Поярков Алексей Владимирович

Ликвидация. Книга вторая

Алексей Поярков

Ликвидация

Книга вторая

Глава первая

Двое босяков, одетых, по их понятиям, празднично — в трофейную рванину, — гужевались у входа в большой деревянный павильон. Павильон был построен совсем недавно и потому еще источал упоительный запах свежих досок. В меру художественная афиша изображала красотку Дину Дурбин, на которую так хотела быть похожей каждая уважающая себя одесская барышня. В сумерках слышался смех, галантные предложения, кокетливые отказы или согласия. Приобретались семечки, абрикосы и папиросы. Многие видели «Сестру его дворецкого» уже раз пять, но снова с удовольствием шли на ленд-лизовскую картину. Чуть в сторонке служащий кинотеатра старательно клеил рядом с Диной Дурбин другую, уже простую афишу с анонсом новой комедии «Беспокойное хозяйство» с Жаровым и Целиковской в главных ролях…

Босяки вроде бы равнодушно, а на самом деле внимательно зыркали по сторонам. Выцепив глазом пацана, одетого в черный кителек без погон, они молча, понимающе переглянулись. Пацан был что надо — худенький, невзрачный, взъерошенный. И явно нервничал, то и дело поглядывая на циферблат своих совсем не пацанских наручных часов.

— Эй, штымп, — тихо произнес босяк постарше, подойдя вплотную к пацану. — Тебе котлы не жмут?

Пацан с усмешечкой посмотрел на босяка. И вдруг поманил ладошкой: мол, идите за мной, покажу интересное. Переглянувшись, босяки с ухмылками последовали за ним — за угол деревянного кинотеатра.

И увидели в руке пацана неведомо откуда взявшийся — с земли, наверное, подхватил — массивный булыжник. Глаза мальца стали наглыми и решительными. Такой не боится ни крови, ни боли — ни своей, ни тем более чужой…

— Не-а, — нахально пропел пацан, взвешивая булыжник в руке. — Не жмут. А шо?..

Босяки молча переглянулись и тихо отступили в тень забора…

— В области зашевелились всякие недобитки… — Устав наконец расхаживать по кабинету, полковник Чусов уселся за стол, в глубокое кресло, крытое жесткой кожей, кивнул Гоцману: садитесь. — Последнюю неделю — так просто очень зашевелились! И есть достаточные основания полагать, что ваш Академик имеет к этому самое непосредственное отношение. Может быть, даже руководит ими… А это, как вы сами понимаете, очень серьезно. Спросить могут не только из Киева, но и из Москвы.

Гоцман, ерзая на стуле, украдкой бросил взгляд на часы.

— По нашим сведениям, в бандах серьезная нехватка оружия. Так что военный склад Чекан брал, видимо, для них…

— И значит, будут еще грабить склады под шумок, — продолжил его мысль Гоцман.

— Не думаю, — покачал головой Чусов. — Они вчера взяли изрядно… Подсчеты еще не окончены, но, по прикидке начальника склада… вернее, бывшего начальника… — с усмешкой поправился полковник, — не меньше трехсот ППШ и ППС в смазке, сорок ручников ДПМ, пять ящиков гранат Ф-1, около пятидесяти тысяч патронов… Им бы это теперь из города вывезти.

— Понял, — нетерпеливо обронил Гоцман. — Взял у мозги… Но следить за выходами из города — то уже ваша задача.

Чусов коротко кивнул. Гоцман торопливо вскочил.

— Вы куда-то спешите?

— Обещался сына на кино сводить…

— Успеете, — раздраженно махнул рукой Чусов. — У меня к вам еще дело есть… — И, не обращая внимания на помрачневшего собеседника, вынул из ящика письменного стола небольшую фотокарточку. — У вас на фронте был комвзвода… Взгляните, он?

— Он, — сумрачно ответил Гоцман, — а шо?

— Расскажите мне о нем поподробнее… Гоцман со вздохом поерзал на стуле:

— Вася Платов… Бывший беспризорник, трудное детство… Словом, путевка в жизнь… Я его в штрафбате заприметил. Он там в сержанты вышел, командовал отделением… Взял к себе. Пацан отчаянный. До Киева дошли с ним вместе.

— А дальше?

— Дальше… — Гоцман непроизвольно взглянул на часы и шумно выдохнул: — Дальше меня на Контрактовой площади долбануло… Почти шо год в госпитале провалялся. Потом — спасибо, товарищ майор, за службу и не хотите ли вернуться в родное УГРО…

— Отношения поддерживали, встречались?

— Да как?.. Он же дальше пошел. А меня — в тыл, в Ростов…

— Где он сейчас, знаете?

— Нет, а шо?

— Ничего, — вздохнул полковник, забирая фотографию. Со снимка, улыбаясь, глядел курносый парнишка со смешно оттопыренными ушами. На плечах у него были погоны старшего сержанта.

На лавочке у окраинного домика, тонувшего в тени густых шелковиц, наслаждался тихим вечером Шелыч, пожилой одышливый дядька с сивыми украинскими усами. Всего он повидал в этой жизни и потому не очень удивился, когда на скамейку к нему подсел вынырнувший из полумрака человек.

— Здравствуй, Шелыч…

— И тебе вечер добрый, — покивал дядька, разглядывая курносого мужчину с оттопыренными ушами и исполосованным шрамами лицом. — А ты кто?

Вместо ответа незнакомец начал молча развязывать шнурки на ботинке.

— Сказали мне, у тебя угол можно снять…

— Кто сказал?

— Коля Украинец. Привет передавал.

— Какой Коля?..

Незнакомец со вздохом запустил руку в ботинок:

— Сейчас, сейчас… А заодно говорил, что дашь наколку, где в картишки можно перекинуться…

— У меня не играют, — непреклонно сообщил Шелыч, шевеля усами. — И угла у меня нет.

Лопоухий протянул извлеченную из ботинка помятую фотокарточку, постучал по ней пальцем:

— Вот ты… А вот Коля. Вспомнил?

Дядька без особых эмоций вгляделся в снимок:

— И шо?

— Ну… еще тридцать рублей в сутки. Шелыч, откинув голову и слегка сощурясь, некоторое время изучал собеседника;

— Шпильман, значит… Тогда сорок.

— Согласен, — махнул рукой незнакомец.

— И шо? — снова поинтересовался дядька,

— А шо? — раздраженно ответил лопоухий.

— Ладно, — пожал плечами Шелыч, тяжело поднимаясь с лавочки. — Пошли.

Из-за закрытых дверей деревянного павильона доносилась грозная, величественная музыка. Потом раскатистый мужской голос с гневными интонациями произнес:

«Рихерт, Герф, Эрманнсдорф, Вайсиг, Фальк, Кох, Лангут… Слезы и горе принесли эти изверги рода человеческого белорусскому народу. За чудовищные злодеяния, совершенные немецко-фашистскими преступниками, Военный трибунал Минского военного округа приговорил их к смертной казни через повешение… Суд советского народа свершился!.. Более ста тысяч трудящихся, присутствовавших на ипподроме, встретили приведение приговора в исполнение единодушным одобрением…»

В зале грянули аплодисменты. Один из пацанов, жадно приникнувших ушами к закрытым дверям, пояснил со знанием дела:

— Опять хронику крутят. Это про то, как в Минске немцев вешали.

И тут же послышалась веселая, жизнерадостная музыка вступления к фильму. Не найдя среди пацанов Мишку, Гоцман замрачнел окончательно. Но тут же углядел в сторонке, в тени огромного дряхлого каштана, обиженно съежившуюся фигурку в черном кительке.

— Ну шо, готов?..

Мишкины глаза радостно блеснули. Батя хоть и опоздал, но сдержал слово…

…Через полчаса, когда они сидели в переполненном зале и все вокруг смеялись, шептались, лузгали семечки и пили квас, а кто-то даже целовался, не смущаясь любопытных взглядов соседей, Гоцман задумчиво, совсем не в лад с тем, что показывали на экране, произнес:

— Мне нравится эта женщина…

Произнес тихо и словно бы сам себе, но Мишка его услышал.

— Какая?.. Актриса, шо ли?.. — Он мотнул головой на экран, где с песней катила на велосипеде Дина Дурбин.

— Нора, — помолчав, сказал Гоцман. — Шо с утра. Карась, шмыгнув носом, деликатно пожал плечами:

— Та ничего себе… Не противная. Я ей сумку поднес…

Оба снова замолчали, глядя на экран, но происходящее там теперь не очень интересовало ни отца, ни сына.

— Я хочу с ней жить, — наконец проговорил Гоцман скорее утвердительно, чем вопросительно.

— П-жалуйста… — неопределенно высказался Мишка.

—…Вместе, — договорил Давид, глядя перед собой. — Ты, я и она… Не возражаешь? Шоб семья…

Мишка не ответил, но на курносом лице пацана расцвела счастливая улыбка. На экране происходило что-то забавное, зал дружно рассмеялся. И Гоцман с Мишкой смеялись громче всех.

Картина закончилась. Из душного деревянного павильона люди с облегчением выходили в дивный, тихий и теплый, словно парное молоко, летний вечер. Где-то вдалеке уютно, задушевно фальшивили трубы духового оркестра, выводя вальс «На сопках Маньчжурии». Галантно склонялись к барышням отпускные солдаты, рассказывая что-то смешное. Все это живо напомнило Гоцману старую, ушедшую Одессу — Одессу его детства…

Васька Соболь, куривший у машины, радостно помахал своей культей Давиду и Мишке. У пацана загорелись глаза.

— Батя, а давай ты меня к самому входу подвезешь! На машине, а? Чтобы все пацаны видели, какой у меня отец…

Гоцман кивнул с растерянной улыбкой. Это не укрылось от Мишки.

— Ты к ней хотел заехать?.. — И, поняв по угрюмому лицу отца, что попал в точку, Карась быстро произнес: — Так заедь, батя! Шо она себе кобенится?!

Давид, усмехнувшись, дал Мишке легкий подзатыльник — мал еще рассуждать о таких вещах. И распахнул перед ним заднюю дверцу «Опеля»:

— Поехали до интерната.

Мишка, с восторгом запрыгнув на мягкое сиденье, открыл форточку бокового окна, важно пристроил руку на подлокотник. Васька Соболь, устраиваясь за рулем, с ухмылкой наблюдал за его манипуляциями.

— Дядька, а сколько такой стоит? — обратился к нему пацан.

— Смотря на какие, — засмеялся Васька, заводя мотор. — В Германии он шесть с половиной тыщ рейхсмарок стоил… А у нас… даже и не знаю.

— Ух ты, и радио у тебя есть… — Мишка примолк, увидев искалеченную Васькину руку. — А где тебя так долбануло?..

— Есть такой город Швейдниц, — серьезно пояснил Соболь, — там и долбануло. Ну шо, радио включим?

— Поехали, поехали, — коротко проговорил Гоцман, взглядывая на водителя.

Васька щелкнул клавишей радиоприемника. Взревевший мотор машины заглушил слова диктора:

«Московское время — двадцать часов тридцать минут. Передаем беседу профессора Леонтьева о неравномерности развития капиталистических стран…»

Стриженые пацаны, во множестве облепившие подоконники дипломатического интерната, с восторгом глазели на роскошную серую машину, в густых сумерках подкатившую к самому подъезду. С заднего сиденья «Адмирала» небрежно, со слегка усталым видом давно привыкшего к таким поездкам человека выбрался Мишка Карась, небрежно помахал ручкой шоферу — поезжай, дескать. «Опель» и в самом деле тронулся с места, но тут же затормозил. Из него вышел Гоцман и, подхватив Мишку на руки, крепко стиснул его в объятиях.

Вдыхая крепкий, мужественный запах этого человека, ставшего ему родным, Мишка спросил:

— Бать, ты домой?

— На работу, Мишка, — приникнув щекой к стриженой макушке, ответил Давид. — Работы через край…

— Батя… удачи тебе… И за кино спасибо…

Гоцман бережно опустил пацана на землю. Постоял, пока Мишка бежал со всех ног к подъезду, отрапортовал что-то дежурному и скрылся за дверью. И усмехнулся, заметив, как жадно, с завистью глазеют из окон ребята на красивый автомобиль. В их возрасте он так же немо провожал круглыми от восторга глазами моторы, которых уже тогда было в Одессе немало.

— Хороший пацан, Давид Маркович, — помотал головой Соболь, когда Давид снова сел рядом. — Боевой, прямо скажем.

— Надо тебе своим обзаводиться, Васька.

— Да не, мне еще рано, — хохотнул Соболь, — еще годиков пять погуляю свободно…

Если раньше коридор Одесского УГРО можно было сравнить с Привозом, то теперь это была больница в приемные часы или вокзал. Задержанные стояли, уныло подпирая стенку, или сидели на корточках вдоль стены. Многие дремали, свесив головы на грудь, — час был поздний. Еще хорошо, пока не лежат, подумал Гоцман, переводя тяжелый взгляд на запаренного старшего лейтенанта конвойных войск МВД, стоявшего перед ним.

— Товарищ подполковник, мне ордера нужны! Тут же тюрьма, а не гостиница…

— Будут тебе ордера…

В кабинете Гоцмана кипела работа. Довжик и Тишак параллельно вели допросы двоих задержанных, а Якименко с воспаленными от недосыпания глазами копался в высокой стопке картонных папок с личными делами, время от времени делая выписки на отдельный лист и тихо чертыхаясь, когда дрянное перо рвало бумагу…

— Леша, собери весь урожай. — Гоцман подошел к рукомойнику, сунул голову под воду. — Конвой ордера требует…

— Слышали? — вместо ответа насупленно произнес Якименко. — У Омельянчука дом сгорел…

— Как это?

— А вот так… Подожгли. А дома жена была…

— Суки… И шо пожарные?

— Загасили, только жена того… обгорела. Он у нее сейчас.

— Кто именно поджег, известно?

— Попросили Разного помочь, у них в отделе с людьми посвободнее. Вы ж видите, шо творится — ни лечь, ни встать…

От холодной воды немного полегчало. Чтобы не мешать подчиненным, Давид постоял с минуту у распахнутого окна, подышал по японской системе. А потом сгреб подготовленные Якименко дела и отправился к Кречетову.

Тот тоже явно не скучал этой ночью. В дверях Гоцман посторонился, пропуская конвоира и задержанного. Майор улыбнулся навстречу Давиду, но улыбка получилась вымученной, похожей скорее на гримасу. Пользуясь паузой, Кречетов с наслаждением, так, что хруст раздался, потянулся, ослабил воротничок кителя, вяло отхлебнул давно остывшего чаю из забытого на столе стакана.

— Виталий, нужны ордера на арест. — Гоцман опустил на стол Кречетова стопку дел.

— Ты что, смеешься? Я ж военная прокуратура…

— Военная, гражданская… — устало отмахнулся Давид, садясь. — Некогда до наших бегать. Да и ночь уже на дворе. Выпиши ты.

С полминуты Кречетов осоловевшими глазами смотрел на Гоцмана, видимо соображая, как поступить, наконец полез в сейф, вынул стопку ордерских бланков. С обреченным вздохом обмакнул перо в чернильницу, готовясь писать.

— Готов?.. — Гоцман машинально сунул в рот последнюю папиросу, но тут же смял ее и выбросил. Помотал мокрой головой. — Кстати, ты в штаб 49-й бегал?

— Чего?.. — От усталости Кречетов не сразу сообразил, о чем идет речь.

— Ну, в конвойный полк, где Лужов служил, — раздраженно пояснил Давид.

— А-а… Да, бегал. Не знают они там ни хрена. Комполка и комбат вообще Лужова не могли припомнить, а комроты и комвзвода как попугаи: службу нес без упущений, взысканий не было, фронтовик… Сослуживцы по взводу тоже: не был, не участвовал, не состоял, отличник боевой и политической подготовки. Лучший стрелок взвода, физкультурник… Похоже, они вообще не поняли, с какой радости к ним армейская прокуратура пришла.

— Тогда поехали… — Гоцман со вздохом взял из стопки верхнюю папку, раскрыл. — Пиши. Кошелев Александр Петрович, 1925 года рождения, место рождения город Ковров, русский, подозревается в ограблении коммерческого магазина Особторга… Снимки с места происшествия… На десять тысяч вынес товара в одиночку. Та-ак. Рязанец Олег Олегович, 1918 года рождения, место рождения город Александровск… ха, земляк Довжика… украинец, обвиняется в убийстве с целью ограбления гражданина Циммермана А. Б. и гражданки Циммерман М. А.

— Я не успеваю, — сопя, бросил Кречетов, быстро водя пером по бумаге.

— Та-ак, — не слыша его, продолжал Гоцман. — Рыкунов, Сергей Захарович, 1922 года рождения, место рождения город Порхов, русский… Обвиняется в разбойном нападении на директора подполковника пути и строительства Ледовского А. А. Дальше… Винниченко, Александр Устинович, 1927 года рождения, место рождения село Коминтерновское, Одесской области, украинец… Обвиняется…

Закончили поздней ночью. Кречетов подкинул Давида до дому на своем «Виллисе». Сил у Давида хватило только на то, чтобы кое-как стянуть с себя пиджак с гимнастеркой и провалиться в тяжелый, одуряющий сон, из которого его вырвал через четыре часа огромный круглый будильник, подаренный еще в тридцать восьмом году тетей Песей на день рождения…

— Мы не успеваем хватать. — Гоцман сделал паузу, набрал в легкие воздуха. — Иногда берем только зачинщиков погромов. Всем участникам по стандарту лепим 59-3 и 73-ю…

— Че-го?.. — пренебрежительно переспросил Жуков.

— Статьи Уголовного кодекса — участие в массовых беспорядках и сопротивление представителю власти, — терпеливо объяснил Давид. — Были случаи, когда патрули только разоружали бандитов и отпускали их.

За распахнутым настежь окном кабинета командующего Одесским военным округом пели птицы. Вошедший на цыпочках адъютант маршала внес полный графин холодной воды, поставил его на стол и так же бесшумно удалился. Жуков проводил его тяжелым взглядом, но ничего не сказал. Перевел свинцовые глаза на сидящих вдоль длинного стола городских начальников, потом на стоявшего по стойке «смирно» Гоцмана.

— Почему?

— Не на чем было везти. Транспорта не хватает катастрофически. Тюрьма, гауптвахта, следственные изоляторы — все забито под завязку.

— Почему? — по-прежнему негромко осведомился Жуков.

— Не успеваем проводить дознание. Подключены все отделения, военная прокуратура округа — и все равно по ноздри.

Жуков перевел тяжелый взгляд на городского прокурора. Тот торопливо закивал, разводя руками. С минуту маршал молчал, тяжело расхаживая по кабинету.

— Где начальник УГРО? Почему вы докладываете?

— У него дом сожгли, — хмуро пояснил Гоцман, — жена пострадала. Он у ней, в больнице…

— И вы, значит, за него?

— Так я ж заместитель, товарищ Маршал Советского Союза.

Жуков несколько раз двинул вперед-назад нижней челюстью. Неторопливо налил из графина воды, выпил.

—Выводы, подполковник?

— Предлагаю всех задержанных ранее авторитетов отпустить, — негромко, глядя командующему в глаза, произнес Гоцман.

— Прямо всех?

— Так точно.

— Хочешь доказать, что ты умнее маршала? — с угрозой усмехнулся Жуков.

— Никак нет. Иначе захлебнемся.

— Ты будешь меня учить стратегии?! — Жуков сделал шаг к Гоцману, казалось, еще немного — и он вцепится Давиду в горло. — Будешь учить?!

— Товарищ Маршал Советского Союза, разрешите обратиться! — неожиданно раздался спокойный голос полковника Чусова. — Прошу вас о разговоре с глазу на глаз.

— С ним? — Жуков кивнул на Гоцмана.

— С вами…

Уверенный вид Чусова подействовал на командующего. Побуравив полковника взглядом, словно испытывая его на прочность, Жуков махнул рукой:

— Ладно… Всем перекур!

Офицеры и чиновники торопливо покинули кабинет. Маршал усталым жестом потер глаза, тяжело опустился на стул и кивнул Чусову:

— Излагай.

— Гоцман во многом прав, товарищ Маршал Советского Союза, — негромко заговорил полковник. — Вы сами видели, что творится в округе. Двадцать пятого, в день концерта, Одесса была на грани хаоса… И если не сбить эту поднимающуюся волну прямо сейчас, то дело может дойти до открытых боев. Как в девятьсот пятом году, когда власть в городе была передана военному генерал-губернатору…

— Бои со мной? — надменно усмехнулся Жуков.

— Страшны не потери, — договорил Чусов, пристально глядя на командующего. — А то, что об этом тут же доложат наверх. Маршал Победы воюет с мирной Одессой… И последствия… последствия этого доклада могут быть сами знаете какие.

Лицо Жукова закаменело. Ты же первый и доложишь, мгновенно подумал он. А последствия… Рябое лицо старика с седыми усами мелькнуло перед ним, мелькнуло и пропало. Он покосился на портрет. Нет, художник сделал его, конечно, моложе и просветленнее, что ли…

— Нужно отпустить авторитетов, — после паузы мягко, но непреклонно, неотрывно глядя командующему в глаза, проговорил Чусов и быстро добавил: — Под поручительство Гоцмана. Если что, он ответит за ситуацию головой. Это во-первых…

— Нужна мне его голова… — брезгливо протянул Жуков.

— …а во-вторых, — договорил Чусов, — с преступностью в Одессе мы разберемся и без него.

— Это как это?

— Он будет работать по своим возможностям… А мы — по своим.

В глазах Жукова блеснули искорки интереса.

— Конкретные предложения, полковник?..

— Конкретные предложения есть, — сдержанно отозвался Чусов. — Но об этом пока должны знать только вы и я.

— Излагай…

— Идея вот какая. Накануне вашего прибытия в Одессу Гоцман ловил банду Сеньки Шалого. Переоделся в извозчика, сел в пролетку и подставился этому Сеньке…

…В коридоре штаба округа вокруг Гоцмана немедленно образовалась пустота. Горкомовские столпились своим кружком, юристы — своим, военные — своим. Когда он подошел к урне, чтобы выбросить пустую папиросную пачку, несколько человек, не глядя на него, посторонились, чтобы дать ему дорогу, и так же молча вернулись на прежнее место, когда он отошел. Давид усмехнулся, углом рта.

На лестнице показался запыхавшийся, мокрый от пота Омельянчук в белом кителе. Гоцман сбежал к нему навстречу, взял за руку:

— Как Лида?

— Нормально… — Лицо Омельянчука жалобно передернулось. — Уже лучше.

— Кто именно, знаешь?

— Не-ет… — помотал головой полковник. — Тут же ж не угадаешь… Може, чьи родственники решили пометить… Ну — ладно, бог с ним. Шо у тебя?

— Доложился. Сказал, шо главных нужно отпускать. Омельянчук с тяжелым вздохом снял фуражку, вытер ладонью вспотевший лоб.

— Так и сказал?!

— Так и сказал… Андрей Остапыч… — Гоцман внимательно посмотрел начальнику в глаза. — За Мишкой присмотри, если шо.

Омельянчук не стал махать на Гоцмана руками и кричать что-нибудь в духе «С чего ты взял» или «Типун тебе на язык». Оба прекрасно знали, каким опасным делом занимаются. И привыкли говорить об этом прямо, без экивоков и недомолвок.

— Само собой.

— Ну вот и добре…

Наверху распахнулась дверь в кабинет Жукова. На пороге показался полковник Чусов.

— Товарищи офицеры, прошу заходить…

Поймав взгляд Гоцмана, Чусов еле заметно подмигнул. Участники заседания медленно потянулись в кабинет.

Глава вторая

На обширном пустыре, упиравшемся в длинную стену, сложенную из старого, выщербленного кирпича, неспешно возилось с лопатами человек шестьдесят пленных румын. Лезвия со звоном и скрежетом уходили в растрескавшуюся от жары, щедро начиненную железом и камнями землю. Согласно новому плану развития города, утвержденному после войны, здесь собирались разбить большой детский парк. В сторонке, забросив автоматы за спину, млели от жары и скуки четверо солдат конвойных войск МВД.

Раздалось грозное рычание моторов. На пустырь вкатил большой «Автозак» на шасси «Студебеккера», за ним следовало еще два таких же грузовика, но уже обычных, набитых солдатами. Подчиняясь хлестким командам, они быстро построились в две шеренги, окружив «Автозак» и направив на него автоматы. Пленные и конвоиры, разинув рот, наблюдали за происходящим.

— На выход! — гаркнул командир комендантской роты, распахивая заднюю дверь фургона. — Руки за голову, к стене, быстро!

Из дверей «Автозака» показались одесские воровские авторитеты. Были среди них и Писка, и Мужик Дерьмо, и дядя Ешта. Щурясь от яркого солнечного света, непонимающе глядя на застывших солдат, воры сгрудились у кирпичной стены. «Автозак», разгрузившись, развернулся и уехал.

Мужик Дерьмо, взмахнув руками, тараном ринулся на оцепление, прямо на стволы. И в следующий момент покатился по земле от умелого удара прикладом…

Командир роты, молодой капитан, подошел к нему:

— Вставайте…

От спокойного и вежливого обращения Мужик Дерьмо растерялся. Молча поднявшись, прихрамывая, отошел к группе своих товарищей по несчастью. Вслед ему капитан кинул полную пачку папирос:

— Курите.

— А водки, гражданин начальник? — тонким голосом осведомился, высунувшись вперед, Мадамский Пальчик.

Лица солдат не дрогнули. Офицер тоже бровью не повел. Молча взглянул на часы и начал, заложив руки за спину, расхаживать перед строем своих подчиненных…

Недоумевающе переглянувшись со своими, Писка подхватил с земли брошенную пачку, ловким движением ногтя разорвал пополам, извлек большой папиросный обломок. Но Мужик Дерьмо вырвал у него из рук пачку и бросил оземь. Сопя, вытащил из кармана свои папиросы — «Норд». Авторитеты так же молча, по очереди потянулись к нему.

Где-то рядом снова зашумел мотор. И на пустырь влетел, подпрыгивая и раскачиваясь на ухабах, еще один бортовой «Студебеккер». Хлопая задним незапертым бортом, грузовик заложил крутой вираж направо, затормозил и осторожно двинулся задним ходом к кирпичной стене. Солдаты оцепления молча раздались, чтобы пропустить его, и снова сомкнули строй.

Арестованные, замерев, смотрели на кузов подъехавшего грузовика. Там не было ничего, кроме обыкновенного станкового пулемета «максим». Не доехав до группы воров буквально десяти метров, грузовик замер. Из кабины выпрыгнул такой знакомый арестованным Гоцман в своем черном пиджачке и, несмотря на лютую жару, кепочке. Ни на кого не глядя, он перемахнул через борт машины и, оказавшись в кузове, начал умело, споро заряжать пулемет.

— Лицом к стене! — скомандовал командир комендантской роты.

Бандиты, переглянувшись, неспешно выполнили приказание. И застыли у стены, слушая холодное лязганье железа за спиной.

Наконец щелкнула взведенная затворная рама. И напряженную тишину разорвал такой же злой, напряженный голос Гоцмана:

— Теперь слушайте сюда и вбейте себе в мозг… Беспределу — ша! Погромы прекратить! На улицах должно быть тихо, как ночью в бане! Все вы вежливые, аж до поносу…

Писка, полуобернувшись к Гоцману, попытался вставить что-то остроумное. И тут же вжал голову в плечи — длинная пулеметная очередь прошла над самыми головами авторитетов. Кирпичная крошка и пыль полетели им на головы. В небе носились, испуганно крича, взбудораженные стрельбой птицы.

— Кто-то не понял? — угрожающе продолжал Гоцман. — Кто-то забыл, как кончил Миша Японец? Так я напомню — он кончил прямо на сырую землю и прямо кровью! Имеете хочу для повторить?.. Тогда два шага в сторону, шобы не забрызгать остальных…

Строй арестованных молчал. Кое-кто затравленно оглянулся через плечо.

— Оружие, шо взяли на складах, — вернуть… — Гоцман спрыгнул из кузова на землю. — И помните — еще полшага, и вы нарветесь на повальный террор. И у стенки мне тогда стоять вместе с вами. — Он приблизился к ворам вплотную. — Так шо грызть буду всерьез. Ну шо? Договорились?..

— А шо договариваться? — пожал плечами Писка. — Вы ж сейчас отпустите, а потом обратно пересажаете…

— Пересажаю, — не стал спорить Гоцман. — Но по закону. Так шо имеете сказать?

От стены отвернулся дядя Ешта. Внимательными, умными глазами взглянул в глаза соседа.

— По закону можно, Давид. Я согласен.

И это слово — «согласен» — полетело над строем испуганных людей, стоявших у стены, над строем солдат с автоматами, над ничего не понимавшими румынами, застывшими на пустыре с лопатами в руках, над птицами, кружившими в высоком небе города Одессы…

После того как участники совещания покинули кабинет, Жуков еще некоторое время сидел, пытаясь вникнуть в смысл бумаги, поданной адъютантом на подпись. Но мысли волей-неволей возвращались к плану, который изложил ему Чусов. План нравился Жукову своей дерзостью и лихостью, не нравилось только то, что для приведения его в действие нужна была помощь других военных округов. А приказывать им Жуков не имел права — там свои командующие. И как они отреагируют на его просьбу, неизвестно. Может быть, сразу же перезвонят в Москву и радостно доложат, что Жуков затевает в Одессе очередное самоуправство… Хотя вроде не должны — со всеми командующими ближайших к Одесскому округов у него нормальные отношения. Но как сказать наверняка?..

Просидев в тяжелых раздумьях минут пятнадцать, маршал снял телефонную трубку внутренней связи и попросил Семочкина зайти. Адъютант мгновенно вырос на пороге кабинета, преданно глядя на шефа.

— Я тебе сколько раз говорил — крупным шрифтом печатать!.. — рявкнул Жуков, снимая очки. В последнее время он стал неважно видеть и впервые прилюдно показался в очках на трибуне Мавзолея во время Парада Победы. — Не видно же ни хрена!.. На, забери и переделай, потом подашь…

Подполковник почтительно взял брошенную на стол бумагу, вопросительно взглянул на начальника — не будет ли еще каких распоряжений.

— И вот еще что, — наконец медленно, словно камни ворочая, проговорил Жуков. — Вот еще что… Соедини меня по спецсвязи с… — он на секунду умолк, потом решительно, словно отбрасывая сомнения, договорил: — с Гречко, Тюленевым, Поповым и Мельником. В такой последовательности, понял?..

Это были фамилии командующих Киевского, Харьковского, Львовского и Таврического военных округов. Главное — уломать Гречко. Узнав, что он согласился помочь, остальные командующие возражать не станут.

— Так точно, товарищ Маршал Советского Союза, — несколько растерянно отозвался адъютант. — А… если на месте не будет, тогда как?

— Тогда выясни, когда появятся, и снова набери!.. Выполняй!

Через пять минут трубка телефона внутренней связи тихо звякнула.

— Гречко на проводе, — тихо произнес Семочкин. Жуков поспешно схватил трубку телефона, стоявшего рядом с правительственным.

— Генерал-полковник Гречко у аппарата! — раздался в трубке резкий, повелительный голос. — Слушаю вас!..

— Здравствуй, Александр Антонович, — произнес маршал. — Жуков с тобой говорит…

Дежуривший по УГРО лейтенант милиции проводил взглядом небольшую колонну пленных румын с лопатами, возвращавшихся, видно, с работ, и, бросив докуренную папиросу, с сожалением вернулся в душное, знакомое до боли помещение. В пропахших потом и табаком коридорах сегодня под вечер стояла такая тишина, что даже удивительно. Впрочем, нет. Невразумительный скрежет все-таки исходил из недр здания. На всякий случай сурово насупившись, дежурный неспешно двинулся на шум и вскоре увидел приоткрытую ржавую решетку, закрывавшую выход из коридора на запасную лестницу третьего этажа.

Бесшумно расстегнув кобуру, лейтенант осторожно выглянул на лестницу. И тут же заулыбался, сдвинул фуражку на затылок, облегченно вздохнул. Источником шума был гвоздодер, которым орудовал багровый от натуги Кречетов. Еще усилие — и ржавый гвоздь звякнул о каменный пол. За распахнувшейся дверью открылся кабинет Кречетова.

— Вам помочь, товарищ майор? — осведомился дежурный.

— Нормально, да? — вместо ответа пропыхтел тот. — Дверь в кабинет следователя держится на двух гвоздях! Обычный гвоздодер, и пожалуйста, заходи кто хочет!..

— Так это ж черный ход, — улыбнулся дежурный, — здесь никто не ходит.

— А если пойдет?!.

Кречетов подобрал с полу валявшийся там молоток и злыми ударами начал загонять гвозди обратно, забивая ненужную дверь.

— Я сейчас плотника позову, товарищ майор.

— Не надо. Я уже сам.

Через несколько минут дело было сделано. Дежурный запер решетку, ведущую на лестницу, а Кречетов заколотил дверь изнутри, для верности. На стену поверх двери повесил большую карту Одессы. И, отступив шага на два, полюбовался своей работой:

— Ну, где-то так…

Глянул на часы и схватился за голову — мать честная, Тонечка будет на месте через пятнадцать минут!.. А у него наверняка такой вид, будто он целый день разгружал вагоны. Кречетов нашарил в ящике стола осколок зеркала, с отвращением взглянул на свое мокрое от пота, осунувшееся от бессонных ночей лицо. И эти мешки под глазами… Обреченно вздохнув, майор решительно поднялся из-за стола и потопал к умывальнику — смывать и сбривать следы многочасовых бдений в служебном кабинете.

На столе тихо застрекотал телефон.

— Слушаю…

— Виталий, разгребешься немного с делами, зайди ко мне, — раздался в трубке голос Гоцмана.

— Будет сделано…

По улице, поднимая пыль, тащилась возвращавшаяся с работ колонна пленных румын. Их лица были темными от загара и усталости. Сопровождавшие их конвоиры, казалось, тоже еле передвигают ноги. Они вяло поглядывали на пленных и с несравненно большим энтузиазмом — на красивых девушек, которые время от времени попадались навстречу.

Одесса жила вечерней жизнью. Возвращались в перегруженных троллейбусах и трамваях с работы люди, у продовольственных магазинов томились усталые очереди, на тротуарах стучали молотками «холодные» сапожники, самосвалы, рыча, вывозили груды битого щебня с тех мест, где еще недавно стояли дома. У Воронцовского дворца робко знакомились с барышнями курсанты мореходки. На Потемкинской лестнице, как всегда, фотографировались на память. У памятника Пушкину давал автограф двум школьницам красавец Аркадий Аркадьев, снявшийся недавно в фильме «Сын полка». На той части Приморского бульвара, что когда-то называлась «чистой» — вход на нее стоил пять копеек, там размещалась шикарная кондитерская Каруты, — сидели на лавочках юноши в клешах, небрежно посматривая на прохожих из-под козырьков своих кепок. Грозно уставилась на море старинная пушка у горсовета, который многие по традиции называли думой… Словом, это был целый мир неповторимого, ни на один другой не похожего города, к тому же изнывавшего от летнего зноя.

Из распахнутого настежь окна звучал строгий, официально-правильный мужской голос:

«Постановление Совета Министров Союза ССР об увековечении памяти Михаила Ивановича Калинина. Первое. Соорудить памятники М. И. Калинину в Москве, Ленинграде и Калинине. Второе. Переименовать: а) город Кенигсберг в город Калининград и Кенигсбергскую область в Калининградскую область…»

— От же ж дела, а, — озабоченно покачал головой пьяненький хромоногий мужичок, толкавший перед собой тележку для заточки ножей. — Кенигсберг зачем-то переименовывают…

Из подъезда показался младший сын инвалида, Сережка. И глядел он на родителя без всякой симпатии.

— Отец! Опять?..

— А де Васька? — дал уклончивый ответ находчивый мужичок, стараясь дышать в сторону.

— Шлендается где-то…

— Подсоби, Сережка. — Фронтовик деловито взялся за край тележки.

Но сын продолжал смотреть на него укоризненно, сунув руки в карманы.

— Ну шо такое? — не выдержал наконец мужичок. — Ну, немного угостили добрые люди… Однополчанина встренул на Екатерининской… Мы с ним знаешь как под Алленштайном… Когда на нас эсэсовцы со «штурмгеверами» поперли…

— Каждый день?.. Отец, мне Васьки за глаза хватает. Еще с тобой возиться!

— Сережка! — попытался насупиться фронтовик и даже пальцы сжал в кулак. — Ты на отца-то голос прибери, слышь!.. Я ж за тебя, между прочим, кровь проливал! За твое беспросветное счастье…

— Ну и грузись тогда один, — пожал плечами Сережка и, хлопнув дверью, скрылся в подъезде.

Мужичок, благодушно посмеиваясь, полез в карман за дешевыми папиросами-«гвоздиками». Не такой был сегодня вечер, чтобы злиться. Да и однополчанина он действительно встретил, не соврал.

Худой, стриженный наголо пацан, одетый в добела застиранную ковбойку и болтавшиеся на нем солдатские брюки, рассеянно поглядывая по сторонам, брел по панели улицы Ленина. Его толкали, обгоняли, задевали прохожие, но он знай себе неспешно чапал, лузгая семечки и изредка отвечая на слишком уж обидные шутки в свой адрес.

Да, вечер был поистине чудесен. С ревом обгоняли друг друга автомобили, расхваливали свой товар продавщицы цветов. Парами, держась за руки, шли по тротуару дети, приехавшие на экскурсию из пионерлагеря «Украинский Артек». Они, вертя головами во все стороны, старались слушать объяснения экскурсовода, но куда больше их привлекала вереница из десяти пацанов, двигавшаяся вслед за толстым, одышливым дядькой, заметно прихрамывавшим на левую ногу. Пацаны в точности копировали походку дядьки, отчего встречные прохожие давились от смеха.

Наконец дядька догадался оглянуться. Пацаны кинулись врассыпную.

— Я вас! — взвился над улицей Ленина негодующий, насквозь пропитой бас. — Халамидники!.. И это за вас, бандиты, мы проливали кровь! За нашу смену! За наше будущее!.. Товарищ милиционер, обратите внимание…

Постовой в мокрой от пота белой гимнастерке вежливо козырнул в ответ:

— Изложите вашу жалобу связно, гражданин.

— Связно?! — изумился толстяк. — Да вся улица видела, шо они меня передразнивали самым злодейским образом! Так шо примите меры…

Обходя незадачливого прохожего, горожане смеялись. «Очередь» одесские пацаны устраивали каждый вечер, и обижались на эту шутку разве что люди, у которых чувство юмора отсутствовало напрочь, то есть исключительно не одесситы. Толстый дядька наверняка был приезжим из Херсона или Николаева, а может, даже из Киева.

Подросток в ковбойке и солдатских штанах тоже с улыбкой оглядел толстяка, продолжавшего жаловаться на судьбу усталому постовому. Слышался женский смех. С Дерибасовской дребезжали переполненные, тускло освещенные троллейбусы. Впереди зажигал огни оперный театр. И не подумаешь, что буквально несколько дней назад на площади перед ним лютовала яростная, жаждущая крови толпа…

…— Ну, — буркнул Штехель, закусив от усердия губу. Он вынимал с помощью шила косточки из вишен, аккуратно складывая ягоды в банку. — Дальше шо было?

Его племянник Славик вздохнул:

— Она попросила его купить с лотка пирожок. Там с вишнями были… А он ее потянул дальше, к букетам. Ну, выбрал самый большой, розы. Сдачу не взял. Дал ей. А она отошла и засунула букет в урну. Потом вернулась к пирожкам, купила один…

— А он шо?

— Засмеялся. Наверно, денег навалом, букеты ж дорогущие… А когда они дальше пошли, тая торговка взяла букет с урны та снова на продажу поставила…

— Понятное дело, чего ж добру пропадать, — хмыкнул Штехель, поворочался на табурете, устраиваясь поудобнее, и примерился шилом к очередной вишне. — Дальше…

— Дальше он сапоги чистил у безногого… Дал ему два рубля, я видел. Потом они вместе подошли к театру… Он ее там так за ручку смацал… — Пацан хихикнул в кулак, но Штехель только досадливо поморщился:

— Пистолет при нем был?

— Был, — мгновенно посерьезнел Славик. — Кобура не пустая.

— Никто за ним не шел?

— Я шел…

— «Я шел»! — передразнил Штехель, с силой втыкая шило в вишню. — Другие шли?

— А-а, — понятливо отозвался племянник. — Не, не видал никого.

— А ты не высовывался?

— Да не, я так, издаля, — на секунду замешкался пацан. — Как учили.

— Ну а дальше?

— Дальше они в театр не пошли. Повернули до Приморского. Постояли у пушки, у фуникулерной будки…

Штехель, рассеянно кивнув Славику, потащил полную банку вишен к плите. На большой кастрюле подпрыгивала под напором пара крышка.

— Как вам отдыхается, товарищи? — рядом со столиком Кречетова и Тони остановился величественный метрдотель, наверняка помнивший быт еще дореволюционной Одессы. Его блеклые глаза источали отработанную до автоматизма почтительность.

— Хорошо отдыхается, — кивнул Кречетов. — А чтобы отдыхалось еще лучше, принесите нам, будьте любезны, еще бутылочку шампанского. Желательно, конечно, не местного винзавода, хоть это и непатриотично… И фруктов не забудьте.

— Всенепременно, товарищ майор, — вежливо наклонил седую голову мэтр…

Провожая его глазами, Тоня усмехнулась:

— Чего он так перед тобой стелется?

— Ну, я же прокуратура… Важное ведомство, С ним обычно предпочитают дружить. На всякий случай, мало ли что…

Осчастливленная клиентами официантка поставила на столик бутылку «Абрау-Дюрсо» и вазу с крупными, иссиня-черными сливами. Майор взял бутылку:

— Ну что, по-гусарски или чтобы людей не беспокоить?..

— По-гусарски, по-гусарски! — захлопала в ладоши Тонечка. — Мне все-таки хочется у тебя хоть раз выиграть!…

Кречетов, освобождая бутылку от серебряной фольги, притворно вздохнул:

— Сколько раз я говорил тебе, что это невозможно… Ну раз ты так хочешь — пожалуйста. На что спорим на этот раз?..

— На пламенный поцелуй знаменитой артистки!..

— И все?.. — удивился Виталий. — Нет, только на поцелуй я, пожалуй, не согласен…

— Ну ладно, — скромно опустив глаза, согласилась Тоня. — Спорим на… на нечто большее. Хочу, чтобы эта пробка НЕ ДОЛЕТЕЛА до потолка!.. Потому что он очень-очень высокий!.. И если она не долетит, ты… ты сделаешь сегодня все, о чем попрошу я…

— А если долетит — то наоборот, — с улыбкой заключил майор, снимая с пробки проволочный намордничек.

Потолок в ресторане, где они пировали, действительно был высоченный, метров под восемь. На пыльной лепнине можно было различить несколько темных отметин.

— А я, в отличие от тебя, верю в то, что пробка до потолка ДОЛЕТИТ, — улыбнулся Виталий. — И поэтому она долетит… Пожалуйста, оп-ля!..

Он взболтал бутылку и отпустил палец, удерживавший пробку в горлышке. Бутылка выстрелила в его руках не хуже пистолета. Некоторые посетители, из нервных, вздрогнули, обернувшись в сторону Кречетова. Высоченная струя пены ударила кверху и опала. А Тоня, казалось, была готова расплакаться — на пыльном потолке появилась еще одна темная отметина. Сверху на столик посыпался тонкий порошок древней побелки. Метрдотель издали приторно улыбался Кречетову.

— Ну почему ты всегда выигрываешь?.. — с обидой сказала Тонечка, отпив из наполненного бокала.

— Потому что я верю во все, что делаю. — Виталий, довольный, подобрал пробку с пола. — И еще… еще мне очень хотелось выиграть сегодня.

Тоня слегка пожала плечами, выискивая в вазе сливу посочнее.

— Послушай, — произнесла она слегка изменившимся голосом, — а ты думаешь о… о нашем с тобой будущем?

Виталий внимательно взглянул на нее, взял за руку:

— Ну-у… наше ближайшее будущее, кажется, более или менее ясно. Сейчас мы поужинаем, возьмем такси или извозчика и поедем ко мне…

— Я не об этом, — покачала головой Тоня. — О другом будущем.

Она отложила нетронутую сливу, отставила бокал с шампанским. И он будто впервые увидел ее, эту двадцатипятилетнюю девушку со взбитыми по последней моде светлыми локонами и дерзким, упрямым взглядом. Почему-то вспомнилось, как она отбивала на столе Шумяцкого чечетку, напевая по-итальянски и затаптывая важные документы…

— Конечно, думаю, — тихо произнес Кречетов. — Мой начальник, Мальцов, обещал мне дать рекомендацию в Высшую военную коллегию… Правда, пока это маловероятно — слишком много работы здесь. Но рано или поздно вся эта горячка закончится… И тогда мы уедем в Москву. Ты была когда-нибудь в Москве?

Тоня грустно вздохнула:

— Нет… Я и в Киеве-то была всего два раза до войны.

— Ну вот, — продолжал Виталий. — Нам как молодой семье выделят в Москве комнату в общежитии… Но это временно, потом дадут, конечно, квартиру. Москва сейчас — одна сплошная стройка… Купим автомобиль. Какую ты марку хочешь?

— Не знаю, — задумалась Тоня. — Может быть, «Хорьх»?

— Ого, — засмеялся Виталий, — губа у тебя не дура.

— Просто я полгода назад давала концерт в Кишиневе, — объяснила Тоня, — и там первый секретарь приехал на «Хорьхе». Черный такой, длинный…

— Секретарь? — ухмыльнулся майор.

— Машина, глупый.

— Ты устроишься в облфилармонию, будешь концерты давать, — продолжил Виталий. — А потом, чем черт не шутит, вдруг тебя в ГАБТ возьмут?.. Представляешь, правительственный концерт… В ложах сидят иностранные дипломаты, вокруг генералы, на тебя смотрит сам Сталин… А ты непринужденно выходишь под бурные аплодисменты, и тебя объявляют: «Два сольди»! Выступает заслуженная артистка Союза ССР Антонина Царько!..

Тоня рассмеялась. Оркестр на эстраде заиграл мелодию из фильма «Джордж из Динки-джаза», и Виталий галантно встал, приглашая даму на танец.

Настенные часы в кабинете Гоцмана показывали два часа ночи. Горела настольная лампа. Напротив Давида сидел Арсенин, глаза у обоих были красные от усталости.

— Андрей, мне надо, шобы ты подробно рассказал — шо ты делал днем двадцать шестого июня, когда убили Родю…

— Так я же рассказывал, — пожал плечами врач.

— А надо еще разок. И все подробно…

Арсенин понимающе усмехнулся — ну что же, надо так надо. И тут же, заметив, что Гоцман непроизвольно потер грудь, озабоченно произнес:

— Да вы походите…

Давид нахмурился, но все же встал, начал расхаживать по кабинету.

— С какого момента рассказывать?

— С предыдущего вечера… С одиннадцати часов, минута к минуте.

Настенные часы показывали три. Якименко, сидевший перед Гоцманом, крепко поморгал воспаленными глазами и даже пару раз дернул себя за усы, отгоняя сон.

— …Ну вот, а потом я прибежал сюда, и мы поехали на Арнаутскую, — договорил он.

— Когда узнал за убийство Роди?

— Ну вот тогда же.

— От кого?

— Так вы же сами сказали, — обескураженно проговорил капитан. — Когда спускались до машины.

— До этого не знал?

— Так от кого?.. Давид Маркович, ну шо вы в третий раз-то?..

— Устал, — качнул головой Гоцман. — Устал, соображаю туго.

Он склонился над протоколом. «Отдохнуть бы ему, — подумал Якименко, глядя, как скрипит по плохой серой бумаге перо. — Куда-нибудь на недельку хотя бы… Сесть на пароход и до Крыма… Хотя, говорят, там жрать нечего, отлов дельфинов разрешили… — Мысли окончательно спутались, и Якименко позатряс головой. — Да нет, куда ему отдыхать. Все же встанет без Давы».

— Распишись. — Гоцман придвинул к Лехе протокол и добавил неожиданно: — Слушай, ты в подброшенный пятак попадешь?

— Из пистолета? — оживился Якименко, расписываясь и возвращая бумагу. — Со скольки шагов?

— Вопрос второй… — Голос Гоцмана стал жестче. — Какая система оружия любимая и какая знакома лучше всего?..

— Э-э… так известно ж, любимая всегда та, которая есть… — Недоумение Лехи, казалось, росло на глазах. — ТТ… хоть его и заклинило, когда я в Чекана стрелял. А любимая — ну, «парабеллум», если речь о пистолетах идет… Автомат — ППС…

— Где научился так стрелять?

— Так я ж в разведроте служил, — захлопал глазами Леха.

— А я ей командовал, — кивнул Давид. — А в пятак не попаду.

Леха растерянно развел руками, снова подергал ус.

— Ну как… Я ж еще до войны нормы сдавал… А потом… Стреляли много. У нас патронов-то без счета было. Любая система — пожалуйста.

— И все так хорошо стреляли?

— Да нет… Тут же талант нужен. Я и не целю вовсе… Просто смотрю, кудой попасть. Ну вот как пальцем тыкаю и попадаю… А шо?

— М-да, — задумчиво хмыкнул Давид. — Как в Чекана стрелял во дворе, так не попал. Вроде как заклинило даже. А так говоришь, шо и не целишь вовсе…

Якименко уже открыл рот, чтобы возмутиться, но скрипнула дверь. Офицеры обернулись. На пороге стоял, слегка покачиваясь, бледный майор Кречетов. В первую секунду Гоцману и Якименко показалось, что он ранен, но они тут же уловили явственный запах алкоголя.

— Так я не понял, Давид Маркович, — наконец растерянно поинтересовался Леха, — за шо вы спросили?

— Так просто спросил… Иди, — махнул рукой Гоцман и, когда за капитаном закрылась дверь, зверем уставился на Кречетова: — Где тебя носило?

— Ты чего, Давид? — с пьяным дружелюбием улыбнулся Виталий. — В театре…

— Я же просил тебя зайти…

— Так я и зашел.

— Сколько часов назад!.. — вспылил Гоцман, вскакивая из-за стола и отшвыривая стул. — Сколько часов назад я просил тебя зайти?!

Майор успокаивающим жестом поднял обе руки:

— Дава, я пошел с Тоней в театр… Не дошел… Выпили шампанского в «Бристоле»…

— Я — тебя — просил — зайти!!! — яростно отчеканил Гоцман, хлопая ладонью по столу. —А ты — исчез! И теперь заявляешься пьяный!!!

— Я не пьяный! — протестующе взмахнул руками Кречетов и, пошатнувшись, плюхнулся на табуретку.

Гоцман отвел глаза. И тоже тяжело уселся на свое место. Не глядя, пошарил в ящике, извлек чистый лист бумаги, сунул ручку в чернильницу, яростно поскреб по дну.

— Извини, — наконец тихо произнес Кречетов. — Что случилось?

— Вспоминай вчерашний… вернее, уже позавчерашний день, когда убили Родю,— жестко, не глядя на собеседника, проговорил Гоцман. — Все, минуту за минутой. Если, конечно, на это способен…

— Так я же ни на шаг от тебя не отходил, — пропустив колкость мимо ушей, недоуменно развел руками Кречетов. — Ты можешь объяснить, к чему именно ты клонишь? Только спокойно и без нервов…

— А то, шо Лужов не мог быть один, — снова зло оскалился Гоцман. — Ясно, шо действовал он с ходу… И веревки не заготовил. И со шкафом крупно рисковал. Мы могли его там заметить, могли отправить Родю в камеру. Но с чего он знал, шо на квартире главный — именно Довжик? И шо там нет телефона?

В кабинете повисла пауза.

— Ну, во-первых, — медленно заговорил Кречетов, — я тебе уже успел соврать… На минуту я от тебя все-таки отходил. Помнишь, я вышел за водой для Роди?.. Лужов стоял тогда у двери и, в принципе, мог слышать о Довжике… О том, что в квартире нет телефона, догадаться нетрудно, их вообще в городе мало… А версия с напарником — любопытная. Давай разложим…

Он потянулся за графином, жадно выпил стакан воды. Гоцман, неодобрительно наблюдая за ним, пробурчал:

— И сколько ж ты того шампанского выдул?

— Та-ак!.. — Не отвечая, Кречетов извлек из кармана кителя платок, вытер губы. — Какие у нас есть версии?.. Первое: кто-то следил за Родей. Увидел, что того забрали, позвонил Лужову и приказал убрать…

— При этом он не вмешивается, пока мы тянем раненого Родю до машины, — скептически вставил Гоцман.

— Он мог быть безоружен — чего вмешиваться-то?

Гоцман задумчиво кивнул и тут же поднял палец:

— Во, еще… Он позвонил от имени Довжика. А я все время оставляю главным Якименку. Тут — случайно сорвалось. Видно, потому, шо Леша сплоховал тогда во дворе, выпустил Чекана…

— Ну и что? — пожал плечами майор и звучно икнул. — Ой, прости… Откуда ж ему знать твои привычки?.. Просто выбрал старшего по званию. Кроме того, я уже сказал, что Лужов мог слышать и сам… Вторая версия… — Он покачался на табуретке. — Все-таки Охрятин.

— С какого боку?

— Давид! Когда душат человека, он так молотит руками и ногами, что надо быть полнейшим идиотом, чтобы чего-нибудь не заподозрить… То есть Лужов душит Родю, а тот совершенно тихо и мирно прощается с жизнью — не кричит, не дергается, да?.. А Охрятин, стоящий под дверью, ничего этого не слышит?.. По-моему, надо еще раз его пощупать, надо…

Оба помолчали. Наконец Кречетов шумно вздохнул. Гоцман поморщился от запаха ядреного перегара.

— Ну и третье. Самое поганое… Это кто-то из своих.

— Ладно, — скрипнул Гоцман, обмакивая перо в чернильницу. — Тогда давай еще раз сначала. Вспоминай день убийства Роди, минута за минутой…

Глава третья

— Здравия желаю, товарищ майор!.. — Свежий, выспавшийся Саня, только что заступивший на дежурство, бодро кинул ладонь к фуражке, приветствуя старших по званию. — Доброе утро, Давид Маркович!..

Совершенно опухший за бессонную ночь Кречетов страдальчески поморщился — мол, что ж ты гаркаешь в самое ухо!.. А Гоцман, рассеянно взглянув на Саню, покивал — здравствуй, здравствуй.

Они медленно шли по улице. Свежо, по-утреннему звенели трамваи. Скособочившись, проползла извозчичья пролетка с ранними пассажирами, в порту с пронзительной печалью загудел пароход. Прогромыхал нагруженный барахлом тачечник. Трое пацанов, обгоняя друг друга, прокатили противно звенящий по булыжнику обруч от бочки и сгинули невесть куда. Странно было думать, что для всех этих людей день только начинается, а для них, Виталия и Давида, продолжается непомерно затянувшийся вчерашний…

— Слушай, а шо ты говорил за Довжика? — спросил после большой паузы Гоцман.

Кречетов помотал головой:

— Все, Дава, стоп. Ша, как ты говоришь… Сейчас выспимся и — на свежую голову… А говорил я тебе про женщин. Про то, что сидел с любимой женщиной в ресторане… — Он искоса, лукаво взглянул на приятеля: — Ну, только не говори, что у тебя нет любимой женщины!

— Есть, — после большой паузы неохотно кивнул Гоцман. — Ну, в смысле… нет.

— Что значит «есть, в смысле нет»? — вскинул брови майор.

— Не хочет меня видеть, — пробурчал Давид.

— Тебя?! — поразился Кречетов. — Бред!.. Дава! Или ты что-то скрываешь, или… или я тебя совсем не знаю!

— Та вроде я ей тоже нравлюсь, — Гоцман смущенно почесал небритый подбородок, — но она… вот не хочет меня видеть, и все…

— Может, дура? — деловито предположил майор.

— Нет.

Кречетов на мгновение застыл, задумчиво глядя в небо. Гоцман, разинув рот, наблюдал за ним.

— Интеллигентная? — оторвавшись от созерцания облаков, осведомился Кречетов.

— Н-ну, да…

— Цветы ей дарил?

— Н-нет, — совсем теряясь, пробормотал Гоцман.

Кречетов от души хлопнул себя по кантам форменных брюк.

— Давид!.. Ну ты даешь!..

— Ну, а шо?.. Я… — пытался слабо сопротивляться Гоцман.

— Ты красивые слова ей говорил? В театр ее приглашал?

— Ну-у… в кино… Так не пошла же. Хотя картина хорошая была, ленд-лизовская…

— В кино?! — презрительно хмыкнул Кречетов и постучал по околышу фуражки. — В театр!.. Только в театр!.. В общем, так. Контрамарки я достану. Ты, — он деловито начал загибать пальцы, — первое — цветы, второе — красивые слова. Самые красивые! Никаких анекдотов и рассказов о работе, понял?! Только она, ты меня понял?! Да!.. — Майор снова хлопнул себя по лбу, вернее, по фуражке. — Срочно побриться, белая рубашка и чистые ботинки… Но сначала — цветы! Нет, с самого начала — крепкий, здоровый сон!..

На стену арки, ведущей во двор, где жил Гоцман, худенькая женщина в синем беретике клеила бумажку. Подошедший сзади дядя Ешта близоруко всмотрелся в косо выведенные красным карандашом строки: «ПРОДАЕТСЯ мясорубка № 5, бидон для керосина (прохудившийся), радиоприемник «Пионер» (новый, шестиламповый) и ботинки мужские ношеные, 44-й размер. Ул. Перекопской Победы, 10, спросить Дору Соломоновну».

Во дворе пацаны резались в ножички. Перочинный ножик брали за ручку и, примерившись, кидали в землю так, чтобы отвоевать себе территорию побольше. Тут же стоял Рваный, бережно придерживая своего знаменитого николаевского голубя. Пацаны изо всех сил делали вид, что им не завидно, поэтому матерились преувеличенно громко и через слово сплевывали.

— Вы бы потише ругались, орлы, — дружелюбно обратился к ним старый вор. — И слюни заодно подберите.

— Мы ж не ругаемся, дядя Ешта, — наморщив нос, обиженно возразил белобрысый пацан в ушитой солдатской гимнастерке. — У нас тута… собрание. Обсуждаем дисциплину в классе. — И он заржал, видимо довольный собственной удачной шуткой.

— Ага, — поддержал приятеля другой. — У нас сегодня Волобуев карбид в чернильницу уронил. И там эта… реакция пошла, чернила все в пузырях, писать невозможно. Так химичка говорит: всему классу двойка по поведению.

Пока не извинимся. Будто ж он нарочно. Не, вы прикидываете, шо творится?..

Дядя Ешта помолчал. Глядя на него, пацаны тоже притихли.

— Завтра же извинитесь — это раз, — неторопливо, произнес старый вор. — Волобуеву своему скажите, что в следующий раз карбид, если шо, ему в чай упадет — это два… А три — то, шо Давид Маркович лег-таки отдохнуть в кои-то веки. А потому или вы дальше молчите, как молчит бычок, когда его жарят, или бежите отсюда, как бежали румыны до Бухареста…

— Понятно, дядя Ешта, — прошептал белобрысый пацан, опасливо взглянув на окна Гоцмана.

У дверей хлебного магазина с большим фанерным листом вместо витрины переминалась с ноги на ногу очередь. Мягкий морской ветерок перебирал зажатые в кулаках края величайшей ценности послевоенного времени — продуктовых карточек. Триста граммов тяжелого, плохо пропеченного хлеба по пайковым ценам — ради этого, ей-ей, стоило отстоять на жаре несколько часов. Главное, войны нет, а трудности с продовольствием обязательно исчезнут, и, судя по обещаниям партии и правительства, очень скоро. Об этом сообщал красочный плакат на облупленной стене хлебного: в следующем, 1947 году производство мясо-молочной продукции возрастет на 30 процентов, хлебобулочных изделий — на 50, яиц — на 35 и так далее…

Рядом со входом в магазин, фыркнув мотором, остановилась большая серая легковая машина. С переднего сиденья поднялся интересный собой, чисто выбритый, только очень уж уставший с виду мужчина в черном пиджачке, гимнастерке и галифе. В руках он держал огромный букет кремовых роз, штук двадцать пять, не меньше. И большая часть очереди с нескрываемым удовольствием узнала в этом галантном кавалере почтенного Давида Марковича Гоцмана, чтоб он был здоров и богат на долгие годы.

— Вот, — деревянным голосом произнес Гоцман, подойдя к Норе. Она стояла уже у самых дверей, третьей по счету. — Вам цветы.

Она подняла на него свои удлиненные, нездешние зеленые глаза:

— Зачем?

— От меня, — уточнил Гоцман. — Ну… вам.

— Спасибо, — чуть слышно произнесла Нора. — Не надо.

— Почему?

Дверь в магазин приоткрылась, оттуда выпорхнули на улицу уставшие, но очень довольные покупатели, отоварившие свои карточки. Очередь заволновалась. Нору умело оттеснили, и теперь толпа деликатно обтекала Гоцмана и женщину с обеих сторон. Одесситы умели ценить чужие чувства, поэтому даже острили сейчас не особенно громко.

— В очереди за хлебом не стоят с цветами… А потом мне еще в нефтелавку надо.

— Так я вам без очереди возьму… И керосину тоже. Помолчав, Нора подняла на Гоцмана глаза. Он похолодел — столько в них было жесткости и решимости.

— Давид Маркович, это глупо. Я же вам все сказала… А вы… настаиваете. Упорствуете. Зачем?

Вместо ответа Давид, плохо соображая, что делает, схватил ее холодную руку и всунул в ладонь цветы. Нора укололась об острый шип, тихонько ойкнула, чуть не выронив тяжеленную охапку.

— Вот что, Нора… Вот вам букет. Можете мести им улицу… — Заметив, что почтенная дама в пенсне с любопытством глазеет на него, Гоцман вежливо посоветовал ей: — Мадам, глядите в свою сторону!.. А вечером, Нора, я жду вас перед оперным театром. Будем оперу слушать. Все!

Грохнула дверца машины. «Опель», тяжело взревев, отчалил от хлебного магазина. Очередь продолжала с интересом рассматривать Нору. А та стояла, с трудом удерживая двадцать пять тяжелых кремовых роз.

— Я так рада, так рада за Даву Марковича, шо просто нет слов, — вполголоса произнесла почтенная дама в пенсне, обращаясь к соседке по очереди. — Я очень хорошо помню его жену и дочку, и как он их любил, и как он по ним убивался… Я не знаю эту женщину, но мне кажется, шо она будет достойна такого человека, как Дава Маркович. Дава ж Маркович еще молодой мужчина, и у него будет семья, и счастье, и много-много детей, если, конечно, его не убьют какие-нибудь уроды. Шо?..

— А я знаю? — пожала плечами соседка.

На галерее, ворча себе под нос, возился бродячий стекольщик, вставлявший стекло в окно комнаты тети Песи. Из широко распахнутой двери в комнату Гоцмана громко, на весь двор звучало радио. Строгий мужской голос из черной тарелки на стене говорил:

«Сегодняшний день, двадцать восьмое июня, ознаменовался новыми трудовыми свершениями рабочих Горьковского автомобильного завода имени Молотова. С конвейера сошел первый легковой автомобиль новой модели М-20 «Победа». Мощность двигателя машины составляет пятьдесят лошадиных сил, максимальная скорость — сто пять километров в час. Это красивый пятиместный автомобиль, оборудованный всем необходимым для удобной поездки, в частности радиоприемником и багажником. В ближайшем будущем объем выпуска нового автомобиля составит сорок тысяч единиц в год. Новости из-за рубежа. Первым президентом Итальянской Республики сегодня был избран Энрико Де Никола…»

Эммик Два Больших Расстройства с чистым полотенцем через плечо торжественно шествовал по галерее, опоясывающей двор. На его круглом лице сияла счастливая улыбка. Вид у него был не менее довольный, чем у Энрико Де Никола, когда того избрали президентом Италии. Эммик любовно прижимал к себе алюминиевый тазик с теплой водой.

