Андрей Аствацатуров

Скунскамера

Окно

Мыслям, которые приходят в голову, когда сидишь взаперти, доверять нельзя. Так говорила Люся. Но других у меня никогда не было. И если мне приходилось выходить из дому, то в голове сразу делалось пусто.

Мы с Люсей поженились, когда нам обоим было по двадцать пять. Накануне свадьбы она сказала, что сделает из меня человека. У Люси был большой бюст, красивая талия, и я полностью ей доверился. Через четыре года мы развелись. Люся объявила, что я совершенно безнадежен. Видимо, я сделал ошибку, когда однажды честно признался ей, что в детстве мечтал работать в булочной продавцом. После развода мы какое-то время встречались и один раз даже вместе ездили в Крым отдыхать. Потом Люся вышла замуж за американца и уехала в США. А я остался здесь. Остался в своей однокомнатной квартире на площади Мужества. Мои друзья ласково называют ее «живопырней».

— Окна на восток! Великолепный вид! С утра солнце! Свежий воздух! Зеленый район! — выталкивала слова конторская служащая, круглая тетка с фиолетовыми волосами и массивной брошью на внушительной груди. Мама сидела на стуле, приставленном боком к желтому тощему столу, и держала меня, трехлетнего, за руку. Я не понимал, почему фиолетовая тетка хочет, чтоб мы жили в зеленом районе. Мне мечталось жить в красном. Наверное, уже тогда во мне начали просыпаться левые идеалы. В зеленом, это я уж знал наверняка, будет неинтересно. И еще хотелось в туалет по-маленькому. В детстве это желание охватывает тебя почему-то внезапно, как петербургского поэта — вдохновение.

Я выкрутил руку из маминой ладони:

— Мам, я писать хочу!

— У вас тут есть туалет? — перебила мама фиолетовую тетку. — Извините нас.

Та улыбнулась.

— Да завсегда пожалуйста! Я ж понимаю… У меня ж дома такой же. Раньше вот тоже — все писать, просился, я уставала, а теперь вырос — я думала, ну все, слава богу, так он того хуже — велосипед просит. А зарплаты у нас, сами знаете… какой там велосипед… Так что радуйтесь пока, Вера Викторовна. — Мама поднялась.

— Пойдете по коридору, налево до конца, — фиолетовая вытянула вперед ладонь и как-то странно ее изогнула.

— Мы быстро, — кивнула мама. — Пошли, Андрюша!

— Не торопитесь. Служенье муз, сами знаете, не терпит… Правда? — и тетка мне заговорщицки подмигнула. Я уткнулся в мамин рукав.

В тускло освещенном туалете стоял большой высокий унитаз. Вверх по стене от него ползла рыжая труба и пряталась в зеленую коробку. Из коробки сбоку свисала цепочка.

— Хватит головой вертеть! Давай по-быстрому, — говорила мама, расстегивая мне штанишки. И зачем-то вдруг сказала, словно обращаясь не ко мне, а куда-то в стену:

— «Служенье муз», велосипед… Что она мелет?

— Что, мама?

— Ничего! Давай быстрее делай свои дела, а то нас ждут.

Великолепный вид…

Этим великолепным видом, который удовлетворит самое горячее любопытства минуты за две, мне пришлось наслаждаться все детство и юность.

Через дорогу, высилось грубое серое здание, громоздкая будка, живое свидетельство вырождения большого имперского стиля — с треугольной крышей, из которой, как из щербатой десны, торчали короткие игрушечные трубы: общежитие для студентов из развивающихся стран, преимущественно африканских. Местные жители прозвали его «обезьянником». Справа от «обезьянника» архитектурная мысль лениво, но планомерно продолжавшая загромождать оцепеневшие пустоши типовыми пятиэтажками, вдруг безо всякой на то причины в середине семидесятых взяла и поставила здание метро. Оно напоминало мне мавзолей на Красной площади. Только тот красный, а оно было серым, как поначалу все здесь вокруг.

Сверху, с Девятого этажа, метро выглядело не по-ленински приземистым. Хотя почему не по-ленински? Очень даже по-ленински, учитывая отнюдь не исполинский рост вождя. Но сущностно все-таки не по-ленински. Потом станцию метро скрыла городская застройка нового тысячелетия. Видимо, власти наконец решили, что подобные сооружения жителям созерцать вовсе необязательно. Налево из нашего окна виднелось придавленное к земле здание бассейна, наполовину закрывавшее зеленый овал стадиона. А за ним высилась окруженная нечесаным парком политехнического института старая, почти готическая, водонапорная башня, возле которой, словно в карауле, замерли две исполинские фабричные трубы.

Если верить городским справочникам, в шестидесятые годы прошлого века вокруг круглой площади — она относительно моего окна располагалась чуть правее — стояли старинные двухэтажные особняки, уютные, почти игрушечные с зубчатыми башенками. Потом городские власти их снесли, оставив в назидание потомству только один. На их месте выросли красные кирпичные громады, к подножию которых тотчас же прилепились пивные ларьки, аккуратные, легкие, как спичечные коробки, только с крышами и козырьками. Чуть поодаль разместили гигантский правильный куб, кинотеатр «Выборгский», с фойе, рестораном, огромным залом, уютными креслами и широкой сценой, в правом углу которой стояло старенькое пианино, напоминая о золотых днях немого кинематографа.

И вот площадь Мужества, представлявшая собой некогда всего лишь лужайку с трамвайными рельсами — я в детстве думал, что трамвай едет прямо по траве, — площадь Мужества, способная похвастаться разве только ветхими старорежимными постройками, обреченными судьбой и временем на прогорклое забвение и общественной баней-шайбой, за которой виднелись унылые корпуса завода, та самая полуспальная площадь наконец-то обрела достойный цивилизованный вид, сознательную мощь многоярусного театра, имперское величие и масштаб.

Трамваи, троллейбусы, автобусы, легковые автомобили и грузовики дружно загремели тристановскими аккордами, опрокинув все доводы, которые старый артиллерист, жалкий умалишенный приводил против байрейтского гения и его «Кольца», отдававшего ароматом кислой капусты и баварского пива.

Золотое кольцо

Может, кто забыл, но пивные ларьки в советские времена работали с перебоями, как и все остальное, как заводы, магазины, ателье и НИИ. Общество развитого социализма было обществом спектакля, маразматического большей частью, но отнюдь не обществом изобилия. И пива на всех не хватало. Вернее, конечно, хватало, но не всегда и не везде.

А кольцо ларьков, охватившее площадь Мужества, работало бесперебойно. Если золотой напиток заканчивался в одном ларьке, то шли к другому. Между прочим, там и пиво могло оказаться получше, посвежее. Если и другой оказывался закрыт или просили очередь не занимать, то шли к третьему, к тете Даше, или к четвертому — к тете Глаше, и так далее. В конце концов, можно было, конечно, сесть на трамвай и через две остановки выйти у пивного бара «Гренада». Но это казалось неинтересным. Все знали, что там собираются дешевые пижоны, очкастые романтики или еще чего доброго антисоветчики. И настоящие любители оставались верны своей площади, как некогда декабристы были верны своей, сенатской.

Что толку сидеть в баре и толстожопить? В этом нет никакой романтики, никакого движения, никакого порыва. Даже если твой бар называется «Гренада». Другое дело — ларьки. Их можно обойти по очереди. В одном спросить маленькую, в другом — большую, в третьем — с подогревом, у четвертого — покурить, возле пятого — с кем-нибудь познакомиться, схватить нового знакомого за грудки, а в ответ — получить в дыню. Словом попутешествовать по кольцу местной империи. Такие путешествия забулдыги, ну те самые, которые общежитие окрестили «обезьянником», называли «экскурсиями по золотому кольцу».

Всякий раз, когда я подношу к губам холодную бутылку пива или огромный запотевший бокал с золотистым напитком, резкий запах бродильни ударяет мне в ноздри. И я с горечью понимаю, что весь этот веселый пивной мир исчез навсегда. Золотые кольца, потерявшие над людьми власть, унесены яростной лавой 1990-х. А пивных нибелунгов, орков и гоблинов власти загнали с глаз долой в душные камеры баров и клубов. Там они и по сей день сидят, курят, уныло пьют пиво под недремлющим оком широкоплечего охранника. Ни тебе путешествий, ни приключений, ни доблестей, ни подвигов, ни «разговоров по душам». Все разговоры заглушает грохочущая музыка.

В ночном клубе

На стене подворотни, которая ведет в клуб «Борт», кем-то старательно выведена длинная надпись «Этот клуб — ебанический отстой!» А под ней еще какие-то слова. Их почти не разобрать. Но мы с Люсей внимательно вглядываемся и читаем: «Не ходите туда!» Читаем и все равно идем. В конце концов, нам же надо где-то провести вечер. У входа в клуб я замечаю своего старого знакомого, гомосексуалиста Сливу. Увидев нас с Люсей, он смущенно здоровается и быстро уходит.

— Чего это он? — удивляется Люся.

— Он мне денег должен.

Внутри, у лестницы, нас останавливает охранник. Туловище в двубортном костюме. На правой руке у него перстень размером с кулак.

— Сумочку вашу, пожалуйста, — говорит он безучастно, обращаясь к Люсе и при этом глядя куда-то в сторону. В сумочке охранник-туловище роется очень долго. Я стою рядом и с завистью слежу за тем, как он что-то достает оттуда, перебирает, разглядывает. Мне тоже хочется покопаться в Люсиной сумке. А вдруг я найду там записку от ее любовника с предложением бросить меня и бежать с ним в ночь? Или яд, которым ее снабдил тот же любовник с целью меня тайно умертвить? Я бросаю неприязненный взгляд на Люсю, а затем начинаю внимательно следить за движением рук охранника. Он непрерывно извлекает из сумки что-то новое и тут же кладет обратно. Так, думаю, помада… значит. Что-то не помню у нее такой помады. Лак для ногтей, зеркальце, записная книжка (надо будет на досуге, когда Люся выйдет в магазин, полистать эту книжку). Далее — паспорт, сотовый телефон, пачка бумажных носовых платков, конфета и авторучка. Наконец, туловище разочарованно возвращает Люсе сумочку и отодвигается в сторону. Мы поднимаемся по крутой лестнице.

— Вам на второй этаж, — тихо произносит туловище в наши спины и тут же кому-то кричит: — Слышь! Щас вышибу тебя отсюда под сраку!

— Это не нам, — поясняет Люся. Вечер явно обещает быть интересным.

Наверху мы проходим комнату с мигающими игровыми автоматами и оказываемся в зале, где стоят маленькие столики. Залов несколько. Почти все столики заняты посетителями. Вентиляторы в клубе не предусмотрены. В воздухе висит тяжелый запах дешевого пива и табака. Грохочет музыка. Это играет какая-то группа. Солистка надрывно голосит в микрофон, но ее заглушают ударные установки. Слов, слава богу, не разобрать: в клубе отвратительная акустика. Ищем спокойный уголок, откуда эту неандертальскую музыку не будет слышно и где можно пообщаться. Но такого места во всем этом клубе нет. Люся мне что-то громко кричит на ухо. Из-за грохочущей музыки я не могу разобрать ни слова. К нам радостно приближается мой друг Митя Калугин. На голове у него пилотка, сделанная из газеты. В руке — пластиковый пол-литровый стакан с остатками пива. Я пытаюсь его познакомить с Люсей, но не слышу собственного голоса. Музыка, раздающаяся из динамиков, почти рвет барабанные перепонки. Закладывает уши и слегка подташнивает. Ощущение такое, словно сидишь в «боинге», когда он набирает высоту. Мы с Калугиным и с Люсей переходим на язык жестов и начинаем общаться при помощи пальцев: неандертальцам на сцене все-таки удалось превратить нас самих в неандертальцев. Музыканты внезапно перестают играть. Также внезапно, как и начали.

— Здесь есть место потише? — спрашиваю я Калугина. Он открывает рот, чтобы мне ответить, но не успевает. Музыканты снова начинают ошалело драть гитарные струны и бить в свои барабаны. Слова Калугина тонут в их грохоте.

— Митя говорит, — кричит мне в ухо изо всех сил Люся, — что на третьем этаже есть бар, где вроде бы тихо!!!

Выходим на огромную площадку перед сценой, где танцует полтора человека, и по лестнице поднимаемся на следующий этаж. Там дверь. За ней обнаруживается небольшое помещение. Стены обиты каким-то красным материалом, который вздыбливается огромными горбами. Видимо, это очень современно. Зато тут тихо. Усаживаемся за столик. К нам присоединяются Митины друзья, симпатичные молодые люди из Эстонии. Открываем меню.

— Здесь цены в два раза выше, чем внизу! — сердится Калугин.

Все ясно. Значит, администрация клуба приняла решение, что в тишине могут сидеть только те посетители, у кого есть много денег. Те, у кого их мало, в обязательном порядке должны слушать неандертальскую музыку.

Появляется официантка.

— С чужим пивом к нам нельзя, — с ходу заявляет она Калугину, который поставил на стол стаканчик с остатками пива.

— Это не чужое пиво, — смеется Калугин. — Это мое. Я его купил на свои деньги.

Официантка игнорирует его шутку и умоляюще затягивает:

— Ребя-я-ята, меня оштрафуют.

— Ладно… — милостиво соглашается Калугин и залпом допивает пиво.

Мы все наперебой заказываем, кто — пиво, кто — водку. Потом сидим, разговариваем, и вскоре мне нужно отлучиться. Когда я подхожу к клубному туалету, то обнаруживаю, что надписей, удостоверяющих, что это дамская комната, а это — мужская, на дверях нет. Я растерянно застываю, не зная, куда податься. Тут меня кто-то трогает за рукав.

— Вам — туда! — Девушка в белом платье гостеприимно показывает мне на левую дверь и добавляет: — Не беспокойтесь: там — мужчины, я там только что побывала.

Стены туалета на удивление чистые. Если не считать таинственной надписи «МЫ — КЕЛЬТЫ!», оставленной кем-то на двери кабинки.

Потом я возвращаюсь к нашему столику. Все уже ведут оживленный разговор. Калугин начинает рассказывать, как его недавно забрали в милицию.

— Безобразие! — возмущаюсь я. — За что они тебя?

Калугин разводит руками и сообщает:

— В протоколе было записано: «Угрожал соседу по квартире холодным оружием и кричал: „Ты — покойник“».

Друзья Калугина начинают смеяться. Все они приехали из Эстонии, и, видимо, там такое происходит нечасто.

— А каким оружием? — деловым тоном уточняет один из них.

— Молодежь! — раздается вдруг пьяный голос откуда-то слева. Там сидит мужик лет пятидесяти, весь взъерошенный с красной выпученной физиономией. Когда мы сюда зашли, он мирно спал, уронив голову на сложенные на столе руки. Спал, а теперь проснулся.

Мы все старательно делаем вид, что не обращаем на него внимания. Но нашего пьяного соседа это, похоже, еще больше раззадоривает.

— Молодежь, кому говорю! — повторно ревет он, обращаясь уже явно к нам. Мы по-прежнему притворяемся, что его не замечаем.

— Я не поял… куда говорю?! — не унимается пьяный. — Я тут чё? Ни с кем чё ли?

Наш разговор сам собой прерывается.

— Дед, — рассудительно говорит ему Калугин. — Остынь! Ты это… вот что… символ веры знаешь?

Я внимательно всматриваюсь в «деда». Ежели такой, к примеру, в церковь войдет, то, конечно, первым делом стянет шапку и перекрестится со всемордовским усердием. Но «Символ Веры» он явно не знает. А сейчас «деду» позарез требуются собеседники. Он поднимается, качаясь, делает несколько нетвердых шагов и с пьяной ухмылкой обнимает за плечи Люсю.

— Де-ву-шка! — громко произносит он и сует к Люсе свою физиономию.

Люся вдруг резко встает и оказывается чуть ли не на голову выше пьяного. Она делает знак, чтобы мы не вмешивались.

— О! — нетрезво восторгается «дед». — Вот так… девушка!

— Девушка? — переспрашивает Люся и громко щелкает жвачкой. — Сейчас девушка, а через пять минут буду свидетельницей. А вы, гражданин, — Люся резко тыкает пьяного пальцем в грудную клетку, — будете потерпевшим! Понятно?!

Широкая ухмылка на лице мужика тускнеет и сменяется слегка испуганной гримасой. Показывая грязные ладони — типа я тут никого не трогаю, — он, молча, пятится к своему столику. Проводив его безучастным взглядом, Люся садится на место. Все смотрят на нее с уважением.

— Your wife is pretty tough, — испуганно шепчет мне на ухо один из эстонцев.

Мне не хочется поддерживать эту тему.

— Так что там было за оружие? — спрашиваю я Калугина.

— Оружие? — удивляется он.

— Ну да… которым ты угрожал соседу?

— А-а… Это — карандаш! Я вообще не понимаю, чего он так пересрался. Оружие филолога — это всегда только карандаш. — Калугин назидательно поднимает кверху указательный палец. — Кстати, тебе, жирмуноид, пора бы это уже усвоить.

Через час мы прощаемся и направляемся к выходу. На лестнице по-прежнему дежурит все тот же охранник-туловище. Он кивает нам головой:

— Заходите еще…

— Обязательно, — говорю, — зайдем.

Запахи воспоминаний

Всякий раз, когда я подношу к губам холодную бутылку пива или огромный запотевший бокал с золотистым напитком, резкий запах бродильни ударяет мне в ноздри. И в теплой глубине памяти его продолжением из ленивого марева проступают дома, сначала медленно, важно — важно не спугнуть оторопь резким словом или мыслью, а затем все быстрее, становясь явственными, будто многие месяцы, а то и годы, они ждали своего часа вырваться на свободу. Смутные постройки напрягаются, уплотняются каменной тяжестью, выпрямляются во весь рост. Словно старомодные флигельки к ним прилепляются крошечные короба пивных ларьков. И вот уже в сгустившемся аромате вычерчиваются линии морщин на узких лбах, строго параллельные, проведенные невидимыми граблями. Начинают топорщиться усы с желтым сигаретным отливом, наливаются багровым бликом толстые щеки раскатисто смеющихся женщин. Летнее солнце играет золотом в кружке и пеной переливается через край. Окурки, изжеванные полусъеденными зубами, летят мимо урн, как дельфины-дионисы, выпрыгивающие из моря и вновь в него ныряющие.

К кому-то детство возвращается благоуханной сиренью в тихом саду, дачным домом с мезонином, поварами, готовящими на летней кухне жирных голубей, старыми качелями, голубым крымским Артеком, круизом по Волге вместе с семьей, с мамой, папой и сестрой, непременно, чтоб в ситцевом платье, наконец, автобусной экскурсией по Золотому кольцу. А вот меня пивная река памяти уносит мыслями к теснящим друг друга зданиям возле станции метро и золотому кольцу пивных ларьков, последнему форпосту угасающей империи. Но это происходит со мной не так уж часто. Пива я теперь почти не пью, и потому нечасто вспоминаю свое детство. Оно прошло здесь, где я сейчас сижу и пишу эти строки, рядом с уставшим вулканом великой стройки, изредка выталкивающим наружу красные каменные формы, остывающие на глазах и покрывающиеся серой плиткой. Я не участник, не хроникер великих свершений, а всего лишь их испуганный наблюдатель. Мне бы выйти сейчас на улицу, глотнуть свежего воздуха — глядишь, и мысли бы удлинились. И вы могли бы им довериться. Но тот прежний мир, казавшийся вечным, сейчас дремлет, глубоко погребенный под рекламными вывесками. До него не дотянуться. Нет смысла куда-то выходить, отдаваться воле стихий, слушать шелест лип, сторожить дряхлую фантазию у финского валуна. Я останусь в своей комнате, на девятом этаже, буду сидеть за столом и работать до изнеможения, отражаясь в зеркале старого платяного шкафа.

Лифт

Вчера.

Промозглый осенний полусумрак. Город, аккуратно затянутый едким смогом. Душная аудитория, наполовину заполненная невыспавшимися студентами.

Я провел две пары. Читал лекцию про Уайльда, уже в сотый раз читанную. Потом — про Киплинга, читанную примерно столько же. Поел в буфете тяжелой казенной пищи. Отсидел заседание кафедры (два часа). Прошелся от Университета до метро «Невский проспект» со своим коллегой. Обсуждали взаимоотношения Т. С. Элиота и В. Вулф: их оценку Джойса (у Александровского сада), их тексты (у Строгановского дворца), как надо писать про их тексты (у Казанского собора) и как про их тексты писать не надо (у Гостиного Двора). Уже возле Дома книги у меня промокли ноги, и передвигать их потом было не очень удобно. Затем я поехал на метро домой и по дороге читал рассказ Германа Садулаева «Оставайтесь на батареях!». На пересадочной станции вошло много людей, и они сразу начали толкаться и усердно работать локтями. Я спрятал книгу в сумку и десять минут давился вместе со всеми, как чахлый лимон в соковыжималке.

Приехал к себе на площадь Мужества. Зашел в свою грязную парадную, большую собачью будку с кошачьими запахами.

Вызвал лифт.

Посмотрел на белую металлическую табличку, привинченную под кнопкой вызова. Там крупными буквами значилось:

«О ВСЕХ СРАНОСТЯХ ЛИФА СООБЩАЙТЕ ДУРНОМУ МОТЕ!»

На самом деле эта надпись очень давно, еще когда мы здесь жили с Люсей, выглядела иначе. Вот так:

«ОБО ВСЕХ НЕИСПРАВНОСТЯХ ЛИФТА СООБЩАЙТЕ ДЕЖУРНОМУ МОНТЕРУ!»

Просто недавно здесь поработала чья-то смелая фантазия.

Лифт спустился с новым резким звуком, потом затих, остановившись, но двери мне почему-то не открыл. Я подождал, потоптался, потыкал кнопку вызова. Произнес слово… (плохое слово) и снова потыкал ту же кнопку. Никакого результата. Поднялся на второй этаж и вызвал лифт оттуда. Или, правильней сказать, «туда»? Неважно… В любом случае я хотел его перехитрить. Лифт забурчал, поехал вверх, потом остановился, но двери все равно не открыл. Я такого никогда прежде не видел. Чтоб лифт туда-сюда ездил, но двери не открывал. Вызываешь — он приезжает. И все…

Пришлось подниматься пешком на девятый этаж. Войдя в квартиру, я сразу решил позвонить «дурному моте»: «сраности лифа» были слишком очевидны, и о них полагалось своевременно сообщить. Долго рылся в столе, пока не нашел на каком-то старом клочке бумаге телефон аварийки.

— Але! — услышал я в трубке хриплый мужской голос.

— Это говорит жилец дома номер девять по улице Тореза. У нас…

— А это, — перебил меня голос. — Жилец дома номер двадцать один по той же улице. Может, блядь, на радостях поцелуемся, а?

— Извините. Я, наверное, не туда попал…

— Глазомер тренируй! Стрелок… Послышались короткие гудки.

— Придурок! — обозвался я в трубку. Хотя это теперь было уже глупо и необязательно. Почему-то мне вдруг вспомнилась Люся, моя бывшая жена. Она бы на моем месте этому мужику перезвонила. И скорее всего разговор с жильцом дома номер двадцать один закончился бы в ее пользу. Все-таки жаль, что она ушла. И что я потом не смог ее вернуть.

Улица

Жизнь за плотными герметичными стеклопакетами кажется стремительной, увлеченной собой, а потому вялой и вполне безобидной. Если открыть окно и на несколько часов впустить в оцепенелую комнату воздух, теперь уже очищенный от всяких ароматов — пивных ларьков на площади давно уже нет, — то подоконник, как по волшебству, быстро покроется слоем грязи. В комнату проникнет гул Политехнической улицы, тянущиеся хрипы старых моторов, шуршание по асфальту крутящейся резины, громыхание трамвая, встряхивающегося какими-то железками.

В детстве улица, на которую я смотрел сверху вниз и на которую каждый день выходил, чтобы залезть в трамвай и отправиться в школу, меня пугала. Нет, здесь не было никакого зловещего многолюдья, никакой сгущенной движущейся массы, никаких заваливающихся на бок мостов, облапивших берега темной реки. Да и самой темной реки не было. Не было никаких карет, лошадей и истошно кричащих на зазевавшихся пешеходов форейторов. Даже если бы все это мне привиделось — я бы ни за что не испугался. Сказка, пусть самая кошмарная, проступающая сквозь плотную завесу воды, непременно завораживает и развлекает. Тем более ты сам знаешь, что, в конце концов, все в ней закончится благополучно.

Я боялся другого. Машины, ездившие взад-вперед по улице, виделись мне чересчур большими и неуклюжими. Они напоминали угловатые будки или ларьки на колесах, очень неустойчивые, готовые в любой момент по недосмотру какого-нибудь шофера чего доброго опрокинуться.

Теперь мои детские страхи остались в прошлом. Минуло время, и внешний вид машин совершенно изменился. Я даже не заметил, в какой момент это произошло. Словно невидимый хозяин погладил их властной и ласковой рукой, и они тотчас же сделались приплюснутыми, прижатыми к земле, устойчивыми. Их угловатость сгладилась, а рост вдвое уменьшился. Машины стали послушными, умными, все понимающими, готовыми приспособиться к любым обстоятельствам. Упрямыми, как и прежде, остались только трамваи. Их вид ничуть не изменился, разве что поменялся окрас. Ну и сиденья внутри поставили новые. А так они по-прежнему грохочут — огромные ящерицы, пытающиеся стряхнуть с себя тяжелые железные панцири. Не изменились даже номера маршрутов: «40-й», «55-й», «61-й». Куда-то делся «53-й». Интересно куда? Где он теперь ездит? Но ничего, ничего… Я переживу. Приятно, что какие-то вещи или хотя бы знаки прожитых лет сохранились. Как и сами звуки улицы, вызволяющие из прошлого давно забытые образы.

Окно в Европу и Африку

Серое здание общежития напротив нашего дома, шумное и крикливое в годы моего детства, теперь погрузилось в унылую летаргию. Прежние обитатели, африканцы, покинули его, уехали в свои жаркие, смешные страны. Их неряшливые комнаты превратились в типовые учебные аудитории, с одинаковыми столами и одинаковыми стульями, на которые каждое буднее утро опускаются задницы глупых белых людей, будущих компьютерщиков, скучных, усталых, очень похожих на нас. Этим прирученным домашним животным всегда есть дело до каких-то нелепых значков, выскакивающих на светящихся мониторах. Но совершенно нет никакого дела до великих лозунгов прошлых лет о дружбе народов, о братской помощи развивающимся странам, социалистической, разумеется, ориентации, бывшим колониям, которые поднялись с колен, встали на ноги, захотели жить по-своему. Этими лозунгами, украшавшими массивные здания или тряпично натянутыми поперек улиц и проспектов, была некогда так щедра Северная столица великой империи.

Помню надпись «СЛАВА ДРУЖБЕ НАРОДОВ!» на огромном щите, воткнутом, как мне хотелось тогда верить, рукой какого-то доброго хозяина-великана возле тротуара на проспекте Мориса Тореза. Однажды в семилетнем возрасте меня и моего друга Арчи родители вывели погулять. Мы все вышли на проспект, и отец Арчи, показав большим пальцем на щит, сказал моему папе:

— Леня! Обрати внимание! Там, куда мы протягиваем руку дружбы, люди обязательно протягивают ноги. Кстати, слышал? Недавно…

— Тише, — перебил его отец. — Давай не при детях.

Все мы, как мне тогда казалось, верили в наши лозунги. А здание общежития было оплотом нашей веры, ее живым подтверждением.

И одновременно окном в большой мир. Правда, не в Европу. Окном в Европу был сам город. Мне все время твердили, сначала в детском саду, потом в школе на уроках литературы и внеклассных собраниях, что Петр, Медный всадник, построил наш город на болоте не из озорства и не по прихоти. Что он прорубил окно в Европу.

Выходило, будто мы все вроде как европейцы. Или среди нас очень много европейцев. Или, на худой конец, мы можем регулярно наблюдать этих европейцев из прорубленного окна. Но ничего подобного я лично не наблюдал. А от всех этих разговоров про Петра, про шведов, про окно в Европу у меня голова шла кругом. Самого Петра я никогда не видел. Только на картинках и в кино. И еще мне про него бабушка читала стихи. Она водила меня к Медному всаднику и всегда хвалила Петра. Я даже поначалу думал, что она с ним знакома.

Для чего мне все это нужно было знать? Я не понимал и путался. Мир вокруг не имел никакого отношения ни к Петру, ни к шведам, ни тем более к Европе. Мне иногда кажется, что тогдашняя путаница в моей голове и по сей день владеет незрелыми умами.

На филологическом факультете

Недавно, когда у меня выдался перерыв между занятиями, я зашел к своему другу Андрею Степанову на кафедру русской литературы выкурить сигарету. Что, кстати, является грубейшим нарушением внутреннего распорядка факультета и чревато для преподавателей штрафом, а для студентов — лишением стипендии. Степанов принимал экзамен у студента-должника с факультета журналистики. Видимо, разговор с будущим журналистом настолько его увлек, что он не захотел прерываться, а только коротко кивнул мне на стул, чтобы я присел. У студента, который отвечал свой экзамен, была короткая выбеленная игольчатая прическа и роскошные прыщи, переползавшие с мятых щек на шею. Он все время морщил физиономию, и когда одновременно с этим шумно выдыхал носом воздух, то делался похож на отфыркивающегося дикобраза. Еще журналист время от времени шерстил ногами, словно ему не сиделось, и бил под столом кулаком правой руки ладонь левой. «Наркот, — подумал я. — Таблетки, сволочь, жрал перед экзаменом. А Степаныч не просекает. Отстает от жизни. Сказать ему — все равно не поверит».

Молодому человеку под таблетками достался, как я понял, «Медный всадник» Пушкина.

— И что было потом? — участливо спрашивал Степанов, собрав на лбу иронические морщины и постукивая по столу шариковой ручкой.

Видимо, я пропустил тут что-то интересное.

— Ну, я и говорю, — шумно выдохнув носом воздух, продолжал молодой человек. — Он ему погрозил…

— Еще раз, пожалуйста… Кто кому погрозил?

— Этот… Петр Первый, медный всадник.

— Кому? — переспросил Степанов, переведя взгляд в мою сторону и сделав лицо непроницаемым. В эту минуту он почему-то мне напомнил доброго сказочника, которому пришла охота наказать отрицательного персонажа, злого глупого мальчишку.

— Евгению… Евгению Онегину… — забубнил отрицательный персонаж. — Медный всадник погрозил пальцем Евгению Онегину и сказал «ужо тебе».

— А тот ему что? — невозмутимо разоблачал злодея добрый сказочник Степанов.

— А тот?.. Ну… — студент откинулся на спинку стула и потер правой ладонью щеку. — Ну не знаю… Испугался, наверное. И убежал. Или, может… Во! Вспомнил! Евгений Онегин ему погрозил, и тот ускакал на своей лошади. Я что-то не то?..

— Спасибо, — перебил Степанов. — В другой раз придете.

Сказка закончилась, как и ожидалось, тем, что добро победило зло. Отрицательный персонаж был разоблачен и изгнан.

— Почему «в другой»? — вяло расстроился будущий журналист. — Я же рассказал билет!

Степанов все с тем же невозмутимым видом протянул ему зачетку и раздельно повторил:

— В другой раз. Этот же вопрос. И заодно «Евгения Онегина» расскажете.

Молодой человек пожал плечами, поднялся, сунул зачетку в сумку и, попрощавшись, вышел. Из-за двери мы тут же услышали его голос:

— Не знаю… Сказал, в другой раз… И главное — я ведь все читал. И всадника и сказки этого… Белкина.

— «Ужо тебе» — это ладно, — произнес после некоторого молчания Степанов. — Он мне только что «Полтаву» процитировал. — Степанов достал из кармана сигареты. — Слушай! «Швед — русский, колет, рубит, ржет!»

— Режет, — поправил я.

— Это у тебя «режет», — сердито сказал Степанов и повторил: — Режет. А у него — ржет! Понимаешь? Колет и при этом ржет!

Степанов щелкнул зажигалкой и зло закурил.

— Слушай, Степанов, у тебя сигаретки не будет?

— Ох, извини, Андрюша. Я тут с ними со всеми вконец с ума сойду. — Он протянул мне пачку.

— Не расстраивайся, просто уже выросло другое поколение. Компьютеры, телевизор. И интересы у них уже другие.

— Другие, — Степанов посмотрел на меня исподлобья и невесело хмыкнул. Потом затянулся сигаретой. Я тоже закурил. Мы молча уселись друг напротив друга за стол, где у них обычно на кафедре курят и пьют чай.

— Вчера вот тоже приходила, — вдруг вспомнил Степанов. — Пересдавать. Кстати, с вашего вроде отделения. Овца златокудрая…

— Да ладно, с нашего…

— Точно тебе говорю.

— И что?

— Интеллигентная такая, аккуратная. Речь культурная. Судя по всему, она из приличной семьи. Я прямо весь растаял. Спрашиваю ее, так, на всякий случай: — Вы «Евгения Онегина» читали? Она голову наклонила картинно и заявляет: — Что именно? У меня от удивления чуть челюсть не отвалилась. — То есть как это, говорю, «что именно»?! А она так спокойно спрашивает: — Ну что именно из этого автора? И, знаешь, таким тоном, будто с дурачком разговаривает.

— Ну и что? — я пожал плечами. — У моего приятеля из консерватории был друг, вокалист. Так он, когда его на экзамене спросили, кто такой Евгений Онегин, ответил, что это баритон.

— Так то — консерватория, а у нас все-таки филфак!

Степанов меня ничуть не удивил. Чем, в конце концов, филфак хуже консерватории? Он ничуть не хуже. У нас есть свои традиции, тоже славные. Мне папа рассказывал, что критика Виктора Топорова, когда он еще учился на филфаке, однокурсница спросила: «Тут у нас в программе такой поэт — Батюшкин. — „Как ты думаешь, его стоит читать?“ — „Конечно, — подтвердил Топоров. — Ты, кстати, еще заодно и Баратышкина почитай. Тоже — интересно“».

— «Что именно!» — продолжал негодовать Степанов. — Нет, ну надо же! И это мне заявляет студентка филологического факультета!

— Перестань, просто жизнь не стоит на месте. Может, она…

— Или взять хоть этого засранца.

— Которого?

— «Которого», — передразнил Степанов. — Которого ты сейчас видел. Ты думаешь, он лентяй?

— Ой, знаешь, мне как-то…

— Вот-вот, — Степанов потряс пальцами, сжимавшими сигарету, — всем «как-то». А потом у нас выпускники такие получаются, не прочитавшие Пушкина. Этот деятель еще самый старательный.

На все лекции ко мне ходил, сидел, писал себе что-то. Я, правда, не проверял, что он там пишет. В середине семестра ко мне этот красавец подходит и говорит: — Андрей Дмитриевич! Вы нам список литературы продиктовали, так там такие авторы, которых нет ни в одной библиотеке.

— Это какие же? — удивился я. — У тебя же все Пушкины да Гоголи. Они же везде…

— Подожди. Вот и я его спрашиваю. Покажите, говорю, кого вы найти не смогли. Он открывает тетрадь, тычет пальцем в список и говорит: «Вот! „Повести Белкина“. Этого Белкина, — говорит, — ни в одной библиотеке нет».

Я поморщился. Степанов очередной раз затянулся сигаретой и замолчал.

— Может, оно и к лучшему, — сказал я. — Зачем человеку всякой ерундой голову себе забивать? Что ему твой Белкин, на работу что ли поможет устроиться? Или длинноногих девиц подгонит?

Степанов внимательно на меня посмотрел. Даже не внимательно, а как-то «со значением», потушил сигарету, поднялся и произнес:

— Тебя, Андрюша, послушаешь — веры лишишься. Все, дорогой. Посидели и хватит. Мне пора. Давай докуривай — надо кафедру закрывать.

— Успеем.

— Давай, давай, — стал торопить меня Степанов, — мне еще ключ сдавать на вахту.

— Он под таблетками был, — сказал вдруг я.

— Кто? Под какими еще таблетками?

— Ну, под наркотиками… студент этот.

— У тебя, Аствацатуров, кого ни возьми — все под наркотиками, — отмахнулся Степанов. — Пошли уже. «Под наркотиками». Ты-то откуда знаешь? Сам что ли их пробовал?

В траве лежало тело…

За всю свою жизнь я никогда ничего недозволенного специально не пробовал… Куда там!

У филологов, особенно таких, как я, нищих, тощих, очкастых, на подобное вольнодумство обычно попросту не хватает денег. Или здоровья. Или свободного времени. Или того, другого и третьего одновременно. И потому жизнь, волшебная, густая, разноцветная, проходит мимо нас. Но, что бы там со своим меланхолическим воодушевлением ни писал Шопенгауэр, провидение всегда заботится о справедливости, о честном распределении всех благ. И если мы долго не пробуем запретные удовольствия, то они сами начинают пробовать нас.

Лет пять назад зимним вечером я бесцельно бродил по нашему городу. Совсем как Гамсун по своему Осло. Только тот был голоден, а я — сыт, и потому не так озлоблен. И не так талантлив, как вы уже, наверное, успели заметить. Домой не хотелось, почти как Гамсуну. Там меня поджидала Люся со своими всегдашними обидами и криками, что она подает на развод. На кафе денег не хватало, и я зашел погреться в Гостиный Двор. Думал, может, заодно встречу кого. Долго гулял по галереям. Друзья и знакомые как назло не попадались. Зачем-то поднялся на второй этаж, потом снова спустился на первый. Под пристальным взглядом охранника постоял возле отдела с ювелирными изделиями. Наконец оказался возле огромной корзины с мягкими игрушками.

И тут рядом со мной остановились два парня. Как они были одеты, я не помню. Кажется, очень модно. Но меня поразило то, что оба они были в солнцезащитных очках. Притом что уже наступил вечер и на улице давно стемнело.

Один потянул другого за рукав и стал уговаривать:

— Жека! Да не верти ты жалом, как дурак! На людей, на людей смотри! Это прикольнее.

Тот, которого называли «Жека», не слушал. Он стоял и мотал головой. Потом вдруг замер и, открыв в изумлении рот, показал пальцем на большого плюшевого крокодила с красными ядовитыми глазами.

— Лось! — восхищенно выдохнул он. — Торчи!

И сразу же в памяти возник один странный эпизод из моей собственной жизни. Это произошло в 1998 году, в середине осени.

Помню как сейчас. Я сижу в кафе за большим деревянным столом в компании своих друзей Жени Бебякиной и Антона Барсова, Барсика. Передо мной — кружка пива. Уже наполовину пустая. Или наполовину полная? Это совершенно неважно, потому что она по счету уже третья. Мы разговариваем о Фолкнере:

— Бутылку анисовой водки за день выпивал! Представляете? — говорю я Жене.

Она понимающе трясет головой и лезет в сумку. Барсик почесывается.

Женя достает из сумки прозрачный полиэтиленовый пакет и вытряхивает на стол какие-то нитки. Короткие и бурого цвета. Ее тонкие пальцы отделяют небольшую горстку и ловко скатывают ее в крошечный шарик.

— Вот, Андрей Алексеич! — ласково говорит она. — Это вам к пиву. Вроде сухариков.

Я на всякий случай отказываюсь. С этой Женей надо держать ухо востро. Но у нее приятный грудной голос и милая улыбка. Она говорит:

— Берите. Ничего плохого не случится. Я гарантирую!

Женя, стало быть, гарантирует. Я беру шарик и отправляю его в рот. На языке и на губах остается слабый грибной привкус. Женя одобрительно кивает.

— Вот видите, — комментирует она. — Ничего страшного… Обычные сушеные грибы. Барсик сам собирал. Неделю назад. Да, Барсик?

Барсик показывает нам два сложенных пальца. Будто благословляет.

— Две. Две недели назад, — уточняет он. Женя, оглянувшись, прячет пакет обратно в сумку. Мы продолжаем вести тихий разговор. Все о том же Фолкнере. Я закуриваю и делюсь уже новым соображением:

— У него тексты с вычищенной панорамой.

— Как это? — удивленно распахивает ресницы Женя.

Я воодушевляюсь:

— Ну, смотрите. Частное там есть, а общего — нет. Ощущение, когда читаешь, будто тебя десантировали в незнакомой местности, а карту дать забыли.

Женя вдруг прерывает меня и, повернувшись к Барсику, тоном строгой учительницы спрашивает:

— Понял, что тебе тут рассказывают? Барсик послушно кивает.

— А ты вообще Фолкнера читал? — не отстает Женя.

Барсик виновато улыбается. Женя скептически хмыкает и поворачивается ко мне, снова сделав заинтересованное лицо.

Вдруг я ловлю себя на мысли, что у меня больше не получается думать о Фолкнере. Да и вообще о чем бы то ни было. Словно кто-то взял и сдунул все мои мысли как сухие листья.

«Фолкнер? — переспрашиваю я себя уже на улице. — Да кто он такой, этот Фолкнер? И, вообще, куда все подевались? Только что стояли прямо вот тут. И еще Женя сказала, чтоб я на метро не садился, чтоб ехал на маршрутке. Ладно, там видно будет».

Под ногами приятно шуршит опавшая листва. Я начинаю носками ботинок подбрасывать сухие листья, и это хочется делать до бесконечности. Вот так — ходить взад-вперед, и чтоб все время шуршало. «Странно, — думаю я. — Мне уже тридцать, а я еще ни разу так хорошо не шуршал». Само собой в голове вдруг складывается стихотворение:

В траве лежало тело,

И сиськами вертело.

«Чтобы все это могло значить?» — думаю. Я мысленно напеваю продолжение: «Представьте себе, представьте себе, и сиськами вертело! Представьте себе, представьте себе… зелененький он был!»

Впереди аккуратно в ряд выстроились елки. Подозрительно зеленые и упругие. «О! Значит, можно по грибы и по ягоды! — озаряюсь я. — Варенья наварим на зиму. И вообще, куда я, блядь, зашел?»

В темноте мимо елок ковыляет бабуля, прикрепленная в наказание поводком к маленькой собачке.

— Кис-кис, собачечка! — зову я.

«Собачечка» нюхает пенек, некоторое время суетливо вертится вокруг него и делается похожей на Фолкнера — тот же выточенный нос, те же прищуренные глаза. Мне неловко за то, что я ляпнул тогда Жене про бутылку анисовой, и я усилием воли превращаю Фолкнера обратно в собаку — «прости, брат». В голове начинают копошиться какие-то новые мысли. Делаю несколько шагов в сторону и на левом запястье чувствую металлический холодок часов. Люся, наверное, уже дома. Стрелки — неравнодлинные. Как раздвинутые ноги какого-нибудь инвалида. Байрона, например. Литературоведы пишут же, что у него одна нога была короче другой. Так у него и стихи такие. То в лес, то по дрова. Писал потому что наобум, по наитию, вот все так криво и получалось. Я в восторге от этого филологического открытия. Надо бы и у других поэтов поискать какой-нибудь физический изъян. Но в данную минуту очень трудно сосредоточиться.

Вокруг как будто убрали шум, а звуки все выключили и потом снова включили, но уже по раздельности. Я рад, что очнулся уже в метро, но мне все равно не по себе. Лампы, пока едешь вниз по эскалатору, полыхают обжигающим светом. Стены будто каучуковые — то разбухают, то сдуваются. Черт-те что творится. Наконец, я внизу. Резко прочерченные своды раскрываются как створки устрицы и впускают меня на платформу.

В вагоне мои глаза тотчас же выцепляют красный ромб на белом пуховике сидящей напротив женщины. Ромб под моим взглядом постепенно наливается электрическим светом. Я вдруг начинаю потихоньку высовываться из самого себя. И ромб меня в этом поощряет — одобрительно подмигивает.

«Это неспроста!» — догадываюсь я. И чтобы никто не заметил, что я скоро почти полностью высунусь из самого себя, достаю книгу. Открываю где-то посередине.

«Сексус» Генри Миллера. Там все совокупляются, потом терзаются загадками жизни и философствуют, а потом снова совокупляются. Словом, книга на редкость занимательная. Но читать не получается. Вдруг оказывается, что гораздо интереснее смотреть на буквы. Интереснее и важнее. Они маленькие, нагленькие, черненькие. Я разглядываю буквы. И тут меня вдруг как током по всему телу: сейчас все заметят! Что я не читаю, а только смотрю как дурак на буквы. Чтобы не вызвать подозрений, я демонстративно у всех на виду переворачиваю страницу. Но выясняется, что листать страницы тоже интересно. И ничуть не меньше, чем смотреть на буквы. Как все в мире здорово придумано! Я начинаю листать одну за другой страницы. Всю жизнь бы, думаю, вот так вот сидел и листал, листал, листал. Но вдруг меня снова как током: так еще подозрительнее! Нет, уж лучше, думаю, все буду делать по очереди. Смотреть и листать, листать и смотреть. Чтобы не заметили, не засекли. Я смотрю, потом листаю, потом снова смотрю и снова листаю. Буквы вдруг начинают курчавиться и вылупляются из бумаги. Я испуганно прикрываю страницу рукой и быстро ее переворачиваю. Но на следующей происходит то же самое. Сейчас намусорю, понимаю я, прямо всем под ноги. Быстро захлопываю книгу, и буквы высыпаться на пол вагона не успевают. То-то же! Я победно смотрю на красный ромб. Теперь он уже выглядит потускневшим и светится не так ярко.

