствовал упрямое, тугое восстание своей плоти. Это было гнуснее всего. Стыдно. Посреди всего павильона! Как животное.

Но Вику вдруг откуда-то позвали:

– Виктория Вадимовна, можно вас!..

Она торопливо, украдкой, точно они заговорщики, сунула ему свою визитку и улетела на зов.

Астерий увидел Лену, которая, рассеянно глядя по сторонам, жевала мясо. Значит, времени прошло очень мало.

Астерий начал быстро согреваться.

– Ну что? – зевнула Лена. – Поехали отсюда? Отстойное местечко.

Астерий кивнул.

Напоследок он поискал глазами Вику. Она, держа бокал шампанского, весело и беззаботно болтала в окружении мужчин в строгих черных костюмах. Астерий ощутил что-то похожее на ревность и, не оглядываясь, нерешительно двинулся к выходу.

За ним тащилась Лена и чертыхалась:

– Галимые игрушки. Зачем она нас позвала сюда?! Смотреть этот дешевый фуфляк? Грузиться, как она тут мульку гоняет? Уши всяким дуракам шлифует?!.

Когда Лену что-то раздражало, она сыпала жаргонными словечками. Они ей казались обиднее и сильнее мата. Лена видела, как Викулька легко и быстро обработала сноба Астерия, который тут же превратился в послушного теленка. И это испортило ее настроение окончательно. Она не предполагала в Викульке таких способностей. И теперь странная зависть и досада за Астерия боролись в ней.

И еще было обидно, что Викулька ее просто использовала, чтобы пригнать на презентацию Астерия. А Астерий?! Явил себя отстойнейшим придурком. Она была о нем лучшего мнения. Раззявился, как последний долбонавт.

Когда они вышли из павильона на улицу, Лена догнала Астерия. Ей захотелось сказать ему что-нибудь обидное и одновременно отвратить его от Вики, унизив ее.

– Викулька – полная раздолбайка. Чукча, блин. Ананасы свои выкатила, фары вылупила – вокзальная барби. Да? Правда?

Астерий не реагировал, переживая недавнее Викино присутствие. Тогда Лена перешла к фактам из Викулькиной биографии:

– В десятом классе она нашего историка закадрила. Парень молодой, москвич, неопытный, только институт окончил. А тут Викулька на него глаз положила. Посылала ему страстные эсэмэски с признаниями в любви. На уроках садилась на первую парту, выкладывала свои ананасы – тогда они у нее были уже такие же, все ребята смеялись: «У какой бабушки ты их сперла?!» Глазки жмурила, губами шлепала, как бегемот...

Астерий хмуро слушал.

– Ну и сломался чувак. Лошаком оказался последним. Раззявился на ее прелести. – Прикрываясь ладошкой от солнца, Лена заглянула Астерию в глаза. – Бамбук! Викулька тут же залетела от него. Скэндл вышел, естественно! Ее мать несколько раз в школу приходила, плакалась в кабинете у директрисы: «Моя дочка – такая девочка. Ну такая девочка! А этот мерзавец соблазнил ее...» И прочий мороз несла.

Они сели в машину. Лена чувствовала, что Астерию тягостно ее слушать, и это доставляло ей едкое, злобное наслаждение, хотя в школе они с Викулькой считались лучшими подругами.

– И тут началось самое интересное, – продолжила Лена. – Вдруг пришнуровал в Москву ее челябинский дружок. Оказалось, когда она ездила на каникулы в свой город, то завела там с ним крутые шашни. Замуж за него собиралась. Считалась уже его невестой. А он, почувствовав недоброе, прикостылял в Москву. У него в Челябинске своя бензоколонка, автомагазин при ней, кафешка и еще что-то там. Вот так. Заваливает к ней. А она беременная. И начала Викулька со страха перед ним пургу гонять, что залетела от него. Короче, этот челябинский мэн начистил ей хрюкальник как следует и отвалил. Об этом знала вся школа. Так-то вот. И пришлось Викульке, честной девочке, делать очередной аборт.

Про «очередной» Ленка явно загнула, и Астерий это понял, но все равно она добилась своего. Астерий решил никогда не звонить Вике. Действительно, какая-то грязная бабешка.

Уже на следующий день ему было неловко и стыдно вспоминать игрушечную презентацию. Ото всего – игрушек, аперитива, фужеров с ягодками, кусочков мяса на шпажках – на душе остался тягостный осадок. И от Вики тоже. Однако его тянуло к ней, тянуло испытать еще раз тот сладостный дурман, пережить нехорошее, но острое и совершенно самостоятельное удовольствие от Викиного присутствия.

Время шло. Астерий ей не звонил. Вика начала исчезать из его воспоминаний. Ее образ тускнел, точно покрывался пылью.

И вот спустя неделю занятия в университете закончились неожиданно рано. Астерий с двумя приятелями возвращался с лекций на Ленкином «фольксвагене». Настроение у всех было легкое, радостное – весь день свободный.

Проезжали площадь Маяковского и тут решили посидеть в пивном ресторане. Попить холодного пива Pilsner под горячие вацлавские колбаски все оказались не прочь.

Приятели зарулили в полупустой ресторан. И под ненавязчивую музыку потекла обычная студенческая болтовня про несданные зачеты, зависшие курсовые и вредных преподов. Но после второй кружки беседа неизбежно съехала на захватывающие истории из студенческой, а значит, самой интересной жизни.

Астерий невнимательно слушал, вместе со всеми взрывался дружным хохотом, сам ничего не говорил, но, закусив губу, томительно что-то соображал.

Из ресторана приятели разъехались кто куда. Оставшись один, Астерий сел в машину и достал телефон. Услышанные истории и выпитое пиво живо напомнили ему Вику. Астерий точно увидел ее глазами своих товарищей. И ему захотелось с ней встретиться.

Набирая Викин номер, Астерий волновался. Он не знал, зачем он ей звонит и главное – что ей сейчас скажет. Наверное, Вика удивится. Повиснет неуклюжая пауза. Или она вообще его не узнает. Придется нескладно напоминать неловкие и гнусные эпизоды фуршета.

Но Вика не удивилась. Она заговорила просто, немного устало и буднично, но как и в тот раз – словно с давнишним приятелем, с которым у нее уже что-то было.

– Ну, ты как сегодня? – вздохнул Астерий. Он невольно принял ее тон немного усталого от жизни старого интимного друга.

– Сегодня?.. – чуть удивившись, грустно задумалась Вика. – Даже не знаю...

– А что? Работы много? – простодушно поинтересовался он.

– Да нет... С работой я, кажется, почти закончила. Просто накопились дела личного характера. А их тоже нужно решать. И решать в порядке поступления. Правильно ведь?.. У тебя что новенького? – без всякого интереса спросила Вика.

И Астерий вдруг почувствовал, что она уплывает, сегодня он вряд ли ее увидит и вообще когда-нибудь тоже. А он-то, дурак, напридумывал себе, что она только и ждет случая, чтобы броситься в его объятия. Больно нужен он ей, невидаль какая!

Однако Викина усталость и безразличие задели Астерия и подтолкнули к решительным действиям.

– Я вот подумал тут, нам бы встретиться сегодня. Посидеть где-нибудь. Хочешь, давай попозже?

Вика задумалась.

«Надо было раньше ей позвонить. А теперь ей не до меня», – болезненно соображал Астерий.

– Наверное, нет, – как приговор вынесла она. – Кажется, не смогу. Просто нужно успеть в несколько мест. Это обязательно. Так что не знаю. Нет. Сегодня никак.

– А завтра?

– Завтра... – скучно повторила Вика. – Завтра после обеда к нам приезжают поставщики из Австрии. Их придется встречать и так далее. Даже не знаю, когда освобожусь... Эти мероприятия – такие долгие и нудные. Сто раз помрешь с тоски. Ну хочешь, давай попробуем созвониться часиков в семь-восемь. Может, что-нибудь прояснится к тому времени... Идет?

Астерию показалось, что все это Вика говорит, только чтобы не огорчить его отказом. А самой ей встречаться с ним не хочется. И тут же Ленкины предупреждения «быть с ней поосторожнее» показались сейчас неуместными и смешными.

– Хорошо, Вик. Я тебе позвоню.

– Позвони где-нибудь... около восьми. Может быть, что-нибудь решим. Прости, что так получается. Мне очень хочется тебя видеть.

Последняя фраза была сказана просто, грустно и... очень проникновенно. Так говорит умная усталая женщина с любимым человеком, от которого у нее нет ни секретов, ни тайн.

Астерий, уже было загрустивший и подумавший, а стоит ли вообще перезванивать, если все так сложно и Вике не до него, последней фразой неожиданно окрылился.

На следующий день ровно без пяти минут восемь он позвонил Вике.

Слушая монотонные гудки, Астерий, однако, впал в уныние, представляя, как сейчас Вика опять устало, извиняясь, скажет, что ничего не выходит, не получается... Но вместо этого услышал ее счастливый волнующий голос:

– Ну, слава богу! Кажется, все кончается. И у нас с тобой будет целый вечер. Я так рада. А ты?

Она говорила на фоне оживленных голосов и бравурной музыки.

Они договорились увидеться напротив ее офиса.

Но оказалось, все не так просто. Астерий прождал ее битый час. А Вика все не выходила – проклятые поставщики не могли решить какой-то последней детали.

Астерий уже начал отчаиваться. И тут наконец появилась Вика. Появилась неожиданно, точно случайно, будто во сне. И воспринялась Астерием как подарок судьбы.

Он выскочил из машины ей навстречу. Они обнялись и радостно поцеловались. Астерию показалось в тот миг, будто он знает ее целую вечность.

Когда он ждал Вику, то почему-то представлял, что она будет одета примерно как и на фуршете. Но на ней было черное платье на узких бретельках в бледно-розовых цветах, чуть повыше колен. На груди – черный кулон на цепочке из белого золота и такой же браслет на руке. Вика смотрелась дорого, просто и очень женственно. Гладкие черные волосы были распущены по плечам и придавали ее образу взволнованность, милую непосредственность.

Рядом с ней Астерий, в серых недорогих брючках и светлой рубашечке, смотрелся тускло: точно пролезшим сквозь паутину.

– Куда мы поедем? – влажно улыбнулась она.

Они залезли в машину. Вика сидела рядом, и теперь Астерий видел ее изящные ноги в прозрачных колготках и черных бархатных туфлях, украшенных черными камешками.

– А куда ты хочешь?

Астерий собирался позвать ее в пивной ресторан, куда и сам часто ходил, водил друзей и знал там все обычаи. Но теперь Вика превратилась в светскую столичную даму, и пивной ресторан к ней явно не катил. Везти же Вику в дорогой клуб Астерий не мог – он был студентом и денег у него на это не было.

Его не покидала мысль, что Вика выбежала только на минуточку и сейчас снова исчезнет, что у нее в офисе остались дела и люди, поставщики-австрийцы, и что ей по-прежнему не до Астерия.

– Я думал, может, в пивной ресторан, – убого сознался он.

– Пива выпить?! – весело, точно мальчишеским проделкам, засмеялась Вика. – С удовольствием! Но только ты знаешь... Я ведь на машине. От пива такой запах, а мне ехать. И тут ее не бросишь. – Словно досадуя, Вика кивнула на бордовый японский джип, стоящий у самого входа в ее офис.

– Это твоя машина? – удивился Астерий.

– Да, – вздохнула Вика и печально развела руками. – Ничего не получается...

– Но как же быть?! – Предчувствия Астерия сбывались – Вика исчезала.

Она взялась уже за ручку двери и, прощаясь, с сожалением посмотрела ему в глаза.

– Постой, – попросил он, но Вика его не услышала, потому что уже вылезла из машины.

– Как же быть? – повторил Астерий, бешено перебирая варианты.

Вика уходила, и казалось, навсегда. В салоне остался тонкий аромат ее духов.

– А поехали ко мне! – Астерий догнал ее, жалко обнял сзади, словно пытаясь удержать. – У меня целый коттедж, можно пить сколько хочешь, и никакого запаха. И гараж на две машины. А?

– Ну, поедем, – скромно пожала плечами Викулька, словно уступая: ну что, мол, с тобой поделаешь?

Глава 5

Последние месяца два Лиза жила с гнетущим чувством надвигающейся беды. Шли дни, ничего не происходило, но чутье ей подсказывало, а точнее, просто вопило о грядущей трагедии. Впереди ее ждет что-то страшное.

Но что? Временами в рабочей круговерти, в повседневных заботах эта тяжелая, надсадная боль, казалось, проходила, однако стоило ей остановиться, устать – сесть перед телевизором, с журналом или книгой, как сосущее нытье оживало. Оно росло, заполняло все уголки и извивы Лизиной души, подавляя все прочие чувства и желания. Становилось так тягостно и муторно, что порой было трудно дышать. Будто ее накрывала тень безжалостного, зловещего чудовища.

Сосущая тревога... Как тяжело носить ее, ожидая неведомой, но неотвратимой катастрофы.

Однако кончилась весна, наступило лето, а так ничего и не случилось. Боль не прошла, но притупилась, стала привычной. Лиза свыклась с ней, научилась не замечать, хотя на самом деле просто обманывала себя, что не замечает, что привыкла, потому что к такому привыкнуть нельзя. Она боялась остановиться, остаться одна, стала опасаться тихих семейных вечеров, минут отдыха и особенно выходных. Тогда она выдумывала себе множество неотложных дел – магазины, цветы, покупки...

Как-то утром они с мужем сидели вдвоем в столовой и неторопливо завтракали. В окна светило солнце, напоминая Лизе о ее беде.

Саша перелистывал иллюстрированный журнал, изредка комментируя его материалы:

– В этом году модными странами для вояжей будут... Знаешь какие? Индонезия, Новая Зеландия и даже Вьетнам. Может, и нам взять отпуск да махнуть куда-нибудь? Я так устал, и работать не хочется. Смотаемся во Вьетнам? Или в Африку? Сейчас это было бы очень кстати. Лиз, чего молчишь? Поехали?

Саша беззаботно улыбнулся. Лизе показалось, что ему легко и весело. Он явно не чувствовал никакой надвигающейся беды. Между ними зазияла пропасть.

– Вьетнам, Африка, все это так далеко, – отозвалась Лиза и вдруг согласилась: – Едем!

От нависшей беды, от тяжелого состояния можно уехать! Можно обмануть его, сбежав от этих стен, пропитанных гнетущими переживаниями.

– А ты помнишь, Саша, куда мы ездили с тобой в самый первый раз, когда все кончилось? – ностальгически пропела она.

– Когда закончилась детективная эпопея с Гришкиным наследством? – широко улыбнулся Саша.

– Именно тогда! – Лиза игриво посмотрела на него.

– Помню. – Он тоже ностальгически задумался и обнял жену. – В Лапландию...

– Лапландия! Какое было время! – очарованно вздохнула Лиза. Сейчас она точно знала, что делать. Бежать! И знала куда – на край географии, в самый тихий уголок Европы – в финскую Лапландию.

Тогда, шесть лет назад, все было наоборот – над ними висела реальная угроза в виде шантажиста Карташова, вынужденной работы на преступный фонд «Обелиск», который впутал в свои сети Сашу, и хитрой шпионки – оборотня Глинской. Но не было подавляющей безысходности, как сейчас. Напротив, была уверенность, что скоро все закончится, и закончится непременно благополучно. И когда действительно все закончилось благополучно, они с Сашей уехали в край тысяч озер – в Финляндию. После всех невзгод и опасностей хотелось покоя, забвения, тишины.

Финская Лапландия, пожалуй, самое подходящее для такого отдыха место.

Стоял декабрь. Они прибыли в затерянное среди снегов местечко Торнио. В ста километрах севернее от Торнио, за параллелью 66.33, начинался полярный круг. А там – таинственное царство Каамоса, финского Деда Мороза: полярная ночь, непостижимое сочетание темноты и полумрака, прерываемое сумерками в полуденные часы. Бледный свет луны и блеск снега заменяли там дневной свет.

В Торнио низко над горизонтом висело красное солнце. Кругом тишина, безбрежные просторы заснеженной тайги, замерзшие озера, реки и скованный льдом Ботнический залив.

Из туристов почти никого – только они с Сашей и группка американцев, настроенных на дурашливый детский лад, несказанно радующихся всему, что мало-мальски пахнет экзотикой.

Американцы частенько составляли им компанию, участвуя в ночных сафари на мотосанях или настоящих финских хаски – нартах, в которые впрягались ездовые лайки.

С американцами они катались наперегонки в санях, запряженных северными оленями. Но самым захватывающим – когда от ужаса замирал дух – был, безусловно, полярный виндсерфинг. Они вставали на лыжи, брали в руки небольшой парашют, и дальше – лови ветер, вперед! На заснеженной ровной глади Ботнического залива дули сильные ветры.

– Ты обогнала всех, но не знала, как остановиться. – Саша нежно и любовно поцеловал Лизу. Он вспомнил задорное, раскрасневшееся, но перепуганное Лизино лицо, когда она забыла, как изменять направление движения стропами. – Я думал, ты улетишь от меня.

– Я и сама была в этом уверена, – улыбнулась она и прижалась щекой к его щеке. – Казалось, все – взлетаю.

– Какие же мы были с тобой экстремалы! А помнишь путешествие на ледоколе «Сампо», который крошил лед восьмиметровой толщины? А потом купание в черной воде среди льдин под зелеными всполохами северного сияния...

– Зато после купания – ужин в «Снежном ресторане»...

– ...где даже столы и кресла изо льда, лишь застеленные оленьими шкурами. И ночь в холоднющем снежном отеле «Мамонт». Мы реально рисковали вымереть, как мамонты...

– ...но ведь там же была финская банька по-черному, в которой мы с тобой, мой милый, так славно попарились.

– Отсюда следует, – заключил Саша. – Мы как можно скорее берем отпуск и срочно улетаем в Индонезию!

– Мы срочно берем отпуск, – игриво кивнула Лиза, – и как можно скорее уезжаем в Лапландию!

– Ну, Лапландия так Лапландия, – легко согласился Саша. – Тем более что мы еще не видели ее летом.

Лапландия встретила их той же пустынностью, таинственной тишиной и незаходящим солнцем. Они остановились в отеле, в нескольких километрах от полярного круга, в городке Рованиеми, административном центре финской Лапландии, выросшем на месте зимних становищ древних саами, по-нашему лопарей.

Но нельзя войти в один поток дважды. Не успели они приехать в Лапландию, как Лиза уже начала томиться.

Делать было решительно нечего. Они гуляли в величественном сосновом бору, катались по озерам на лодке, несколько раз искупались в холодноватой протоке. Пытались даже удить рыбу, но, кроме двух речных форелей, ровно по сорок сантиметров каждая, не поймали ничего.

Малиновое солнце, всю ночь висящее над горизонтом, начинало нервировать. Ночью было трудно уснуть, в окна глядело и глядело солнце. И весь день потом они ходили разбитые, невыспавшиеся, как пьяные.

И со спиртным в финских ресторанах тоже было по-прежнему сухо: выдавалась стандартная норма – сорок граммов водки на человека.

Они пробовали податься к югу – там ночью не видно солнца, оно не высовывается из-за горизонта. Но белые ночи, действительно белые, каких никогда не бывает в Петербурге, тоже выматывали. Изнуряющее ощущение – кажется, что свет исходит со всех сторон и даже от каждого предмета.

На маленьком прогулочном самолете из Килписярви Лиза и Саша улетели опять на север, в Саллу.

Они потерянно бродили в этом краю диких, не тронутых цивилизацией рек и озер, точно искали оброненное ими семь лет назад и не могли найти. Взбираясь на очередной каменистый холм, поросший сосновым редколесьем, Саша и Лиза любовались красивой, величественной, но такой однообразной картиной: цепь озер с извилистыми берегами, а за ними – гряды лесистых холмов, возвышающихся среди озер, за которыми опять лесистые холмы среди цепи озер. Уходя все дальше на север, они добрались до самого края Лапландии – горной лесотундры. И там ночами под незаходимым неподвижным солнцем одиноко бродили по склонам Скандинавского нагорья, щедро усеянного снежно-белыми колокольчиками полярного вереска и красными цветами горной азалии.

Дальше идти было некуда, впереди, сразу за рекой Тенойоки, начиналась Норвегия. Отсюда Лиза с Сашей решили податься в Хельсинки, как шутят сами финны – в единственный город Финляндии с полумиллионным населением, расположенный в самой южной точке страны.

Бесцельно шатаясь по городу, они то и дело натыкались на мемориальные доски В.И. Ленину, часто бывавшему в Хельсинки, – финны бережно хранят память об этом человеке.

Окончательно сбив себе режим, они теперь отсыпались днем и вынужденно бодрствовали ночи напролет. Белые ночи в Хельсинки были сумрачные, хотя все равно светлее питерских.

Возвращаться домой было рано – они опять уехали на север, под красное полночное солнце Лапландии. И здесь все ночи напролет катались на лодке по пустынным озерам или, подплыв к молчаливому острову, подолгу лежали на его каменистом теплом берегу.

Было по-ночному тихо, только вода журчала под днищем лодки. От нескончаемых солнечных неподвижных ночей, когда землю все равно окутывал мягкий полумрак, точно серый свет сновидений, они потеряли счет времени.

Лежа в древней рыбацкой лодке, Лиза с Сашей загорали и с восторженным удивлением, словно увиделись сейчас впервые, рассматривали друг друга. Каждому было необычайно приятно под этим взглядом.

Потом осторожно, чтобы видение не исчезло, касались друг друга. Саша дотрагивался до ее груди, а Лиза гладила его ладони...

Но хорошо бы вначале познакомиться.

– А можно с вами познакомиться? – Приподнявшись на локте, он всмотрелся в ее совершенно новое, неведомое лицо и нежно поцеловал ее грудь.

– А стоит ли нам с вами знакомиться? – с сомнением отозвалась Лиза, глядя не отрываясь в его незнакомые, небывалые глаза. – Что это даст? – Привстав, она поцеловала его плечо.

– Мне страшно будет вас потерять. – Он гладил, целуя, ее тело. – Хотя бы скажите ваш телефон.

– Я не могу сказать. – Лиза села, обвила его спину, прижалась к нему.

– Не помните, счастье мое? – Саша ласкал ее ноги, живот.

– Прекрасно помню... – Обеими руками она гладила ему спину. – Но...

– Почему же но? – Саша поцеловал ее колени. – Почему?

– На это есть веские причины. – Лиза наклонилась над ним, прижалась щекой к его спине и услышала, как торопливо, часто-часто бьется его сердце.

Она провела пальцами по его спине:

– Потому что у вас больно гладкая спинка и округлые ягодицы. Вон какие! Нет, не могу дать. – Она водила языком по его позвоночнику.

– Но ведь у вас они еще более округлые. Мы два сапога пара. – Саша счастливо и трепетно гладил ее. – Ну, дайте же ваш телефон.

– Хотите честно? – Лиза дошла языком до его копчика. – Я не дам вам телефон потому, что у меня есть муж.

Она еще раз внимательно и сладко осмотрела его спину.

– И если вы позвоните мне, то к телефону может подойти мой муж. Будет пренеприятная сцена. Он очень огорчится. А я не хочу расстраивать его. Он хороший, добрый и умный. А из-за ваших пустых звонков уйдет от меня. Я этого не перенесу! Если он меня бросит... Я даже боюсь об этом думать.

Лиза распрямилась, подняла Сашину голову и всмотрелась ему в глаза.

– Слышите?! Я не вынесу, если он меня бросит. Не будет вам никакого телефона! – Она порывисто обхватила его за шею.

Саша обнял ее за талию и поцеловал.

– А давай тогда сделаем так... – Оторвавшись от ее губ, он дышал ей в шею. – Мы сделаем так. Звонить будешь ты мне.

Она повалила Сашу на спину и легла на него.

– А у тебя что, жены нет?

– Есть. Но звонить ты мне будешь на сотовый.

– Вот это хорошо. После ты мне дашь телефон. И если я его не забуду, то, может быть, позвоню.

Неприметным течением их лодку прибило к острову. Лодка села на мель и накренилась – они скатились к борту, и теперь Саша оказался сверху.

Здесь было комариное место. Комары начали садиться на гладкую Сашину спину. Под их укусами он заерзал, пытаясь согнать комаров. Лиза счастливо засмеялась:

– С тобой очень... очень приятно... Я даже... не знала! По тебе... и не скажешь!..

Он ничего не ответил, продолжая усиленно ерзать на Лизе. У него покраснело лицо, на лбу вздулась жила.

– Хвала комарам, моя радость! – Лиза замахала руками над ним, прогоняя комаров. – Но я сейчас думаю о другом. Значит, ты не боишься огорчить твою жену?

– Боюсь, – тяжело дыша, признался Саша.

– Но все же готов огорчить. Только что огорчил. Представляешь, если она узнает? Тебе не жалко ее?

– Жалко.

Новая стая комаров повисла над Сашей, а Лиза спрятала руки. Комарье облепило его. Саша опять энергично заелозил на ней. Она залилась хохотом.

– А ты любишь твою жену?

Он не отозвался.

– Глупый вопрос... – продолжала Лиза, прерывисто дыша. – Идиотский вопрос. Если бы любил, то не обнимался бы сейчас с чужой. Верно? Расскажи мне о ней. Вот именно сейчас. Ну? Что, нечего сказать? Слушай!.. – Лиза приподняла голову и увидела тучу комаров на его спине. – Какой кошмар! Отсюда надо срочно уплывать. Или давай войдем в воду и там продолжим. Что молчишь? Или-или?!.

– В воду войдем, – с трудом проговорил Саша. У него чесалась и зудела вся спина.

Они быстро поднялись и, бултыхаясь и брызгаясь, вбежали в озеро. Вода приятно холодила их разгоряченные тела. Саше показалось, что Лиза хочет уплыть от него, – он схватил, обнял ее. Она не вырывалась.

– А у вас с женой было когда-нибудь вот так, в море или в реке?

– Нет.

– И у нас тоже не было.

Они стояли обнявшись, и над водой были видны только их головы, точно слепленные мячики.

– Ты вернешься к жене или со мной останешься?

– Но я ведь ничего не знаю о тебе. – Саша окунулся, потому что комары стали садиться ему на лицо.

– Ну и что?! О своей жене ты, наверное, знаешь все. Однако собираешься из-за меня бросить ее. Поэтому я не скажу о себе ничего. Чтобы ты меня так же не бросил потом! Я для тебя буду тайной.

Саша опять нырнул. Под водой он открыл глаза и увидел тело своей незнакомки, таинственно колеблющееся в ночном озере. Хотелось смотреть на него, но Лиза тоже нырнула и открыла глаза. Саша под водой оказался еще смешнее, чтобы не всплыть, он забавно, по-лягушачьи, перебирал ногами и руками, а волосы у него стояли торчком, как у дикобраза. Лиза обхватила его туловище ногами и больше уже с ним не церемонилась...

Когда они вышли из воды, их объял космический холод. Лихорадочно дрожа и ежась под легким ветерком, который в момент делал кожу гусиной, они торопливо вытащили из лодки махровые полотенца и укутались в них с головой.

Пришлось носиться по берегу, прыгать, отплясывать дикий танец. Только опавшая хвоя больно колола ноги.

– Скорее разводи костер, – дробно стуча зубами, приказала Лиза.

А Саша невольно залюбовался ею: с посиневшим, искривленным судорогой ртом, Лиза напряженно смотрела на него темными расширенными глазами, на лицо ей падала мокрая прядь. Сколько в ней было сейчас непосредственного, трогательного, очаровательного.

– Не стой же, мой милый. Собирай скорее ветки в кучу. А дым прогонит комаров, – судорожно дернулась Лиза. От нее не укрылся Сашин восторженный взгляд. – Лучше бы так на жену свою смотрел. Ты смотрел когда-нибудь так на нее? Нет? Ведь нет же?! Я знаю, что нет!..

Саша бросился сгребать в кучу валежник.

Вскоре затрещал костер. Вкусно запахло сосновой смолой. Тонкие веточки прогорали быстро, хвоя на них ярко вспыхивала и тут же гасла. Смолистый едкий дым отогнал комаров.

– А жаль, – улыбалась Лиза. – От комарья нам есть большая польза. Правда, милый?

Она сидела у костра, скрестив ноги по-турецки. Лиза уже обсохла, согрелась, и полотенце съехало ей на колени. Саша ползал рядом, раскладывая закуски и устанавливая бутыль багрового финского ликера – одного цвета с солнцем, неподвижно висящим над горизонтом. Саша любовно посматривал на Лизины тронутые полярным загаром плечи и грудь.

Он разложил по тарелкам холодное жаркое из оленины и разлил по стаканчикам ликер.

– Выпьем, счастье мое, за всех нелюбимых, оставленных и забытых. – Лиза подняла стакан и залпом выпила.

Саша вспомнил, что у него с собою камера. Он кинулся к лодке, но Лиза остановила его:

– Хочешь щелкнуть меня на долгую память? Не удастся. Я не буду фотографироваться, тем более в таком виде...

И вдруг далеко-далеко, за лесом, прокричал петух. Его одинокий крик пролетел над спящей озерной гладью и затих, словно запутавшись в верхушках сосен. Потянуло утренним холодком.

Петух крикнул опять. Ему ответили петухи сразу из нескольких мест. Где-то залаяла собака. Зашумело по лесу, защебетало, засвистело. Наступало утро. Пора было возвращаться домой.

– Давай быстрее твой сотовый! – словно опомнившись, торопливо потребовала Лиза. – Дашь?

Саша начал сбивчиво называть хорошо знакомый ей семизначный номер, а она не могла его запомнить.

– Подожди же, милый. Не так быстро, – сосредоточенно попросила Лиза. – Я позвоню тебе сразу же, как приеду в Москву. Еще нам надо условиться о времени, чтобы рядом случайно не оказалось твоей глупой жены...

Но вдруг Лиза замерла, осознав смысл происходящего, жалобно посмотрела на мужа и зарыдала. Она рыдала безутешно, отчаянно и страшно, как рыдает мать по единственному сыну, погибшему на войне.

Глава 6

Субботним утром дома было удивительно. За неделю обитатели таунхауса разъехались кто куда, и Лене пришлось завтракать и пить кофе в одиночестве.

Это нормально. В последние несколько дней она привыкла довольствоваться собственным обществом. На работе сидела тет-а-тет с мебельными каталогами, которые чем дальше, тем меньше увлекали ее, а дома отдыхала от каталогов: скучала у себя в комнате, бросая невидящие взгляды в экран телевизора, или спускалась на кухню приготовить к маминому возвращению с работы одно из привычных блюд: салат, рыбные стейки, горячие бутерброды.

Мама, иногда вместе с Сашей, домой возвращалась поздно: накануне отъезда в Финляндию ей захотелось пополнить гардероб. В общем-то вполне естественное желание. Но все-таки временами мама походила на человека, сорвавшегося с катушек.

Лена буквально остолбенела, увидев в очередной серии ее покупок короткую юбочку-шотландку на широкой бархатной кокетке.

– Зачем тебе это?! – От возмущения Лена всплеснула руками.

– Например, ходить на завтраки. – Мать искательно улыбнулась. – С белой рубашкой эффектно, нарядно – самое то!

– Ничего себе то! – фыркнула Лена. – Кто, скажи мне, пожалуйста, наряжается на отдыхе, с утра, да еще в каком-то провинциальном отеле?! К этой юбке нужны туфли, к туфлям колготки... Ты будешь выглядеть так, как будто идешь на прием!

– Да? – Мама с сомнением пожала плечами и задумчиво посмотрела на юбку. – Да... Ты, может быть, права...

На следующий день она свезла юбку в магазин, но вместо нее прикупила длинный, с большим декольте сарафан неопределенного палево-розоватого оттенка. Лена сдержалась и промолчала. Матери как-никак сорок два, детство давно миновало, до маразма далековато... Но неужели она не видит?

Лена скупо похвалила мамину «немного экстравагантную покупку», и больше с ней, слава богу, не советовались. Перед отъездом мама вдруг забеспокоилась об Астерии. Все допытывалась, почему он опять стал жить в коттедже, просила Лену позванивать и при возможности наведываться к нему.

– Это неудобно! – возразила Лена, давая понять, что Астерий в коттедже не один. Она еще ничего не знала наверняка о Вике и Астерии, но кое о чем догадывалась.

– Нормально! – подмигнул ей Саша. – Все нормально. Начинай операцию по выведению парня на чистую воду! А как у тебя с работой? Продвигается? Губанов на следующей неделе грозился отправить тебя на заказ.

– Отправит – поеду, – сглотнув от волнения слюну, ответила Лена. «И опозорюсь вдрызг», – добавила она про себя.

Сейчас, сидя на кухне, Лена припоминала историю собственного позора.

Губанов не преминул исполнить свои угрозы, и уже на следующий день новая сотрудница «Мебель-эксклюзива» дизайнер Елена Векшина выехала на заказ к гражданке Литвиновой, проживающей в лабиринте арбатских переулков. Литвиновым принадлежала пятикомнатная квартира, занимающая в предреволюционном доходном доме половину третьего этажа. Общее впечатление: дуб, бронза, фарфор и вековая пыль. И правда, как выяснилось вскоре, семейство прожило в этой квартире девяносто лет. Накануне революции сюда въехал Литвинов-дед, профессор-офтальмолог. События, вскоре произошедшие в России, не сулили профессорской семье ничего хорошего, однако же семья устояла. И даже продолжала плодиться и размножаться: в тридцатом году вышла замуж дочка профессора Мария, а через два года сын Вениамин женился на девушке Луизе, происходящей из семьи обрусевших немцев. В тридцать пятом году у них родился сын, который теперь тоже стал профессором и полноправным хозяином арбатской квартиры.

Все это Лена узнала от стройной заджинсованной дамы Маргариты Георгиевны, супруги Владимира Вениаминовича Литвинова. Лена не очень-то понимала, к чему Маргарита Георгиевна клонит, но та обстоятельно и невозмутимо продолжала знакомить дизайнера с подробностями жизни профессорской семьи.

Владимир и Маргарита поженились поздно. У мужа это был второй брак, его первая жена не ужилась со свекровью – этнической немкой Луизой, требовавшей, впрочем, чтобы ее звали Людмилой. Маргарита же вышла замуж уже после ее смерти. Они были очень счастливы сначала вдвоем, а потом втроем – с дочкой Лерочкой. Лерочка росла доброй, послушной, училась исключительно на пятерки и блестяще сдала экзамены в медицинский институт. Но на последнем курсе случилось несчастье. Лера пережила серьезное чувство к ничтожному во всех отношениях человеку, своему сокурснику. Узнав, что Лера беременна, недостойный молодой человек испарился, исчез с ее горизонта и даже в институте больше не показывался. Про аборт Лера не хотела слушать, и скоро они стали жить вчетвером – у них с Владимиром родилась внучка Анфиса.

Теперь Анфисе пошел двенадцатый год. Она полная противоположность матери – живая, непоседливая, очень музыкальная.

– Все складывается просто замечательно, – Маргарита Георгиевна ободряюще улыбнулась Лене, – но вдруг мы все как-то одновременно почувствовали, что в нашей квартире становится тесно.

– Тесно?! – переспросила, почти вскрикнула Лена. – Если уж у вас тесно...

По сравнению с арбатской квартирой Литвиновых их таунхаус выглядел спичечным коробком.

– Вы правы, у нас вовсе не тесно. Нашу с вами задачу я вижу в том, чтобы рационально реорганизовать пространство. При этом, конечно, все хотелось бы сохранить в неприкосновенности!

– Что именно? – уточнила Елена, сильно обрадовавшаяся, что разговор наконец-то зашел о деле.

– Нашу с мужем спальню – без вопросов! Я даже думать об изменениях не хочу! Столовую и гостиную... Видите ли, у мужа бывают гости, журналисты, маститые коллеги, их невозможно принимать на кухне. Мы не можем жертвовать этими комнатами, так же как кабинетом моего мужа. Он живет для науки! А молодые на это, как принято говорить теперь, ноль эмоций.

Валерия взяла и переставила Анфисин письменный стол к мужу в кабинет! Ну как вам это понравится, а?! И девочка уже несколько месяцев делает уроки в дедушкином кабинете. То клей разольет, то стихотворение вслух учит, то ей одноклассницы позвонят...

– Она мешает деду? – догадалась Лена.

– Мешает! Я даже не думала, что Валерия вырастет такой эгоисткой! Ну, объясните мне ради бога, им что, мало на троих восемнадцати метров?

– А их разве трое?

– Конечно! Я не рассказала вам самого главного. Три года назад Лера вышла замуж за своего коллегу по клинике нейрохирургии. И ведь у него есть где жить! Но дочь заявила, что останется на Арбате. В первое время все было хорошо. Но Анфиса взрослеет – они уже не могут спать втроем в одной комнате... И вообще: девочка играет на рояле в гостиной, уроки делает у мужа в кабинете, зять взял моду смотреть футбол на кухне, потому что у Валерии болит голова. А у меня ничего не болит! Нас молчаливо, но очень последовательно и методично выживают... выжимают из нашего дома!

– И вы хотите...

– Я хочу увеличить жилую площадь их комнаты!

– А... каким образом?

– Сделать антресоли! Туда можно будет поставить детскую кровать и письменный стол. Рояль туда, конечно, не вместится, но хотя бы стол и кровать... Хорошо бы еще и телевизор, а то без футбола зять совершенно существовать не может.

Маргарита искрилась гордостью. Так их! Так! Ловко она придумала?! Чем смогут ответить противные молодые на ее хитроумный удар?!

Одного она только не понимала – какой удар наносит Елене.

А «Мебель-эксклюзив» разве занимается антресолями? – носилось в воспаленном мозгу у горе-дизайнерши. Ах нет, занимается... Саша говорил как-то.

– Какой высоты вы планируете антресоли? – спросила Лена, стараясь придать разговору соответствующую ситуации форму. На самом деле она страшно растерялась – ее учили чему угодно, только не надстраивать этажи.

– Второй этаж должен быть метра два...

– Они же там задохнутся!

– Не задохнутся! Взгляните на окна. Они у нас почти до самого потолка. В случае чего можно увеличить оконную площадь...

– Нельзя! – снова перебила Лена. – Ваш дом – памятник архитектуры, кто вам позволит с фасадом экспериментировать?!

– Да если уж на то пошло, кондиционер установим! Сейчас так делают многие...

– Но не в помещениях с высотой два метра!

– Я вас не понимаю, – развела руками Маргарита Георгиевна. – Вы что же, заказ принимать не хотите?

– Я обязана вас предупредить, – смутившись своей настойчивости, быстро объяснила Лена. – А то потом передумаете, но, если проект уйдет в работу, будет уже поздно. У нас стопроцентная предоплата.

– Ах, милочка! – Маргарита Георгиевна с раздражением покачала головой. – Думаете, для чего я вам так долго расписывала все наши прискорбные обстоятельства? Вы что же, не поняли?

– Поняла! – Лена уже включила свой ноутбук и стала заставлять вымышленной мебелью предполагаемые антресоли.

К мебели Маргарита Георгиевна сформулировала два кардинальных требования: во-первых, она должна быть непременно дубовой, а во-вторых, встроенной. Встроенные стеллажи с дверцами на нижних секциях (для телевизора особый стеллаж специально для зятя – пусть только попробует упрекнуть ее в недостатке родственных чувств!), встроенная кровать для Анфисы и письменный стол тоже встроенный.

Имелись у Маргариты Георгиевны и некоторые соображения относительно дизайна. Ей претила громоздкая мебель, оставшаяся в квартире от Литвиновых-старших. Горки и комоды на лапах, резные фасады, тяжелые столешницы... Обстановка антресолей должна быть простой и современной!

Лена догадалась, что нарочитая заджинсованность – проявление все той же современной простоты. Маргарита Георгиевна, профессорская жена, полжизни проведшая в респектабельной квартире на Арбате, жаждала выглядеть демократично. Вот уж точно: кому что несвойственно!

Стараясь угодить экстравагантной клиентке, Лена рисовала бесхитростные квадратики и прямоугольнички. Клиентка радовалась, соглашалась, кивала и в итоге предложила даже оплатить услуги по составлению дизайн-проекта. Лена от денег отказалась, объяснила: сейчас эта услуга бесплатная, на прошлой неделе начали действовать летние скидки...

– Спасибо, спасибо, – улыбнулась в ответ Маргарита Георгиевна. – Спасибо, спасибо, – слышала Лена, сбегая по широкой, с выщербленными ступенями лестнице.

Клиентка стояла на пороге и продолжала благодарить.

– Хренова бабка, – пробормотала Лена, выходя из подъезда.

На улице было жарко, по-летнему радостно, солнечно. Лена почти наобум двинула к метро, щурясь на солнце и на все лады понося Маргариту. Ну и приемчики у нее! Почти как в гестапо. Собственную внучку собирается на антресоли загнать! В душегубку с крошечным неоткрывающимся окном, находящимся к тому же на уровне пола!

Несколько лет назад похожий случай был описан в одном журнале. Некая француженка, имея сына от первого брака, вышла замуж во второй раз, а чтобы пасынок не раздражал отчима, держала его в платяном шкафу, дважды в день отправляя в шкаф еду (преимущественно хлеб) и питье (воду).