Давид в рубашке и трусах, слушая одним ухом радио, стоял перед зеркалом, заканчивая бриться. Он, правда, уже брился днем, перед тем как поехать за цветами для Норы, но здраво рассудил, что второй раз пройти через эту процедуру никогда не мешает. Эммик, кряхтя, поставил перед ним тазик и, умиленно сложив руки на животе, уставился на соседа. Правда, смотрел он не столько на него, сколько на Цилю, которая в глубине комнаты большим утюгом гладила брюки Гоцмана. Тетя Песя, мирно устроившись на кровати, ушивала старый довоенный пиджак.

— Давид Маркович, как же ж вы ужались!.. — Она со вздохом встряхнула пиджак и скептически оглядела проделанную работу. — Вы ж до войны какой были — загляденье! Какой вы были сочный! Ай-ай-ай… Ну, прикиньтесь.

Гоцман всунул руки в рукава пиджака, подошел к зеркалу. На мгновение перед ним мелькнуло давно забытое, стертое военными годами виденье: вот он, в новом костюме, с Миррой и Анюткой, спускается по Потемкинской лестнице к порту… Он сощурился, встряхнул головой. Нет, все это было совсем с другим Давидом Гоцманом. С тем, который не лежал на схваченных заморозком камнях Контрактовой площади в Киеве, с тем, который не знал, что случилось с женой и дочерью в позднем октябре сорок первого…

— Эммик, шо там с рыбкой? — раздался за его спинор встревоженный голос Цили.

Гоцман вздрогнул, приходя в себя, и взялся за свежевыглаженные брюки. Эммика как ветром сдуло. Еще через секунду он растерянно возник на пороге с пылающей сковородкой в руках, потом снова метнулся на галерею с круглыми от ужаса глазами.

— Брось! — с мокрой тряпкой в руках выскочила за ним Циля. — Нет, лучше поставь!..

Эммик, похоже, выполнил сразу обе эти просьбы. Сковородка звучно навернулась на доски и, немного позвенев, утихла. Циля мощными ударами тряпки загасила пламя и, распрямившись, с укором уставилась на мужа.

— Я таки только на секунду отошел, — виновато шмыгнул носом Эммик и, нагнувшись, подобрал с полу крупного толстолобика, которого вернее всего было бы обозвать «полужаренным». — Кудой его?..

Не дождавшись от супруги внятного ответа, он со вздохом положил рыбу на сковородку.

— Ай-ай-ай, какой же ж красавчик, — донесся из комнаты Гоцмана умиленный голос тети Песи. — Ну вылитый нарком, то есть я хотела сказать министр!.. Ну просто оторви и брось, какой красавчик… Пиджак просто ж на вас родился. Вы ж только не смотритесь на себя в зеркало, вы ж там ослепнете…

— Ну как? — Гоцман смущенно повернулся к Эммику во всем своем великолепии.

Против ожидания особенного восторга Эммик не выразил:

— Не-ет, Давид Маркович, так вы женщину не обольстите…— Он, важно выпятив нижнюю губу, окинул соседа взглядом опытного портного и, пристроив сковороду с рыбиной на раковину умывальника, заспешил к себе. — Я сейчас.

Через минуту он возник на пороге с галстуком в руках. Галстук имел явное ленд-лизовское происхождение — таких ярких расцветок советская легкая промышленность еще не знала и не желала знать, по идеологическим соображениям. Это был цвет перезрелого апельсина, который к тому же уронили в ведро с оранжевой краской…

— Мама, отойдите… — Эммик накинул галстук на воротник Гоцмана и решительно пресек попытки ему помешать: — Давид Маркович, стойте смирно… А вы, мама, отойдите, я сказал, вы мне загораживаете…

Гоцман смущенно косился на Эммика, сооружающего у него на груди замысловатый узел.

— Тут мало света, — торжественно объявил Эммик, таща Гоцмана за галстук поближе к окну. — Сейчас вы увидите…

Что именно Гоцман должен был увидеть на свету, он так и не узнал, потому что Эммик зацепил забытую на умывальнике сковородку. Недожаренный толстолобик вместе с горелым маслом полетел прямо на Давида…

— Урод!!! Шлимазл!!! — Горестный крик Эммика можно было слышать на 17-й станции Большого Фонтана. — Мама, вы родили идиёта!!! Почему вы не оторвали ему руки, почему вы не стукнули ему головкой в стенку?! Циля! Цилечка! Я не могу быть твоим мужем! Я не Два Больших Расстройства, я геволт! Мне не надо жить!..

— Эммик, брось эти нервы! — крикнул вдогонку Гоцман.

Но Эммик, заливаясь слезами и колотя себя по лицу, скатился вниз по лестнице и там замер в оцепенении, усевшись на нижнюю ступеньку. Тетя Песя и Циля, тоже плачущие, догнали его и по очереди гладили по волосам, ласково приговаривая. Но Эммик продолжал безутешно рыдать, сотрясаясь своим крупным телом, и изредка изо всей силы бил себя кулаком по непутевой голове.

Гоцман с сожалением смотрел на костюм. Испорчен был не только костюм — испорчен был вечер, а может быть, и вся дальнейшая жизнь…

— Что случилось? — прозвучал сбоку знакомый голос.

— Эммик жарил рыбу… — Гоцман со вздохом показал подошедшему дяде Еште замасленную полу пиджака.

Тот понимающе кивнул:

— А ты на свиданку?

Гоцман только расстроено отмахнулся. Дядя Ешта ободряюще похлопал соседа по плечу:

— Будет костюм. Солидный. Не на похороны.

«И в завершение выпуска — новости спорта, — строго произнес мужчина в радиоприемнике. — Сегодня футбольная команда «Зенит», выступая на олимпийском стадионе в Хельсинки, победила финскую команду «Тул» со счетом 5:0. Мячи забили Викторов (дважды), Барышев, Федоров и Комаров…»

Подняв небольшую пыльную бурю, во двор влетел с улицы «Виллис». Круто затормозил у лестницы, ведущей на галерею.

— Ну что, готов? Контрамарки я у Шумяцкого взял… — Кречетов, приподнявшись на сиденье машины, хотел сказать что-то еще, но осекся, созерцая появившегося на галерее робко улыбающегося Гоцмана. На него с любовью смотрели дядя Ешта, тетя Песя, Циля и почти успокоившийся Эммик, и высказывать какие-либо оценки в их присутствии было бы неосмотрительно. — Ого!.. Шикарно выглядишь. Поехали, нам еще за цветами нужно успеть…

То, во что был одет Гоцман, при некотором желании, видимо, можно было считать солидным костюмом. Только желание это должно было быть очень сильным. А впрочем, в городе Одессе в сорок шестом году происходило столько странных вещей, что появление у оперного театра Гоцмана в таком костюме никого особо не удивило. На Давиде был самый настоящий смокинг с обшитыми шелком лацканами, светлые брюки, которым даже лежать возле смокинга не пристало, обычная стираная-перестираная рубашка и вместо галстука-бабочки на шее у него болтался оранжевый подарок от недавних доблестных союзников. Довершали картину лакированные туфли, которые тетя Песя, не жалея себя, часа полтора протирала какой-то особой тряпочкой, и велюровая шляпа, глядя на которую мог бы заплакать от зависти любой отпрыск московской обеспеченной семьи.

Они приехали слишком рано, и поэтому, отпустив машину, успели пройтись по Приморскому бульвару до порта, где посмотрели на швартовку четырех «тамиков» — ленд-лизовских тральщиков, возвращавшихся с боевого траления в Севастополь и зашедших на заправку топливом и водой. Уже купив цветы, гуляли взад-вперед по улице Ленина, пресекая попытки скучающих извозчиков подвезти двух таких шикарных кавалеров с цветами к роскошным дамам, которые наверняка ж скучают без цветов. Кречетов без конца травил анекдоты, шутил, поглядывал на часы. А Гоцман слушал, не в такт улыбаясь и теребя в руках огромный, не уступающий утреннему, букет роз…

Одна за другой у подъезда оперы останавливались машины и извозчики. Слышался женский смех. На большой афише было крупно выведено: «Петр Ильич Чайковский. Евгений Онегин».

На военный аэродром, взлетно-посадочная полоса которого была освещена двумя рядами мощных электрических ламп, с тяжелым ревом приземлился окрашенный в темно-зеленый цвет самолет «Ли-2». Пробежав по плотно утрамбованной почве положенные метры тормозного пути, он развернулся и зарулил на стоянку, остановившись рядом с четырьмя другими такими же самолетами. Двигатели смолкли. Лопасти винтов некоторое время крутились по инерции, потом замерли.

Дверца, ведущая в фюзеляж, распахнулась. По металлическому трапу один за другим спускались молодые офицеры, лиц которых в сгустившихся сумерках было не разглядеть. Все они были в полевой форме, в руках каждый нес небольшой портфель или саквояж с вещами.

Навстречу прилетевшим шагнул невысокий майор. Старший по званию среди прибывших, молодой гвардии капитан с заметной проседью в темной шевелюре и Золотой Звездой Героя Советского Союза на гимнастерке, четко козырнув, доложил:

— Здравия желаю, товарищ майор. Группа офицеров Киевского военного округа прибыла в ваше распоряжение. Старший группы гвардии капитан Русначенко.

— Здравствуйте, — отозвался майор, пожимая капитану руку. — С прибытием, товарищи. Прошу всех в автобус.

В темноте вспыхнули фары трофейной «Шкоды», стоявшей в тени соседнего самолета. Одновременно зарокотал двигатель автобуса.

— …Смеялись, значит? — Штехель на мгновение перестал чистить рыбу и взглянул на племянника, держа нож в руке.

— Смеялись, — кивнул Славик. — Майор еще его так приобнял. По плечу постукал.

— Гоцмана? — Штехель приподнялся, вывалил рыбьи внутренности в миску коту.

— Ага. Только Гоцман был одет как-то… в костюм. При параде, в шляпе. С цветами даже.

Штехель невидящим взглядом смотрел, как кот, хищно дергая ушами, выбирает из миски рыбью голову и с хрустом жует. И вдруг улыбнулся:

— Ну-ну… Смеялись, значит…

Докурив шестую папиросу, Давид решительно размял ее в карманной пепельнице. Сунул обтрепанный, привядший букет под мышку и решительно сбежал вниз по лестнице.

— Давид! — бросился за ним Кречетов. — Куда?

— Пойду до ней.

Майор забежал вперед, растопырив руки:

— Зачем? Куда?.. Спокойно, Давид! Не надо нервов! Не пришла — и очень хорошо! Теперь тебе надо проявить характер…

— Какой характер? — процедил на ходу Гоцман. — Я шо ей, пацан, шо ли?

— А бежать собираешься как пацан.

Гоцман остановился, мрачно уставившись в землю.

— План такой, — быстро заговорил майор, — сейчас мы идем в театр. Смотрим дальше. Скоро там будет дуэль Онегина с Ленским… Ленский поет знаменитую арию «Куда, куда, куда вы удалились…». Потом его убивают. Дальше там слушать в общем-то нечего, ну разве что полонез и арию Гремина… Потом мы садимся и все спокойно обдумываем.

— Та шо тут думать?! — вскипел Гоцман и снова зашагал, но уже в другую сторону.

— Куда опять? — нагнал его майор.

— Цветы выкину.

— Зачем? Отдашь на сцену…

— Я ей купил, — сквозь зубы процедил Гоцман.

Он яростно пихнул букет в ближайшую урну, потом шваркнул по нему подошвой лакированной туфли.

— Ты еще в него из пистолета выстрели, — сочувственно глядя на Давида, посоветовал Кречетов. — Как Онегин в Ленского…

— Стрелять не буду, — неожиданно серьезно отозвался Гоцман. — А ее из сердца — вырву! Пошли!.. — И он повернул к театру.

— «Позор… Тоска-а-а… О, жалкий жре-е-ебий мой», — тихонько пропел майор, быстрым шагом нагоняя приятеля.

Но до театра они не дошли. В нескольких шагах от входа Давид решительно спетлил налево, увлекая за собой ничего не понимающего Кречетова…

Через два часа оба, пошатываясь, стояли за высоким столиком в прохладном, просторном подвале бадеги — так в Одессе назывались винные погребки. Существовали они в городе еще до революции. Дальнейшая суровая эпоха железной рукой выкорчевала это позорное наследие царского режима, но во время румынской оккупации бадеги вернулись, будто и не пропадали на двадцать лет. После освобождения их пока не трогали, и одесситы вовсю пользовались услугами уютных подвальчиков. Тем более что они были чуть ли не единственным местом в Одессе, где можно было спастись от удушающей жары…

— Нет, Давид, — настойчиво повторял Кречетов, вцепившись рукой в обитый шелком лацкан друга. — Нет, Давид, ты послушай меня… Ты глубоко не прав. Я тебе прямо скажу — глубоко. А прав был Фима. Вот ты мне сейчас рассказал, как он перед смертью тебе сказал мудрую фразу: их нет, а ты должен жить… И в этом глубокий смысл, Дава, глубочайший!.. Это, можно сказать, завещание Фимы, которое ты должен оправдать!.. Твою семью не вернуть, как не вернуть твои ушедшие годы… Наливай…

А Нора — вот она, дивная, несравненная, своенравная, не похожая ни на кого женщина, которая принесет тебе счастье!..

Гоцман, несколько удивленный красноречием приятеля, чокнулся с ним. Виталий одним духом выпил крепкую кислятину, которая, видимо, по старой памяти называлась в бадеге «лучшим вином прямиком с виноградников короля Михая», поморщился. К офицерам осторожно приблизился немолодой хозяин заведения:

— Я шо хочу за вас предупредить, дорогие товарищи… Вы, конечно, очень крепко поддержали мою бадегу деньгами, купив шесть литров самого лучшего бухарестского вина… в других бадегах такого, кстати, нету. Но поймите ж и мою натуру. Жена наверняка ж думает, шо меня уже пристрелили в темной подворотне, и сходит с ума на весь двор. А мне на Мясоедовскую. Поимейте совесть, товарищи… А так мы же завсегда милости просим.

Вместо ответа Кречетов показал хозяину удостоверение сотрудника военной прокуратуры с единственным комментарием: «Уйди».

— Слушай, Виталий… А ты откуда за дуэль Онегина знаешь? — вдруг спросил Давид, когда хозяин с горестным вздохом вернулся за свою стойку.

Кречетов слегка оторопел от неожиданности:

— В смысле?..

— Ну-у… знаешь, когда она будет, кто кого там убил…

Виталий засмеялся:

— Так я же ходил на эту оперу. Еще когда в Москве учился… Ленского Лемешев пел…

— А в чем суть-то там, чего они друг в друга пуляли? — допытывался Давид.

Кречетов похлопал его по плечу:

— Надо тебе «Евгения Онегина» прочесть…

— Как прочесть?.. Это ж — опера… Там же поют. Шо ж читать-то?..

Майор решительно разлил остатки вина:

— Давай-ка, Дава, выпьем. А то тут без стакана не разобраться…

Перед высокими железными воротами автобус, который вез офицеров с аэродрома, остановился и коротко просигналил два раза. Металлические створки дрогнули, размыкаясь, и тут же снова сошлись, когда автобус въехал во двор.

— Для вас подготовлены номера в гостинице нашего округа, — объяснил невысокий майор, сопровождавший гостей. — Пожалуйста, располагайтесь, отдыхайте. Завтра утром перед вами будет поставлена боевая задача… А вас, товарищ капитан, — он обратился к старшему по группе, — прошу следовать за мной.

Длинный гостиничный коридор был освещен тусклыми электрическими лампами. Казалось, этаж, по которому идут майор и капитан, вымер — из-за дверей не доносилось ни единого звука, никого не было и на том месте, где обычно сидит бдительный дежурный по этажу.

Перед одним из номеров майор остановился, аккуратно постучал. Открыл дверь и жестом пригласил Русначенко войти. Место кроватей, платяных шкафов, зеркал и умывальников в этом номере занимали большой письменный стол, освещенный настольной лампой, и несколько стульев вдоль стен.

— Здравия желаю, товарищ полковник, — произнес капитан, увидев поднимающегося из-за стола высокого офицера с тремя звездами на погонах. — Гвардии капитан Русначенко прибыл в ваше распоряжение.

— Здравствуйте, товарищ капитан. Я — начальник Управления военной контрразведки МГБ Одесского военного округа полковник Чусов. Присаживайтесь.

Русначенко подождал, пока усядется полковник, и сел на жесткое сиденье стула.

— Нашим командованием, — негромко заговорил Чусов, — перед вами и вашими коллегами, приглашенными из других округов, будет поставлена несколько необычная задача. Подробнее всем прибывшим я расскажу о ней на собрании, которое состоится утром. А вот вам, товарищ капитан, придется узнать о сути этой задачи прямо сейчас. И не только узнать, а и на своем примере проверить, насколько эта задача по плечу нашим разведчикам, прошедшим огонь Великой Отечественной…

На неподвижном лице Русначенко отражалось только внимание.

— У вас, вероятно, может возникнуть вопрос: почему именно на вас пал наш выбор? — продолжил Чусов. — Ну что же, секрета тут никакого нет. Вы Герой Советского Союза, бесстрашный фронтовой офицер, безупречный коммунист… Кому же, как не вам, первому оправдать высокое доверие, возложенное на наших разведчиков Маршалом Победы — Георгием Константиновичем Жуковым?..

— Я готов выполнить любое задание командования, товарищ полковник.

Чусов остро взглянул на капитана:

— Прекрасно. Скажите, вы знаете Одессу?

— Никак нет, товарищ полковник. Я здесь впервые…

Майор Довжик, стараясь ступать неслышно, вошел в темный двор. И тут же за ним пристроилась гибкая черная тень. Довжик обернулся, хватаясь за кобуру, но увидел направленное на него дуло пистолета.

Переведя дыхание, майор поднял руки, показывая, что они пусты. Во мраке вспыхнула спичка, и ее трепещущий огонек на мгновение осветил лицо Довжика.

— Нервный ты, начальник, — просипел кто-то, пряча оружие.

— Видно, уставать начал, — не стал спорить Довжик.

— Чего надо?

— Я же сказал: есть срочное дело.

— Волыну отдай, — приказал незнакомец. Довжик, не споря, расстался с оружием. Человек обхлопал его карманы и увесисто подтолкнул вглубь двора:

— Иди вперед. Там тебя встретят…

Двор, где жил Гоцман, давно спал. В мягком свете луны полуразрушенный дровяной сарай, голубятня и маленький домик дяди Ешты казались старинными романтическими руинами. Изредка раздавалось вкрадчивое кошачье мяуканье, и тогда голуби начинали тревожно вздрагивать во сне…

Юркая черная тень скользнула в арку двора, приседая, взбежала по лестнице на галерею и замерла у двери комнаты Гоцмана, вслушиваясь в ночь. Во тьме блеснул рубчатый металлический бок. Еле слышно звякнула чека, и тотчас же с коротким, раздирающим душу треском разлетелось разбитое окно. Юркая тень, перевалившись через перила, стремглав бросилась к арке, ведущей на улицу.

А через три секунды ночную тьму разорвал вырвавшийся из окна столб пламени…

Из-под двери полз едкий, вонючий черный дым. Растерянные заспанные жильцы, делегацию которых возглавляла тетя Песя с ведром воды, толпились рядом. Внизу рычали моторами эмка, ГАЗ-67 и «Опель-Адмирал», освещая фарами большую часть двора. Чуть поодаль стоял огромный пожарный «Бюссинг». Со старшим по машине дерганно, размахивая руками, объяснялся Тишак. Суетились пожарные, разматывая длинный шланг.

— Давай, мать. — Якименко отстранил оторопевшего пожарного и подхватил из рук тети Песи тяжелое ведро. Сжав зубы, опрокинул его на себя и, сильно размахнувшись, ударом ноги высадил дверь. Волна черного дыма хлынула наружу, заставив людей закашляться и невольно отпрянуть…

Слепо шаря руками в темноте, вжав нос в мокрое плечо, чтобы не дышать, Якименко с хрустом прошел по битому стеклу. Наткнулся на перевернутую кровать, остов круглого стола… С трудом, кликнув на помощь Саню, отодвинул его. И увидел на полу обгоревший труп со скрюченными, воздетыми кверху руками…

Свежий воздух летней ночи показался после задымленной комнаты пьянящим коктейлем. Но Лехе Якименко все равно трудно было дышать. Он медленно, слепо спускался по лестнице, нашаривая перила рукой, и люди безмолвно расступались перед ним.

На нижней ступеньке ноги у Лехи подогнулись, и он сел. Никогда ему еще не было так худо, даже в тот давний ноябрьский день сорок первого, когда хмурый танкист, с которым свела военная судьба, рассказал Лехе о гибели его старшего брата — Т-26-й старшего лейтенанта Владимира Якименко был по ошибке подбит нашими артиллеристами, в пылу боя принявшими танк за немецкий…

— Ну что? — наклонился к нему дядя Ешта.

Но Якименко не смог ответить. Его душили слезы.

Глава четвертая

Надо сказать, что майору Кречетову необыкновенно повезло с жильем. Сразу же после завершения войны, в июне сорок пятого, окружная военная прокуратура предоставила в его распоряжение отличную, восемнадцатиметровую комнату в двухкомнатной квартире, располагавшейся в небольшом, почти не пострадавшем во время войны доме недалеко от центра. Вторую комнату занимал сослуживец Виталия, подполковник юстиции Тищенко. Однако через полгода подполковник ушел на повышение в Ленинградский округ, а комната, которую он занимал, осталась пустовать. Выждав некоторое время, Кречетов махнул рукой и, как он сам говорил, «явочным порядком» заселился во вторую комнату, приспособив ее под спальню. Тем более что довоенный квартирант, во время оккупации активно сотрудничавший с противником, подался на Запад и обратно, судя по всему, не собирался.

Подобное положение не могло не вызывать зависти у сослуживцев майора, ютившихся кто в старых железнодорожных вагонах, кто в деревянных времянках, спешно возведенных на окраине города. Впрочем, в последнее время, благодаря инициативе нового командующего округом, офицеров начали активно расселять по частным домам, что вызвало у одесских квартировладельцев бурю отрицательных эмоций. Ведь расценки за такое квартирование были установлены прямо-таки грабительские — втрое, а то и вчетверо ниже тех, что сложились сами собой на коммерческом рынке жилья… В силу этого число анонимок, адресованных в обком и облуправление МГБ, возросло, согласно самым скромным подсчетам, примерно в два с половиной раза.

В этот поздний час Кречетов оглашал обе свои комнаты раскатистым храпом. Воздух квартиры был густо насыщен алкогольными парами, китель майора косо висел на спинке стула, там же лежали смятые форменные брюки. Левый сапог валялся под кроватью, а правый — на кухне, рядом с умывальником.

Резкий треск телефонного аппарата вырвал Кречетова из тяжелого, мутного сна. С превеликим трудом нашарив в темноте трубку, майор сонным голосом произнес: «Алло» — и тут же, как подброшенный, сел на кровати:

— Что-о-о-о?!.

Взволнованный голос, мешаясь с подозрительными всхлипами, частил в трубке:

— Так точно, взорвали, товарищ майор!.. Жильцы позвонили… Ручная… В комнату зашвырнули… Срочно приезжайте на место…

— Бред какой-то… Ладно, сейчас буду. — Сонный Кречетов, помотав тяжелой головой, тупо взглянул на трубку, из которой теперь раздавались только короткие сердитые гудки, и, прокашлявшись для верности, крикнул в соседнюю комнату: — Давид, подъем!

— Шо там уже? — чуть слышно простонал похмельным голосом Гоцман.

— Ничего, — пожал плечами майор, с кряхтением поднимаясь с кровати. — Тебя убили… Вставай, вставай, труба зовет.

Первой Гоцмана увидела заливающаяся слезами тетя Песя. Увидела и издала истошный крик, который наверняка перебудил окрестное население в радиусе десяти кварталов. К ней присоединились Эммик и Циля. Текст был неразборчив, но, по-видимому, голосили они все же от радости, смешанной с изумлением и отчасти ужасом.

— Ну тетя Песя… — поморщился Давид, которому было и без того тошно от трех литров лучшего бухарестского вина с виноградников короля Михая. — Люди ж спят. Шо за дикие крики, а?..

Обалдевшие оперативники смотрели на Гоцмана, как на восставшего из могилы. Жильцы, казалось, испытывали сильное желание потыкать в Давида пальцем, чтобы убедиться в его материальности.

— Давид Маркович! — прохлюпал носом заплаканный Якименко, пытаясь обнять Гоцмана. — Родной!..

— Ну давай еще челомкаться начнем, — скривился Гоцман, отодвигая капитана и осторожно входя в свою развороченную комнату.

Вошел и понял: с квартирой, во всяком случае с ее прежним, привычным видом, можно попрощаться. Над руинами его быта еще висел горький черный дымок. Гоцман тронул пальцем остатки разбитого зеркала на стене. Деревянные дверцы платяного шкафа были иссечены осколками так основательно, будто над ними поработала колония жуков-короедов. От большого круглого стола остались одни воспоминания.

— Я рад, что вы живы и здоровы, — медленно, по своему обыкновению, произнес Черноуцану, бережно вытирая пальцы ветошью, и тут же перешел на деловой тон: — «лимонка», Ф-1. Бросили в окно.

— Соседи не пострадали? — хмуро осведомился Давид.

— Та не, Дава Маркович, — заливаясь слезами, замахала руками тетя Песя. — Ну разве ж это пострадали, когда у вас такое горе? Ну нам таки опять нужно иметь стекольщика, но мы же все понимаем, у вас работа…

— Тоже рад вас видеть в добром здравии… Можно вопрос, Давид Маркович?.. — Арсенин, поднимаясь с корточек, кивнул на распростертый на полу обгоревший труп. — Кто это?

— Родственник, — вздохнул Гоцман, — Рома из Гораевки.

— Леша, убери посторонних, — обратился Кречетов к Якименко. — А то затопчут следы на галерее.

— Да погоди ты, Виталий… — Якименко никак не мог прийти в себя.

— Кудой там годить?! — резко повернулся к нему Гоцман. — Все он правильно говорит! Шо тут базар устроили среди ночи?! Гони всех, бикицер!.. — Он снова обернулся к Арсенину и понизил голос: — Андрей, у тебя есть шо-нибудь от головы? Раскалывается…

Врач склонился над саквояжем. В разгромленную комнату заглянул дядя Ешта, пальцем поманил Гоцмана:

— Давид, это не наши…

— Я выясню! — пообещал Гоцман, раздувая ноздри. — Я очень выясню!..

После найденного Арсениным аспирина ему не то что полегчало, но, по крайней мере, отбойный молоток, до этого момента работавший в черепе, сжалился и резко сбавил свои стахановские темпы. Опрос жильцов, как и следовало ожидать, ничего не дал — двор спал, никто ничего подозрительного не видел и не слышал. След, который взял на галерее знаменитый сыскной пес Рекс, вывел на улицу и оборвался через два квартала, из чего Черноуцану сделал вывод, что покушавшийся сел в поджидавший его автомобиль.

— Еще счастье, что не утром начали смотреть, — мельком заметил он, — тогда наверняка бы затерли. А сейчас извольте — «Додж-три четвертых», пожалуйста…

— По шинам видать?

— По шинам…

Остаток ночи Давид провел в управлении. А утром, в восемь часов, в дежурке затрещал телефон.

— Товарищ подполковник!.. — Дежурный лейтенант, просунувший голову в дверь кабинета, от усердия часто моргал. — Двойное убийство на автобазе!..

— Грехи мои тяжкие, — прорычал Гоцман, с трудом отрывая тяжелую голову от стола, за которым спал. — Опергруппа, на выезд…

По узкой улочке, примыкавшей к той части порта, где размещалась Карантинная гавань, ветер с моря мел мелкий мусор — щепки, обертки, обрывки старых газет. В подворотне, скучая, подпирал стену гоп-стопник Черный — высокий толстомордый парень в офицерском кителе, перешитом под пиджак.

В подворотню, задыхаясь от быстрого бега, свернул всклокоченный чумазый пацан-наводчик и тут же полетел на землю от умело подставленной подножки. Черный чуть усмехнулся сквозь зубы.

— Гоцмана убили, — сидя на земле, быстро проговорил пацан. Для пущей убедительности он выпучил глаза и помотал головой.

— Иди умойся, тюлькогон, — лениво посоветовал Черный, отворачиваясь.

— Та точно говорю! — взвился пацан. — Ему «лимонку» бросили! Сало сказал, пожарка приезжала, мусоров было не протолкнуться…

— Малой, не дуй мне в уши, — скривился вор.

— Колька сказал — Писка со своими уже магазин поехал подламывать!.. — выкинул пацан козырную карту. На этот раз реакция Черного оказалась другой. Его глаза азартно блеснули.

— Так шо ж мы стоим?!

— А я за шо?! — горячо поддержал боевой порыв старшего товарища пацан.

— Там фраер сильно прикоцанный на углу маячит…

На углу действительно прохаживался прикоцанный фраер: высокий, лет тридцати, седоватый, с военной выправкой. Но не военный, а очень даже штатский, в дорогом черном костюме и велюровой шляпе. Черный и пацан-наводчик двинулись к залетному фраеру, который, видимо, был такой лопух, что даже не догадался повернуться лицом к истинным хозяевам этой улочки. Поравнявшись с лопухом, Черный воткнул ему в спину ствол пистолета и прошипел:

— Дядька, не балуй, а то костюм попорчу…

Это были его последние слова. Мужчина слегка дернул локтем правой руки, и пацан-наводчик не успел понять, как именно все случилось, он только увидел искаженное болью лицо старшего друга, падающего на булыжник. Черный упал очень нехорошо, неестественно вывернув шею. Живой человек так не падает. Он не успел ни выстрелить, ни вскрикнуть. Пистолет, выпав из разжавшейся ладони, тупо звякнул о булыжник.

В следующую секунду на мостовую полетел и сам пацан. Ему повезло куда больше — всего-навсего разбили лицо, да так, что кровь хлынула ручьем, заливая глаза. Он отлетел на несколько шагов и, с размаху ударившись затылком о стену, сполз на землю…

Послышался тяжелый топот сапог. Из-за угла показался наряд милиционеров, усиленный солдатами. Но мужчина в черном костюме и не думал сопротивляться или бежать. Он с легкой улыбкой поднял руки, спокойно глядя на целящихся в него военных.

— Спокойно, старшина. На меня напали, я защищался…

Милицейский старшина, не выпуская из рук оружия, склонился над неподвижно лежащим Черным. Рядом на земле валялся «парабеллум». Поодаль, у стены, корчился в пыли пацан в лохмотьях, прикрывая расквашенное жестоким ударом лицо.

— Ничего ж ты защитился, — пробормотал старшина и уже командным голосом гаркнул: — А ну документы!

— Вы пистолет-то поднимите, — спокойно заметил мужчина, доставая из кармана удостоверение…

Один из солдат подобрал оружие.

— Рус-на-ченко, — прочел старшина, раскрыв книжечку, — Михаил Николаевич, 1915 года рождения, гвардии капитан…

Через полчаса мужчина в черном костюме и велюровой шляпе вышел из здания ближайшего отделения милиции. У дверей курил тот самый старшина, который задержал его. Русначенко, улыбнувшись, благодушно кивнул:

— До свидания.

Старшина, не глядя, козырнул в ответ и, бросив папиросу, скрылся в отделении. Русначенко тоже автоматически поднес ладонь к виску, но на полпути задержал руку. И, посвистывая, вальяжной походкой отправился прочь.

У входа в контору автобазы толпа водителей — человек пятнадцать, не меньше, — молча, тяжело, насмерть била трех пойманных бандитов. Сначала их перебрасывали от одного к другому, а потом били ногами, не давая подняться. Щуплый Писка ухитрился выхватить финку, но кряжистый водитель с морщинистым лицом зажал его руку, не давая вырваться. Остальные не пытались сопротивляться, а только тяжело, утробно охали при каждом ударе.

Из подкатившего «Опеля» выскочили Гоцман, Довжик, Арсенин, Саня и Васька Соболь. Рискуя попасть под удар, бросились в кучу дерущихся, растаскивая их. Гоцман, пыхтя, заломал руку окровавленного Писки за спину и гаркнул, выхватывая ТТ:

— Ша! Все назад, или всех до кучи посажу!

— Да ты глянь, начальник, шо они наделали! — прорычал, тяжело дыша, кряжистый водитель. — Румыны недобитые!

— Ша, я сказал! — упрямо повторил Гоцман. — Кто еще тронет, получит срока за самосуд! Саня, ты смотри за этих двух, если шо — не думай, а стреляй… — И поволок Писку в контору. За ними следовали Довжик и Арсенин.

На залитом кровью дощатом полу лежали трупы охранника и кассирши. У кассирши было перерезано горло, охранника застрелили в упор. Довжик, склонившись к убитым, закрыл им глаза, Арсенин, хмурясь, покачал головой.

Заплаканная уборщица, стоявшая рядом, с ненавистью кивнула на Писку:

— Я вечером-то убраться не успела. Пришла вот пораньше… Подошла к окну, смотрю, Николай лежит на полу убитый, а этот… фашист… Степаниду за волосы держит. И так бритвой — раз! И сразу кровь… Я закричала, побежала… А этот выскочил… Погнался…

Писка, отсмаркивая кровавые сопли, с трудом ухмыльнулся разбитыми губами:

— Вы, женщина, со страху обознались. То ж не я был…

Прежде чем Гоцман и Довжик успели что-то сделать, плачущая уборщица подскочила к Писке и плюнула ему в нагло усмехающуюся физиономию…

— Ну шо, сдадим его рабочим, Михал Михалыч?.. — Гоцман, закрыв дверь за уборщицей, обернулся к Довжику. — Те его отнянькают по полной… А мы потом скажем, що поздно приехали, а? На гвоздик по дороге колесом, к примеру, напоролись…

— Не по закону, Давид Маркович, — просипел с полу Писка и выплюнул выбитый зуб.

— Ты сюда гляди, мерзота!.. — Гоцман ткнул пальцем в сторону убитых. — И он еще тявкать будет за закон! Я ж тебя лично — таки лично — предупреждал: грызть буду вас, падаль! И ты ж там, у стенки, под пулеметом, не менее лично сказал: «Согласен»!

— Так сказали ж — вас убили, — пробубнил Писка, — а мы ж лично с вами договаривались… И я думал, шо раз вас нету…

— Рано ты меня похоронил! — рубанул воздух рукой Гоцман. — Я тебя сначала закопаю и кол осиновый вобью, шобы ты не вылез! Я, Писка, уволюсь из УГРО, а пистолет оставлю! И буду вас стрелять по одному или душить руками! Во как вы меня довели!..

Он яростно сгреб Писку за ворот, поднял его в воздух, словно щенка.

— У-у, мразь… — прошипел он. — Пожалели на тебя девять грамм в тридцать восьмом, а зря, зря…

— Давид Маркович! — умоляюще захрипел вор, мотая головой. — Не надо!

— Кто на кассу навел, тля?!!

— Грицук, он бензин сюда возит… Сукой буду, он…

Гоцман еще секунду бешено глядел в заплывшие от ударов глаза Писки. Довжик на всякий случай придержал руку Давида, тот, не глядя, зло дернул локтем. Наконец сильный кулак Гоцмана разжался, и Писка бесформенной грудой рухнул на пол, рядом с убитыми им людьми. Он и сам был похож сейчас на труп.

— Андрей, спирт есть? — хрипло спросил Давид у Арсенина, взглянув на свои окровавленные ладони.

— Конечно…

Гоцман подставил ладони ковшиком:

— Лей…

Возникший в дверях Тишак растерянно уставился на происходящее, потом перевел взгляд на трупы, болезненно сморщился.

— Якименко появился? — бросил ему Гоцман, вытирая руки и кривясь от резкого запаха спирта.

— Н-нет… И не звонил даже. Как оказалось, шо вас не убили, так и не возникал…

— Останешься здесь. Сейчас прокуратура приедет, все обсмотрите, тех, шо на улице, Васька отвезет вторым рейсом. — Он обернулся к Довжику. — Якименко найти. Срочно… Андрей, вызовешь фургон, оформишь убитых…

Сгрудившиеся на улице мужики с ненавистью уставились на безжизненно висящего в руках Гоцмана Писку. Давид хорошо понимал, о чем они думают. Для этих работяг представитель закона был сейчас чуть ли не сообщником этого убийцы, который порешил хорошо им знакомых и ни в чем не повинных людей… Саня, державший под прицелом двух подельников Писки, тоже напрягся.

— Начальник, — внезапно хрипло окликнул Давида кряжистый пожилой водитель. Гоцман обернулся.

— Ну?..

— От всех нас прошу — по справедливости его… — Водитель сжал кулаки. — У Степаниды сына под Белградом убило… А Николай год как демобилизованный, на «катюшах» воевал, только-только работу нашел… Слышишь, начальник?..

Гоцман хмуро кивнул, обернулся к Сане:

— Я эту морду отвезу и пришлю Ваську.

Рядом с крыльцом автобазы, скрипнув тормозами, остановилась эмка городской прокуратуры. Впихнув Писку в «Опель», Гоцман поздоровался с неторопливо вышедшим из машины следователем по особо важным делам Стариковским. Тот был в форменном кителе с погонами советника юстиции. Они обменялись короткими невеселыми взглядами. Если прокуратура гонит на бытовые убийства «важняков», значит, в городе действительно творится черт знает что, и лихорадка трясет не только руководство военного округа… Стариковский слегка пожал плечами, словно давая понять: сам понимаешь, служба. Куда бросили, тем и занимайся.

Васька Соболь задним ходом вывел «Опель» со двора автобазы. Гоцман, мельком глянув на скрючившегося на заднем сиденье Писку, устало спросил:

— Ну как у тебя… карбюратор с поршнями? Работает?..

— Тьфу-тьфу-тьфу, Давид Маркович, — резко орудуя рулем, суеверно сплюнул Васька. — Эмгэбэшный гараж помог. У меня там знакомый, Андрюха… С передней подвеской, правда, хреново, у него ж «Дюбонне», к ней подход нужен…

— Ну и лады, — машинально кивнул Давид. — Давай в управление, сдадим на руки эту харю, а потом ты опять сюда, заберешь двоих оставшихся. На обратном пути забросишь меня на почтамт, надо телеграмму в Гораевку дать…

— Шо вы мене, Давид Маркович, — просипел с заднего сиденья Писка, — то мордой, то харей?..

— Могу, ежели хочешь, козлом назвать, — не оборачиваясь, заметил Гоцман. — Или петухом.

Писка зло дернул разбитым ртом, но промолчал.

Дивное дело — на этот раз Тонечка не только не опоздала, но даже пришла немного раньше. Увидев Кречетова, меряющего шагами площадь перед Дюком, она слегка поморщилась, и это не укрылось от глаз майора.

— Ну что такое, лапа?.. — ласково произнес он, склоняясь к ее руке. — Опять ты чем-то недовольна?

— Виталик, у тебя такой вид, будто ты всю ночь пил, — капризно произнесла Тоня. — Учти, мне это совсем не нравится!.. Если ты и дальше будешь так продолжать, то…

— Каюсь, каюсь, Тонюш, — скорбно покивал головой Виталий, — грешен. И на этот раз это был даже не коньяк, а ужасающая румынская кислятина по червонцу за литр. Но у меня была уважительная причина — я не мог бросить Давида одного… У него сейчас сложный роман с одной очаровательной дамой, и он был просто вне себя… Пришлось поддержать друга. А вид у меня такой… тут не только алкоголь, тут еще и работа, черти бы ее взяли. Все время что-то происходит: кого-то хватают, кому-то в дом подкидывают гранаты… Вот и сейчас, — он бросил взгляд на часы, — я к тебе буквально на минутку, пообедаем вместе, и снова убегаю…

— Все как всегда, — пробормотала Тоня.

— Зато вечером я как штык в театре! — прижав ладонь к сердцу, пообещал Кречетов. — Я же так давно не слышал «Два сольди» в твоем исполнении! «Это песня за два сольди, за два гроша…» — промурлыкал он еле слышно.

Тоня рассмеялась:

— Будешь меня пародировать — прикажу Шумяцкому тебя не пускать, понял?.. — И тут же захлопала в ладоши: — Ой, я же совсем забыла тебе рассказать! Я вчера вечером, пока ты… поддерживал своего Давида, сходила с Наташкой в «Бомонд», на «Беспокойное хозяйство»!.. Это совсем-совсем новая картина, Жаров поставил, и он ведь играет, с Целиковской… ну, это неудивительно, у них же роман… Вот, и мы так смеялись, просто до ужаса, такое смешное кино!.. Там такой нелепый и глупый немецкий шпион, а в него якобы влюбляется ефрейтор Тоня… А у них задание — соорудить ложный аэродром, чтобы поймать немцев…

— Странная картина, — хмыкнул Кречетов. — Интересно, кто это вообще додумался комедии про войну снимать?.. Половина страны в руинах лежит, а они…

— Так это же кино, — пожала плечами Тоня, — специально, чтобы людям хоть немного легче стало. Они посмотрят, посмеются… Наташка вон бывшая летчица, а ей было смешно…

— …про шпионов каких-то, — с раздражением продолжал Виталий. — Что он знает про этих шпионов, Жаров?.. Небось сам всю войну в эвакуации просидел, в Ташкенте… А показать бы ему настоящего, некиношного немецкого шпиона, который вовсе не глупый и нелепый, а так внедрен в тылы Второго Белорусского фронта, что мама родная не догадается… У которого документы так подделаны, что никакой эксперт их не отличит… И когда брали его, он так отбивался, что… А-а, ладно. Что я тебе рассказываю, — внезапно перебил он сам себя.

Лицо Тони затуманилось. Она нежно обняла Виталия, прижалась щекой к его погону.

— Извини… Для тебя ведь все это не кино, а фронтовые будни… Да?

— Да, — угрюмо кивнул Кречетов. Но тут же, словно опомнившись, улыбнулся: — Ну а теперь ты меня извини… за эти неуместные воспоминания. Не хватало тебе еще аппетит испортить перед обедом!

— Да, за потерю аппетита я мщу обычно со страшной силой, — весело поддакнула Тоня.

Майор уже подхватил девушку под руку, чтобы увести с площади, когда к ним пристал местный фотограф — въедливый старичок, никого не отпускавший без снимка. После недолгих уговоров пара сдалась и дала себя запечатлеть на верхних ступенях Потемкинской лестницы. Фотография, обещал старичок, будет готова на следующий день, и забрать ее можно в любое удобное время…

…Когда они уже перешли к третьему блюду — густому, комкастому киселю, — Виталий неожиданно поднял на Тоню глаза:

— Слушай, а почему мы до сих пор не живем вместе?

— Ты у меня спрашиваешь?.. — чуть не поперхнулась от изумления Тоня, ставя чашку на стол.

— И у тебя, — кивнул майор. — И у себя тоже… Вот спросил у себя — а почему, собственно, мы до сих пор не живем вместе?.. Что, перед нами стоят какие-то препятствия?.. Да нет же. Или, может, ты боишься осуждения подруг?..

Тоня засмеялась:

— Каких подруг?.. Она у меня одна, но Наташку в счет не берем, она сама мать-одиночка, и ей на мнение окружающих чихать… А остальные… Остальные мне вовсе не подруги. И они и так уже давно зеленые от зависти. Знаешь, что они о тебе говорят?

— И что же? — рассмеялся Кречетов.

Тоня захлопала ресницами, возвела глаза к потолку, вытянула губы в трубочку и засюсюкала, мастерски изображая чью-то манерную речь:

— «Он у тебя такой душка, такой душка!.. Своя квартира двухкомнатная!.. И самое главное, с перспективой!.. Он же лет через семь может стать генералом! Тонюш, ты будешь последняя дура, если у вас не сложится! Так и знай — виновата будешь ты!»

Виталий от души расхохотался.

— В общем, решено, — твердо произнес он. — Давай-ка перебираться ко мне… Только… — он слегка замялся, — дело в том, что… сегодня ночью пришла в негодность квартира Давида. Там… приключился пожар. Вот. И он, наверное, какое-то время тоже поживет у меня… Податься-то ему некуда… Это ненадолго. Ты как, Тонюш?.. Комнаты же две…

Тонечка двинула бровями, что, наверное, должно было означать легкое недовольство, но ничего не сказала.

В огромном цеху пока еще не восстановленной судоверфи, запрудив пространство, стояло множество мужчин и женщин, главным образом молодых, хотя встречались и седоголовые. Все они были в военной форме с офицерскими погонами, в звании от лейтенанта до майора. На импровизированную трибуну посреди цеха торопливо поднялся начальник Управления контрразведки округа полковник Чусов.

— Здравствуйте, товарищи офицеры, — громко произнес он, окидывая взглядом столпившихся перед ним людей. — Говорить буду коротко… Многие из вас незнакомы друг с другом. Многие прибыли сюда по просьбе командующего Одесским военным округом из воинских частей, разделенных между собой многими километрами. В годы войны многие из вас воевали на разных фронтах… Но общего у вас все же больше. Здесь собран цвет нашей армейской разведки. Лучшие боевые офицеры, прошедшие огонь и воду!.. И задачу перед вами командование Одесского военного округа тоже ставит боевую. Вы должны в кратчайший срок освободить Одессу… от бандитов! В том, что эта задача вполне по силам героям-фронтовикам, доказывает успешный пример Героя Советского Союза гвардии капитана Русначенко, первым привлеченного к выполнению боевого задания…

Взгляд Чусова задержался на высоком седом мужчине лет тридцати, стоявшем в первом ряду. Он единственный среди присутствовавших был облачен в штатское — дорогой черный костюм. Русначенко спокойно выдержал взгляд полковника. Рядом ловко, незаметно крутил в пальцах финку плечистый, рослый лейтенант, стриженный ежиком, — сослуживец Русначенко по разведке Лапонин.

— Операция носит кодовое название «Маскарад», — продолжал Чусов. — Ваша задача — ловить преступников на живца и уничтожать их! Для этой цели вам сейчас будут выданы одежда, украшения, деньги и оружие. Будете курсировать по улицам города, всячески привлекая к себе внимание преступников… Прикидывайтесь пьяными, сорите деньгами, заходите в подворотни и темные дворы. Бандиты должны видеть в вас легкую добычу… — Он перевел дыхание, вгляделся в дальний угол цеха: там офицеры контрразведки, стараясь не шуметь, укладывали на землю ящики с оружием. — С милицией и военным патрулем столкновений избегать, при невозможности избежать — сдаваться, не оказывая сопротивления. На допросах молчать. Рассказывать кому-либо об операции категорически запрещается…

На лице лейтенанта Лапонина возникла минутная усмешка, но тут же пропала. Подчиняясь спокойному взгляду Русначенко, он спрятал финку в кожаные ножны.

— И еще. Всем будут показаны фотографии особо опасных преступников. Смотреть в оба! При встрече — задерживать. В случае невозможности задержания — уничтожать на месте. Всё!.. Подробные инструкции, маршруты и карты города вы получите у командиров отделений. По итогам операции наиболее отличившиеся будут отмечены ценными подарками и государственными наградами Союза ССР… К бою, товарищи офицеры!..

Не успел Чусов спуститься с трибуны, как в ворота цеха въехали один за другим несколько хлебных фургонов. Дверцы машин распахнулись, и присутствующие, несмотря на фронтовую закалку и серьезный вид, невольно ахнули. Чего там только не было!.. Двубортные шевиотовые костюмы, роскошные клетчатые брюки и пиджаки с наваченными плечами, яркие американские галстуки, английские габардиновые плащи, мягкие фетровые шляпы… Девушки-офицеры столпились у одного из фургонов, переполненного платьями на все вкусы и запросы.

Переодевались тут же, не стесняясь друг друга. Правда, для женщин отвели отдельный грузовик. У выхода из цеха стояло рядом два складных столика: у одного из них расписывались в получении денег, у другого — оружия. Впрочем, многие офицеры с достоинством уточняли, что являются обладателями наградного, и брали только патроны.

Распихав по карманам плотные пачки червонцев, Русначенко и Лапонин, как и все остальные, постояли несколько минут перед большим стендом, сплошь увешанным фотографиями воровских авторитетов Одессы. На них смотрели некрасивые, грубые, иссеченные шрамами, угрюмо насупившиеся или же, наоборот, лихо улыбающиеся, веселые, симпатичные, внушающие доверие лица. Старые и молодые. Были на этом стенде и дядя Ешта, и Писка, и Чекан, и много кто еще…

Офицеры смотрели на них холодными внимательными глазами. Запоминали.

— Ну что, Лапонин, поработаем?.. — Русначенко хлопнул по плечу своего подчиненного. — Ну и смешно же ты выглядишь в штатском, я тебе доложу…

—Ничего, товарищ капитан, — засмеялся лейтенант. — Это ж для дела полезно, маскировка, как на фронте… А правду сказал этот полковник, что вы первым начали выполнять задание?

Русначенко молча кивнул, задерживаясь взглядом на фотографии Чекана. С покоробленной карточки на него холодно смотрел плотный человек со шрамом у виска.

…Василий Платов, посвистывая, шел по пыльной улице, стараясь держаться в тени. Навстречу проехал, подпрыгивая на ухабах, обычный фургон — видавшая виды полуторка с надписью «Хлеб» на кузове. Внезапно за его спиной заскрипели тормоза, видно, машина на минуту остановилась. Раздался звучный хлопок двери. Через пару секунд мотор снова взревел, скрежетнула переключаемая передача.

Обернувшись, Платов увидел, что фургон пылит, удаляясь, а на улице появились трое высоких, плечистых молодых мужчин. Все они были, как на подбор, одеты в просторные заграничные костюмы и шляпы, несколько странно смотревшиеся по такой жаре. Впрочем, на что только не пойдет одессит, чтобы выглядеть завлекательно, особенно в глазах противоположного пола… Платову показалось, что и стоят мужчины тоже необычно — словно воинское подразделение, выстроившееся для получения боевой задачи. Только что автоматов не хватало.

Один из мужчин издали пристально взглянул на Платова. Тройка как по команде повернулась и бодро, чуть не в ногу, зашагала в переулок, держа руки в карманах брюк.

Платов усмехнулся, покачал головой. Убедившись, что странные незнакомцы скрылись, вернулся на полквартала, к нужному дому, и трижды затейливо постучал в калитку. Пока хозяин гремел засовами, разглядывал дом. Дом был как дом — деревянный, одноэтажный, с безвкусными наличниками, выкрашенными в блекло-голубой цвет, с вынесенным во двор олеандром в кадке, полуржавым ящиком с выдавленной на нем надписью «Для писем и газет» и не менее затертой табличкой с профилем пса и предупреждением «Осторожно, злая собака». Впрочем, лая слышно не было, да и будки во дворе не наблюдалось.

Наконец хозяин, маленький человечек с седыми бровями и скорбными глазками, справился с запорами. Записку, которую протянул ему Платов, он изучал так долго, что визитер не выдержал:

— А мне сказали, что вы умеете читать.

— Я умею… — обиженно поджал губы хозяин, не оценив иронии. — Я умею читать, но не понял, почему вас рекомендуют.

— Понравился, — коротко отозвался Платов.

— Чем же?

— Общими знакомыми.

Хозяин сунул записку в карман и внимательно осмотрел его с ног до головы, задумчиво двигая одной бровкой. Платов с трудом сдержал себя, чтобы не рассмеяться.

— Что-нибудь на словах?

— Да. Меня просили передать, что… ноги его лучше. Услышав пароль, хозяин оживился, суетливым жестом потер руки.

— Вы извините… Сейчас такое время.

— Я понимаю, — перебил Платов, — осторожность не повредит.

— То есть вы хотите поиграть, — уточнил-спросил хозяин и тут же тяжело вздохнул: — Но вы же знаете, некоторые играют на деньги… Это так неосторожно!

Платов достал из кармана пиджака пачку червонцев, постучал пальцем по верхней банкноте:

— По маленькой? Почему бы нет?

— Запрещено законом, — снова вздохнул хозяин. — И так не хочется его нарушать!

Платов молча отсоединил от пачки две синие бумажки по десять червонцев. В глазах хозяина блеснул жадный огонек, пальцы, принявшие купюры, слегка затряслись.

— За игрой я люблю кофе пить, — сказал Платов, брезгливо следя за реакцией хозяина.

— Я постараюсь, постараюсь, — подобострастно закивал тот. — Хороший кофе можно найти, надо только знать людей… Приходите сегодня, часиков в десять. Позже не надо — в Одессе неспокойно…

В квартире Марка везде было яркое солнце. Оно лилось сквозь распахнутые настежь окна, лучилось в чисто вымытых стеклах, ласкало лепестки свежих цветов, стоявших в вазах, озаряло застекленные фотографии на стенах. И два счастливых человека, присевшие на подоконник открытого во двор окна, улыбались этому солнцу и этому летнему дню. Галя приникла к груди Марка, нежно обнимая его, тот ласково перебирал пальцами ее волосы.

— Марк?.. — не веря своим глазам, с порога хрипло проговорил Гоцман.

Арсенин остановился в дверях за его спиной, широко улыбаясь. Марк неторопливо обернулся. Его выбритая наголо голова была перевязана. А глаза из отстраненных и далеких стали совсем другими — теплыми, прежними. Как в те времена, когда они с Давидом были закадычными дружками, молодыми и беспечными…

— А, Д-дава, — слегка заикаясь, проговорил он своим сильным добрым голосом и, осторожно высвободившись из объятий Гали, пошел, прихрамывая, к другу. — Здравствуй, Д-дава. Я очень соскучился п-по т-тебе…

Мужчины стиснули друг друга в объятиях. Галя вытерла счастливые слезы. Да и у Гоцмана глаза были на мокром месте… Он звучно похлопал Марка по спине.

— Говорит! Говорит, а!.. — Радостно улыбаясь, он разглядывал друга, словно видел его впервые. — Нет, Галь, ты глянь, а?! Ведь говорит же, чертяка…

— Говорю, г-говорю, — с неожиданным раздражением кивнул Марк и, отпихнув от себя Гоцмана, начал кружить по комнате. — Г-говорю я! И д-дальше что? Что д-дальше, Д-дава?.. Д-да не смотри ты так на меня — н-нормальный я, н-н-нормальный…

— А-а, — чуть успокаиваясь, протянул Гоцман, — так тебя выписали?

— Н-нет, я с-сбежал… Да здоровый я, здоровый!.. Н-на мне же все, как на собаке… Т-тем б-более, что операцию д-делал лучший хирург г-госпиталя. А г-где Фима? — неожиданно спросил Марк.

От этого вопроса Гоцман вздрогнул. Отвел глаза, сглотнул.

— Фимы… нет.

— Я знал… — Марк кивнул неожиданно спокойно, да что там — пугающе спокойно. — Я т-так и знал… Убили… П-понимаешь? Я это знал…

Гоцман, ничего не понимая, быстро обменялся взглядом с Галей. У нее на миг затуманилось лицо, она стала прежней — уставшей, ссутулившейся, вечно плачущей…

— Ты… что-то чувствуешь?

— Д-да, —кивнул Марк.

— Что?

— Что д-дальше, Д-дава? Не знаю…

Гоцман криво улыбнулся.

Гоцман и Арсенин вышли из прохладного, пахнущего кошками подъезда дома, где жил Марк, во двор. Хорошо было здесь, в этом маленьком летнем дворе. И даже не верилось в то, что совсем недавно, неделю назад, отсюда они провожали Марка в Москву, на операцию. И лил дождь, и буксовал у подъезда не желающий заводиться грузовик.

— Нашли сообщника Лужова? — неожиданно спросил Арсенин, когда они уже свернули в подворотню и шли к улице.

Давид настороженно покосился на врача:

— С чего ты взял, шо был сообщник?

— Я, конечно, не сыщик, но Конан Дойла в детстве читал, — усмехнулся Арсенин. — Там были подобные сюжеты…

— Это до тебя не касается, — перебил Давид. — Лучше давай за Марка…

Арсенин помолчал немного.

— Ну что тут скажешь?.. Прогресс налицо. Заживление феноменальное, лично я никогда такого не видел. Да и вообще, чтобы человек так себя чувствовал в послеоперационный период… — Он пожал плечами, что можно было расценивать и как недоумение, и как восхищение. — То, что он заговаривается, пока нормально. Ему бы сейчас побольше фруктов и овощей… И покоя. Тебе, кстати, тоже не мешало бы… Курагу с изюмом ешь?

— Ем, — неохотно кивнул Гоцман. — Но редко.

— А молоко?

— Ненавижу.

— А надо, — вздохнул Арсенин. — Совсем по-хорошему я должен бы отправить тебя на медкомиссию… И… алкоголя поменьше бы, Давид.

—– А шо Марк за Фиму говорит? — перебил Гоцман. — Или это — с бреда?

Арсенин снова помолчал. Они остановились на перекрестке, пропуская тяжелую биндюгу, на которой везли большой буфет без стекол, и снова двинулись.

— Не знаю… Мозг штука тонкая и хитрая. При травмах иногда странные возможности открываются… Например, люди начинают говорить на языках, которых никогда не знали… Хотя что тут странного? Мы используем возможности своего мозга только на двадцать процентов… Плюс интуиция… — Он искоса взглянул на Гоцмана. — Давид, как ты думаешь, отчего мне тревожно?

Гоцман не ответил, продолжал шагать. Только лицо его стало сумрачным и непроницаемым.

— Ладно, — кивнул Арсенин. — Закрыли тему. Молоко пей обязательно. Два стакана в день, понял?.. Или отправлю на медкомиссию. Да, еще что хотел… Где ты жить-то будешь?.. Квартира пропала…

— Пока в кабинете, — хмуро сказал Давид, — диван вот в ХОЗУ попрошу. А потом… ремонтом займусь. Как полегчает…

— Можешь переселяться ко мне, — предложил Арсенин. — У меня жилплощадь вполне приличная. Далековато, правда, но ничего.

— Не, спасибо, — помотал головой Гоцман. — Стеснять тебя не хочу…

На галерее работал уже знакомый Гоцману бродячий стекольщик, вставляя стекла в комнате тети Песи. Завидев Давида, он вежливо приподнял с головы картуз:

— Я извиняюсь, я вижу, шо вы очень выгодные клиенты… Може, у вас во дворе стекла меняют регулярно?.. Так с меня вы будете иметь хорошую, нормальную даже скидку. Только умоляю, никогда не приглашайте Вержболовского, он еще кричит таким козлиным голосом: «Сте-е-е-екла вставля-я-яем!» — и вправду очень противно протянул стекольщик. — Он же вам вставит на живую нитку, а потом подует малейший ветерок, и вы будете иметь стекло, выпавшее прямо на стол в момент обеда… А можно спросить, кто у вас такой буйный, шо стекла бьются прямо каждый день?.. Хотя, вы знаете, моя Мариша тоже была в молодости очень темпераментная…

— Дава Маркович, вы зашли посмотреть на свои остатки жизни?! — Из глубин комнаты появилась сама тетя Песя. — Ой-ой, это ж надо быть таким обормотом, шобы запустить внутрь комнаты гранатой! Шо это, игрушка?! Не, я понимаю — запустить гранатой в штаб с фашистами, но зачем же вам в комнату, а?! А вы уже дали телеграмму в Гораевку, шобы они забрали тое, шо осталось от Ромы? А за пожить, так это смело можете у нас. У нас же есть отличная пуховая перина, и вы там займете совсем немного места…

Он и сам не знал, зачем зашел в эту черную, пахнущую дымом и порохом обгоревшую коробку. Хорошо еще, что ордена, фотографии и документы додумался перенести на работу… А вот довоенный костюм, безнадежно испорченный Эммиком накануне вечером, сгорел дотла. Ну что же, наверное, это знак. Предзнаменование перемен, что ли… Может, Марк бы рассказал, в чем тут дело, раз он такой стал чувствительный… Что же такое с Марком?..

Хрустя осколками стекла, он постоял посреди комнаты, сунув руки в карманы. На секунду нашло странное отупение. Нет, нельзя думать обо всем сразу… Где жить, Марк, Нора, Академик, Омельянчук, Чусов, Жуков, сегодняшняя ночная граната, вчерашний разговор на пьяную голову с Виталием… Нужно что-то одно. О нем и думать. А разгребаться будем уже по очереди…

Ага, вспомнил он с усмешкой, молоко. Арсенин говорил за молоко. Значит, Привоз… А тут, в этой закопченной коробке, делать нечего, Разве что вспоминать. А вспоминать — это значит отдавать нынешнее на съедение прошлому. Такую роскошь он себе позволить не может…

Молоко на Привозе, конечно, было. Продававший его с телеги селянин заставил Давида болезненно скривиться, во-первых, напомнив ему Рому, а во-вторых, попытавшись в нагрузку к молоку всучить литр домашнего красного вина. Дежурный на входе в управление, козырнув, весело поинтересовался, не пивом ли разжился товарищ подполковник для своего отдела, на что Давид ответил особенно хмурым взглядом.

Кабинет, на счастье, был пуст. Гоцман открыл балкон, впуская в комнату жаркий, будто из бани, воздух, достал из сейфа стакан, отмыл его от присохших чаинок. Нетвердой рукой налил молока до краев и с отвращением уставился на него. И чего, интересно, полезного?.. Одна радость только, что холодное по такой жаре. Эх, лучше бы ему Арсенин пиво прописал… «Пей молочко, сыночек, оно же полезное для здоровья…» — всплыл в памяти голос матери. Зажмурившись, он взял скользкий ледяной стакан и залпом, как водку, проглотил. Содрогнулся от отвращения. Медля, наплюхал из бидончика второй, опять до краев… И с тоской взглянул на вошедшего в комнату Кречетова:

— Молоко любишь?

— Пей, пей, — рассмеялся майор, — доктор прописал, так не увиливай! После лучшего румынского вина — самое полезное дело!

— Ну шо тебе, трудно? — жалобно поинтересовался Давид.

Кречетов, пошарив в карманах, вынул ключи:

— Арсенин прав, выглядишь ты неважно… Вот тебе ключи, иди ко мне, ляг и выспись…

— У меня дел по гланды, — ворчливо отозвался Гоцман.

— А я говорю, выспись, — настойчиво повторил Кречетов. — Считай, это приказ младшего по званию… — В дверях он обернулся и добавил: — А дежурному я скажу. Если что — тебе позвонят. И вообще, перебирался бы ты ко мне, а?.. У меня, правда, Тоня с завтрашнего дня будет жить, но комнат же две. А то куда тебе податься-то?.. На стульях тут, что ли, ночевать будешь?..

Давид нерешительно взглянул на него:

— Вообще я ремонт там хочу заделать… А шо? Новые обои, стекла, пол настелить… Рухлядь выкинуть…

— Разумно, — одобрил майор. — Но это ж только на словах быстро делается. Так что моя берлога в полном твоем распоряжении…

— А не стесню?

— Я тебя умоляю!.. — с одесским выговором протянул Кречетов. — Все, я побежал. Увидимся…

Хлопнула дверь. И тут же распахнулась снова. На пороге стоял майор Довжик, поддерживая под локоть абсолютно пьяного Леху Якименко.

— Та-а-ак… — протянул Гоцман таким голосом, что, будь Леха трезвый, он сразу понял бы, что дело худо. — Пьян?

— Так точно, — со вздохом отозвался Довжик. Минуту Гоцман раздумывал, как поступить. Потом неожиданно взял со стола стакан молока, подошел к Якименко и рукой вздернул вверх его упавшую на грудь голову:

— Пей!..

Глава пятая

Кречетов шел быстрым шагом, почти бежал. На секунду задержался у торговки цветами, раскинувшей свой красочный товар на углу улицы Ленина, выбрал большой букет белых роз, кинул продавщице синюю купюру и, взглянув на часы, уже в самом деле бегом бросился к подъезду оперного театра.

Продавщица закричала что-то вслед, размахивая зажатой в кулаке сдачей. Майор обернулся на бегу, беспечно махнув рукой.

Племянник Штехеля едва успел отскочить в ближайшую подворотню…

— …Ну шо, получшало? — осведомился наконец Гоцман, с ненавистью глядя на сидевшего перед ним понурого Якименко. — Разговаривать-то будем, герой — портки с дырой?.. Не слышу!..