Минут через десять выкарабкиваюсь из метро на свежий воздух. Оглядываюсь. Даже в темноте мой дом № 9, бывшее негритянское общежитие напротив и коммерческие ларьки выглядят так, будто их только что отремонтировали. И грязь под ногами кажется какой-то посвежевшей.

— Ну и где ты был?! — Люся стоит посреди нашего коридорчика, уперев руки в боки, и не пускает меня в комнату.

— Пиво пил! — радостно смеюсь я ей в ответ, кого-то цитируя. Мне кажется это дико остроумным.

Люсе почему-то не смешно. Она явно настроена против меня и намерена продолжить допрос.

— С кем?

— Ни с кем! — я улыбаюсь и чувствую, что улыбаюсь слегка придурковато.

— Со Степановым?! — в голосе Люси растет угроза.

— Нет не с ним… Отстань… С Женей…

— С Женей?! — вскрикивает Люся. — С какой Женей? С этой наркоманкой?!

— Люсь, ну не надо так громко… Мы о Фолкнере разговаривали…

— О каком еще Фолкнере?

— Люсь, ну чего ты? Это писатель такой.

— Без тебя знаю! А ну в глаза мне смотреть! Я смотрю Люсе в глаза и улыбаюсь.

— Так и есть! — в отчаянии замахивается на меня кулаками Люся. — Ты зрачки свои видел? Все ясно! Ты с ней вместе нажрался какой-то дряни! Господи!

Люся начинает кричать, что я подлец, что я мало зарабатываю, что она сейчас соберет вещи и уедет к маме и что-то еще. От ее крика у меня в ушах стоит приятный веселый перезвон и хочется танцевать.

— Я знаю! — кричит Люся. — Я тут распинаюсь, а тебе, уроду, все равно!

— Ты знаешь, Люсенька, совершенно всё равно! — добродушно соглашаюсь я.

Общежитие

Я очень много времени провожу у своего окна. И все больше убеждаюсь, что желание Петра Первого прорубить окно в Европу, наконец, сбылось. На улице — реклама с иностранными словами, стеклянные торговые павильоны, иномарки. Ни дать ни взять Европа. Или еще лучше — Америка.

А вот раньше мне из окна была видна самая настоящая Африка, целый дом с живыми неграми. И я очень гордился, что у меня окно не такое, как у всех, не петровское.

К неграм, виноват, к африканцам, жители нашего микрорайона, обитатели площади Мужества и примыкавших к ней улиц, относились вполне сочувственно. Раз негр, думали все, в том числе и те, кто стоял у ларька, как на посту, уже с утра, значит, бедняк, работяга, вроде нас, честный труженик, униженный, оскорбленный и забитый. Словом — друг Советского Союза.

А друзьям надо помогать.

Остановить, если он проходит мимо, поинтересоваться, «как самочувствие» — все-таки тут не Африка и зимой холодно, похлопать по плечу, предложить пива, рассказать, как пройти в магазин и где тут можно без риска втихаря «остограммиться», если чернокожий друг Советского Союза не в курсе. Словом, проявить гостеприимство и дружелюбие.

Сначала совсем маленьким я очень боялся негров. И всегда прижимался к отцу, если на улице кто-то из них попадался нам навстречу. Помню, отец сердился и возмущенно говорил маме:

— Дожили! Расист растет! А тебе, — строго наставлял он меня, — должно быть стыдно!

Мама в те годы преподавала в институте культуры русский язык вьетнамцам и неграм и все время внушала мне, что негры, хоть и черные, ничуть не страшные и не злые. Черные негры потому, объясняла она, что в Африке, где они живут, слишком яркое солнце, и кожа темнеет — защищается от него. Она говорила, что негры тут не просто живут, а приехали к нам учиться разным наукам, читать книжки. Иногда она, правда, жаловалась, что у некоторых из них с русским языком плохо. Один, например, из бывшей французской колонии во всех сочинениях подчеркивал свои боевые заслуги перед отечеством и писал, что он «героически срался за родину».

Другой студент, кажется, с Берега Слоновой Кости, по маминым словам, постоянно проявлял удивительную инфантильность и бестолковость. Когда мама его спросила, кто весной сидит на ветке и поет, он, не задумываясь, ответил: «Люди!»

Мамины рассуждения меня со временем успокоили. Я скоро уяснил, что каждый негр — это человек с образованием, изучающий сложные науки, словом, ученый.

Негры, которые жили на площади Мужества, вопреки тому, что нам о них рассказывали, совершенно не производили впечатления униженных и оскорбленных. Веселые, пестро разодетые, они проходили мимо нас, скучных северных увальней, что-то громко обсуждая на неведомом языке, энергично жестикулируя и смеясь. Из окон серого здания, где они жили, по всей округе разносилась громкая музыка. По выходным она умолкала только под утро. Жители нашего дома, особенно пожилые, ходили жаловаться на шумных иностранцев в домоуправление, где им всякий раз терпеливо объясняли, что проживающие в общежитии граждане являются представителями дружественных государств и, учитывая сложную международную обстановку, необходимо проявить максимальную сознательность, терпение и уважение к чужим традициям.

Вечерами, когда заходило солнце и яркий свет лучей падал в окна общежития, веселые представители дружественных государств выставляли у себя на подоконниках большие зеркала и пускали в нашу сторону солнечных зайчиков. Жильцы моего дома нервничали, с грохотом открывали настежь тяжелые рамы, грозили хулиганам кулаками и сердито кричали на них. Те в ответ только смеялись и показывали пальцами.

Помню, как однажды, когда нам вечером запустили очередного «зайчика» и мама высунулась из окна и крикнула через всю улицу:

— Немедленно прекратите! Иначе я в ваш деканат пожалуюсь!

С противоположной стороны улицы донеслось удивленное «Что-о-о?», зеркало убрали, и бегавший по стенам нашей комнаты зайчик исчез. Видимо, магическое слово «деканат» оказало-таки свое действие. Но, как выяснилось, ненадолго. Ровно через десять минут зеркало снова появилось в том же окне. Мама всплеснула руками.

Я видел, что она расстроилась, и решил на правах мужчины вступиться. С утра, когда солнце светило с их стороны, я притащил на кухню большое настольное зеркало и, поставив его на подоконник, принялся пускать зайчик в окна напротив. За этим занятием меня застали родители.

— Андрей! — грозно сказал отец. — Сейчас же перестань! Что за хулиганство?! Немедленно отнеси зеркало туда, где ты его взял.

Я заупрямился.

— Ты слышал, что я сказал?! — повысил голос отец.

— Леня! — вмешалась мама. — Не кричи на ребенка!

— Они первые начали, — смело заявил я.

— Ну, Андрюша, ты же ведь в конце концов не негр, — укоризненно сказал отец.

— Леня! — отчаянно крикнула мама.

В академическом собрании

Воспоминания обычно даются мне через силу. Я, конечно, рассыпаю бисером буквы на клочках бумаги, пытаюсь бежать, оставаясь на месте, и даже улетаю в своем воображении в сторону отодвигающегося горизонта, закрытого типовыми постройками. Но слишком уж часто останавливаюсь и возвращаюсь в настоящее. Да и летаю я, по правде говоря, как крокодил из армейского анекдота — невысоко. Настоящее держит меня очень цепко, как порноактёр порноактрису, и ни за что не отпустит.

Сквозь дымку расплывающихся образов детства, волшебно-радостного города, ушедшего к ребятам по соседству, нет-нет да и проступят административные бумаги, отчеты по аттестации преподавателей, программы курсов, физиономии студентов. Творить, сочинять в таких условиях нет решительно никакой возможности.

Мой вам совет… Я, конечно, не мастер давать советы, но все же… Прежде чем предаваться творческой фантазии, обзаведитесь сначала большими крыльями глупости. Такими пристегивающимися крыльями на манер дельтаплана. Чтобы вы могли их в любой момент отстегнуть, аккуратно сложить и спрятать поглубже в шкаф, предварительно с должным тщанием пронафталинив. А если у вас взаправду вырастут крылья — пусть даже крохотные страусиные, — то пеняйте на себя. Ваши родные и близкие всегда начеку. Тотчас же вызовут в дом дюжих санитаров, которые вас, как говорится, «зафиксируют». Определят в общежитие к Наполеонам и Бонапартам. Надолго. Возможно, навсегда.

Хотя, с другой стороны, в нынешних сумасшедших домах, возможно, не так уж и плохо. Тихие палаты, крашеные двери, свежее белье, трехразовое питание, разноцветные смешные таблетки, телевизор… Говорят, там даже по вечерам медсестры раздают эротические журналы. Сиди и листай себе на здоровье… И мечтай. С самим собой оно ведь всегда приятнее, чем с кем-то. Разве женщина, пусть самая красивая, пусть даже 90-60-90 и отзывчивая как принцесса Ди, разве она поймет тебя лучше, чем ты сам себя поймешь?

Так что выбирайте: пристегивающиеся ремнями к спине крылья глупости или тихие палаты. Вы как хотите, а я выбираю первое. Я всегда выбираю первое в ресторане, если на первое и на второе у меня не хватает денег. Первое проще усваивается, и его не надо подолгу пережевывать. Вы, наверное, уже почувствовали, что я выбрал первое?

Сейчас мне и вовсе не пишется.

Я сижу в холодном актовом зале института на конференции, посвященной проблемам либерализма. На сцене, за кафедрой — немолодой американский профессор в тщательно отутюженном сером костюме, длинный и тощий с аккуратными залысинами. Социолог. Гуманист и либерал. Приехал нас, подобострастных невежд уму разуму учить. Прямиком из штата Колорадо. Штат огромный и всему миру известный. Жуком знаменит. Профессор что-то говорит, улыбается, энергично жестикулирует. Иногда зачем-то включает проектор, и на экране за его спиной появляются какие-то слова на английском языке. Вникать в их смысл мне совершенно не хочется. Равно как не хочется смотреть на экран. Тем более что у меня на столе выданный лист бумаги с теми же самыми словами. На этом листе я пишу текст, который вы сейчас читаете. Докладчика я не слышу. За долгие годы постоянных разговоров со скучными и болтливыми людьми я мысленно научился отключать звук у собеседников. Очень удобно. Особенно в данную минуту. Американский профессор беззвучно шлепает губами: шлеп-шлеп-шлеп. А я погружаюсь в свои мысли и пишу, пишу, пишу. Со стороны у людей возникает ощущение, что я внимательно слушаю докладчика и старательно конспектирую его выступление. Тем лучше. Но главное, чтобы он не задал никаких вопросов «в зал»: они иногда это любят. И если вопрос застанет меня, доцента, врасплох — получится неудобно.

Сосредоточиться на тексте мешает холод. Ощущение, будто меня поместили в морозильную камеру. В академических собраниях, я давно заметил, если не натоплено, всякого вновь пришедшего или опоздавшего радостно приветствуют. Ему машут руками, улыбаются, иногда покровительственно подмигивают — это только тем, у кого степень или звание пониже, — потом гостеприимно указывают на незанятое место, но своего места никогда не уступают. Никому не хочется перемещаться на холодный стул с теплого стула, нагретого мягкими полупопиями, и снова заставлять ягодицы трудиться, снова превращать их в два отопительных прибора. Никому не хочется нарушать установившуюся гармонию нижней части тела с предметом мебели, гармонию, построенную на справедливых и равных правах: сначала сиденье вбирает тепло мягкого зада, а потом — накопленное тепло ему возвращает. И никаких ранне-коммунистических лозунгов, типа:

«СИДИ, ТОВАРИЩ, БЫСТРЕЕ! ТВОЙ ТЕПЛЫЙ СТУЛ УЖЕ НУЖЕН СЛЕДУЮЩЕМУ ТОВАРИЩУ!»

Один безумный философ жаждал теплоты, теплоты в других людях, в домах, в климате. Он даже говорил, что гении не рождаются там, где сыро, холодно и бывает снег, а появляются только в тех широтах, где сухо и жарко. Если ему верить, что вовсе необязательно, то у нас никаких шансов даже подготовить приход гения. Ландшафтом не вышли. В Петербурге всегда сыро и холодно.

И потому надо не умствовать, не сочинять, не сидеть на одном и том же месте, а разогреваться работой. Делать что-то. Ходить, добиваться, бегать по стадиону, зарабатывать деньги. А если уж придется усесться, то только для того, чтобы поесть. Вы никогда не замечали, что животные, особенно если самые мелкие, все время едят? Это они эдаким манером с холодом борются, внутреннее тепло вырабатывают. Хомяк ест, ест, ест, жует, жуёт, жует, ням-ням-ням, выталкивает новой пищей наружу то, что только что съел, а ее, в свою очередь, выталкивает очередной порцией съеденного. Иначе никак нельзя. Иначе хомяк остынет, заболеет и умрет.

Я оглядываюсь по сторонам. Иностранные гости жуют жвачки, гоняя мускулы на лицах. Видимо, никто из них не хочет заболеть в незнакомой холодной стране. Наши тоже не отстают. Хотя они не столь едины и методичны. Кто сосет леденец, кто отхлебывает кофе из пластмассовой кружки, кто, слегка морщась, хрустит солеными сухариками.

Здесь все-таки очень холодно. Совсем как в тундре. Я сижу за столом, мысли мои парализованы, а даже в тундру положено врываться ранним утром и непременно на быстрых оленях. На лежащем передо мной листе бумаги я аккуратно вывожу слово «тундра» и заключаю его в кавычки.

Тундра

В прошлом учебном году в этой же промозглой аудитории я принимал экзамен по литературе. Я сидел, слушал студентов и злился также, как вот сейчас. Они повторяли те же самые примеры, которые я приводил на лекциях.

— Что такое метонимия? — помню, спросил я у перепуганной до полусмерти девушки.

— Метонимия? — робко переспросила она.

— Да, метонимия.

— Ну, это украшение такое… словесное…

— Какое «такое»?

— По смежности… ну там это… часть вместо целого… вроде.

— Гм… Ладно… — проворчал я. — Пример можете привести?

— Могу, — и гордо объявила: — Все флаги в гости будут к нам!

— Идите.

Села следующая. Мини-юбка. Блузка с глубоким вырезом. «Вот дура, — подумал я. — Холодно ведь». Ярко накрашенные губы. На большом пальце кольцо, как у папуаса. Судя по акценту, приехала откуда-то из-под Архангельска. Начала теребить исписанные засаленные листки, неумело вырванные откуда-то.

— Пример метонимии можете привести? — с ходу спросил я.

— Конечно! — величественно заявила она, вынув изо рта жвачку. — Из Лермонтова, например, «Все флаги в гости будут к нам!»

В перерыве я отыскал своего коллегу Федю Двинятина, и мы направились в буфет съесть по пирожку. Когда мы уселись за столик, я пожаловался ему, что студенты ни черта не знают и даже собственный пример метонимии привести не могут.

— Метонимии? — переспросил Двинятин. — Я сейчас, Андрюшечка, тебе расскажу про метонимию одну историю. Можешь студентам на лекции давать в качестве примера. Запомнят с ходу.

Это история, по словам Двинятина, произошла где-то в начале 1980-х, в одном из технических вузов Ленинграда. На одной математической кафедре работал профессор по фамилии Ким. Кореец по национальности. Было ему тогда где-то лет тридцать пять. Математики, как известно, в отличие от филологов рано получают научные степени и звания. Поэтому, будучи доктором наук и профессором, Ким выглядел весьма моложаво.

Стоял как-то раз этот Ким у расписания.

Дело было в конце июня. У студентов полным ходом шла летняя сессия. Абитуриенты со своими мамами-папами уже начали мелькать в университетских коридорах. Ким всматривался в расписание, выискивая номер аудитории, куда ему надо было идти принимать экзамен. И тут сзади его кто-то похлопал по плечу. Ким обернулся. Перед ним стоял розовощекий студент и приветливо улыбался. Ким раскрыл было рот, но студент его опередил и радостно спросил:

— Что, Тундра, поступать к нам приехал?!

Теперь всякий раз, когда я рассказываю студентам про метонимию, я вспоминаю эту историю. Но воспроизводить ее на лекции почему-то не решаюсь. Даже если в аудитории очень холодно.

По дороге в гастроном

Когда я был маленьким, я очень не любил зимний холод и промозглый ветер, продувавший улицы в нашем микрорайоне. И потому мне нравилось особенно зимой заходить в гастроном на проспекте Тореза. Там внутри было тепло и всегда вкусно пахло хлебом. Вечерами, когда за окнами детского сада уже начинало темнеть и на проспекте Тореза зажигались фонари, мама забирала меня из группы, и мы обычно шли в гастроном. По дороге она то и дело сердито говорила мне, чтобы я прибавил шагу, иначе мы придем туда поздно, продукты раскупят, и нам ничего не достанется. Мне было на самом деле все равно, купим мы продукты или нет. Я почему-то не любил то, что взрослые называли «настоящей едой». Особенно творог и сосиски. Творог я, давясь от отвращения, ел, но больше размазывал по тарелке; а сосиски, которые мама на завтрак нарезала тоненькими шайбами, я, когда она отворачивалась, украдкой выбрасывал в форточку.

Поэтому лично мне торопиться в гастроном было незачем. Я упрямился, просил маму зайти на детскую площадку или поиграть в снежки, но она тянула меня за руку и пугала тем, что в магазине, если я не потороплюсь, придется стоять в длинной очереди. Этого мне очень не хотелось: стоять на одном месте возле кассы, медленно продвигаться вперед, разглядывать со спины скучное пальто какой-нибудь бабки и слушать обрывки взрослых разговоров.

— Мама! А ты купишь мне конфет? — спрашивал я по дороге.

— А волшебное слово? — напоминала мама.

Волшебное слово

В детстве мы все время что-то просим. Особенно у взрослых. Мячик, игрушку, мороженое, велосипед, щенка… Нам, как правило, ничего не дают и не дарят, но предварительно уточняют: — А волшебное слово?

— Пожалуйста! — умоляем мы и, естественно, ничего не получаем.

В квартире издателя Александра Ванина однажды рано утром раздался телефонный звонок.

— Саша, привет! — восторженно закричали в трубку, и Ванин узнал голос своего немецкого приятеля Тома, известного литературного агента. Том говорил по-русски довольно сносно, хотя и с сильным акцентом, любил Россию, русских девушек и вообще был человеком восторженным и увлекающимся.

— Да, Том, да, дорогой… дико рад тебя слышать, — морщась, произнес Ванин. На часах было восемь утра.

— Саша! Понимаешь, я вчера решил поехать в город Магнитогорск!

— В Магнитогорск? — без всякого интереса уточнил Ванин. Чтобы не будить жену, он уже успел перебраться на кухню, где лежали сигареты. — Том! Магнитогорск — это дико интересно! Конечно, поезжай. Только скажи, пожалуйста, а почему именно в Магнитогорск? Почему не в город Елец, например, или в город Каменск-Уральский?

— Ты понимаешь, — стал поспешно объяснять Том. — Я вчера открываю атлас России, и мне попадается на глаза слово «Магнитогорск». И я чувствую, оно меня магнитом тянет.

Ванин зевнул.

— Саша! Только я хочу знать… Даже спрашивать неудобно.

— Не стесняйся, Том, спрашивай! Как у тебя вообще дела? Как там наши книги?

— Дела хорошо. Там очень страшно?

— Не знаю. Нет вроде…

— Саша! Там могут убить?

Ванин на секунду задумался.

— Знаешь, Том, — сказал он. — Россия — это тебе не твоя Германия. И не Швейцария, куда ты с женой отдыхать ездишь. Это реальный пиздец. Тут полно всяких ебланов и убить, в принципе, могут в любую минуту.

— А в Магнитогорске?

— А в Магнитогорске, — продолжил Ванин, — дела обстоят также, как и везде в России… Только твои шансы быть убитым, наверное, немного возрастут. Я точно не знаю. Главное, Том, не шароебся, где попало.

— Что? — не понял Том.

— Ну не ходи туда, где хулиганы.

— Саша! А если на меня нападут? Что тогда делать?

— Тогда… — Ванин потянулся за сигаретами.

— Может, у вас, у русских, есть какое-нибудь волшебное слово? — с надеждой спросил Том. — Специально для хулиганов?

— Специально для хулиганов? — Ванин щелкнул зажигалкой и закурил. — Специального слова, наверное, нет… Особенно в твоем, Том, случае. О, слушай! Есть идея! — Ванин оживился. — Если к тебе подойдут, знаешь что? Ткни в себя пальцем и громко скажи: «Распиздяй»!

— Как ты сказал? — не расслышал Том.

— Распиздяй! — повторил Ванин. — Скорее всего, поможет.

— Саша! Продиктуй, пожалуйста, буквы. Я запишу.

Прошло три недели. Александр Ванин и его коллега по издательству Михаил Сумин присутствовали на торжественном банкете во французском посольстве. Банкет давали в честь взятия Бастилии. Французское посольство пригласило видных деятелей российской культуры, в том числе и издателей. Ванин и Сумин сидели как раз напротив атташе по культуре и вели с ним светский разговор о своих издательских планах.

Внезапно у Ванина зазвонил телефон. Ванин вежливо извинился, прижал трубку к уху и услышал знакомый голос с немецким акцентом:

— Саша!

— Извини, Том, сейчас не могу разговаривать. Дико занят.

— Саша! Я из Магнитогорска! Не вешай трубку! — было слышно, что Том очень сильно взволнован. — Я в клубе с девушкой. Тут хулиганы вокруг. Уже два раза подходили. А я… а я… слово забыл!

— Какое слово? — удивился Ванин.

— Волшебное. Которое ты мне говорил. И бумажку потерял! А девушка его не знает. Скажи, пожалуйста, еще раз.

Ванин виновато улыбнулся разодетым французам, сидевшим прямо перед ним. Потом развернулся к столу вполоборота и, прикрыв рот ладонью, глухо сказал в трубку:

— Рас-пиз-дяй…

Михаил Сумин покосился на коллегу с недоумением и неторопливо произнес:

— Александр, мы ведь вроде с вами сегодня пили мало…

— Что?! — не услышал Том. — Я не понимаю! Саша! Продиктуй по буквам, громко! Я запишу! Скорее…

«Дьявол!»

— Извините… то есть pardonnez-moi. — Ванин вскочил со своего места, отодвинул стул и беспомощно огляделся. Кричать «распиздяй» было негде — повсюду сидели приглашенные.

— Саша! Ты меня слышишь? — торопил Том. — Я записываю.

У барной стойки людей было относительно мало. Ванин в считаные секунды оказался там и уже собирался произнести вслух «волшебное слово», как вдруг по другую сторону стойки перед ним выросла брюнетка с большим вечерним вырезом.

— Хотите что-нибудь заказать? — спросила она с кокетливой учтивостью.

Ванин, не опуская телефон, плотно сжал губы и повертел головой. Потом помахал перед лицом барменши ладонью. Но она не уходила.

— Распиздяй! — громко сказал он, наконец. — Диктую по слогам: Рас-пиз-дяй! Записал? Еще раз…

Краем глаза Ванин заметил, что девушка неодобрительно качает головой. «Ну и черт с ней!» — подумал он.

— Спасибо! — прокричал в трубку Том.

— Не за что, — устало сказал Ванин. — Держись там! Если волшебное слово не поможет, — кричи, чтоб ментов вызывали.

— Кого? — спросил Том.

Ванин дал отбой, сунул телефон в карман и, подмигнув брюнетке, направился к своему столику.

Я не знаю, помогло ли Тому «волшебное» слово. Раз он потом вернулся в Германию, остался в живых и не умер, значит, помогло. А вот мне с детства «волшебные» слова никогда не помогали.

Да и не только мне.

За границей, ну там в какой-нибудь Европе или Америке все время на нас удивляются: почему, мол, русские такие грубые и невоспитанные? И тут начинается! Вспоминают крепостное право, дикость российских лесов и полей, загадочную славянскую душу, морозные сибирские зимы, сумрачный небосклон и суровость здешнего лукоморья.

Да не грубияны мы…

И не хамы…

Просто мы не верим в «волшебные» слова.

Причем с самого начала. Да и зачем в них верить? Чего ради их повторять и напрасно сотрясать воздух? «Пожалуйста» — «спасибо»! «Спасибо» — «пожалуйста»! Все равно ведь ничего такого волшебного не случится. И сказка не начнется. За красивое «спасибо» никто не превратит тебя в царевну лягушку или в трех богатырей. Никто не купит тебе пирожное и машинку. А за «пожалуйста» тебя даже в сортир без очереди не пустят. Особенно в филармонии. Стой и жди, как все.

Сам я очень рано разочаровался в «волшебных» словах. Я и сейчас их не люблю и произношу вслух редко. Да и то с большой неохотой. Может быть, поэтому меня так часто бросают женщины… Я, наверное, им кажусь очень неблагодарным.

Мясной отдел

Гастроном на Тореза был чуть ли не единственным продуктовым магазином в нашем микрорайоне. Мы заходили в него и сразу попадали в мясной отдел. Он располагался перед кассами. Здесь у прилавка всегда было полно людей. Они ничего не покупали, просто стояли и переводили взгляд с кусков мяса на широкую физиономию рыжего мясника. Тот, в свою очередь, отвечал им безучастным взглядом. Мама мне как-то раз объяснила, когда мы с ней подошли к мясной витрине, что все эти люди ничего не покупают, потому что ждут мяса.

— Так там же лежит уже мясо? — помню, удивился я. — Вот же оно.

— Это не то, — зачем-то понизив голос, сказала мама. — И вообще сколько раз тебе можно повторять, чтобы ты не показывал пальцем?!

— А чем тогда показывать?

— Ты меня с ума сведешь. Это мясо — плохое, понимаешь? А покупатели ждут хорошего.

— А зачем продавать плохое мясо?

Наверное, я сказал глупость, потому что мама вдруг испуганно оглянулась.

— Знаешь, — она заговорила вдруг преувеличенно ласково и очень поспешно. — Вот тебе двадцать копеек, купи себе сок, выбери там яблочный или виноградный.

Она кивнула головой в сторону соседнего отдела «Соки и мороженое».

— Понял? Попьешь и подожди меня здесь. Или вот что… Знаешь, вдруг там очередь… Подойди потом в молочный отдел, если меня долго не будет. Это где сметану разливают. И закрой рот!

Дети очень любят почему-то задавать взрослым ненужные вопросы. Например, маленький мальчик вдруг возьмет и ни с того ни с сего спросит:

— Папа! А когда мы с тобой снова пойдем к той красивой тете? Ну, помнишь?

Папа, конечно, рассердится. Папе захотелось спокойно отдохнуть от семейной жизни, а ему все испортили.

— А ну, выйди из-за стола! — кричит папа. Ребенок встает и уходит. Он здесь лишний.

Он всегда лишний, когда разговаривают взрослые. В наши дни, если с вами рядом ребенок, — это неудобно. Только и всего. А в прежние советские времена это было еще и опасно.

Моя тетя в 1954 году, когда ей было пять лет, увидела из окна троллейбуса похоронную процессию и громко спросила:

— Мам! Это кого хоронят? Товарища Маленкова?

Бабушка, не раздумывая, взяла ее за руку и спешно покинула троллейбус. И правильно сделала. За этого «товарища Маленкова» ее тогда могли отправить в места не столь отдаленные. Вместе с дедушкой.

Меня в таких случаях всегда чем-нибудь отвлекали: мороженым, соком или игрушкой. Родители старались не вести при мне лишних разговоров, чтобы я не задавал свои дурацкие вопросы. Но все было без толку. Я постоянно о чем-то спрашивал и, не получив ответа, чувствовал себя лишним и никчемным.

Мой Ося Бродский

Каждый писатель считает своим непременным долгом отдать дань уважения какому-нибудь собрату по ремеслу. Сочинить о нем статью. Или книгу. Не забыв при этом самого себя, разумеется. Тут главное правильно выбрать «собрата». Желательно покрупнее и позаметнее. Чтоб всем было интересно. «Мой Пушкин», «Мой Гоголь», «Мой Уитмен», «Мой Блок» — что ни говори, тексты замечательные и со вкусом написанные. Так почему бы и мне не попытать счастья? У меня и автор имеется. Вполне достойный.

Чтобы быть «моим».

«Осей Бродским» родители прозвали рыжего мясника, который работал в нашем гастрономе. Его настоящего имени никто не знал, но мама как-то раз за обедом сказала, что мясник в магазине на Тореза — «ну вылитый Ося Бродский». И отец, хмыкнув, с ней согласился.

Называть мясника «Осей Бродским» в нашем доме стало чем-то само собой разумеющимся. Я часто слышал от мамы: «На Шверника мясо, наверное, уже закончилось, так что сейчас отдышусь и пойду к Бродскому». «У Бродского была только грудинка, да и то какая-то страшная», «Бродский, засранец, сунул мне к вырезке паршивый довесок, весь жилистый. Иначе, сказал, не продам». «Бродский вчера на прилавок вывалил синюшных кур, таких старых, будто они умерли своей смертью».

Однажды я спросил за столом, кто такой «Ося Бродский», на которого похож мой любимый мясник. Родители странно переглянулись.

— Никто, — тихо ответил отец и, поправив очки, сердито добавил: — Не твое дело. Мал еще. И давай-ка без торговли.

Ответ папы показался мне совершенно непонятным. «При чем тут торговля? Почему я еще мал?» Если бы он ответил иначе, я бы через минуту забыл, о чем спрашивал. Но человек так устроен, что интересуется именно тем, чем ему запрещают интересоваться. Заставьте ребенка смотреть глупые телешоу, глупые фильмы, насильно засадите его читать глупые книги. И при этом строго-настрого запретите слушать классическую музыку, джаз и читать классику. Уверяю вас — он вырастет интеллектуалом. Человек запоминает не то, что требуют, а то, что, наоборот, нельзя. Как легко и быстро мы в детстве запоминали матерные слова и неприличные частушки. И с каким трудом заучивали наизусть бессмертные стихи русских классиков! Кто из нас, выросших из детства, в состоянии сказать, когда ему их впервые прочитали? И при каких обстоятельствах? Я, например, завершено забыл, когда и в какой ситуации я узнал, что есть такой поэт Пушкин. Зато совершенно отчетливо помню, от кого и когда я впервые услышал выражение «женский хуй».

Резкий ответ папы на вполне простой вопрос пробудил во мне подозрение, что дело тут нечисто, что здесь кроется что-то интересное. Поэтому сочетание «Ося Бродский» я хорошо запомнил и тут же принялся его громко повторять.

— Уймись, — устало сказала мама. — Ну что ты заладил?

— Ося Бродский! Ося Бродский! — дразнился я, видя, что родители смущаются и не знают, что сказать.

— Сейчас по заднице получишь! — шутливо пригрозил папа. — Замолчи, а то я тебе сейчас такого Осю Бродского покажу…

Но папины угрозы меня ничуть не испугали.

— Ну, мам, мам… Кто такой Ося Бродский?

— Отстань, — отмахнулась мама. — Чего ты пристал? Сейчас из-за стола выйдешь!

— Бродский, — вмешался вдруг папа, будто что-то вспомнив, — это художник советский. В Ленинграде в честь него улица названа. Улица Бродского. Понял? Вот наш мясник и похож на этого самого художника. Доволен? И перестань морочить нам голову.

Мясник Бродский мне нравился. Я хорошо помню рыжие волосы, кудрявившиеся вокруг усыпанного веснушками вытянутого лица, на котором, как на светофоре, то и дело менялись краски. Оно казалось то белым, то кирпичным, то зеленым, то вдруг начинало желтеть. Видимо, в зависимости от настроения самого Бродского, от освещения в магазине, где постоянно перегорали лампочки, или от количества мяса на витрине. Эта трогательная смена красок компенсировала неподвижность физиономии Бродского, одно-единственное выражение, в котором она раз и навсегда застыла. Впрочем, иногда, как я вспоминаю, внизу его лица ненадолго расползалась узкая щель, обнажая ряд желтоватых квадратиков. Это Бродский открывал рот, чтобы пообщаться с покупателями. И оттуда, из узкой щели, вытекала даже не речь, а согласное гудение, долгая мелодия междометий, из которой время от времени выплывали в беспорядке отдельные слова.

— А ну, пиздреныш, кыш от прилавка! — прикрикнул однажды на меня Бродский.

И я, оробев, попятился к отделу соков.

Бродский казался мне ожившим памятником, воплощением силы, таившейся в массивных зданиях, расставленных по округе рукой умелого мастера. Мое детское сердце готово было вырваться из грудной клетки, когда он вытаскивал из дальней двери в глубине отдела огромные красные куски мяса, бросал их на разделочный стол и начинал рубить, занося над головой мокрый топор и опуская его с оглушительным треском. В эти минуты он был похож на бесстрашного дрессировщика, входящего в клетку к диким зверям. И еще — на красноармейца, чапаевца, летящего на коне по степи и рубящего шашкой полчища белогвардейцев.

Я постепенно все больше и больше проникался Бродским и однажды рассказал про него в детском саду Игорьку Князеву. Оказалось, что Игорек тоже часто бывает с мамой в нашем магазине и тоже очень любит и уважает Осю Бродского.

— Только я не знал, что его так зовут, — оправдывался Игорек.

Помню, я с трудом подавил в себе ревность. Мне казалось, Ося Бродский — это часть меня, что никто не знает его лучше, чем я, и не имеет права его любить по-настоящему. Но я проявил мудрость и не стал ругаться с лучшим другом. С Игорьком я в самом деле очень дружил и ссорился очень редко. Как-то раз по большому секрету он мне сказал, что дома у них плохо и мама много кричит, только не на него, а на папу, потому что папа «всегда с пятницы пьяный». С Игорьком мы часто принимались обсуждать нашего Бродского. Представляли его красноармейцем, который — бух-бах — машет направо и налево шашкой, и показывали друг другу, как Бродский рубит мясо.

— Если вдруг будет война, — внушал мне Игорек, — и на нас нападут фашисты, то Бродский им всем быстро головы поотрубает.

А вот моего папу Бродский почему-то раздражал. Я думал, это потому, что Бродский был моим идеалом. Папе всегда не нравились мои кумиры: Леша Безенцов, с которым я играл в футбол, Миша Старостин, научивший меня слову «жопа», и сменившие их впоследствии Жан-Поль Сартр и Мишель Фуко.

— Ваш Бродский наверняка ворюга и проходимец, — говорил отец.

Мы сидели в буфете Кировского театра, куда меня повели посмотреть балет «Щелкунчик». Было очень скучно. Глядя сквозь темноту на освещенную сцену, где под монотонную музыку кувыркались взрослые люди, переодетые мышами, я промаялся все первое отделение. Чтобы себя развлечь, я вызывал в памяти образ Оси Бродского. А в антракте попросился в буфет. Мы ели пирожные за столом в больших креслах, и мама вспомнила, что не купила на завтра мяса, потому что у Бродского, сказала она, все закончилось.

— Бродский — ворюга, — повторил отец. — И скоро им займется ОБХСС.

— Что такое обэхаэсэс? — спросил я.

— Знаешь, Верочка, — не обращая на меня внимания, продолжал папа, взяв двумя пальцами эклер. — Мне тут анекдот на работе рассказали. Оказывается, — ты меня слушаешь? — в Советском Союзе есть два типа евреев. Недовольные и довольные. Недовольными занимается КГБ, а довольными — ОБХСС.

— А что такое кегебе? — спросил я.

— Леня! — строго одернула отца мама. — Сколько раз я тебя просила… при ребенке… Не хватало нам еще…

— Ладно, ладно, — подбодрил себя отец. — Он все равно ничего не понял. Олухом растет. Давайте доедайте-допивайте, пора уже в зал возвращаться.

Бродский в какой-то момент действительно исчез. Его место в магазине занял веселый дядька с круглым красным лицом, напоминавшим огромный прыщ, и льняными короткими волосами.

Родители сразу же заметили исчезновение Бродского.

— Тоже в Америку уехал, лекции читать, не иначе, — саркастически прокомментировал отец за вечерним чаем.

— Почему в Америку? — с отчаянием спросил я. Я уже почувствовал, что дома на мои вопросы не отвечают, и начал бояться, что так в самом деле ничего и не узнаю, не пойму и вырасту олухом царя небесного.

— Потому, что кончается на «у»! — весело ответила мама. — И нечего тут взрослых подслушивать. Иди, давай, в комнату, поиграй.

Я встал из-за стола и пошел в комнату, где играть было не с кем, а главное не во что, сел у своего пыльного оконца и стал размышлять об Осе Бродском. Папа сказал, думал я, что он уехал в Америку читать лекции. Лекции — это, наверное, такие взрослые книги, и их теперь заставят читать Бродского. Я очень расстроился за любимого мясника. Меня самого родители усаживали за книги: я их читал, и это казалось скучным. Я подумал тогда, что такому человеку, как Ося Бродский, могли бы найти занятие и поинтересней.

Эта первая потеря отозвалась во мне тянущимся окоченелым звуком, не замолкавшим долгие годы, вплетавшимся в пыльные деревья, антенны домов, рассохшиеся скамейки и даже ночную тишину дворика, где я с приятелями уже школьником играл в футбол. Все постройки вдруг слегка покачнулись, и прежние правила будто перестали существовать. Жилые дома, водонапорная башня, заводские трубы, телефонные будки и даже приземистые станции метро внезапно потеряли свою простоту и прочность. Будто кто-то, пока я терял время в детском саду, растянул ткань пространства, и она разошлась с отвратительным треском.

В тот вечер я мечтал, что когда-нибудь вырасту, уеду в Америку, к морю, где живут индейцы, и встречу там Осю Бродского. Он у них, у индейцев, будет вождем. Мы наденем красивые перья, оседлаем лошадей и помчимся рубить головы фашистам и белогвардейцам.

Отдел соков, Иван-царевич и хлеб

Главным местом в любом советском гастрономе — так, по крайней мере, считают все те, чье детство пришлось на 1970-е годы, был отдел соков. Мама отправляла меня туда, снабдив предварительно двадцатью копейками. Целое состояние!

Мои глаза, оказавшись вровень с прилавком, широко распахиваются навстречу самым обычным, но дорогим моему детскому сердцу предметам: стоящим на полках пузатым трехлитровым банкам, которые продавщица иногда снимает, встряхивает, открывает, и большим стеклянным конусам на прилавке, прикрепленным с разных сторон к пластмассовой подставке. Эти конусы, куда выливался сок из банок, красиво сужались книзу и заканчивались крантиком, под который продавщица ставила стеклянный стакан, предварительно его помыв. Поначалу я едва был в состоянии удержать такой стакан в своих руках, и он казался мне большим и тяжелым. Еще я помню, что на прилавке в отделе соков всегда стояла солонка с комками соли красного цвета, а рядом с ней — стакан с алюминиевыми ложками. Для тех, объясняла мне мама, кто привык томатный сок солить.

Всего остального я не замечал или же попросту не мог видеть, потому что, как я уже сказал, ростом был чуть выше прилавка. А когда подрос — все уже изменилось. Причем как-то внезапно, словно я переступил барьер, отделявший одно время от другого. Стеклянные изящные конусы с крантиками, которые так мне нравились, исчезли. Их место заняли массивные глупые пластиковые камеры, издалека казавшиеся стеклянными, видимо, потому, что они были прозрачными. Внутри камер всегда двигался какой-то механизм, который приводил в движение потоки сока и взбивал сверху некрасивую пену. Мне объяснили, что эти пластиковые камеры — оборудование более новое, более совершенное, и оно не дает соку застаиваться. Но я все равно скучал по старым стеклянным конусам с маленькими крантиками.

Мне казалось, что у меня отобрали что-то очень важное и вместо него подсунули фальшивку.

А тогда, покончив со своим соком, я проходил через кассы и отправлялся искать маму по отделам нашего гастронома. Кстати говоря, сам гастроном по сравнению с современными мега- и супермаркетами выглядел бы сущим карликом. Но в те годы он казался мне огромным, а путь от корзинок с сетками овощей до холодного молочного отдела представлялся целым путешествием.

Маму я обычно догонял возле хлебного отдела, самого любимого во всем магазине. Тогда еще мой нос не был атакован хроническим ринитом, и я с удовольствием вбирал ноздрями теплый запах вытянутых батонов, столичных, городских, нарезных, ржаного круглого хлеба, бубликов, слоек и сладких булочек. Все это богатство лежало на деревянных лотках, вставленных в металлические конструкции. Некоторые лотки пустовали. На том, что находился справа, в самом низу, обычно мирно спала свернувшись калачиком полосатая киса, которую мне всегда хотелось погладить. Но мама как-то сказала, что этого делать не надо, что у меня будет лишай и выпадут волосы. Мама вообще, когда видела кису, морщилась и говорила, что «это безобразие». Я думал, она сердится оттого, что не любит животных.

Мама говорила, что из-за кисы хлеб будет плохо пахнуть. Я ей не верил. Мне казалось, что киса хорошая. А про хлеб я думал, что он вообще всегда пахнет вкусно, даже если полежит рядом с чем-нибудь, что пахнет плохо.

Нас в детском саду как-то посадили слушать про Ивана-царевича, который отправился за тридевять земель в тридесятое царство искать Василису Прекрасную. Или Премудрую? Ну, в общем, кого-то из них. Лариса Пална, раскрыв большую книгу с крупными картинками, медленно читала нам сказку и после каждого предложения поднимала глаза над строчками, прерывалась и строго на нас смотрела. Я как всегда задумался о своем и слушал Ларису Палну вполуха. До тех пор пока она не дошла до слов: «И вот Иван-царевич собрался в путь. А хлеб в ширинку завернул». Я насторожился. И стал слушать внимательнее. Судьба Василисы, или кто там был еще, меня не особенно занимала. Я и так заранее знал, что все кончится благополучно. Мне вдруг захотелось узнать другое: можно ли будет потом есть этот хлеб? Ну, который Иван-царевич в ширинку завернул. Или же нет? Не испортит ли его запах из ширинки Иван-царевича? Через какое-то время воспитательница прочитала, что Иван-царевич «сел на камень и подкрепился».

— А мне мама говорила, что на камне сидеть нельзя! — прервал вдруг воспитательницу Игорек Князев.

— И мне, — поддакнул я. — Лариса Пална! А он хлебом подкрепился?

— Так! Князев и Астафацуров! — воспитательница посмотрела на нас. — А ну — тихо! — и устало добавила: — Не дети, а наказание, да и только! Ну тебе-то, Астафацуров, какая разница, чем он подкрепился?! Что взял с собой, тем и подкрепился! Ясно?

Мы, пристыженные, замолчали, а Лариса Пална продолжила читать сказку.

— А на камнях сидеть все равно нельзя, — с сердитой обидой прошептал мне в ухо Князев. — Это вредно. Так мама говорит.

Но я его уже не слушал. Главное выяснилось. Сидеть, конечно, нельзя, но зато хлеб есть можно. Он не испортится и не будет плохо пахнуть, даже если побывает в ширинке Иван-царевича. Так что, думал я, стоя в магазине, если возле хлеба полежит кошка — ничего страшного.

Однако всякая разгадка, как все мы знаем, имеет свойство таить в себе загадку новую. Осознав, что хлеб не испортится, я, конечно, успокоился. Но ненадолго. Слова про то, что Иван-царевич «хлеб в ширинку завернул», вдруг снова показались мне странными. Я через какое-то время вместо того, чтобы слушать воспитательницу, принялся внимательно изучать ширинку на собственных штанах. Узенькая щель. Застегивается на пуговицы. Бывают еще молнии. Но как туда Иван-царевич смог засунуть хлеб? Да еще его «завернуть»? Я совершенно не понимал. Даже если все пуговицы расстегнуть, целый хлеб все равно не поместится. Конечно, раз Иван-царевич — герой, думал я, то и ширинка у него геройская, большая, вместительная. Я представил себе, как Иван-царевич забирает в магазине с лотка круглый ржаной хлеб, а потом засовывает его себе в ширинку. Картина вышла не очень убедительной. И еще я не понимал, зачем Ивану-царевичу понадобилось носить хлеб именно в ширинке. Так ведь ходить неудобно. Мне вдруг пришло в голову, что Иван-царевич попросту дурак, но эту мысль я быстро отогнал. Я мучился полдня. И даже за обедом продолжал думать об Иване-царевиче и о его ширинке. Хотел, было, в какой-то момент спросить Ларису Палну, но побоялся. Подумал, что она опять заругается.