По замыслу «гуманной» Маргариты, вернувшись из школы, внучка должна будет взбираться на антресоли. Вечером к ней присоединится зять (которого любящая теща ни разу даже не назвала по имени!). Мало того что на антресолях темно и душно, пусть будет еще и шумно! Крики болельщиков, свист судей... Анфиса будет силиться разобрать, что написано в учебнике, а внизу Валерия, мучась головной болью, станет искать ответ на извечный женский вопрос: почему муж ей достался такой бесчувственный и грубый? Ответа она, естественно, не найдет, с мужем разведется и останется с оглохшей, подслеповатой дочерью на руках, у которой со временем к тому же разовьется еще и астма! Бедная, бедная Валерия...

В офисе Лена первым делом направилась к Губанову доложить обстановку. Он выслушал ее, заглянул в дизайн-проект и громко расхохотался:

– Это у тебя чего? Антресоли?! Ха-ха-ха!

– Да, антресоли! А что ха-ха? – сердито спросила Лена, чувствуя, что краснеет.

– Нет, Ленок, это не антресоли! Бомбоубежище – вот что это!

– Какое еще бомбоубежище?!

– Или казарма! А нормальные антресоли, как правило, занимают треть комнаты. Их обычно устраивают над входом, напротив окна. Там можно поставить кровать, шкаф – а у тебя тут целый город!

– Так фирме это только выгоднее, – проклиная свою глупость, выкручивалась Лена. – Большие деньги, крупный заказ!

– Они тебе за этот заказ ничего не заплатят.

– У вас предоплата, – напомнила Лена.

– А заплатят, так вытребуют деньги через суд! Плюс выставят моральную компенсацию долларов так тысяч на пять. И фирму на всю Москву опозорят. Не дизайнеры у них работают, а кретины.

– Выходит, по-вашему, я кретинка? – переспросила Лена с угрозой. – Ничего подобного! Я хотела ей все объяснить, а она не слушала: у нас особые обстоятельства... обстоятельства! Она, может, хочет, чтоб ее родные задохнулись!

– То, что она хочет, это ее дело. А твой дизайн-проект не годится никуда. Звони договаривайся о новой встрече. Может, сегодня успеешь смотаться, новый проект нарисовать. – Губанов еще раз зыркнул на экран ноутбука. – А размеры где? Длина, ширина комнаты, высота потолка? Ты чего, даже не сняла размеры?

– Не сняла, – с досадой призналась Лена.

– Тем более срочно перезвони.

Лена вытащила телефон и позвонила. Маргарита ответила короткими гудками – занято.

– Передохни немного, – смилостивился Губанов.

Лена сбегала в кафе через улицу, выпила колы, сжевала сандвич, но Маргарите она больше не звонила. Так и не смогла себя заставить. Ей была глубоко отвратительна эта тетка, ее замыслы и сам процесс реорганизации пространства. За время работы в «Мебель-эксклюзиве» Лена научилась кое-как пользоваться специальной программой 3D Графика. Но видимо, кроме знания программы, было необходимо что-то еще, чем Лена не обладала в принципе.

Еще на младших курсах Борька ругал ее за искажение перспективы. Борька – страстный художник. Сам дня не мог без живописи прожить, и от Лены требовал того же. И она покорно ездила с ним на этюды, писала интерьеры и натюрморты.

«А не позвонить ли мне Боре? – подумала Лена сейчас, размешивая сахар в кофейной чашке. – Отчего бы не позвонить? Боря теперь модный художник, его полотна стоят целые состояния. Иногда, к нескрываемому восторгу издателей, он соглашается оформить обложку какой-нибудь эксклюзивной книги... Может, и мне Борис подыщет работенку?»

Но Лена отлично знала, что не станет звонить ему. Чем отплатил ей Боря за детскую, восторженную любовь?! Бросил, уехал. Понимал же отлично, как ей тяжело приходится без него, но даже не позвонил! После его отъезда за границу на стажировку вся Ленина жизнь полетела кувырком. Ее кидало из стороны в сторону, как во время сильной качки на корабле, и в очередной раз закинуло в объятия Сергея Емельянова. Лена задумалась и неожиданно увидела Сергея и Борю двумя полюсами, крайностями, между которыми протянулись меридианы ее судьбы.

С Борей было одно искусство. Если они не писали, то обсуждали, спорили, говорили о художниках или отправлялись на выставку, в музей. На первый взгляд, их житье-бытье было самым обыкновенным студенческим: лекции, тусовки, непритязательные клубы, прогулки по Подмосковью, летние поездки в Крым на этюды. Но все эти фишки воспринимались Леной по остаточному принципу. Мир для нее сфокусировался на Боре и, следовательно, на живописи.

А с Сергеем все наоборот. Они ужинали в дорогих ресторанах, даже на выходные им ничего не стоило сорваться за границу, Сергей задаривал ее мехами и драгоценностями, но через два месяца Лена почувствовала, что задыхается. Рядом с Борей она, по крайней мере, ощущала впереди неясную, но высокую цель, а Сергей на полном серьезе собирался провести остаток дней в турпоездках, походах по магазинам и ресторанам, за обильными семейными ужинами под мерный рокот телевизора... Бесспорно, и сама Лена вела себя не слишком красиво. Но теперь такое свое поведение она объясняла приступами удушья, которые настигали ее в обществе Сергея в самые неподходящие моменты.

Они расстались. Лена отвергла мещанские идеалы среднего класса. Но и Борино служение живописи не превратилось для нее в серьезный жизненный стимул. Она опять находилась на распутье: сидела на кухне без цели, без любви, без работы.

Да, увы, и без работы! Лена была уверена: никакая сила не заставит ее снова вернуться к антресолям. Но и перешагнуть через себя – позвонить Боре и попросить – тоже вариант не для нее.

Что же делать? Для начала Лена решила вымыть посуду. Но, убедившись в том, что процесс перемывания чашек и тарелок не способствует генерации ничего конструктивного, отправилась за советом к живущей по соседству тетке.

Наташа – родная сестра Лениного отца, румяная и дородная мать двух прелестных детишек, преуспевающая деловая женщина и при этом отличная жена, хозяйка. С кем же еще советоваться, как не с ней?

Тетка, в широких трикотажных брюках и просторной футболке, полулежала на диване в гостиной. Перед ней стояло блюдо спелой, свежевымытой клубники. Поздоровавшись, Лена присела рядом, невольно засмотревшись, как на темно-красных ягодах горит отраженное в крупных каплях воды июньское солнце.

– Чего ты их разглядываешь? – недоуменно улыбнулась Наташа. – Бери! Угощайся!

– Ты одна? – спросила Елена, машинально отправляя в рот наливную клубничку.

– Владик поехал на дачу к детям. А я сегодня вечером улетаю в Прагу на конференцию. На три дня. Сейчас еще немного отдохну и начну собираться... Кстати, я вчера с Лизой разговаривала. Кажется, у них все хорошо, они своим путешествием довольны.

– Довольны, наверное. Они же там не в первый раз. Но лично мне непонятно, почему надо ехать отдыхать летом в тундру! – возмутилась Лена.

– Полегче, Лена, полегче... – Наташа неторопливо протянула белую пухлую руку, взяла с блюда очередную ягодку. – Ну а у тебя что нового? Как дела?

– Хочу с работы уволиться, – разглядывая с неестественным вниманием ягоды, поведала Лена.

– Это из «Мебели»? – уточнила Наташа. – Я правильно поняла?

– Не могу там работать! – продолжала Лена с отчаянием. – Я по специальности дизайнер текстиля...

– А я почвовед! Но уже давно...

– Да знаю, – не сдержалась Лена, – знаю! Тысячу раз слышала! Ты гений – нашла свое место в жизни! Не все же так могут. На мне природа отдыхает!

– И ты пришла мне об этом сообщить?

– Нет, я пришла посоветоваться.

– В чем проблема?

– Ну может быть, у тебя есть какие-нибудь знакомые в текстильных фирмах...

– У меня нет никаких знакомых, а тебе нечего валять дурака!

– Я не могу нарисовать антресоли, – заныла, к собственному удивлению, Лена.

– Приедет Саша – поможет тебе.

– Но антресоли требуются немедленно!

– Значит, сама справляйся. При Сашиной поддержке ты освоишься там в два счета.

– А если я не хочу там осваиваться?

– Ты же работала в текстильной компании! Не хочешь рисовать антресоли – позвони на старую работу.

– Я туда не могу. – Лена потупилась.

– Почему?! – воодушевилась Наташа. – Почему? – И, не получив ответа, продолжала: – Потому что у тебя несносный характер! Ты, наверное, и там всех достала со своими капризами.

– Дело не в капризах.

– Даже если бы у меня была такая возможность, я не стала бы тебе помогать все равно! А Саша взялся и будет теперь жалеть.

– Я пойду, – объявила Елена с тоской.

– Иди и работай нормально, – чуть смягчившись, посоветовала тетка. – В жизни чаще всего приходится делать не то, что нравится, а то, что нужно. Неужели ты до сих пор не поняла?

– Я все поняла!

Лена поднялась и вышла из комнаты с выражением ледяного достоинства на лице: подавись своими проклятыми прописными истинами! Только и умеешь, что клубнику уплетать!

Слава богу еще, что за «советом» она отправилась к тетке, а не к Боре, как хотела сначала. И у него в загашнике нашлась бы парочка шаблонных фраз о ее лени и дурном характере. Пожалуй, он добавил бы еще кое-что о преступном равнодушии к искусству. И в этом пункте был бы тоже совершенно прав.

Хотя между Борей и Наташей конечно же существует некоторая разница. Борис – бывший Еленин друг, а Наташа – родная тетка. И что бы она ни говорила, вся беда в том, что бывших родственников не бывает. А это значит – на Наташу нельзя обидеться серьезно, вплоть до полного разрыва дипломатических отношений. Замученная морализациями и нотациями, Лена как-то уже попробовала эти отношения разорвать, но Наташа была неумолима. Приглашала, нет, просто требовала Лену к себе! Первого января, в свой день рождения, в дни рождения ее детей – как минимум, в год четыре раза она должна сидеть за праздничным столом в окружении родных и близких, как императрица в окружении подданных!

Короля, как известно, играет свита, и их семья с необъяснимой покорностью играла королеву Наташу. Даже Ленины родители, расставшиеся много лет назад, вынуждены были встречаться за этими праздничными столами. Наташа часто повторяла, что человеку необходимо чувство дома, семьи и домашние праздники во многом способствуют его сохранению. Но Лена этих праздников терпеть не могла, а что касается чувства семьи, то и его ей приходилось испытывать нечасто. Семья для Лены было понятие размытое.

Это что же, вульгарная танцовщица Виолка, вторая жена отца, являющаяся в приличный дом почти топлес, это тоже ее семья? Да они друг друга в упор не видят! А Астерий? Лена называла его своим братом, но брат променял ее на первую же подвернувшуюся юбку. А Вика, подружка детства, и подавно – использовала Лену как паром для переправы к берегам счастья.

Лена ощутила себя отчаянно одинокой. Такой же одинокой, как забытый на пустом кухонном столе крошечный телефон. Она взяла мобильник в руки, погладила, сострадая ему, как живому.

– Никому-то мы с тобой не нужны.

– А вот и нет! – замигал дисплеем мобильник. – У меня есть для тебя сообщение и два непринятых звонка.

Оказывается, пока Лена таскалась за советом к тетке, ей звонили мама и Астерий, а Вика прислала сообщение: «Если насчет работы еще актуально, срочно позвони».

Насчет работы... Лена задумалась. А не получится ли с игрушками, как с антресолями?

Мягкие игрушки, с одной стороны, это почти текстиль, но с другой, та же terra incognita. И может статься, в скором времени Лена так же подведет Вику, как сейчас она подвела Сашу. Вика еще не понимает, что с ней лучше не связываться!

И опять ни к селу ни к городу Лена вспомнила Борю. Его слова о том, что настоящий художник обязан продуцировать новые идеи, мыслить креативно. Дизайнер не художник, спорила тогда Лена... Потом, работая в «Гранадосе», она убедилась в правоте Бориных слов и одновременно в рыночной невостребованности креативного мышления. Если бы дизайнер штор действительно стремился создать неповторимый облик окна, ему для этого понадобилась бы минимум неделя. Или хотя бы несколько дней... Ладно, на худой конец сутки! Но рабочий дизайн-проект требовалось рисовать моментально, в присутствии заказчика. Особенно сроки ужесточились при новом начальнике – Сергее Емельянове. В искусстве дизайна он видел манипулирование загнанными в компьютер фотографиями и картинками. Несложные упражнения – подставляй к сфотографированному окну разные детали из банка данных, и готово! За ночь в швейном выкроят наспех нарисованную типовую модель, сметают, прострочат. Кто тут не справится? Лена, во всяком случае, справлялась отлично!

Но с игрушками этот номер не пройдет. Игрушек в магазинах и так навалом. Людям не придет в голову пользоваться услугами дизайнера. Если уж они собираются делать на заказ, им и в самом деле требуется что-то совсем нестандартное. Лена взяла ручку и принялась рисовать на оранжевой бумажной салфетке нестандартные игрушки. Рисование не привело к возникновению никаких креативных идей, кроме одной: нужно срочно позвонить Вике.

Трубку сняла Викина мать, носатая, чернявая тетка – Лена видела ее несколько раз, бывая у Вики дома. Мать первая протоптала дорожку в игрушечную фирму. Она поступила туда на должность кладовщицы, но тоже, кажется, не стояла на месте и давно уже заведовала оптовым складом.

– Вики нет, – отрезала мать, не отвечая на Ленино приветствие.

– А когда она будет? – уточнила Лена.

– Не знаю когда! На мобильный ей звоните.

Ну все, больше сомнений нет! В свою однушку Викулька носа не кажет – обживается в коттедже Астерия. Решив немедленно расставить все точки над «i», Лена позвонила по городскому и нарочито непринужденно и буднично начала беседовать с братом. Может, он думает, что она огорчена его внезапным исчезновением? Может, наивно предполагает, что она не в курсе причин?

– Как экзамены? – бодро спросила Лена.

– Нормально. Вышку спихнул, – испуганно, как казалось Лене, ответил Астерий.

– А Вика у тебя там далеко? – Лена рассчитывала, что следующий вопрос будет иметь эффект влетевшей в помещение шаровой молнии.

– Вика?.. Э-э-э...

– Вика Ковылкина.

– Щас.

– Да, да, да... – Вика не говорила – мчалась навстречу восходящему солнцу по росистому, усеянному ромашками лугу. – Все остается в силе. Я же обещала тебе! Но на презентацию генеральный не доехал. А на следующий день к нам как снег на голову свалились наши австрийские поставщики – целая делегация. А по средам у нас совещания до одиннадцати... – Хитрая Вика старалась показать, что занята исключительно работой. Будто боялась, что за шашни с Астерием Лена ее не погладит по головке. Правильно боялась, между прочим! – Ты можешь в понедельник прямо с утра? А то я опять закручусь!.. Можешь? Ну замечательно! Давай, до понедельника... Ой, подожди, подожди. Тут еще Астерий хочет поговорить с тобой.

Астерий с несвойственной ему вообще-то неуклюжестью предложил Лене приехать к ним в гости – провести выходные вместе. Прельщал ее неказистыми удовольствиями вроде шашлыков, лодки, бильярда.

– Спасибо, но мне кажется, вам гораздо лучше будет вдвоем, – почему-то тяжело вздохнув, сказала Лена.

– Ты что, обижаешься? – набравшись храбрости, задал вопрос Астерий.

– Я тебе потом объясню. – Лена опять вздохнула и положила трубку.

Глава 7

– Ты замечательно выглядишь! – целуя мать, звонко воскликнула Елена. – Сразу видно, что отдохнула! Ну, рассказывай, как съездили?

– Просто божественно!

Лиза весело улыбнулась и в доказательство сказанного развела руками: так хорошо, мол, что даже нет слов.

– Где были? – Лена настаивала на подробностях.

Энергично, но ни во что особо не вдаваясь, Лиза перечислила ключевые пункты их вояжа: Хельсинки, Рованиеми – столица Лапландии, Салла – область не тронутых человеком озер и Утсйоки – тундровый край. Летом он утопает в цветах и в лучах незаходящего солнца.

– Надышались, насмотрелись, наболталась. – Она говорила радостно и спокойно, без болезненного оживления, к которому Лена успела незаметно привыкнуть.

– А как твой сарафан? – спросила Лена лукаво. – Надевала его?

Засмеявшись, мать махнула рукой:

– Проходила весь отпуск в старых джинсах. На отдыхе нет ничего лучше!

– Сарафан тебе еще пригодится! – подбодрила Лена. – Вот поедете на следующий год в Испанию...

– А даже если и не пригодится – ничего страшного! Я так радовалась, когда его покупала. В этом смысле сарафан – одна из самых выгодных покупок!.. Елена, а где Астерий?

– Астерий? – напрягшись по необъяснимым причинам, переспросила Лена.

...Нет, она определенно поспешила, произведя Астерия в братья. В последние дни он только и делал, что разочаровывал ее. Во-первых, как последний болван связался с Викой! Лена, принципиально не желавшая знать подробностей произошедшей между ними истории, характеризовала ее единственным словом «грязь». И сам Астерий, непрерывно извиняющийся и юлящий, краткую Ленину характеристику на двести процентов подтверждал.

А во-вторых... Накануне она позвонила ему сообщить о приезде родителей (она так и сказала: «Завтра возвращаются наши родители», как будто они на самом деле были брат и сестра), а он вдруг ответил: «Я не могу приехать».

В первый момент Лена, без преувеличения сказать, разозлилась. Она-то суетится, готовит праздничный стол, уговаривает тетку с мужем встретить родителей в аэропорту, а Астерий не может, видите ли, оторваться от Вики!.. Но он вдруг, словно почувствовав Ленино настроение, пояснил:

– Дело в том, завтра в двенадцать приезжает моя мать – Леонарда. Так что... не обижайся.

– Вот уж и не думала! – фыркнула Елена в ответ.

Слишком эмоционально фыркнула, конечно, он догадался, что она обиделась. А казалось бы, на что обижаться? Подумав, Лена решила, что ей, в первую очередь, обидно за маму. Мама любила Астерия как родного сына. И даже когда Лена, взбешенная таким подходом, поставила ее перед выбором, мама не поколебавшись выбрала Астерия. Лена ушла из дому. Получился крупный семейный скандал. Для полной ликвидации его последствий потребовалось почти два года.

– Как ты могла? – даже по прошествии двух лет не понимала Елена. – Я же твоя родная дочь, неужели...

Но мама бесхитростно объяснила: в тот злополучный период Астерий больше Лены нуждался в материнской заботе.

– Ты была старше, лучше ориентировалась в жизни... Хоть как-то, по крайней мере, ориентировалась. Я была уверена: ты не пропадешь, не наделаешь глупостей... А Астерий... он был совершенно беззащитен! Ты даже не представляешь, до какой степени. Боялся, комплексовал, одновременно всех презирал. Я боролась за его адаптацию, как за выздоровление!

Потом у них с мамой был еще один разговор. На этот раз уже не об Астерии – вообще о детях. В наше время большинство молодых женщин, заметила мать, обзаводиться детьми не спешат. Современная женщина мечтает сделать карьеру и увидеть мир и поэтому рождение ребенка оттягивает. А те, кто пережил это событие в ранней молодости, чувствуют себя отстрелявшимися и изо всех сил стремятся наверстать упущенное. Достаточным считается иметь одного ребенка. Это удобно – позволяет сохранить мобильность. Беда лишь в том, что единственный ребенок незаметно вырастает и вдруг перестает нуждаться в матери. И тогда бедные женщины остаются один на один со своим могучим невостребованным инстинктом.

– А почему у вас с Сашей нет детей? – полюбопытствовала Лена.

– Видишь ли, я тоже прошла через это массовое заблуждение. До недавнего времени с увлечением постигала тайны косметологии и была уверена, что мне вполне достаточно тебя одной.

Дальше Лена додумала сама. После совместно пережитых испытаний мама привязалась к Астерию, как к собственному ребенку. И он, казалось Лене, платит матери такой же нежной привязанностью.

Конечно, это ровным счетом ничего не значит. Нет в жизни такого правила, что, привязавшись ко второй жене отца, ты должен забыть свою собственную мать. Не стоит требовать от Астерия невозможного, но все же Лена знала: его отсутствие сильно огорчит ее маму.

– ...Астерий не приедет. Из далеких чудных стран вернулась Леонарда! – Лена не сумела выдержать беззаботно-шутливый тон и рассмеялась громко, неловко. – Ты же понимаешь, он соскучился по ней и все там такое...

– Да что ты мне объясняешь?! Я отлично все понимаю. После такой долгой разлуки им хочется побыть вдвоем, пообщаться... Но я почему-то так и чувствовала, что он не приедет. Ты говорила, у него появилась девушка. Я думала, это из-за нее... думала, ему с ней интереснее, чем с нами. Я собиралась даже к нему поехать, объяснить, как все это опасно. Надо быть разборчивее, не стоит сходиться с первой встречной!.. Ведь кажется, эта девушка твоя одноклассница?

– Вика Ковылкина, ты знаешь ее.

– Я... ее не помню. – Мама покрутила головой, словно пытаясь понять, кто же такая Вика?

Казалось, знакомое Лене неестественное мамино оживление вновь возвращалось к ней.

– Но Леонарда – мать!.. Это совсем другое дело. Я представляю, как он обрадовался встрече, ведь они не виделись столько лет!.. Жаль, что я не смогу теперь ездить в Перепелкино. Мне хотелось бы увидеть Астерия. Я тоже очень соскучилась по нему...

– Не переживай! – пожала плечами Лена. – На следующей неделе он приедет к нам, и ты с ним спокойно поговоришь.

– А ты думаешь, это удобно? Теперь, когда здесь его мать...

– Ну ты же лучше меня знаешь, какая у него мать! Сначала засунула его в пансион, потом умотала за границу, нимало о нем не беспокоясь. А ведь он был еще маленьким мальчиком, подростком. А сейчас – здоровенный жлоб, уже Викулькой собственной обзавелся! А Леонарде колдовать надо, за три года старые клиенты все разбежались небось. Надо охмурять новых...

Лена быстро умолкла, услышав на лестнице решительные Сашины шаги. Выйдет конфуз, если он застанет их с мамой обсуждающими его первую жену Леонарду.

«Почему конфуз? И почему надо этого бояться? – раздумывала Лена, удивляясь своей обострившейся вдруг чуткости. – Мы же неспроста заговорили о ней... Такая щепетильность больше в мамином стиле...»

За праздничным столом, накрытым в честь возвращения путешественников, Лиза села между Наташей и Владиком. Тетка и ее муж были в их доме в тот день единственными гостями, хотя недавно вернувшиеся Саша и Лиза тоже больше смахивали на гостей. Настоящей хозяйкой выступала Лена. Накануне она специально звонила Кате выяснить кое-какие кулинарные рецепты и хитрости, а заодно и порасспросить, как складывается Катина новая замужняя жизнь. Теперь эти сведения Лена удачно использовала для заполнения пауз, возникающих в застольной беседе.

– Катя говорит, Сергей много времени проводит с Игорьком. Их любимое занятие – поездки по магазинам за дисками или игрушками. Она даже серьезно переживает, что Игорек проникнется массовой культурой...

– А это кто? – перебив Лену, спросил Наташин муж Влад. – Сергей, Игорек... Я ничего не понимаю!

– Ты помнишь, Лена недавно ходила на свадьбу? Не помнишь? – терпеливо принялась объяснять Наташа. – На свадьбу к своей подруге Кате? Так вот Сергей – это Катин муж, а Игорь – ее сын от первого брака. Катя боялась, что между ними могут быть конфликты, но пока все спокойно.

Наташа походила на квалифицированную переводчицу-синхронистку, работающую со скучной официальной информацией.

– Елена, а как дела с работой? – закончив «переводить», поинтересовалась Наташа.

– С работой? Все просто отлично!

– Я же говорила тебе: один раз достаточно себя заставить, и... Справилась? Нарисовала антресоли?

– Что за антресоли? – оживился Саша. – Твой первый заказ?

– Первый и последний! – таинственно улыбнулась Лена. – Я уволилась из «Мебели».

– Что значит уволилась?! – Наташа строго посмотрела на нее. – Могла бы дождаться Сашу, по крайней мере!

– Лена, но зачем? – почти испуганно спросила мама. – Куда ты теперь пойдешь?

– Надеюсь, при увольнении обошлось без эксцессов, – предположил Саша с легкой иронической улыбкой.

«Без эксцессов, дорогой благодетель», – парировала про себя Елена, а вслух победоносно произнесла:

– Я раздобыла для твоей «Мебели» нехилый заказ.

– Ты раздобыла?

– Поехала по одному адресу...

– Который тебе дал Губанов...

– Лена, ты здесь ни при чем! – объяснила Наташа. Ежедневное общение с дубоватым Владиком выработало у нее привычку объяснять. – Они позвонили по рекламному объявлению. «Мебель-эксклюзив» – фирма в Москве известная.

– Но знаешь что? – рассказывала, не смущаясь, Елена. – Не всякому дизайнеру можно доверить перепланировку квартиры. Другой бы приехал, клиенты взглянули бы на него – и все: до свидания, дорогой друг!

– Ты шутишь? – заподозрила мама.

– Конечно. – Лена засмеялась. – Я же не страдаю манией грациозе!

– А тебя правда послали на перепланировку? – все еще напряженно продолжал допытываться Саша. – Ну дает Губанов! Сдвинулся совсем!

– Это была не совсем перепланировка. Изменения касались одной комнаты – надо было спроектировать и функционально обставить антресоли.

– И все? Такая ерунда? – недоумевал Саша. – И ты с этим не справилась? Чему только тебя пять лет в институте учили?!

– Чего ты волнуешься? Чему-нибудь да учили! Я передала заказ Губанову лично в руки и отправилась в ту фирму, где мои знания будут востребованы.

– Куда же? – в один голос воскликнули все присутствующие.

– В компанию «Август»! Разрабатывать дизайн эксклюзивных игрушек!

– Надолго ли это? – Из педагогических соображений Наташа сочла нужным продемонстрировать недоверие. – И кем же ты будешь? Игрушечником?!

– А как это оплачивается? – перебил Саша. – Оклад плюс проценты? Ах, одни проценты?.. А давно они работают в этом направлении? Вам корпоративных клиентов искать придется. На частных заказах заработаешь гроши!

Лена опять с вдохновением заговорила о своей новой работе, чем здорово успокоила мать. Главное, что ей нравится сам процесс, решила Лиза. Дальше будет видно. Но Саша продолжал неутомимо выискивать все новые и новые подводные камни в коммерческих делах игрушечного бизнеса, Наташа согласно кивала в такт его словам. А Лена отчаянно спорила с ними, не желая отдавать ни пяди собственной земли.

Лиза волновалась – в споре она всем сердцем поддерживала дочь. И когда Ленины сердечные аргументы наталкивались на холодноватую Сашину иронию, Лизе всякий раз делалось больно. Он только хочет казаться таким, с обидой думала Лиза. Ведь он другой, совсем другой на самом деле... Он добрый, нежный, тонко чувствующий. Он не коммерсант, а художник. Он понимает, что каждый человек должен заниматься любимым делом. Тогда в чем он хочет убедить Ленку?.. Или таким образом рвется на свет его неосознаваемое раздражение?.. Ох уж это неосознаваемое: бездна, пучина, океан!

Бурный спор неожиданно закончился тостом за Еленины профессиональные успехи и процветание игрушечной фирмы.

После чая гости почти сразу ушли домой, а Лиза, растроганная оказанным ей приемом, начала мыть посуду. Правда, Лена спорила, предлагала помощь, но Лиза настояла. За мытьем посуды она любила подумать – мерный звук льющейся воды организовывал мысли, как камертон организует музыкальные упражнения.

Ей хотелось при свете дня еще раз взглянуть на то самое пресловутое неосознаваемое – на неосознаваемую тоску, которая, несмотря на повседневные заботы и даже ухищрения, не желала ее отпускать. Правда, с некоторых пор эта тоска перестала быть полновластной хозяйкой над нею. Уютным клубочком свернувшись в Лизином сердце, она посылала оттуда редкие, но мощные импульсы, не давая расслабиться и заскучать. Все силы уходили на суровое противостояние. Лена стала неинтересным человеком. Более того – черствым, равнодушным. А сегодня случайно, в первый раз задумалась о том, что неосознаваемое может быть у каждого. В том числе и у ее мужа Саши.

«Почему эта простая мысль не пришла мне в голову до сих пор? – перекладывая салат из допотопной хрустальной ладьи в пластиковый контейнер, укорила себя Лиза. – Оказывается, я эгоистка. Банальная эгоистка, каких много в поздних рассказах Чехова».

Она уже забыла название того рассказа, только знала, что главный его герой – молоденький мальчик, старшеклассник-гимназист Володя. И у этого мальчика есть мать: в прошлом избалованная мужем, а теперь живущая на пенсию, страдающая и вместе с тем не желающая упускать ни одного из положенных ей удовольствий. Ходит в гости к богатым знакомым, ездит к ним на дачи, ведет себя как приживалка. Володю бесконечно огорчает, ранит такое ее поведение, а матери и ни к чему: она на все готова, только бы не быть изгнанной из заветного общества, и сама унижается, и Володины чувства легко на посмешище выставляет. В конце рассказа Володя кончает с собой и, умирая, видит внимательные, понимающие глаза отца...

Какой ужас!.. Лиза вместе с Володей шаг за шагом пережила все стадии отчаяния и в конце уже не помнила, почему ей на ум пришел этот рассказ. От Володи ее мысли обратились к Лене.

«Лена выросла слишком хорошей, – разгоряченная чеховским рассказом, думала она. – Серьезной, целеустремленной, внимательной. А между тем я относилась к дочери немногим лучше, чем относилась к Володе его мать».

Лиза очень любила дочь, но жизнь, к сожалению, складывалась так, что часто ей бывало не до нее. Сразу после рождения девочки Лиза страстно мечтала о карьере ученого – готовилась поступать в аспирантуру. Потом ей неожиданно засветила должность главного врача коммерческой клиники. Такие деньги – тоже не до ребенка. А когда клиника закрылась при странных обстоятельствах и дело едва не дошло до суда, у Лизы началась депрессия. Ее шантажировали, ей пришлось принять условия врагов.

Все равно это лучше, чем жизнь за колючей проволокой! – считала Лиза, однако чувствовала себя до того запуганной, что даже не решалась откровенно переговорить с мужем. Муж ее подозревал, ревновал, и в конце концов их отношения совершенно разладились. Лизе казалось: все, быть ей до конца дней соломенной вдовой, провести остаток жизни без любви и сострадания.

Она тогда ужасно переживала за Елену. Что будет с девочкой, если шантажисты надумают дать делу законный ход?.. А если все-таки надумают? Лена останется одна на свете?! «Ты должна быть ко всему готова. Должна все уметь!» – твердила она дочке. Лена и умела. Гладила себе форму, варила кашу, бегала в магазин. При этом она считала, что все нормально: тринадцатилетней девочке просто не с чем было сравнивать.

Лиза почти уже смирилась с такой ситуацией, когда в ее судьбе появился Саша. Спокойный, привлекательный, чуть холодноватый... За тридцать четыре года Лиза до того устала от жизни, что была не в силах полюбить его. Полюбил он. Она даже и не предполагала, как много может любящий мужчина. Саша разорвал порочный круг ее существования, ликвидировал шантажистов, развеял многолетние страхи.

И опять ей стало не до Елены! Новая семья, новый дом... В первые годы они с Сашей все вечера просиживали вдвоем, а деликатная Лена в соседней комнате тихо делала уроки или играла на компьютере. Стыдно сказать, Лиза и не заметила, как выросла ее дочка. Выросла... Лиза только с изумлением вздохнула. Но тут как раз явился Астерий. Покатилась новая полоса, в которой Лене по-прежнему не нашлось места. Сначала Лиза решилась забрать мальчика из пансиона, только чтобы не огорчать мужа, но скоро полюбила его.

«Почему у нас с Сашей нет детей?» – с опозданием пожалела Лиза. Но теперь нечего было и думать о ребенке. Астерий, существо капризное и проблемное, поглощал все ее время и силы.

Что до Лены, то она, серьезнейшим образом обидевшись на близких, ушла во взрослую жизнь, где, кажется, набила предостаточно шишек... Хорошо, что все обиды теперь позабыты. Только комплекс вины у Лизы остался все равно. Куда от него деваться?

А может, это и есть то самое неосознаваемое?..

О неосознаваемом любили поболтать ее пациентки – стареющие женщины с проблемной кожей лица. Кожа сохла и увядала, а в некоторых случаях растягивалась так, что было невозможно обойтись без операции. Мужья пренебрегали своими пожилыми женами, а те в свою очередь превращались в психоаналитиков-дилетантов. Так и сыпали терминами: «сознательное, бессознательное, либидо»... Общий смысл их речей заключался в том, что они со своим либидо чувствуют себя никому не нужными. На первых порах Лиза пыталась переубедить их. Потом махнула рукой: стоит ли повторять вслух такую очевидную неправду?

– Чего ты стараешься? – смеялась штатный психолог их фитнес-центра Светка Садовникова. – Отправляй их ко мне! Нашли деньги на косметолога, на все остальное тем более хватит!

Соскучившиеся за время ее отпуска пациентки выстроились в длинную очередь у дверей Лизиного кабинета. С первыми она беседовала внимательно и подолгу, потом устала – говорила уже скупо, больше писала, а новеньких сразу направляла на диагностику.

В конце рабочего дня Лиза пожаловалась забежавшей на минутку Садовниковой:

– Какая же все-таки у нас однообразная работа! Но самое странное, я часто думала о ней в отпуске. То одну женщину вспоминала, то другую. Мне как будто бы не хватало их.

– Это значит, Лиза, – Светлана рассмеялась, демонстрируя великолепную фарфоровую челюсть, – это всего лишь значит, что ты у нас человек счастливый. На работу идешь с радостью и домой с радостью возвращаешься. Поняла?

– Поняла.

– То-то же! – Светлана опять засмеялась и покинула кабинет.

Перед тем как идти домой, Лиза еще посидела в одиночестве, раздумывая над ее словами. Она, действительно, с радостью ходит на работу и с радостью возвращается домой. Почему же тогда не чувствует счастья?

Глава 8

Прошла неделя после их возвращения из Финляндии, и жизнь вновь вошла в привычное русло. С утра они разбегались по делам службы, а ночью крепко спали. Из прекрасной незнакомки Лиза вновь превратилась просто в Лизу, и Саша – просто в Сашу, а на работе – в Александра Васильевича.

Уже на другой по приезде день у него появилось такое чувство, точно он и не уезжал никуда – все кругом казалось знакомым и обыденным. И «Мебель-эксклюзив», где он отработал больше пятнадцати лет главным художником, и поселок таунхаусов, где он прожил пять с лишним лет, и его жена Лиза, за семь лет брака с которой они давно успели привыкнуть и даже примелькаться друг другу. Хотя Александр Васильевич уважал, ценил и по-своему любил жену и был благодарен судьбе за кроткую, покладистую, немного романтичную спутницу жизни. Он никогда не изменял ей и даже не думал об этом. А что до привычки, то и тут Александр Васильевич не видел ничего худого – ведь человек ко всему на свете привыкает. Это так естественно за семь-то лет совместной жизни.

В свои сорок пять он научился ценить жизнь с ее простыми радостями и никогда никуда не спешить.

Конечно, Александру Васильевичу иногда вспоминались отдельные сцены из недавнего отпуска, но они представлялись ему скорее кадрами случайно увиденного кинофильма, чем реальностью, причем кинофильма неоригинального, не выходящего вовсе из рамок обыденного.

Однако в Финляндии Александр Васильевич неплохо отдохнул, набрался сил, и у него вновь появилось желание работать, действовать.

В свой первый рабочий день Александр Васильевич съездил в арбатские переулки и быстро уладил зависший заказ. Он легко убедил действительно зловредную тетку в возможности устройства антресолей максимум над третьей частью комнаты, компактно и удобно расставил на них предполагаемую дубовую мебель. Тетка осталась довольна, и «Мебель-эксклюзив» приступила к воплощению в жизнь ее заказа.

Спокойную и безоблачную картину окружающего мира Александру Васильевичу немного портил его собственный сын Астерий, которого Александр Васильевич не видел уже давно. Парень неожиданно переселился в свой перепелкинский коттедж и теперь носа не казал оттуда.

Хорошо было бы его проведать. Александр Васильевич не боялся за сына. Астерий был холоден, достаточно трезв и разумен, чтобы совершать непредсказуемые поступки, например запить или сделаться наркоманом. Однако ему было только восемнадцать лет. Александр Васильевич вспоминал себя в эти годы, и желание навестить сына у него усиливалось.

Астерий иногда звонил вечерами. Говорил кратко, словно извинялся за что-то, вилял хвостом, неопределенно обещая приехать, и все не ехал. От Лены Александр Васильевич знал, что Астерий закрутил шашни с какой-то Викой. Александр Васильевич не был ригористом, но, по рассказам Лены, Вика – цепкая, хваткая особа из приезжих, старше парня на четыре года – положила глаз на его престижный коттедж. А это не было хорошо.

Да, парня нужно срочно проведать и посмотреть на Викульку. Возможно, серьезно поговорить с Астерием. Они с Лизой давно собирались это сделать. Но вначале мешали дела, потом – хлопоты перед отпуском. А теперь Лиза и вовсе туда не поедет – вернулась из дальних странствий Леонарда, мать Астерия и бывшая жена Александра Васильевича. Она тоже поселилась в Перепелкине.

Леонарда, бывшая жена... Как легко и просто они сошлись когда-то. И так же легко, естественно разошлись, точно и не жили никогда вместе.

В первый год работы в «Мебель-эксклюзиве» Александру Васильевичу приходилось часто бывать в рекламном отделе. Там он и познакомился с веселой, легкой и живой девушкой Таней. Ее роскошные шелковистые пепельные волосы, таинственные зеленые глаза, изящные, тонкие черты, античный профиль очаровали его. Таня ответила взаимностью, они быстро поженились.

У Тани оказался пытливый ум и деятельный характер. Она никогда не довольствовалась тем, что уже знала и умела. Занимаясь рекламой, непрерывно «обновляла свои базы», выписывая книги, журналы и посещая всевозможные курсы.

Постепенно она пришла к убеждению, что любая реклама – это чистейший обман с непременным использованием колдовства.

– Реклама состоит из двух факторов, – восторженно радуясь своему открытию, сообщала Таня. – Во-первых, из гипнотического усыпления сознания и во-вторых – из простого внушения. Хорошая реклама – это обаяние, очарование, магия...

И Таня, как человек последовательный, не желающий останавливаться на полпути, усиленно занялась магией.

Александр Васильевич не любил вспоминать это время. Таня сделалась колдуньей, ушла из «Мебели» и открыла собственное магическое бюро. Она круто изменилась и внешне и внутренне: уменьшилась ростом, коротко остриглась и волосы выкрасила в радикально черный цвет. Глаза у нее тоже заметно потемнели. Занятия чернокнижием испортили ей зрение – Леонарда, так теперь она называла себя, носила не снимая очки в черной роговой оправе. А по характеру превратилась в сущую ведьму, злую, нетерпимую, по любому поводу срывающуюся на визг.

И эта чужая злая тетка словно поглотила, без остатка съела прежнюю Таню. Было странно и дико наблюдать ее в своем доме, да еще в качестве собственной жены.

Александр Васильевич только облегченно вздохнул, когда Леонарда купила коттедж в Перепелкине и переехала туда. Правда, было безумно жалко сына, которого Леонарда увезла с собой.

Через несколько лет магическое бюро и саму Леонарду обвинили в мошенничестве. Будто бы она, используя колдовские чары, раскручивала клиентов на бешеные суммы, создавая к тому же у несчастных жертв зависимость от себя и от своих методов воздействия.

Леонарде не удалось откупиться – слишком широкую огласку получил процесс и слишком значительные люди участвовали в нем в качестве потерпевших. Тогда она ударилась в бега – эмигрировала в Латинскую Америку, бросив сына на попечение дорогого, элитного пансиона.

Когда шум поутих, Леонарда начала присылать сыну весточки и денежные переводы. И вот теперь явилась собственной персоной, кажется, насовсем.

Встреча с Леонардой не входила в планы Александра Васильевича. Когда Астерий позвонил в очередной раз, он выяснил, что «мать с утра исчезает куда-то, а зарисовывается лишь поздно вечером»...

– Ей не до кого сейчас, – сообщил Астерий. – Но если бы ты даже и увидел ее, то не узнал бы. Это точно.

– Почему же? – сдерживая зевок, поинтересовался Александр Васильевич.

– Она стала как Аленушка. Вначале я даже не поверил, что это моя мать. Перекрасилась, волосы отрастила. И вообще такая сделалась...

– Ну это у нее запросто, – закончил разговор отец и, пообещав приехать завтра к обеду, положил трубку.

О своей поездке в Перепелкино Александр Васильевич решил не говорить Лизе. Звать ее туда было неуместно, а болтать, что он едет в дом к бывшей жене, неловко. Да это и неправда, ведь он специально выгадал такое время, когда Леонарды не бывает дома.

На следующий день Александр Васильевич отправился в Перепелкино. Свернув с Минского шоссе на тихую узкую дорогу, ведущую в поселок, он неожиданно заволновался, словно ехал не к сыну, а... на любовное свидание.

– Идиотизм какой-то! – вслух обругал себя Александр Васильевич, но странное волнение не проходило.