Леха с трудом попытался закинуть ногу за ногу и с независимым видом откинуться на спинку стула. После недолгих попыток это ему удалось.

— Нет.

— Ладно, — обреченно вздохнул Давид, махнув рукой. — Сдай оружие и иди.

— Не сдам, — заплетающимся языком выговорил Якименко.

— Я сказал, оружие на стол!!! — заорал Гоцман так, что задребезжали стекла.

Но Леха недаром служил в разведроте. Крика он не боялся, тем более в своем нынешнем состоянии.

— А почему вы со мной так разговариваете, товарищ подполковник? — с трудом процедил он, раскачиваясь на стуле.

— Нет у него оружия, — тихо вставил сидевший в углу Довжик.

— Как это нет? — оторопел Гоцман.

— Нету, — тихо произнес Якименко. — Потерял.

— Где потерял?!

— Не помню…

Леха опустил тяжелую голову на руки, не обращая внимания на ошеломленного начальника.

— Ты шо, больной?! — взвился после паузы Гоцман. — Головой ударился?! Вспоминай!.. Где его нашли? — повернулся он к Довжику.

— В парке Шевченко, за туалетом…

Гоцман подскочил к балкону, махнул рукой Ваське Соболю, загоравшему на солнцепеке во дворе:

— Васек, отставить курорт, заводи транспорт! Бикицер!..

Городской парк культуры и отдыха имени Шевченко каждому одесситу был дорог по-своему. Кого-то прежде всего впечатляла выставка трофейной военной техники, открывшаяся вскоре после освобождения Одессы, кто-то вспоминал те славные довоенные времена, когда парк носил имя Косиора и с парашютной вышки прыгали бодрые девушки в белых трусиках. Нашелся бы обязательно и восьмидесятилетний ветеран, помнивший посещение Одессы императором Александром II Освободителем, который, собственно, и заложил этот парк в 1875 году. Памятник самодержцу — массивная лабрадоровая колонна с белым мраморным профилем царя — давным-давно исчез неведомо куда, как кануло в Лету и прежнее название парка — Александровский.

А вот Гоцману парк имени Шевченко помнился октябрьским днем десятилетней давности. Тогда, в тридцать шестом, стоял он в оцеплении возле стадиона, вместе со своими сослуживцами сдерживая напор сорока тысяч болельщиков, съехавшихся со всей Украины посмотреть на игру одесской команды с турками… Комментировал тот матч сам Синявский, радиотрансляция шла на весь СССР и на Турцию. Игры Давид не видел, зато слышал мощный рев, доносившийся со стадиона. И только потом узнал, что турки были наголову разгромлены одесситами…

Да много чего тут было. Возле стадиона летом тридцать седьмого брал Гоцман Сашку Раешника, который убил на глазах у двух случайных свидетельниц первокурсницу Аду Красицкую.

Свидетельницы — семидесятилетние старушки — дали довольно точный словесный портрет преступника, и весь личный состав милиции был поднят на ноги. Через день Давид увидел Раешника — по описанию это был он — в очереди за газировкой. Убийца стоял, подбрасывая на ладони двадцатикопеечную монету, сытый, лоснящийся, наглый, и небрежно посматривал на беспечно болтающих о чем-то девчонок, стоявших в очереди перед ним. На пальце у него блестело золотое колечко, которое Раешник снял с руки убитой студентки.

Раешник зацепил Давида медленным, ленивым взглядом и мгновенно все понял. Но Гоцман не дал ему выхватить из кармана клешей нож, не дал заслониться, словно живым щитом, одной из девчонок, стоявших за газировкой… Испуганный писк девчонок и запомнился. А глаза Раешника, валявшегося на газоне, были бессмысленными, как у снулой рыбы. Золотые часы с гравировкой, которые Гоцман получил за его задержание, исправно отсчитывали время до осени сорок первого, пока не разбило их осколком бомбы с немецкого пикировщика…

Словом, памятных и приятных местечек в парке имени Шевченко было более чем достаточно. Общественный туалет к ним явно не относился, и тем не менее Якименко и Гоцман расположились неподалеку от него, на замызганном яблочными огрызками и шелухой подсолнухов чахлом газончике. Леха лежал, закинув безвольные руки за голову и изредка громко с независимым видом икал. Гоцман нетерпеливо кусал травинку, поглядывая на распахнутую дверь сортира.

Неожиданно оттуда высунулась вихрастая голова Васьки Соболя:

— Вы на каком очке сидели, товарищ капитан?..

— На разных, — безразлично отозвался Якименко. Васька, озадаченно хмыкнув, скрылся снова. Гоцман, еле сдерживаясь, повернулся к Лехе:

— Слушай сюда, Леша… Доктор недавно прописал мне спокойствие для сердца. Надо есть курагу, пить молоко, дышать, ходить и не нервничать. И я таки буду спокоен!.. Значит, или ты мне сейчас скажешь, шо случилось, или я немного понервничаю и гепну тебя в морду со всей моей любовью! Можешь свободно выбирать…

Леху словно подбросило на жухлой траве. Он даже икать перестал.

— Гепни, Давид Маркович! Вот это правильно!..

Гоцман придержал его за плечи:

— Леша, ты расскажи толком, шо стряслось? С чего вдруг запил? Не было же никогда… Исчез куда-то…

— Гепни!.. — упрямо прорычал Леха, мотая головой. — Сорок восемь ходок за линию фронта! Сорок восемь!.. «Знамя», «Звездочка», «Отечественная война»… Да хрен с ними, с орденами! Леха Якименко — предатель!.. Это как?!

— Кто так сказал? — удивился Гоцман.

— Так вы же! — затряс головой Якименко. — Допрос устроили: как я стреляю, как я целю!.. Какие системы люблю, какие не люблю! И шо с того?

— Так я же всех допрашивал…

— Не по-людски же, Давид Маркович! — не слушая его, хлюпнул носом Леха. — Вы на мене как на вошь… А я в школу младшего комсостава милиции пошел только из-за вас! Шобы с вами рядом быть!..

— Так за шо сейчас?!

Леха поднял на Гоцмана осоловевшие глаза. Слезы висели у него на кончиках усов.

— За шо?!. А ночью?!. Вы даже с дядей Ештой разговаривали… Он — вор, а вы к нему с уважением! А на мене?! А на мене взглянул, как на врага!.. С Кречетовым — душевно, а со мной… На фронте последним делились…

— Взглянул — не взглянул, — поморщился Гоцман. — Шо ты как баба?!

Леха схватился за кобуру, попытался ее расстегнуть негнущимися пальцами.

— Шо ты кобур-то мацаешь, — грустно усмехнулся Давид, — там же нет ничего…

Разведчик-Якименко кулаком вытер слезы с лица. Отвернувшись, тихо, но непреклонно, пробурчал:

— Застрелюсь.

— Во, погляди. — Давид сунул ему под нос увесистый кукиш.

Пару минут оба молчали. Наконец Гоцман хлопнул капитана по плечу:

— Ладно. Извини. С допросом я правда намудрил. Но голова же едет, Леша, от того, шо творится… — Он, морщась, втянул носом воздух, вздохнул: — И шо за шмурдяк ты пил? Не мог в бадегу зайти как нормальный человек?..

Якименко только виновато пожал плечами:

— Не помню. Я на Соборку пришел, смотрю — там ребята за футбол говорят… За «Пищевик». Отмечают вчерашнюю победу над Домом офицеров Тбилиси…

— Какой счет? — напрягся Давид.

— Три—два… Макара Гончаренко, говорят, уважаешь?.. Я говорю — ребята, я вообще за ДКА болею, но сегодня мне просто очень плохо. А, ну раз плохо, тогда давай за Гончаренко… Ну шо, нормальный ж нападающий, хоть ему уже и тридцать два… Вот до войны, в киевском «Динамо» он был бог… Потом за Махарадзе, он тоже вчера забил. Потом — Витю Близинского уважаешь?.. Ну шо, нормальный ж вратарь…

Футбольный монолог Лехи прервал сильно довольный собой Васька Соболь. Пахло от него не дай боже, похуже, чем от Лехи, и Гоцман непроизвольно зажал нос рукой. Зато в здоровой руке Васька держал сразу три пистолета — два ТТ и «вальтер». И был он похож на продавца, вышедшего с товаром на Привоз. Правда, с товара активно капало.

— Ну и какой из них? — весело осведомился Соболь, сгружая добро на траву.

Леха брезгливо приподнял за ствол ТТ:

— Во… Только ж мыть его надо теперь.

— Его не мыть надо, а выкидывать к чертовой матери, — процедил Давид. — Ладно… Васек, за проявленную смекалку, мужество и героизм объявляю тебе благодарность с занесением в личное дело… Капитана Якименко поручаю тебе под твою личную ответственность. В управлении сдашь его Довжику с рук на руки и, когда окончательно придет в себя, пусть напишет объяснительную на имя Омельянчука о причинах утери табельного оружия… Понял?..

— Так точно! — хором ответили Соболь и Якименко.

— Ну вот, — кивнул Давид. — Поехали до Кречетова, я хоть посплю часок…

Оперный театр дружно аплодировал. На сцену, мелко семеня, выплыл администратор Шумяцкий в роскошном бостоновом костюме. Его круглое личико источало благодушие и важность.

— Наш концерт продолжается, — чуть привстав на носки, тонким голосом возвестил он. — И сейчас для вас поет молодая артистка Одесской областной филармонии Антонина Царько! Она исполнит песню, в которой рассказывается про героических итальянских партизан — борцов с фашистами! «Два сольди»!..

Сидевший в ложе бельэтажа Кречетов усмехнулся, подался вперед, облокотясь о бордюр ложи, и поднес к глазам отделанный перламутром маленький бинокль.

Зал зааплодировал снова — Тоня появилась из-за кулис. В цветастом крепдешиновом платье она была чудо как хороша. Вот только лицо Тонечки, обычно румяное, отливало неестественной белизной. Кречетов прищурился в бинокль — нет, определенно бледная!.. «Наверное, гримерша перестаралась», — подумал майор, слушая знакомое фортепианное вступление к песне.

Но песня так и не началась. Аккомпаниаторша, доиграв вступление, взглянула на певицу и округлила глаза от ужаса. Лицо Тонечки неожиданно исказила жалобная, детская гримаса. Она пошатнулась, попыталась опереться на рояль, но не удержалась и упала в рост, беспомощно раскинув руки. Зал громко ахнул, аккомпаниаторша вскочила из-за рояля. Отшвырнув бинокль, Кречетов перемахнул через бордюр и бросился к сцене.

Гоцман проснулся от звука хлопнувшей двери. Схватился за гимнастерку, висящую на спинке стула, спросонья сощурился на стенные часы — сколько же времени?.. Не то десять, не то одиннадцать вечера.

Кречетов пронес мимо него на руках неестественно бледную, заплаканную Тоню, приговаривая: «Все, все, маленькая, мы уже дома». Уложил ее на кровать, укрыл, бросился на кухню за водой. Суматошно вернулся, расплескивая воду на бегу, заглянул в спальню и отошел на цыпочках. Стакан поставил на сервант. Растерянно сунув руки в карманы, бестолково закружил по комнате, потом сел на подоконник, выбивая пальцами затейливый марш.

— Шо с ней? — встревоженным шепотом спросил Гоцман.

Вместо ответа Кречетов расстроенно-непонимающе отмахнулся. И вдруг вскинулся:

— Слушай, Давид… Ты вообще ел?..

— Нет.

Словно обрадовавшись возможности что-то сделать, Кречетов убежал на кухню и через минуту появился с зеленой банкой американского консервированного сыра и буханкой хлеба. Сгрузил это богатство на стол перед приятелем, растерянно оглянулся — может, что забыл?.. Гоцман, поблагодарив, вынул из кармана брюк нож, аккуратно вскрыл банку, подцепил на лезвие кусок сыра, отрезал от буханки ломоть. И, жуя, кивнул на дверь спальни:

— Беременна, шо ли?

— Ну… вроде да… — неуверенно отозвался майор, снова присаживаясь на подоконник. — Сейчас вот ей плохо стало… в театре.

— Так хорошо же.

— Да?.. — На лице Кречетова возникла бледная улыбка, он помотал головой. — Ну, да… наверное. Не разобрался еще…

— Виталик… — раздался из соседней комнаты жалобный голос Тонечки.

Кречетов вскочил как подброшенный и метнулся к дверям спальни. Гоцман со вздохом повертел в руках банку сыра, торопливо сунул в рот хлебный ломоть и, подцепив со стула пиджак, тихонько вышел из квартиры.

Нагнувшись, Давид подобрал с пыльной, истрескавшейся от жары земли камушек и, несильно размахнувшись, запустил им в темное окно второго этажа интерната. Через минуту в форточке замаячило заспанное мальчишеское лицо.

— Мишку Карася позови…

— На шо? — сонно пробурчал пацан.

— Твое какое дело?.. Скажи, отец ждет.

— А-а, — понимающе промычал пацан и исчез.

Через десять минут отец и сын сидели на лавочке у забора. Мишка был в одних трусах и ежился от ночной свежести.

Гоцман задымил, протянул пачку «Сальве» Мишке:

— Будешь?

— Та не, — с сожалением отвернулся тот от папирос. — Бросаю.

— Шо так?

— С директором забились, шо брошу…

— С чего?

— У тебя, говорит, силы воли нет, — зевая, объяснил Мишка. — А я ему говорю: «Побольше, чем у вас»… Ну и завелись. Забились — кто первый закурит, тот перед строем будет кукарекать.

— Ну и как? — усмехнулся Гоцман.

— Пока держится, — вздохнул Мишка и тут же встрепенулся, даже зевать перестал: — Бать, ты подари ему пачку «Герцеговины», а? Сил же нет!..

— Терпи, — покачал головой Давид. — Нечестно так.

— Ну да… — уныло кивнул Мишка.

— А вообще… правильно, шо бросаешь. Я вот с десяти лет дымлю — и все никак. И начинал тоже с «Сальве», — ухмыльнулся воспоминанию Гоцман, — только они тогда стоили шесть штук — гривенник…

Мишка снова кивнул, на этот раз молча.

— Друзья у тебя тут хоть появились?

— Ага, — зевнул Мишка. — Костька Беляев… Ему двенадцать уже. Бать, а ты чего такой понурый?

— Та вот… соскучился. Хочешь, завтра сходим скупнемся вместе? Или пароходы в порту посмотрим?.. А то, может, на трофейную выставку? Там танки немецкие… «пантера», «тигр»…

Мишка искоса взглянул на него:

— Бать… шел бы ты…

— Кудой?— опешил Гоцман.

— К Норе своей.

— Та с чего ты взял? — неуклюже произнес Давид, отводя глаза.

— Та вижу, шо поссорились… Ну хочешь, щас оденусь и вместе сходим?.. Бать, не могу тебя видеть, когда ты такой… Она ж нормальная, все понимает… Ты поговори…

Гоцман со злостью растоптал в пыли окурок:

— Ладно… Спать иди… советчик в сердечных вопросах.

Мишка поднялся, с жалостью глядя на окурок. И вдруг вскинул глаза:

— Бать, дай денег, а? Куплю ему «Герцеговину», паразиту…

Гоцман молча порылся в кармане, вынул замусоленную тридцатку:

— Только мороженое!.. Договорились? Ну, или газировка…

— Договорились, договорились… — кисло пробурчал Мишка, комкая тридцатку в ладони. — Норе привет передай… Хорошо?

Это был ночной трамвай, самый последний на маршруте, о чем оповещала пассажиров красная лампа, горевшая на «лбу» вагона. Гоцман пробежался взглядом по лицам поздних пассажиров, но ничего подозрительного в них не нашел. Возвращалась с гулянки явно школьная по виду компания — два парня и две девчонки, всем лет по семнадцати, и они вполголоса флиртовали между собой. Ехал, покуривая папиросу «Бокс» и выпуская дым в разбитое окно, старичок, бережно придерживавший корзину с вишнями. У кабины вагоновожатого очень прямо, будто аршин проглотил, сидел на лавке симпатичный светловолосый юноша в недешевом костюме и американских ботинках на толстой подошве. Глаза у юноши показались Гоцману странными: холодные, изучающие и совсем не сонные это были глаза, будто юноша находился в трамвае на работе. Но холодный изучающий взгляд — это еще не повод подозревать человека. И Давид, отвернувшись, тяжело опустился на скользкую деревянную лавку.

Утомленная за день кондукторша спала, мирно похрапывая. Вагоновожатого тоже не было слышно. Казалось, что трамвай сам по себе пристает к пустынным, неосвещенным остановкам, где никто не сходит и никто не садился, и снова набирает ход.

Всем этим людям наверняка есть куда спешить, мутно думал Давид, щурясь из-под полуопущенных век на поздних пассажиров. Всех их ждут любящие люди, родной угол, пусть небогатый, но свой. Так получилось в этой странной жизни, что только мне негде преклонить голову. А может, прав Мишка, и нужно, наплевав на гордость и самолюбие, махнуть к Норе?.. Не о том ли твердил ему и Виталий прошлой ночью, в бадеге?.. А он как-никак человек опытный в сердечных делах. И счастье свое нашел прочно, судя по всему…

Давид сам не заметил, как задремал. Сон был коротким, но неожиданно освежающим, словно именно этой десятиминутной трамвайной дремы и ждал его организм. Разбудил его пьяный крик, тщетно пытавшийся угнаться за трамваем:

— Сто-о-о-ой…

Давид инстинктивно вскинул голову, разлепил глаза. И тут же обратил внимание на то, что светловолосый юноша в костюме тоже мгновенно напрягся как тетива. За окнами вагона по-прежнему была темень, хоть глаза выколи. Трамвай двигался неровными толчками, словно больной.

— «Канатная», следующая «Куликово поле», конечная, — внятно произнесла во сне кондукторша и снова захрапела.

…Примерно через десять минут дверь открыл заспанный Петюня. Был он, как и в прошлый раз, в тельняшке. Без лишних слов Гоцман сгреб его за полосатую, как у зебры, грудь и вывел на лестничную клетку.

— Нора дома?

— Ага… — Петюня собрался было позвать ее, но Гоцман приложил палец к губам.

— К ней кто-то ходит?

— Вы за шо?.. — напряг заспанные мозги Петюня. — А-а… Та не. Одна она. Вчера, правда, утром из нефтелавки с букетом пришла. Во каким, мама дорогая… — Петюня раскинул руки наподобие того, как это делают рыбаки, когда показывают размеры пойманной рыбы, и наставительно воздел указательный палец. — Но — заплаканная.

— А до этого? — с надеждой спросил Гоцман.

— До этого — нет… Та вы ж ей дверь сломали. Может, с того?..

Гоцман усмехнулся:

— Все, психолог, свободен… — Он впихнул Петюню обратно в прихожую, захлопнул дверь. Спустился на несколько ступенек, похлопал по карманам, ища папиросы. И обернулся на звук открываемой двери…

Нора была одета так, словно собиралась в дорогу. Да она и собралась, иначе не держала бы в руке большой фанерный чемодан. «Их же Фима делал, — отстраненно, холодно подумал Давид, глядя с нижней площадки на Нору. — И этот, наверное, тоже его».

— Уезжаете?

— Да… — Ее голос как всегда был похож на шелест опавших листьев.

— А я к вам. Извините, шо ночью…

— Мне уже нужно спешить…

— Сейчас есть какой-то поезд? — удивился Гоцман.

— Ну… — замялась она, опустив глаза.

— Я вас провожу.

— Не надо. Я сама.

Нора с трудом подняла чемодан, стала спускаться. Она попыталась пройти мимо Гоцмана, но он перехватил чемодан за ручку.

— Посидим на дорожку.

Он опустился на чемодан, Нора стояла рядом. Смотрели в разные стороны.

Встревоженно мяукнул кот, шурша железом, и снова стихло.

— Нора:..

— Я не Нора, — тихо ответила она, и Давид ошеломленно взглянул на нее. — Нора — это из Ибсена… А я — Елена… Вдова… Он тоже был следователь. НКВД. Его расстреляли перед войной. А я бежала из Москвы. Купила паспорт… Вот так… — Она со вздохом поднялась с чемодана. — Прощайте… Отдайте чемодан.

Гоцман продолжал сидеть неподвижно.

— Шо вы из меня дешевку делаете?.. Думаете, узнаю — и сбегу?.. Гоцман — копеечный фраер?..

Он вскочил и зло пнул ногой чемодан. Тот загромыхал вниз по лестнице, шмякнулся на площадку, но не раскрылся — замки выдержали.

— Та езжайте вы куда хотите…

Гоцман сбежал вниз, подхватил было упавший чемодан, но неожиданно опустился на него снова, тяжело, устало свесив голову и руки.

— Я на поезд опоздаю, — долетел до него чуть слышный голос странной женщины, женщины, без которой он уже не представлял свою жизнь.

И тогда Давид поднял голову:

— Давай ты никуда не поедешь.

Глава шестая

Шулера были похожи друг на друга как братья — рыженькие, узкоплечие, в одинаковых пиджачках с наваченными по последней моде плечами. Только у одного шулера — его Платов мысленно окрестил Первым — глаза были бутылочного цвета и слегка косили, а у другого — Второго — они были черные, маслянистые. Оба изредка переглядывались с озабоченным видом.

И волноваться было отчего. Перед Платовым на столе, покрытом чистой скатертью, громоздилась солидная горка потрепанных купюр, а стой суммой, которой располагали после двух часов игры шулера, и на Привоз-то было стыдно пойти.

Платов потянулся за фарфоровой чашечкой, в которой ароматно дымился заваренный хозяином настоящий кофе. Воспользовавшись этим, Первый элегантно вытянул из рукава новую карту. Он не заметил, что Платов, отпивая кофе, усмехнулся…

Аккуратно промокнув губы платком, Платов отставил чашку с допитым кофе, небрежно извлек из груды денег три красных червонца и бросил их в центр стола. Первый сипло процедил: «Принято», второй молча сбросил карты. Платов с усмешкой взял еще несколько купюр и бросил на стол. На этот раз Первый думал долго — денег перед ним уже почти не было. Наконец он сгреб в кучу деньги Второго и бросил их в центр:

— Вскрываемся…

Карты Первого легли на стол. Платов, не переставая улыбаться, кинул сверху свои и сгреб выигрыш.

— На этом, я думаю, можно и закончить наш приятный вечерок?..

— Я лично хочу отыграться, — сопя, сообщил Первый.

— Вы выиграли пять сдач подряд, — обиженно надул губы Второй. — Вы должны дать нам шанс!

Они дружно обернулись в угол, ища поддержки у хозяина притона. Тот смирно сидел в большом потертом кресле, и на губах его играла вежливая улыбка, адресованная Платову.

— Ну хорошо… — Тот так же вежливо улыбнулся в ответ. — Еще одна сдача.

Первый шулер, облизывая от волнения губы, стасовал карты. На белой скатерти быстро складывались комбинации из королей, дам, валетов и тузов…

— Что ставите? — скучающим тоном спросил Платов, взяв свои карты.

Первый шулер, сопя, извлек из внутреннего кармана пиджака тоненькую пачку красных червонцев. Второй, вздохнув, выдвинул в центр стола все свои оставшиеся деньги. Платов небрежно бросил несколько синих червонцев. И игра началась…

Через пару минут Второй, пыхтя от натуги, стянул с пальца массивный золотой перстень, положил на стол:

— Идет в сто колов…

— Я пас. — Первый поспешно бросил карты рубашками вверх.

Платов двумя пальцами приподнял поменянную ему карту и тоже положил свои на стол:

— И я пас…

— У вас же каре! — не выдержав, завизжал Первый, хватаясь за карты Платова. В правой руке Второго блеснуло лезвие финки.

Увидев, как оба шулера со скоростью звука разлетелись по углам комнаты, хозяин притона успел только испуганно вскрикнуть. Раздались два глухих удара о стены, два болезненных стона, и два бесчувственных тела сползли на пол…

— Простите за беспокойство, — галантно поклонился Платов, сгребая выигрыш в небольшой чемоданчик. На столе он оставил три синих червонца и большую золотую монету. — Это вам, за труды. Я загляну к вам еще как-нибудь… Спасибо за кофе, он был отличный.

— Я старался… Буду рад… Буду очень рад! — Хозяин с поклонами проводил игрока до дверей и быстро вернулся в комнату. Торопливо спрятал купюры и дрожащими пальцами поднес к глазам золотую монету. Это были двадцать польских злотых чеканки 1818 года.

У стены, тяжело охая, зашевелился первый шулер. По его рассеченному лбу стекала струйка крови.

— Чтобы больше я вас здесь не видел, халоймызники, — произнес хозяин, брезгливо дернув седыми бровками…

В маленькой комнате было совсем темно — настольную лампу они выключили. И над ухом Давида, чуть слышно, успокоительно шелестел во тьме голос Норы — то есть не Норы, а Лены, но он знал, что для него она насовсем останется Норой…

И море, и Гомер — все движется любовью.

Кого же слушать мне?

И вот Гомер молчит,

И море Черное, витийствуя, шумит

И с тяжким грохотом подходит к изголовью…

— Чье это? — прошептал Давид. .

— Мандельштам… Был такой поэт.

— А-а… Ты стихи вообще любишь.

— Да… Особенно пушкинской поры. И те, которые были потом… У меня от мамы осталось несколько книжек, она собирала… Ходасевич, Ахматова, Софья Парнок… А до войны я покупала серию издательства «Academia».

Нора приподнялась на локте, внимательно и серьезно рассматривала лицо Давида. Затягиваясь папиросой, он увидел, как блеснули ее зеленые глаза. Она прикоснулась пальцем к его носу. Гоцман потянулся к тумбочке за бутылкой, разлил по рюмкам остатки коньяка.

— Тебя сильно били?..

— Где? — Он сперва не понял ее вопроса, потом усмехнулся: — А-а… Та не… не сильно. Попугали просто. Думали, шо я закричу: «Ой, только ж не бейте, я все скажу…»

— А его били сильно, — задумчиво произнесла Нора, держа в пальцах рюмку. — Мне дали одно свидание… И у него было уже не лицо, а маска. Причем допрашивал его бывший сослуживец, который ходил к нам в гости…

— А за шо… его? — неловко спросил Гоцман, отпивая коньяк.

— В качестве примера, — вздохнула в темноте Нора. — Когда в тридцать девятом начали выпускать… немногих, но начали… то сверху спустили квоту — в управлении нужно было найти столько-то… — Она замялась, подыскивая выражение.

— Вредителей?

— Ну что-то в этом роде… Людей, которые применяли… незаконные методы следствия… И как раз выпустили одного комдива, он сейчас уже маршал… А его дело вел… мой муж. Был шум, две газеты напечатали большие статьи о том, что комдива оклеветали, выбили у него на следствии ложные показания… В общем, мужа посадили. И на том свидании он… в лицо мне сказал, что на применение несоветских методов следствия его побуждала я… как неразоблаченный представитель буржуазии… Он сказал, что проклинает тот день, когда познакомился со мной…

Гоцман сильно затянулся папиросой, закашлялся. Нора похлопала его по спине.

— Тебя не взяли там же?..

— Нет… Почему — не знаю… Может быть, хотели выделить мое дело в отдельный процесс?.. Но я уже знала, что нужно делать. И уехала далеко-далеко, в Сибирь… Устроилась работать в школу… Учителей не хватало, меня ни о чем не спрашивали. Наверное, объявили в розыск, но не всесоюзный, а областной…

— Как ты узнала, что он расстрелян?

— Об этом было в «Правде».

— А в Одессе как оказалась?

— Приехала после освобождения… И нашла работу. Не сразу, правда… На заводе имени Старостина… Я в Сибири окончила бухгалтерские курсы, а им как раз требовался бухгалтер.

Давид с силой вмял папиросный окурок в карманную пепельницу, поставил пустую рюмку на тумбочку.

— А почему… представитель буржуазии?

— Так я же и есть типичный представитель буржуазии. — Он почувствовал, что она улыбнулась во тьме. — Мой отец — офицер царской армии… Служил в 15-м пехотном Шлиссельбургском полку… Потом оказался в украинской армии Скоропадского, воевал у Деникина. Он погиб в девятнадцатом, во время взятия Орла… Мне было тогда восемь. Мама преподавала в гимназии русскую литературу. Ее сослали в двадцать восьмом как вдову белого офицера. Кто-то донес… И меня с ней заодно, конечно. В Алма-Ате я и познакомилась с будущим мужем. Когда ходила к нему отмечаться в комендатуру… А потом его перевели в Москву…

— Странно, — задумчиво произнес Давид. — И мой батя в девятнадцатом тоже был под Орлом. У красных… Он рассказывал, шо, когда Орел взяли белые, то дождь лил и был уже вечер…

— А сейчас мы с тобой, — счастливо рассмеялась Нора.— Вместе…

Давид притянул ее к себе, обнял теплые плечи:

— Скажи, ты так долго… не подпускала к себе… из-за этого? Из-за того, шо ты… не Нора, а я из милиции?

Она молчала, опустив голову.

— Ты моя глупая… — Давид нежно, сам себе удивляясь, поцеловал ее в лоб. И тут же засмеялся: — А знаешь, я… ты мне почему-то показалась с самого начала такой далекой-далекой, из не нашего времени… я вспоминал тех барышень, которых видел в детстве в Одессе… и думал о них, что у них не жизнь, а сахар. А теперь видишь, не ошибся… Ты, оказывается, и есть благородных кровей…

Нора тихонько рассмеялась:

— Да каких же благородных?.. Мой папа был офицером, но это же ни о чем не говорит… Его отец, мой дедушка, — обычный священник. А прадедушка — крепостной крестьянин.

— Во дела, — изумленно выдохнул Гоцман. — А как же это… офицеры, белая кость?

— Так это только в учебниках пишут, — вздохнула Нора и нежно, сильно поцеловала его в губы…

И Давиду вдруг показалось, что это счастье творится вовсе не с ним. Да и не было никакого счастья, а просто — забвение, сладкий провал во что-то неосязаемое, невыразимое…

В темноте гулко раздавался топот ног. Судя по всему, по улице бежало не меньше десятка человек, причем двое сильно опережали остальных. Это Платов понял сразу, он не забыл навыков, приобретенных в разведке. А потому на всякий случай подался поближе к пыльному покосившемуся забору. Во тьме могут не разглядеть и пробежать мимо.

Показался первый бегущий. Парню с глуповатым, разгоряченным от бега лицом было лет двадцать, и его профессию можно было определить за версту — блатной. Парень бежал суматошно, тяжело дыша, и на его лице явственно читался ужас.

Громыхнул выстрел. Парень жалко вскрикнул, выбросил руки вперед, словно желая избежать столкновения с землей. Пуля отбросила его на несколько шагов, прямо к ногам Платова.

Секунд через пять рядом уже стоял такой же разгоряченный, часто дышащий преследователь — рослый, плечистый, стриженный ежиком. В руке он сжимал «парабеллум». Только вот одет был этот человек странно — в двубортный костюм заграничного покроя. Он перевернул убитого на спину, сплюнул, тяжело дыша, и, пряча оружие, успокоительно кивнул сжавшемуся Платову:

— Все путем, браток, не боись…

Топот остальных бегунов был уже близко. Тишину разорвал пронзительный милицейский свисток. Убийца, спохватившись, бросился дальше. Встреча с милицией в планы Платова тоже не входила. Поэтому он перемахнул через забор.

Замок в квартире, где еще недавно жил покойный Фима Полужид, тихо щелкнул. Убедившись, что все в порядке, Довжик осторожно спрятал тихо звякнувшую связку отмычек в карман и в следующий момент заметил испуганно выпученный глаз Петюни, выглядывающий в щелку своей приоткрытой двери.

— Ч-ш-ш, — прошипел Довжик, прижав палец к губам. — Нора?..

Глаз продолжал обалдело изучать ночного визитера. Довжик молча развернул удостоверение, поднес к щели.

— Давид Маркович?.. — Довжик вопросительно ткнул пальцем в дверь Норы.

Петюня горячо закивал.

Спрятав удостоверение, майор чуть слышно постучал в запертую дверь Норы. Тихий женский голос спросил:

— Кто?

— Извините… Передайте, пожалуйста, Давиду Марковичу, что его ждет Довжик.

Двор тонул в непроницаемой тьме. Довжик и Гоцман двигались почти на ощупь. Внезапно майор остановился:

— Все. Дальше мне ходу нет.

Очень медленно Гоцман пошел в глубь двора. И замер, услышав позади себя хриплый вежливый голос:

— Давид Гоцман?.. Пистолетик, будьте добры.

Помедлив, Давид протянул во тьму свое оружие. Почувствовал сквозь ткань пиджака, что в спину ему уткнулся ствол пистолета. Ловкие пальцы извлекли у него из кармана складной нож.

— Прошу, — наконец произнес хриплый голос. — Угловой подъезд, третий этаж, квартира 22… Осторожно, не споткнитесь. Там лестница скользкая.

Дверь квартиры номер 22 была предупредительно раскрыта. Высокий плотный парень, подозрительно ощупав Гоцмана взглядом, жестом пригласил пройти в комнату.

Пожалуй, ни в каком другом доме Гоцману не доводилось видеть столько книг. Книги стояли на полках уходивших под потолок книжных шкафов, лежали высокими стопками на полу и на подоконнике. Тусклая лампочка под потолком выхватывала из полумрака золотые буквы на корешках. На круглом столе посреди комнаты — длинные вязальные спицы, четки и бумаги. Чуть слышно пахло пылью, которую заглушал тонкий, приятный аромат — что это такое, Давид вряд ли смог бы определить, ладан, что ли?..

Гоцман протянул руку к бумагам на столе, но сзади зашуршала портьера. Высокий, хотя и чуть сгорбленный годами седой старик, надменно вскинув породистую голову, смотрел на Давида невероятно яркими льдисто-синими глазами. На миг Гоцману даже показалось, что он сталкивался с таким странным, завораживающим взглядом. «У Марка, когда он был болен», — вспомнил он.

— Вы кто? — высоким скрипучим голосом произнес старик. На нем был длинный, почти до пола, ветхий голубой халат и домашние шлепанцы.

— Гоцман, начальник отдела по борьбе с бандитизмом… А вы?

— Я?.. Игорь Семенович. Можно ваше удостоверение?

Гоцман раскрыл свою красную книжечку. Хозяин квартиры, ступая неторопливо, приблизился и неуверенно взял удостоверение, ощупывая его чуткими кончиками пальцев. Ярко-синие глаза продолжали смотреть на Гоцмана.

— Извините, — неожиданно произнес он, протягивая руку вперед и водя пальцами у лица гостя. — Тепло… тепло… Странно.

Игорь Семенович обошел стол, уселся в ветхое вольтеровское кресло. Неточным движением взял со стола четки. Гоцман, внимательно следя за его манипуляциями, усмехнулся:

— На слепого вы не тянете.

— А я и не слепой. — Старик взглянул прямо в глаза Гоцману. — То есть глаза мои не видят, но есть другие чувства… Возьмите стул.

Давид отвернулся, шагнул в угол за стулом, снял с сиденья и переложил на пол несколько толстых книг. И вздрогнул, услышав за спиной старческий голос:

— Нора — это из Ибсена.

Он быстро обернулся. Старик будто прислушивался к чему-то внутри себя, разочарованно и раздраженно двигал губами.

— Никогда не думал, что так боюсь смерти… Да садитесь, садитесь.

Гоцман сел так, чтобы видеть дверь:

— Мне сказали, шо вы шо-то знаете за Академика…

— Я не знаю никакого Академика, — вздернул подбородок Игорь Семенович. — Но, возможно, я могу помочь вам…

— Это чем же?

— Неделю назад мой сын увидел человека, которого тестировал в сорок третьем. Этот человек тоже увидел его и, видимо, узнал… А на следующий день моего сына убили… — Старик пожевал губами и ткнул в направлении Гоцмана указательным пальцем. — И выходил этот человек из здания вашего уголовного розыска.

— Стоп, стоп… — не сдержал раздражения Гоцман. — Давайте по порядку.

— Да, по порядку… В сорок третьем году я и мой сын по просьбе германского командования занимались тестированием курсантов разведшколы…

— Вы сотрудничали с немцами? — перебил Давид. Старик еще сильнее вздернул подбородок.

— Вы знаете, что такое эзотерика?.. Психоанализ?.. — резко, надменно осведомился он. — Кто такой Карл Мария Вилигут?..[1]

— Нет, — пожал плечами Гоцман.

— И никто здесь не знает, — кивнул Игорь Семенович. — А немцы знали и относились ко мне с уважением. Даже намекали, что меня могут перевести в «Аненербе» [2]… И печатали мои статьи в «Молве» и «Одесской газете». Я, между прочим, был учеником самого Фрейда… Тоже не знакомы?

— Нет.

— Конечно, нет!.. — саркастически фыркнул старик. — Так вот, это был такой материал для исследований, что я согласился. Мой сын проводил собеседования и докладывал мне… А я составлял психологический портрет и по возможности прогноз на будущее…

— Зачем?

Старик зло вскинул седые брови:

— А вас не интересует будущее?.. Конечно, ведь у вас его нет, Гоцман, или как вас там на самом деле?!

— С вами все нормально? — спокойно осведомился Давид.

Пальцы старика заплясали по четкам, постепенно успокаиваясь. Ледяные глаза затянуло мутной поволокой, потом они вновь прояснились.

— Не волнуйтесь, у меня тоже нет будущего, — наконец с усилием выговорил он. — Они убили моего сына… Значит, убьют и меня.

— А кто его убил?

— Не знаю.

— Где это случилось?

— Я не знаю, — повторил Игорь Семенович. — Тела не нашли. Но я знаю, что его убили…

Гоцман с раздраженным вздохом заерзал на стуле.

— Вы думаете, я сумасшедший?.. — внезапно чуть ли не с жалобой произнес хозяин квартиры. — Нет… Я умею видеть, хоть и слепой. Странно, почему я вас боюсь? В вас нет угрозы, но я вас боюсь…

— Вы за разведшколу…

— Да… Однажды привели курсанта. Видимо, особо важный… У него случился нервный срыв. И командование попросило его проверить…

— И шо?

— Этого человека сын видел неделю назад.

— Как он выглядит?

— Не знаю… Я же сказал, с ним беседовал мой сын… Но психологический портрет я помню хорошо. Это человек большой силы и абсолютно без лица.

— То есть? — пожал плечами Гоцман.

— Он может быть любым… Если надо. Он может менять лица, как перчатки.

Гоцман весь подобрался, подался вперед:

— Имя? Кличка? Какие-то приметы? Старик задумчиво покачал головой:

— Не знаю… Но Академик подошло бы. Такой размениваться на мелочи не будет. Лучше ударит один раз, но очень сильно. И людей не пожалеет…

— Негусто… А шо все-таки значит — без лица?

Игорь Семенович наклонился к Давиду, вплотную придвинулся к нему. От пристального взгляда незрячих синих глаз у Гоцмана мороз пошел по коже.

— Настолько свой, что никто не может даже подумать.

Портьера за спиной старика колыхнулась. Гоцман напряженно всмотрелся туда. Нет, никого. Показалось. Или?..

— Кто эти люди, шо привели меня сюда?

— Мои сыновья, — медленно ответил старик. — У меня, как в сказке, было три сына… Это моя охрана.

И он снова склонился к Гоцману, буравя его слепыми глазами.

— О чем вы думаете? — горячечно зашептал хозяин странной квартиры. — Я не могу прочесть ваши мысли… О чем вы думаете? О чем?

Гоцман осторожно отстранился, отклонившись в сторону. Взгляд старика по-прежнему был направлен туда, где находилось его лицо.

Давид коснулся лежащих на столе вязальных спиц.

— Не трогайте спицы!.. — прозвучал испуганный, резко-скрипучий старческий вскрик. — Я сейчас… сейчас вернусь…

Он боком, косо поднялся из кресла и, придерживая полы халата, засеменил к двери. Из-за портьеры показался тот самый плотный парень, встретивший Гоцмана в коридоре. В его руке блеснул пистолет.

— Уходите! — зло прошипел парень. — Быстро!..

Глава седьмая

По темному Приморскому бульвару, от здания бывшей городской думы, медленно, прогулочным шагом, наслаждаясь летней ночью, шла вполне себе симпатичная парочка. Правда, одета она была странновато для конца июня — мужчина, с открытого, располагающего лица которого не сходила легкая улыбка, парился в длинном кожаном плаще, а женщина — в просторном шерстяном костюме с широкими рукавами и модной шляпке с фазаньим пером. На аллее бульвара они были одни, если, конечно, не считать бронзового Пушкина, перед которым гуляющие почтительно постояли с минуту.

Внезапно из темноты перед парочкой возник крепенький морячок в тельняшке и клешах. На влюбленных без всякой симпатии уставился черный зрачок «вальтера».

— Только тихо, — сразу предупредил морячок почти доброжелательным тоном. — Без шуму!

Сзади пары зашевелились кусты. Еще трое вооруженных парней вышли на аллею, целясь в задержанных.

Реакция парочки оказалась на диво спокойной — люди не стали ни сопротивляться, ни звать на помощь. Мужчина, не сгоняя с лица улыбку, послушно воздел руки кверху, а барышня, передернув плечами, спрятала ладони в широкие рукава своего костюма.

— Прошу прощения за беспокойство, мадам, — галантно произнес морячок, слегка кланяясь даме, и кивнул ее кавалеру: — Кожан сымай…

Под плащом на мужчине оказался просторный светлый костюм. Подчиняясь движению ствола пистолета в руке бандита, мужчина аккуратно положил плащ на землю и с вопросительной улыбкой взглянул на морячка.

— Шо смотришь?.. — нахмурился тот. — Все остальное тоже.

Спокойно поглядывая на гоп-стопников, мужчина расстегнул ремешок дорогих наручных часов. Извлек из внутреннего кармана объемистый бумажник, набитый деньгами. Снял с руки своей спутницы сумку и высыпал ее содержимое поверх кожана. Протянул руки, чтобы снять с нее костюм…

— Тпру, савраска, задний ход, — презрительно махнул стволом морячок. — Дамское ни к чему.

Один из бандитов начал, кряхтя, сгребать добычу в мешок, остальные расслабились, опустили оружие.

— Ты хоть воевал-то? — осведомился морячок, презрительно сплевывая под ноги улыбчивому.

— Конечно, — пожал плечами мужчина.

— Небось в тылах? Хлеборезкой или крупорушкой командовал?..

— Нет, на передовой.

— Трепать не надо только! — брезгливо фыркнул морячок. — «На передовой»! Если ты на передовой был, то я тогда — матрос с крейсера «Каганович»!..

— А шо ж ты такой послушный тогда, воин с передовой? — тихо осведомился с корточек бандит, собиравший вещи в мешок. — Хоть бы слово какое нам сказал, шо ли…

Он ссыпал вещи женщины обратно в сумочку и протянул ей. Женщина, слегка усмехнувшись, повесила сумочку на руку, которую продолжала держать в рукаве. У женщины было красивое холодное лицо и темные, аккуратно уложенные в замысловатую прическу волосы.

Морячок, уже не скрывая презрения, сунул пистолет за пояс и ухватил улыбчивого мужчину за лацканы модного пиджака:

— Тебе кричать в сортире «занято», а не воевать… С кем тебе воевать-то, глистогон?

Улыбка мужчины из доброжелательной стала просто наглой. Он в упор взглянул в глаза своего противника, словно хотел запомнить его получше.

— С кем?.. Да со всякой сволочью вроде тебя.

Как в руке мужчины появился «парабеллум», морячок не успел заметить. Женщина же, резко крутанувшись на месте, молниеносно выхватила из рукавов два «браунинга». Четыре выстрела грянули почти одновременно. Один за другим на землю тяжело упали четыре тела. Ни одна пуля не пропала даром. И никто из убитых не успел понять, что произошло.

Мужчина склонился к каждому по очереди, убеждаясь в том, что нападавшие мертвы. Подобрал с земли кожаный плащ, бережно отряхнул его, положил в карман бумажник, надел на запястье часы. Что-то негромкое и веселое сказал своей даме. Она рассмеялась, подхватила спутника под руку.

И парочка снова двинулась по бульвару по направлению к Дюку, наслаждаясь упоительным воздухом воскресной июньской ночи, Пушкин на пьедестале вдохновенно смотрел им вслед…

Довжик и Гоцман торопливо шагали по ночной Одессе. В стороне Приморского бульвара пронзительно заверещал свисток постового. Шаги гулко отдавались от стен спящих темных домов и руин.

— Давид Маркович, я дал слово, что кроме вас и меня никто о нем не узнает, — озабоченно говорил майор. — Он безобидный старик… Просто умеет видеть будущее.

Вместо ответа Давид зло сплюнул и процедил неразборчивое ругательство.

— Так что он вам сказал?

— Сказал, шо у меня как раз нет того будущего, — буркнул Гоцман. — Может, помру?

Он внезапно приостановился, устало потер грудь. Довжик с испугом поглядел на него.

— Слушай, Михал Михалыч, — Давид наморщил лоб, вспоминая, — а шо такое эзо… эзо…

— Эзотерика? — договорил Довжик. — Как раз умение предвидеть. Ну, читать мысли там… Я сам неточно знаю, — виновато вздохнул он. — У немцев это очень ценилось почему-то…

— Читать мысли, значит? — отозвался Гоцман. — Ну-ну… Шо-то все у нас поголовно мысли читают… Просто цирк какой-то…

Когда они наконец подошли к управлению, у подъезда увидели устало фырчащий ХБВ. Патрульный милиционер конвоировал в здание странную парочку —мужчину в кожаном плаще и женщину с красивым холодным лицом, в просторном шерстяном костюме и шляпке с фазаньим пером. Оба держались на удивление спокойно — не пререкались с милиционером, не кричали, что будут жаловаться прокурору или писать в Верховный Совет СССР. Да и задержавший их милиционер выглядел растерянным. В кабинете Гоцмана шел допрос задержанного за убийство рослого плечистого парня, стриженного ежиком. Якименко, раздраженно дергая себя за ус, всматривался в равнодушное лицо убийцы, прямо, по-военному сидевшего на стуле.

— За шо подстрелил парня? Где взял пистолет?.. — Капитан в который раз повторил эти вопросы и тяжело вздохнул: — Говорить-то будем, Лапонин? Запираться не в твоих интересах…

— Шо с ним такое? — спросил Гоцман, нашаривая на полке сейфа стакан и наполовину пустой бидон с молоком.

— Огнестрел, — мотнул головой Леха. — Сопротивления не оказывал, по документам — армейский лейтенант, причем из Киевского округа… Картина маслом лично для меня вообще непонятна. Значит, патруль увидел, как он гнался за человеком, пустились вдогон, так этот поц шмальнул в парня на виду у патруля!.. Это ж какую наглость надо иметь…

Примостившись на подоконнике, Гоцман с отвращением потянул из стакана успевшее согреться в сейфе молоко. И, слушая и не слыша рассказ Якименко, все еще видел перед собой лицо загадочного старика из 22-й квартиры. «Этот человек выходил из здания вашего уголовного розыска… Он может быть любой. Если надо…» Значит, свой. Если верить во всю эту чертовщину, то есть эзо… эзотерику, то — свой. Настолько свой, что на него и не подумаешь никогда… Но кто?..

— Чертовщина какая-то!.. — Давид помотал головой, отгоняя тяжкие мысли, со стуком поставил стакан на подоконник.

— Давид Маркович!.. — Якименко устало потянулся, глядя, как Лапонина выводят из кабинета. — Ну шо, зову следующих стрелков?..

Гоцман рассеянно покивал — зови, зови. Конвоир ввел в кабинет улыбающегося мужчину в кожаном плаще и темноволосую женщину с красивым холодным лицом.

— Четверых на Приморском положили, товарищ капитан. Доставил постовой, младший сержант Куренков. Сопротивления не оказывали, оружие сдали. Добровольно… Говорят, шо защищались.

— Фамилия, имя, отчество? — безнадежным тоном осведомился Якименко у ночных визитеров. Вместо ответа оба, и мужчина, и женщина, положили перед ним две красные книжечки.

— Дроздов Юрий Васильевич, — прочел тот вслух, — гвардии майор… Симонова Наталья Петровна, гвардии капитан… Тоже армейцы, Давид Маркович, — почти жалобно проговорил он, оборачиваясь к Гоцману. — Да шо ж они, сговорились, шо ли?!

Воскресенье Давид твердо решил провести с Норой и Мишкой, выбросив из головы все относящееся к работе. И для начала заехал на Привоз за продуктами. Денег от зарплаты оставалось еще достаточно, да и Омельянчук намекнул на днях, что в скором будущем все начальники отделов управления получат загадочный продуктовый «подарок» не то от обкома, не то от горкома. И он решил махнуть на все рукой — гулять так гулять!..

Но, как говорится, гони работу в дверь, она влетит в окно. Знакомая торговка, взвешивая Давиду алычу, сливу и вишню, произнесла, против обыкновения понизив голос:

— Ой, Дава Маркович, шо творится в Одессе… Вы же знаете, только у вас наверняка есть своя военная тайна. А мне так сказала Розочка, которая живет за квартал от Нафталия Абрамовича… Так вот, она проснулась среди ночи оттого, шо по улице топотал целый кагал людей, и все они шмаляли друг у друга, как в двадцатом году. А потом обнаружилось, шо убили Моню Карповского, вы ж его наверняка знали… Нет, я не хочу сказать, шо Моня был ангел с крыльями, но он же ж был человек неплохой. И вот сейчас Розочка совсем не знает, шо делать…

Торговка уставилась на Давида, ожидая от него дельного совета. Но тот только со вздохом забрал авоську с фруктами и пошел дальше в поисках достойных помидоров…

Еще несколько раз за день Гоцмана настигали эти взгляды — то недоумевающие, то откровенно злые, этот странный встревоженный шепот… Он клубился на задней площадке трамвая вместо обычной болтовни про футбол и цены на рынке, он выползал из подворотен, ведущих в окраинные дворы, он летал над Одессой, как летает тополиный пух над июньскими южными городами…

Но если не принимать во внимание это обстоятельство, воскресенье удалось на славу. Давид с Норой приготовили парадный завтрак, не спеша поели или, говоря по-одесски, покушали и на долгих полчаса отдались тряске трамвая № 18. Мишка, явно не ожидавший их появления, страшно обрадовался. По случаю выходного ему быстро оформили в канцелярии интерната увольнительную, и еще через час семью можно было видеть уже на Приморском бульваре, возле деревянного павильона фуникулера. Мишка, в новеньком черном кительке и начищенных до блеска черных ботинках, вожделенно обозревал только что купленное ему мороженое, на вафлях которого было крупно отпечатано «Миша», а Давид, счастливо смеясь, обнимал Нору за плечи. И ему было радостно оттого, что многочисленные одесситы, и знакомые, и незнакомые, видят, что у него такая вот чудесная, ни на кого не похожая женщина и сын, настоящий парень, прошедший за свои девять лет огонь и воду и наконец-то нашедший себе занятие по душе…

А потом они пообедали в ресторане, накормив Мишку от пуза, и сходили в кино на дневной сеанс на «За тех, кто в море», и попили газированной воды с сиропом, и послушали оркестр на танцплощадке, нестройно выводивший подобие вальса. Среди музыкантов Гоцман узнал бородатого Рудика Карузо. На площадке, рассчитанной человек на пятьдесят, топталось не меньше пятидесяти пар, отчего в воздухе висело сплошное «Извиняюсь, мадам», «Осторожнее можно?..», «Ой, вы мне на ногу наступили…» и прочее. Время от времени настойчивый кавалер пытался разъединить особенно сдружившуюся пару, по обычаю всех танцплощадок хлопая в ладоши перед носом барышни.

— Потанцуем?.. — Давид поцеловал Нору в висок. — Я, правда, забыл, как это делается. В последний раз, наверное, перед войной…

— И я забыла, — вздохнула Нора с улыбкой. — Но попробовать можно. Миша, а ты посмотришь на нас со стороны и оценишь, ладно?..

— Ладно, — польщенно кивнул Карась.

Но в этот самый момент вальс смолк. Рудик Карузо отнял саксофон от губ и, обращаясь к недовольно замершей, словно склеившейся толпе, заорал неожиданно сильным голосом:

— А теперь последний танец Европы — линда!.. — И, обернувшись к коллегам по оркестру, взвизгнул уже в полном восторге: — Чуваки, лабаем стиль!!!

По танцплощадке прокатился единый вздох счастья. И тут же толпа стала редеть, потому что загадочную линду умели танцевать немногие — те, кто и привез ее с фронта, из всяких берлинов, будапештов и бухарестов. Зато те, кто остались на круге, спешили насладиться последним писком европейской моды до того, как засвистят милицейские свистки. Остальные толпились вокруг, ловя каждое движение законодателей моды и притоптывая в такт завыванию саксофона. Парень в гимнастерке без погон квалифицированно объяснял соседу, что в Англии линду называют джайвом. Во всяком случае, когда он общался с англичанами, те танцевали вот почти так, как сейчас, но называли это джайвом.

— Вот и потанцевали, — засмеялась Нора. — Пойдем, Давид…

— А поедем знаете куда?.. — Мишкину голову, похоже, озарила оригинальная идея. — Сегодня на Отраде опять будут взрывать! Там в последний раз так рванули, шо прямо кусок берега в море съехал с деревьями! Поехали посмотрим!..

— Что? — растерянно переспросила Нора.

— На Отраде снаряды рвут, которые вокруг города валяются, — неохотно пояснил Давид и щелкнул Мишку по носу: — Нет уж, брат, таких развлечений в твоей жизни будет чем меньше, тем лучше…

Когда уже стояли на трамвайной остановке, чтобы везти Мишку назад в интернат, на противоположной стороне Канатной Гоцман углядел Кречетова под руку с Тоней. Майор, тоже заметив его, приветственно замахал рукой и вместе со спутницей перебежал дорогу буквально перед носом у гневно загудевшего «Доджа». Гоцман проводил машину пристальным взглядом — нет, это был санитарный «Додж», крытый, а свидетели упоминали арттягач под тентом…

— Знакомься, — Давид указал на Виталия и Тоню, — это Виталий Кречетов и Тоня Царько… А это Нора. За Мишку вы уже в курсе.

Майор учтиво козырнул, по-старинному склонился к руке Норы. Тонечка с радостной улыбкой протянула ей ладонь:

— Давид Маркович такой загадочный, он вас от нас долго скрывал… Вы заходите в гости, хорошо?.. И в оперу приходите. Я там пою иногда… Когда голос есть. И когда никто настроение не портит. — Она чувствительно пихнула спутника локтем в бок.

— То-о-оня, — укоризненно протянул майор и снова взглянул на Нору: — Я очень, очень рад, Нора. Надеюсь, мы будем теперь видеться.

— Конечно, — улыбнулась Нора.

— И за тебя рад, дружище… — Кречетов с силой сжал плечо Давида.

Огласив окрестности отчаянным звоном, к остановке причалил пульман — так одесситы называли четырехосные бельгийские трамваи. На улицу выплеснуло нервный фальцет запаренной кондукторши:

— Слушайте, честное слово, я уже не могу давать объявление, шо задняя дверь — это только сюда! Я не Зоя Космодемьянская и не мать-героиня… С первой двери сходим, с первой, люди вы или звери, а?!

— Гражданка кондуктор, — очень нетрезво, но довольно робко осведомился кто-то в глубине вагона, — я таки сел случайно, под воздействием пива, и не могу сообразить — где идет трамвай?

— В Одессе!!! — от души рявкнула кондукторша.

— По рельсам!!! — поддержало ее сразу несколько других голосов.

— Ну вот, Одесса во всей своей красе, — рассмеялся Кречетов, махая вслед удаляющемуся трамваю. — Счастливо, Давид, было приятно познакомиться, Нора!..

Двор был, как прошлой ночью, — такой же непроглядно темный и пустынный. Казалось, что ни одна человеческая душа не обитает здесь, в этих домах, составлявших квадрат. Ни огонька. Даже луна и звезды, казалось, обходили двор стороной, светили куда угодно, но не сюда… Только издали доносился слитный, тяжелый гул. Это работала ночная смена недавно восстановленного силового цеха завода имени Январского восстания…

Гоцман решительно отшвырнул папиросу и затопал вверх по лестнице. Вот и третий этаж. Он осторожно толкнул дверь 22-й квартиры, и она подалась с легким скрипом. Сначала Давид вынул пистолет, но потом передумал — спрятал его и вошел в квартиру с поднятыми руками, чтобы показать, что безоружен…

И остолбенел — гостиная, сутки назад полная книг и вещей, была абсолютно пуста. Ни малейших признаков мебели. Даже портьер не было, даже абажур, накануне придававший свету тусклой лампочки неестественный синий оттенок, исчез бог знает куда…

Гоцман считал себя сильным и смелым человеком, и таким он и был на самом деле. Но сейчас он почувствовал себя маленьким и беспомощным. Бестолково покрутив головой, суеверно сплюнул трижды через левое плечо. Черти их, что ли, взяли?.. Сунулся в соседние комнаты — никого. И тоже никакой мебели…

Выйдя на лестничную клетку, Давид подошел к соседней двери, за которой, согласно старой табличке, должен был обитать гражданин Нуссбаум Н. И. Заранее приготовил удостоверение и нажал на кнопку звонка. Но за дверью стояла гробовая тишина. Никто не отозвался и после того как Давид заколотил по двери кулаками. Гражданин Нуссбаум Н. И. или спал мертвым сном, или не испытывал никакого желания открывать дверь ночным визитерам, или, что самое вероятное, его просто не было дома.

Спускаясь по лестнице, Давид несколько раз оборачивался, словно ожидая нападения. Но лестница была по-прежнему пуста. Только тощий кот бесшумно прошествовал ему навстречу, презрительно сощурив огромные желтые глаза.

Перед тем как войти в комнату, Рыбоглазый опасливо приоткрыл дверь. Но Чекан не отреагировал на его появление. Как лежал, отвернувшись лицом к стене, так и продолжал лежать. С порога даже могло показаться, что он не дышит.

— Шо, так весь день и лежишь? — пробурчал Рыбоглазый, выгружая на стол аппетитно пахнущие свертки. Ответа не было, и он озабоченно продолжил: — Ночью опять кто-то блатных отстреливал… Говорят, человек сто уже грохнули. Мусора, наверно, подмогу из других областей дернули… Слух идет, шо даже из Москвы наприезжали…

Чекан не пошевелился.

— Как рука? — снова предпринял попытку установить контакт Рыбоглазый. — Болит?

Снова молчание.

— А тебе записка от Иды, — проговорил Рыбоглазый, внимательно следя за его реакцией. — Читать?

— На стол положи и проваливай, — чуть слышно ответил Чекан, не поворачиваясь.

Рыбоглазый нашарил в кармане штанов записку, положил ее на стол. И уже с тревогой глянул на Чекана.

— Слышь, ты, не дури, а… Все ж образуется…

Он осторожно прикрыл за собой дверь и, стоя на месте, шумно затопал сапогами. Потом прислушался. В комнате было тихо. Пробормотав ругательство, Рыбоглазый направился к лестнице и начал спускаться.

Чекан тотчас же совершенно бесшумно, по-кошачьи спрыгнул с кровати и последовал за ним…

Утром первого июльского дня гвардии капитан Русначенко снова вышел на охоту. Задание командования было ему по душе. Да и вообще, эту неожиданную командировку в Одесский округ, в город, где ему еще ни разу не доводилось бывать, он принял «на ура». После германского и японского фронтов служба в разведке Киевского военного округа представлялась ему слишком пресной, слишком скучной. Ни тебе ходок в тыл противника, ни «языков», ни постоянного чувства опасности, с которым Русначенко сроднился за годы войны. Да и слишком много развелось тыловых крыс, которые чуть что начинали шипеть: «Распустились… Забыли про субординацию… Здесь вам не передовая… Думаете, мы Родине все силы не отдавали? Все воевали, вся страна!»

А здесь, в Одессе, фронт — не фронт, но очень похоже. В толпе бродит замаскированный враг, притворяясь своим, и схватиться с ним, выйти из этой схватки победителем — дело чести. Ну а «маскарад», переодевание в штатское живо напомнили гвардии капитану головокружительную операцию, проведенную им в оккупированной Риге в мае сорок третьего года. Ни одному высокопоставленному немцу из тех, с которыми он контактировал, вплоть до рейхскомиссара «Остланда» обергруппенфюрера СА Генриха Лозе, и в голову не пришло, что настоящее имя симпатичного оберсфельдмайстера Имперской рабочей службы Карла Берлина, прибывшего в Ригу за пополнением для своего ведомства, Михаил Русначенко…

Ну а потом был Кремль, седенький Калинин, вручавший ему Золотую Звезду Героя и орден Ленина, аплодисменты присутствующих… Хотелось, конечно, хоть одним глазком увидеть товарища Сталина, но довелось на него взглянуть только через два года, на Параде Победы…

Слегка пошатываясь, словно пьяный, капитан вышел на шумную и многолюдную даже в разгар буднего дня улицу Пастера. Усмехаясь, ловил на себе неодобрительные взгляды прохожих. Понятное дело, что они про него думали — одет богато, один пиджак небось на тысячу потянет, и уже принял где-то с утра. Везет же людям!.. И где ж это, интересно, надо работать, чтобы вот так в понедельник под банкой прогуливаться?.. Ведь на блатного явно не похож… Может, вообще иностранец какой?.. Но ни на румына, ни на болгарина, ни на грека поддавший седой парень тоже никак не тянул, а другие иностранцы в Одессе тех лет были большой редкостью. Ну не из Военно-морской же миссии США он, в самом деле?.. Кто бы разрешил американцу так вот спокойно шляться в нетрезвом виде по Пастера?..

Острый, все замечающий взгляд Русначенко выхватил из толпы снулого, с рыбьими глазами парня в пиджачке и румынских офицерских брючках. Выхватили потому, что парень, обогнав его, несколько раз обернулся, явно ища взглядом кого-то в толпе, но не нашел и зашагал дальше, размахивая руками. А через минуту Русначенко засек и того, кого опасался этот рыбоглазый. Гвардии капитан Советской армии, плотный, плечистый, с небольшим шрамом у виска и холодными, пронзительными глазами. Он тоже обогнал Русначенко и теперь шел за рыбоглазым, то и дело прячась за спинами прохожих. Маскировался грамотно, профессионально…

Русначенко понял, что не зря прогуливался по Пастера. У него была отличная память, и, едва увидя этого человека, он вспомнил душный цех судоверфи и стенд с фотографиями одесских бандитов. Была на стенде и фотография этого самого капитана, только в штатском… Офицер усмехнулся, ему стало весело оттого, что вот сейчас два гвардии капитана, подлинный и фальшивый, сойдутся в схватке. В том, кто выйдет из нее победителем, Русначенко не сомневался. Школу на фронте он прошел отменную…

Спина бандита мелькала впереди. Не переставая пошатываться и пьяновато улыбаться, Русначенко двинулся следом. Нагнав преступника, неуклюже споткнулся, и в следующий момент Чекан почувствовал, что в спину ему уперся холодный пистолетный ствол, а сильная рука подхватила его под мышкой, сковывая движения…

— Стоять, — на ухо бандиту произнес Русначенко. — Руки вверх…

Чекан послушно вскинул пустые ладони:

— Ой, больно…

Стиснув зубы, он мгновенно, ужом проскользнул вниз, выкручивая руку преследователя с пистолетом и перекидывая через себя. Пьяноватый франт, нелепо взмахнув рукавами, во весь рост грохнулся на пыльную мостовую. Рядом вскрикнула женщина, зажимая ладонью рот, изумленно застыли мужики. А Чекан уже передернул затвор, и его «парабеллум» плюнул огнем в упавшего…

Но пуля высекла искру из булыжника — Русначенко успел кубарем прокатиться по мостовой и отпрянуть в сторону, на ходу выхватывая свой «вальтер». Грянул ответный выстрел, и тоже неудачный — Чекан в длинном прыжке перелетел через тележку зеленщика и бросился в толпу, дергая людей на себя и прикрываясь ими, словно щитом. Русначенко, расталкивая встречных, бросился за ним.