Дома мама очень смеялась, когда я рассказал ей про ширинку, и стала объяснять, что «ширинкой» когда-то давно, в старинные времена, еще при царе называли полотенце. Все сразу встало на свои места. И я окончательно убедился, что Иван-царевич — все-таки круглый дурак. Ведь нормальные люди хлеб кладут в полиэтиленовый мешок или в авоську, но никак не в полотенце. Полотенцем вытираются, и оно бывает мокрое. Полотенце — для тела, для рук и для ног. Но никак не для того, чтобы в него заворачивать хлеб. Я подумал, что Иван-царевич, в самом деле, не стал бы есть хлеб, если бы этот хлеб достали из чьей-либо ширинки, пусть даже его собственной. И еще у меня возникли подозрения, что хлеб иногда в самом деле может плохо пахнуть.

Прошло несколько лет и однажды, листая на уроке алгебры учебник по литературе, я наткнулся на большой отрывок из романа Фурманова «Чапаев». Я начал читать эпизод про то, как герои-чапаевцы остановились на постой в каком-то доме. Они вели себя очень невоспитанно, били стекла, шумели, ругались. «Кто-то, — прочел я, — овчинным грязным и вонючим тулупом накрыл лежавший на столе хлеб, и когда его стали потом есть — воняло омерзительно». Я почему-то сразу вспомнил сказку про Иван-царевича и его ширинку и мысленно произнес:

— И вот Иван-царевич собрался в путь. А хлеб в ширинку завернул. И когда его стали потом есть, воняло омерзительно.

Произнес и рассмеялся как дурак посреди урока. За это меня вызвали к доске — решать уравнение на оценку. «Чтобы другим смеяться было неповадно», — погрозила пальцем классу учительница. За уравнение я получил тройку. Что-то с чем-то не перемножил по рассеянности. Или не поделил. Да мне было, честно говоря, все равно. Я стоял у доски, мысленно повторял привязавшуюся глупую фразу и представлял себе, как бы это все выглядело в жизни. Как Иван-царевич с трудом запихивает круглый хлеб себе в ширинку, и его штаны топорщатся спереди. Он куда-то идет, к каким-то древнерусским стрельцам, достает из штанов хлеб, чтобы их угостить, и они начинают есть из уважения к нему, к его царскому званию, но с гримасами отвращения на бородатых физиономиях.

В детском саду нас учили обращаться с хлебом бережно. Если тебе дали кусок хлеба, то его полагалось съесть до последней корки. Ты мог оставить на тарелке вонючую рыбу или клейкую запеканку. Ты мог не доесть все, что угодно, но только не хлеб.

Однажды нам на завтрак раздали мокрые куски хлеба. Ну не то чтобы прямо уж совсем мокрые. Но — сырые. Видимо, мука плохо пропеклась или еще что-то. Сейчас часто говорят, что раньше во времена СССР хлеб был вкуснее. Действительно, вкуснее, я не спорю. Но иногда он оказывался подгорелым, иногда — мокрым, иногда сухим, как песок. И в нем часто попадались какие-нибудь мелкие предметы: камешки, гаечки, винтики. Одному моему однокласснику однажды повезло. Он нашел в хлебе презерватив.

Так вот, тот хлеб, который нам выложили на тарелки, оказался мокрым. И когда воспитательница ушла, кто-то скатал из хлеба маленький шарик и всем его показал. Уже не помню, кто именно. Может быть, я сам. Увидев это, Максим Румянцев, который среди нас считался самым непослушным, взял свой кусок, долго мял его, а потом вылепил из него пистолет. Почти как настоящий! Румянцев показал всем свой хлебный пистолет и принялся наводить его на девчонок за соседним столиком и «стрелять»: пиф-паф. Поднялся шум. К Румянцеву со всех сторон потянулись руки:

— Дай позырить!

— Дай нам тоже!

— Я первый просил!

Тогда было мало игрушек, а те, что нам давали, казались неинтересными. Хлебный пистолет Румянцева выглядел на их фоне сказочным чудом, необычным, хрупким, запретным, по-настоящему живым. Но тут посреди всеобщего шума мой друг Игорек Князев поднял над головой… хлебный фотоаппарат!!

Все ахнули и на секунду замолчали завороженные.

— Я вас сейчас фотографировать буду! — покровительственно объявил нам Князев. Все снова радостно загалдели. Румянцев продолжал целиться во всех из пистолета, но уже без прежнего задора. Было видно, что он немного озадачен.

— Вы что? Вообще что ли?! — попыталась нас усовестить бойкая девочка Юля Мотина. Она очень любила командовать. Воспитательницы ее хвалили, считали самой послушной и ставили в пример всем остальным.

— Вот я Ларисе Палне про тебя все расскажу! — и она показала Румянцеву кулак.

Румянцев в ответ высунул язык и стал дразниться:

— Ябеда-корябеда!

Потом старательно прицелился в Мотину из своего хлебного пистолета и радостно вскрикнул:

— Пуф! Попал-попал!

— Все расскажу! — не унималась Мотина.

— А у нашей Мотиной — жопа бегемотина! — дразнился Румянцев.

Мотина фыркнула, вскинула подбородок, и ее сердитый взгляд остановился на Князеве:

— И про тебя, Князев, тоже расскажу!

— Ах ты… писссдюка! — злобно вытянув вперед нижнюю губу зашипел Князев. — Только попробуй! — и тут же громко объявил:

— Кто хочет фотографироваться — поднимай руки!

Все завопили еще громче прежнего и повскакали из-за столов.

— Меня первого! Я — с пистолетом! — голосил Максим Румянцев.

— А ну, тихо! — раздался вдруг низкий голос. Он рассёк покрывало тонких голосов, визгов, криков и, ударившись о разрисованные стены, обрушился нам на головы.

Мы обернулись как по команде и увидели, что наша воспитательница Лариса Пална стоит в дверях и качает головой, закусив нижнюю губу. Все кинулись по своим местам и затихли.

— Глазам не верю, — негромко произнесла она в наступившей тишине с ледяным спокойствием.

Мы понимали, что это спокойствие не предвещает ничего хорошего.

Что было потом — лучше и не вспоминать. Даже сейчас, когда я оживляю в памяти эти события, этих людей, которые, вероятно, уже покинули наш мир, этот детский сад, мне как-то не по себе. Мурашки разбегаются по спине. Приходится прерваться и перекурить, чтобы собраться с силами и побороть вернувшийся детский страх и чувство вины, сменившее тогда вспыхнувшее ненадолго ощущение приближения чуда.

Помню, как фотоаппарат и пистолет были конфискованы и торжественно предъявлены пришедшей на шум директрисе, Нелли Палне, пожилой грузной даме с тяжелым прямоугольным лицом. Она вскрикнула будто от боли и сделала страшные глаза. Нам всем тоже сделалось страшно. Кто-то даже разревелся. Мы сидели на своих местах, боясь пошевельнуться. Нам было велено сидеть, а Максиму Румянцеву и Игорьку Князеву — встать у стены. Игорек стоял весь красный, потный и сжимал губы. Было видно, что он изо всех сил старается не заплакать. Румянцев равнодушно смотрел в окно и иногда принимался ковыряться в носу.

Нелли Пална тем временем вбивала в наши головы крепкие как гвозди мемориальные слова о том, что Ленинград пережил блокаду, что сама она и ее мать в сорок первом жили всего на сто граммов хлеба в день. И что у настоящих ленинградцев к хлебу должно быть уважение. А тот, кто хлеб выбрасывает, кто балуется с ним, — тот враг Ленинграда и настоящий фашист!

Сейчас, когда у города отобрали его блокадное имя, когда ржаной хлеб превратился в съедобную, всегда свежую сладкую резину, я равнодушно прохожу мимо хлебных полок в супермаркете и с гораздо большим интересом разглядываю этикетки вин и коньяков. А тогда мне нравилось подолгу задерживаться возле хлебного отдела и наблюдать, как добродушный усатый дядя в синем фартуке, сыто жмурясь, забирает пустой лоток, а на его место ставит новый, где ровными рядами лежат свежие батоны. Мне нравилось смотреть, как мама и другие покупатели выбирают хлеб.

На лотках лежали длинные двузубые вилки, привязанные к металлическим рейкам ворсистыми веревками. Вилками можно было потрогать хлеб, помять его, проверить, свежий он или черствый. Я видел, как все подходили к лотку, меняя возле каждого вилку, и мяли вилками хлеб. Я тоже брал вилку и, подражая взрослым рядом со мной, легонько нажимал на понравившийся мне батон.

Усатый дядька обычно стоял за лотками, привалившись к стенке, и изредка поглядывал в сторону покупателей. Я ему всегда завидовал. Думал, вот вырасту — обязательно пойду работать в наш гастроном, хлеб продавать. Лучше, конечно, мороженое, но кто ж меня возьмет? Лучше и не мечтать.

Помню однажды, когда мы с мамой очередной раз пришли в гастроном, этот хлебный дядька вдруг встрепенулся и резко крикнул старухе в зеленом пальто с драным воротником:

— Чего ты все мнешь и мнешь?! Весь хлеб тут перемяла и перетыкала! Выбирай уже и иди отсюда! Тебя вот так начнут мять и тыкать…

— Пойдем, Андрюша, — потянула меня за рукав мама.

— Да я, милый, уж не откажусь! — радостно откликнулась бабка. Она повернула к нам лицо, покрытое морщинами, родинками, коричневыми пятнами и хитро подмигнула моей маме:

— В мои-то годы? А! Чтоб меня помяли да потыкали..

— Андрей, пойдем, — и мама, взяв меня за руку, решительно потянула к кассам.

Немного об истории (фрагмент, который желательно пропустить)

Мне с детства говорили, все, кроме моих собственных родителей, воспитатели в детском саду, учителя в школе, дикторы в телевизоре, певцы в радиоприемниках — впиши себя в историю страны. А как это сделать не объясняли. Когда мне было пять лет, я, в очередной раз вернувшись из детского сада, спросил у папы:

— А как себя вписать в историю страны?

— Хватит всякую дурь повторять! — папа так разозлился, что изо всех сил хлопнул газетой, которую он зачем-то свернул, по столу. — Сначала писать и читать научись, башколов.

С годами я научился и читать, и даже писать. Когда в школе у меня появился предмет «История», папа требовал, чтобы я получал по этому предмету только пятерки, что никаких там четверок он не потерпит. И я старательно читал и перечитывал учебники по истории, причем не только советские школьные (эти, говорил папа, для дебилов), а еще и дедушкины, дореволюционные, по которым он занимался в Тенишевском училище. Одновременно меня засадили за исторические романы. А много позже я вместе со всеми стал испытывать угрызения совести и откликаться на призыв жить-не-по-лжи. Теперь все это позади. Я твердо знаю, что не надо мусолить учебники, проверять свою совесть, мерить жизнь по усердию и лености царей, их министров и их любовниц, проливать соленые слезы раскаяния, завязывать и развязывать нити большой истории. Долг писателя — совершенствуясь в славном искусстве лжи, учиться говорить только правду. Жизнь — непрерывная череда обманных метаморфоз, непрекращающегося движения одновременно во все стороны, а не мешок, набитый соломой закономерностей. Ее, жизнь, надлежит заново возделывать, выдумывать, творить. Сложение — вычитание событий, математические умствования так же уместны, как гимнастка Алена в нижней палате российского парламента.

Куда пропала великая империя?

Кто виноват в этой катастрофе?

Злые силы или мы сами?

Мы сами.

Мы сами и злые силы.

Когда случится слом?

Куда подевалось все то, что было?

Куда исчезли расстегайчики, севрюжина, интеллигентные русские лица, мужики при господах, господа при мужиках, земства, бороды, великие политики и хрустящая капустка?

Куда? Куда? Куда?

Неизвестно…

Остается только кудахтать, бормотать под нос да стучать стариковскими костяными пальцами по клавишам, осваивая очередную модель американской пишущей машинки.

По-че-му?

Тук-тук-тук!

По-че-му за-ко-ны пи-шет гим-наст-ка А-ле-на?

Тут много версий, и все подходят.

Ну, начнем с того, что гимнастка Алёна в принципе молодчина. Этого уже хватит, но я все ж таки продолжу. Алена подает хороший пример нашей молодежи. Молодежь курит, пьет, принимает, не побоюсь этого слова, наркотики, ведет нездоровый образ жизни и в результате болеет. А гимнастка Алена ничего такого не делает. Не пьет, не курит, не принимает, не нарушает. А совсем, совсем наоборот, ведет здоровый образ жизни.

Пример гимнастки Алены говорит нам о том, что ежели будешь пить, курить, не заниматься спортом, то ничего путного из тебя не выйдет. Так и останешься неудачником. А если, наоборот, как Алена — начнешь с самого детства усердно бегать, подпрыгивать, пинать мяч или толкать ядро, то многого добьешься. Тебе дадут медаль и посадят огромной страной управлять. Теперь осталось главное — всего ничего — хорошо себя вести, делать, что говорят, сидеть тихо и не хихикать как набитая дура.

Хотя, может быть, пример гимнастки Алены, ставшей российским законодателем, говорит нам о другом? Может, гимнастка Алина, простите Алена, это проверка? Проверка нашего терпения? Вроде того коня, которого Калигула с собой спать укладывал, а потом посадил среди сенаторов законы утверждать. Может, это испытание абсурдом? Проглотят или нет? А вдруг — проглотят? Тогда можно и пуделя в парламент посадить, и таксу. Римские граждане, кстати, не проглотили. И зря. Если бы проглотили, их дурацкая история закончилась бы лет на двести раньше. А наша — раньше бы началась и уже сейчас подходила бы к своему завершению.

Нет, Калигула явно перестарался, щекоча абсурдом задницы своих сенаторов. За что и поплатился. Какая, в конце концов, разница, почему гимнастка Алена не занимается, чем ей положено, не выдает полотенца и ключи от шкафчиков, а сидит в парламенте и пишет законы? Может, оно и неправильно, но зато так смешнее, художественнее. Эти люди встряхнут нашу жизнь, перепишут историю, облачат ее в какие-нибудь новые слова, отменив старые всем уже надоевшие.

Скунскамера

В дремлющем притихшем Петербурге никогда ничего не меняется. Над головой всегда одни и те же мохнатые тучи и низкое небо. Даже уплотнительная застройка нового тысячелетия не внесла особого оживления. Вот почему нам как воздух нужны новые слова, новые обозначения знакомых вещей. Это понимают в Петербурге все, особенно местные поэты-верлибристы. Без новых слов культура Северной столицы зачахнет и околеет.

Моего приятеля художника Андрея Сикорского как-то раз на Васильевском остановил молодой человек в джинсовой куртке с довольно интеллигентным лицом, которое выражало крайнюю озабоченность.

— Вы не подскажете, где тут у вас эта… камера скунсов?

— Какая камера? — удивился Сикорский.

— Да этих, блин, скунсов. Хожу тут уже полчаса… всех спрашиваю… никто не знает. Мне дружбан… я к нему в гости приехал… сказал: сходи, типа прикольно. Только адрес не назвал… Сказал на Васильевском, поезжай, говорит — там покажут.

— Я не знаю, — растерялся Сикорский. — Даже никогда не слышал про такую.

— Ну елки-зеленые, — расстроился парень. — Ну, там скунсов показывают.

— Скунсов?

— Ну да, скунсов, типа уродов всяких… в банках.

— Так, может, это… Кунсткамера?!

— Точно! — обрадовался парень. — Скунскамера. А я перепутал.

Сикорский объяснил ему, в какую сторону идти, где свернуть, чтобы снова не потеряться, и на всякий случай рассказал, как выглядит «скунскамера». А потом двинулся к станции метро.

Осколки безмолвия

Вокруг моего девятиэтажного дома всегда чисто. Раньше здесь валялись обломки плитки. Она была плохо прилеплена к стенам и постоянно отваливалась. Чаще всего осенью во время проливных дождей. Потом строители приняли меры, и плитка отваливаться перестала.

Осколки больше пинать не придется. Они увезены, наверное, на свалку за город, а строительная пыль аккуратно выметена метлами дворников. Я возвращаюсь домой, я иду по вычищенному тротуару, выпадая из собственной биографии и из самой жизни в разлом, в разрыв, отчего всеобщее движение вдруг проступает на поверхность глупыми сценами, а все обозримое выглядит россыпью мельчайших островков, на которые природа разорвала некогда могучий континент. Поднявшись на девятый этаж, я гляжу из окон своей камеры в безвольной ярости одиночества и вижу смешные формы: здания, деревья, фонари, машины, людей.

Все торчит из земли, топорщится в утверждении. Как слова в плохо написанном тексте. Вот, мол, какие мы тут! Гляньте! Все тужится, вулканически, уродливо, вспучивается, выкручивается — почему именно тут? — выжав из-под себя жалкий, неуверенный, пытающийся утвердиться на поверхности даже не взвизг, а всписк. Ему бы, всему этому разлетевшемуся мусору, врасти обратно в землю, замереть. Так нет же. Пыль крутится с огромной быстротой, дрожит в воздухе, разлетается во все стороны.

Под землей, в метро, — люди как лепестки на мокрой ветке. Они перемещаются вверх и вниз, чередуясь с лампами-столбиками, а из торгового павильона на площади выходят низкорослые некрасивые мужчины с роскошными букетами цветов.

Всякий раз, возвращаясь домой после вечерних занятий, я встречаю возле парадной молодого белобрысого парня в закопченной кожаной куртке. Он выгуливает крошечную левретку. Собачонка мелко дрожит всем своим тельцем на ломких лапках-спичках и жмется к его ногам. Впечатление такое, будто это жалкое животное появилось на свет только для того, чтобы всего бояться: машин, людей, собак, кошек, огней, звуков, деревьев, бояться себя, бояться того факта, что существует на белом свете, бояться своего страха. Парень всегда, сколько я за ним не наблюдал, таращится на нее с тупым изумлением, осовело выпучив глаза. Словно в первый раз ее видит. Он ничего вокруг не замечает, даже проезжающих мимо машин, сигналящих, чтобы он со своей сраной собачонкой убирался с дороги. Он только разглядывает левретку, а та ловит его взгляд и заискивающе поскуливает.

Мой новый сосед Феликс Каремин однажды объяснил мне, что это «Витька из третьей парадной».

— Почему он так смотрит? — продолжил Феликс. Потому что наркоман и всегда под дурью. Ему, трясу, прикольно от этой собаки. Чучело, а не человек. Ты вот, Аствацатуров, богемный у нас, глотнешь какой-нибудь дряни — также будешь ходить и глаза на все пялить.

— Я-то тут причем?

В самом деле. Удовольствие — обратная сторона удивления, и их условия, вероятно, заложены в абсолютном эротическом одиночестве.

Одна студентка гуманитарного факультета, из приличной профессорской семьи, меня как-то спросила на занятии:

— Андрей Алексеевич! Я тут статью вашу прочитала. Все понравилось. Только там встретились три незнакомых слова.

— Какие, Аллочка?

— «Идентичность»…

— Так, хорошо, дальше.

— Потом, значит… «оргазм» и «апокалипсис».

Мой ответ «это все синонимы» потонул в злорадном оглушительном хохоте ее одногруппниц. (Пройдет год-два, они забудут про книги и захотят беременности, денег и мужа-иностранца. Они превратятся в тех, кого из них старательно выращивали в аквариуме факультета — в скользких хитрых щук, питающихся безвкусным офисным планктоном. А может, и не превратятся. Кто знает? Если не превратятся — им же хуже.)

— Это синонимы, Аллочка, — устало повторил я.

Если человека не получается исправить, его вовсе необязательно ненавидеть всем сердцем. Просто стань собой, стань чудовищно одиноким и тотчас же взамен получишь сладкую жуть. Ты увидишь, как жизнь расположится у твоих ног не ровным покрывалом травы, а блестящими, отчеканенными осколками. Такими красивыми и бессмысленными, что вслед за хитрожопым черным адвокатом твое сердце, давно растерявшее всех богов, вдруг воскликнет:

— Да, черт меня дери! Старик и впрямь знал свое дело!

Тогда зачем мне тянуть длинные сюжеты из мира, тянуть жилы из жизни, калечить ее и уродовать? Зачем вкладывать смысл в вещи и делать их однозначными? Собирать осколки, один за другим и склеивать их или засовывать их туда, где им совсем не место?

Вот, к примеру, дети.

Все родители почему-то считают, что маленькому ребенку до уссачки интересно, когда ему читают сказку с увлекательным сюжетом. Это всеобщее заблуждение. Ребенку нужна ваша идиотская сказка разве что на ночь, чтобы почувствовать непроходимую скуку и поскорей заснуть. Он гораздо больше внимания проявит к какому-нибудь кусочку стекла, камешку или бумажному обрывку. Для него в них будет сосредоточен весь мир, простой, неделимый и плотный, несводимый к уроку.

Жизнь — это не стрела, не путь из пункта А в пункт Б. Жизнь в книге должна выглядеть как кисть винограда, таящая в себе безмолвие, вмещающее дикость древней музыки, чтобы можно было отрывать виноградинки и пробовать их. Одни будут спелыми, сочными. Другие — яростно-зелеными. Третьи — переспелыми и уже подгнившими. Четвертые — до того горькими, что их лучше уж сразу выплюнуть, чтобы не портить желудок. Но так, по крайней мере, вы услышите настоящую мелодию взрыва, а не тиканье часов.

Как-то раз я ехал домой на метро, и в вагон на одной из остановок зашла девочка, лет двенадцати, худенькая, в тонких очочках. В руках она держала скрипку. Когда двери закрылись, она заиграла популярную французскую мелодию. Сквозь шум тоннеля слышались скрипичные всхлипывания, жалкие, обобщенные. Звуки торопились, глотали друг друга, словно стеснялись своего появления. Так интеллигентные люди, не решающиеся на улице сплюнуть, тошнотным усилием воли проталкивают в себя сопливую слюну. Девочка шла по вагону и играла. Люди платили вяло, неохотно, явно чувствуя, что недополучили положенное количество сладкой музыкальной слюны. А я вспоминал, как в детстве мама поставила пластинку с записью, как она сказала, «хорошей французской певицы». Сначала раздался отвратительный треск запиленной пластинки, вслед за ним полилась та самая французская мелодия, и эту мелодию вдруг прорезало резвое гаденькое пение, напоминавшее мяуканье кошки. Я заткнул уши. Мама, помню, сказала, что «это великая певица» и что «я ничего не понимаю». Я вспомнил об этом, когда протянул девочке десятку. Зачем она это играла, я не выяснял. Может, затем, чтобы всех позлить. А может — наоборот, чтобы принести всем радость. Или, скорее всего, ее заставили таким способом собирать милостыню бандиты, курирующие армию питерских нищих. Я не знаю. Фрагменты жизни уворачиваются, когда пытаешься их словить неуклюжим пинцетом и сунуть под микроскоп. Спасение — в одиноком биении сердца, в удовольствии никогда никого не встретить, которое освобождает уши от общеобязательного тянущегося звука и вливает в них белое безмолвие.

Вымя

Я рано выучился читать. Еще в детском саду. И ничуть не жалею. Помню, вокруг все было непонятно. Какие-то странные предметы, люди, которые вслух что-то говорили. Приходилось постоянно напрягать мысли. А книги меня от этого избавляли. Едва я их открывал, они тут же начинали думать за меня. На душе становилось легко и приятно. И мир сразу переставал казаться новым и тревожным. Правда, у меня очень скоро испортилось зрение. Но книги я все равно не бросил. Я даже сделался преподавателем литературы. Вернее, меня таким сделали мои родители. И суть моей работы заключается в том, чтобы заставлять людей побольше читать.

У отца в детстве все было по-другому. Его ничего не заставляли делать. И даже читать не выучили, перед тем как он пошел в школу. В доме его родителей, когда он был маленьким, всегда царило какое-то необычное для нервных послевоенных лет спокойствие. Дедушка и бабушка жили душа в душу, никогда не ссорились и даже голоса друг на друга ни разу не повысили. Впрочем, лишь однажды, где-то в середине 1960-х, между ними возникло непонимание. Из-за того, что бабушка приготовила на обед вымя. Для деда это явилось полной неожиданностью. 1960-е годы, как вы знаете, вообще были очень оттепельными, очень либеральными и часто преподносили неожиданности. И, наверное, поэтому вымя тогда оказалось в большой моде у кулинаров.

Хотя Венедикт Ерофеев, если помните, примерно в эти же годы заказывать вымя в ресторане Курского вокзала отказался, предпочтя херес. Зря. В результате он не получил ни того, ни другого.

Но вернемся в дом моего отца. Итак, бабушка решила приготовить вымя. По совету Любовь Григорьевны. Эта Любовь Григорьевна лечилась у бабушки и занимала высокий пост в профсоюзах. В период советского дефицита она доставала путевки, билеты в БДТ, импортные вещи и приносила продукты питания, которые в обычных магазинах либо вообще не продавались, либо продавались, но очень редко. Если в доме вдруг появлялась палка копеечной колбасы или вырезка, или торт «Киевский», или рулон туалетной бумаги — это означало, что недавно в гости заходила Любовь Григорьевна.

В 1970-е годы такие «любовь Григорьевны» были у каждой советской семьи. В них видели ангелов-хранителей, их с нетерпением ждали, к их приходу готовились, им сразу кидались звонить, если случалась какая-нибудь беда, их имена произносили друг другу с наставительным уважением.

Но самое главное — их советы становились обязательным законом твоей жизни, особенно если в семье ты был младшим. Любовь Григорьевна, как всякий руководящий работник, увы, любила давать советы, в том числе моей бабушке и моей маме. А те считали своим беспрекословным долгом ее слушаться. Если Любовь Григорьевна говорила, что шарф ребенку нужно не покупать, а вязать из купленной на рынке шерсти, то мама по настоянию бабушки садилась вязать мне шарф. Если Любовь Григорьевна заявляла, что старая куртка у Андрейки (это она так меня называла) никуда не годится и она достанет хорошую, болгарскую, то через неделю прежняя куртка, которую я уже успел полюбить, выбрасывалась, а мне торжественно, вручали новую, болгарскую со словами «Это от Любовь Григорьевны».

Район Пискаревского проспекта возле больницы Мечникова бабушка и мама называли «районом, где живет Любовь Григорьевна». Привычка постоянно вспоминать Любовь Григорьевну сохранилась в нашей семье даже теперь, когда уже ни бабушки, ни Любовь Григорьевны давно нет.

Воскресенье. Вторая половина дня. Телефонный звонок.

— Андрюша! — в трубке голос мамы.

— Привет… мам, прости, убегаю, в куртке стою…

— Как у тебя дела? А куда ты уходишь?

— Мама, какая разница? В гости… к поэту Драгомощенко. Мне уже…

— К Аркадию Трофимовичу?! — оживляется мама.

— Да, мама, к Аркадию Трофимовичу!

— А где он живет?

— Мама, ну какая разница?

— Тебе что, трудно сказать матери?

— Хорошо… на этой, как его… господи, на Бестужевской улице… Мама, меня ждут!

— Это где? Это рядом с больницей Мечникова?

— Мама, хватит! Да, рядом.

— А-а, поняла, кажется… Это район, где Любовь Григорьевна жила?

— Мама! При чем тут Любовь Григорьевна?!

— Почему ты мне все время грубишь? — мамин голос дрожит. — Она, между прочим, тебе, сосунку, куртки импортные доставала!

Вот эта самая Любовь Григорьевна, которая жила в районе Пискаревского проспекта, порекомендовала бабушке приготовить вымя. И даже продиктовала ей по телефону рецепт. На следующий день вся семья собралась за столом на тесной кухне: дедушка, бабушка, папа, тогда еще студент университета. Меня, как вы понимаете, еще не было на свете. Даже в проекте. Даже в самых диких снах моего отца. Бабушка торжественно объявила, что «сегодня на обед у нас вымя». И добавила (оживим немного ситуацию), подняв вверх указательный палец:

— Любовь Григорьевна посоветовала!

— Мама, — иронически поинтересовался мой отец, — а в туалет мы тоже теперь будем ходить, когда Любовь Григорьевна посоветует?

— Алексей! — строго сказала бабушка. Вообще-то, сколько я себя помню, отца она всегда называла «Лёсиком». Но когда «Лёсик» надевал стиляжный пиджак, слушал на всю громкость джаз или, как вот теперь, говорил дерзости, он превращался в «Алексея».

— Сиди спокойно, — тихо сказал дед и тронул отца за руку.

— Нет, — продолжал задираться отец, — если мы едим то, что советует Любовь Григорьевна, то, может, нам и в туалет ходить, когда она скажет?

— Тебе сказали, сиди спокойно, — снова повторил дед. Бабушка обиженно поджала губы. Наконец первое доели, и бабушка всем на тарелки разложила вымя.

— Я вымя как-то иначе себе представлял, — снова подал голос отец, с опаской трогая вилкой свою порцию.

— Алексей! Не кривляйся! — строго приказала бабушка. — Ешь, как следует! Это очень вкусно!

Отец отправил в рот один кусок, долго жевал его и гонял во рту, наконец, проглотил и радостно объявил:

— Это не вкусно!

Бабушка покраснела от обиды и кротко заметила:

— Это очень вкусно. Не болтай глупости. Ешь…

Дед в их перепалку не вмешивался. Едва он попробовал вымя, как по его лицу — рассказывала мне, спустя много лет, бабушка — растеклось равнодушие. Он терпеливо ел и в какой-то момент вдруг почему-то заговорил с бабушкой о ее клинике, стал расспрашивать, как дела у пациентов. Бабушка все время пыталась перевести разговор на вымя, но у нее ничего не получалось. Дед словно не слышал ее. Он начал рассказывать о том, что происходит в академии, кто ушел на пенсию раньше срока, а кто защитил докторскую. Потом дед спросил отца, как у того дела в университете.

Наконец бабушка не выдержала. Прервав деда, она спросила напрямик, понравилось ли ему вымя.

— Вымя? — осторожно переспросил дед.

Он аккуратно положил возле своей тарелки нож и вилку. Затем внимательно посмотрел на жену и произнес:

— Знаешь что, Лялечка?

— Что, дорогой?

— Либо я, либо вымя…

Дед снова взял вилку и нож и принялся за еду, давая понять, что тема вымени исчерпана. Это был единственный раз, говорила мне бабушка, когда между ней и дедом произошло недопонимание. Ни до, ни после ничего подобного у них в доме не случалось.

Отец еврея

Родительский дом — причал надежный. По крайней мере, нас так всегда учили. Надежный, это верно. Но, согласитесь, уж больно унылый. Самое интересное с нами происходило не в родительском доме, а совсем в других местах. Например, на улице. Или, в крайнем случае, в школе.

В начале 1950-х район проспекта Майорова, где жили дедушка и бабушка, считался очень неблагополучным. Обитатели тихих многокомнатных коммуналок страдали от мелкой голодной шпаны, которая вечерами высыпала на плохо освещенные улочки и в темных подворотнях сбивалась в небольшие подвижные стаи. Папу часто во дворе подстерегали хулиганы. Главным заводилой у них был толстый мальчик Валера Фрейзон, сын инженера-конструктора. Фрейзон был старше папы, выше на целую голову, сильнее и потому считал своим долгом его мучить. Едва завидев папу, он кричал во всю глотку:

— Еврей вышел! Айда бить еврея!

Если случайно появлялся дед, то ватага папиных мучителей разбегалась. Дед носил военную форму, и его побаивались. Фрейзон, свистнув, командовал отступление.

— Атас, пацаны! — вопил он. — Отец еврея идет!

Папа приходил домой то с расквашенным носом, то с разбитой губой. Бабушка очень сердилась и требовала объяснений. Папа сопел, растирал кулачками слезы и упрямо отмалчивался. Ему не хотелось прослыть ябедой. Но однажды вмешался дед и заставил его обо все рассказать. Пришлось рассказывать. И про обидную кличку «еврей», и про то, что самого деда называют «отцом еврея», и про хулигана Фрейзона. Бабушка отправилась разбираться к Фрейзонам. Благо, ходить далеко было не нужно. Те жили в соседнем коридоре. Фрейзон-младший в присутствии бабушки был призван к ответу, с пристрастием допрошен Фрейзоном-старшим, а затем собственноручно им же и выпорот на глазах у коммунальных соседей.

Папу оставили в покое.

В начале 1990-х проспект Майорова был переименован в Вознесенский. Коммуналки с одним сортиром на двадцать комнат расселили. Их прежних пассионарных обитателей отправили на окраины, в спальные районы. А здесь теперь стало тоскливо и пусто. Дворы, где собирались уличные банды, превратились в уютные парковки дорогих автомобилей. Тихие подозрительные улицы, по которым страшно было ходить даже днем, заулыбались веселой рекламой и наполнились ревом моторов. Новые жильцы, состоятельные менеджеры вполне благонамеренны: они не обзываются и не хулиганят.

Папа иногда любит сюда приходить и предаваться воспоминаниям о тех, кто тут жил. Один его друг Гена Тишков ушел в армию, да там и застрял на сверхсрочной, Вова Бойко спился, Андрюха Константинов сел в тюрьму. Сам папа благополучно окончил школу, потом университет и защитил диссертацию об Иммануиле Канте. А Валера Фрейзон в начале 1970-х уехал в Израиль.

Премия

С детства я усвоил от папы, что вокруг полно хулиганов. Я никогда их сам не встречал, но все равно очень боялся и на всякий случай научился быстро бегать. Привычка видеть везде хулиганов, даже там, где их нет, сохранилась у меня на долгие годы.

Впрочем, я не жалуюсь.

Трусливое воображение не только доводит до обмороков и обмоченных штанов. Оно еще помогает сочинять книги. Выпученные от страха глаза, поверьте, видят больше, чем взгляд героя или храбреца, и жизнь кажется много интересней. Достойной романа. Или хотя бы рассказа. Вспомните Луи-Фердинанда Селина, его роман «Путешествие на край ночи». Ведь эта книга, если на то пошло, настоящий гимн, пропетый одновременно и трусости и воображению!

Лет десять назад мы с Люсей случайно оказались в одном питерском вузе на вручении литературной премии. Награждали двух наших местных писателей и московского философа. В небольшом зале сидели гости и приглашенные. Было душно.

Члены жюри один за другим выходили к кафедре и обстоятельно докладывали о заслугах лауреатов. Те в ответ брали слово, вдумчиво благодарили и делились дальнейшим. Публика слушала, обратив иссушенные духотой лица к выступавшим.

Шел уже второй час награждения, когда объявили последнего лауреата. Представлять его вышел переводчик Лисицкий, тощий мужчина в очках с умными глазами и длинными седыми волосами, убранными назад в хвост. Он занял место за кафедрой и только принялся увлеченно говорить, как в зал ввалились трое опоздавших. Сесть они почему-то не пожелали и остались стоять возле массивной дубовой двери, переминаясь и оглядывая зал.

Одного из них, Славу Бургункера, я раньше уже видел на каких-то литературных мероприятиях. Он был сильно пьян и сразу же всем своим грузным туловищем привалился к дверному косяку. Грязная тельняшка неопрятно обтягивала выпиравший живот. Бургункер пьяно жмурился и все время растирал лицо огромной лапой как большой невыспавшийся кот, который только что проснулся и принялся лениво умываться.

Двух его друзей мне прежде видеть не приходилось. Один, что помоложе, смотрелся устрашающе: худой верзила с наголо выбритым черепом. Он исподлобья обшаривал тяжелыми пьяными глазами зал, словно решал, кому бы тут начистить харю, и сутуло раскачивался над своим приятелем. Тот был пониже ростом, постарше и выглядел из всей этой троицы самым пьяным и агрессивным, несмотря на ухоженную бородку и очки. Иногда он мутно вглядывался в лица своих друзей, будто силился понять, они ли это еще перед ним или к нему уже подошли какие-то другие люди.

Все трое, немного помолчав, принялись разговаривать. Сначала тихо, вполголоса, но потом все громче и громче. Из зала на них стали оборачиваться.

— Гляди! — шепнул мне прозаик Ваня Костенко, сидевший слева. — Славик Бургункер своих братков привел. Специально привел, чтобы скандал учинить. Такой… знаешь… кинический жест.

Лисицкий тем временем продолжал свою речь. Он говорил о московском философе, которому вручали премию. Говорил подробно, обстоятельно, не упуская детали, и вдруг назвал имя одного русского мистика.

Это почему-то вызвало среди братков-киников хохот.

— Гондон! — громко сказал один из них на весь зал.

Часть литературной публики повернулась на голос.

Приятель Славы Бургункера, тот, что в очках и постарше, ожесточенно втолковывал бритоголовому какую-то мысль. В ответ бритоголовый рассеянно улыбался и неопределенно кивал головой.

— Гондон! — убежденно повторил его собеседник. — Да я вам точно говорю…

— Гондон! — громко подтвердил Бургункер. Лисицкий на секунду прервался.

— Саша, Слава! Я попросил бы… — вежливо попросил он, но «Саша» и «Слава» даже не повернулись в его сторону и продолжали разговор. Зато бритоголовый хохотнул, придвинулся к друзьям и громко сказал:

— Слышите? Слава и Саша? А ко мне здесь уже не обращаются. Меня тут, значит, типа, нет?

— Гондон! — упрямо продолжал гнуть свое браток «Саша».

— Тихо вы! — ожесточенно цыкнула на смутьянов пожилая правозащитница Фирсова. — Мешаете слушать!

«Саша» изумленно воззрился на Фирсову, сделал страшные глаза и, округлив рот, прижал к нему указательный палец. А потом прошипел на весь зал:

— Тс-с-с, бабуля!

Он повернулся к бритоголовому и заявил:

— Мишаня! Веди себя хорошо! Ясно? А то этому бабуину в пятом ряду из-за тебя не слышно!

Больше им замечаний делать не решились. Никто не хотел связываться. Все только косились в сторону «братков», но сидели и помалкивали. Потом я увидел, как со своего места поднялась вдова поэта Брискина, худенькая маленькая женщина, лет пятидесяти. Она схватила обоих «братков» за локти, сердито заговорила с ними и стала выталкивать их в коридор. Слава Бургункер тут же сделал вид, что ни к этим людям, ни к этой сцене он не имеет ни малейшего отношения. А нарушители спокойствия, подталкиваемые вдовой Брискина, вместе с ней исчезли за дверью.

Снова я их увидел уже на фуршете. Бритоголовый Мишаня облюбовал себе место возле окна. Он сидел на подоконнике и молча пил водку, изредка бросая угрюмый взгляд на публику. Зато его приятель Саша никак не мог угомониться. Его мотало туда-сюда по залу как оторванный буй во время сильного шторма. Все расступались, когда он появлялся рядом, и, пропуская его, прижимались к стенам.

Люся ушла с кем-то курить, а я остался в компании Игоря Молоткова, кудрявого филолога. Игорь Молотков везде представлялся марксистом и сотрудничал с газетой левых интеллектуалов «Кто виноват?» В тот раз Молотков подробно рассказывал мне, как недавно втихаря от коллег, договорился с ректором своего вуза, чтобы ему зарплату платили побольше.

— И еще грант хороший удалось отжать! — хвастался Молотков. — Дело было так..

Я старательно притворялся, что его слушаю, но на самом деле испуганно следил за тем, что вытворял пьяный «браток» Саша. Тот внезапно очутился рядом с нами и с размаху обнял сразу двух девушек.

— Девчонки! Дев-чонки! — с усилием произнес он и дыхнул одной из них в лицо перегаром.

Та поморщилась. — Поех-хали с нами, а? Поехали, кому говорю!

«Девчонки» силились вывернуться из его пьяных объятий, но тут браток Саша, увидев кого-то в глубине зала, сам вдруг оттолкнул их и закричал что есть мочи:

— Браш! Браш! Стоять, блядь, на месте! Завалю как носорога!

Тот, кого он называл «Брашем», оказался смуглым лысеющим мужчиной небольшого роста. Увидев, что к нему, расталкивая публику, рвется пьяный хулиган, «Браш» повел себя очень решительно. Он поставил на стол стопку с водкой и принял боксерскую стойку, приготовившись отразить нападение.

— Уймите же их, наконец! — надрывно раздался чей-то женский голос. Но хулиган уже обнимался с «Брашем» и гладил его по лысой макушке.

— Браш… Браш… хороший мой… ты один тут, — приговаривал он и, встревожено оглянувшись, удивился: — А где девчонки?

— Девчонки где? — строго спросил он ветхую старушку на костылях. Та испуганно дернулась в сторону.

Тут же, забыв о девчонках, о старушке, он снова повернулся к Брашу.

Люся подошла ко мне и попросила номерок от гардероба. Она уезжает с критиком Будкиным. Ей нужно забрать пальто.

«Ну и черт с ней! — подумал я, протягивая ей номерок. — Пусть катится, куда хочет. Все равно, пора уже менять свою жизнь». Я словно очнулся. Молотков по-прежнему продолжал что-то рассказывать. Теперь уже про то, как декан пригласил его в свой кабинет, угостил сигаретой и предложил выпить виски.

Через полчаса фуршет закончился. Мы вышли на улицу с поэтом Ваней Костенко. Филолог Молотков застрял в туалете, и мы решили его не ждать. Начиналась зима. Снег еще не выпал, но уже подмораживало. Неподалеку стояла машина, в которую Браш и бритоголовый Мишаня пытались усадить буйного Сашу.

— Ни хуя не поеду! — упрямился он. — Браш, руки отпусти, да?

Мы с Ваней Костенко прошли мимо.

— Видал? — повернул ко мне лицо Костенко. — Вот хулиганы! А бритый этот, наверное, вообще какой-нибудь скинхед!

Костенко ошибся или наврал мне тогда. Это были не хулиганы, а издатели Александр Ванин и Михаил Сумин. Я с ними потом познакомился. Тихие, интеллигентные люди. Живут в Москве. Издают книги. Просто в тот раз выпили больше, чем следовало, и немного пошумели. А у меня воображение разыгралось.

Ордена и медали

Меня уже давно не покидает ощущение, что жизнь абсурдна и несправедлива. Вот, к примеру, все мы знаем, что героев и храбрецов обязательно чем-нибудь награждают. Орденами, медалями или удачей. Теперь посудите сами. Мой папа в детстве был очень смелым. И никого не боялся. Даже хулигана Фрей-зона. Однако папу ничем не наградили. А меня, страшного труса, боявшегося даже кошек, почему-то наградили. Большой медалью об окончании детского сада.

Недавно я нашел ее в кладовке среди пыльного хлама. То время, погребенное в чуланах, сваленное на балконах и антресолях, запертое в покосившихся дачных сараях, себя любило, оберегало и старалось увековечить. Подвигов никто не совершал, но зато всех постоянно награждали. Всех, без исключения. От дошкольников до членов политбюро. Медали, задорно позвякивавшие на костюмах, ордена и планки, крепко привинченные к широким пиджакам, были тогда в большой моде. Если мне не изменяет память, эту моду ввел наш кормчий Леонид Ильич Брежнев. Он любил ордена и медали так, как маленькие дети любят мороженое. Только мороженое детям доставалось гораздо реже, чем Брежневу его награды. Их ему вручали чуть ли не каждый день. И в ответ он тоже щедро награждал кого-нибудь из ветхих своих соратников, еле живых, едва ворочавших языком, но зато верных делу партии. Обласканных орденами и медалями набралось к началу 80-х столько, что это стало вызывать у многих подозрение. Как-то раз у нас в доме на дне рождения мамы тетя моего друга Арчи рассказала анекдот о распорядке дня в Кремле:

«9.00 — подъем;

10.00 — реанимация;

11.00 — взаимное награждение;

12.00 — реанимация;

13.00 — взаимное награждение.»

Все гости очень смеялись. Я не понимал, что тут смешного и что значит слово «реанимация», но спросить постеснялся и тоже смеялся вместе со всеми. Мне было в тот вечер очень скучно одному со взрослыми, которые сидели за столом, медленно ели и тихо разговаривали о непонятных вещах. И я обрадовался их радостному оживлению.

Вождю, Леониду Ильичу, я завидовал и однажды перед сном пожаловался маме, что вот у Брежнева столько медалек, а мне таких не покупают. Мама ответила, что медали надо сначала заслужить.

— Вот вырастешь, — говорила она, помогая мне натянуть пижаму, станешь таким, как Брежнев…

— Ага, таким же маразмоном! — весело прокомментировал из кухни папа.

— Леня! — рассердилась мама. — Я с ребенком разговариваю!

— А чего с ним разговаривать? Ему вообще пора спать, а не молоть всякую ахинею, особенно на ночь.

Прошло несколько дней, и папа принес домой портрет Брежнева, аккуратно вырезанный из какого-то журнала. Они с мамой долго разглядывали его, перешептываясь и сдавленно хихикая, а потом прикнопили его к стене в коридоре. Гости всегда смеялись, глядя на этот портрет, дедушка хмурился, а партийная бабушка скептически качала головой и грозила пальцем.

Я часто, особенно когда оставался дома один, подходил к портрету и принимался его осторожно изучать. Брежнев смотрелся на нем уверенным, подтянутым и гораздо более молодым, чем по телевизору. Его расшитый золотом маршальский мундир был снизу доверху покрыт орденами, медалями и напоминал поставленную на бок клумбу, на которой в изобилии росли цветы, выращенные заботливой рукой опытного садовника. Я думал Брежневу, хоть он и вождь, наверное, тяжело изо дня в день таскать на себе такую клумбу, но смотрелся он в ней все равно шикарно. Я гордился вождем, но с нетерпением ждал, когда же настанет мой черед получать ордена и медали.