Вскоре он остановился перед глухими железными воротами в высокой кирпичной стене. Продолжая волноваться, Александр Васильевич из машины позвонил в дом по телефону и в ответ услышал незнакомый мужской голос. Александр Васильевич назвал себя – ворота тут же отъехали в сторону. Зачем-то сильно газанув, он на скорости вкатился на территорию и на широкой площадке перед домом, выложенной узорной плиткой, резко, с визгом затормозил.

Вокруг на ярко-зеленом ковре подстриженной декоративной травки – аккуратные цветники, оформленные природными камнями. Массивный трехэтажный дом тоже выглядел вполне ухоженным. Перед беседкой был устроен водоем неправильной формы, выложенный камешками.

– Ого-го! – удивился Александр Васильевич, бывший тут два месяца назад среди запущенности, травы по пояс.

Из дома вышел натянуто улыбающийся Астерий и, нерешительно протянув руку, пробурчал:

– С приездом, пап.

– Это кто же здесь так расстарался? – Александр Васильевич тяжелым взглядом обвел территорию. – Ты, что ли?

– Нет. – Астерий хихикнул. – Слуги.

– Ах, слуги!.. Откуда они взялись? Кто их нанял? Ты?

– Понимаешь, пап, тут без прислуги никак не обойдешься. То одно надо, то другое... Вид, как на помойке. Если постоянно не убираться, быстро зарастешь грязью. Это в квартире можно...

– Что можно в квартире? – раздраженно перебил Александр Васильевич. Ему было неприятно смущение сына, который говорил с ним каким-то странным, чужим языком. – И почему ты вдруг меня так стесняться стал?

Астерий, лукаво глянув на отца, усмехнулся.

– К тебе отец приехал, а ты талдычишь, как я не знаю кто, – слуги, помойка... Ты дома один, что ли? Или нет?

– Один.

– Значит, люди в поле?

Астерий пожал плечами.

То ли от своего непонятного волнения, то ли от дурацкого смущения Астерия Александр Васильевич в разговоре с ним взял с ходу неверный, фальшивый тон и теперь досадовал и на себя, и на сына.

Они присели в тени дома на лавочку. Александр Васильевич не спеша, чтобы собраться с мыслями, закурил и только сейчас заметил за беседкой, у барбекю, толстого мужика с бабьим лицом, одетого в серый комбинезон, который делал его похожим на громадного младенца. Мужик сладко улыбнулся им и поклонился.

– Вот этот слуга? – бросил Александр Васильевич.

– Да.

– И сколько у вас всего слуг?

– Двое. Семейная пара. Лидия Алексеевна в доме убирается.

Разговор явно не клеился.

– Где ж ты их нарыл?

«Если бы сейчас тут была Лиза, – тягостно подумал Александр Васильевич, – она нашла бы с парнем общий язык. Говорим как чужие».

– Хорошо у тебя тут. – Александр Васильевич выпустил дым. – Спокойно. И тихо. Ну, рассказывай, как живешь. Что поделываешь? Мы ведь с тобой давненько не виделись.

– Как видишь, пап. Нормально живу.

– Ясно, ясно... Ну а как Вика?

– Вика? – с деланым безразличием переспросил Астерий. – В смысле?

– Так. Это она все обиходила?

– В общем, да. Она.

– Когда она будет? Вечером?

– Нет, должна уже быть. Хотела к твоему приезду. Наверное, в пробке стоит.

– К моему? Ага... Ясно.

Разговор зашел в тупик.

В дверях дома появилась рыхлая тетка в белом переднике. Приторно улыбаясь, она не сводила глаз с Александра Васильевича, ждала. Когда на нее обратили внимание, с напускной певучестью, грубо подражая старорежимным кухаркам, вывела:

– Виктория Вадимовна сейчас только звонила. Она уже подъезжает.

Астерий кивнул. Тетка скрылась.

– А что мать? Как она с Викой, поладила?

– Да здесь ее фактически не бывает. Пока, по крайней мере.

– Открывает магическое бюро?

– Не знаю. Может быть... Но какая же она теперь стала! – оживился Астерий. – Ты ее не узнаешь!

– Да?

– Про тебя, кстати, спрашивала. Интересовалась, все ли у тебя в порядке?..

В эту минуту у ворот резко, требовательно просигналил автомобиль. Ворота мгновенно разъехались, и на территорию по-хозяйски вкатился бордовый джип.

Приехала Вика.

Она легко выпрыгнула из машины и, чуть сдерживая улыбку, направилась к мужчинам. Льняной жакет с короткими рукавами и классическая юбка до колен красиво облегали ее стройное, крепкое тело. Движения Вики были легки, просты и лишены жеманства. Шагая, она щурилась под солнцем, вглядываясь в Александра Васильевича, оценивая его.

А Александру Васильевичу хватило одного взгляда, чтобы понять Вику. Это была современная молодая женщина с абсолютно стандартным для нашего времени набором ценностей: типично одетая, типично думающая и типично рассуждающая. Викины цели и идеалы не были тайной для Александра Васильевича, о них подробно рассказывали многие телевизионные передачи, они активно навязывались глянцевыми журналами. Эти идеалы и цели явственно выступали в каждом ее жесте и движении. Будь Александр Васильевич настроен поциничнее, погрубее, он определил бы Вику как штамповку – человека, с ног до головы созданного современной массовой культурой.

Иными словами, о Вике нельзя было сказать ничего плохого, кроме того, что она напрочь лишена всякой индивидуальности. А если и было в ней что-то еще, то это что-то проступало слишком незначительно, случайно и пустячно, чтобы назваться человеческой индивидуальностью, личностью.

И отношения Вики с Астерием также должны быть стандартными, четко определенными все теми же модными журналами и телепередачами.

Они сидели втроем на высокой открытой террасе с видом на соседний участок, как две капли воды похожий на их собственный, с таким же водоемом, камнями, цветником, дорожками, и обедали, ведя оживленный разговор ни о чем. Поддерживая беседу, Александр Васильевич думал, что Астерию должно быть совсем неплохо с Викой. Полноценный семейный обед с закусками, хорошим супом, бараньими котлетами и картофельным пюре на второе, а на десерт с соками и фруктами Астерий уплетал за милую душу. Когда он жил у них дома, его нельзя было заставить так есть. Рядом с Викой он смотрелся благодушным и уже остепененным мужчиной. Куда девалась мальчишеская скованность, с какой он встретил сегодня отца. А что Вика старше Астерия, так это даже к лучшему – ей удалось в кратчайшие сроки создать дом, уют и комфорт. И все у них было, что называется, «по уму» и не хуже, чем у людей, проживающих в Перепелкине.

Ну что ж, мысленно усмехался Александр Васильевич, все к лучшему в этом лучшем из миров. Честь и хвала за это Вике. И молодец Астерий, что оценил и принял такой modus vivendi, образ жизни.

Вика заботливо подкладывала еду в тарелку Астерию, а он счастливо ее уписывал. И под конец обеда Александр Васильевич был сердечно рад, что у Астерия с Викой так благополучно все складывается. И ничего лучшего Астерию желать не надо. А слушая их милое воркование, Александр Васильевич неожиданно открыл еще одну важную деталь – Астерий с Викой искренне привязаны друг к другу и даже, насколько это позволяют душевные силы современных людей, любят друг друга.

Однако Александр Васильевич начинал скучать. Легко представить их, думал он, лет через семь—десять. Все те же обеды, клумбы, газоны и путешествия в отпуске, после которых на полочках в их уютной спальне будут расти ряды ненужных сувениров, стопки фотографий. С искусственным оживлением они станут демонстрировать отснятые гигабайты с их натянуто улыбающимися лицами на фоне одинаковых городов, костелов, морей и скал. Все будет, как у всех. Как и у них с Лизой. И никуда от этого не деться.

Какая же этому альтернатива? А никакой! Всякое отклонение от нормы, от размеренного мещанского modus vivendi наказывается преждевременными болезнями, одинокой старостью, пороками или банальным умопомешательством.

В сущности, Александр Васильевич был уставшим, разочарованным человеком.

Сразу после обеда он стал прощаться.

– Пап, может быть, сыграем в бильярд? – Сын рискнул хвастнуть перед отцом настоящим бильярдом – первой своей серьезной покупкой.

И это тоже дело Викиных рук, подумал Александр Васильевич, ведь бильярд – вещь необходимая все для того же мещанского модуса. Сытно отобедали – теперь можно и поиграть.

– Давай одну партийку, – согласился Александр Васильевич. – А то ехать уже пора.

Они поднялись на третий этаж. Здесь была устроена бильярдная. Посреди просторной комнаты с окнами на три стороны стоял бильярдный стол под зеленым сукном.

Александр Васильевич разбил пирамиду – игра началась. Вскоре к ним пришла Вика с тремя бокалами и бутылкой марочного вина. Тихо присев на диванчик, она наблюдала за игрой.

Когда Астерий старательно и долго целился, Викино лицо тоже напряженно застывало, а когда Астерий болезненно мазал, оно выражало крайнюю досаду, почти скорбь. Вика всеми фибрами души болела за Астерия, а Астерий всеми силами хотел выиграть.

Играли молча. В тишине шары, звонко стукаясь друг о друга, гулко катались по зеленому полю и бились о борт. Астерий порывисто ходил вокруг стола и бледнел. Вика неподвижно сидела, затаив дыхание.

Поддаться им, что ли? – скучно подумал Александр Васильевич, глядя в окна, за которыми на все три стороны открывался одинаковый пейзаж: газоны, клумбы, камни, беседки... Все было неподвижно, безлюдно, только, если присмотреться, можно различить там и сям среди кустов неприметные, словно тени, фигурки слуг. Вдали у реки строился новый большой коттедж, там одиноко стучал топор и медленно, как во сне, двигались пропыленные рабочие-узбеки.

«Поддамся им и поеду скорее», – решил Александр Васильевич и неожиданно зло и быстро выиграл.

– Пап?! – взмолился Астерий. – Ты больше не будешь играть?

На него было жалко смотреть.

– Нет, – усмехнулся Александр Васильевич и положил кий на стол. – Все сроки вышли, не могу. Не за то отец сына ругал, что играл, а за то, что отыгрывался. В следующий раз. А ты пока тренируйся...

И вдруг в доме раздались шаги, легкие, стремительные. Шаги приближались. Кто-то быстро шел в бильярдную. Приближение было так неожиданно, так странно, почти страшно. Александр Васильевич глянул на Астерия. Астерий замер, прислушиваясь. Вика с бокалом вина тоже застыла.

– Кто это? – поддавшись общему смятению, пробормотал Александр Васильевич.

Ему не ответили.

Прошла, казалось, вечность. Шаги все близились и гремели теперь по ступенькам. В какой-то момент показалось, что они вдруг затихли, оборвались... В бильярдной повисло томление. Шаги с новой силой загромыхали совсем уже рядом.

Александр Васильевич нервно перевел дух и увидел Таню.

– Здравствуй, мам, – проговорил Астерий. – Ты уже приехала?

– Добрый день, Леонарда Юрьевна, – пролепетала Вика.

А Александр Васильевич стоял как вкопанный и смотрел на Таню из той неправдоподобно далекой жизни, когда он был молод, бесшабашно весел, а впереди у него была неведомая и потому – заманчивая, счастливая жизнь. И рядом с ним тогда была Таня, которая так и осталась в том солнечном, таинственном прошлом.

– Ну здравствуй, это я, – улыбнулась ему Таня и протянула руку.

На заре их туманной юности Таня любила встречать его словами из песни Высоцкого.

– Привет, Танюша. – Откуда что взялось?! Александр Васильевич неожиданно вспомнил, как он приветствовал ее иногда в первый год их совместной жизни. Он держал в руке ее узкую нежную ладошку и глядел на Таню: пепельные шелковистые волосы, живые зеленые глаза, точеные черты свежего, молодого лица. – Ты снова Таня? А Леонарда?

– Ее больше нет.

Таня подошла почти вплотную, ностальгически глядя ему в глаза:

– И колдовства больше нет. Если бы ты, Саша, знал, сколько я перенесла за эти годы. Я тебе потом все расскажу. Как мне было одиноко. Я все время думала о тебе. Представляешь, иду по улице, а мне кажется – ты рядом. Я даже с тобой разговаривала. Ты знал об этом?

Саше хотелось убрать ей со лба волосы, но он не решался. Они стояли, как когда-то давным-давно, посреди пустого рекламного отдела, где он в первый раз заговорил с ней о любви.

– Я же говорил! – ликующе встрял Астерий. – Как мама переменилась! А ты мне, пап, не верил! Не верил ведь?!.

Саша вдруг подумал о Лизе. Ему стало неловко. Нехорошо, что рядом были Астерий с Викой. Но Астерий радовался такой встрече родителей. Эта его радость на миг показалась Саше соучастием в грязном преступлении.

– За встречу! Давайте же выпьем за такую счастливую встречу! – подсуетилась Вика. Она подскочила к ним с двумя полными бокалами вина. – За чудесную встречу после долгой разлуки!

Вика с Таней смотрелись подружками, но Вика в своем офисном костюме теперь казалась Александру Васильевичу тяжелой и угловатой. Рядом с Таней она была какой-то стертой, неинтересной, пустой.

Таня взяла бокал и задумчиво посмотрела в него, точно собираясь произнести тост, но вдруг, озорно подмигнув Саше, лихо выпила вино. Вика угодливо захохотала и захлопала в ладоши. Александру Васильевичу показалось, что сейчас закричат «горько!», и он, торопливо допив, заговорил, обращаясь к бывшей жене:

– Я очень рад видеть тебя снова. Ты по-прежнему такая же. Время не властно над тобой. Нет-нет, хотя властно... – Он хотел сказать, что сегодняшняя Таня красивее, цельнее, неожиданнее той Тани, но сбился и запутался.

Все радостно заржали. Таня счастливо хохотала, присела на край бильярдного стола, держа бокал, в который Вика поспешно налила вино.

– Все хорошо, Саш, что хорошо кончается.

– Мам! Пап! – метался в ажиотаже Астерий. – Давайте пройдем в беседку! Вик, распорядись же там! А потом можно съездить в одно место. Тут совсем рядом. Я знаю!..

На него не обращали внимания.

– Вика!.. Лидия Алексеевна, ну где же вы?!.

Таня тихо улыбалась Саше, и от ее взгляда исходил мягкий, теплый свет. Несмотря на всеобщий гам и нервозность, Таня говорила негромко, но Саша слышал ее странно отчетливо.

– Для меня оказалось большим испытанием не видеть тебя. Я и сама не знала, Саш, насколько привязана к тебе. Представляешь, в мексиканской толчее я невольно искала похожих на тебя. И в Буэнос-Айресе, и в чилийской провинции... Мне так хотелось увидеть тебя. И представь, я находила похожих! У мулатов есть что-то общее с тобой... Не смейся!

Они рассмеялись.

Таня, такая изящная в тертых, с широким клешем джинсах и черной майке, сидела боком на бильярдном столе, болтала ногой в открытой босоножке и говорила, словно они с Сашей были одни.

– Вернулась, все позади, слава богу, – повторял он...

Только въехав в Москву, Александр Васильевич осознал, в каком сильнейшем угаре он находится. Руки дрожали, внимание расплывалось, он ехал на автопилоте, бессознательно маневрируя и тормозя на светофорах.

Чтобы хоть как-то успокоиться, собраться, Александр Васильевич остановился на обочине, выключил музыку, закурил и стал думать о Тане.

Глава 9

– Не волнуйтесь! Пожалуйста, не волнуйтесь. Причина появления этих прыщиков, их в медицине называют акне, обыкновенное воспаление сальных желез... Вы, может быть, заметили, что прыщики появляются чаще всего на лице и на спине?.. Заметили?! Именно в этих местах располагаются сальные железы. Акне возникает из-за того, что сальные железы становятся слишком активны и начинают в больших количествах вырабатывать подкожное сало. С годами кожа делается плотной – сало не может выйти наружу.

Профилактика?.. В первую очередь гигиена, более тщательный уход... Хотя, – Лиза сделала паузу, стараясь как можно деликатнее произнести следующую фразу, – существует еще такое понятие, как возрастное акне. Это уже не косметологическая проблема. Возрастное акне развивается вследствие гормональных сбоев или неполадок в работе желудка. Мы подчас равнодушно относимся к нашему рациону, а это ведет к зашлакованности организма.

– Вы хотите посадить меня на диету? Дохлый номер! У меня это, как вы говорите, не возрастное и не желудочное. С четырнадцати лет мучаюсь!

– У нас в салоне работает диетолог – зайдите к нему на консультацию. Что же касается косметологии... Давайте начнем с очищения кожи. Я советую вам умываться два раза в день – утром и вечером. Пользуйтесь мягким очищающим гелем, а после умывания протрите лицо тоником. Только не забывайте: тоник не должен содержать спирта! Спирт ведет к разрушению липидной пенки, а пенки, в свою очередь...

– Ну а ваш салон может конкретно помочь моей проблеме?

– Безусловно! Я как раз собиралась к этому перейти. Мы предлагаем комплексное лечение акне. Первый этап – нейтрализация воспалений. Для этого применяется специальный пилинг: удаляются пораженные воспалением клетки и, таким образом, улучшается работа нижних слоев дермы.

– Простите, еще разок перебью вас. А сколько такой пилинг стоит?

– Вот пожалуйста, взгляните на прайс... На втором этапе я посоветую вам заживляющую маску. В нашем салоне существуют и другие программы реабилитации кожи.

– Будем пробовать! Я-то перед Новым годом уже делала химический пилинг в одном салоне на Братиславской. Первое время – красота! Кожа стала такой чистенькой, гладенькой! Но месяца через два, знаете, примерно в конце зимы, – все сначала и даже хуже еще! Когда я могу начать... процедуры?

– Думаю, на следующей неделе. Программа называется антиакне, запишитесь у администратора... И все-таки я советовала бы вам показаться диетологу.

Пациентка, скептически пожав плечами, кивнула, то есть попрощалась, и вышла из кабинета, обдав Лизу волной дорогого и навязчивого парфюма.

Несмотря на завитые мелированные волосы, массивные украшения и крутые бедра, Лизе почему-то легко было представить ее девочкой-подростком, шустрой, шумной, черноглазой. Казалось, что и в медицинском кабинете ей приходится сдерживать свою непосредственную натуру. Но на родине, в молдавской или украинской деревне, как Лиза догадалась по акценту, сдерживаться не было необходимости. Девочка порхала, как бабочка или птичка, а вечерком любила навернуть поджаренной на домашнем сале картошечки, к утреннему чаю мазала маргарином белый хлеб и сверху выкладывала толстый слой джема. В переходном возрасте от такой диеты у нее начались прыщи, которые она прилежно выдавливала не очень чистыми ноготками, накладывая сверху дешевый, как тогда говорили, отечественный тональный крем и беззаботно мчалась на танцы.

С танцев начинаются все наши беды. Случайные беременности, скоропостижные браки и закономерные разводы. Наверное, впервые в Москву она приехала на заработки – надо было кормить оставшегося после развода сына Богдана (к чему-то она сказала в начале приема: у меня взрослый женатый сын?). А тогда он был маленьким, и приходилось стоять на улице – морозить больную кожу, продавая носки, бюстгальтеры и полотенца. А чтобы народ не брезговал и белье покупал, на щеки по-прежнему килограммами накладывалась розовая крем-пудра уже не отечественного, а какого-то сомнительно-турецкого или гонконговского производства.

К ее сорока годам сын вырос, а в принадлежащих ей рыночных палатках торговало новое поколение любительниц потанцевать – и вот она решила заняться проблемой, на которую раньше не обращала внимания.

Как ее зовут? – весь день пыталась припомнить Лиза, но так и не вспомнила. Открыла карту и прочитала: Ковачич Инна Григорьевна. Длинная цветастая юбка, приталенная голубая джинсовка, килограммы турецкого золота...

«Чего я к ней привязалась? – недоумевала Лиза. – Чем, интересно, грубоватая рыночная торговка вдруг так зацепила меня?» Но ближе к вечеру она догадалась. Ковачич стала одной из немногих пациенток, пришедших лечиться, а не прихорашиваться. Она страдала от болезни кожи, но в остальном была на удивление довольна собой. Не смущалась провинциальным акцентом и привезенными из гуцульской деревни манерами, а об одежде и макияже, кажется, вообще не задумывалась. Лиза предположила даже, что Ковачич чувствует себя намного моложе своих сорока. И это идущее от сердца, непосредственное ощущение молодости так резко – контрастно – отличалось от неистребимой тяги столичных дамочек сбросить пару-тройку лишних лет.

«Да разве годы могут быть лишними?.. – с сомнением подумала Лиза. – Стесняться прожитого – все равно что стесняться самой себя! Жаль, что этого не объяснишь клиентам нашего фитнес-клуба».

Не объяснишь, сокрушалась Лиза. Стоит только начать подобные разговоры, ее завтра же с треском выгонят с работы. Доходность бизнеса зиждется на искусственно разжигаемом стремлении граждан утаить от мира свой истинный возраст. Стареть стало теперь неприлично. Возраст – это порок, который нужно скрывать. Но зачем? Для чего?

По дороге домой (она работала в нескольких автобусных остановках от таунхауса) Лиза зашла в супермаркет «Перекресток». Купила свежие овощи, хлеб и притормозила перед зеркальной витриной, на которой в беспорядке были свалены упаковки с сырами. У сыров возникла заминка.

– Женщина, вы берете или как? Проходите же! – услышала Лиза за спиной пронзительный возглас.

Не оборачиваясь, она попятилась от витрины. Сыры ее больше не интересовали – сознание было поглощено образом стройной темноволосой женщины из зеркала. Это была она сама, Лиза: ей принадлежали каштановые локоны, приведенные лучшей мастерицей их салона в состояние художественного беспорядка, и элегантный клетчатый пиджак, органично сочетающийся с розовым джемпером и ярким, но выдержанным макияжем. Однако не красота заворожила Лизу. Женщина в зеркале выглядела ровно на сорок два года.

«На сорок два или хотя бы сорок? Пожалуй, если не зверствовать, можно дать и сорок. И даже тридцать восемь... – торопливо убеждала она себя и, схватив с витрины первый попавшийся кусок сыра, энергично направилась к кассе. – Но боже мой, чего же я так испугалась? Ах, какая счастливая эта... как там ее? Ковачич...»

Из супермаркета Лиза вышла по-прежнему во власти смутных страхов, однако полностью не утратила способности к рассуждению... От кого мы скрываем возраст? И почему так страшно стареть?! Может быть, все дело в профессиональной нереализованности? Годы ушли, и что? Диссертацию собиралась писать – не написала. Хотела сделать карьеру – не смогла. Хотя с ее специальностью какая карьера? Главный врач клиники? Документы, инстанции... а так она занята любимым делом. Любимым, но бесполезным! – мгновенно высветилось в сознании. – Омоложением закомплексованных, нереализовавшихся дур... От них же первый есть аз, вспомнилось ей некстати.

Дома, стоя над шипящей сковородкой, Лиза в какой-то момент испытала долгожданное облегчение. Показалось, она нашла ответ.

Бессознательная тоска, мучившая ее в последние месяцы, связана именно с невозможностью реализоваться! Кажется, диагноз поставлен правильно, осторожно прислушивалась к себе Лиза. А если так, без промедлений начнем лечить. Попробуем для начала определиться с методами.

Род занятий изменять стоит вряд ли. Да и зачем?! Она работает по специальности, получает сносные деньги, и довольно! Не лучше ли будет сконцентрироваться на семье?

Но семья... И здесь Лизу подстерегало очередное разочарование. Дочь давным-давно, еще в начальной школе, научались быть самостоятельной. А муж... кажется, он и так удовлетворен всем. У них хорошие, подчас немного приятельские отношения. Вечерами они говорят о работе или обсуждают увиденное по телевизору, изредка ездят в гости или выходят в свет. Если Лиза приготовит ужин, Саша его съест и непременно похвалит, а если не приготовит, то ничего не скажет и приготовит сам.

«Дело не в ужине, – лихорадочно припоминала Лиза. – Просто наши отношения с Сашей... поверхностны. И самое главное заключается в том, что он не хочет никакого углубления. У него есть свой мир, в который он никогда не впустит меня... Обидно? Еще как обидно. Скорее, что ли, появились бы внуки! Можно будет успокоиться и перестать бояться возраста. Стать бабой Лизой...»

Она присела на пуф и неожиданно громко расхохоталась, не умея справиться с нахлынувшей безысходностью. И только звуки подъехавшего автомобиля да скрежет открывающихся ворот заставили Лизу успокоиться, взять себя в руки.

– Ты голоден? Будем ждать Лену или поужинаем вдвоем? – с непринужденной улыбкой спросила Лиза мужа, одновременно прикидывая, догадается ли он о том, что происходит в ее душе, или не догадается.

Но Сашу мало занимали ее душевные лабиринты.

– Поужинаем вдвоем, – предложил он. – Я неплохо сегодня пообедал, но прошло уже достаточно времени.

– Где ты обедал? – Занятая сервировкой стола, Лиза не придала особого значения своему вопросу.

– Да вот, в Перепелкино съездил, – объяснил Саша. – Обедал у молодых.

Лиза, будто вмиг обессилев, плюхнулась на пуф.

Как? Он ездил в Перепелкино?! И даже не посчитал нужным пригласить ее?! Да она бы и сама не поехала! Что ей там делать – беседовать с Леонардой? Значит, теперь считается, что она и Астерий – чужие люди?! Но ведь недавно... еще совсем недавно были у них в семье другие времена.

– Устала сегодня?

Не поворачивая головы, Лиза ощутила на себе теплый, участливый взгляд мужа.

– Давай я тебе помогу. Что еще подать?

– Пожалуйста, принеси мартини из бара. Только сначала посмотри, остался ли в холодильнике апельсиновый сок... Остался? Отлично.

– Хочешь выпить, расслабиться? – с мягкой улыбкой продолжал Саша.

– Я правда устала.

Он вышел из кухни, а Лиза, неподвижно сидя на пуфе, тоскливо подумала о том, что семья – это тоже не подходящая точка приложения сил. И внуки, как пить дать, вырастут такими же неблагодарными, как Астерий. Стоит ли ради них досрочно превращаться в бабу Лизу? Хотя ведь все равно рано или поздно превратиться придется...

Саша принес початую бутылку мартини, разложил по тарелкам приготовленные Лизой кушанья. Жестом пригласил ее к столу.

– За что будем пить?

– Это не важно. Расскажи, как там у Астерия в Перепелкине, – равнодушно поинтересовалась Лиза. И это было самое настоящее, не напускное равнодушие – равнодушие уставшего, отчаявшегося человека.

– В Перепелкине все нормально, – потягивая мартини, сообщил Саша. – Я, когда ехал к ним, немного волновался. Все-таки эта девица... разговоры неприятные придется вести... Лена не очень хорошо о ней отзывалась.

– Лена, наверное, ошиблась.

– Да нет. Ты знаешь, нет! Она действительно такая. Современная, одним словом.

– Да? – с сомнением произнесла Лиза. – Разве ему нравятся современные?

– Про всех современных, – засмеялся Саша, – я тебе сказать не могу. Но Вика, кажется, ему нравится.

– А чем?

– Ну... с его точки зрения, у нее много достоинств.

– А неужели и ей нравится Астерий? Сам Астерий, а не его коттедж? Что же, Елена ошиблась даже в этом?

– Коттедж ей нравится тоже. – Саша не без удовольствия коснулся последних перепелкинских перемен. – Но дело не в этом. Главное, я с облегчением убедился, что у них нормальные человеческие отношения. И если бы на месте Вики оказалась какая-нибудь избалованная москвичка, такая же, как и он сам, я не уверен, что дела обстояли бы лучше.

– Значит, он живет с ней как с женой? – довольно глупо спросила Лиза.

– А как еще можно жить? Либо холостым, либо женатым. Холостым – это значит компании, пьянки-гулянки, венерические болезни, ты все понимаешь сама...

– А женатым?

– А женатым, – Саша ушел от ответа, – быть все-таки безопаснее.

– В смысле венерических болезней? – криво усмехнулась Лиза.

– И развития вредных привычек. Пока рядом с Астерием Вика, мы можем не беспокоиться за него!

– По-твоему, жениться стоит только для того, чтоб не получить венерическую болезнь да еще не обзавестись вредными привычками?

– В случае Астерия это достаточно серьезные причины! Наверное, вообще жениться ему рано, но как промежуточный вариант... Ведь Леонарде по-прежнему не до парня.

– Как ты говоришь? Промежуточный вариант? Лесозащитная полоса? Подрастет – начнет писать жизнь набело? А куда в этом случае Вику?

– А тебя что, очень Вика волнует?

– Да нет...

– Но даже если он когда-нибудь найдет другую: лучше ли, хуже... со временем у них все будет как с Викой – то же самое. И так у всех: субботний шопинг, воскресный обед, летний отдых.

– Постой... А ты разве можешь предложить другой сценарий?

– Нет, не могу! Но получается, всю жизнь, с самого рождения мы готовим ребенка к этому переходу. Как только он нащупает свою колею, можно больше не беспокоиться за него.

– А ты, оказывается, борец с бытом? Презираешь путешествия и семейные обеды? А я-то старалась, готовила!

– Дело не в быте как таковом! Но этот быт пожирает всю нашу жизнь. Быт требует денег, приходится много работать, работа не оставляет свободного времени. Работаешь ради денег, которые расходятся на стандартные путешествия, обеды и шопинг. Получается, жизнь – это и есть быт! Смысл жизни в красивом быте!

– А ты считаешь, это неправильно? – неуверенно спросила Лиза.

– Все закручено вокруг красивого быта! – не услышав вопроса, продолжил Саша. – Ты работаешь, чтобы вокруг было больше красивых фейсов, я проектирую красивые интерьеры, Лена раньше шила красивые шторы, теперь вот игрушки.

– Но что же тебя не устраивает? Может, созданная нами красота как раз-то и спасет мир. – Лиза примиряюще улыбнулась.

Ее неприятно поразило новое направление их разговора. В словах мужа проступала та самая хорошо знакомая, хотя и необъяснимая в его случае безысходность. Лиза, как умела, сражалась со своей собственной, но явно пасовала перед чужой. Показалось, легче превратить разговор в шутку, ответить с мягкой иронией.

– Вообще-то, – усмехнулся Саша, – это не та красота, которая спасает. Хотя... – Он вспомнил красоту, наведенную в Перепелкине. – А ведь действительно спасает от пустоты... О, я совсем забыл! По дороге из Перепелкина я заехал в магазинчик и сделал одну покупочку для нас с тобой! – Таинственно улыбаясь, Саша зашуршал пакетом и выудил из него на свет бутылку бордового финского ликера.

– Ах! – удивленно улыбнулась Лиза. – Мы, кажется, где-то уже пили его.

Бутылка торжественно стояла на столе, точно освещенная нездешним красным солнцем. От нее пахнуло костром и смолой, послышался даже назойливый гул комаров.

– Мы будем пить за красивый быт. И за людей, создающих эту красоту, которая спасает мир. То есть за нас с тобой. И за прекрасный быт.

– Как складно ты говоришь! – засмеялась Лиза.

Она выпила стаканчик ликера, и ей явственно вспомнилась широкая гладь озера, тихий лес, отраженный в воде, и красное полночное солнце.

– А ты случайно купил эту бутылочку?

– Нет. Я ее специально искал. Возвращаясь из Перепелкина, я думал о нас. Что нас связывает, как мы живем с тобой. И пришел к простой вот мысли. Наши отношения держатся вовсе не на каком-то там быте, а на таких счастливых моментах, когда мы опять, заново открываем друг друга. И нам никак нельзя забывать эти мгновения – время удивительной близости. Помнишь?

– Я и не забывала, – вздохнула Лиза.

Сашины тирады ей казались слишком красивыми – она их не чувствовала. И сам Саша выглядел каким-то другим... Он будто сомневался, не верил своим словам и старательно убеждал себя в их правоте.

– Вот, например, Астерий с Викой, – продолжал Саша. – Их отношения сохраняют еще первую трепетность, когда боишься коснуться, нечаянно обидеть друг друга, но при этом они уже смотрятся совсем заматерелыми мужем и женой. Ты бы их видела! Пройдет немного времени, и все будет кончено...

– Постой-постой, – перебила Лиза. – Что кончено? Ты полагаешь смысл семейной жизни в этой трепетности?

– Ну нет, – замялся Саша. – Нет, конечно. Просто она уходит, ничего не оставляя взамен. Я думаю, как все быстро обращается в привычку. И в конце концов уже живем по привычке. Таскаемся куда-то, делаем что-то, говорим, спим – все привычно знакомо. Кругом одно только привычное. Привычка видеть заменяет живой взгляд. Жизнь превращается в привычку... Вот наша фирма. Мы обязуемся заказчику сделать авторскую неповторимую вещь. Однако норовим ему сунуть каталог из наших же, уже сработанных вещей – может быть, что-нибудь отсюда? Ведь так проще и быстрее, потому что на них уже существуют шаблоны и лекала. Большой соблазн подменить новое старым, чтобы не напрягаться... И в семейной жизни так же.

Лизе показалось сейчас, что Саша так много, умно и запутанно говорит, чтобы только не молчать, точно боится остаться наедине с ней.

«Бедный, бедный, – вдруг подумала она, слушая Сашины разглагольствования. – Я виновата: втравила его в этот тяжелый, нудный разговор – навязала ему свое состояние. Он честно хочет разобраться, помочь мне, но ведь одними речами ничего не изменишь. Он это и сам понимает, но говорит, чтобы утешить. Даже боится замолчать!»

– Саш! – Она благодарно сорвалась со своего места и подсела к нему на диван. – А мы ведь совершенно забыли о теме нашего застолья?!. Красивый быт! И мы с тобой теперь обязаны за него выпить, чтобы...

– ...быт стал еще красивее! – облегченно подхватил Саша.

Они чокнулись, как на ночном берегу, и выпили.

Глава 10

Прошло несколько дней с поездки Александра Васильевича в Перепелкино. Все это время он находился в неопределенном состоянии. Твердо решив не видеться больше с Таней-Леонардой, он утратил привычно спокойное расположение духа. Александр Васильевич томился.

Вечерами ужиная с Лизой, он невольно представлял Таню. Александр Васильевич безотчетно сравнивал их, и тогда Лиза, близоруко щурившаяся в телевизор, казалась ему скучной, однообразной, будничной, а главное – виновницей всех его душевных надломов. «Это она, – тягостно прозревал в такие минуты Александр Васильевич, – заразила меня своей апатией и безразличием ко всему на свете». А Таня, явившись из далекого прошлого, напоминала давно умершие юношеские порывы – желание жить, творить, любить, наслаждаться бытием, яркой, многогранной жизнью и увлекаться.

«Боже мой! – думал Александр Васильевич, сидя в своем кабинете в «Мебель-эксклюзиве». – А я ведь незаметно стал законченным брюзгой! За эти пятнадцать лет точно отравился жизнью. И теперь меня мутит от нее. Я сделался уныл, скучен и противен себе самому. И если оглянуться на прожитые годы, отыщешь два-три светлых пятнышка, проблеска на ровно унылом, темном фоне».

Его тянуло к Тане, точно она могла вернуть ему былое миросозерцание – наивно веселое, легкое и светлое. И в то же время Александр Васильевич не верил, не мог поверить, что можно вернуться в то счастливое время надежд, исканий и тайн.

Он не верил, что Таня все эти годы скучала по нему. И не хотел сознаться себе, что и сам теперь скучает по ней. Ведь так привычно спокойнее – ни во что не верить, ничего не ждать и ни на что не надеяться. Ему не хотелось ничего менять, не хотелось новых проблем и никаких перемен...

И что вообще означает удивительное превращение Леонарды в прежнюю Таню? Быть может, тут очередная колдовская уловка? Если бы мог, Александр Васильевич стер бы из памяти и Таню, и всякое воспоминание о прошлом...

Неожиданно дверь распахнулась, и в кабинет влетел перепуганный Губанов.

– Алексан!.. Алексан Василич!.. – Он дико пялился в Александра Васильевича, словно видел его впервые. – Только что звонила... Леонарда!

– И что ж тут удивительного? – нарочито спокойно произнес Александр Васильевич, однако у него похолодели кончики пальцев, точно по ним пробежал ветерок.

– Она в Москве, Алексан Василич!

– Я знаю. И чего она звонила?

У Александра Васильевича начали мелко дрожать пальцы. Он убрал руки со стола.

– Она хочет сделать крупный заказ. И интересовалась: кто и когда к ней приедет.

Глядя сейчас на Губанова, Александр Васильевич неожиданно вспомнил, что вместе они успели проработать целую вечность. Губанов даже видел еще не Леонарду, а Таню и знал ее как сотрудницу рекламного отдела. Губанов был свидетелем превращения веселой, легкой Тани в «потомственную» колдунью Леонарду. Губанов был свидетелем его зарождающихся отношений с Лизой, когда еще по привычке или по инерции Губанов называл Леонарду Таней, а потом Таню – Леонардой.

Вся жизнь Александра Васильевича, так уж получилось, прошла на глазах Губанова. Но Губанов, как и в самый первый день своей работы в «Мебель-эксклюзиве», называл его нелепым именем Алексан. И Александра Васильевича потянуло поговорить с Димой Губановым по-человечески о далеком прошлом.

– Дим, а ты помнишь то время, когда Леонарда еще была Таней? Работала в отделе рекламы такая веселая смазливая девчонка?

Губанов закивал, напрягся и нелюдимо глянул на Александра Васильевича. По-деревенски суеверно он боялся ведьм и колдунов. Губанов мгновенно затаился, и теперь из него живого слова не вытянешь.

– Ладно. И что ты ответил Леонарде, чтобы она не превратила тебя в лягушонка? – усмехнулся Александр Васильевич.

Он вдруг подумал, что со стороны беседа главного менеджера с главным художником смотрится довольно комично, и рассмеялся. Но смех у него вышел нервическим и каким-то осклизлым.

– Я ей ответил... – Губанов из деликатности тоже хохотнул, – что ради такого уважаемого клиента приедешь сам ты! И прямо сейчас, Алексан Василич.

– Хорошо. Куда ехать?..

Международная общественная организация «За жизнь без СПИДа и насилия» располагалась в тихих, заставленных машинами покровских переулках, в опрятном, недавно оштукатуренном двухэтажном особняке. Молодой обходительный охранник в хорошем костюме повел Александра Васильевича лабиринтом коридоров, остро пахнущих ремонтом. Они поднялись по беломраморной лестнице на второй этаж. Остановившись перед темной дверью, охранник постучал. Вслушиваясь в тишину, он осторожно толкнул дверь. Александр Васильевич вступил в мягкий сумрак просторной комнаты и сразу увидел Таню.

Она стояла с двумя поляками. Все трое сосредоточенно склонились над столом с разложенными бумагами. Таня, мельком обернувшись на вошедшего Александра Васильевича, приятельски подмигнула ему, мол, сейчас-сейчас, и вновь отвернулась к бумагам.

У него сладко екнуло в животе. Испытывая приступ накатившей наэлектризованности, Александр Васильевич прошелся по комнате, скрипя лакированным паркетом, стараясь не глядеть на Таню, а профессионально осмотреться: четырехметровые потолки с лепниной по фризу, в середине левой стены сохранилась печка-голландка, значит, тут будет камин, два окна в сад, сквозь зелень которого виднеется каменная ограда.

Сюда напрашивается классика, подумал он и, дойдя до окна, остановился, глядя на ограду, по которой ползали густые полуденные тени покачивающихся деревьев. Стоя спиной к говорящим, Александр Васильевич неожиданно испытал едкую неприязнь к Таниным собеседникам.

Наэлектризованность не проходила. Круто развернувшись на каблуках, он вновь двинулся по комнате, украдкой посматривая на Таню. В яркой, пестрой юбке и черной эластичной тонкой кофте она казалась со спины хрупкой, изящной девушкой. Волосы, убранные в пушистый длинный хвост, делали ее маленькую аккуратную головку похожей на змеиную. Смуглые ноги и шея вызывали в памяти горячий тропический песок, соленый океанский ветер, солнечные просторы. Танины движения были по-змеиному точны, быстры, они гипнотизировали взгляд, хотелось наблюдать, внимать им. В сравнении с ней поляки казались расплывчатыми, мешковатыми, неприметным серым фоном.

Когда поляки наконец исчезли, Таня улыбнулась:

– Как доехал? Я очень рада видеть тебя.

Она облегченно сдернула с хвоста резинку и, запрокинув голову, встряхнула роскошными волосами, затем вновь сколола их потуже. Головка ее стала еще меньше и хищнее.

– Почему ты не приезжаешь, не звонишь? – Она подошла к нему. – Я ждала тебя. Работы много?

– Да. Закрутился.

– И вот пришлось пойти на маленькую хитрость, чтобы нам увидеться.

Радостный ток пробежал по Саше, но он изобразил удивление:

– Хитрость? Тебе не нужно здесь ничего делать?

– Нужно-нужно. – Хитро улыбнувшись, она рассматривала его лицо. – Как не нужно?! Смотри, весь второй этаж, а на первом – несколько комнат и большой холл. Сейчас мы все с тобой обойдем. Тут должно быть дорого и просто.

– Я думаю – классика будет здесь хорошо. – Он оглядел стены.

Солнце скрылось в саду, в комнате стало сумрачно и тихо.

– А давай с тобой... сейчас... – Она близко подошла к Саше, неподвижно всматриваясь в его глаза.

– Что? – Холодок пробежал у него в животе, в голове зашумело.

– Давай сейчас пройдем по всему дому. Я тебе покажу все помещения. – И вдруг добавила совсем другим тоном: – Ты хочешь?..