Чекан на бегу подхватил у безногого чистильщика сапог колодку и с силой запустил ее в витрину магазина.

Русначенко, подняв оружие, бросился на звук. А бандит, пригнувшись, метнулся в противоположную сторону — в подворотню, куда, он успел увидеть, скрылся Рыбоглазый…

Казалось, что милицейские свистки заливаются уже по всему городу. Они преследовали Рыбоглазого со всех сторон, и тот, затравленно оглянувшись, на бегу сунул свой пистолет в пыльные лопухи, росшие у грязной стены. Потом заберу, подумал он… И тут же почувствовал на горле железные пальцы. Он еще вяло удивился, что Чекан вроде бы ранен, а по хватке правой руки так даже и не скажешь.

— Где Ида, ублюдок? — прохрипел Чекан, тыча в нос Рыбоглазого «парабеллум». — Говори!!!

Совсем близко раздался топот. В переулок, задыхаясь, влетел Русначенко в перепачканном пылью и разорванном светлом костюме. В руке он сжимал «вальтер». Чекан, оскалясь, резко крутанул Рыбоглазого перед собой, толкнул вперед. Грохнул выстрел, и бывший полицай с жалким всхлипом обмяк в руках Чекана. Русначенко выругался, вновь вскидывая оружие.

Но на него уже навалились пятеро подоспевших милиционеров. Чекан отбросил в сторону труп Рыбоглазого и бросился прочь. Русначенко, не сводя с него глаз, разбросал милиционеров одним движением плеч, но дюжий сержант в прыжке вцепился ему в ноги. Капитан, задохнувшись руганью, во весь рост растянулся на грязной мостовой.

Кречетов аккуратно, двумя пальцами извлек из бумажного пакета видавший виды «вальтер». К рукояти была привинчена маленькая серебряная табличка с потертой гравировкой: «Гвардии старшему лейтенанту Русначенко М. Н. за образцовое выполнение особо важного задания командования». Другие найденные у задержанного предметы — початая пачка американских сигарет «Лаки Страйк», бумажник, набитый новенькими червонцами, узкий нож с выкидным лезвием, пять запасных обойм к пистолету и удостоверение личности — лежали на столе перед Лехой Якименко.

Гоцман, нехорошо, с присвистом дыша, тяжело расхаживал по кабинету. Якименко, раздраженно барабаня пальцами по столешнице, разглядывал задержанного. А тот сидел перед ним прямо, с безмятежным видом, словно прилежный школьник, выучивший урок и не боящийся каверзных вопросов учителя…

— Стрелок, ты где служил?

— Если возможно, давайте на «вы», — ровным голосом отозвался Русначенко.

— ВЫеживаться будешь в выходной! — гаркнул Якименко от души. — А сегодня у нас понедельник, так шо гуди как паровоз за свое прошлое! Повторяю, где служил?…

Кречетов жестом отозвал Давида на балкон. Здесь было свежее. Во дворе Васька Соболь, посвистывая, пинал только что подкачанные шины ГАЗ-67.

— Точно такую же я видел сегодня, — тихо проговорил майор, постучав пальцем по дарственной табличке на пистолете.

— Где?

— С утра допрашивал другого стрелка… Фамилия — Горелов. Старлей. Положил человека на Канатной.

— Тоже молчал?

— Они все молчат, — вздохнул Кречетов. — Спросишь, почему стрелял, сразу заводят волынку про ранения, контузии, состояние аффекта… И про самооборону.

Гоцман шибко потер грудь, глотнул воздуха и постоял так с полминуты.

— Может, им очную устроить? — наконец тяжело выдохнул он.

— Ты чего такой?.. Сердце?.. — неожиданно спросил майор, но Давид лишь вяло отмахнулся…

В кабинете раскаленный добела Якименко листал удостоверение личности задержанного.

— Ну а где часть твоя формировалась — тоже не помнишь?..

Гоцман присел на край стола, забрал у Лехи документ, листанул. Русначенко Михаил Николаевич, звание — гвардии капитан, родился 13 мая 1915 года, какой местности уроженец — город Ворошиловск Ворошиловградской области, холост или женат — холост, огнестрельное оружие — вот этот самый наградной «вальтер», подпись владельца удостоверения… Все правильно.

— Ворошиловск — это который раньше был Алчевск, шо ли?.. — Гоцман вопросительно взглянул на Русначенко. Тот не удостоил его даже кивком, продолжая равнодушно смотреть перед собой. Давид вздохнул, положил удостоверение на стол.

— Ты не в тылу у немцев, парень… Зря ты так. Думаешь, мы враги какие?.. Мы с Лешей, — он кивнул на Якименко, — три года не ленились грудь немцам подставлять. Он здесь недалеко, на Конной, угол Пастера, возле театра, последний свой осколок подхватил. А я — в ноябре сорок третьего, в Киеве… А ты ведешь себя, будто в гестапо попал… За шо хоть именной пистолет дали?

Неподвижное лицо Русначенко чуть дрогнуло, самую малость, но тут же вновь сделалось непроницаемым.

— У меня контузия, — ровным, монотонным голосом произнес он. — Стрелять начал от помутившегося сознания. Сопротивление оказывал по той же причине.

— Зря ты так, — со вздохом повторил Гоцман и оглянулся на Якименко: — Леша, сорганизуй нам чаю.

Небольшой трехэтажный дом на Балковской улице ничем не выделялся из ряда своих соседей-близнецов, выстроенных в конце девятнадцатого века каким-нибудь одесским негоциантом и сдававшихся затем то ли под дом свиданий, то ли под дешевые меблированные комнаты. Заржавленные решетки перил, чахлые от жары шелковицы в крошечном дворике, выщербленный тысячами подошв тротуар перед подъездом. Как и везде, здесь, видимо, жили люди, с трудом одолевавшие тяготы послевоенного быта, но изо всех сил надеявшиеся на светлое будущее, которое уж теперь, после разгрома-то фашистов, точно не за горами.

На третьем, последнем этаже майор Довжик по очереди постоял перед всеми тремя дверьми, выходящими на лестничную клетку, прислушался, перегнулся через перила и посмотрел вниз. Извлек из кармана большую связку отмычек и, быстро перебрав их в ладони, вставил в замок одной из дверей длинный ключ с затейливо изогнутой бородкой. Раздался тихий щелчок, и дверь бесшумно распахнулась. Из длинного коммунального коридора пахнуло духотой, настоянной на пыли и слабом запахе сладких женских духов.

Осторожно ступая по половицам и на ходу пряча в карман связку отмычек, Довжик подошел к двери, ведущей в небольшую комнату. Настороженно обернулся, держа в руке пистолет, — в коридоре по-прежнему никого не было… Глубоко вздохнул и толчком ладони распахнул дверь.

Сидящая на диване худенькая стройная женщина молча взглянула на нежданного визитера. Она не испугалась, увидев пистолет в руках гостя, только слегка подняла красиво очерченные брови.

— Чего смотришь?.. Я от Чекана…

— От кого? — еще выше, теперь уже недоуменно вскинула брови Ида.

— Что ты мне дурку строишь! — прошипел Довжик. — От Чекана! Собирайся, живо…

— А ты кто?

— Конь в пальто, — буркнул Довжик, пряча оружие в кобуру. — Зови пока что мусором…

— А не обидно? — хмыкнула Ида.

— Привык уже… — Довжик устало опустился на стул, потирая лоб. — Давай пошевеливайся… Нас Академик ждет.

Секунду Ида раздумывала, потом грациозно поднялась с дивана:

— Отвернись только… Я должна одеться.

— …Бегал тут всю дорогу поначалу, даже шайку думал себе сгоношить, — рассказывал Гоцман, прихлебывая чай. — Ну а потом взялся за ум. После мореходки подался сюда. Закончил курсы младшего начсостава… К сороковому году был сержантом, к сорок первому — младшим лейтенантом… три «кубаря», как у армейского старлея… А потом началось. Июнь-июль еще гонял за ворами, а потом, 22 июля, когда первый сильный налет на Одессу был, сказал «ша»… Ох, жуть тогда с непривычки брала… Бомбежки ж до этого только в кино видели, про Испанию там. А тут «хейнкели» и «дорнье» рядами, порт горит, и все бомбы — по центру, по центру… У Фимы тогда сеструху на Приморском убило, у памятника Пушкину… — Он тяжело вздохнул. — В общем, пришел до Омельянчука, положил заявление и на фронт… Не отпускали, правда, как ценного кадра… Дали поначалу СВТ, самозарядку, намучился с ней — она ж капризная, зараза… Первый Черноморский полк Осипова… На Булдынке стояли. В сентябре, помню, было одно… — Давид неожиданно рассмеялся, глядя мимо собеседников. — Воды уже не было тогда, на Пересыпи опресняли морскую, ну и выдавали, значит, по ведру в день в одни руки… Она противная на вкус, железистая такая. А у нас поощрение было — у кого семьи в Одессе и кто отличился, давали полдня отпуска. Ну и мне выпало… Захожу домой, жена с дочкой в слезы, обнялись — а тут радио со стены говорит: «Включайте краны, будет вода»! Ну, шо тут поднялось!.. Жена за кастрюли, я за тазы, дочка за чашки… Набрали воды везде, куда можно было. А потом узнал уже, шо это наши ребята водокачку на час отбили и задвижку там подняли. Ну, и полегли там все… Я тогда жену с дочкой в последний раз повидал.

Давид замолчал. Он вспомнил себя тогдашнего — худого, небритого, с запыленным лицом и мутными от недосыпания глазами. И эти бесчисленные кастрюли и чашки, наполненные водой, по всей комнате. И слезы Анечки, обхватившей его за шею: «Папочка, ты не уйдешь? Я не хочу, чтобы ты уходил…»

Русначенко отхлебнул чаю из стакана в массивном мельхиоровом подстаканнике. Он слушал Гоцмана, но никаких эмоций, кроме вежливого внимания, на его лице по-прежнему не отражалось. И о себе он не произнес пока что ни слова… В кабинет заглянул встревоженный Кречетов:

— Давид, выйди. Срочно…

В коридоре майор уставился на Гоцмана возбужденным взглядом.

— Их всех отпустили. Всех.

— Кого?

— Всех стрелков! И Горелова, и Лапонина, и парочку эту, Дроздова с Симоновой — всех…

— Это как это?! — нахмурился Гоцман. — Кто?!

— Контрразведка. Показали бумагу, подписанную Чусовым… За ворота вывезли и отпустили.

Гоцман крупными шагами вернулся в кабинет. Подошел к Русначенко и в упор посмотрел в его спокойные, ничего не выражающие глаза:

— Капитан! Тебя контрразведка направила?..

Но взгляд задержанного остался непроницаемым. Он чуть усмехнулся и отодвинул от себя стакан с недопитым чаем.

Полковник Чусов налил себе из бутылки еще боржоми, с удовольствием выпил холодную шипучую воду. В июльский зной — лучше не придумаешь. Показал на бутылку Давиду, но тот от волнения не заметил мирного, приглашающего жеста.

— Шестьдесят пять трупов за одну ночь!.. — Гоцман крупными шагами расхаживал по кабинету начальника контрразведки Одесского военного округа. — Кто дал тебе таких прав? Кто?!.

— Вы о чем, товарищ подполковник? — мирно осведомился Чусов, промокая губы платком.

— Людей отстреливают как собак! Внаглую! Еще и в глаза смеются…

— Преступность в городе — ваша проблема, это вы должны ее решать, — неопределенно заметил Чусов, не глядя на собеседника.

— Моя! Моя проблема! — подскочив к нему вплотную, яростно выдохнул Гоцман. — И по закону мои ребята имеют право стрелять любого вооруженного козла без второго слова! И я могу напомнить им за это право!

Чусов отставил стакан, внимательно взглянул на тяжело дышащего Давида.

— Будут потери…

— Посмотрим, кому больше, — не отвел глаз Гоцман. — У меня, знаешь, не пацаны с сосками бегают. Тоже фронтовики с орденами…

Чусов примирительно поднял ладонь, нашарил на столе остро заточенный карандаш.

— Если я правильно вас понял, кто-то из моих сотрудников превысил свои полномочия…

— Шлимазл ты, Чусов, каких нету! — брезгливо перебил Гоцман. — Мы же с ворами почти договорились…

— Товарищ подполковник, вы разговариваете со старшим по званию! — поднял голос начальник контрразведки.

Гоцман, с презрением глядя на него, подчеркнуто вытянулся по стойке «смирно».

— За ночь задержаны семнадцать человек, — сухо, официальным тоном проговорил он. — Судя по документам, все — офицеры армейской разведки. После допросов они были отправлены во внутреннюю тюрьму УГРО, откуда были выпущены сотрудниками вашего отдела, предъявившими подписанный вами мандат…

— Разберемся, — не глядя на Гоцмана, бросил Чусов.

— Что ты мне обезьяну водишь!.. — вспылил Давид, окончательно плюнув на субординацию.

— Сядь, подполковник!!!

Гоцман продолжал стоять, глядя Чусову в лицо. Глаза начальника контрразведки побелели от гнева. Карандаш хрустнул в его руке, Чусов отбросил обломки в сторону.

— Первое, — заговорил он вибрирующим от гнева голосом. — Освобождение задержанных… Я разберусь лично. Результаты доложу вашему руководству. И впредь по этому вопросу буду разговаривать только с ним, вы меня поняли?!. Второе… Задержанный, которого вы сейчас допрашивали, — Герой Советского Союза гвардии капитан Русначенко. Я его у вас забираю, потому что человек, в которого он стрелял на улице Пастера, — Чекан! Я должен выяснить, где Чекан скрывает оружие, украденное с армейского склада. И кто такой Академик!.. Это все! Вопросы есть?.. Вы свободны, подполковник…

Глава восьмая

В кабинете Гоцмана опять были шум, гам и общее движение. На этот раз центром внимания был майор Довжик, которому Арсенин перевязывал голову. Рядом суетился Якименко, заваривая чай.

— Крепкий не надо, послабее… — не отрываясь отдела, бросил через плечо Арсенин. — И сахару побольше.

— Шо у нас опять за здрасте? — хмуро осведомился Гоцман с порога, завидя виноватую улыбку Довжика.

— Да вот, Михал Михалыча женщины не любят, — засмеялся Якименко, звеня ложечкой в стакане. — Или, другими словами говоря, гладят его утюгами…

Довжик, отстранив врача, поднялся, придерживая одной рукой бинт на голове:

— Разрешите доложить?.. Выехав на улицу Пастера по вызову постового, старшего милиционера Капцева, я опросил свидетелей перестрелки…

— Майор! — с непривычными для него металлическими нотками в голосе произнес Арсенин. — Отправлю в госпиталь! Сесть!!!

Довжик со вздохом подчинился и продолжил:

— Как услышал про шрам на виске, сразу достал фотографию Чекана… Слава богу, свидетелей — вся улица… Узнали! И застреленного опознали тоже. Проходил по картотеке МГБ, кличка — Рыбоглазый. Был полицаем при румынах… Проверил по своим каналам. У его любовницы была квартира на Балковской… Я туда. Зашел. Смотрю — Ида, воровайка, подельница Чекана! Я еще ее фотографию вам показывал… Косетинская, помните?..

— Ага, краля такая, — мечтательно причмокнул губами Якименко, но осекся под суровым взглядом Гоцмана.

— Помню, помню… — Давид наблюдал, как умелые пальцы Арсенина заканчивают перевязывать раненого. — И дальше шо?

— Дальше… — Довжик на мгновение замолчал, принимая из рук Арсенина стакан горячего чая, отхлебнул. — Я сначала прямо растерялся, а потом даже для себя самого неожиданно говорю — я от Чекана!.. И смотрю на ее реакцию… Смотрю, вроде как поверила. Я тогда запускаю про Академика… Опять клюет! Ну, я и расслабился сдуру. Мне, говорит, одеться надо… Зашла мне за спину, а там утюг был… Я слышу шорох, обернулся…

Довжик крутанулся на стуле, показывая, как именно он обернулся, но лицо его неожиданно побелело, и он грузно, мешком, повалился набок, выронив стакан с чаем. Гоцман с Арсениным еле успели поддержать раненого.

— Шо, сильно она его приложила?..

— Могло быть и хуже, — отозвался врач, массируя Довжику плечи. — Чугунным утюгом запросто можно убить. Надеюсь, только сотрясение…

— А Иду эту самую задержали? — Гоцман повернулся к Якименко.

— Задержали, — кивнул тот, встревоженно глядя на лежащего без сознания Довжика. — Михал Михалыч в подъезде наряд на всякий случай оставил… Ну, они на звук удара и кинулись. Кречетов допрашивает…

— Чай с полу вытри, — буркнул Гоцман, выходя из кабинета.

Со стороны могло показаться, что майор Кречетов и задержанная ведут светскую беседу — такой милый, сдержанный и негромкий шел у них разговор. Но достаточно было чуть вглядеться в то, как неестественно прямо сидела на стуле Ида, как остро и цепко всматривался в выражение ее лица майор, и становилось ясно: идет не просто допрос, а поединок двух воль, двух принципиально враждебных друг другу людей.

— Ида Казимировна, помилуйте, — с улыбкой говорил Кречетов, — какая же это самооборона — утюгом по голове? А?..

— Не случилось веера под рукой, — кокетливо улыбнулась Ида.

Майор рассмеялся:

— Ида Казимировна, вы же ударили нашего сотрудника при исполнении, а это…

Хлопнула дверь, вошел Гоцман, кивнув на ходу майору. Пробежался глазами по лицу Иды. Она не сильно изменилась с довоенных времен, когда была сделана фотография, разве что две скорбные складки залегли в углах губ, да одинокая седая прядь выделялась в черных волосах. На мгновение Гоцману даже показалось, что задержанная неуловимо похожа на Нору. Ида с усмешкой взглянула на вошедшего.

— А вы, наверное, Гоцман… — И, не дождавшись реакции, снова обернулась к следователю: — Еще раз вам повторяю: это была самооборона.

— Шо ты с ней цацкаешься? — пожал плечами Гоцман, обращаясь к майору. — Работы невпроворот. Звони в контрразведку, пусть забирают…

— При чем тут контрразведка? — удивленно подняла брови женщина. — Я же ударила сотрудника УГРО…

— В ночь убийства генерал-лейтенанта Воробьева вас видели у дома убитого вместе с Чеканом, — равнодушно перебил Гоцман и кивнул Виталию: — Так шо давай в контрразведку. Вышак по-быстрому получит, и точка.

— Я не знаю никакого Чекана, — запальчиво произнесла Ида.

Давид отметил, как точно она выбрала интонацию — ни намека на то, что она знакома с Чеканом, беспокойство лишь за себя и свою судьбу.

— Давид… — растерянно протянул майор. Гоцман, зевая, забросил руки за спину. И жестом энергично показал Кречетову — давай, давай, веди свою линию…

— Нам Чекан самим нужен…

За спиной Гоцман показал Кречетову оттопыренный большой палец, а сам вяло произнес вслух:

— Да забудь ты за Чекана. Наш сегодняшний стрелок, Русначенко, именно в него и шмалял. Нашли в трех кварталах оттуда, уже прижмурившись…

— Чекан убит? — сыграл изумление Кречетов.

—– Ну да, Русначенко ж фронтовой волк, пулю зря не тратит, — хмыкнул Гоцман и прищурился в сторону Иды: — Тот самый Чекан, шо вы не знаете… Так шо зря время теряли. — Он поднялся и направился к двери, бросив на ходу: — Давай отправляй мадам до «смершей» и зайди потом ко мне.

— Давид, подожди! — произнес вдогонку Кречетов. Гоцман приостановился в дверях с сомнением на лице.

— Ида Казимировна, — Кречетов склонился к задержанной, — предлагаю вам договориться… Вы показываете, где именно прятался Чекан. А мы…

— Я не знаю никакого Чекана, — холодно произнесла Ида.

«Хорошо держится, молодец, — уже во второй раз подумал Гоцман. — Такая подельница Чекану и была нужна… Молодец баба. Настоящий кадр».

— Виталий, отправляй!.. — Он равнодушно махнул рукой и взялся за ручку двери.

— И ваша контрразведка умоется доказывать, — быстро проговорила Ида ему в спину.

Гоцман резко обернулся, язвительно вскинул брови, развел руками.

— Мадам, ваш Чекан — немецкий диверсант, а не просто бандит. Вы — его подельница… Да за одно сотрудничество с оккупантами… Да плюс 59-я, пункт 4… За вышака я, может, и погорячился, женщину суд может и пожалеть, а вот четвертной вам сияет, как клятва пионера. Выйдете до воли в семьдесят первом году, коли выйдете… Так шо я бы послушал, шо вам тут гражданин майор предлагает.

Ида криво усмехнулась, ее красивое лицо стало неожиданно жестким, а складки у губ обозначились резче.

— Зачем? Чтобы с четвертного сбросить на пятнашку?

Гоцман задумчиво нахмурился. Взглянул на Кречетова — тот тоже изображал мыслителя, наморщил лоб и даже пошевелил губами.

— Давайте так… — медленно проговорил майор после большой паузы. — Вы показываете нам лежбище Чекана и место, где спрятано оружие. А мы оформляем вам явку с повинной… И ведем дело сами, без привлечения контрразведки.

— Посмотрите мне в глаза, — внезапно охрипшим голосом сказала Ида, пристально глядя на Кречетова.

И через секунду торжествующе, зло улыбнулась:

— Про Чекана вы мне соврали… Я же вижу…

Гоцман раздраженно махнул майору, тот взялся за телефон. Но успел набрать только две первые цифры, когда Ида с размаху хлопнула ладонью по рычажку. Ее лицо снова стало равнодушно-спокойным. Перед следователями сидела чуть уставшая от жизни, много повидавшая женщина, оказавшаяся в сложных обстоятельствах. Седая прядь выделялась в темных волосах особенно ярко.

— Я должна подумать. До завтра.

— Думайте, — быстро сказал Гоцман и кивнул Кречетову: — Виталий, в одиночку ее и шобы вокруг даже мухи не летали…

— Само собой, — пожал плечами майор. Когда Иду увели, Кречетов развел руками:

— Ну ты и даешь!.. Такой спектакль провернули без репетиций… Может, нам с тобой в театр податься?

— Ты и так в театре каждый день ошиваешься, — буркнул Давид, устало присаживаясь на стул. — Шо я у тебя хотел спросить, а?.. Забегался, как конь, голова дурная…

— Ну, вспоминай, — хмыкнул майор. — Кстати, ты собираешься ко мне переезжать или… нашел себе другое местечко, потеплее? — Он выразительно подмигнул.

— Во! — хлопнул себя Давид по лбу. — Точно!.. Хотел перед тобой это… извиниться, словом. У меня ж с Норой… все хорошо. Так шо в срочном порядке делаю у себя ремонт и перевожу ее к себе. А пока — у нее… Так шо житье у тебя отменяется…

Кречетов с гордым видом постучал себя по груди.

— Вот видишь! Стоило тебе послушаться меня, и все получилось! Я же говорил — цветы, приглашение в театр, новый костюм, красивые слова и…

— Ну, ты ж у нас по этим делам профессор, — хмыкнул Давид. — А теперь скажи, сегодняшний вечер сможешь высвободить?.. Ну, хоть пару часов?

— Не знаю еще, — помотал головой майор. — А что?

— Да хотел тебя на ремонт маленько запрячь, если ты не против…

— А-а, вот ты о чем, — с улыбкой протянул Виталий. — Так это не вопрос!.. Меня, правда, Мальцов может дернуть в любую минуту, но ничего — совру что-нибудь!..

Вечером 1 июля во дворе Гоцмана сошлось много, даже очень много наших хороших знакомых, и все были заняты важным делом — может быть, за исключением Марка, который сидел на лестнице галереи рядом с патефоном и время от времени менял пластинки.

Первым Нора увидела Мишку Карася, который деловито подбрасывал в небольшой костерок, дымивший посреди двора, обрывки старых обоев и деревянные обломки. Рядом Галя расставляла на двух придвинутых друг к другу столах разномастные тарелки и миски, а мокрый от жары и усердия Васька Соболь пытался одной рукой привести в божеский вид закопченную и искореженную взрывом сетку кровати. Все трое поздоровались с Норой на свой лад — Мишка, как и положено самостоятельному мужчине, весело, но независимо, Галя чуть смущенно, но радостно, а Соболь — так просто растерянно, еле успев приподнять кепку. Марк тоже тяжело поднялся со ступеньки, на которой сидел, и протянул Норе сильную руку. Осторожно ступая, она поднялась на галерею.

Работа была в самом разгаре. Леха Якименко, что-то приговаривая, деловито намазывал горячим клейстером полосы старых номеров «Большевистского знамени» и косо нашлепывал их на темные от копоти стены комнаты Давида. Сам Гоцман на пару с озабоченно пыхтящим Арсениным раскатывал по полу брезент, а Кречетов, азартно размахивая молотком, загонял в оконную раму гвозди, закрепляя новенькое стекло. Пахло потом, клейстером, брезентом, ко всему этому примешивался остаточный запах гари. Из дверей тети Песи вырывались ароматы борща, вареной картошки и жареной рыбы.

— Здравствуйте, — тихо произнесла от порога Нора, но ее услышали.

Гоцман, разогнувшись, локтем утер пот со лба:

— Вот, Нора… Всех собрал… Знакомься. Андрей Арсенин, Леша Якименко. А это Нора, моя будущая жена… С Виталием ты уже знакома…

Мужчины поспешно кинулись за гимнастерками и кителями. Арсенин молча, вежливо принял из рук Норы сумочку.

— А кто же преступников ловит, если все здесь? — слабо улыбнулась она.

— То мы щас закончим, та и переловим всех, — неловко пошутил Леха, смущенный тем, что такая красавица видит его небритым и перемазанным в клее.

— Разбито все, — словно сама себе сказала Нора, оглядывая комнату.

— Ничего, ничего, — засмеялся Кречетов, загоняя в раму последний гвоздь. — Отделаем как картинку, будете жить да радоваться!.. А вообще-то Давиду Марковичу как заслуженному работнику министерства полагается преимущественное право на получение жилплощади в домах МВД… Так что, глядишь, скоро и новоселье будет!

Но гордо улыбающийся Гоцман уже подхватил Нору под локоть и повел знакомиться с тетей Песей.

— Тетя Песя, это Нора, — послышался из-за стены его голос. — Она будет здесь жить…

Арсенин проводил их невеселым взглядом. Машинально достал из кармана галифе тонкий шнурок и пальцами левой руки молниеносно заплел на нем невероятную косичку…

— Это японские узлы? — заинтересованно спросил Кречетов, заметивший его движение,

— Нет, — суховато ответил врач. — Хирургические. Тренирую руки.

— А почему левой?

— При некоторых разрезах в полость неудобно входить правой рукой… — Голос Арсенина прозвучал еще суше. — Да и… неважно. Заканчивать работу будем?! — раздраженно спросил он у вновь возникшего в дверях Гоцмана.

— Андрей, ты чего мрачный целый день? — удивленно улыбнулся тот.

Арсенин, нервно дернувшись, молча ухватился за свой край брезента, потянул его в угол.

— Андрей Викторович подал рапорт о переводе обратно на Дальний Восток, — пояснил Кречетов Гоцману, — а его завернули…

— Натягивай! — раздраженно оборвал его Арсенин, согнувшись над брезентом.

— Нора, — Давид взял Нору под локоть, — помоги тете Песе с ужином, хорошо?

Нора с кастрюлей дымящегося борща в руках осторожно обошла по-прежнему сидевшего на ступеньках Марка, спустилась во двор. Улыбнулась Марку и отметила, что его ответная улыбка была вялой, безрадостной.

— Вася! — свежий голос Гали наполнил двор и окрестности. — Зови усих, бо вже стынет!

Кречетов и Соболь, пыхтя, вволокли кровать в комнату Гоцмана. Мужчины, толкаясь и смеясь, веселой гурьбой спустились к колонке умыться. Смывая боевой пот, брызгались, словно пацаны, и хохотали друг над другом, предвкушая честно заработанный ужин, он же обед, на свежем воздухе.

И никто не заметил, как Марк тихо поднялся и вошел в опустевшую комнату Гоцмана. Аккуратно прикрыв за собой дверь, запустил пальцы во внутренний карман висящего на гвозде пиджака. Вынул вытертый до белизны пистолет ТТ…

Мишка Карась, гордый доверенной ему миссией, резал каравай серого хлеба на большие ломти. Васька Соболь сидел за столом, звучно сглатывая слюну, и следил за тем, как Нора разливает по тарелкам огненно-красный борщ. Тетя Песя торжественно выставила на стол банку сметаны, встреченную общим восторгом, и выложила несколько головок чеснока. Циля гремела приборами. Умытый и причесанный Кречетов, облаченный в форменный китель, подавал Норе тарелки.

— А вы давно в Одессе? — спросила Нора у Кречетова, протягивая Ваське полную тарелку, куда тот немедленно плюхнул чуть ли не полбанки сметаны.

— Год уже, а что?

— У вас говор не одесский, — улыбнулась женщина, звякая половником о край кастрюли.

— Та я ж могу и по-одесски, — рассмеялся майор, мгновенно перейдя на одесский выговор. — Мне ж это пара пустяков… Только зачем? — произнес он уже обычно, посерьезнев. — Я столько времени когда-то потратил на правильный московский выговор… Даже репетитора нанимал, представляете?

— А сами откуда? — продолжала расспросы Нора.

— Мы пскопские, — лихо подмигнул майор, передавая тарелку подошедшему от колонки Гоцману. — Есть там такой замечательный город Остров…

— Воевали?

— Конечно!.. Сначала Западный фронт, потом Второй Белорусский, Сорок восьмая армия… А почему вы спрашиваете?

Гоцман, ставя перед собой тарелку, хлопнул Кречетова по погону:

— Так, Виталий из доблестной Сорок восьмой армии, видишь вон тот прекрасный дальний край стола?.. Вот и иди себе с борщом туда, иди…

Все, включая самого Давида, Нору и Кречетова, рассмеялись. Только на челе Арсенина по-прежнему читалось недовольство.

— Второй Белорусский, говорите?.. — неприветливо осведомился он, поднимая глаза на Кречетова. — А Шамина вы знали? Полковника интендантской службы Шамина?

— Нет, не припоминаю, — помотал головой майор, поднося ко рту ложку пылающего борща.

— Странно, — качнул головой Арсенин, словно разговаривая сам с собой. — Вы же военный следователь… В июне сорок четвертого он попал под суд. Было громкое дело. Но оправдали. Правда, в звании понизили до майора… Шамин, интендант…

— Нет, не помню, — извиняющимся тоном ответил Кречетов, бросая в борщ дольку чеснока. — Дело в том, Андрей Викторович, что фронт — это ведь огромное количество людей, несколько армий, и всех знать и тем более упомнить просто невозможно… Да и громких дел было более чем достаточно. Во всех армиях. Так что — ничего удивительного…

Гоцман, нахмурясь, вслушивался в этот неразличимый за веселым застольным гулом разговор. Непонятно враждебная интонация Арсенина встревожила его, но уже в следующий момент он напрочь забыл и об Арсенине, и о Кречетове, потому что наверху, у перил галереи, появился Марк с пистолетом в руках. Его лицо было неподвижным и бледным. И глаза блестели синим льдом, как раньше… и как у того старика из 22-й квартиры.

Спружинившись, Давид в длинном прыжке вылетел из-за стола, но до лестницы было все-таки далеко. Проходивший мимо Марка Эммик с блюдом рыбы в руках замер от ужаса. Люди за столом дружно охнули, отчаянно закричала Галя…

Марк приставил дуло ТТ к виску и нажал на спуск. Раздался сухой щелчок. Подоспевший Гоцман вырвал незаряженный пистолет из рук друга. Двор наполнился гомоном ничего не понимающих, растерянных оперативников.

— Что д-дальше, Д-дава? Что д-дальше? — безразличным тоном произнес Марк, глядя мимо трясущего его за лацканы Гоцмана…

Обед прошел скомканно, грустно. Марк смирно сидел рядом с Галей, не спускавшей с него испуганных заплаканных глаз, и вяло ковырял вилкой картофельное пюре. Кречетов вызвался было продолжить работу после еды, но Гоцман сказал, что у него пропало всякое настроение. Получилось даже и к лучшему, потому что буквально через минуту во двор влетел «Виллис», и майор, извинившись перед присутствующими, убыл в прокуратуру по срочному вызову Мальцова. Вслед за ним отсеялись под предлогом послеобеденного отдыха тетя Песя, Эммик и Циля, а Васька Соболь побрел на угол за папиросами. Мишка с его разрешения и под присмотром Норы с упоением прыгал на водительском месте «Опеля».

— Шо с тобой такое, Андрей?.. — Гоцман подтолкнул Арсенина локтем. — Ты правда рапорт о переводе подал?.. А с фронтом этим шо к Виталию прицепился?..

Арсенин неохотно покосился на Давида.

— Рапорт — да, подал…

— Шо так? Надоело у нас?

Лицо военврача стало сухим, официальным.

— Это допрос?..

— Да нет, — покачал головой Гоцман. — Кажется, пока нормально разговариваю…

— Ну, тогда я нормально и отвечу, — так же сухо хмыкнул Арсенин. — По семейным обстоятельствам… А с фронтом… — Он собирался было что-то сказать, но передумал: — Да нет, ничего. Мало ли что покажется.

Они помолчали. Гоцман без аппетита жевал разваренную рыбу, осторожно выбирая крупные кости, Арсенин, морщась, прихлебывал лимонад.

— А за Марка шо скажешь? — понизив голос, чтобы не услышали Марк и Галя, наконец поинтересовался Давид.

— Не знаю… — хмуро покачал головой Арсенин. — У него депрессия… Отсутствие смысла жизни, по-видимому. Он ушел от старого и не может найти ничего нового… Плюс эти неожиданные прозрения… прорывы в другое измерение… Сложно это… Нужно его чем-то занять… — Он со стуком отставил пустой стакан, поднялся из-за стола. — Спасибо вам, Галя. Все было очень вкусно…

— Та шо ж вы, Андрей Викторович… и не поилы ничого, а вже нас бросаете… — растерянно произнесла Галя, взглядом ища поддержки Давида. Но тот, насупившись, смотрел в сторону.

— До свиданья, Марк, — кивнул Арсенин молчаливому Марку. — До свиданья… — Он обернулся к Давиду, словно собираясь назвать и его по имени. Но оборвал себя на полуслове.

— …Подъем! Быстро, быстро!.. Ну, поднимайся же, скотина ленивая…

Сначала Толе Живчику казалось, что разгоряченное, красное лицо Штехеля ему снится, но после пары увесистых тычков он понял, что Штехель — это невеселая действительность…

— Шевелись, — пробулькал Штехель от стола, жадно поглощая воду из стакана. — Приведешь Чекана! Срочно!..

— Ага, — апатично кивнул Живчик, отбрасывая сапог и снова заваливаясь на кровать. — Щас! Нашли себе дурака… Больше мне нечего делать в этой жизни. Да Чекан меня как муху прихлопнет…

— Не прихлопнет. Скажи, что Иду взяли…

Толя мгновенно сел на кровати. Потянулся за отброшенным сапогом и, зло щерясь, процедил сквозь зубы:

— Ну, теперь нам всем капец.

В коридоре долго и основательно одевался и причесывался Петюня. Хлопнула входная дверь, заскрежетал в замке ключ, и в квартире настала долгожданная тишина.

— Слушай, а почему все-таки — Нора? — еле слышно спросил Давид у Норы.

Она вздохнула:

— Это из Ибсена… Я когда-то его любила. Несколько раз ходила на эту пьесу…

— А ты… — Давид помедлил. — Ты кому-нибудь еще говорила эту фразу: «Нора — это из Ибсена»?

— Не-ет, — удивленно покачала головой женщина. — Почему ты спрашиваешь?

— Да так, ерунда… Послушай, а с Фимой… у тебя правда ничего не было?

Нора снова вздохнула.

— Давид… Фима помог мне устроиться здесь, в Одессе. На заводе Старостина как раз случилась катавасия с бухгалтером, они хотели меня взять и… боялись. А Фима их убедил. Благодаря ему мне и эта комната досталась.

Тут до меня жила старушка, но у нее сына посадили, и она уехала за ним, куда-то под Мурманск, что ли… Давид помолчал.

— Ладно. Прости за эти расспросы… Ты почитаешь мне стихи?

— С удовольствием, — оживилась Нора. Она села на постели, густые волосы рассыпались по плечам. Задумалась, наверное, о том, с чего начать.

Давид уткнулся носом с ее пальцы.

— Завтра доделаю ремонт в комнате, и переедешь до меня… А там и поженимся. Ты же не против?

Нора чмокнула его в макушку.

— Жуковский. «Суд Божий над епископом»… Это баллада, — добавила Нора, заметив, как недоуменно захлопал глазами Давид.

В коридоре УГРО было не протолкнуться от высоких, плечистых молодых людей в хороших летних костюмах. Можно было подумать, что все они пришли наниматься в управление на службу. Они снисходительно поглядывали на единственного конвоира, рыжего парня в пропотевшей белой гимнастерке с погонами старшего милиционера, и изредка переговаривались, не повышая голоса.

—Сколько сегодня? — сквозь зубы осведомился Гоцман, проходя мимо.

— Пока пятнадцать, товарищ подполковник!

Из дверей гоцмановского кабинета показался Довжик с перебинтованной головой. Давид пожал ему руку.

— Ты шо здесь? Давай на перевязку!

— Так Арсенина еще нет, — пожал плечами майор.

— А где ж он? — недоуменно глянул на часы Гоцман.

— Не приходил пока.

— Придет, скажи, шо я ищу… Как вообще голова?

— Нормально. Побаливает иногда и кружится, а так… ничего.

— Ида у Кречетова?..

— Так точно, — кивнул Довжик.

Ида сидела перед майором Кречетовым так же застыло и напряженно, как в прошлый раз. Только лицо ее не было ни кокетливым, ни игривым.

— Ну шо надумали? — без предисловий спросил Гоцман, усаживаясь рядом с Виталием.

— Чекана я выдавать не буду,—тихо, словно сама себе, сказала Ида. — Но покажу вам, где хранится оружие.

— Нам нужен Чекан, — безразлично ответил Гоцман и, отойдя к окну, закурил.

Последовавший за ним Кречетов сделал большие глаза. Мол, передавишь, соглашаться надо. Давид чуть опустил веки, но по-прежнему молчал, выпуская папиросный дым в форточку.

— Я не знаю, где прячется Чекан, — прозвучал за спинами офицеров глухой голос. — Действительно не знаю… Можете не верить, но это так.

Гоцман еще помолчал, крепко затянулся папиросой.

— Ладно. Согласен. Пишите адрес, где оружие.

— Я не знаю адреса, — вздохнула Ида. — Могу показать на месте.

Ида, Гоцман, Кречетов и Васька Соболь, осторожно ступая по обломкам кирпичей, подходили к развалинам заброшенного завода, близ которого Чекан передавал недавно оружие банде Писки. Чуть позади двигалась цепь солдат комендантской роты с автоматами на изготовку. Их возглавлял молодой офицер в звании капитана. Быстрым взглядом окинув темную, в дырах, крышу цеха, он молча, кивком послал двух бойцов на верхний ярус, где был закреплен большой кран-балка. Они ловко вскарабкались наверх и настороженно двинулись в разные стороны, держа наготове оружие.

— Показывайте, где…

— Там. — Палец Иды уткнулся в темный лаз у дальней стены цеха. — Осторожнее, вы мне руку сломаете.

— Ничего страшного, — процедил Кречетов, сжимавший ее руку.

Командир комендантской роты между тем пристально осматривал большой кусок брезента, лежавший на полу цеха прямо под краном-балкой. Осторожно ткнул в него прикладом автомата и покачал головой — мягко!..

— Товарищ подполковник…

Но договорить комроты не успел, потому что на всех стенах цеха внезапно зашипели, сорвались с мест, заметались в разных направлениях искристые змеи фейерверков и петард. Словно в мирном довоенном прошлом ребятня решила устроить праздник, порадовать себя и немного, для профилактики, попугать родителей…

Болезненно вскрикнув, рухнул из-под потолка один из бойцов, посланных командиром роты наверх. Его гимнастерка была мокрой от крови, между ребер торчало лезвие узкого, как шило, ножа. И тотчас тяжело загудел, стронулся с места, покатился по заржавевшим рельсам тяжелый кран-балка.

Солдаты вскинули оружие, суматошно шаря глазами по потолку. И никто, кроме Гоцмана, не заметил выскочившего из темного лаза Толю Живчика, который закатил Кречетову стремительный хук в живот и, схватив за руку ослепленную взрывами петард Иду, потащил ее назад, в спасительную тьму…

«Уйдет… Уйдет!» — Гоцман вскинул ТТ, беря на мушку Живчика, но не выстрелил, потому что Кречетов из последних сил попытался преследовать беглецов, а сверху прямо на заранее расстеленный на полу брезент обрушился плотный человек со шрамом на виске. Он с размаху ударил прикладом ППШ в лицо командира комендантской роты. Но тот, падая навзничь, ухватил Чекана за поясной ремень и увлек за собой. Гоцман снова поднял пистолет, но стрелять не мог — Чекан во время борьбы умело закрыл себя телом капитана…

Грянула короткая очередь. Комроты дернулся и затих, но даже мертвый продолжал держать бандита. Тот с руганью освободился от скрюченных пальцев убитого, петляя, бросился к лазу… Бойцы заметили его. Эхо, живущее в цеху, превратило грохот множества очередей в жуткую, разрушающую слух симфонию. В воздухе повисла красноватая пыль от пробитых пулями кирпичей…

Внезапно из-за камней вылетел и брякнулся на брезент покореженный автомат Чекана. Ложе ППШ превратилось в щепки, диск, ствол и затвор были помяты множеством пуль.

— Прекратить огонь! — заорал Гоцман, размахивая руками.

— Я выхожу, — прозвучал из руин спокойный, уверенный голос Чекана.

Впервые Гоцман слышал этот голос и тут же понял — противник достойный. Такой не остановится ни перед чем… Да он только что и показал это.

Чекан медленно, слегка прихрамывая, вышел из каменного завала с поднятыми руками. Его щегольская гимнастерка с золотыми капитанскими погонами была запачкана кирпичной пылью. Солдаты направили на бандита стволы автоматов. Рядом с Гоцманом остановился помятый, тяжело дышащий Кречетов, сжимавший в руках ТТ.

— Виталий, где Ида? — быстро спросил Гоцман.

Но ответ прозвучал не из уст Кречетова. И был он насмешливым, наглым, этот ответ.

— Зачем тебе Ида? Ты сюда смотри…

Давид перевел взгляд на Чекана. А тот с кривой ухмылкой подфутболил сапогом что-то согнутое, металлическое, глухо звякнувшее о битые кирпичи. Это были две чеки от гранат. Сами гранаты он сжимал в ладонях, поднятых над головой.

— Вот только выстрели кто…

Но эта фраза была, пожалуй, излишней. Все присутствующие отлично понимали, что такое взрыв гранаты на расстоянии трех метров от тебя. Солдаты непроизвольно попятились. Кречетов, облизнув пересохшие губы, вскинул пистолет.

— Ну что, вместе давайте? — ухмыльнулся Чекан, глядя на него. — Кто желает?

Майор взглянул на тяжело молчавшего Гоцмана. И нерешительно сунул оружие в кобуру.

— Ладно… — Бандит остановился у лаза, в котором исчезли Ида и Толя Живчик. — Ладно, черт с вами… Сдаюсь.

Он обреченно взмахнул рукой. И две гранаты покатились под ноги Гоцману и Кречетову. А Чекан, съежившись, ужом скользнул по битым кирпичам, и его спина мелькнула в черном отверстии лаза…

Все оцепенели.

И только водитель Васька Соболь, с неожиданной силой отпихнув офицеров в сторону, рухнул всем телом на гранаты, сгребая их под живот своей изуродованной на фронте культей, и, зажмурив глаза, закричал жалобно, по-детски беспомощно…

Ремонт закончили уже в темноте. На этот раз работали молча, без шуток и разговоров. Все помнили, что еще вчера здесь, во дворе, возился с закопченной кроватью Васька Соболь, весело мычавший себе под нос какой-то мотивчик…

Кречетов расстарался и выпросил в КЭЧ полуторку, так что Норины вещи — трельяж, швейную машинку, платяной шкаф, кровать, — перевезли за один раз. Пока Нора мыла в комнате пол, Якименко сбегал в коммерческий. Давид нарезал крупными ломтями колбасу, открыл несколько банок рыбных консервов. Оглядел людей, собравшихся за столом. Пришли все, даже Омельянчук не поехал сегодня в больницу к жене, не хватало только Арсенина да… Васьки Соболя.

Гоцман разлил водку по стаканам, один накрыл куском хлеба.

— Вот такое у нас новоселье… — отрешенно произнес он, не глядя на молчавшую Нору. — Ладно… Давайте помянем ефрейтора Василия Соболева, пусть будет земля ему пухом. Если б не он, не сидеть бы сейчас за этим столом ни мне, ни Виталию… Не будет у нас теперь такого водителя уже никогда. Может, другие придут, тоже хорошие парни, а вот Васьки нашего дорогого уже не будет…

— Представить его надо бы посмертно… — хмуро предложил Кречетов.

— Я сам займусь, — так же хмуро отозвался Омельянчук. — Только Ваське это уже ни к чему будет…

Помянули погибшего капитана и солдата из его роты. Засиживаться не стали — в одиннадцать Давид погнал всех по домам:

— Слушай мой боевой приказ — всем сегодня отдыхать, понятно?.. Спать на полную катушку. Особенно касается тебя, Михал Михалыч, с твоей больной головой. По возможности стараться выспаться на неделю вперед… А за помощь в переселении — спасибо. Тебе, Виталий, за грузовик — отдельное… Вы, Андрей Остапыч, как старший по званию можете моего приказа, ясное дело, не слушать.

— Да нет уж, — тяжело вздохнул начальник УГРО, поднимаясь из-за стола, — умный приказ и послушать приятно… Спокойной ночи, Давид. Спокойной ночи, Нора. Очень радостно было познакомиться с вами…

Глава девятая

У входа в УГРО прогревал двигатель серый запыленный «Опель-Адмирал». Опергруппа топталась рядом, ожидая появления Гоцмана.

— Прыгайте, Давид Маркович. — Леха Якименко с преувеличенным почтением распахнул перед возникшим из дверей начальником переднюю дверцу.

Гоцман машинально заглянул в машину и увидел на привычном Васькином месте рослого красивого парня с живыми и здоровыми обеими руками и двумя знаками на новенькой гимнастерке — «Гвардия» и «Отличник РККА». И снова все вспомнил.

— Гвардии сержант Костюченко! — бодро выкрикнул парень, выскочив из автомобиля и вытянувшись по стойке «смирно».

Гоцман тяжело взглянул на Якименко, тот вздохнул и отвернулся.

— Зовут как?

— Сергеем!

— Садись, Сережа, сейчас поедем… Шо у нас? — обернулся Давид к Якименко.

— Сосед соседу голову отрезал.

— Прямо отрезал? — без особого интереса переспросил Гоцман.

— Так участковый доложил. Ножом.

Давид окинул взглядом свою команду — Тишака, Черноуцану, Якименко.

— Приказ мой вчерашний выполнили?

— Так точно, товарищ подполковник, — улыбнулся Леха, — отоспались на неделю вперед…

— А Арсенин где?

— Не появлялся, — пожал плечами Якименко.

— А Кречетов?

— В военную прокуратуру вызвали.

—– Угу, — пробурчал Давид. — Тишак, останься… И найди мне Арсенина. Из-под земли найди, понял?

— Так точно, — щелкнул стоптанными каблуками лейтенант.

— Може, запил? — со знанием дела предположил Якименко. — Ну, из-за рапорта…

Гоцман только взглянул на него, но промолчал…

«Опель» тронулся и побежал по пыльным одесским улицам. Мелькали скособоченные деревянные бараки, развешанное для просушки белье, импровизированные базарчики, откуда ветер доносил запахи фруктов и цветов. Невдалеке тяжко ухала чугунная «баба», добивая остатки полуразрушенного в войну дома.

— Извините, я не знаю ваше звание… — внезапно обратился к Гоцману новый водитель.

Давид, погруженный в невеселые мысли, вздрогнул, недобро взглянул на парня:

— Подполковник милиции. И?..

— Товарищ подполковник, разрешите обратиться?

— Уже обратился, — еще менее доброжелательно ответил Гоцман.

— Я, понимаете, товарищ подполковник, эту машину принимал сегодня, — словоохотливо начал парень, — и говорю механику: почему не вымыта? А он на меня смотрит, извините, как солдат на вошь…

Якименко и Черноуцану на заднем сиденье прервали разговор, прислушались. Гоцман сидел, отвернувшись к окну.

— Где, говорю, прежний водитель? — продолжал Костюченко. — Почему машину сдал в таком состоянии?.. Товарищ подполковник, я пять минут его спрашивал! Пять минут!.. А он развернулся и в итоге ушел!

— А тебе, значит, приспичило, шоб помыли? — пробурчал Гоцман.

— Так положено же! Прежний водитель должен сдать машину в надлежащем виде. Я…

— Тормози, — неожиданно перебил его Гоцман. «Опель» плавно замедлил ход, замер у тротуара.

— Товарищ подполковник, я что-то не так?..

Гоцман, не отвечая, выскочил из машины и, подняв переднее сиденье, порылся в ящике. Вынул груду замасленной ветоши.

— Ты в войну где прохлаждался?

— Я воевал, товарищ подполковник! — Лицо гвардии сержанта вспыхнуло. — На Втором Белорусском, до Одера дошел!..

— Запомни, суровый воин! — перебивая его, повысил голос Гоцман. — Каждое утро ты будешь драить машину до кошачьего блеску! Сам! Вот этими самыми личными руками!.. — Он зло пихнул водителю в руки ком ветоши и уселся обратно в машину, грохнув дверцей.

— Так точно, товарищ подполковник! — погасшим голосом отозвался Костюченко, заводя мотор. — Я все понял!..

Тронулись. Минуты две ехали молча. Остановились, пропуская трамвай, перегруженный 17-й номер, шедший на пляж Аркадии. На «колбасе» прицепного вагона помещалось десятка два предприимчивых одесситов. Кондукторша, высунувшись из открытого окна, орала на них на чем свет стоит.

— Второй Белорусский? — неожиданно спросил Гоцман.

— Так точно! — вздрогнув, отозвался водитель.

— За полковника Шамина не слышал?

— Так точно, слышал! Был такой… ворюга… То есть говорили такое, что ворюга, — поспешно поправился водитель, напряженно косясь на начальство. — Но его оправдали. В «Красной Звезде» даже заметка была…

— В «Красной Звезде»?..

— Так точно.

Гоцман задумчиво покачал головой. Пару секунд смотрел, как тяжело трогается с места трамвай, и внезапно взялся за ручку дверцы, обернувшись к Якименко:

— Леша, сработайте без меня.

За столом Гоцмана что-то писал Довжик, изредка морщась и трогая ладонью старую повязку на голове. В углу Тишак, чертыхаясь, колотил телефонной трубкой по рычагу и снова упрямо набирал один и тот же номер.

— Арсенина нашел?.. — Лицо Гоцмана не предвещало ничего хорошего.

— Звонил, — виновато вытянулся Тишак. — Трубку не берет. Просмотрел сводку по городу — похожих трупов нет…

— Дуй к нему на квартиру. Опроси соседей.

— Так к нему ж пилить кудой!.. — тоскливо вздохнул Тишак.

— Машину мою возьми, — с балкона отозвался куривший там Кречетов. — Только к пяти вернись.

Гоцман вздрогнул, поднял глаза. Ну да, Виталия было не разглядеть за занавеской. Налетевший ветер отпахнул ее в сторону, и стало видно, как майор кидает во двор окурок, трогает пальцем подсыхающую ссадину на скуле — след падения на кирпичи — и входит в комнату.

— Тебя ж в прокуратуру дернули? — вопросительно поднял брови Давид.

— Только вернулся, — скупо отозвался Кречетов.

— В МГБ надо запрос сделать, — тихо посоветовал Довжик, не отрываясь от писанины.

Кречетов согласно кивнул, обращаясь к Давиду:

— Может, по этой линии Арсенину и рапорт завернули… Только сам туда не суйся.

— Я шо, головой стукнутый?.. — Гоцман бросил взгляд на перевязанную голову Довжика и досадливо поморщился. — А тебе, Тишак, это ничего не отменяет. Шевелись давай…

Кречетов и Тишак одновременно вышли из кабинета. Давид постоял в задумчивости и вдруг попросил Довжика:

— Михал Михалыч, на минуточку… Выдь, а?..

Майор, недоуменно пожав плечами, отложил перо, спрятал бумагу, над которой корпел, в сейф и вышел в коридор. А Гоцман снял телефонную трубку и набрал номер.

— Военная прокуратура?.. УГРО вас беспокоит, подполковник милиции Гоцман. С полковником Чебаненко соедините меня… Здравия желаю, товарищ полковник!.. Павел Константинович, будь так добр, выручи… Личное дело майора Кречетова, только так, шобы до него эта информация не дошла… Обижать не хочется. Могу сам к вам подъехать. Да нет, чепуха… По оперативной надобности… Шо?.. Ах, секретность? Бдительность?.. Я вас понял… товарищ полковник. Извините за беспокойство.

Давид зло швырнул трубку на рычаг.

…В кабинете начальника УГРО Омельянчук, облаченный в свой обычный синий китель, заканчивал инструктаж молодых сотрудников. Те толпились вокруг седоусого полковника, глядя на него с обожанием и трепетом.

— …А вот геройства нам как раз и не нужно, — вдохновенно рубил воздух крепким кулаком Омельянчук. — Вы должны раскрыть преступление! И не одно! Их куча! И значит, вы должны быть живые и даже, так вам от души скажу, здоровые!.. А перспективы у вас, товарищи, огромные. Вот сейчас вы закончили Одесские и какие-нибудь еще курсы милиции… Есть кто-нибудь с других курсов?

— Так точно, товарищ полковник, — вразнобой отозвалось несколько человек. — С Ленинградских, Челябинских…

— От тож, — удовлетворенно кивнул Омельянчук. — А у нас, между прочим, в следующем году планируется возродить в университете юридический факультет! Так что с повышением квалификации никаких вопросов быть не должно… — Увидев вошедшего Гоцмана, он радостно двинул усами: — А вот и наш самый знаменитый розыскник, товарищи! Наша легенда!.. Подполковник милиции, заслуженный работник НКВД Давид Маркович Гоцман, начальник отдела…

— Андрей Остапыч, на секунду, — не обращая внимания на застывший в немом восторге молодняк, перебил Давид.

Омельянчук насупился:

— Не по уставу…

— Товарищ полковник милиции, разрешите… — покорно вздохнул Гоцман, разводя руками. — Короче, надо бикицер! Выдь!..

Когда красный от досады Омельянчук вышел в коридор, Гоцман коршуном налетел на него:

— Андрей Остапыч, выручай… У тебя ж, если память не подводит, брат кадровик был на Втором Белорусском фронте?

Омельянчук на мгновение опешил, а потом замахал руками:

— Так он же ж не сам! Его назначили! А так-то Сашка — парень боевой… Он до этого на Юго-Западном был…

— Я не за то, — дернул углом рта Гоцман. — Ты можешь с ходу у него выяснить, был или не был Кречетов Виталий Егорович… звание — старлей или капитан юстиции, не знаю точно… следователем на Втором Белорусском? Сорок восьмая армия?..

— Ты шо, Дава? — снова оторопело моргнул Омельянчук. — Это ж только официальным запросом… Фронт-то больше года назад расформирован… Да шо ты мне голову морочишь! — внезапно рассвирепел он. — Ты в прокуратуру позвони да затребуй личное дело, всего и делов! Там же указано будет…

— Та звонил я уже туда, они ни в какую… Ну шо, был?! — рявкнул Гоцман, буравя начальника глазами. — Или не был?!..

Омельянчук обиженно засопел. Давид, внезапно обмякнув, провел рукой по горлу:

— Андрей Остапыч, ну честное слово — во как надо…

В квартире майора Кречетова перед большим трельяжем, появившимся там всего несколько дней назад, прихорашивалась Тонечка Царько. Как всегда перед спектаклем, она была раздражена и потому особенно очаровательна. Воздух комнаты был насыщен волнующими, непонятными, сугубо дамскими запахами — духов, пудры и еще чего-то, недоступного мужчинам…

— Вернулся? — двинула Тоня выщипанной бровью в сторону вошедшего майора.

— Нет. Заскочил, чтобы проводить тебя. — Виталий с улыбкой протянул девушке роскошный букет.

— Не пойдешь? — скосила на него глаза Тонечка.

— Не могу, — виновато вздохнул Кречетов,— дела.

— Трогательно, — фыркнула Тонечка, проходя мимо протянутого ей букета. — Поставь в вазу.

Кречетов молча повертел букет в руках. Кашлянул, глядя на Тонечку…

— Тоня… У меня есть к тебе одна просьба.

— Только давай быстрее, мне пора выходить… Да брось ты этот веник к черту!

Майор мягко, но решительно взял девушку за руку, привлек к себе:

— Тонюш, я понимаю, что у всех артистов свои странности… Что ты не со зла на всех кидаешься… Что ты так… настраиваешься. Но… но это только привычка. Ее можно поменять. Хотя бы пока.

— Зачем? — раздраженно пожала плечиками Тоня.

— Роди ребенка.

Он нежно обхватил ее за талию. Тоня неожиданно задумчиво улыбнулась, погладила руку Кречетова.

— А может, мне вообще бросить сцену? — мечтательно произнесла она.

— Нет, конечно, нет!.. Даже не думай об этом! Помнишь, мы говорили с тобой о ГАБТе?..

Он произнес это поспешно, даже слишком поспешно. И будь Тоня более внимательной, она заметила бы, что глаза у Виталия холодные и думает он явно о другом.

— А я вот думаю… — Грустно-кокетливая улыбка на лице Тони сменилась привычным капризным выражением, она оттолкнула руки Кречетова: — Все, ты мне надоел!

Майор ласково улыбнулся в ответ. Но глаза по-прежнему были жесткими и отстраненными.

— Тебе понравилась женщина Гоцмана? — неожиданно спросил он.

— Почему ты интересуешься? — вскинула брови Тоня.

— Просто так.

— Ну… я ее видела слишком мало, чтобы рассуждать, — пожала плечами девушка. — Но для своего возраста она выглядит неплохо. Правда, такое ощущение, что она… не особенно за собой следит.

— М-да, — хмыкнул Виталий. — Железная логика всегда была вашей отличительной чертой, дорогая Антонина… Так все-таки — неплохо выглядит или не особенно за собой следит?..

— Виталик, я тебе уже говорила, что ты мне надоел? — безмятежно произнесла Тоня. Она подкрашивала губы и оттого слегка шепелявила. — Или повторить специально для непонятливых?..

Майор скрипнул зубами и замолчал.

Гоцман неторопливо подошел к подъезду дома, где жил Кречетов, нерешительно взялся за ручку двери. И вдруг отпустил ее, полез в карман за папиросами. Закурив, закашлялся— дым нехорошо пошел по горлу… Присел на скамейку возле подъезда, но вторая затяжка пошла еще хуже, он неожиданно для себя снова разразился кашлем, только уже сухим, лающим…

Из подъезда появились под ручку Кречетов и Тоня. Гоцману показалось, что уголки губ майора странно дрогнули, но он тут же умело изобразил радость на лице. А Тоня так и вовсе сразу скуксилась.

— Не смотрите на меня, Давид Маркович! Я плохо выгляжу…

— То-о-оня… — укоризненно протянул Кречетов и кивнул Давиду: — Ты ко мне?

— Да, поговорить надо.

— Давай проводим Тоню до театра, — предложил майор.

Но Тоня вырвала руку из-под локтя Виталия и с силой пихнула его к Гоцману:

— Давид Маркович, заберите его к себе. А еще лучше — посадите суток на трое! Или даже на пятнадцать!.. Я отлично сама дойду!.. — Она поспешно отскочила на несколько шагов и, делая смешное коленце, уже издалека выкрикнула: — Целую, до новых встреч в эфире! Ваша Антонина Царько!..

Гоцман вопросительно взглянул на майора. Тот устало махнул рукой вслед артистке:

— Настраивается… Родит ребенка, и больше в театр ни ногой. А то я задушу ее когда-нибудь!

— Красивая женщина! — с какой-то наигранной интонацией произнес Давид.

— Красивая-то красивая, но сил уже больше нет… Зайдем ко мне?

— Не, пошли до управления…

— Ну, пошли…

Они шли центром Одессы, изредка замирая на перекрестках, чтобы пропустить машину. И Давид, и Виталий чувствовали, что в воздухе между ними повисла недоговоренность, что-то невыяснено, непонято, и поэтому оба молчали, время от времени сталкиваясь натянуто-веселыми взглядами, коротко улыбаясь и тут же отворачиваясь.

.— Считай, уже осень, — наконец выдавил из себя Кречетов, кивая на пожухлые от лютой жары каштаны на перекрестке улиц Красной Армии и Греческой.

— Ага… Сегодня уже третье?.. А каштаны падают, — криво ухмыльнулся Гоцман, извлекая из кармана папиросы. Но прогрохотавший мимо автобус взметнул порыв жаркого ветра, загасившего спичку.

Чертыхнувшись, Давид остановился, снова зачиркал по коробку. Закурил, поднял глаза… И аж губу закусил от досады — Кречетова рядом не было.

Он стоял, не зная что делать. И тут услышал короткий стук в стекло. Улыбающийся майор сидел за витриной коммерческого ресторана «Театральный», делая приглашающие знаки руками…

Гоцман, помедлив, отшвырнул только что прикуренную папиросу и, одернув пиджак, зашел.

Ресторан был нормальный до войны, Давид это помнил хорошо. Теперь же он явно не мог опомниться от недавних тяжелых времен — облезлые красные портьеры поела моль, картонные колонны по бокам зала, казалось, вот-вот рухнут под напором лет, а скрипач, тихо священнодействовавший в глубине зала, напоминал чудом уцелевшую в передрягах военного лихолетья большую седую крысу. Тем не менее публика в зале наличествовала — самое время для обеда, плавно переходящего в ужин. Тихо звякали по тарелкам вилки, булькал разливаемый по стаканам нарзан, изредка вспыхивал женский смех.

Кречетов, нетерпеливо барабаня пальцами по столу, сидел у окна. Скатерть, казалось, вся состояла из пятен.

— Садись.

— Нам в управление надо, — хрипло произнес Давид.

— Я есть хочу, — безмятежно ответил майор. — А поговорить мы можем и здесь… Ты же меня арестовывать пришел, правда?..

Гоцман ничего не успел ответить — к столику подкатила официантка, мрачная толстая баба с засаленным листом бумаги в руках.

— Добрый вечер, — произнесла она с таким видом, будто говорила: «Идите к черту».

— Добрый, — процедил Кречетов, — давайте меню. Официантка шлепнула на стол видавший виды листок.

Майор брезгливо взял его кончиками пальцев. Гоцман тем временем, откинувшись на спинку расшатанного стула, пробежался взглядом по залу.

За соседним столом сидела колоритная пара — откормленный лысый мужчина в вышитой украинской сорочке, с чавканьем поглощавший салат, и крайне раздраженная дама лет сорока. Уловив изучающий взгляд Гоцмана, она призывно улыбнулась, но тут же отвернулась от его тяжелых глаз и обратилась к мужу:

— Жора, а если тебе, к примеру, по кумполу дать лопатой, ты тоже будешь там молчать?

— Шо? — прожевал в ответ супруг.

— Ну надо ж как-то оживляться, нет?.. Уже ж потанцевали бы, ну…

Муж, не обратив внимания на призыв жены, продолжал звучно жевать.

— …колбаски какой-нибудь… — водя пальцем по бумаге, заказывал между тем Кречетов.

— Нет колбасы, — мрачно и непреклонно оборвала его официантка.