И вот, наконец, этот счастливый день моей жизни наступил.

В детском саду нам устроили прощальный вечер. Мы туда пошли втроем: я, мама и бабушка. Папа, несмотря на мамины просьбы, категорически отказался.

— Мне, — заявил он, — дома хватает одного жизнерадостного идиота, и разглядывать на протяжении часа целый выводок таких же я не собираюсь!

В большом зале, где обычно проходили утренники, мы, жизнерадостные идиоты, девочки и мальчики, сидели на низеньких скамеечках, составленных в два ряда. За нами на больших стульях расположились взрослые, в основном дедушки и бабушки. Напротив стоял массивный стол, покрытый тяжелой торжественной темно-красной скатертью, за которым сидели директриса, наша воспитательница Лариса Пална и чья-то мама. Лариса Пална была очень приветлива и не ругалась на нас, как обычно. Возможно, она радовалась, что нас, засранцев, видит в последний раз. Странно, что я вообще обратил на это внимание, потому что был напуган всей торжественной обстановкой, скатертью, громоздким графином на столе, большими вспученными воздушными шарами, свисавшими на разной высоте с оконного карниза, и огромными бусами на директрисе. У меня сосало под ложечкой. Очень хотелось писать, и я из-за этого боялся пошелохнуться. Другие дети, даже самые бойкие, тоже сидели смирно, глядя прямо перед собой.

Директриса попросила тишины, хотя в зале и так было тихо, грузно поднялась и произнесла длинную речь, из которой я от волнения и страха не понял ни слова. Потом нас по одному начали вызывать к столу. Каждому громко хлопали, под это хлопанье надевали на шею медаль и совали красную картонную книжечку, диплом.

Мою фамилию объявили последней. Я, испуганный до полусмерти, и мало что соображая, под аплодисменты подошел к столу. Мне надели медаль, вручили диплом, сказали «молодец», и я вернулся на свое место. Что было потом, у меня в памяти не сохранилось. И это странно, потому что события детства я часто вижу гораздо ярче и яснее, чем то, что со мной происходит сейчас.

Помню, как уже дома, на кухне, мы все: я, мама, папа, бабушка — сидели за столом и пили чай с пирожными, которые достала по такому случаю Любовь Григорьевна. Мама с бабушкой наперебой рассказывали папе, как Андрюше вручали медальку с дипломом. Папа морщился, просил сменить тему, махал рукой, говорил «мне и так уже все ясно». Но они его словно не замечали. Бабушка рассказала, что на торжественном вечере некоторые родители, она обратила внимание, волновались не меньше детей.

— Я сидела рядом с одним мужчиной, — говорила она. — Видный такой, с усами. Наверное, военный. Так он очень переживал, все дергался. И даже, я слышала, сказал соседке, что боится, как бы его дочь не описалась со страху.

— Это Ани Шамаевой папа, — вмешался я, оторвавшись на секунду от пирожного. — Она всегда писается. Мы ей даже кличку придумали — «водопровод».

— Что за глупости! — рассердилась бабушка. — Девочка просто болеет. Нельзя над этим смеяться, слышишь! Неприлично!

— Идиоты, — вздохнул папа и отхлебнул чай. — Вечно эти олухи какую-нибудь глупость выдумают. Нет, чтобы стихотворение хорошее выучить.

— Леня, не забывай, сколько им лет и сколько тебе! — сказала мама.

— Я, промежду прочим, в их годы…

— Ой, ты в их годы! — насмешливо махнула рукой мама.

— Между прочим, Лёсик в детском саду вел себя очень прилично! — ревниво заметила бабушка и продолжила: — Ну так вот… А нашего Андрейку вызвали последнего. Помнишь, Верочка?

— Кажется, да… Андрюша! Хватит есть столько пирожных! Тебя стошнит!

— Да не кажется, а точно! Андрейкин диплом лежал самым первым, по алфавиту. Там эта дама… директор… как ее?

— Нелли Пална, — подсказала мама.

— Нелли Пална. Она взяла Андрейкин диплом… Лёсик, ты меня слушаешь?

— Да, мама.

— Не смогла прочитать фамилию и отложила его в сторону. А потом, в самом конце, когда деваться уже было некуда, все-таки вызвала Андрейку, но самого последнего.

Я почувствовал обиду. Мало того, думал я, что все меня считают олухом царя небесного и лодырем, так еще мне и фамилия досталась какая-то не такая, сложная. Из-за нее я теперь все время буду самым последним.

Однако эти опасения, как вскоре выяснилось, совершенно не подтвердились. В школьном журнале моя фамилия всегда стояла самой первой. Учитель физики даже называл меня «человеком номер один», когда я получал двойку по его предмету. И всякий раз принимался хохотать над этой фразой. Видимо, она и в самом деле была очень остроумной.

Неприличные фамилии

Непонятные фамилии меня всегда смущают, также как и неприличные надписи на стенах туалета. И даже иногда пугают. Пять лет назад я принимал в одном питерском вузе вступительные экзамены. Все шло своим чередом. Сначала я внимательно и строго беседовал с дрожащими абитуриентами, стараясь унять усиливавшееся с каждой минутой отвратительное ощущение собственной значимости. Потом, как это обычно бывает, мне сделалось до смерти скучно. Абитуриенты садились напротив меня, отвечали, вставали и уходили. Садились, отвечали, вставали, уходили. И так несколько часов подряд. Испуганные дети, только что выскочившие из кошмарных закупоренных классов. В какой-то момент мне стало казаться, что даже лица у них у всех одинаковые.

Пока за мой стол одна за другой не сели две девушки. Одна в документах значилась как «Жавно», а другая — «Ялда». В первую минуту я не придал этому обстоятельству никакого значения. Фамилии и фамилии. Вот когда я был маленьким, у одного футболиста из «Динамо» была фамилия «Жуликов». И ничего. Бегал, играл, даже голы забивал.

Или, например, партийный деятель Куйбышев. Его именем раньше называлась большая шумная улица на Петроградской стороне. Согласитесь, тоже ведь не очень благозвучная фамилия. Так и тянет сказать «Хуйбышев». Но мы ведь сдерживались. Все, кроме диссидентов, конечно. Жили рядом, ездили по этой улице и не обращали внимания.

Ну «ялда», ну «жавно», думал я. Ничего страшного. Какая, в сущности, разница? Выйдут замуж, сменят фамилии на более благозвучные. Станут какими-нибудь Ивановыми-Сидоровыми. Так даже скучней сделается… Чего я-то так волнуюсь?

И тут я вдруг понял, чего я волнуюсь. Ведь уже через какие-то полчаса мне нужно будет объявить оценки. И произнести эти фамилии вслух. Экзамен тем временем шел к концу, и неприятный момент неуклонно приближался. Я запаниковал и отпросился в туалет. По дороге туда мне даже в голову пришла отчаянная мысль — сбежать. Но я таки сумел взять себя в руки.

В туалете мое внимание сразу же привлекло объявление, наклеенное вдоль всей стены над писсуарами:

«ГРАЖДАНЕ! НЕ БРОСАЙТЕ ОКУРКИ В ПИССУАРЫ!»

Чуть ниже, уже на самой стене, недавно побеленной, кто-то коряво вывел черным фломастером пояснение:

«а то их потом фигово раскуривать».

Сбоку я разглядел едва заметную надпись карандашом, имевшую отношение уже лично ко мне:

«ACT, пожалуйста! Не заваливай меня на экзамене!»

Рядом другим почерком написали:

«Ладно, хрен с тобой. Не буду!»

И еще ниже:

«Спасибо, ACT».

«Сволочи, — подумал я. — Совсем уже охренели. От моего имени разводят тут… Еще неприятности будут. До декана дойдет…»

И тут меня осенило.

Я вернулся в аудиторию, где заседала комиссия, и самым решительным тоном заявил всем, что пора, наконец, вызвать абитуриентов и объявить им их оценки. Потом, покусав губы и изобразив на лице секундное раздумье, повернулся к Тамаре Александровне, секретарю, и добавил, что, наверное, правильнее будет, если о результатах работы комиссии абитуриентам доложит именно она.

— Вы ведь лицо официальное, — сказал я строго. — Представитель администрации, да? А я кто? Я — просто преподаватель. Принимал у них экзамены.

— Ой, ладно, Андрей, не скромничайте, — улыбнулась Тамара Александровна. Она всегда относилась ко мне с симпатией.

Тамара Александровна взяла из моих рук список абитуриентов с оценками, пробежала его глазами и вдруг усмехнулась.

— Вы, Андрюша, напрасно так испугались, — сказала она, не отрывая взгляда от бумаги.

— В смысле? — я, как мог, изобразил на лице полное непонимание.

— В этих фамилиях, — Тамара Александровна протянула мне список, — ударение ставится на первые слоги. Вот и все. Ничего страшного.

— Какие ударения, какие фамилии? — у меня отлегло от сердца.

— Да вот эти, — она ткнула в лист пальцем, — Жавно и Ялда.

— Да я…

— Ладно, Андрюша, я объявлю оценки сама, раз вы так хотите. Мне это совершенно не трудно. Только не переживайте. Идите во двор покурите.

Я двинулся к выходу.

— Вообще-то, Андрей, я на вас удивляюсь, — сокрушенно произнесла Тамара Александровна. — Человек вы вроде неглупый. А при малейшей сложности смущаетесь как ребенок. Это знаете… совсем… не по-мужски.

Вагонная зубная щетка

Настоящий писатель ничего не должен стесняться. Так говорил художник-авангардист Леня Гвоздев. Когда я приходил в его крохотную мастерскую на Васильевском, он всегда принимался меня ругать за то, что я постоянно чего-то стесняюсь и смущаюсь.

Вот сам Гвоздев никогда не смущался и не стеснялся. Мне, наверное, нужно было брать с него пример. Чтобы все-таки стать настоящим писателем.

Однажды — дело было давно — Гвоздев ехал на поезде дальнего следования куда-то на Юг. Проснувшись утром в своем купе, захватив умывальные принадлежности, Гвоздев поспешил в конец коридора, где располагался туалет. Отстояв положенное время в утренней очереди среди заспанных пассажиров, он, наконец, оказался за заветной дверью и облегченно вздохнул. Однако радость предвкушаемых гигиенических процедур была недолгой. Заглянув в свой полиэтиленовый пакет, он не обнаружил там зубной щетки. Гвоздев сначала расстроился. Но тут его взгляд случайно упал на одну из металлических полочек, прикрепленных над грязным умывальником. На ней лежала зубная щетка, видимо, кем-то по нечаянности оставленная. Гвоздев, не долго думая, взял ее, и, выдавив положенное количество пасты, принялся старательно чистить зубы. Внезапно в дверь туалета постучали, и мужской голос попросил открыть дверь «буквально на минуточку». Гвоздев с зубной щеткой, торчащей изо рта, открыл дверь, и в туалет тут же протиснулся интеллигентного вида мужчина. Мужчина внимательно оглядел металлические полочки, потом нагнулся и заглянул под умывальник. Затем он выпрямился, и взгляд его остановился на Гвоздеве. На лице мужчины отразился ужас. Гвоздев насторожился.

— Чего? — спросил он, не вынимая щетки изо рта и с трудом ворочая языком.

Мужчина не ответил и продолжал смотреть на Гвоздева. Наконец он выдавил:

— Вы что… чистите зубы… моей щеткой?!

Гвоздев ничуть не смутился. Он вынул изо рта щетку, сполоснул ее под краном и, протянув мужчине, спокойно произнес:

— Извините. Я думал, эта щетка общественная, так сказать вагонная. Я и понятия не имел, что она ваша.

— Уже нет, — грустно сказал мужчина и вышел из вагонного туалета, оставив Гвоздева одного.

Гвоздев пожал плечами. Потом снова выдавил пасту на щетку и как ни в чем не бывало принялся чистить зубы.

Сейчас Леня Гвоздев стал мировой знаменитостью. Выставлялся долгое время в Лондоне. Потом в Париже. Несколько лет назад уехал в США на ПМЖ. Женился. Говорят, на дочери какого-то крупного бизнесмена.

А я остался здесь, в однокомнатной квартире на площади Мужества, и всегда чищу зубы только своей собственной зубной щеткой.

Да разве дело в щетке?

Вот Генри Миллер, когда жил в Париже, каждый день ходил к кому-нибудь в гости обедать. Так он деньги экономил. И ничего. Не смущался. А потом еще прославился и под конец жизни разбогател.

Может, мне тоже побороть стеснительность, ходить по гостям, обедать, потом запираться в чужих ваннах и чистить зубы чужими щетками? И жизнь моя тогда стала бы легче.

Философ-постмодернист и сэнсэй

Помимо стеснительности у меня есть еще одно очень неприятное качество, которое не позволяет мне стать настоящим писателем. Я слишком серьезен. От этого неуклюж и медлителен. Мне не хватает легкости, физической, умственной, всякой. Первым, кто это заметила, была моя жена Люся. Она мне посоветовала обратиться к психиатру. Но я ее не послушал. В результате мы развелись. А потом то же самое мне сказал мой друг Саша Погребняк. К его словам я уже отнесся более внимательно.

Саша в таких вещах разбирается: он работает в университете философом-постмодернистом.

Когда-то много лет назад Саша Погребняк уговорил меня записаться вместе с ним в секцию айкидо. Чтобы развить в себе легкость, говорил он. Сначала физическую. А там, пообещал Погребняк, глядишь, и умственная следом подтянется. Саша был для меня непререкаемым авторитетом, и я согласился. Мы начали ходить на занятия. Но через месяц я по неловкости подвернул ногу на тренировке и с тех пор в зале больше не появлялся. А Саша бросил айкидо года через полтора, потому что, как он объяснил мне, в зале было слишком много людей, одинаково одетых и спокойным выражением лица слишком уж похожих друг на друга и на тренера-сэнсэя Васю Щукина.

На тренировках мы обычно уставали. Тренер-сэнсэй Вася Щукин гонял нас в хвост и в гриву. И заставлял сидеть с поджатыми под себя конечностями. Прежде, чем встать с пола, виноват — с татами, мы с Сашей сначала упирались руками. Это со стороны, наверное, выглядело очень неспортивно.

— Андрей Алексеевич! — погрозил мне однажды пальцем тренер-сэнсэй, — так вы не самурай! Так вы — собака! Саша! Вас это тоже касается.

— Тоже касается… — раздраженно проворчал Саша. — Типа ты, Аствацатуров для него главный, а я, дескать, так, с боку припиздыш…

— «Мы — люди, а не собаки, что на четырех конечностях ходят!» — начал наставлять нас тренер-сэнсэй, явно кого-то цитируя. — «Для того, чтобы встать или сесть, надо использовать ноги».

— Или, в крайнем случае, хуй… — вполголоса продолжил изречение учителя философ-постмодернист. Сэнсэй покраснел и заставил философа-постмодерниста десять раз отжаться.

После тренировок с нами часто заговаривали молодые ребята, которые посещали секцию. Саша их недолюбливал и сторонился. Мне было все равно, и я тогда старался поддержать любой разговор, если он случайно возникал. Ведь содержание не важно, думал я, ежели ты силен и мудр, и у настоящих самураев общение происходит по ту сторону слов.

— Вот ихние бойцы — чмомоны, — сказал мне как-то раз во дворе будущий самурай лет двадцати, здоровенный конопатый парень. — Все тут японцев хвалят. А на самом деле — их замочить — как два пальца обоссать. Тут их чемпионы приехали к нам, так наши ребята, ну каратисты питерские, отмахали их в легкую.

Саша Погребняк и наш с ним общий друг Данила Расков стояли в двух шагах от нас и обсуждали какую-то политическую теорию. Они терпеливо ждали, пока я наговорюсь с парнем.

— Как это «отмахали»? — удивился я. — Японцы — великие мастера. К тому же карате — это совершенно другая техника. И в айкидо соревнований быть не может. Вы что-то путаете.

— Андрей! — я услышал голос Погребняка и обернулся в ту сторону, где он стоял с Данилой. — Можно тебя на минутку? Извините, пожалуйста… — он ласково улыбнулся конопатому парню. Я подошел.

— Знаешь, что мне в тебе по-настоящему не нравится? — спросил Саша, трогая ладонью свою небритую щеку.

— Что?

— То, что ты каждого урода всерьез воспринимаешь.

— Тебе, в самом деле, не нравится во мне то, что я каждого… урода воспринимаю всерьез? — спросил я Сашу через неделю.

— Это не главное, — сказал философ-постмодернист.

— А что тогда главное?

— Мне не нравится в тебе то, — был ответ, — что ты всегда дебильного цвета одежду подбираешь.

— Саша, — возмутился я, — это же мелочи!

— Это, Андрюша, не мелочи… Это — твоя скудоумная фантазия.

Дед Мороз

Мне сорок лет. Пора подводить итоги и начать в себе разбираться. Итак, я труслив, я стеснителен, я слишком серьезно отношусь к жизни. И, наконец, я не умею фантазировать. Это свойство моей души — самое дурное. Между прочим, я не умел фантазировать даже в детстве. Но папа считал иначе и всегда говорил, что я постоянно все выдумываю и несу какую-то дурь. А я ничего не выдумывал. Я просто пересказывал книжки, которые он сам заставлял меня читать. И совсем не понимал, почему папа сердится. Теперь это моя работа — рассказывать людям про книжки. И мне почему-то кажется, что с тех самых пор я не очень далеко продвинулся.

Хотя у моих родителей другое мнение. Но это теперь. А тогда они совершенно не поощряли меня. Помню, папа довольно скоро приучил меня к мысли, что никакого Деда Мороза на самом деле не существует. Того самого Деда Мороза, про которого все говорят и снимают мультики.

Однажды мама перед самым Новым годом принесла мне свитер. И сказала, что «от Деда Мороза», импортный. Я посмотрел на свитер, и мне сделалось обидно. Лучше бы Дед Мороз подарил мне солдатиков, думал я. Или хотя бы конструктор.

Маму я спросил, почему Дед Мороз сам не принес подарок, а передал через нее.

— Он торопился к другим детям, — как-то неуверенно объяснила мама. — Детей ведь много. Ты не один.

Я расстроился еще больше и чуть не расплакался. Получалось, что Деду Морозу на меня плевать и выбрал он, к кому приехать, совсем других, а не меня. А ведь мог бы хотя бы Снегурочку прислать.

Я знал, что Снегурочка иногда раздает новогодние подарки вместо Деда Мороза, потому что незадолго до этого услышал в гастрономе на Тореза разговор двух бородатых дядек. Мы с мамой стояли за ними в очереди в кассу. Один другому громко говорил:

— Слышь, Миха, я тут своему Деда Мороза вызвал. От работы.

— Ну, — поддакнул второй и почесал под ушанкой затылок.

— Так, а ты это… Ты своему-то будешь вызывать?

— Кого?

— Ну, этого… Деда Мороза.

— Я? — удивился второй. — Да ты чо? Эк хватил! Моему четырнадцать лет в феврале будет! Забыл? Ему уже не Деда Мороза. Ему уже Снегурочку пора вызывать!

Оба заколотились в громком смехе.

Мама зачем-то закашлялась. Дядьки повернулись вполоборота к нам, и первый, еще не отойдя от смеха, кивнул в мою сторону:

— О, Миха! Глянь! Малец на ус мотает!

— Товарищи! — укоризненно сказала мама.

— Все, все, — успокоил ее тот, которого называли «Миха».

Так я уяснил, что если Дед Мороз сильно занят, то подарки за него выдает Снегурочка.

Свитер, переданный мне Дедом Морозом через маму, я очень скоро испачкал, чем страшно рассердил папу.

— Ну что ты за олух! — ругал он меня. — Вечно как свинья вымажешься! Мать битый час стояла за этим свитером, а ты его не успел надеть, как сразу же изгадил!

Я начал постепенно догадываться, несмотря на все заверения бабушки и мамы, что Дед Мороз — это выдумка взрослых. Но делиться с окружающими этим открытием пока не торопился. В детском саду в него все верили. Воспитательница Лариса Пална постоянно нам рассказывала про Деда Мороза, и по ее словам выходило, что он приносит подарки только хорошим детям, а не лодырям и озорникам. Чем больше я ее слушал, тем больше подозревал, что все это враки-каки, выдумки для девчонок. Откуда, думал я, Деду Морозу в Лапландии знать, как мы тут себя ведем и кому давать подарки, а кому — нет? И потом, когда Дед Мороз все-таки приходил к нам в детский сад, то каждый из нас, даже тот, кто плохо себя вел, обязательно получал от него подарок, причем один и тот же, какую-нибудь игрушку и конфету. Дед Мороз никаких различий не делал.

— Это сказочный персонаж, понял? — сказал мне, наконец, папа в ответ на мои расспросы. — А те, которые приходят к детям, к таким дурням, как ты, — просто переодетые актеры. Пьяницы, каких свет не видывал…

Как-то раз нам в детском саду устроили Новый год. Большая комната с разрисованными розовыми стенами, где мы обычно играли, в тот день выглядела очень празднично. Повсюду висели гирлянды, с ламп спускались бумажные пружины серпантина, а посреди комнаты стояла огромная елка. После завтрака Лариса Пална велела нам всем сесть в два ряда на низенькие скамеечки и не болтать. Когда мы расселись, она громко и радостно сказала:

— А теперь, дети, давайте хором позовем Деда Мороза! Три-четыре…

— Дед Мороз! — закричали мы в разнобой.

— Нет, — прервала нас воспитательница. — Так он не придет. Надо кричать дружно! Ну-ка еще раз, три четыре!

— Дед Мороз! — снова крикнули мы, и тут к нам действительно вышел Дед Мороз с большим мешком за плечами и посохом, облепленным золотой фольгой. Он уселся на высокий стул рядом с елкой и, старательно отдуваясь, начал басовито рассказывать, как он к нам добирался из Лапландии на волшебных оленях. Говорил, что по дороге Баба-яга утащила все подарки, но ему пришли на помощь верные друзья — белые медведи. «Поймали старую, наказали и отобрали украденные подарки». Как именно наказали Бабу-ягу, он не сообщил. Хотя меня из всей истории, если честно, заинтересовало только это. Я попытался представить себе, как белые медведи наказывают Бабу-ягу, но у меня ничего не получилось. Дед Мороз тем временем говорил дальше, что-то про Снегурочку, которая ушла к другим ребятишкам — я уже не слушал.

Я тихонько тронул Игорька Князева и сказал ему на ухо:

— Он не настоящий Дед Мороз. Это на самом деле пьяница переодетый.

— Да я знаю! Тихо ты! — шепнул он в ответ. — Сейчас Лариса Пална рассердится.

Мы повернули головы в сторону переодетого Деда Мороза и принялись слушать, что он нам еще скажет.

— На волшебных оленях приехал, — зашептал мне через секунду Игорек. — Во заливает! Я в окно видел, как он из машины вылезал, из автобуса маленького.

— Да ты что?

— Видел, — кивнул Князев. Мы стали слушать дальше и некоторое время сидели молча. Ненастоящий Дед Мороз продолжал что-то рассказывать про мам, про пап и про хорошее поведение.

— Лучше бы нас Владислав Третьяк поздравил, — снова проворчал мне в ухо Князев.

— Третьяк — это что… — ответил я. — А ты, Князев, слышал, что в «Динамо» есть такой футболист — Жупиков?

Князев захихикал и, хихикая, спросил:

— А вратаря Жопина у них случайно нет?

Я посмотрел на него и тоже начал хихикать, и тут услышал откуда-то сверху голос нашей воспитательницы:

— А ну-ка замолчали оба!

Мы втянули головы и отодвинулись друг от друга.

— И чтоб тихо у меня сидели! — добавила Лариса Пална.

Тем временем переодетый Дед Мороз стал нас по одному вызывать, чтобы вручить подарки.

— Вот ты, девочка! — тыкнул он пальцем в сторону Юли Мотиной. — Поди сюда. Иди к дедушке!

Мотина нерешительно встала со своего места и подошла к Деду Морозу.

— Какая красивая девочка! Ты хорошо себя вела?

— Да, — застенчиво сказала Мотина, сунув в рот палец.

— Молодец! Вот тебе подарок! — тут переодетый Дед Мороз достал из мешка пластмассового белого зайца. — Видишь, какой зайчик? Хороший, пушистый… Но сначала ты прочитаешь дедушке стихотворение, да? Как ты сказала тебя зовут? Машенька?

— Нет. Юля!

— Ах, Юленька? Очень хорошо! Давай, Юленька, прочитай нам стихотворение!

— У меня горит флажок, будто я огонь зажег! — выпалила Мотина.

Дед Мороз заулыбался сквозь белую бороду.

— Так нечестно! — закричал со своего места Игорек Князев так громко, что я даже вздрогнул. — Мы это стихотворение в садике учили! Мы все его знаем!

— Учили, учили! — загалдели все. — Мотина, давай читай другое!

— Лариса Пална! — громко сказал Антон Коптюк, поднимаясь со своего места и поворачиваясь к воспитательнице. — А Мотина Деда Мороза обманывает!

— Ну-ка угомонились все! — рассердилась Лариса Пална. — Тихо, Коптюк! Сядь на место!

Князев! — она погрозила Игорьку пальцем. — Я и до тебя доберусь! Совсем распустился, да и только! Хоть бы Деда Мороза постыдился! Вот погоди у меня! Все твоей маме расскажу!

— Извините! — ласково обратилась она к Деду Морозу. — Мы еще, видите, вести себя как следует не научились, — и грозно добавила, бросив сердитый взгляд на Князева: — А скоро в школу!

Переодетый Дед Мороз все то время, пока она нас ругала, хранил величественное молчание, изредка снизу тревожа синей рукавицей свою ватную бороду.

— Дети! Надо вести себя хорошо! — важно изрек он, наконец, и, смягчив голос, ласково спросил: — Ну а кто у нас следующий?

Когда дошла очередь до меня, я отказался читать стихи. Молча стоял, набычившись. Не хотелось угождать этому переодетому Деду Морозу, делать то, что он говорит, и особенно делиться с ним стихами, которые мне были так дороги. Но подарок — глупого пластмассового зайца — мне все равно вручили.

Потом вызвали Князева, и он объявил, что расскажет стихотворение «про чертей». Не успела воспитательница в страхе закрыть рот рукой, как Князев с выражением уже декламировал:

Черти в озере купались!

Черти жопами толкались!

Черт чертенка толканул,

И чертенок утонул!

Мы все загоготали. Лариса Пална, закусив нижнюю губу подскочила к нему, схватила за руку и потащила в сторону двери, которая вела на лестницу. Князев упирался и ныл:

— Ну, Лариса Пална… ну, другие стихи, которые я знал, все рассказали. Это меня папа научил!

— Папа?! Научил? Вот мы папу твоего сюда и вызовем, и узнаем… — говорила ему Лариса Пална. Через секунду они исчезли за дверью.

— У Князева папа с пятницы пьяный! — доложил Антон Коптюк переодетому Деду Морозу.

Новый год

Вы, наверное, любите Новый год? Азартное предвкушение безмерного ночного счастья? Елку? Деда Мороза? Поздравления? Бенгальские огни? Салат оливье? Бой кремлевских курантов? Речь президента? И танцы, танцы, танцы… Если в самом деле любите, то пропустите эту главу и сразу приступайте к следующей. У меня нет ни желания, ни, главное, способностей отнимать у друзей Оду к новогодней радости.

Однако, признаюсь вам честно, мне самому этот праздник никакой радости не доставляет. Всякий раз, когда очередная подруга еще в ноябре заявляет, что Новый год нужно встретить «как следует», я впадаю в уныние. Значит, придется либо менять подругу, либо тащиться в центр города, в прокуренный грохочущий музыкой клуб. И там бултыхаться с сигаретой в человеческой похлебке среди танцующих людей-осьминогов, размахивающих во все стороны многочисленными конечностями. И если повезет сжимать ладонями будто случайно подплывшую колыхающуюся медузу женского пола, разноцветную, страшную, желеобразную, готовую впрыснуть в тебя венерический яд своих секреций. Можно, конечно, пойти к друзьям и там, зевая, пересидеть кошмарную ночь как старый пердун за столом, запивая тяжелящую желудок жирную пищу алкогольной кислятиной. А что? Тоже вариант. Под утро уложат в гостиной на узком диване рядом с каким-нибудь другом дома, весельчаком и балагуром, который начнет тут же храпеть так громко, что спать тебе уже не придется. И в том, и в другом случае утро встретит тебя злобным урчанием в желудке, холодом неуютных улиц, отсиженными лицами редких прохожих и бессмысленным гулом машин в пустой голове. И даже как-то сделается радостно, что утомительный праздник позади.

Вот уже много лет я не жду от него ничего хорошего. Меня не покидает ощущение, что когда-то, где-то, у кого-то Новый год, возможно, и был настоящим праздником радости и веселья, предчувствия новой жизни. Но теперь все забылось, ушло во мрак, и мы лишь подражаем в силу привычки и глупого страха тем, кому на этом празднике и впрямь выпадало быть счастливым. Я впервые с особой остротой пережил подобное чувство еще в шестилетнем возрасте, когда меня привели к бабушке встречать новый, 1975 год.

Днем меня заставили дома спать, чтобы, как сказала мама, я «мог высидеть вместе со всеми». Я послушно пошел спать днем, чего никогда прежде не делал и пытался уснуть. Но сон не шел. Чем больше я старался, тем хуже получалось, и скоро мне стало понятно, что заснуть не удастся. Я все ворочался и думал о маминых словах, о том, что «придется высидеть». Эти слова никак не вязались с радостным ожиданием праздника. Почему-то вспоминалась очередь в зубной поликлинике и маленький детский горшок на даче. Время, пока я лежал под одеялом с закрытыми глазами, тянулось бесконечно.

Потом в комнату вошла мама, включила верхний свет, сказала «пора вставать» и громко крикнула в дверь отцу:

— Леня! Я Андрюшу разбудила!

Новогодние улицы

Через полчаса мы уже шли по занесенному снегом проспекту Тореза. Было холодно и ветрено. Новогодние огни электрических гирлянд освещали гигантские плакаты, протянутые через проезжую часть, прославлявшие дружбу народов и мирное строительство. Мимо нас проезжали большие машины и высокие автобусы с таким сердитым ревом, что я всякий раз прижимался к маме. Мне казалось, что им ничего не стоит опрокинуться и нас придавить. Прохожих навстречу было мало. Но те, что попадались, непременно радостно улыбались и говорили «с наступающим».

— Народ пошел вежливый, — прокомментировал в какой-то момент папа. — Видно поддать еще не успел.

— Кому поддать? — спросил я.

— Андрюша! — вмешалась мама. — Смотри-ка! Вон Дед Мороз стоит!

Впереди у перекрестка на нашей стороне улицы в самом деле стоял Деде Мороз с большой белой бородой, в красной шубе и с посохом под мышкой. Он легонько притоптывал на месте и хлопал рукавицами.

— Подумаешь, «дед мороз», — надулся я. — Это пьяница переодетый, а не Дед Мороз.

Папа хмыкнул.

— Что-о? — не поверила мама. — Какой еще пьяница? Кто тебе такое сказал, а? Папа?

Я молчал.

— Андрюша, я тебя спрашиваю?

Я продолжал идти, молча держа родителей за руки.

— Леня, чему ты ребенка учишь?! Он еще в детском саду кому-нибудь ляпнет!

— Ладно, оставьте меня в покое! — весело отмахнулся папа.

— Леня, ты вообще соображаешь хоть что-то?

— Соображаю. Ладно, Андрюша, это — не пьяница, это — Дед Мороз, — дежурно произнес папа, делая паузы между словами, наверное, чтобы я лучше запомнил.

У бабушки

У бабушки посреди гостиной уже был накрыт стол. За ним у широкого окна находилась елка, украшенная игрушками и электрическими гирляндами. Под елкой стоял маленький Дед Мороз со злым румяным лицом и лежали накрытые пледом подарки. Постепенно собирались гости, худые старики в костюмах и упитанные старухи с добрыми лицами и тяжелыми украшениями на мятых шеях. Каждый год это были одни и те же люди, один и тот же стол с одной и той же едой, одни и те же разговоры, одни и те же поздравления. На новогодних праздниках у бабушки и дедушки, куда меня каждый год приводили, ничего никогда не менялось. Помню, сначала, прежде чем сесть за стол, долго ждали, когда все соберутся. Бабушка уходила хлопотать на кухню. Старики располагались в креслах и заводили торопливые разговоры, то и дело перебивая друг друга. А старухи тем временем окружали меня. Они всегда спрашивали, сколько мне лет. И когда я всякий раз отвечал шесть, семь или восемь, они очень радовались и говорили почти хором:

— Надо же! Какой молодец.

Почему я молодец? Оттого, что мне шесть лет? Или семь? Или восемь? Я совершенно не понимал. Больше всех меня донимала тетя Катя, толстая неповоротливая старуха со смешным лицом и седой бараньей прической. Она всегда почему-то требовала, чтобы я ее называл «баба Катя». А я все время забывал и говорил «тетя».

Помню, меня однажды привели в гостиную и первой, кого я там увидел, была она.

— Здрассь, тетя Катя! — сказал я ей.

А она в ответ захихикала, погрозила мне пальцем и капризно поправила:

— Нет, баба Катя!

Потом, повернулась к другим гостям, радостно сообщила:

— Ну, вы подумайте! Я ему говорю — баба Катя! А он мне — тетя Катя! Баба Катя — тетя Катя!

И так продолжалось из года в год.

Как-то раз уже дома после очередного нового года у бабушки я подслушал из комнаты разговор моих родителей на кухне.

— Леня, — серьезно говорила мама. — Мне это сюсюканье Екатерины Михайловны с нашим Андрюшей уже надоело.

— Мне — тоже, — вздыхал папа.

— Ну, сколько можно! Уже четыре года каждый раз одно и то же. Тетя Катя! Нет, баба Катя! Тетя Катя! Нет, баба Катя! — передразнила мама. — Скажи ты ей, наконец…

— Неудобно, — сокрушался папа.

— Так ведь с ума сойти можно, — не отставала мама. — Ребенок дебилом вырастет.

Окруженный этими бабушкиными старухами, я, в самом деле, чувствовал себя каким-то особенно глупым. Но скоро они забывали о моем существовании, поворачивались друг к другу и начинали охать, ахать, жаловаться на болезни, погоду и магазины.

Наконец бабушка торжественно приглашала всех к столу.

Праздник

Все, радостно шумя, рассаживались, двигали стульями, подбирали пиджаки и платья, любезно извиняясь, и, рассевшись, тянулись своими большими тарелками к массивным хрустальным салатницам и длинноносым соусницам. В этих посудинах томилась, ожидая неспешного употребления, тяжелая ледяная пища.

Она была так красиво уложена, что к ней не хотелось прикасаться. Страшным казалось разрушать это ледяное могучее великолепие. Мне чудилось, будто я в музее и прямо передо мной экспонат руками-не-трогать — небольшой волшебный город с хрустальным раскатом улиц и перекрестков. Высокие, заполненные с горкой, салатницы напоминали девятиэтажные дома, вроде того, в котором я жил. Соусницы — приземистые пятиэтажки. Маленькие бесцветные рюмки — прилепившиеся к домам обувные и пивные ларьки. Бокалы — стоящие вдоль улиц высокие и тонкие фонари. Лежащие на столе мельхиоровые вилки, серебряные ложки и тупые закругленные ножи были в этом мире автобусами, троллейбусами и трамваями. Там и сям подобно водонапорным башням высились зеленоватые бутылки вина. Помню, их забирали, нарушая установившуюся гармонию, открывали с утробным чпоканьем и водворяли на прежнее место. А передо мной всегда ставили бутылку лимонада «Золотой ключик». Здесь все, даже эта бутылка лимонада, выглядело набравшим годы, готовым вот-вот одряхлеть, но все еще великим и крепким.

Мне сразу становилось нестерпимо скучно. За какие-то полчаса я успевал перепробовать все салаты, запить их сладким лимонадом, а потом совершенно не понимал, куда себя девать. Именно тогда, среди этих ежегодных праздников во мне родилась способность, о которой я уже рассказывал, — отключать у тех, кто сейчас рядом со мной, звук. Я начал ее развивать, и с годами это вошло у меня в привычку. Она помогала мне высиживать школьные уроки, концерты в филармонии, куда меня водил папа, а затем и выступления грохочущих рок-групп, на которые в студенческие годы я ходил из чистого упрямства, только затем, чтобы позлить родителей.

Я молча сидел и сначала разглядывал волшебный хрустальный город, возведенный на праздничном столе. Я видел, как постепенно тают горы салатов, как исчезают этажи пищи из соусниц, как уменьшается количество живой влаги в башнях-бутылках, как салатницы и соусницы уносят, оставляя на их месте крошки. Волшебный город, казавшийся таким прочным, опустошался врагами — бабушкиными гостями, и мне было интересно наблюдать за его разрушением. Здания, особенно высокие, исчезали, ларьки и фонари стояли, как попало, а транспорт пребывал в полнейшем беспорядке. Иногда я отвлекался и начинал вспоминать все неприличные слова, которые знал. Это мне быстро надоедало, и я возвращался мыслями к своему городу, поврежденному и атакованному врагом, выискивая глазами следы новых потерь. Вредители тем временем продолжали свое злое дело, даже не зная об этом.

Котька

Иногда я слушал гостей. Скорее даже не слушал, а больше разглядывал.

Помню некоего Бориса Евгеньевича, инженера на пенсии с абсолютно лысой головой, похожей на грушу, постоянно моргающими глазками и резким скрипучим голосом. Он всегда говорил больше всех, произносил очень длинные тосты и часто хвалил Сталина. Именно от него я впервые услышал эту фамилию. Борис Евгеньевич постоянно повторял, что, как ни выкручивай, а Сталин все-таки личность, в отличие от «новых этих, которые совершенно глупы и беспомощны». Я внимательно слушал его и стыдился, поскольку был уверен, что «новые» — это, значит, такие как я, и таким как я, глупым и беспомощным, ставят в пример Сталина, умного и самостоятельного мальчика. Мне ведь и дома, и в детском саду постоянно твердили, что я расту глупым и совершенно несамостоятельным.

Еще я помню, как однажды Борис Евгеньевич, сглотнув слезы, сказал, что, когда сообщили о том, что Белоусова и Протопопов остались, он всю неделю ходил как оплеванный. Я не знал, кто это такие и где они остались, но Бориса Евгеньевича очень пожалел.

Кроме Бориса Евгеньевича там еще один старик, Григорий Петрович, длинный, худощавый с острым птичьим носом и короткой прической, аккуратно разделенной пробором. В общий разговор он вмешивался редко и, лишь когда Борис Евгеньевич рассуждал о Сталине, прекращал есть, и как ворон поднимал и опускал подбородок, хмуря густые брови. Сам же Григорий Петрович говорил только на одну тему — про своего внука «Котьку».

Котька построил скворечник для снегиря. Котька катался на лыжах и упал. Котьке купили велосипед «Орленок». Котька, когда дома не было родителей, достал пылесос и пропылесосил квартиру. Шли годы, а он приходил на праздники к бабушке и всякий раз сообщал что-то новое о Котьке. Котька подрос. Котька учится во французской школе. У Котьки по всем предметам пятерки, а по рисованию — четверка. Приятель Котьки разбил в школе окно, и учительница сердилась. Котьку отдали заниматься дзюдо. Котька съездил летом в пионерский лагерь. У Котьки в школе собирали деньги на новое оборудование.

Бабушка всегда, слушая рассказы Григория Петровича о Котьке, вздыхала и с сомнением поглядывала в мою сторону. Всем видом как бы говоря: «Вам вот повезло с внуком, а у нас бог знает что, барахло какое-то».

— Видишь! — сказала мне как-то бабушка, послушав очередной раз Григория Петровича. Мне было тогда уже пятнадцать лет. — Котька английский учит! Какой молодец!

— Я — тоже. Я вообще-то хожу в английскую школу, если ты, конечно, не забыла.

Бабушка в ответ только безнадежно махнула рукой, словно говоря «Да где ты там учишься…», а вслух сказала:

— Болтун ты! Болтун и лодырь! Ну посмотри на себя! Сам весь лохматый! Волосы длинные… Ты… когда стричься пойдешь?

О длинных волосах

Бабушка была совершенно права. Человек с длинными волосами никакого доверия к себе не вызывает. С короткими — наоборот. Короткие волосы все открывают, и человек делается как-то понятнее. Вот — шея. Вот — родимое пятно на щеке. Вот — морщины на лбу. Вот уши выставлены — ждут, чтобы в них чего-нибудь сказали. А длинные волосы все усложняют. Кажется, что человек темнит, недоговаривает, что-то от вас скрывает. Люди этого не любят. И потому к длинноволосым существам относятся с опаской и недоверием.

Я стригся редко. И всегда носил длинные волосы.

Даже в школе.

Это не потому, что я таким способом выражал свой протест.

Мне просто было лень ходить в парикмахерскую. Впрочем, выражать протест мне тоже было лень.

Несколько лет назад на улице меня остановил пожилой кавказец и дружелюбно спросил:

— Женщина! Гыдэ тут магазын?

Я был польщен, что мне, наконец, кто-то доверился, потому что такое случалось нечасто. Обычно мои длинные волосы вызывали у людей только подозрение.

Помню, в 1990-е я читал лекции в одном питерском вузе. Ходил туда пять лет почти каждый день. Я был уверен, что за эти годы мою физиономию на вахте уже выучили. Ну, по крайней мере, надеялся на это.

Так вот, иду я однажды мимо вахты, а там — женщина в мужской куртке, наброшенной на плечи. Вроде видел я ее. Черты лица… даже не знаю, как назвать. Обобщенные очень. Как на кубистических картинах Пикассо или Брака. Прическа на голове — тоже вполне в духе Пикассо — внезапная встреча различных цветов, стилей и традиций. Обман всех и всяческих ожиданий. Начала, видно, вечером красить волосы слева, да вдруг отвлеклась: то ли мексиканский сериал по телевизору стали показывать, то ли молоко на плите убежало. Потом вернулась, посмотрела в зеркало: «Да, ладно. И так сойдет!»

А глаза… не смотрю я людям в глаза…

В общем, улыбаюсь ей, говорю «здрасьте» и шутливо прибавляю: «Пропуск показать?» А она поворачивает свое лицо в профиль вполоборота и в ответ молчит. Когда я прохожу дальше, вслед мне несется:

— Дома… жене показывать будешь! А мне тут предъявляют!

Я возвращаюсь к вахте. Достаю пропуск и предъявляю его кубистической вахтерше. Потом ласково осведомляюсь:

— Не могли бы вы повторить то, что вы сейчас сказали?

Вахтерша молчит.

— Не пугайтесь, — говорю я еще ласковее. — Я литературой занимаюсь и коллекционирую всякие народные обычаи, выражения, тосты. Как Шурик в «Кавказской пленнице». Смотрели?

— Чего?

— «Шурика» смотрели?! — я повышаю голос. — Повторите, пожалуйста, то, что вы сейчас сказали.

Опять молчит.

Потом, нервно зашерстив руками и снова отвернувшись, говорит:

— Идите-идите, проходите. Предъявили — проходите.

— Подстричься тебе пора, — заявила мне вечером мама. — Тогда и отношение у людей к тебе будет другое.

Может и вправду подстричься?

За столом

У бабушкиной подруги Натальи Палны волосы были очень короткие. И гости всегда внимательно ее слушали. Правда, говорила она очень редко и всегда почему-то о продуктах питания.

Однажды, когда гости еще сидели за салатами, Наталья Пална вдруг обвела всех взглядом и объявила:

— Вот послушайте, что я вам сейчас расскажу! Все, и я в том числе — мне было лет восемь, — посмотрели на нее с интересом.

— Я тут два дня назад, ну у себя в Купчино, купила в магазине продукты. Индийский чай, между прочим. Ну, вы знаете, со слоном, значит. Прихожу домой, значит. Начинаю разбирать сумку. Туда — овощи, сюда, значит — мясо. Потом открываю пачку с чаем… чтобы пересыпать в банку. Смотрю… батюшки! А там — черви! — Тут Наталья Пална подняла над столом правую кисть и растопырила пальцы. — Большие, жирные такие, знаете?

— Черви? Скажите, пожалуйста… — подала голос жена Григория Петровича.

— Да, черви! Толстые, большие… Я отошла за мусорным совком в коридор, что-то, знаете, замешкалась, возвращаюсь… а червей уже нет! Куда делись? — Наталья Пална всплеснула руками и повернулась к моей бабушке. — Нет, ну вы представляете, а? Куда-то заползли… Наверное, и сейчас у меня где-то живут?

Гости молчали, тяжело обдумывая рассказанное.

— А вот у внука в школе, у Котьки… — воспользовавшись паузой, начал было Григорий Петрович, однако никто не собирался его слушать. Все продолжали смотреть на Наталью Палну. Борис Евгеньевич нервно сглотнул и постучал пальцами по скатерти.