Они двинулись осматривать дом. Саша шел за Таней, навстречу попадались сотрудники, рабочие, с некоторыми она на ходу перебрасывалась короткими фразами.

– Расскажи, как ты поживаешь? – спросила она его не оборачиваясь. – Здесь будут одни кабинеты, кабинеты...

Когда Таня резко останавливалась у очередной двери, Саша почти натыкался на нее. Она тихо смеялась. От нее исходил чуть слышный запах какого-то ароматного экзотического дерева. Он вовсе не шел ей, но почему-то этот запах хотелось вдыхать, прислушиваться к нему, запах волновал своей несовместимостью с ней.

– Саш, а ты есть хочешь? – неожиданно обернулась Таня, схватив его за руку.

Он нерешительно кивнул, и она потянула его в узкий коридор. Запах ароматного дерева тут стал слышнее.

– У меня ведь тоже сейчас времени ни на что нет, – сообщила она, стремительно ведя его путаным лабиринтом темных ходов. – Скоро откроем здесь наше представительство – можно будет вздохнуть свободно. И дома я бываю редко. Вот... теперь будешь звонить... – Не останавливаясь, она сунула ему свою визитку.

«Татьяна Аретова, – прочел он. – За жизнь без СПИДа...»

– Тань, а что нужно, чтобы жизнь была без СПИДа? – усмехнулся Александр Васильевич.

Она обернулась, смешинки бегали в ее глазах.

– Презервативы! Вот что! У тебя есть с собой?

– Нет, мне ни к чему.

– И правильно. Нам они не нужны...

Они вошли в сводчатый ресторанный зал и сели рядом на кожаный диван у стены. К ним подошла официантка.

– Как всегда, – нетерпеливо бросила ей Таня.

Официантка удалилась.

– Слушай!.. – Таня вдруг поднялась. – Я совсем ведь забыла... Саш, ты посиди тут. Я сейчас...

Он остался один. Принесли заказ. Не разбирая, Александр Васильевич принялся есть, испытывая смутное томление. Мучительно хотелось разрядить его. В его мутном, пульсирующем сознании вставал образ Лизы, сейчас такой далекой-далекой, почти не существующей. А сам себе Александр Васильевич казался рассеянным, пустым бездельником, неловко ухлестывающим за красивой чужой женщиной. Именно чужой. В ней не было ничего общего с той Таней. Это он ясно понял теперь и опять прочитал ее визитку, которую все еще вертел в руке. «Аретова...» – и было странно видеть на ней свою фамилию.

Вернулась Таня.

– И тут хорошо бы нам все переделать.

Она села рядом, касаясь его бедром и коленом.

Глядя на Таню, нарядную, возбужденную словно предпраздничной суетой, но при этом сосредоточенную и деловую, Саша вдруг осознал, что мается глухим желанием ее.

После обеда они снова полетели по особняку. Во многих помещениях ремонт был в разгаре. На ходу Таня перебрасывалась с рабочими словами. Она точно все время убегала, а он гнался за ней по коридорам, из кабинета в кабинет, пока они не очутились одни в небольшой комнате с балконом, обставленной широкими, низкими диванами. Пол устилал мягкий бежевый палас.

Выложив на журнальный столик перед Сашей кипу планов, Таня отошла к балконной двери, распахнула ее и вышла на балкон. Копаясь в бумагах, Саша жадно следил за ней.

Вернувшись в комнату, Таня села на диван, закинула ногу на ногу.

– Ты куда сейчас поедешь? – спросила она, сладко потягиваясь. – Поехали вместе в Перепелкино?

– Я бы с удовольствием, – признался он. – Но не могу. Губанов ждет.

– Подождет. А он все такой же. Меня сразу узнал и перепугался до смерти, придурок. Поехали? И Астерий тебя ждет. Приезжай вечером. Мы все тебя будем ждать.

Глава 11

Все свободное время Лена проводила теперь на людях. Она стала нервной, не высыпалась, но приглашения продолжали сыпаться на нее, как на головы гуляющим по зимнему лесу сыплется с деревьев невесомый, пушистый снег.

Только за последнюю неделю ей довелось побывать в клубе «Абзац» на концерте Миланы Летицкой, в прошлом Лениной одноклассницы, а ныне восходящей поп-звезды; отужинать у Емельяновых, а в выходные – самой принимать гостей на даче по случаю дня рождения маленькой Наташиной дочки Нади.

Если на работе ей выдавались свободные минуты, Лена, преодолевая усталость, разбирала свои жидкие светские впечатления.

У Милки, безусловно, вокальный талант и вкус. Для современной эстрады она даже в избытке наделена этими качествами. Однако Милка еще и умница: догадывается, что и талант, и вкус хороши по нашим временам в меру. Поэтому ее образ на сцене – смазливая простушка. Хотя и в образе простушки она совершенно очаровательна. Очаровывает Милка, в первую очередь, мужчин, а некоторые девушки, в том числе их бывшие одноклассницы, сообразив, что она пользуется масштабным успехом, начинают злословить и недобро сплетничать. Про себя Лена нарекла такое поведение постыдным и решила, что никогда, ни при каких обстоятельствах не станет ехидничать и злословить или, по крайней мере, не станет делать этого вслух.

С этим благим намерением она отправилась в гости к Емельяновым.

Надо признаться, что никаких поводов для злословия Емельяновы ей не дали. (Почти никаких поводов!)

Вечер прошел мило, по-домашнему. Хотя это и был не совсем обыкновенный вечер – гостей собрали в связи с тем, что со дня свадьбы Сергея и Кати миновало уже два месяца. Приятель Сергея, бывший на свадьбе шафером, преподнес им симпатичный сувенир, и Лена в какой-то момент почувствовала себя неловко. Но скоро всех пригласили к столу, и за тостами, шутками, разговорами Ленина неловкость исчезла сама собой. Она с аппетитом ела, с удовольствием пила и с интересом подмечала новые штришки и детальки, впрыснутые Катиной художественной рукой в интерьер хорошо знакомого ей дома.

Все-таки Сергей отличался на удивление незатейливой натурой. Свое жилище он устроил точно так, как это советовали сделать в глянцевых журналах. Чувствовалось, что экономить он не собирался, но вкуса при этом ему явно недоставало. (Вкус здесь ни при чем. Просто у него не было желания и времени вдаваться в подробности!)

Короче, Сергей обратился во вполне приличную дизайнерскую фирму, и она сделала ему настоящий евроремонт (в российском смысле этого слова!).

– А это мой последний опыт, – кивнув на шторы, объяснила Катя Ленке.

– Больше не хочешь окна одевать? Надоело? Уволилась из «Гранадоса»?

– До того надоело – просто что-то невероятное!

– Будешь натюрморты писать на досуге? – догадалась Лена. – Цветы, вазы – у тебя хорошо получается... А раньше ты натюрморты не уважала.

– Натюрморт – это я так... Мне показалось, он хорошо впишется в этот простенок. Не правда ли, с картиной стало намного уютнее?

– Да, уютнее...

Ленка подивилась тому, как легко и быстро усвоила Катя мещанские идеалы супруга, но тут же вспомнила о своем решении не злословить, в идеале – даже не осуждать.

– Но писать натюрморты по нашим временам...

– Меня теперь мозаика интересует, – проглотив Ленину иронию, продолжала Катя.

– Мозаика? Она сейчас кому-то нужна?

– Нужна! Еще как! Ее теперь где только не используют! В храмах делают мозаичные иконы и даже фасады иногда украшают.

– Ты что же, при церкви работать собираешься?

– Да не только в церкви! Мозаику используют для оформления дворцовых интерьеров, особняков, дорогих отелей. Итальянцы в двадцатом веке восстановили технику серебряной, золотой и платиновой смальты. Лена, это настоящая роскошь! Я видела искусственно состаренную мраморную, перламутровую мозаику, – рассказывала горячо Катя.

– И уже пробовала сделать что-нибудь сама?

– Ну да, пыталась. Тут ведь не только в технике дело! Мозаика – та же живопись. Не менее важен стиль, эмоциональный настрой. Но только для мозаики нужна своя мастерская, для обжига смальты требуется печь... Я тут пристроилась к одним художникам, езжу за город два-три раза в неделю. Получается долго, далеко. Пока Игорек у мамы, можно, конечно, куда угодно ездить. Но в сентябре он идет в школу – в первый класс. Да еще свекрови не нравится, что я уезжаю так часто.

– Ее-то какое дело! И неужели это волнует тебя?

– Хотелось бы все-таки сохранить мир. Хотя бы до тех пор, пока это возможно.

– Да разве это вообще возможно?! Твоя свекровь метис – помесь Брошкиной и Держиморды.

– Лен, ты утрируешь! Тем более Сергей намерен переезжать.

– За город?

– Не знаем еще. Может, в Москве другую квартиру купим.

– А свекровь?

– Останется здесь. Потому-то еще мне не хочется окончательно портить отношения.

– Это правильно, – согласилась Ленка. – Но вообще я тебе посоветую: поменьше обращай внимания на свекровь! Занимайся спокойно своей мозаикой – это важнее, чем все на свете свекрови!..

Лена почти с восхищением вспоминала о Кате. Она обладала редкой способностью – не останавливаться на достигнутом. Накопала где-то диковинную мозаику и уже на полном серьезе собирается воссоздавать в мозаичной технике узоры двенадцатого века!

Но – каждому свое. Ей, Лене, в самый раз рисовать эскизы плюшевых крокодилов, страусов и кенгуру. Ее это занятие не волнует, не вдохновляет, зато и не угнетает. На поприще рисования игрушек не нужно совершать никаких подвигов, добиваться совершенств.

Недавно, правда, подвернулся один интересный заказ. К юбилею фирмы надо было изготовить кукол, изображающих некоторых сотрудников, – попросили сделать добрые пародии, дружеские шаржи. И неожиданно в их маленьком дизайнерском коллективе Ленка оказалась самой способной карикатуристкой. Ее похвалили – сначала непосредственный начальник, а потом и сами клиенты.

Похвалили – и дальше опять рисуй эксклюзивных ягуаров и павианов, оформляй детские в богатых домах, игровые комнаты в элитных школах и клубах «для самых маленьких». И сейчас перед Еленой лежал очередной такой заказ.

Кошки... Ей предстояло нарисовать как можно больше разнообразных кошек обязательно натурального окраса. Кошки предназначались для маленькой девочки, пятилетней Ксюши, обожающей этих таинственных зверьков, но, к несчастью, болезненно реагирующей на кошачью шерсть.

Лена напряженно искала, от чего ей лучше отталкиваться, пока не вспомнила вдруг Катину кошку – трехмесячного коричневого котенка с рыжими пятнами на спине и затылке и ослепительно-белой грудкой. Незадолго до свадьбы Катя, к вящему ужасу будущей свекрови, подобрала котенка на улице. Котенок рос быстро и непропорционально и уже вовсю таскал свое длинное шоколадное тельце на коротких, обутых в рыжие тапочки лапках по европезированному пространству Сережиной квартиры. Свекровь злилась и возмущалась, называя Катиного любимца «заразой» и «блохастой швалью», но Катя по-прежнему не чаяла в своем питомце души. Она с почтительной улыбкой пропускала мимо ушей слова свекрови, демонстрируя при этом парадоксальное сочетание дочернего почтения со здоровым пофигизмом.

В теперешней ситуации, подумала Лена, самое правильное – позвонить Кате и попросить скинуть по мылу фотографию ее Кассандры. Катя охотно согласилась, даже пробормотала что-то шутливое в том смысле, что Кассандре уже в трехмесячном возрасте выпала удача поработать моделью.

Это еще кому удача выпала, разглядывая фотку, рассуждала Лена. Нарочно такого не придумаешь!

У Кассандры были небольшие и совершенно круглые янтарно-желтые глазки. Желтыми, объяснила ей Катя, глаза бывают, когда котенок спокоен. Но стоит ему потерять душевное равновесие, разволноваться, не важно, со знаком минус или плюс, как по желтому фону мгновенно разливается черное пятно.

Желто-черные глаза – два тревожных огонька на узкой темной мордочке. По одним глазам уже можно представить себе худую коричневую спинку, при первом появлении опасности лихо изгибающуюся дугой, грациозный черный хвост, быстрые, цепкие, бесшумно ступающие лапки. И Лена решила во что бы то ни стало создать такого кота, а не белого пушистого, каких в любом магазине навалом.

– Ваяешь тигру? – взглянув на монитор Лениного компьютера, полюбопытствовал кто-то из коллег.

– Вам не понять! – отмахнулась Лена. – Я сделаю кошку, которая гуляет сама по себе.

Чтобы вжиться в кошачий характер, Лена изобразила Кассандру спящей, играющей, тянущейся после сна и умывающейся. Но все эти рисунки уверенности ей не прибавили. Спит, играет и умывается любая кошка – не обязательно сама по себе гуляющая. Гуляющая должна, наверное, охотиться. Но на мышей охотятся все без исключения кошки, а представить Кассандру охотящейся на медведя Лене не позволял здравый смысл.

Недавно в телевизионной передаче Comedy club она услышала юмористический сюжет про теракт на заводе, производящем валерьянку. Предприятие захватили кошки.

Могла бы Кассандра оказаться во главе захватчиков? С одной стороны, вряд ли. Она же – сама по себе. А с другой – может быть, именно таким образом реализуется ее хищная, непредсказуемая натура. Коварная кошка с небольшим отрядом верных ей бойцов, несмотря на усиленную охрану, проникла на территорию фармацевтического предприятия и теперь обещает сохранить жизнь всем его работникам в обмен на литры настойки корня валерьяны. Лена зачем-то стала рисовать фасад и забор, обдумывая, какую лазейку могли избрать кошки для проникновения на территорию. За этим занятием ее и застала Вика.

Она молча присела рядом, стараясь угадать, чем это ее подруга так увлечена, но после нескольких минут наблюдения не выдержала:

– Не пойму, чего это ты делаешь! Играешь, что ли?

Лена пространно заговорила о кошачьем теракте, при этом продолжала смотреть на экран, время от времени внося в непонятный рисунок дополнения и корректировки.

– Ты шутишь! – засмеялась Вика. – Прикалываешься! Поехали выпьем кофе, поболтаем немного.

– Не могу! Мне надо найти кошачью лазейку.

– А кофе, между прочим, ускоряет мыслительные процессы.

– Если хочешь, можем встретиться вечером, – машинально буркнула Лена, совершенно забыв о своем намерении после работы побежать прямо домой, чтобы хотя бы раз за последний месяц хорошенечко отоспаться.

– Вечером так вечером, – покладисто согласилась Вика.

Если бы Елена не была так поглощена кошками, она догадалась бы, что приятельница неспроста демонстрирует голубиную кротость. Вике, должно быть, есть чем поделиться – в смысле похвастаться.

Сообрази Лена раньше, она от этой встречи, скорее всего, отказалась бы. Нужны ей Викины излияния! Но Вика, к ее несчастью, выбрала неподходящий момент – занятая рисованием, Лена совершенно утратила способность к анализу. Вечером, часов в пять, спохватилась, кинулась перезванивать. Но хитрая Вика не брала трубку. И пришлось Лене скрепя сердце идти на свидание.

«На свидании меня ждут испытания», – пробормотала она себе под нос, приближаясь к шикарному Викиному джипу.

Вика гостеприимно распахнула дверцу автомобиля, широко улыбнулась:

– Привет, дорогая, как дела? – Она громко чмокнула Ленку в щеку.

– Дел много, – призналась Лена. – Да все не шибко кайфовые.

– Не прибедняйся! На фирме тобой очень довольны. После эскизов для корпоративного заказа ты считаешься ценным кадром.

– Вот не знала!

– А вот знай. – На этот раз Вика улыбнулась покровительственно. – Я тебе говорю!

Лена слегка опешила, услышав в Викином голосе покровительственные нотки. За всю историю их дружбы такого не случалось еще ни разу.

Когда они познакомились, что Вика из себя представляла? Девчонка из Челябинска, три дня в Москве! Лена тоже была новичком в этом классе и тоже робела немного, но ее страх перед одноклассниками не шел ни в какое сравнение с тем чувством, которое ребята внушали Вике. На переменах она как пай-девочка стояла у стенки, а во время уроков забивалась на последнюю парту. Лена была единственным человеком, с которым Вика могла поговорить не таясь, поделиться впечатлениями и даже посмеяться.

А Лена, в свою очередь, в Вике не очень-то и нуждалась. Так, время на переменах скоротать, не более. Ее настоящие подруги остались в старой школе. Помнится, Вика заискивала, зазывала к себе после уроков. Лена от нечего делать шла, вяло поддерживала разговоры про недостатки одноклассниц и дешевые распродажи, намереваясь после выпускного бала навсегда распроститься с Викой.

На первых порах так и получилось. Лена вступила в прекрасную полосу студенчества.

Что касается Вики, то ей было в то время не до дружбы и не до любви. Учебу на вечернем отделении Вика вынуждена была сочетать с нескончаемой работой. Кем она только не побывала за эти годы! Мерчандайзером, менеджером, промоутером... О том, какое содержание скрыто за красивыми иностранными словами, Вика в редкие свободные минуты с тоской рассказывала Елене. Она была просто-напросто зазывалой: зайдите, попробуйте, посмотрите, загляните – пускала в ход все свое обаяние и артистизм, часами стоя на сквозняках среди нескончаемых полок и витрин супермаркетов. Из чувства христианского милосердия Лена поддерживала скучные телефонные разговоры и изредка забегала к Вике в гости. О себе она говорила мало. Зачем дразнить и без того обделенного человека? Вика и так смотрит на нее снизу вверх.

Вика, однако, не просто смотрела вверх, но и тянулась изо всех сил, как растение тянется к солнышку. И вот в двадцать два года дотянулась до директорского кресла и коттеджа в самом Перепелкине. Лена была согласна: Викины жизненные успехи достойны уважения, но перестановка акцентов в их отношениях ее ни в коем случае не устраивала. Работая промоутером и мерчандайзером, Вика превратилась в неплохую актрису – научилась строить из себя хозяйку жизни. Ничего получилось, убедительно. Бедняжка Астерий даже попался на ее крючок... Пусть и дальше строит на здоровье, но не перед ней же – не перед Еленой!

Ясно теперь, почему Вика так настаивала на их встрече. Сейчас хвастаться начнет, байки травить из коттеджной жизни.

– Что ты говоришь? – обрадовалась Лена вслух. – Так и сказали: Векшина – ценный кадр?

– Ну, твою фамилию генеральный вспомнил бы вряд ли, – небрежно пожала плечами Вика. – Сказал просто: новая девочка.

– Новая девочка! – ликовала Лена. – Новая девочка – ведь это я... И я у них на хорошем счету?! Да?

– Ну да, да! – Вике не терпелось поскорее начать выкладывать последние известия.

– А ведь они еще не знают, какие у меня замыслы! Что ж будет, когда узнают? Наверно, в обморок упадут.

– А что за замыслы? – поинтересовалась Вика.

И Лена принялась обстоятельно посвящать Вику в тайны ремесла. Они успели из конца в конец проехать Варшавку, завернуть в ресторан и сделать заказ, а Лена все неутомимо рассказывала.

– Мордочка черная, на переносице рыжий треугольник, а задние лапки как будто в светлых шортиках.

– Таких не бывает. – Вика махнула рукой.

– Такая, если хочешь знать, у Кати живет!

И, бросив кошачью тему недосказанной, Лена с неестественным энтузиазмом заговорила о Кате. Вот на кого действительно стоит равняться! Вот по чьей жизни она теперь будет сверять свою! Не жалея лучезарных красок, Лена живописала Вике все прелести законного брака. Остальные варианты отношений с мужчинами просто грязь! Удовлетворение низменных инстинктов! Настоящая любовь начинается после свадьбы.

– Уже в самом факте узаконивания отношений есть что-то поэтическое!

– Правда? – переспросила Вика удивленно – она еще не до конца избавилась от привычки общаться с Еленой в формате снизу вверх.

– По крайней мере, я, – заявила Лена авторитетно, – когда встречу мужчину моей мечты, соглашусь на близость только после церковного венчания.

– Церковного? – не поняла Вика. – А в ЗАГС не пойдешь?

– В ЗАГС – это естественно! – И Лена замолчала, мечтательно глядя перед собой.

– А ты думаешь, – спросила Вика, рассеянно ковыряя клубничное мороженое, – венчаться в церкви – это обязательно?

– Кому как, – отозвалась Елена, не нарушая иллюзии сладких грез. – Только я все точно решила для себя.

Вика уткнулась в свое мороженое, некоторое время сосредоточенно, молча жевала и вдруг заторопилась:

– Да, забыла совсем! Леонарда Юрьевна просила приехать пораньше.

Лена демонстративно промолчала. Плевать ей на Леонарду Юрьевну и на ее просьбы.

– Понимаешь, – не выдержала Вика. – Сегодня к нам собирался Александр Васильевич...

Внутренне Лена посоветовала Вике хранить коттеджные новости в глубокой тайне, но спросила:

– Зачем?

– Поужинать. Ему нравится ужинать у нас – на веранде и при свечах. Раза два-три в неделю он к нам заезжает после работы, обычно часов около девяти.

– Так поздно?

– Но мы все только освобождаемся в это время... Один Астерий у нас бездельник. Валяется весь день в гамаке в саду или плавает в бассейне... А для Леонарды Юрьевны девять часов – это даже рано.

– А что... что он делает у вас? – допытывалась Лена.

– Считается, что он приезжает проведать Астерия. Они играют в бильярд, иногда в шахматы. Но кроме Астерия... – Вика торжественно замолчала.

– Кроме Астерия – ты хотела что-то сказать, – напомнила Лена.

– Мне кажется, он ездит к нам ради Леонарды Юрьевны. А впрочем, это мое субъективное мнение.

– Ради Леонарды? Вот как?

– Чего только на свете не бывает, – качая челкой, заметила Вика. – Я, например, порядком понасмотрелась всяких историй, и в жизни, и в кино, и хоть на что могу поспорить с тобой: все непредсказуемо.

– Что же именно? – чувствуя, что закипает, спросила Лена.

– Человеческие чувства в первую очередь, вот что! Люди не виделись много лет, но при новой случайной встрече их любовь может разгореться с новой силой.

– Фильмов насмотрелась? – Лена кивнула Вике якобы с пониманием.

– При чем тут фильмы! Приезжай к нам в Перепелкино, тогда и поговорим о странностях любви... Ну, доела десерт? Поехали.

Вика довезла Лену до ближайшего метро, даже не спросив, подходит ли ей эта станция. Простились быстро и холодно, Вика всем своим видом демонстрировала – она очень спешит, ей не до Елены.

Лене пришлось возвращаться в центр и там с нескончаемыми пересадками добираться до нужной линии. Трясясь в полупустых вечерних вагонах, зевая и неизвестно для чего постоянно поглядывая на часы, Лена думала о том, что она ни в коем случае не должна верить Вике. Долгие годы Вика существовала рядом с Еленой на положении униженного и оскорбленного. Ну, про оскорбленного, положим, неправда. Лена в мыслях не имела никого оскорблять, Вика сама оскорблялась, чувствуя социальную и имущественную дистанцию. Теперь дистанция ликвидирована – Вика догнала и перегнала Елену. И ей так нужен повод продемонстрировать свои достижения! А подлая подруга взяла и отравила минуты торжества: юморесками, кошками, занудствами на тему законного брака. Самое смешное, что вначале Вика приняла весь этот бред за чистую монету. Потом догадалась и отомстила ей, как могла: не взыщите, других средств не нашлось под руками.

Лена опять зевнула и закрыла глаза. Чего ей Вика с досады наболтала? Про чувства, про любовь? Какие чувства – ему же сорок пять лет! Видно, Вика совсем не представляет себе ее отчима. Лена, во всяком случае, еще не встречала более сдержанного, не сказать более сухого, а временами даже бесчувственного человека. И он ездит в Перепелкино на свидания к своей бывшей жене?! Лену, что называется, разобрал смех. Особенно после того, как она представила Сашу рядом с Леонардой – картонной злой волшебницей в исполнении бездарной артистки ТЮЗа.

Ничего, Вика перебесится и успокоится. Ее отношения с Астерием рано или поздно придут в тупик. А в тупике (Лена знала по собственному горькому опыту) никакого коттеджа не захочешь. Переселившись из коттеджа обратно на съемную жилплощадь, Вика вернется в свое естественное психологическое состояние. Таким образом, разрушенный виражами судьбы баланс будет восстановлен, и они снова начнут общаться, как добрые школьные приятельницы.

Лена почти с жалостью думала о Вике. Она, оказывается, до безобразия романтична. Наивно верит в старую, то есть в нестареющую, то есть в вечную любовь! И Лену собирается заверить в том же... Старая любовь – это, пожалуй, очень красиво. Эдакое сильное чувство, пережившее все мыслимые и немыслимые испытания. Вот, например, Ленина любовь к Сергею погибла без всяких испытаний вообще – под гнетом ресторанных увеселений, заграничных поездок и роскошных подарков. Да разве это была любовь?

А вот ее первое чувство мучительно и долго боролось за жизнь. Теперь в это уже трудно поверить. Она выжигала свою любовь к Боре каленым железом, иначе просто не выжила бы. А когда с любовью было покончено, он позвонил ей сам. Лена запомнила все до мелочей. Сначала к телефону подошла мама и Боря перепутал их голоса. Мама отдала Лене трубку, прошептала: это он, тот... твой... И Лена мгновенно изготовилась сказать грозное и решительное: нет! И сказала. Сказано – сделано.

Больше Борис ей не звонил.

«Почему ты не звонишь мне, Боря? – поинтересовалась Елена мысленно. – А вдруг настоящая любовь и в самом деле не стареет?! Вика советовала приехать в Перепелкино, чтобы увидеть нестареющую любовь своими глазами. Вот поеду, увижу и позвоню тебе первая!..»

В этом месте Лена оборвала свой горячечный внутренний монолог. Поехать в Перепелкино? Да что она там увидит? Аретова на коленях перед Леонардой? О, какая чушь!

А вдруг не чушь? – подумала Лена с непонятной, но быстро нарастающей тревогой. Вдруг Вика сказала правду?

Несмотря на позднее время, дома никого не было. Мама, понятно, на приеме. В их салоне идут навстречу занятым пациенткам – два раза в неделю врач-косметолог работает допоздна.

А отчим? Где в самом деле может быть Саша сейчас? У клиентов на выезде? Пару раз такое происходило.

Он наверняка у клиентов, решила Лена, но все-таки схватилась за телефон. Набрала номер и ждала долго-долго. Саша не отозвался. Лена отжала связь, но через пять минут не выдержала – позвонила еще раз. И услышала голос отчима: странно взволнованный и одновременно раздраженный.

– Ты чего хотела? – спросил Саша.

– Узнать, где ты находишься. – Лена вдруг тоже почувствовала себя неловко, неуютно.

– Я скоро буду.

– А сейчас ты где? На заказе?

– На заказе! – словно обрадовался Саша. И повторил уже своим привычным отстраненным тоном: – На заказе.

Неподалеку от трубки раздался высокий женский смех, послышались голоса мужские и женские – все заговорили одновременно. С чего такое оживление? – торопливо соображала Лена. Заказ обсуждают?

– Лиза дома? – тихо поинтересовался Саша на фоне смеющихся голосов.

– Мама на работе. Я дома одна.

– Скучаешь?

– Да нет, все нормально. Приезжай, как освободишься. Пока.

После этого разговора Лена ощутила вдруг такую усталость, что сразу же легла и заснула. В тот вечер она не слышала, как приехал из Перепелкина Саша и как, почти вслед за ним, вернулась мама с работы. Она не знала, что супруги ужинали не разговаривая в атмосфере скованной и отчужденной. Мама рассеянно смотрела в тарелку, а Саша за ужином совсем ничего не ел и сразу после чая ушел спать.

Однако именно в тот вечер Лена впервые почувствовала: в доме у них неладно.

Глава 12

Ночью Александр Васильевич увидел себя в магазине одежды, похожем на бесконечно большой ангар без окон, залитый электрическим светом. Александр Васильевич шел в лабиринте нескончаемых вешалок, серебрянолицых манекенов и стеллажей с черно-белой одеждой. Рядом с ним шла незнакомая женщина, но он точно знал, что это Таня. Они оба в радостно-возбужденном состоянии спешили, быстрое движение будоражило кровь. Женщина на ходу стаскивала одежду с вешалок, сдергивала с манекенов, оголяя их серебристые тела. В руках у женщины образовался уже черно-белый ворох, из которого свисали такие же черно-белые этикетки.

Впереди справа они заметили примерочную кабинку, юркнули за ее шторку, но очутились в таком же громадном зале. В отдалении бродили покупатели, уже переодетые в черно-белое.

Женщина вывалила свой ворох на круглую кровать, стоящую на возвышении, и они, точно наперегонки, начали раздеваться. Лихорадочно освобождаясь от одежды, Александр Васильевич испытывал острое облегчение – сладострастный озноб пробегал по его телу.

Женщина разделась быстрее, и теперь она ловко стаскивала одежду с Александра Васильевича. Ее руки блуждали по его телу, мучительно приятно щекоча его.

Вдруг среди покупателей Александр Васильевич узнал своих старых знакомых и, прячась от них, нырнул в ворох черно-белого шмотья на кровати. Зарывшись в него с головой, они оказались точно в полупрозрачной палатке и, не в силах больше терпеть, отчаянно-исступленно предались любовной утехе.

От их толчков кровать сдвинулась с места, медленно закружилась и поплыла. Александр Васильевич испытывал острую радость. Ворох одежд над их головами пропал, кровать превратилась в фонтан посреди магазина. Вокруг гуляли знакомые, в толпе мелькнуло бледное страдающее лицо Лизы. Все смотрели, как в струях ласково щекочущей воды фонтана Александр Васильевич с Таней увлеченно занимались любовью. Неудобно, мелькнуло у него в голове, но от неожиданного сладострастного приступа в глазах все померкло – Таня, ухватив его торчащий пенис, подставила жадно раскрытый рот под льющийся поток теплой влаги из фонтана. Александр Васильевич в мучительно диком оргазме заорал на весь магазин...

Весь следующий день он находился под впечатлением сна, вновь и вновь переживая свой восторг в фонтане и острый стыд, оттого что это происходило у всех на глазах, но этот стыд, мешаясь с оргазмом, только усиливал его.

Александр Васильевич был как опоенный. Все валилось из рук. И ближе к вечеру он позвонил Тане.

– Тань, во сколько ты сегодня освободишься?

Он представил ее в комнате с балконом полулежащей в черном открытом платье. Ее восхитительные волосы разметались по диванному валику. Кисть руки Таня положила на лоб, открыв интимную подмышку, которую Александр Васильевич уже видел сегодня в фонтане.

– Вообще-то уже скоро. А почему ты вчера не приехал? Астерий с Викой тебя очень ждали.

– Закрутился.

Он до галлюцинаций ясно видел, как Таня покачивает смуглой ногой в открытой черной босоножке на маленьком изящном каблуке, как матово блестят ее коралловые ногти.

– Сегодня ты хочешь приехать? – задумалась Таня.

– Хочу... – Александр Васильевич тягостно напрягся, ему показалось, что она сейчас откажет, что на сегодня у нее совсем другие планы.

– Вот и приезжай. Я позвоню Астерию, предупрежу, что ты едешь.

– А ты?..

Александра Васильевича подмывало спросить, снился ли ей сегодня сон, но он не находил слов и робел. По ее голосу, интонациям он пытался понять, знает ли Таня про магазин одежды и фонтан. И ему казалось, что знает.

– И я тоже скоро буду, Саш.

После их разговора картины сна с новой силой ярко восстали в его мозгу. Вспоминались манекены, походя раздетые женщиной, они все до одного были похожи на Таню. Сердце сладостно екало, когда он с ней проскальзывал за шторку примерочной кабинки. Там она стаскивала с него одежды. Такого острого эротического восторга в реальности Александр Васильевич не испытывал ни с кем и никогда.

А магазин-то этот – ГУМ! – вдруг догадался Александр Васильевич. Он явственно вспомнил виденную им во сне высокую стеклянную крышу с частым переплетом, сквозь которую в фонтан било яркое солнце.

После работы Александр Васильевич заехал в ГУМ. И точно разведчик, только один знающий верный смысл всего происшедшего, пробрался на вторую линию. В самом центре ее, под стеклянной выгнутой крышей, плескался фонтан. Тот самый!

Вокруг него ходили посетители. Было прохладно и сумрачно. У Александра Васильевича заколотилось сердце. Он встал возле гранитного парапета, за которым шумела вода. Реальность мешалась со сном. Чувствуя где-то рядом присутствие Тани, Александр Васильевич огляделся. Подняв голову, торопливо, стесняясь и боясь вдруг увидеть ее и одновременно только этого и желая, окинул взглядом второй и третий этаж. Но от волнения, кроме чугунной решетки перил, ничего не увидел.

Тогда Александр Васильевич лег животом на холодный парапет фонтана и, дотянувшись руками до рябой прозрачной воды, умылся. Прохладная вода пахла московским водопроводом, хлоркой.

Он быстро вытер лицо носовым платком и вошел за стеклянную витрину какого-то отдела, тут же у фонтана.

Здесь пахло духами и Таней. Под стеклом на черном бархате покоились ювелирные украшения. Александр Васильевич сосредоточенно и поспешно пробежал их глазами. И нашел, что искал, – часы.

На розово-золотой браслет опустилась маленькими снежинками россыпь бриллиантов, но бриллианты, точно случайно, сложились в причудливый морозный узор. На квадратном опаловом циферблате узкие стрелки шли, как будто дышали Таней. Александр Васильевич приложил часы к уху. Под шум падающей воды они мелодично и холодно выстукивали: Та-ня, Та-ня, Та-ня...

Он купил эти часы и вышел к фонтану. Подышав сырой свежестью, Александр Васильевич еще раз умылся из него и отправился в Перепелкино.

Там его встретил Астерий. Сходя по ступенькам, он тер глаза.

«Должно быть, они уже спали», – подумал Александр Васильевич, всматриваясь в помятое лицо сына.

– Пап, мы думали, ты опять не приедешь.

– Кто мы?

– Мы с Викой. Мать еще в шестом часу позвонила и сказала, чтобы мы тебя встречали.

– Мать дома?

– Нет. Она недавно перезванивала и интересовалась: приехал ли ты. И сказала, что тогда она задержится и чтобы мы ужинали без нее.

Настроение Александра Васильевича сразу померкло.

– Да я ненадолго. Хотел только проведать вас. А то ты ведь теперь к нам ни ногой... Значит, она будет не скоро?

– Наверное, – зевнул Астерий. – Как всегда, поздно. Поужинаешь, пап?

– Честно говоря, есть совсем не хочется. И времени много. Чайку если только...

– Давай. Сейчас скажу... А пока готовится чай, пап, можно на бильярде сыграть. Будешь?

– Можно.

Они вошли в дом и стали подниматься по темной лестнице. Кругом царила мертвая тишина.

– А Вика где? – спросил Александр Васильевич.

– По телефону разговаривает.

– Это надолго. А ты уже лег спать, что ли?

– Нет. На компешнике книгу читал. Просто глаза устали.

– Интересную?..

Александр Васильевич все теребил в руках футляр с часами, который теперь показался ему неуместным, ненужным, и он спрятал его в карман.

Вошли в бильярдную. Астерий щелкнул выключателем. Точно нехотя, зажегся мутно-желтый свет и уныло осветил зеленое бильярдное сукно.

– Только одну партию, – предупредил Александр Васильевич тоном, не терпящим возражений.

Александр Васильевич проиграл.

Они спустились на террасу. Здесь уже был накрыт чайный стол, горела одинокая лампа. В стекло тупо билась ночная бабочка.

– У вас тут непривычно тихо, – произнес Александр Васильевич. – Даже глухо как-то. Кажется – жизнь кончилась.

Он вдруг заметил, что Астерий поправился. После еды сына сразу потянуло в сон. Сдерживая приступы зевоты, он начал вздыхать, но глаза его уже неудержимо слипались.

– Ладно, – поднялся Александр Васильевич. – Не скучайте, будьте здоровы, живите богато... Спокойной ночи.

– Когда приедешь? – без интереса спросил Астерий.

– Теперь уж не знаю.

Александр Васильевич сел в машину, ворота раскрыли черный провал улицы. Он включил фары и покинул территорию Леонардиного коттеджа.

Когда он выехал из Перепелкина, уличные фонари кончились, и дорогу обступила плотная тьма. Фары вырывали из нее лишь тревожно качающиеся кусты и частые стволы деревьев, похожие на бредущих странников. Невидимый лес шумел, точно вздыхал.

Но за поворотом неожиданно появилась встречная машина, которая быстро приближалась, а когда до нее оставалось метров пятьдесят, часто-часто замигала фарами и вслед за тем неожиданно выскочила на встречную полосу, прямо на Александра Васильевича, ослепляя его снопом галогенных прожекторов.

Деваться было некуда. Он дал по тормозам, а затем, прикрываясь локтем от нестерпимо белого света, двинулся к черному «порше-кабриолету» с сильно тонированными и наглухо задраенными окнами выяснять отношения. Но тут водительская дверца «порше» распахнулась, и из нее на шею ошеломленному Александру Васильевичу выпрыгнула Таня.

Он невольно схватил ее за талию, а Таня, обвив его шею и целуя в лицо, радостно защебетала:

– Я так неслась!.. Я так боялась опоздать!.. Не застать тебя... Это просто ужас!..

– Ну ты даешь! – Он крепко держал Таню в объятиях, ощущая под руками ее гибкую чувственную спину. – Ты даешь!

– Конечно даю!.. Когда я позвонила, а мне Астерий вдруг сказал, что ты был и только что уехал, я понеслась!.. Ты себе не представляешь!.. Два раза проскочила перекресток на красный свет!

Сцены эротического сна – магазин одежды, ГУМ, фонтан – разом ожили у Александра Васильевича и понеслись, толкаясь и мешаясь друг с другом.

– Тань, я же мог не успеть остановиться! – Он страстно ласкал ее спину, ноги, с трудом задирая узкое тугое платье. – И мы с тобой бы тогда в лепешку!.. Понимаешь, разом!..

– Хочешь прямо тут?! – хохотала Таня.

Он стоял на дороге в ярком свете фар двух машин. Таня висела на нем, болтая ногами. Его руки лунатически шарили по ним, стаскивая тонкие трусики.

От Тани исходил все тот же головокружительный аромат экзотического дерева, который так не вязался с ней. Исступленно вдыхая его, Александр Васильевич наконец поднял ей подол, а трусики теперь болтались на щиколотке ее левой ноги.

– И свет нельзя выключить. – Таня задышала прерывисто и часто. – А то в нас врежутся.

Около них притормозила машина, но тут же уехала. Ее красные габаритные огни быстро растворились во тьме.

У Тани раскрылся рот, точно она сейчас закричит, а глаза потемнели и страшно остановились. И, близко видя ее искореженный рот, дикие глаза, Александр Васильевич, как и во сне, впал в неистовый, сладострастный восторг...

Когда все было кончено, Таня опустилась на землю и небрежно скинула с босоножки в кювет свои трусики. После этого оправила платье.

У Александра Васильевича шумело в голове. Не поднимая брюк, он неуклюже шагнул к ней. Ему хотелось еще и еще.

– Давай теперь тут... – Таня подвела Александра Васильевича к своей машине. – У меня ноги трясутся. Я хочу лечь.

Она легла перед ним на капот, бесстыдно подняв платье. У Александра Васильевича молотками застучало в висках...

Через пятнадцать минут они разъехались.

Глава 13

С того дня, точнее с того вечера, Лена вступила в полосу напряженных поисков. Днем она искала гармоничные формы воплощения кошачьей сущности, а вечера посвящала поискам путей урегулирования семейных проблем.

Для того чтобы убедиться в Викиной правоте, Лене понадобилось ровно два вечера. В первый вечер Саша изнывал дома, а во второй возвратился поздно, находясь в состоянии смятения. Он лишь слегка коснулся красиво сервированного, аппетитного ужина, предусмотрительно приготовленного Леной. За бокалом мартини порывался сказать ей что-то важное, но не сказал, и от этого атмосфера на кухне сделалась более чем напряженной.

– Как там Астерий? – Не выходя из роли наблюдателя, Елена попыталась разрядить обстановку.

– Астерий в полном порядке. Ты не созваниваешься с ним?.. А с Викой?

– Ты уже и с Викой успел познакомиться? – коварно подчиняя разговор интересам следствия, осведомилась Лена. – Ну и как она тебе?

– Нормальная современная девушка. Реалистка.

– И тебя не пугает, что они с Астерием?..

– Да у них все по уму!

– А Леонарда тоже так считает?

Услышав имя Леонарды, Саша покраснел.

– Да, ее Вика тоже вполне устраивает. Они с ней как две подружки.

– Вот и хорошо.

Лена мгновенно утратила интерес к беседе, а к отчиму почувствовала глубочайшее отвращение. Женатый мужик, как на работу таскающийся на поиски приключений! Краснеющий и унижающийся перед Леонардой на глазах у Вики и собственного сына! В свое время Леонарда кинула его, как старую ненужную тряпку, собрала вещи и умотала в собственный коттедж, оставив мужа за воротами.

Если бы не мать, Лена немедленно довела бы их разговор с Сашей до логического завершения, расставила бы все точки над «i» и с огромным облегчением выгнала бы отчима из дома. Вытолкала бы ногами, не щадя.