— Ну ветчины тогда, — покладисто кивнул майор, — и триста водочки. «Кубанская» есть?.. Отличненько. Ну и все, пожалуй, — с улыбкой договорил Кречетов. — И пожалуйста, побыстрее, мы очень спешим.

Не переставая улыбаться, он плавно опустил руку под стол, на кобуру, расстегнул ее. Гоцман, не сводя с него глаз, медленно извлек из кармана папиросы, из другого — спички. Задымил.

— Дава, ты подумал: Родю убили, а Кречетов был рядом… — неторопливо заговорил майор. — Пытались взять Чекана, Кречетов об этом знал — и Чекан ушел… Все время пропадают важные свидетели. Взяли Седого Грека — а его убивают… Теперь вот история с Идой. И опять Кречетов тут как тут!

— Еще за сожженное обмундирование вспомни… и за Фиму, — кивнул Гоцман.

— И об обмундировании я знал. И про расследование Фимы… Правда, еще за полчаса до его убийства я ничего о нем не знал и сидел рядом с тобой. Но это ведь мелочи, а?.. В целом картина, как ты любишь говорить, маслом!.. Просто все ходы и ниточки идут через меня… Ну чем не Академик?..

Кречетов деланно всплеснул руками и навалился грудью на стол. Правая рука незаметно нырнула под скатерть, выхватила пистолет из расстегнутой кобуры и направила на Гоцмана.

— А главное, — продолжил Виталий, — как только Арсенин спросил про Второй Белорусский фронт, он тут же исчез… А? Где Арсенин?.. Во-от. И никто не может его найти. Правда красиво?

— Не очень, — процедил Гоцман.

— Дава!.. — Голос Кречетова неожиданно дрогнул. — Я не был на Втором Белорусском… Это правда.

Гоцман, щурясь, смотрел сквозь дым на улыбающегося майора. Поискал глазами пепельницу, не нашел ее. Нашарил в кармане свою закрывашку. Рука в кармане повернула ТТ стволом к Кречетову.

— Это чистая правда, — продолжал Кречетов, — и еще аргумент!.. А где же был тогда Виталий Егорович Кречетов?.. А Виталий Егорович Кречетов…

Майор умолк — к столику подплыла мрачная официантка с подносом. Зазвенели тарелки с салатами, гнутые алюминиевые вилки, графин с водкой. Кречетов, Гоцман и официантка непроизвольно повернулись на звук бьющейся посуды к соседнему столику — это темпераментная жена лысого мужичка в украинской рубахе ахнула о пол тарелку и решительно направилась к пианисту, заказывать музыку. Муж, тяжело вздохнув, извлек из бумажника червонец, кинул на скатерть и вернулся к салату.

Скрипач заиграл танго так, как он его понимал. Раздраженная дама, поигрывая бедрами, подошла к столику Кречетова и Гоцмана.

— Товарищи мужчины! Разделите со мной танец!..

— Позже, — процедил Гоцман, разливая по рюмкам водку,

— А я — с удовольствием!.. — Молниеносно втолкнув пистолет в кобуру, Кречетов галантно вскочил, шутовски расшаркался перед просиявшей дамой. И не успела она опомниться, как майор уже ловко вел ее в танце, лавируя между столиками… прямо по направлению к служебному выходу.

Гоцман привстал. У самого выхода майор ловко опрокинул партнершу на руку, поймал взгляд Давида, усмехнулся, повел даму назад. Когда они проходили мимо столика спокойно жующего мужа, жена словно ненароком ухватила край скатерти и потащила ее за собой. Тарелки, графины, чашки, вилки со звоном полетели на пол…

Гоцман усмехнулся, наблюдая за тем, как муж с обреченным вздохом бросает на пустой стол кошелек, а затем аккуратно, хотя и решительно высвобождает супругу из рук Кречетова и тянет к выходу…

Майор, не торопясь возвращавшийся к столику, с улыбкой наблюдал за последней схваткой супругов в дверях ресторана. Наконец мужу удалось одолеть благоверную и выпихнуть ее на улицу. Кречетов уселся на свое место, поднял наполненную рюмку и, не чокаясь с Гоцманом, выпил.

— А Кречетов Виталий Егорович, Дава, — внезапно заговорил он, — с июля сорок первого по апрель сорок четвертого года находился в Одессе… Он входил в ячейку управления подпольем, вместе с одним из секретарей обкома и некоторыми другими, менее известными персонами. И сидел эдак метрах в пятидесяти под землей в районе замечательного села Нерубайского, выходя на поверхность по великим праздникам раз в полгода… Сведения о руководителях подполья до сих пор относятся к особо секретным — это, я думаю, тебе объяснять не нужно… Поэтому не удивлюсь, если даже у секретаря обкома в личном деле записан какой-нибудь Среднеазиатский округ или Забайкальский фронт…

— Красиво говоришь, — сквозь зубы процедил Гоцман, залпом опрокидывая свою стопку.

Кречетов вновь незаметно расстегнул кобуру. Рука с пистолетом, глядящим в сторону Гоцмана, легла на колено. От взглядов посторонних ее закрывал край скатерти.

— Не-ет, красиво говорить я начну сейчас, — холодно произнес майор, пристально глядя на Давида. — Я ведь тоже обдумывал ситуацию… И если взять те же факты и поменять подозреваемого, то все сойдется. И даже лучше…

— И кто же той подозреваемый?

— Ты, — медленно, с ухмылкой проговорил Кречетов. — Давид Маркович Гоцман…

Глава десятая

Вокруг продолжал бурлить ресторан — посетители обсуждали семейный скандал, свидетелями которого только что оказались. День прожит не зря, теперь будет что рассказать домочадцам… Официантка, яростно сопя, веником сметала с пола осколки тарелок и остатки салата. Метрдотель со злобным выражением лица выговаривал ей что-то, почти не разжимая губ. И только скрипач, не обращая внимания на суматоху, продолжал с вдохновенным видом исполнять замысловатое соло, которому мог бы позавидовать Паганини.

Кречетов с Гоцманом неотрывно смотрели друг на друга. Пальцы обоих лежали на спусковых крючках.

— Я ведь сделал запрос, — не спеша проговорил Виталий. — По тебе… И вот какая интересная деталь выясняется. После ранения, полученного 6 ноября 1943 года во время освобождения Киева, майор Давид Маркович Гоцман почти восемь месяцев пролежал в госпитале под Ростовом. А потом, по странному совпадению, именно этот госпиталь затронула дерзкая и успешная вылазка немецких диверсантов. Госпиталь в результате сгорел. Вместе со всеми документами. Представляешь, какой бред, а?.. Именно этот госпиталь, именно под Ростовом… И лежал ли там Давид Маркович Гоцман или же отлучался куда — мы знаем об этом только с его слов… А ведь Одесса еще была оккупирована целых пять месяцев.

Давид иронически вскинул брови.

— Ведешь к тому, шо я — вовсе не я?

— Ну сам подумай, — так же неторопливо ответил Кречетов, — все же сходится. Кто засунул Родю в шкаф?.. Я бы в камеру отправил, а ты — почему-то в шкаф… Кто Иде дал целый день на раздумье?.. Можно было бы сразу ее расколоть, а ты — пожалуйста, думай!.. Да еще в одиночную камеру ее посадил для полного комфорта…

— Хочешь сказать, шо Академик — я? — ухмыльнулся Гоцман.

— Ты дальше слушай, — перебил Виталий. — Взрыв в твоей квартире… Эффектно. Полная комната осколков. Только зачем взрывать пустую квартиру, а?! Тебя убрать — не задача, на улице из пистолета стреляй — не хочу! На улице, у дома, в коридоре УГРО… Может, просто хороший повод для капитального ремонта комнаты, а?.. Давид склонился через стол к майору:

— И Фиму я сам ножом проткнул?

— Лес рубят, щепки летят… Не в бирюльки ж играете, Давид Маркович, — прищурился майор.

— Я если я штаны сыму? — еще тише поинтересовался Гоцман.

Кречетов засмеялся:

— Да бросьте вы, Давид Маркович, в самом деле!.. В абвере не дураки сидели. И на идеологию им было наплевать с высокой колокольни. Еврей, да еще начальник отдела УГРО — лучшего прикрытия и не придумаешь!.. Еще только Звезды Героя не хватает для полного комплекта… Вон и до сих пор тебя… ордена находят через военкоматы.

— Красиво удумал, — усмехнулся Давид, — молодец.

— Красиво, — согласился Кречетов, откидываясь на спинку стула, — только одно не сходится… У тебя в одном кармане пушка, в другом — ордер на мой арест… И если бы ты был Академиком, то давно мог сделать мне дырку во лбу, а потом сказать — мол, Академик оказал сопротивление при задержании…

— Глупо здесь стрелять — полно народу…

— Так я поэтому сюда и вошел… — Кречетов кивнул, задумчиво закусил губу. — И еще одно не сходится: если бы не Васька Соболь, вечная ему память, грохнул бы нас Чекан вчера обоих…

Они помолчали. И оба невидимо друг для друга ослабили пальцы на рукоятках пистолетов.

— Ты в подполье как попал? — наконец негромко спросил Гоцман.

— Еще в сороковом году был составлен секретный список, куда вошел и сержант госбезопасности Кречетов, — так же негромко и чуть отстраненно, словно речь шла не о нем, ответил Виталий. — А девятнадцатого июля сорок первого меня перебросили сюда… Так что к октябрю, к началу оккупации, я уже был при деле. Но тебе, ясно, об этом никогда не рассказывал. Да и расскажу, так не поверишь же… Ну что? Пистолеты на стол?

— Угу, — усмехнулся Гоцман. — И еще по сто пятьдесят.

Кречетов первым вынул из-под скатерти руку с ТТ, положил оружие на стол. Гоцман сделал то же самое. Увидев пистолеты, испуганно взвизгнула посетительница, скрипач застыл, держа на весу руку со смычком. Офицеры накрыли оружие салфетками. Метрдотель с закаменевшим лицом подоспел к столику:

— Товарищи, здесь вам не фронт! Я сейчас милицию вызову…

— Здесь милиция. — Гоцман раскрыл свое удостоверение. — Вы бы нам еще триста водки по-быстрому сделали. И шо-нибудь закусить.

— Понимаю-с, — покорно склонил голову мэтр…

От порога своего кабинета Кречетов направился к столу, загремел ключами, отпирая ящик.

— А теперь слушай сюда, Дава, как говорят в Одессе…

В руках у него оказался тонкий черный шнурочек и мятая книжица, которую майор перевернул вниз заглавием. Пальцы Кречетова проворно начали крутить шнурочек туда-сюда, на мгновенье неуверенно застыли, но затем все-таки довершили начатое. Получился замысловатый, хоть и несложный на вид узелок.

— Вот так… Оп-ля.

Майор помахал получившейся петлей в воздухе. Гоцман взял шнурочек, внимательно разглядывая, потом отдал Виталию.

— Как ты помнишь, петля, которой задушили Родю, пропала. Но узелок я запомнил… Хитрый уж больно узелок был! А у меня в критический момент — фотографическая память… И за этот узелок я и потянул.

Он, словно фокусник, перевернул в руках потрепанную книжицу, показал ее обложку Гоцману. «Узлы Востока». Без автора, без выходных данных.

— Да здравствует библиотека военной прокуратуры Одесского округа… Страничка двенадцать… — Майор быстро пролистал полкнижечки. — Вот, пожалуйста. Это самурайский узел. Называется «Свистящая змея».

На страничке был изображен узел, только что завязанный Кречетовым.

— А теперь извольте взглянуть вот сюда… — Кречетов обернулся к сейфу, отпер его и извлек тонкую картонную папку — личное дело офицера, затребованное из отдела кадров.

Гоцман открыл папку, несколько мгновений разглядывал фотографию, потом перелистнул. Вчитался в короткие машинописные строки, впечатанные в соответствующие места бланка…

«Фамилия, имя, отчество» — Арсенин Андрей Викторович. «Год и месяц рождения» — 19 сентября 1894 года. «Место рождения (по административному делению в настоящее время)» — Смоленская обл., Краснинский р-н, Сыроквашинский с/сов., деревня Красовщина. «Какой национальности» — русский. «Какой язык считает родным» — русский…

— Дальше, дальше листай, — нетерпеливо махнул рукой майор, — шестая страница.

Гоцман открыл страницу 6. «Прохождение службы в РККА». Должность — хирург военно-полевого госпиталя с 14 января 1939 года. Присвоено воинское звание военврач третьего ранга… Военврач второго ранга — 5 мая 1941 года. Подполковник медицинской службы — 18 января 1943 года… 26 января 1946-го перевод из Приморского военного округа в Таврический, в военный госпиталь в Херсоне… До этого вся служба на Дальнем Востоке. Демобилизован в апреле. Давид отлистал на страницу 4 — «Какие имеет ордена СССР, Союзных республик и награды, объявленные в приказах НКО Союза ССР (указать номер и дату приказа)». Наград две — медали «За боевые заслуги», приказ от 18 ноября 1939-го, и «За победу над Японией», приказ от 4 декабря 1945-го…

— А теперь сложи этот японский узелочек с тем, что ты только что прочел, — устало заговорил майор. — С тем, что вся эта катавасия началась с того момента, когда он появился в Одессе. И с тем, что о Роде он знал не хуже нашего… Вышел из кабинета, а через пять минут раздался звонок, и Родя был задушен,

— Но душил-то Лужов…

— Да, но вспомни, что Лужов ведь устроился в конвойные войска одновременно с переводом Арсенина сюда! Ну, пусть округ не Одесский, но Херсон — это ведь рядом. И служит он там буквально три месяца, а потом демобилизуется и подается к нам… А тут у него уже есть сообщник. Случайно, что ли, Лужов попал именно в дивизию, расквартированную в Одессе?..

Гоцман, недоверчиво кривя губы, разглядывал шнурок.

— Ну допустим, шо Арсенин — предатель. Шпион и диверсант… Но он всю войну просидел на Дальнем Востоке. А Академик был в Одессе во время оккупации.

— Во-первых, у меня нет полной уверенности в том, что вот это все — не липа… — Кречетов постучал пальцем по картонной папке. — Скажи, пожалуйста, откуда человек, сидящий всю войну на Дальнем Востоке, знает о каком-то там интенданте Шамине, которого судят на Втором Белорусском фронте, а?.. А ведь именно на этом он попытался меня поймать тогда за обедом… Да и попытка эта… нелепая, что ли. Не проще ли было поинтересоваться у меня под каким-либо предлогом, скажем, фамилией прокурора тыла фронта?.. И я бы, кстати, ответил — подполковник юстиции Гейтман… А во-вторых… — Майор немного помолчал. — А что, если нет никакого Академика? Нет и не было никогда!.. Его же никто не видел… Что, если это всего-навсего легенда, созданная абвером? Ложный след?..

Гоцман снова повертел в руках шнурок и книжицу, отложил.

— Ну а к чему Арсенину было исчезать? Где резон?

— Может, почувствовал, что все идет к развязке?.. Гоцман неопределенно усмехнулся, усталым жестом потер грудь.

— Устал. Давай прервемся.

После водки и ресторанного обеда голова была тяжелой, свинцовой. Давид посидел с минуту на стуле, успокаивая сердце и дыша по системе Арсенина. Это показалось ему сначала нелепым. Но он тут же отбросил посторонние мысли, сосредоточился на себе и своих ощущениях. Кречетов, продолжавший листать арсенинское дело, косился на него обеспокоенно, но молчал.

Проходя по коридору, Давид заглянул в свой кабинет, давно уже оккупированный подчиненными. Он, по правде сказать, и реагировать перестал на то, что за его столом кто-то работает. Вот и сейчас Якименко и Тишак, оба серые от усталости, допрашивали двух подтянутых парней в дорогих штатских костюмах.

— Сколько? — пробурчал Гоцман, косясь на задержанных.

— Уже четырнадцать… — безнадежно поднял глаза Якименко. — Только время зря выкидываем! Може, сразу отпустить?

— Допрашивайте! — рявкнул Давид и обернулся к Тишаку: — Леня, Арсенина нашел?

— Нету нигде, — почесал в затылке Тишак. — Я участкового напряг, шоб опросил всех соседей. Пока пусто.

— Давай все дела побоку, займись Арсениным, — приказал Гоцман, — по полному кругу.

— Есть, — удивленно ответил Тишак. — А шо?

— Надо!.. Леща, шо там… по отрезанной голове соседа? Сработали?..

Якименко с явным удовольствием оторвался от очередного удостоверения личности офицера:

— Та все ж просто, как моя жизнь, Давид Маркович. Бытовуха… Там человек ездил до сестры, в село, ну и привез кой-чего. А сосед на него — кулак ты, говорит, и сеструха у тебя кулацкая. Надо, говорит, шобы наши доблестные органы разобрались, откуда у тебя такие возможности. А тот в войну был торпедист на подлодке… Парень горячий. Ну, плюс еще старые довоенные счеты. Слово за слово, и… Сам нашел участкового, сам заявил…

— Озверели люди, — помотал головой Давид. — Ладно, я домой.

И он действительно двинулся в сторону дома. На улице Пастера сел в переполненный трамвай, но, проехав две остановки, неожиданно спрыгнул на ходу, умело прячась за машинами, пересек улицу и нырнул в подворотню. Обогнув компанию пацанов, играющих в «пристенок», подошел к закопченному кирпичному брандмауэру, подтянулся на руках и, перевалившись через стену, спрыгнул в соседний двор, приземлившись рядом с двумя коренастыми мужичками, один из которых был на корявом деревянном протезе.

— Слышь, Давид Маркович, — обратился к Гоцману мужичок на протезе, ничуть не удивившись его появлению, — може, ты объяснишь, шо в городе творится такое?.. Давеча вон иду по Короленко, вдруг рядом с музеем двое блатных бегут. И за ними какой-то в плаще нарезает… Штатский. А в руках «наган».

— У Тольки младший братан в БАО служит, — поддержал второй мужичок, — так говорит, целых пять «дугласов» поприлетало дня четыре назад, вечером. И на каждом — человек тридцать офицеров. Так их всех по автобусам рассадили и повезли куда-то. Може, они?

— Да шо ты мелешь! — возмутился инвалид. — Я ж говорю — штатский. Станут тебе офицеры за блатными гонять…

— А може, опять война скоро?..

Оба мужичка с тревогой уставились на Гоцмана. Но беседовать с ними у Давида не было ни сил, ни желания. Он двинулся к арке, ведущей на улицу.

В управлении контрразведки Гоцмана долго не принимали. Дежурный лейтенант, сидевший за столом приемной, с явным подозрением косился на его потрепанный черный пиджак и галифе. Похоже, дежурного не удовлетворила даже подлинность предъявленного Давидом удостоверения. А уж то, что от посетителя явственно шибало невыветрившимся запахом алкоголя, и вовсе не лезло ни в какие ворота. Нетрезвых людей Чусов не терпел ни под каким соусом, и это лейтенанту было отлично известно…

Наконец из кабинета Чусова вышел полный майор с пухлой кожаной папкой в руках. Лейтенант снял трубку стоявшего на столе телефона, выслушал ответ и без всякой приязни кивнул Гоцману:

— Проходите.

— …товарищ подполковник, — договорил, пристально глядя ему в глаза Гоцман. — Повтори.

Лейтенант покраснел как вареная свекла:

— Проходите, товарищ подполковник.

— Во, правильно, — одобрил Давид. — А хамить старшему по званию — последнее дело, лейтенант…

Чусов сидел за столом, перебирая бумаги. Увидев Гоцмана, он от изумления даже приподнялся в кресле.

— Опять вы?.. — Полковник перевел недобрый взгляд с циферблата наручных часов — было около полуночи — на небритого, шумно дышащего визитера. Поморщился, уловив запах перегара. — Я же сказал: мы все решим с вашим начальством… И… почему вы пьяны?

— Я не пьян, — перебил Давид, — и за то я уже понял. Мне другое…

— Что именно?

— Надо срочно выяснить, действительно ли майор Кречетов был в руководящей группе Одесского подполья. Чусов удивленно хмыкнул, развел руками:

— Это совсекретная информация.

— Я знаю, — кивнул Гоцман, — я ж не прошу за весь состав. У меня есть интерес только до одного… Кречетова.

Чусов извлек из кармана кителя расческу, пригладил волосы. Дунул на расческу, внимательно ее осмотрел и снова спрятал.

— Откуда сведения?..

— На Привозе слышал, — поморщился Гоцман. Лицо его стало умоляющим. — Можешь — помоги… Очень прошу.

— Выйди, подожди, — чуть помедлив, произнес Чусов.

Увидев, что Гоцман покинул кабинет шефа, дежурный лейтенант высокомерно хмыкнул. Но Давиду на его иронию было наплевать с высокой колокольни. Ждать, к счастью, пришлось недолго — он даже не начал ерзать на стуле, стоявшем возле дверей кабинета начальника контрразведки округа, как Чусов пригласил его снова зайти. Лицо его ничего не выражало.

— Ну?! — весь поджался Гоцман.

— Был, — кивнул полковник в ответ.

Давид шумно, устало вздохнул и неожиданно рассмеялся:

— Тогда все понятно… Понятно… А я уж нафантазировал черт-те шо!.. Думал, соврал… Думал… уже версии пошли… Если не был, то как же?.. Все понятно…

Чусов, сидя за столом, терпеливо ждал, пока Гоцман успокоится, потом указал на стул напротив:

— Присядь. И ознакомься вот… на всякий случай. — Он отпер сейф и вынул оттуда серую картонную папку с надписью «Личное дело» на обложке.

— А… — понимающе усмехнулся Давид, открывая папку. — Чего не дают в прокуратуре, то дает МГБ…

— Полистай, полистай, — мирно кивнул Чусов. — А я пока распоряжусь насчет кофе. Больно от тебя… шибает посередь ночи…

Но Гоцман уже не слышал. Он внимательно разглядывал фотографию, с которой смотрел на него майор Кречетов в парадном кителе и со всеми регалиями.

Итак, Кречетов Виталий Егорович, родился 21 февраля 1910 года, Псковская область, город Остров. Какими иностранными языками владеет — немецким (читает и пишет со словарем), латинским со словарем (ну да, юрист). Занятия родителей до 1917 года — отец крестьянин-середняк, мать — крестьянка. Образование: общее — среднее, военное — военно-юридический факультет РККА при Всесоюзной правовой академии (приказом НКО № 47 от 5 марта 1940 года реорганизован в Военно-юридическую академию Красной армии). Член ВЛКСМ с февраля 1928 года, номер билета, кем принят… Кандидат в члены ВКП(б) с февраля 1938 года, номер кандидатской карточки, кем выдана… Дальше целая страница из «нет», «не состоял», «не имею», «не находился», «не служил»… Белые армии, родственники за границей, родственники родственников… Какие имеет ордена СССР… Орден Красной Звезды, номер 1251874, вручен 2 сентября 1944 года, медали «За оборону Москвы», вручена 15 июля 1944 года, и «За победу над Германией в Великой Отечественной войне», вручена 2 августа 1945 года.

В папку были аккуратно вложены несколько аттестационных листов на присвоение воинского звания. Младший военный юрист — звание присвоено 1 мая 1941 года. Военный юрист — 12 августа 1942 года. Капитан юстиции — 28 сентября 1943 года. Майор юстиции — 15 января 1945 года… «Товарищ КРЕЧЕТОВ показал себя подготовленным и способным офицером. Лично дисциплинирован и требователен. Умеет организовать и обеспечить выполнение боевого приказа. Вывод: товарищ КРЕЧЕТОВ занимаемой должности следователя Военного Трибунала 48-й армии соответствует и достоин присвоения очередного воинского звания «майор юстиции»… Подпись: прокурор тыла Второго Белорусского фронта подполковник юстиции Гейтман.

Написанная четким разборчивым почерком «Боевая характеристика». «Тов. Кречетов показал себя хорошо знающим военно-юридическое дело. В исполнении служебных обязанностей настойчив, энергичен и инициативен. Требователен к себе и своим подчиненным. Дисциплинирован.

Свой большой практический опыт в работе неуклонно передает подчиненным. Над повышением своих знаний работает. Политически грамотен, морально устойчив. Вывод: занимаемой должности соответствует». Подпись: военный следователь военной прокуратуры Второго Белорусского фронта майор юстиции Каденский.

Аттестация… Почерк уже другой, но песня та же. «Делу партии Ленина — Сталина и Социалистической Родине предан, политически и морально устойчив. Бдителен. Военную тайну хранить умеет. Политическая подготовка отличная, тактическая отличная, техническая отличная… В службе четкий и исполнительный, совестен и трудолюбив. Всегда подтянут. По характеру спокойный, рассудительный. Дисциплинирован. В сложной обстановке быстро принимает нужное решение. Инициативный, решительный, находчивый. С массами и комсомольской организацией связан. С активами работать умеет. Физически здоров, бодр, вынослив». Эту бумагу подписал военный следователь прокуратуры 48-й армии майор юстиции Бурдаев…

Рядом лежали аккуратно сделанные копии других документов Кречетова — расчетной книжки, заполненная им послужная карта, оценочный лист (тактическая, огневая и строевая подготовка, топография, знание устава — одни пятерки), автобиографии.

Гоцман аккуратно развернул сложенный вдвое лист, украшенный поверху красными знаменами и профилем Сталина, а понизу — сложным орнаментом из звезд, пушек и самоходок. «Вам, доблестному воину Красной армии, участнику боев с немецко-фашистскими захватчиками, сражавшемуся в рядах войск 2-го Белорусского фронта, неоднократно отмеченных благодарственными приказами Верховного Главнокомандующего Генералиссимуса Советского Союза товарища СТАЛИНА Военный совет фронта вручает это благодарственное письмо, как память о Великой Отечественной войне. Желаем Вам доброго здоровья и новых успехов в Вашей дальнейшей службе на благо нашей Великой Социалистической Родины». Подписи: Рокоссовский, Субботин, Боголюбов. 10 августа 1945 года.

— Ну как? — окликнул Чусов, принимая из рук вошедшего дежурного лейтенанта дымящийся кофейник. — Впечатляет, правда?

— Впечатляет, — кивнул Гоцман, возвращая папку полковнику. — Особенно академия, которую он закончил…

Чусов, усмехнувшись, разлил кофе по чашкам, поставил одну перед Давидом, взял у него из рук папку:

— Ну, ты, наверное, понял, что эти документы имеют довольно-таки мало общего с реальностью. Разве что года эдак до тридцать восьмого. А потом… потом у него был совсем другой послужной список. И другие звания… в другом ведомстве. А теперь садись и рассказывай…

Щурясь на утреннее солнце и мурлыча под нос песенку, на крыльцо дома вышел с тазом, полным мыльной воды, Штехель. И в ту же минуту на его горло легла стальная рука Чекана.

— Где Ида?

— Живой?! — изображая радость, промычал Штехель. — А мы уж думали, что…

— ГДЕ ИДА?!

Корчась от боли, Штехель мотнул головой на дом. Руки его разжались, и грязная вода из таза водопадом хлынула прямо на ноги…

Когда Чекан вошел в полутемную, несмотря на утро, комнату, Ида стояла у окна. Но, заслышав его шаги, резко обернулась. Ее закаменевшее лицо вспыхнуло, ожило, стало женственным и мягким.

— Умойся и садись… Уже остыло. — Она споро, аккуратно распеленала закутанную в одеяло кастрюлю с борщом.

Все так, как будто они расставались на какой-то час, словно он ходил на рынок за продуктами… Чекан молча сел на лавку, стащил пыльные сапоги, босиком прошлепал к умывальнику. Ида подала ему чистое полотенце. Он несколькими сильными движениями согнал остатки воды с лица и волос, осмотрел рану на руке.

— Все еще болит? — встрепенулась Ида.

— Нет. Раны болят только у слабых…

— Когда мы уезжаем?

Чекан, помрачнев, взял ложку, сел к столу.

— Недели через две. Может, раньше… Я должен здесь закончить кое-что.

— Ты кому-то что-то должен? — весело удивилась Ида. Она сидела напротив Чекана, подперев щеку кулаком, и с удовольствием смотрела, как он ест.

— Да, — кивнул Чекан, — теперь должен… Если бы я не согласился, они пристрелили бы тебя в этих развалинах… Я дал слово.

Ида молча отвернулась к занавешенному окну. Чекан устало хлебал борщ, аккуратно подставляя под ложку кусок хлеба. Он не сразу заметил, что настроение женщины изменилось.

— Ты что?..

— Никогда мы отсюда не уедем, — тихо, не оборачиваясь, произнесла Ида.

Глава одиннадцатая

У проходной УГРО негромко толковали между собой осунувшийся, небритый Якименко и дежурный лейтенант. Завидев Гоцмана, оба замолчали, лейтенант вытянулся, козыряя.

— Сколько задержанных? — кивнул в ответ Гоцман.

— Было девятнадцать. Сейчас еще четверых привезли…

— Ну так допрашивай…

— Может, отпустим, Давид Маркович? — умоляющим тоном произнес Якименко. Его усы обиженно встопорщились. — Ну сколько ж можно?..

— Допрашивай! — жестко перебил Давид. — И оформляй протоколы… Все по закону.

— Та шо я, железный?.. Всю ночь — и опять?!

— А остальные где?

— Тишака вы сами отправили, Довжик на опознании, Кречетова в прокуратуру вызвали… Я один, как шило в заднице!

Вдали скрипнула дверь одного из кабинетов. Из недр архива появился Саня в штатском, с пачкой бумаг в руках. Вместе с начальником архива он двинулся в глубь здания.

— А Саня шо вдруг прохлаждается? — ткнул в него пальцем Гоцман. — А?.. Саня!..

Рыжий веснушчатый Саня обернулся на его оклик, но не остановился, не вытянулся, не поприветствовал начальство. Только побледнел как-то нехорошо.

— Опять не понял… — Гоцман даже не возмутился от удивления. — Да шо у нас за карусель тут с раннего утра?!

Он нагнал Саню в конце коридора, взял за рукав.

— Товарищ младший лейтенант, я шо, в негромком голосе сегодня?.. — Он заметил зажатый в руке Сани серый бланк. — Это шо у тебя?

— «Бегунок», Давид Маркович, — еле слышно проговорил Саня. — Увольняюсь я.

— А-а… — поперхнулся от изумления Гоцман. — Ну да… С чего, к примеру?

Саня молчал, глядя в сторону. Майор, начальник архива, нервно поправил очки и тактично скрылся в туалете.

— Давид Маркович, вчера Кольку убили… брата моего… Застрелили на Короленко. У музея.

Гоцман гулко сглотнул, осторожно коснулся плеча Сани:

— Саня… он бандит был…

Саня, не удержавшись, всхлипнул.

— Отец сказал — не уволишься, из дома выгоню, прокляну…

— Передай отцу… мы найдем их…

— Что искать? — перебил Саня. — Еще вчера нашли. И отпустили. Сегодня снова привезли… Все, Давид Маркович. Мне еще пять подписей надо поставить. Так что… На похороны нужно успеть… Сегодня всех хоронят…

Гоцман, зло кусая губы, смотрел в спину уходящему по коридору в сопровождении начальника архива Сане. Какой хороший парень, какой опер бы получился из него со временем!.. А теперь — как его вернешь, какими словами и доводами?..

— Так шо? — подошел сзади Якименко. — Допрашивать этих или…

— Где задержанные? — рявкнул Давид, оборачиваясь.

— У кабинета, в коридоре… А шо?

— Веди к Омельянчуку! Бикицер!

…Полковник Омельянчук был явно в ударе. На него с обожанием и восторгом смотрело двадцать пар детских глаз плюс синие глаза молодой пионервожатой. Поэтому Омельянчук крупными шагами расхаживал по кабинету, размахивая для пущей убедительности кулаком, и вещал:

— …Но царский городовой не мог стоять на страже закона! С чего это вдруг сытому и толстому прихвостню буржуев было следить за законом?! С чего?! Совсем другой коленкор — наш постовой, советский милиционер! Он — кровинка с кровинки, волос с волоса — наш друг и защитник! Еще вчера он не щадя сил и жизни защищал нашу замечательную Родину от немецких и румынских фашистов…

Дверь в кабинет начальника УГРО распахнулась. На пороге показался угрюмый Гоцман, махнул рукой:

— Заводи…

И конвойные, смущаясь, начали впихивать в кабинет задержанных — рослых, красивых парней с военной выправкой, но одетых отчего-то вовсе не в военную форму…

Обалдевший было от неожиданности Омельянчук поспешно обернулся к застывшим пионерам:

— А это, ребята, наш лучший следователь, легенда Одесского уголовного розыска — подполковник милиции Гоцман. Так сказать, гроза всех воров, жуликов и недобитков… Шо у тебя, Давид Маркович?!

Вожатая беззвучно пошевелила губами, и дети послушно вскочили, подняв руки в пионерском приветствии.

— Это кто?! — воспользовавшись паузой, Омельянчук двинул бровями в сторону столпившихся в комнате визитеров.

— Ночные стрелки! — в ярости выдохнул Давид. — Ты их отпускаешь?.. Теперь сам допрашивай! И всех следующих получишь тоже! А ко мне их больше не води!..

— Товарищ подполковник!.. — растерянно повысил голос Омельянчук.

Дверь за Гоцманом тяжело ахнула. Омельянчук, шумно дыша, озирался по сторонам, явно не зная, что предпринять. Конвоиры, вытянувшись перед полковником в струнку, пожирали его глазами. А задержанные с наглыми усмешками разглядывали вожатую, щеки которой рдели, словно пионерский галстук.

— Здрасте, дети! — неожиданно дурашливо произнес один из парней в штатском.

И дети послушно вскочили с мест, отдавая ему салют…

Траурный марш Шопена заливал улицу. Казалось, мрачно фальшивящие трубы живут в каждом дворе, на каждом этаже. Горе стелилось по тротуарам, ползло вслед за простыми деревянными гробами, которые медленно выплывали из арок и подъездов. Над толпой то там, то здесь вспыхивал плач, простоволосая женщина колотилась головой о пыльную мостовую, ее с трудом удерживали несколько мужчин. Венки остро, резко пахли свежей зеленью. Навзрыд плакал, шагая за одним из гробов, рыжий веснушчатый Саня. Правую руку он держал на крышке гроба, на которой лежала модная кепка-восьмиклинка…

Уличное движение было перекрыто. Но водители нескольких машин, стоявших в заторе, против обыкновения, не выражали возмущения происходящим. Наоборот, они дружно надавили на клаксоны своих автомобилей, стоя на подножках с мятыми кепками в руках. И этот унылый, тягучий рев сливался с мрачным завыванием труб…

Новый водитель Гоцмана, сержант Сергей Костюченко, на клаксон не жал. Он с интересом рассматривал грандиозные похороны, объединившие, казалось, половину Одессы. Гоцман, сидевший рядом, нервно ломал спички, прикуривая.

К серому «Опель-Адмиралу», хромая, подошел пьяненький фронтовик в замызганной гимнастерке с тремя желтыми и тремя красными ленточками за ранения. Нагнувшись, корявым пальцем постучал по чисто вымытому стеклу приоткрытой форточки.

— Куришь, Давид Маркович?

— Здравствуй, Захар, — неохотно произнес Гоцман.

— Мой Васька, конечно, был вор… Но за шо ж его так-то? Без суда, без следствия, как собаку… В спину убили…

Младший сын, Сережка, потянул отца за рукав, но тот не уходил.

— А с судом и следствием… и не в спину… было б легче? — чуть слышно ответил вопросом на вопрос Гоцман.

— Легче?! Нет… Но хоть по-людски. Да и не дали б ему никогда вышку, — всхлипнул инвалид. — Он же душегубом не был… Ну, отсидел бы десятку свою — поумнел бы, вернулся…

Смахнув слезы со щек, он тяжело развернулся, похромал прочь, но тут же вернулся.

— Я тебе, Давид, больше руки не подам. Не протягивай, слышь?!

Гоцман молча посмотрел в сгорбленную удалявшуюся спину.

По-прежнему бухал духовой оркестр, перешедший с марша Шопена на «Вы жертвою пали в борьбе роковой». Надсадно ревели клаксоны стоявших в заторе грузовиков. И плыл, удаляясь, рыдающий крик женщины: «Ой, Гошенька, Гошенька, на кого же ты нас покинул, сынок!.. Ой, шоб Господь Бог покарал того, хто тебя жизни лишил!..»

— Давай в объезд, — выбрасывая папиросу в окно, процедил Гоцман.

Серый «Опель» начал задним ходом выбираться из затора. Люди провожали его недобрыми взглядами.

Дом был как дом, закопченная покосившаяся четырехэтажка, с ободранным списком жильцов на парадном и плохо замазанными следами румынской вывески, с неизменной тетушкой, застрявшей в дверях подъезда, чтобы послушать, о чем будет говорить участковый уполномоченный со знаменитым Гоцманом, шоб он был здоров. Но участковый, немолодой, с морщинистым лицом младший лейтенант в синей, сильно выгоревшей на солнце гимнастерке с орденом Отечественной войны второй степени и красной нашивкой за ранение, ловко и необидно оттеснил тетушку в подъезд. Рядом мялся еще один мужичок, судя по значку «Отличник коммунального хозяйства», представитель ЖАКТа.

— Ну шо, есть зацепки? — выйдя из машины, мрачно поинтересовался Гоцман у Тишака.

— Зацепок никаких, — вздохнул Тишак. — Арсенина никто не видел.

— В его квартире были?

— Были, тоже ничего. Тут другое, Давид Маркович… Квартира Арсенина в том подъезде… —Тишак ткнул пальцем в дальнее крыло дома. — А в этом… На верхнем этаже… В общем, мы опрашивали всех соседей. Ну, надо ж всех!.. Так расспрашивали и в том подъезде, и в этом…

— Короче, лектор, — обронил Давид.

— В общем, в этом подъезде на четвертом этаже квартира. Запертая. А снимал ее… Родя!

Участковый, с неодобрением слушавший сбивчивую речь Тишака, выдвинулся вперед:

— Разрешите доложить, товарищ подполковник… Его там видели два раза.

— Кто видел?

— Мое доверенное лицо, — четко ответил участковый.— У меня они на каждом этаже. Как полагается…

— Да, два раза видели, — взволнованно вставил Тишак, — он туда приходил.

— Хозяин квартиры кто?

— Инженер Аврутин Иван Михайлович, — высунулся жактовец. — Приехал из Молотова, квартиру получил в сентябре сорок четвертого. Работал на заводе Январского восстания… По наладке кранов «Январец». Но его уже полгода как никто не видел…

Вместе они поднялись по узкой грязной лестнице на четвертый этаж. Гоцман провел пальцами по двери. Дверь была запыленной, а замки хорошие, новые.

— Ключ у кого?

— У хозяина, наверное… У Довжика ж отмычки есть, — понизил голос Тишак. — Любой замок…

Гоцман насупился.

— Довжик в управлении. И… незаконно это.

Он глянул вверх. Узкая заржавленная лесенка, которую украшали пыльные гирлянды паутины, вела на чердак. Гоцман обернулся к участковому:

— Вы здесь. Леня, за мной.

По пожарной лестнице они спустились на уровень четвертого этажа. Между лестницей и балконом нужной квартиры оставалось метра полтора.

— Ремень сымай, — сквозь зубы приказал Гоцман Тишаку.

— С чего?

— Пороть тебя буду! Придержишь… «с чего»…

Одной рукой Давид вцепился в пряжку ремня, другой дотянулся до ветхого, затейливо выплетенного из металлического прута ограждения балкона. Перевел дух. Колодец грязного одесского дворика насквозь прожигало южное солнце. На счастье, жильцов, обсуждавших его появление на балконе, там не наблюдалось. Бегло осмотрел балкон — судя по всему, нога человека не ступала здесь минимум полгода. Детский велосипед без переднего колеса, две разбитые патефонные пластинки, бутылка из-под химреактива— все пыльное, прикрытое серой рогожей. Он запустил пальцы в чуть приоткрытую форточку и отщелкнул шпингалет оконной рамы…

В комнате затанцевала в солнечных лучах накопившаяся за много дней пыль. Гоцман осторожно стянул сапоги и на цыпочках прошел к привлекшему его внимание станку для печати фотографий. Пыльный пол вокруг был усеян тонкими обрезками фотобумаги. Давид нагнулся. Под ножками станка половицы были поцарапаны. Он налег на станок плечом — одна из половиц тонко, противно скрипнула и провисла.

Сжав зубы, он запустил руку в тайник. Сильнее запахло пылью, лежалыми бумагами. Гоцман повертел в руках стопку удостоверений личности офицера, уже готовых, с вписанными черной тушью фамилиями и вклеенными фотографиями, и еще чистых. Аккуратно приподнял бланки нескольких паспортов, бегло взглянул на спецчернила, спецмастику на печатях. Усмехнулся, увидев несколько пожелтевших, так и не пригодившихся спецудостоверений личности работника железной дороги — они были отменены два года назад. А вот спецудостоверения для работников угольной промышленности никто пока не отменял… Они тоже были в тайнике, штук двадцать. Все это можно было смело фотографировать в качестве иллюстрации к статье 72-й Уголовного кодекса. Фотоаппарат, кстати, тоже лежал в тайнике — аккуратно завернутый в несколько газетных слоев громоздкий ФЭД.

Он с минуту подержал в руках «документы». И аккуратно положил на прежнее место. Станок тоже задвинул обратно, прикрыв им провисшую половицу.

В задумчивости Давид достал папиросу, но тут же, спохватившись, спрятал ее обратно. Осторожно подобрал с полу просыпавшиеся крошки табака. Подошел к оконной раме и бережно вытер с пыльного стекла отпечаток своей руки…

— Ну как? — нетерпеливо поинтересовался Тишак, втянув его обратно на лестницу.

— Каком кверху. Пусто. Обычная квартира…

— Но Родя же туда ходил! — непонимающе захлопал ресницами Тишак…

Тот же вопрос — «Ну как?» — задали участковый и жактовец, стоявшие у дверей квартиры, снаружи. Но Давид только раздраженно сплюнул в ответ.

— Товарищ подполковник… — Участковый суетливо оттер Тишака плечом от Гоцмана. — Я ж могу организовать понятых… Вскроем квартирку…

— С какого переляку? — сурово осведомился Давид, спускаясь по лестнице.

— Ну если трэба…

— Не трэба, — непреклонно обронил Гоцман, пресекая дальнейшие разговоры. — Тишак, шо по Арсенину?

— Ну шо? — почесал тот в затылке. — Запрос в штаб округа послал… Будет через два дня.

— Он до Одессы служил три месяца в Херсоне, — перебил Гоцман, — ты за это знаешь?

— Знаю. В военном госпитале…

— Так шо ж за это не крутишь?! Може, там и след есть…

— Так Херсон — это ж уже другой округ, — почесал в затылке Тишак, — Таврический.

— Ну, и шо дальше? — зло бросил Давид.

— Пошлю запрос в Симферополь, — растерянно ответил Тишак.

— Ждать еще неделю? — перебил Гоцман. — Ноги в руки и дуй прямо на вокзал. В Херсоне обойди госпиталь и найди, где он жил. И всех, кто знал, понял?.. — Давид порылся в карманах, протянул Тишаку несколько смятых купюр. — Бумаги оформишь по возвращении… И пока все не обнюхаешь, не вертайся.

— Давид Маркович, да вы бы хоть объяснили, с чего такая спешка?.. — жалобно и растерянно протянул сбитый с толку Тишак, комкая в руках деньги.

Гоцман, взявшийся было за ручку автомобильной дверцы, вдруг усмехнулся и наставительно ткнул указательным пальцем в грудь Тишака.

— Ну слушай, Леня. Рассказываю один раз, не упусти чего… Значит, до войны был у нас в отделе такой сержант Лева Рейгель, хороший хлопец. Искал он известного бандита Муху, на котором самая легкая статья была 76-я…

— Оскорбление представителя власти при исполнении? — растерянно переспросил Тишак.

— Во-во, — согласно кивнул Гоцман. — Значит, гонял он за ним по всей Одессе. Почти поймал, но Муха с Одессы вовремя утек… Рейгель сильно расстроился, взял отпуск и поехал у Гагры. Отдохнуть… Утром вышел на приморский бульвар, красиво одетый, с мороженым в руке, и носом за нос столкнулся с этим самым Мухой!

— И шо? — хором не утерпели участковый и жактовец, тоже внимательно слушавшие историю.

— А то, шо тот Муха был Паганини в стрельбе из пистолета, — договорил Гоцман. — Быстрый морг! И надо ж было Рейгелю так отдохнуть?..

Тишак, участковый и жактовец растерянно моргали. Похоже, что они не очень-то уловили смысл поучительного рассказа.

— Леня, — вздохнул Гоцман, садясь в машину, — не жди Гагры. Ищи…

Серый «Адмирал» взревел и тронулся с места, оставив Тишака, участкового и жактовца в полном недоумении.

В тени густой шелковицы, на скамейке у домика Шелыча сидели Штехель и Платов. Оба улыбались, одновременно искоса разглядывая один другого.

Порывшись в кармане, Штехель протянул Платову золотую монету:

— Ваша?

Платов не спеша повертел монету в руках. Солнце блеснуло на двуглавом орле, поднявшем крылья. Это были двадцать злотых чеканки 1818 года.

— Польская…

— Пару дней назад вы заплатили ей Прамеку… Хозяину игрового притона.

Брови Платова иронически взлетели, но он промолчал.

— Вот вам сдача.

В ладони Платова оказались две новенькие серебряные монеты, каждая по 100 румынских леев с профилем короля Михая. Он подбросил монеты в воздух, ловко поймал, позвенел ими и сунул в карман.

Улыбки с лиц ушли. Теперь они разглядывали друг друга молча, внимательно, ожидая чего-то.

Первым заговорил Платов:

— Я из Киева. Приехал по заданию центра. Мне нужен… Академик.

Штехель коротко вздохнул:

— Как там… в Киеве?

Вместо ответа Платов поднялся, словно подводя под встречей черту.

— Как и когда мы сможем увидеться?

— Завтра, часочка в три, — обстоятельно подумав, сообщил Штехель. — Приходите к Прамеку…

— Какой-нибудь пароль? — Сунув руки в карманы, Платов позвенел монетами.

— Да бог с вами! — мягко улыбнулся Штехель. — Какой пароль!.. Просто приходите. Всего хорошего.

Он вежливо прикоснулся рукой к козырьку кепки и неслышно, сторожко двинулся вбок, в заросли черемухи.

В глубине кладбища пела птица. Давид никогда не умел разбираться в них, вот и сейчас не мог он сказать с точностью, кто именно рассыпается ломкой трелью среди пыльной зелени и покосившихся от времени памятников. Может, соловей, так соловьи же вроде в мае поют… Он искоса взглянул на Марка, но тот, похоже, не обращал на пичугу внимания — лицо его было отстраненным и мрачным.

— Ну шо, пойдем к твоим завернем?..

— П-пойдем.

И они свернули в боковую аллейку.

Шагов через десять показались два скромных, притиснутых друг к другу памятника из серого камня. Скрипнув заржавленной дверцей, Марк протиснулся за ограду, тяжело склонился над могилой, положил на заросший травой холмик букет полевых цветов.

— Иногда, Д-дава, — глухо проговорил он, сидя на корА точках, — я д-думаю, как моим родителям п-повезло, что они не видели всего, что п-произошло п-потом… Войну они т-т-точно не п-пережили бы. П-просто п-потому, что война — это б-б-бред… А они любили, чтобы в жизни все б-было п-понятно… А т-тут — мир рушится… Нет, они бы не п-поняли…

— А шо ж революция им бредом не показалась? Тоже ж — мир рушится…

Марк грустно усмехнулся:

— Они ждали революцию… Все ее ждали. Все, к-кроме царя, наверно… П-поэтому т-те т-трудности т-так не воспринимались… все верили, что вот — п-пройдет совсем немного времени, и мы создадим новый мир… Я хорошо п-помню, к-как отец г-говорил с п-презрением о мещанах: «К-квартира из шести к-комнат, лакей, обстановочка, альбом семейных к-карточек»… Революция д-д-должна б-была все это смести, освободить людей от всякой шелухи, от любви к б-быту… А война — тут д-другое…

— Ты бы заглянул в отдел БХСС к Разному… Люди глотки друг другу грызут из-за карточек продуктовых, не то шо из-за квартир шестикомнатных… За квартиры так просто на части рвут и медленной скоростью в разные города посылают.

— Значит, революция не удалась, — очень спокойно проговорил Марк.

Он поднялся, отряхивая руки.

— Шо же нас тогда тут всех держит? — медленно спросил Давид.

Марк пожал плечами:

— Что?.. Я могу сказать т-тебе, что д-держало меня, к-когда я летал на Б-берлин… Я д-думал о п-папе с мамой и о т-тех людях, к-которые б-были до них — много-много, п-представляешь, и все они жили на этой земле, в Одессе, все они ходили п-по этим улицам и к-купались в этом море… Я не знаю их имен и никогда их не видел, а они не видели меня… Я не знаю, к-кем они б-были — рыбаками, к-которые ловили скумбрию, к-колонистами, вольными к-казаками, солдатами, к-которые выслуживали себе п-погоны и становились офицерами и д-дворянами… К-ка-кая разница?.. Важною, что все они б-были. И я чувствую, к-как их к-кровь д-движется п-по моим венам. П-потому что если бы не они, т-то не б-было бы этого г-города, этой земли, этой страны… Т-так к-как же я могу допустить, чтобы на эту землю п-пришли какие-то… чужие?.. Совсем чужие?.. Ну это… ну я не знаю, к-как если часовой оставил бы п-пост в к-крепости, к-которую д-до него охраняло много-много п-поколений солдат… П-потому что ему, видите ли, надоело…

Он замолчал. Молчал и Давид, слушая птицу, все еще повторявшую свой урок в зарослях шелковицы. Из медальонов на надгробиях весело смотрели на него родители Марка. На карточках они были молодыми.

— Ты все еще… чувствуешь шо-то?

— Чувствую, — медленно отозвался Марк. — Хотя и не могу объяснить т-тебе — что именно…

— Чего ты тогда решил… стреляться? А?.. С какой дурости?

Марк коротко улыбнулся.

— Д-действительно д-дурость. Нашло… Не обращай внимания. — Он взялся сильной рукой за ржавую металлическую калитку, та жалобно скрипнула. — А за Арсенина т-ты п-переживаешь не зря. Не зря…

Кречетов шел по коридору УГРО, все еще продолжая машинально вертеть в руках черный шнурок, на котором он показывал Гоцману самурайский узел. Пальцы крутили и мяли черную веревочку, придавая ей самые причудливые очертания. У дверей кабинета Гоцмана майор, спохватившись, усмехнулся: «Вот привязалось же…» И сунул шнурочек в карман брюк.

Гоцмана в кабинете не было, зато присутствовал майор Довжик. Он почти шепотом, массируя левой рукой перебинтованную голову, допрашивал горько плачущую девочку лет двенадцати.

— И что они у тебя взяли?

— Сережки!.. — рыдала девочка, размазывая слезы по щекам. — Трофейные, папа из Вены привез!.. Мама мне голову оторвет…

— Не оторвет, — поморщился Довжик, — мамы добрые… Сколько их было?

— Сережек? — всхлипнула девочка.

— Нет, — с трудом сдержался Довжик. — Грабителей…

— Михал Михалыч! — окликнул с порога Кречетов. — А где Гоцман?

— Не знаю, не появлялся… Так сколько их было?

— Двое, — прохлюпала носом девочка.

— А Якименко где? — поинтересовался Кречетов. Ответить Довжик не успел, потому что девочка внезапно подпрыгнула на стуле с радостным криком:

— Я вспомнила!.. Один такой вот, высокий, рот на сторону кривил…

Довжик швырнул на стол карандаш, страдальчески сжал виски:

— Девочка, не кричи, у меня очень болит голова!.. Товарищ майор, — подчеркнуто официально обратился он к Кречетову, — где Гоцман, я не знаю, и где Якименко, тоже не знаю… Девочка, сядь вон там и напиши, кто как выглядел. Я тебя очень прошу!.. Вот тебе карандаш и бумага…

Кречетов подсел к столу, потянул к себе протокол, который заполнял следователь.

— Михал Михалыч, иди-ка ты домой, — сочувственно проговорил он, глядя на бледное, осунувшееся лицо Довжика. — Я тебе разрешаю.

В ответ тот неприязненно дернул губами.

— Мы, между прочим, в одном звании. И в вашем разрешении я не нуждаюсь…

— Михал Михалыч, ты чего? — обескуражено улыбнулся Кречетов.

— Товарищ майор, я работаю, — подчеркнуто сухо отозвался Довжик и демонстративно повернулся к девочке, мусолившей во рту чернильный карандаш: — Так как, ты говоришь, они выглядели? Один высокий и кривил рот, а второй?..

Кречетов, хмыкнув, направился к выходу из кабинета. Взялся за ручку двери и, по-прежнему улыбаясь, произнес:

— Придет Давид Маркович, скажите, пожалуйста, что я его искал. — И после паузы с нажимом добавил: — Товарищ майор.

Давид проводил Марка до дома. Галя настояла, чтобы Гоцман пообедал у них, и сопротивляться он не стал. После горохового супа и жирной свиной тушенки потянуло в сон. Чтобы отогнать его, Гоцман решил пройтись пешком до Привоза — все равно надо было купить кураги. И, шагая улицами, думал, безостановочно думал над тем, что сообщил ему полковник Чусов. И еще вспоминал исчезнувшего слепого старца из 22-й квартиры, который умел предвидеть будущее. Настолько свой, что никто даже и подумать не может — так он сказал… И выходил этот человек из дверей управления… Но куда же, куда пропал Арсенин? Неужели единственным воспоминанием о нем останется эта вот курага, которую он только что купил во Фруктовом пассаже?..

Нора была дома, стирала. Чтобы окончательно прогнать сон, Давид вымылся под струей ледяной воды, надел чистую рубашку. Закурил и сел на нижней ступеньке лестницы, продолжая думать о том, что неотвязно преследовало его последние дни. Нет слов, идея, которая внезапно пришла ему в голову на Привозе, когда он расплачивался за курагу, может сработать. Надо только убедить Чусова и… Жукова. От командующего округом тут зависит все. А если он не согласится?.. Ну, тогда придется рубить верхи, оставляя корни в земле. А корни ведь цепкие, они могут прорасти снова, многие годы спустя… И что будет тогда с его городом?.. Его страной?.. И он неожиданно вспомнил Марка, его слова: «Ну это все равно как если бы часовой оставил пост в крепости, которую до него охраняло много-много поколений солдат. Просто потому, что ему надоело».

Нет. Кто угодно — как угодно. А он, Давид, свой пост не оставит, хоть и очень, очень устал, честное слово…

От этих мыслей его отвлек тупой, тяжкий перестук копыт, с которым мешалось четкое цоканье дамских каблучков. Почти одновременно во дворе, где жил Гоцман, появились запряженная парой мощных чалых кладруберов биндюжная телега и рыхлая, много повидавшая на этом свете, хотя и не совсем смирившаяся со своими неудачами дама. Телега, ведомая братьями-близнецами Матросовыми, прогрохотала к крылечку домика дяди Ешты, а дама близоруко сощурилась в сторону Гоцмана.

— Эммануил Гершевич? — произнесла она не вполне уверенно.

— Почти, — кивнул тот, выбрасывая окурок в мусорное ведро. — Давид Маркович.

— А где живет Эммануил Гершевич?

— Эммик! — громко позвал Гоцман.

Эммик возник на галерее незамедлительно, словно ждал своего выхода. На нем был шикарный светлый костюм с хорошо знакомым Гоцману ядовито-оранжевым галстуком. Эммик поздоровался с Давидом солидным поклоном и важным жестом пригласил даму подняться.

Она тяжело заспешила к лестнице, и Гоцман встал, пропуская ее.

Братья Матросовы между тем выносили из домика дяди Ешты узлы и видавшие виды чемоданы, аккуратно укладывали их на обитую жестью телегу. Сам хозяин домика стоял на крыльце, молча наблюдая за процессом. Его холодные умные глаза были печальны. И казалось сейчас, что дяде Еште не просто много лет, а очень-очень много…

— Здравствуй, дядя Ешта… — Гоцман тронул соседа за рукав. — Кудой собрался?

— Уезжаю, Давид. — Голос Ешты прозвучал негромко, с болью. — Совсем.

— Во как, — озадаченно крякнул Гоцман. — Кудой?

— В Николаев пока… — Он тяжело вздохнул, наблюдая, как грузчик взваливает на телегу большую, завязанную сверху платком корзину. — Плохо стало в Одессе.

— Это тебе-то? — ухмыльнулся Гоцман.

Дядя Ешта искоса взглянул на него и ответил точно такой же скупой невеселой ухмылкой.

— Мне-то… Одесса, как шалава, сама напросилась. Теперь хлебнет по полной… Сейчас твои стреляют, потом твоих стрелять начнут…

— Ты же от дел отошел…

— Отойти-то отошел… Да вы же не посмотрите. Вызовете в кабинет да пустите в расход на всякий случай. Как в восемнадцатом году. Ты тогда еще пацаном был, а я помню…

— Так и я много чего с восемнадцатого года помню, — заметил Давид. — Я помню даже, как приехал румынский принц и тайком обвенчался со своей дамочкой, и все это было настолько тайком, шо уже вечером мы с пацанами обсуждали подробности. И шо с того?.. Я к тому, шо ты мене ни с кем не путаешь, дядя Ешта? Шобы я тебя вызвал и пустил в расход?!

— Зачем ты? — примирительно заметил дядя Ешта. — Другие найдутся… Ты, Давид, не обижайся, но при румынах лучше было.

— Ага, и публичный дом работал в Сретенском, два, — в тон ему ответил Гоцман. — Ты еще за царя вспомни. Считай, что я этого не слышал… Ехай, дядя Ешта.

Старый вор помолчал некоторое время, жуя губами. Грузчик тяжело ухнул на телегу небольшой, темный от времени самовар.

— Я вор, Давид… А ты мент… Ты не поймешь…

— Ехай… — Гоцман легонько, по-соседски, пихнул дядю Ешту в плечо и, развернувшись, пошел к лестнице.

Оттуда, отчаянно скрипя подметками новых штиблет, спускался возбужденный Эммик. Его вишневые глаза просительно уставились на Давида.

— Ну? — хмуро осведомился Гоцман.

— Резолюцию бы надо наложить, Давид Маркович…

— Какую?

Эммик оглянулся, конфиденциально понизил голос:

— Есть квартирка на Преображенской… ну, Десятилетия Красной Армии, то есть просто Красной Армии, — окончательно запутался в несколько раз менявшей названия улице Эммик. — В двадцать пятом номере… Ну, том самом, где при царе была мастерская мадам Александрии. Хозяев нету, где — неизвестно. Предположительно их того… во время оккупации. А мадам Короткая, — он мотнул головой в сторону своей комнаты, — мается с двумя дитями-паразитами у комнате неважного размеру. Вам же ж не откажут. Черкните только «Поддерживаю ходатайство»… По-соседски…

В глазах Гоцмана вспыхнули веселые огоньки. Эммик с готовностью заулыбался в ответ.

— Эммик, — процедил наконец Давид, не сгоняя с лица улыбки, — есть у нас в управлении замечательный майор Разный… До пары к твоей Короткой. Я ему передам твою просьбочку. Сегодня же.

— А шо не сами, Давид Маркович? — насторожился Эммик.

— Так за отдел БХСС он отвечает. Ему и карты в руки.

Минуя обалдевшего Эммика, Гоцман неторопливо направился к себе. По пути остановился, провожая взглядом тяжело нагруженную телегу, покидавшую двор. Сзади, сгорбившись и по-крестьянски свесив ноги, сидел дядя Ешта. На Давида он не взглянул.

— Как я понял, вы возражаете? — издалека долетел обиженный голос Эммика.

— Сильно возражаю, Эммик, — кивнул Гоцман. — Так возражаю, шо, будет время, и я тебе ухи отвинчу…

В его комнатах пахло так, как пахнет обычно в домах, недавно переживших ремонт, — свежей побелкой, деревом, масляной краской. И самое главное, пахло Домом. Давид уже свыкся с тем, что Дом — это не для него, что в своей конуре он только ночует иногда. А Нора, которая сейчас, негромко напевая, гладила свежевыстиранное белье, смогла одним своим присутствием внести в эти стены что-то неосязаемое, то самое, что и делает любую дыру — Домом. Немногим женщинам это дано. И у Давида при виде женщины, гладящей белье, снова тихонько, сухо сжало сердце…

Не ко времени это все. Если за него возьмутся, то возьмутся и за нее, и за Мишку… Недаром ворам в законе запрещено жениться и заводить семью. Потому что человек для семьи все, что хочешь, сделает. Для милиции тоже пора такой закон вводить, грустно усмехнулся Давид…

— Нора, — глухо проговорил он с порога. — Мы с тобой хотели расписаться… Ты только не думай ничего плохого, ладно?.. Просто… давай подождем чуть-чуть. Повременим.

Лицо Норы мгновенно затуманилось, губы сжались. Она стиснула пальцы на ручке тяжелого утюга. Гоцман, подойдя вплотную, ласково обнял ее за талию, прижался носом к теплой шее.

— Ну вот… Я ж говорил — за плохое не думай. Это не потому, шо я тебя не люблю или еще шо такое… Мы — муж и жена, и все за то знают. Просто… время дурное пошло.

— А может… может, все обойдется? — Она оставила утюг, вывернулась из рук Давида и взяла его лицо в свои ладони. — Все обойдется, слышишь… И мы… распишемся.

— Та распишемся, то ж само собой, — растерянно улыбнулся Давид. — Я просто за то, шобы… не очень спешить. Мало ли…

Сказал и сам понял, как неубедительны его слова. Нахмурился. Нора смотрела на него, и губы у нее дрожали от обиды.

— Я тебя о чем хочу попросить… За Мишкой присмотри, если шо. Ладно?..

На этот раз в «предбаннике» кабинета Чусова дежурил другой лейтенант — вежливый и почтительный. А может, его просто предупредили, что с Гоцманом нужно обращаться аккуратно. Так или иначе, аудиенцию у начальника Управления окружной контрразведки Давид получил без промедления. Через минуту лейтенант принес стакан крепкого чая с сахаром, поставил перед гостем и бесшумно удалился.

— …Сам придумал или кто подсказал? — задал один-единственный вопрос Чусов, когда Давид закончил свой монолог.

— Сам, — усмехнулся Гоцман. — Своим умом дошел… Ну так шо?

Чусов поерзал, удобно устраиваясь в кресле. Пристально вгляделся в уставшее, изможденное лицо Гоцмана.

— А ты понимаешь, чем это может грозить? Что произойдет в том случае, если…

— А то, — усмехнулся Давид.

— М-да… И ночной отстрел, значит, прекратить?

— Да. Немедленно причем.

— Ишь ты… «Немедленно»… Ты, Давид Маркович…

Чусов, не договорив, откинулся на спинку кресла, в задумчивости хрустнул пальцами. Гоцман ждал, позванивая ложечкой в стакане.

— Ладно, я доложу маршалу… А может, ты сам? Или вместе?..

— Тебе доверия больше.

— Хорошо, — кивнул Чусов, — я все понял. Иди. Спасибо…

Давид пошел к двери, когда полковник внезапно окликнул его:

— Подожди… Ты… вот что я хотел сказать. Не сердись на всякое такое… когда мы друг с другом цапались. Я хотел сказать, что это… рабочие моменты. Не знаю, как ты, а я без задней мысли… И без камня в кармане.

Гоцман помедлил, взявшись за дверную ручку.

— Та я же все понимаю. Главное, шо камень в кармане все ж таки есть… И там не просто камень, а такой булыжник, шо вся Одесса может дрогнуть. И не только Одесса.

— Ничего, — уверенно произнес полковник. — Теперь главное — Жуков.

Дождавшись, когда за Гоцманом закроется дверь кабинета, Чусов снял телефонную трубку:

— Начальника оперативной группы ко мне. Пулей!..

Глава двенадцатая

На этот раз Кречетов шел к оперному театру медленным, тяжелым шагом. Не покупал цветов, не чистил сапог, не шутил, не смеялся. Даже не насвистывал. Лицо майора было угнетенным, под глазами набрякли мешки.