— И где же теперь черви эти? — тревожно спросила бабушка, подняв левую бровь и зачем-то оглядывая комнату.

Наталья Пална ничего не ответила. Она уже отошла от волнения и, успокоившись, принялась за квашеную капусту. Я видел, как зачерпывая вилкой белые капустные нити, длинные, дрожащие, казавшиеся живыми, она отправляла их в рот и быстро принималась пережевывать мелкими движениями узкого плотно сжатого рта.

— Можно выйти из-за стола? — спросил я бабушку. — Я в папину комнату пойду!

— Иди, деточка, — качнула головой бабушка и вдруг, будто что-то вспомнив, сказала мне в спину: — Только беспорядка там не устраивай!

В самолете

Хорошо, когда есть куда выйти, ежели сделается вдруг противно или, не приведи господь, затошнит.

А если выйти некуда? Что тогда?

Ведь история пока не знает случаев, чтобы кто-нибудь добровольно покинул архипелаг детства. Оттуда не убежишь.

Останешься.

Останешься с таким чувством, будто сидишь в самолете.

Тошнит, а выйти некуда.

1999 год. Конец августа.

Мы с Люсей сидим в самолете.

Возвращаемся из жаркого расслабленного Крыма в Ленинград. В холодные улицы, в работу, в погоню за деньгами и продуктами питания.

Самолет Ту-134. Ветеран отечественных авиалиний. Для кого-то самолет — стальная птица, для кого-то — метафора творческой фантазии. А лично для меня — камера пыток, в которой мучают тошнотой. Правда, на такой случай предусмотрены гигиенические пакеты. Но их наличие ничуть не успокаивает. Я напряжен.

— Отвлекись. — советует Люся. — О, господи! Что за мужчина мне достался! Слава богу, что я тобой развелась. На вот, держи своего этого… Сэлинджера.

Я послушно открываю книгу и начинаю читать про умного мальчика Тедди, который хотел, чтобы человечество вытошнилось яблоком. Но погрузиться в Сэлинджера мне не дают те, кто за спиной. Там сидит беспокойная мамаша и капризный мальчик. Мамаша кряхтит и ворочается, то и дело толкая спинку моего кресла. Мальчика зовут Жорик. Это я уже успел усвоить. Он постоянно что-то требует громким картавым голосом. Теперь Жорику хочется яблоко.

— На, возьми! — говорит мама.

Раздается громкое чавканье.

— Ненавижу такие звуки! — сердится Люся и откидывается на спинку сиденья.

— Да… — соглашаюсь я над книжкой.

— Что «да»?! — раздраженно бросает Люся. — Ты, когда за столом, сам ничуть не лучше! Тоже чавкаешь, как свинья.

Свиньи не чавкают. Они хрюкают. Но возражать Люсе я не решаюсь. Она все детство провела в деревне и, наверное, хорошо изучила повадки животных. Внезапно чавканье прекращается.

— Мама! — раздается голос Жорика. — А когда чег'вяка едят ему пг'иятно?!

— Что?!! — вскрикивает мама. — А ну дай сюда!

Жорик начинает реветь белугой, но тут же получает новое яблоко и успокаивается. Снова слышится яростное чавканье. Яблоко отчаянно хрустит. Жорик чавкает. Гудят турбины. Хрустит яблоко. Жорик чавкает. И, кажется, этому не будет конца.

— Ну, все, блин, началось! — комментирует Люся. — С приветом, Шишкин!

Это фраза из детской книжки «Витя Малеев в школе и дома». В трагические минуты Люся любит ее повторять. Книга, кстати, очень интересная. Эпохи борьбы хорошего с лучшим. Всем рекомендую.

Наконец, позади наступает тишина. Яблоко, по всей видимости, уже съедено.

— Мама! — громко спрашивает Жорик. — А ског'о мы будем рг'вать?!

— Тише ты! — шипит мама.

Но Жорик ее не слушается.

— А где кулек, чтобы рг'вать?!! — кричит он на весь салон.

Пассажиры начинают смеяться. Многие оборачиваются. Некоторые даже привстают со своих мест, чтобы разглядеть Жорика.

Я забываю про Люсю, про Сэлинджера и смеюсь вместе со всеми. Становится легче. Оставшееся время я разглядываю в иллюминатор огромное крыло реактивного самолета и большие ватные облака.

Владислав Третьяк и Жупиков

Большую часть новогодней ночи я обычно проводил в папиной комнате, похожей на клетку. Там я доставал из угла пыльную коробку с детским старым конструктором, подаренным Любовь Григорьевной, и усаживался за стол в него играть. По инструкции, прилагавшейся к конструктору, нужно было собрать двухэтажный дом с участком и забором. Но что потом со всем этим делать в инструкции не сообщалось. И я вносил некоторое разнообразие в замысел игры, делая ее одновременно и проще и интереснее. Я сооружал из кубиков футбольные ворота и гонял по столу туда-сюда детальку. Она служила мне мячом. Ворота у меня защищал знаменитый хоккейный вратарь Владислав Третьяк, а атаковал его футболист Жупиков. По сюжету Третьяк был хорошим, а Жупиков — плохим, видимо, по причине неблагозвучной фамилии. Но выигрывал чаще именно Жупиков. Мне, наверное, хотелось, чтобы все было как в жизни, чтобы зло побеждало чаще.

Их матч я вслух комментировал, стараясь подражать знаменитому спортивному обозревателю Николаю Озерову. Так я мог просидеть час или даже два. Потом из гостиной мне кричали, чтобы я возвращался. Это означало, что наступил момент новогодних подарков.

Я не торопился, стараясь оттянуть удовольствие, и, открикиваясь, шарил ногами, ища заблудившиеся под столом тапки. Сунув в них ноги, я вставал и шел в большую комнату, где все очень радовались моему появлению, словно после долгосрочного визита в чужую страну к ним по трапу в объятия и крепкие поцелуи спускался какой-нибудь всеми любимый «дорогой Леонид Ильич».

Я вручал подарки, а потом меня отправляли спать. На этом праздник под названием «Новый год» заканчивался.

Исповедь

Жан-Поль Сартр однажды заметил с философской грустью, что человек по обыкновению совсем не то, чем он является. Прямо скажем, очень верное наблюдение. Но впадать в уныние все равно не стоит. Рядом с таким человеком, который «не то, чем он является», всем спокойно и радостно. А если он вдруг решит стать тем, кто он есть, то сразу же сделается до смерти скучно. Представляете, вы просите кого-то надеть шубу Деда Мороза и раздавать подарки, а он вместо этого усаживается за стол и как полный дурак начинает туда-сюда перекидывать детальки, воображая при этом, что играет в футбол. Черт знает что такое…

Поэтому, когда вас принимают за кого-то другого, не спешите протестовать и, упаси бог, устраивать революцию. Попытайтесь с уважением отнестись к чужой радости.

С моим приятелем Димой Наговским однажды приключилась удивительная история. Дело было теплым летним вечером, какие часто случаются в конце июля в Петербурге. Дима сидел на скамеечке возле Андреевской церкви, что на Васильевском острове, и читал книгу. Он очень увлекся и не заметил, как нему подсела девушка. Внешности ее Дима почему-то не запомнил. Сказал только, что волосы были кудряшками и покрашены темно-рыжим. Она, видимо, какое-то время сидела молча и вдруг позвала:

— Молодой человек!

Дима поднял голову.

— Вы — священник?

Этот вопрос застал Диму врасплох. В ответ он смог только пробормотать нечто нечленораздельное.

— Как это нет? — удивилась девушка и повторила свою фразу теперь уже утвердительно: — Вы — священник!

— Девушка… да я, собственно, тут…

— Только переодетый! — продолжила увлеченно девушка.

— … Курю вот… — Дима зачем-то поднял правую руку и показал девушке сигарету, дымящуюся между указательным и средним пальцами.

«Понимаешь, — говорил он мне, — я слегка растерялся. Да и как тут не растеряться, когда такое спрашивают».

Димины маловразумительные ответы, по-видимому, только укрепили девушку в ее догадках.

— Вы просто признаваться не хотите, — насела она снова. — Потому что курите. А курить вам не полагается! Думаете, сняли рясу, надели пиджак — так никто и не догадается? Кстати, этот пиджак вам очень идет.

«Сумасшедшая!» — мысленно испугался Дима, Но девушка разговаривала очень спокойно и даже ласково.

— И глаза у вас такие… как обычно у священников..

— Какие?

— Умные… и борода…

— Во-первых, у меня не борода, а бородка… — Дима, наконец, пришел в себя и решил отшутиться.

— Знаете что? — подмигнул он ей.

— Что?

— Я на самом деле — Дед Мороз. Просто сейчас лето, и я — в отпуске. А пиджак это так… для конспирации. Чтобы никто не догадался. Только вы, пожалуйста, никому, ни-ни… хорошо?

— Ой, да ладно уж вам! — слюняво хихикнула девушка. — Перестаньте!

— Перестаю.

Дима снова перевел взгляд на раскрытую книгу и принялся за чтение. Но девушка не уходила.

Через полминуты он снова поднял на нее глаза. Она смотрела на него с умилением.

— Что-то еще? — спросил он. — Я думал, мы все выяснили.

— Ну, признайтесь? Вы священник, а? Только переодетый. Я же все равно не отстану.

— Девушка! — строго произнес Дима. — Оставьте меня в покое.

— Все равно я, батюшка, не отстану…

— Да какой я вам… «батюшка»! — разозлился Дима. — Уймитесь!

Но девушка, похоже, униматься не собиралась:

— Ну, пожалуйста, а?

— Да что вы от меня, наконец, хотите? — продолжал сердиться Дима.

Он докурил сигарету и швырнул окурок в урну.

— Пожа-а-алуста! — умоляюще протянула девушка. — Мне очень нужен священник! Ну очень!

— Так идите в церковь, — немного успокоившись, посоветовал Дима.

— Мне очень нужен, — нудила девушка. — Вы ведь священник?

— Да, да! Хорошо! Священник! — зло согласился Дима. — Все? Или есть еще что-то?!

— Ой, я так и знала, так и знала! — радостно заголосила девушка. — И лицо! И борода!.. А сам курит. Я думаю…

— Так что вы хотели? — перебил ее Дима.

— Ой, вы знаете, — она заговорщицки понизила голос. — Мне исповедаться надо!

— Это не ко мне. Это только в церкви, — быстро сказал Дима. — Здесь нельзя… Категорически!

— Ой, ну, пожалуйста?

— Ладно, — Дима отложил книгу. — Говорите, что там у вас… То есть… — он запнулся. — Я хотел сказать… в общем… дочь моя, я обратился во внимание.

— Ой, как хорошо! А у меня такая проблема, такая проблема!

— Я слушаю, — произнес Дима, наклонив голову и придав лицу благостное выражение.

— Ой, спасибо! Я… понимаете, понимаете? Недавно замуж вышла…

— Так, — Дима наклонил голову еще ниже и благоговейно скрестил пальцы в районе грудной клетки.

— То есть, тьфу, не недавно, а год назад… Ну, недавно… А муж у меня, муж… значит, военный. А военные, военные, ну они… ну вы сами знаете. Известно кто! Извилина в фуражке! То есть мой, конечно, не такой… но тоже… Парень хороший, чё там. Вот и Танька моя мне говорит «Ты чё, грит, другим девчонкам так не везет». «Дура ты, грит, Карина» — это она мне, значит… Ой, я, батюшка, знаете, когда волнуюсь, такое несу, такое…

— Ничего-ничего, — ласково покивал головой Дима. Он уже постепенно начал входить в роль.

— Короче, — продолжила Карина, — купила я себе тут стринги. Ну, трусы такие, знаете?

Дима, секунду поколебавшись, неопределенно кивнул.

— Купила, значит, стринги… розовые. А муж говорит — такое носить нельзя! Грех! Это, правда, большой грех, да? Я их так люблю, знаете?

Дима молчал, всем своим видом давая Карине понять, что погрузился в размышления. Потом он развел руками и назидательно произнес:

— Грех это небольшой, дочь моя.

— Да? — оживилась Карина.

— Да, — подтвердил Дима. — Так что ничего страшного.

— Да?

— Да. Ступай себе с миром. И да пребудет с тобой сила: — И, встретив слегка испуганный взгляд девушки, добавил: — Всевышнего!

— И где я мог всего этого понабраться? — говорил он мне потом. — Ума не приложу! Но так убедительно все вышло.

— А девушка куда делась? — спросил я.

— Не знаю… Попрощалась и ушла. — Еще хотела руку поцеловать, но я не дался.

Немного о том, что показывают друг другу взрослые и дети

Я стараюсь работать над своими заметками ежедневно, везде, где только могу. Но меня постоянно что-то отвлекает. Дома — непрерывные телефонные звонки. В метро — представители транспортной торговли. Последнее время они почему-то всеми силами пытаются заставить меня купить карандаш-пятновыводитель и кричат о нем на каждой остановке, заглушая даже шум тоннеля.

В троллейбусах и автобусах — отвлекают шумные кондукторы, хлопочущие вокруг пассажиров, и сами пассажиры, рассказывающие в мобильные телефоны таинственным собеседникам о своих делах.

А на улицах меня отвлекают холод, ветер и дождь. Иногда — даже солнце.

Да и сам город отвлекает: он не дает сочинять какой-то очерченной закупоренностью, тормозящей всякое слово.

За городом, в Комарово мне мешают родственники. Они то и дело стучатся ко мне в комнату, зовут обедать, пить чай или просто посидеть с ними за столом. Такое впечатление, что эти люди могут околачиваться на веранде и пить чай целыми сутками. Я собираю свои бумажки, кидаю в сумку вещи и уезжаю от них в город. Но по дороге в электричке и метро меня опять тормошат представители транспортной торговли, а дома, в квартире, снова отвлекают телефонные звонки.

Если мне удается что-то написать, я сразу же читаю это своей девушке Ксюше. Она иногда смеется, иногда молчит — и тогда я не понимаю, понравилось ей или нет. Сегодня я читаю ей про детский сад. Она сидит, слушает и улыбается. Видимо, каким-то своим мыслям. Потом уходит на кухню.

Я остаюсь в комнате. Собираю исписанные бумаги в тощую стопку и слышу, как она открывает окно и щелкает зажигалкой. Прихожу на кухню.

— Как ты можешь все это помнить? — спрашивает она безо всякого интереса.

— Так я ведь почти ничего не помню.

— Ну, не знаю… — Ксюша выпускает дым и надувает губки. — Я вот вообще все забыла про свой детский сад. Помню только, что у нас во время тихого часа, когда уходила воспитательница, все друг другу гениталии показывали.

Я тяжело вздыхаю. Ну почему у других все так интересно, а у меня — нет? Несправедливо получается.

— А ты напиши, будто это в твоем детском саду происходило, — словно читает мои мысли Ксюша. — Все равно никто не проверит. И в книгу оживление внесет. Читаться интереснее будет.

Да, наверное… Стоило бы так сделать. Ввернуть эпизод, где дети показывают друг другу то, что у них между ног. Тем более многие жаловались на отсутствие в моих текстах любовной линии. Нате, смотрите. Вот вам любовная линия…

Я уже почти готов пойти на подлог, раз его перспективы так заманчивы. Тем более что вранье — практически синоним вдохновения и залог безупречного стиля. Так, по крайней мере, считал Оскар Уайльд.

Но беда в том, что я совершенно не умею врать. Как начну — сразу путаюсь в словах, пишу что-то бессвязное, какие-то невразумительные верлибры, так что самому противно делается. Меня с детства учили, что обманывать других нехорошо. И я, дурачок, поверил. А когда перестал верить, было уже поздно. Паскудная привычка целиком меня захватила. Так что врать я, пожалуй, не буду. Опишу лучше, как оно было на самом деле. Оставлю события в их единичности, бессмысленности и нетипичности. Ведь когда в садике дети показывают друг другу гениталии, это, согласитесь, чересчур типично, а значит — лживо.

Детский садик упрощает, схематизирует отношения между людьми, а вся дальнейшая наша жизнь наполняет эти упрощенные схемы новым взрослым содержанием. Я не слишком резонерствую? Конечно — нет. Мне просто хочется раскрыть всем наши маленькие литературные тайны.

Давайте по порядку… В детском саду маленький ребенок показывает другому свои гениталии, а тот ему в благодарность — свои. Проходит время. Дети вырастают. Становятся взрослыми. Заканчивают школы, колледжи, университеты. Начинают работать. Женятся. Но поведение их от этого ничуть не меняется. Они по-прежнему продолжают показывать друг другу гениталии. Человек что-то говорит, работает в офисе, отдыхает с семьей в Париже, но, в сущности, он делает только одно — показывает всем свое жалкое хозяйство. Он не в силах изменить старой детской привычке.

Разве я не прав, скажите? Понаблюдайте хотя бы самую малость за окружающими. И вы так же, как и я, с уверенностью сможете сказать, кто из них показывал гениталии в детском саду, а кто — нет.

Приятель приходит к вам в гости и сообщает:

— Вот машину взял, новую модель… — называет марку.

Или:

— Свитер своей жене купил… итальянский!

Или:

— В Париж, стало быть, с семьей съездил!

Вы думаете, он в самом деле хочет рассказать вам про свою машину, на которой он теперь будет ездить? И засирать в городе воздух и без того загаженный? Или про свитер, который, и года не пройдет, бомжи на помойке будут примерять? Или про Париж, где они с женой в страхе шарахались от каждого встречного араба? Конечно, нет. Просто этому человеку в детском саду во время тихого часа не спалось.

Или, например, представьте себе научную конференцию. Какой-нибудь ученый муж, ветхий, пахнущий старческими железами и дурно одетый, встанет и, дурковато улыбаясь, спросит:

— А можно вопрос, молодой человек?

Что? Так уж ему вперлось мне вопрос задать? Он ведь все то время, пока я говорил, тихо дрых в своем кресле. Но вот он проснулся — с добрым утром, дедуля! — и встал со своего места, явившись мне во всей красе. А я не слушаю то, что он мне говорит. Я смотрю как бы сквозь него и вижу большое спальное помещение в послевоенном детском саду, громоздкие железные кровати и на одной из них — маленького засранца, которому почему-то не спится.

Что поделаешь… Привычка показывать свои причиндалы у иных остается до седых волос, когда она совсем, совсем уж ни к чему и может раздражать, особенно натуры чувствительные.

Мы с Феликсом Кареминым, моим соседом, сидим на скамеечке в Политехническом парке. Между нами — пакет. В нем — пол-литра водки и несколько пластиковых коробочек с квашеной капустой, солеными огурцами и селедкой. Бутылка наполовину пустая, и поэтому у нас хорошее настроение. К нам медленно по аллее приближается бомж с огромным полиэтиленовым пакетом. Мы прерываем разговор и смотрим на него очень недружелюбно. Бомж останавливается прямо перед нами. Его качает. Держа на весу пакет, он достает оттуда бутылку пива и нам торжественно ее демонстрирует.

Пауза.

— Мужики! — сообщает бомж, еле ворочая неуклюжим языком. — У м-м-еня тут п-пиво!

— Молодец! — хвалит его Феликс. — А теперь вали отсюда!

Бомж покорно поворачивается и уходит. Из него доносится членораздельное утробное бульканье:

— Ишь, пиздосы малолетние, сели тут, ёптить! Моду взяли… Я ж к ним по-хорошему!

Мне жалко этого бомжа.

— Если бы тут девки сидели, — комментирует Феликс, — он бы сейчас обязательно им хуй показал. Достал бы и показал. Я этого старого урода все время тут вижу. Каждый день в парке околачивается. Сначала пиво людям показывает, а потом — хуй.

— Он что, извращенец?

— Не знаю, — хмурится Феликс. — Но хуй показывать любит.

В троллейбусе

Сижу в раскачивающемся троллейбусе на холодном сиденье. Пытаюсь работать над текстом и делаю заметки в блокноте. По салону все время взад-вперед бродит, ворочая боками, низкорослая кондукторша в нестираном синем пуховике и вязаной шапочке, из-под которой выбивается выбеленная перекисью челка. Хрипло кричит, заставляя пассажиров морщиться:

— Кто не показал за проезд?!

Она похожа на побывавшую в употреблении грязную матрешку. Таких иногда алкаши продают на блошиных рынках.

Сегодня восьмое марта. Моя девушка ждет меня, как мы договаривались, возле кинотеатра. Возможно, она уже там. Но мне еще нужно заскочить в цветочный магазин за букетом.

— Мущщина! — кондукторша стоит прямо передо мной. — Вы показали за проезд?

Не говоря ни слова, я протягиваю ей мелочь. Вот она, твоя детская память, думаю. Кондукторша скептически пересчитывает мои деньги. Видно, ты тоже озорничала в детском саду. Кондукторша теребит висящий у нее на груди рулон с билетами, отрывает один и несильно тыкает щепоткой в мою протянутую ладонь, оставляя на ней неровный бумажный прямоугольник.

— Спасибо! — говорю.

Отвернувшись и уже забыв про меня, кондукторша начинает приговаривать, сначала вполголоса, а потом все громче:

— Так! Показывайте за проезд! Показывайте за проезд! Показывайте за проезд!

Или, может, это городские власти придумали в Международный женский день в качестве подарка прекрасному полу такое дикое развлечение? Ежели ты «мущщина» и так получилось, что ты зашел в троллейбус восьмого марта, то будь любезен за проезд — покажи. Показал — сиди себе спокойно. Не желаешь — давай на выход! Или штраф плати.

Тихий час

В детском саду во время тихого часа я никогда не мог уснуть. Просто лежал под одеялом, закрывшись с головой, и наслаждался покоем. Мне нравилось вот так просто лежать и в обступившей тишине выкапывать тишину уже свою, не тревожась о том, что ее кто-нибудь проткнет острым взвизгом. Вокруг обычно уже спали. Ряды раскладушек сохраняли строгий порядок как линии боевых кораблей, замерших перед большим сражением. Этот мир обретал величие в состоянии безмятежного бездействия или сна. С его пробуждением величие исчезало, оставляя резкий запах туалета.

Когда тихий час заканчивался и воспитательница Лариса Пална приходила нас будить, всякий раз выяснялось, что Аня Шамаева во сне описалась. Лариса Пална принималась ее ругать; Аня громко плакала, а потом, роняя слезы, шла за Ларисой Палной в ванную, обещая, что больше никогда, никогда так не будет делать. Но на следующий день все повторялось заново.

— Ты же мне слово давала! При всех! — честила ее Лариса Пална.

Аня стояла перед ней и снова плакала, а потом покорно шла в ванную. Мы так привыкли к этим сценам, которые разыгрывались изо дня в день одинаково, что без них уже плохо представляли себе жизнь в детском саду.

— Аня Шамаева опять описалась! — гордо докладывал я маме, когда она приходила меня забирать.

Впрочем, однажды Лариса Пална перед самым тихим часом, уже заранее разозлившись, поставила около Аниной раскладушки ночной горшок и в сердцах сказала:

— Может, хоть это поможет?!

Скоро она удалилась, задвинув шторы и шикнув на прощанье:

— И чтоб тихо тут у меня было!

А мы почему-то странно оживились, и через какое-то время по рядам раскладушек начал шелестеть шепот, постепенно усиливавшийся. Вскоре стало ясно, что не спит никто.

— Так нечестно! — сказала громко Юля Мотина. — Что у Шамаевой отдельный горшок! Я тоже, может, хочу на горшок, а не в туалет!

— Нечестно! — приподнялся на своей кровати Максим Румянцев. — Я тогда — за Мотиной!

— А я — следующий! — крикнул еще кто-то. Теперь уже точно нам было не до сна. Все по очереди подходили к горшку Ани Шамаевой и делали свои дела. Очень дисциплинированно. Каждый терпеливо дожидался своей очереди. Это продолжалось довольно долго, почти все то время, что длился тихий час.

Игорек Князев — его раскладушка стояла рядом с моей — отнесся ко всему происходящему с удивительным равнодушием. Но под конец, уже после всех, он тоже сходил к горшку Шамаевой и, вернувшись, сказал мне, что там уже переполнено.

Потом пришла Лариса Пална и громким голосом велела нам всем подыматься. Мы начали вылезать из своих постелей. И вдруг глаза нашей воспитательницы сделались страшными и она, резко вздохнув, ахнула.

— Эт-то что еще за такое? Да как вы?.. Кто последний ходил?

Мы молчали.

Потом кто-то из девчонок неуверенно пискнул:

— Князев!

— Ах, Князев! — Лариса Пална выцепила его глазами и злорадно усмехнулась. — Я так и знала! А ну иди сюда, сию же минуту!

Откуда Лариса Пална могла знать, что Князев пописает в горшок Ани Шамаевой последним, я не понимал. Я даже не понимал, почему во всем оказался виноват именно он.

— Кто ж еще такую пакость мог придумать? — сверлила Князева глазами Лариса Пална. — А ну, сюда иди! Кому сказано!

Но Князев стоял возле своей раскладушки и не двигался с места. Лариса Пална, закусив губу, как она всегда делала, кинулась к нам и, схватив его за руку, потащила к кровати Шамаевой. Там она развернула его, ткнула вниз пальцем и приказала:

— Немедленно вынеси в туалет!

Князев нагнулся к горшку.

— Да не расплескай, смотри! Горе луковое! А то сейчас с тряпкой у меня будешь тут ползать!

Князев поднял переполненный горшок двумя руками и понес его в туалет.

— Астафацуров, дверь ему открой, слышишь или нет! — крикнула Лариса Пална.

Князев тем временем справился с дверью туалета сам и исчез за ней, сердито буркнув:

— Не надо мне!

— Всем одеваться! — объявила Лариса Пална. — Скоро полдник!

Потом она скептически посмотрела на стоящую рядом Шамаеву, приподняла одеяло на ее постели и устало вздохнула:

— Одно радует, хоть Шамаева опять не описалась…

Каким я был?

Дети часто кажутся глупыми и неуклюжими. Особенно на фоне взрослых. Правда, взрослые на фоне детей смотрятся ничуть не лучше. Это словно в клетку с дрессированными мартышками запустили мартышек еще не выдрессированных. Поднимается дикая чехарда и становится решительно непонятно, кого тут дрессировали, а кого — еще нет, кто — взрослый, а кто ребенок.

Только два дня назад я наблюдал забавную сцену.

Стою в супермаркете возле хлебного отдела.

Мимо меня лохматая бабка тащит мальчишку лет пяти. Совершеннейшего ангелочка. Мальчишка упирается и плачет:

— Баб, ну, баб, купи жувачку!

Бабушка, поравнявшись со мной, останавливается и резким движением разворачивает внука лицом к себе.

— Жувачку? — громко спрашивает она. — Вчера жевали!

И тащит его дальше.

Или вот, например, неделю назад. У дверей того же супермаркета пожилая тетка о чем-то судачит с грузной дамой. Та держит за руку мальчика, тоже лет пяти-шести. Тяжелую сумку с продуктами поставила на землю. Ребенку надоедает стоять без дела. Он вырывается из маминой руки, садится верхом на сумку, как на коня, и делает вид, что скачет.

— Ой! — вдруг умиляется мальчику пожилая тетка, будто только что его заметила. — Какой хорошенький! А как тебя зовут?

Грузная мамаша, улыбаясь, оборачивается на сына, и ее лицо тут же делается свирепым.

— Дегенерат его зовут! — кричит она и за шиворот стаскивает ребенка со своей сумки. — Дегенерат! Все продукты мне передавил!

Неужели я когда-то был одним из таких детей? Я снимаю телефонную трубку и набираю номер отца, чтобы раз и навсегда все выяснить.

— Что-что? — удивляется он. — Твой детский сад? Помню ли я?

Отец ядовито смеется.

— Еще как помню! Это было одно расстройство, когда я туда приходил на тебя, балбеса, полюбоваться.

— Почему расстройство? — мне обидно, но даже как-то интересно.

— Ты знаешь, — начинает папа и все больше воодушевляется. — Ты казался очень тупым даже на фоне той жизнерадостной тупости, которая там царила, на фоне этого Антона Коптюка, на фоне ваших дур-воспитательниц. И очень меня расстраивал!

— Да?

— Приходишь на какой-нибудь ваш дурацкий утренник, — тут папа вздыхает. — Садишься. Все дети идут строем, причесанные, девочки в платьицах, у мальчиков аккуратно рубашки в штаны заправлены. Приятно посмотреть.

— И что?

Отец снова смеется:

— А ты выходишь самым последним. Непричесанный, рубашка из штанов торчит, смотришь в потолок, спотыкаешься. Как балбес какой-то, честное слово. Урод тряпошный.

— Ну? — разговор чем дальше, тем меньше мне нравится, однако папу он по-прежнему воодушевляет.

— Всем сказали делать упражнение с мячом — все делают. Один ты рот разинул и стоишь как остолоп. Дети уже закончили упражнение с мячом — взяли скакалки, а ты только сейчас сообразил, что от тебя требовалось. Стал подбрасывать мяч — он укатился. Ты за ним побежал — тебе скакалкой по уху заехали, разревелся. Мы с бабушкой очень переживали. А мама твоя даже плакала иногда. Бабушка считала, что тебя надо познакомить с Котькой, внуком Григория Петровича, чтобы был хороший пример перед глазами. А я…

Упоминание Котьки немного выводит меня из себя, но я сдерживаюсь.

— Все, папа, уже, наверное, хватит.

— Ты маме позвони. Она лучше помнит.

Мы прощаемся, и я вешаю трубку. Маме мне звонить не хочется. Она опять заведет разговор о моей бывшей жене Люсе и начнет вздыхать, что мы развелись.

Во дворике

Моя память почему-то хранит мало событий и мало предметов из мира детства. Словно он уже тогда начал постепенно таять, ускользая от взгляда. Словно пространство, на котором располагались его вещи, стало растягиваться, открывая между ними новую, еще пока ничейную территорию.

Мне вспоминается зеленый забор, сколоченный из перпендикулярных реек, организовывавших между собой ровные квадраты пустоты. Он напоминал длинную грубую решетку и отделял нас от той жизни, которая разливалась вокруг. В уголках оберегаемой им территории высились металлические навесы, поставленные, судя по облепившей их ржавчине, давным-давно, и видимо, с целью выгуливать под ними питомцев заведения, ежели вдруг случится дождь. Игровая площадка была маленькой, но мне она тогда казалась широким пустынным полем, посреди которого пригорюнилась крошечная бетонная детская горка. Такие горки, видимо, были типовыми, потому что встречались чуть ли не в каждом дворе: подобравшиеся толстенькие улитки с огромной сквозной дырой в туловище, ощетинившимся сзади металлическими скобами, которые выполняли роль ступенек.

Неподалеку расположился деревянный корабль, выкрашенный в синий цвет, с большой черной трубой, капитанской рубкой и двумя стершимися по бокам рисунками, в которых, предприняв некоторые усилия, можно было узнать контуры якорей. Я не помню, чтоб кто-нибудь из нас хоть раз поднимался на борт или заходил в капитанскую рубку.

Еще я вспоминаю две или три деревянные песочницы. Но нам в них играть не разрешалось. Лариса Пална кричала, что песок холодный, мы простудимся, запачкаемся, а ей за нас отвечать. Мне также запомнились высокие металлические качели — две толстые трубы, уходящие вверх, перекладина над ними и три болтающиеся на цепях деревянные доски. Воспитательница рассказала нам как-то раз, что одна девочка из младшей группы подошла к качелям, когда на них раскачивался мальчик, и доска изо всех сил стукнула ей по лицу. Девочка упала, ударилась затылком, у нее потекла кровь, были выбиты передние зубы, и оказался сломан нос. Вызвали скорую помощь, и девочку увезли в больницу. Поэтому с качелями нужно вести себя осторожно!

История эта, переданная весьма обстоятельно, пустила в мою голову корни дикого страха, да так глубоко, что меня пугала сама мысль оказаться ненароком рядом с качелями.

Когда нас выпускали во двор, я не мог взять в толк, во что тут можно играть. Навесы, песочницы, горка, качели, пароход будто составляли некий замысел, который мне не удавалось разгадать, и я чувствовал себя немного одураченным этими проверенными временем приспособлениями. Дабы никто не заподозрил мою бестолковость, я на всякий случай держался от них подальше. В детских играх я тоже не принимал участия и ходил немного поодаль от всех, держа руки в карманах.

Дома мама иногда читала мне вслух истории про маленьких бродяжек, про Гека, Тома, Гавроша и еще про кого-то, я уже не помню. Их всех, никому не нужных, взрослые постоянно дергали, шпыняли и обзывали хулиганами. А они на самом деле были настоящими героями, добрыми, честными, готовыми в любой момент сняться с места, сбежать. Или, если их обидят, хладнокровно повернуться и, сунув руки в карманы, уйти с гордо поднятой головой. Вот бы мне так! — с завистью думал я и считал их своими настоящими друзьями. Те, кто меня окружал в реальной жизни, вроде Игорька Князева, казались ненастоящими. Мне хотелось сбежать из вонючего детского сада, напоследок поцеловав самую красивую девочку и наподдав воспитательнице под толстый зад.

Но единственное, на что меня иногда хватало, — уйти в другую часть огороженной детсадовской территории и слоняться вдоль забора, пересчитывая прутиком рейки. Иногда я поднимал с земли камешки и швырял их через забор. Но перелезть так ни разу и не решился. И все-таки мне очень хотелось походить на своих настоящих друзей хотя бы внешне. Поэтому я часто разгуливал на виду у всех, держа руки в карманах. Это придавало мне уверенности в себе. Лариса Пална всегда кричала в таких случаях:

— А ну вынь руки из карманов сию минуту! Как хулиган ходишь!

Я обычно тут же делал то, что мне говорили — послушно вынимал руки и, гримасничая, показывал воспитательнице ладони, поднимая их вверх, как фашист, который сдается русским в плен. Не объяснять же ей, в самом деле, про книги, про моих любимых героев, про их приключения. Это все равно, что врагу выдать военную тайну.

Запиханка

В детском саду я любил больше гулять, чем сидеть в помещении. Основное время мы проводили в большой комнате. Ее стены были щедро разрисованы от пола до потолка гигантскими цветами и листьями травы, среди которых порхали бабочки и ползали божьи коровки. Сюда же, в этот волшебный пейзаж, рука художника поместила персонажей русских народных сказок: царевича, румяную бабу в кокошнике (наверное, Василису), медведя, зайца с барабаном. Все они были изображены с нахальными ухмылочками. Видимо, заранее уверенные в своих силах, в том, что непременно победят зло. В этой разрисованной комнате мы завтракали, обедали, делали зарядку и играли.

Здесь всегда стоял противный запах. С утра воздух комнаты был насквозь пропитан молоком, и на маленьких столах нас уже поджидали большие чашки с горячей тошнотворной жижей. Молоко вызывало у меня рвотные спазмы, и, поднося чашку ко рту, я всегда до смерти боялся, что меня стошнит. Давясь от отвращения, я пытался отпивать маленькими глотками, испуганно косясь на мерзкую пенку, плавающую на поверхности, тошнотную, липнувшую к губам.

Дома мама спрашивала меня, чем нас в детском саду кормят. Я обычно отмалчивался. Мама думала, это потому, что я дурачком расту, и очень сердилась. Ей, наверное, казалось, раз я ее сын и внук академика Жирмунского, то должен быть чуть более сообразительным. Однажды я решил исправиться и гордо сообщил ей, что на завтрак ел «запиханку». Но маме мой ответ все равно не понравился.

Яшка

Однажды воспитательница Лариса Пална, собрав нас возле круглого столика, выпустила на него из своих больших ладоней пушистого белого зверька. Живого, настоящего, а не игрушечного. Мы все почему-то очень обрадовались. Лариса Пална торжественно объявила, что это — морская свинка, зовут «Яшка», и мы можем с ней поиграть.

Яшка обнюхал стол крошечным проворным носом, повертелся вокруг себя и пристыженно замер. Все обступили стол и тянулись его погладить. Мне он совсем не нравился. Яшка сидел тихо и, казалось, ни на кого не реагировал. Было видно, что он боится. Меня это очень разозлило. Я стоял в стороне и сердился, что такому маленькому, трусливому существу уделяют столько внимания, когда в жизни есть более важные вещи. Почему, думал я, нужно так вот сидеть как дурак и бояться, если тебе никто ничего плохого не делает? Сквозь шум и крики я услышал Ларису Палну, которая сказала, что с Яшкой надо поиграть, чтобы он к нам привык, покатать в игрушечном грузовике. Покатали. Потом кто-то из девчонок взял Яшку на руки, и все увидели, что на том месте, где он сидел, остались продолговатые, черные орешки.

— Обосрался! — радостно закричал Игорек Князев и добавил, спохватившись. — Воняет… Это от страха, наверное…

— Князев! — свирепо гаркнула Лариса Пална. — Сейчас же стань в угол! Сию же минуту!

Яшку поспешили вернуть обратно на стол, а потом Лариса Пална посадила его в какую-то коробку с сеном, в которой его, очевидно, принесли. Там Яшка сидел, двигал носом и жевал. Я, в свою очередь, теперь уже разглядывал его с интересом. Этот его поступок меня с ним полностью примирил. В нем было что-то героическое. Надо же, думал я, взять и ни с того ни с сего накакать и испортить всем настроение. А потом сидеть и жевать как ни в чем не бывало. Куда потом делся Яшка, я не помню. Но больше его не приносили.

Скоро я научился разбирать буквы и, став постарше, посреди общего непрекращающегося визга, садился читать. Ко мне подбегали, тыкали в книгу пальцами.

— Зрение себе испортишь! — качала головой Лариса Пална.

Но я продолжал читать, хотя это было совершенно неинтересно. Я читал просто так, из одного упрямства, потому что мне очень не нравилось быть там, где я был. Я читал и высиживал время, я читал и ждал, когда этот детский сад закончится и начнется школа. «Она-то уж будет интересной», — думал я.

Замечание в дневнике

— Андрюша? Это — что? — мама трясла перед моим носом школьным дневником. Страницы плавно взлетали и опускались. Вверх — вниз. «Как крылья у птицы, — зачем-то подумал я, — у которой нет ни головы, ни хвоста».

Вспомнился душный тесный Коктебель, где я впервые увидел в небе дельтаплан. Вот такую же дурацкую птицу — без хвоста и головы. Загорелый усатый дядька на пляже, проследив за моим взглядом, важно заметил, что на дельтапланах летают только сильные и смелые. Я не был ни тем, ни другим. И сразу же невзлюбил дельтапланы и все, что их сколько-нибудь напоминало. Потом я вырос. Детство, слава богу, быстро куда-то ушло. Молодость мне удалось пересидеть в библиотеках. Я состарился. Сил у меня не прибавилось. Храбрости тоже. И я по-прежнему не люблю все то, что летает, но при этом не имеет ни хвоста, ни головы.

Правда, с дневником я постепенно освоился. Минуло всего несколько лет, и я научился вырывать страницы с двойками и замечаниями, подрисовывать отметки, ставить самому себе пятерки. Это совершенно непередаваемое ощущение — когда вы сами ставите себе пятерки. Очень всем рекомендую. Особенно писателям. В выпускном классе я вообще завел два дневника: один — для учителей, другой — для родителей. Но тогда я еще был в начале своих славных дел и страшно далек от подобных открытий.

Я стоял перед мамой и уныло переводил взгляд с дневника на потолок. Люстра над головой с белыми плафонами-столбиками, в которых притаились лампочки, напоминала светящуюся растопыренную пятерню. Будто великан, электрический волшебник пробил огромными пальцами крышу, потом потолок квартиры, чтобы кого-нибудь сцапать.

— Я с тобой разговариваю или с кем? — повысила голос мама.

— Со мной… — послушно ответил я.

Из коридора послышался металлический стрекот ключа, поворачивающегося в замке.

— Допрыгался! — с торжествующим злорадством объявила мне мама. — Сейчас как миленький все расскажешь.

Мы услышали, как входная дверь со скрипом отворилась и в коридоре раздался ласковый голос папы.

— Всем привет!

Видимо, у него было хорошее настроение.

Мама вышла в коридор встретить отца, а я подошел к окну и принялся разглядывать серое здание негритянского общежития. Там на крыше возле растопыренной антенны возились какие-то люди. Один из них показывал пальцем в сторону площади и что-то объяснял двум другим.

— Ну, как успехи? — отец уже стоял у меня за спиной. Я повернулся. Вид у него был очень бодрый. — Чего это ты тут романтического страдальца изобразил?

— А ты его дневник посмотри, — ехидно подсказала мама.

Отец взял со стола дневник.

— «Опездал»! Опездал в школу. Это как? — удивился он. Мама посмотрела туда, куда он тыкал пальцем.

— Леня! Не валяй дурака. У нее такое «о».

— У нее такое «о». — передразнил отец. — А у детей из-за этого «о» всякая фигня в голове. Идиоты ведь.

— Ты дальше, дальше читай!

Папа снова перевел взгляд на страницу и тут же взорвался резким криком:

— Как ты посмел! Что это такое? Она тут пишет, что ты ругался матом!

Его голос был таким страшным, что я очень испугался. Я стоял и боялся. Так боялся, что не мог даже плакать. Я чувствовал, что у меня текут слезы и сопли, но был не в силах даже шмыгнуть носом.

— С кем ты сидел в автобусе? Сейчас же говори! — потребовал отец.

Я собрался с духом и тускло выдохнул:

— Со Старостиным…

— Ну, все понятно, — заключила мама.

Четвертый урок закончился. Мы, весело шумя, выходили из класса, когда сзади неожиданно раздался резкий окрик нашей учительницы Валентины Степанны:

— Аствацатуров! Останься!

Я остановился и обернулся. Она сидела за своим столом и, слегка опустив голову, смотрела на меня поверх очков. По левую руку от Валентины Степанны стояла Оля Семичастных, отличница и гордость нашего класса. Ее лицо светилось победой. Я подумал, что Валентина Степанна снова начнет меня ругать за опоздание на политинформацию, и нехотя подошел к столу. Но Валентина Степановна, похоже, так сразу разговаривать со мной не собиралась. Она сцепила руки замком, блеснув красным камешком в массивном золотом кольце на толстом пальце, и принялась скептически меня разглядывать.

Я всегда почему-то думал, что она — это кто-то, кто спрятался в жирную берлогу ее тела, и за всеми наблюдает сквозь маленькие отверстия для глаз. Эта берлога его, того, кто спрятался, укрывает, и он может делать оттуда все, что захочет, ругаться на кого-нибудь, обзываться: он ничего не боится, потому что до него все равно никто не дотянется.

— А ну давай дневник! — вдруг ошарашила меня Валентина Степанна.

Я не двигался и только смотрел на нее в немом изумлении. Что я такого сделал?

— И еще смотрит тут на меня невинными глазками! Гляньте-ка! Пакостник какой!

Оля Семичастных услужливо застрекотала гаденьким смехом. Я, выпятив нижнюю губу, посмотрел на нее исподлобья.

— Ишь, волчонок, еще скалится тут мне!

В классе стояла гробовая тишина. Все ребята уже успели разойтись. Я послушно поставил портфель на пол, открыл его и принялся перебирать учебники и тетрадки, пока, наконец, не выдернул дневник.

— Возится тут мне… — процедила Валентина Степанна. Она распахнула дневник и, немного полюбовавшись им, ласково подытожила:

— Так! Одно замечание уже, значит, есть!

А потом принялась что-то в него писать. Я старался туда не глядеть и скосил глаза на черную классную доску, всю в разводах мела.

— Вот! — Валентина Степанна шлепнула дневником и повернула его ко мне. — Смотри!

Там большими красными буквами было выведено:

«РУГАЛСЯ МАТОМ ВО ВРЕМЯ АВТОБУСНОЙ ЭКСКУРСИИ ПО ЛЕНИНГРАДУ!»

— Все, — иди с глаз моих, — сказала она мне уже с усталым спокойствием. — Забирай свой… этот… И чтоб, слышишь! Завтра же! Завтра же твоя мама была у меня!

Автобусная экскурсия

В пятницу на математике Валентина Степанна спросила, помним ли мы, что завтра у нас экскурсия по городу. Кто-то с места ответил, что помним. Валентина Степанна продолжила:

— План такой. Слушаем меня внимательно. После второго урока вы идете в столовую, быстро обедаете… Что тебе Половцева? — вдруг спросила она, увидев, что Аня Половцева дернула вверх руку.

— Валентина Степановна! — Аня Половцева вышла из-за парты, встала по стойке смирно и доложила: — Ложечников ручкой в меня кидается!

— Ложечников! — побагровев, рявкнула Валентина Степанна.

— Я чего? Я — ничего… — сонно подал голос со своего места Андрей Ложечников. — Чего она ябедничает?

— А ну встань, когда разговариваешь! — скомандовала Валентина Степановна. Ложечников грузно поднялся и недоуменно захлопал глазами.

— Я ее вообще не трогал, Валентина Степанна! Я ручку Тайтурову бросил. У него закончилась. А у меня всегда есть запасная. Просто не докинул и случайно в Половцеву попал.