Но сделать этого, увы, не могла из-за мамы, безгранично привязанной к мужу. В последнее время мама была такой грустной. Может, тоже о чем-то узнала? А может, просто догадывается? Господи, как тяжело, должно быть, пережить такое открытие! Но мама никому о своих переживаниях не говорит: не упрекает Сашу, не грузит Лену. Такой уж она человек, деликатный, тактичный. Лена на ее месте показала бы муженьку, кто есть кто! Давно показала бы.

Сколько он уже таскается к этой Леонарде? Месяц, полтора? Полтора месяца назад, в начале июля, мама с Сашей вернулись из Финляндии, и Леонарда вылезла из своего укрытия – прилетела из Южной Америки – примерно в это же время.

Лена задумалась. Плохое настроение у мамы давно. Дело, видно, не в Саше. Мама, может, и не догадывается, что ее муж гуляет налево. У нее какие-то свои проблемы. А Саша этот галимый, вместо того чтобы помочь ей, навострился ездить к Леонарде. Старая любовь у него, видите ли, взыграла! Старая любовь...

Все проанализировав и взвесив, Лена отказалась поверить в старую любовь. Леонарда Сашу заколдовала! И правильно – так ему и надо. Нечего было таскаться в гребаное Перепелкино за спиной жены.

Колдовство – это ведь действие темных сил. Но темные силы властны далеко не над каждым, а только над тем, от кого отказались светлые. Говорят же, что ангел-хранитель отходит от человека, когда тот нарушает нравственный закон. Саша обманул маму, вот и попался в сети Леонарды. Поделом!

А может, это из-за Леонарды у мамы началась депрессия? Может, Леонарда в отместку заколдовала ее? Позавидовала их счастью? А ведь когда Леонарде грозила тюрьма, мама и Наташа отмазывали ее в психбольнице. А потом мама еще возилась с Астерием. А Леонарда в благодарность за все это... Ну и скотина! Ничего, получит за это тоже по первое число! Мало не покажется!

Лена решительно устремилась в холл, где, она знала, на дне встроенного шкафа валялись старые газеты.

Рубрика «оккультные услуги» занимала в рекламной газете почетное место между объявлениями девушек по вызову и предложениями о снятии алкогольной и наркотической зависимости. Провидицы, маги и ведуньи, потомственные ясновидящие, академики высшей магии, черные и белые колдуны – все в едином порыве – обещали вернуть в семью неверного мужа и уничтожить злодейку, «посягнувшую на вашу брачную постель», причем сделать это быстро, сразу в день обращения.

Разнообразия никакого! С воображением у них – труба! – иронически заметила было Лена, но вдруг поняла, что возврат в семью загулявшего мужа – первейшая проблема в современном обществе.

А нужно ли вообще возвращать загулявшего?

И опять у Лены появились мысли про ее собственную старую любовь, про Борю. Боря повел себя с ней просто отвратительно. Но все-таки в глубине души ужасно обидно, что Боря ей больше не звонит. Когда, вернувшись из-за границы, он в первый и единственный раз позвонил, Елена швырнула трубку, не стала разговаривать с ним, уверенная, что он позвонит еще и еще. Надо же было наказать его! Ну хоть как-то...

Может, с ведуньями заодно и насчет Бори посоветоваться? – мелькнула мысль. Но мелькнула и ушла.

С неприятным чувством, словно переступая через себя, Лена позвонила по нескольким номерам телефонов, указанных в колдовской рубрике.

Условия агентств мало чем отличались друг от друга, и разброс цен на колдовские услуги оказался минимальным. Все требовали принести фотографию неверного мужа, в идеале – портрет любовницы, знать их полные имена, даты рождения, резус-фактор и группу крови.

В итоге Елена записалась на прием в десять мест, в трех из которых ее появления ожидали уже завтра. Хорошо, что все три офиса находились недалеко друг от друга: у станций метро «Новослободская», «Белорусская» и «Маяковская».

Дела с фотографиями обстояли хуже. Конечно, Сашиных фотографий у них дома было сколько угодно. Но где найти изображение Леонарды? Возможно, что Саша с некоторых пор таскает ее фотку во внутреннем кармане пиджака, но не лезть же к нему в карман! И вдруг Лена сообразила, что ее снимки можно найти в комнате у Астерия. Перебравшись на жительство в Перепелкино, множество своих вещей он оставил в таунхаусе, в том числе альбомы с фотографиями!

Сама не понимая зачем, Лена вытащила из них две фотографии Леонарды. Первая из них запечатлела молодую изящную светловолосую женщину с гордой посадкой головы и умным взглядом. Вторая – страшную колдунью в нелепом старинном платье, в очках, с совиным выражением лица. Такой Лена и узнала мать Астерия.

Одиссея по колдовским фирмам началась для Лены с агентства на Новослободской. Прием вели миловидная молодая девушка и крупный, с густой шевелюрой старик – профессор белой магии, как значилось в объявлении.

Роли между ними были четко распределены: ассистентка источала радушие, профессор задавал вопросы.

Прежде всего его интересовало, каков в этой истории личный интерес Лены. Ах, она дочь той несчастной женщины, которую муж решил поводить за нос?.. Что ж, похвально, похвально... такая трогательная забота о матери!

– И кто ж та, которая осмелилась посягнуть на святость брачного союза?

– Вот. – Лена достала из сумочки фотографии. – Эта женщина – первая жена моего отчима. Ее настоящее имя – Татьяна, но мы ее знаем под псевдонимом Леонарда.

– Леонарда?.. – Профессор протянул руку к фотографиям, тут же подозвал ассистентку и поинтересовался: – Ну-с, и что же вы собираетесь против нее предпринять?..

– Я бы хотела, – начала Лена, боясь, что из-за волнения не сможет четко обозначить своих целей, – я бы хотела, чтобы мой отчим, мамин муж Александр, никогда больше не вспоминал бы об этой женщине, а любил бы только мою маму... И еще... я хотела бы, чтобы вы наказали Леонарду.

– Наказали? – Профессор беззвучно усмехнулся. – Как же мы, по-вашему, ее накажем?

– Вы должны... Вы обещали по телефону. Я заплачу!

Лена почувствовала суеверный страх. С одной стороны, она была уверена, что Леонарда заслуживает самых страшных наказаний, но с другой – произнести что-то конкретное вслух означало для нее навлечь эти наказания на свою собственную голову. Показалось, что все пожелания зла рикошетом вернутся к ней самой.

– А давайте сделаем перерыв, – ласково улыбаясь, предложила ассистентка. – Вы обдумаете ваши пожелания, немного отдохнете, выпьете сока. Пойдемте со мной, у нас есть специальная комната отдыха.

В комнате отдыха она усадила Лену на низкий велюровый диван. На столике, как по волшебству, появились высокий стакан с холодным апельсиновым соком, бутылка минеральной воды, крекеры, орешки.

– Вы утомлены, вам нужно восстановить силы, – старалась убедить ее девушка.

И Лена действительно ощутила себя утомленной. Она выпила сок, но силы почему-то не восстанавливались, а наоборот – Лена почувствовала быстро нарастающую слабость. Казалось, что она уже не сможет встать с дивана без посторонней помощи: ноги сделались тяжелыми, будто свинцовыми, и эта тяжесть странно мешала сосредоточиться...

– Откуда вы знаете Леонарду? – властно и холодно спросила ассистентка.

Лена промолчала, чтобы не расплакаться. Она чувствовала себя раздавленной мамиными и своими несчастьями. Что они могут поделать против них? Они слишком слабы...

– Откуда вы знаете Леонарду?

– Я не знаю ее, – ответила Лена покорно. – Я видела ее несколько раз у нас дома и один раз, кажется, в Перепелкине.

– Вы бывали у Леонарды?

– Я не знаю, не знаю, – забыв о макияже, зарыдала Лена. – Я не помню.

– А фотография ее откуда у вас?

Лене показалось, что в голове у нее темная сырая ночь.

– Фото из личного архива, – произнесла она вполне связно, но совершенно помимо воли.

– У вас есть доступ к ее архиву? – последовал очередной вопрос ассистентки.

– К альбомам ее сына... Он жил у нас в таунхаусе, пока Леонарда скрывалась в Южной Америке.

Лена опять захлебнулась рыданиями. Ей очень хотелось рассказать ассистентке, как ее мама нянчилась с Астерием, как искренне, доверчиво она всегда относилась к Саше и даже Леонарде помогала. Но она не могла говорить и только плакала от сознания своего абсолютного бессилия.

– А разве Леонарда вернулась?

– Да, вернулась! В начале июля. После ее возвращения и началась вся эта история. – Лена всхлипнула, вытерла слезы рукавом белого льняного пиджака и попробовала продолжить рассказ: – Мой отчим начал ездить в Перепелкино и там снюхался, спутался... (всхлипывания) с этой Леонардой!

– Ваш отчим?

– Ее первый муж, Александр Аретов...

– Она уже полтора месяца в Москве, – объяснила ассистентка появившемуся на пороге профессору, – но пока еще никак себя не обозначила.

– Мы можем чего-то не знать, – заметил профессор резонно.

Но Лене уже совершенно было все равно. Она повалилась лицом на светлую велюровую обивку дивана, которая представилась ей резиновой губкой. Этой губкой она хотела тереть лицо, испачканное грязными подтеками косметики, но, к несчастью, на это у нее не было сил. Лена сделала отчаянную попытку и... полетела в пропасть...

А когда Елена подняла голову, она увидела маму. Мама склонялась над ней, безвольно валяющейся на заднем сиденье машины.

– Лена? Что случилось, Леночка? – Лена тупо уставилась на мать, не понимая, откуда она взялась в бюро магии. – Тебе стало плохо? На работе? Зачем ты задерживаешься так надолго? Сейчас почти десять часов!.. Ну, пойдем, пойдем. Выходи из машины. Лена, неудобно, мы задерживаем такси... Большое спасибо, что вы довезли мою дочь до дома... в целости и сохранности.

– Пожалуйста! У нас такая работа!

У Лены едва хватило сил самостоятельно доплестись до дверей и войти в прихожую. Опустившись на пуф, она снова зарыдала и плакала долго, тяжело, еще чувствуя слабость, но бред и подавленность остались в прошлом. Теперь она плакала от досады. Неужели против этой Леонарды нельзя ничего-ничего поделать? Неужели на этого оборотня не найдется никакой управы?

«Они ведь испугались! Элементарно перетрусили, увидев у меня ее фотку, – рассуждала Лена, лежа ночью без сна в постели. – Хорошо хоть мама ни о чем не догадывается! Леонарда, значит, – авторитет в колдовском мире... А я-то, лохушка, хотела ее – ее же оружием! Не получилось... Ну ничего. Слава богу, унесла ноги».

На следующий день Лена почувствовала себя гораздо лучше. У нее был здоровый, молодой организм, а средство, подмешанное в апельсиновый сок хитрой ассистенткой, обладало, по всей видимости, хотя и сильным, но краткосрочным действием. Однако вопрос с Леонардой так и остался неразрешенным. У другой на ее месте, возможно, опустились бы руки, но Елена была не из таких. Просыпаясь каждое утро, она убеждала себя, что рано или поздно должна что-нибудь придумать. Пока все ее планы оставались тщетными, однако Лена не унывала.

Глава 14

Александра Васильевича по-прежнему влекло к Тане. Испытывая мучительное желание бесконечно унижаться перед ней, он одновременно жаждал унизить, растоптать ее за собственную несвободу.

Такого с ним никогда еще не случалось. Отличаясь холодным, апатичным нравом, он и в горячечном бреду не мог бы представить себя в подобном положении. Но теперь смотрел на все точно сквозь ядовитый, сладкий туман и несся, не разбирая пути, к Тане.

Посреди рабочего дня Александр Васильевич вдруг запирал свой кабинет и торопливо предупреждал Губанова:

– Мне срочно нужно на объект, в покровские переулки. В международную общественную организацию «За жизнь без СПИДа и насилия».

Приехав в заветный особняк, он подолгу разыскивал Таню в путаном лабиринте коридоров – она редко оказывалась на месте – или прилежно ожидал, пока закончится ее совещание. Лицо его тогда становилось чугунным, глаза рассеянно блуждали.

Затем не сговариваясь они оба делали вид, будто Александр Васильевич действительно приехал решить какую-то возникшую проблему по Таниному заказу, а она будто в это верила и вовсе не догадывалась об истинной цели его визита.

Александр Васильевич принимался обстоятельно объяснять загвоздку, стараясь говорить размеренно и спокойно. Таня же добросовестно вникала в проблему.

Потом они отправлялись в какое-нибудь людное общественное место, в холл или в кафе, и там у всех на виду, разложив эскизы, планы и спецификации, сосредоточенно склонялись над ними.

– Татьяна Юрьевна... – слегка касаясь ее талии локтем, говорил Александр Васильевич. – Татьяна Юрьевна, если вот здесь мы устроим шкафы, как вы предполагаете, то дверь будет плохо открываться...

Вглядываясь, Таня наклоняется ниже, их головы почти соприкасаются. Александр Васильевич слышал запах ее волос, а Танина выбившаяся прядка ползла по его лицу.

– Ну хорошо. Тогда изменим глубину этого шкафа. – Таня решительно отчеркивала прямую линию толстым карандашом.

Александр Васильевич завороженно следил за ее длинными пальцами, унизанными кольцами.

– Если мы срежем глубину шкафа, – говорил он, – дверь в кабинет все равно не будет открываться до конца. Видите почему? – В порыве делового энтузиазма Александр Васильевич придвигался к Тане и теперь ногой через тонкую ткань брюк чувствовал ее голое колено.

– Ах, ясно. Двери мешает задняя стенка шкафа. Так, Александр Васильевич? – Таня в раздумье покачивала ногой.

– Нужно, Татьяна Юрьевна, отодвинуть шкаф. – Александр Васильевич осторожно брал из ее руки карандаш, словно невзначай касаясь ее пальцев, и рисовал другую линию, которая у него получалась нервной и кривой, точно собственная кардиограмма.

По Таниному лицу пробегала тень улыбки.

– Насколько же отодвинуть, Александр Васильевич?

– А вот это, Татьяна Юрьевна, нужно смотреть уже на месте!

После этого они одновременно вставали. Александр Васильевич убирал со стола бумаги и складывал их в папку. Таня помогала ему, а потом быстро вела его коридорами и лестничными маршами в самую глубину дома, сохраняя сухой, официальный вид, но мило кивая встречным.

Наконец, Александр Васильевич с Таней входили в какую-нибудь пустую комнату, где старая игра немедленно сменялась новой, в которой он с наслаждением, не свойственным ему прежде, исполнял роль грубого насильника, а она – беспомощной жертвы.

Вечерами Александр Васильевич часто наведывался в Перепелкино. Там правила игры были уже другими.

Подъехав к заповедным глухим воротам, он легонько сигналил. Ворота отодвигались, и Александр Васильевич не спеша въезжал на территорию.

Обычно в это время смеркалось. В парке горели фонари, освещая яркие клумбы, выложенные гирляндами из живых цветов и зелени, дорожку к дому и крыльцо. Пахло садом, свежестью и чем-то вкусным. Во всем чувствовался праздник.

Астерий с Викой выходили из дома его встречать. Оба нарядно одетые.

За ними появлялась улыбающаяся Таня в белом или черном платье с пышным кружевным подолом. Невесомо-легко сбежав по ступенькам, она обгоняла молодую чету.

Александр Васильевич выходил из машины в белоснежной расшитой сорочке, брюках благородного цвета слоновой кости и черных остроносых замшевых ботинках. Всю эту одежду он специально купил для этих визитов и возил с собой в багажнике. Немного не доезжая до Перепелкина, останавливался у леса и переодевался.

Радостно смеясь, Таня протягивала ему сразу обе руки. Александр Васильевич сладко прикладывался к ним, чуть раздвинув пальчики, увитые перстнями, целовал между ними. Это доставляло ему особое, острое наслаждение.

Таня обычно хохотала, вырывая руки, и счастливо его обнимала. Затем, целуя в ухо, нежно шептала:

– Ты приехал... счастье мое...

Александр Васильевич, хотя и понимал, что это всего лишь часть игры, каждый раз был очарован ее сладким шепотом.

Затем Александр Васильевич крепко жал руку сыну, оглядывал его с головы до ног и удовлетворенно хлопал по плечу, мол, орел вырос, молодец!

Вика на Танин манер протягивала Александру Васильевичу две руки с длинными коралловыми ногтями, в кольцах, и он так же целовал их, каждый раз сознавая, что они лишь жалкая пародия на Танины ручки. Как у Тани все было шикарно, органично и просто, так у Вики – вымученно и коряво.

Потом все отправлялись на праздничный ужин, Астерий любовно обнимал Вику, Александр Васильевич – Таню. Со стороны все это выглядело вполне правдоподобной картиной – всеми желанный, любимый человек приехал в уютный, счастливый дом, где ему бесконечно рады... А главным героям этой сцены, Тане и Александру Васильевичу, удавалось даже жить внутренним духом их ролей – счастливой семейной пары. Если бы Константин Сергеевич Станиславский мог увидеть их игру, он наверняка сказал бы:

– Верю!

Они и сами в это верили. В эти моменты о Лизе Александр Васильевич просто не помнил. Но скорее всего, здесь не было никакого колдовства, на него просто действовала сила Таниного таланта.

За беседкой на лужайке дымилось барбекю и мелькал белый передник Лидии Алексеевны. Накрывали стол. На деревьях вокруг лужайки горели разноцветные китайские фонарики. А саму лужайку украшали, образуя подобие навеса, гирлянды из белых и черных роз.

– Наконец мы вместе, – шептала Таня. – Я коротала бесконечные вечера в этой краснорожей Аргентине, думая только о тебе. Веришь, у меня никого не было. Я ждала тебя. Представляла тебя и говорила с тобой. А ты мне отвечал. Я могла сойти с ума... И вот мы вместе. Чтобы никогда больше не расставаться. Ведь правда? Я ни за что никуда больше от тебя не уеду! А ты? Не уедешь? Радость моя единственная...

На глазах у Тани блестели слезы. А в них дрожали разноцветными точками китайские фонарики – декорации к сцене семейного торжества.

Застолье, как всегда, обрывалось неожиданно. Когда начинали убирать посуду, Таня вставала и уходила к себе. А Александр Васильевич, как маленькое жалкое существо, плелся за ней.

Она поднималась на второй этаж, проходила анфиладу комнат, затем в самой маленькой из них садилась в кресло, а он униженно ложился у ее ног. То, что ему было нужно от этой бесконечно прекрасной бабочки, он не мог взять ни силой, ни хитростью. И мучительно ждал подачки.

Бывало, что, провалявшись перед этим невероятным существом, не получал ничего. Тогда он был готов без конца унижаться, просить, ползать на коленях, но боялся вспугнуть ее.

Но если все совершалось, ему становилось легко, как в сказке, и наступало блаженство, когда он мог только мотать головой и сладострастно мычать. А время, казалось, оборвалось и переставало существовать.

Глава 15

Боль может быть очень разной... Острой и пронзительной, как зубная. Тоскливо ноющей – так в сырую погоду болят суставы. Или тяжелой, свинцовой – хорошо знакомой людям, пережившим сотрясение мозга...

В последнее время Лиза привыкла переживать все разновидности боли. Боль то обжигала ее, мешая спокойно оставаться на месте, гнала к плите, в магазины, на бесполезные и дорогостоящие семинары врачей-косметологов, а то, наоборот, угнетала, парализовала. В такие дни Лиза могла просидеть весь вечер недвижимо в углу дивана, потом всю ночь так же неподвижно пролежать не смыкая глаз. И утром с дурной головой и неверными руками явиться на работу.

Она уже отчаялась понять причину неутихающей боли. Скрывалась ли эта причина внутри нее самой? Или довлела извне?.. Лиза ни в чем не винила мужа, с некоторых пор прилежно избегавшего ее общества, как избегают людей, инфицированных опасной болезнью. Она отлично понимала, что у взрослой дочери своя жизнь. Но даже с Наташей – подругой, соседкой, родственницей – не могла поговорить откровенно. Да и о чем говорить? О том, что у нее бессонница? Дурные предчувствия? Угнетенность? Это же компетенция психиатра! Психолога, на худой конец.

Парадокс заключался в том, что штатный психолог их фитнес-центра, компанейская, смешливая тетка, Светлана Валентиновна Садовникова вела прием в соседнем с Лизиным кабинете. Светлана служила в фитнес-центре с момента его организации. Многие искренне уважали ее, другие побаивались, потому что она знала абсолютно про всех абсолютно все и при определенном стечении обстоятельств могла высказать в глаза самую нелицеприятную правду. Но к Лизе Садовникова относилась благосклонно и даже чуть по-матерински, хотя они и были ровесницами. Почти каждое утро она заглядывала в Лизин кабинет, давая своей товарке на грядущий рабочий день нехитрые наставления, а по сути подбадривая. Лизино угнетенное состояние давно уже перестало быть для Садовниковой тайной.

В этот день она пришла со словами:

– Чего сидишь скучаешь? Начинай прием! У тебя там уже собралась целая очередь.

– Сейчас. – Лиза посмотрела на часы. – Пять минут еще есть в запасе. Я же не виновата, что им нравится раньше приходить...

– Знала бы ты, кто сидит в очереди, так поспешала бы, – интриговала Садовникова.

– И кто же там сидит? Брэд Питт?

– Ничем, Лиза, тебя не удивишь, – хохотнула Садовникова. – Ну может быть, не Брэд Питт, а сидит в твоей очереди очень даже симпатичный мужчинка.

– Подумаешь, мужчинка! Попадаются иногда экземпляры. Женятся на молодых, например, и приходят делать подтяжки, морщины убирать. А некоторые, вполне естественно, стесняются плохой кожи: прыщей, расширенных пор.

– И тех и других ты должна направлять ко мне. Это мои клиенты!

– Необязательно. Болезни кожи надо лечить.

– Нудная ты, Лизка! Боишься, что ли, что я твой хлеб отобью?

– Не отобьешь. По нашим временам нам обеим работы хватит.

– Да уж, – согласилась Садовникова. – Времена не боже мой. Ну, я побежала, заскочу после приема. Сгоняем в «Перекресток»?

– Сгоняем.

Лиза с вымученной улыбкой кивнула Садовниковой и вслед за ней вышла в коридор объявить о начале приема.

Первой вошла Ковачич. Она пришла поблагодарить Лизу. И как в добрые советские времена, принесла подарки: коробку конфет и набор вышитых льняных салфеток. Продвигает на рынке свой товар, подумала Лиза равнодушно – она знала, что павильоны, принадлежащие Ковачич, торгуют разнообразным бельем.

Из короткой благодарственной речи экс-пациентки Лиза поняла, что все у нее теперь хорошо: молодой муж («Чуть постарше моего Богданчика», – озорно улыбнулась Ковачич), торговля – доходная, а кожа – гладкая и здоровая.

– Я за вас очень рада. Но все-таки постарайтесь выкроить время и заглянуть к диетологу...

– Ладно. Запишусь после отпуска, – неохотно согласилась Ковачич. – Вот только домой съезжу.

Следующую пациентку привело к врачу-косметологу появление стрий, именуемых в простонародье растяжками.

– Боролись с лишним весом? – догадалась Лиза и, как положено, стала рассказывать о причинах появления растяжек – недостатке эластина и коллагена в организме большинства женщин.

– Вы, наверно, использовали экспресс-диету?

– Да вот, – вздохнула девушка. – Хотела как лучше, а вышло как всегда.

– Должна вас разочаровать, медики уже сорок лет пытаются найти средство избавления от стрий. Но пока, – Лиза улыбнулась, – медицина бессильна.

– И что же делать?

– Есть возможность сделать растяжки менее заметными. Одна из самых популярных программ включает несколько этапов: распаривание, затем пилинг солями Мертвого моря, а в финале комбинированный массаж – ультразвук и вакуум – на специальном аппарате...

Лиза вдруг почувствовала, как тупая боль трансформируется в беспокойство, и начала из угла в угол ходить по кабинету, повторяя из последних сил крепко затверженные фразы про маски, гели, обертывания.

После ухода пациентки Лиза обессиленно опустилась на стул. Ничего, беспокойство – состояние для нее привычное. От него не избавишься так просто, но можно «затормозиться»: передохнуть, расслабиться, посидеть пару минут с закрытыми глазами, а потом съесть яблоко...

Вспомнив о яблоке, Лиза полезла в шкаф за сумкой. Но в это время в дверь постучали и, не дождавшись ответа, в кабинет вошел новый пациент – мужчина, похожий на американского актера Брэда Питта.

– А вы... не могли бы подождать две минуты... – начала неуверенно Лиза. – А впрочем, не стоит, – поспешно перебила она себя (все равно две минуты не поправят дела!), – не беспокойтесь. Не надо. Проходите, садитесь... и я слушаю вас.

Лизу смутил собственный монолог, сбивчивый и сумбурный, и от этого она разволновалась еще больше. Но то, что Брэд Питт безмолвствовал, усевшись напротив, окончательно выбивало ее из колеи. Не сдержавшись, она с раздражением спросила:

– Что молчите? Рассказывайте, что вас беспокоит.

Но Брэд Питт продолжал молчать.

– Как специалист-дерматокосметолог, – Лиза предприняла новую попытку коммуникации, – могу заверить вас: ваша кожа в прекрасном состоянии. Лишь некоторые, очень незначительные возрастные изменения...

– Да! Вот я как раз и хотел! – неловко обрадовался он. – Я хотел бы, чтобы их... это... убрали.

– Простите? – Лиза с тоской подумала, что Светка оказалась права: у Брэда Питта проблемы с психикой. Красавчик страдает каким-то своеобразным психозом.

– Чтобы вы убрали возрастные изменения! – оживился Брэд Питт.

– Вы хотите сделать омолаживающую операцию? Подтяжку?

– Вот-вот, операцию...

– Ну зачем же спешить? Могу посоветовать и не столь радикальные средства. Маски, массаж. Все зависит от того, для чего вы... решили прибегнуть к услугам нашего центра. То есть, проще говоря, какие у вас цели.

– Я бы хотел... – Брэд Питт очаровательно улыбнулся и опять замолчал. Его желания по-прежнему оставались для Лизы тайной.

– После операции... Понимаете ли, это очень заметно. У вас на работе пойдут разговоры, и вам это может повредить... А маски, массаж – они, конечно, не имеют такого эффекта, какой дает операция, зато никто не будет ни о чем знать.

– Пожалуй... я предпочел бы маски.

– Вот и хорошо. Тогда, – Лиза улыбнулась тепло и с облегчением – слава богу, договорились, – я сейчас запишу ваши данные. Пожалуйста, ваша фамилия, имя, отчество...

– Руднев Олег Михайлович.

– Ваш возраст, Олег Михайлович?

– Мне тридцать пять лет.

«Совсем еще молодой человек, – со странной грустью подумала Лиза. – Я уже в первом классе училась, когда его катали в колясочке... И нормальный вроде бы... полноценный... Зачем ему нужны маски и массажи? Если к Светке сагитировать записаться, интересно, у нее он расколется?..»

– Давайте, Олег Михайлович, подвергнем вашу кожу небольшому тесту.

Руднев напрягся:

– Это больно?

– Ну что вы? Нет, совсем нет. Пойдемте со мной в процедурную.

– Подождите. Подождите, Елизавета Дмитриевна. Пожалуйста, присядьте и выслушайте меня.

– Вы аллергик? – догадалась Лиза.

– Нет. Да не важно... Я пришел к вам не ради процедур.

– Но вы же только что отказались от операции. Либо операция – либо процедуры. Больше я ничего предложить вам не могу.

– Я пришел, чтобы увидеть вас. Чтобы поближе познакомиться с вами.

Лиза вздрогнула.

А беспокойство-то имело на этот раз вполне реальные основания! Этот человек пришел, чтобы сообщить ей нечто ужасное... Кто он такой, господи? Ленин знакомый? Дочь на прошлой неделе вернулась домой в невменяемом состоянии. А вдруг это не просто так? Вдруг Лена пристрастилась к наркотикам? На ранней стадии это почти незаметно, но...

– Впервые я случайно увидел вас в баре вашего фитнес-центра две недели назад. Вы искали кого-то: вошли, оглядели зал, не нашли. А я... я не выдержал и пошел за вами.

– Говорите прямо, что произошло.

Теперь Лиза решила, что Руднев – просто-напросто добрый человек, сочувствующий ее несчастью. Ему неприятна его миссия, он хочет оттянуть, смягчить тяжелый для нее момент.

– Я пошел за вами и потерял вас из виду. Но по униформе догадался, что вы сотрудник центра. Все это время я только и делал, что искал вас, и нашел только в прошлую пятницу. В выходные у вас нет приема, а на понедельник все ваше время уже расписано. И... я так долго ждал этой встречи, этой минуты.

– Говорите же, наконец, – довольно сурово начала Лиза, подняла голову и осеклась.

С правильного загорелого лица на нее смотрели чуть прищуренные голубые глаза, смотрели в упор, с откровенным обожанием.

– Я пришел, чтобы познакомиться с вами...

Лиза вздохнула и еще раз внимательно посмотрела на Брэда Питта-Руднева. Он был очень, картинно хорош собой, здоров, молод и полон сил. То давящее и саднящее, что с некоторых пор обитало внутри у Лизы, было абсолютно несовместимо с его американской жизнерадостностью. Им нечего делать вместе. Теперь он сам это чувствует и, наверное, раскаивается в своей поспешности.

– Считайте, что вы мне ничего не говорили. Я вас понимаю, так бывает: мы часто судим о человеке по первому впечатлению. Но первое впечатление обманчиво.

– Нет! Чем больше мы сейчас общаемся с вами, тем сильнее я убеждаюсь, что...

– Поймите, это затмение! Как и любое затмение, оно пройдет.

– Давайте встретимся на нейтральной территории. Один раз. Один-единственный раз!

– Я замужем.

– Ну и что? – искренне удивился Руднев. – Какое это имеет значение?

Действительно, какое? – с любопытством подумала Лиза.

Внимательно прислушавшись к себе, она убедилась: никакого. Выпроводит ли она Руднева сейчас же из кабинета или, наоборот, бросив свое рабочее место, со всех ног побежит с ним в номера – ее мужу это безразлично. В последнее время он глубоко прочувствовал, что внутри у нее зияет черная бездна. А с этой бездной она ему стала неинтересна и не нужна. А раз не нужна – делай что хочешь!

– Ну, подумайте, Олег Михайлович! – Лиза вдруг ощутила, как ее губы растягиваются в улыбке. – Подумайте, что мы с вами будем делать?

– Мы с вами устроим классическое рандеву! – Теперь во взгляде Руднева читалось обожание, помноженное на благодарность. – Итак, сегодня вечером?

– Сегодня... – Лиза смутилась от своего быстрого и легкого согласия. – Сегодня я не могу. У меня рабочий день в десять вечера заканчивается.

– А если отпроситься?

– Но я не могу отменить прием.

– Тогда завтра! Я позвоню вам после обеда. Ведь завтра вы работаете до трех?

– До трех.

– Вот видите, я все уже о вас знаю. И телефон в том числе! – залихватски сообщил Руднев. – Наконец-то смогу применить на практике мои знания!

Прощаясь, он вытащил из портфеля слегка помятый, но дорогой и красиво оформленный букет. Обернутые в сиреневую гофрированную бумагу лилии нарядно белели на фоне каких-то скромных голубых цветочков, напоминающих увеличенные незабудки.

После ухода таинственного гостя Лиза поставила цветы в воду и только тогда заметила визитную карточку, предусмотрительно оставленную Рудневым. Он оказался ведущим специалистом отдела по связям с общественностью одного из некоммерческих общественных фондов, которых в Москве теперь расплодилось великое множество.

Глава 16

– Руднев? Какая-то знакомая фамилия... А, вспомнила! Артист такой есть, играл в детском театре. – Садовникова переводила удивленный взгляд с букета на визитную карточку. – И кажется, ученый еще какой-то. А вообще, мало ли в России Рудневых... И один из них подарил тебе эту прелесть?

Лиза кивнула.

– Здорово!

– Так чего здорово? Мужчины ничего не делают просто так. За это с ним надо встретиться, тащиться куда-то, как он выразился, на рандеву.

– И ты, конечно, не рада? – хитро улыбнулась Садовникова.

– А чего радоваться? Протаскаешься, устанешь... – Лизе казалось, она говорит вполне искренне. Минутная радость, шевельнувшаяся в ее сердце в присутствии Руднева, сменилась после его ухода привычным беспокойством.

– Тебе следует встретиться с ним хотя бы из медицинских соображений.

– Ты о чем?

– О твоей депрессии.

– А что, так заметно?

– Стороннему взгляду, может, и незаметно, – подумав, ответила Садовникова, – но мой взгляд, во-первых, не сторонний. А во-вторых, имей в виду: я профессионал.

– И что же ты заметила как профессионал?

– Вялость, плохой сон и аппетит, участившиеся головные боли... Так?

Лиза промолчала.

– А поэтому собирайся и – бегом на рандеву. Как врач, как психолог, я не могу рекомендовать моим пациенткам такое лекарство – завести поклонника, кому-то это может показаться насмешкой. Но если поклонник завелся сам – флаг тебе в руки! Полное выздоровление гарантируется уже после нескольких сеансов.

Для рандеву Лизе не требовалось особых сборов. В силу рода деятельности она была обязана безупречно выглядеть каждый день. Бежево-розовый атласный костюм, легкие замшевые босоножки от Kenzo в тон костюма. Серьги с розовым кораллом и по-девичьи скромное колье – их ей пришлось позаимствовать у Елены. Может, всему виной этот последний штрих, а может, гипнотическое воздействие Светиных слов, только Лиза ощутила вдруг себя молодой и почти воздушной. И такую же молодую, воздушную женщину предъявило ей зеркало. И эта женщина была куда ближе к Брэду Питту-Рудневу, чем к хмурому, с утра уже уставшему Саше. Лиза перехватила в зеркале его взгляд. Впервые за последние месяцы он показался ей неравнодушным.

Светка права, обрадованно подумала Лиза. Похоже, Руднев – лекарство для всей семьи.

Весь день Лиза думала о Рудневе. Вдруг он не позвонит? Вдруг передумал? Вдруг вчера она разочаровала его? А вдруг – эта мысль была уж совсем ужасной – Брэд Питт и есть то плохое, чего она так томительно и долго ждет? Ну не мог же он, в самом деле, влюбиться в нее просто так!

Но искусительница Садовникова настаивала: мог. И когда под конец рабочего дня Руднев позвонил, Лиза поверила ему стопроцентно.

Она постаралась побыстрее отделаться от последнего пациента, успела переодеться, поправить макияж и ровно в три часа спустилась вниз.

Заметив Лизу еще в дверях клиники, Руднев поспешно выбрался из машины и замахал руками. Она увидела его и тоже помахала. Он обежал свой бежевый «хендай», распахнул перед Лизой дверцу и, когда она садилась в машину, неприятно кланялся, на глазах теряя сходство с американским актером Брэдом Питтом и превращаясь в китайского болванчика.

Потом торопливо, точно она могла уехать без него, Руднев захлопнул дверцу, обежал машину и плюхнулся на водительское место.

– Здравствуйте, Елизавета Дмитриевна, – наконец-то поздоровался он.

– Здравствуйте. – Лиза с некоторым удивлением рассматривала его. Излишняя торопливость, угодливость действовали на нее пренеприятно. К чему бы это?

– Честно сказать, – Руднев усмехнулся, поняв ее взгляд, – я чего-то боялся... Что мы или не встретимся, или неотложные дела у вас какие-нибудь объявятся. Или вы просто не захотите поехать...

– Поехать не захочу? Куда же?

– Знаете, Елизавета Дмитриевна, я долго думал над нашим маршрутом. – Олег убрал прядь со вспотевшего лба. – Лето кончается, в городе духота, машины. Не махнуть ли нам сейчас за город? Как вы на это смотрите? Погуляем на свежем воздухе. В общем, я предлагаю съездить в Звенигород.

– Почему ж именно в Звенигород? И далеко как!

– Вовсе нет! Докатим быстро. К тому же это уникальное место: благоприятная роза ветров, отсутствие крупных и вредных производств, а холмистый рельеф Звенигорода, река, прекрасные лиственные леса создают исключительно красивый ландшафт. Этот район заслуженно называют русской Швейцарией еще с дореволюционных времен. Прибавим сюда значительное историко-культурное достояние: Саввино-Сторожевский монастырь, храм Успения на Городке – старейший белокаменный храм в регионе. Потом – единственный в мире музей Танеева, Чеховская больница и многое другое...

– Откуда вы все это знаете? И говорите как-то странно – по писаному, – удивилась Лиза.

– Я подготовился, – признался Олег. – Поедемте?

– Ну раз подготовились... К тому же благоприятная роза ветров, как вы говорите. Тогда поехали.

Лиза уже раскаивалась, что согласилась на поездку, но...

Тревожно глядя в зеркало заднего вида, Руднев тронулся с места. Какое-то время ехали молча.

– Вы прямо с работы? – Лиза рассмотрела его темно-серый официальный костюм.

– Да. Хотел домой заскочить, да не удалось. Приехали наши ребята из Волгограда. Там у нас филиал, и приходится часто мотаться туда-сюда. Кстати, в прошлом месяце я тоже был там... Останавливает меня гаишник из местных, чуваш. Начинает, как обычно, придираться: это у вас не так и тут вы нарушили... Я полез уже за бумажником и только махнул рукой: «Знаю я вашего брата...» А гаишник вдруг отвечает: «Ты моего брата знаешь? Ну, тогда проезжай!»

Лиза засмеялась. Олег воспрянул.

– Девушка одна, коллега наша, как раз из Волгограда, познакомилась с немцем, вышла за него замуж и уехала в Германию на жительство, – продолжал он. – Пожила там полгодика, ну и решили они вдвоем навестить ее родню. Увидеть Россию. А каждый уважающий себя немец должен побывать в Волгограде. Так почему-то считал ее немец. Приехали, уж не знаю, успели ли они увидеть Родину-мать, но что-то ему стало нехорошо, отравился. Вызвали «скорую», та забрала немца в больницу, естественно в инфекционную. А там его сразу в койку и под капельницу. Пролежал немец в нашей больнице три дня, ошалев от всего увиденного, и выдал такую фразу: «Да, немцам никогда не везло под Сталинградом».

Лиза вежливо засмеялась. Опять наступило молчание.

– Елизавета Дмитриевна, – попросил вдруг Руднев другим голосом. – А расскажите о себе.

– Что же вам рассказать? Тоже какие-нибудь смешные истории?

– Нет, наоборот...

– Грустные? Этих сколько угодно, хоть отбавляй.

– В это невозможно поверить, Елизавета...

– Да называйте меня Лизой, – досадливо перебила она его.

– С удовольствием, Елиз... Простите меня, Лиза. Вообще, я не из робкого, как говорится, десятка. Видимо, тут сказывается...

– Что сказывается?

– Я волновался, что вы не поедете.

– Но я уже еду.

– Да-да. Но теперь я волнуюсь, что вы едете.

– Может, тогда мне лучше не ехать?

– Нет-нет-нет. Я чушь несу.

– Знаете что, Олег. Расскажите-ка лучше вы о себе.

– С радостью, Лиза. Я москвич. Мне тридцать пять лет. Образование высшее. Холост. Без вредных привычек. Без жилищных и материальных проблем...

– О! Похоже на объявление о знакомстве.

– Вот именно. Абсолютно верно. Я ищу, то есть хотел найти подругу дома и хозяйку жизни. То есть все наоборот, господи! Подругу жизни... Но мне не везет. Вот и сейчас... Сами видите.

– Что сейчас? Не везет?

– Да. Совершенно не везет. Я понимаю, что не могу найти с вами общего языка. Я вам скажу просто: вы мне понравились. Очень. Я в вас влюбился, как только увидел вас тогда, в баре фитнес-клуба. Но у меня такая особенность, в смысле талант – говорить всегда не то, невпопад. И я, конечно, этим не могу понравиться никому.

Вот теперь Лиза начала его понимать. У этого красивого мужика просто комплекс неполноценности. Ох уж эти комплексы! Ей стало весело.

– Олег, вы пробовали знакомиться по объявлению. И что?

– Ох, Елизавета... Это вам будет совсем-совсем неинтересно.

– Нет, почему же?! Расскажите.

– Ну, раз вы так просите... Откликнулась одна дама из Белгорода. С ребенком.

– Но вы с ней не стали встречаться?

– Нет. Мы с ней просто переписывались. А потом она вдруг как снег на голову заявилась ко мне. Говорит: я вас полюбила и все такое прочее. Вначале я даже не мог понять, кто она такая.

– Она, что же, вам даже не прислала своего фото?

– Фотографию прислала еще в самом начале. Но маленькую и, видимо, давнишнюю. А воочию она оказалась совсем другой.

– И вы ее, Олег, сразу прогнали?

– Лиза, вы смеетесь? Нет, конечно.

– Значит, эта дама из Белгорода стала жить у вас, что ли?

– Ну да. А что мне оставалось делать? Я действительно писал ей, что мы, возможно, подходим друг другу. Я сам виноват, нафантазировал себе.

– Но она к вам заявилась хоть без ребенка?

– Как так можно, Елизавета Дмитриевна?! Конечно, с ребенком. Куда же она его денет? Она мне о Васе в первом же письме написала. А я отписал, что Вася не помеха.