«Как все-таки освещение меняет здание, — думал он, глядя на вырастающий впереди театр. — Солнце, день — и прекрасное венское барокко, бог знает как перенесенное сюда, в эти края… А сумерки, тьма — и без подсветки опера умирает. Становится тяжеловесной, грузной, похожей на древнеримские цирки, ас ними только одна ассоциация — гладиаторы. Где я еще видел такой странный оперный театр, навевающий мысли о древнем Риме?.. Ага, в Минске, в сороковом. Там, впрочем, торжество советского предвоенного стиля, серый бетон, не хватает только Сталина с поднятой рукой на крыше. Впрочем, его наверняка разбомбили, такая роскошная цель в центре города, да еще на горе».

Навстречу с совсем юной девушкой под руку шел молодой капитан инженерно-авиационной службы с красной нашивкой на кителе. Вежливо козырнув, он обратился к Кречетову:

— Здравия желаю, товарищ майор!.. Прошу прощения, не подскажете, как нам к Дюку попасть?

— С удовольствием, — улыбнулся Кречетов. — Вон видите здание?.. Это горсовет. У него начинается Приморский бульвар…

Мимо на большой скорости, судорожно рявкнув сигналом и обдав людей светом фар, прокатил груженный битым кирпичом «Студебеккер»-самосвал. В душном вечернем воздухе заклубилось бурое пыльное облако.

Капитан, поблагодарив за разъяснения, повел свою юную даму по направлению к морю. Кречетов вздохнул, глядя им вслед. С недовольной гримасой перевел взгляд на свои брюки, запачканные медленно оседающей на мостовую мелкой кирпичной крошкой. Наклонился и несколькими ударами ладони сбил с правой штанины форменных брюк коричневые следы пыли.

— …Вот так! — Для пущей убедительности Славик наклонился и показал, как именно майор отряхивал брюки. — Струсил себе да и пошел дальше в театр.

Штехель, кусая от волнения губы, взволнованно расхаживал по комнате.

— Он один был?

— Один.

— Точно?!

— Я ж говорю… Правда, перед театром до него какой-то капитан с бабой пристал.

— И что?! — напрягся Штехель.

— Та ничего… Капитан спросил что-то, а он им пообъяснял и рукой показал. И они туда и пошли. Я потом их нагнал — они по бульвару гуляли, стояли у Дюка, потом в порт пошли…

— «В порт пошли»… — злобно передразнил Штехель племянника. — А он, когда шел к театру, никуда не заходил?

— Никуда…

— А за тобой никто не шел?

— Нет, — пожал плечами Славик. — Я ж оглядывался…

— Оглядывался он, — снова передразнил Штехель, раздраженно махая рукой. — Ладно, проваливай…

По бескрайним коридорам штаба Одесского военного округа тяжело печатал шаг невысокий человек в белом летнем кителе с погонами Маршала Советского Союза. При каждом шаге на кителе прыгали три Золотые Звезды Героя. Нижняя челюсть Жукова по привычке была грозно выпячена, хотя препятствий на пути командующего округом не наблюдалось — все работники штаба, заранее извещенные о его появлении, старались без лишней надобности не попадаться маршалу на глаза. Сзади, стараясь не отставать, вышагивал полковник Чусов.

Стремительно войдя в кабинет, Жуков небрежно бросил фуражку на стол и, тяжело отфыркиваясь, упал в кресло. Чусов каменным изваянием застыл подле, преданно глядя на маршала.

— Ты что, полковник, с ума сошел? — раздраженно, продолжая начатый разговор, произнес маршал. — Что ты мне тут предлагаешь? У тебя преступник сидит под самым носом, а ты с ним играться собираешься?.. Арестовать немедленно! И вытрясти, как грушу!..

— Нерационально, товарищ Маршал Советского Союза, — мягко, но непреклонно качнул головой Чусов.

Глаза Жукова расширились и побелели.

— Что-о-о?!.. Ты хоть понимаешь, какую ты ответственность берешь на себя?!

— Понимаю, товарищ Маршал Советского Союза. Но повторяю, арестовывать сейчас — нерационально. Хотя риск есть, согласен…

— Риск?!

Жуков вскочил, как подброшенный, крупно шагнул вплотную к Чусову. На крутом лбу маршала набухли вены. Казалось, он сейчас бросится на полковника с кулаками.

И так же неожиданно он вздохнул, разжимая пальцы, и… весело подмигнул Чусову.

— Это не риск, полковник. Если обосремся, головы свернут. Тебе Абакумов — в любом случае, ну, и мне… — Он перевел взгляд на портрет Сталина над столом.

— Я понимаю, товарищ Маршал Советского Союза, — сдержанно отозвался Чусов, проследив взгляд командующего.

Жуков устало расстегнул верхнюю пуговицу кителя.

— Ну а раз понимаешь, тогда объясняй, что рационально, а что — нерационально… Ф-фу, ну и жарища сегодня. Парит, как перед грозой… Будешь боржом?

— Ну, Тонюш… Чем на этот раз-то не угодил? — весело и виновато протянул Кречетов, делая попытку обнять Тоню.

Но она уклонилась, змейкой выскользнула из его рук. Опустилась на вертящийся стул перед гримерным столиком и взглянула на себя в большое мутноватое зеркало. Оно всегда стройнило Тоню, но сейчас ей показалось, что выглядит она отвратительно…

— За мной сейчас Наташка зайдет, — объяснила она, взглянув на Виталия в зеркале. — Хотели посекретничать.

— «Женский день» по расписанию? — усмехнулся майор. — Понял, не буду мешать… Когда освободишься?

— Я недолго.

— Буду дома. И советую поторопиться, у нас на ужин будет что-то очень-очень вкусное…

Кречетов поцеловал ее в макушку. Дверь за ним закрылась. Тоня некоторое время сидела неподвижно, с ненавистью глядя на свое отражение, потом тяжело поднялась и стала переодеваться.

Наташа, единственная знакомая, которую она от чистого сердца могла назвать подругой, ждала ее у входа в театр, вяло отвечая на любезности молоденького постового милиционера. Поцеловавшись, подруги решительно отказались от предложения постового проводить их до дому, потому что, дескать, в последнее время в городе неспокойно, тем более барышни такие нежные и хрупкие… В этом месте его монолога Наташа, комиссованная по беременности в звании старшего лейтенанта авиации, железным голосом напомнила постовому, что именно ждет его за оставление вверенного ему поста, после чего похлопала обалдевшего милиционера по синему погону, попросила впредь не забывать о существовании устава караульной службы и пожелала спокойной ночи.

Подруги медленно двинулись по улице Ленина. Духота, навалившаяся на спящий город, была почти осязаемой. На углу, в изнеможении отвалившись на козлы своих потрепанных пролеток и прикрыв лица шляпами, спали извозчики. На ступеньках, ведущих в винный подвальчик-бадегу, лежал, вытянув руки, так и не добравшийся до дому любитель алкоголя. Было слышно, как с третьего этажа радио приглушенно грянуло «Союз нерушимый республик свободных…» — значит, наступила полночь.

— Видела твоего, — с ухмылкой произнесла Наташа, не глядя на Тоню.

— Я тоже видела… Он же заходил в театр.

— Да нет… Не сегодня.

— А когда? — вскинула брови Тоня. Наташа помолчала.

— На днях. Тоже ночью. У Юрки животик разболелся, он плакал… Я с чайником иду мимо окна, смотрю, — походка знакомая… А он… почесал мимо, да торопливо так, сразу видно — спешил. И — в штатском…

— По службе, наверное, — неуверенно произнесла Тоня, чувствуя, как внутри у нее все леденеет и цепенеет. — Он же часто выполняет всякие… секретные поручения…

Наташа взглянула на нее, не скрывая иронии:

— Ох, Тонька, Тонька… Вот смотрю на тебя и думаю: сколько ж тебе лет, двадцать пять или пятнадцать? Или пять?..

Тоня молчала.

— Ну, вспомни Георгия, — продолжала Наташа, — как все начиналось и как закончилось. Вспомни Володю с его букетом московских адресов и телефонов… Все они такие, Тонька, все, понимаешь?.. Тем более сейчас, когда баб одиноких навалом, а их — наперечет. Так что я даже удивляюсь, что этот балда на ступеньках валяется… — Она брезгливо кивнула в сторону храпящего у входа в бадегу пьяницы. — Живой, руки-ноги есть — чего еще надо?.. А что служба важная и… секретные поручения, так это ясное дело. Лишний повод из дома смыться. А секреты в том состоят, что где-нибудь с рук покупается отрез на платье… или еще что. — Наташа на мгновение смолкла, потом продолжила: — Ты извини, что я тебе все это… вот так говорю. По своей дурной армейской привычке не откладывать в долгий ящик, потому что завтра может быть поздно… Просто знай. Выводы сделаешь уже сама…

— Неужели… они… все… такие?.. — медленно, будто в бреду, произнесла Тонечка и вдруг повернулась к Наташе: — А твой Дима?

Лицо Наташи дрогнуло. Между бровями обозначилась резкая горестная складка.

— Ну… Димка был вообще… уникальный. Из другого мира. Я всегда удивлялась, как он в летчики-то попал. Там же нужно быть как пружина… А он…

— Как он погиб? — тихо спросила Тоня.

— Сбили, — так же тихо ответила Наташа. — Сбили над Свинемюнде… На него сразу пять «фокке-вульфов» насело. Он дотянул до транспорта, который под погрузкой стоял. Ну и…

— У тебя… никого не было после него?.. Наташа взглянула на подругу с удивлением.

— Конечно. Зачем?.. Есть же Юрка…

Навстречу девушкам таким же медленным шагом прошла влюбленная парочка, несколько странно одетая для такой духоты — на мужчине был длинный кожаный плащ, а на женщине — просторный шерстяной костюм и модная шляпка с фазаньим пером. Мужчина, улыбаясь, что-то говорил спутнице, она негромко смеялась и покачивала головой.

— Счастливые, — вздохнула Тоня, оглядываясь вслед парочке.

— Да уж, — зло хмыкнула Наташа, — небось всю войну в тылу гужевался, а теперь байки рассказывает…

— Это ты на Виталия намекаешь? — вспыхнула Тоня. — Да, он юрист, а не танкист, не моряк и… и не летчик!.. Так что же, армии не нужны юристы?.. И вовсе он не в тылу был, а на фронте… И между прочим, шпионов разоблачал!

— Да не злись ты, — примирительно произнесла Наташа. — Нужны, нужны… И юристы, и кавалеристы…

В темной арке, ведущей во двор Гоцмана, боролись двое. «Боролись», впрочем, не совсем точное слово — женщина сопротивлялась, не желая идти, а мужчина уговаривал ее, ласково, но твердо увлекая за собой.

— Давид! — звучало в ночи. — Ты что, с ума сошел?.. ЗАГСы закрыты, ночь уже…

— Погоди… Ты шо, отказываешься выходить за меня?

— Нет, — вздохнули во тьме.

— Тогда не кобенься, пошли…

— А я и не кобенюсь…

Они вышли из арки. В стороне моря отдаленно, угрожающе пророкотал гром.

…Начальник УГРО полковник милиции Омельянчук собирался домой после нелегкого трудового дня. Он запер в сейф деловые бумаги, отогнал от себя все мысли, связанные с работой, и теперь думал только о том, как чувствует себя жена, до сих пор лежавшая после пожара в больнице. Была глубокая ночь, но Омельянчука пропускали к супруге в любое время. Да и не станет он ее будить, просто посидит рядом, поглядит на дорогое спящее лицо да оставит на тумбочке букет цветов, чтобы Лида, проснувшись утром, улыбнулась хоть на минутку…

Грохнула дверь. На пороге стоял тяжело дышащий Гоцман под руку с Норой. Омельянчук часто заморгал от удивления.

— Андрей Остапыч, извини, шо мы так вот, — с порога проговорил Давид. — На тебя последняя надежда… Ночь! Ты понимаешь — ЗАГСы закрыты… Распиши ты нас, а?!.

Омельянчук молча, с раскрытым ртом, переводил глаза с Гоцмана на Нору и обратно. Он был, мягко говоря, удивлен.

— Пожениться хотим! — Давид решительно извлек из кармана пиджака бланк и звучно припечатал его к столу. — Шоб все по-человечески…

— А я при чем? — наконец выдавил из себя первую фразу полковник милиции.

— Командир подразделения имеет право, — горячо проговорил Гоцман. — Ты же мой командир!

— Ты шо себе, Давид Маркович?! То ж во время войны…

— Так приказ-то никто не отменял! Значит, действует…

«Шутят или нет?!» — обалдело думал Омельянчук, разглядывая надумавшую жениться посередь ночи парочку. Да нет, вроде лица серьезные, взволнованные. Одеты, правда, не по-свадебному, но где ж теперь, в разруху, найдешь приличную одежу?..

Он онемевшими пальцами стянул со стола бланк, шевеля губами, прочел: «Украинская Советская Социалистическая Республика. Министерство внутренних дел…» Выпучив глаза, шумно выдохнул, провел ладонью по взмокшему лбу.

— А шо, до утра не можешь подождать? — нашел он наконец спасительную отговорку и быстро добавил, обращаясь к Норе: — Вы звиняйте, конечно.

— Андрей Остапыч!.. — взмолился Гоцман. — Ну прошу же!

— Та ты все время просишь! — повысил голос Омельянчук. — Одно другого глупее!

— Больше не буду, — быстро проговорил Давид.

До полковника наконец дошел весь смысл ситуации. Просто ж прямое издевательство над государственными законами. Он отчаянно замахал руками и бестолково загремел ключами от сейфа:

— Не-не-не! Шо вы мне тут шапито устраиваете?.. Ну-ка, быстренько… — Он сделал неопределенный жест в сторону двери. — Жениться ему приспичило… Надо мной весь город смеяться будет… Все, идите!

Омельянчук, сердито сопя, принялся открывать сейф, сам не зная зачем. Вынул бумагу, повертел в руках, вновь запихнул в сейф, с грохотом захлопнул дверцу и запер ее на ключ. Исподлобья взглянул на неподвижно стоящую пару.

И тут Гоцман вынул из кармана вытертый до белизны ТТ. Омельянчук, разом побледнев, уставился на пистолет, зажатый в руке подчиненного.

— Хочешь, шобы я уволился, да? — вкрадчиво произнес Давид, кладя оружие на стол шефа.

Полковник возмущенно взмахнул руками:

— Андрей Остапыч, я ж к тебе по-человечески… Как старшего товарища. Шо ж завтра будет, никто не знает…

Омельянчук, насупившись, молчал.

Гоцман, дернув губами, крепко сжал руку Норы и повел ее к двери. За их спинами раздалось стеклянное звяканье. Стоя в дверях, Давид обернулся и увидел, что полковник достает из нижнего ящика стола три стакана и початую бутылку водки.

— С утра бы по-людски, с шампанским, с цветами… — проворчал он, разливая водку. Гоцман и Нора обменялись счастливыми улыбками.

— Ну вот… — Омельянчук одной рукой взял стакан. Другой — принесенный Давидом бланк. Попытался вчитаться в длинный текст, но не одолел и, махнув рукой, продолжил от души: — В общем, именем, значит, Украинской Советской Социалистической Республики объявляю вас мужем и женой… Горько!!!

Через полчаса раскрасневшийся Омельянчук склонился к Гоцману и поманил его пальцем.

— Дава, на пять минут к тебе разговор… Она ж не обидится?

Гоцман, мгновенно посерьезнев, обернулся к жене. Нора молча кивнула и удалилась в коридор.

— За тот запрос, шо ты просил, — проговорил Омельянчук, снова проворно отпирая сейф. — Через брата, по Второму Белорусскому…

Гоцман замахал руками, но полковник, не замечая, торжественно шлепнул на стол бумагу:

— В общем, такого военного следователя на фронте не было… То есть был — и не было его… Был капитан юстиции Кречетников, Юрий Николаевич, 1919 года рождения, погиб под Прейсиш-Штаргардом в январе 1945-го, — с трудом выговорил Омельянчук. — А Кречетов только числился по всем бумагам с пометкой «Откомандирован в распоряжение Ставки Верховного главнокомандования». Характеристики на него писали и все такое… Вот и все…

— Спасибо, Андрей Остапыч, — с улыбкой произнес Гоцман. — Я уже в курсе за Кречетова. Разобрались мы с ним…

— Да? — озадаченно переспросил полковник, пряча бумагу в сейф. — Тогда наливай! И жену зови!..

Над морем собиралась гроза. Из разбухших туч изредка вырывались далекие молнии, отвесно падавшие вниз. Но звук грома почти терялся на фоне рева разъяренных волн…

Штехель, ежась от свирепых порывов ветра, с трудом забрался на утес, возвышавшийся над пустынным побережьем. Там, сгорбившись на большом камне, обхватив руками колени, сидел человек в дождевике, неотрывно глядя в бушующее море.

Немного постояв рядом, Штехель кашлянул, сел на холодный камень. Человек в дождевике даже не взглянул в его сторону. Он продолжал следить за тем, как могучие волны в бессильной ярости бросаются на прибрежные скалы и рассыпаются белыми ледяными брызгами.

— Племянник передал, что вы хотели со мной встретиться? — наконец негромко осведомился Штехель.

Человек в дождевике медленно повернул голову к собеседнику. Ветер, налетевший с моря, принес с собой пригоршню ледяного, совсем не июльского дождя и швырнул ее на тонкую ткань плаща. Человек поежился, потуже натягивая дождевик на плечи…

Это был майор Кречетов.

Глава тринадцатая

Далеко над морем полыхала гроза. Оттуда время от времени доносились слабые, заглушённые расстоянием раскаты грома. Ветер раскачивал верхушки пыльных, отдыхавших от дневного жара тополей, недобро взвихривал на обочинах улицы пыль, гонял окурки и обрывки газет. Изредка с моря наносило волны короткого, злого дождя, который выбивал на оконных стеклах четкую военную дробь, а в выбоинах между булыжинами скапливался в небольшие лужи.

Высокий плечистый парень, стриженный ежиком, облаченный в просторный пиджак и широкие брюки, неспешно брел по пустынному тротуару. Непонятно было, почему он выбрал для прогулок такую неуютную ночь, но, в конце концов, одесские парни всегда выделялись среди своих сверстников оригинальностью. Навстречу любителю ночных прогулок из темной подворотни вывернул паренек лет пятнадцати, неумело сжимавший в пальцах дешевую папиросу «Бокс».

— Дяденька, прикурить не найдется?

— Что? — не сразу откликнулся странный ночной прохожий.

— Огонь есть?.. Нет?.. Ну и не надо…

Похоже, паренек собрался было задать стрекача, но Лапонин не позволил ему этого сделать. Он протянул руку и длинными холодными пальцами взял паренька за потертый лацкан. Щелкнула зажигалка, выбросив в темноту целый столб пламени. Паренек испуганно отшатнулся.

— Лицо мне твое знакомо, — задумчиво проговорил Лапонин, освещая зажигалкой паренька.

— Ж-живу недалеко, — цепенеющим от страха голосом проговорил тот.

— Прикуривать-то будешь?..

Паренек, стараясь держаться взросло, по-солидному, продул мундштук, сунул папиросу в рот, придвинулся к Лапонину. И тут же охнул, скрючившись. В живот ему уперся ствол пистолета.

— Прикуривай, прикуривай… — ухмыльнулся лейтенант.

Дрожащая в губах папироса наконец занялась. Парень, не подымая глаз, отстранился.

— Спасибо…

— На здоровье. — Лапонин демонстративно засунул пистолет за пояс и запахнул полу пиджака.

Паренек отошел от него на пару шагов. А в следующий момент развернулся и молча бросил в глаза лейтенанту пригоршню раскрошенного между ладоней папиросного табака…

Ослепленный Лапонин с руганью схватился за пистолет. Но выстрелить не успел — сзади на шею ему бросился хромой фронтовик с ножом.

— Вот тебе за Ваську! За Ваську!.. — исступленно выкрикивал инвалид, нанося Лапонину удары ножом в шею и затылок. — За Ваську, гад!.. За Ваську…

Лейтенант давно уже лежал неподвижно. Тротуар был красен от крови. Густой ручеек вишневого цвета струился на мокрую мостовую, быстро растворяясь в луже, а рыдающий фронтовик по-прежнему бил и бил мертвого ножом…

— Батя, тикаем… — склонился к отцу Сережка. На убитого он старался не смотреть.

Фронтовик наконец опомнился. С трудом поднявшись, изумленно смотрел на окровавленный нож в своей руке и труп убитого им человека. В соседних домах вспыхнул свет, кто-то приник к стеклу, пытаясь понять, что происходит на улице.

— Батя, пойдем… — теребил отца за рукав Сережка. — Батя…

— Бежи отсюда, Серега. — Инвалид снова опустился на панель рядом с трупом, слепо зашарил по карманам в поисках папирос.

Опергруппа подъехала через десять минут. Водитель поставил «Опель» так, чтобы фары освещали место происшествия. Курящий возле тела фронтовик даже не взглянул на подошедших Гоцмана и Якименко. Заплаканный Сережка сидел на корточках у входа в арку. Заметив взгляд Гоцмана, он отскочил на несколько шагов.

— Ку-уда побежал?! — окликнул его водитель-сержант. — Сюда иди!..

— Сядь в машину и калитку закрой, — зло оборвал его Гоцман.

Якименко склонился над убитым, коснулся его мокрого от крови и дождя лба. Он узнал человека, которого допрашивал пять дней назад. Покачав головой, вынул из мертвой руки «парабеллум». К рукоятке была привинчена серебряная табличка с гравировкой «Гвардии младшему лейтенанту Лапонину К. П. за образцовое выполнение особо важного задания командования».

Гоцман подошел к дымящему фронтовику. Тот поднял глаза:

— Я его за Ваську… Это он его тогда… в спину…

— И шо, легче стало? — хмуро обронил Гоцман. Фронтовик вытер с небритых щек слезы, покачал головой:

— Не-е…

— Давай помогай. — Якименко, пыхтя, подхватил убитого под мышки.

Фронтовик взялся за сапоги…

— Батя!.. — отчаянно выкрикнул Сережка, выбегая из подворотни и приникая к спине отца.

Гоцман зло отвернулся, хлопнул дверцей, усаживаясь рядом с водителем. Тот, так и не поняв, чем рассердил начальника, торопливо включил зажигание. А Давиду в этот момент больше всего хотелось положить на стол Омельянчуку рапорт об отставке.

Жуков, время от времени прихлебывая холодный боржом, расхаживал по кабинету, хмурился. Рядом с Чусовым стояли две пустые бутылки и стакан. Разговор шел уже второй час. Время от времени на столе тихо трезвонили телефоны, но командующий округом не обращал на них внимания.

— Повторяю, задача этой операции — накрыть всех разом! — продолжал говорить полковник. — Всех… понимаете, товарищ Маршал Советского Союза?

— Понимаю, — неожиданно покладисто кивнул Жуков. — Чего ж не понять?.. Задачу — вполне понимаю. А решением — не убедил. Не убедил, — повторил он уже тише, словно прислушиваясь к себе.

Чусов раздраженно захлопнул принесенную с собой папку, вытянулся по стойке «смирно»:

— Разрешите идти?

Маршал остановился напротив полковника, долго и пристально изучал его упрямо застывшее лицо.

— Нет, не разрешаю! Не разрешаю!.. Что раньше времени сдаешься, полковник?! Убеждай! Я же не идиот — давай, убеждай меня!..

Маршал раздраженно отодвинул стул от стола, плюхнулся на сиденье, махнул рукой — садись!.. Чусов со вздохом уселся, помолчал, собираясь с мыслями, снова раскрыл папку.

— Слушаюсь, товарищ Маршал Советского Союза… Ещё раз, по порядку… Мы имеем хорошо построенную, мощную организацию противника, действующую на территории области, возможно, еще с довоенных времен. Это факт номер один. В ее главе стоит прекрасно законспирированный, великолепно обученный, имеющий огромный опыт работы в нашем тылу немецкий агент по кличке Академик. Благодаря своим недюжинным способностям ему удалось глубоко внедриться не только в органы милиции, но и в органы госбезопасности. Это факт номер два…

Ночное море продолжало крушить свои валы о прибрежные скалы. Казалось, оно хочет взять берег штурмом и бросает в бессмысленные лобовые атаки все резервы, не считаясь с потерями. Штехель деликатно откашлянул, поерзал на холодном твердом камне.

— Так племянник передал, что вы хотели со мной встретиться… — решился он повторить.

Кречетов повернул к собеседнику ничего не выражающее лицо.

— Этот белобрысый — твой племянник?.. Выглядит дебильно.

— Сестры покойной сын, — торопливо вставил Штехель. — Сестра умерла в сорок втором. Так-то он смышленый… А вид… Что ж вид… Что-то случилось?

Кречетов вновь замолчал, глядя на бушующее море. Это настораживало Штехеля даже больше, чем вызов условным знаком на экстренную встречу. Что-то произошло. Но что?.. Он снова заерзал на камне.

— Кажется, я провалился, — неожиданно тусклым голосом проговорил Кречетов. — Гоцман на хвосте повис, как борзая. По виду биндюжник тупой, а соображает, сволочь…

— Может, убрать его, пока не поздно? — осторожно вставил Штехель.

— Поздно, к сожалению… — Кречетов покосился на соседа. — Арсенин-то не всплывет?

— Не-е… — протянул Штехель, кивая на море. — Оттуда не возвращаются…

Он задумчиво постучал носком ботинка по валуну.

— Если что со мной случится, первым делом Гоцмана убери и подругу его. Но сначала — племянника.

Со стороны моря снова ударило дождем. Кречетов зябко поежился, плотнее запахнул на груди плащ.

— Как же я могу? — ошеломленно захлопал ресницами Штехель. — Да и не знает он ничего… Зачем же?..

— Ты о шкуре своей думай, — холодно перебил Кречетов. — Сам сказал — смышленый… Начнет рассказывать, как за мной ходил, что видел. А там много не надо… — Он снова повернулся к Штехелю лицом, и того передернуло от спокойного, палаческого взгляда, которым Академик посмотрел на него. — В контрразведке не дураки сидят.

— Я не смогу, — негромко произнес Штехель.

— А тебе и не надо, — пожал плечами Кречетов. — Поручи этому… Живчику… подручному твоему. Понял?

— Понял, понял…

— Штехель, только в игры со мной играть не вздумай, слышишь?.. — негромко проговорил Кречетов, отводя взгляд. — Узнаю, что обманул, — кишки ведь выпущу… Не сразу причем, а помучаю для начала.

Теперь уже поежился Штехель. Но совсем не от ветра.

— Все, легли на дно… — Кречетов поднялся первым. — Связь со мной через запасной канал… А за племянника прости, — неожиданно добавил он, уже шагая во тьму. — Но выхода нет… Сделай, как я сказал.

Хруст камешков под его ногами был неслышен за грохотом волн и воем ветра. Вдалеке, на мгновение осветив поверхность моря, упала с небес длинная кинжальная молния.

…Голая лампочка, висевшая под потолком на длинном шнуре, беспокойно раскачивалась. Ее то и дело задевал Штехель, метавшийся по комнате. Черные тени шатались по углам, то падая на бледное, непонимающее лицо Славика, собиравшегося в дорогу, то закрывая равнодушную физиономию Толи Живчика, деловито уминавшего у стола кровяную колбасу.

— Кружку! Кружку — обязательно… В дороге… — Штехель, не глядя на племянника, сунул ему в руки жестяную солдатскую кружку. — Анне Ивановне скажешь, что я тоже скоро приеду. Пусть поселит тебя пока на дальнем хуторе. И по округе не шастай, а то еще увидит кто…

— Та а шо я? — вяло пожал плечами племянник, пряча кружку в вещмешок. — Я рыбалить буду… Куда мне шастать?

— Ну вот, — бестолково закивал Шехтель в ответ. — Рыбаль… То есть рыбачь! Сейчас этот… толстолобик должен в реках клевать.

— А как я без документов на поезд сяду? Штехель на минуту запнулся, потом раздраженно махнул рукой:

— Скажешь, потерял… К бабке с дедом едешь… Соври как-нибудь, в общем! Давай, давай! Головой надо думать… Ну так. Теперь уже все…

Славик встряхнул тощий вещмешок. Живчик, дожевывая колбасу, неспешно поднялся из-за стола, вожделеюще покосился на полку, где стояли банки с компотами, и вздохнул.

— А гроши? — уныло поднял Славик глаза на дядю. — Без документов, та еще Христа ради?..

— Да… — Штехель суетливо затряс головой, растерянно улыбаясь, захлопал себя по карманам. — Да, это правильно. Забыл. Вот тебе гроши. — Он впихнул в руку Живчика смятую синюю бумажку в десять червонцев. — Отдашь Славику на вокзале, не забудь!

Живчик с кривой ухмылкой сунул деньги в карман.

— Так а шо меня провожать? — протянул Славик, надевая вещмешок. — Я один дойду…

— Нет, Толя тебя на лодке до Затоки довезет, — помотал головой Штехель. — Там легче сесть без документов…

На минуту в комнате воцарилась тишина. Славик неожиданно сделал попытку скинуть с плеча лямку вещмешка. Живчик удержал его руку.

— Я не поеду, — чуть слышно произнес подросток, но Штехель энергично махнул на него рукой и тяжело опустился на табуретку.

— Присесть надо на дорожку…

И снова повисла тяжелая пауза. Когда из стенных часов неожиданно выскочила кукушка и гнусаво прокуковала четыре раза, Штехель и Славик вздрогнули. Только сонное красное лицо Живчика было неподвижным.

— Дядь… Я не поеду, — прошептал Славик, умоляюще глядя на Штехеля.

— Надо… Надо ехать…

Штехель, хлопнув ладонями по коленям, встал, нетерпеливо подтолкнул племянника и Живчика к выходу:

— Давайте, давайте… Уже светать начинает.

На пороге Славик обернулся, схватившись за дверной косяк, умоляюще взглянул на дядю. Но Штехель отчаянно замахал ему вслед — иди, мол, иди. Живчик умелым толчком выпихнул подростка за порог. Дверь захлопнулась.

Штехель постоял у двери с потерянным видом. Потом мелкими, старческими шагами, волоча ноги по полу, подошел к почти успокоившейся над столом лампочке и сильно толкнул ее ладонью. Лампочка заметалась под потолком, черные тени снова закружились по комнате в вакхическом танце.

— Вот видишь, как оно… — оцепенелым голосом произнес Штехель, следя за пляской лампочки…

Гоцман и Довжик стояли в коридоре УГРО. Мимо то и дело конвойные проводили задержанных, из-за дверей кабинетов вырывался стрекот пишущих машинок.

— Тишак звонил из Херсона, — приглушенным голосом говорил Довжик, держась за лоб, скрытый под повязкой. — Начальника госпиталя нет, будет только через два дня. А без него никаких документов по Арсенину не выдают. Ну, он поспрошал его сослуживцев пока что… По их словам, ничего подозрительного. Отзывы все положительные, единственное — ни с кем не поддерживал близких контактов, жил одиноко…

— И справка из штаба округа только завтра будет… — скрипнул зубами Гоцман. — Значит, пусть ждет.

— У нас людей не хватает, — заметил Довжик, но Гоцман покачал головой:

— Арсенин сейчас важнее…

— Еще одно, — помявшись, проговорил Довжик. — Старика-психиатра… ну, 22-я квартира… контрразведка ищет.

— Ну, так не нашла ж пока?.. — раздраженно отозвался Гоцман.

— Давид Маркович, я ж обещал, что никому, кроме вас…

В дальнем конце коридора из своего кабинета появился Кречетов, приветственно махнув рукой, двинулся по направлению к офицерам. Гоцман обратил внимание на то, что кобура у него была расстегнута. И, не отводя глаз от этой кобуры, быстро спросил у Довжика:

— Михал Михалыч, а ты Кречетову за старика ничего не рассказывал?

— Н-нет… А надо было?

— Та в том-то и дело, шо…

Договорить Гоцман не успел. Из-за поворота стремительно показалось трое офицеров МГБ во главе с полковником Чусовым.

— Давид Маркович, а мы к тебе! — издалека окликнул Гоцмана полковник.

— С чего? — недоуменно поднял брови Гоцман.

— Служба! — улыбнулся Чусов, приближаясь к Давиду, и неожиданно, резко согнав улыбку с лица, жестко скомандовал: — Взять его!.. Подполковник милиции Гоцман, вы арестованы!..

Офицеры МГБ, схватив Давида за руки, встали по обе стороны от него. Чусов, умело охлопав пиджак и галифе Гоцмана, вынул из карманов пистолет и удостоверение, переложил к себе в карман. Давид, криво усмехнувшись, подчинился.

— Может, хоть скажете, за шо, товарищ полковник?.. — неожиданно хриплым голосом осведомился он.

— Я вам не товарищ! — гневно перебил Чусов. — А за что именно вас арестовывают, вам должно быть прекрасно известно, Гоцман… или как вас на самом деле?.. Увести!

Офицеры МГБ, ухватив Давида за локти, волоком потащили его к выходу. Дежурный лейтенант растерянно отдал честь, провожая начальство расширенными от изумления глазами.

Довжик и Кречетов тоже обменялись непонимающими взглядами. При этом Кречетов мимоходом поправил и застегнул кобуру.

— Прошу прощения, товарищи, — уже более спокойным тоном произнес Чусов. — Сами понимаете: служба… Вас, товарищ майор, — он кивнул Кречетову, — прошу пройти со мной. Необходимо обсудить некоторые детали. Ваш кабинет свободен?..

— Конечно, конечно, — суетливо кивнул Кречетов. — Прошу вас.

Чусов сидел в кабинете Кречетова, удобно устроившись на стуле. Сам майор с потерянным видом расхаживал из угла в угол. .

— …Да понимаете, товарищ полковник… сходится-то оно сходится, но… Смотрите сами.

Не переставая расхаживать, Кречетов загнул один палец.

— Дело о пропавшем обмундировании Гоцман начал. Мог закрыть и не закрыл…

— Дружок Фима влез в него и помешал, — подхватил Чусов. — И таких дружков-уголовников у него пол-Одессы…

Кречетов согласно кивнул, продолжая:

— Родю убили чисто. А он сам же нашел убийцу…

Зачем?

— Нашел, и его тут же убрали, — задумчиво проговорил Чусов. — Просто избавился от свидетеля, и все…

— Но стрелял-то не он, а Якименко, — с сомнением качнул головой майор.

— Кто стрелял, неважно. Важно, что Лужов убит. Еще?

Кречетов озадаченно взглянул на Чусова, помедлил и, спросив разрешения, уселся напротив.

— Мне кажется, товарищ полковник, что все пока что строится исключительно на догадках и предположениях…

— Не все! И не только на догадках! — решительно возразил Чусов. — Поверьте, майор…

Кречетов умолк было, но тут же нерешительно произнес:

— Мне хотелось бы… присутствовать на допросе, товарищ полковник. Если позволите.

— Зачем? — вопросительно поднял брови Чусов.

— Я думаю, речь пойдет о делах, которыми занимаюсь я…

— Мы сами разберемся, — отрицательно качнул головой полковник. — Да, вот еще что… Гоцман интересовался у меня вашим участием в одесском подполье во время войны… Как вы думаете, с какой целью?

Кречетов смущенно вздохнул, развел руками.

— Дело в том, что подполковник медслужбы Арсенин… заподозрил, по чистой случайности заподозрил, что я не был на Втором Белорусском фронте. Гоцман зацепился за эту мелочь и… насел. Пришлось ему…

— Выдать совсекретную информацию? — закончил полковник.

Майор опустил глаза, досадливо морщась. На его щеках и лбу проступили красные пятна.

— Виноват, товарищ полковник… Но информация была озвучена только в самых общих чертах. Никаких подробностей.

— Ну, что же вы оправдываетесь? — усмехнулся Чусов. — Я же вам не начальник и накладывать взыскание не собираюсь… У вас свои каналы подчинения.

Выдержав паузу, полковник медленно встал, неспешно направился к двери. И, уже взявшись за ручку, обернулся задумчиво:

— Арсенин… Интересный персонаж, интересный. И пропал так вовремя…

Дверь за Чусовым захлопнулась. Кречетов устало потянулся, вяло потер глаза, глянул было в сторону умывальника. Но тут на столе затрещал телефон.

— Виталий, надо бы Мишку с Норой предупредить, — раздался в трубке встревоженный голос майора Довжика. — Об аресте Давида…

— Конечно!.. — От апатии Кречетова не осталось и следа. — Я сам и предупрежу… А выводы пока рано делать. Слышишь, Михал Михалыч?! Рано делать выводы!..

— А я, Виталий, с выводами никогда не спешу, — сухо ответили в трубке.

Когда-то Кречетов мечтал о том, какая у него будет Женщина. Именно так, Женщина с большой буквы. Лежа в ночи на жесткой кадетской койке, он представлял Ее — стройную, высокую, с бархатистыми грустными глазами. Уже много позже он понял, откуда взялся у него в голове этот странноватый для юноши женский идеал. Понял в тридцать седьмом году, когда увидел в витрине берлинского антикварного магазина фотографию своей матери, расстрелянной в восемнадцатом. С твердой, чуть пожелтевшей карточки на него смотрела молодая Женщина, в печальном взгляде которой была написана ее будущая судьба. Внизу карточки затейливой белой вязью значился адрес мастерской — «V. Fedoroff. St. Petersbourg. Persp. de Nevsky, № 25/1». Он тогда купил эту фотографию, отдал пять рейхсмарок, и старичок, владевший лавкой, долго удивлялся, зачем молодому человеку это старое фото неизвестной русской дамы. Виталий спросил, как этот снимок попал к антиквару, и тот, пожав плечами, сказал: «Как обычно… Все, связанное с Россией, приносят эмигранты». Вероятно, фотография эта лежала в личных вещах отца, а после его гибели ее взял на память какой-нибудь сослуживец. И вот, вконец обнищав, выставил на продажу, вместе с кипой перетянутых резинкой открыток, верхняя из которых изображала летний лагерь юнкеров Владимирского военного училища, и с орденом Святого Станислава третьей степени с мечами. Он лежал поверх открыток, исцарапанный, с облупившейся эмалью, и Виталий отчетливо помнил, что чуть не заплакал, когда смотрел на этот обесценившийся, никому не нужный знак отличия, когда-то оплаченный кровью…

Кречетову было всего восемь лет, когда погибла мать (ее расстреляли просто так, за происхождение, в числе заложниц, взятых ЧК после убийства Урицкого), и вот — не верь после этого случая в силу генетической памяти. Он ждал Ее, такую, как мать, во всем похожую на нее. И не дождался. Были в его жизни женщины, много женщин, иногда даривших ему короткие всплески радости, счастья; намеком на что-то большое и, может быть, совсем непохожее на все предыдущее случилась Тонечка, но Женщина… нет, она к Виталию явно не торопилась. А может быть, обманулась в своем выборе и пошла… к Гоцману?..

Стоя у окна, он внимательно следил за реакцией Норы на известие об аресте Давида и одновременно любовался ею. Ни утомленный вид, ни красные от стирки руки, ни простенький домашний халатик не могли испортить гордую стать Женщины Гоцмана. Кречетов ничего не знал о ее происхождении, но мог поручиться, что она не простых кровей.

Она стояла совершенно неподвижно, с замершей на лице смущенной полуулыбкой. Медленно провела по лбу рукой, словно помогая себе справиться с оцепенением. И удивленно посмотрела на ладонь…

— Извините… — Голос прозвучал хрипловато, она прокашлялась и еще раз повторила: — Извините… Будете чай?

— Нет, спасибо.

— Да… — словно не слыша его, произнесла Нора. — Чай… это правильно.

Она нашарила на полке большой алюминиевый чайник, поставила на стол. Суетливо похлопала по карманам халата, достала спички. И только тут осознала, что поставила чайник вовсе не на конфорку… Понесла чайник в угол, к примусу, но сразу вернулась.

— Где находится контрразведка?.. — Ее зеленые бархатистые глаза смотрели на Кречетова в упор.

— Нора, какая контрразведка? — мягко, с болью улыбнулся майор. — Вам надо спрятаться. Скрыться. Исчезнуть… Если Давида забрали по ошибке, придут и за вами… Понимаете?

Она покачала головой:

— Не по ошибке, нет… Я его предупреждала… Это из-за меня. Я просто дура! Глупая дура!

Женщина вынула из шкафа бежевое платье, сняла его с плечиков. Кречетов бережно взял ее за руку, успокаивающе погладил.

— Возьмите себя в руки… И подумайте сами… Если бы из-за вас, то… вас бы взяли в первую очередь.

— Да? — полувопросительно произнесла Нора. — Вы, наверное, правы… Чаю хотите?

— Да бог с ним, с чаем, — поморщился майор. — У меня внизу машина. Скажите куда, и я вас отвезу.

Нора молчала, держа на весу платье. Ее глаза невидяще смотрели вдаль.

— Нет, вы знаете… я с утра выходила. Они могли не застать меня…

— Ну и замечательно! — начал терять терпение Кречетов. — Послушайте меня! Нора! Послушайте меня, посмотрите… — Он осторожно повернул ее за плечи к себе, она покорно подчинилась. — Спокойно, спокойно подумайте!.. Давид же не виноват?

— Нет…

— Вы тоже ни в чем не виноваты?

Нора слабо улыбнулась, прикрыла глаза.

— Виталий… Спасибо вам. Вы же сами знаете: сегодня не виновата, а завтра уже виновата… Давид ни при чем, а его арестовали… Значит?

Во дворе раздался шум подъехавшей легковой машины. Хлопнули дверцы. По лестнице заскрипели сапоги.

— Вот видите? — быстро проговорила Нора и вдруг вцепилась в рукав майора: — Слушайте внимательно… Вы пришли меня допрашивать! Из военной прокуратуры, ясно?.. И мы с вами не знакомы!.. Садитесь! — Она силой пихнула Кречетова на табуретку. — А то и вас заберут!..

— Нора…

— Садитесь!

Дверь в комнату распахнулась без стука. На пороге стояли двое офицеров МГБ — капитан и лейтенант.

— …Больше я о Давиде Гоцмане ничего сказать не могу, — громко, глядя Кречетову в глаза, «договорила» Нора. — Мы с ним познакомились случайно. О характере его деятельности я не имела никакого представления.

Капитан МГБ шагнул вперед, вежливо козырнул:

— Бруннер Елена Андреевна?.. Собирайтесь, пожалуйста… А вы, товарищ майор, предъявите документы.

— Я помощник военного прокурора Одесского военного округа…

— Я знаю, — перебил капитан. — Так положено.

Кречетов протянул удостоверение личности офицера.

Нора растерянно подняла платье:

— Отвернитесь, пожалуйста.

— Мы не смотрим, — обронил капитан, опуская глаза на удостоверение Кречетова. Лейтенант сделал шаг к окну и встал вполоборота к Норе, наблюдая за щегольски одетым толстяком, который суетился на галерее перед дамой не первой свежести. В руках толстяк держал два серых бланка, испещренных печатями и подписями.

Глава четырнадцатая

— …Вот, мадам Короткая, — Эммик светился от счастья, — все ж просто великолепно, с чем я вас и поздравляю… Это копия постановления, а вот это — ордерочек. Можете въезжать хоть сейчас… Видите, как все шикарно устроилось. Просто как в аптеке. Преображенская, самый центр… Я думаю, шо ваш великолепный быт очень сильно наладится. И счастья будет много-много и вам, и вашим деткам…

Рыхлая мадам потянулась к бумажкам всем телом, но Эммик, многозначительно улыбаясь, отвел руку с документами. Мадам, опасливо оглянувшись на стоявшую внизу черную машину, из которой недавно вышли двое офицеров, вынула из сумочки плотную пачку червонцев и протянула Эммику.

— Вы бы хоть бумажкой обернули, — прошипел тот, быстро пересчитывая купюры. — Ах, какая вы неосторожная…

Убедившись в правильности суммы, он отдал мадам Короткой бланки. Та, бережно сложив их, сунула документы в сумочку и, не сказав ни слова, направилась к ведущей на улицу арке.

Из комнаты, распространяя аромат дорогих духов и счастья, основательно выплыла празднично одетая Циля. Следом, распространяя такой же сильный аромат жареной рыбы и неодобрения, показалась тетя Песя.

— Эммик, и шо вы нашли в том ресторане, да еще днем? — укоризненно произнесла она. — Мне скажи! Вам обязательно надо иметь грязную скатерть, хамство и счет на сто червонцев?!

— Мама, вы не знаете хорошей жизни, — надменно отозвался Эммик, небрежно засовывая пачку денег во внутренний карман и сводя жену под руку по лестнице. — У нас уже столик заказан.

— Так шо, я все ж таки не понимаю, нельзя поесть со вкусом дома?!

— Я умоляю!.. — небрежно вскинул свободную руку сын.

Раздосадованная тетя Песя оглядела пустой двор, ища, с кем бы поделиться очередным горем. Но никого, кроме водителя черной эмки, мрачно курившего, облокотясь на крышу машины, во дворе решительно не было. А делиться горем с таким водителем тете Песе по некотором размышлении почему-то расхотелось. «Ой, вей, — вздохнула она, уходя с галереи в комнату, — как будто удачную сделку нельзя отпраздновать дома, а обязательно тащиться в тот ресторан по жаре…»

Между тем Эммик и Циля выплыли из арки на пустынную улицу. После ночного ливня над городом снова висела одуряющая духота, от которой одесситы спасались как могли. Вот и сейчас на панели не было никого, кроме невысокой брюнетистой дамочки в модном, трофейного покроя летнем пальто и косо сидящей на голове шляпке с фазаньим пером. Дамочка не спеша гуляла себе шагах в двадцати перед Эммиком и Цилей. Со спины вид у нее был явно скучающий.

— Смотри, как приталено… — Циля пихнула Эммика в бок. — Румынское, а может, и итальянское. Я видела такое же у Розы, только гораздо хуже. Ей брат привез с фронта…

— Тебе так нравится? — благодушно осведомился Эммик.

Циля смущенно опустила глаза в знак согласия.

— Я могу купить тебе такое же. — Они были шагах в десяти от женщины, и Эммик перешел на шепот: — Циля, это можно… Я сейчас все разузнаю.

Он решительно выпятил нижнюю губу и, напустив на себя важный вид, шагнул вперед. В этот момент женщина обернулась. У нее было холодное красивое лицо с тонко выщипанными бровями. Правая рука нырнула в широкий левый рукав пальто.

— Мадам, звиняйте, — галантно улыбнулся Эммик, — я бы хотел такое пальто…

Выстрел прозвучал неожиданно и негромко. Можно было подумать, что лопнула автомобильная шина. Вот только автомобилей на улице не было.

Улыбка на лице Эммика сменилась безмерным удивлением. Он мягко повалился в пыль, прямо в новом выходном костюме. Пуля попала Эммику в сердце. Циля, вскрикнув от ужаса, прижала к лицу кулаки и кинулась к мужу. Женщина перевела пистолет на нее. Циля каменным изваянием застыла на месте, не сводя глаз с вороненого ствола. Женщина спрятала пистолет в рукав и так же медленно, прогулочным шагом двинулась дальше. А над улицей несся раздирающий душу вой Цили…

— А потом забрали Нору. При мне. — Кречетов внимательно посмотрел в Мишкины глаза. — Я от нее прямо сюда, к тебе… Вот такая история, Мишка.

Они стояли на улице, рядом с интернатом. Из окон глазели Мишкины приятели, усиленно соображая, что могло потребоваться от Карася майору юстиции.

— А Нору за шо? — посопев, отозвался пацан.

— Че-эс, — отозвался Кречетов.

— Шо?!

— Член семьи, — со вздохом пояснил Кречетов. — Жена шпиона…

— Мой батя — шпион?! — изумленно протянул Мишка, щурясь на майора.

— Ну, так они считают, — пожал плечами Кречетов. — Бред, конечно…

Мишка замер, зло уставился куда-то вдаль.

— Угу… — почти пропел наконец он, не глядя на майора. — Они считают… А ты?.. Ты сам как считаешь?!

Кречетов пожал плечами, попытался потрепать Мишку по вихрам, но тот уклонился.

— Мишка, тут надо разобраться.

— А ты разобрался?

— Пытаюсь, — серьезно произнес Кречетов. Мишка вдруг завертел головой. И с силой потянул Кречетова к скамейке у забора. Тот непонимающе подчинился. А Карась, запрыгнув на скамейку так, чтобы быть на одном уровне со взрослым, наотмашь врезал Кречетову по лицу:

— Сука ты, майор!..

Большой цех разрушенной судоверфи снова, как и шесть дней назад, был полон молодых, крепко сбитых людей с военной выправкой. Только теперь они были не в офицерской форме, а в самых разнообразных штатских нарядах — просторных летних костюмах, жакетах, странных в такую жару габардиновых плащах. И полковнику Чусову было немного непривычно обращаться к такому числу штатских зараз…

— Я благодарю! Я благодарю вас всех от своего личного имени, от имени командования Одесского военного округа и от лица всей героической Одессы! Спасибо вам, товарищи офицеры!..

Люди в плащах и костюмах молча слушали речь полковника. Говоря, Чусов вглядывался в лица стоявших перед ним офицеров и видел, как они устали. Слушали внимательно, сосредоточенно и… мрачно. Не было на лицах ни усмешек, ни боевого задора, ни куража, бывшего еще неделю назад.

— Бандиты понесли заслуженную кару, а город получил мир и покой! Как говорится — каждому по заслугам… Кроме того, во многом благодаря именно вам была разоблачена банда фашистских диверсантов-недобитков, крепко засевшая в наших недрах, и ее главарь уже дает показания!.. Это очень большое дело, товарищи офицеры! И сделали его вы!.. По итогам операции восемнадцать человек были представлены командованием округа к правительственным наградам Союза ССР!

Чусов сделал паузу, набирая воздух. Оживления в рядах разведчиков по-прежнему не было.

— В ходе операции геройски погибли пятеро ваших товарищей! Они погибли в бою, защищая мир и покой своей социалистической Родины!.. Это гвардии лейтенант Лапонин, лейтенант Михайличенко, старшие лейтенанты Щуровский и Игнатюк, гвардии капитан Поклонников… Почтим их память минутой молчания, товарищи! Вечная память героям, павшим на боевом посту!..

По толпе прошел шорох. Снимали кепки-восьмиклинки, мягкие фетровые шляпы с шелковыми лентами, лихо заломленные набок картузы… Стоявшая в первом ряду невысокая брюнетка с красивым холодным лицом и тонко выщипанными бровями тоже обнажила голову, сняв модную шляпку с фазаньим пером. Рядом с ней стоял улыбчивый мужчина в кожаном плаще. Лицо его мгновенно стало скорбным, а в руках он комкал нарядную шляпу.

— Операция закончена, — продолжил Чусов, вновь надевая фуражку. — Напоминаю: любые упоминания о ней где бы то ни было категорически запрещаются!.. Награды и денежные премии вы получите позже, по месту прохождения службы. Еще раз всем спасибо!.. Удачной службы, товарищи офицеры!..

За спинами толпы с грохотом распахнулись двери хлебных фургонов. И разведчики по команде взводных начали сдавать оружие и штатские вещи. Без спешки, без сожаления…

На сей раз калитка, ведущая во двор игорного притона, была предупредительно распахнута. Платов с ухмылкой взглянул на ржавую табличку, предупреждавшую о наличии во дворе злой собаки, и, поднявшись на крыльцо, постучал условным стуком.

Через минуту на пороге возник любезно поигрывавший седыми бровками хозяин. Усиленно жестикулируя, проводил гостя в комнату.

— Прошу, прошу…

Платов шагнул вперед, но почувствовал, как в спину ему уткнулся ствол револьвера. Тихий голос сзади произнес:

— Проходим. Только тихо.

Он искоса оглянулся, но услышал такой же негромкий голос из комнаты:

— Даже не думай…

Перед хозяином, закрываясь им, стоял высокий, худощавый человек с наганом в руке. Левый глаз у него был стеклянным, что придавало взгляду худощавого ледяную, жутковатую неподвижность.

— Руки вперед — и шагай в комнату.

Платов удивленно дернул плечами и почувствовал, как напрягся худощавый — еще немного, и выстрелит. Да и ствол, вжимавшийся в спину, тоже усилил напор.

— Ребята, денег у меня нет, — спокойно проговорил Платов, осторожно входя в комнату.

За столом сидел невысокий, кругленький, лысый человечек в военной гимнастерке без знаков различия, тоже с пистолетом в руках. Он радостно, как желанному гостю, заулыбался навстречу Платову:

— Ну вот и здравствуйте! Заждались вас, заждались… Значит, руки кладем на стол, садимся на стул. И не шалим.

Стволы пистолетов бесстрастно отслеживали каждое движение Платова. Не сводя глаз с лысого человечка, он уселся и немного придвинулся к столу. Руки положил на белоснежную скатерть, которой была накрыта столешница.

Лысый бросил быстрый взгляд на хозяина квартиры и поймал утвердительный кивок — он!..

— Ну-с, — весело осведомился лысый, поигрывая пистолетом, — зачем пожаловали?

— А вы, простите, кто? — ответил вопросом на вопрос Платов.

— Военная контрразведка.

— Ф-фу-х! — облегченно выдохнул Платов. — А я-то думал…

Он откинулся на спинку стула, но лысый дернул стволом:

— Ру-у-уки! Руки на столе, я сказал…

— А я думал, вы бандиты, — снова усевшись прямо, весело договорил Платов.

— Оружие есть?

— Ну что вы…

— А что так? — прищурился кругленький. — Время неспокойное…

— А зачем? — прищурился в ответ Платов. — Проще договориться.

— Вот как?

Лысый взглядом приказал тому, кто стоял за спиной Платова, обыскать его.

Платов почувствовал, как чья-то правая рука начала охлопывать его карманы.

— Откуда прибыли? — поинтересовался лысый.

— Из Киева… Простите, я могу взглянуть на ваше удостоверение? На всякий случай?..

Кругленький извлек из нагрудного кармана гимнастерки корочки, развернул. Рука обыскивающего скользнула Платову под мышку. Он, не удержавшись, хихикнул:

— Щекотно же…

Его правая рука мгновенно взлетела за спину, вырвала из-за пояса пистолет. Обыскивающий дико вскрикнул и, согнувшись пополам, отлетел в сторону — выпущенная в упор пуля попала ему в пах. Одновременно левой рукой Платов вывернул руку убитого с зажатым в ней наганом, и вторая пуля, прошив стол, отбросила лысого вместе со стулом к стене.

Худощавый выстрелил, но Платов успел прикрыться телом убитого бандита и выстрелил в ответ. Худощавый с грохотом рухнул на пол, сунувшись простреленной головой в колени хозяина квартиры. Стеклянный глаз, выпав из глазницы, уставился на Платова молчаливо и загадочно…

— Это проверка! — отчаянно визжал хозяин, стоя на полу на четвереньках и отпихивая от себя труп худощавого. — Что вы делаете?! Это проверка!!! — Он закашлялся и только беспомощно сипел, тыкая пальцем в Платова: — У вас пиджак… Проверка… Штехель приказал…

Платов усмехнулся — левая пола его пиджака, прожженная выстрелом, тлела. Он сорвал пиджак, растоптал огонь. На скатерти валялось раскрытое удостоверение лысого. Платов взял его, не выпуская из рук оружия, бегло осмотрел. Ухмыльнулся. Майор Астахов Максим Алексеевич, 1910 года рождения, Министерство госбезопасности, Управление военной контрразведки Одесского военного округа… Он поддел ногтем фотографию лысого, и она, легко поддавшись, птичкой порхнула на пол.

— Дурак твой Штехель, — со спокойной ухмылкой произнес Платов, поднимая с полу прогоревший пиджак.

Хозяин притона плакал, размазывая слезы по щекам.

Его седые бровки ерзали по лицу. На свежевымытых досках пола расплывались три кровавые лужи.

Как и в день приезда, командующий Одесским военным округом стремительно двигался по коридору второго этажа здания на улице Островидова, 64, в окружении толпы подчиненных. За ним торопливо следовали начальник штаба округа генерал-лейтенант Ивашечкин, личный порученец маршала генерал-лейтенант Минюк, начальники родов войск и окружных служб, члены Военного совета, начальники отделов и управлений штаба, чины МГБ, МВД, прокуратуры, железной дороги. В этой толпе были и окружной прокурор полковник Мальцов с Кречетовым. На заднем плане мелькали штатские костюмы первого секретаря горкома Кумоватова и его зама Телешко. Присутствовал и первый секретарь обкома Кириченко, но он как член Военного совета округа был в мундире генерал-майора.

Жуков был явно доволен, радостно улыбался, отчего и в толпе сопровождавших его людей тоже царило приподнятое настроение. Но неожиданно маршал на полном ходу развернулся и, разрезая толщу людей, как нож — масло, двинулся на остолбеневшего Кумоватова..

— Ну что?! — гаркнул он, весело разглядывая первого секретаря. — Наконец-то вас можно поздравить с победой?! Поздравляю, поздравляю… Нечего сказать, молодцы!!!

Кумоватов, чью руку Жуков тряс с такой энергией, будто собрался оторвать, растерянно оглянулся на Телешко, но подсказки от зама не получил. Он глянул на Кириченко, но от обкома поддержки, даже визуальной, тоже не дождался.

— С чем, товарищ маршал?..

— Ну как это?! — весело удивился Жуков. — Нашли же в себе силы! Резервы! Побороли преступность в кратчайшие сроки! Одесса вздохнула наконец спокойно!

— Так это не я… — проблеял Кумоватов, пытаясь освободить руку из стальных тисков маршала. Но тот, приобняв секретаря за плечи, уже вводил его в свой кабинет:

— А мудрое руководство?!. Что могут наши сыщики без вашего направляющего, так сказать, отеческого партийного указания?!. Без вдохновляющих рекомендаций, вовремя данных подсказок, а когда надо — и суровых указаний на допущенные неточности и недочеты?!.. А?!

Жуков обернулся к следовавшей за ним толпе генералов, весело подмигнул. Но подмигивать в ответ почему-то никто не стал. Даже Минюк, обычно ловивший каждый взгляд своего патрона, на этот раз сделал вид, что ничего не видел.

— Т-товарищ маршал… — наконец дошел до взмокшего от ужаса Кумоватова смысл происходящего. — В-вы… издеваетесь?!

— Над кем?! — Брови Жукова возмущенно взлетели вверх. — Над нашей сталинской партией?!

В кабинете повисла мертвая тишина. Командующий, видимо, и сам понимал, что хватил лишнего, но упрямство не позволяло ему отступить.

— Н-нет… — выдавил из себя Кумоватов. — Н-надо мной.

— Кумоватов, преступность в Одессе пошла на убыль, — напустил на себя серьезность командующий. — Это — объективный факт! И это… отлично!!! А теперь пора заняться настоящим делом! — Маршал, резко отвернувшись от Кумоватова, широким жестом указал присутствующим на стол: — Прошу садиться, товарищи…

Генералы и чиновники поспешно расселись. Командующий извлек из кармана мундира футляр для очков, дунул на стекла, подошел к огромной карте округа, закрывавшей собой полстены, раздвинул занавески и взял в руки указку.

— Объявляю общевойсковые учения в масштабах округа, — объявил он. — Ставлю боевую задачу…

Пока присутствующие приходили в себя, Жуков размашисто провел по карте указкой ломаную линию.

— Противник неожиданно вторгся на территорию СССР с территории Румынии!.. Задача округа: остановить его на рубеже Балта — Кишинев — Бендеры — Белгород-Днестровский. Организовать оборону, подготовить партизанские отряды в тылу противника… А затем — в кратчайшие сроки выбросить его за пределы государственной границы! И не только выбросить, а разгромить и уничтожить!.. Что замолчали? Вопросы есть?

Ошеломленные генералы хмуро переглядывались.

— Т-товарищ маршал, — наконец подал голос с места Кумоватов, — а… п-почему с территории Румынии? Это же… наша союзница?

— Ты в каком воинском звании? — вместо ответа пренебрежительно поинтересовался Жуков.

— П-полковник…

— «П-полковник», — передразнил командующий, — небось комиссарил всю войну?.. Ладно, п-полковник, специально для тебя объясняю — в политике никаких постоянных величин не существует, ясно? Сегодня союзница, а завтра противница! А планы отражения агрессии у округа должны быть в наличии всегда! Это во-первых… А во-вторых, у тебя что, есть под рукой другая иностранная держава, откуда противник может вторгнуться на территорию округа?.. — Жуков махнул рукой в сторону Кумоватова, словно окончательно ставя на нем крест. — Надеюсь, это был последний вопрос не по делу!

— Разрешите, товарищ Маршал Советского Союза? — наконец решился командующий артиллерией округа, относительно молодой генерал-полковник. — Какими силами будут проводиться учения? Ведь большинство частей округа до сих пор дислоцируется на территории Румынии и Болгарии…

— Вы что, думаете, я не в курсе? — рявкнул маршал, рубанув воздух рукой. — Не считайте себя умней командующего!.. Учения будут проводиться силами всех частей, дислоцированных в пределах Николаевской и Одесской областей, а также управлений МГБ этих областей и МГБ Молдавии.

Он ткнул пальцем в сторону полковника — начальника Управления МГБ по Одесской области. Тот торопливо поднялся.

— Ваша задача — вместе с партийными работниками районного уровня организовать партизанское движение на случай отступления в глубь нашей территории… Скоординируйте свои действия с вашим коллегой из Николаева, Мартыновым, и министром ГБ Молдавии Мордовцом.

— Как — отступления? — растерянно переспросил с места генерал-лейтенант Ивашечкин, хотя командующий обращался не к нему.

— Как в сорок первом! — рявкнул Жуков. — Учиться надо на ошибках! А не лозунги орать! Надо думать РА-ЦИ-О-НАЛЬ-НО!.. И вообще, что за настроения?! Я что, ставлю задачу силами округа захватить Бухарест и Софию?!. Нет! Я прекрасно осознаю, что округ с этой задачей не справится! Он такой маленький, что все вопросы тут можно решать в первой половине дня, а вторую тратить на личные проблемы…

Ивашечкин, явно озадаченный задиристым тоном командующего, тяжело вздохнул. Моложавый генерал-артиллерист снова взял слово:

— Разрешите ознакомиться со сроками проведения учений, товарищ Маршал Советского Союза?

— Противник уже вторгся на нашу территорию, — заявил Жуков. — Через два дня он будет возле Кишинева… И не дай бог, чтобы он форсировал Днестр!.. — Он снова провел указкой замысловатую линию по карте и воодушевленно закончил: — Учения будут проходить под кодовым названием «Неожиданный удар»!

Лица присутствующих окончательно погасли. Генералы продолжали растерянно переглядываться, чины других ведомств прятали глаза, делая вид, что к ним все сказанное не относится.

— Чего скисли? — продолжал греметь Жуков. — Война всегда так начинается!.. Неожиданно!.. Забыли?!. Так я вам напомню! И посмотрим, на что вы способны, «если завтра война, если завтра в поход»… Предписания получите в штабах своих частей. Железная дорога!.. — Начальник железной дороги директор-полковник Горский торопливо вскочил, одергивая коричневый китель. — Обеспечить бесперебойное движение воинских эшелонов на время учений… 49-я конвойная!.. — Поднялся командир 49-й дивизии конвойных войск МВД. — Обеспечить охрану воинских эшелонов и техники. Еще вопросы?

Сидящий рядом с Мальцевым и Чусовым Кречетов внимательно скользнул глазами по лицам окружавшей его элиты Одесского военного округа. Чусов перехватил его взгляд и ободряюще улыбнулся.

— Разрешите, товарищ Маршал Советского Союза… — скова поднялся начальник Управления МГБ по Одесской области. — Разрешите узнать, учения согласованы с Генеральным штабом Вооруженных сил?

— А как же, — небрежно отозвался Жуков. — Маршал Василевский сегодня утром получил от меня телефонограмму.

— А… а с министром Вооруженных сил? — Полковник МГБ перевел взгляд на портрет Сталина.