— У меня ручка закончилась, и мне писать нечем! — пожаловался со своего места кудрявый Тайтуров.

— А ну тихо! — приказала Валентина Степанна. — Сядьте оба!

Половцева и Ложечников сели на свои места.

— Надо не швыряться, — стала наставлять Валентина Степанна. — А поднять руку и попросить разрешения передать товарищу принадлежность! Понятно? Сколько раз можно повторять? И ты, Тайтуров, допрыгаешься! Смотри у меня!

— А чего я-то? — обиделся Тайтуров.

— И не чевокай тут мне! — обозлилась Валентина Степанна. — Дома надо проверять, хватит ли чернил! Господи! Не дети, а наказание какое-то!

Она, видно, собралась с мыслями и снова начала говорить что-то про завтрашнюю экскурсию, про автобус, который для нас специально заказали, про примерное поведение. Я ничего из ее слов не запомнил. У меня в голове, если она что-нибудь произносила, всегда начиналась дикая путаница. Я понял только, когда она сказала «я с вами не поеду» и посмотрела на нас так, как будто мы были в этом виноваты.

На следующий день после обеда мы оделись и вышли из школы, поторапливаемые встревоженной долговязой мамой Кати Булкиной. На улице нас уже поджидал большой автобус с резко округленной задней частью.

— Организованно идем к автобусу! Идем к автобусу! — громко стрекотала мама Кати Булкиной. — Никто нигде не задерживается! Идем к автобусу! Идем к автобусу!

— Э-э-эх, — разочарованно протянул Юра Тайтуров, который организованно шагал рядом со мной. — Я думал, мы на настоящем автобусе поедем, на «Икарусе», а не на львовском.

— Икарусы только иностранцев возют! — пожаловался сзади Мишка Старостин.

— Так нечестно! — обиженно заявил Тайтуров и потряс кулаком. — Чего это их — на «Икарусе», а нас — на львовском? Они, что, самые основные, что ли? Слушай, Аствац, как эту маму Булкиной зовут?

— Лариса Лукинична, — подсказал сзади Старостин.

— Раиса Лукинична! — закричал Тайтуров. — Раиса Лукинична!

— Чего тебе? — встревоженно сунула к нам лицо мама Булкиной.

— А почему мы едем не на «Икарусе»?

— Че-го? — презрительно протянула мама Булкиной. — Шагай давай! — и с восхищением помотав головой, во всеуслышанье объявила:

— В следующий раз, Тайтуров, персонально для тебя закажем «Икарус»!

— Дура она! — шепнул мне Старостин.

Автобус тем временем начал утробно рычать, намекая, что нам уже пора в него забираться. Тут я вспомнил, что мама мне утром говорила, чтобы я ни в коем случае не садился сзади, иначе укачает и будет тошнить. Но когда я вошел в автобус, то увидел, что все передние сиденья уже заняты одноклассниками. Внутри было душно. Пахло сигаретами и бензином. Я уселся позади всех, и тут же на соседнее сиденье плюхнулся белобрысый Миша Старостин. Мы с ним тогда очень дружили. Миша стал моим кумиром еще в первом классе, когда он показал мне, как нужно правильно плеваться. Помню, на перемене мы стояли у открытого окна в туалете и соревновались, кто дальше плюнет. Спустя много лет, я прочитал эссе Марселя Мосса о плевке и понял, что те минуты были самыми счастливыми в моей жизни.

Тем временем в проходе выросла длинная тощая фигура незнакомой женщины. Я и не заметил ее, когда вошел в автобус. Она что-то начала говорить, но было не разобрать. Звук мотора заглушал ее голос почему-то жалостливый, и до нас долетали только отдельные слова, которые никак не собирались в осмысленные предложения.

…Город-герой… подвиг ленинградцев… Петр Первый… Ленин… Сергей Мироныч Киров… Нева…

Автобус, наконец, тронулся. Друг за другом сначала медленно, а потом все быстрее потекли дома и желтые деревья. Я очень боялся, что меня стошнит, и сидел смирно, напрягшись всем телом, разглядывая то меняющиеся за окном картины, то отломанную ручку на сиденье прямо передо мной. На разговаривавшую тетку я внимания не обращал, тем более что ее было совсем не слышно. Меня мутило. Словно кто-то скрутил мой желудок, стараясь выдавить из него наружу все то, что я съел за обедом. От духоты и спертости воздуха начала кружиться голова. Я не понимал, где мы едем, что мне говорят, и мог думать только об одном. О том, что меня может вывернуть прямо в автобусе. Но тут одна из двух сопровождавших нас мам поднялась со своего места, что-то громко спросила и открыла верхний люк. Мне стало легче. Минут через пять мы остановились и вышли у Финляндского вокзала. Там нам долго рассказывали, как из-за границы приехал Владимир Ильич Ленин и выступал перед рабочими и солдатами на броневике.

Потом мы ехали вдоль Невы к Медному всаднику, и настроение как-то само собой улучшилось. Захотелось с кем-нибудь поговорить. Старостин, сидевший рядом, как будто почувствовал это мое желание. Подмигнув мне, он полез в портфель, достал оттуда учебник по родной речи и внимательно принялся перелистывать его.

— О, Аствац, зырь!

На картинке, куда он тыкал пальцем, была нарисована девочка с косичками в парадной школьной форме, в белом переднике и с пионерским галстуком. Она радостно протягивала огромный букет стоящей перед ней высокой пожилой учительнице. Та смотрела на девочку ласково и в то же время строго. Старостин с наслаждением разглядывал картинку несколько секунд, а потом вынес неожиданный вердикт:

— Алкоголики!

— Чего? — не понял я. — Какие еще алкоголики?

Я, в самом деле, очень удивился его словам. Учительница и девочка мне не понравились, но они совершенно не были похожи на алкоголиков и пьяниц. Я часто видел пьяниц возле своего дома на площади Мужества. Они всегда размахивали руками, шатались и падали. А эти не делали никаких движений. Просто стояли смирно и твердо держались на ногах.

— Сейчас, — пообещал Старостин и зачем-то полез в портфель.

— Ребята! Слева от нас, — услышали мы вдруг сквозь шум голос тетки-экскурсоводши, — Зимний дворец. Здесь жили русские цари. А впереди — Адмиралтейство.

Старостин тем временем извлек из портфеля пенал, открыл его, вынул карандаш и назидательно потряс им у моего носа.

— Только, чур, не смотреть!

Я отвернулся к окну и стал разглядывать салатное здание с разукрашенными колоннами и разными фиговинами, которое мы проезжали. Это — Зимний дворец. Здесь жили цари. Ничего интересного. Теперь-то их там нет! Тогда зачем о них вообще говорить? Мало ли, кто где жил… Можно подумать, людям было очень хорошо, оттого что в Зимнем дворце жили цари. Вот Ленин — это я понимаю. Это — совсем другое дело. За такими мыслями украдкой я делал попытки скосить взгляд влево и посмотреть, что же там рисует Старостин в «Родной речи», но он всякий раз закрывал картинку ладонью.

Наконец, Старостин ткнул меня в бок карандашом и смилостивился:

— Теперь можно! Я стал смотреть.

Картинка, на которой школьница подносила цветок строгой учительнице, сильно изменилась. Теперь обе стояли с огромными оскаленными улыбками, очень страшными. На рукаве у учительницы красовалась повязка с фашистской свастикой. У школьницы под глазом появился большой фингал, а под носом — мохнатые усики, делавшие ее похожей на маленького Гитлера в косичках. При этом учительница держала в руке бутылку, немного наклонив ее горлышком вниз, как бы готовясь налить школьнице, которая вместе с букетом протягивала ей стакан.

— Сейчас нальет! — прокомментировал Старостин и с презрением ткнул рисунок тупым концом карандаша. — Видишь? Алкоголики фашистские… Еще улыбаются.

— Во гады, — подтвердил я.

Старостин подрисовал девочке-Гитлеру хвост и, полюбовавшись результатом, продекламировал:

Внимание, внимание!

Говорит Германия!

Сегодня под мостом

Поймали Гитлера с хвостом!

— Тише вы! — спереди в проеме между спинками кресел показалось злое лицо Оли Семичастных. — И так ничего не слышно из-за вас…

— Дура! — огрызнулся на нее Старостин. Оля внимательно посмотрела на него и спокойно пообещала:

— Ах, так? Я вот все расскажу Валентине Степановне!

— Давай, расскажи! — хмыкнул Старостин. — А ее тут нет. Слышь, Аствац? Она расскажет!

— Все равно, — не сдавалась Оля Семичастных. — Я Ларисе Лукиничне сейчас нажалуюсь!

Но особенной уверенности в ее голосе не было. Она отвернулась и резко откинулась на спинку своего кресла.

— Мишка! — шепнул я Старостину. — А вдруг она наябедничает Валентине Степанне?

— Ты что, струсил? — презрительно сощурился Старостин. — Девчонки испугался?

Я пристыжено молчал.

— Струсил-струсил! — поддразнил меня Старостин.

Я отвернулся и принялся смотреть в окно. Автобус ехал мимо каких-то домов. По тротуару шла женщина в голубом плаще и катила перед собой белую детскую коляску.

— Струсил! — продолжал дразниться Старостин.

Я не реагировал.

— Струсил… — еще раз повторил Старостин, но уже было ясно, что дразниться ему надоело.

Тут я увидел из окна знаменитого Медного всадника. Увидел и очень обрадовался. Наконец-то что-то знакомое.

— Мишка, смотри! — позвал я.

— А у нас во дворе, — сказал он, — все уже матом ругаться умеют. Даже детсадовские и девчонки.

— Ну и что?

— А ты — не умеешь!

— Как это «не умею»? — я тут же забыл о Медном всаднике.

Автобус повернул с набережной налево и остановился у тротуара. Нас качнуло.

— Я умею. Я уже давно умею!

— Ты — не умеешь! — вынес приговор Старостин. — Знаешь почему?

— Почему?

— Ты всегда оглядываешься, когда матные слова говоришь.

Старостин посмотрел на меня торжествующе. И он был прав.

Прежде чем сказать плохое слово, я всегда оглядывался, нет ли рядом взрослых. Дома мне строго-настрого запрещали говорить вслух неприличные слова. Сначала их было совсем немного. Первым было слово «жопа», которое я услышал в детском саду. Я спросил у мамы, что оно означает, и мама ужасно рассердилась. Потом постепенно этих слов стало накапливаться все больше и больше. И о каждом я всякий раз добросовестно докладывал родителям. Пока, наконец, мама не сказала мне, что такие слова никогда ни при ком нельзя произносить. Особенно при девочках. Я еще тогда подумал, это очень несправедливо, что при девочках нельзя, но решил с мамой не спорить, а вслух поинтересовался:

— А при мальчиках можно?

Отец, читавший в кресле газету и слышавший наш разговор, как-то странно кашлянул.

— Ни при ком нельзя! — строго сказала мама. — Но при девочках особенно!

Помню, эта непонятная мамина фраза очень меня удивила. А папа еще добавил с угрозой:

— Понял, что мама сказала? Еще одно такое слово от тебя услышу — ремня получишь!

Так что Старостин попал в самую точку. Я очень редко произносил плохие слова и всегда боялся, что мне за это попадет.

Старостин глядел на меня насмешливо и даже стал тихонько напевать, постукивая при этом пальцами по раскрытому учебнику родной речи. Там девочка-Гитлер, оскалившаяся страшной улыбкой, по-прежнему протягивала учительнице-фашистке стакан вместе с пышным букетом, словно говоря: «Я тебе — цветы, а ты мне за это, будь уж добра — налей». Я решил прибегнуть к испытанному способу — не обращать на Старостина внимания. Отвернулся к окну и принялся разглядывать Медного всадника, как будто он и в самом деле был мне интересен.

Гул мотора замолк, и в автобусе воцарилась тишина. Теперь даже можно было слышать тетку-экскурсоводшу. Она своим жалобным смешным голосом рассказывала про Петра Первого, про победу над Швецией, про окно в Европу. Я ее внимательно слушал и даже обрадовался, узнав, что Петр Первый, оказывается, победил злого шведского короля. И еще у Петра Первого мне понравилась вытянутая вперед рука и растопыренные пальцы. Совсем как у певца Муслима Магомаева, когда он пел про «малую землю».

— Аствац! — позвал меня Старостин. Я не реагировал. — Слышь, Аствац! Смотри, чего покажу!

Я повернулся к Старостину.

— Вот, меня во дворе научили.

Он сложил вместе ладони и растопырил пальцы.

— Зырь сюда! — кивнул он в промежуток между указательными и средними пальцами.

Я посмотрел.

— Знаешь, что это? — спросил он хитро.

— Не знаю…

— Не знаешь?

— Ну, это… наверное, два седла.

— Сам ты два седла! — рассердился Старостин. Он приблизил лицо к моему уху и громко шепнул:

— Это — женский хуй!

— Чего? — не понял я.

— Женский хуй! — уверенно повторил Старостин и убрал руки.

Потом тревожно спросил:

— Будешь еще смотреть?

— Я! Я — буду! — снова повернулась к нам с переднего сиденья Оля Семичастных.

— Миша, — сказал я строго. — При девочках это нельзя!

— Чего нельзя? Чего нельзя? — застрекотала Оля Семичастных. — Я уже все слышала.

Старостин заговорщицки мне подмигнул:

— Показать ей?

— При девочках это нельзя! — повторил я, как меня учила мама.

— Мы тебе, Семичастных, не покажем! — важно объявил Старостин. — Ты — ябеда. Все вы ябеды-отличницы — фашистские алкоголики. Правда, Аствац?

Я серьезно кивнул.

— Ах, так? Ну и не надо! — она дернула руку вверх, поднялась со своего места и объявила на весь автобус: — А Старостин и Аствацатуров болтают!

Экскурсоводша сделала нам замечание, и мы притихли.

— Я ведь о чем-то тебя предупреждал! Мы ведь о чем-то, кажется, договорились? — в голосе папы росла угроза.

— Почему ты опять уселся рядом со Старостиным? С самым отпетым?

— Сейчас он скажет, что все места были заняты, — вмешалась мама.

— Как ты посмел? Что это такое? — снова зарядил отец. — Что это такое, я спрашиваю?

— Что «что такое»? — заморгал я.

— Леня, он над нами издевается, по-моему, — заключила мама.

В голове вдруг полыхнуло красным. Изнутри стукнула в лоб теплота. На одну секунду мне показалось, что разлились тяжелые сумерки, хотя в комнате было светло и над нашими головами горела люстра. Меня внезапно охватило дикое бешенство.

— Я не ругался! — завопил я, затопал ногами и почувствовал, что из носа потекло. — Надоели вы мне! Фашисты! Ненавижу вас всех!

Я топал ногами и кричал. И сам не разбирал, что кричу. Родители не вмешивались. Только мама неуверенно пыталась взять меня за руки, но я все время вырывался.

— Андрюша, успокойся… — тихо говорила она.

Тут я почувствовал, что очень устал. Я набрал в грудь воздуха и из последних сил закричал:

— Жопа! Слышите? Жопа!

А потом закрыл лицо руками и принялся реветь. Родители, стоявшие прямо передо мной, искривились и начали таять, пропитанные плачем.

— Вот видишь, — услышал я сквозь собственные всхлипывания укоризненный голос мамы, обращенный в сторону. — Видишь, до чего ты довел ребенка?

Ей что-то ответили. Мало-помалу мой плач начал стихать.

— Он весь в соплях, — констатировал отец.

— Жопа… — повторил я уже не очень уверенно.

— Ладно, герой, — смущенно велел папа. — Иди это… в ванную… умойся.

Через час мы сидели за столом и обедали. В кухне стоял трескучий запах подгоревшего масла — мама приготовила котлеты. Родители разговаривали о чем-то своем и, казалось, не обращали на меня никакого внимания. И вдруг папа, как будто невзначай, спросил:

— Слушай, красавец. А почему она все-таки тебе замечание вкатила?

Я смутился. До этого момента мне казалось, что все забыли о моем дневнике и о замечании.

— Не знаю, — ответил я. — Дура она…

— Дура-то дура… — со вздохам согласился папа, отправляя в рот кусок котлеты. — Но вот…

— Леня! — вмешалась мама. — Опять ты при ребенке! Теперь он учиться перестанет.

— Я ему перестану! — поднял брови папа. — Так все-таки… что там у вас произошло?

— Это Старостин ругался! — быстро сказал я. — А замечание написали мне.

— Как всегда… ругался Старостин, замечание написали тебе, потому что ты сидел рядом, развесив уши! — раздраженно заметил папа.

— Леня! Снова не начинай, — вступилась мама и тихо добавила: — Мы же договаривались.

Я обиженно насупился.

— И что же он там такое говорил? — спросил папа.

— Кто?

— Да этот твой Старостин?

— Ругался… — уклончиво сказал я.

— Как ругался?

Я молчал. Почувствовав, что пауза слишком уж затянулась, а родители не отстают и ждут ответа, выдавил наконец:

— Матное слово.

— Не матное, а матерное! — поправила мама.

— Матерное слово, — повторил я.

— Какое именно? — на лице у мамы появилось любопытство, которое она старательно пыталась спрятать в нахмуренных бровях.

Я молчал.

— Андрюша, — спокойно сказала мама, — нам нужно знать, как все было на самом деле, чтобы потом с Валентиной Степановной разговаривать. Почему из тебя все нужно клещами вытаскивать?

Я собрался с духом и сказал:

— Женский хуй!

Мама с папой переглянулись и прыснули.

— Еще раз… какой? — снова спросила мама.

— Вера, хватит! — сердито одернул ее папа, хотя на самом деле было видно, что ему весело. — Давай сейчас все начнем повторять эти глупости. Так, ты чай допил?

Я кивнул.

— Иди тогда займись чем-нибудь. — В чертей своих поиграй. Вечно ты попадаешься!

«Чертями» папа называл моих игрушечных индейцев, которые мне бабушка привезла из-за границы.

На следующий день после родительского собрания мама вернулась домой поздно.

— Черт-те что! Черт-те что устроили! — услышали мы с отцом ее сердитый голос из коридора. Я готовил уроки, а папа лежал на диване и читал книгу.

— Леня! — громко позвала мама. — Помоги мне… тут сумки… еда всякая.

— Андрюша! — позвал меня отец. — Иди, помоги маме с сумками, тебе же сказано.

— Леня, я же, кажется, к тебе обратилась? — устало сказала мама, снимая пальто и принимаясь за свои длинные сапоги. — На, Андрюша, поставь на подоконник.

— Ты лучше скажи, что там было на родительском собрании?

Мама уже справилась с сапогами, надела тапки и зашла в комнату. Я отнес тяжелые сумки и взгромоздил их на подоконник. А потом вернулся в комнату и сел за свой стол.

— Ох-х… — вздохнула мама и опустилась на край дивана. — Я таких идиотов… Так! Андрюша! Выйди, пожалуйста, на кухню и дверь закрой!

— Ну, мама…

— Не «ну, мама», а выйди сейчас же!

Я послушно вылез из-за стола и пошел на кухню. Там я уселся на табуретку возле раковины поближе к двери, чтобы все слышать. Дверь я за собой, естественно, закрывать не стал. Сделал вид, что забыл.

— Ну, что… — доносился из комнаты тихий мамин голос. — Все, конечно, ругали Старостина. Его мама, кстати, не явилась. Сказали, она вроде работает сутки через трое на каком-то заводе.

— Ну?

— Чего «ну»? Устроили из мухи слона… Особенно эта идиотка, мама Оли Семичастных…

Мои родители не любили маму Оли Семичастных. Однажды она им позвонила и сообщила, что я научил ее Оленьку слову «ссать». Папа на меня раскричался, а я не мог понять, в чем дело. Ничему такому я Олю не учил. Потом все выяснилось. Я вспомнил, что объяснял Андрею Ложечникову сложные цифры — двадцать, тридцать — и сказал, что «дцать» — это сокращенно от десять. А Оля Семичастных нас подслушивала.

— Ты, Верочка, давай сразу к сути переходи! — поторопил папа.

— Так вот, значит… Теперь она снова за свое. Встает и при всех так нагло мне заявляет: Старостин и ваш учат детей нецензурным словам! Я ей говорю: «Что значит опять?» С тем ведь случаем разобрались? А она мне так хвастливо: «Ну, ваш-то во второй раз попался!» Тут уж я не выдержала…

— А Валентина что? — спросил папа.

— Сидит и молчит, как дура…

— Я говорю: — Ах, так? Да, знаете, говорю, мальчики сидели и о своих делах разговаривали. А Оленька ваша сама полезла к ним и сама стала выспрашивать. Андрюша, говорю, мой, Старостина остановил, чтобы он при девочках не ругался. Так что, говорю, ваша Оля — та еще штучка! И представляешь, что она мне заявляет, эта корова? «Вот видите, сами признались, что ваш сын испорченный, раз он такие слова знает. А моя Оленькая неиспорченная — она и спрашивала, потому что не знала. И откуда ей их знать? У нас в доме такие слова произносить не принято!» Я ей: «Вы что, намекаете, что мы с мужем материмся?» Ну, тут уж она смутилась…

— А Валентина что?

— Что-что… надулась и говорит: «Товарищи родители, давайте покорректнее!» А я думаю «сейчас я тебе покажу покорректнее, хавронья ты эдакая!»

Я, услышав слово «хавронья» не сдержался и захихикал.

— Андрюша! Хватит подслушивать! — крикнула мама. Она прикрыла дверь в комнату и начала говорить шепотом. И я так и не узнал, что она сказала тогда Валентине Степановне.

Физрук

В школе меня с самого начала все раздражало. Уроки, перемены, еда в столовой, одноклассники. Нравились только занятия по физкультуре. Особенно ранней осенью, когда нас выпускали на улицу. Но и они довольно скоро стали похожи друг друга. Вдобавок у меня сразу же не заладились отношения с нашим школьным физруком Александром Палычем.

Мы называли его «беременный таракан». Физрук ходил по школе в синем спортивном костюме. Матерчатая куртка на молнии туго обхватывала покатые носорожьи плечи и огромное вспученное пузо, посредине которого болтался свисток, привязанный к отечной шее малиновым шнурком. Тренировочные штаны оползали возле колен и уходили в массивные, похожие на утюги серые кеды.

Когда я учился в первом классе, физрук не на шутку меня испугал. В тот день я ждал в вестибюле маму. Она зачем-то поднялась к Валентине Степанне. Я стоял перед стендами с наглядной агитацией, призывавшей школьников соблюдать правила дорожного движения. Там были нарисованы дети, которые не умели себя вести на улице. Девочки и мальчики либо переходили дорогу не в том месте, либо бежали на красный свет, либо пытались обойти автобус спереди, а трамвай — сзади, хотя нужно было делать наоборот. Этих плохих девочек и мальчиков сбивали машины и автобусы. Из окон им грозили пальцами шоферы и вагоновожатые. А там, где находиться было можно, за оградой или на переходе стояли хорошие дети, которые правила соблюдали. Они с тревогой и укоризной смотрели в сторону нарушителей.

Одна картинка произвела на меня самое сильное впечатление. На ней был нарисован мальчишка с обобщенным лицом, раскинувший руки и падавший на спину. Его, видимо, толкнул подъехавший только что трамвай. Под картинкой было написано:

«ВНИМАНИЕ! ПРИ ПОВОРОТЕ ТРАМВАЙ ВЫНОСИТ НА 1,5 МЕТРА!»

Скоро мне надоело рассматривать наглядную агитацию. Тем более что на глаза попался помятый шарик от пинг-понга. Он лежал под деревянными креслами, стоявшими возле гардероба. Я поднял его и принялся бросать об стену. И вдруг сзади пахнуло чем-то резким. Уже оборачиваясь, я увидел, что ко мне наклоняется физрук.

— Здрассь… — прошептал я и испуганно затих.

— Дубина! — удрученно сказал он. — Ты чего в стенку колотишь, а?

Он взял меня за шиворот и сильно тряхнул. Потом забрал шарик и сунул себе в карман тренировочных штанов. Я так испугался, что не мог сказать ни слова.

— А ну — марш отсюда! — скомандовал физрук. — И чтоб духу твоего здесь не было!

Я направился к деревянным креслам и уселся на одно из них.

— Я те что сказал? — удивился физрук.

Я в испуге вскочил.

— Мне… я маму здесь жду…

— Смотри у меня! — погрозил пальцем Александр Палыч и победно прошествовал в столовую.

Я тогда совершенно ничего не знал о физкультурниках. И не понимал, как с ними разговаривать.

Да и сейчас, если честно, не понимаю. Книги Ницше, который говорил о здоровом теле, о мудрости, заключенной в нем, особой ясности в этот вопрос не внесли.

Совсем недавно в кафе ко мне подсел парень в футболке. Здоровенный верзила с накачанными бицепсами. Отрекомендовался «Вовчиком» и предложил попить вместе пива. Моего имени он почему-то узнать не пожелал. Зато рассказал, что вчера в фитнес-центре, куда он каждый день ходит, встретил девушку и влюбился с первого взгляда.

— Мне у нее очень понравилось… туловище, — смущенно поделился мой новый знакомый.

Пруд

Зимой «беременный таракан» выводил нас в парк — ходить на лыжах вокруг пруда. Для многих это было по-настоящему мучительным испытанием. Громоздкие деревянные лыжи совершенно не слушались. Они то разъезжались в разные стороны, то прилипали к снегу и становились непомерно тяжелыми. Подгоняемые физруком, мы ели тащились друг за другом, скользя, спотыкаясь и падая. У меня еще страшно мерзли руки. Но жаловаться и плакать было нельзя. Физрук в этих случаях очень злился и начинал орать. Однажды он сердито сказал, что у нас нет совести и что мы своим поведением позорим советских лыжников, самых лучших в мире. Видимо, мы все приняли эти слова близко к сердцу, потому что вскоре вполне освоились с лыжами и научились кататься. Никому не хотелось позорить советскую родину. Даже двоечникам.

Пруд, вокруг которого тянулась лыжня, был главной достопримечательностью парка и всего микрорайона. На картах и в городских справочниках он значился как «Серебряный», а мы называли его «Серебкой». Мишка Старостин в первом классе убеждал меня, что на дне Серебки лежит клад, самое настоящее серебро, только никто этого не знает. Поэтому пруд так и называется — «Серебряным», объяснял он мне, простодушно развесившему уши. Старостин был моим духовным вождем, и я тогда верил каждому его слову.

— Давай достанем это серебро? — как-то раз предложил ему я. — Летом придем купаться, поныряем, поищем.

Старостин посмотрел на меня покровительственно и важно сказал:

— Не получится.

— Почему?

— Пока не получится, — многозначительно пояснил Старостин. И добавил с небрежной интонацией специалиста:

— Серебро лежит слишком глубоко. Нам понадобится экскаватор.

По его тону я понял, что поиск клада не отменяется, а лишь откладывается на неопределенный срок до лучших времен.

Поздней осенью пруд замерзал. Его берега тотчас же превращались в небольшие горки, с которых можно было кататься. Что мы обычно и делали, когда урок подходил к концу. Если, конечно, разрешал физрук.

Начинался урок с построения на школьном дворе. Я обычно приходил туда самым последним, когда все уже, выстроившись по росту, стояли на лыжах и внимали назидательной речи физрука, объяснявшего, что делать можно, а чего — нельзя. Я опаздывал, потому что долго переодевался. Девятилетнему ребенку, маленькому и хилому, каким был я, очень непросто перелезть из школьной формы в лыжную амуницию. Он справится, в конце концов, но это занятие отнимет у него уйму времени. Всю перемену. Сначала нужно найти место в раздевалке, потом снять с себя школьную форму, куртку, брюки и не свалить все в кучу! — строго напоминала мне всякий раз мама, а аккуратно их сложить на скамейку. Потом на ноги поверх колготок натянуть широченные шаровары с тяжелыми носками и обуться в увесистые лыжные ботинки. Еще нужно надеть (не задом наперед и не шиворот-навыворот) свитер, а на него — осеннюю куртку. Но и это не все. Впереди тебя ждет сложная операция по распаковыванию лыж. Тут нужно освободить их от чехла, развязать веревки, отсоединить прищепки, вынуть пробковую распорку и все это сложить в мешок и отнести обратно в раздевалку.

В общем, когда я вышел со своими лыжами во двор в тот роковой день, там уже никого не было. Все под руководством физрука отправились к Серебке. Я остался один. Самый последний. Все правильно. Кто же будет ждать меня одного? Физрук всегда подгонял нас, когда мы возились, и сердито кричал, что «семеро одного не ждут». Вот они меня ждать и не стали. Отчего-то сделалось тоскливо, и сердце сжалось от дурного предчувствия.

— Кто не успевает — тот бывает неуспевающим! — любила повторять наша учительница Валентина Степанна. Я хорошо усвоил это правило. И, поспешно сунув ноги в лыжные крепления, помчался, отталкиваясь изо всех сил палками, догонять «беременного таракана» и своих более расторопных одноклассников.

В тот момент я еще не знал самого главного. Оказывается, физрук строго-настрого запретил нам всем съезжать на лед Серебки. Потому что, как мне потом рассказывали, а я лежал под шерстяным одеялом в медкабинете и внимательно слушал, теплоцентраль «произвела залповый выброс горячей воды в пруд». И лед, несмотря на десятиградусный мороз, подтаял.

О всевозможных «залповых» выбросах

«Теплоцентраль», отдадим ей должное, позаботилась о том, чтобы распространить информацию о «залповом выбросе» и своевременно сообщить в местные органы, школы и жителям микрорайона. Я — единственный, кто оставался не в курсе дела. И жестоко за это поплатился.

Вообще-то это уж мое, простите, личное мнение, когда рядом раздаются «залпы» или что-то «залпово» выбрасывается — жди неприятностей.

Как-то раз я пошел купаться на Шуваловское озеро. Есть такое в Ленинградской области. В то лето я целыми днями сидел в душной квартире над какой-то никому не нужной статьей и, наконец, решил устроить себе выходной. День выдался солнечный и жаркий. На пляже было полно народу. Все загорали и купались. У самой воды носились дети. Они брызгались друг в друга и оглушительно визжали. Я провел на пляже два или три часа. Сколько именно, я точно не помню. И вместе со всеми загорал и купался. Наконец я решил уходить и направился в дальние кусты, где уже начинался лес, переодеться.

И вдруг на одной из сосен я заметил приклеенный скотчем бумажный лист. Я пригляделся. Там было что-то напечатано мелкими буквами, и виднелся штамп. Я подошел поближе и прочитал:

«ВНИМАНИЕ!

КУПАТЬСЯ В ОЗЕРЕ

КАТЕГОРИЧЕСКИ ВОСПРЕЩАЕТСЯ!

ПРОИЗОШЕЛ

ЗАЛПОВЫЙ ВЫБРОС ФЕКАЛЬНЫХ ВОД!»

Ниже было указано что-то вроде «Госэпидемнадзор», и стояла чья-то подпись, окольцованная круглой печатью.

Я аккуратно сложил лист вчетверо, сунул в карман и унес домой. Потом даже сохранил его и спустя многие годы всем показывал. Открыть людям на озере правду я почему-то не решился. А статью, над которой я так долго работал, так и не напечатали.

В погоне за «беременным тараканом»

И вот я бежал вслед за «беременным тараканом» и своими одноклассниками, в тоскливой спешке еще не ведая, что пруд приготовил мне сюрприз в виде залпового выброса теплоцентральных вод. Я подъехал к пешеходному переходу, смешно проплясал по асфальту перед угрожающе приближавшейся машиной и покатил по знакомой лыжне к Серебке. У пруда я очутился довольно скоро, но одноклассников все равно не догнал. Видно, я, в самом деле, слишком уж долго возился со своей одеждой.

И тут мне пришла в голову идея — срезать дистанцию через пруд. А заодно и прокатиться с горки.

Я подъехал к берегу. С этой стороны он казался гораздо круче, чем с противоположной. Прохожих не было. Лыжников и саночников почему-то тоже, что меня удивило: обычно они всегда здесь толпились. Еще я обратил внимание, что там, где всегда спускалась вниз лыжня, ровно лежит снег, а самой лыжни почему-то нет. Пруд выглядел сверху каким-то странно мутным.

— Ты же видел! Ты же видел! — настойчиво взывал к моей памяти физрук в медкабинете. Я лежал на жесткой кушетке под одеялом и смог, глядя на него снизу вверх, только виновато улыбнуться. Увы, я ничего не видел. У меня уже тогда была сильная близорукость, и она прогрессировала гораздо быстрее, чем мне успевали купить новые очки.

Я выровнял лыжи, оттолкнулся и, чуть присев, поехал вниз.

«Если лыжни нет, — гордо подумал я, — то я сам ее проложу». И через несколько секунд уже барахтался в воде, вопя на всю округу и не веря, что такое может происходить со мной, вот прямо сейчас, на уроке физкультуры.

Митя Гомельский и профессор математики

Трудно, едва возможно передать чувство, когда ты стоишь себе спокойно или идешь ровным шагом, ни о чем не подозревая, и вдруг… бац!., проваливаешься куда-то! Как Дон-Жуан, легкомысленно протянувший руку каменному ночному собеседнику. Впрочем, пережить падение, выползти наружу и, главное, потом описать свои переживания удалось на моей памяти только лишь одному человеку — пожилому профессору-математику, которого я, кстати говоря, никогда в жизни не видел.

Историю эту мне рассказал Митя Гомельский. Сейчас Митя — директор крупного холдинга, а в тот момент он работал на стройке. Митя самолично вытащил пожилого профессора из канализационного люка, куда тот по нечаянности провалился. У Мити такая, мне кажется, судьба — появляться там, где требуется, и неожиданно приходить на помощь.

С профессором произошло вот что. Он вылез из трамвая на площади Труда. Дело было осенним вечером: поздней осенью у нас темнеет рано. А площадь Труда… Знаете, это сейчас площадь Труда такая аккуратненькая, ухоженная, даже с мемориалом под землей в честь засыпанного канала. А двадцать лет назад она была, наверное, самым грязным местом в Ленинграде. (Я имею в виду, конечно, исторический центр.) Площадь Труда выглядела так, будто бомбисты-анархисты только что совершили здесь террористический акт, что-то взорвали, причем прямо посередине. Участки голой земли в выбоинах и рытвинах перемежались с остатками асфальта, иногда встававшими на дыбы. Повсюду валялись стройматериалы, видимо, неучтенные, полусгнившие доски, ржавые трубы, огромные куски фанеры. И между ними опасно чернели открытыми прожорливыми глотками люки.

Тем, кто приезжал сюда на трамвае, приходилось делать несколько больших и ловких прыжков, чтобы добраться до тротуара. Так что со стороны могло показаться, будто на ленинградские улицы вдруг выпустили стадо кенгуру.

Профессор-математик, как видно, был неосторожен и шагнул в один из открытых люков. Как он позже объяснял Мите Гомельскому, «хотел стать на чистое», а «чистой» оказалась тонюсенькая фанерка, которой какой-то шутник накрыл канализационный люк.

— Там был я, — спустя уже много лет рассказывал мне Митя Гомельский, — и еще двое мужиков, и Петрович, значит. Ну, ты ж помнишь Петровича… Сидим, пивко после работы пьем. Темно уже было. Вдруг смотрим, мужик, пожилой вроде, согбенный, взмахнул конечностями и пропал! Мы бутылки поставили и через всю эту грязищу — к нему… А он уже внутри плещется… Хорошо, хоть неглубоко. — Батя! — кричу. — Руку свою давай! Он мне снизу: — Чего? Я ему ору: — Клешню, елки, свою тяни! Короче, Андрюха, мы этого, блядь, водолаза минут, наверное, десять из говна выковыривали. Дырка узкая, нас — трое. Мешаем друг другу. Петрович чуть сам туда не наебнулся. В общем, вытащили мы этого аксакала, на ноги поставили. Он отдышался. Я ему: — Слышь, чемболсан, ты как? А он смотрит на нас как ебанат остекленевший и говорит: — Знаете, так странно, так странно. Вот ты здесь. И вот тебя уже здесь нет… И будто не ты уже это вовсе… Хоть бы «спасибо» что ли сказал… Видно, его о край люка хорошенько ебануло. Я — ему: — Руки-ноги целы? Он говорит: — Пока не знаю. Не знает он. Короче, стал ворочать под одеждой членами, елки, своими. Лицо как-то прояснилось. Говорит, рука, мол, болит и голова кружится. Ну, все ясно, думаю. Кричу ему в ухо: — Слышь, журавель в небе! Тебе в больницу надо! А он мне — я, мол, домой, простите за беспокойство. Сам, прикинь, еле на ногах стоит, интеллигент хуев. Я его довел до трубы какой-то. Петрович ему газету под жопу постелил. Усадили. Санек на угол побежал — скорую вызывать. Приехали минут через десять. Чудеса в решете. Я этих гандонов раньше чем через час не ждал. Врач, значит, выходит. Все как надо, халат, хуе-мое. Усы, как у ебаной лисы. Рожа красная, пьянь, короче. И, прикинь, Андрюха, злой как сука лесная. Видно, еще не успел остаканиться. Санек ему чего-то говорит. А он подумал, видно, что бомж, и заявляет: — Я его не повезу! У меня там все стерильно, а он у вас — грязный весь. Ну профессор мой стал с ним объясняться, мол, видите ли, да то, да се, да хуе-мое расхуе… Ну об люк мужик ударился, чего с него взять? Ни хрена толком объяснить не может. А врач этот, сука, стоит — руками машет — не поеду и все! Ясен пень, денег хочет. Я ему, слышь, говорю, ты… клятва, блядь, гиппопократа! Слушай меня внематочно! Сейчас — хуй — в обе руки и отвезешь его, куда надо! Это, говорю, профессор математики, известный человек, понял, говорю, гнида, профессор, а не ебань лесная! Тот сразу притих. Человек, говорю, выдающегося ума! Чтоб довез его, как полагается! Проверю, говорю! Этот елдырь в халате так сразу затоптался… зассал в четыре струи… забормотал чего-то… Мол, давайте покорректнее… Я ж не знал, что профессор… тут темно. Темно ему, прикинь? Короче, увезли моего профессора. А я даже не спросил, как зовут…

«Где твои лыжи?»

«Вот ты здесь, и вот тебя уже здесь нет… И будто это уже не ты вовсе». Это не ты сейчас нырнул с лыжами на ногах… Или все-таки ты? Не может быть, чтобы ты. Вода ласковая, теплая, как летом, и ты купаешься. Вот только лыжи мешают и куртка с шароварами. Из-за них двигаться неудобно.

Я сморгнул воду и услышал собственный хрип, сквозь который тут же прорвался безумный вопль. Видимо, я уже какое-то время кричал, потому что дна под ногами не было. Я принялся изо всех сил биться руками и ногами, пытаясь выползти на лед и одновременно выкрутить ступни из лыжных ботинок.

— Слава богу, у тебя нога узкая, а ботинки я купила на размер больше, — любила повторять потом мама.

Ботинки я сбросил, а лед всякий раз методично ломался под руками, и я снова погружался в воду. Все это длилось, наверное, какие-то секунды, но мне показалось, что я бултыхаюсь между льдинами уже целую вечность и не выберусь отсюда никогда. Я догадался развернуться вокруг себя и, молотя руками по развороченному льду, стал дергаться в сторону заснеженного берега и скоро почувствовал под ногами дно. Потом в одних носках я вылез на берег и бросился босиком бежать по заснеженной дорожке в сторону школы. Я никогда не бегал так подолгу, так быстро и так далеко. Я летел, не ощущая ни страха, ни усталости, ни холода. В самом начале парка возле улицы открывалась небольшая площадка. Здесь я увидел, наконец, своих одноклассников. Они ходили, образовав огромную, движущуюся по кругу цепочку, в центре которой как истукан торчал физрук.

Я пробежал мимо них. Физрук что-то мне прокричал, но я его не услышал. До школы оставалось еще метров двести, а что будет потом, когда я туда добегу, я понятия не имел.

Первой, кого я увидел, распахнув дверь школы, была моя мама. Она сидела на одном из деревянных кресел, стоявших как раз напротив входа.

— Мама! Мама! — закричал я и кинулся к ней.

Мама встала мне навстречу.

— Андрюша! — строго спросила она. — Где твои лыжи?

Америка и коньяк

Два часа я провел в школьном медкабинете. Я лежал на кушетке под колючим шерстяным одеялом совсем голый. Это была та самая кушетка, на которой нас, малышей, каждый год перед первым сентября кололи в попу «гаммой глобулина». В кабинет то и дело кто-нибудь заходил. Появилась директриса и, брезгливо сверкнув на меня дымчатыми очками, процедила:

— Нарушитель лежит…

Не успела за ней закрыться дверь, как в проеме показалось крупное лицо нашей старшей пионервожатой. Мои глаза запомнили белую блузку с позолоченными пуговками, красный галстук и поверх всего этого — длинное огромное лицо, утыканное волосатыми бородавками.

Старшую пионервожатую мой папа называл почему-то «пионерзажатой». Я не понимал почему, но всегда смеялся. А мама, когда он так говорил, сердилась.

Лицо «пионерзажатой» уставилось в мою сторону и прогавкало какие-то злые слова. Я снял очки, положил их на столик, отвернулся к стене и закрылся одеялом. Потом пришел физрук. Я услышал его бодрый голос. Он явился меня проведать. Физрук решил, что я сплю, и принялся тормошить, приговаривая:

— Андрей, проснись! Проснись, говорят тебе! Мы с ребятами твои лыжи с ботинками из пруда вытащили.

Его лицо расплылось в красное пятно. Я сощурился, и оно обрело привычный вид подтаявшей фигуры. Я разжал веки, и лицо физрука снова превратилось в пятно. Это пятно о чем-то со мной говорило, в чем-то убеждало, что-то спрашивало.

— Ты же видел, видел! — настаивало оно. Я в ответ молчал и только улыбался. Мне в тот момент так хотелось — просто лежать, молчать и улыбаться. И еще хотелось, чтобы все ушли.

Вскоре физрука у моей кушетки сменили родители. Оказывается, мама позвонила отцу, и он приехал с теплыми и сухими вещами. Домой меня повезли на такси. Папа почему-то все дорогу веселился. Видимо, он был рад, что я утонул не до конца. Меня сразу же уложили в постель. Мама протянула мне градусник, предварительно энергично встряхнув его несколько раз перед моей физиономией. Я всегда очень не любил, когда мне ставили градусник, и заупрямился, сказав, что температуры у меня нет.

— Ты уже сегодня отличился, — сухо напомнила мама. — Так что давай-ка без торговли!

— Скажи спасибо, что под мышку, а не куда-нибудь еще, — присоединился папа. — Вон, в Америке, говорят, градусник в жопу вставляют.

Я поежился. Америка мне очень нравилась, и мне хотелось когда-нибудь туда уехать. Там все интересно, думал я. Там жвачка продается, сколько хочешь. Там — индейцы, ковбои и Ося Бродский. Когда я узнал, что американцы градусник суют не под мышку, а вставляют в жопу, мне сразу ехать в Америку расхотелось.

— А почему именно в ж… в попу? — поинтересовался я у папы.

— Вот такие они, твои американцы! — победно объявил папа.

Температуры у меня не оказалось. Мама, забрав градусник, ушла на кухню и через какое-то время вернулась. В одной руке она держала рюмку, в которой замерла бурая жидкость, в другой — колесико твердокопченой колбасы.

— Это — коньяк, — объяснила она. — Мне ваша школьная медсестра посоветовала дать тебе рюмочку, чтобы ты согрелся.

Я глотнул из рюмки. Коньяк оказался очень горьким и противным и вдобавок обжег мне горло. Я оттолкнул мамину руку, совавшую мне в рот колбасу, и стал мелко отплевываться, пытаясь выгнать изо рта отвратительный тяжелый привкус. В тот день я дал себе слово, что никогда в жизни не притронусь к коньяку. Но сдержать его, как потом выяснилось, не смог.

Когда учитель еще не пришел

Через три дня я снова начал ходить в свою английскую школу. Первое время я чувствовал себя знаменитостью. В наш класс то и дело заглядывали незнакомые учителя и старшеклассники. Спрашивали, «где тут у вас Аствацатуров, который провалился». Все показывали на меня, и я очень собой гордился. Но слава оказалась недолгой. Не прошло и двух недель, как история с прудом забылась. Потекли один за другим тусклые школьные дни. Все опять стало скучным. Уроки были похожи друг на друга. Мне они очень не нравились. На них заставляли делать то, что делать совсем хотелось. Что-то складывать, вычитать, умножать, делить. Зачем мне все это? Я решительно не понимал. С уроками меня примиряло только то, что я мог подолгу разглядывать затылок Насти Донцовой. В Настю Донцову я был влюблен. И ее затылок с двумя косичками сделал меня на какое-то время рассеянным. Я забывал об уроке и однажды вместо слов «Восьмое декабря. Классная работа» написал в тетрадке «Восьмое декабота». Помню, Валентина Степанна меня при всех за это отчитала, а девчонки в классе надо мной смеялись. На переменах Настя Донцова обычно куда-то убегала с подружками, и я совершенно не знал, куда себя девать и чем заняться.