Рассказывая о себе, Олег кусал губы, волновался, но, как и всякий одинокий человек, радовался возможности высказаться и тем облегчить душу. Лиза поняла это и смелее стала его расспрашивать. Она сама почувствовала вдруг себя такой же одинокой, никому не нужной, и ей тоже захотелось поведать о себе, о своем одиночестве и грусти.

– Ну и как же потом вы с этой дамой расстались? Она уехала в свой Белгород? Сама? Или вам все-таки пришлось ее выгнать?

– Ну что вы?! Просто она сама вскоре поняла, что мы не подходим друг другу. Что мы не пара.

– И уехала в Белгород?

– Нет же. Тут, в Москве, нашла другого, более ей подходящего. Он установщик пластиковых окон, кажется. Она ушла к нему.

Они уже подъезжали к Звенигороду.

– С чего начнем наш променад? – спросил Руднев.

– Вам виднее, Олег. Вы же подготовились.

– Тогда я предлагаю осмотреть жемчужину края – Саввино-Сторожевский монастырь...

Заходя в монастырские ворота, Олег перекрестился и несколько раз тревожно, с сомнением оглянулся на свою машину. Казалось, он боялся, что ее угонят, – потому и крестился.

– Мы сейчас проходим под Троицкой надвратной церковью, – сообщил он. – Она построена в середине семнадцатого века. Это один из последних в России шатровых памятников, строительство которых вскоре было запрещено особым распоряжением патриарха Никона...

Они вышли из холодной, сырой арки на территорию монастыря. Олег, вдруг задрав голову, принялся что-то отыскивать наверху.

– К надвратной церкви, как видите, примыкает звонница. В ее центральном проеме – очевидно, вон там, видите, Лиза! – раньше находился знаменитый в России колокол весом в тридцать четыре тонны, его изображение было даже главной фигурой герба Звенигорода. В тысяча девятьсот сорок первом году при подходе фашистских войск колокол пытались снять с колокольни, но неудачно, он разбился...

– Олег, – мягко улыбнулась Лиза, перебив его. – Вы так интересно рассказываете, как экскурсовод. Ваша работа, наверное, связана с историей? Так?

– Совсем нет. Моя работа не имеет никакого отношения к истории. Вам, Лиза, слушать о ней будет скучно.

Лизе хотелось сказать, что слушать про колокол ей еще скучнее, но побоялась обидеть Олега.

– И все же. Мне интереснее послушать о вас. Ведь согласитесь, Олег, что я должна знать, с кем уехала в такую даль. Так что рассказывайте... Ну же, я слушаю!..

Они шли по зеленой аллейке монастыря. Лиза, чуть улыбаясь, рассеянно разглядывала старинные постройки. Но если бы она сейчас вдруг посмотрела на лицо Олега, то наверняка очень удивилась бы. Куда девалось его смущение и робкое выражение недотепы?.. Лиза увидела бы суровую маску и глаза, сверкающие тревожным огнем. Однако Олег быстро взял себя в руки и вновь превратился в стеснительного мальчика.

– Я жду, – напомнила Лиза.

– Работаю я в некоммерческой общественной организации, которая занимается пропагандой здорового образа жизни и гуманного отношения к людям.

– И вы, как специалист по рекламе, все это и рекламируете?

– Нет, я рекламирую саму организацию. А рекламировать здоровый образ жизни и гуманизм – это уже непосредственная задача специалистов самой организации.

Действительно неинтересно, зевнула Лиза и зачем-то вдруг спросила:

– Олег, а где ваши родители?

– Родители? – Руднев напрягся и даже зачем-то повторил: – Где мои родители?..

На этот раз от Лизы не укрылась резкая перемена в его облике: сурово окаменевшее лицо и бегающие, точно у пойманного зверя, глаза.

Она уже раскаялась, что задала такой вопрос. Возможно, с его родителями произошла какая-то драма, что-то страшное – не стоило напоминать о них Олегу.

– Я просто вас не понял. – Руднев наконец справился с замешательством. – Родители мои живут в Москве. Они на пенсии, но оба работают вахтерами в клубе.

– В каком клубе?

– Не знаю. Но могу узнать. А вы, Лиза, желаете с ними познакомиться?

– Нет, что вы?!

– А почему бы и нет! – Руднев неожиданно громко и весело рассмеялся.

Проходящий рядом монах неприязненно глянул на него.

– Елизавета Дмитриевна, а не закусить ли нам где-нибудь? Тут полно всевозможных ресторанчиков и погребков. И хотя все они в русском духе, однако в них неплохая европейская кухня, есть и китайская!

Руднев теперь говорил свободно, даже развязно. И Лиза решила, что напоминание о родителях все-таки подействовало на него.

– Олег, вы не любите русскую кухню?

– Категорически не приемлю! Она слишком тяжелая как для желудка, так и для мозгов. Совсем иное дело французская. – И, подхватив Лизу под руку, Руднев скорым шагом вывел ее из монастыря. – Вон в том лесочке, – он кивнул на густые заросли, начинающиеся сразу за монастырской оградой, – раскинулся очень недурной в прошлом цэковский санаторий. Там-то мы и потрапезничаем.

Руднев теперь говорил и действовал решительно, не интересуясь больше Лизиным мнением, словно оставил свою неловкость за стенами монастыря.

По неширокой асфальтовой дорожке они вошли в зеленую прохладу леса. Руднев уверенно вел Лизу, держа под руку. Дорожка, петляя, уходила все дальше. Сзади уже скрылись монастырские стены с надвратным храмом. Белую звонницу, дольше всех белевшую за деревьями, теперь скрывала плотная зелень. За зеленой стеной стихли и все посторонние звуки. Кругом был только лес. Механически размеренно, неприятно, на одной ноте свистела какая-то птица.

– Куда же мы идем, Олег? – вздохнула Лиза.

– Еще совсем немного, – коротко бросил Руднев, – и мы отдохнем от всего.

– От чего от всего? – Ей стало не по себе.

– От жизни, – напряженно озираясь по сторонам, усмехнулся он.

Петляя, дорожка пошла под уклон. Впереди стал слышен какой-то монотонный гул. Прислушиваясь к нему, Руднев ускорил шаг, крепко сжимая Лизину руку.

В лесу стало сумрачно, показалось, что уже стемнело. Гул впереди усиливался.

– Послушайте! – Лиза попыталась освободиться. – Давайте вернемся?!

Дорожка сузилась, превратившись в тропинку с растрескавшимся асфальтом, и еще круче побежала вниз. Лиза невольно почти неслась вперед. Ей стало страшно. Боже мой! Что же это такое-то, а?! – вертелось у нее в голове.

Тропинка нырнула в чащу кустов. Перед ними была большая лужа. Лиза с ходу перескочила ее, а Руднев замешкался и отпустил Лизину руку. Заслоняя лицо от веток, Лиза пробежала заросли и вдруг встала. Путь преграждал широкий ручей, звенящий в водоворотах у камней. Его шум она и слышала всю дорогу.

Сзади, как кабан, ломился через кусты Руднев. Лиза отчаянно обернулась и вдруг, столкнувшись с его глазами, замерла. В глазах Руднева, как и в первый раз, в ее кабинете, была нежность, тревога и обожание.

– Лиза, пожалуйста, осторожнее, – подбежал он. – Я виноват. Прошу простить меня. Хотел покороче.

Они перешли деревянный живописный мостик и через минуту уже входили на территорию бывшего цэковского санатория.

Винный погребок «Красный попугай» – краснокирпичный сводчатый подвал, заставленный дубовыми бочками и бочонками, массивной мебелью, – был оформлен в духе винных подвалов старой Франции.

Они уютно устроились в глубокой нише. На столе горели сальные свечи. Деревянная резная перегородка, словно из католического собора, отделяла их от других посетителей.

– Лиза, – проникновенно произнес Руднев, вновь превращаясь в Брэда Питта. – Здесь прекрасный кальвадос из Довиля. Мне очень хочется, что бы вы его попробовали.

– А что это такое?

– Кальвадос – фирменный нормандский напиток – яблочное бренди. Лучшие сорта кальвадоса двадцатилетней выдержки.

Официантка принесла меню и, преподнеся его Брэду точно поздравительный адрес, во все глаза глядела на него. А Брэд с подобающей небрежной ловкостью и вальяжностью делал заказ:

– Фламбэ, жареные лангустины с грушами, говяжий бок со сморчками в винном соусе и кролик под горчицей. А на десерт – пурбуар... Это яблочный татир, – счастливо пояснил он Лизе, когда официантка удалилась, – подается с карамельным соусом по-нормандски и сорбэ из зеленого яблока. Как видите, все блюда здесь довольно простые, но вы сейчас их распробуете. Я надеюсь, они будут достойны вас. Например, говяжий бок готовится с настоящими нормандскими сливками и сливочным маслом. Практически во все блюда нормандцы добавляют грибы и сметану.

– А вы гурман, оказывается. – Лиза улыбнулась.

– Вовсе нет. Один я вполне удовлетворяюсь самой обычной едой. Просто мне хочется угодить вам. Ведь такие встречи случаются раз в жизни. Еще сегодня я представить себе не мог, что вот так запросто да еще в такой хорошей камерной обстановке мы будем сидеть вместе, одни. И поэтому мне кажется, что все кругом сейчас недостойно вас.

Принесли холодные закуски. Руднев разлил кальвадос по коньячным рюмкам.

– За вас, и только за вас... – С нескрываемым восхищением он глядел на Лизу. И, не спуская с нее глаз, выпил, кажется не почувствовав вкуса напитка. – Мне кажется, здесь все недостойно вас. И поэтому вы немного грустите, – продолжил он. – Но эта грусть безумно вам идет. Вы несказанно обаятельны. Но вместе с тем ужасно, что такая женщина грустит... Мне неудобно вас расспрашивать о причинах грусти, но... если я могу вам чем-нибудь помочь... Вы можете полностью рассчитывать на меня. Пожалуйста, распоряжайтесь мною свободно. Я готов ради вас на все...

– Спасибо, Олег. – Лиза засмеялась. Кальвадос оказался крепче водки, и теперь у нее немножко шумело в голове.

– Я буду счастлив, если смогу оказать вам хоть какую-то услугу, что-то сделать для вас. Мне тяжело видеть вас расстроенной. Лиза, вы просто скажите, что я должен сделать. И даже если это будет не в моей власти – я это сделаю. Вот увидите...

– Вы это уже сделали! Мне больше не грустно, совсем-совсем. Посмотрите! – улыбнулась Лиза. – У меня и вправду было плохое настроение. И давно. Мне казалось, ничто его не переменит. Но вы, Олег, совершили чудо! И давайте-ка выпьем теперь за вас, и только за вас! За человека, способного совершать чудеса!

«А ведь действительно! – подумала Лиза, прислушиваясь к себе. – Во мне нет больше той тяжести и угнетенности... Он на самом деле совершил чудо – снял с души моей камень! И мне теперь легко... Очень легко!»

Они чокнулись и, глядя друг другу в глаза, медленно выпили.

– Олег, у вас счастливые способности. – Лиза поставила пустую рюмку, душистый кальвадос пился без труда. – Поделитесь своими секретами.

– Хорошо. – Он сделал вдруг загадочное лицо, наклонился к ней и тихо произнес: – Хорошо. Я вам открою один секрет. Но только поклянитесь, что никому, никогда, ни под каким видом не раскроете его. И эта тайна останется при вас.

– Клянусь, – серьезно и тихо пообещала Лиза.

– Поклянитесь, что никогда не воспользуетесь полученными сведениями в ущерб другим людям.

– Клянусь вам, Олег! – прошептала она и подалась вперед, чтобы их никто не услышал.

– Прекрасно. Теперь слушайте внимательно... – Олег сделал основательную паузу. – Лиза, я вас люблю! И в этом все и дело!

Лиза откинулась на спинку кресла и радостно расхохоталась.

– Ну что же вы смеетесь?! – сконфузился он. – Я же вам объяснился в любви?!

– Олег, я смеюсь от радости! Вы так здорово это сделали! Ваша любовь очень действенна. Ее нельзя не почувствовать! И как все просто и легко оказалось! А скажите, вам трудно было меня полюбить?

– Вас?! – опешил он. – Трудно полюбить?! Вас трудно не полюбить! Я влюбился с первого взгляда. С самого-самого... Едва увидел вас. А между прочим, я увидал вас вначале со спины, а лица вашего я еще не видел. Но тотчас почувствовал к вам нечто необыкновенное.

– Так. И что вы стали делать дальше? Как себя повели?

– У меня картина вашего прихода в бар стоит перед глазами как живая. Если вам интересно, могу подробно ее описать. Я часто вспоминаю ее.

– Да, опишите. Мне интересно. Значит, у вас возникло чувство к моей спине...

– Нет, вовсе не к спине. Меня просто как магнитом потянуло к вам. Захотелось на вас посмотреть. Рассмотреть, почему меня так сильно тянет именно к вам?! Для меня это было совершенно новое и неожиданное чувство.

– И вы доверились вашему новому чувству? Или боролись с ним?

– Это чувство, Лиза, слишком приятное и радостное, чтобы с ним бороться... А вот надо было бы побороться, – вдруг с горечью прибавил он. – Вы, Лиза, смеетесь надо мной!

– Нет, нет! Я смеюсь от радости, что у нас все так интересно получается! Рассказывайте, но только подробно.

– Так, я сидел в глубине зала и увидел только ваш нежно-зеленоватый халат. Я поднялся со стула, вернее, меня будто подняло силой и потянуло к вам. Но пока я пробирался между столами, вы уже шли назад. И тут я увидел ваше лицо. И совсем опешил. А вы на меня не обратили никакого внимания. Прошли рядом. Когда я очухался и рванул за вами, вы уже вышли из бара. Тогда я думал только об одном – не упустить вас. Но вы бесследно исчезли. Я толокся около лифта, на котором вы, вероятно, уехали, и мучительно соображал. И там-то мне и явилась блестящая идея: раз вы были в халате, значит, вы тут работаете... Вы сотрудник фитнес-центра, осенило меня!.. Остальное вы знаете. Я кинулся к моему тренеру, потом к администратору... И вот я пришел к вам на прием!

– Здорово! – радостно вздохнула Лиза. – Значит, вы влюбились в меня прямо со спины?!.

– Я вам больше скажу! – горячо подхватил Олег. – Я ведь сидел спиной ко входу в бар и не мог видеть входящих. Но тут меня словно что-то кольнуло. Я обернулся – и увидел ваш нежно-нежно-зеленый халат.

– Ах, Олег!.. – От кальвадоса, от воспоминаний Олега и еще оттого, что впервые за долгое время ей стало легко, просторно и радостно, Лиза разомлела, точно одурела совсем. Ей, как маленькой, хотелось смеяться, дурачиться и по сотне раз переспрашивать одно и то же – как несчастный и безумно красивый Брэд Питт влюбился в нее.

– Олег, выходит, вы влюбились в мой халат, а не в меня?

– Лиза, ради вас я готов на все, – взволнованно повторял Руднев. – Повелите только, и я исполню любое ваше желание. Все что захотите!

– Повелеваю вам выпить сейчас же, слышите, сейчас же за мой зеленый халат!

И он послушно выпил за ее халат.

– Я люблю ваш халат. Мне в вас все нравится!

– Значит, вы действительно меня любите. Я вас поздравляю... А давайте-ка перейдем на ты?

– Лиза, что мне делать? Повели исполнить!

Она с хитрецой посмотрела на Олега:

– Знаешь ли что, Олег, я подумаю над этим и что-нибудь придумаю. Нужно время, чтобы проверить твое чувство.

– Лиза! Все что угодно!..

– Постой... – Она нежно дотронулась до его руки. – Ты говоришь, что это чувство новое?!

– Абсолютно новое! Я никогда еще ни разу!..

– Ага! Тогда повелеваю тебе рассказать, что это за чувство.

– У меня не получится, оно не поддастся описанию, Лиза. Мне хочется растаять под твоим взглядом. И одновременно обнять и держать! И не отпускать никогда! Всю жизнь!..

Он порывисто и нежно схватил Лизину руку и поднес к губам.

– Ну, отпусти, – рассмеялась Лиза, но не вырывала руку. – В ресторане, на людях неудобно.

– Тут нас... никто... не видит... – Прижимая к щеке ее руку, он страстно целовал ладонь, запястье.

Лизе было волнительно и очень приятно. От запястья Олег перешел к локтю...

Когда они вышли из погребка, мир показался ей новым, свежим, еще невиданным. Светило яркое вечернее солнце, и все кругом было розовым – и озеро, и зелень, и воздух. И казалось, что по всей округе разлит тонкий сиреневый запах. А монастырские купола – из цэковского санатория открывался прекрасный вид на монастырь – горели золотом.

Назад они отправились той же дорогой, через заросли и бурлящий ручей. В лесу было тихо. Лиза шла впереди, оживленно, с неестественным интересом рассматривая виды. Брэд Питт брел позади, глубоко вздыхая. На мосту Лиза остановилась. Держась за перильце, она засмотрелась на живописно заросшие берега, на их отражения в розовой воде.

– Посмотри, Олег, как тут красиво! – восхитилась Лиза.

– Лиза!.. – Он порывисто перевел дух. – Здесь я вижу только одну красоту.

– Какую же?! – Она засмеялась и обернулась к нему.

Вместо ответа, Руднев шагнул к Лизе и осторожно взял ее за талию.

– Ты мне не ответил! – засмеялась она, глядя в его преданные глаза. – Что ты имеешь в виду, а? Говори... Я не понимаю!..

Руднев вдруг крепко обнял Лизу и поцеловал ее в губы. А она, сжав его голову, ответила долгим сладким поцелуем.

Ручей звенел по камням, пахло лесом и родниковой водой, в кронах деревьев играло закатное левитановское солнце. И целоваться посреди этого великолепия на деревянном мостике было очень и очень романтично.

Глава 17

Поездка напомнила ей «Гранадос».

Глухая пробка на площади Серпуховской Заставы, потом наконец-то удача – прорыв на Третье транспортное кольцо, самый благополучный участок дороги, а дальше опять ползком-ползком вдоль трамвайных путей по Лефортовскому Валу.

Год назад ей частенько приходилось вот так же трястись в кабине «Газели», от скуки болтать с шофером (он же установщик карнизов) и, принимая независимый вид, переступать порог очередного богатого дома.

На этот раз дом был не так чтоб и богатым. В глубине квартала ветшающих пятиэтажек нелепой громадой высился одиннадцатиэтажный, с башнями и лепниной, сталинский дом. В необъятном вестибюле подъезда – темень, пахло нечистотами.

– Это последний в Москве сталинский дом, – объяснила Лене клиентка – дама не первой молодости, но ухоженная и стильная.

В ней было все гармонично: орлиный, чуть мужественный профиль, блондинистые, дорогого оттенка волосы и те же дорогие оттенки в макияже.

Шикарная тетка, подумала Лена с завистью. На мгновение ею овладело необъяснимое желание поменяться с ней местами. WНy no? Почему нет? Спокойно зажить в просторной и респектабельной (под стать хозяйке) квартире, воспитывать ненаглядную дочку Ксенечку, – она смотрела на Лену с развешанных повсюду фотографий – хорошенькая, резвая, синеглазая. Все уже пройдено, достигнуто, налажено... Двадцатидвухлетней, неоперившейся Лене такая ситуация представилась заманчивой в высшей степени...

Пока шофер «Газели» втаскивал в квартиру кошек, Лена беседовала в детской с хозяйкой. Скоро выяснилось, что мужа у нее нет, зато имеется другое лицо – Ксюшин папа. Сейчас он с дочкой коротает отпуск на Адриатике, а ко дню ее рождения – к этому времени они как раз должны вернуться с курорта – папа торжественно презентует девочке коллекцию эксклюзивных кошек.

По просьбе хозяйки Лена начала рассаживать по комнате рукотворных зверей: шоколадную Кассандру в центр на ковер, рыжего Бакса на диван, полосатого Ваську в эркер на подоконник. А вот помоечный кот пусть нагло таращится на них из-за белых складок нарядной кружевной занавески.

Яндекс – дымчатая кошечка, поменьше первых трех, после некоторых сомнений водворилась в кресле-качалке. Блондинистая дама придирчиво погладила игрушку, ощупала и испугалась:

– Он, случайно, не натуральный?

Лена вынула из папки сертификаты. Это она проходила еще в «Гранадосе».

Дама основательно вчиталась в документ и вдруг, покончив с сертификатом, принялась бурно нахваливать Еленин дизайнерский талант, вкус, чутье. Лена почувствовала себя обескураженной и польщенной. Дама, совершенно очевидно, была чужда лицемерия и угодничества. Выходит, Ленины кошки и в самом деле маленький шедевр? Нет, лучше поскромнее: кошки – ее первая профессиональная удача.

Между тем дама не бескорыстно упомянула о Ленином таланте. Оказывается, хочет получить консультацию, причем намеревается сделать это совершенно бесплатно... Ничего не скажешь, практичная женщина.

Да стоит ли обращаться за консультацией в специальное бюро?.. Вопрос-то ведь у нее пустячный. Дело в том, что в сентябре Ксюше минет шесть лет. Девочка взрослеет, пора готовиться к школе. А интерьер в комнате – как у новорожденной. Куклы, игрушки... Пора концептуально менять обстановку. Только делать это надо исподволь. Резкая перемена может сказаться на детской психике.

– С чего вы посоветуете начать?

Лена грустно улыбнулась, вспомнив о своей недолгой службе в «Мебель-эксклюзиве». Опять перед ней маячит проклятое пространство. И опять она должна его приручить. Что делать?

– Вы можете повесить в детской какие-нибудь хорошие картины. Пейзажи, например.

– Почему именно пейзажи? – удивилась тетка.

– А что вы имеете против? Это, во-первых, традиционно, а потом вообще...

– Пейзажи – это несколько... несовременно.

– Знаете что? Я посоветую вам одного художника. Очень современного, даже модного... И талантливого. Его фамилия Муратов. Не слыхали?

– Я от этого далека. – Клиентка улыбнулась простодушной улыбкой сытого хищника.

А вот улыбаться ей не идет, автоматически отметила Елена.

Она была положительно разочарована. Теперь ей ни за что не хотелось бы оказаться на месте клиентки. Сама будет проходить, достигать и налаживать.

– ...И что же ваш художник?

– Он посоветует нужный жанр. И может быть, даже напишет для вас нечто подходящее.

– В отношении оплаты пусть ваш художник не стесняется, называет сумму. Я за качественные вещи плачу с большим удовольствием. Как с удовольствием заплатила за ваших волшебных кошек. Он ведь ваш знакомый? Передайте ему это.

– Он мой бывший знакомый, – неизвестно зачем уточнила Лена и позорно покраснела, понимая, какую несусветную выдала глупость.

Тетка ответила на Ленин ляп той же хищной улыбкой. И в этой улыбке Лена вдруг увидела всю ее: за лощеным фасадом скрывается натура ровная, циничная, незамысловатая. Именно циничная – иначе у нее не было бы такой звериной улыбки.

Лена мнила себя немного психологом... А занятную выбрал себе специальность Астерий! Это мама, между прочим, ему помогла. А что, интересно, он сказал бы о ее сегодняшних наблюдениях?.. Да как обычно – что-нибудь заумно-высокопарное.

Ей совершенно не хотелось звонить Астерию. Ни по поводу психологических изысков, ни вообще. Астерий повел себя как животное – сбежал на зов инстинкта. И сразу при мысли об инстинкте, против которого бессильны, по сути, все, а в первую очередь мужчины, Лене представляется другой человек. Холодные серо-зеленые глаза, жесткие, очень короткие волосы цвета перца с солью, бледное, слегка осунувшееся лицо в голубоватом свечении, исходящем от ноутбука. Таким она запомнила его на всю жизнь, когда он преподавал ей первые уроки профессии.

В ту пору Лена восхищалась отчимом и в шутку (да пожалуй, и не в шутку) называла его маэстро. А теперь без брезгливости не могла о нем думать. Несколько раз в неделю отчим ездит в Перепелкино, проявляя свои грязные инстинкты на глазах у собственного ребенка. Изменяет законной жене. И сын у него такой же, что, в общем, естественно: яблочко от яблоньки недалеко падает...

...От метро до поселка таунхаусов – несколько длинных автобусных остановок – Лена неторопливо пошла пешком. Не хотелось в таком настроении возвращаться домой. Не хотелось заражать маму злобой и грустью – она и так как в воду опущенная. Лучше предложить ей какой-нибудь позитив.

«А из меня определенно получится неплохой психолог, – с неожиданным самодовольством решила Лена. – И кажется, получился уже неплохой дизайнер».

Остаток пути она упивалась самодовольными мыслями и с порога поделилась ими с матерью.

Про психолога она, конечно, пока умолчала. Кошки! Триумф ее коллекции!

– Так уж и триумф? – Мама устало подняла вверх брови.

– Успех, торжество, победа! – Лена силилась заполнить домашнее пространство положительной аурой, но вдруг, принюхавшись, спросила: – А что ты приготовила на ужин?

– Перцы фаршированные.

Ужинали они вдвоем.

– У Саши много работы, – совершенно спокойно, чуть апатично сообщила мама.

– Что-то странное! – не выдержала Елена. – А говорят: лето – мертвый сезон.

– Ну, у них старая фирма, рекламу они постоянно дают... У нас тоже посетителей море.

– У вас-то понятно! Все стараются летом выглядеть получше. Хотя, чтобы по-настоящему хорошо выглядеть, надо ехать отдыхать и есть фрукты! А делать витаминные маски и греться в искусственном солярии летом – ужасная скукотища!

– Но многих устраивает тем не менее. Тут, как говорится, на вкус и цвет... Вот твои заказчики – они же обрадовались искусственным кошкам!

– Мои кошки не искусственные! – обиделась Ленка. – Я в них вложила столько всего!

Она уже подумывала поведать маме про кошачий теракт, но разговор сам собой свернулся на клиентку. Сначала она понравилась Лене, потом разонравилась... Одно в ней поразительно: как она любит дочку.

– Это разве поразительно? – не поняла мама. – Все в общем-то любят своих детей.

– Все – в общем-то! А она не как все. Ну вот например, ломает голову, какие картины повесить в детскую! Какой лучше выбрать жанр, чтобы глаз радовало и было современно...

Лена выразительно посмотрела на маму и поняла, что та вряд ли ее слышит: чувствуется, что мыслями мама была далеко-далеко.

– Мам, а как ты думаешь, существуют бывшие знакомые?

– Бывшие знакомые?.. Наверное, нет. Люди либо знакомы, либо незнакомы.

– А если они знакомы, но больше не общаются? Например, после ссоры?

– Такие люди называются врагами, – машинально ответила мама. – В крайнем случае, бывшими друзьями. И чего ты, Лен, такую ерунду спрашиваешь? Тебе же не пять лет!

– Я сегодня по радио услышала: «бывший знакомый». Подумала: как-то странно звучит, а потом показалось – романтично.

– Да, романтично, наверное. Особенно если имеешь в виду кого-то конкретного. Ты ведь это хотела сказать?

Лена промолчала. Подспудно ей весь вечер хотелось поговорить о Боре. Но так, между прочим начать разговор, вспомнить как бы невзначай. А прямо признаться – я соскучилась по человеку, который преспокойненько наплевал на меня, – она не могла даже матери.

«Вот и отлично! Лучше мы об этом позоре промолчим, – подумала она. – А если не говорить, постепенно само забудется».

Лена не вспоминала о Боре, но и не забывала о нем. Он существовал в глубинах ее души – был фоном, воздухом ее бытия, ее жизни. А воздух вокруг, как известно, не ощущается.

Жизнь между тем заполняли всякие повседневности. В фирму обращались новые клиенты: кто-то заказывал игрушку, а кто-то – и целую коллекцию. К концу августа объем работы значительно вырос – так в реке во время весеннего половодья стремительно поднимается уровень воды. Накануне первого сентября загруженность сотрудников дизайнерского бюро достигла максимальной отметки.

Благодаря отлично продуманной пиар-кампании многие родители в этом году пожелали презентовать своим чадам эксклюзивные игрушки. Лена уже не сочиняла сказок и юморесок, но ее звери, человечки, принцессы и морские звезды выходили неизменно самобытными и, что особенно важно, живыми. Кроме того, в ход были пущены разные хитроумные технологии, предусмотрительно закупленные фирмой «Август», поэтому Еленины создания обладали разными неслыханными способностями: умели говорить по-русски и по-английски, смешить и конечно же обучать. Некоторые – самые продвинутые игрушки – позволяли детям в непринужденной форме овладеть музыкальной грамотой, алфавитом, счетом, учили различать цифры, цветовые оттенки и геометрические фигуры. Управлялись эти модели с помощью дистанционного пульта, а в отдельных случаях достаточно было простого рукопожатия. Игрушки пели или задавали каверзные вопросы, проверяя таким образом детские знания и эрудицию. И если ответ оказывался правильным, механически восторгались: «Молодец!», «Ура, ты выиграл!», «Я люблю тебя!».

Домой после работы возвращаться не хотелось. Саша по-прежнему пропадал в Перепелкине. На маму жалко было смотреть, и в то же время не ссориться с ней делалось все труднее. Лена часто заходила в кино: посмотреть на настоящую любовь, страсть, смерть и преданность.

Когда в тот вечер Лена входила в поселок таунхаусов, она уже совершенно точно знала, что ей теперь делать. Она будет учиться на факультете психологии. Получит второе высшее образование. «Вторую вышку» – как говорила Вика. Вот только в какое бы учебное заведение поступить?

С порога Лена сразу устремилась к компьютеру и, выйдя в Интернет, набила: «дистанционное обучение на факультете психологии»... Все вузы от МГУ до новоиспеченного негосударственного института, расположенного на окраине Люберец, готовы были распахнуть перед нею двери своих психологических факультетов. Поскольку Лена получала второе высшее образование, этот жест доброй воли автоматически становился платным. А разброс цен кого угодно заставил бы крепко задуматься.

Оплачивать учебу в МГУ она не сможет однозначно. Прейскуранты Российского гуманитарного и Государственного педагогического университетов тоже в общем-то повергали ее в состояние уныния. Зато родная Текстильная академия по довольно сносной цене предлагала получить диплом практического психолога или менеджера по персоналу. Жаль, но творчеством тут не пахло...

На первом этаже надсадно зазвонил телефон. Лене не хотелось прерывать захватывающего процесса поиска, но она вспомнила, что дома по-прежнему никого. Отчим гуляет по старому адресу, мама – на работе.

– Сегодня я видел твою коллекцию, – сообщила ей трубка Бориным голосом.

– Алле! Говорите! – крикнула, не расслышав, Лена, но вдруг смысл сказанного Борей дошел до ее сознания, и она испуганно замолчала.

– И эта коллекция впечатляет, – негромко, но удивительно четко продолжал Боря. – Ты стала мастером.

– Это еще не повод звонить мне в такое время, – ответила Лена холодно.

Неужели и на этот раз сработает схема их первого разговора? Оскорбленная его невозмутимым тоном, она наговорит ему дерзостей. Он обидится... А третьего звонка может и не быть.

– Извини, если я разбудил тебя.

– Дело не во мне! Родители уже спать ложатся.

– Ну что родители – дело молодое! А ты сама-то как?

– А я – в Интернете пасусь. Институт себе подбираю.

– Хочешь вторым дипломом обзавестись? Молодчина! Хвалю. Хотя... нужно ли тебе это?

– Нужно. Мне это даже очень нужно. – В Ленином голосе прослышалась твердость, хотя внутренне она находилась в состоянии близком к панике: вот сейчас разговор про второе образование исчерпает себя, и что? Боря попрощается, положит трубку...

– И что же мы теперь собираемся штудировать?

– Психологию.

– Это еще зачем?!

– Да просто для себя – интересно. Хочу разобраться в психологии творческого процесса.

– Эва куда тебя занесло! – заметил не без уважения Боря. – Ну ладно, валяй... А я тебе чего звоню-то, хочу предложить кое-что. Может, клюнешь?

– Предлагай, может, клюну. – Обмен короткими, сухими фразами напоминал Лене партию в пинг-понг. В ответах было важно все: индифферентная тональность, быстрота реакции. Растеряйся она хоть на секунду, Боря легко просечет ее истинное душевное состояние.

– Надо встретиться – поговорить.

– Зачем? – привычно уже парировала Лена.

– Мне понравились твои кошки. Такие вещи и в салоне не в лом выставить.

– Выставить?

– На продажу.

– Ну... – Она все-таки сбилась с тона. – Ну, выставляй, если тебе они правда понравились.

– Это не так просто, дорогуша. Приезжай завтра в салон к семи часам, озвучим детали.

– Приезжать? – Лена замялась – их разговор подошел к роковой развязке.

– Пиши адрес. – В Борином голосе послышалась откровенная насмешка, но отказаться Лена не смогла.

Борин салон – официальное название Muratoffs Аrt Galery – находился вблизи станции метро «Кузнецкий Мост», на старинной, типично московской улице, соединяющей Лубянскую площадь с Рождественским бульваром. Дома стояли здесь вплотную друг к другу. С одной стороны галерея соседствовала с помпезным банком, выстроенным в прекрасных традициях начала двадцатого века, с другой – примыкала к некоему Государственному комитету (Лена прочитала и сразу позабыла его название).

Она немного задержалась у стеклянной тонированной двери в галерею, делая вид, что всматривается в выставленные на витрине диковинные вещицы.

Смешно... В последний момент выясняется, что к встрече с Борей она совсем не готова, а между тем в последние полгода только и делала, что мечтала о ней. Сейчас, переступив порог, она лицом к лицу столкнется с Муратовым – он мгновенно прочтет на ее лице радость, робость, надежду и укор. Лена задумалась, представив себе эту сцену, машинально потянула дверь на себя и оказалась в выставочном зале.

В самом его центре, под стеклянным куполом потолка, воткнулся в пол фюзеляж немецкого самолета времен начала Второй мировой войны. Фюзеляж торчал под наклоном, на его боку были хорошо заметны остатки черной свастики в белом круге. От фюзеляжа в плитах пола расходились трещины, тоже напоминающие свастику.

Лена подумала, что ошиблась, повернулась к дверям, но ее неожиданно окликнул вкрадчивый женский голос:

– Добрый день, что заинтересовало вас?

– Это галерея Бориса Муратова?

Только теперь, оглянувшись на голос, Лена заметила на серых, обтянутых рогожкой стенах многочисленные картины. Она успела отметить странное соседство чисто декоративных и мудреных, концептуальных полотен. А вот традиционный реализм в Бориной галерее, по всему заметно, не жаловали.

– Совершенно верно! Галерея Бориса Муратова. Так что же все-таки заинтересовало вас? – Из глубины зала к Лене приближалась высокая, гибкая женщина с распущенными по плечам русыми волосами – должно быть, менеджер или администратор зала. Одета она была в длинную широкую юбку и шаль – настоящую униформу сотрудниц художественных салонов. – Да, я вижу, вас заинтересовал самолет! – продолжала администратор, радостно посверкивая крупными сиреневатыми камнями в серьгах и браслетах. – Но, кроме самолета, я могу предложить вам...

– Я приехала к Борису Владимировичу, – перебила Лена. – Он назначил мне встречу на сегодня, на семь часов.

– Так вы Елена?

– Да, Елена Векшина. Дизайнер игрушек.

– Ах! – оживилась менеджер снова. – Да что же вы сразу не сказали-то? Борис Владимирович, к сожалению, отъехал ненадолго. Извините, что заставляем вас ждать... Он вернется в течение получаса.

– Хорошо, я подожду, – согласилась Лена.

– Может быть, кофе?

– С удовольствием.

– Пожалуйста, присядьте. – Администратор указала на рыжее кожаное кресло возле ее рабочего стола. – Я сейчас... А если кто-то зайдет, вы... да я быстро! – С этими словами она устремилась в проем между рогожными стенами.

Почти сразу после ее ухода в салон забрели две посетительницы-блондинки. Лена сидела тихо, ничем не выдавая своего присутствия, поэтому блондинки, уверенные, что они одни в выставочном зале, говорили громко и непринужденно.

– Смотри, Ань! Это точно то, что нам нужно! – хриплым голосом воскликнула одна из них.

– Ну ты даешь, Вер... – жеманно протянула ее приятельница. – Это же Муратов! Тут написано, посмотри. Могу себе представить, сколько она стоит.

– Ну и сколько?! – возмутилась хриплая.

– Если к нашей сумме приписать пару нулей, тогда думаю, нам хватило бы.

– Да кто этот Муратов такой? Тоже мне важная птица! Хозяин галереи?

– И не только. Я недавно по радио слышала: две его вещи купил какой-то музей в Чикаго. Представляешь уровень?

– Жаль, – удручилась хриплая. – А чего вот так, кинем завтра клич на работе: на подарок Валентине Васильевне, не хватает каких-нибудь...

– Шутишь? Они же нас на месте растерзают! Эти-то гроши выцарапали еле-еле...

Интересно, где они работают, прикинула Лена, в Комитете или в банке? Наверное, в Комитете. Банковские не стали бы так насчет денег жаться. Хотя, конечно, куда им до музея в Чикаго...

Вернулась администратор – поставила перед Леной кофе.

– Борис Владимирович звонил только что из машины. Он скоро вернется. Еще раз извините, что заставили вас ждать.

Борис Владимирович... Лена медленно и с трудом осознавала, что это все – о Боре. Она находится в принадлежащем ему салоне, беседует с его секретаршей, за его картины иностранные музеи выкладывают ломовые суммы. А она по старой памяти представляет его невзрачным, небрежно одетым юношей и до сих пор таит на него обиду... А между тем новый Боря, Борис Владимирович – это совершенно неизвестный ей человек. Также и Елена – личность для него незнакомая.

...Даже внешне за три года их разлуки она разительно изменилась. Хаотичной гриве золотистых волос предпочла сдержанную, аккуратную стрижку. Колор тоже сдержанный – лесной орех. И такой же сдержанный макияж: тонкие контуры глаз, пепельные тени, бледную перламутровую помаду.

Да, ей пришлось измениться. Она много работала, существуя исключительно на свою зарплату. А потом у нее появился друг – человек взрослый и богатый. Он распахнул перед Еленой двери роскошных магазинов и ресторанов, фешенебельных отелей, дорогих клубов. Благодаря ему она нашла свой неповторимый стиль в одежде и свой неповторимый аромат, узнала, чем фламандская кухня отличается от австрийской и голландской, побывала в Египте и в старинных замках на берегу французской реки Луары. Но главное, именно с ним она отчетливо поняла, чем истинная любовь отличается от заменителя-суррогата.

Вот тогда-то ей и стало казаться, что Боря и есть тот самый человек, которого она когда-то любила по-настоящему.

И в это время дверь салона распахнулась.

Глава 18

– Ну как, Борис Владимирович? Как съездили? Успешно? – Стройная администраторша встала из-за стола и натренированно-грациозно зашагала навстречу Боре.

Лена смотрела на него во все глаза. Чуть небрежный, обветренный под не здешним солнцем, в нежно-кремовом чесучовом костюме, ловко сидящем на нем, в бело-голубой сорочке, расстегнутой на груди, Муратов выглядел только что вернувшимся с дорогого курорта. Но при этом он остался прежним Борей – быстрым и сосредоточенным. Так он всегда заходил в студийный класс, все три года их совместной учебы.

– Нормально съездил. Уже почти восемь, можешь идти домой.

– Нормально?! Я так и знала! Я даже документы подготавливать уже начала! Правильно сделала?

– Почти правильно, Маша, почти. Документы надо будет еще дорабатывать.

– Какой раздел? – с азартом продолжала девушка. – Условия договора?

– Давай мы это обсудим завтра. – Боря улыбнулся ей устало, как вернувшийся с работы отец улыбается маленькому сыну.

– Я поняла, Борис Владимирович. До свидания, до завтра.

Раздосадованная администраторша скрылась за кулисами из рогожки, а Боря занял ее место за письменным столом.

Ему это шло – сидеть за тяжелым двухтумбовым письменным столом. Сразу было видно – хозяин. На Лену, сидящую слева в кресле, он смотрел чуть-чуть свысока. Как на просительницу, что ли?

Лена вскинула голову, испытующе, но с улыбкой заглянула ему в глаза. И едва заглянула, как почувствовала: все ее обиды остались в прошлом. То есть обиды-то, может, и не в прошлом, но вся беда в том, что их теперь некому оказалось предъявлять. Новый Боря – деловой человек, по достоинству оценивший в ней мастера-дизайнера. Но и только.

– Ну, как твои дела? – спросил Боря – молчание уже начинало делаться напряженным.

– А как твои?

– Как мои, ты, наверно, уже заметила. А вот как ты дошла до жизни такой?

– До какой?

– Как ты докатилась до игрушек?

– Я ни до чего не докатилась!

Лена испугалась, что сейчас сорвется. Достаточно было пяти минут, чтобы убедиться: Боря – он и есть Боря. Прежний. И даже от привычки читать ей эпатажные нотации он избавляться не спешит. Раньше она прощала ему все это, потому что он был ее любимым, ее молодым человеком. А теперь все – баста.

– Я никуда не катилась, – повторила Лена спокойнее, – я работаю по специальности – делаю, что умею. А ты делаешь то, что умеешь делать ты.

– И что же я делаю, по-твоему? – с насмешкой спросил Боря.

– Ты? – Она растерялась. – Да вот это все. – Лена беспомощно обвела рукой салон. – Ты пишешь и потом еще... руководишь салоном...

– Ошибаешься. Сто лет ничего уже не писал.

– Вот как?.. Отчего же?

– Долго рассказывать.