— Разумеется, — нетерпеливо бросил командующий.

— Что касается участия в маневрах частей МГБ, то я должен получить соответствующий приказ от министра госбезопасности УССР…

— Получите, — высокомерно усмехнулся Жуков. — Генерал-лейтенант Савченко в курсе… Еще вопросы?!

Неожиданно для всех по-школьному поднял руку Телешко.

— Разрешите, товарищ командующий?.. Вы сказали, что в учениях примут участие все войска области… А… а кто же тогда в Одессе останется?

Жуков снова усмехнулся.

— Вы с Кумоватовым. Что, мало?.. — Он брезгливо скривился и договорил: — Милиция и комендантские роты. Хватит, чтобы отбиться от десятка бандитов? Или вам еще танки оставить?.. Что-то случится в мое отсутствие — первым полетишь с должности ты, — он неожиданно повернулся к начальнику Управления МВД по Одесской области. Полковник дернулся, чтобы вскочить, но Жуков мгновенно утратил к нему интерес и снова посмотрел на Кумоватова.

— Товарищ маршал, — подал тот дрожащий голос, — я не понимаю, чем вызваны ваши нападки на…

— А кто настрочил в Москву доклад о своем решающем вкладе в борьбу с бандитизмом?! — рявкнул Жуков. — А?! Уже и дырочку небось для ордена прокрутил?!

Кумоватов, приподнявшийся было со стула, кулем осел обратно. Жуков остановился, бережно положил на место указку, извлек из кармана платок и прошелся им по мокрому от пота лбу.

— Все! Учения начались! Противник наступает и топчет нашу землю!.. А мы — мы должны всыпать ему перцу под хвост!.. Все свободны!

По дороге, ведущей к морю, неторопливо пылил черный обкомовский ЗИС-101. Перегородка, разделяющая водителя и пассажиров, была поднята, но первый секретарь обкома решительным жестом пресек попытку Кумоватова начать разговор в машине:

— Ты что, спешишь куда?.. Сейчас выйдем, пойдем погуляем на воздухе…

Кумоватов замолчал и, судорожно сглотнув, облизал пересохшие губы. Недалеко от обрыва водитель остановил лимузин. Кумоватов и Кириченко выбрались наружу, с наслаждением подставив разгоряченные лица свежему ветру, дующему с моря.

— Ну что там у тебя стряслось? — широко улыбаясь и не глядя на Кумоватова, поинтересовался Кириченко. — Совсем тебя Жуков за… мучил, а?

Первый секретарь горкома выдавил такую же беспечную улыбку и тоже уставился в морскую даль, будто любуясь ею.

— Именно по этому вопросу и хотел с вами посоветоваться, Алексей Илларионович…

— Ну, советуйся, — хмыкнул тот.

Они всегда так разговаривали, один на «вы», другой на «ты». Кириченко было всего тридцать восемь лет, но его партийная биография была куда богаче, чем у Кумоватова, а положение — несравненно более крепким: Алексей Илларионович был ставленником Хрущева, первого секретаря ЦК КП(б)У и председателя Совмина УССР. Именно Хрущев вытащил Кириченко в киевский аппарат ЦК в 1938-м…

— Алексей Илларионович,— продолжая улыбаться, будто речь шла о чем-то веселом и приятном, заговорил Кумоватов, — обстановка в городе складывается… невыносимая. Вы же слышали, как он… на военном совете… Обо мне, о всей партии… Без малейшего уважения. С издевкой такой злой… Но это — черт с ним, это не факты, это эмоции…

— А шо, факты имеются? — ухмыльнулся Кириченко.

— Фактов, извиняюсь, как грязи… Вооружил офицеров. В городе творятся просто невероятные вещи… Каждый день хоронят убитых неизвестно кем людей… А потом приезжает военная контрразведка и отпускает задержанных убийц. А что он делает с квартирным вопросом?.. — Кумоватов тяжело вздохнул. — Под предлогом того, что негде квартировать офицерам, создал какую-то специальную жилищную комиссию, которая начала выявлять в Одессе излишки жилья… Домохозяев обязуют принимать войска на постой за чисто символическую плату, гораздо ниже рыночной… Люди в панике, горком завален жалобами… Зато армейские его боготворят…

— Не скажи, — помотал головой Кириченко. — Мне доложили, шо недавно кто-то из военной прокуратуры к нему на доклад пришел. И показалось ему, шо прокурор постучал тихо… Так он ему по-пластунски приказал по кабинету ползать. Боевому офицеру, полковнику…

— Во-во, Алексей Илларионович, — горячо поддакнул Кумоватов. — Значит, и тут свои порядки развел… Это ж диктатура просто какая-то, как вы думаете? Прямое попрание советских законов! А сейчас маневры эти дурацкие… Согласитесь, что при генерале Юшкевиче такого не было…

— М-да, — хмыкнул Кириченко. — А я его недавно просил обкому три трофейные машины продать, взамен этого барахла… — Он кивнул на ЗИС. — Отказал. Причем не мотивировал вообще никак… Нет, и все. — Кириченко покосился на собеседника. — Знаешь, как он меня за глаза называет?.. Одессит в худшем смысле этого слова.

— Ай-ай-ай, — покачал головой Кумоватов. — Ну, надеюсь, такому положению сохраняться недолго…

Кириченко повернулся к коллеге, внимательно посмотрел на него. Лицо Кумоватова покрылось красными пятнами.

— То есть… я хотел сказать… — сипло проговорил он и запнулся, прочищая горло. — Я надеюсь, что вы разделяете мою позицию… Поэтому и попросил встречи с вами, Алексей Илларионович. Вот. И если вы… будете предпринимать какие-то шаги, то я… и весь горком… Чем скорее, тем лучше, — невнятно закончил он свою мысль.

Вместо ответа Кириченко кивнул и, развернувшись, двинулся по направлению к машине. Взялся за ручку дверцы, распахивая ее.

— М-да, — с неожиданной задумчивостью пробормотал он, глядя на Кумоватова. — Он, понимаешь, приехал и уехал… А нам тут жить.

Глава пятнадцатая

Кречетов стоял перед зеркалом, проверяя, как сидит на нем штатский костюм. Недовольно покосился на наваченные плечи — этот писк моды ему вовсе не нравился, но что поделаешь?.. Пробежался глазами по отутюженным стрелкам на брюках, начищенным ботинкам. И тут услышал из соседней комнаты тихий плач. Осторожно ступая, подошел к постели. Тоня, свернувшись на покрывале клубочком, плакала тихо, обиженно. Как ребенок.

— Тонюш, — чуть слышно произнес Кречетов, обнимая ее за плечи. — Что случилось?

Вместо ответа Тоня вскинула на него заплаканные глаза.

— Ты куда?

— По службе, — огорченно пожал плечами Виталий. — Нужно.

Он снова состроил вопросительную физиономию — что стряслось?.. Но Тоня спрятала лицо в подушку.

— Тонюш.

— Ерунда, — прошептала она. — Мне почему-то стало страшно…

— Чего ты испугалась? — Он присел на краешек кровати, погладил ее руку.

— Не надо. Щекотно… Не знаю. Просто страшно, и все…

Он нагнулся, положил голову на подушку рядом с Тоней, заглянул ей в глаза. Она, капризно хмурясь, кулачком вытерла слезы.

— Да ерунда, не обращай внимания… Как во сне — страшно, а отчего, не понимаешь… У нас же все хорошо?

— Конечно, — улыбнулся Кречетов.

— Ну вот… А это просто бабские страхи. Да?

Виталий с нежностью смотрел на Тоню. Плюнуть бы сейчас на все, остаться в этой душной комнатке, на этой постели, рядом с ней, заснуть, сжимая ее в объятиях… А потом — увезти. Непонятно куда, непонятно как, но обязательно увезти. И чтобы она родила. А уехать она наверняка согласится. Какие у нее перспективы здесь, в разрушенной Одессе?.. Да и двадцать пять лет — не … восемнадцать.

Тоня снова вытерла набежавшие слезы, на этот раз ладонью. И в памяти Кречетова вдруг вспыхнул тот давний, незабытый им летний вечер двадцать пятого года. Девочку звали Людой, она была дочерью эмигранта — собственно, иных русских, не эмигрантов, и не водилось в маленьком чудесном городе под названием Дубровник. Внизу, у моря, раздавался приглушенный расстоянием благовест. По красивой, будто покрытой ярко-синим лаком поверхности моря медленно двигался пароход под итальянским флагом. Подходя к пристани, он важно, протяжно загудел… И тогда Люда точно таким же жестом, как Тоня сейчас, вытерла мокрые глаза тыльной стороной кисти: «Мне так хорошо с тобой, мой родной…» Виталию еще никогда никто не говорил таких слов. И сердце колотилось как ненормальное…

Странно, но он знал о дальнейшей судьбе Люды. Она вышла замуж за торговца автомобилями в тридцатом году, когда Виталий уже был кадетом. И уехала в Канаду. А два года спустя умерла во время родов.

— …Тонюш, мне действительно надо идти.

— Угу, — промычала Тоня, вновь отворачиваясь.

— Скоро мы поедем с тобой в Москву. Скоро все будет очень хорошо… Просто замечательно хорошо.

— Просто ужас как хорошо, — в тон ему продолжила Тоня. — Я стану заслуженной артисткой, а ты — генералом. Или даже маршалом. Все, иди… Я буду спать.

Она сомкнула веки, помахала ладошкой в сторону двери — иди, иди… Кречетов, посидев еще немного, со вздохом поднялся, направился к выходу.

— Виталик, — вдруг окликнула Тоня. Он замер, взявшись рукой за косяк. –Да?

— Ты меня любишь? — глухим от слез голосом спросила Тоня.

Кречетов перевел дыхание:

— Очень…

— У тебя… никого нет?

— Ты с ума сошла? — улыбнулся он.

— Правда? — недоверчиво всхлипнула Тоня.

— Чистейшая.

Тоня снова ткнулась носом в подушку.

— Все, я уже не плачу… Иди.

Хлопнула дверь. Тоня перевернулась на спину и, молча глотая слезы, уставилась в высокий белый потолок.

…Штехель с коптящим бензиновым факелом в руках осторожно двигался по низкому коридору катакомб, время от времени сверяясь с нарисованными на стенах маленькими меловыми стрелочками. Ему не часто приходилось спускаться в этот запутанный подземный город, вернее, целую страну — протяженность одесских катакомб приближается к трем тысячам километров, с ними не сравнятся ни римские, ни парижские. Откуда-то, видимо, из боковых штолен, иногда явственно тянуло морским ветерком, и тогда пламя факела начинало трепетать. Дымный огонь время от времени выхватывал из тьмы надписи на стенах. Под одной из стрелочек, с которой сверился Штехель, было коряво выведено: «Господи, спаси мою душу», под другой — деловитое предостережение дореволюционного горняка, видимо маркшейдера: «Кондицюннаго доломита на второмъ уровне нетъ!»

У одного из поворотов Штехель запнулся, осторожно оглянулся по сторонам. И неуверенно шагнул в огромную каверну, выдолбленную в толще ракушечника. В подземной комнате царила полная тьма, он поднял факел повыше. И тут же вздрогнул — прямо над его головой вспыхнула электрическая лампочка.

— Хорошее место, — раздался за его спиной искаженный подземной акустикой голос Академика, и Штехель снова вздрогнул. — И электричество есть. И путей отхода много… Это Зеркальная Фабрика. Даже название этому залу придумали…

Академик, одетый в штатское, сидел в большой нише, выдолбленной в камне над входом в подземную комнату. Распрямился и легко спрыгнул вниз.

— Вот здесь, на этом самом месте, — напыщенным тоном экскурсовода произнес он, обводя руками пространство, — 21 октября 1942 года московский чекист Абрамов двумя пулями в висок убил одесского чекиста Кузнецова… Потом тот же Абрамов убил сошедшего с ума чекиста Литвинова. Ну а 18 февраля 1943 года, когда сам Абрамов заполнял дневник, его выстрелом в висок убил чекист Глущенко… Весело, правда?.. Я свидетель… Эх, кино на этом материале бы снять… Но… ведь никто никогда об этом не узнает. Будут рассказывать сказки об отважных подпольщиках, крошивших румынских оккупантов и стойко державшихся на допросах. А о том, что отважные подпольщики буквально теряли рассудок от голода, холода и темноты, о том, что сами, по собственной инициативе шли на контакт с противником и стреляли друг другу в висок — этого никто никогда не расскажет. Потому что… кому это интересно, правда?.. Что в этом поучительного?.. Где героизм, спрашивается, и патриотизм советского человека?..

Кречетов зло рассмеялся.

— Они и меня бы убрали… После провалов лета сорок второго одесские подпольщики разоружили всех, кого в начале войны прислали из Москвы. И постепенно убирали, одного за другим… Вражда между москвичами и одесситами была с самого начала, об этом я позаботился. А поводы были пустячные. Взял кусок хлеба не вовремя — расстрел… Потом уже пошли убийства на почве нарушений психики. Тяжело все же здесь безвылазно. Особенно когда наверху румыны и… не знаешь, когда все это кончится…

— Но… не убрали ведь? — рискнул поддержать разговор Штехель.

— Не убрали, — холодно глянув на него, подтвердил Кречетов. — Как-то ночью так захотелось их взорвать к чертовой матери! Еле сдержался… А в результате — нервный срыв. Из чего вывод — не надо себя сдерживать. Старика-психиатра нашли?

Штехель ткнул ненужный факел в стену, гася его.

— Пока нет. Он, скорее всего, уехал из города…

— Когда ничего не можешь сделать, убеди себя, что ничего делать и не надо, — ухмыльнулся Кречетов и прошелся по Зеркальной Фабрике, разминая затекшую спину. — Правда, Штехель?

— Вы, я вижу, в хорошем настроении?..

— В самом поганом, — кивнул Кречетов. — Женщина моя плачет от каких-то предчувствий. Сам бы всплакнул с удовольствием, да не выходит… Ну, какие новости?

Штехель отвел глаза:

— Разведчики уезжают. Около тридцати человек сегодня отбыли во Львов и Симферополь…

— Поездом?

— Так точно.

— Еще что?

— Еще что? — потер лоб Штехель. — Этого, Платова, из Киева… проверили, как вы сказали. Арестовали под видом контрразведки. А он… всех положил.

— Сколько было человек?

— Трое… Людишки серьезные. Всех положил.

— Значит, не очень серьезные, — невнимательно обронил Кречетов, в задумчивости бродя по подземной комнате.

Он остановился в дальнем углу, куда почти не доходил свет лампочки. Штехель невольно съежился, наблюдая за высокой черной тенью, неспешно покачивавшейся на стене.

— Гладко! Слишком гладко! — донесся из угла приглушенный голос Академика. — И Гоцмана взяли, и разведчики уезжают, и Жуков учения объявил…

— Какие учения?

— Войсковые, — коротко пояснил Кречетов. — Весь одесский гарнизон за два дня должен убраться в Молдавию. Думаю, недели на полторы. Плюс гэбэшники из двух областей.

— Может, это шанс? — неуверенно спросил Штехель.

Кречетов вышел из темного угла, сунув руки в карманы.

— Гладко, — снова процедил он, пристально глядя на собеседника. — Гладко все!.. Значит, так! — Голос его стал жестким и требовательным. — Нужно отследить погрузку войск. Только не попадитесь на фуфло: уехали, значит, действительно уехали! Сколько человек? Какая техника? На сколько дней взяли провианта? Сколько угля погрузили в тендеры паровозов? Уехал ли сам Жуков?.. В общем, по полному кругу, с перепроверкой…

— Ясно.

— Если они действительно уйдут из Одессы… — начал Кречетов, но тут же оборвал себя: — А что этот Платов, из Киева? Пострелял твоих ребят и спокойно гуляет по городу?

— Прамек сказал ему, что это проверка.

— Или он сам догадался… — задумчиво протянул Кречетов. — Проверь его еще раз.

— На чем?

— У Гоцмана сынок приемный есть. Мишка Карась… Только чтобы сам! Без помощников! А Чекан пусть приглядит за ним. Понял?..

Штехель, мрачно нахохлившись, молчал, уставившись в землю.

— Не слышу! — резко окликнул Кречетов.

— Да понял я, понял…

В запущенной части парка на Фонтанах, больше похожей на лес, небольшая компания пацанов занималась интеллектуальным отдыхом, а попросту говоря, швыряла камни с обрыва в только им понятную цель. Время от времени они начинали спорить, видимо, о том, кто дальше или точнее метнул снаряд.

Запыленный черный «Адлер» остановился на заброшенной аллее, в тени каштанов. Платов, вынимая из-за пояса пистолет и засовывая его в карман, обратился к усатому водителю:

— Который?

— Кажется, вон тот… шо слева… Курносый такой.

— Что значит «кажется»? — хмыкнул Платов. Шофер прищурился.

— Точно, он…

Из замаскированного в густых зарослях бурьяна «Доджа» были отлично видны и Мишка, и Платов. Толя Живчик ткнул пальцем в сторону:

— Чекан, гляди…

Тот посмотрел в указанном направлении и спокойно кивнул:

— Не суетись. Пусть работает…

…Платов, насвистывая, неспешным шагом приближался к пацанам, стоявшим на обрыве. На ходу стянул с головы кепку и вяло обмахивался ею. Мишка Карась, обернувшись, внимательно взглянул на него. Платов рассеянно улыбнулся, щурясь от режущего глаза блеска озаренного солнцем моря. Но Мишка продолжал смотреть на него — тревожно и пристально.

А между тем к пацанам с разных сторон уже бежали, задыхаясь, не меньше десятка вооруженных автоматами милиционеров во главе с Якименко. Они бежали молча, почти бесшумно, и Платов не сразу заметил их.

Дальнейшие события в парке разворачивались очень быстро. Платов в два прыжка оказался рядом с Мишкой, вырвал из кармана оружие и мгновенно, вертясь волчком, сделал четыре выстрела, заставив бегущих сбавить темп, а некоторых и залечь. Мишку он умело держал перед собой, закрываясь им, словно живым щитом. Пацан отчаянно бился, стараясь вцепиться в лицо, но у него это почему-то не получалось. Остальные сначала замерли в остолбенении, а потом бросились врассыпную.

Милиционеры открыли огонь. Но стреляли одиночными и скорее для острастки — целиться в Платова, прикрывавшегося Мишкой, никто не решался.

Живчик начал было вылезать из джипа, но Чекан придержал его за рукав:

— Не дергайся. Пусть сам поцапается…

Платов, по-прежнему прижимая к себе на уровне лица бешено брыкающегося Мишку, втиснулся на переднее сиденье «Адлера» и захлопнул дверь. Мотор машины заработал. Леха Якименко поднял пистолет, но тут же опустил — куда стрелять-то, в пацана, что ли?.. Скрипнул зубами от досады и вскинул оружие снова. Лобовое стекло автомобиля покрылось сеткой мелких трещин, а усатый шофер с простреленной головой повалился на дверцу, заливая сиденье кровью.

Ругаясь на чем свет стоит, Платов зашвырнул Мишку на заднее сиденье, толчком выпихнул труп водителя из машины и, нырнув под приборную доску, нажал на педаль газа. «Адлер» взревел и, подпрыгивая, промчался мимо милиционеров. Один из них вскинул автомат, но Якименко ударил кулаком по стволу:

— Отставить! По колесам!..

Тяжело дыша, Платов угнездился на водительском сиденье, не обращая внимания на отчаянные попытки Мишки вцепиться ему сзади в горло. Круто заложил руль направо, потом налево, отчего Мишка повалился на сиденье навзничь. Машину занесло на параллельную аллею, подбросило, снова занесло. Несколько автоматных очередей прошло мимо. Пули сбивали ветки и листья, щелкали по валунам. За бешеным завыванием мотора стрельба преследователей почти не была слышна.

— Сволочь! Фашист! — в отчаянии орал Якименко, бессильно посылая пулю за пулей из ТТ вслед скрывшемуся автомобилю. — Сволочь! Сволочь!..

Пистолет обиженно клацнул в его руке и затих. Со всех сторон к капитану бежали обескураженные милиционеры, в их руках дымились автоматы.

— Потери? — хмуро осведомился Леха, выщелкивая из пистолета пустую обойму и стараясь ни на кого не глядеть.

— Потерь нет, товарищ капитан!..

Кречетов, Довжик и Омельянчук молча смотрели на убитого горем Якименко, стоявшего по стойке «смирно» в центре кабинета Гоцмана. На месте Давида восседал полковник Чусов.

— …после чего преступник скрылся в неизвестном направлении, — глядя в пространство, заканчивал доклад Якименко. — Машина «Адлер-Дипломат», черная, номер ЮЮ 05-74, Измаильской области… Машины с такими номерами в области не зарегистрировано. Попыток преследования не предпринималось в силу отсутствия у нас транспорта. Убитый шофер опознан, это Мирча Туркул, 1915 года рождения, до войны был водителем троллейбуса, в армию не призван из-за туберкулеза легких, после оккупации выехал в Румынию, где работал водителем троллейбуса в Констанце, в сентябре сорок четвертого репатриирован…

— Я же приказал… — свистящим шепотом неожиданно перебил Чусов, с ненавистью глядя на Леху. И внезапно сорвался на крик: — Я же приказал следить за пацаном!!! Глаз не спускать!!!

— Мы не спускали, — чуть не плача, отозвался Якименко. — Просто не успели…

— Все же объяснил и предупредил! — продолжал бушевать полковник. — Подельники Гоцмана могут прийти за ним! Они будут подчищать концы…

— Виноват, товарищ полковник, — тихо, но твердо произнес Леха.

— Вы свободны, капитан! — гаркнул Чусов, поднимаясь. — Слухи о ваших высоких боевых качествах сильно преувеличены!

— Шо-о?! — забывшись, вскинулся Якименко.

— Вы свободны!!!

Леха, багровый от обиды, вышел, сильно хлопнув на прощанье дверью.

— Гер-рои-сыщики! — сквозь зубы процедил Чусов. — Неудивительно, что…

Он выбрался из-за стола и зашагал по кабинету. Оме-льянчук тяжело вздохнул, разглядывая свои руки.

— Я не очень понимаю, зачем нужно было убирать Мишку… — проговорил Кречетов.

— Пацан мог что-то видеть, слышать! — раздраженно пояснил Чусов. — Дети часто видят то, что… — Резко оборвав сам себя, начальник контрразведки округа ткнул пальцем в Омельянчука. — Искать пацана! Искать и найти, слышите, товарищ полковник?! Живым… или мертвым!.. — Голос Чусова стал издевательским: — И спасибо… за отличную работу!

Дверь грохнула еще раз. Унылую паузу, повисшую после ухода Чусова, наконец сипло нарушил Омельянчук:

— Михал Михалыч, займись розыском Мишки… Якименку только не подключай. Прошерсти все, шо можешь, понял?

Довжик молча кивнул. Омельянчук со вздохом поднялся.

— Андрей Остапыч, — снова подал голос Кречетов, — я так понимаю, что мое прикомандирование к вам можно считать законченным…

— Виталий, не дави мне мозоль!.. — махнул рукой Омельянчук. — Ты знаешь, шо это такое — когда лучший сотрудник оказывается гадом, который тут еще с хрен знает каких времен окопался?! Это ж… это ж вся жизнь моя тут, выходит, насмарку прошла!

Кречетов молчал, опустив голову.

— Я ж его вот таким вот сопляком помню!.. — продолжал изливать боль Омельянчук. — Когда он еще кандидатом на звание был только!.. Все ж на моих глазах было!.. И вот… да я ж просто слов никаких не могу подобрать… — Подбородок полковника начал вздрагивать. Он сильно подергал себя за усы, отвернувшись к окну.

Довжик и Кречетов обменялись невеселыми взглядами.

— Ладно… — наконец справился с собой Омельянчук и вновь повернулся к офицерам: — Вы лучше спросите у меня, с какой радости Гоцмана крутит контрразведка, а за его сыном должны следить мы, ОББ?! А?!

— И почему?

— А я знаю?! — раздраженно рявкнул полковник.

Кречетов в задумчивости расхаживал по своему кабинету. Механически подхватил со стола спичечный коробок, подкинул пару раз до самого потолка, ловко поймал… Потом посмотрел на коробок уже осмысленно. Взял из стакана остро заточенный карандаш и вывел на одной стороне коробка «ДА», на другой — «НЕТ». Сильным щелчком снова подбросил коробок до потолка, проследил глазами, как тот шлепнулся о старую лепнину и полетел вниз. Но ловить не стал.

Коробок тихо стукнул о толстое стекло, покрывавшее стол. И встал на ребро.

Кречетов задумчиво усмехнулся.

…На станции Одесса-Товарная стоял под погрузкой военный эшелон. Мощный паровоз ФД, пятясь, двигался к водокачке, в окне виднелось лицо машиниста. Паровоз толкал перед собой зеленый пассажирский вагон, отличавшийся от обыкновенных разве что меньшим числом окон.

Из нескольких «Студебеккеров», стоявших задним бортом вплотную к составу, обливающиеся потом солдаты аккуратно передавали по рукам в вагоны тяжелые опломбированные ящики. За процедурой следил молодой розовощекий лейтенант-артиллерист, очевидно очень гордый доверенной ему почетной миссией.

— Проходи, проходи, папаша, — сурово окликнул он путевого обходчика, вынырнувшего из-под колес товарного вагона. Обходчик был как обходчик — в пропотевшей и запачканной угольной пылью серой гимнастерке с черными погонами-«балалайками» и такой же грязно-серой фуражке с черным околышем, с молотком в руках. — Нечего тут… В другой раз проверишь.

Обходчик, пожав плечами, кинул невнимательный взгляд на стоящие под разгрузкой машины и нырнул под состав.

В большой комнате Тоня собирала на стол. Получилось очень красиво — купленные на Привозе огненно-красные помидоры, казалось, вот-вот прожгут клеенку, а жареная картошка пахла так призывно, что устоять было просто невозможно. В вазочке для конфет лежало несколько «Мишек-сибиряков» в красочных обертках, в трофейной фарфоровой вазе для фруктов — горка ранних бархатистых персиков. На примусе весело дребезжал крышкой закипающий чайник.

Кречетов в задумчивости стоял у окна, глядя на вечернюю неосвещенную улицу. Трофейный приемник «Тефага», стоявший на серванте, негромко пел вибрирующим лемешевским голосом арию Ленского из оперы «Евгений Онегин».

— «Куда… Ку-у-уда… Ку-у-да вы удалились… Весны мое-е-ей… Златы-ы-ы-е дни-и-и-и…» — печально вытягивал невидимый поэт, предчувствуя гибель.

Кречетов невольно шевелил губами, проговаривая текст арии. Когда-то он знал несколько глав «Евгения Онегина» наизусть. А сейчас, наверное, даже письмо Татьяны не вспомнил бы, хотя его в школах учат…

«Паду ли я, стрелой пронзенный, иль мимо пролетит она…» Эти слова, казалось, были написаны про него. Вот только поддаваться вялой рефлексии, как Ленский накануне дуэли, — это неправильный подход. Как только ты задумался о том, что можешь проиграть, ты уже проиграл. Надо выходить на бой с полной убежденностью в том, что ты победишь. И тогда ты действительно побеждаешь.

— Ты чего? — тронула его за плечо Тоня.

— А?.. — Кречетов вынырнул из своих мыслей, вяло улыбнулся. — Думаю — действительно, а куда же они удалились-то?..

Тоня, приподнявшись на носках, чмокнула его в макушку:

— Давай за стол, картошка остынет…

В сумерках к станции Одесса-Товарная на большой скорости подлетели два больших черных автомобиля — «Мерседес-Бенц» и «Бьюик». Адъютант, ловко выпрыгнув с переднего сиденья, распахнул дверцу «Мерседеса», и из глубин машины показался командующий Одесским военным округом в летнем форменном пальто внаброску. Сопровождаемый несколькими генералами Жуков быстрым шагом пересек оцепленную солдатами площадь и через полминуты стоял у зеленого пассажирского вагона, отличавшегося от обычного разве что меньшим количеством окон. Офицер-железнодорожник с тремя звездами на погонах попытался было отдать маршалу рапорт, но тот, не дослушав, пренебрежительно махнул рукой и быстро поднялся в вагон.

Далеко впереди маячила хвостовая платформа уходящего эшелона. На ней покачивался солдат с автоматом. Он охранял что-то угловатое, грозно вытянутое, плотно укрытое от посторонних взглядов брезентом.

Чумазый обходчик, тихо насвистывая, шел через пути, время от времени поглядывая вслед составу. Пересек небольшую площадь перед станцией Одесса-Товарная, обогнув несколько телег-биндюг и тачечников, занявших свои места после снятия оцепления, и вскочил в стоящий на разворотном круге прицепной вагон трамвая № 30.

— Весь маршрут? — сонно осведомилась у него разморенная кондукторша.

— Весь…

— Тридцать копеек.

Порывшись в кармане брюк, обходчик извлек два пятиалтынных, протянул кондукторше. Встал на задней площадке вагона рядом с усатым пожилым рыбаком, бережно придерживавшим бамбуковое удилище, и чуть слышно, словно сам для себя, произнес:

— Шестой эшелон пошел. Жуков тоже. Вагон — бронированный.

Усатый рыбак равнодушно кашлянул в кулак.

Стоя у платяного шкафа в спальне, Тоня затаила дыхание и прислушалась к происходящему в комнате. Звякнула ложечка в стакане, потом еще раз, зашуршала конфетная обертка. Наверное, Виталий допивал чай.

Раскрыв шкаф, Тоня склонилась к висевшему на плечиках кителю, втянула носом воздух. Сняла с узкого серебряного погона, прямо с эмблемы, изображавшей щит Фемиды, тонкий женский волос. Сравнила его цвет со своим и нахмурилась. Вроде совпадает.

Бесшумно закрыв створки, Тоня подошла к висящему на стуле пиджаку, запустила пальцы во внутренний карман. Извлекла маленькую записную книжечку в щегольском золотистом переплете, быстро перелистала. Почти все страницы были заполнены тонким, изящным, сильно наклоненным вправо почерком. Тоня обратила внимание на то, что многие имена были сокращены до одной буквы, а фамилии так и вовсе нигде не попадались.

Раздались шаги Кречетова. Тоня попыталась засунуть книжечку на прежнее место, но запуталась в пиджаке.

— Где это лежало?.. — Она взмахнула зажатой в кулаке книжечкой, раздраженно глядя на Виталия.

— В кармане.

— Валяется тут на полу…

Она положила книжечку на сиденье стула, отошла к постели и молча, не раздеваясь, забралась под одеяло. Кречетов удивленно наблюдал за ней.

— Ты чего, Тонюш?

Она засопела, отвернувшись к стене. Кречетов взглянул на часы:

— Тонюш…

— Иди, иди, — глухо сказала Тоня, — ты же собирался.

— Тонь, это ж по службе. — Голос Кречетова звучал мягко.

— Вот и иди!.. А мне спать пора!

Она накрылась с головой и махнула рукой — уходи! Кречетов, пожав плечами, засунул записную книжку в карман, надел пиджак и на цыпочках направился к двери.

— Свет выключи, — попросила вслед Тоня.

— Пока. Спокойной ночи, — тихо отозвался Кречетов, гася электричество.

— Спокойной.

Хлопнула дверь. И тотчас же Тоня сбросила одеяло и вскочила с кровати.

Кречетов шел быстро, и Тоня неслышной тенью едва за ним поспевала. Начались плохо мощенные, почти полностью разрушенные боями двухлетней давности окраинные улицы, о которых она имела слабое представление. Похоже, они смещались в сторону Молдаванки, но так ли это было, Тоня не знала. Ей было страшно в пустынной ночной Одессе, но, во-первых, в случае опасности она всегда успела бы заорать, и тогда Виталий бы ее спас, а во-вторых, ей было ужасно любопытно, куда именно направляется Кречетов… Иногда любопытство готово было смениться бешенством, но Тоня уговаривала себя: нужно быть справедливой. Никаких доказательств измены Виталия у нее пока нет. А когда она застукает его в объятиях той распутной твари, что его приворожила, вот тогда и можно будет дать волю эмоциям.

За спиной Тони на пыльную проезжую часть упал свет далеких фар. Она испуганно отпрянула, схоронившись в вовремя подвернувшейся подворотне. И успела заметить, что Виталий точно так же, может, даже проворнее, чем она, бросился прочь с дороги, слившись со стволом покосившегося от времени дерева. Мимо, скорбно завывая усталым мотором, протащилась полуторка, и снова настала тишина. Шаги Кречетова ее не нарушали, Тоня отметила, что идет он совершенно бесшумно.

Возле осевшего двухэтажного дома он неожиданно сбавил шаг, быстро оглянулся и потянул на себя противно заскрипевшую дверь подъезда. Вошел. Тишина стала такой всеобъемлющей, что Тоне хотелось закричать, чтобы ее нарушить.

С трудом справившись с тяжко колотящимся сердцем, она выждала несколько минут и осторожно, сжавшись от пронзительного визга несмазанных дверных петель, вошла в подъезд. Там никого не было. Через пролет виднелась открытая дверь черного хода, выводившего на параллельную улицу.

Спотыкаясь на сбитых ступенях, Тоня пересекла подъезд и приоткрыла дверь. Параллельная улица была совершенно пустынна. Только ободранный дымчатый кот, словно привидение, бесшумно двигался по булыжной мостовой, поводя светящимися недобрыми глазами. На мгновение Тоне даже показалось, что Виталий превратился в этого кота…

Платов в сопровождении Штехеля вошел в небольшую комнату, загроможденную разномастной мебелью. За круглым столом, небрежно сложив руки на груди, сидел Чекан, холодно разглядывая пришельца. Платов ответил ему таким же равнодушным взглядом.

— Вы хотели со мной встретиться, — медленно проговорил Чекан. — Я слушаю.

— Я хотел встретиться с Академиком. — Платов сделал упор на слове «Академик».

— Я — Академик.

Платов поморщился, вздохнул.

— Надоело… Сегодня днем вы сидели в том «Додже», что ехал за нами… Что, Академик лично следит за проведением моей проверки?

— Что вы хотели сказать? — не обращая внимания на сарказм, настойчиво произнес Чекан.

— Вам — ничего, — хмыкнул Платов. — Я буду разговаривать только с Академиком.

Чекан прищурился:

— Может, тебя шлепнуть?

— Попробуйте, — снова хмыкнул Платов.

Чекан со Штехелем озадаченно переглянулись. Дверь в соседнюю комнату открылась, оттуда показался Кречетов в штатском.

— Я слушаю вас.

Платов долго разглядывал Кречетова, затем кивнул на Чекана и Штехеля:

— Может быть, граждане пока покурят на улице?

— Они побудут здесь, — покачал головой Кречетов.

— Хорошо, — пожал плечами Платов. — Меня просили передать, что в Центре Академиком недовольны. Вы были обязаны поставить оружие повстанцам в области. Этого до сих пор не произошло… Почему?

На лице Кречетова не отразилось ни волнения, ни беспокойства.

— Есть причины, — скупо ответил он.

— Меня просили передать, что оружие должно прийти в отряды в самое ближайшее время.

Кречетов выдержал паузу.

— Какие еще имеете инструкции?

— При необходимости — содействовать вам.

— Вот и содействуйте, — усмехнулся Кречетов. — Сядьте.

Платов послушно сел на подставленный Штехелем стул.

Кречетов размышлял, упершись взглядом в стол. Потом, видимо решившись, направил на Платова указательный палец:

— Передайте в Центр, что оружие в отряды не придет. Оно понадобится здесь, в Одессе.

Рослый сержант конвойных войск МВД ввел в кабинет полковника Чусова обросшего щетиной человека в мятом черном пиджаке, гимнастерке и галифе. Чусов сидел за столом, просматривая бумаги, которые подавал ему молодой лейтенант МГБ — тот самый, которому Гоцман в свое время преподал урок вежливости. Полковник был углублен в чтение и далеко не сразу заметил арестованного и конвоира.

Вздохнув, Давид хотел опуститься на стоявший посреди комнаты стул, но конвоир не позволил ему это сделать.

Чусов поставил на бумаге подпись, вернул документ лейтенанту. Тот почтительно принял бланк, положил в папку, щелкнул каблуками:

— Разрешите идти?

Чусов кивнул, устало потирая глаза. Лейтенант вышел, злорадно взглянув на Гоцмана.

— Вы тоже свободны, сержант, — махнул рукой полковник.

Конвоир растерянно взглянул на Чусова, но тот повысил голос:

— Свободны, я сказал!.. Ждите в коридоре. Никого не впускать.

Сержант, козырнув, покинул кабинет. Чусов вышел из-за стола. С улыбкой подошел к Гоцману:

— Ну, здравствуй, Давид Маркович. Как ты?.. Не притомился еще от безделья?..

Офицеры обменялись рукопожатием.

— Нормально. Спасибо…

— Сейчас приведут Нору… Все прошло успешно, мы выдернули ее, считай, уже из рук Академика. Чай будешь или кофе?..

Глава шестнадцатая

Кречетов неожиданно энергично поднялся с места, начал расхаживать по комнате. Чекан, Штехель и Платов смотрели на него.

— Оружие, взятое нами на складах, действительно не вывозилось из Одессы, — наконец медленно заговорил Кречетов, — и не будет из нее вывозиться… Потому что моя цель — сама Одесса. Банды по лесам пробегают недолго… Ну, год, ну, два. Помогать им — это работать в пустоту. А вот если захватить Одессу, даже на один день…

Он сделал паузу, оглядел присутствующих. Штехель растерянно приглаживал остатки волос на макушке. Лицо. Платова выражало вежливый интерес, но не более того. Чекан попытался что-то сказать, но Кречетов перебил его нетерпеливым жестом:

— Погоди!.. В Одессе остаются только комендантские части. Завтра из нее уйдут последние регулярные войска. Уйдет даже конвойная дивизия МВД, которая будет обеспечивать охрану эшелонов и места учений… И Одесса, считай, пустая. От нас ждут удара в лесах, а мы нанесем его здесь!.. Соберем всех, вооружим, оденем в советскую форму. Пока власти сообразят, что к чему, мы уже захватим город.

— Через сутки нас выбьют, — скептически вставил Чекан.

— Конечно! — кивнул Кречетов. — Даже, может быть, быстрее… Но подумай сам, как это будет выглядеть. — Его голос стал саркастическим: — У Маршала Победы берут город! Когда Сталин его разжалует или расстреляет — это же будет настоящий результат! Удар в спину всей армии, всей стране!.. А может быть, и не выбьют, — тут же оборвал Кречетов сам себя, словно примериваясь к перспективе предстоящего боя. — Одесский округ — одно название. Основные силы стоят в Румынии и Болгарии… Пока они повернут войска с марша, пока поднимется по тревоге Таврический округ, запорожские и херсонские МГБ и МВД, пока пригонят флот из Севастополя… Может, и не выбьют, — задумчиво повторил он. — Но в любом случае Жукову каюк. Да и всей украинской верхушке тоже — Хрущеву, Савченко, Строкачу… [3] А может… может, и Абакумову в Москве.

— Людей не жалко? — обронил Чекан. — Постреляют ведь всех…

— Так их постреляют по лесам, тихо и незаметно, а так… так они свалят самого Жукова. Плюс всех киевских министров… Игра стоит свеч!

Он обернулся к Платову.

— А кроме того, мы докажем, что мы есть, что мы — сила… Кто знает? Может, за нами полыхнет по всей Украине. Почва для недовольства в буквальном смысле под ногами. Урожай в этом году будет мизерный — вон какая жара. А это значит — снова голод… Может быть, даже карточки не отменят, как обещали в марте. На этом можно сыграть…

Платов помолчал, задумчиво барабаня пальцами по столу:

— По-моему, это авантюра. Вы уверены, что повстанцы вылезут из лесов? Там сейчас как раз затишье…

— Если будет приказ из Центра — вылезут, — уверенно ответил Кречетов.

Платов саркастически усмехнулся:

— Когда вы хотите начать выступление?

— Через два-три дня.

— Мы не успеем связаться с Центром и получить приказ, — покачал головой Платов.

— Так, может, и не надо связываться? — прищурился Кречетов. — Если все получится — победителей ведь не судят.

— А если нет?

— А если нет, тогда судить будет некого…

Платов молчал, обдумывая услышанное, наконец тряхнул головой:

— Хорошо. Давайте еще раз, с самого начала, по минутам…

Тоня дремала, сжавшись, на холодных ступеньках. Внезапно снаружи послышались тихие шаги, и приглушенный голос Кречетова произнес:

— Сделаешь дело, хватай свою Иду и беги… В суматохе оно и удобнее будет… Ты ведь в Турцию собирался податься?.. Ну, чего молчишь?

С Тони мигом слетел весь сон. Вскочив со ступенек, она спряталась за дверью, ведущей в подъезд, и навострила уши.

— Чекан, мы с тобой три года вместе… — Голос Кречетова зазвучал совсем рядом, видимо, собеседники остановились у двери. — Неужели ты мне не веришь?.

— Нет, — раздался в ответ равнодушный холодный голос. — Не верю.

— Ладно, — вздохнул Кречетов и понизил голос до шепота: — Только все равно не стреляй мне сейчас в спину — очень прошу… Удачи.

Раздались удаляющиеся шаги. Тоня склонилась к длинной вертикальной щели в рассохшейся двери и увидела плотного, плечистого человека со шрамом на виске. Он вынул из-за пояса «парабеллум», взвесил его в руке. Тоня едва не закричала.

Но стрелять человек со шрамом не стал. Глядя вслед удаляющемуся Кречетову, подержал пистолет, спрятал обратно. И медленно двинулся по пустынной ночной улице в противоположную сторону.

Подождав, пока утихнут шаги, Тоня медленно пересекла подъезд, вышла на параллельную улицу. Постояла, а потом бросилась бежать, еле сдерживаясь, чтобы не кричать на бегу во весь голос…

…Очнулась она от негромкого оклика:

— Все в порядке, гражданочка?..

Тоня непонимающе подняла глаза. Оказывается, она стояла на незнакомом перекрестке, освещенная светом фар легковой машины.

— Я смотрю — бегите, как скаженная, — озабоченно произнес таксист, распахивая дверцу «Штевера». — Давайте подвезу. Не дело это — девушке одной ночью в Одессе…

— У меня денег нет, — машинально произнесла Тоня, глядя мимо таксиста.

— Так шо ж я, зверь какой, с красивых барышень по ночам гроши брать? — усмехнулся тот, заводя мотор. — Не бойтесь, свезу куда скажете. Тем более шо я вас помню, вас еще майор от Дюка к «Бристолю» вез. Давайте адрес…

Осторожно отомкнув дверь в квартиру, Кречетов на цыпочках пересек комнату и заглянул в спальню. Из нее доносилось ровное дыхание спящей Тони. Усталая улыбка скользнула по лицу Виталия. Он бесшумно стянул с себя пиджак, развязал галстук, снял рубашку. И в ванной, уже умывшись, долго смотрел в зеркало, прикрепленное двумя гнутыми жестяными пластинами к стене. Словно хотел запомнить себя такого — утомленного, с красивым, холодным лицом, воспаленными от недосыпания глазами…

Лег он осторожно, чтобы не разбудить Тоню. И через пять минут уже спал ровным, глубоким сном. Засыпать быстро и крепко его научили еще в кадетском корпусе. Такое умение необходимо будущему офицеру.

По железнодорожному пути, проходящему в бесконечной южной степи, на большой скорости несся тяжело груженный товарный эшелон. Его вели два паровоза, один из которых работал в центре состава. Из паровозных труб вырывались клубы дыма с искрами. На площадках покачивались вооруженные часовые. С платформ грозно смотрели в небо тщательно укутанные стволы гаубиц. Смутно различимые под брезентом силуэты тяжелых танков ИС-2 напоминали неуязвимых доисторических животных…

На железнодорожном переезде, кроме обычной работницы с желтым флажком в руках, стояло трое солдат конвойных войск МВД во главе со старшиной, чей рукав украшал широкий серебряный шеврон за сверхсрочную службу. Стволы автоматов были нацелены на ожидавшие прохода эшелона трофейный грузовик «Ситроен», загруженный бидонами с керосином, и расхлябанную телегу, запряженную чалым мерином. Водитель грузовика и возчик, красивый статный парень по имени Степан, пользуясь паузой, мирно курили, стоя рядом с телегой.

— Небось маневры! — знающим тоном крикнул водитель на ухо Степану, стараясь перекричать грохот проходящих платформ с танками. — А може, опять война с румынами будет, а мы и не знаем ничего!.. Это ж только так, на словах, они друзья теперь стали, а на самом-то деле… У них король как был, так и есть. Я в «Черноморской коммуне» вчера читал — шесть тыщ пудов хлеба им должны отгрузить за лето! И это после того, шо они с Одессой натворили… Вообще непонятно, кто кому репарации платит, они нам или мы им!..

Степан неопределенно ухмыльнулся, провожая эшелон прищуренными глазами.

— Знатные танки, — проследив его взгляд, кивнул водитель, — я механиком-водителем был на КВ, так с ИСом — просто никакого сравнения… Он ка-ак шахнет из своей стодвадцатидвухмиллиметровой — так и нет никого… Помню, раз мы идем на Глатц, это город такой маленький в Силезии, уже на границе с Чехословакией, там еще крепость на горе стоит…

Мимо с громом пролетела последняя платформа.

— Проезжай! — скомандовал старшина, нетерпеливо махая рукой. — Ну, чего встали на переезде?! Живей, живей!

Водитель грузовика, оборвав себя на полуслове, надвинул кепку на лоб и торопливо полез в кабину. Степан, так и не узнавший, что приключилось под силезским городом Глатц, боком присел на телегу, в ворох соломы, взял в руки вожжи и причмокнул губами.

— …Тппру… Доихалы вже…

Чалый мерин недовольно дернул ушами и замер на месте. Зорко осмотревшись — как-никак, он остановился недалеко от села Нерубайское, и мимо мог запросто идти кто-нибудь из местных жителей, — Степан спрыгнул с телеги, походил вокруг нее, словно в заботе. Потом подцепил из вороха соломы небольшой узелок и свернул в густые заросли бурьяна. Прошел несколько шагов и, аккуратно отодвинув колючие ветви молочайника, открыл небольшой лаз, уходящий в глубь почвы. Туда при желании мог протиснуться человек даже крупного сложения.

Желание у Степана было. Сначала в лазе исчез узелок, а потом и сам Степан.

…В просторном помещении под землей пахло оружейной смазкой и вареной картошкой. Несколько разномастно одетых парней, сидя за столом, не спеша завтракали, окуная горячую картошку в соль, другие деловито чистили оружие—кто автомат ППС, кто ручной пулемет Дегтярева ДПМ. В углу тускло поблескивали цинки с патронами.

Изучающе присматриваясь, к Степану подошел Толя Живчик. Форма сержанта Советской армии смотрелась на нем несколько странно. Впрочем, сам Толя чувствовал себя вполне комфортно. Вид, во всяком случае, у него был уверенный.

— Откуда?

— С-под Овидиополя… Степан я.

Парень, улыбаясь, протянул бандиту руку. Но тот, демонстративно не заметив его жеста, повелительно мотнул головой — ступай следом.

В соседнем штреке, освещенном несколькими керосиновыми лампами-трехлинейками, на столах было штабелями навалено военное обмундирование. В углу на фоне растянутой белой простыни браво вытянулся капитан, и фотограф колдовал над громоздкой камерой. Сохнущие пленки в изобилии висели на наспех протянутых под сводами веревках.

Живчик, прикинув на глазок рост Степана, швырнул ему один из комплектов формы:

— Примерь.

— А шо так мало?.. — Степан весело щелкнул пальцем по лейтенантским звездочкам на кителе. — Мне б полковничьи подошли…

— Будешь трещать, как сорока, пущу в расход, — холодно ответил Живчик. — Подгонишь форму, сфотографируешься, и получай оружие.

— А дальше шо?.. — Степан с кряхтеньем натягивал галифе.

— Ничего пока. Разнашивай одежду, готовь оружие. И не болтай.

Толя направился к выходу из штрека. Степан притопнул новенькими сапогами — они были впору.

— Когда на дело-то? — крикнул он в спину уходящему Живчику.

— Узнаешь, — не оборачиваясь, ответил тот.

…Через час фотограф, который ведал также изготовлением документов, подозвал Степана. В руках у него было новенькое удостоверение личности офицера.

— Та-ак, — протянул фотограф, заглядывая в книжечку. — Тюльпанов Сергей Иванович. Состоит на действительной военной службе… «Служебное положение (должность и присвоенное воинское звание)» — лейтенант, врид помощника начальника строевого отдела… «Награды и особые права, присвоенные владельцу данного удостоверения» — никаких… — Он перелистнул еще одну страничку. — Родился 6 мая 1924 года. «Какой местности уроженец» — город Чкалов. «Холост или женат» — холост… «Состоящее на руках и разрешенное к ношению холодное и огнестрельное оружие» — пистолет ТТ, номер… «Кем выдано» — Московским ОВК. Все правильно. Держи… Тюльпанов.

— Ишь ты… Тюльпанов, — засмеялся Степан, бережно принимая документ, новенький, блестящий от смазки «тэтэшник» и обойму к нему.

Фотограф неодобрительно покосился на него.

— Фамилии настоящие, из действующего списка… Учи номер части и должность.

— Это и где ж я их возьму? — удивился Степан.

— Вот здесь, балда!.. — Фотограф ткнул пальцем в удостоверение и махнул рукой: — Следующий!

Перед фотографом, бодро притопнув сапогами, замер рослый мордатый детина в форме с узкими серебряными погонами.

— Кидайло Миколай Богданович, 1922 року нарождення… — бойко начал он.

— Забудь, — отмахнулся фотограф. — Ты теперь Никифоров Борис Тимофеевич, лейтенант ветеринарной службы… Где ж твоя морда, ветеринар, а?..

И фотограф озабоченно склонился к аккуратной стопочке фотографий на столе.

Сидя боком на подоконнике, Чекан смазывал разобранный «парабеллум». Аккуратно, не спеша протирал каждую деталь. Он любил этот простой, ладно сидевший в руке пистолет, бывший свидетелем всех его невзгод и удач на протяжении последних четырех лет. Выдали его еще в разведшколе, ну а сдавать не пришлось… Да и в любом случае он бы не сдал его, кто это придумал такое — добровольно отдавать однажды полученное оружие?.. Пахло разогретым металлом, маслом. Время от времени одна деталь тихо звякала о другую, и тогда Ида, стоявшая в нескольких шагах от Чекана, оборачивалась.

Она собирала в тазик созревшие абрикосы. Наклоняла ветви дерева и срывала крепенькие, красивые плоды, выглядевшие так, какими их рисуют в детских книжках. Запыленные, горячие от солнца абрикосы с глухим стуком падали в наполовину уже наполненный тазик. Если какой-нибудь случайно падал в траву, Ида не ленилась нагнуться и подобрать его.

Оторвавшись от своего занятия, Чекан наблюдал за ней. Вот она приподнялась на носках и потянула к себе высокую ветку, еле удерживаясь, чтобы не упасть. Худенькая и гибкая, невероятно красивая даже в этом простом ситцевом платье. И он вспомнил, как впервые встретил ее, Иду Косетинскую…

В своей родной Польше Ида с ранней юности жила тем, что «разводила на деньги» обеспеченных мужчин.

Входила в доверие, тщательно изучала «клиента», затем чистила его квартиру и исчезала. Пикантность состояла в том, что все «клиенты», как правило, были высокопоставленными женатыми людьми и в подробном разбирательстве дела вовсе не были заинтересованы. Тем не менее польская полиция несколько раз арестовывала Иду, и в конце концов в поисках более спокойной жизни она перебралась в Советский Союз. Более-менее постоянным местом ее обитания стал Минск — в то время от него до границы с Польшей было километров тридцать. А в Ракуве, крошечном польском местечке совсем рядом с границей у нее жили родственники. Так что переправку украденных вещей удалось наладить легко. Со временем Ида расширила географию своих странствий. В тридцать седьмом году она впервые оказалась в Одессе, городе, который полюбился ей своим абсолютно несоветским духом. А с Чеканом они встретились во время прогулки на полупустом катере. Чекан в то время «вел» одного солидного московского фраера, у которого водились деньги, отслеживал его маршруты и любимые места отдыха… Но, увидев смуглую черноглазую девушку, одиноко сидящую на корме катера, напрочь забыл о своем намерении. Московский фраер без происшествий уехал домой, а у Чекана появилась Ида…

Он рассмеялся. Перепрыгнул через подоконник, подошел к Иде сзади. Она, обернувшись, недовольно нахмурилась:

— Что ты?..

— Ничего… Я почему-то вспомнил знаешь что?.. Как мы с тобой в октябре сорок первого в Москве были… Ты… такая же была, как сейчас. Напряженная. Натянутая тетива.

Тогда, в дни паники, охватившей Москву перед лицом стремительно наступавшего врага, Ида подала Чекану отличную идею. В нескольких километрах к северу от столицы они остановили грузовик, ярославскую пятитонку, водителя убили, поставили на машину поддельные номера и стали предлагать беженцам услуги по вывозу имущества из города. Брали не кого попало, а семьи побогаче, с мебелью и коврами. Чем заканчивались для семей такие поездки, объяснять не нужно. Свидетелей не оставляли, на глаза милицейским и военным патрулям не попадались, работали только в пригородах, в саму Москву не лезли. Благодаря этому дела шли более чем успешно. Добытое добро сбывали через знакомого барыгу, осевшего в Дмитрове.

Через две недели «работы» им попался бухгалтер столичной фабрики, явно вознамерившийся удрать из Москвы под шумок вместе с фабричной зарплатой. В туго набитом кожаном портфеле бухгалтера оказалось триста сорок пять тысяч рублей. С такими деньгами можно было смело отправляться куда угодно. И они решили вернуться в Одессу, к тому времени уже занятую румынами. Чтобы не переходить линию фронта, вернулись сложным путем, через Сочи, по Черному морю… И это тоже вспомнил Чекан — грохот воняющего бензином мотора на побитом баркасе, в котором знакомый грузин переправлял их сначала в Крым, а потом в Одессу, удары волн по корпусу жалкого суденышка… И еле слышные из-за грохота слова Иды: «Иди ко мне, мой любимый… Иди ко мне…»

— Да, — глухо произнесла она, отворачиваясь. — Я тоже помню.

— Послушай… А где ты все-таки была эти два года? Ида опустила глаза.

— Меня Академик по своим каналам перебрасывал на Крэсы Всходни… — Она употребила типично польское выражение, так до войны поляки называли территории Западной Украины и Белоруссии.

— Зачем?

— Какая разница? — вздохнула Ида. — Он сказал: «Хочешь снова увидеть его, будешь делать то, что я прикажу». И я… делала.

— Ты с ним жила? — почему-то шепотом спросил Чекан.

Она улыбнулась.

— Нет, что ты… Его это не интересует. Он весь в своей борьбе… Знаешь, я просто поражалась ему иногда, честно. Кругом все ликуют, славят большевиков, немцы только что ушли, везде советская власть, а он, знаешь, как будто ничего не случилось. Как будто на улице… девятнадцатый год. Сказывается старая закалка…

— И где именно ты была? Ида снова вздохнула:

— Да много где… В Несвиже, Докшицах, Плещеницах… Какая разница.

Абрикосы с тупым стуком снова падали в тазик.

Кречетов сидел за столом, разбирая шахматную партию. Он шелестел газетой, где была напечатана схема, и задумчиво шевелил пальцами, глядя на доску. Наконец, сверившись со схемой, осторожно двинул вперед черного слона и в недоумении приподнял брови — ход, видимо, был очень неожиданный. Белые на доске полукольцом охватывали центр его позиций. А этот самый слон рвался вперед, словно желал принять огонь на себя…

В замке заскрежетал ключ, послышались Тонины шаги. Виталий, оставив шахматы, бросился к ней:

— Тонюш, что ж ты со мной делаешь? Первый час. Я же волнуюсь…

— Все нормально. Меня подвезли к самому дому… — Она взглянула в зеркало, поправила растрепавшуюся прическу. — Ненавижу эти сельские клубы. Чуть голос не сорвала… «Два сольди» требовали на бис. И еще «В парке Чаир», хотя я его терпеть не могу…

— Есть будешь?

— Нет. Для нас забили чуть ли не единственную свинью в колхозе… Накормили до отвала. Просто посижу.

Она устало присела на стул, положила рядом большой букет полевых цветов. Виталий опустился на колено, бережно снял с Тониных ног туфельки.

— Ты играешь в шахматы сам с собой? — кивнула она на доску.

— Нет… Это Эйве с Ботвинником играли… В марте, в Гронингене был турнир. Вот, разбираю…

— И кто выиграл?

— Ничья. Но такая, что стоит выигрыша.

— Никогда не понимала, — равнодушно пожала плечами Тоня. — Куклы для мужчин.

Кречетов аккуратно поставил туфли рядом с вешалкой, извлек из ящика мягкие тапочки. Снова присев, натянул их на ноги Тони. Встав, она прошла в комнату и ткнула пальчиком в кожаный портфель, лежащий на столе рядом с шахматной доской:

— А что у тебя в портфеле?

— А что? — лукаво подмигнул Виталий.

— Пахнет приятно, — заявила Тоня.

— Ну вот, а я хотел сюрприз…

Смущенно повозившись с замками, он распахнул портфель перед Тоней. Та заглянула и ахнула. Вынула мешающую добраться до подарка папку, положила ее на край стола и восхищенно взяла в руки красивый флакон трофейных духов «Розенблюме». Отвинтила розовую пластмассовую пробку.

— Виталик, спасибо! Какой ты молодец!.. Они мне даже снились…

Она мечтательно втянула аромат роз, раскинула руки в стороны. Папка полетела со стола на пол, из нее высыпался ворох бумаг и фотографий. Кречетов начал собирать их.

— Ой, извини…

— Ничего, — пропыхтел он, ползая по полу.

Не выпуская из рук флакона, Тоня нагнулась и достала из-под стола упорхнувшую туда небольшую фотокарточку. С фотобумаги смотрел на нее холодными, ничего не выражавшими глазами плотный человек в штатском с небольшим шрамом возле виска.

— Интересное лицо, — задумчиво протянула она, пристально рассматривая снимок. — Выразительное… На какого-то американского артиста похож.

— Этот артист — профессиональный бандит и убийца, — хмыкнул Кречетов, осторожно вынимая снимок у нее из рук.

— Да-а? — удивилась Тоня. — А-а… а ты с ним знаком?

— Я? Смеешься?.. Мы ищем его уже несколько месяцев…

Кречетов поднял голову и внимательно взглянул в неожиданно побелевшее лицо Тони.

— А что?

— Ничего, — сделанным безразличием покачала девушка головой. — Никогда не видела бандитов… А как его зовут?

— Чекан, — медленно проговорил Виталий.

Тоня быстро встала, нетвердо поставила на стол духи и направилась на кухню. Нервная дрожь, в один миг охватившая ее всю, никак не проходила. И справиться с этой дрожью Тоня тоже не могла… Она взяла стакан, с трудом подняла наполненный чайник, но вода пролилась на стол.

Кречетов обнял ее сзади, ласково отобрал стакан. Она, судорожно дернув плечами, высвободилась.

— А-а… ты уходишь? Ты… по службе?..

— Я никуда не ухожу, — пожал плечами Виталий. — Тоня, что случилось? Тебе худо?..

— Ничего! Ничего…

Он крепко стиснул ее запястья, встряхнул.

— Мне больно, — задыхаясь, проговорила Тоня. Кречетов отпустил ее, протянул стакан. Она начала было пить, стуча зубами о край стакана и вздрагивая, и вдруг резким движением отшвырнула стакан. Он грохнулся о стену кухни, осколки полетели на пол.

— Ты… с ним встречался, — всхлипнула Тоня.

— С кем? — улыбнулся Кречетов.

— С ним!.. Ты сказал… ты сказал: «Чекан, мы три года вместе…»

Что-то бормоча, Тоня потерла лоб, оттолкнула руки Кречетова и боком проскользнула мимо него в комнату. Схватила портфель и вывернула его на пол. Полетели бумаги, фотокарточки, выпала пачка новеньких, словно только что из-под станка, красных червонцев.

— Тоня, подожди, объясни — с кем встречался? Где?..

Он осторожно попытался взять ее руку, но она с неожиданным проворством отскочила за стол.

— Вчера ночью. Ты попрощался, ушел… Я пошла за тобой… Ты шел… пустынными улицами. И вошел в дом…

— Пошла за мной? — непонимающе улыбался Кречетов. — Как это — пошла? Зачем?!

— Так! Взяла и пошла!.. Мне показалось, у тебя кто-то появился…

— Так. Дальше…

Не переставая улыбаться, Кречетов медленно двинулся вокруг стола. Тоня попятилась от него.

— А потом ты с этим Чеканом… Ты сказал: «Мы три года вместе». И попросил не стрелять тебе в спину…

— Тоня, я… — запнулся Виталий, не зная, что сказать. — Этот человек — мой сотрудник. Мы внедрили его в банду… Это большой секрет. Я с ним действительно сотрудничаю три года… Зачем ты за мной пошла?..

Тоня отскочила к окну на улицу, толчком ладони распахнула раму. Повеяло ночной прохладой. Вдалеке просигналила машина. На уровне окна бесшумно, словно привидение, порхнула летучая мышь.

— Виталий, ты… предатель? — Голос Тони дрожал.

— Ну что ты?.. — Кречетов, продолжая улыбаться, сделал шаг к ней.

— Не подходи ко мне! Я сейчас закричу, весь город сюда сбежится…

Ее холодные пальцы нашарили лежащие на подоконнике ножницы.

Улыбающееся, напряженное лицо Кречетова было уже рядом. Тоне оно казалось сейчас ненавистным. Она даже не знала, что она ненавидит больше — его спокойную, располагающую улыбку, его чуть приподнятые, красиво очерченные брови, его безукоризненно выглаженный дорогой костюм…

— Тонюша!— укоризненно произнес он. — Ночь же. Люди спят…

— Помогите! — крикнула она, замахиваясь рукой с зажатыми в ней ножницами.

Кречетов бросился вперед, одновременно выворачивая Тонину руку и закрывая ей рот. Девушка билась изо всех сил, пытаясь ударить его ножницами, потом вдруг тонко, жалобно охнула, перестала сопротивляться и обмякла. Ее глаза невидяще смотрели вверх, будто в последний миг своей жизни Тоня увидела что-то очень интересное на потолке…

Обожженный страшной догадкой, он осторожно отвел ее руку с ножницами от живота. По платью Тони быстро расползалось большое пятно вишневого цвета. Кровь шла сильными, резкими толчками. Тоня еще раз мучительно, тяжело простонала и, еле слышно вздохнув, замерла. Кречетова передернуло от ужаса.

— Мне очень кажется или у вас кто-то кричал «Помогите»?.. — вежливо осведомился с улицы скрипучий голос. Выглянув в окно, Виталий увидел бродячего стекольщика со станком на плечах, который, видимо, брел домой после удачного рабочего дня. Стекольщика заметно пошатывало.

— Нет, не беспокойтесь… — Он сам удивился тому, как уверенно, даже слегка насмешливо прозвучал его голос. — Обычная женская истерика. У них это бывает…

— Да-да-да, вы правы, у них это бывает, и еще как бывает! — горестно закивал стекольщик, продолжая путь…

Сжав зубы, Кречетов торопливо перенес неподвижное тело Тони на стол, зло спихнув с него раскрытый портфель. Сбегал в ванную комнату за тряпкой, быстро замыл следы крови на полу. Голова гудела. Он вынул пистолет — стекольщик мог оказаться настырным и запомнить номер дома, а то и, чего доброго, заявить в милицию, — но тут же сунул его обратно в кобуру. Отшвырнул мокрую от Тониной крови тряпку и тяжело опустился на пол, касаясь пальцами безвольно свисающей девичьей руки…

— Вы идите, — просипел за спиной Штехель, продолжая звякать лопатой. — Я один закончу.

Кречетов обернулся, взглянул на небольшой земляной холмик, выросший над ямой, и снова оцепенело уставился на море. Луна стелила на спокойные волны серебряную дорожку. Внизу, у подножия холма, ровно шуршал прибой.