Когда я стал постарше, меня спасали от школьной скуки счастливые минуты, о которых сложил гимн за спиной удалившего начальства Василий Розанов.

Только что строго прозвенел звонок. Перемена закончилась, нудный урок еще не начался. Но мы уже сидим в классе и ждем учительницу, которая почему-то опаздывает. Пятиклассником я обожал эти минуты. Сейчас вот-вот она явится, усядется за стол, откроет журнал и, щурясь в него, начнет вызывать к доске.

Но пока еще ее нет.

А вдруг она вообще не придет? И все будет по-другому?

Мы бросим здесь же наши портфели и побежим играть в футбол.

Вдруг у нее кто-нибудь заболел или ее срочно вызвали в РОНО?

Всех одновременно охватывает лихорадочное состояние ожидания. Оно кипятком пробегает по спинам, по склонившимся над столами шеями и замирает в кончиках пальцев. Никто не бегает, не дерется, не плюется бумажной массой из трубочек, не кидается учебниками. Электрические лампы на потолке горят ровным светом. Мы двигаемся, мы достаем учебники, мы поворачиваемся, мы что-то говорим друг другу, но внутренне мы замираем.

Насидевшись за партами, которые строго-настрого было запрещено покидать, мы отряжали дозорного к двери, смотреть, не идет ли наша учительница. Обычно ее караулить вызывался Старостин. Он подкрадывался к двери класса, чуть приоткрывал ее и выглядывал в коридор, немного присев в готовности тут же дать деру.

— Мишка! Что там?! — кричали ему. — Идет?!

— Тише вы! — отмахивался Старостин. За его спиной пристраивались другие, не желавшие прослыть трусами.

Старостин, набравшись смелости, уже на цыпочках выходил в коридор и, медленно переставляя ноги, крался к углу рекреации. Отсюда была хорошо видна школьная лестница. Старостин застывал на месте, отведя руку назад, словно дирижируя собравшимся за ним невидимым оркестром. Так он стоял какое-то время, но внезапно, дернувшись всем телом, разворачивался и, сделав страшное лицо вопил:

— ШУ-У-УХЕР!

Все, путаясь друг в друге, образовав бурлящий круговорот у двери, проталкивались обратно в класс и кидались по своим местам. Последним врывался Старостин. Он всегда успевал занять свое место и усаживался, послушно сложив на парте руки, прежде чем появлялась учительница.

Впрочем, однажды Старостину не повезло. Он только успел крикнуть «шухер», как его тут же сцапала за шиворот невесть откуда взявшаяся завуч английского языка. Ее звали Надежда Львовна Пудерсель, и она имела привычку всегда появляться неожиданно в самый неподходящий для этого момент. У этой «пудерсель» было брезгливое лицо пожилой женщины, все в мелких злых морщинах. А кудрявая шапка черных волос в самом деле придавала ей сходство с породистым упитанным пуделем. Нас она всегда в чем-то подозревала и злорадно усмехалась, уличив в плохом поведении или незнании какого-нибудь английского слова.

Мы сидели на своих местах, когда она втащила за руку Старостина. Буквально тут же в класс вошла наша географиня Фаина. Это был ее урок. Высокая женщина средних лет, похожая на заводную куклу, всегда в строгом костюме. Увидев Старостина, скукожившегося у доски под злорадным взглядом Пудерсель, и верно оценив ситуацию, Фаина замерла. Ее лицо сделалось восковым, и она ледяным тоном поинтересовалось у Старостина:

— В чем дело?

Старостин молча созерцал носки своих ботинок.

— Нет, вы только посмотрите на него… — ядовито закипела Пудерсель и уже громче произнесла: — Подумать только, Фаина Николаевна! Вы спускаетесь по лестнице, а этот хулиган Старостин на всю школу кричит «шухер»!

Восковое лицо Фаины Николаевны налилось возмущением.

— А ну неси сюда дневник! — приказала она.

Старостин поплелся к своей парте за дневником.

— Хорош… Нечего сказать… — торжествующе полушептала Пудерсель. — Вы представляете, Фаина Николаевна, что посмел этот хулиган Старостин тут вытворить на глазах у детей? Нам Ольга Пална на педсовете рассказывала. Она вызвала его к доске песню спеть. А пакостник этот выходит — руки в боки — и нагло заявляет: «Песня „Орлёнок“! Исполняет заслуженный артист СССР Михаил Старостин! У рояля, — говорит, — Ольга Пална!»

Мы захихикали.

Пудерсель метнула в нашу сторону гневный взгляд.

— А ну тишина! — произнесла механическим голосом Фаина. — Старостин! Мне долго ждать твой дневник?

— Я его дома забыл…

— Нет, ну вы полюбуйтесь на него! — всплеснула руками Пудерсель.

Фаина, распахнув глаза, не мигая, смотрела на Старостина. Ее лицо было как будто совершенно безучастным. Старостин тем временем состряпал жалобную мину и сокрушенно дернул плечами. Это должно было означать, что он чувствует себя виноватым.

— Распоясался! — зловеще улыбаясь, произнесла Пудерсель среди всеобщего молчания. — Если он в пятом классе так распустился, то к десятому — нас всех перережет! Извините, Фаина Николаевна.

Пудерсель, тряхнув кудрявой шапкой волос, пересекла класс и исчезла за дверью, которая, поглотив ее, захлопнулась.

Фаина Николаевна по совместительству была завучем по воспитательной работе и часто на своих уроках вместо географии, которую она совершенно не знала, читала нам долгие нотации. Вот и на этот раз, едва Фаина открыла рот, мы сразу поняли, что она зарядила до конца урока. Реки, озера, равнины, полезные ископаемые, которые грозили двойками и тройками, были забыты. Карты так и остались неразвернутыми. Фаина Николаевна рассказывала о дисциплине, о детской комнате милиции, о колониях для малолетних преступников, сопровождая речь пугающими примерами, которыми ее снабдили в РОНО. Но мы были все равно довольны этим уроком, внезапно развернувшимся не по правилам, и слушали ее очень внимательно.

Городовой моей души

«Ну, вот, Аствацатуров, — заметит язвительный читатель. — Вместо того чтобы писать как следует, связанно рассказывать грустную историю своей жизни, взялся за старое, снова пустился блохой скакать взад-вперед».

В самом деле. Кому, в конце концов, нужен мой закупоренный мир? Кабинеты, гостиные, аудитории, бары, автобусы, самолеты? И вдобавок — чужие стреноженные мысли, топчущиеся в детском манеже. Ничего интересного во всем этом хозяйстве нет. Одно только зловоние и больные нервы.

И чего это я опять заметался?

Виноват. Простите. Сам наобещал с три короба, а дурацкая привычка опять взяла верх. Откуда-то снова выползли маленькие люди, сюжетики-тараканы, заползающие в щели, оставленные большими настоящими писателями.

Довольно! Откроем камеру! Выпустим джинна из бутылки! Разобьем решетки и каменные стены тюрьмы! Возьмем в зубы яблочко-песню, прицепим на бок мушкетерскую шпагу и помчимся вперед навстречу приключениям. Я исправлюсь. Сейчас вы сами убедитесь, как текст постепенно начнет набирать темп.

И все-таки…

Мне не дает покоя один вопрос. А вдруг стены этой камеры, которые нам мешают, вдруг они на самом деле нас охраняют? Ведь не случайно я тогда зимой провалился в пруд. И не зря же в Петербурге на улице имени террористки Софьи Перовской (виноват — на Малой Конюшенной) поставили памятник городовому. Хороший памятник. И городовой такой убедительный. Ладный, подобравшийся. С «душою». Стоит по команде «вольно». Каска, мундир, штаны в обтяжку, из которых выпячиваются места причинные. Знай, мол, наших!

И сразу — в голове картина. Генерал, отвечающий за правопорядок, берет слово на собрании градостроителей и высказывает предложение. Смелое и рискованное. Поставить памятник городовому. Начальственные либералы от этих слов впадают в чрезвычайное волнение и велят подать шампанского.

Вот вам и ответ. Все дело в справедливом распределении благ. Пусть либеральное начальство волнуется, ставит памятники городовым и пьет шампанское. А мы позволим себе некоторую беспечность — предадимся погоне за сюжетом.

Шлемазл

В школе я старался вести себя тихо. Но по поведению всегда получал оценку «удовлетворительно».

Учителя почему-то считали меня хулиганом. Почему — сам не знаю. Стоило мне кого-нибудь случайно толкнуть или пробежаться, как меня тут же ловили и записывали в дневник замечание. К старшим классам я понял, что стараться совершенно не нужно. Потому что мир абсолютно непредсказуем. Можно быть тише воды, ниже травы — и все скажут, что ты хулиган. А начнешь бегать, каждый день драться на виду у всех — прослывешь пай-мальчиком. Тут нет никакой логики.

Отца мои неудачи не сердили, а даже забавляли. Однажды он мне, смеясь, сказал:

— Понять не могу, почему ты всегда попадаешься? Хулиганят все, а попадаешься именно ты!

— Мне не везет…

— Не везет ему, — хмыкнул папа и, смеясь, продолжил, беря в свидетели маму, сидевшую рядом. — Посуди сама, Верочка! Весь класс кидался снежками, а снег чистить отправили нашего красавца. Потом это… в кинозале все галдели как сороки, а замечание написали только ему… уроду тряпошному…

— Старостину тоже замечания пишут! — оправдывался я.

— Старостину? — папа махнул рукой. — Нашел себе пример! Докатился! Ты бы лучше себя с отличниками сравнивал… — тут голос его потеплел, — с Лешей Петренко, например…

— Ты — шлемазл! — глядя мне прямо в лицо, объявила мама.

Что значит «шлемазл» я не знал и вслух высказал предположение, что это тот, кто носит шлем.

— Ага, шлем, — подтвердил отец, — шлем олуха царя небесного.

Я закусил губу. Возразить родителям было нечего. Учителя меня всегда ловили с поличным. А вот папу — ни разу. Только однажды, по его, конечно, словам, когда он фикус с подоконника уронил. Бабушку вызвали в школу и сказали:

— Платите за фикус, он теперь завянет!

— Вот когда завянет, — рассудительно ответила экономная бабушка, — тогда и заплачу.

И еще раз — в университете, когда первого апреля к стенгазете кто-то приклеил большое объявление. В нем сообщалось, что профессор Петр Созонтович Выходцев прочтет доклад на тему «Мои подвиги в Великой Отечественной войне». Объявление написал поэт Вадим Кривулькин, но в деканате подумали почему-то на папу и его чуть не выгнали из университета. Папа после этой истории невзлюбил поэта Кривулькина и всегда потом плохо отзывался о нем самом и о его стихах. Но оба эти случая были, скорее, исключениями. Я же попадался постоянно.

— Теперь все будет по-другому, — говорил я себе через час, стискивая зубы и сжимая кулаки. Родители что-то обсуждали на кухне. А я сидел в комнате перед телевизором. Там показывали мою любимую певицу Таисью Калинченко. В нее я был влюблен гораздо больше, чем в Настю Донцову. Маленькая, но грозная женщина, в красной кожаной куртке, она стояла у стены Петропавловской крепости, где цари пытали революционеров, и пела звонко и лучисто, гордо вздергивая подбородок.

Я снова поднимаюсь по тревоге.

И снова бой такой, что пулям тесно…

Ты только не сорвись на полдороги,

Товарищ сердце, товарищ сердце…

На короткое мгновение я представил себе такой бой, бой на Малой земле, где воевал сам Брежнев, где от огня плавился металл и рушился бетон, а пулям было тесно. Мне тоже захотелось стать по тревоге в строй, куда-нибудь пойти вместе со всеми и там умереть. И чтобы другие увидели мою смерть и поняли, какой я на самом деле.

Гвардейцы его высокопреосвященства

В тот самый вечер, когда я вдохновлялся песнями Таисьи Калинченко, мои одноклассники смотрели по телевизору вторую серию русских мушкетеров. Четыре отважных друга в широких шляпах с перьями, в развевающихся плащах дрались на шпагах, скакали на лошадях и радовались красавице и «куку». Уже через несколько дней все в нашем классе знали, что отличник Боря Пешкин создает тайную организацию «Четыре мушкетера». Подробности не разглашались. Было только известно, что руководят этой организацией кроме Бори еще три человека и принимают они к себе далеко не всех. Нас со Старостиным, понятное дело, не позвали. Боря Пешкин велел ему и мне передать, что очкастых в мушкетеры не принимают. И двоечников — тоже.

Я очень расстроился. В основном за себя. На Старостина мне было наплевать. В конце концов, думал я, он сам виноват. Двойки получает. Из пионеров исключили. А меня-то за что? Я и учусь на четверки, и книгу про мушкетеров читал, и даже фильм смотрел.

Но в глубине души я понимал, что Пешкин прав. Очкастыми мушкетеры не бывают. От этой мысли мне стало еще обиднее. Настоящий мушкетер, думал я, должен уметь скакать на лошади, фехтоваться и все такое. А у меня — дурацкие очки на носу. Начну фехтоваться — они сразу свалятся, разобьются. Мама будет орать. Я вот на физкультуре всегда в очках — и то все смеются. А тут — даже не физкультура. Мушкетеры. Дело серьезное.

За этими мыслями я просидел весь урок математики. На перемене Старостин позвал меня в туалет, «поговорить».

Для школьника туалет — это место, где он вдыхает запретный запах свободы. Здесь хочется отдыхать, дышать полной грудью, кричать, петь, рассказывать небылицы, делиться сокровенным.

Не знаю, как в других школах, а в нашей — учителя в туалеты заглядывали редко. Видимо, сказывалось то, что школа была английской и в вопросах интимной гигиены члены педагогического коллектива приобрели строгость и чопорность британцев. Нам, школьникам, это было только на руку. Из вонючей клетки, облицованной кафелем, туалет превратился в остров Свободы, в очаг сопротивления. Здесь курили, рассказывали неприличные анекдоты, оставляли на стенах вдохновенные надписи.

Но главное — жгли расческу. Расческа не горела, зато начинала плавиться, сильно дымить, распространяя по школе такую удушливую вонь, что она надолго застревала у педагогов в ноздрях и запах чувствовался даже в классах.

Мы становились старше и все чаще заглядывали в туалет на четвертом этаже. Там можно было постоять, поболтать и, что самое важное, — отдохнуть в тишине от школьного шума и надоевших учительских физиономий.

В сортир я поплелся за Старостиным неохотно. После того, как нас обоих не взяли в мушкетеры, я решил держаться от него подальше.

— Слышь, Аствац! — возмущенно начал он, когда мы остались вдвоем возле унитазов. — Нас эти мушкетеры не приняли! Но есть идея…

— Это тебя не приняли, — перебил я его. — Меня, может, еще потом возьмут.

Старостин презрительно сплюнул на пол.

— Дурак ты, Аствац! — с сожалением сказал он, повернулся к унитазу и принялся деловито расстегивать ширинку. — Они же сказали — очкастых не берут.

Я не знал, что ему ответить, поэтому развернулся и вышел из туалета, хлопнув дверью.

После уроков я шел к своей трамвайной остановке весь в обидах. Ладно-ладно, думал я, обойдусь без них. Еще сам чего-нибудь такое придумаю, что они пожалеют. Особенно Пешкин. Но ничего «такого» в тот момент как назло не придумывалось.

— Эй, Аствац!

Я обернулся и увидел, что меня догоняет Старостин.

— Пошли вместе… — сказал он, поравнявшись со мной.

Некоторое время мы шагали молча, пока не дошли до телефонной будки. Здесь Старостин вдруг остановился.

— Слышь, Аствац! — сказал он. — Я, знаешь, что придумал? Давай свою организацию создадим, а? Ты и я.

Я посмотрел на Старостина недоверчиво. Все-таки он считался у нас двоечником. И еще — его недавно из пионеров исключили. Глаза Старостина светились воодушевлением.

— Настоящую! Подпольную!

Все оказалось так просто. Я вдруг почувствовал, что нужно сказать ему какие-то очень хорошие слова. Но толком не знал, какие.

— Мишка! Ты — вообще… Ты… молодец!

Я несильно стукнул его в плечо кулаком. Старостин в ответ тоже стукнул меня. Мы начали что-то поспешно говорить, перебивая друг друга и смеясь на всю улицу. Когда первые восторги улеглись, я осторожно спросил:

— А как мы ее назовем?

— Кого? — не понял Старостин.

— Ну, эту… нашу организацию? Тоже — «Четыре мушкетера»?

Старостин решительно замотал головой:

— Нет, нельзя. Надо, чтоб против них. Я уже все продумал. Мы будем — гвардейцы кардинала! Сокращенно — ГеКа. Дошло? Гвардейцы его высокопреосвященства!

— Гвардейцы кардинала! — восторженно повторил я.

— Раз они уже мушкетеры, то, значит, мы — гвардейцы. Погоди-ка! — Старостин прервался и стал дергать немного скособочившуюся дверь телефонной будки с выбитыми стеклами. Она не сразу, но поддалась. Оказавшись внутри, Старостин принялся набирать 02. Лицо его в тот момент сделалось хитрым и глупым.

— Это милиция? — спросил он, хихикая. — Приезжайте!

Потом резким движением вернул трубку на рычаг и, толкнув дверь, выскочил из будки. Мы быстрым шагом пошли к остановке.

— Я всегда так делаю, — поделился он, — когда мимо прохожу.

— А вдруг нас поймают?

— Как?

— Ну, — я старался прибавить шаг, — приедут и арестуют!

— Не успеют! — помотал головой Старостин. — Ни разу такого не было. И вообще, Аствац, если ты такой трус, я буду гвардейцем без тебя.

Я чуть было не обиделся, но Старостин вдруг начал фантазировать:

— Представляешь? Мы уже ушли, милиция на машине приезжает, а там бабуля какая-нибудь. — Он вытянул руки с портфелем вперед, сожмурился, весь сгорбился и, приседая, стал криво переставлять ноги. — Вылезает из машины милиционер, — Мишка резко выпрямился, отдал честь и надул щеки: — Бабуля! Вы — арестованы! А бабуля — в ответ: — Бя-бя-бя! Чиво-чиво, сынок?

Я зашелся в беззвучном смехе. Мишка тоже хохотал. Потом, отсмеявшись, мы еще долго тяжело дышали.

— Ну, ладно, — вдруг серьезно сказал Старостин. — Мы тем временем уже подходили к остановке. — Надо подумать, кого еще позовем.

— Как… — расстроился я. — Ты же сказал «вдвоем».

— Вдвоем, — подтвердил Старостин. — Но помощники не помешают.

Мне пришлось, скрепя сердце, согласиться.

Пока не приехал мой трамвай, мы успели обсудить, принять, отвергнуть и снова принять на должность гвардейцев человек пять. Но в итоге остановились на двух безусловных кандидатах: Антоне Скачкове и Славе Барсукове.

Скачков, Барсуков и Опарышев

Скачков и Барсуков всегда держались вместе и отдельно от всех остальных. Худой и невысокий Антон Скачков был внуком какого-то известного советского писателя, Героя Социалистического Труда. Двоек и троек он никогда не получал и учился на четверки, хотя всем было видно, что он где-то хитрит, откуда-то списывает, куда-то подглядывает. Но никто из учителей ни разу не смог его подловить. То же самое происходило, когда Скачков опаздывал в школу, забывал сменную обувь, дневник, тетрадки, когда он кидался в окна снежками или играл на уроках в морской бой. Он вставал, подолгу говорил и выставлял дело так, что он вроде как ни в чем не виноват и никто не виноват, поэтому он, лично он, Антон Скачков, никого в случившемся не винит. Учителя смеялись, а наша пионерзажатая говорила:

— Антон! Таким поведением ты позоришь своего дедушку, инженера человеческих душ!

А Славик Барсуков, другой кандидат в гвардейцы, недавно прославился. Толстый и неуклюжий мальчик с круглым белесым лицом, он казался совершенно непохожим на своего друга Скачкова. Барсуков почти ни с кем, кроме Скачкова, не разговаривал и ходил по школе мрачный, насупившийся, а если его окликали — в ответ насмешливо улыбался странной взрослой улыбкой.

Учился он средне, ни хорошо, ни плохо, и на уроках слушал учителей очень недоверчиво, как бы давая им понять, что все, что они тут рассказывают, он еще пойдет и проверит. И он, в самом деле, дома потом перепроверял по всяким энциклопедиям, справочникам, учебникам для студентов. А потом на уроках поправлял учителей и задавал им странные вопросы, чем доводил их иногда до бешенства. Учителя не любили Барсукова за его всезнайство и нарочно снижали ему отметки. У него никогда не хватало хитрости скрывать свой ум. Он мрачнел, вставал со своего места и какими-то сложными взрослыми фразами просил объяснений. Он любил начинать со слов «Тогда у меня к вам возникает вопрос…» На него прикрикивали, и тогда он, улыбнувшись, разведя руками, словно призывая всех убедиться, что справедливости нет и не будет, садился на место.

— Ты сначала, Барсуков, с тем что в учебнике разберись, а потом будешь уже выделываться! — отчитывала его тощая учительница природоведения по кличке «очкастая селедка». — Ишь, сопляк, выискался на мою голову! Вопрос у него ко мне возникает! В этом кабинете только у меня к тебе вопросы могут возникать! Ясно?

Барсукова мы плохо знали и совсем не понимали, что у него на уме. Многие над ним посмеивались. Тем более что однажды вполне серьезно на уроке литературы он стал с жаром доказывать, что самые лучшие книги — это сказки и истории про привидения. Помню, еще Оля Семичастных зачастила тоненьким противным смехом и покрутила пальцем у виска.

Учителя разводили руками и говорили про Барсукова, что он — «мальчик со странностями». Я тоже так считал и держался от него подальше.

Но однажды он меня удивил. Произошло это на дне рождения Оли Семичастных, где собрался весь наш класс. Мне идти не хотелось, но мама сказала, что иначе я весь вечер буду музыкой заниматься. Я выбрал день рождения Семичастных.

С Барсуковым я столкнулся возле ее дома.

— Меня родители заставили, представляешь? — пожаловался я ему, когда мы ехали в лифте. Он покачал головой и насмешливо хмыкнул. Дверь нам открыла Олина мама, удерживавшая за ошейник огромную рвущуюся к нам гавкающую собаку.

— Дэйзи! Дэйзи! — отчаянно уговаривала она и, бросив взгляд на нас с Барсуковым, выкрикнула в потолок: — Оленька! Это — к тебе!

Она потащила собаку на кухню, а из комнаты, откуда доносилась музыка, к нам в коридор выскользнула Оля Семичастных в розовом платье.

— Приветики! — сказала она нам.

— Поздравляю тебя… Семичастных! — глупо пробормотал я.

— Привет! — поздоровался Барсуков. Потом он сделал что-то странное. Повернулся к пустому углу, где никого не было, поклонился и тихо сказал: — Здравствуйте.

— Ты с кем это поздоровался, Барсуков? — заморгала Семичастных. — Там же… нет никого.

— Да, это не важно… — махнул рукой Барсуков.

— Нет, ну с кем?

— Это… с бабушкой какой-то… В общем… — на лице Барсукова появилось выражение, которое я раньше никогда у него не замечал. Он говорил почти шепотом. — У вас тут… бабка живет. Только она невидимая. Страшная, аж жуть! Без зубов, кости торчат ото всюду и с клюкой.

— Чего? — опешила Семичастных.

— Ну, вот… погоди-ка… — он отодвинулся от стены, пропуская кого-то мимо себя. — На кухню, старая, передвинулась, к еде поближе. А ты что, сама что ли не видишь?

— Нет… — испуганно заморгала Семичастных.

— Странно, — нахмурил брови Барсуков. — Очень странно… Даже не знаю… Ну тогда… ночью попробуй! Вот что! Ее в темноте видно будет, честное пионерское!

Семичастных вдруг противно сморщилась и с громким ревом кинулась на кухню. Барсуков невозмутимо начал стягивать с себя куртку.

— Это меня брат научил, — подмигнул он мне. — Они в лагере так девчонок пугали.

Я стоял, не шелохнувшись. Буквально через секунду к нам вышла Олина мама. Вид у нее был самый трагический.

— Славик! — сказала она замогильным тоном. — Тебе лучше уйти. Оля не хочет тебя видеть… И ребята тоже!

— Ладно, — Барсуков снова стал надевать куртку. — Но подарок, раз так, я с собой заберу.

— Проходи, Андрюша! — улыбнулась мне Олина мама.

Мне пришло в голову, что Барсуков это здорово придумал насчет подарка, который можно оставить себе. Мне почему-то тоже захотелось уйти, но Олина мама уже крепко держала меня за рукав одной рукой и тянула в коридор. Пришлось остаться.

Спустя полгода после этого дня рождения выяснилось, что Семичастных потом целый месяц боялась спать в темноте и всегда просила родителей не выключать свет.

А совсем недавно, как раз за несколько недель до того как Старостину пришла в голову мысль создать подпольную организацию, с Барсуковым произошла совсем уж удивительная история, сделавшая его ненадолго знаменитостью.

В нашей школе на три года старше учился парень по фамилии Опарышев, худой с поросячьим лицом и соломенными волосами. Он терпеть не мог малышей, и на глаза ему лучше было не попадаться. Опарышев любил очень больно дать кому-нибудь ногой под зад. При этом он всегда наставительно пояснял:

— Встал в позу — получи дозу.

В туалете, когда какой-нибудь пионер справлял нужду, Опарышев принимался трясти его за плечи, приговаривая:

— Будь, пацан, моряком. Учись ссать при качке.

Еще Опарышев обожал игру, которую сам называл «концлагерь». Я однажды увидел, как он в нее играл с моим одноклассником Витькой Андреевым. Опарышев схватил его за шею, потащил к подоконнику и там, устроившись поудобнее, начал выкручивать ему руку.

— Больно! — ныл Витька.

— Надо говорить «больно, герр комендант», — поправил его Опарышев. — Слышишь? Повтори.

— Больно, герр комендант!

— Молодец, — похвалил Опарышев. — Заключенный номер 56, ты — молодец. Или ты у меня не номер 56?

— Не-е-ет!

— Не «нет», а «да», — строго произнес Опарышев и слегка приналег на Витькину руку.

— Да!

— Да, «герр комендант», — снова поправил Витьку Опарышев и тут же спросил: — Что «да»?

— Номер 56!

— Номер 56, «герр комендант»! — рассердился Опарышев. — Повторяем!

— Номер 56, герр комендант!

— Э-эх, намучился я с тобой. Пшел в камеру! — устало произнес Опарышев и со всех пнул Витьку ногой под зад. Тот отлетел в сторону, упал, потом вскочил на ноги и убежал.

Меня Опарышев поначалу сильно не любил, называл «очкастый хмырь» и пытался играть со мной в свой «концлагерь». Но я выворачивался, отбегал на безопасное расстояние или прятался в классе, куда Опарышев зайти не решался, и начинал оттуда его обзывать.

— Опарышев — кастрат! — кричал я на всю школу. Что такое «кастрат» я точно не знал, но этому ругательному слову специально против Опарышева меня научил Старостин. Опарышев страшно злился, кричал, «что я еще пожалею», действительно, снова ловил меня, давал подзатыльники, выкручивал руки. Я опять вырывался, убегал, и все повторялось по новой. В конце концов, Опарышев, как я понял, сдался и заключил со мной перемирие: он меня не трогает, а я — не обзываюсь. Целый месяц, а может два, я точно не помню, он ни разу не повернулся в мою сторону, как будто просто не замечал. Но однажды он все-таки меня окликнул:

— Эй, Раздвацадуров! Иди-ка сюда!

Я подошел.

Опарышев внимательно оглядел меня с головы до ног и деловым тоном поинтересовался:

— Как учеба? Не хромает?

— Нет! — огрызнулся я.

— Молодец! — похвалил Опарышев и предостерегающе поднял вверх палец. — А вот хамить давай не будем? Ладно?

— Ладно… — согласился я.

— Молодец, говорю.

— Спасибо…

— Не «спасибо», не «спасибо», — огорчился Опарышев. — Надо отвечать «Служу Советскому Союзу!» Понял?

— Понял…

— Ну?

— Служу Советскому Союзу… — уныло повторил я.

— Вот! — удовлетворенно подчеркнул Опарышев. — Вот теперь — действительно молодец!

До той истории с Барсуковым мне всегда приходилось отвечать Опарышеву на его «молодец» «служу Советскому Союзу». И вот как-то раз к нам на урок литературы — мы только успели рассесться по местам — ворвалась пионерзажатая. Ее огромное лицо светилось негодованием.

— Клавдия Васильевна! — громыхнула она уже прямо и дверей. — У нас ЧеПе!

— Ну-ка встали все, поздоровались с Татьяной Андреевной, — велела Клавдия Васильна.

Мы поднялись со своих мест.

— Сели! — тряхнула головой пионерзажатая.

Мы снова сели.

— Опять что-то натворили? — немного смущенно обратилась к нам Клавдия Васильна.

— Извините, Клавдия Васильевна, что так вот врываюсь, — пионерзажатая всем видом показывала, как трудно ей удается сдержать возмущение. — А ну, зайди-ка! — она повернулась к распахнутой двери. — Зайди-ка!

В класс медленно вошел Славик Барсуков, непривычно лохматый с выбившейся из штанов рубашкой и в грязных брюках. Лицо его было красным и все в мелких капельках пота, но очень сосредоточенным.

— Хорош! — смерила его взглядом пионерзажатая. Барсуков шмыгнул носом и принялся дрожащими движениями заправлять рубашку в штаны.

— Нет, ты в глаза, в глаза товарищам посмотри! — потребовала пионерзажатая.

Барсуков упрямо молчал, шмыгал носом и сосредоточенно продолжал бороться с рубашкой, которая его не слушалась.

— Вот этот вот Барсуков, — объявила пионерзажатая, — на перемене разогнался, примерился, понимаете ли, и ударил мальчика Игоря Опарышева ногой в пах. Члена бюро. Мальчик лежит в беспамятстве в медкабинете. Только что Тамара Тихоновна скорую вызвала.

Она продолжала говорить, а я с удивлением подумал, что у Опарышева, оказывается, есть имя, и вполне обычное, как у всех, — Игорь. Я придвинулся к Старостину и тихо спросил:

— Мишка, а что такое «пах»?

— Не знаю, — скорчил гримасу Старостин, — живот, наверное.

— Тихо! — рявкнула в нашу сторону пионерзажатая, которой пришлось прерваться.

Старостин поднял руку и, не дожидаясь, пока разрешат, встал, и громко спросил:

— А что такое «пах»? Мы с Аствацатуровым не знаем!

— Сядь на место! — крикнула пионерзажатая. — Не знают они с Ацватуровым! Я те сейчас покажу… пах!

Мишка, пожав плечами, сел на место.

— В общем, — уже деловым тоном продолжила она, — за хулиганскую драку Барсукова из пионеров вон! И в детской комнате милиции, наверное, дело заведут. А мы на педсовете поставим вопрос об исключении из школы.

Клавдия Васильна, скрестив руки на груди, молча ее слушала.

— Опарышев сам виноват! — вдруг крикнул кто-то, и тут же раздались другие голоса:

— Он всегда пристает!

— Так и надо ему!

— Барсуков правильно сделал!

— Молодец, Барсук!

Барсуков вяло заулыбался. Он уже справился с непослушной рубашкой.

Пионерзажатая замерла, открыв рот.

— Ребята, успокойтесь! — уговаривала всех Клавдия Васильна.

Антон Скачков поднялся со своего места и поднял руку.

— Можно я скажу?!

Все притихли.

— Вы, Татьяна Андреевна, видели, какого роста Опарышев и какого — Славик? — обратился он к пионерзажатой.

— Ты мне зубы-то не заговаривай! Адвокат выискался… — она махнула рукой.

— Я вас, кажется, не перебивал, — вежливо, но твердо сказал Скачков.

Пионерзажатая широко открыла глаза и покачала головой, удивляясь его нахальству.

— Ваш, извиняюсь, член бюро… — невозмутимо продолжил Скачков, все захихикали, — постоянно дерется, руки всем выкручивает… Вы лучше разберитесь у себя в бюро, что у вас там за члены, за такие…

— У нас такие, какие надо члены! — напустилась на него пионерзажатая. — А вот ты теперь…

Клавдия Васильна с трудом сдержала улыбку.

— Так, — сказала она. — Ребята…

— Пусть Барсуков все сам расскажет! — подытожил Скачков и сел на место.

— Ну, нагле-е-ец… — выдохнула пионерзажатая.

— Татьяна Андреевна! — повернулась к ней Клавдия Васильна. — У нас сейчас, извините, урок… Большое вам спасибо. Вы сегодня сможете подойти к нам на классный час?

— Обязательно подойду! — с угрозой отозвалась пионерзажатая и очередной раз смерила Барсукова гневным взглядом.

Разбирательства в тот день никакого не провели. Из пионеров Барсукова тоже исключать не стали. А Опарышева я больше не видел: кто-то мне сказал, что родители перевели его в другую школу.

«Истинные арийцы» и «пидоры»

На следующий день после разговора со Старостиным я пришел за гаражи, как было условлено. Старостин и Скачков, оба в красных куртках, стояли у огромного пня, на котором лежали их портфели, и о чем-то спорили. Чуть поодаль Барсуков сосредоточенно шевелил сломанными граблями кучу бурых осенних листьев. Увидев меня, Старостин замахал рукой и крикнул:

— Я уже все придумал, Аствац! Операция называется «Сортир»!

— Какой «сортир»? — спросил я, подойдя поближе.

— Барсук согласен, Скачок — тоже, — продолжил Старостин, кивая в сторону ребят. — Барсук, иди сюда, скажи ему. Да брось ты свою кучу, тут разговор серьезный.

Барсуков отшвырнул грабли и подошел к нам.

— Ну, Скачок, чего ты предлагаешь? — спросил Старостин.

Скачков стал говорить, что подпольную организацию пора было создать уже давно, что пионервожатая ходит «борзая», что оценки ставят несправедливо. Барсук, вон, все решил на контрольной, и ему трояк вкатили, а Петренко одну задачу не успел, но все равно получил пятерку.

— В Америке вообще нет никаких оценок! — обиженно вмешался Барсуков.

— Везет дуракам! — с завистью сказал Старостин.

— Надо выкрасть журнал и туда оценок наставить — всем пятерки. Чтоб знали… — хмуро обронил Барсуков.

Скачков подтвердил, что это — идея хорошая, но нужны, как он выразился, «предупредительные меры» и что он согласен с предложением Старостина.

— С каким предложением? — я ничего не понимал.

— С планом операции «Сортир», — терпеливо пояснил Старостин. — Спички на потолок приклеить. Меня Андрюха из нашего двора научил. Барсук, соглашайся!

— По-моему, это просто хулиганство, — тихо сказал Барсуков.

— Ну и что, — рассудительно возразил Скачков. — А оценки не по-честному ставить — это что, не хулиганство? А когда Опарышев от тебя получил — они тоже сказали, что хулиганство!

— Правильно получил, — поддержал Старостин. — Опарыш был сволочь.

— Точно! — подтвердил я.

Скачков снова стал говорить, что спички — это просто предупредительные меры. Чтобы нас знали и боялись.

— Погоди, — удивился я. — Так если нас узнают, то просто… как бы… будут знать, что это — мы.

— Дурак! — вмешался Старостин. — Будут знать, что есть такие «гвардейцы кардинала», народные мстители, а имена знать не будут! Дошло теперь?

Потом Старостин объявил, что обязательно нужно собрать документы, четыре характеристики с фотографиями и письменно разработать план операции.

— Каждый, — сообщил он, — пусть напишет характеристику на другого. Я — на Астваца. Аствац, значит, — на меня. Барсук — на Скачкова и наоборот. Аствац, мне срочно нужна твоя фотография!

— А как писать эти характеристики? — растерялся я.

Скачков снова взял слово и предложил их составить, как у гестаповцев в фильме про Штирлица, «истинный ариец», «характер нордический», «с друзьями по учебе поддерживает ровные дружеские отношения», ну и так далее.

— Пусть они хранятся у Славика, — сказал он. — У них трехкомнатная квартира и есть куда спрятать.

— Ладно, — нехотя согласился Барсуков. — Я их за пианино засуну. Главное, чтоб бабка не нашла.

— Совещание закончено! — объявил Старостин. — Айда по домам!

Второе собрание гвардейцев кардинала состоялось ровно через неделю. Возле того же самого пня за гаражами. Было холодно, и собирался дождь. Характеристика, которую я получил от Старостина, была в целом положительной:

«Характеристика

на члена ГК с 1980 года

Аствацатурова Андрея.

Истинный ариец. Характер нордический. В организации „Гвардейцы его высокопреосвященства кардинала“ состоит с 5 октября 1980 года. Беспощаден к врагам кардинала. С товарищами по учебе поддерживает ровные, дружеские отношения. Любит литературу и историю. Спортом не занимается. Трусоват.»

Местом проведения операции «Сортир» был выбран туалет для мальчиков на четвертом этаже. Именно там нам предстояло прилепить на потолок спички. Как это сделать, знал только Старостин. Еще он предложил написать цветным мелком над унитазами слова: «Мушкетеры — пидоры» и поставить восклицательный знак.

— Мишка, а кто такие пидоры? — спросил я. Раньше мне уже приходилось слышать это слово, но я не знал, что оно означает.

— Не знаю, — Старостин неопределенно дернул плечами. — У нас во дворе так обзываются. Если пидор, значит, плохой человек. Короче — придурок. Наверное, «пидор» от слова «помидор», что человек, значит, такой толстый и красный. Придурок, в общем.

— Пидоры, — со знанием дела вмешался Барсуков. — Это когда мальчик любит мальчика.

Скачков недоверчиво скривился.

— Ты, Славик, ври, да не завирайся! — насмешливо сказал он, поправляя капюшон. — Такого не бывает!

— Я правду говорю, Антоха, — Барсуков твердо поставил портфель на землю. — За это даже в тюрьму сажают.

Все помолчали.

— А нас в тюрьму не посадят, если мы такое в туалете напишем? — на всякий случай спросил я.

— Слушай, Аствац, — повернулся ко мне Старостин. — Давай так: либо ты трус, либо ты — с нами.

Операцию «Сортир» назначили на четверг. Оставалось три дня.

Операция «Сортир»

Старостин подробно рассказал нам, как спички окажутся на потолке. Все очень просто, говорил он. Берется спичка. Один ее конец, тот, что без серы, слюнявят и трут им об стену. Потом спичку поджигают и быстро подбрасывают к потолку. Там она прилипает и догорает. А вокруг нее получается черное пятно. Он, Старостин, все берет на себя. Скачков напишет на стене слова. Мы с Барсуковым будем стоять на шухере и, если что, — кричать. Аствац — на лестнице, Барсук — у туалета. Валим оттуда, предупредил Старостин, по отдельности.

— Главное, — погрозил мне Старостин кулаком. — Чтобы без паники. Спокойствие, только спокойствие.

Сбор назначили после пятого урока в рекреации на четвертом этаже. Шестого урока у нас в тот день не было. Когда прозвенел звонок и коридор опустел, мы с Барсуковым заняли свои позиции, а Старостин со Скачковым прошмыгнули в туалет.

— Да не бойся ты… Аствацатуров, — сказал мне Барсуков со своего места. — Если что — крикнешь, я им стукну. А они скажут, мы зашли — там все уже было. Мы с тобой подтвердим. Все! Тихо!

Его слова меня успокоили. Даже стало немножко весело. Но в груди все равно бешено колотилось. Я стоял на лестнице, глядел вниз и прислушивался к каждому звуку. Но ничего так и не произошло.

Операция «Сортир» заняла от силы минуты три, хотя мне показалось, что прошло больше. Мы сделали все, как было задумано.

На следующий день вся школа шумела. Говорили, что у нас завелись хулиганы. Учителя подозревали восьмиклассников. К ним даже приходила сама директриса и потом кого-то отдельно вызывала к себе в кабинет.

Туалет и в самом деле выглядел по-новому. Мне лично показалось, что он даже стал лучше. Потолок украшали черные пятна, и он напоминал шкуру леопарда. Старостин, чего тут говорить, конечно, постарался. На стене сиреневым мелком была выведена кривоватая надпись «Мушкетеры — пидоры!» А под ней — гордо красовался знак тайной организации гвардейцев его высокопреосвященства — две буквы, Г и К, обведенные кругом.

Последним уроком в тот день была литература. Клавдия Васильна сказала, что проведет классный час по случаю «чепэ». Мы все обрадовались, потому что отвечать наизусть басню Крылова «Стрекоза и муравей» никому не хотелось. Клавдия Васильна встала перед нами и, странно поводя плечами, будто ежась от холода, заговорила непривычно сухим голосом. Она сказала, что в туалете был совершен «вопиющий акт вандализма» и теперь понадобится вызывать бригаду мастеров и платить деньги, чтобы ликвидировать ущерб.

Мы слушали ее молча.

— Если это сделал кто-нибудь из вас и у него хватило смелости, — тихо сказала она, — то, может быть, хватит смелости и во всем признаться?

Никто не проронил ни слова. В классе стояла мертвая тишина.

— Надеюсь, среди нас нет трусов? — презрительно поинтересовалась Клавдия Васильна.

Я, было, испугался, что после ее слов кто-нибудь не выдержит, не захочет оказаться трусом и во всем признается.

Но лица гвардейцев его высокопреосвященства были спокойны. Барсуков, немного нахмурившись, перелистывал учебник. Скачков равнодушно смотрел в окно. А Старостин, улыбаясь, рисовал что-то в тетрадке, давая понять, что происходящее совсем уж не имеет к нему никакого отношения и нисколько его не интересует.

Их вид меня немного успокоил. Члены тайной организации выдавать себя, слава богу, не собирались и строго соблюдали конспирацию.

Тут в класс громко постучали, и дверь открылась.

— Можно? — раздался из коридора старческий голос, противно трескучий как сухая ветка. Потом в проеме показалась знакомая всем физиономия нашего учителя по труду Григория Филипыча Северного. Пустая, похожая на большую электрическую розетку с двумя дырками-глазками и торчащим посредине маленьким носом-винтиком.

— Проходите сюда к нам, Григорий Филиппович, — неловко пригласила его Клавдия Васильна… — Вы очень кстати… Мы тут как раз… пытаемся во всем разобраться.

Григорий Филипыч вошел, поглаживая лысину в окоеме седых волос долгими движениями раскрытой ладони. На нем был как обычно синий слесарный халат. Мы шумно поднялись со своих мест. Григорий Филипыч отнял руку от головы, показал нам, что можно сесть и прикрыл за собой дверь.

Грифель

Григорий Филиппович Северный преподавал у нас столярное дело, а еще учил чертить в тетрадках, и за это получил прозвище «Грифель». Старшеклассники его не любили и говорили о нем презрительно. А я все сначала не мог понять, почему: со стороны Грифель казался добрым дедушкой, правда, слегка глуповатым. Но когда в четвертом классе в сентябре мы впервые явились к нему в мастерскую, я начал постепенно догадываться, в чем дело. Грифель рассадил нас за верстаки, важно оглядел и скрипнул:

— Цеорецицкая цасть!

Потом велел достать тетрадки и записать, что можно делать в мастерской, а чего — нельзя. По пунктам. На каждый случай у него оказался припасен устный пример, что нас ожидает, если мы забудем о правилах. Неправильно возьмемся за станок — оторвет руку, и девушка любимая бросит. Зачем ей парень без руки? Вокруг много здоровых ребят! Нажмем на черную кнопку не вовремя — может отрезать палец. И снова девушка уйдет к другому. А если кто-нибудь ключ забудет в станке, то этим ключом ему наверняка выбьет глаз. Тут уж ни о какой девушке, махнул рукой Грифель, и мечтать не стоит. Разве что о самой некрасивой.

«Интересно, — думал я, разглядывая Грифеля, стоявшего перед нами в синем халате и черных нарукавниках, — а какая у него у самого девушка?»

У меня в четвертом классе любимой девушки не было, но после предостережений учителя я заранее до смерти ее возненавидел. За подлость и предательство.

Тем не менее первые два года я старался Грифелю понравиться. Прилежно выстаивал за станком, стирал ладони о грубые рукояти напильников, с детским упорством шлифовал заготовки, водя их взад-вперед по наждачной бумаге. Однако постепенно стало выясняться, что лезть из кожи вон совершенно необязательно. Грифель ставил оценки в зависимости от успеваемости по другим предметам. Я учился плохо и получал по труду тройки.

К седьмому классу, когда история с «гвардейцами кардинала» благополучно забылась, мы, все без исключения, считали Грифеля редкой сволочью и дружно его презирали. Мы мстили тем, что устраивали страшный грохот, если ему приходилось отлучаться из мастерской. Едва за ним закрывалась дверь, Андрей Ложечников, подняв над головой напильник, командовал:

— Мужики! Дебош!