– Как хочешь. Мы собирались поговорить об игрушках. Но не в смысле – как я дошла до жизни такой. Тебя как будто заинтересовали мои звери...

– Да нет, знаешь ли. Твои кошки вряд ли могут кого-то заинтересовать.

– Ты издеваешься?! Да сколько можно-то? – Лена поднялась и направилась к выходу.

– А ты все та же! – в спину отчитывал ее Боря. – Обидчивость и наивность, как у пятилетней девчонки! Где твои бантики?

Лена не оборачивалась.

– Ну, подожди! Твои кошки совсем неплохие. И даже больше того. Но при всем том они всего-навсего детские игрушки.

– Да я и не претендую на большее!

Хорошо было бы не отвечать – молча выйти из проклятого салона, но она не сдержалась. Неправда! Он изменился – стал еще несноснее, еще жестче. Еще капризнее, еще высокомернее, еще заносчивее!

– Игрушки, – усмехнулся Боря, – не есть произведения искусства.

– Ну и пусть!

Чтобы не встретиться взглядом с Борей, Лена уставилась на висящую прямо перед ней небольшую квадратную картину. От волнения она не могла разобрать, в чем тут смысл, но скоро вообще засомневалась, что этот смысл существует.

– А в арт-галерее следует выставлять что? – продолжал между тем он, но Лена промолчала, сосредоточенно глядя на черный фон картины, по которому сверху вниз тянулись обыкновенные пеньковые веревки разной длины. К концам веревок были привязаны широкие стальные кольца, холодно поблескивающие в лучах софита. В правом верхнем углу шедевра желтело внушительных размеров пятно.

– Произведения искусства тут следует выставлять! Ясно? Теперь поняла?

– Поняла! Произведения искусства, по-твоему, это нечто такое, на что посмотришь пять минут и потом непременно захочется удавиться! А если не захочется, это не искусство. Так – поделка! Безделушка! Дрянь!

– Ну-ка, ну-ка. – Боря неожиданно улыбнулся. – Повтори! Что ты говоришь?

– Такое искусство – да кому оно только нужно?! Пока тебя не было, сюда приходили две несчастные лохушки, увидели вот этот твой артефакт, – Лена смачно ткнула пальцем в картину, – забалдели. Это то, что нам надо, говорили. А по мне, так это нужно повесить при входе в клуб самоубийц.

– Ну, скажу тебе я!.. Ты не так уж и не права. Действительно мрачная штуковина.

– И это, по-твоему, искусство?

– Не по-моему! Не по-моему!

– С каких это пор ты стал плясать под чужую дудку?

– С тех пор как стал владельцем салона.

– Стал – и что же?

– Да чего ты вскочила? Садись... Ну вот, и давай говорить спокойно. Если в моем салоне выставлено что-то, значит, я на двести процентов уверен, что это уйдет. За этот, как ты выражаешься, артефакт для клуба самоубийц сегодня утром уже внесли задаток. Вполне нормальные современные люди, а судя по материальным возможностям, даже преуспевающие.

– И ты рассчитываешь, что я вместо обыкновенной кошки приволоку в твой салон какого-нибудь монстра?! Кошку-сороконожку с человеческими пальцами на лапах?

– Отлично придумано! Оторвут с руками! А если она еще будет материться на всех языках...

– А тебе не стыдно выставлять у себя такое? В галерее твоего имени?

Лена откинулась на подлокотник и принялась разглядывать Борю. В сущности, он мало изменился. Только повзрослел. В отличие от женщин мужчинам идет возраст – они делаются значительнее. Им даже морщинки на пользу... У Бори первые морщинки уже собираются легкой сеточкой возле глаз, но глаза от этого становятся выразительнее. В его глазах обаяние и... спокойное, без холодности, чуть ироничное понимание жизни.

– Чего ты спрашиваешь? Абсолютно децельный вопрос!.. Мы можем вписаться в ситуацию или не вписаться в нее. Если хочешь вписаться, надо сделать все зависящее...

– А ты хочешь вписаться? – Елена тихонько усмехнулась.

– Хочу.

– А раньше не хотел.

– Это было раньше. В розовом детстве.

– Так бы и говорил сразу: хочу вписаться! И нечего было орать на меня.

– Сама могла бы въехать! Если бы я не вписался, у меня не было бы никакого салона. И сидели бы мы с тобой в парке на лавочке, как в годы золотые...

– Но это совсем не так плохо.

– А что до орать... Мало я в свое время орал на тебя!

– Как это мало?

– Если бы я не орал, не заставлял выискивать цвет и вырисовывать перспективы, ты не стала бы мастером. Художником.

– Да я и не стала им! Ты всегда говорил: художник и дизайнер – две большие разницы!

– Я приучил тебя к постоянному поиску. – Он прав, кольнуло в сердце у Лены, но Боря не дал ей опомниться, продолжая: – А по поводу нашей сегодняшней разборки я тебе скажу: инвективу нельзя отождествлять с банальным обвинением...

– Что?

– Инвектива не тождественна обвинению.

– Инвектива?

– Это призыв к действию, а не базарная ругань!

– И к какому же действию, интересно, ты призываешь меня?

– Главное в нашем деле не останавливаться. Ты должна нащупать свой путь...

– Борька! – разволновалась вдруг Лена. – Ты сам себе противоречишь. Ну какой у меня путь? Рисовать матерящихся монстров?!

Боря молча вылез из-за стола и сел на подлокотник кожаного кресла рядом с Еленой.

– Пока делай монстров.

– Ты опять издеваешься?

– А потом я что-нибудь придумаю для тебя... – Он взял в ладони ее лицо, долго разглядывал, потом погладил щеку. – Ты знаешь, у меня такое чувство, что я должен сделать для тебя что-то очень важное. Всю жизнь у меня это чувство. С первого курса, с нашей первой встречи...

Вот насчет первой встречи – чистая правда. При первой встрече Лена действительно поразила его. И он, пораженный, так старался ради нее. Каждую неделю дарил цветы, таскал подрамники, писал натюрморты для зачетов, кормил апельсинами и пирожными. И Лена, простодушная первокурсница, была абсолютно счастлива этим. И верила: и сейчас, и в будущем Боря сделает все, чего она только ни пожелает. Но вот на третьем курсе, выиграв довольно известный студенческий конкурс и получив право продолжать художественное образование во Флоренции, Боря уехал из Москвы. Тогда-то Елена и усомнилась. В его готовности, в его чувствах и в себе – в своей для него единственности и уникальности. Попробуй теперь от этих сомнений откреститься!

...Они сидели в полутемном выставочном зале, а за стеклянной стеной, совсем рядом, бурлила вечерней жизнью старинная московская улица. В людском потоке плыли автомобили, их полированные крыши отливали огнями вывесок и реклам.

Отблески уличного света освещали зал призрачно, таинственно. Дальние стены галереи исчезли, слились с темной глубиной, а подсвеченные картины теперь казались висящими в пустоте.

Боря все держал Ленино лицо, всматриваясь в него, и наверное, оно сейчас тоже казалось загадочным, потусторонним. И Лена, подыгрывая этому впечатлению, понизила голос и сказала нараспев:

– Хорошо тут у тебя. Таинственно. То, что нужно...

Так говорят актеры детских театров, когда на сцене гаснет свет.

– А я здесь и живу... – Боря принял ее тон и ответил под стать.

– Прямо в зале? – уточнила Лена тем же тоном.

– За сценой.

Лена понимающе улыбнулась:

– Из экономии?

– Это вышло само собой. Я вообще не собирался в Москву – хотел остаться во Франции. Все вроде бы уже и срасталось...

– А как же твоя миссия? Ты же должен сделать для меня что-то судьбоносное, очень важное.

– Это можно было сделать и из Франции... Во Франции возможностей даже больше, – подумав, прибавил он.

– Но ты все-таки вернулся...

– Просто в один прекрасный момент я понял, что на родине смогу сделать больше.

– Значит, ты вернулся из-за меня? – спросила Лена лукаво.

– Конечно! Я думал о тебе.

– Но ты даже не позвонил мне, когда вернулся.

– Забыла? Я же звонил – ты просто не стала со мной разговаривать.

– Звонил!.. – передразнила Лена. – Один раз...

– Тогда я только вселялся в этот дом, было столько дел всяких неотложных.

– Признайся: тебе просто было не до меня.

– А я то же самое о тебе подумал. Ты так... решительно поговорила со мной, да и с нашей последней встречи времени минуло многовато. И я подумал: мало ли что...

– Но ведь ты... больше не думаешь так? – мягко спросила Елена.

– Нет! Как только увидел тебя сегодня сидящей в этом кресле...

– Именно в этом кресле?

– У тебя был такой вид: совсем домашний. Как будто все эти годы ты прождала меня здесь.

– Правда? – Больше всего на свете Лене хотелось, чтобы он всегда думал так.

– Конечно правда.

– Я ждала, – призналась Лена. – Но... не в кресле. Я учились и работала. На четвертом курсе устроилась дизайнером штор.

– Что это взбрело тебе в голову?

– Я же на вечернее перевелась... И вообще долго рассказывать.

– Ты же не спешишь...

Чем дольше они сидели вот так в одном кресле, прижавшись друг к другу, тем сильнее Лена убеждалась: да, она не спешит. У них с Борей впереди уйма времени – она успеет рассказать все: про Катю, про «Гранадос», про Астерия и Леонарду – про свои беды, начавшиеся так давно и до сих пор не желающие заканчиваться. И он непременно расскажет ей обо всем...

Только бы он как-нибудь не догадался про Сергея, думала Лена уже ночью, лежа без сна в странной Бориной комнате – маленькой, белой, напоминающей одноместную больничную палату экономкласса.

Боря – консерватор. Несмотря на то что в искусстве он способен на самые отчаянные и невероятные поступки, в частной жизни это всего лишь обычный мужчина. Он наивно хочет, чтобы его любили, любили и ждали. Правда, не просто хочет – в отличие от многих особей этой породы, умеет быть нежным и благодарным...

Но все-таки он неисправим! Даже после любви – после взрыва, потрясшего Лену глубоко, до самого основания, он опять заговорил о картинах.

...Ежегодная французская выставка... Со своими скромными полотнами Боря чудом добился права на участие в ней. У него не было и тени надежды на то, что его заметят...

Если бы Лена слушала Борю внимательнее, она, пожалуй, поспорила бы с ним:

– Это у тебя-то не было надежды?! Не гони! Да ты всегда убежден, что все твои вещи гениальны!

Но сейчас она лишь сильнее вдавила голову в его плечо и пощекотала губами шею. Ей хотелось новых взрывов и новых ласк, новых гонок по краю пропасти, новых полетов. А он все свое: выставка, полотна. Хорошо, что недоговаривал... Все-таки они три года не были вместе. Три года без гонок по краю пропасти, без полетов и взрывов, разрывающих душу. Лена, честное слово, не понимала, в какой части ее тела случается этот взрыв. Кажется, она вся рассыпалась на части, на мельчайшие кусочки. Кто будет ее собирать потом?!

Уж точно не Боря, во всяком случае! Ищите Борю на французской выставке, он по сотому разу переживает минуты своего торжества. На этот раз хочет пережить их вместе с Леной.

– ...Успех иногда достается отчаявшимся – со мной получилось именно так.

Купили обе его картины. Купил кто-то из наших и увез в Россию. А через некоторое время стали приходить письма на его электронный адрес. Письма-заказы... Боря и на этот раз недоговорил – начал засыпать.

Ерунда все это, ни о чем он не догадается, думала Лена, разглядывая в темноте Борино лицо. Да и не было никакого Сергея... Была тоска по Борьке, темная, беспросветная тоска.

– А как сегодня? – спросил он Лену утром. – Ты приедешь?

– Постараюсь.

– Хочешь, я заеду за тобой в офис? Вы во сколько заканчиваете?

– Официально в семь. Но у меня есть еще одно дело после работы.

– Какое дело? – Он явно был недоволен.

Он! Ее собственный он! Самый обыкновенный мужчина в мире. Ревнивый... Пропадал где-то целых три года, а теперь даже ее текущие дела вызывают у него подозрение. Политика двойных стандартов – в высшей степени по-мужски.

– Мне нужно съездить в одно агентство. Я им денег отвалила целую кучу! А теперь выходит – их хата с краю.

– Забей! Мы сегодня же разберемся с ними! – авторитетно, как и подобает настоящему мужчине, заявил Боря. – Я пойду к ним вместе с тобой.

– Понимаешь, дело не в них одних. Они в общем-то делают, что обещали, стараются...

– А в чем же тогда дело?

Мирное утреннее кофепитие прервалось дверным звонком. Обыкновенным, домашним.

– Зачем Маша приходит на работу в такую рань? – Лена презрительно пожала плечами. С чисто женским тщеславием она спешила унизить неудачливую соперницу. – Ведь сейчас нет еще и девяти!

– Маша приходит к одиннадцати. Это ребята в мастерскую.

– У тебя и мастерская тут?

– Да видишь ли, я давно уже ничего не делаю сам, своими руками. Муратов – бренд, под которым трудится целая команда.

– А ты? – удивленно спросила Лена. – Ты больше не занимаешься живописью?! Неужели такое возможно? Как так?

– Когда я вернулся в Россию, в первое время заказов было столько... короче, я не справлялся с ними. Я мог бы отказаться, конечно. Но не мог. Надо было быть совсем коматозником, чтоб отказаться.

– И ты нанял людей?

– Не нанял – команда подобралась.

– А теперь ты, значит, коммерсант – и все?

– Бог с тобой! Конечно нет. В основе всех вещей, идущих под брендом «Муратов», мои идеи.

– Только идеи?

– Это немало.

– А зачем ты открыл салон?

– Чего тут непонятного? – явно рассердился Боря. По его логике, женщина как собака, должна читать по глазам желания и мысли своего хозяина-мужчины. – Вначале мне надо было просто вложить деньги. Аренда с правом выкупа на центральной московской улице! Триста метров, первая линия домов! Да на одной переуступке прав аренды знаешь, сколько денег можно заработать?! А ты говоришь, салон!.. А где, по-твоему, мы это все продавали бы? В Измайлово, на вернисаже? По объявлениям?!

– Нет, что ты, что ты. – Лена улыбнулась извиняющейся улыбкой. Ведь всем известно: ничто так не тешит мужское самолюбие, как женская глупость. – Просто я вообще не понимаю многого.

– Это не самое страшное, – примирительно пробормотал Боря. – Так в семь я заеду за тобой?

Глава 19

Александр Васильевич шел замусоренным, пустынным городом. Он двигался уверенно, без труда ориентируясь в незнакомых улицах. Кажется, в этом городе Александр Васильевич остался один. Жители покинули его.

В сером воздухе ненужно пестрели рекламные щиты. Дома негостеприимно распахнули настежь двери, их окна глазели безразлично и пусто.

Александр Васильевич обожал предметы интерьера – шкафы и стулья, сваленные прямо посреди улицы. Но нет, оказалось, он в городе не один. На другом берегу реки, в арке подворотни, появился и исчез человек. А когда Александр Васильевич пересек мост и углубился в проулок, кто-то шарахнулся от него во дворы.

Александр Васильевич вошел в дом и начал подниматься по ступенькам. Тут было еще мусорнее, сильнее чувствовались покинутость и развал. Из незакрытых пыльных окон тянуло холодным сквозняком.

Александр Васильевич поднимался все выше, из окон лестничной площадки теперь открывался далекий вид на обветшавший, унылый город.

Наконец, он у цели – дверь квартиры, обитая черным дерматином, была приоткрыта. Александр Васильевич зашел вовнутрь. Там не было никого, но слышался шум голосов.

Затем он неожиданно оказался в полутемной комнате без окон. В глубине за столом сидела черная, коротко стриженная женщина в очках. Александр Васильевич догадался – это Леонарда, исчезнувшая в Латинской Америке. Она его не заметила.

Александр Васильевич начал ее умолять, орать, но крик его почему-то не вырывался наружу – он не слышал себя.

Александр Васильевич хотел выпросить, вымолить, чтобы его отпустили, однако Леонарда по-прежнему его не видела. Тогда, беззвучно рыдая, он отчаянно напрягся и проснулся.

Стояла ночь. Ему еще не верилось, что это лишь сон. Александр Васильевич неподвижно лежал и слушал дробный стук своего сердца. Напоминанием об отчаянной борьбе с немотой было мокрое от пота тело.

Рядом спала Лиза. Постепенно Александр Васильевич пришел в себя, но тягостность не прошла.

Он застыл не шевелясь, с открытыми глазами, опасаясь нечаянно, не дай бог, разбудить Лизу.

В сознании всплыл образ Тани, и тогда Александр Васильевич сразу все вспомнил. Он подсел на Таню и не может от нее освободиться. Во сне она явилась ему Леонардой. Это правдивый сон. Подсознательно он уже давно ощущал: из Тани точно прорастает Леонарда. А сон явил ее окончательно.

У Александра Васильевича вдруг появилось мерзкое, гадливое чувство к этой Тане-Леонарде и к себе. Игра давно закончена, а он все продолжал играть.

А с ним уже не играли. Играли в него.

Вымотанный и обессиленный, ночами он давал себе клятвы, зарекался, но на следующий день опять ехал к ней, к Тане-Леонарде. Теперь в основном к Леонарде.

Александр Васильевич невольно стал вспоминать мерзкие эпизоды, связанные с ней.

...Счастливая встреча любящих супругов. Они не нарадуются, не наглядятся друг на друга, не намилуются. Сцена происходит в спальне на третьем этаже. Но Александр Васильевич смотрит на часы. Ему уже пора, нужно возвращаться домой, в Бутово.

Бедная супруга умоляет пока не ехать, рыдает, ползает в ногах, целует его ботинки. Но Александр Васильевич неумолим, он не может остаться. И времени уже нет. Сегодня заигрались дольше обычного. Он отрывает от себя безутешную супругу, бежит по лестнице вниз, направляется к машине.

Она выбегает на балкон их спальни и последний раз отчаянно молит его остаться хотя бы на час. Александр Васильевич садится в машину. И тогда супруга в безумном горе бросается с балкона третьего этажа... Страшный глухой удар. На газоне валяется Таня, у нее неестественно, как у сломанной куклы, раскинуты руки и подвернута нога. На губах запеклась кровь.

Таня покончила с собой. И он, он виноват в этом. Александр Васильевич не ожидал, что она на это пойдет. Нужно было ласково поговорить с ней. А он!.. В его душе муть и отчаяние. Его горе безутешно. Уже вызвали милицию и врачей. Они сейчас приедут.

Обмытый труп, наряженный в белое платье, лежит на столе. Вокруг цветы. Тихо горят свечи. Какая же это игра?

Александр Васильевич присаживается рядом и, не в силах справиться с собой, утыкается лицом в ладони, трясется беззвучным рыданием. Но слезами горю не поможешь. Нужно было ее успокоить, а потом уж ехать. Ну куда он так спешил?! Зачем оттолкнул ее в спальне?! Он – причина смерти!..

Повсюду в доме чувствуется присутствие смерти. Напряженное ожидание милиции. Сейчас начнется дознание, объяснения... Как тяжело и беспросветно.

С ее неожиданным и страшным уходом мир обесцветился, опустел, чувствует он.

Ворота гулко открываются. Кажется, уже приехали. Сейчас Таню увезут навсегда. Навсегда... Александр Васильевич поднимается и склоняется над ней, чтобы напоследок получше ее запомнить. Слышится запах цветов. И этот запах тоже траурный.

Сознание, что она и мертвая прекрасна, лишь углубляет скорбь. Зачем он с ней так?!. В доме раздаются шаги, шум, резкие казенные голоса.

Александр Васильевич целует ее губы. И вдруг они дрогнули!.. Глаза открылись!.. Таня ожила!

Радость мгновенно наполняет Александра Васильевича. И мистерия переходит в фазу буйного веселья.

И далее в его сознании проносятся отвратительные сцены безудержного торжества...

Александр Васильевич пытается не думать о них, переключиться, но тут же видит другие картины, страшнее первых... Захлебываясь матерщиной, он исступленно лупцует ее чем попало. Она молит его о пощаде, жалко тянет к нему руки. А он лупит ее по рукам.

Несчастному сознанию некуда деться. Оно в паническом страхе бежит от одной картины, но сразу же натыкается на другую, еще более мрачную и жестокую. После них Александр Васильевич превращался в выжатый лимон, без мыслей и чувств. Господи, как все это ужасно и... непоправимо!..

Ближе к рассвету в спальне делалось свежо. Хорошо бы встать – прикрыть дверь в лоджию, но Лиза побоялась разбудить мужа. В последнее время он очень много работает. Этим летом у них там просто столпотворение заказчиков.

Господи! Ну какое столпотворение? Лиза широко открыла глаза – спальню заливал серый предрассветный сумрак. Всем известно, что самые страшные мысли приходят в голову перед рассветом.

Саша главный художник фирмы. Уже давно, года два или три, он не ездит по рядовым заказам. Изредка коллеги обращаются к нему за помощью – он выезжает на место, делает эскиз. А в основном находится в офисе, и его рабочий день ограничен восьмью часами. Про занятость она придумала сама. Он никогда не говорил ей ничего такого – молча возвращался домой поздним вечером, иногда, случалось, и ночью.

Он вообще с ней не разговаривает теперь. Ни в спальне, ни в кухне. Не разговаривает, не замечает, не ест того, что готовит она. Возвращается поздно и всегда сытый. А по утрам пьет в одиночестве кофе.

Лиза, не поворачивая головы, скосила глаза и увидела мужа. Лицо у него было напряженное, будто бы обиженное, раздосадованное. Можно сказать, что ему плохо. Плохо даже во сне. Ах, да не во сне тут дело! Дело в том, что ему плохо с ней, с Лизой. Ее муж встретил и полюбил другую женщину и с ней проводит теперь все вечера! А Лиза ему мешает.

...Надо найти в себе силы и поговорить начистоту! Дать ему, наконец, свободу.

Но стоило Лизе представить их последний разговор, как она мгновенно почувствовала: он не состоится. Даже разговор. А тем более она не представляет для себя другой жизни – жизни без Саши. Она не сумеет отпустить его на свободу!

Как это объяснить? Эгоизмом? Любовью? Боязнью одиночества? А может, просто Лиза из числа женщин, которые не могут существовать без семьи?

Но семью на худой конец можно попробовать создать с Брэдом Питтом. Лиза опять забыла, как его зовут по-настоящему. Ах да, Олег! Невзрачное имя... Хотя в имени Саша тоже ничего особенного. И вообще имя ни при чем...

До чего странно, причудливо складывается ее судьба! Как в мировом историческом процессе: серьезные события обречены на неизбежное фарсовое повторение. После первого развода – брак с Сашей, брак по взаимной сумасшедшей любви. А если она теперь разведется с ним и выйдет замуж за Олега Руднева, что же это получится, как не фарс? Ведь даже об их единственном свидании Лиза не может вспомнить без краски стыда.

Дурочка! Да разве это способ – клин клином? Нет, это в сказках или в плохом кино героини влюбляются в первых встречных и оказываются в выигрыше. А в жизни за такие поступки остается только краснеть.

Их единственное свидание – это же километры сплошных неловкостей! Чего стоит одна закомплексованность Руднева, в самые неподходящие моменты оборачивающаяся чрезмерной откровенностью! Про мадам из Белгорода ему уж точно не следовало ей говорить... Боясь обидеть Руднева, выдав свое недоумение, Лиза в конце концов нашла «отличный» выход – напилась в том погребке.

Пьяному море по колено! Под бренди с дурацким названием кальвадос (смесь кваса и кальсон!) Руднев начал восприниматься ею по-другому. И его объяснения в любви стало слушать приятно. И кокетничать с ним. И целоваться на фоне идиллического пейзажа. Сначала с опаской. Как это – целоваться с посторонним мужчиной? Потом с нарастающей страстью, с безоглядной жадностью. Будь что будет! Еще! Еще! И если бы из ресторана он пригласил ее к себе, она не отказалась бы. С восторгом поехала бы, повалилась в его объятия и до утра слушала его признания...

Утром наступило похмелье. Тошнило, болела голова, мучил, обжигал, душил стыд. За себя и за этого закомплексованного. Перед глазами все время неотвязно вставала одна и та же картина. Полутемный салон автомобиля. Лиза, глупо смеясь, кладет голову на колени Руднева. Он порывисто наклоняется над ней... его ласки уже нельзя назвать платоническими, она стонет в его объятиях, обнимает за шею, притягивает к себе...

– Это как наркотик! – не сдержавшись, объяснила Лиза Садовниковой. – Его похвалы оказались хуже кальвадоса. Более сильнодействующими.

– Это нормальная человеческая и женская потребность! Тебе просто не хватает обожания. А этот Брэд Питт, судя по всему, не так уж и глуп. Сумел же взять правильную ноту! Он тебя согреет... Ты от своей депрессии отойдешь!

– Но если у нас с ним так пойдет дальше, – Лиза почти защищалась от Садовниковой, – если так дальше пойдет... то я изменю мужу с этим дурачком... А я совсем этого не хочу!

– А ты попробуй с Олегом... – вела свою линию Садовникова. – Хороший секс еще лучше хороших слов! Не останавливайся на полдороге.

Именно Светкин цинизм окончательно отвратил Лизу от Руднева. Нежные слова Олега и даже хороший секс с ним – не те лекарства, которые спасут ее от депрессии. Не надо себя обманывать, не надо морочить голову доброму и наивному, слегка заплутавшему по жизни человеку.

В тот же день Лиза объяснилась с Рудневым. Не приходите! Не звоните! Не приглашайте! Ничего этого не надо! Вы должны устраивать свою жизнь, а у меня семья, взрослая дочь и скоро уже появятся внуки!

Самое странное, что Руднев почти не спорил с ней, но и не отставал. Караулил ее у ворот клиники, звонил, посылал букеты через охрану. Несколько раз она выставляла его из кабинета, в последний раз пригрозив серьезным скандалом.

– Вы не здоровы! – Не сдержавшись, Лиза хлопнула дверью кабинета.

Уходя с работы, она предупредила администратора и охранника: Олега Руднева в фитнесцентр не пропускать, помочь ему здесь бессильны, он только от работы зря отрывает людей. Но вечером Руднев позвонил ей домой по городскому телефону – что само по себе было верхом наглости – и заявил, что все равно изыщет способ видеться с ней.

– Это ваше право, – устало ответила Лиза. – Но вы же понимаете, что я этого не хочу!

– Хотите, – упорствовал Руднев. – Вам только предрассудки мешают.

А если взять и выйти за него замуж? – думала теперь Лиза. Ну да, это как раз и будет тот самый фарс. Чудак с внешностью американского киноактера на семь лет моложе ее. Игра, фальшивая, глупая игра! Игра без всякого вдохновения. Зачем? Назло Аретову?

Ей вдруг захотелось рассказать Саше, как она устала. От депрессии, от его молчания, от хитроумных и назойливых ухаживаний Руднева. Пускай он и разлюбил ее, но неужели она не вправе рассчитывать на простое человеческое участие?! Лиза уже протянула руку к мужу, но быстро отдернула ее. Она ничего ему не скажет!

Затем тихонько встала и закрыла дверь на балкон.

Глава 20

Это была первая маленькая победа. Вечером Александр Васильевич не поехал в Перепелкино. Сразу после работы отправился домой.

По дороге, уже при въезде в Бутово, он остановился и выкинул в кювет свою игровую одежду.

В машине после этого словно очистился воздух. Александру Васильевичу стало легче.

Однако уже в гараже, когда оставалось только запереть машину, щелкнув брелком сигнализации, Александра Васильевича бешено потянуло к Тане – в последний раз!.. А по пути надо будет захватить свою одежду, пока она окончательно там не пропылилась...

– Нет... Не бывать врагу в столице... – неуверенно произнес Александр Васильевич и нашел в себе силы щелкнуть по брелку.

Машина прощально мигнула ему сразу всеми указателями поворотов, и он двинулся домой.

«Зачем мне все это нужно?! – убеждал себя Александр Васильевич. – У меня есть свой дом, законная, любящая жена. А главное – верная! И я иду к ней. Только с ней мне будет по-настоящему хорошо и спокойно». Последнюю фразу он произнес трижды – как заклинание.

Но Александр Васильевич продолжал чувствовать недостаток игровой остроты, ставшей уже привычной. И у него началась ломка. Как человек неглупый, он знал, что она начнется, но не предполагал, что так быстро. Настырно замелькала мысль: «А завтра я все же съезжу в Перепелкино». И Александр Васильевич с нею вроде согласился.

Дверь он открыл своим ключом. Переступил порог родной мирной хаты... И заорал!..

Но орал он не просто так. В собственном доме Александр Васильевич увидел дикую и неимоверно подлую картину...

Его здесь явно не ждали. Из Перепелкина он возвращался значительно позже. Но сцена, которую он застал, была до того неожиданной, ни на что не похожей и не лезла ни в какие ворота, что возможно, подумал он, этого на самом деле и нет. Александр Васильевич оборвал вопль, тихо прикрыл за собой дверь и прошел в гостиную.

На диване, развалившись, сидел незнакомый мужик. Его пиджак небрежно валялся на полу. Чуть поодаль от мужика, на том же самом диване, сидела бледная, но нарядная Лиза. На столе перед ними стояли закуски и бутылка мартини. Почему-то именно эта бутылка, которую Александр Васильевич лично купил несколько дней назад, нервировала больше всего.

На кухне гремела посудой Лена. Она готовила и подавала к столу.

– Добрый вечер. Не потревожил? – Александр Васильевич присел к столу напротив мужика.

– Вообще-то нет, – кивнул тот.

– Нет?! – взорвался праведным гневом Александр Васильевич, но тут же взял себя в руки.

Эту дикую картину усугублял дурацкий интерьер, выполненный самим же Александром Васильевичем в стиле первобытных жилищ. На низком диване, застланном шкурами, можно было только полулежать. И мужик полулежал. А в каком-то метре от него полулежала накрашенная Лиза.

Мужик, неудобно держа тарелку, ел в тишине. Хоть было совсем не холодно, горел очаг, и отблески жаркого пламени плясали на его лице.

Появилась Лена с подносом. Она молча выставила перед мужиком шипящее мясо по-турецки и тоже прилегла к столу.

– И что же здесь все-таки происходит? – не выдержал Александр Васильевич.

Он глядел на жующего мужика, и его благородное негодование ширилось, росло. Но в Александре Васильевиче еще бродили какие-то сомнения, что он, скорее всего, что-то недопонимает и этот мужик совсем не то, что Александр Васильевич о нем думает.

Вместо ответа мужик разлил всем мартини и, приятно улыбаясь и поглядывая на смущенную Лизу, провозгласил тост:

– За красоту, от которой нельзя отвести глаз!

– Как понять?! – опешил Александр Васильевич. – То есть?!

Все его сомнения быстро испарялись.

– Прелестно! – перебила его Лена. – Замечательный тост. Саш, что ж тут непонятного? Все пьют за твою жену.

Все выпили.

– А все-таки!.. Кто вы такой?! – В груди Александра Васильевича забушевал праведный супружеский гнев. – И какая цель вашего здесь появления?

– Олег Руднев. Лизин пациент. Пришел выразить восхищение красотой, которая вечна.

Александр Васильевич навалился на стол, пристально вглядываясь в мужика.

– Ты?!. Пациент?!. Брехня! – Его захлестнули волны благородной ярости. – Лизины пациентки все до единой – женщины!

– Не все! – парировала Лена. – Попадаются и мужчины.

– Попадаются?! Пока муж на работе?.. А ты?! – Он гневно в упор посмотрел на Лизу. – И рада, расфуфырилась!.. И ты?!. – Александр Васильевич бешено глянул на Лену. – Тоже рада стараться?!

Все молчали.

– И с чем же у тебя проблемы, что ты таскаешься к моей жене, косметичке? – Александр Васильевич оборотился к мужику.

– С лицом, – коротко ответил мужик.

– Сейчас у тебя их будет значительно больше. Понял?!

– Саша! – одновременно вскрикнули Лена с Лизой.

– Хорошо, – вздохнул мужик. – Хотите, я вам скажу все честно?

– Что честно?! – ужасно напрягся Александр Васильевич.

– Никакой я не пациент...

Нависла томительная пауза. Все ждали, что мужик скажет дальше.

– Просто я люблю Лизу, – продолжил он. – Люблю по-настоящему и навсегда.

– Господи... – взволнованно прошептала Лиза.

Александр Васильевич опешил. Он явно не ожидал такого оборота.

– А чему тут удивляться? – вмешалась Лена. – Разве твою жену нельзя полюбить? Сильно, по-настоящему? Можно и даже нужно!

– А Лиза? А я как же?.. – Александр Васильевич не мог прийти в себя. – Ведь мы с Лизой давно женаты и тоже любим друг друга. И что теперь? Меня куда? Побоку? Лиза, почему ты молчишь?! Я же твой муж... законный И я люблю тебя!

– Точно? – хмыкнула Лена.

Лизино молчание было для Александра Васильевича страшнее всего.

– Александр, – улыбнулся мужик, – мы всего лишь прокатились до Звенигорода и погуляли там по окрестностям, полюбовались видами и немного посидели в погребке.

– Ну, ясно-ясно все! – торопливо перебил Александр Васильевич, болезненно поморщившись. Ему было обидно и горько, как человеку, которого отвергли. – Значит, пока муж на работе – можно и по окрестностям. А я-то, дурак, думал, у нас с Лизой совсем другие отношения. Просто совсем не ожидал... – Он поднялся и побрел из гостиной.

Зайдя в их с Лизой спальню, Александр Васильевич остановился посредине и принялся соображать, что ему теперь делать? Куда деваться? Как быть? Снять какую-нибудь квартирку? И зажить там в полном одиночестве...

Ему сделалось бесконечно жаль себя.

– Так, – тоскливо пробормотал он, – значит, пока я буду ютиться по разным углам, этот будет тут расхаживать, жить, спать? Обнимать мою Лизу. И по утрам умываться?!

Александр Васильевич круто развернулся и опять вбежал в гостиную. Мужик в этот момент поднимал полную рюмку мартини, провозглашая очередной тост за красоту чужих жен.

– Лиза! – Александр Васильевич воззвал к жене. – А ты помнишь, как мы ездили с тобой в Лапландию? Какое было время?! Как нам было хорошо?

– Помню... – отозвалась Лиза с дивана.

– Все это в прошлом, – пояснила Лена. – Женщина не может, когда ее не любят.

– Да с чего вы это вдруг взяли?! Я всегда любил и люблю ее!

Сейчас Александр Васильевич готов был чем угодно поклясться, что он действительно, с неослабным огнем любил и любит свою жену. О, сколько бы он дал, чтобы это наваждение – мужик с рюмкой мартини – неожиданно испарилось, исчезло без следа.

Но мужик, полулежа на шкурах, продолжал тепло посматривать на Лизу. А она, разрумянившись не то от жара очага, не то под мужиковскими взглядами, сидела с опущенными глазами.

«Неужели же она совсем не чувствует, что сейчас у меня на душе?! – с ужасом подумал Александр Васильевич. – Совсем не понимает беды, нависшей над нашей семьей?»

Какими несуразными, ничтожными ему показались теперь перепелкинские игры на фоне разверзающейся трагедии.

– Саш, чем стоять тут столбом, – в интонациях Лены сквозила злая ирония, – ты лучше сядь и выпей с нами.

Подавленный Александр Васильевич присел. Мужик налил ему рюмку.

– За ту неодолимую силу, которая вас, Олег, привела в этот гостеприимный дом! – сказала Лена и с издевкой глянула на Александра Васильевича.

– Еще я хочу добавить, – радовался мужик, – что эта сила навсегда сделает Лизу счастливой. Я уверен в этом. За силу счастья!

Александр Васильевич механически выпил.

– И какой же будет ваш первый шаг, Олег, на этом счастливом пути? – Лена очаровательно улыбнулась. – С чего начнет действие ваша сила?

– С турне по восточным странам. Мы объедем их сразу несколько: Таиланд, Малайзию, Вьетнам и Филиппины.

– Прекрасно, – подтвердила Лена.

– Бросьте вы, – вздохнула Лиза. – Ну какое еще турне?!

– Я вот еще как думаю... А не уехать ли нам вообще отсюда?! В какое-нибудь цивилизованное и теплое место!

Александр Васильевич представил свой дом после Лизиного отъезда – неуютный, пустой, тоскливый. И на душе у него стало точно так же тоскливо и пусто.

– Интересна в этом отношении Испания, – заметила Лена.

– Ну, хватит уже!.. – Александр Васильевич грозно вскинулся. – Довольно!

– Саша!.. – жалобно пискнула Лиза. – Олег, уходите сейчас же! Слышите?! Скорее! Саша!..

– Нет, зачем же?! – Александр Васильевич поднялся. – Уйду я! Не буду мешать. Обнаглела вконец! Мужика в дом привела. Сидит, разрумянилась вся!

– Саша! – вдруг заплакала Лиза. – Олег! Уходи быстрее! Саша, он сам пришел. Я не знаю даже, откуда он мой адрес взял. Олег, ну, скажи ему! Я его не звала.

– «Скажи ему»?! – Александр Васильевич схватил ненавистную бутылку мартини и вдруг швырнул ее об пол.

– Он явился прямо перед твоим приходом, – лепетала Лиза. – У нас никогда ничего с ним не было. Олег!..

– Так будет! Развалились тут, турне обсуждают!

– Я не поеду ни в какое турне! Олег, что вы сидите?! Убирайтесь отсюда!

– Уберусь я! И как можно скорее! – Александр Васильевич бросился в свою комнату.

За ним убежала испуганная Ленка.

– TНat’s all! – тихо бросила она Олегу.

Не произнеся ни слова, Олег подхватил свой пиджачок и направился к дверям. И только Лиза продолжала неподвижно сидеть в опустевшей комнате на диване.

Фарс, кажется, окончился.

Итоги? О, предсказать их в высшей степени просто. Воспользовавшись неудобоваримой сценой с участием Руднева, муж – теперь уже без всяких зазрений совести и даже вообще без объяснений – уйдет от нее к другой. А Руднев? Бедняга испугался непритворной ярости Аретова. Он что же, считал, что муж будет аплодировать его глупым речам? Да какая разница, что он там считал...

Внезапно – по контрасту – Лизе вспомнилось иное. Предновогодний вечер... Она сидит перед зеркалом с нежной медовой маской на лице. В зеркале отражается комната и человек, по недоразумению все еще считающийся ее мужем. И этот человек негодует. Вчера добрые люди сообщили ему, что за его женой регулярно заезжает некто на серебристом джипе...

Но она почти не слышит, о чем говорит в зеркале этот человек. Ей видится джип, и его хозяин, и крупные хлопья, падающие с неба, их долгие поездки по Варшавке, и пленительные разговоры ни о чем. А вчерашний разговор – неожиданный разговор о любви со всеми вытекающими отсюда последствиями – вспоминается особенно. Она вся поглощена этими воспоминаниями. Вдруг ее осеняет: человек в зеркале мучается, ревнует... Она лишь догадывается о его состоянии, совершенно не чувствуя чужой боли, – такие вещи не доходят из зазеркалья.

...Тогда, тем декабрьским вечером, писалась ее главная жизненная история – история ее любви с Сашей. Человеку в зеркале очень хотелось быть услышанным и еще хотелось любой ценой не допустить грандиозных исторических перемен. Но он был бессилен, а исторические перемены – фатальны.

А сегодня историческое должно уступить место фарсовому. Жалкий комедиант при помощи десятка нелепых фраз (во Вьетнам она с ним поедет – да в Азию ее вообще калачом не заманишь!) разрушил все, что было выстрадано, завоевано, все, что от века было ей уготовано. С такой легкостью действуют только герои фарса!

Тогда – в те далекие декабрьские дни – она стремительно мчалась навстречу счастью и любви, смутно различая, точно в зеркале заднего вида, несчастные глаза первого мужа. А сейчас ей некуда даже приклонить голову! Фарсовый герой в испуге ретировался. Да и вообще смешно было рассчитывать на него. А для Саши комедия с участием Руднева стала удачным предлогом.

Но неужели все? Фарсовая получасовая сцена – и она больше никогда-никогда не увидит Сашу? Своего мужа? Своего единственного?

И в это время на лестнице послышались шаги...

...Настежь распахнув шкаф, Александр Васильевич вытащил дорожную сумку, с которой ездил в Лапландию, и принялся торопливо комкать и швырять в нее свои вещи.

Хлопнула входная дверь. Наверное, Олег ушел.

– Или еще кто-нибудь пришел, – прошипел сквозь зубы Александр Васильевич. – Дошла до последнего предела! Наглость! Наглость какая, а!..

В комнату заглянула растерянная Лена:

– Уезжаешь?

Александр Васильевич яростно пытался застегнуть до отказа набитую сумку.

– Куда ты теперь? – настаивала Лена. – В Перепелкино?

– А вот это тебя не касается! Иди лучше – угощение готовь!

– А Олег ушел.

– Так придет!

– Не придет, – уверенно заявила она.

– Придет-придет. Обнаглела! Черт!..

«Молния» сумки застегнулась только до половины и дальше не лезла ни в какую. Александр Васильевич схватил незакрытую сумку и ринулся к выходу. Лена встала в дверях, не пуская его:

– Ты мне вначале ответь – кто обнаглел тут? А?!

– Кто?! – Он затормозил перед ней, готовый вот-вот отшвырнуть ее, как досадное недоразумение.