— Ее искать будут, — одышливо прошамкал Штехель, бросая лопату на холмик и вытирая руки.

— Никто ее искать не будет, — криво усмехнулся Кречетов.

— Она одна, что ли?..

— Одна. Родители погибли. Старшая сестра замужем в Саратове…

Они помолчали.

— Скоро светать начнет, — осторожно проговорил Штехель.

Кречетов медленно отвел взгляд от моря.

— Штехель, ты когда своего племянника на смерть послал, что чувствовал?

Штехель вздрогнул, провел измазанными землей дрожащими руками по остаткам волос.

— Я уже давно ничего не чувствую…

— Хорошо тебе, — скрипнул зубами Кречетов. — Бугорок с землей сровняй… По грузовикам все в ажуре?

— Так точно, — с трудом справившись с собой, кивнул Штехель. — Все тяжелые, как вы приказывали.

Военный эшелон — полтора десятка пустых теплушек, задействованных в переброске войск Одесского гарнизона в Молдавию и теперь возвращавшихся обратно, — втянулся в хилый южный лесок, неведомо когда и чьей волей высаженный здесь, посреди степей. Плохо прижившиеся в теплом климате северные деревья не поражали ни толщиной стволов, ни высотой, ни густотой кроны. В подлеске бурно рос густой, в рост человека, кустарник.

Из-за поворота навстречу поезду показался чумазый, одетый в рвань цвета хаки пацан с красным галстуком в руках. Он отчаянно размахивал галстуком над головой и орал что-то, неслышимое из-за расстояния и шума поезда.

— О, размахался! — пренебрежительно произнес начальник охраны состава, молодой лейтенант, стоявший в будке паровоза рядом с машинистом и его помощником. — А ну-ка дудни…

— Так это самое, товарищ лейтенант… — обеспокоенно произнес немолодой машинист. — Может, рельс впереди лопнутый?.. Недавно в «Известиях» тоже писали — пацан так бежал и сигналил… Ему еще медаль потом дали…

— Дуди! — повелительно махнул офицер.

Машинист покорно дал гудок. Паровоз отчаянно заревел. Пацан замер на путях, но галстуком махать не перестал, даже начал подпрыгивать на месте от усердия. Машинист, вопросительно взглянув на офицера, нажал на рычаг, подающий в котел контрпар, и одновременно начал вращать маховик воздушного тормоза.

Тяжело отфыркиваясь, паровоз замер метрах в пятидесяти от пацана. Лейтенант высунулся из окна, собираясь обматерить хулигана, как вдруг с необыкновенным проворством метнулся к противоположной стороне паровозной будки и, нелепо взмахнув руками, сиганул под откос. А по ступенькам лестницы в будку деловито забрался курносый, коротко стриженный человек со смешно торчащими ушами и исполосованным шрамами лицом. В руках он держал пистолет.

— Здрасте.отцы, — весело произнес Платов, держа машиниста на прицеле. — Бояться не надо.

Машинист с помощником, ошеломленно переглянувшись, подняли руки. Вслед за незваным гостем в будку втиснулись еще двое налетчиков в военном, оба с румынскими автоматами «орита». Неподалеку хлопнуло несколько выстрелов, раздался жалкий вскрик.

— Маленькая остановка, — успокоительно улыбнулся Платов. — Потом поедем.

— Куда поедем-то? — подал хриплый голос помощник машиниста.

— А куда ехали?

— Одесса-Товарная…

— Вот туда и проследуем, — мирно кивнул налетчик. — Только если без глупостей.

— Староваты мы для глупостей, — хмуро заметил машинист, косясь на пистолет в руке незваного гостя.

— Ну и договорились… Остановку делаем, только когда я скажу. Гудок даем тоже только по моему сигналу. Все понятно?

— Все, — угрюмо произнесли железнодорожники. Платов кивнул, показывая, что можно опустить руки, и, оставив двух налетчиков в будке, спрыгнул на землю.

В пустые теплушки неторопливо грузились разномастно одетые вооруженные люди. Навстречу Платову по насыпи шагнул низкорослый, заросший неопрятной бородой до самого кадыка командир вышедших из леса бандитов — Гузь. На его груди болтался «шмайссер», на боку висел «маузер» в деревянной кобуре. На атамане был черный мундир офицера СС со споротыми орлами и знаками различия. Правда, приглядевшись, Платов различил на кителе Гузя орден Германского Орла пятого класса. «Да-а, мундир без наград — не мундир», — ухмыльнувшись, подумал он.

— Шо охрану упустили? — хрипло спросил Гузь. — Только лейтенанта одного и шмальнули…

— Через два часа будем в Одессе, там настреляетесь… На посадку даю пять минут. Потом эшелон уходит. Двери теплушек на время движения закрыть. Остановок не будет, так что оправиться и всякое такое — прямо сейчас…

Платов повернулся и неторопливо направился к паровозу, хрустя гравием.

— Ты шо тут, командовать будешь? — с ненавистью выкрикнул ему в спину Гузь, впиваясь пальцами в рукоять автомата.

— Нет, я выполняю приказ, — мельком обернувшись, бросил Платов. — Время пошло.

Разъяренный Гузь, помедлив, звучно сплюнул себе под ноги, обернулся к своим:

— Петро, Мишка, Григорий!.. Давай сюда.

Трое здоровенных небритых хлопцев в давно не стиранных гимнастерках, с румынскими винтовками за плечами, торопливо подбежали к своему командиру. Гузь раздраженно махнул рукой:

— Гоните всех до вагонов, да швыдчей… Кто задержится, лично пристрелю и закапывать не стану. Да!.. Кто не оправлялся, пусть зараз все свои дела делает, пойдем до Одессы без остановок…

Через пять минут над леском пронесся густой гудок паровоза. Платов, высунувшись из окна будки, удовлетворенно пробежался взглядом по переполненному составу. Звучно захлопывались двери теплушек.

— Ну, поехали, отцы, — приказал Платов, хлопая машиниста по плечу гимнастерки и весело разглядывая его замусоленный погон. — Ох ты, и вы с погонами… Это ж в каком ты звании будешь-то, а?..

— Старший бригадный, — буркнул машинист, не отрывая глаз от полотна.

Глава семнадцатая

Яркая электрическая лампочка освещала разложенный на столе план здания комендатуры. Вокруг стола сидели Толя Живчик и командиры групп захвата, в том числе и Степан, ставший лейтенантом Тюльпановым. На всех была форма офицеров Советской армии.

— Повторим задание, — произнес Живчик и ткнул пальцем в дюжего детину с погонами лейтенанта ветеринарной службы. — Твоя группа?

— Верхний этаж, — бодро отчеканил тот. — Кабинет военного коменданта и выход на чердак. Коменданта — ликвидировать.

— Твоя? — Живчик перевел глаза на франтоватого старшего лейтенанта-танкиста с лихо подкрученными усами.

— Лестница на верхний этаж. При необходимости — помощь ему. — «Танкист» кивнул на командира первой группы.

— Ты?.. — Живчик смотрел на капитана инженерно-артиллерийской службы с орденом Отечественной войны первой степени на кителе.

— Захватываем комнату для хранения оружия… Удерживаем до вашего подхода.

— А если не удержите?

— Взрываем… Но мы удержим, — усмехнулся «капитан».

Толя Живчик обернулся к Степану, который как раз примерял к рукаву белую повязку.

— Ты?..

— Курим около входа, — торопливо ответил Степан. — При начале штурма удерживаем двери.

— Повязки — в последний момент! — недовольно нахмурившись, произнес Живчик. — Там много боевых офицеров, увидят — мигом поймут, что к чему…

«Лейтенант ветеринарной службы» жестко усмехнулся:

— Не. Не успеют…

Чекан неуютно дергал плечом — отвык уже от штатского пиджака. В офицерской форме действовать было куда привычнее. Да и ботинки на шнурках давненько не приходилось носить, все больше в сапогах… Он чертыхнулся, недовольно рванул шнурок, перетягивая узел заново. Ботинки были хорошие, «второй фронт», канадского производства. Он мельком подумал, что на Привозе такие должны стоить не меньше двух тысяч… А может, и больше. Странно, что накануне важного дела в голову лезли такие мысли.

—Давненько я не стоял на шухере, — сказал он Штехелю, молча наблюдавшему за процессом обувания.

— Телефончик запомнил? — вместо ответа осведомился тот.

— Ты б еще сказал, где там в округе телефон можно найти…

— Две конторы будут у тебя за спиной и аптека за углом… Но, надеюсь, не понадобится.

Чекан со злостью взялся за второй ботинок.

— Ни хрена не подготовлено!.. Лезем, как бараны, под нож!

Штехель, казалось, не слышал его. Он вытянул губы в трубочку и смотрел в угол, туда, где по полкам были аккуратно расставлены банки с компотами и вареньем.

— В любом случае, как заварится каша — уходишь. Мы будем ждать тебя на баркасе.

— До него еще добраться надо, — зло пробурчал Чекан, притоптывая зашнурованными ботинками.

Он прошел в соседнюю комнату. Ида, раскладывавшая на столе пасьянс, задумчиво-печально улыбнулась ему.

— Ну что, сходится?.. — Он остановился за спиной Иды, опустил руку на ее плечо.

Она оставила карты, прижалась виском к рукаву его пиджака.

— Я сегодня видела сон, — негромко проговорила она. — Мы с тобой лежим в лодке, вокруг вода… Лодка качается…

— И что это значит? — усмехнулся Чекан.

— Это значит, что мы будем вместе, — шепотом отозвалась Ида, глядя на любимого снизу.

— Где?

— Какая разница… Главное — вместе…

Чекана снова обожгло воспоминание пятилетней давности: бушующее ноябрьское море, стук усталого двигателя, губы Иды… Они чуть не погибли тогда. Когда подходили к крымскому побережью, одиночный немецкий истребитель устроил за баркасом настоящую охоту. Но… уцелели. Выплыли. А потом была оккупированная Одесса, разведшкола, да много всего.

Чекан наклонился к Иде, прижался губами к теплому уху:

— Не хочу никуда идти.

У карты Одессы, которая закрывала собой заколоченную дверь, ведущую из кабинета на запасную лестницу, задумчиво стоял Кречетов. Растопырив пальцы, измерял расстояние от здания вокзала до только ему понятной точки на карте. Нетерпеливо взглянул на ручные часы, нервным шагом прошел к столу. Выдвинул верхний ящик, перебрал несколько бумаг…

На дне ящика лежала небольшая фотокарточка. Кречетов бережно взял ее, вглядываясь в счастливые смеющиеся лица — свое и Тонечки. Они стояли на Потемкинской лестнице, и Дюк простирал над ними бронзовую руку, словно благословляя на долгую и счастливую жизнь…

Он перевернул карточку и прочел синие чернильные строки: «Какой же ты все-таки удивительный, Виталик! И как странно, и здорово, и неожиданно, что ты у меня есть! А я — у тебя!!! Целую, целую и еще раз целую!!! Твоя Тоня. Одесса, 29 июня 1946 г.»

«Как раз тот день, когда ей было плохо в театре… Странная вещь память, — думал Виталий, разглядывая надпись. — Я помню, как было — до, как было — тогда, и знаю, как — сейчас… И самое удивительное, что все эти воспоминания живы, они не менее реальны, чем настоящее, нынешнее».

Но не стоит больше об этом думать. Расчувствовался не ко времени. О таких вот любителях помечтать на отвлеченные темы курсовой офицер кадетского корпуса, полковник Максимович, говорил: «Если вы хотите добиться победы, то все ваши помыслы, все мечтания, все стремления должны быть направлены к этой главной цели. Стоит вам отвлечься, расслабиться хотя бы на минуту — и победа может ускользнуть из ваших рук, хотя бы вы и сделали до этого массу усилий, чтобы ее заполучить». Кречетов всегда с благодарностью вспоминал этого человека, который был истинным отцом для своего курса. Где он сейчас?.. Погиб в бою с немцами или большевиками? Расстрелян югославскими или чешскими партизанами?.. Репатриирован в Союз и сидит в лагере?.. Или сумел уехать — в Чили, Уругвай, Австралию, Штаты?.. Будь проклят ненавистный 1917-й, осиротивший, убивший, растоптавший, выкинувший за границу стольких людей. Кто о них помнит — в этой стране, где у власти стоят Жуковы и Кириченки?..

Кречетов перечел надпись, сделанную рукой Тони, и аккуратно изорвал фотографию. Щелкнул зажигалкой. В воздухе истаяла тонкая, горькая струя синего дыма…

На заросшем бурым густым кустарником склоне, почти скрываясь в зарослях, стояли три больших трехосных грузовика — «Студебеккер», «Хеншель» и «Татра», все с плохо замазанными на бортах румынскими крестами. Пятеро полуголых мужчин, тяжело отдуваясь, переносили в кузова машин тяжелые ящики, которые им подавали из неприметного, хорошо замаскированного в поверхности земли схрона. Платов, насвистывая мотивчик из репертуара Лещенко, равнодушно барабанил пальцами по крылу переднего грузовика, Штехель, стоявший рядом, бережно прижимал к животу небольшой потертый саквояж. Время от времени он встревоженно поглядывал на стоящий в отдалении «Додж», на одной из задних скамей которого виднелся отрешенный профиль Иды, нервно сжимавшей в руках сумочку.

— Все, чисто, — пропыхтел один из мужчин, тяжело опуская в кузов последний ящик.

— Поехали!.. — Платов решительно забрался в кабину головной «Татры», завел двигатель. — Время, время, парни…

Водители суетливо закрывали задние борта своих грузовиков. Зарычали моторы. Тяжелые машины одна за другой медленно, раскачиваясь на ухабах, поползли, раздвигая кустарник.

Дождавшись, когда они скроются, Штехель с тихим счастливым смехом погладил саквояж, который прижимал к груди. Его помощники, тяжело дыша, глядели на него, ожидая распоряжений.

— Ну вот и все… Мы свое дело сделали, а?.. Все… Осталась самая малость… Всего-ничего… — Штехель помотал головой, словно отгоняя счастливое оцепенение, и решительно махнул рукой в сторону «Доджа»: — Поехали на баркас.

Мужчины направились к джипу. Водитель, усаживаясь на пыльное, нагретое солнцем сиденье, развязно подмигнул Иде:

— Запарились, дамочка, ждать?..

Ответом ему был холодный, равнодушный взгляд. Водитель поспешно отвернулся от женщины и с ожесточением воткнул ключ в замок зажигания.

Три тяжело груженных трехосных грузовика с ревом втянулись в естественный коридор из могучих каштанов. Прежде это был парк какого-нибудь одесского судовладельца-миллионера. Но неумолимое время оставило от усадьбы искрошенные, заросшие лопухами кирпичи фундамента, от большого пруда — затянутое ряской болотце с лягушками, а от парка — вконец одичавшие, вытянувшиеся и вверх, и вширь могучие деревья, разросшиеся, как душе угодно. Последняя война оставила в бывшей усадьбе свои следы — парк наискось пересекали окопы полного профиля, уже наполовину осыпавшиеся, заросшие буйной зеленью. Кое-где в кустах рыжела проржавевшая колючая проволока.

На обширной поляне грузовики остановились. И тотчас из зарослей кустарника показался расхлябанный, нагло улыбающийся телохранитель Гузя по кличке Шатало. На поясе у него висело сразу два пистолета в кобурах, еще один «парабеллум» был заткнут за голенище сапога.

— Заблудились или чего ищете?—дурашливо сдернул кепку с виска Шатало, глядя снизу вверх на сидящего за рулем Платова.

Тот не спеша выбрался из кабины, вынул оттуда же помятую, ношенную советскую офицерскую форму и звучно захлопнул дверцу.

— Гузя зови.

— А я ж таких не знаю, — паясничая, заявил Шатало.

Платов, присев на подножку машины, так же неторопливо, основательно натягивал сапоги. Затянул ремень, согнал складки гимнастерки за спину. Военная форма сидела на нем как влитая… И глянул на бандитскую шестерку еще раз, уже пристально:

— А ты позови…

На минуту Шатало растерялся, потом взмахнул рукой и рассыпался злобным свистом. Кусты ожили. На поляну высыпало не меньше сотни вооруженных людей, смотревших на Платова, который принял облик капитана Советской армии, кто равнодушно, кто с интересом, кто с издевкой. Гузь, по-прежнему в немецком мундире, со «шмайссером» на шее, медленно подошел к Платову. Он громко хрустел ядрами грецких орехов, закидывая их по одному в рот.

— Ты старший? — сипло осведомился Гузь, глядя на Платова так, словно видел его впервые.

— Я.

— Ну, ставь задачу…

— Зови своих командиров, — пожал плечами Платов. — Что мне, дважды повторять?

— А ты нам расскажи, — ухмыльнулся Гузь. — А я послухаю…

— Хорошо, — помедлив, кивнул Платов. — Наша задача — ворваться в центр Одессы и захватить штаб военного округа. Потом небольшими группами…

Гузь легонько помахал рукой с зажатым в ней орехом — погоди, погоди, мол.

— Ну, захватим… А нас потом и постреляют там. А?

— Это приказ из Центра, — твердо произнес Платов.

Гузь кинул в рот орех, брезгливо отряхнул руки, выразительно скривился. Шатало, уловив настроение шефа, нагло ухмыльнулся, демонстративно положив руки на кобуру.

— За оружие спасибо, — неспешно проговорил Гузь. — А на Одессу мы не полезем.

— Провалится операция — вас не контрразведка будет искать. А свои. По всей Украине. А границу перейдете, найдут и там.

— А найдут ли? — нагло улыбнулся Гузь, глядя в глаза Платову.

— А чего искать? — ответил ему Платов точно такой же улыбкой. — Вот же ты… лежишь.

Шатало суматошно вырвал было из кобуры пистолет, чтобы защитить шефа, но грянул выстрел. Пуля отбросила телохранителя на несколько шагов назад. В руке Платова дымился ТТ. Ошеломленный Гузь с ужасом смотрел на дырку во лбу своей шестерки.

— Ну, кто еще желает?.. — Платов обвел глазами замершую толпу и, выдержав паузу, продолжил: — Выбирайте… Или сейчас мы захватываем Одессу и всколыхнем тем самым всю Украину! И Киев, и Харьков, и Львов, и Днепропетровск — все за нами поднимутся против большевистской власти!.. Или будете всю свою недолгую жизнь бегать и от своих, и от чужих!.. Эта паскуда, — он ткнул стволом в сторону убитого, — свой выбор сделала… Теперь выбор за вами! Боевые вы хлопцы или стадо трусливое?..

Толпа вооруженных людей молчала. Но в этом молчании было что-то, что давало Платову возможность обращаться с ней уверенно и властно.

— Командиры чет и роев [4] — ко мне! — после паузы резко скомандовал он. — Остальным — переодеваться в советское и бегом грузиться! А ты, — он в упор, с пренебрежительной усмешкой глянул на поникшего Гузя, — сбрей бороду… Советскому офицеру она не к лицу.

Платов сунул пистолет за пояс, развернулся и зашагал к грузовику. Из толпы по одному начали выбираться понурые, молчаливые командиры, увешанные оружием.

…Солнце косо падало на подоконник. В окно врывался веселый щебет птиц. Во внутреннем дворе водитель, сержант Костюченко, тщательно мыл серый «Опель-Адмирал».

Изредка Кречетов косился туда, на этот знакомый, ставший уже привычным двор, на мокрую от пота спину парня, на блестящую от воды крышу машины. Хорошо им, этим простым людям с их простыми заботами. Поесть, поспать, порадоваться летнему солнцу… Кречетов вздохнул и вернулся к своему занятию — игре в перышки. Щелкали стальные перья, соприкасаясь друг с другом. Старая-престарая гимназическая игра.

«А еще можно было воткнуть в парту расщепленное перо и дергать за него, — неожиданно вспомнил он и даже улыбнулся. — Я так делал в гимназии, в Дубровнике… Какой это был год? Кажется, двадцать первый. А учитель у нас был родом из Одессы, и от него-то я впервые услышал об этом сказочном городе, где есть памятник Дюку, где жил Пушкин, где цветут акации… Тогда казалось, что все это потеряно для нас, эмигрантов, навсегда. Ну что ж, скоро увидим — навсегда или нет».

Зазвонил телефон на столе. Он рывком снял трубку.

— Майор Кречетов у аппарата. Никак нет, я сейчас крайне занят… Так точно, к семнадцати освобожусь…Есть — прибыть в семнадцать!..

Он положил трубку, на рычаг и снова присел на подоконник…

На углу, у здания военной комендатуры, стоял, рассеянно подкидывая на ладони камушек и делая вид, будто читает приклеенный к стене свежий номер «Большевистского знамени», Чекан. Невнимательно косился на небольшую группу молодых офицеров, которые, смеясь и переговариваясь, только что миновали его и теперь подходили к комендатуре. Впереди шествовал дюжий лейтенант ветеринарной службы. Веселой гурьбой офицеры поднялись по ступенькам ко входу в комендатуру, небрежно отвечая на приветствия вытянувшегося по стойке «смирно» часового…

На поляне запущенного парка, со временем превратившегося в лес, царило оживление. Грузовики разворачивались, грозно рыча моторами и перепахивая землю шинами. «Хеншель» попал задними колесами в полуразрушенный окоп и натужно ревел, пытаясь выбраться оттуда. Облепившие его сзади люди, подбадривая друг друга криками, помогали машине преодолеть препятствие.

Платов, собравшийся сесть за руль «Татры», обернулся. К группе командиров подразделений, уже переодетых в советское и о чем-то тихо совещавшихся, спешил Гузь с несколькими автоматами ППС. Сменив немецкую форму на советскую и лишившись бороды, он, казалось, сразу утратил всю свою наглость и командирский напор. Раздав подчиненным оружие, Гузь направился прямо к Платову. Тот, захлопнув приоткрытую дверцу кабины, спрыгнул с подножки, вопросительно глядя на него.

— Мы согласные… — мрачно пробасил один из командиров, сжимая в руках автомат. — Только оружие свое отдайте. А то… — И он выразительно поднял ствол, держа палец на спусковом крючке.

Платов с усмешкой вынул пистолет из-за пояса и швырнул его под ноги бандитам. Тот же мрачный командир быстро приблизился к Платову и охлопал его карманы.

— Все? — спокойно осведомился тот. — Давайте по машинам…

Он распахнул дверцу «Татры» и скрылся в кабине. Гузь подобрал валявшийся на траве ТТ и сунул себе за голенище сапога.

Мрачный командир постучал по закрытой дверце, указывая на Гузя:

— Он с вами поедет… Не возражаете?

— Возражаю, — ухмыльнулся Платов, заводя мотор.

— Но он поедет.

Словно в подтверждение этих слов Гузь рывком распахнул дверцу, с независимым видом уселся рядом с Платовым, держа автомат на коленях. Платов переключил передачу. Тяжелый грузовик медленно двинулся по поляне вслед «Хеншелю» и «Студебеккеру». Когда колеса машины попадали в яму, люди, сидевшие в кузове, глухо переругивались.

В коридоре УГРО послышались негромкие шаги. Кречетов, прислушавшись, отшвырнул на подоконник перышки и, быстро подскочив к двери, распахнул ее.

У входа в кабинет Гоцмана возился с ключом Тишак. Увидев майора, он испуганно поднял голову.

— Тишак, а где все?

— Не знаю, — пожал плечами молодой оперативник. — Я из Херсона только вернулся.

— И как там в Херсоне?

Тишак неопределенно пожал плечами:

— Нормально… Вот вернулся.

— Все как будто вымерли, — вздохнул Кречетов. — Ты знаешь, что Гоцман арестован?..

— Ка-ак? — ошеломленно выдохнул Тишак.

— Вот так. С МГБ шутки плохи.

Кречетов ожидал, что Тишак бросится к нему с расспросами и будет требовать подробностей. Но он только молча покачал головой и скрылся в гоцмановском кабинете.

Грузовики, натужно ревя, поднимались вверх по Польскому спуску. На перекрестке застыла изящным изваянием юная девушка-регулировщица в беретике, синей форменной юбке и синей гимнастерке с буквами «РУД» на левом рукаве. Она с улыбкой вскинула жезл, преграждая дорогу грузовикам, и те послушно замерли, пропуская древнюю арбу, скрипевшую по мостовой. Пожилой седоусый молдаванин-возница с интересом рассматривал сдержанно рычавшие машины. За его спиной громоздились мешки.

Гузь, пристально следя глазами за арбой, нервно приподнял автомат на коленях. Платов, барабанивший пальцами по рулю, иронично покосился в сторону соседа, но ничего не сказал.

Арба проскрипела мимо. Девушка-милиционер снова вскинула жезл, открывая путь машинам. Моторы натужно взревели…

Когда последний грузовик скрылся из глаз, девушка поспешно бросилась к постовой будке. Сняла телефонную трубку и прерывающимся от волнения голосом произнесла одно-единственное слово:

— Проследовали.

Группа Степана вошла в здание военной комендатуры. Чекан равнодушно подбросил камешек, но ловить не стал, отшвырнул носком ботинка. Вывернув из-за угла, мимо прогудел крытый тентом трехосный грузовик цвета хаки. Тяжело затормозил недалеко от входа в комендатуру. Мотор машины смолк. Из кабины выпрыгнул молодой плечистый сержант, обошел грузовик, пиная сапогом скаты. Проходя мимо Чекана, сержант поднял голову — это был Толя Живчик.

Чекан отвел глаза. И сразу зацепился взглядом за четверых маляров, которые появились из переулка с ведрами и кистями наперевес. Все маляры были плечистыми ребятами с военной выправкой, кисти держали как автоматы, да и шли по тротуару чуть ли не в ногу — залюбуешься да и только. Вот они приблизились к деревянному павильону с надписью «Пиво-Воды», переговорили с продавцом и дружно окунули кисти в ведерки, примериваясь к облезлой дощатой стене…

Один из маляров, молодой, но с заметной проседью в шевелюре, водя кистью по доскам, внезапно обернулся. И Чекан узнал в нем того самого человека, от которого он с таким трудом ушел шесть дней назад на улице Пастера…

В помещение военной комендатуры вошел статный красивый лейтенант, за которым следовало еще пятеро молодых офицеров. Судя по всему, они слегка нервничали — у одного на скулах цвели красные пятна, другой держал руку на ремне, третий время от времени судорожно поводил шеей, словно ему жал воротничок.

— Здравия желаю, товарищ капитан, — певучим украинским говором произнес лейтенант, козыряя и протягивая удостоверение личности дежурному.

Тот, козырнув в ответ, принял удостоверение, раскрыл его, пристально взглянул на фотографию, затем сверился со списком:

— Тюльпанов Сергей Иванович… Все правильно. Прошу вас.

Он, улыбаясь, протянул удостоверение лейтенанту, но рука Тюльпанова повисла в воздухе. Его спутники тоже окаменели: со всех сторон на них смотрели стволы автоматов.

— Ну, что приуныли, офицеры? — с издевкой произнес дежурный капитан. — Руки вверх, да живенько…

Перед полковником Чусовым на столе лежал целый веер фотокарточек. Со снимков смотрели командиры групп захвата, Чекан, Живчик… Правда, на фотокарточках они были не в советской форме, а в штатском, а некоторые — в немецких военных мундирах.

Вошедший в кабинет капитан МГБ почтительно склонился к начальнику:

— Товарищ полковник, еще две группы задержаны на подходе к обкому, две — в комендатуре и одна — в военной прокуратуре.

Чусов, не отрываясь от фотографий, кивнул:

— Хреновенько они что-то подготовились, а?.. Спешили, спешили… А поспешишь, как известно… — Он аккуратно отложил фотографию Чекана.

— Товарищ полковник, может, начнем захват тех, кто на улице?

— …А поспешишь, как известно, людей насмешишь, — договорил Чусов, поднимая глаза на подчиненного. — Ждите!

Зевнув, Чекан мельком взглянул на часы и, надвинув на глаза кепку, неспешным шагом проследовал за угол. Седой маляр что-то тихо сказал своим товарищам и, поставив на тротуар ведро, бросился вслед за Чеканом. Живчик, по-прежнему топтавшийся возле кабины «Хеншеля», с тревогой наблюдал эту сцену. Водитель грузовика, нагнувшись, прошептал:

— Слышь, куда это он?

— Тихо сиди, — процедил сквозь зубы Живчик, и его пальцы словно случайно коснулись кобуры на ремне.

Над дверью аптеки негромко звякнул потемневший от времени колокольчик. Пожилая женщина в халате поднялась из-за кассы навстречу тяжело дышащему от быстрой ходьбы Чекану.

— Позовите заведующего! — задыхаясь, еле выговорил он.

— А что такое?.. — забеспокоилась аптекарша.

— Бегом! Там человек умирает…

Женщина всплеснула руками и суматошно бросилась в глубь помещения. Чекан одним движением переметнулся через стойку, снял трубку с телефонного аппарата. Нетерпеливо застучал носком ботинка по стойке, слушая долгие гудки.

— Майор Кречетов, — наконец напряженно, резко отозвалась трубка.

— Засада, — тихо проговорил Чекан. — Разведчики из города не уехали. Они здесь, я ухожу…

Он стоял так, чтобы не выпускать из поля зрения входную дверь, и поэтому сразу выстрелил на еле слышный бряк колокольчика…

Но недаром противником Чекана был гвардии капитан Русначенко. Стекло в двери разлетелось вдребезги, а сам разведчик, лежавший в это время на полу, резко отпахнул дверь, открывавшуюся вовнутрь, и из положения лежа выстрелил из своего наградного «вальтера». И тут же откатился в сторону, потому что Чекан, отброшенный пулей на стеллаж с лекарствами, непроизвольно выпустил в сторону двери всю обойму. Не своим голосом закричала от ужаса продавщица. Раскололось задетое пулями витринное стекло, в лицо Русначенко полетела кирпичная крошка. Он дважды выстрелил в ответ, и одна из пуль, прошив деревянную стойку, попала Чекану в правое плечо. Мучительно застонав, он перехватил «парабеллум» левой рукой, яростно выщелкивая из него пустую обойму. Боль жгла его, проедала насквозь тело, и он, зашатавшись, тяжело упал на рассыпавшиеся по полу порошки из разбитых банок…

Русначенко отбросил волосы со лба. Осторожно ступая по разбитому стеклу и морщась от завываний женщины в недрах аптеки, он приблизился к разбитой пулями стойке.

Ему были видны голова и плечи Чекана, лежащего на полу. Глаза бандита неподвижно смотрели в потолок, правое плечо было красным от крови. Кровавый ручеек медленно полз по полу своим загадочным, только ему одному ведомым путем… Ну что же, из трех выстрелов — два попадания, и ранен бандит тяжело. Приказа брать Чекана живым капитану не давали. Только просили сделать все возможное для того, чтобы это сделать.

Устало вздохнув, Русначенко опустил пистолет. Похоже, война для него завершилась окончательно. А дальше — все как обычно: Киевский округ, пенсия, большая семья… И эта одесская аптека станет для него далеким, воспоминанием, мифом, о котором он непременно расскажет внукам. А те, видевшие войну только в кино, будут играть его Золотой Звездой. И дарить ему Девятого мая тюльпаны, такие же алые, какие дарили в Праге чуть больше года назад. Русначенко вспомнил ликующие пражские улицы, усыпанную цветами броню танков, радостные слезы свободных людей, и неожиданно улыбнулся своему воспоминанию.

И в эту секунду живые, ненавидящие глаза Чекана в упор уставились на него. Грянул выстрел.

Кречетов швырнул трубку на рычаг. Торопливо шагнул к сейфу и начал перебирать бумаги. Он не чувствовал страха, напротив, в момент опасности его голова начинала работать особенно ясно. И только внутри словно сжималась стальная пружина, готовая распрямиться в любой момент.

Дверь кабинета распахнулась бесшумно, но он услышал. И, обернувшись, застыл в изумлении, увидев на пороге Давида Гоцмана с тремя офицерами МГБ… Гоцман был в своем привычном обличье — черный пиджак, гимнастерка и галифе.

Кречетов понял все, но его еще хватило на недоуменную улыбку:

— Дава! Тебя отпустили?..

— Да, — хрипло проговорил Гоцман, быстро подходя к нему. — Место свободно. Руки!..

Скользнувшие было к кобуре пальцы Кречетова остановились на полдороге — на него без малейшей симпатии смотрели четыре ствола.

Глава восемнадцатая

В черте города грузовики с бандитами разделились — каждый пошел отработанным маршрутом. «Татра» Платова двинулась в центр. Гузь всполошенно рыскал глазами по тротуарам в ожидании засады, подозрительно косился на встречные машины и трамваи. Но все было спокойно, а постовой милиционер на углу площади Октябрьской революции проводил грузовик равнодушным взглядом.

Сцепив зубы, Платов с трудом выкрутил тяжеленный руль направо — на «Татре» не было гидроусилителя. Грузовик, едва не зацепив боковым зеркалом афишную тумбу, втиснулся в узенький коридорчик переулка и теперь ехал, тяжело ухая на ухабах, вдоль покосившегося серого забора, ограждавшего заводскую территорию.

— Шо за хрень?! — вскинулся Гузь. — К штабу округа ж налево!

— Там брусчатку кладут, не проедем…

Гузь на всякий случай направил на водителя ствол автомата.

— Нервы побереги, — усмехнулся Платов, — а то устанешь раньше времени… Ну вот! — радостно выдохнул он, тыкая рукой вперед, по ходу движения.

Гузь невольно перевел взгляд в указанном направлении, и в тот же миг правая рука Платова мощным ударом выбила у него автомат и его рукояткой нанесла мощный удар по голове. Гузь, хрипло охнув, безвольно завалился грудью на приборный щиток. Платов, оскалясь от напряжения, еще раз круто вывернул руль, направляя грузовик в распахнутые заводские ворота, и с силой нажал на педаль газа.

В это время рука Гузя незаметно для него подобралась к спрятанному за голенищем пистолету. Несколько раз рявкнул ТТ. Пули вырвали из рук Платова руль, отбросили его на стенку кабины, распластали по ней… Гузь с силой рванул рычаг ручного тормоза, но было поздно — разогнавшаяся до предела «Татра» въехала на территорию огромного пустого цеха. Следом повернул «Студебеккер». Ворота за машинами тут же захлопнулись.

Со злобой отпихнув неподвижное, окровавленное тело Платова, Гузь надавил на педаль тормоза. Тяжелый грузовик по инерции проехал еще несколько метров и замер. «Студебеккер», чуть не врезавшись ему в задний борт, тоже затормозил. Держа автомат на изготовку, Гузь, пригнувшись, выпрыгнул из кабины, и в ту же секунду его свалила длинная пулеметная очередь… Перед смертью Гузь успел услышать злобный собачий лай и удивиться тому, как много в цехе солдат.

Из кузова замершей «Татры» показалось еще несколько бандитов с автоматами в руках. Но пулемет ударил уже из другого места, сверху. И, скосив людей, перенес беспощадный огонь на борта машины. Полетели щепки, в тенте возникли словно по мановению волшебной палочки крупные дырки. Со свистом рванулся наружу воздух из пробитых пулями задних колес…

— Сдаемся! Сдаемся!.. — раздались глухие крики из кузовов обеих машин, сначала нерешительные, потом все более дружные. — Не стреляй!..

— Ну шо, прочуяли, жабы? — раздался из-под потолка цеха усиленный рупором голое Лехи Якименко. — В случае малейшего сопротивления приказано вас уничтожить на месте, так шо если кто еще дернется, мы делаем дуршлаг! Выходить только по моей команде! Оружие бросать на землю! Руки держим за головой!..

Через минуту из кузова показался первый желающий. Это был совсем молодой парень с мокрым от пота бледным лицом, в форме младшего сержанта. Трясущимися руками он бросил свой ППШ на землю и, положив ладони на затылок, неловко, мешком спрыгнул-свалился на пол цеха.

Дверь «Татры» со стороны водителя медленно распахнулась, и истекающий кровью Платов, цепляясь рукой за крыло грузовика, тяжело сполз на подножку…

Аптекарша уже не кричала от ужаса, а только скулила на одной тоненькой ноте. Осторожно ступая по осколкам стекла, она наклонилась над молодым человеком в длинном, запачканном краской халате маляра. Седая прядь в густой темной шевелюре стала красной от крови. Красивое мужественное лицо не обезобразила смерть. В руке убитый продолжал крепко сжимать пистолет.

— Ты не на него смотри, — раздался глухой хрип за спиной аптекарши. — Ему уже не поможешь… А мне — поможешь. Надо перевязать… — Женщина собиралась снова закричать, но послушно умолкла, увидев направленный на нее «Парабеллум». Человек, лежавший на полу за пробитой пулями стойкой, был окровавлен, но глаза у него были живые, полные ледяной злобы. — Перевяжешь меня… Вкатишь морфия…

— Хорошо, — еле двигая губами, просипела аптекарша.

— Где заведующий?

В глубине аптеки раздался шорох, и помертвевший от ужаса заведующий — старичок лет семидесяти в пенсне, — послушно держа руки над головой, подошел к стойке.

— Говори телефон «Скорой помощи». Я сам вызову, — кашляя кровью, проговорил Чекан.

У здания комендатуры невесть откуда появившиеся солдаты молча, деловито скручивали бандитов, так и не успевших выбраться иэ кузова «Хеншеля». Отовсюду на машину щерились стволы пулеметов. Подавленные налетчики бросали на землю оружие, стараясь не смотреть на труп своего товарища, валявшийся на мостовой чуть поодаль. Этот бедолага вообразил, что сможет прорваться сквозь оцепление, и, выпрыгнув из кузова, бросился бегом, сам толком не представляя куда, суматошно паля во все стороны…

Толе Живчику повезло больше — он стоял возле машины и вовремя заметил противника. И теперь, задыхаясь и проклиная тяжелые армейские сапоги, мчался по грязному проулку, загроможденному деревянными винными ящиками. За ним молча бежал один из «маляров», облаченный в длинный грязный халат. Это был тот самый светловолосый юноша, на которого обратил внимание Гоцман в ночном трамвае…

Задыхаясь, Живчик на бегу вскинул свой ППШ, оглянулся, и длинная очередь развалила огромный штабель ящиков прямо перед «маляром». Но тот попадал и не в такие переделки. Как ни в чем не бывало выбравшись из-под груды ящиков, он подхватил один из них и бросился вслед за Толей.

Живчик уже был на углу шумной большой улицы, когда «маляр», с силой размахнувшись, запустил в него ящиком. Описав точно рассчитанную кривую, тот звучно шмякнулся

под ноги Живчику, отчего тот с руганью полетел носом на булыжную мостовую. «Маляр» в длинном прыжке бросился на бандита, умело выбил у него из рук автомат и от души двинул Толе кулаком в затылок. Голова Живчика тупо тюкнула о пыльный булыжник, глаза затуманились.

Светловолосый «маляр», тяжело дыша, быстро прощупал пальцами воротник Толиной гимнастерки:

— Что мы тут зашили? Ничего?.. Непредусмотрительно, голубчик… Плохо ты подготовился.

Он рывком перевернул бандита на спину, похлопал по щекам. Живчик с трудом затряс головой, пытаясь отвернуть лицо от холодного ствола пистолета.

— За что-о? — жалко проблеял он наконец, придя в себя. — Я сержант Советской армии Петров…

— Да что ты говоришь? — весело произнес «маляр». — Ну тогда давай знакомиться, сержант. Гвардии капитан Рябов…

— Стой, — просипел Чекан, поднимая «парабеллум». — Приехали.

Раздолбанный фургон на шасси полуторки с нарисованными на стеклах красными крестами послушно затормозил у обрыва. Водитель и низенький суетливый санитар в грязном белом халате с ужасом следили за тем, как перебинтованный человек, не выпуская из рук оружия, с трудом поднимается с носилок и выбирается из машины…

Прищурившись сквозь мутную пелену, застилавшую глаза после вколотого аптекаршей морфия, Чекан разглядел недалеко от берега качающийся на волнах мотобот. И ялик, предназначенный ему, тоже был на месте. Значит, все в порядке. Он поднял пистолет — не отпускать же свидетелей, которые сразу настучат куда следует… Но безвольно махнул рукой — какая теперь, к черту, разница?.. Радиосвязи в «скорой помощи» нет, а пока она вернется в город, они с Идой будут уже далеко. Кровь тяжело стучала в висках, простреленная рука, раньше болезненно пульсировавшая, затихла и онемела, словно ее и не было совсем, да и плечо, в которое попала первая пуля Русначенко, сковало странным ледяным холодом…

Спрятав оружие, Чекан начал осторожно спускаться по осыпающейся каменной тропке. Пару раз он чуть не упал. Санитар и водитель как зачарованные смотрели ему вслед.

Кречетов с поднятыми руками стоял перед державшим его на прицеле Гоцманом. Двое офицеров МГБ обыскивали стол, еще один — сейф.

— Где же я прокололся? — с усмешкой процедил Кречетов.— Вроде ты поверил мне?

Давид устало покачал головой:

— На узелке с шеи Роди… Я его тоже запомнил.

— А-а, — засмеялся Академик. — Не японский то был узелок?

— Не японский.

— Просчитался, бывает, — добродушно хмыкнул Кречетов и… точно рассчитанным ударом сбил Гоцмана с ног. Давид рухнул без сознания.

Прежде чем контрразведчики успели что-либо предпринять, Кречетов вырвал из ослабевшей руки Гоцмана ТТ, и в комнате один за другим грянули три выстрела…

Одним прыжком Кречетов оказался у двери, повернул ключ в замке. Подпрыгнув, уцепился за край стоящего у стены шкафа и своим весом обрушил его на дверные створки. Быстро вернулся к окну и оторвал шнур от шторы, мельком отметив про себя, что Гоцман зашевелился на полу.

Умелые пальцы Кречетова мгновенно свернули из шнура сложную петлю. Приподняв Гоцмана под мышки, он накинул петлю ему на шею, одновременно стянув Давиду за спиной руки. Подтащил полузадушенного Гоцмана к карте Одессы и с разбега обрушил его тело на скрытую за картой заколоченную дверь… С пятой попытки дверь подалась.

По-прежнему держа связанного Давида перед собой, Кречетов локтем правой руки пробил дыру в замазанной глиной нише тайника в стене. Быстро вынул оттуда автомат ППС и несколько ручных гранат. И слегка дернул Гоцмана за нашейную петлю, заставив его захрипеть и выкатить глаза:

— Видишь — не все ты просчитал…

Они стояли на пыльной запасной лестнице. Пролетом выше было слышно, как лязгнула и пронзительно завизжала отпираемая решетка, раздались встревоженные голоса Довжика и конвойных милиционеров. Кречетов быстро разогнул чеку на «лимонке», выдернул ее и сильным швырком метнул вверх, навстречу преследователям, а сам, продолжая толкать Гоцмана перед собой, бросился вниз по ступенькам.

От взрыва, казалось, развалится все здание УГРО. Кто-то отчаянно закричал от боли, кто-то упал, мучительно зазвенели выбитые взрывной волной стекла, с металлическим лязгом шваркнули по стенам разлетевшиеся веером осколки…

Майор Довжик, шатаясь, в покрытом кирпичной крошкой и пылью синем кителе, ввалился в кабинет Гоцмана и окровавленной рукой снял телефонную трубку:

— Дежурный?.. Довжик у аппарата. Усиленный наряд к черному ходу, задержать майора Кречетова! Он там с Давидом! Бегом!..

Не договорив, он бессильно рухнул на стул, зажимая одной рукой рану на предплечье, а второй — рану на бедре. Если бы не дежурный лейтенант, прикрывший его своим телом и поплатившийся за это жизнью, осколки «лимонки» иссекли бы его всего…

Недалеко от берега покачивалось на небольшой волне моторное рыбацкое суденышко. На палубе стояли Штехель с биноклем в руках, нервно цеплявшаяся за леер Ида в наброшенном на плечи платке и трое небритых парней в военном, один из которых держал на плече румынский автомат «орита».

Штехель напряженно разглядывал в бинокль маленький ялик, который медленно приближался к мотоботу. Человек, сидевший в ялике, греб только левой рукой, отчего ялик кидало из стороны в сторону. Правая рука гребца была замотана тряпкой и безжизненно свисала. Голова и грудь тоже были кое-как забинтованы.

— Да что вы смотрите? — с болью в голосе произнесла Ида, давно угадавшая в гребце Чекана. — Это же он!..

Парень с автоматом вопросительно взглянул за ее спиной на Штехеля, но тот отрицательно помотал головой.

Через несколько минут ялик коснулся бортом мотобота. Чекан был бледен от потери крови, тряпки, которыми было замотано его тело, алели, как спелые вишни. В изнеможении бросив весло, он уронил голову на руки, собираясь с силами. Морфий медленно бродил по телу, сердце, казалось, выпрыгнет из груди… Ничего. Вот и закончились его похождения. Он с трудом поднял голову и слабо улыбнулся любимой, смотревшей на него сверху.

— Ну что вы возитесь? — истерически закричала Ида, поворачиваясь к Штехелю. — Помогите ему!..

— Помоги ему, — недовольно буркнул Штехель, кивая вооруженному мужчине.

Тот сделал шаг к борту. Сорвал с плеча автомат…

Прозвучала длинная очередь, и изрешеченный пулями Чекан, непроизвольно вскинув руки к лицу, навзничь опрокинулся на дно ялика. Ида с нечеловеческим воем кинулась на убийцу… и сразу же тяжело, беззвучно осела на палубу. Стиснутые пальцы продолжали сжимать маленькую сумочку.

Бандит молча выдернул из ее тела окровавленную финку и деловито вытер о рукав гимнастерки.

Штехель отвернулся, брезгливо морщась…

Вдоль длинной стены цеха, расставив ноги на ширину плеч и положив сцепленные руки на затылок, стояли бандиты. С противоположной стороны помещения на них были направлены стволы десятка пулеметов, заходились в злобном лае, дергаясь на поводках, овчарки. Налетчиков обыскивали и по одному отправляли вдоль коридора из солдат на выход. И было странно видеть этих понурых, с опущенными плечами сержантов, старшин, лейтенантов и капитанов, которых рядовые, державшие на изготовку автоматы, провожали презрительными взглядами…

Леха Якименко осторожно тормошил неподвижно лежащего на земле Платова. Ранения — это Леха хорошо понимал, потому что нагляделся на фронте всякого, — были опасными. Рядом бестолково суетились два лейтенанта МГБ.

— Вася! Платов! — с тревогой в голосе тянул Леха. — Ты меня слышишь?

Платов с трудом разлепил глаза. От потери крови в голове тяжело гудело. Он мутно взглянул на Якименко.

— Живой! — обрадовался Леха. — От то ж уже нормально!.. Носилки или доску — быстро! — приказал он одному из офицеров.

— Товарищ полковник приказал сразу к нему, — осторожно вставил второй лейтенант.

— Успеет твой Чусов, — зло бросил Леха. — Ну где ж носилки?.. Чему вас учили, халамидники?..

Он вскочил и отчаянно рванул с петель дверь в ближайшую подсобку… Через минуту Платова уже несли к выходу из цеха. Его голова безразлично покачивалась в такт шагам.

— Вася! — чуть не плача, говорил ему Якименко, шагавший сзади.—Держись! Ты молодец, Васька, слышишь?! Их всех повязали, всех! Ты молодец! Вася, держись…

Платов слышал и не слышал эти слова — беспамятство подхватило его, словно морская волна, и бережно понесло туда, где не имели значения ни звания, ни ордена, ни предатели, ни бандиты…

У огромного, от пола до потолка, закопченного и давно не мытого окна, размещавшегося над заколоченной дверью черного хода, сидели на полу Кречетов и Гоцман. Давид еле дышал — при малейшем движении петля сильно врезалась ему в горло. К тому же ствол пистолета Кречетова — вернее, его собственного верного ТТ, выбитого Кречетовым у него из рук, — упирался ему в спину.

— А Фиму кто убил? — прохрипел Гоцман, еле ворочая языком.

— Я, — усмехнулся Академик. — Как только речь зашла о накладной, я понял, куда сунется с расспросами твой дружок… И бегом к Роде. Прямо в дверях столкнулся с этим… Фимой. Он только крякнуть успел… Погорячился я, конечно, не надо было его у дома Роди резать… Да побоялся, уж больно твой Фима шустрый был…

— А… Арсенин?

— Не знаю, — снова усмехнулся Кречетов. — Сказали, что утопили в море. Если хочешь, потом могу узнать, где именно…

— Ты, наверно, учился хорошо? — выдавил Гоцман.

— И учился хорошо, — спокойно, безо всяких эмоций ответил Кречетов, — и парень я способный. И в гимназии хорошо учился… и в кадетском корпусе в Белой Церкви…

— Каком корпусе?..

— Есть у англичан хорошая поговорка: «Любопытство губит кота». Но поскольку тебя оно уже погубило… Первый Русский великого князя Константина Константиновича кадетский корпус, который выпускал офицеров, преданных России, еще два года назад. Так что — честь имею, подпоручик Кречетов, выпуск тридцать второго…

— Так ты… из бывших?..

Кречетов вздохнул. Гоцман почувствовал, как пистолет в его руке напрягся.

— Нет, я из… настоящих. Сын своего отца, которого ваши убили в девятнадцатом, под Ельцом… Ты, наверное, думаешь, что революция лишила нас заводов-газет-пароходов, за это мы и мстим? Ничего подобного. У моего отца не было никакого имущества, кроме казенного… Просто он был русским офицером, который не мог примириться с хаосом, анархией и безбожием. А я — его сын… Тоже русский офицер, который воюет против Советов с оружием в руках. И будет воевать до тех пор, пока Россией правит такая сволочь, как… все вы… Все понятно тебе?! Из настоящих я, ясно?.. А вот ты… мразь…

Петля врезалась в горло Гоцмана еще сильнее.

— Так шо ж ты… с фашистами снюхался, раз ты такой… весь за Россию, а? — промычал тот.

Кречетов рассмеялся, петля чуть ослабла. — Так ведь фашисты против большевичков воевали… Что ж непонятного? Да и подучиться кой-чему у них в разведшколе полезно было…

— А как же тебя… в НКВД не раскусили, когда ты к ним пролез?

— Ну, ты же помнишь, какое время было — тридцать седьмой, тридцать восьмой, — с явным удовольствием рассказывал Кречетов. — Самые разные люди возникали из небытия и туда же валились… А раскусить меня было невозможно. Легенда чистая, сослуживцев отца не осталось, по эмигрантской картотеке НКВД я не проходил… Да и в списках кадетского корпуса меня не светили, потому что заранее готовили к переброске в Совдепию. Так что к сороковому году был я уже сержантом госбезопасности. Ну, а по легенде шел по юридическим званиям…

— И подпольщики… ничего не заподозрили? — хрипел Давид.

— Так я же старался! И поезда под откос пускал, и немцев стрелял почем зря… Плотину на Хаджибейском лимане взорвали, слышал, может быть? Румын, правда, старался не трогать, как-никак, братья по вере…

— И провалы, которые в подполье пошли в сорок втором, — тоже ты…

— Не-ет, не приписывай мне чужих заслуг, — усмехнулся Кречетов. — Это была инициатива Федоровича, кстати, старого чекиста… Это он всех сдал с потрохами.

— А Лужова ты когда вербанул?

— На фронте… Он же из Краснодара, помнишь? Казачий край… Его отца, как и моего, в девятнадцатом ваши порешили… Кого мы еще забыли упомянуть, раз уж пошел такой разговор? — хмыкнул Кречетов. — А!.. Мишку ведь твоего… тоже я.

— А вот это хрен тебе, ваше высокоблагородие, — прохрипел Гоцман. — Платов — мой комвзвода. С Мишки даже волос не упал…

Кречетов, скрывая досаду, отвернулся, взглянул в окно.

— Так на кого ж ты сейчас работаешь, а?.. Фашистов-то нет уже вроде…

— Нет, любопытен ты действительно без всякой меры, — Академик, словно играя, то натягивал петлю, то тут же ослаблял хватку: — Ну хватит, поговорили. Вот и наша машина пришла…

У черного хода остановился ГАЗ-67, из кузова джипа выпрыгнули четверо милиционеров. Трое бросились ломать дверь, водитель остался у машины.

Кречетов спустился на пару ступенек пониже, чтобы видеть дверь, вырвал из гранаты чеку:

— Бог в помощь, граждане большевички…

Взрыв откинул трех милиционеров вместе с дверью. Взрывная волна вышибла закопченное оконное стекло. Кречетов поднял автомат, целясь в водителя, но Гоцман исхитрился пнуть Академика сапогом, и очередь прошла по кузову джипа. Академик молча и сильно ударил Давида стволом ППС по зубам, тот отвалился в угол. Водитель успел скрыться за машиной и пару раз оттуда выстрелил. Остатки стекол рухнули на Гоцмана, острые осколки впились ему в кожу лба, едва не угодив в левый глаз…

— Подъем… — Кречетов зло схватил окровавленного Давида за шиворот, прикрываясь им, как щитом. — Последний выход.

"В этом ты прав, Академик," — подумал Давид. — "Выход для тебя действительно последний."

Задыхаясь, он зацепился сапогом за чугунную балясину перил и весом всего тела обрушился на Кречетова. Тот попытался было удержаться на ногах, но Давид, набычившись, изо всей силы ударил Академика окровавленным лбом в лицо. Проклятая петля врезалась в шею с неимоверной силой, но в следующий момент неожиданно ослабла — это Кречетов, выронив из рук оружие, с коротким воплем полетел из окна. Падая вслед за ним, Гоцман сумел перевернуться в воздухе так, чтобы Академик оказался внизу…

Сержант Костюченко, спрятавшийся за машиной, растерянно водил стволом пистолета туда-сюда, не понимая, в кого стрелять. И вдруг узнал в окровавленном, перепачканном кирпичной пылью человеке со стянутыми за спиной руками Гоцмана.

— Помоги… — прохрипел тот из последних сил, пытаясь приподняться.

Водитель осторожно подбежал к нему, не сводя глаз с безжизненно лежащего Кречетова, ножом разрезал шнур, стягивавший горло Давида. Тот тяжело, с присвистом вдохнул, расправил затекшие руки, осторожно стер кровь, лившую из рассеченного стеклом лба. Вынул из брюк ремень и накрепко стянул Кречетову руки за спиной. Перевернул Академика на спину, заглянул в его мутные суженные зрачки. Похоже, падение со второго этажа для него получилось все же более удачным, чем для Лужова…

Наконец Кречетов хрипло, тяжело закашлялся, задышал. Растянул губы в кривой улыбке, узнав Гоцмана, с трудом приподнялся, пытаясь пошевелить стянутыми руками. Водитель испуганно отскочил на несколько шагов, держа его на прицеле.

— Ты только не стреляй, Сережа, — хрипло выдавил из себя Гоцман. — Он еще много чего рассказать должен…

Из-за угла показались несколько милиционеров. Впереди всех бежал младший сержант Охрятин с автоматом в руках. За нарядом двигалась, пыля, черная эмка полковникаЧусова.

— Звиняйте, если шо не так… ваше высокоблагородие. — Гоцман, кашляя, похлопал по плечу Кречетова, который тщетно дергал руками, пытаясь освободиться. Тяжело поднялся, зажимая рукой бешено колотящееся сердце. Ноги подкашивались, в голове звенело. Кровь, унявшаяся на время, снова хлынула ручьем, заливая глаза.

— Давид, ты как?.. — Полковник Чусов с тревогой взглянул на Гоцмана. — Ранен? Сильно?..

— Ходю… То есть хожу вот, — прохрипел тот. — Мне стоять нельзя… Доктор не велел…

И он, раскачиваясь и спотыкаясь, как пьяный, двинулся мимо недоумевающих и жалостливых взглядов, чувствуя затылком ненавидящий взгляд Академика…

Ялик по-прежнему тихо покачивался у борта суденышка. Поперек банки лежали залитые кровью тела Чекана и Иды. Сквозь пулевые пробоины в днище лодки быстро прибывала вода. Двигатель мотобота приглушенно стучал, за кормой взбивал пышную пену винт.

Из рубки выбрался Штехель. Трое бандитов, которые перешептывались, сгрудившись у борта, замолчали при его появлении.

— Сумочку у этой стервы надо забрать, — проговорил Штехель, озабоченно глядя на сумку, которую сжимала мертвая Ида. — Там у нее драгоценности всякие. Лезь за ней…

— Не, я мертвяков боюсь, — осклабился бандит, к которому он обратился.

— Боится он, — раздраженно передразнил Штехель. — Как из автомата лупить, так нормально, а сумочку забрать, так боится…

Он осторожно перебрался через леер и по трапу спустился в ялик. Стараясь не коснуться трупов, брезгливо высвободил сумочку из скрюченных пальцев женщины. Пена за кормой мотобота забурлила сильнее. Ялик был уже больше чем наполовину наполнен водой, и Чекан с Идой мягко покачивались в ней, словно живые. Их кровь окрашивала морские волны в мутно-красный цвет, и мокрые брюки Штехеля тоже стали бурыми, словно он стоял по колено в крови.

— Эй, эй… — пробурчал он, закидывая ногу на трап. — Осторожнее. Я же плавать не умею.

— Давайте сумочку, — проговорил парень с автоматом, протягивая руку. — А то еще сорветесь.

Штехель забросил сумочку на борт мотобота, вцепился в трап обеими руками.

— Тяните! Тяните, я сказал!..

Сильные руки отцепили трап от борта и сбросили в море…

— Я не умею плавать!.. — беспомощно выкрикнул Штехель, барахтаясь в волнах. — Я не умею… Помогите!..

Мотобот боком отходил от быстро заполняющегося водой ялика. Бандиты с палубы равнодушно смотрели на тонущего Штехеля. Один из них взялся за автомат, но другой удержал его, махнув рукой, и все трое негромко рассмеялись. Штехель глотнул холодной, соленой воды, попытался уцепиться за борт ялика, но его руки коснулись скрюченные, липкие от крови пальцы Иды. Штехель истерически закричал, бессильно шлепая ладонями по волнам…

Через несколько минут на поверхности Черного моря уже не было ничего. Только пузыри, время от времени выскакивавшие на глади воды, обозначали место, где нашли последний приют так любившие друг друга люди — Чекан и Ида…

Мотобот ходко набирал скорость. И вдруг заерзал, словно не зная, куда направиться — из-за мыса, наперерез ему, двигался большой пограничный катер, угрожающе завывая сиреной.

В актовом зале дипломатического специнтерната № 2 воспитанники разучивали новую песню. В заднем ряду, на высокой скамье, стоял аккуратно причесанный Мишка Карась в черном кителечке. Он старательно следил глазами за движениями дирижера и потому не сразу заметил отца, улыбавшегося ему в раскрытом окне первого этажа…

Первым движением Мишки было сорваться с места и кинуться к бате, у которого лоб был вымазан чем-то красным. Но он тут же вспомнил, что главное для будущего дипломата — дисциплина и выдержка. И замер на месте, тем более что, заметив его порыв, дирижер погрозил ему палочкой. Гоцман в окне приложил палец к губам и успокоительно помахал рукой: ты пой, пой, сынок, я подожду…

Тяжело ступая, Давид отошел на несколько шагов и уселся на горячую от солнца землю в тени акации. Непослушное сердце громыхало в груди торжествующий марш, самый последний в его жизни.

Неподалеку затормозил серый «Опель-Адмирал», из него показались Марк, Нора, Якименко, Довжик и Тишак. Гоцману померещилось, что среди приближавшихся к нему лиц мелькнула и лукавая физиономия Васьки Соболя…

И тогда он улыбнулся и спокойно закрыл глаза.

Послесловие

В начале февраля 1948 года в московской квартире командующего Одесским военным округом Маршала Советского Союза Жукова, только что выписанного из Кремлевской больницы и оправлявшегося от инфаркта, раздался телефонный звонок. В трубке звучал глуховатый старческий голос с заметным грузинским акцентом:

— Товарищ Жуков, мне докладывали, что на одном из совещаний вы сказали следующее: Одесский округ так мал, что я занимаюсь его делами до обеда, а после обеда решаю личные вопросы. Это правда?

— Разрешите узнать, товарищ Сталин, кто именно вам об этом доложил?

— Неважно. Вы отвечайте по существу вопроса.

— Говорил, товарищ Сталин…

Последовала большая пауза.

— Хорошо, мы подберем вам округ в соответствии с вашим боевым опытом, — наконец проговорил Сталин и повесил трубку.

«Т. Жуков до сих пор не изжил элементы заносчивости, чванства и высокомерия, стремления к популяризации своего авторитета… — говорилось в подготовленной 6 февраля 1948 года Управлением кадров ЦК ВКП(б) справке. — Войска округа плохо подготовились к зиме 1947/48 года: заготовка топлива, овощей, ремонт помещений, транспорта остались незавершенными. ЦК ВКП(б) 20 января 1948 года вынес т. Жукову последнее предупреждение, предоставив ему в последний раз возможность исправиться и стать честным членом партии, достойным командирского звания. Одновременно ЦК ВКП(б) освободил т. Жукова с поста командующего Одесского военного округа для назначения командующим одним из меньших военных округов». Этим округом стал Уральский. Им Жуков командовал вплоть до смерти Сталина.

…В феврале 1948 года, вскоре после того как Жуков покинул Одессу, был снят с должности за превышение полномочий и отдан под суд по статье 193-й, пункт 12, полковник МГБ Чусов. Как в дальнейшем сложилась его судьба, выяснить не удалось.

…Комиссар милиции третьего ранга в отставке Михаил Михайлович Довжик умер в ноябре 1988 года в родном Запорожье. Ему было семьдесят семь.

…Майор милиции Алексей Николаевич Якименко вышел в отставку в мае 1963 года и долгое время возглавлял отдел кадров на одном из крупных одесских предприятий.

Умер он в мае 1981-го, в возрасте шестидесяти шести лет, — сказались многочисленные фронтовые ранения.

…Подполковник милиции в отставке Леонид Андреевич Тишак живет в Одессе.

…Полковник милиции Андрей Остапович Омельянчук вышел в отставку в апреле 1949 года. После смерти жены переехал к сестре в Ленинград, где и скончался в сентябре 1956 года в возрасте шестидесяти четырех лет.

…Тетя Песя не пережила гибели любимого сына — ее разбил паралич и в августе 1946-го она умерла. Циля так и не вышла больше замуж. В мае 1974 года она уехала на постоянное жительство в Израиль.

…Марку сделали еще две операции. После окончательного выздоровления он женился на Гале в мае 1948 года. Марк умер в 1976 году, Галя — в 1979-м. Похоронены они рядом, на одном из одесских кладбищ.

…Елена Андреевна Бруннер, в замужестве Гоцман, жила в Одессе до самой старости, и все называли ее Норой. Она работала бухгалтером на одном из одесских заводов, затем – начальником отдела писем в местном радиокомитете. В сентябре 1983 года, в возрасте семидесяти четырех лет, погибла в результате несчастного случая.

…Мишка Карась, он же Михаил Давидович Карасев-Гоцман, после окончания дипломатического специнтерната №2 и стажировки в центральном аппарате МИД УССР был направлен на дипломатическую работу в одну из латиноамериканских стран. Через десять лет вышел в отставку в ранге первого секретаря второго класса. Со временем стал известным режиссером-документалистом. Его фильмы неоднократно получали престижные награды на международных конкурсах. Живет и работает в Москве.

…А в честь самого Давида Марковича Гоцмана хотели назвать улицу в Одессе. Да не сложилось.

КОНЕЦ

1

Бригаденфюрер СС, германский оккультист, имевший большое влияние на Г. Гиммлера

2

«Аненербе» (нем. Ahnenerbe – наследие предков) – институт, существовавший в структуре СС в 1935-1945 годах и занимавшийся вопросами истории германской расы. На Нюрнбергском процессе признан преступной организацией.

3

Савченко – министр государственной безопасности УССР; Строкач – министр внутренних дел УССР

4

Чета, рой – подразделения украинских националистов. Три роя составляли чету, три четы – сотню

Content

Поярков Алексей Владимирович Ликвидация. Книга вторая

Алексей Поярков  Ликвидация Книга вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Послесловие

1