Мы начинали изо всех сил вопить и колотить тем, что у нас в тот момент было в руках, об верстаки. Так громко, что можно было сойти с ума. И тут же прекращали. Грифель в своем развевающемся халате вне себя от ярости влетал обратно и видел, что каждый из нас тихо и сосредоточенно занимается своим делом.

— Кто стучал?! — кричал он своим надтреснутым голосом.

Мы не отзывались и лишь поворачивали в его сторону удивленные лица.

— Я спрашиваю, кто стучал и кричал?! — начинал заводиться Грифель.

Мы пожимали плечами и прятали смех.

— Григорий Филипыч! — докладывал Ложечников очень серьезно. — Мы не слышали! У нас все было тихо! Юрка, скажи!

— Точно! — поддакивал в таких случаях Юра Тайтуров. — Это, наверное, не у нас.

— А где? Где тогда? — кипятился как дурак Грифель.

— Не знаем… — искренне сокрушался Тайтуров.

«Экстрасексы», спички на потолке и хулиган Лысов

Все это происходило значительно позже описываемых здесь событий, а тогда, в четвертом классе, мы еще не могли предвидеть, как сложатся наши отношения с Грифелем.

— Мне вот что хотелось бы узнать… — продолжила Клавдия Васильна. — Может быть, кто-нибудь из вас в курсе, что такое «ГеКа»?

Я внутренне напрягся.

— Не, не так надо спросить… — стрекотнул Григорий Филиппыч. — У кого из вас есть спички?

Мы молчали.

— Я снова спрашиваю, — у кого есть спички? Кто носит в школу спички?

Весь класс внимательно разглядывал Грифеля. На лице Клавдии Васильны отразилось легкое недоумение, которое, впрочем, тут же исчезло.

— Откуда у нас спички? — буркнул себе под нос Юра Тайтуров и полуобернулся ко всем. — Мы ведь не курим, правда? Маленькие еще. Вот вырастем…

— Тайтуров! — прикрикнула на него Клавдия Васильна. — Сейчас за дверью у меня расти будешь! Ну-ка сядь как следует!

— А чего я?.. — начал было Тайтуров, но Клавдия Васильна так на него посмотрела, что он осекся и сел аккуратно.

Григорий Филипыч странным образом совершенно не обратил внимания на эту сцену. Он стоял и пристально разглядывал класс.

— Значит, нет у вас спичек? — недоверчиво подытожил он. — А в туалете на четвертом этаже спички — на потолке!

Все заулыбались.

— Может, это… нечистая сила?! — громко предположил со своего места Старостин.

Кто-то засмеялся.

— Нет, я серьезно, пацаны, — оправдывался Старостин и, округлив глаза, поделился:

— Есть такие люди, энстра… как их… экстра… сексы. Вот! Так они, эти экстрасексы стаканы взглядом двигают, не то что спички.

— Старостин! Какие еще «экстрасексы»? — вмешалась Клавдия Васильна. — Ты же пионер!

— Старостина исключили, Клавдия Васильна! — услужливо подсказала со своего места Оля Семичастных. — За порнографию. Вы забыли.

Услышав слово «порнография» Григорий Филипыч нахмурился и с подозрением посмотрел на Олю Семичастных.

— И еще, — назидательно скрипнул он. — В туалете на стене слова написаны, какие на заборах пишут.

— А какие там слова написаны? — с самым невинным видом спросил Тайтуров.

— Так, Тайтуров! — серьезно сказала Клавдия Васильна. — Ты у меня сейчас действительно допросишься! Я серьезно говорю.

— Не знаю, какие, — вдруг ответил Тайтурову Григорий Филипыч и, повернувшись к Клавдии Васильне, сказал:

— Ну, ладно. Пойду дальше разбираться…

Когда за ним закрылась дверь, Тайтуров громко произнес:

— Гриша у нас — Шерлок Холмс! Унитазы пошел караулить!

Все захохотали.

— Так! Мое терпение лопнуло! — жестко объявила Клавдия Васильна. — Тайтуров! Живо неси сюда дневник и — марш из класса!

К басне Крылова мы, слава богу, в тот день так и не приступили. До звонка оставалось пять минут.

Дома за обедом я рассказал родителям про спички на потолке, умолчав, правда, о неприличной надписи.

— Надо же, — усмехнулся папа. — А вот у нас в школе был такой хулиган Лысов. Так он насрал за шкаф.

— Леня! Мы же за столом! — возмутилась мама.

— Поймали, когда он из класса выходил, — договорил свою мысль папа.

— А что ему сделали за это? — спросил я.

— Давайте сменим тему! — предложила мама.

Папа равнодушно зевнул:

— Выгнали из школы. Что с ним еще делать… Но вот спички на потолке… До этого даже у нас недодумались. Кстати, интересно, как у них такое получилось? Ты, случайно, друг сердечный, не знаешь?

Я помотал головой.

— Старостин сказал, что, наверное, нечистая сила.

— Обязательно, — кивнул папа, берясь за вилку. — Не иначе сам старик Хоттабыч к вам в школу наведался.

— И еще, что, может быть, это все экстрасексы виноваты.

— Кто-о виноват? — поднял брови папа.

— Экстрасексы… — неуверенно повторил я.

— А, — иронически усмехнулся он. — Экстрасенсы, наверное?

— Ага…

— «Ага», сынок, в Батуми баню держал. Интеллигентные люди говорят «да».

— Да.

— Ты вот, кстати, зря так… — серьезно сказала отцу мама. — Тут Ольга Ефимовна недавно рассказывала… У нее колено разболелось…

— И что? При чем тут колено Ольги Ефимовны?

— Ну вот, дай рассказать. Она — к одному врачу, к другому, куда только ни ходила. Все лекарства перепробовала — ничего не помогает. Колено болит и болит. А тут ей посоветовали к экстрасенсу обратиться. Пришла. Этот экстрасенс усадил ее перед собой и смотрит внимательно на колено. И, представляешь, колено, говорит, теплым становится. Ольга Ефимовна рассказывает. Я, говорит, член партии, материалист. Но колено-то нагревается от одного взгляда.

— Ясно, — перебил ее папа. — Значит, этот экстрасенс, который Ольгу Ефимовну лечил, в их убортресте побывал. Захотелось ему, чтобы у Андрюши в школе спички висели на потолке.

— Нет, но я имела в виду….

— Слушай, — папа уже обратился ко мне. — Ты доел? Чай попил? Иди-ка лучше музыкой позанимайся! Нечего тут балбесничать!

Я встал, сказал «спасибо» и поплелся к пианино, которое за два года мне уже надоело.

Снова за гаражами

Через два дня мы, «гвардейцы кардинала», снова встретились за гаражами. Дул холодный ветер. Под ногами сердито шуршали опавшие листья. Старостин в тот день не смог написать контрольную по русскому языку. Нам задали просклонять в творительном падеже сложные числительные: 13, 15, 23. У Старостина получилось «тринадцатютями», «пятнадцатютями» «двадцатьюмитрями», и ему вкатили двойку. Но вид у него в тот день все равно был очень довольный. Мы радовались нашей первой победе.

Старостин поздравил нас с удачным завершением операции «Сортир» и сообщил, что всех представит к награде. Нам троим он пообещал медали, а себе — орден. — Голосуем! Кто за?

— Как на пионерском собрании, — скривился Барсуков.

— А почему это нам медали, а тебе одному — орден? — недовольно спросил Скачков.

— Как это? — удивился Старостин. — Я все придумал, я спички подбрасывал. Ты ведь только надпись написал. А Барсук с Аствацем вообще на шухере стояли и все. Барсук, скажи!

— Ладно! — махнул рукой Барсуков. — Пусть у Мишки орден будет.

— Кто за? — снова спросил Старостин.

Мы с Барсуковым подняли вверх руки. Скачков сказал, что он не против, но воздерживается.

— Большинством голосов принято! — торжественно объявил Старостин и взялся за портфель. — Пошли, пацаны, по домам. Собрание объявляю закрытым.

— Погоди, — серьезно остановил его Барсуков. — У нас с Антохой есть один план.

Старостин наклонил голову.

— Какой?

— Стырить у Зайца портфель и спрятать его куда-нибудь, чтоб она не нашла.

— Может, не надо? — попросил я.

— Идея суперская! — восхитился Старостин. — Завтра и стырим. Так ей и надо, дуре!

— Завтра опасно, — рассудительно заметил Скачков. — Пусть пройдет две недели.

— Ладно! — поддержал Старостин. — Это будет наше дело номер два. Операция называется «Заячий портфель»! А то она такая наглая ходит, а Скачку замечание тогда вкатили.

Небольшое отступление

Мой опус еще не закончился, дорогие читатели, и вам еще предстоит прочитать про «Операцию № 2», но я уже снова предвижу недовольные лица критиков.

— Бессюжетно! — скажут они мне.

Да ладно…

— Рыхлая композиция!

Да, рыхлая… Ну так что ж? Встаньте к зеркалу боком и присмотритесь. У многих из вас тоже, как говорится, обнаружится «рыхлая композиция».

Или… нет… не будем переходить на личности…

Просто оглянитесь вокруг…

Я вот смотрю из окна дома номер девять. Типовые постройки, укрывшие здание метро, торговые павильоны, овал стадиона, срезанный зданием бассейна, водонапорная башня, две трубы, парк…

Да тут вообще нет никакой композиции… даже самой рыхлой…

Или вот:

— Автор злоупотребляет однотипными сценами допросов, которым подвергают детей.

В самую точку.

Спорить не стану.

Злоупотребляю и буду в этом упорствовать.

— А что, неужели в нашей жизни нет ничего другого? — оживим немного нашего критика.

Почему нет? Много чего есть…

Есть красные колеса, остановка в пустыне, есть письма римскому другу и турецкому султану, есть тендерные исследования и гранты, есть нефть и есть газ, есть офисные работники, принимающие таблетки, и охваченные сомнением мистические библиотекари, есть степные боги, есть нефтяные венеры и священные монстры, есть журавли и есть карлики, есть сказки про людей и не про людей, есть… словом, всего не упомнишь.

Но на самом деле, в глубине всего этого, существует только она — сцена допроса, приправленная дурно пахнущими идеалами и липким страхом. А все события, коими так богата наша жизнь, — всего лишь ее безнадежные отражения. Даже наш разговор с вами: ваши вопросы и мои ответы.

Оглянитесь еще раз и убедитесь. Все вокруг друг друга допрашивают. Учителя — детей, родители — учителей, дети, когда вырастают, — родителей, начальники — подчиненных, подчиненные — своих подчиненных, жены — мужей, мужья — жен, вахтеры — посетителей, гардеробщики — публику, покупатели — продавцов, пассажиры — водителей, контролеры — пассажиров, и только президента никто не допрашивает, а милиция допрашивает всех.

Заяц

Инна Заяц, которой «гвардейцы кардинала» решили отомстить, появилась в нашем классе всего год назад. Помню, я пришел домой и объявил родителям, что у нас теперь в классе есть новенькая — Инна Заяц. На это папа рассмеялся и сказал, что у Инны — подозрительно русская фамилия. Что он имел в виду, я, честно говоря, не понял. Но мама сделала ему замечание, чтобы он прекратил «свои антисемитские выходки» и не морочил ребенку голову.

— Нет, Верочка, ну в самом деле, — оправдывался папа. — Есть такие фамилии — подозрительно русские. Например, Заяц, Волк, Школьник, Учитель, Кремень.

— Что тут такого подозрительного? — спросил я.

— Шучу, шучу, — смутившись, пояснил папа, встретив мамин недовольный взгляд. — Ты же знаешь, что шучу.

Инне очень подходила фамилия «Заяц», потому что она, в самом деле, была очень похожа на большого щекастого зайца, вставшего на задние лапы. На зайца, которому на голову черным ковшиком ручкой назад надели засаленную прическу, собранную в коротенький хвостик. На узком лбу густо собирались складки, когда Заяц, ровно сидя за партой, выполняла задания или слушала учителей. Глаза строго двустволкой смотрели вперед, то сжимаясь, то разжимаясь как по команде.

Иногда, это случалось редко, когда Заяц получала четверку или тройку, она посреди тишины урока вдруг принималась по-птичьи трясти головой и выдавливать то ли изо рта, то ли из носа тихий хлюпающий плач. Родители троечников считали, что Инна Заяц выревывает себе пятерки, но это они так говорили от зависти. Заяц была самой настоящей отличницей. Она всегда все выучивала, все знала и на контрольных аккуратно ладонью-лодочкой прикрывала свою тетрадь — чтобы никто не списал.

— Лучше всех в нашем классе учится Инна Заяц, — докладывала она на пионерском собрании. — Но у Инны Заяц за последний месяц две четверки. Это — много.

— Дура! — бесился Старостин.

Инну Заяц не любили. Сначала даже часто дразнили, обзывали «крысой» и «зубрилкой». Потом к ней постепенно привыкли и перестали цепляться. Кто-то из девчонок с ней даже подружился.

Олимпийский мишка

В четвертом классе Инна Заяц сочинила песню про Московскую Олимпиаду. Об этой Олимпиаде говорили тогда все. На политинформации нам сказали, что спортсмены серьезно готовятся к выступлениям и что в Москве строится «олимпийская деревня». Помню, мне было немного обидно за слово «деревня», но я все равно радовался. Повсюду поперек улиц и зданий висели праздничные надписи: «ДА ЗДРАВСТВУЕТ ОЛИМПИАДА-80!» Еще мне очень нравилось, что хозяин праздника — игрушечный Олимпийский мишка. Я, конечно, знал, что самый главный у нас в стране — дорогой Леонид Ильич Брежнев и что на самом деле это он за все отвечает, но думать хотелось почему-то именно об Олимпийском мишке. По радио, в передаче «Пионерская зорька», ведущий однажды сказал, что после Олимпиады мишку отправят обратно в лес. Мне сделалось грустно и захотелось, чтобы мишка остался с нами навсегда.

Мишку продавали во всех магазинах, он улыбался с этикеток на бутылках и банках. Его рисовали на ручках, карандашах и подарочных коробках. И это было здорово! Настоящий праздник! Даже лучше всякого там Нового года. Правда, родители совершенно не разделяли моих восторгов. Папа говорил, что у моего мишки — рожа дебильная и вдобавок наглая. А мама — что все вещи, на которых есть мишка, продают дороже на пятнадцать процентов.

— И так денег в доме нет, — возмущалась она. — Так еще приходится за их развлечения приплачивать.

Я, когда она так говорила, всегда обиженно молчал. Мишка мне казался чем-то очень важным, но спорить с родителями я не решался.

Однажды на пионерском собрании Клавдия Васильна снова завела разговор об Олимпиаде и вдруг сказала, что у нашей Олимпиады есть враги, «кое-где на Западе». Эта новость меня глубоко потрясла. Враги? У нашего праздника с таким веселым мишкой? Да, призналась Клавдия Васильна, эти «кое-кто», она их еще называла «непрошеные защитники прав человека из-за океана», хотят нам все испортить.

Из-за какого океана?

Даже Старостин не знал. Он сказал мне шепотом, что враги, наверное, китайцы. Так вот, эти враги, говорила Клавдия Васильна, завидуют, что в Советском Союзе все так хорошо, и пытаются сорвать наш праздник. Я страшно расстроился. Скорее даже не за праздник, не за мишку, а за врагов, что они такие придурки. Это означает, — подняла палец Клавдия Васильна, что к Олимпиаде-80 должны готовиться не только спортсмены, но и весь советский народ. И школьники должны подтянуться, учиться еще лучше.

Тут уж я расстроился всерьез. Мне хотелось нового праздника, чтобы, когда он настанет, не думать о школе. А выяснилось, из-за него надо еще больше учиться. После этого собрания мне даже было стыдно думать об Олимпиаде. Я потерял к ней всякий интерес, а заодно и к ее дебильному мишке.

И вот Заяц сочинила песню про Олимпиаду и спела ее на уроке пения. Заканчивалась она так:

Мишка наш любимый,

Он спортсменов ждет.

Всей душою с ним мы

В олимпийский год!

Здравствуй, добрый Миша!

Мы с тобой поем.

Всех быстрей и выше

Мы рекорды бьем!

Учительница ее похвалила и велела нам всем похлопать. Потом Заяц снова спела олимпийскую песню на классном часе в присутствии пионерзажатой. Та пришла в дикий восторг и поручила Артему Лощихину, который учился в художественной школе, красиво оформить стихи — каждый куплет на отдельной странице.

— Твою песню, Инна, — торжественно сказала она и зачем-то погрозила пальцем, — мы разместим на нашем олимпийском стенде.

Действительно, через неделю к олимпийскому стенду в пионерской комнате прикнопили странички со словами песни. Артем Лощихин постарался. Столбики слов были украшены по бокам завитушками, и под каждым из них стояла эмблема Олимпиады — пять переплетенных колец. На последней странице Лощихин изобразил Олимпийского мишку, который нес куда-то большой букет цветов и улыбался.

Мы, Старостин, я и еще несколько ребят из другого класса стояли в пионерской комнате и разглядывали стенд.

— О! — сказал у меня над ухом кто-то. Это оказался Скачков. Я и не слышал, как он подошел. — Тут и мишка, надо же! А хотите стихотворение про мишку?

Скачков, не дожидаясь приглашения, выпрямился и продекламировал:

— Где прошел он с наглой рожей, Там намного все дороже!

Мы захохотали.

— Неправильно, Скачок, — подал голос Старостин, знавший толк в таких делах. — Там на пятнадцать процентов дороже! Где прошел он с наглой рожей, там на пятнадцать процентов дороже! Вот как!

Мы посмотрели на Старостина с большим уважением.

И вдруг в наступившей тишине раздался плач. Так громко, что я вздрогнул от неожиданности и обернулся. И увидел Инну Заяц. Оказывается, она стояла все это время за нами и слушала, что мы говорили. Теперь она плакала, закрыв ладонями лицо, и горестно тряслась всем телом. Мы расхохотались. Заяц ответила нам новой волной рева. Мне вдруг стало ее очень жалко.

— От дура, — с досадой покачал головой Старостин и повернулся к Скачкову. — Че ржешь? Сейчас она ябедничать побежит.

— Что здесь происходит? — в дверях выросла высокая фигура пионерзажатой. Ее большие глаза на длинном лице угрожающе распахнулись. Руки она держала «по швам».

— Я спрашиваю, в чем дело?! — снова громыхнула она.

Мы молчали.

— Ни в чем, — спокойно ответил Скачков.

— А это тогда что? — пионерзажатая кивнула в сторону Инны.

— Это — Инна Заяц, — пожал плечами Скачков.

Пионерзажатая, уже не обращая на него внимания, подскочила к Инне, приобняла ее, усадила на стул и сама присела рядом.

— Инна, ну что ты? — начала она ее утешать и, обернувшись к нам, застывшим у стенда, приказала:

— А ну-ка марш отсюда! С вами потом разберемся!

Мы вышли в коридор.

— Заяц знает, когда реветь, — сказал кто-то.

Я еще тогда успокаивал себя, что ничего страшного. Что Заяц поплачет и перестанет. Уже через несколько минут, сидя в столовой, я совершенно забыл обо всей этой истории и, как оказалось, напрасно.

На природоведении, прямо посреди урока, в класс заглянула Клавдия Васильна и со сдержанным бешенством сказала, чтобы мы после звонка немедленно поднялись в кабинет литературы. Будет классный час.

Когда мы туда пришли и сели по своим местам, Клавдия Васильна поглядела, все ли явились, и отправила Олю Семичастных на третий этаж за пионерзажатой. А нам объявила, что наш товарищ серьезно проштрафился.

— Дело дошло до завуча, — с ледяным спокойствием проинформировала она и остановила взгляд на Скачкове. Тот неуверенно усмехнулся. — Выходи, дорогой, и поведай нам, что ты опять натворил.

Скачков вышел к доске. Тут явилась пионерзажатая. Оля Семичастных из-за ее спины проскользнула в класс и юркнула на свое место. Тяжелый взгляд пионерзажатой упал на Скачкова.

— Так! — сказала она.

С другой стороны Скачкова пристально рассматривала Клавдия Васильна.

— Ну, рассказывай, как дело было, — скрестила руки на груди Клавдия Васильна.

— Ничего такого не было, — настороженно ответил Скачков.

— Как это «ничего не было»? — возмутилась пионерзажатая. — Клавдия Васильна! Скачков ребятам антисоветские стихи читал!

Клавдия Васильна прижала ладонь к правой щеке и покачала головой. Скачков растерянно улыбнулся.

— Нормальные стихи, — сказал он. — Шуточные.

— А ты их вслух почитай! — предложила пионерзажатая. — Чтобы твои товарищи, пионеры, их послушали. Ну-ка, давай!

Скачков молчал.

— Ишь, какие мы стеснительные! — язвительно сказала пионерзажатая. — А в пионерской комнате, значит, не стеснялся?

— А ребята смеялись! — наябедничала со своего места Инна Заяц.

— Так! Кто там был и смеялся? — повернулась к нам пионерзажатая.

Инна Заяц поднялась со своего места, хотя ее никто специально не вызывал.

— А ну сядь, Заяц! — послышалось с задних парт.

— Я не помню. — Она оглядела класс. — Кажется, Тайтуров.

По классу прошелестел легкий ропот.

— Обалдели, что ли? — обиженно подал голос с задней парты Юра Тайтуров. — Меня вообще там не было. Чуть что — сразу Тайтуров!

Тайтурову действительно всегда почему-то доставалось за других. В тот раз в пионерской комнате его с нами не было. Это я помнил точно.

— А кто стекло разбил на втором этаже? А кто анекдоты про Чапаева рассказывал? — напустилась на него пионерзажатая.

— Так это год назад было! — недовольно протянул Тайтуров. — И оно само разбилось. Я просто рядом стоял.

— Само?! — взбесилась пионерзажатая. — А Григорий Филиппович потом стекло вставлял!

Инна Заяц села на место. Тайтуров погрозил ей кулаком. Пионерзажатая, забыв о Тайтурове, снова перевела взгляд на Скачкова.

— Ну, так что будем делать, Скачков?

Скачков к этому моменту уже, как видно, собрался с духом и деловым тоном сказал:

— Я прочитал шуточные стихи про Олимпийского мишку. И ничего в этом страшного нет.

— Нет ничего страшного? — Круглила свои широко открытые глаза пионерзажатая. — А знаете, где сочиняют такие стихи?

Мы не знали.

— Их сочиняют в городе Мюнхене. Там на антисоветском радио работают наши враги, бывшие преступники и шпионы. Сейчас вся страна готовится к Олимпиаде, — продолжила она уже спокойно. Это событие государственного значения! Понимаете? Государственного! И оскорбляя символ Олимпиады, вы оскорбляете всю нашу страну и помогаете врагам, которые хотят помешать Олимпиаде! Международная обстановка, ребята, очень сложная, очень. В Чили — Пиночет! В Иране — этот… как его… Как стоишь?! — вдруг завопила она на Скачкова. — Вот как надо стоять!

Пионерзажатая расставила ноги и наклонила голову, показав нам макушку. Кто-то захихикал.

— А ну — тихо! — прикрикнула Клавдия Васильна и, повернувшись к пионерзажатой, которая уже встала по-нормальному, мягко сказала:

— Татьяна Андреевна! Большое вам спасибо за тревожный сигнал! Меры примем и еще проведем беседу с родителями особо непонятливых.

— Я пошла! — объявила нам пионерзажатая.

Мы дружно встали со своих мест.

— Ну что мне с вами делать? — устало сказала Клавдия Васильна, когда шаги пионерзажатой стихли в коридоре. И, взглянув на Скачкова, махнула рукой.

— Все, садись на место.

Операция № 2

— Давайте все серьезно обсудим, — предложил Барсуков.

— А чего тут обсуждать? — удивился Старостин. Он поднял с земли суковатую палку и начал бить ею по земле. — Стырим и все тут. Кинем на первый этаж куда-нибудь за батарею, ищи-свищи. Слушай, Барсук, застегнись. Холодрыга такая.

Барсуков послушно соединил нижние края куртки и потянул молнию вверх.

— О! — поглядев на него, удовлетворенно сказал Старостин.

— Во-первых, Антохе нельзя участвовать в операции, — рассудительно заявил Барсуков. — Его сразу заметут. Подумают, что это он мстит…

— Так ведь все забыли уже… — возразил Старостин.

Скачков помалкивал. Я — тоже.

— Все равно! — упрямо сказал Барсуков. — Это риск…

— Риск — благородное дело. — Старостин изо всех сил швырнул палку через гараж в сторону школы.

— Мишка! — дернулся я.

Скачков засмеялся. Барсуков только покачал головой.

— Я предлагаю вывести Антоху из игры! — серьезно предложил Барсуков. — Кто за?

Все подняли руки. Потом опустили.

— Тогда, — Старостин поглядел в небо, — операцию поручаю… Аствацу.

Я, поколебавшись, кивнул.

Было решено начать готовиться к операции недели через две и стырить портфель, когда Заяц его где-нибудь оставит. Удобный случай представился только через месяц. У нас отменили урок природоведения и все, побросав портфели и сумки возле кабинета истории, разбрелись, кто куда. Некоторые пошли гулять к Серебке.

Мы со Старостиным сидели в столовой и болтали. Инна Заяц за соседним столом пила компот.

— Надо сейчас! — прошептал мне Старостин. — Давай, Аствац.

Я испуганно посмотрел на Инну.

— У тебя все получится. Давай, пока она тут! Да не узнает никто! — увлеченно торопил он, видя, что я никак не решаюсь. — Держи ручку!

Я вышел из столовой, потом бегом пустился на третий этаж к кабинету истории. Там в коридоре и рекреации никого не было. Я схватил голубой портфель Инны Заяц, быстро сбежал с ним на первый этаж и прошмыгнул в закуток под лестницей. Никакого страха я почему-то теперь не испытал. Там я достал ручку и написал на портфеле слово «дура» большими печатными буквами, а рядом изобразил эмблему гвардейцев. Потом поспешно засунул портфель в стоящую там огромную коробку. Когда я выходил из закутка, то нос к носу столкнулся с нашим учителем труда Григорием Филипычем. От неожиданности я вздрогнул и сказал:

— Ой, здрасьте, Григорий Филипыч!

— «Ой, здрасьте, Григорий Филипыч!» — передразнил он меня и пошел по лестнице наверх.

Заяц, надрываясь, давилась слезами:

— Утащили! Утащили!

Урок истории был наполовину сорван. Истеричка отрядила пятерых, самых толковых, как она выразилась, ходить по школе и разыскивать заячий портфель.

— В гардеробе и туалетах проверьте! — напутствовала она их.

К концу урока портфель все-таки принесли. Думаю, они нашли его гораздо раньше. Просто на урок не хотели возвращаться. Я встретился глазами со Старостиным, и он насмешливо покачал головой.

Через два дня нам устроили классный час. Пригласили даже родителей. Клавдия Васильна, вся торжественная и сердитая, всем сообщила, что в классе завелись подпольщики. Прямо, хоть милицию вызывай! Туалет на четвертом этаже подожгли, говорила она. А еще додумались до того, что стащили портфель у Инны Заяц и написали на нем неприличное слово из двух гласных и двух согласных. Помню, эта фраза вызвала оживление среди родителей. Было видно, что они сидят и силятся догадаться, о каком именно слове идет речь. Особенно папа Славика Барсукова, веселый, с украинскими усами, похожими на подкову. Он беззвучно мусолил губами, будто про себя произносил все известные ему неприличные слова из двух гласных и двух согласных.

По одному на середину класса вызывали «мушкетеров», все почему-то думали на них. Боря Пешкин, их главный д'Артаньян нервничал больше всех и дрожащим от волнения голосом говорил, что они ничего такого не делали, только два раза собирались у Серебки на палках пофехтоваться.

— Чтобы я больше ни о каких мушкетерах не слышала! — кричала Боре при всех его мама. — Есть пионерская организация — вот там и самовыражайтесь!

Боря слушал ее чуть не плача. Потом его посадили на место и вызвали кого-то другого. Все говорили то по отдельности, то недружным хором и как-то вразнобой. Одноклассники вставали, вспоминали, кто где был, когда у Инны пропал портфель. Вскоре я вообще перестал понимать, о чем все говорят. Просто тихо сидел за партой и думал о своем. А они все рассуждали, кто это мог сделать, зачем и почему. Чей-то папа вышел в проход и начал долго и нудно говорить о каких-то «мотивах». Мне вдруг сделалось очень скучно. Окружающие показались страшными дураками, но это меня нисколько не радовало, а угнетало. Еще я понял, что гвардейцев кардинала никто не боится и состоять в подпольной организации неинтересно.

Родители тем временем вставали, говорили, садились, снова вставали и говорили. Их слова сами собой постепенно делались пустыми, плавились, превращались в отдельные звуки. Мне показалось, я вспрыгнул на маленькую платформу из фраз, которую огромный подъемный кран увлекает в воздух.

— Ну, что, Верочка, выяснили, кто у них сортир разукрасил? — весело спросил отец, когда мы с мамой вернулись домой после родительского собрания.

— Ай, да ну их! — поморщилась мама. — Так они им и признались. Я просто сначала боялась, что Андрюша в этом замешан.

— Наш? — папа с сомнением покосился в мою сторону. — Да какой из него подпольщик? Ты посмотри на него! Вид, как у остолопа. Он же первым попадется.

Почти финал

Наша история подходит к концу. Я по-прежнему в своей квартире, на той же кухне, отгороженный от жизни массивной металлической дверью и герметичными стеклопакетами. Пейзаж за окном все тот же. Ничего не изменилось. Только наступила зима, и за окном навалило сугробы. Говорят, их скоро начнут убирать. Да и мне пора закругляться, заканчивать книгу.

С того классного часа прошло несколько недель. Наступил декабрь. «Гвардейцы кардинала» вовсе не были напуганы, но решили на всякий случай не высовываться и подождать. Старостин говорил, что идей много. Нужно только все, как он выразился, «обмозговать».

Как-то вечером я сидел за столом и готовил уроки. Отца дома не было. И вдруг раздался телефонный звонок. Трубку сняла мама и, чтобы мне не мешать, сразу же вышла с телефоном на кухню.

— Да, я у телефона, — послышался оттуда ее голос. — Простите, кто говорит? Я не… А-а-а… здравствуйте!

Я начал прислушиваться. Мама отвечала как-то встревоженно и очень отрывисто. Все повторяла по нескольку раз либо «да», либо «нет», либо «я ничего не знала». Наконец, она объявила:

— Хорошо, Наталья Петровна… раз такие дела… мы скоро будем. Потом она с телефоном пришла в комнату и сказала:

— Собирайся!

— Чего? — не понял я.

— Одевайся, говорю! Мы сейчас же едем к твоему Барсукову.

От неприятного предчувствия у меня засосало под ложечкой.

— Это… зачем?

— Затем, что нам теперь все известно! И давай без разговоров! — мама пошла в коридор и, прислонившись к стене, принялась натягивать на ноги длинные сапоги. Я стоял, не шелохнувшись. Она как будто не обращала на меня внимания. Справившись с сапогами, мама потянула с вешалки шарф и сухо сказала:

— Давай быстрее. Нас ждут.

— Мам я не…

— Звонили родители Барсукова, мама его. И сказала, что, оказывается, это вы все устраивали, и поджог туалета, и кражу портфеля. С ума сойти можно! Поехали… — вздохнула она. — Будем теперь решать, что с вами делать. Все очень серьезно.

«Все очень серьезно»…

Вам, наверное, интересно узнать, чем все закончилось?

Ну что ж… Когда-нибудь, я, наверное, соберусь с духом и расскажу вам, что произошло в тот страшный вечер. Со всеми подробностями. А сейчас давайте остановимся и опустим занавес жалости над финалом нашей истории. Поверьте, далеко не каждый сюжет должен иметь развязку. И уж точно — не этот.

Но всякая история обязательно как-нибудь да завершится. Даже мировая история. Как правило, тем же, чем и начиналась. И поэтому моя собственная история закончится в том самом месте, откуда я ее начал. В доме № 9. Где прошло мое детство. Где я вырос. Вернее даже не вырос, а скорее «стал выше ростом».

Дом № 9

Большой рост у человека — не всегда признак большого ума. Так, по крайней мере, считают люди низкорослые, вроде меня. Очень правильная и главное освежающая точка зрения. И отнюдь не такая банальная, если ее применить не к человеку, а к чему-нибудь другому. Например — к зданиям. Первым, кому это пришло в голову, был Освальд Шпенглер. Ежели здание высокое, то тут, по его мнению, сплошь упадок и вырождение. Тщеславные потуги стареющей империи. Размах и пафос при всяком отсутствии сколько-нибудь зрелой мысли.

Мне все-таки кажется, что пророк европейского заката пал жертвой чересчур поспешных обобщений. Может, где-нибудь в Египте или в императорском Риме крупные постройки и возводились, дабы засвидетельствовать последние пароксизмы этих цивилизаций, но в СССР все было по-другому. У нас большие дома строились с единственной целью — поскорее решить жилищный вопрос. А имперские амбиции возникали уже потом, по ходу дела, на стадии косметической отделки.

Наш дом был самым высоким и длинным в микрорайоне. Таким же высоким, как «скунскамера». И даже длиннее, чем она. Я очень им гордился, той самой гордостью, которую испытывают старые петербуржцы к Ростральным колоннам, как будто эти колонны — дело их собственных рук. Дом выходил своими стенами одновременно на две улицы и площадь. Взрослые называли его «Пентагоном». Почему, я понятия не имел и никак не мог запомнить это странное имя. Оно часто путалось у меня с похожим словом «Пиночет», которое я часто слышал по телевизору в сочетании с другим непонятным словом «хунта». Подруги моей бабушки, ласковые старушки, из породы тех, кто мусолит слюнявыми губами маленьких детей, часто высюсюкивали:

— А кто тут у нас такой масенький?

— А как такого масенького зовут?

— А где же наш масенький живет?

Я всегда правильно называл свое имя, фамилию и на вопрос, где я живу, гордо сообщал, что «живу в Пиночете». Старушки замолкали и с ужасом переглядывались. Мама с папой в таких случаях где-то рядом хихикали, а бабушка очень расстраивалась и говорила, что «нам всем за это попадет».

— Запомни, Андрюша! Ты живешь на площади Мужества!

— Я живу — в Пиночете! — упрямился я.

— Тогда ты не мой внук, — качала головой бабушка.

Она была в те годы, как я потом узнал, секретарем парторганизации и, видимо, очень не одобряла легкомыслия моих родителей.

В начале 1970-х годов прошлого века проспект Тореза считался правительственной трассой и по нему на черных зилах-волгах иногда проезжали наши ветхие начальники. Поэтому здесь не строили уродливые блочные клоповники, дабы они не могли оскорбить эстетического чувства отцов города и его высоких гостей, если таковые вдруг случатся. Зданиям предписывалось быть исключительно кирпичными и более того — аккуратно облицованными со стороны улицы белой плиткой. Красными, стыдливо-конфузными, а значит, недоделанными, им долго стоять не полагалось. Это могло тоже не понравиться проезжающему мимо начальству.

Однако наш дом, дом № 9, несколько лет так и простоял красно-кирпичным, необлицованным. Возможно, строители не могли найти сразу должное количество белой плитки, а потом махнули рукой да и забыли. Но тут случилось одно важное событие, изменившее судьбу дома. В наш город должен был прилететь Ричард Никсон, президент США № 37, человек со злым мясистым лицом босса. И не просто прилететь, а осмотреть город и кортежно проследовать по правительственной трассе.

Тут городские власти вспомнили про то, что дом № 9 еще недостроен, и переполошились. Говорили, что сам первый секретарь ленинградского обкома партии, грозный человек крошечного роста вызвал на ковер градостроителей, «всыпал кому надо» и велел в кратчайшие сроки начать и завершить все облицовочные работы. В самом деле, не мог же город демонстрировать американцам это стыдливо-конфузное девятиэтажное позорище. Нужно было не упасть в грязь лицом и показать, что у нас ничуть не хуже, чем в Америке. Дом начали спешно покрывать плиткой и в срок уложились. Правда, президент США в последний момент выбрал другой маршрут следования и мимо дома № 9 так и не проехал.

Зато из-за его визита в магазине на Тореза произошла кража — была похищена бутылка водки «Столичная». Прямо среди бела дня. На глазах у всех. Моя мама как раз в тот момент оказалась в магазине. Она рассказывала, что какой-то мужчина в винном отделе схватил с прилавка бутылку водки и, не заплатив, побежал к выходу, расталкивая людей.

— Продавщица кричит: «Украли!», — возбужденно пересказывала мама, — Ося Бродский стоит как болван и только глазами хлопает. Кто-то вопит: «Милиция!» А милиции никакой рядом нет. Вся милиция Никсона охраняет.

Уже через несколько лет после того, как наш дом облицевали, плитка начала отваливаться. В конце 1970-х по всему периметру дома поставили ограждения, металлические воротца, соединенные красной тряпичной лентой, предупреждавшей пешеходов об опасности. В зоне угрозы, составлявшей добрую половину тротуара, я часто видел куски разбитой плитки и кирпича.

Плитка отваливалась на протяжении десяти лет. Как-то в самом начале 1980-х к нам в квартиру пришел народный депутат, которого мы выбрали. Мужчина неопределенного возраста и неопределенной внешности, зато с лицом, похожим на утюг. Познакомиться «с людями», как он отдышливо сообщил нам, усевшись за стол на кухне, и узнать, нет ли каких-нибудь пожеланий. Помню, мама сказала, что дом обваливается и что хотелось бы узнать, какие меры принимаются.

— Ребенка на улицу выпускать страшно! — напирала она.

Депутат растерянно развел руками и сказал, что «сигналы уже были, но нагнетать ситуацию не будем», что «территория огорожена» и надо только «соблюдать поведение». Что, по его сведениям, только одна бабуся погибла. Голубей пошла кормить за ограждением. Полчаса стояла, «хотя там везде надписи». — Тут уж, как говорится, извините, — снова развел руками депутат.

Страна менялась. Приходили и уходили генсеки. В Америке выбирали новых президентов: № 38, № 39, № 40. Разрядку сменил очередной виток гонки вооружений. Потом было ускорение, новое мышление, перестройка. Неожиданно исчезла великая некогда империя, и с ней вместе из магазинов пропали продукты.

А наш дом № 9 продолжал осыпаться. Появилась новая власть. Под всеобщие аплодисменты в руководящие кресла плюхнулись очередные начальники. Остановились заводы и фабрики. Опустели НИИ. Открылись «кооперативы» и «малые предприятия», торговавшие какой-то дрянью. Алкоголь начали продавать круглосуточно, а не с двух часов дня, как прежде. На улицах стали все чаще появляться иностранные машины.

А наш дом № 9 продолжал осыпаться. И куски плитки по-прежнему летели на головы пешеходов.

С годами все жители нашего дома к этому привыкли и воспринимали угрозу сверху как нечто обязательное и неотменимое, как часть ландшафта, вроде сползающего в долину ледника, пугающего робкого путника, но придающего величие горному пейзажу. И даже сейчас, когда я выглядываю из окна своего девятого этажа или подхожу к метро, я ощущаю, что мне, вернее, ему, дому, чего-то недостает. Тех самых металлических заборчиков и предостерегающих красных лент, делавших некогда открывавшуюся пешеходам живую картину такой завершенной, привычной, своей.

Однажды откуда-то приехали огромные грузовики, доверху нагруженные стройматериалами. Поднялась суета. По лестницам и чердакам взад-вперед шумно забегали матерящиеся рабочие. В нашем подъезде на первом этаже повис устойчивый запах перегара, заглушивший на время привычную вонь кошачьей мочи. Видимо, новые власти решили-таки взяться за дом № 9. На крыше по всему периметру укрепили блоки, и сверху по стенам медленно, как альпинисты или пожарники на учениях, стали спускаться рабочие, постукивая молотками по плиткам и сбивая некоторые из них, видимо те, которые были наспех прилеплены.

Куски облицовки имени 37-го президента США летели вниз и с отвратительным треском разбивались об асфальт. Пока велись работы, поодаль часто стояли и ахали зеваки, пожилые толстые тетки с сумками и мужики с худыми прокуренными рожами. Они подробно комментировали происходящее. Тогда всем усиленно внушали, что каждый, ежели вдруг чего, имеет право высказаться по любому вопросу. Вот они стояли и целыми днями наблюдали за рабочими, отбивавшими плитку, высказывались и показывали пальцами. Весь этот грохот и треск, а также часовые дискуссии на тротуарах длились ровно три дня. Когда все закончилось, неожиданно выяснилось, что отбитую белую плитку строители заменили рыжей. Теперь издалека казалось, что наш дом № 9 пошел большими бурыми пятнами. Словно заболел. Как будто у него по всему телу сверху, с головы стала распространяться опухоль, но потом вдруг заболевание остановилось.

Сейчас вид дома № 9, может быть, кого-нибудь и удивит, например, президента США № 43, если он к нам выберется. Но тогда, в самом начале строительства новой, теперь уже либеральной империи, никто даже бровью не повел. Все, не только наш дом, решительно все стало клоунским, смешным, нелепым — от бутылок до членов парламента. Все, кроме самих клоунов, кроме платных сатириков и юмористов. Эти вдруг поскучнели, почему-то стали производить впечатление людей туповатых, хотя прежде, в советские времена, казались очень умными.

Прошло несколько лет. Однажды — дело было уже в самом начале осени, мы с моим новым соседом Феликсом Кареминым стояли на трамвайной остановке прямо перед нашим домом. Трамвая долго не было, и я, чтобы убить время, принялся рассказывать Феликсу историю нелегкого косметического ремонта, сделавшего дом № 9 болезненно-пятнистым. Вообще-то мы сначала разговаривали о другом, пока Феликс в какой-то момент не поднял голову и не перебил нашу беседу вопросом:

— Слушай! А какой дурак придумал лепить на дом рыжую плитку?

И я начал рассказывать историю дома, про то, как его строили, про приезд Никсона, про то, как из-за него в магазине пропала бутылка водки, про то, как начала осыпаться плитка, словом все то, что я вам уже рассказал. Видимо, устно у меня выходило лучше, потому что Феликс от души смеялся. Его полноватое лицо в очках с правильными выточенными линиями наливалось иногда краснотой. Он весело жмурился, мотая головой, то и дело приговаривая «нет, ну надо же» или «вот трясы».

И тут в наш разговор вмешались. Мы не заметили, как нам подошел старенький мужичонка неопределенного возраста с подвижными алкоголическими морщинами на лице и мелкой седой щетиной. В правой руке он держал набитый чем-то матерчатый мешок, а левой прижимал к груди только что начатую бутылку пива.

— Ишь, во что дом превратил, а? — обратился к нам мужичонка, явно намекая на кого-то и ища поддержки.

— Кто, батяня? — хохотнул Феликс.

— Да Собчак этот твой. Нос от презентаций красный весь. Уже ничего не соображает. И гляди, чего паскудник с домом вытворил! Какая, блядь, страна погибла…

Мы с Феликсом молчали. Я хотел было возразить — мэра Собчака я любил — но не решался в силу разницы в возрасте и жизненном опыте. А Феликс молчал, потому что руководствовался принципом, как он сам повторял, «не разговаривать с каждым бряком и бухарем». Мужичонка еще потоптался возле нас, шмыгнул носом, почавкал губами, приложился к своей бутылке и, наконец, отошел в сторону — искать более разговорчивых собеседников.

2008–2011

Санкт-Петербург — Пицунда.

Content

Андрей Аствацатуров
Скунскамера

Окно

Золотое кольцо

В ночном клубе

Запахи воспоминаний

Лифт

Улица

Окно в Европу и Африку

На филологическом факультете

В траве лежало тело…

Общежитие

В академическом собрании

Тундра

По дороге в гастроном

Волшебное слово

Мясной отдел

Мой Ося Бродский

Отдел соков, Иван-царевич и хлеб

Немного об истории (фрагмент, который желательно пропустить)

Скунскамера

Осколки безмолвия

Вымя

Отец еврея

Премия

Ордена и медали

Неприличные фамилии

Вагонная зубная щетка

Философ-постмодернист и сэнсэй

Дед Мороз

Новый год

Новогодние улицы

У бабушки

Праздник

Котька

О длинных волосах

За столом

В самолете

Владислав Третьяк и Жупиков

Исповедь

Немного о том, что показывают друг другу взрослые и дети

В троллейбусе

Тихий час

Каким я был?

Во дворике

Запиханка

Яшка

Замечание в дневнике

Автобусная экскурсия

Физрук

Пруд

О всевозможных «залповых» выбросах

В погоне за «беременным тараканом»

Митя Гомельский и профессор математики

«Где твои лыжи?»

Америка и коньяк

Когда учитель еще не пришел

Городовой моей души

Шлемазл

Гвардейцы его высокопреосвященства

Скачков, Барсуков и Опарышев

«Истинные арийцы» и «пидоры»

Операция «Сортир»

Грифель

«Экстрасексы», спички на потолке и хулиган Лысов

Снова за гаражами

Небольшое отступление

Заяц

Олимпийский мишка

Операция № 2

Почти финал

Дом № 9