– Это ты обнаглел! Ясно? – Ее глаза сузились злобой. – Ты думаешь, твоя перепелкинская порнь с Леонардой тайна? Все известно! И после этого ты разыгрываешь из себя оскорбленную добродетель?! Ты мать в какую депрессуху вогнал! Смотри, до чего ты довел ее...

– До мужика?! – мрачно хмыкнул Александр Васильевич, хотя Ленино упоминание о Перепелкине его покоробило. – Теперь все равно. Счастливо оставаться с мужиком. Дай пройти!

– Нет, не счастливо! – Лена сорвалась на крик. – Ведь ты только что заверял, что любишь маму. А теперь сруливаешь! По типу благородный, да?!

– Не благородный, – смутился он. – Но ведь и Лиза...

– Что Лиза?

– Тоже не сидела сложа руки. И для меня это...

– А ты не подумал, что для нее твои маздоны в Перепелкине?!

– Она не знает о них.

– Пока не знает. Но она ведь чувствует, она же видит, каким ты стал теперь.

– Каким?

– Зашмаренным! Ты хоть глянь на себя в зеркало! – Так Лена не разговаривала с Александром Васильевичем еще никогда. – Глянь, а уж после разыгрывай попранное достоинство.

Ему показалось, что Лена его сейчас ударит, и он невольно отступил в глубь комнаты.

– Но тем не менее Лиза же нашла себе... мужчину.

– Никого она не находила! Мама вообще тут ни при чем, – устало вздохнула Лена.

– Он сам нашелся.

– Это я его наняла.

– Как наняла? Где?! Я тебе не верю. Ты просто выгораживаешь ее...

– Что?! – заорала Лена. – Выгораживаю?! Перед кем? Перед тобой, перепелкинской макарониной?! Да мама по сравнению с тобой... – Не договорив, она убежала.

Александр Васильевич, точно оглушенный, стоял с сумкой посреди комнаты. Лена появилась вскоре с какими-то листочками.

– Смотри сюда!.. – Она непослушными руками перебирала бумаги, что-то отыскивая в них.

Не понимая, при чем здесь бумаги, Александр Васильевич продолжал неподвижно стоять. А она, не справившись, вдруг швырнула их ему в лицо:

– Читай сам!.. Кого я перед тобой выгораживаю!

Александр Васильевич от неожиданности попятился и сел на стул. Тяжело дыша, Лена с ненавистью уставилась на него. У его ног валялись рассыпанные листочки. Один из них был официальным бланком с наклеенной наверху небольшой цветной фотографией.

Александр Васильевич инстинктивно поднял его и вгляделся в фото. На ней был снят Лизин мужик.

«Олег Михайлович Руднев... сотрудник ООО «Реалити-шоу»... должность – аниматор... – прочел Александр Васильевич. – Предоставляемая услуга – ухажер-сопроводитель... Цены на услуги согласно прейскуранту...»

– Что это такое?! – отчаянно выдохнул он. – Я ничего не понимаю! Откуда это у тебя?

– Там внизу все написано.

Внизу Александр Васильевич прочел реквизиты фирмы «Реалити-шоу» и паспортные данные заказчика, Елены Алексеевны Векшиной. В самом низу – печать и подписи сторон.

Он поднял другой листок приятного розового цвета. На нем оказалась калькуляция съеденного и выпитого в ООО «Красный попугай». К розовому листку были аккуратно приколоты чеки с бензоколонки.

– Я все равно не могу понять, – озадаченно повторил Александр Васильевич.

– Что тут непонятного?! – Лена вырвала у него квитанции и договор. – Этот Олег работает в компании «Реалити-шоу», и я нашла... Заплатила за его прогулку с мамой в Звенигород и обратно.

– Да на кой черт ты это все затеяла?

– Чтобы ты все это увидел! – Лена с ненавистью глянула на него. – Чтобы ты понял и испугался... и перестал шманаться в Перепелкино! И вернулся к маме. Дура я набитая! Я не думала, что так все отстойно выйдет.

– А Лиза?

– Мама, конечно, все приняла за чистую монету. Бедная... – Лена заплакала. – Но она... если бы ты знал!.. Если бы ты только знал... – по-бабьи запричитала Лена.

– Знал о чем?

– После одной-единственной невинной поездки за город мама его отвинтила! Не захотела с ним встречаться больше... Даже просто так – по ресторанам ходить. Она все время ему талдычила: я не могу, у меня есть муж. Хотя он прилип к ней, как тень таскался! Мама переживала... она боялась причинить тебе боль! А ты не боялся!!! Поэтому мне с высокой колокольни наплевать на тебя. Ты ведешь себя как подонок! Получил порцию шока? Хватит? Мало? И после еще этого осталась охота прикидываться?!

Александр Васильевич непроизвольно поднял с пола бланк накладной с печатью и хотел ознакомиться с ним. Лена поспешно выхватила накладную и, скомкав, сунула в карман:

– Это тебя не касается. Моя накладная, моя!

Но Александр Васильевич все же успел прочесть: «Доп. услуги, не включенные в предоплату. Поцелуи на мостике – 500 (пятьсот) рублей...»

– А давай, Лен, сожжем все эти справки, – тихо попросил он, – пока горит очаг. Пусть она так и думает, что мужик просто скрылся от скандала.

– Это не твоего ума дело! – ответила Лена, все еще растирая по щекам слезы. – И сколько денег я во все это вбухала!.. Все, что за кошек получила. Я просто не могла, не могла смотреть, как она мучается. Я хотела хоть как-то отвлечь ее...

– А давай я тебе их верну. Все же это из-за меня...

– Да пошел ты со своими погаными деньгами! Из-за тебя?! Щас... – Лена перестала плакать и презрительно сморщилась. – Все из-за мамы! Исключительно из-за мамы!! Лучше иди и успокой ее сейчас!

Александр Васильевич спустился вниз. В гостиной неподвижно и одиноко сидела Лиза. На звук его шагов она не обернулась.

«Наверное, боится вдруг увидеть меня с дорожной сумкой, уходящим от нее навсегда... А ведь такое действительно могло случиться!..»

Осторожно обойдя осколки от бутылки мартини, Александр Васильевич присел на диван. Но не на место Олега, а с Лизой рядом.

Глава 21

В субботу Лиза с Сашей остались дома одни. Лена с утра укатила в гости, предупредив, что вернется поздно. Стоял теплый солнечный день бабьего лета. В поселке таунхаусов царила тишина.

Лиза с Сашей в холле третьего этажа пили чай. Такая у них сложилась традиция: по выходным, когда некуда спешить, они завтракали в холле. А в течение недели обычно сюда никто и не поднимался.

Окна были раскрыты, и вдали, в осенней, немного грустной дымке, была видна Москва.

Как все хорошо и покойно, подумал Александр Васильевич. Как здорово просто так сидеть и пить чай с женой! Как легко, когда не нужно больше играть. Идет нормальная человеческая жизнь.

Он только сейчас по-настоящему почувствовал, как устал, вымотался за это время, за это лето. Он словно выздоровел после долгой, изнурительной болезни и наконец вернулся из больницы в родной дом, к родным людям, к здоровому, созидательному труду.

И Лиза точно так же радовалась тихому субботнему дню. Олег представлялся лишь досадным недоразумением – не более. Лиза была почти счастлива.

Еще ей было удивительно и приятно, что Саша совсем не сердится на нее за нелепый визит Олега. И вообще, сегодняшнее чаепитие на третьем этаже напомнило ей первый год их жизни в таунхаусе, когда в поселке еще не все дома были построены, было грязно, неухожено и в их доме дел тоже было невпроворот – начать и кончить. Но как хорошо и светло было тогда на сердце. И Лиза весело посматривала то на притихший поселок за окнами, то на Сашу.

– Лиз?! – Он улыбнулся, оглядывая холл.

– Что?

– А ты помнишь?..

– Конечно...

– ...как все тут начиналось. Как мы в первый же свой выходной взяли ведра, тряпки...

– ...и выносили мусор.

– Слушай, Лиза! – вдруг вспомнил он. – У нас ведь совсем пропадает палисадник!

– Да...

– Его нужно срочно привести в порядок – подстричь кусты, оборудовать место для отдыха. И пить там чай на свежем воздухе!

– И мы займемся этим сегодня?!

– С превеликим удовольствием! – засмеялся Саша и нежно обнял Лизу.

Они посидели молча. Обоим казалось, что сегодня, сейчас, с этого момента начинается у них новая семейная жизнь.

– А не будешь ли ты против, – немножко сконфузился Саша, – если мы и в доме переменим интерьер? Уберем эти глупые диваны со шкурами. А из очага сделаем нормальный каминчик!

– Я буду только «за», мой милый, – вздохнула Лиза.

– Но за сегодня, конечно, мы управимся только с палисадником, – продолжил Саша. – Ленка вернется – и представляешь, как удивится?!

За работой они оживленно переговаривались. Саша подстригал кустики, а Лиза сгребала опавшие листья. У ворот уже курился ворох пожухлой листвы и срезанных веток. Пахло осенью.

– Стоит какая-то виноградная погода, – заметила Лиза. – Тебе так не кажется?

– Точно, – согласился Саша. – Я тоже об этом подумал. По этому поводу хорошо бы купить такого же винограда – желтого, дымчатого и сладкого. И под него распить в облагороженном палисаднике сухого белого винца. Ты как?

– А я совсем не против!.. – Лиза кокетливо улыбнулась.

Лена, запыхавшаяся, с растрепанной челкой, выскочила из метро «Сокол». В машине на шоссе ее поджидал Боря.

– Рулим скорее. – Она чмокнула его в щеку. – Опаздываем! Улица Поленова.

– А там где?

– А там, Борь, у них свой собственный вигвам. Откатно, да?!

– Неслабо, – согласился Боря.

– Ну, поехали! Едем скорее!.. Я обещала Катьке помочь, салаты порезать!.. Подумать только, личное бунгало на Соколе! – продолжала по дороге дивиться Лена. – Представляю, как у них там все чики-пики, шокин-блю!

Боря только хмуро кивал, высматривая названия улиц. Он впервые был в этих краях.

– Хотя чего еще ждать от Сереги?!

– А кто он такой? – Боря подозрительно покосился на Лену.

– Катин муж, – поспешно пояснила она. – Известный в «Гранадосе» понтовщик, и пальцы у него веером. Сейчас сам увидишь.

– Чего-чего? Выражайся, Лен, яснее.

– Серега генеральный директор «Гранадоса», точнее, российского отделения этой чудненькой испанской фирмы, занимающейся пошивом штор, – я там тоже работала раньше. А Катя, его жена, художница. Она про тебя слыхала. И когда я сказала, что приеду с Борисом Муратовым, очень обрадовалась. Хочет с тобой о чем-то поговорить.

– Чем она занимается?

– Мозаикой вроде. Небось у них там все в мозаике. Даже потолки.

– Приехали... – неожиданно усмехнулся Боря и остановил машину напротив облупленного дощатого забора, за которым кособочился потемневший от времени двухэтажный бревенчатый дом.

Они молча вылезли из машины, пересекли широкий затоптанный газон, отделявший дорогу от нестройного ряда заборов, и позвонили в калитку.

Открыл Сергей.

– Приветик, а я думала, мы ошиблись, – призналась Лена. – Это Борис, а это – тот самый Сергей, о котором я тебе рассказывала только что.

Мужчины пожали друг другу руки. Сергей сдержанно улыбался, радуясь гостям.

Нормальный мужик, подумал о нем Боря.

Сергей повел их по дощатому настилу к дому. Под досками хлюпала жирная грязь. Лена с удивлением осматривалась кругом. Участок соток в восемь, за яблонями – кривой черный сарай.

– Сереж, а зачем вы купили этот дом? – полюбопытствовала Лена.

– Здесь таких домов целый квартал, – заметил Боря. – Интересное местечко.

– Вы его, наверное, скоро сломаете, – не унималась Лена. – И на его месте выстроите какой-нибудь супер? Да, Сереж?

– Здесь нельзя ничего ни ломать, ни реконструировать. – Сергей усмехнулся.

– А-а?! – неподдельно ужаснулась Лена. – Значит, вы так и будете в нем жить?! Я не верю!

– Это поселок Сокол, уникальное место – первый в СССР кооперативный жилпоселок. – Сергей остановился. – Он был построен в 1923 году по проекту архитекторов Веснина и Марковникова. Дома здесь самые разные: одно– и двухэтажные, кирпичные и деревянные, шлакоблочные и из прогрессивного тогда термолита. И жители поселка подобрались тоже самые разные – от рабочих завода «Изолятор» до художников и академиков. А сейчас этот поселок объявлен архитектурным памятником Москвы. Поэтому тут нельзя ничего переделывать.

– И вы будете жить в музейном экспонате? – не поверила своим ушам Лена.

– Нет. Рядом можно строить все, что хочешь, – хитро улыбнулся Сергей. – И мы, конечно, построим себе современный дом.

– А в этом что будет? Просто для красоты?

– В нем будет Катина мастерская. Удобно жить и работать рядом.

– Слушай, Сереж, и сарай – памятник зодчества? Его тоже нельзя ломать?

– Сарай сломать можно. Но только в нем находятся музейные экспонаты, которые я не знаю, куда деть. Они очень громоздкие.

– А что там? – У Лены округлились глаза.

– На этот участок упал мотор и часть крыла от самолета «Максим Горький».

– Как это упал? – удивился Боря. – Когда?

– В 1935 году был парад на Ходынке, и сюда грохнулся самолет «Максим Горький». Это была гигантская машина с сорока пятью пассажирами на борту, которая летела в сопровождении двух истребителей. Один из истребителей решил для красоты крутануть бочку, зацепил «Горького», и тот начал разрушаться в воздухе. Самолет летел над поселком, и от него отваливались куски. Окончательно он упал немного дальше, на улице Алабяна. А моторы, крылья и прочее железо хранятся у старых жителей поселка.

– Улет! – ужасалась Лена. – И ты не знаешь, куда деть мотор с крыльями?

– Нет, – признался Сергей.

– Можешь отдать их мне! – Лена пихнула в бок Борю. – Отдаешь?

– Могу. Бери хоть сейчас. Но только зачем они вам? – Сергей заметил, как Лена толкнула своего спутника. – Мотор, Лен, уже не заведешь.

– А мы постараемся. – Лена лукаво прищурилась. – Правда, Борь?

Сергей невольно засмеялся.

– А правда, Лена, зачем тебе мотор? – спросил Боря.

– Как?! – удивилась Лена. – Тебе он не нужен? Мотор от самолета «Максим Горький»?!

– Ах! Я все понял, – заржал Боря. – Дело в том, что в моей галерее выставлен фюзеляж от немецкого самолета, сбитого под Москвой еще в начале войны. И Лена, видимо, решила, что и мотор можно выставить до кучи. А-ха-ха!..

– А что у вас за галерея? – удивился теперь Сергей. – Военная?

– Художественная.

– А разве старый фюзеляж представляет художественную ценность?

– Ими территории украшают. Например, вкапывают в землю. Получается смотровая башня. Из фюзеляжей делают чертовы качели. И вообще, фюзеляж, особенно от боевого самолета, лишает участок статики, наполняет его энергией и движением.

– Понятно...

Они завернули за угол. Площадка перед домом была выложена мраморными плитами черного и красно-коричневого гранита.

– Напоминает почему-то Мавзолей Ленина, – заметил Боря.

– Правильно, – кивнул Сергей. – Это украинский красный гранит и черный лабрадорит – именно этим материалом, привезенным, кстати, тоже с Украины, облицован Мавзолей на Красной площади. Новый дом мы пристроим под прямым углом к старому. И таким образом, получится дворик.

– Тут вы можете сделать патио, – оживился Боря. – Оно как раз будет выходить на южную сторону.

– Патио? – задумался Сергей. – Что-то типа того... Но я не разбираюсь. Патио, что-то испано-итальянское?

– Точнее – испано-латиноамериканское. Там они представляют из себя длинные открытые галереи, заканчивающиеся декоративными прудами, обрамленные стрижеными растениями или живыми изгородями. И сейчас в старинных гостиницах Испании я видел такие галереи. Безусловно, в наше время у них несколько иное предназначение, но, как и много веков назад, они придают домам особый колорит. У нас внутренние дворики строят редко. А зря! Именно патио могут сделать дом и его территорию оригинальными и стильными – особенно если все это спроектировано хорошим архитектором. Патио лучше, конечно, покрыть, скажем, прозрачным пирамидальным куполом. Все-таки в Москве много осадков.

– Идея, конечно, неплохая. – Сергей задумался. – Это же будет внутренний дворик, объединяющий сразу два дома...

– ...и служащий тамбуром между домом и садом, – подхватил Боря. – И такой дворик можно использовать как оранжерею для выращивания экзотических и теплолюбивых растений. А раздвижные стеклянные двери в сад создадут плавный переход.

– Нужно подумать. Но я, наверное, так и сделаю.

Он раскрыл перед ними белую, дребезжащую стеклами дверь, и Лена с Борей вошли на широкую светлую террасу, пропахшую керосином и антоновкой. На стене уже висели Катины натюрморты. Половые доски неравномерно прогибались под ногами, в частом оконном переплете светились сине-лиловые стеклышки.

– Вот это здорово. – Лена невольно остановилась. – В этом что-то есть. Правда, Борь?! Легкие ажурные зановесочки, цветные стеклышки, а за ними – яблоневый сад. Хорошо как! Я тоже так хочу... Сереж, ты за сколько купил этот дом? Ведь не очень дорого?

– Двести пятьдесят тысяч зеленых. – Он безразлично пожал плечами.

Лена только присвистнула.

Сергей с усилием распахнул тяжелую дверь, обитую войлоком. Из дома послышались оживленные голоса, остро пахнуло застольем.

Навстречу выскочила Катя.

– Сережка ушел и пропал. – Целуясь с Леной, она внимательно разглядывала Борю. – Вы, конечно, удивлены нашей покупкой?

– Сергей нам уже рассказал, – засмеялась Лена. – Но тут так интересно!

– Все получилось очень неожиданно, – взволнованно поведала Катя. – Вообще-то мы подбирали квартиру. Рассматривали еще коттеджи в ближнем Подмосковье. А у Сережки ведь остались еще знакомства в риелторстве. И тут как снег на голову – предложили дом в Соколе. Если завтра же не возьмем, он уйдет. Мы в тот же вечер сорвались смотреть. Оказалось – пожилые люди, старые «соколяне», не способные по возрасту жить в частном доме. Мы и взяли его. Была не была! К тому же мне хотелось иметь мастерскую. И теперь вот думаем, чего тут делать дальше.

– Этому дому более восьмидесяти лет, а проблем с ним никаких, – вмешался Сергей. – Потому что каждое бревно отваривали в олифе.

– Значит, у вас и квартира осталась? – догадалась Лена.

– Осталась, – засмеялась Катя и шепнула Лене: – Свекрови тоже надо где-то жить. Да и мы поживем еще там, пока здесь будет стройка. Ну, проходите же скорее. Вас все ждут!

Они вошли в просторную, но сумрачную комнату с большой белой печью и рядом окошек в сад. Посреди комнаты, ближе к окнам, стоял длинный стол, за которым сидела Катина сестра Женя с мужем, шафер Сергея Андрей тоже с женой. Все бывшие на свадьбе. Андрей даже тут, в полутьме, пребывал в дымчатых очках. Его жена, похожая на него как близнец, с таким же тусклым, незапоминающимся лицом, была тоже в очках, но с прозрачными стеклами.

За столом наступила тишина. Все разглядывали новоприбывших, особенно Бориса Муратова.

– Опоздавшим штрафную! – нарушил молчание Андрей.

Он привстал и, одной рукой придерживая полы пиджака, другой неудобно потянулся за бутылкой.

Продолжение свадьбы на «поплавке», с раздражением сообразила Лена. Только тамады не хватает.

– С опоздавших причитается тост! – Женя металлически захохотала. Она была вновь в каком-то эксклюзивном платье: черном с блестками, с широченным полупрозрачным приподнятым воротником.

Борю усадили рядом с ней, а Лену – между ее мужем и Андреем.

– Дай людям в себя-то прийти, – по-матерински захлопотала Катя. – Ребят, ешьте лучше.

– Борис!.. – Женя сразу взяла Борю в оборот. – А где нужно выставиться молодому талантливому художнику, чтобы его заметили?

– Где выставиться? – задумался Боря с уже поднятой ко рту вилкой салата. – Хорошо бы в Лондоне, Нью-Йорке и Цюрихе. Это настолько насыщенные коллекционерами и художественными событиями города, что, если художник достоин, он будет отмечен. Еще есть пара ярмарок, на которых важно «засветиться»: это Armory sНow в Нью-Йорке и «Арт-Базель».

– А что нужно, чтобы попасть туда со своими работами? Если не секрет, конечно. – Женя обворожительно, как ей казалось, улыбнулась.

Все уставились на Борю.

– Не секрет. Сами галереи сейчас вкладывают в раскрутку собственных художников. Это – новые проекты, выставки, ярмарки. В среднем галерея вкладывает в своего художника от пяти до десяти тысяч долларов в год. Только одна упаковка художнических работ при переезде дотягивает до двух тысяч долларов. Нам обошлось в семьсот зеленых только доставить произведения из аэропорта до места проведения ярмарки в Нью-Йорке. Или стенд на выставке, скажем, стоит пять тысяч у нас в России и десять—пятнадцать на Западе.

– Борис, и все это окупается? Арт-бизнесом сегодня выгодно заниматься?

Спрашивая, Женя напряженно поглядывала на Катю, мол, для тебя узнаю. И все это понимали. Катя опустила глаза, ей было неловко.

– Да. Как никогда. Изящные искусства становятся главным увлечением западной и российской элиты. Арт-рынок сейчас переживает подъем. По оценкам Михаила Швыдкого, в будущность его министром культуры, потенциал арт-бизнеса уступает лишь телевизионному. Состоятельные люди у нас в стране коллекционируют антиквариат и современное искусство и с азартом участвуют как в наших, так и в западных аукционах.

– А что, они просто приходят к вам в арт-галерею и покупают, что понравится им, полагаясь на свой вкус?

Казалось, Женя интервьюировала Муратова.

– Нет, конечно. Вначале звонят референты, выясняют цены и главное – возможную доходность вложений в того или иного художника.

– В смысле, – не поняла Женя, – выясняют, талантлив ли художник?

Боря только посмеялся над ее наивностью.

– Сейчас нет такого понятия «талантливый». А есть – актуальный или неактуальный художник. И для покупки работ актуального художника клиенты записываются в очередь, составляются так называемые «листы ожидания».

– И значит, совсем безразлично, что изображено на его полотне? – не выдержала Катя.

– Практически да, – подтвердил Боря. – Важнее для них, что со временем цена этого шедевра возрастет. И сейчас каждый олигарх уже владеет какими-то произведениями искусства.

– Значит, коллекционирование сегодня есть только выгодная инвестиция? – неприятно ухмыльнулся Андрей.

– Не только. Но это во-первых. А во-вторых, это обозначение себя как современного богатого, включенного в высшие сферы общества, в элиту России. Потом, сбор уникальной коллекции, с которой можно попасть в анналы истории. И наконец, просто стремление облагородить интерьер.

– А кто художника делает актуальным? – поинтересовался Сергей. – Сами галерейщики?

– В общем-то да. Галерея работает с ним, вкладывает в него деньги. Но вкладывает потому, что считает его перспективным. Однако окупаемость у художников очень разная. Одних раскупают на первом же вернисаже, а от других нет отдачи десять лет подряд... Фотография известного человека с конкретной картиной на заднем плане прибавит доверия к ее продавцу и поднимет рейтинг художника. Или если известно, что из десяти яиц Фаберже, изготовленных по заказу царя, такое-то всегда стояло на его прикроватной тумбочке, цена этого яйца подскочит в десятки раз.

– В какое время мы живем! – шмыгнул носом Женин муж. Он, как и на свадьбе, был сильно пьян.

– Я знаю одного художника, – вспомнил Андрей, – Олега Кулика. Он активно выставляется на западных биеннале.

– Есть такой, – согласился Боря и наконец попробовал Катин салат. – Но дело в том, что Кулик принадлежит к очень широкому сегодня кругу художников, которые играют на природных инстинктах человека. Таких как отвращение, брезгливость и более глубоких негативных эмоциях. Это искусство одного взгляда. Оно не для коллекции. Только для эпатажа.

– Боря, а как вы отыскиваете перспективных художников? – не унималась Женя. Она вновь выразительно посмотрела на Катю.

– Найти действительно перспективного художника – большая удача, – поспешно прожевав, продолжил Боря. – И я могу похвастаться. Буквально совсем недавно мне удалось отыскать ну просто гиперперспективного мастера.

– Да вы что?! – замерла Женя.

– И кто же это такой? – заинтересовался Андрей.

Боря весело глянул на Лену:

– Она скромно сидит тут, среди нас. И уплетает за обе щеки...

– Борь?!. – Лена зарделась. – Ты ведь сам сказал, что у меня все не то?!

– Все то, – засмеялся Боря. – Осталось лишь внести небольшие доработки. И все! И это будет очень актуально.

– Ленка?! Да разве ты пишешь?! – У Кати потемнели глаза.

– Ничего я не пишу! – Она отчаянно отмахнулась.

– Скромничает! Скромничает! – заразительно захохотал Боря. – Так и нужно. Чтобы не сглазить, да, Лен? Она ничего не пишет!

– А среди нас сидит еще одна перспективная художница... – вдруг торжественно объявила Женя и посмотрела на Катю.

– Женя! – выкрикнула Катя и отчаянно глянула на сестру. – Прекрати! Слышишь?! Замолчи немедленно!

– Давайте лучше выпьем, – поднялся Женин муж, – за хозяйку такого необычного для Москвы дома!

– И за ее потрясающие салаты, – поддержал Боря. – Я таких не пробовал никогда. Нет, правда...

После застолья гости разбрелись кто куда. Лена с Борей вышли в сад.

– Зачем им еще что-то строить? – Лена закурила. – Домик что надо. Сидишь как на даче. Серега просто не врубается, не видит всего цимиса.

– У него хорошая жена. А хозяйка какая! С такой везде хорошо.

– Ты зачем мне это говоришь?! – Лена мгновенно вся подобралась. – А?!

– Просто я бы хотел, Лен, чтобы и у нас было так же. – Он свободно обнял ее.

– Хотеть не вредно.

– Ну так согласна?

– Жить в таком же доме?

– Для начала стать моей женой.

– А жить мы где будем?

– У меня.

– За галереей?

– За ней.

– Ну конечно, согласна, Борь.

Они постояли молча, осознавая случившееся. Боря счастливо держал ее, обнимая, а Лена задумчиво рассматривала сарай, в котором покоились мотор и часть крыла от самолета «Максим Горький».

Неожиданно на крыше сарая появилась кошка. Она, казалось, была неловко пошита из разномерных кусочков: коричневых, рыжих и серых. Напряженно всматриваясь во что-то, кошка медленно кралась на полусогнутых лапках. Лена смотрела на кошку, не видя ее. Но кошачье напряжение постепенно ей передалось. Кошка наконец прыгнула, промахнулась и начала нервно облизывать свою белую грудку... И тут Лену осенило.

– Это же Кассандра! С нее-то все и началось! Кассандра – моделька для моей первой кошечки!

– Я видел ее, – нежно улыбнулся Боря. – У тебя Кассандра получилась очень правдоподобной.

– А свадьбу мы с тобой сыграем на «поплавке»! – серьезно продолжала Лена. – И тоже с тамадой.

– Смеешься?! – хохотнул он. – Ты ж сама рассказывала, какое галимэ у них приключилось на этом «поплавке».

– Рассказывала. – Лена внимательно посмотрела на Борю. – Но я поняла одну очень важную закономерность.

– Какую, Лен? Поделись.

– Как сыграешь свадьбу, так и будешь жить потом. Смотри... – Лена высвободилась из его объятий. – У Кати с Сергеем свадьба была на «поплавке» – в деревянном двухэтажном домике, в Москве!.. А теперь ты сам видишь результат. Понял?

– Абсолютно все понял! – радостно захохотал Боря. – Тогда едем заказывать «поплавок»?

– Нам нужен тот самый, – добавила Лена. – И с тамадой.

– Но тамаду-то зачем?

– Тамаду для верности...

... Домой в тот день Лена вернулась поздно. Поселок таунхаусов уже спал, только кое-где еще горели одинокие окна. А в Ленином хаусе все окна были темными.

Осторожно, стараясь не шуметь, она отперла калитку, прошмыгнула на участок и замерла... В первый момент даже подумала, что не туда попала...

В палисаднике горел фонарь «летучая мышь», подвешенный на дереве над столом, за которым мирно сидели, улыбаясь ей, Лиза и Саша. Перед ними на столе высилась ваза с желтым, дымчатым виноградом и бутылка сухого вина. А поодаль, при входе в дом, валялись грабли и садовые ножницы.

Глава 22

– Ну как же мы в такой день не позовем Наташу?

Стоя посреди обновленной фисташково-серой кухни, Лиза недоуменно разводила руками.

Маме эти тона совсем не идут, машинально отметила про себя Лена. Ей бы чего-нибудь тепленького – рыже-оранжевого, кораллового, бордового...

– Терпеть не могу эту Наташу! – заявила она во всеуслышание.

– Лена! Ну, успокойся же, – попросила мать. – Наташа...

– Кто бы спорил? У Наташи не счесть достоинств, но ты понимаешь, что, если мы позовем Наташу, ничего не поделаешь, придется звать и отца?!

– А ты не хочешь позвать отца?

– Умираю от этого желания! Вот будет класс, если он приведет с собой Виолку, мою вторую маму, и она станцует нам что-нибудь из своего репертуара на десерт. Особенно эффектно получится, если действо будет совершено топлес! – Лена расхохоталась. – И вообще, это будет перебор: у меня два отца, а у Бори ни одного!

– Борин папа умер?

– А кто его знает? Когда Борька учился в шестом классе, его родители разошлись, с тех пор он отца не видел ни разу.

– А разошлись они... почему? – насторожилась Лиза.

– Это нас с тобой не касается!

– А вдруг он пил? Алкоголизм – очень часто наследственное заболевание.

– Да не пил он, не пил, – махнула рукой Ленка. – Нашел себе какую-то, бросил семью, бегал от алиментов... Ну чего ты смотришь на меня с таким ужасом? Думаешь, это тоже наследственное?

– Иногда бывает и наследственное. – Лиза вздохнула. – У нашего психолога на работе Светы Садовниковой на эту тему полно теорий. Особенно опасно, если ребенок пережил трагедию в переходном возрасте.

– Чего опасного? – засмеялась Ленка, находясь в фантастически хорошем настроении. – Чего опасного?

– Я не хочу пугать тебя, Леночка, но не дай бог... – Не закончив фразы, Лиза опустила глаза и нервно покачала головой. – Не дай бог тебе...

– Ну мам! Ну чего ты так на все реагируешь? У вас с Сашей просто идеальный брак. Он любит тебя, ревнует... У вас все, как в первый год после свадьбы: романтические ужины при свечах, путешествия и... новая спальня! – Лена на удивление опять легко расхохоталась.

– Да-да... Все именно так, как ты говоришь, но давай уже от моей семейной жизни плавно перейдем к твоей помолвке.

– Да! Значит, во-первых, никаких наташ, за которыми сюда пригребут папашки, владики и прочее фуфло.

– Лен, ну чего ты нервничаешь? Кого захочешь, того и позовем!

– Я не нервничаю.

– Тогда выражайся приличнее.

– Я, может, прощаюсь с холостой жизнью!

– Это называется – с девической.

– Я забыла... И вообще, мам, ты же не представляешь, что меня ждет впереди! Боря не выносит лени, грязной посуды, глубоких вырезов, жаргонных слов...

– Это радует.

– А меня пугает. Особенно периодами. Между прочим, он не очень-то любит посторонних, незнакомых людей. Я еще и из-за этого не хочу звать Наташку... В общем, так. Будем: ты, я, Боря, Саша и Борина мама.

– Она замуж не вышла во второй раз?

– Нет. Кроме Бори, у нее старшая дочь и двое внуков.

– Может, надо позвать его сестру?

– Мам, сестру позовем на свадьбу... если она состоится, конечно! А завтра так, первая попытка.

– Значит, ты еще сомневаешься, состоится – не состоится?

– Нет, не сомневаюсь. Но имею в виду. Ты знаешь, когда он мне предложение сделал? Сказал, что для него все началось... вот угадай, с чего?

– С вашей встречи на первом курсе?

– Постно мыслишь, мам! Уныло... Для него все началось в тот день, когда мы поехали в гости к Катьке! И ему так понравился семейный быт, Катина хозяйственность... В общем, мы с ним чуть не поругались!

– Господи, да из-за чего же?

– Я сказала: если тебе нравится Катя, можешь жениться на ней! Он стал оправдываться: не Катя, а их дом, атмосфера.

– Ну что здесь плохого?

– Значит, ему кухарка нужна?

– Не кухарка, а заботливая жена. Он хочет, чтобы ты была заботливой.

– Он очень многого хочет! Чтоб я была заботливой, скромной и преданной, вкусно готовила, попутно разрабатывая эксклюзивные проекты, помалкивала, когда говорят мужчины.

– Это, в общем, нормально.

– Ну хорошо, нормально. Я ему говорю: а что ты мне можешь предложить после свадьбы? Он удивился: а что? Жить будем у меня... У него в комнате пятнадцатиметровой, за кулисами арт-галереи!

– У тебя же есть где жить, Лен.

– То есть плюс ко всем вышеперечисленным достоинствам я должна еще владеть собственной недвижимостью?!

– Ну и что, до чего вы договорились в результате?

– До того, что годик поживем за кулисами салона, а потом переедем в поселок Сокол.

– Именно туда?

– Сокол, мам, это просто классика. Классика жанра! Хочу как у Катьки – собственный дом, старый яблоневый сад и двадцать минут до центра.

– Значит, ты тоже под их обаянием? Как и Боря?

– В том-то и дело. Да! Мы с ним часто, даже слишком часто совпадаем. Но стоит чуть-чуть углубиться, как... все заканчивается разборкой. Вот например, я ни за что не допущу, чтоб мы оказались в Соколе!

– Это почему же?

– Поселимся рядом с Емельяновыми, придется дружить домами. Катька начнет звать в гости, накрывать столы. Сравнение не в мою пользу! Мне это делать в ломешник, во-первых. А во-вторых, если уж завяжется такая тесная дружба, кто-нибудь по пьяни точно сболтнет про то, что у нас было с Сергеем. А вот этого не нужно совсем. В итоге – Сокол мимо. И здесь не миновать еще одной разборки, потому что Боря будет настаивать на своем.

– Ничего. – Лиза улыбнулась. – Это все очаровательные мелочи, из которых слагается нормальная семейная жизнь. Тебе будет легче, чем многим другим, – ты без иллюзий выходишь замуж...

– А дальше, представляешь? Он завел новую песню: увольняйся из «Августа»! Хочет, чтобы я с головой погрузилась в творчество – плодила неимоверных монстров.

– Как это понять?

– Да буквально! Понимай буквально! Сейчас я делаю на заказ мягкие игрушки: зайчиков там, белочек для детишек. А должна, по Борькиным замыслам, делать зверей-мутантов из натурального меха, почти живых, но с каким-нибудь кошмарным отклонением – с лишней лапой, например. И еще проблема заключается в том, что я никогда не работала с натуральным мехом. Борька считает, нужно все бросить и учиться. А я думаю, что учиться можно и параллельно, а вот жить без заработков в наше время нельзя. Но он говорит, что я плюю на талант и что, пока я буду учиться, он будет содержать меня. И не говорит – он все время на меня орет! А мне сто лет не надо, чтоб на меня орали и чтобы меня содержали!

– Ну может быть, он прав? – неуверенно улыбнулась Лиза. – Он ведь не только твой жених, но и авторитет в арт-бизнесе.

– Он хочет, чтоб я засела дома, штудировала скорняжное искусство и демонстрировала чудеса домовитости.

– Ну, послушай, вы можете пока пожить у нас. Ты будешь работать и учиться, а чудеса домовитости временно буду демонстрировать я.

– Вот, мам! Тут-то и начнется! Знаешь, что самое ужасное в Борьке? Что он непредсказуемый. Совершенно непредсказуемый! Я даже примерно не представляю, как он к этому отнесется. Может, даже обрадуется. А может, встанет в позу. Ты ему это завтра сама предложи... Или не предлагай. Я уж как-нибудь сама попробую с ним поговорить... А где мы будем жить?

– Мне кажется, вам подошел бы третий этаж. Или ты хочешь остаться в своей комнате?

– Третий этаж, конечно, лучше! А Саша, как ты думаешь, не будет против?.. Я постараюсь уломать Борю. Скажу ему: мы всегда успеем за сцену. Большое тебе спасибо, мамуль!

– Не благодари. Когда ты уедешь, я буду очень скучать. Я даже не хочу думать об этом. Лучше бы вы так и жили на третьем этаже. Нет, что ты, я понимаю: это несбыточно... И вообще, я хочу внуков.

– А вот это, я тебе точно скажу, преждевременно. У меня же талант! Талант порождать монстров! По сравнению с монстром собственный ребенок покажется ему такой банальностью... А тебе еще рано внуков... Жаль, что у вас с Сашей нет детей.

– Жаль. Я теперь тоже часто думаю об этом. В молодости кажется: надо все успеть, ребенок – помеха. С годами понимаешь: успела, не успела – это почти без разницы, а ребенок – родной человек. Твой. Это навсегда.

– Это ты обо мне?

– Конечно. О нас с тобой. Постарайся уговорить Борю перебраться к нам в таунхаус. И пожалуйста, не тяните с внуками... А кстати, что он предпочитает из еды? Ведь на завтра надо приготовить приличный ужин.

– Мама, он совершенно всеяден! Но вообще приготовь что-нибудь вкусное, праздничное и сытное, потому что мы приедем после работы.

– Ну, давай подберем что-нибудь вместе. – Лиза взяла с полки кулинарную книгу, но, вдруг услышав гул мотора у ворот, отложила ее и посмотрела в окно: – Кто это может быть? Кто приехал?

– Это? – Увидев подъехавший к воротам знакомый бордовый джип, Лена остолбенела. – Вика! Моя школьная подруга... Она меня в игрушки пристроила. Машина ее, во всяком случае.

– Это та, с которой сошелся Астерий? – уточнила Лиза напряженно. – И они по-прежнему вместе? До сих пор?

– Мы с ней теперь не общаемся. Но я слышала, что она уволилась из игрушек, и дальше ее след...

– Ты только посмотри! – перебила Лиза дочь. – Посмотри, это же сам Астерий! Астерий приехал к нам.

Лену так и передернуло.

– Что произошло? – зашипела она на сводного брата в прихожей. – Ты зачем приехал? Принесла же тебя нелегкая!

– Могу и уехать, – обиделся Астерий. – Такой прием...

– Прием! – возмутилась Ленка. – Надо было бы тебе устроить прием! Тебе и твоей мамашке!

– Мама уехала.

– Естественно, в Южную Америку?

– Да, в командировку.

– Не ври! Небось опять от закона скрывается? А Вика?

– Вика поехала с ней.

– Ты стал не нужен! Я сомневаюсь, что ты вообще был ей интересен.

– Я тоже, – неожиданно согласился Астерий. – Но что было, то было.

– Астерий, проходи, – позвала из кухни Лиза. – Лена, где вы застряли?

– А у вас тут все изменилось, – заметил Астерий, проходя через гостиную на кухню. Но вдруг остановился, оглядываясь по сторонам: – Вы делали ремонт?

– А что оставалось, – злобно прошептала Ленка. – Бывают ситуации, которые можно ликвидировать только ремонтом.

– Бывают. Вас затопило?

– Затопило! А ты с каких шишек вспомнил о нас?

– Мне стало скучно. Все разъехались из Перепелкина. Дождик, осень, тоска...

– Вика тебе дала отступного? – не унималась Ленка. – Машину подарила?

– Нет, просто оставила у нас в гараже. Я подумал, что имею право ею пользоваться. Она же не платит нам за аренду.

«Слава богу, мы с Борькой до такого не дошли, – подумала Лена. – И не дойдем! Ссоримся, конечно, а про аренду это уже что-то с чем-то».

– А своей не обзавелся пока?

– Нет. А у тебя с правами как?

Лена в ответ пожала плечами.

– А где папа?

И тут, как в сказке, загрохотали ворота, и на участок вкатилась машина Александра Васильевича.

– Сто лет будет жить! – засмеялась Лена.

– Саша приехал? – взволнованно крикнула Лиза. – Лен, иди встречай!

Через минуту в гостиную бодрой походкой вошел Александр Васильевич. Из кухни, вытирая руки о передник, появилась радостная Лиза.

– Сегодня ты быстро как! – Она подставила ему улыбающиеся губы.

– У нас же сегодня семейный совет! И я об этом помнил весь день! – Александр Васильевич, придерживая Лизу за талию, поцеловал ее долгим поцелуем.

– Саш, а сегодня мы все в сборе! – смеялась Лена.

– Хорошо, Лен, что и ты уже дома! – С трудом оторвавшись от сладкого поцелуя, Александр Васильевич повернулся к ней.

– И не я одна!.. – объявила Лена.

Астерий смотрел на счастливую встречу перед семейным советом во все глаза.

– О!.. – Александр Васильевич наконец заметил сына и порывисто шагнул к нему, радостно разглядывая его с ног до головы: молодчина, мол, что приехал, орел, сорвиголова...

Content

Анастасия Соловьева
Очарованные

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22